Судебная петля: Секретная история политических процессов на Западе

Всемирная история — всемирный суд.

Ф. Шиллер

Представляя «Судебную петлю» вниманию читателя, автор с самого начала хотел бы предупредить, что не претендует на систематическое изложение истории судебных политических процессов на Западе, и тем более в отдельных странах Европы и Америки. Взявшего в руки эту работу, следовательно, не должно удивлять, что он не обнаружит в ней рассказа о тех или иных знакомых ему судебных делах, хотя они сыграли немалую роль в истории Нового времени и о них — каждом в отдельности — написаны серьезные исследования. Внимание к истории процессов легко понять. Во многих судебных процессах, как в фокусе, сосредоточились классовые противоречия, политические и идеологические столкновения, нашли выражение особенности социальной психологии, быта и нравов. Процессы являлись той областью борьбы, в которой особенно ярко проявлялись человеческие качества, нравственный облик ее участников, где остро ставились проблемы морального характера.

В настоящей книге не рассматривается подавляющее большинство процессов против революционеров (это особая, очень обширная тема, значительно более знакомая большинству читателей). Однако и при таком ограничении сохранялась необходимость дальнейшего отбора, критерием которого являлось значение данного процесса в истории страны и во всемирной истории, а также насколько типичны были те или иные судебные драмы, насколько рельефно они отразили своеобразие и конфликты своего времени, насколько заметный след оставили в народном сознании, в утверждении передовой идеологии, нашли отзвук в литературе и искусстве.

Ход и исход, политические итоги судебных процессов, о которых пойдет речь в этой книге, довольно часто не оправдывали ожиданий их инициаторов. Последующее историческое развитие оттеняло и высвечивало такие аспекты, значения которых не могли осознать участники и очевидцы процессов. Выяснению этих сторон дела способствовали нахождение и публикация документов, вскрывавших тайные пружины того или иного процесса, которые в целом не были известны ни одному из современников. Поиски в архивах, иногда столетиями остававшихся недоступными для исследователей, помогали раскрыть роль, сыгранную разведками, причины, степень и методы фабрикации улик, составлявших обвинительный акт.

Судебные «дела давно минувших дней» являлись и являются областью идейной борьбы. Непрекращающиеся попытки пересмотреть вердикт, вынесенный судьями, очень часто объясняются не столько тем, что были обнаружены документы, проливающие дополнительный свет на процессы, достигнуты новые результаты в изучении уже известных источников, сколько прежде всего прямыми политическими симпатиями и антипатиями. Стремление современной реакции поставить былое на службу антинародным целям неизбежно приводит к вольному или невольному искажению истины. Только научный, марксистский подход к истории политических процессов, как и к любым другим событиям прошлого, может служить фундаментом для их подлинно объективной оценки, учитывающей все богатство материалов, собранных и исследованных учеными.

Судебные легенды

Иуда и Пилат

Судебные легенды… Легенды, отстаиваемые в судебном зале обвинителями или обвиняемыми, и легенды, которые современники и потомки создали об этих судебных делах, — они непредсказуемо сложно и прихотливо переплетались друг с другом. И легенда порой оказывалась не менее, а нередко и несравненно более значительным явлением, чем стоявшие за ней факты. Так повелось еще со времен античности. Важные судебные процессы сыграли заметную политическую роль в истории Древней Греции и Рима. Некоторые из них преподносились греческими и римскими историками и юристами как примеры столкновения свободы мысли и ее подавления, гражданского долга и преступных умыслов против интересов общества и государства. Реальные контуры судебного дела нередко отступали на задний план, постепенно превращаясь в притчу о добре и зле.

К 399 г. до н. э. относится процесс в Афинах семидесяти лет него философа Сократа, которого судили за отрицание официального религиозного культа и мнимое совращение молодежи. Хотя Сократ доказал несостоятельность выдвинутых против него обвинений, судьи, уязвленные его «высокомерием», вынесли философу смертный приговор. Сократ принял яд. Об этом процессе нам известно из рассказов знаменитых учеников осужденного — Платона и Ксенофонта.

Красноречию Цицерона, выступавшего обвинителем, обязаны своей известностью процессы, проведенные в Риме против губернатора Сицилии Берреса (70 г. до н. э.), уличенного в грабеже и вымогательствах, и политического деятеля Катилины, которому инкриминировалась организация заговора с целью свержения правительства (63 г. до н. э.). После замены Римской республики империей расправа с политическими противниками чаще осуществлялась без судебной процедуры.

Наиболее знаменитый процесс древнего мира — суд над Иисусом Христом (за недоказанностью того, что он происходил в действительности) — считается легендой, причем легендой, постепенно обраставшей другими мифами и благочестивыми подделками документов этого процесса. Кому не известно содержание евангельского рассказа об этом суде, о недовольстве фарисеев и книжников проповедью Иисуса, о предательстве Иуды Искариота, пришедшего к ним и предложившего выдать Иисуса за 30 сребренников, о тайной вечере — прощальной трапезе, когда Иисус, для которого не был тайной поступок Иуды, дал понять это своим ученикам, но не сделал никакой попытки избежать уготованной ему участи? Стражники первосвященника, приведенные Иудой, арестовали Иисуса, высшее иерусалимское судилище — Синедрион — приговорило его к смерти. Пленника доставили к римскому прокуратору — наместнику Понтию Пилату. «Ты царь иудейский?» — спросил Иисуса римлянин и не получил отрицательного ответа. Случилось это на пасху. Пилат был склонен по случаю праздника помиловать проповедника, но иерусалимская толпа громко требовала его крови. Прокуратор уступил давлению, и в пятницу Иисус был распят на кресте, воздвигнутом на Голгофе. Вместе с Иисусом такой же злой казни подвергли двух разбойников. Похороненный в тот же день Иисус на третьи сутки воскрес из гроба и явился Марии Магдалине и апостолам, которые с тех пор понесли в мир слово своего учителя и благую весть о спасении им грешного человечества. Таково содержание евангельского мифа.

За какое же преступление был казнен Иисус? Пилат сообщил об этом в надписи на кресте: «Царь иудейский». В глазах прокуратора Иисус был честолюбивым, фанатичным смутьяном, деятельность которого являлась опасной для римского владычества. В глазах Синедриона, книжников и фарисеев Иисус представлял угрозу для иудейской религии и народа. Так это трактует и евангельское повествование, точнее, так считают богословы и клерикальные историки, безоговорочно принимающие на веру историчность Иисуса Христа и основные вехи земной биографии сына божьего, о которых повествует Новый завет.

Христианство стало одной из мировых религий. Многие столетия для бесчисленных миллионов Христос был богочеловеком. Даже в Новое время люди, порвавшие с религией, считали его воплощением нравственного идеала, апостолом высшей морали, поборником социальной справедливости. Противоречивость евангельского мифа позволяла находить в поступках Иисуса и непротивление злу, и гневное осуждение богатых и праздных, и призыв к сопротивлению великим мира сего, и требование покорности им, ибо нет на земле иной власти, чем от бога. Процесс Иисуса был в глазах верующих судом над сыном божьим. Кивая на это, один английский автор прошлого века писал, что распятие Христа имело, мол, ни с чем не сравнимое значение и что, следовательно, узловое событие «в истории человечества имело вид судебного процесса».

Уже в первые века христианства существовали различные версии легенды о «суде Пилата». В канонических евангелиях Пилат рисуется заботящимся лишь о поддержании порядка и вполне равнодушным к судьбе мятежного проповедника, хотя и не считающим себя виновным в его казни. Позднее, когда стал намечаться союз христианской церкви с Римской империей, возникло стремление к полному обелению роли Пилата. Ему приписали фальшивое письмо императору Клавдию, в котором подчеркивается, что римские легионеры, которые несли караул во время казни Иисуса, не допустили потом сокрытия правды о воскресении Христа[1]. Существуют легенды о суровом наказании Пилата в Риме при императорах Калигуле или Нероне, о ссылке бывшего прокуратора в Галлию, а также о его обращении в христианство. Коптская церковь чтит Пилата как святого. Любопытно, что мусульманская традиция тоже приписывала Пилату рьяное стремление спасти невинную жертву[2].

История суда над Христом, как и другие евангельские повествования, веками была сюжетом, в который облекали поучения и надежды, политические симпатии и антипатии. Им увлекались великие художники Ренессанса и крупнейшие писатели в разных странах мира. Он являлся предметом научных изысканий, апологетических трактатов, оригинальных гипотез и рассчитанных на сенсацию фантазий. Столетиями люди видели в процессе Иисуса воплощение земной неправды, однако являвшейся лишь прологом к небесному правосудию. Суд над Иисусом рассматривался как столкновение новой веры с догматическим иудаизмом и язычеством, как спор великой истины, вечной правды со своекорыстием, эгоизмом и равнодушием, как воплощение религиозной нетерпимости и как осуществление предначертанного божественным провидением, как столкновение имперского Рима и его непокорной провинции, как схватка фанатизма и свободы мысли, узких административных интересов и гуманизма. А разве не характерно, например, что даже в ханжески религиозной викторианской Англии прошлого века нашелся автор, Д. Ф. Стефен, так писавший об этом процессе: «Был ли Пилат прав, когда распял Христа? Я отвечаю на это, что главной обязанностью Пилата было заботиться о сохранении мира в Палестине, составить возможно лучшее понятие о следствиях, нужных для этой цели, и действовать сообразно с этим понятием, когда оно было составлено. Поэтому он был прав, если добросовестно и на разумных основаниях уверовал в то, что его образ действий был необходим для сохранения спокойствия в Палестине, и был прав в той мере, в какой был уверен в этом»[3]. «Прокуратор Иудеи» А. Франса, роман об историке Иосифе Флавии Л. Фейхтвангера, «Мастер и Маргарита» М. Булгакова — это лишь немногие из произведений, вошедших в литературную классику уже XX в., в которых получил новое освещение суд Пилата.

В истолковании процесса Иисуса немалую роль сыграла так называемая мифологическая школа, одно время преобладавшая в научной критике Нового завета. Для историков этой школы Пилат первоначально был лишь персонажем астральной легенды, в которой небесные тела, звезды и планеты представали в облике живых существ — копейщиком (pilatus), убивающим копьем висящего на кресте — на Млечном Пути — Христа. Позднее, по мнению историков этой школы, произошло отождествление астрального Пилата с римским наместником в Палестине[4]. Такой же астральной легендой, по мнению сторонников мифологической школы, являлось и предательство Иуды, вне которой оно становилось вообще непонятным — вспомним, что сам Христос в евангельском рассказе как бы торопит Иуду идти с доносом и другие подобные же несообразности.

За века накопилось множество объяснений непонятного поведения Иуды. Если он почитал Иисуса за бога, зачем предал? А если не почитал, откуда позднее раскаяние, о котором рассказывают христианские легенды? Не был ли акт предательства средством, с помощью которого Иуда помог осуществлению миссии Христа? Гёте предполагал написать произведение на библейскую тему, в котором Иуда предает Христа, чтобы спровоцировать восстание его последователей против установленных властей[5]. В других случаях подоплекой изображения Иуды бунтарем было обвинение консервативным лагерем революционеров в использовании аморальных средств. У Леонида Андреева такое изображение стало обоснованием отхода интеллигенции от революции. В его «Иуде Искариоте» выражена идея извечности зла и распада, с помощью которых только и могут пробить себе дорогу истина и жизнь. А у М. Булгакова предательство совершает молодой горбоносый красавец с аккуратно подстриженной бородкой, в праздничной одежде и новеньких скрипящих сандалиях, мечтающий стать любовником живущей неподалеку опытной обольстительницы.

В нашу эпоху в евангельском повествовании пытались найти аналогии со жгучими вопросами патриотизма, верности или измены своему народу, которые с небывалой остротой были поставлены в годы второй мировой войны. Недаром защитник французских коллаборационистов известный адвокат Ж. Изорни после опуса, озаглавленного «Петэн спас Францию», издал в 1967 г. в Париже книгу под названием «Подлинный процесс Иисуса». Ж. Изорни особенно подчеркивает, что «Иисус не был патриотом». Евангелия повествуют, что после ареста Иисуса его ученики разбежались. Петр трижды отрекся от учителя. Ж. Изорни философски замечал в этой связи: «Оба они (Иуда и Петр. — Е. Ч.) предали Христа. Иуда проклят, Петр стал опорой и главой церкви… Чудесное возвышение Петра ввергает нас в бездну размышлений о том, сколь мало влияет вина на судьбу человека»[6]. Для оправдания Иуды ссылались даже на то, что он донес на Христа как «коллаборациониста»…

В последние годы на Западе суду над Иисусом посвящено немало книг[7], в которых молчаливо игнорируется легендарность процесса. С. Брэндон в книгах «Иисус и зелоты» (1967 г.) и «Процесс Иисуса из Назарета» (1968 г.) считает, что евангелия сознательно скрыли близость Христа к секте зелотов, непримиримо боровшихся против иноземного владычества, и что он был казнен как мятежник, выступивший против римской власти[8]. X. Мэккоби, автор еще одной новейшей работы, рассматривающей суд над Иисусом, также рисует основателя христианства в виде одного из руководителей «движения сопротивления» против римской власти (этот сознательный анахронизм в использовании понятий лишь подчеркивает отнюдь не академические цели таких исследований). Мэккоби обращает внимание на то, что Варавва — «разбойник», которого, если верить Евангелию, Пилат помиловал вместо Иисуса, — тоже носил имя Иисус. Но в раннехристианской литературе было сочтено неудобным упоминать о том, что разбойник и сын божий были тезками. Ориген (185–255 гг.) прямо писал, что не мог Варавва носить столь «святое имя». Однако теперь этот факт признан даже теологами, и Варавве возвращено его имя в новом, выверенном английском тексте Нового завета. По мнению Мэккоби, Варавва был вовсе не «разбойник» (так римские власти именовали бунтовщиков)[9]. Заметим, что действительно у первых трех по времени евангелистов, упоминавших о Варавве, он нигде не называется разбойником (Матф., 27, 16–17, 20–21, 26; Марк, 15, 7, 11, 15; Лука, 19, 23). Сообщается, что Варавва возбудил мятеж вместе с Иисусом и совершил убийство (Марк, 15, 7), что он поднял бунт в городе и совершил убийство (Лука, 19, 23). Лишь в более позднем Евангелии от Иоанна говорится о Варавве как о разбойнике (18, 40). На деле Варавва (по Мэккоби) был таким же участником борьбы против римского господства, как и Иисус. В этой связи следует напомнить, что право помилования в праздник пасхи одного заключенного, которое якобы, согласно евангелиям, имели жители Иерусалима, относится к области вымыслов. Вместе с тем остается непонятным, почему иерусалимская толпа, недавно столь восторженно встречавшая Иисуса, через короткое время стала жаждать его крови. На основе этих и подобных соображений Мэккоби приходит к выводу: «Иисус из Назарета и Иисус Варавва были одним и тем же лицом»[10]. Обосновывая это несколько неожиданное утверждение, Мэккоби ссылается на то, что Варавва в буквальном переводе можно толковать как «сын Отца» или даже «сын Бога» (в талмуде несколько раз словом «Ава» обозначается бог). Варавва возможно понять и как «Дом Учителя», что являлось почетным титулованием учителя, под именем которого часто фигурирует Иисус. Число подобных домыслов все более возрастает. П. Эйслер в книге «Мессия Иисус и Иоанн Креститель» разъяснил, например, что Иуда был агентом римской секретной службы, засланным в ряды партизан…

Изображение Иисуса политическим агитатором облегчает современные маневры католических богословов. В первые века христианства для примирения с империей обеляли Пилата. В нашу эпоху в религиозных проповедях во имя сближения религий в становящемся атеистическим мире из числа врагов божьих была исключена «иерусалимская толпа». С целью укрепить согласие между реакционными кругами католицизма и других церквей для борьбы против прогрессивных, сил тяжесть ответственности отныне снова перекладывалась на плечи римского прокуратора Иудеи. Ставшие привычными увертки, для того чтобы уйти от ясности по существу дела.

Через призму евангельского предания, путем его различных истолкований в каждое время спорили и судили о своих проблемах и нуждах. Но в интересе, который сохраняла евангельская история и для людей, очень далеких от религии, сказывалась не только злоба дня. Этот интерес порождался и нравственными исканиями, тоской по справедливости. Ведь именно об этом писал Генрих Гейне, когда в памятных словах требовал ответа на извечный вопрос:

Отчего под ношей крестной

Весь в крови влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?[11]

Там, где Пилаты и Иуды порождались всем строем общественной жизни, неискоренимо стремление отыскать причины мирового зла.

Судьба тамплиеров

Среди политических процессов средневековья особое место занимает суд над тамплиерами. Церковный Орден тамплиеров (в переводе — «храмовников», от Иерусалимского храма) возник после первого крестового похода конца XI в. Он во многом походил на такие предназначенные для борьбы с «неверными» организации, как Орден госпитальеров или Тевтонский орден, который, как известно, стал главным орудием средневекового немецкого «дранг нах Остен». Устав тамплиеров, одобренный в 1128 г., позднее был дополнен многочисленными секретными правилами, касавшимися внутренней организации ордена. Рыцари ордена — он широко вербовал себе членов во Франции, Англии, Германии и в других западноевропейских странах — сыграли немаловажную роль в попытках отстоять завоевания, сделанные крестоносцами в Сирии и Палестине. Папы щедро наделяли тамплиеров различными привилегиями. После того как в 1291 г. пала Аккра, последний оплот крестоносного воинства на Ближнем Востоке, орден, численность которого составляла до 20 тыс. человек, перебрался на Кипр.

Еще во времена борьбы с мусульманами тамплиеры совмещали ратное дело с умелыми финансовыми операциями, умножавшими их богатство. К началу XIV в. Орден тамплиеров занялся торговлей и ростовщичеством, стал кредитором многих светских монархов, обладателем огромных богатств.

То была организация, не знавшая государственных границ. Ее отделения в различных странах, становившиеся государством в государстве, повсеместно вызывали недовольство и подозрения, поэтому против ордена было совсем нетрудно возбудить ненависть толпы. Все это вполне трезво учел такой решительный и совершенно бесцеремонный политик, как французский король Филипп IV Красивый, успевший уже выдержать нелегкую борьбу с папством. Обеспокоенный вовсе не защитой веры и чистоты нравов, что ему позднее приписывали некоторые историки, Филипп попросту стремился наложить руку на имущество ордена. Однако, конечно, он предпочитал, чтобы это выглядело не как грабеж, а как справедливое наказание за грехи, к тому же одобренное единодушным решением и светских и духовных властей.

Воспользовавшись в качестве предлога каким-то случайным доносом, Филипп приказал без шума допросить нескольких тамплиеров и затем начал секретные переговоры с папой Климентом V, настаивая на расследовании положения дел в ордене. Опасаясь обострять отношения с королем, папа после некоторого колебания согласился на это требование, тем более что встревоженный орден не рискнул возражать против проведения следствия.

Тогда Филипп IV решил, что настало время нанести удар. 22 сентября 1307 г. Королевский совет принял решение об аресте всех тамплиеров, находившихся на территории Франции. Три недели в строжайшем секрете велись приготовления к этой совсем не легкой для тогдашних властей операции. Королевские чиновники, командиры военных отрядов (а также местные инквизиторы) до самого последнего момента не знали, что им предстояло совершить: приказы поступили в запечатанных пакетах, которые разрешалось вскрыть лишь утром в пятницу 13 октября. Нечего было и думать о сопротивлении. Однако, зная о подозрениях и недоброжелательстве, которые вызывал орден, тамплиеры, возможно, приняли меры предосторожности. Один из рыцарей ордена, Жан де Шалон, показал позднее (в конце июня 1308 г.) на допросе, что накануне ареста он видел три повозки, прикрытые соломой и полотном, поспешно удалявшиеся от парижской резиденции тамплиеров. В этих телегах увезли часть сокровищ ордена «на Запад», к морю. Известно, что флот ордена в составе 18 кораблей имел приказ находится у устья Сены. Но три повозки не достигли назначения — они исчезли где-то по дороге, очевидно в Нормандии. Надо полагать, что, узнав об арестах, тамплиеры, сопровождавшие перевозимые богатства, укрыли их в одном из замков, возможно в замке Жисор. Легенда уверяет, что в этом замке под землей была сооружена тайная часовня. А вот вход в нее никто не знает уже более шести столетий. Сокровища эти ищут и поныне[12].

Король делал вид, что действует с полного согласия папы, который, кстати, узнал о мáстерской «полицейской» акции Филиппа лишь после ее свершения. Арестованным были сразу приписаны многочисленные преступления против религии и нравственности: богохульство и отречение от Христа, культ дьявола, распутная жизнь, различные извращения. Допрос вели совместно инквизиторы и королевские слуги, при этом применялись самые жестокие пытки, и, конечно, были добыты нужные показания. Филипп IV даже собрал в мае 1308 г. Генеральные штаты, чтобы заручиться их поддержкой и тем нейтрализовать любые возражения папы. Формально спор с папой велся из-за того, кому надлежит судить тамплиеров, а по существу — кто унаследует их богатства.

Был достигнут компромисс. Суд над отдельными тамплиерами был фактически оставлен в ведении короля, а над орденом в целом и его руководителями взял на себя римский первосвященник. Для этой цели осенью 1310 г. созвали совет важных церковных чинов, составивших специальный трибунал. Он занимал менее жесткую позицию и не прибегал к пыткам. Но если бы тамплиеры, выступавшие в качестве свидетелей по делу ордена, отказались от исторгнутых у них ранее признаний, то они могли бы быть отправлены королевскими властями на костер как еретики, вторично впавшие в греховные заблуждения. 12 мая 1311 г. 54 тамплиера, вызванные свидетелями в трибунал, были осуждены инквизиционными судами, действовавшими по приказу короля, и сразу же казнены. Это произвело надлежащий эффект на остальных свидетелей, отбив охоту выступать в защиту ордена. Правда, один из них, набравшись мужества, все же заявил, что его показания лживы и вырваны пыткой: «Я бы признал все; я думаю, что признал бы, что убил бога, если бы этого потребовали!»[13]

Недовольный позицией трибунала, Филипп решил оказать дополнительное давление на Климента V. Папа оказался тем более податливым этому нажиму, что еще в 1309 г. должен был перенести свое местопребывание из Рима во французский город Авиньон. Король приказал произвести расследование преступлений своего заклятого врага — покойного папы Бонифация VIII, который был обвинен в ереси, содомском грехе и других столь же малопривлекательных деяниях. Чтобы потушить вызванный этим скандал, Климент V согласился окончательно пожертвовать тамплиерами. Церковный трибунал после долгого перерыва возобновил в октябре 1311 г. заседания, продолжавшиеся до мая 1312 г. Настойчивость короля все усиливалась. По совету трибунала папа объявил о роспуске Ордена тамплиеров, имущество которого должно было перейти к госпитальерам. Впрочем, львиная доля добычи досталась Филиппу IV. 18 марта 1314 г. был вынесен приговор великому магистру Жаку Моле и еще троим руководителям ордена. Все они признали предъявленные им обвинения и были приговорены к пожизненному заключению. Однако в момент произнесения приговора Жак Моле и другой осужденный, Жоффруа де Шарне, объявили: они виноваты лишь в том, что, пытаясь спасти себе жизнь, предали орден и признали истиной возведенную на него хулу. В тот же вечер оба по приказу короля были сожжены на костре.

Исследователи и поныне спорят о том, что было правдой в обвинениях, предъявленных тамплиерам[14].

В XVIII в. одно из направлений в западноевропейском масонстве стало пропагандировать миф о тамплиерах и объявило себя преемником Ордена рыцарей Храма. Речь идет о так называемых ложах строгого послушания, которые возникли в середине столетия в Германии, а потом и в других странах. Основатель этих лож барон Карл Годхельф Хунд был также одним из сочинителей легенды о тамплиерах. Он уверял, будто после ареста большинства тамплиеров провинциальный магистр Оверни Пьер д’Омон сумел бежать вместе с двумя командорами и пятью рыцарями, переодевшимися рабочими-каменщиками. На одном из островов близ берегов Шотландии они встретили Великого командора Джорджа Гарриса и еще нескольких тамплиеров и приняли решение сохранить орден. В Иванов день 1313 г. был собран капитул, на котором Пьер д’Омон был избран Великим магистром. Чтобы избежать преследований, тамплиеры стали использовать пароли и знаки рабочих-строителей и называли себя франкмасонами (свободными каменщиками). В 1631 г. Великий магистр перенес свою резиденцию в Эбердин, откуда орден, под масонской маской, снова получил распространение в Западной Европе. Эти утверждения совершенно бездоказательны. Правда, название «тамплиеры» мелькает в отдельных документах XV–XVII вв. В официальном эдикте Парижского парламента от 24 февраля 1618 г. владельцы одного отеля именуются «господа тамплиеры», но они явно не имели никакого касательства к исчезнувшему за столетия до этого ордену. Вслед за Германией в 60—70-х годах XVIII в. тамплиерские ложи получили распространение и во Франции.

Историки XIX — начала XX в., включая членов ордена, отвергали эту легенду. Вместе с тем некоторые из них были склонны так объяснить происхождение тамплиерского мифа. В конце XVII в. несколько вельмож — герцог Грамон, маркиз Биран и граф Таллар — образовали в Париже тайное общество под названием «Малое воскресение тамплиеров». Хотя общество не преследовало никаких других целей, кроме развлечения скучающих аристократов, Людовику XIV затея не понравилась, и он выслал новоявленных храмовников из столицы. В 1705 г. герцог Филипп Орлеанский объединил бывших членов тайного союза, придав ему политический характер. Иезуит Бомани состряпал известную фальшивку — подложные документы тамплиеров. При тогдашнем уровне палеографии подложные бумаги трудно было отличить от подлинных[15]. Среди этих документов фигурировал список великих магистров Ордена тамплиеров. Список начинался датой 18 марта 1314 г. — днем казни магистра Жака Моле — и был доведен до середины XVIII в. В него были включены видные исторические персонажи вроде Бертрана Дюгклена (вторая половина XIV в.), Генриха Монморанси (последние десятилетия XVI в.), а также самого Филиппа Орлеанского, будто бы обновившего статуты ордена на общем собрании тамплиеров в Версале 25 марта 1705 г., и т. д.[16]

Все эти объяснения более чем сомнительны. Ведь подложные документы, фабрикацию которых отнесли ко времени Людовика XIV, и сами сведения о тайном обществе Филиппа Орлеанского стали известны лишь в 1804 г., причем представил их некий врач по фамилии Ледрю, один из основателей «Ордена Востока», явно склонный к мошенническим проделкам. Ледрю утверждал, что он был домашним врачом семьи герцога Коссе-Бриссака, якобы являвшегося до 1792 г. последним магистром тамплиеров. При распродаже мебели герцога во время революции Ледрю будто бы купил секретер, в котором и обнаружил документы ордена. Вероятно, документы были сфабрикованы самим Ледрю или по его наущению[17], и миф о тайном обществе Филиппа Орлеанского был присоединен к тамплиерской легенде в годы наполеоновской империи.

Противники масонов, целиком восприняв миф о тамплиерах, упражнялись в довольно комичных выражениях ненависти по отношению к ордену, уничтоженному за пятьсот или шестьсот лет до этого. Миф о тамплиерах дожил в антимасонских сочинениях до наших дней.

Гибель Орлеанской девы

Пятнадцатый век знает немало известных процессов. Среди них суд над Яном Гусом — идеологом ранней бюргерской Реформации в Чехии, сожженным в 1415 г. по приговору церковного трибунала, членами которого были участники церковного собора в Констанце. А в самом конце столетия, в 1498 г., по приговору инквизиционного суда во Флоренции был отправлен на костер другой проповедник, призывавший к реформе церкви, — Джироламо Савонарола[18].

Однако самый знаменитый судебный процесс века происходил во французском городе Руане в начале 1431 г. Судили народную героиню Жанну д’Арк. Всего за два года до этого началась героическая история простой крестьянской девушки из селения Домреми, дочери деревенского старосты, которая сделала ее имя немеркнущим символом беззаветного патриотизма и самопожертвования во имя спасения Родины.

Подвиг Орлеанской девы за пять с половиной веков, прошедших с того времени, был сюжетом для многих десятков эпических и лирических поэм, пьес и романов. Шекспир и Шиллер, Марк Твен и Бернард Шоу, Б. Брехт и Ж. Ануй — это лишь немногие наиболее известные из длинного списка писателей и драматургов, обращавшихся к истории жизни и гибели Жанны д’Арк[19]. Центр Жанны д’Арк в Орлеане насчитывает 7000 книг, посвященных народной героине.

Кто из нас с юношеских лет не зачитывался рассказами о Жанне, прибывшей ко двору французского короля Карла VII в Шиноне, чтобы побудить его к борьбе против захватчиков-англичан?

Шли самые трагические для Франции годы Столетней войны (1337–1453). Большая часть французской земли, в том числе и Париж, была в руках врага — Англии и ее союзника герцога Бургундского. При свидании с Карлом VII Жанна сумела убедить этого трусливого, нерешительного монарха, что она призвана спасти Францию. Во главе французских войск Жанна пришла на помощь городу Орлеану, изнемогавшему в кольце вражеской осады. Вслед за освобождением города Орлеанская дева, как называли в народе Жанну, не раз побеждала надменных английских полководцев. Город Реймс, традиционное место коронации французских королей, открыл свои ворота солдатам Карла VII.

После коронования Карла Жанна повела войска на Париж. Стояла осень 1429 г. Столицу взять не удалось. Советники Карла VII сознательно вредили Орлеанской деве. Но Жанна не пала духом от неудачи. Воодушевленные ее непоколебимой верой в торжество правого дела, французы одержали несколько важных побед на севере Франции, прорвались в город Компьен, осажденный врагами. Во время одной из отважных вылазок из города 23 мая 1430 г. небольшой отряд Жанны был со всех сторон окружен. После отчаянного сопротивления Жанна попала в плен к бургундцам, которые передали ее в руки герцога Люксембургского, а тот за 10 тыс. золотых монет в ноябре 1430 г. продал ее англичанам. В народе были твердо убеждены, что Орлеанская дева пала жертвой черного предательства придворных короля: их поведение давало полное основание для такого подозрения. Молва утверждала, что комендант Компьена Гийом Флави слишком рано опустил решетку крепостных ворот, закрыв путь для отступления отряда Жанны.

Англичане решили полностью использовать политические выгоды, которые им сулило взятие в плен Орлеанской девы. В ноябре 1429 г. регент Англии расчетливый и умный герцог Бедфордский провозгласил в Париже своего восьмилетнего племянника королем английским и французским Генрихом VI. А процесс и осуждение Жанны должны были доказать, что Карл VII был возведен на престол еретичкой, ведьмой, действовавшей по наущению сатаны.

Организацию процесса герцог Бедфордский поручил своему бессовестному клеврету — епископу Бове Пьеру Кошону, которому в награду была обещана богатая Руанская епархия, и вполне преданному в это время англичанам Парижскому университету. Кошон потребовал выдать ему Жанну д’Арк для суда как еретичку, захваченную на территории его епископства. В декабре 1430 г. ее бросили в мрачное подземелье одного из руанских замков. Хитрый Кошон стремился придать тщательно подготовленному им трагическому фарсу видимость честного и юридически безупречного судебного разбирательства. Незадолго до начала суда Жанну в присутствии герцогини Бедфордской подвергли медицинскому освидетельствованию с целью определения, сохранила ли она невинность — от этого зависела формулировка обвинения в «связи с дьяволом» и ведении распутной жизни. В результате заключения комиссии от последнего обвинения пришлось отказаться. Кроме того, само заточение Жанны в крепости, находившейся в ведении английских властей, уже было нарушением правил: поскольку обвиняемая должна была предстать перед инквизиционным трибуналом, ее надлежало содержать в женском отделении церковной тюрьмы.

Суд открыл заседания 9 января 1431 г. В инквизиционных процессах подсудимому запрещалось иметь адвоката. Кошон рассчитывал, что не представит труда выудить нужные ему признания у простой крестьянской девушки, которой к тому же не разъяснили, что ей инкриминировал суд. Она не могла понять это и из казуистически сложного обвинительного заключения, вдобавок составленного на латинском языке. Кошон стремился осудить Жанну как еретичку и колдунью. Обвинения против нее были сведены — уже в ходе процесса — в 12 статей, одобренных Парижским университетом; среди них фигурировали притязания на беседы со святыми и ангелами, фальшивые пророчества, еретические утверждения, согласно которым она считала себя обязанной подчиняться только богу, а не церкви, ношение мужской одежды и так далее — вплоть до неповиновения воле родителей. Однако у Кошона не было никаких доказательств впадения подсудимой в «ересь» и занятия ведовством, кроме факта, что она храбро сражалась в одеянии воина и продемонстрировала недюжинный талант полководца. Оставалось обратиться к хорошо разработанной инквизиционной технике, рассчитанной на то, чтобы с помощью пыток или без них запугать, сломить волю обвиняемой и добиться нужного признания[20].

Процесс длился несколько месяцев. С 21 февраля по 27 марта происходил предварительный допрос подсудимой, потом главные судебные заседания. Так продолжалось до 24 мая 1431 г. Все эти месяцы в зале суда и в тюремной камере Жанну засыпали непрерывным градом вопросов, относящихся и не относящихся к делу. Каждый из них мог содержать коварные ловушки, невидимые подводные камни. Один неловкий ответ — и готово признание в ереси, неосторожно сорвавшееся слово — и капкан захлопнется, суд сочтет этот, пусть мнимый, самооговор за доказательство ведовства.

Однако, к изумлению Кошона и других судей, их ухищрения не дали нужного результата. Твердость духа, прирожденный ум и здравый смысл помогли Жанне не попасть в расставленные сети. Более того, она нередко ставила в затруднительное положение Кошона. Один раз подсудимая объявила, что готова выполнить его требование прочесть католическую молитву, если епископ согласится принять ее исповедь. Как духовное лицо, Кошон не имел права отказать в такой просьбе, а выслушав исповедь, по тогдашним понятиям, не мог, не рискуя спасением собственной души, признать подсудимую виновной. Поле сражения на этот раз осталось за Жанной.

Во время процесса подсудимая заболела. Это вызвало крайнее беспокойство англичан. Умри Дева от болезни, исчезли бы все выгоды, которые Бедфорд рассчитывал получить от ее казни. Жанну лечили личный врач герцогини Бедфордской и другие лекари. Узница поправилась.

2 мая Жанне формально предъявили выдвинутые против нее обвинения и потребовали отказа от ее «видений», подчинения церкви, т. е. Кошону и его коллегам. Она ответила отказом. Через неделю ее привели в камеру пыток, показали для устрашения зловещие инструменты палача. Но и это не сломило духа Девы, а Кошон почему-то не решился или посчитал излишним прибегать к пыткам. Тем не менее подсудимую не переставали запугивать: беседовавшие с ней монахи рисовали ей муки костра и ужасы ада. 23 мая Жанне официально было объявлено, что, если она не признает своих заблуждений, ее ожидает сожжение на костре.

Воля Девы была на время поколеблена. Подавленная рассуждениями ученых-богословов, Жанна признала свою вину и была осуждена на вечное заточение. Некоторые английские военачальники не поняли этого тактического хода Кошона и громко называли епископа изменником. Но один из судей успокоил графа Уорика, коменданта Руана:

— Не беспокойтесь, мы поймаем ее.

В тюрьме с помощью обмана узницу побудили снова надеть мужское платье, которое она обязалась не носить. Вдобавок она взяла назад свое отречение от посещавших ее «видений». Доказательство, что осужденная — нераскаявшаяся еретичка, было теперь налицо. Недаром после допроса Жанны в темнице Кошон радостно сообщил англичанам, ожидавшим его у тюремных ворот:

— В добрый путь! С ней покончено.

29 мая происходит новое заседание суда, по существу новый процесс, на этот раз очень короткий, и Жанну, как впавшую в прежний грех, присуждают к передаче в руки светских властей, иначе говоря к сожжению на костре. 30 мая 1431 г. приговор был приведен в исполнение в присутствии большого отряда английских воинов и толпы жителей Руана. Впоследствии очевидцы утверждали, что при осуждении и при казни не были соблюдены законные формальности[21].

Твердость и самообладание осужденной поразили даже многих ее врагов. Через четверть века процесс Жанны был пересмотрен, формально по просьбе ее матери, фактически по требованию французского короля, который долгое время, не желая ссориться с церковью, Бургундией и Парижским университетом, не спешил с этим делом. Однако, выбрав удобный момент, Карл решил опровергнуть еще тяготевшее над ним обвинение, что он получил корону из рук колдуньи. По распоряжению папы Каликста III в 1455–1456 гг. в Париже и Руане состоялся новый суд, отменивший приговор Кошона. Честь Жанны была восстановлена. Прежний вердикт был объявлен следствием коррупции, подлогов, клеветы, коварства и нелояльности. Отречение Девы аннулировалось, как исторгнутое запугиванием, присутствием палача и угрозой сожжения[22]. Через столетия, в 1920 г., католическая церковь сочла выгодным причислить Жанну к лику святых.

Воскресшая Жанна

Процесс 1431 г. и контрпроцесс 1455–1456 гг. известны нам во всех подробностях (правда, протоколы судилища в Руане были в немалой степени фальсифицированы Кошоном). Только во время правления Карла VII и его преемника, т. е. за полстолетия, историю Жанны д’Арк излагают 22 французских, 8 бургундских и 14 иностранных хронистов. К этим 44 летописцам надо еще прибавить 9 поэтов, которые в XV в. воспевали подвиг Орлеанской девы. Поэтому наука знает о жизни Жанны д’Арк, вероятно, больше, чем о ком-либо другом жившем в XV в., за исключением разве что некоторых монархов, деяния которых подробно заносились в хроники. И тем не менее существует поверье, что и процесс, и казнь Орлеанской девы являлись лишь хорошо разыгранным спектаклем, за кулисами которого развернулось одно из наиболее интересных приключений в истории тайной дипломатии. Предание восходит к легендам, возникшим вскоре после гибели Жанны, во что никак не хотел поверить французский народ. Версия была выдвинута еще в XVII в., однако наукообразное оформление получила лишь в наши дни, когда во Франции появился не один десяток работ о «спасении» Орлеанской девы в 1431 г.

Авторы новейшей биографии Жанны д’Арк, опубликованной в Париже в 1986 г., пишут: «Каждый год появляются в библиотеках одна-две книги, в которых с большим шумом возвещается, что «наконец» открыты новые документы, позволяющие утверждать, что либо Жанна д’Арк не была сожжена, либо она была незаконной дочерью Изабеллы Баварской и Людовика Орлеанского, а следовательно, сестрой Карла VII. Нелепости не знают границ; утверждается, что ей удалось бежать, что Кошон, герцог Бедфордский и Уорик сделали все, чтобы она не была сожжена, что на костер вместо нее отправили кого-то другого и т. д. и т. п.». По мнению авторов цитируемого труда, «все эти книги не содержат ничего нового и лишь повторяют друг друга»[23]. Сторонники обличаемых взглядов не оставались в долгу. Один из них, М. Лами, в 1987 г. писал, что дебаты приобрели резкий характер, «нужно признать, что представители разных точек зрения часто осыпали друг друга оскорблениями». Каждая из сторон обвиняла другую в распространении уже «опровергнутого» мифа (соответственно о казни Девы — «пастушки» из Домреми или о ее спасении).

Легенда о спасении покоится на одном, правда труднообъяснимом, происшествии, которое произошло в Орлеане в 1436 г., примерно через пять лет и три месяца после того, как в Руане была сожжена Жанна д’Арк. В счетной книге Орлеана, куда заносились расходы, производившиеся городскими властями, можно прочесть о выдаче 9 августа двух золотых Жану дю Ли в качестве платы за доставку писем от его сестры девы Жанны. Он ездил к ней в город Арлон в Люксембурге. Брат Жанны, носивший новую, дворянскую фамилию, пожалованную ему королем, отправился ко двору Карла VII, а затем к «сестре», получив деньги на путевые расходы. Имеются и другие аналогичные записи, относящиеся к поездкам Жана дю Ли к «сестре» и королю. Все они датируются июлем, августом и сентябрем 1436 г. Подлинность их не вызывает сомнений. Однако этим не ограничиваются записи в счетной книге, связанные с «Девой Франции», как она именуется в этих документах. Всюду в них без всяких колебаний предполагается, что сожженная Жанна д’Арк жива.

28 июля 1439 г., т. е. через три года после первых записей и более чем через восемь лет после официальной смерти Орлеанской девы, она сама, если верить записям, пожаловала в Орлеан. Жанну — она называлась теперь Жанной д’Армуаз — встретила восторженная толпа. Итак, Деву хорошо приняли в городе, в котором ее не только чтили, но и где было немало людей, отлично знавших Жанну со времен знаменитой осады. Записи не оставляют сомнения, что Жанну д’Армуаз горожане сочли за Орлеанскую деву. В счетной книге прямо указывается, что Жанне была подарена крупная сумма денег (210 ливров) «за добрую службу, оказанную ею указанному городу во время осады».

Быть может, вера в то, что Жанна д’Армуаз — Орлеанская дева, рассеялась у горожан, когда они ближе пригляделись к приезжей женщине, продолжительное время бывшей их гостьей? Наоборот, в счетной книге отмечен торжественный обед, на который она была приглашена двумя богатыми патрициями — Жаном Люилье и Теваноном де Буржем — и где ей были оказаны всяческие почести, знаки внимания и уважения. Жанну д’Армуаз признали горожане и дворяне, хорошо знавшие Деву по времени осады, — Николя Лув, Николя Груанье, Обер Буле. Они даже принимали совместно с Жанной участие в коронации Карла VII в Реймсе. С тех пор прошло совсем немного лет. Имеем ли мы основание теперь, спустя более пяти веков, поставить под сомнение вывод, что прибывшая «дама д’Армуаз» была Орлеанской девой? Вдобавок оспаривать его, не приводя веских доказательств, объясняющих, что побудило всех этих людей участвовать в мистификации или почему они были введены в заблуждение.

Историк Ж. Пем утверждает, что он нашел очень важные свидетельства. До сих пор считалось, что мать Орлеанской девы Изабелла Роме приезжала в Орлеан лишь в июле 1440 г., через год после появления там женщины, выдававшей себя за ее дочь. Однако в списке городских расходов с 6 марта 1440 г. имеется отметка об уплате двум лицам за содержание и лечение Изабеллы с 7 июля по 31 августа. Здесь речь явно может идти только о 1439 г. Там же имеется запись об уплате пенсии, установленной городом Изабелле, за сентябрь, октябрь и ноябрь 1439 г. Если подлинность этих записей не ставить под сомнение, то они свидетельствуют о том, что мать Жанны д’Арк находилась в Орлеане, когда в городе торжественно принимали Жанну д’Армуаз как Орлеанскую деву. Трудно представить, зачем матери Жанны д’Арк, подобно ее братьям, надо было участвовать в обмане. Ж. Пем приводит также ряд косвенных доказательств того, что во время пребывания Жанны д’Армуаз в Орлеане город посетил сам король Карл VII. В счетных книгах Орлеана и позднее регулярно отмечаются денежные выдачи «Изабелле, матери Девы Жанны». В записи, сделанной в июле 1446 г., Изабелла Роме уже именуется «Изабелла — мать покойной Девы Жанны», как и в записях за все месяцы до пасхи 1447 г. Не означает ли это, что к началу 1447 г. в Орлеане стало известно о смерти Жанны? Быть может, эта новость была сообщена ее братьями? (Правда, сторонник традиционной версии П. Гийом, просмотрев счетные книги Орлеана, показал, что выражение «Дева Жанна» без добавления «покойная» встречается не раз и после 1447 г. Это — с большой натяжкой — можно отнести и на счет небрежности писцов.)

Таковы главные факты, на которых построена легенда о спасении Жанны. Все остальные сведения и показания имеют по сравнению с этими неопровержимыми фактами второстепенное значение[24]. Гостеприимство, оказанное Жанне д’Армуаз, допускает лишь три объяснения: это могла быть невольная ошибка, результат коллективной галлюцинации (отнюдь не редкость в средние века!); могло быть и сознательное соучастие в обмане и, наконец, последнее возможное объяснение — Жанна д’Армуаз действительно была чудом спасшейся Жанной д’Арк.

Ошибка братьев Жанны маловероятна. Но и вывод, что братья дю Ли из корыстных мотивов признали в Жанне д’Армуаз свою сестру, лишь простое предположение. В его пользу можно привести лишь ссылку на стесненное материальное положение младшего из братьев, Пьера дю Ли, и то, что оба они получили — небольшие, впрочем, — награды за перевозку писем Жанны д’Армуаз. Интересно, что сразу после своего появления в Лотарингии Жанна поспешила связаться с братьями — смелый шаг со стороны самозванки, если он не был сделан в результате предшествовавшей договоренности, о которой мы не имеем никаких известий. Что касается горожан Орлеана, то трудно обнаружить мотивы их соучастия, скорее можно отнести их к числу обманутых. Если и это покажется не заслуживающим доверия, то остается только признать правдивость утверждений Жанны д’Армуаз.

Такая же теплая встреча, как в Орлеане, ожидала Жанну д’Армуаз и в городе Тур. Следует заметить, что наши сведения о ней отнюдь не исчерпываются записями в счетной книге города Орлеана. Имеются известия, позволяющие проследить ее жизнь в течение ряда лет.

В Хронике декана Сен-Тибо из Меца указывается, что 20 мая 1436 г., в деревне Гранд-оз-Орм, неподалеку от города с таким же названием, появилась «Дева Жанна», которую признали местное дворянство и «ее» братья. Деву хорошо приняли в Арлоне у герцогини Елизаветы Люксембургской (которую, кстати сказать, часто путали впоследствии с другой герцогиней Люксембургской, хорошо знавшей Жанну во время ее плена, но умершей в 1430 г.). Надо отметить, что она вовсе не афишировала свое имя, напротив, называла себя Клод. Говорят, что Дева появилась в обстановке общего воодушевления, связанного с изгнанием англичан из Парижа в апреле 1436 г. Но можно представить себе дело и иначе: в это время шли разговоры о мире. Английскому гарнизону разрешили свободно уйти из Парижа. Может быть, в обмен на какую-то уступку англичане и согласились выпустить Жанну из заключения. Между прочим, почему-то никто не спрашивал Жанну, где она провела предшествовавшие пять лет после своего «спасения». И сама она не касалась этого вопроса. По крайней мере наши источники вовсе обходят его. Очевидно, были причины для такого умолчания, причем оно нисколько не поколебало веры в правдивость утверждений Жанны. Новоявленная Дева вела светскую жизнь в Арлоне при герцогском дворе, а потом у графа Ульриха Вюртембергского в Кёльне, вмешивалась в дипломатические интриги местных духовных и светских феодалов. В Кёльне она попыталась ссылками на волю божью помочь графу Ульриху провести его кандидатуру на пост архиепископа Трирского. Это привело к вмешательству инквизитора Генриха Калтайзена, вызвавшего ее для допроса по подозрению в ереси и колдовстве. «Дева Жанна» спешно бежала обратно в Арлон (об этом сообщает хроника современника — доминиканского монаха Жана Нидера).

Осенью Жанна вышла замуж за некоего Робера д’Армуаза сеньора де Тиммон. Была отпразднована пышная свадьба. Жанна родила двух сыновей[25]. К этому же времени относится и ее переписка через посредство братьев дю Ли с Карлом VII.

Хроника декана монастыря Сен-Тибо де Мец была обнаружена в 1645 г. священником Жеромом Винье. Он списал отдельные места рукописи и заверил копию у нотариуса. Потом через сорок лет, в ноябре 1683 г., эта копия была опубликована его братом в журнале «Mercure Galant». В XVIII в. сама хроника была издана Кальметом в его «Документах по церковной и гражданской истории Лотарингии». Подлинность рукописи в целом, в том числе и тех ее страниц, которые повествуют о «воскресшей» Жанне, не вызывает сомнений. Вдобавок позиция монастыря Сен-Тибо, находившегося близко от Меца (но в то же время не подчиненного городу) и невдалеке от места нахождения Жанны д’Армуаз, делает этого хроникера независимым свидетелем, заслуживающим доверия.

Несомненно, что декан Сен-Тибо искренне считал появившуюся «Деву Жанну» подлинной Жанной д’Арк. Надо лишь добавить, что разыскана другая рукопись его хроники, в которой декан признает свою ошибку: «В этот год прибыла молодая девица, именовавшая себя Девой Франции и так игравшая ее роль, что многие были обмануты, и особенно среди них наиболее знатные». Очевидно, это безоговорочное опровержение первого свидетельства, но где гарантия того, что именно оно было результатом ошибки, а не последующее разъяснение «самозванства» являлось тенденциозной вставкой? Отметим, что в хронике Филиппа Виньела, составленной в начале XVI в., сообщалось: «В воскресенье 20-го дня мая 1436 года девица по имени Клод, носившая женскую одежду, была объявлена Девой Жанной и была обнаружена в месте близ Меца, называемом Гранд-оз-Орм, и там были два брата упомянутой Жанны, удостоверившие, что это была она». Нет оснований считать это свидетельство воспроизведением сведений из Хроники декана Сен-Тибо.

Одновременно с Хроникой декана Сен-Тибо был опубликован брачный контракт Жанны д’Армуаз (оригинал его так и не был найден). Полагают, что контракт является фальшивкой, сфабрикованной Ж. Винье. Почему, однако, надо считать брачный договор подделкой? У отца Винье вряд ли могли быть на это причины. Да и поведал он о находке только своему брату, который много позднее рассказал о ней на страницах «Меркюр талант». Правда, эта бумага с тех пор так и не разыскана, но в XVII в. еще не интересовались подлинными историческими документами. Это в равной степени относится и к дарственному акту, согласно которому Робер д’Армуаз передавал какие-то владения своей жене «Жанне, Деве Франции». Приведенный в старинной «Истории Лотарингии» документ о дарении сопровождается разъяснением: «Это Орлеанская дева или, скорее, авантюристка, принявшая ее имя и вышедшая замуж за сеньора Робера д’Армуаза». И опять вопрос: чему доверять — документу или последующему дополнению к нему? Следует отметить, что друзья Робера д’Армуаза — Жан де Тонельтиль и Собле де Дэн, поставившие свои печати на документе о передаче Жанне части владений ее мужа, знали подлинную Орлеанскую деву. Зачем нм надо было участвовать в обмане? Между прочим, Робер д’Армуаз приходился кузеном Роберу де Бодрикуру — тому самому, к которому в городке Вокулере прежде всего обратилась пастушка из расположенного неподалеку Домреми и который по ее просьбе дал ей для сопровождения шестерых слуг, доставивших Жанну в Шинон к королю Карлу[26].

Вообще действия самой дамы д’Армуаз малопонятны, если считать ее самозванкой. Помимо одной явной неосторожности — вступления в переписку, а потом и свидания с братьями дю Ли — она совершила и вторую — согласилась выйти замуж за небогатого сеньора д’Армуаза, отлично зная, что при заключении брака потребуются документы, касающиеся ее происхождения. Одним из приятелей Робера д’Армуаза был Николя Лув, сохранились их письма, свидетельствующие о тесных дружеских связях между ними. А Николя Лув был знаком с Жанной еще со времени освобождения Орлеана и возведения королем в рыцарский сан благодаря ее ходатайству. Почему он не открыл глаза своему другу, если убедился, что новоявленная Клод не была Орлеанской девой? Существует легенда, что Робер д’Армуаз в наказание за обман посадил свою жену в сумасшедший дом, расположенный неподалеку от Брие. Однако в роду д’Армуаз до сих пор сохранилась традиция чтить Жанну как самую славную из предков. Семья потомков Жанны д’Армуаз, опрошенная историком К. Пастер, выразила твердую уверенность, что их предок сеньор Робер не мог жениться на женщине без роду и племени. Он должен был предварительно убедиться, что его невеста действительно та, за кого она себя выдает[27].

Нам известна жизнь Жанны д’Армуаз в последующие три года, т. е. с 1436 по 1439 г. Следует лишь добавить, что все эти три года горожане были в нерешительности, верить ли слухам о спасении Жанны. Они платили не только братьям дю Ли за письма от «спасшейся» Жанны в 1436 г., но и за мессу, отслуженную за упокой ее души в мае 1439 г., как раз накануне прибытия дамы д’Армуаз в Орлеан.

В политике Карла VII вскоре произошел перелом. В 1436 г., когда только что был отвоеван Париж, король еще колебался, стоит ли объявлять Жанну д’Армуаз чудом спасшейся Орлеанской девой (бездействие Карла, ничего не сделавшего для ее спасения, сурово осуждалось в стране). Теперь же, полагают сторонники традиционной версии, король предпочел не зависеть от авантюристки и использовать в своих целях память о подлинной Жанне.

Между тем Жанна д’Армуаз отправилась из Орлеана в области, где продолжались боевые действия против англичан. Она встретилась с воевавшим там маршалом Жилем де Ре, хорошо знавшим Жанну д’Арк. Это свидание — опять крайне опрометчивый шаг, если речь идет о самозванке. Жиль де Ре поручил ей возглавлять войска на севере от Пуату, но мы не знаем, как протекала военная карьера Жанны д’Армуаз.

Авторы, пропагандирующие версию о спасении Жанны д’Арк, конечно, всячески обыгрывают те поступки Жанны д’Армуаз, которые свидетельствовали, что она либо имела все основания не бояться разоблачения, либо по непонятным причинам пренебрегала очевидной опасностью изобличения в самозванстве. Эти авторы ссылаются и на то, что даже противник Жанны д’Армуаз— королевский камергер Гильом Гуфье признавал ее удивительное сходство с Жанной д’Арк. Правда, его мнение нам известно на основе очень позднего (1516 г.) свидетельства П. Саля и, быть может, относится к еще одной Лже-Жанне. Однако барельеф Жанны д’Арк, восходящий к первой трети XV столетия и находящийся в музее в Лудюне, и медальон Жанны д’Армуаз, относящийся к более поздним десятилетиям того же века и хранящийся в замке Жолни, подтверждают, что изображенные на них женщины явно похожи друг на друга. Но может быть, это было сделано сознательно, чтобы подкрепить притязания Жанны д’Армуаз[28]. Возникает вопрос: если дама д’Армуаз была простой авантюристкой, могла ли она быть уверена, что действительно как две капли воды похожа на Орлеанскую деву? Ведь портретов той вообще не существовало, за исключением, быть может, одного-единственного. Вдобавок надо учитывать, что живопись того времени вряд ли позволяла уверенно судить о внешнем сходстве человека с тем, кто был изображен на картине. В этих условиях, если Жанна д’Армуаз не была Орлеанской девой, для нее было более чем необдуманным и неразумным отправиться в места, где знали подлинную Жанну, утверждает один из главных сторонников «новой» версии — Э. Вейль-Рейналь. На этот довод, однако, напрашивается возражение: почему Жанну д’Армуаз, если она действительно была очень похожа на Жанну д’Арк, не могли убедить в существовании такого сходства видевшие Орлеанскую деву? И почему бы после этого Лже-Жанне не рискнуть отправиться в Орлеан и другие места, где знали Жанну д’Арк, особенно обеспечив себе небескорыстное содействие со стороны ее братьев? Допустим, однако, необычное сходство между Жанной д’Арк и Жанной д’Армуаз, которое ввело в заблуждение ее родных братьев и близко знавших ее людей. Но у Жанны были приметы, по которым ее было легко отличить: красное родимое пятнышко за ухом, она была несколько раз ранена в шею и плечо, позднее — в бедро, должны были остаться шрамы, которые вряд ли возможно подделать.

В 1440 г. Жанна д’Армуаз прибыла в Париж, где ее давно с нетерпением ждал народ. Однако парижский парламент (тогда судебное учреждение), действуя, очевидно, с согласия короля, принял меры, чтобы не допустить восторженного приема Жанны д’Армуаз в столице. Еще по дороге в Париж она была арестована и под конвоем доставлена в парламент, который объявил ее самозванкой и выставил у позорного столба. Она сообщила отдельные сведения о своей прошлой жизни — путешествие в Италию (с целью получить у римского папы прощение за побои, которые она нанесла родителям), участие в войне, для чего ей пришлось переодеться в костюм солдата. Отсюда у нее и возникла мысль выдать себя за Орлеанскую деву. Жанна д’Армуаз признала свое самозванство, и ее освободили из-под ареста. После смерти Робера д’Армуаза она, очевидно, была еще раз замужем за неким Жаном Луийе (некоторые исследователи, впрочем, считают, что речь здесь идет о другой женщине). В одном документе, который относится к 1457 г. (и подлинность которого далеко не безусловна), ей жаловалось прощение за то, что она именовала себя Орлеанской девой.

Правда, и после 1440 г. появлялись Лже-Жанны: одна в 1452 г. в Анжу, признанная двумя кузенами Орлеанской девы, другая — несколькими годами позже. Это была некая девица Фрерон из местечка около Мана. Обеих быстро изобличили в обмане. Об этих Лже-Жаннах можно говорить только ради курьеза и еще для того, чтобы подчеркнуть, сколь долго народная фантазия не желала примириться с гибелью национальной героини.

Много споров вызвал вопрос, были ли Жанна д’Армуаз и другие Лже-Жанны одним и тем же лицом. Часть исследователей считает, что Жанна д’Армуаз умерла между 1443 г., когда муж передал ей часть своих владений, и 1449 г., когда в счетных книгах города Орлеана Изабеллу Роме окончательно стали именовать не «матерью Девы», а матерью «покойной Девы Жанны». В этом случае документ 1457 г. относится не к Жанне д’Армуаз, а к другой женщине — Жанне де Сермез. Последняя, используя близкое звучание обеих фамилий, выдавала себя за супругу сеньора Робера. В любом случае тот факт, что время от времени объявлялись Лже-Жанны, не решает вопроса о том, была ли дама д’Армуаз подлинной Орлеанской девой.

Орлеанский эпизод в истории Жанны д’Армуаз, как мы видели, нелегко объяснить, если считать ее обманщицей. Все остальные «узнавания», правда, мало что доказывают, поскольку всегда можно найти причины, побудившие так действовать и лотарингских феодалов, и Карла VII, и самих братьев дю Ли. Однако можно в равной степени считать подозрительными и «разоблачения» Жанны как самозванки, в том числе раскаяние, вырванное у нее парижским парламентом.

Наконец, еще один документ — нотариальный акт от 29 июля 1443 г., в котором зафиксировано пожалование герцогом Карлом Орлеанским Пьеру дю Ли имения за верную службу королю и самому герцогу. Эту службу, указывалось в нотариальном акте, Пьер дю Ли осуществлял «совместно» с девой Жанной, его сестрой, вплоть до его (или ее) отсутствия «и с тех пор до настоящего времени». Если речь шла о его отсутствии, то текст расшифровывается просто: Пьер дю Ли несколько лет находился в плену (непонятно, впрочем, почему в тексте прямо не сказано о плене).

Однако вполне допустимо прочесть и «до ее отсутствия»; тогда это признание того, что Жанна не погибла в 1431 г. Слова же «и с тех пор до настоящего времени» вполне могли быть отнесены «совместно» к брату и сестре, а не к одному Пьеру дю Ли. Не сознательно ли вставлена в документ эта неясная фраза: в 1443 г. уже нельзя было одновременно открыто выражать сомнение в гибели Жанны д’Арк и признавать самозванку, разоблаченную парламентом[29]. Из уже цитированной выше грамоты Карла Орлеанского в 1443 г. можно заключить, что Жанна была еще жива. В другой дарственной грамоте Карла Орлеанского, датированной 31 июля 1450 г., о Пьере дю Ли говорится уже как о «брате покойной Девы». Карл VII с сентября 1444 до января 1445 г. находился в Меце. В этом городе в доме супругов д’Армуаз по указанию Жанны висел ее портрет в костюме Орлеанской девы (он сохранялся там до 1792 г.). Главой делегации, встречавшей короля Карла VII, был Николя Лув, один из сподвижников Девы, признавший в Жанне д’Армуаз хорошо знакомую ему Жанну д’Арк. Все это вряд ли могло не стать известно королю, но, по-видимому, не вызвало никаких возражений с его стороны. Возникает вопрос: почему только в феврале 1450 г. Карл VII приказал начать подготовку к процессу реабилитации? Не связано ли это с тем, что Жанна д’Армуаз умерла летом 1446 г., а ее муж — в 1449 или 1450 г.?

Загадки руанского судилища

Нам известны, как уже отмечалось, все детали руанского процесса: сохранились подробные протоколы. Нет лишь одного важного документа — официального акта, удостоверяющего казнь Жанны или даже просто упоминающего об исполнении приговора. Академик М. Гарсон, известный французский юрист, изучавший историю Жанны д’Арк, считает, что составление подобного акта не требовалось судебными правилами того времени. Однако генеральный адвокат Шарль дю Ли, живший в XVI в. и заинтересованный в этом деле, связанном с историей его семьи, считал отсутствие протокола «обращающим внимание и таинственным». В тексте материалов процесса, обнаруженных в Англии, говорится, что Жанна была приговорена «в конце концов к пожизненному заключению в тюрьме и содержалась там на хлебе скорби и воде томления». Во французских хрониках первой половины XVI в. о казни Жанны говорится в неопределенных и часто двусмысленных выражениях. Так, в «Бретонской хронике» (1540 г.) сказано, что в 1431 г. «Дева была сожжена в Руане или была осуждена на это». Симфориен Шампье в «Корабле для дам», изданном в Лионе в 1503 г., пишет, что Дева, по мнению англичан, была сожжена в Руане, но французы это отрицают. В поэме Жоржа Шатлена «Воспоминания о чудесных приключениях нашего времени» говорится, что, «хотя, к великому горю французов, Дева была сожжена в Руане, она, как стало известно, потом воскресла».

Обращаясь к свидетельствам современников, помимо уже упомянутого декана Сен-Тибо отметим дневник одного парижского буржуа, где прямо указывается, что в Руане под видом Жанны была сожжена другая женщина. Пьер Кюскель, буржуа из Руана, который мог быть очевидцем казни, разделял это мнение: «Жанна бежала, и кто-то другой был сожжен вместо нее». В рукописи, хранящейся в Британском музее (английской национальной библиотеке) под № 11542, также указывается: «Наконец публично сожгли ее (Жанну) или же другую женщину, похожую на нее, в отношении чего многие люди держались и до сих пор придерживаются разного мнения»[30].

Слух о спасении Жанны так быстро распространился после ее казни, что это встревожило парижские власти (столица тогда еще находилась в руках англичан, отцы города раболепно выполняли все приказы чужеземных захватчиков). Был даже затеян опрос свидетелей, не манкировал ли Кошон возложенными на него обязанностями. Кого же можно было расспросить, кроме помощников Кошона, его асессоров? Однако они один за другим скончались вскоре после руанского процесса.

Но вот прошла четверть века, и, готовясь к процессу реабилитации Жанны, французские суды занялись поисками свидетелей. Это было не простое дело. Кошон умер еще в 1444 г. Доминиканцы объявили, что не знают, где находится монах их ордена инквизитор Жан Леметр. Все же нашлось около дюжины лиц, входивших в состав руанского судилища. Пятеро из них заявили, что ничего не видели, трое — что уехали еще до окончания заседаний, а двое сослались на слабую память и на то, что они по забывчивости не могут ничего припомнить из процесса Орлеанской девы[31].

Известная неясность имеется даже в дате казни Жанны. Обычно называют 30 мая, но многие осведомленные современники упоминали другие числа — 14 июня, 6 июля, а английские хронисты в конце XV и начале XVI в. писали, что Жанна была сожжена в феврале 1432 г. Существует разноголосица и в отношении способа казни. Например, хронист Жан ла Шапель утверждает, что Жанна сначала была обезглавлена, а уже потом ее тело предано сожжению на костре. Надо учитывать, что многие детали, касающиеся расправы над Жанной, нам известны из показаний на процессе реабилитации, данных лицами, так или иначе причастными к руанскому судилищу и стремившимися обелить себя, приписать своим действиям иной смысл, чем тот, который был в действительности. Другие просто хотели облагородить и возвеличить свою роль. Третьи передавали слухи, которые за четверть века со времени гибели Жанны трансформировались в их сознании в неоспоримые факты. Интересно отметить, что не сразу, а только через неделю после сожжения Жанны, лишь 7 июня, Кошон составил текст официального извещения о казни и уже после этого соответствующие ноты от имени английского короля Генриха VI были направлены различным европейским дворам.

В процедуре исполнения приговора были также бросавшиеся в глаза нарушения установленных норм. Прежде всего, строго говоря, смертного приговора не было вынесено вообще. Ведь осужденную передавали в руки светских властей, которые юридически и присуждали к смерти на костре (наказание «без пролития крови» — как о том лицемерно ходатайствовали церковные судьи). Между тем помощник бальи (главы судебной власти) Руана Лоран Жерсон свидетельствовал: «Никакого приговора не выносил ни бальи, ни я сам, на которых лежала эта обязанность»[32]. Явное нарушение законности, но это еще далеко не равнозначно тому, что оно являлось прикрытием для тайного бегства Жанны, как это считают сторонники «новой» версии. Им, чтобы связать факт указанного нарушения юридических норм со своей теорией, следовало бы по крайней мере исследовать вопрос, насколько строго соблюдались эти нормы на территории, занятой английскими войсками в первую треть XV в. Иными словами, насколько частыми были подобные нарушения в судебной практике того времени. Но даже если несоблюдение нормы было редчайшим исключением, оно все же могло быть вызвано самыми различными мотивами и помимо того, который имеют в виду поборники «неортодоксальной» версии, так же как отсутствие герцога Бедфордского и губернатора Руана графа Уорика (герцог вообще покинул Руан еще 13 января и, видимо, не вернулся до конца процесса). А какие имеются другие документальные доказательства казни Жанны? Уже упоминавшиеся участники руанского судилища, которых допрашивали в связи с подготовкой и проведением процесса реабилитации, твердили, что, по слухам, Жанна умерла, как подобает святой. Из других участников руанского процесса пятеро заявили, что не видели казни собственными глазами, трое других — что покинули площадь еще до ее совершения, двое вообще сослались на плохую память. Коротко говоря, ни один из допрашиваемых, если верить их показаниям, не видел сцены казни или по крайней мере якобы не помнил, присутствовал ли он на площади, когда сжигали Орлеанскую деву.

Считается, что англичане, желая убедить народ в смерти «колдуньи», устроили казнь в присутствии многолюдной толпы. Это так, но вопреки обыкновению горожан не подпускали близко — от костра их отделяла стена из 800 солдат. Власти предписали даже, чтобы окна домов, выходящие на площадь, были наглухо закрыты деревянными ставнями. Было ли это только мерой предосторожности, связанной с опасениями, что в последний момент будет сделана попытка освободить Жанну? Это мало вероятно, ведь население Руана держало сторону англичан и на протяжении семи месяцев, в течение которых Жанна находилась в городе, не наблюдалось никаких симпатий к Деве или тем более стремления вступиться за нее. Следовательно, власти могли опасаться лишь разоблачения того, что на костер возвели не Жанну, а какую-то другую женщину, но вовсе не возможности, что осужденную силой вырвут из рук палача. Поэтому, вероятно, никто, кроме английских солдат и официальных лиц, не смог вблизи видеть сцену сожжения. Кстати, как утверждалось, сам руанский палач Жофруа Тераж, ранее видевший Жанну, не узнал ее. Кроме того, в платежных книгах города Руана за 1430–1431 гг. не отмечены расходы, связанные с казнью Жанны. Между тем в эти книги тщательно заносились суммы, уплаченные палачу и его помощникам, истраченные на приобретение дров для костра, а также имена и фамилии каждой из жертв, на казнь которой пошли эти казенные деньги, в частности «ведьм», сожженных в это время. Между прочим, среди них две Жанны, может, одна из них и заменила Жанну д’Арк на костре? Итак, нет никаких сведений о расходах на казнь Жанны. Может быть, это связано с тем, что Жанну судил не городской суд, а церковный трибунал? Но это же ведь относится и к некоторым из остальных казненных. Кроме того, нет никаких упоминаний о казни Жанны и в счетных регистрах Руанского архиепископства[33].

Вместе с тем современник — руанский священник Жан Рикье — писал, что, поскольку англичане опасались, «как бы не стали говорить, что она (Жанна. — Е. Ч.) спаслась», палачу был дан приказ сразу после смерти осужденной на время потушить огонь с целью показать присутствующим, что казнена именно Жанна. Об этом же мы читаем и в дневнике парижского буржуа. Палач именно так и поступил[34]. Впрочем, остается вопрос: смогли ли свидетели казни, разглядывая уже обуглившееся тело жертвы, определить, кто именно погиб на костре? Все действия властей — и удаление толпы на значительное расстояние, и демонстрация обуглившегося тела, и выбрасывание обгорелых останков в реку — не является ли все это стремлением убедить всех в смерти Жанны, не приводя ни одного реального доказательства?

В сохранившихся описаниях казни остается неясным: то ли осужденной косо надвинули чепчик или дурацкий колпак, то ли она взошла на костер с закрытым лицом[35]. Сведение об этом сообщает хроникер Персеваль де Каньи, который сам не был свидетелем казни и передавал лишь услышанное из чужих уст. К тому же он рассказывал это много лет спустя после гибели Жанны. Вдобавок в его хронике, как это установили исследователи, много фактических ошибок, в частности он нередко путает время и место, где происходило то или иное описываемое событие, приписывает участие в нем лицам, для которых это было просто невозможно.

Если предположить, что была сожжена не Жанна, то какова была судьба самой Орлеанской девы? Известно, что первоначальные суровые условия заключения Жанны потом были значительно смягчены. Сторожившие ее тюремщики и английские солдаты не раз уходили пьянствовать в ближние таверны, оставляя ее одну. К Жанне допускали посетителей, а она отказалась дать честное слово, что не сделает попытки к бегству.

Организация побега могла быть осуществлена с согласия герцога Бедфордского. Джон, герцог Бедфордский, младший брат короля Генриха V и дядя его наследника, малолетнего Генриха VI, был правителем той части Франции, которая находилась

под властью англичан. Он был женат на сестре герцога Бургундского Анне, по-видимому настроенной благожелательно в отношении Жанны. Герцогиня не только запретила тюремщикам жестоко обращаться с пленницей, но и приказала доставить ей женское платье, а ведь то, что Жанна вновь надела мужской костюм, послужило предлогом для вынесения ей смертного приговора. К Жанне хорошо относилась и герцогиня Люксембургская, примыкавшая к бургундской партии. Герцог Бедфордский проявлял особую благосклонность к Кошону. Ясно, что Кошон стремился угодить своему покровителю. Но ведь роль самого епископа в процессе Жанны, как мы убедимся, можно оценивать по-разному. Не исключено, что Кошон, если он действительно пытался спасти Жанну, просто выполнял секретный приказ герцога. Что же касается губернатора Руана Ричарда Бочемпа графа Уорика, то его зять Талбот попал в плен, а Карл VII угрожал отмщением, если Жанну приговорят к смерти. Так что Уорик был лично заинтересован, чтобы Дева не была казнена. Сторонник версии о спасении из тюрьмы Жанны Пьер Сермуаз предполагает, что она бежала из тюрьмы после последнего посещения Кошона через подземный ход, выходящий на одну из улиц города. Там ее ожидали бургундские рыцари, которые отправились вместе с Жанной к послу и советнику герцога Савойского Амедея VIII Пьеру де Ментону, доставившему Жанну под вооруженным эскортом в свой замок Монтротье в Савойе. Амедей VIII пытался в это время восстановить согласие между Карлом VII, герцогом Карлом Орлеанским и бургундским герцогом Филиппом Добрым.

Другие сторонники «новой» версии предполагают, что подземный ход вел из Руанского замка прямо в дом герцога Бедфордского. Некоторые исследователи (Жан де Сен-Жан, А. Герен) утверждали, что в 1955 г. удалось открыть следы этого тайного хода.

Наконец, возможен и третий вариант бегства Жанны. В этой связи напомним странное свидетельство, содержащееся в «Английской хронике» Уильяма Кэкстона, закончившего свой труд около 1480 г. В хронике Кэкстона указывается, что Жанна оставалась узницей девять месяцев, т. е. до конца февраля 1432 г. Кэкстон был связан с бургундским двором, который, возможно, и был источником его сведений. В этой связи напомним уже приводившееся выше заявление Жоржа Шатлена в поэме «Воспоминания о чудесных приключениях нашего времени», в котором говорится, что хотя «Дева была сожжена в Руане, она, как стало известно, потом воскресла». Надо добавить, что Шатлен был не только поэтом, но и придворным историографом бургундских герцогов.

Итак, «бургундский след» ведет нас к февралю 1432 г. Резиденцией герцога Бедфордского в Руане был замок Буврейль. В тюрьме этого замка содержался францисканский монах, которому в начале 1432 г. удалось бежать. Он сообщил подробности, касавшиеся расположения замка и его оборонительных сооружений, главе небольшого французского отряда под командой Гийома де Рикарвиля. Воспользовавшись сведениями, этот отряд, всего около 80 человек, неожиданно в ночь на 3 февраля проник в замок и перебил почти всех его защитников. Поддержки у жителей Руана отряд Рикарвиля не встретил и через несколько дней должен был отступить. Не была ли целью этой вылазки попытка способствовать бегству Жанны? Если организация побега Жанны была результатом тайного сговора герцогов Бедфордского и Бургундского и их ставленника Кошона с Карлом VII, то одним из условий такого сговора должно было быть обязательство, что Жанна не начнет воевать против англичан и вообще исчезнет из поля зрения.

Где же находилась Жанна после своего спасения? Может быть, в английской тюрьме? Не исключено, что в Риме при дворе папы Мартина V (там Жанне должны были очень помочь связи покровительствовавших ей принцесс королевского дома). Гипотеза о пребывании Девы в Италии основывается на записи в дневнике парижского буржуа, что Жанна, «одетая как мужчина», отправилась в Рим с целью помочь римскому папе. Кстати, папа Мартин V умер в начале 1431 г., еще до окончания процесса Жанны, и 20 февраля конклав избрал нового папу — Евгения IV. Предполагаемый приезд Жанны связывают с бегством Евгения IV из Рима в июне 1434 г. (он был заключен под стражу его противниками, поднявшими против первосвященника толпу горожан).

В 1970 г. в Париже была опубликована книга Пьера де Сермуаза (дальнего потомка Жанны д’Армуаз) «Тайные миссии Жанны д’Арк», утверждающего, что Орлеанская дева в эти годы была секретным агентом Ордена францисканцев. Об этом ниже. Почему Дева появилась лишь через пять лет? Да потому, утверждает П. д. Сермуаз, что именно к этому времени серьезно изменилась политическая и военная обстановка. В сентябре 1435 г. умер герцог Бедфордский, что лишало англичан единого руководства, а весной следующего года был освобожден Париж. Напоминали также, что историк А. Байе уверял, будто он в 1907 г. обнаружил брачный контракт Жанны д’Армуаз в архиве одного нотариуса городка Френ-ан-Вевр и установил, что подпись невесты тождественна подписи под посланием Жанны д’Арк жителям Реймса. Он рассказал о своем открытии нескольким журналистам. Однако город Френ был полностью разрушен во время мировой войны 1914–1918 гг., и архив погиб. А. Байе незадолго до своей смерти (1961 г.) не раз говорил об этом открытии[36].

В таком случае не был ли сам процесс Жанны лишь комедией, где все участники играли заранее согласованные роли? Протоколы руанского процесса были фальсифицированы Кошоном. Он приказал не заносить в них многие заявления подсудимой. Сохранилась неискаженная копия протоколов, представленная в качестве доказательства на контрпроцессе. В XX в. она была обнаружена одним историком и свидетельствует, что официальный текст тенденциозно «исправлен» Кошоном и в таком виде доведен до сведения европейских дворов. Основной политической целью руанского процесса было доказать незаконность коронации Карла VII, осуществленной с помощью колдуньи.

Роль главного злодея в истории Жанны д’Арк отведена Кошону. Легенда не терпит нюансов. Она знает лишь белый и черный цвета. «Черную» репутацию Кошона во многом создали свидетели, стремившиеся обелить самих себя, — это проявилось во время расследования, проводившегося в годы, предшествовавшие процессу реабилитации, и во время самого этого процесса. Ведь в глазах современников Пьер Кошон отнюдь не был бесчестным интриганом, нечистым на руку проходимцем. Он пользовался уважением и авторитетом в кругах светской и духовной знати, включая даже приверженцев Карла VII. Несомненно, что Кошон прилагал всяческие усилия к тому, чтобы ему было поручено решать судьбу Жанны. Быть может, он пытался, удовлетворяя требования англичан, вместе с тем тайно содействовать и планам Карла VII, который после своего коронования в Реймсе в глазах большинства современников стал законным королем Франции? Кошон ведь явно затягивал процесс, прибегая к многочисленным уловкам, хитростям, пропуская мимо ушей многие заявления Жанны, являвшиеся вызовом. Парижский парламент неоднократно напоминал ему о необходимости поторопиться с окончанием дела. И еще одна особенность — Кошон собрал для участия в процессе десятки авторитетных теологов, принадлежащих к различным орденам, — францисканцев, доминиканцев, августинцев, бенедиктинцев, включая епископов, настоятелей монастырей и других представителей церковной иерархии. Вместе с тем все нити, управляющие ходом процесса, Кошон сосредоточил в своих руках. Именно он назначал прокурора, следователей, протоколистов, и одновременно Кошон, очень опытный юрист, допустил столь большое число нарушений норм подготовки процесса и правил судопроизводства, что возникает вопрос: не подготовлял ли он заранее основания для кассации приговора?

Прежде всего бросается в глаза, что от участия в процессе уклонился генеральный инквизитор Франции Жан Граверен (сохранилось письмо Кошона к Граверену от 22 февраля 1431 г. с настоятельной просьбой участвовать в процессе, поскольку речь идет об обвинении в ереси, относящейся к юрисдикции генерального инквизитора). Один из сторонников «новой» версии, М. Давид-Дарнак, в книге «Досье Жанны» считает это следствием тайного сговора Кошона и Граверена. Однако поведение генерального инквизитора можно объяснить просто нежеланием лично вмешиваться в дело, являющееся яблоком раздора между враждующими сторонами во Франции, исход борьбы которых нельзя было предусмотреть заранее. Вместо себя Граверен направил на процесс местного руанского инквизитора Жана Леметра, да и тот стал присутствовать на процессе только с 13 марта (судебное следствие, напомним, началось еще 21 февраля, иначе говоря, большая часть процесса уже осталась позади). Жанне не было разрешено иметь адвоката. Это не шло вразрез с установленной законом нормой, но все же было нарушением соблюдавшегося обычая. Ей предложили адвоката лишь в самом конце процесса, но она отказалась от этого предложения. Жанне запретили апеллировать к римскому папе[37]. Словом, поводов для последующей кассации было более чем достаточно, что и было использовано во время процесса реабилитации.

Не хотел ли Кошон выиграть время и попытаться спасти Жанну? Не надел ли он личину врага Орлеанской девы с целью добиться назначения судьей и осуществить таким образом свой план спасения Жанны? Знала ли она об этом плане, если он вообще существовал в действительности? Кошон и другие судьи явно сознательно не расспрашивали подсудимую о многих важных вещах, позволяли умалчивать о них. Судьи останавливались на полдороге, выясняя, имели ли телесный облик голоса, вещавшие Деве. Сторонники «новой» версии склонны объяснять это тем, что судьи опасались, как бы неосторожными и слишком настойчивыми расспросами о «голосах» не раскрыть тайную политическую игру, которая велась вокруг Жанны. Однако, прежде чем прибегать к такой гипотезе, надо задать вопрос: можно ли объяснить отсутствие любопытства у судей, следуя традиционной версии? Один из возможных мотивов обнаруживается сразу. Судьи интересовались «голосами» главным образом, если не исключительно, с точки зрения основной цели обвинения — доказать, что Жанна — колдунья, действовавшая по наущению дьявола. Судьи поэтому не менее, чем «голосами», интересовались, не участвовала ли Жанна в языческих обрядах и в праздниках, которые в деревнях сохранялись, несмотря на долгие столетия христианства, насчет магических свойств, которыми будто бы обладали ее меч, ее боевое знамя, кольца на руке и тому подобное.

Вспомним слова Кошона после допроса Жанны, адресованные Уорику, собравшемуся обедать:

— В добрый путь. С ней покончено!

Обычно эти слова трактуют таким образом: не беспокойтесь, ей не избежать смертного приговора. Однако при предположении, что Кошон — возможно, с согласия Уорика — вел двойную игру, слова епископа могли означать: не беспокойтесь, дело сделано («делом» могла быть подмена Жанны другой жертвой).

После того как Жанна в качестве вторично впавшей в ересь была обречена на казнь и обвинила Кошона, что он повинен в ее участи, епископ ответил:

— Ха! Жанна, вооружитесь терпением. Вы умрете потому, что не сдержали своего обещания.

Что означает эта фраза: «Вооружитесь терпением?» — напоминание, что все идет по плану?[38] «Новое» истолкование слов Кошона кажется очень натянутым. Например, слова «Вооружитесь терпением» скорее похожи на циничную издевку, напоминание, что Жанне вскоре придется ответить за свои деяния. Не надо забывать, что первоисточники, из которых историк черпает сведения о Жанне, — это прежде всего хроники, составленные нередко через много лет после описываемых событий, нередко полностью или частично основанные на информации, почерпнутой из вторых и третьих рук. Стоит ли в этих условиях считать слова, вложенные в уста того или иного исторического лица, текстуальным повторением того, что им было заявлено, а не — и то в лучшем случае — приблизительным воспроизведением того, что вспоминали очевидцы, или просто того, что, по ходившим слухам, было сказано, или якобы было сказано, этим лицом. Поэтому казуистические толкования каждого слова, дошедшего до нас в такой неточной передаче, вряд ли могут стать серьезным доводом в пользу «новой» версии. Тем не менее признаем, что поведение Кошона допускает различные толкования. Почему же он делал попытки вызволить Жанну, не затрагивая интересов англичан? Он учитывал, что важнее сжечь колдунью, а кто был действительно казнен — это уже не столь существенно. Но зачем Кошону было вести эту сложную игру? Да хотя бы из простого благоразумия, предусмотрительности, из стремления обеспечить свои интересы, если счастье повернется в сторону французов[39]. Кошон, возможно, стремился к компромиссу. Карлу VII, предлагавшему выкуп и угрожавшему репрессиями в отношении знатных английских военнопленных, была бы предоставлена возможность спасти Жанну, но официально бы ее казнили, как того требовали цели английской политики. Кошон ведь явно пытался сохранить жизнь Жанны, иначе он сразу бы вынес ей смертный приговор, а не присудил вначале к тюремному заключению (он не мог заранее наверняка знать, что она попадется в ловушку и даст основания объявить себя вторично впавшей в ересь).

Стоит отметить, что в отличие от других призывавших к борьбе проповедников, с которыми у англичан расправа была короткой, над Жанной учинен суд, растянувшийся на несколько месяцев. Очень многозначительным является тот факт, что Жанну не подвергали пытке. Ведь пытка была тогда не какой-то исключительной мерой, а нормальной процедурой получения показаний у подсудимого, отрицающего свою вину. За столетие до этого пытку применяли к гроссмейстеру Ордена тамплиеров Жаку Моле. Несмотря на то что Жанна была отлучена от церкви, ей вопреки и правилам, и обычной практике дали возможность принять причастие — милость, которую не оказывали тогда никому из обвиненных в колдовстве и отправленных за это на костер. Кстати сказать, обвинение Жанны в том, что она ведьма, не фигурировало в окончательном тексте приговора. Это было связано с заключением специальной комиссии, что Жанна оставалась девственницей и, следовательно, не находилась в порочной связи с дьяволом. Новое обследование производилось под наблюдением герцогини Бедфордской, сестры герцога Бургундского и тетки Карла VII. Зачем этой принцессе было брать на себя такие обязанности, если за этим не стояла какая-то тайна?

Как известно, Жанна была взята в плен вассалом Жана Люксембургского, который передал ее своему сюзерену — герцогу Филиппу Бургундскому, а тот — англичанам. После захвата в плен Жанна имела беседу с герцогом Бургундским, содержание которой осталось тайной, хотя при встрече присутствовал придворный историограф Ангерран де Монтреле. Позднее он писал в своей хронике, что не может припомнить, о чем говорили герцог и Орлеанская дева. Такой провал памяти объясним только тем, что во время встречи речь шла о каком-то важном государственном секрете. Интересно, что не Жанну доставили к герцогу, а Филипп Бургундский сам прибыл к месту, где она содержалась в заключении, — неожиданная дань уважения простой пастушке.

Посетивший тюрьму в Руане Жан Люксембургский также встретился со своей бывшей пленницей. Его приближенный шевалье Эмон де Маек сообщил в 1456 г. на процессе реабилитации, что он участвовал в этой встрече; присутствовали также английские военачальники графы Уорик и Стаффорд, канцлер Англии. Жан Люксембургский сказал Жанне, что прибыл освободить ее за выкуп, если она не будет более воевать против англичан. Дева ответила, что Жан смеется над нею, не имея ни желания, ни власти, чтобы ее освободить. Англичане же собираются убить ее с целью захвата Французского королевства. Стаффорд был взбешен словами Жанны, он уже наполовину вынул меч из ножен, чтобы умертвить пленницу, но его остановил Уорик. Историки по-разному пытались объяснить смысл этого эпизода. Часть из них готова была признать, что в это время еще не исключалась возможность освобождения Жанны за выкуп и на определенных выгодных для англичан и их союзников условиях. Другие видели здесь отзвук якобы заключенного тайного компромисса — официально объявят, что Жанну сожгли как еретичку и ведьму, а на деле дадут ей возможность спастись[40].

Операция «пастушка»

На процессе 22 февраля 1431 г. Жанна заявила своим судьям, что если бы они были лучше осведомлены о ней, то не пожелали бы, чтобы она находилась в их руках[41]. 24 февраля Дева сказала, что судьи ставят себя под большую угрозу, а 14 марта объявила, что, если бог покарает судей, пусть знают, что она выполнила свой долг, предупредив их об этом. Не сохраняла ли Жанна во время своего процесса какие-то контакты с королевским двором? Гонцами могли быть священники, которые свободно передвигались между воюющими сторонами. Можно предположить также, что такие контакты поддерживались с ведома самого Кошона. В пользу данного предположения можно привести некоторые эпизоды допроса Жанны. Так, в одном случае Жанна просила отсрочки для ответа на один из вопросов, а когда судьи высказали неудовольствие этим, посоветовала задать их вопрос самому Карлу VII. Через три дня Жанна извинилась за задержку, поскольку ранее не получила позволения ответить на этот вопрос.

Сторонники неортодоксальной версии находят в этом намеки на то, что Жанна сохраняла связи с какими-то внешними силами, которые давали ей советы и указания. Однако здесь тоже не обходится без натяжек. Ссылки Жанны, что эти силы — «голоса» святых, не принимаются в расчет или считаются попыткой замаскировать вполне земные контакты — с посланцами Карла VII. У Кошона и его английских хозяев, по мнению некоторых из этих историков, могли быть кроме уже упомянутых и другие причины не препятствовать этим контактам и мотивы для спасения Жанны. Здесь действовали, так сказать, «права благородной крови», столь важные для дворянства той эпохи. Короче говоря, Жанна, как полагают эти исследователи, не была дочерью своих родителей, а являлась… незаконнорожденной сестрой Карла VII.

Как пастушка из Домреми при свидании с нерешительным королем могла убедить его в своем предназначении и вопреки советам придворных побудить Карла VII предоставить войско для осуществления ее миссии? Источники глухо упоминают о какой-то тайне, которую Жанна сообщила королю. Над Карлом тяготело подозрение в незаконном рождении, и оно, учитывая нравы его матери королевы Изабеллы, выглядело очень правдоподобным. Может быть, Жанна представила доказательство, что именно она — тот незаконный ребенок Изабеллы, о существовании которого шла молва. Таким доказательством могло быть одно из двух колец — их Жанна постоянно держала при себе. Кольца были отняты у нее бургундцами после взятия в плен и переданы Кошону. Он даже расспрашивал о них Жанну. Та отвечала очень уклончиво. Англичане, если и знали обо всем этом, должны были молчать. Они, как и Карл VII, вовсе не были заинтересованы в том, чтобы окончательно погубить репутацию королевы Изабеллы. Это подорвало бы веру в законность рождения ее дочери Екатерины, которая вышла замуж за английского короля Генриха V, а их сын Генрих VI был как раз незадолго до руанского процесса коронован в Париже. Жанна на процессе объявила, что не будет отвечать на многие вопросы. Судья не принуждал ее отказываться от своего решения, потому что обеим сторонам было выгодно о многом умалчивать. Быть может, спасение Жанны — результат тайных переговоров и соглашения между Карлом и герцогом Бедфордским. Пока шли переговоры, Кошон затягивал процесс. Англичанам было важно сохранить Жанну как ценный залог в переговорах с французами. Ее могли перевести из Руана в другую тюрьму.

Прямых доказательств того, что Жанна — дочь королевы Изабеллы, конечно, не существует. Однако известно, что та 10 ноября 1407 г. родила ребенка; его отцом не мог быть король Карл VI, с которым она была давно разлучена. Считали, что отцом являлся герцог Людовик Орлеанский, убитый вскоре же (23 ноября) его врагами. Однако связь королевы Изабеллы Баварской с герцогом Орлеанским не подтверждается никакими современными свидетельствами, о ней говорит лишь писатель XVI в. Брантом да одна острота, приписываемая — кажется, без основания— наследнику Карла VII королю Людовику XI. Мальчик, которого собирались назвать Филиппом, умер, по одним сведениям, при рождении, по другим — летом следующего года. По мнению поборников «новой» версии, королева родила не сына, а дочь. В хронике священника из Сен-Дени отмечено, что герцог Орлеанский вскоре после обеда у королевы пал от руки убийц. В хронике указано: после «веселого обеда», а это произошло всего через 13 дней после смерти их сына (если это был действительно сын и действительно умер 10 ноября 1407 г.).

Это сообщение, возможно, опровергает ложное известие о кончине ребенка, которое было сделано, чтобы ввести в заблуждение врагов герцога. Исследователи внимательно изучили все свидетельства хроник, касающиеся ребенка, рожденного королевой. И Ангерран Монтреле, историк на службе герцога Бургундского, и Гийом Кузино, приближенный одного из союзников герцога Орлеанского, сообщают о факте рождения ребенка, не уточняя его пола. А в хронике священника из Сен-Дени страницы, посвященные этому эпизоду, вообще исчезли. Позднее (через целых полвека!) в хронику было вписано несколько строк о рождении у королевы сына Филиппа, вскоре скончавшегося, и о его похоронах. Вдобавок это запись, в которой отсутствовали обязательные в таких случаях подробности о церковных службах, похоронах, надписи на могиле. В 1793 г., во время Великой революции, при участии представителя французского правительства были вскрыты королевские могилы и составлен тщательный протокол произведенных раскопок. Останки Филиппа не обнаружены. Противники ортодоксальной версии считают все это доказательством того, что сознательно было напущено туману, соткан плотный покров тайны вокруг рождения ребенка Изабеллы Баварской в 1407 г.[42]

Впрочем, этот «покров» настолько широк, что не может не вызывать недоумение. Зачем было подыгрывать заговорщикам хронисту Монтреле, состоявшему на службе у герцога Бургундского, от которого и хотели уберечь новорожденного? Конечно, Монтреле мог быть введен в заблуждение, но в таком случае он просто упомянул бы о рождении королевой сына Филиппа, умершего в тот же день. И все же, надо признать, что-то от «покрова неясности» остается. Ко времени рождения Изабеллой Баварской ребенка она и герцог Орлеанский могли серьезно опасаться враждебных действий герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного. В этой обстановке подмена ребенка королевы каким-либо другим младенцем, который сразу же скончался (ему, возможно, помогли умереть), не являлась чем-то беспрецедентным в истории французского двора. Если Жанна была дочерью Изабеллы, то она являлась сводной сестрой Карла VII, золовкой герцога Бургундского Филиппа Доброго и английского короля Генриха V, теткой его сына Генриха VI, находившегося на престоле в 1431 г., сводной сестрой герцога Орлеанского и графа Дюнуа, кузиной герцога Алансонского, племянницей герцогини Люксембургской. Все эти лица (кроме малолетнего Генриха VI) принимали (или могли принимать за кулисами) то или иное участие в судьбе Жанны.

Давно обратили внимание на одну странность. В XVIII в. четырежды публиковалась многотомная история Франции. Во втором издании, в 1764 г., двенадцатый ребенок Карла VI назван Филиппом, а в остальных трех — Жанной. Однако авторы труда не связывали эту Жанну — даже если ее появление не являлось просто типографской опечаткой — с Жанной д’Арк. В издании 1770 г. изложена вполне традиционная версия о рождении в 1412 г. Жанны д’Арк в бедной семье[43]. Стоит все же задуматься, действительно ли дело в ошибке автора или в типографской опечатке. Возможно, что имя Филипп было взято автором Клодом де Вилларе из «Генеалогической и хронологической истории королевского дома Франции» Ансельма де Сент-Мари, вышедшей в свет в 1726–1732 гг. А имя Жанна могло появиться в результате наведения де Вилларе дополнительных справок, что ему было нетрудно сделать, поскольку он являлся «секретарем и генеалогом пэров французской короны»[44].

В драме «Генрих VI», основная часть которой, по мнению большинства критиков, принадлежит перу Шекспира, Жанна д’Арк заявляет: «Я рождена от благородных предков». Отца-пастуха она упрекает в том, что он подкуплен англичанами, и бросает своим врагам обвинение: «Хотите скрыть моих венчанных предков». Сторонники версии, будто Жанна была сестрой Карла VII, разумеется, ухватились за эти слова и даже считают их серьезным доводом. «Известно, — заявляют они, — что Шекспир был хорошо знаком с традициями, которые передавались английской аристократией из поколения в поколение»[45]. Это слабый довод. Драма «Генрих VI» была написана более чем через полтора столетия после смерти Жанны. Материалы, которые использовал ее автор, — исторические хроники XVI в. — тоже отдалены целым столетием от времени Жанны д’Арк. Более чем сомнительно, чтобы процитированное утверждение Жанны в драме восходило к каким-то «традиционным» поверьям среди английской знати. Надо добавить, что сцены с Жанной, к слову сказать изображенной в угоду шовинистическим настроениям зрителей как ведьма и наглая распутница, вообще, по всей вероятности, не были написаны Шекспиром. Наконец — и это не могут игнорировать и некоторые сторонники нетрадиционной версии — в начале драмы (во второй сцене) Жанна при первом свидании с дофином Карлом называет себя «дочерью пастуха».

Быть, пусть незаконным, сыном или дочерью лица, принадлежащего к королевскому дому, было большой честью в представлении французской знати XV в. Сын того же Людовика Орлеанского, предполагаемого отца Жанны, будущий известный военачальник граф Дюнуа с гордостью подписывал свои письма: «Рожденный вне брака сын герцога Орлеанского». Зачем же было Жанне скрывать свое знатное происхождение? А затем, отвечают сторонники «новой» версии, чтобы не ставить под сомнение супружескую верность «ее» матери и, следовательно, законность прав Карла VII на престол. Обвинения в незаконнорожденности и без того выдвигались против Карла англичанами и их союзниками — бургундцами, и их никак нельзя было подкреплять признанием подлинного происхождения Жанны. Видный сторонник «новой» версии Ж. Пем утверждал, что его единомышленник покойный историк Эдуард Шнейдер, поддерживавший дружеские связи с папами Пием XI и Пием XII, раскопал в 1935 г. в Ватиканском архиве протокол допроса Жанны специальной комиссией, образованной по приказу Карла VII и установившей королевское происхождение Девы. Выводы комиссии, сделанные в письменном виде, были сданы на хранение генеральному королевскому адвокату Жану Рабато, у которого временно проживала Жанна. Почему же Шнейдер не опубликовал своего открытия? Потому, что этого не пожелал Ватикан[46]. Тем не менее устно он сообщил об этом многим лицам, а Пему даже изложил все это в особом письме. Версия о королевском происхождении Жанны объясняет, по мнению Пема, почему ей так легко подчинялись строптивые командиры феодальных отрядов, почему она носила цвета Орлеанского дома, почему она была грамотной, почему такие вельможи, как граф Арманьяк, в письмах величали ее «благородной дамой». Добавим, что современник-итальянец Лоренцо Буонинконтро именовал Жанну «принцессой». Не было ли это понятие использовано в прямом, а не в переносном смысле для оценки величия Девы?

Как повествует «Лотарингская хроника», Жанна, еще находясь в Лотарингии при поездке в Бурж, приняла предложение участвовать в воинских состязаниях и поразила всех своим умением управлять боевым копьем. Копье в то время обычно было длиной примерно в четыре метра, и владение им было искусством, требовавшим специального обучения. Вдобавок это было исключительно дворянское оружие, им могли владеть только лица, возведенные в сан рыцаря. Такого права были лишены даже оруженосцы. За нарушение этого правила оруженосцем полагалось лишить его права в будущем стать рыцарем. Может быть, этот рассказ о демонстрации Жанной своего воинского умения относится к числу легенд, приукрасивших подлинную историю Девы? Однако о том, что Жанна свободно владела копьем, сообщают несколько независимых друг от друга источников. Крайне мало вероятно, чтобы подобный курс обучения прошла простая крестьянская девушка из Домреми, если, конечно, она была той, за которую ее принимают. Кто же мог обучить Жанну военному делу? Сама собой напрашивается кандидатура Бертрана де Пуланги. Этому выходцу из дворянской семьи в интересующее нас время было 36 или 37 лет, он был уже опытным воином. Считают, что де Пуланги познакомился с Жанной, когда она прибыла в Вокулер. Но на процессе реабилитации он сделал неожиданное признание: «Я не знаю имя ее матери, но я часто посещал ее дом». Стоит добавить, что де Пуланги поддерживал дружеские связи с Рене Анжуйским и с королевским конюшим Гобером Тибо, доверенным лицом королевского исповедника Жерара Маше, который в свою очередь был приверженцем королевы Иоланты Арагонской, тещи Карла VII. Именно де Пуланги и Жан де Новлонпон (его роль была, видимо, менее значительной) снабдили Жанну одеждой воина, Новлонпон взял на себя расходы, связанные с поездкой Жанны, которые 21 апреля 1429 г. в сумме 100 парижских ливров были ему возмещены королевской казной.

Интересно отметить, что, по мнению некоторых историков, при возведении Жанны в дворянство ей был присвоен королевский герб, но с добавочным геральдическим знаком, свидетельствующим о незаконном происхождении (имеются и другие попытки объяснения этого герба). «Орлеанская дева» — так могли называть Жанну не только за ее роль в снятии осады с Орлеана, но и за родственную связь с Орлеанским домом.

Когда же родилась Жанна? По традиционной версии, в 1412 г. Утверждение, что она старше на несколько лет, разумеется, нисколько не подрывает в принципе эту версию. Напротив, подтверждение этой даты опровергает гипотезу о том, что Жанна была дочерью Изабеллы Баварской. Но откуда взялась дата «1412 г.»? Сама Жанна, прибыв в 1429 г. ко двору Карла VII, говорила, что ей «три раза семь лет», следовательно, родилась она в 1407–1408 гг. На первом допросе, 21 февраля 1431 г., проведенном в присутствии большого числа лиц, Жанна объявила, что ей «примерно 19 лет». На следующий день, 22 февраля, вопрос повторили, правда в другой форме. «Спрошенная далее о возрасте, когда покинула дом своего отца, — гласит протокол, — она заявила, что не может ответить, каков ее возраст».

Что же вероятнее — что Жанна назавтра забыла год своего рождения или что она не хотела сообщить настоящую дату? Обычно для объяснения подобных двусмысленных ответов ссылаются на то, что в средние века не велись записи рождения и никто среди простого народа не знал точно свой возраст. Этому доводу не следует придавать преувеличенного значения. Да, метрик не существовало, но приходские священники отмечали даты крещения новорожденных. Кроме того, окружающие знали, во время какого памятного чем-то — для семьи или села — события родился каждый житель, и это позволяло определять возраст с точностью до года. В этой связи можно отметить, что все земляки и друзья детства Жанны, которых допрашивали в качестве свидетелей на процессе реабилитации в 1456 г., были в состоянии точно указать, сколько им лет. Изабелла Жирарден сказала, что ей 51 год, Овьет — 45, Манжет — 43 года и т. д. Как же объяснить, что за четверть века до этого Жанна, несравненно более развитая и способная, чем ее землячки, могла определить свой возраст только приблизительно, а назавтра сообщить, что она его вообще не знает? Если же отбросить столь сомнительное заявление Жанны 21 февраля 1431 г., то целый ряд других данных позволяет определить, что она, вероятно, родилась в конце 1407 г.

Во-первых, на допросе 22 февраля 1431 г. Жанна сообщила, что, когда впервые услышала «голоса» святых, ей было «тринадцать лет или около того». А на допросе 27 февраля она утверждала, что впервые побывала в Вокулере через семь лет после того, как святые взяли ее под свое покровительство. В Вокулер Жанна прибыла в мае 1428 г. Ей тогда, по ее собственному подсчету, было 20 лет (тринадцать и семь). Один из авторов, придерживавшихся традиционной версии, аббат Поль Гийом, в недоумении даже высказал предположение, будто здесь речь идет об ошибке переписчика. Но ведь так можно отвергнуть любое свидетельство источников, не укладывавшееся в заранее созданную схему. Между тем, если предполагать, что Жанна не хотела точно указывать свой возраст, а этими показаниями 22 и 27 февраля она невольно выдала себя, все находит приемлемое объяснение.

Во-вторых, обратимся к обвинительному акту, составленному 27 марта 1431 г., после первой серии допросов Жанны. В пункте 8 этого акта говорится, что Жанна отправилась в Нефшато, когда ей было около 20 лет. Между тем дату этой поездки можно датировать точно июлем 1428 г., иначе говоря, она родилась примерно в 1408 г. Кошон посылал своих людей в Домреми, чтобы собрать сведения о детских годах Жанны, отсюда и проистекала его осведомленность о ее возрасте. И снова это свидетельство обвинительного акта ставит в тупик сторонников традиционной версии. Один из них, С. Л юс, считает, что речь опять-таки идет об ошибке писца — тот поставил латинскую цифру «X» вместо нужной цифры «V» (в результате получилось XX лет вместо XV). Однако в данном случае предположение о такой ошибке приводит к явному абсурду — получается, что Жанна родилась примерно в августе 1413 г. и что ей было всего 15 с половиной лет, когда она освободила Орлеан! Добавим, что придворный хронист герцога Бургундского Ангерран де Монтреле, видевший Жанну сразу после ее взятия в плен, сообщал, что ей «двадцать лет или около того». Здесь не может уже идти речь об ошибке писца, поскольку возраст обозначен не цифрой, а прописью.

Другие хронисты дают различные даты рождения Жанны. Персеваль де Каньи, историограф герцога Алансонского, в хронике, написанной между 1434 и 1437 гг. и передающей много весьма достоверных сведений о Жанне, отмечает, что она начала свою миссию, когда ей было «от восемнадцати до двадцати лет», однако через страницу можно прочесть, что Жанна была захвачена, когда ей было примерно двадцать восемь лет, а это полностью противоречит предшествующему свидетельству.

Другой пример такого же противоречия: современник Жанны Филипп де Бергам пишет, что она прибыла ко двору, когда ей было шестнадцать лет, и двадцать четыре года, когда ее сожгли в Руане. На деле же между этими событиями прошло не восемь лет, а лишь два года с лишним. Если верить тому, что Жанне было 24 года, когда она была сожжена в Руане, это снова подводит нас к 1407 г. как дате ее рождения. Между прочим, Бергам сообщает, что заимствует свои сведения у Гийома Гюаша. Фамилию Гюаша, или Гокаша, некоторые историки считают искажением фамилии Рауля де Гокура, приближенного герцога Орлеанского и правителя Орлеана, сражавшегося вместе с Жанной при освобождении этого города. В дневнике парижского буржуа отмечается, что Жанна погибла примерно двадцати семи лет от роду. Все эти данные по крайней мере доказывают, что нельзя безапелляционно считать датой рождения Жанны 1412 г. Есть к тому же другие основания усомниться в этой дате. В 1428 г., когда Жанна жила в Нефшато, ей пришлось предстать перед трибуналом в Туле по обвинению в нарушении обещания выйти замуж за какого-то деревенского парня. Она поехала за 150 километров, как сама рассказывала, одна по очень небезопасным дорогам. Если считать, что ей было около 21 года, то это можно понять, но подобную поездку шестнадцатилетней девушки трудно представить. Кроме того, если ей было 16 лет, то она считалась бы по тогдашним законам Лотарингии несовершеннолетней и не могла бы сама защищать свои интересы в суде.

Обратимся теперь к показаниям подруг Жанны во время процесса 1456 г. Овьет, которой было тогда 45 лет (иначе говоря, ока родилась в 1411 г.), заявила, что Жанна была старше ее на три или четыре года. Вряд ли Овьет могла ошибаться в возрасте подруги своего детства, ставшей народной героиней, и считать ее старше себя на несколько лет, если бы она была на год ее моложе. Это означало бы сделать ошибку в пять лет — очень большой разрыв в юные годы. Вряд ли здесь могла быть и ошибка писца, ведшего протокол. Изабелла Жирарден, хорошо знавшая Деву Жанну, которая была крестной матерью одного из ее детей, явно считала Орлеанскую деву однолеткой. Между тем Изабелла родилась в 1405 или 1406 г. и вряд ли могла принимать Жанну за свою ровесницу, если та была на шесть или семь лет ее моложе. Жители Домреми, подруги и соседи Жанны, дававшие показания, не могли не понимать, что, относя рождение Девы к 1407 или 1408 г., они тем самым свидетельствовали, что Изабелла Роме не являлась ее матерью. Ведь в эти годы Изабелла Роме родила сына Пьера и дочь Катерину. Может быть, поэтому и возникла неопределенность в их ответах.

В ряде современных и более поздних свидетельств второй половины XV и первой половины XVI в. по-разному определяется возраст Жанны во время процесса в Руане — 22, 24 и даже 28 лет, что в любом случае относит дату ее рождения ранее 1412 г. Сподвижники Девы Жан де Новлонпон и Бертран де Пулакги неопределенно говорили, что, по слухам, Жанна происходила из Домреми. Кузен Жанны Дюран Лаксар, проживавший неподалеку от Домреми, ограничился заявлением, что, «по его мнению», Жанна родилась в этом селении. Подобные осторожные выражения — «как мне кажется», «как люди говорили», «как мне приходилось слышать» — то и дело встречаются в ответах многих свидетелей. Другие вообще уверяли, что им ничего не известно о семье Жанны, хотя это вряд ли было правдой.

Процесс реабилитации, к подготовке которого приступили по приказу короля в начале 1450 г., продолжался долгие шесть лет. Был составлен список вопросов, прежде всего о детских и юношеских годах Жанны. Показания жителей Домреми было поручено собрать Жану дю Ли, брату Орлеанской девы. Не по его ли подсказке давались показания, причем свидетели нередко сопровождали их оговорками: «как мне кажется», «как мне говорили», «как я считаю» и т. п. Противники традиционной версии акцентируют внимание на осторожности, с которой велся контрпроцесс. Свидетелям задавали заранее подготовленные вопросы. Ответы на них должны были доказать, что Жанна родилась в Домреми.

Во время процесса реабилитации для Рима было неудобно признавать посмертную — после церковного приговора — жизнь Жанны. То же самое следует сказать и об интересах короны: королю была нужна только реабилитация Жанны, но не разоблачение ее подлинного происхождения и спасения.

Прошение о реабилитации Орлеанской девы, подписанное Изабеллой Роме (отец Жанны Жак д’Арк к этому времени уже умер), составил легист Гильом Превото. Ему же принадлежат следующие многозначительные строки: «Если запрещено обманывать, то, однако, дозволено скрывать правду, соответственно месту и времени прикрывшись хорошей выдумкой или выражением, имеющим иносказательный смысл». В прошении Орлеанская дева была впервые названа Жанной д’Арк. Однако саму Изабеллу Роме не сочли нужным заслушать на процессе реабилитации, где давали показания три десятка орлеанцев и около сорока жителей Домреми. Будучи истицей, Изабелла Роме единственная не должна была давать присягу. Очевидно, боялись, что с уст старухи могут сорваться какие-то неосторожные слова. Изабелла Роме присутствовала на торжественной церемонии 7 ноября 1455 г., в самом начале процесса реабилитации, но позднее его организаторов как бы совершенно не интересовали ее показания, хотя она могла бы сообщить наиболее точные сведения по многим интересующим их вопросам. От Изабеллы Роме получили лишь упомянутое прошение, в котором она жаловалась на казнь Жанны в 1431 г. И этого было уже много, говорят сторонники нетрадиционной версии, ведь Изабелла Роме знала о появлении Девы в 1439 г. в Орлеане и, возможно, даже виделась тогда там с нею. Требовать от нее ложных сведений о месте и времени рождения Жанны показалось судьям небезопасным и излишним. Свидетели говорили о том, что Жанна — дочь Изабеллы Роме, а ее саму не удосужились прямо спросить об этом. В протоколах процесса реабилитации нет и показаний братьев дю Ли. А Жану дю Ли поручили собирать показания других свидетелей по вопросам, в которых он, естественно, должен был быть осведомлен гораздо лучше, чем они. По каким-то причинам игнорировалось существование «Книги Пуатье».

До сих пор речь шла преимущественно о двух процессах Жанны — руанском и процессе реабилитации. Но им предшествовал еще один процесс, точнее, расследование, произведенное в Пуатье по приказу Карла VII почти сразу после появления Жанны при дворе видными сановниками церкви и советниками парламента. В Домреми были посланы монахи, чтобы выяснить обстоятельства, связанные с детством Жанны. Результаты следствия составили знаменитую «Книгу Пуатье», содержание которой не было обнародовано и которая не использовалась ни во время процесса в Руане, ни во время процесса реабилитации. На основании каких-то неизвестных нам мотивов первоначально скептически настроенная комиссия, проводившая следствие, пришла к выводу, что Жанна заслуживает доверия. По средневековым представлениям лишь девственницу господь мог избрать для осуществления своей воли и только ее не может сделать своим орудием дьявол. Поэтому Жанну подвергли обследованию уполномоченными на это матронами. Это были две королевы — Мария Анжуйская, королева Франции, и ее мать королева Иоланта Арагонская, которая оказывала большое влияние на слабовольного Карла VII и которую считают главным организатором плана превращения Жанны в избавительницу страны от англичан. Надо только представить сословные различия в средневековом обществе, чтобы понять — честь, которой удостоилась Жанна, не могла быть оказана простой пастушке. (Напомним, что в Руане аналогичное обследование Жанны тоже проводила знатная особа — герцогиня Бедфордская, тетка Карла VII.)

Иоланта была дочерью короля арагонского и французской принцессы и женой Людовика II, герцога Анжуйского, брата короля Карла V, деда Карла VII. (Людовик II умер в 1417 г. Герцогов Анжуйских из почтения иногда называли королями, а Иоланту поэтому величали королевой.) Вдовствующая герцогиня Анжуйская была матерью герцога Рене Анжуйского и матерью королевы Марии — жены Карла VII. Первоначально Иоланта пыталась диктовать королю через свою дочь. Однако, убедившись позднее, что некрасивая и недалекая королева Мария была не в состоянии влиять на своего мужа, именно герцогиня Анжуйская сблизила Карла VII с красавицей Агнессой Сорель, которая стала одним из орудий умной и властной королевы Иоланты. Именно Иоланта финансировала экспедицию по освобождению Орлеана, организовывала пресловутую «комиссию Пуатье», именно у приверженцев Иоланты находила Жанна убежище и поддержку. С самого начала Иоланта была вдохновительницей того, что — по мнению автора одной из новейших работ об Орлеанской деве — в наше время «секретные службы могли бы назвать операцией «Пастушка»»[47]. Почему новорожденную Жанну укрыли в Домреми? Потому, заявляют сторонники версии о королевском происхождении Девы, что селение было расположено в графстве Бар, находившемся под влиянием королевы Иоланты Арагонской. Око входило также в сенешальство Вокулер, которое числилось владением французской короны, а его глава капитан Робер де Бодрикур был преданным сторонником Орлеанского дома и шурином сенешаля Прованса Луи де Бово, числившегося на службе у Иоланты Арагонской. Через Домреми проходила дорога в Баварию, родину королевы Елизаветы, неподалеку находился Люксембург, являвшийся тогда владением герцога Орлеанского.

Почему в качестве воспитателей Жанны была избрана семья д’Арк? Об этом можно только догадываться. Целый ряд лиц, близких к королевскому дому, носили фамилию д’Арк. Гийом д’Арк был гувернером дофина Людовика. Он жил в 1358 г. недалеко от Арк-ан-Барруа, откуда был родом Жак д’Арк из Домреми, что позволяет считать вероятным наличие между ними родственных связей. Ивон д’Арк был советником Карла VII, Рауль д’Арк — королевским камергером, Жан д’Арк, брат Жака д’Арка из Домреми, — королевским землемером, Симок д’Арк, родственник Жака, — капелланом в королевском замке. Список лиц по фамилии д’Арк, так или иначе связанных с королевским двором, этим не ограничивается[48]. Анри-Мари Жерар, автор книги «Жанна д’Арк, несправедливо осужденная»[49], даже обнаружил некую Жанну д’Арк — фрейлину королевы Изабеллы Баварской. Однако следов существования каких-либо прямых контактов их с четой д’Арк в Домреми отыскать не удалось (впрочем, подобная находка могла быть только результатом маловероятной счастливой случайности). Откуда возникла фамилия д’Арк? Как считают некоторые историки, от названия деревни Д’Арк-ан-Барруа, неподалеку от Шомона. На протяжении второй половины XIV в. в долине реки Об и ее притоков жило несколько лиц, носивших фамилию д’Арк. Отец Девы — Жак д’Арк, судя по некоторым свидетельствам, родился в деревне Сетон, близ Монтиранделя, в Шампани. Остается спорным — происходил ли он из дворянской или зажиточной крестьянской семьи. Брат Жанны Пьер д’Арк в 1436 г. был возведен герцогом Карлом Орлеанским в рыцари ордена Дикобраза, а в него, по уставу, могли приниматься лишь выходцы из семьи, члены которой не менее чем в четырех поколениях были дворянами. Но кто знает, не было ли сделано исключение для брата Девы? Такая же неясность существует и в отношении матери Девы — Изабеллы Роме, происходившей из деревни Бутон, неподалеку от Домреми.

Семья Девы была в числе наиболее зажиточных в Домреми. Все это мы узнаем из различных юридических документов, разысканных исследователями. Свидетели на процессе в Руане и на процессе реабилитации единодушно именовали родителей Жанны крестьянами. Однако именно это единодушие кажется подозрительным противникам традиционной версии: «Подобное единодушие слишком хорошо, чтобы быть честным»[50]. Ведь свидетели повторяли почти дословно одни и те же слова — не были ли они вложены в их уста. Любопытная деталь — мать Девы Изабеллу свидетели неизменно именовали Забийетой. Некоторые, конечно, могли использовать это уменьшительное имя, но когда это делали все, возникает подозрение в определенном умысле (имя Изабелла было почему-то неудобно употреблять в отношении матери Девы).

Жанна неизменно называла себя не Жанной д’Арк, а Девой Жанной. При допросе 21 февраля 1431 г. она заявила, что там, где она родилась, ее звали Жаннетой, во Франции — Жанной, а своего прозвища или своей фамилии она не знает. Если речь шла действительно о фамилии, то это могло означать, что Орлеанская дева явно не желала называть себя Жанной д’Арк. Лишь через месяц с лишним, 24 марта, Жанна один раз заявила, что ее отцом являлся Жак д’Арк, а матерью — Изабелла Роме. Однако это был единственный день, когда допрос велся неофициально и Жанна не присягала давать правдивые показания. К тому же Жанна могла называть отцом и матерью своих приемных родителей. Фамилию Жанны не называли и на процессе реабилитации. Нет ли здесь «хорошо организованного заговора молчания»? Действительно, ни один из свидетелей на обоих процессах ни в одном из современных документов не именует Орлеанскую деву Жанной д’Арк (или Дарк, Дарт, Дай, как в разных источниках называется семья д’Арк). Мартен, генеральный викарий инквизиции, сторонник англичан, писал о Жанне: «Некая женщина по имени Жанна, которую враги этого королевства именуют Девой». Даже сторонники традиционной версии признают, что называть Орлеанскую деву Жанной д’Арк стали только со второй половины XVI в.[51]

Интересно отметить, что отец и мать Жанны д’Арк, видимо, не были приглашены на коронацию в Реймсе, которая стала возможной благодаря подвигам их дочери, хотя Жак д’Арк и Изабелла Роме предпринимали туда поездки по куда меньшим поводам. Оба они не установили связей с Жанной, когда она была ранена. Сохранились письма Жанны различным лицам — англичанам, герцогу Филиппу Бургундскому, графу Арманьяку, жителям Тура, Реймса, Турне и других городов, даже чешским гуситам — и ни одного к тем, кого считают ее родителями (неправдоподобно, чтобы они не сохранили писем своей знаменитой дочери, если бы их получили). После своего отъезда из Домреми Жанна как будто полностью порвала всякие связи с четой д’Арк. Правда, братья д’Арк ее сопровождали, но очевидно, что она не делилась с ними своими планами; не сохранилось ни одного слова, адресованного им. Братья д’Арк следовали за нею только как слуги.

Одной из слабостей традиционной версии является вопрос о «голосах святых», которые наставляли Жанну относительно ее божественной миссии. Клерикальные историки прямо исходили из того, что это были голоса, вещавшие волю неба. Правда, при этом оставалось затруднительным объяснить, почему Господь стал на сторону Орлеанской партии, поддерживавшей дофина, а не на сторону английского короля, имевшего не меньшие династические права на престол; почему Бог был особо заинтересован в освобождении герцога Карла Орлеанского, который с 1415 г., со времени битвы при Азенкуре, в течение 25 лет находился в плену в Англии, посвятив себя сочинению поэтических мадригалов; почему «божественная миссия» Жанны удалась ей только наполовину (англичан при ее жизни так и не удалось прогнать с французской земли). Другие же ученые — сторонники традиционной версии — либо вообще не касались природы «голосов», либо переходили от прежней гипотезы «божественного провидения» к новой, считая явления «святых» результатом галлюцинаций. Но это плохо согласуется с теми четко определенными целями, которые поставили «святые» перед Жанной. Третья возможная гипотеза, что «голоса» были рупором заговорщиков. Но, принимая эту гипотезу, мы тем самым соглашаемся, что действительно осуществлялась операция «Пастушка». На главную роль в такой операции вряд ли могла быть избрана Жанна, если она была просто неграмотной крестьянской девушкой. И наконец, четвертое возможное допущение — что Жанна была сознательной участницей операции «Пастушка», а это уже означает полный разрыв с традиционной версией.

В своих показаниях Жанна заявляла, что не только слышала их голоса, но и видела их в телесном облике, даже «обнимала» святую Екатерину и святую Маргариту, хотя отказывалась более подробно описывать их внешность и поведение. Любопытно отметить, что обе эти святые — Маргарита Антиохская и Екатерина Александрийская, — как показали исследования, произведенные уже в наши дни по указанию папы Иоанна XXIII, являлись чисто легендарными фигурами и поэтому, как никогда не существовавшие, были вычеркнуты из ватиканского списка святых. Однако в начале XIV в. они были весьма популярны в придворных кругах. В житиях этих святых можно найти немало общих черт с биографией Жанны д’Арк. Что касается третьего из «голосов» — архангела Михаила, то Карл VII называл его своим святым покровителем и патроном Франции. Считалось, что архангел Михаил «руководил» крещением предводителя франков Хлодвига — основателя французской королевской династии. Чтобы помочь Хлодвигу, он обратил в бегство его противников — готов. Именно святой Михаил поручил Жанне осуществить ее миссию — короновать Карла VII в Реймсе.

Собственно, «голоса» поручили Жанне выполнение четырех заданий: во-первых, освободить от осады Орлеан; во-вторых, короновать Карла VII; в-третьих, изгнать англичан из пределов Фракции; в-четвертых, вызволить из английского плена герцога Орлеанского. Как известно, Жанне удалось осуществить лишь первые два задания. Во время Столетней войны представителям Орлеанского дома не раз случалось заключать сделки с англичанами за счет Франции. Людовик Орлеанский известен разве что оргиями и разграблением порученной ему королевской казны. Почему же освобождение его сына, бесславно попавшего в плен почти полтора десятка лет назад, вполне утешавшегося сочинением стихов, могло считаться важной национальной задачей? Почему так должна была думать пастушка из Домреми — сама ли или по внушению «голосов»? Положение меняется, если предположить, что Жанна была дочерью Людовика Орлеанского, любовника королевы Изабеллы Баварской, и заботилась об освобождении своего сводного брата.

«Ликвидированные» ныне Ватиканом «святые» действительно обладали необычной осведомленностью. По показаниям Жанны, данным на руанском процессе, «голоса» предписали ей, когда она будет в Туре или Шиноне, отправиться в церковь Св. Екатерины в Фьербуа и не то за, не то перед алтарем откопать меч. Он и был там обнаружен, покрытый ржавчиной, от которой его удалось, впрочем, быстро очистить. О том, чей этот меч, высказывались различные предположения, в том числе и самые фантастические, вплоть до того, что он принадлежал знаменитому полководцу и правителю франков, деду Карла Великого Карлу Мартеллу после его победы над арабами в битве при Пуатье (732 г.). Дело не только в том, что Карл Мартелл не мог преподнести меч церкви Св. Екатерины, поскольку культ этой святой распространился только в XI в., через три века после сражения при Пуатье. Очевидно, что подобные догадки не подтверждены ни одним доказательством и относятся к области чистых вымыслов. Один из сторонников неортодоксальной версии, М. Лами, пишет, будто «значительно более правдоподобным» нужно считать, что меч принадлежал известному полководцу второй половины XIV в. Бертрану дю Геклену, который завещал его герцогу Людовику Орлеанскому. После убийства герцога меч достался одному из его приближенных, который и приказал захоронить этот меч рядом с собственной могилой в церкви в Фьербуа[52]. Может быть, эта гипотеза и «более правдоподобна», но столь же бездоказательна, как и остальные.

Однако факт, что о мече было известно «голосам» — а здесь нельзя сомневаться, поскольку это было засвидетельствовано самой Жанной, — говорит в пользу утверждения, что миссию Жанны кто-то готовил заранее и в соответствии с тогдашними представлениями решил снабдить Деву оружием, будто бы предназначенным для нее Божественным Провидением. Из показаний Жанны, правда полных сознательных недомолвок, и отказа от четких ответов на задававшиеся ей вопросы все же как будто следует, что «святые» были существами из плоти и крови. Конечно, это еще не доказательство их реального, физического существования. Ведь сознание людей средневековья нередко наделяло таким реальным бытием порождения своего воображения, фантастического видения мира. И все же не проще ли предположить, что речь идет не о «святых», являвшихся Жанне, а о человеческих существах. И стоит вспомнить, что в обычае членов третьего францисканского ордена, которому неортодоксы приписывают большую роль в операции «Пастушка», было именовать друга вместо традиционного «брат», «сестра» «святым» или «святой»[53]. Не правдоподобнее ли предположение, что «святые» были просто посредниками между Жанной, с одной стороны, и королем или Иолантой Арагонской — с другой?

Обращает на себя внимание и такой момент. Ко двору Карла не раз являлись лица, утверждавшие, что они будто бы посланы Провидением. Но только Жанна отправилась ко двору за счет королевской казны, ее сопровождал специальный вооруженный эскорт. Возникает вопрос: что побудило капитана Робера де Бодрикура принять всерьез утверждение Жанны, что она послана Богом спасти королевство (даже учитывая легковерие людей той эпохи, точнее, суеверия, которые владели ими)? Ведь первоначально, если верить рассказу очевидца Бертрана де Пуланги, Бодрикур встретил с издевкой рассказ Жанны, а саму ее пытался отдать на потеху своим солдатам. Остается неясным, что побудило его резко изменить позицию и качать помогать организации путешествия Жанны ко двору. Бодрикур был человеком жестким, к тому же, что немаловажно, совсем неглупым администратором и военачальником. Зачем ему было идти на риск стать общим посмешищем, фактически представляя ко двору простую крестьянскую девушку, претендовавшую на то, что она, никогда не обучавшаяся военному делу, сможет осуществить то, что оказалось не под силу опытным полководцам? Наиболее правдоподобным кажется объяснение, что, помогая Жанне, Бодрикур поступил так, как ему было приказано действовать. Отец Робера де Бодрикура был камергером герцога Бара. По матери он был близким родственником сенешаля Прованса Луи де Бово. А графиней Прованса была королева Иоланта Арагонская. Робер Бодрикур стал союзником Рене Анжуйского — сына королевы Иоланты — для борьбы против сторонников англичан и бургундцев, которые захватили у них часть владений. Можно не сомневаться, что Бодрикур советовался с Рене, прежде чем отослать Жанну ко двору.

Во время вторичной поездки в Вокулер Жанна заявила Жаку де Новлонпону: «Никто в мире — ни король, ни герцог, ни дочь короля Шотландии, ни кто-либо другой — не сможет возвратить французское королевство». Как раз в это время начались переговоры Карла VII и шотландского короля Якова I о браке между дофином (будущим королем Людовиком XI) и дочерью Якова. К этим переговорам едва приступили в июле 1428 г., и они приняли конкретную форму лишь осенью, в октябре того же года. А разговор Жанны с де Новлонпоном состоялся в начале следующего, 1429 г. Таким образом, пастушка из Домреми оказалась вполне информированной о секретных дипломатических переговорах. Конечно, быть может, слухи о них просочились, так как не столь далеко от Домреми временно была расквартирована рота шотландских лучников. Если не считать этого довольно натянутого объяснения осведомленности Жанны, остается прийти к заключению, что крестьянскую девушку из далекого селения кто-то снабжал самыми последними государственными секретами.

Еще до поездки Жанны к королевскому двору в Бурже она в январе и начале февраля 1429 г. отправилась в Нанси, Лотарингию. Бодрикур проявил особую заботу, добыв для Девы охранную грамоту герцога Карла II Лотарингского. Стоит отметить, что Карл II был решительным сторонником бургундцев и англичан, врагов Орлеанского дома. Однако его дочь и наследница Изабелла вышла замуж за герцога Рене Анжуйского, сына королевы Иоланты. Между прочим, и Рене Анжуйский как раз в это время, 29 апреля, явно в угоду Карлу II Лотарингскому присягнул на верность английскому королю. Впрочем, после первых успехов Жанны он снова перешел на сторону Карла VII. Иначе говоря, и герцог Лотарингский, и королева Иоланта предпочитали не сжигать за собой мосты на случай неожиданного поворота событий. Выдачу герцогом Карлом II охранной грамоты Жанне трудно объяснить без учета этой двойной игры. Но если это так, то Карл II мог быть уверен, что приезд Жанны, о которой формально еще ничего не знали в Бурже, соответствовал видам королевы Иоланты. Но это не все.

Герцог Карл II лично принял еще не ведомую никому пастушку, а его гостья, не выказав даже внешнего почтения герцогу, напротив, стала его сурово порицать за связь с придворной дамой Алисой дю Май, которая была агентом Иоланты, ко ко времени приезда Жанны стала выказывать неповиновение приказам королевы. Жанна угрожала герцогу, что если он не отошлет от себя свою любовницу, то не излечится от тяжелой болезни. Впоследствии легенда разукрасила эту встречу утверждениями, будто герцог ждал, что Жанна совершит чудеса и вылечит его от болезни. Однако Жанна тогда была вовсе не известна за пределами родной деревни и Вокулера, где она еще недавно с трудом уговаривала Бодрикура помочь ей добраться до королевского двора в Бурже. Слухи о предстоящем появлении Жанны для осуществления ее миссии стали муссироваться еще до того, как ею было что-либо совершено.

Существует рассказ, будто после прибытия ко двору Жанну пытались обмануть, выдав за короля другое лицо (графа де Клермона). Однако Жанна сразу же опознала стоявшего в толпе придворных Карла VII и обратилась прямо к нему. Как она могла узнать его, если ей заранее не описали внешность короля? Что могла сообщить королю Жанна при первом их свидании? Ответ на этот вопрос не дали ни современники, ни историки — сторонники традиционной версии вплоть до авторов новейших работ[54]. Жанна объявила королю, что именно она является незаконным ребенком их матери. Это и было государственным секретом, которого приказал не касаться Великий инквизитор Франции Жан Бреал на процессе реабилитации. Однако как могла Жанна убедить короля в законности его происхождения, даже если она действительно была дочерью Изабеллы Баварской и Людовика Орлеанского? Ведь она в таком случае была на пять лет моложе короля, и ее незаконное происхождение могло лишь усилить подозрение в отношении того, кто был отцом Карла VII. Сторонники «новой» версии проходят мимо этих самоочевидных соображений. Впрочем, некоторые выдвигают еще одну, по их собственному мнению малоправдоподобную, гипотезу, что Жанна была незаконной дочерью не Изабеллы Баварской, а короля Карла VI и его любовницы Одет де Шампдивер[55]. Но это уже из области чистой фантазии.

Все поступки Жанны указывают на длительную подготовку к ее будущей миссии, на знание политической ситуации, обстановки при дворе Карла VII. «Голоса» святых — это указания тех лиц, которые вели эту подготовку. Граф Дюнуа, незаконный сын герцога Людовика Орлеанского, осажденный англичанами в Орлеане, заявил своим воинам 12 февраля: ему предсказали, что город будет спасен «Девой, явившейся с лотарингской границы». Между тем лишь 23 февраля Жанна отправилась к королевскому двору. Дюнуа мог сделать это предсказание только в том случае, если появление Орлеанской девы было заранее предусмотрено окружением Карла VII.

Обращает на себя внимание образованность Жанны. Она была знакома с обычаями двора, с политикой, обучена географии, военному делу, верховой езде.

Слухи о том, что Жанна была родом из Лотарингии, возникли довольно скоро после ее смерти. Поэт Франсуа Вийон именовал ее «Жанной, доброй лотарингкой»; один из сподвижников Девы, Жан д’Олон, говорил, что она прибыла «из лотарингских областей»; Гнйом де Маншон, участник процесса в Руане, говорил, что Дева была из «Лотарингской земли». Более столетия назад французский историк А. Валлон в своей книге о Жанне д’Арк[56] задался вопросом, не являлась ли Дева по происхождению лотарингкой. Селение Домреми было расположено в провинции Шампань, на территории графства Спотом герцогства Бар, которое именовали «зависимой Бар». Оно являлось частью Франции. Домреми находилось в месте, где сходились границы трех государств: Франции, Бургундии и Лотарингии. Домреми было расположено на левом берегу Мёза, а граница Лотарингии проходила по правому берегу. Кроме того, Домреми разделялось небольшим притоком реки Мёз, северная часть деревни находилась в области, управляемой королевским чиновником — прево— Вокулера. Лишь более века спустя, в 1571 г., Домреми оказалось в пределах Лотарингии (а еще много позднее сама Лотарингия вошла в состав Франции).

На каком языке говорила Жанна? Вопрос кажется нелепым только на первый взгляд. Дело в том, что крестьяне Домреми наверняка говорили на лотарингском диалекте, весьма отличном от языка жителей Парижа или Тура. Между тем ни в протоколах процесса в Руане, ни в каких-либо других источниках ничего не говорится об акценте, о каких-либо погрешностях в речи Жанны, которые наверняка были бы весьма многочисленными, если бы она говорила только на диалекте ее родных мест и не училась бы французскому наречию. Ведь французский язык начал распространяться в Лотарингии только в XVII в., т. е. через двести лет после смерти Жанны. А кто бы стал учить ему, если бы она была дочерью простого, пусть даже зажиточного, крестьянина? Она говорила по-французски настолько чисто, что, когда один из членов судившего ее трибунала, доминиканский монах из Лиможа, спросил, на каком языке вещали ей «голоса» (голоса святых Екатерины и Маргариты), Орлеанская дева ответила:

— На лучшем французском языке, чем ваш! (Жанна имела в виду вычурную манеру разговора, свойственную этому доминиканцу.)

Неясным остается вопрос, знала ли Жанна грамоту, умела ли читать или тем более писать. В протоколах руанского процесса утверждается, что она была неграмотной. Но некоторые историки склонны понимать эти слова не буквально, а в том смысле, что Дева была лишена придворного воспитания. У нее спрашивали, как сообщали «голоса» свою волю — устно или письменно, т. е. задавали вопрос, предполагающий, что Дева умела читать. Она не ответила, попросив отсрочки на восемь дней. В другом ее ответе встречается выражение «не написала и не приказала написать». Сохранились оригиналы пяти писем, причем три из них (к жителям Реймса и Риома) подписаны ею. Исправления, внесенные в текст двух из этих последних писем, могут навести на мысль, что они были сделаны Жанной. Можно привести и другие подобные свидетельства источников, как будто подтверждающие, что Жанна могла читать и писать[57]. Впрочем, это мало что решает: тогда не знали грамоты и видные представители дворянской знати.

Орлеанская дева — имя, под которым Жанна вошла в историю, — считается народным прозвищем. Но вряд ли это так. Современнику Жанны и придворному Карла VII архиепископу Эмбрюнскому Жаку Желю принадлежит сочинение под названием «Орлеанская дева». Это сочинение было написано до того, как Жанна отправилась на освобождение Орлеана (или по крайней мере до 17 мая 1429 г., а Орлеан был освобожден только 8 мая, и известие об этом не могло еще дойти до монсеньора Желю). Следовательно, было бы более понятным, если бы опус архиепископа был озаглавлен примерно так: «Дева из Домреми», а действительное название «Орлеанская дева» точнее было бы перевести как «Мадемуазель д’Орлеан», т. е. принадлежащая к Орлеанскому дому. Поскольку творение прелата было предназначено только для короля, в нем можно было не скрывать государственной тайны. Между прочим, прежнее отрицательное отношение Желю к Жанне сменилось положительным. Это явилось результатом свидания в конце марта или начале апреля архиепископа с кардиналом Фуа, возвращавшимся из Рима, который говорил с ним о Жанне. Фуа в Риме виделся с папой Мартином V. Становится вероятным, что папа уже знал что-то о Жанне, хотя пастушка из Домреми еще ничем не проявила себя.

Примечательны высокомерная фамильярность, покровительственный тон, который был усвоен Жанной в отношении самых знатных вельмож — Дюнуа, герцога Алансонского, графа Арманьяка.

Жанна с большим вниманием относилась к судьбам Орлеанского дома, к Карлу Орлеанскому (сыну герцога Людовика). В случае смерти сына Карла VII (а дофины нередко умирали раньше своих отцов) Карл Орлеанский стал бы наследником французского престола и, следовательно, соперником английского короля Генриха VI, которого англичане считали также и королем Франции. Казалось, заявление Жанны на процессе в Руане о том, что она является хранительницей тайны, касающейся герцога Карла, должно было бы самым живейшим образом заинтересовать и Кошона, и его английских хозяев. Однако они почему-то не проявили ни малейшего любопытства. На том же процессе Жанна сообщила, что намеревалась после освобождения Орлеана захватить в плен нескольких английских военачальников с целью обменять их на герцога Карла. Стоит добавить, что после возвращения во Францию Карл Орлеанский щедро наградил Пьера д’Арк, ставшего Пьером дю Ли, за верную службу. Оружие, цвета одежды Жанны, ее герб, как уже отмечалось, также должны были свидетельствовать о близости к Орлеанскому дому. В королевском ордонансе от 2 нюня 1429 г., определявшем герб Жанны, не упоминается фамилия д’Арк[58].

Как уже отмечалось, по мнению некоторых противников традиционной версии, большая роль в истории Жанны принадлежит так называемому Третьему францисканскому ордену, членами которого могли стать миряне — терцарии, и женскому Ордену святой Клары, которых стали именовать клариссами. Судя по всему, Иоланта Арагонская установила тесные связи с Третьим францисканским орденом и Орденом святой Клары, пользовавшимися большим влиянием в начале XV в. Их члены принадлежали к обоим враждующим лагерям. Некоторые исследователи пытаются обнаружить агентов Иоланты и Ордена францисканцев среди тех лиц, которые были знакомы (или якобы были знакомы) с Жанной в дни ее юности, в частности в «дамах де Бурлемон» — Жанне де Бофревиль и Агнессе Жуанвиль, которые, возможно, взяли на себя роль святой Екатерины и святой Маргариты. По мнению этих исследователей, францисканцы во Франции во времена Жанны стремились представить себя покровителями «простых людей» в деревнях и городах (что, разумеется, не исключало того, что с ними сотрудничали ряд крупных феодалов). Напротив, Орден доминиканцев становился выразителем интересов знати, городских верхов, тогдашней интеллектуальной элиты. Все это делало именно францисканцев пригодным орудием для осуществления операции «Пастушка».

Закулисному влиянию Третьего францисканского ордена, по крайней мере гипотетически, приписывались различные (действительные или мнимые) зигзаги английской политики и даже поведение отдельных английских военачальников. Жена герцога Бедфордского Анна состояла членом Третьего францисканского ордена; английский полководец Талбот не пришел на помощь другому военачальнику во время битвы при Турнель — быть может, это тоже воздействие ордена? Это отнюдь не единственный пример. Стоит вспомнить также, что бургундские отряды, участвовавшие в осаде Орлеана, покинули своих английских союзников еще до прибытия французского войска под командой Жанны д’Арк. Не было ли это также следствием противоречий между правившей тогда в Англии Ланкастерской династией и ее противниками, связанными с Францисканским орденом?

Конечно, полное равнодушие Карла VII и двора к судьбе Жанны, попавшей в руки англичан, не говорит в пользу гипотезы, что Орлеанская дева была сестрой короля. Тем не менее можно предположить, что государственные интересы взяли верх. После коронования Карла VII Орлеанская дева, продолжавшая войну, стала препятствием для планов заключения перемирия с герцогом Бургундским, союзником англичан. Кроме того, мог ли вообще Карл VII вырвать Жанну из рук англичан, занимавших большую часть Франции? Интересно, что «голоса», как признавала Жанна, предупреждали ее о скором плене и гибели.

Контраргументы

На каждый из приведенных доводов можно выдвинуть веские возражения. Приводят несколько фраз Жанны, которые можно истолковать как признание в своем высоком происхождении. Например, когда к ней и Карлу VII приблизился герцог Алансонский, Жанна сказала: «Тем лучше, собирается вместе королевская кровь». Но ведь это может просто означать, что к королю подошел принц крови. Вдобавок забывают, что Жанна под присягой не раз заверяла, что родилась в Домреми. Вообще многие из аргументов сторонников «новой» версии кажутся неубедительными, даже — как отмечалось в литературе — основываются на фактических неточностях и ошибках. Так, например, ссылаются на то, что в Арлон Жанна д’Армуаз прибыла с герцогиней Люксембургской, которая хорошо знала Орлеанскую деву во время ее содержания в тюрьме в Боревуаре. Однако в этой тюрьме Жанну д’Арк видела герцогиня Жанна Люксембургская, умершая еще в 1430 г., до гибели Девы, а Жанна д’Армуаз прибыла в Арлон в свите совсем другой особы — Елизаветы Люксембургской.

Подлоги и недомолвки в протоколах руанского процесса или процесса реабилитации могли иметь разные политические причины. Упоминание о Жанне как об Орлеанской деве ранее освобождения Орлеана могло быть следствием неточной датировки документа или тем, что это наименование было добавлено позднее, и т. д. Сторонники ортодоксальной версии напоминают: сохранился официальный акт за подписями Кошона и вицеинквизитора Леметра, осуждавших доминиканца Пьера Боскье за его заявление, что судьи дурно поступили, осудив Жанну как еретичку и передав ее в руки светских властей. Парижский университет направил римскому папе официальный документ, являющийся подтверждением осуждения и казни Жанны. От имени английского короля Генриха VI через восемь дней после казни были направлены письма главе Священной Римской империи и другим христианским монархам, уведомлявшие их об осуждении и казни Жанны. Несколько позднее, 28 июня 1431 г., такие извещения были посланы крупным светским и духовным феодалам Французского королевства. С целью оградить себя Кошон потребовал от английской государственной канцелярии специальных документов, обеспечивающих «королевскую защиту и покровительство для всех принимавших участие в процессе, на котором осудили Жанну и передали ее светской юстиции». На процессе реабилитации показали под присягой, что присутствовали при казни, Пьер Кюскель, Л. Гюдон, Ж. Рикье, епископ Нойона Гийом де ля Шамбр, Жан де Майи, нотариусы Гийом Мангон, Гийом Коль, Николя Гакель. Имеются также свидетельства священника Изабара де ля Пьера и Жана Масье. На руанском процессе Жанна поклялась на Евангелии, что она родилась в Домреми и что ее отец и мать — Жак д’Арк и Изабелла Роме. На процессе 1456 г. Изабелла Роме ходатайствовала об аннулировании вынесенного в Руане приговора «дочери, рожденной в законном браке», сожженной англичанами. Церковь, устами папы Каликста III оправдавшая Жанну, пошла бы на клятвопреступление, объявляя, что Дева не была сожжена[59]. Эта совокупность свидетельств в пользу «ортодоксальной» версии о гибели Жанны представляется убедительной, однако весомость каждого из них в свою очередь может быть поставлена под сомнение, а следовательно, и все они в целом не могут считаться абсолютным доказательством.

Самой слабой стороной нетрадиционной версии является полное отсутствие каких-либо указаний в документах на королевское происхождение Орлеанской девы[60]. Эта версия предполагает существование заговора, в тайну которого было посвящено множество лиц — друзья и враги Жанны, французы, бургундцы и англичане, королевские придворные и писцы руанского судилища, даже римский папа и иностранные дипломаты. Недаром поборникам нетрадиционной версии все время приходится повторять, что свидетельства документов в пользу версии «классической» — умелый обман. Авторов этих документов, якобы отчаянно стремившихся сохранить государственную тайну, сторонники «новой» версии подозревают вместе с тем в том, что они различными способами намекали на нее. Остается предполагать, что сама Жанна сохранила секрет, пожертвовав ради этого жизнью, так как дала кому-то клятву никогда не выдавать свою тайну.

Вот характерный пример. Персеваль де Буленвилье 21 июня 1429 г., после первых военных успехов Девы, в письме герцогу Миланскому Филиппе Висконти (кстати, шурину герцога Людовика Орлеанского, предполагаемого «отца» Девы) сообщал свои сведения о Жанне. В них (хотя они явно основывались на данных расследования, произведенного по приказу короля в Домреми в марте 1429 г., и комиссии духовенства, которая допрашивала саму Жанну в Пуатье) уже нашла отражение официальная легенда, создававшаяся двором после того, как было решено возложить на Жанну важную государственную миссию. Буленвилье рассказывает о чудесных обстоятельствах, сопровождавших появление на свет Жанны 6 января, — все жители Домреми были охвачены необыкновенным радостным чувством и расспрашивали друг друга, что же случилось, поскольку им «не было известно о рождении ребенка». Но как могли жители небольшого селения в тридцать домов не знать, что в одной из семей скоро появится ребенок?

Адвокаты «новой» версии, ухватившись за приведенные выше слова Буленвилье и считая их отражением подлинного факта, делают вывод: речь идет, вероятно, о том, что 6 января 1408 г. Жанну неожиданно доставили в Домреми в семью д’Арк[61]. Однако сам Буленвилье в этом же письме пишет, что Жанна родилась в Домреми в семье д’Арк. Поэтому включение такого «намека» — если это был «намек» — в письмо предполагает сознательное стремление королевского камергера, излагая официальную версию, одновременно раскрыть государственную тайну чужому правительству. Но вряд ли у него могли быть основания для подобной бессмысленной измены. Анализ текста позволяет понять подлинный смысл слов Буленвилье. Жители Домреми были поражены не рождением Жанны, а охватившей их радостью в связи с тем, что 6 января — как это и отмечено в письме— день Богоявления (Крещения). Как в Евангелии короли в день Крещения следовали за звездой, движимые какой-то неведомой силой, так и жители Домреми праздновали, сами того не зная, пришествие вестника божьего. Таким образом, рассказ Буленвилье — один из элементов легенды, не раз возникавшей вокруг имени Жанны и ее деятельности[62].

Ссылаются на то, что Жанна не называла своей фамилии. Между тем это не было в обычае у простых людей в XV в. В нотариальном документе 1442 г. жена Пьера д’Арка именуется просто «Жанна из Бара». Когда Деву специально спросили 24 марта 1431 г. о ее фамилии, она ответила вначале «д’Арк», а потом добавила «Роме», поскольку на ее родине девушки носят фамилию матери.

Подробное сопоставление довольно многочисленных свидетельств о возрасте Жанны убеждает, что наиболее вероятным временем ее рождения нужно все же считать 1411 или 1412 г., и кажется очень неправдоподобным отнесение его к ноябрю 1407 г. Между прочим, Домреми было самым неподходящим местом, чтобы туда послать на воспитание дочь королевы и герцога Орлеанского. Деревня находилась на границе владений смертельного врага Орлеанского дома — герцога Бургундского, и ребенка легко могли похитить. Герцог Орлеанский мог отослать свою дочь к кому-либо из своих приближенных, у которого она была бы в безопасности, получила бы надлежащее образование и вместе с тем не была бы открыта тайна ее происхождения[63].

Жанна, быть может, выучила какие-то начатки грамоты, но это очень мало вероятно. В ее время умение читать и писать не считалось нужным даже для знатных придворных дам. Когда Жанна говорила, что «не знает ни «а», ни «б»», она хотела сказать буквально то, что сказала. Ее современники — и друзья, и враги вроде Кошона, — не сговариваясь, подчеркивали, что она была простая, «невежественная» девушка. При ближайшем рассмотрении точно так же обстоит дело и с ее «военными познаниями». То, что она якобы говорила без лотарингского акцента в отличие от своих земляков, по-видимому, тоже прямо опровергается источниками. Да и как могла она, проведя детские и юношеские годы среди крестьян Домреми, не усвоить их произношение?[64]

При дворе действительно служила некая Жанна д’Арк. Она была родом из Бургундии и должна была находиться в лагере противников герцога Орлеанского. Она не состояла ни в каком родстве с семьей Орлеанской девы в Домреми. Другого «придворного родственника» — Гийома д’Арка — Орлеанской деве приписали в результате… типографской ошибки. В источнике «Христианская Галлия», опубликованном в XVIII в., сказано «de Arca», но, сверившись с указателем имен и названий в книге, можно убедиться, что следует читать «de Area», что является другим названием селения Лэр (Laire); Гийом де Лэр — лицо, известное историкам и не имеющее никаких родственных связей с Жанной д’Арк. (Эту ошибку признали и некоторые сторонники «новой» версии, в частности Е. Вейль-Райналь[65].)

Что бы ни сообщила Жанна Карлу VII при их свидании, это не могло быть известием, что она его сестра. Трудно поверить, что король один оставался в неизвестности насчет планов родных превратить Жанну в спасительницу трона. Он менее всего мог обрадоваться сведениям о том, что его мать была неверна отцу: ведь это прежде всего усиливало бы сомнения Карла VII в отношении законности своего происхождения. В своих показаниях 21 февраля 1431 г., данных под присягой, Жанна заявила, что тайна, которую она открыла Карлу, «касалась короля», т. е. не относилась к самой Деве.

Как уже упоминалось, 22 февраля 1431 г., отвечая судьям, Жанна заявила: «Если бы вы были лучше осведомлены обо мне, вы не пожелали бы, чтобы я находилась в ваших руках». Сторонники «новой» версии считают, что эти слова трудно объяснить, считая Жанну пастушкой из Домреми. Однако эта фраза может звучать и как угроза, означавшая, что ей придут на помощь сторонники или даже небесные силы.

Глашатаи неортодоксальной версии прикидывают, когда и у кого могла возникнуть мысль отправить незаконную дочь королевы в Домреми, кто мог стать исполнителем поручения, кому могли отдать на воспитание девочку, кто мог открыть ей тайну происхождения и т. д.

В своих построениях «бастардисты» (так стали называть сторонников версии о королевском происхождении Жанны) запутываются в целой цепи неразрешимых противоречий. Например, чтобы объяснить, почему д’Аркам было поручено воспитание Жанны, их объявляют зажиточными людьми, имевшими родственные связи с дворянскими семьями. А когда утверждают, что свои знания она никак не могла приобрести в этой семье, тех же родителей Девы рисуют невежественными пастухами. Или другое: Жанне якобы с самого начала была уготована ее миссия. Но ведь родные Карла VII никак не могли заранее знать, окажется ли ребенок, «отосланный в Домреми», пригодным для такой миссии и сумеет ли он выигрывать сражения там, где потерпели неудачу опытные военачальники.

Мы уже не говорим о том, что с 1407 или 1412 г. политическая ситуация не раз претерпевала изменения, менялась и позиция возможных участников «заговора», причем некоторые из них даже вступали в соглашение с бургундцами — союзниками англичан. Так, предполагаемая главная заговорщица Иоланта Арагонская в 1412 г. находилась в дружеских отношениях с герцогом Бургундским, в 1419–1422 гг. жила вдалеке — в Провансе, а в 1423 г. заключила сепаратное перемирие с англичанами, чтобы сохранить свои владения в Анжу. Если появление Жанны при дворе было заранее подготовленной инсценировкой, почему же Деве в ее поездке чинили препятствия местные власти? Почему Карл VII, если Жанна представила ему доказательства, что она его сестра, не признал ее достойной доверия до тех пор, пока Деву не подвергла всесторонним расспросам специально созданная комиссия, которая, кстати, могла раскрыть тайну происхождения пастушки из Домреми? Почему король, вместо того чтобы поспешить выдать Жанну замуж и отослать ее подальше как свидетельницу неверности своей матери, поставил Деву во главе армии? Почему незаконная дочь герцога Орлеанского должна была преуспеть там, где потерпел неудачу его незаконный сын граф Дюнуа? Если уж на роль освободительницы необходима была принцесса королевской крови, почему было не выбрать, допустим, Маргариту Валуа? Вся теория операции «Пастушка» кажется искусственной. Никто не мог знать заранее, что девочка, которая выросла в Домреми, окажется человеком большого природного ума, огромного мужества, выдержки и таланта. Никто не мог заранее определить, что нужда в ней будет как раз в те молодые ее годы, когда она только и могла выполнить миссию Орлеанской девы. Даже если принять гипотезу о «королевском происхождении», весьма малоправдоподобным кажется, что ее могли с детства готовить к предназначавшейся роли спасительницы Франции.

Во время следствия, проводившегося в марте 1450 г. по предписанию Карла VII для выяснения «ошибок и несправедливостей» руанского процесса, в числе свидетелей были Мартин Ладвеню и Изембар де ла Пьер, присутствовавшие при смерти Девы[66]. Изембар де ла Пьер держал крест прямо перед глазами осужденной, пока она не скончалась[67]. Неужели и он был участником заговора?

«Новая» версия совсем не нова[68]. Сведения о Жанне д’Армуаз известны давно (их упоминает и Анатоль Франс в своей биографии Жанны д’Арк). Время от времени, еще с начала XIX в., появлялись отдельные работы, авторы которых пытались поставить под сомнение традиционное жизнеописание Жанны д’Арк. Многое в работах поборников «новой» версии идет от желания создать сенсацию вокруг старой исторической загадки. Большинство ученых подчеркивали полнейшую недоказанность «новой» версии, основанной нередко просто на домыслах. Однако возражения против нее диктовались не только научными соображениями, но и нежеланием пересматривать историю Жанны д’Арк, превращенную в житие католической святой, которое так характерно для клерикальных биографов Девы. За последние десятилетия возникла целая литература по вопросу о происхождении и о спасении Жанны д’Арк.

По существу фигурируют уже четыре варианта истолкования «загадки» рождения и смерти Жанны. Согласно первому, «официальному», Жанна родилась в 1412 г. в Домреми и погибла на костре в Руане в 1431 г. По второму — Жанна родилась в 1412 г., но спаслась от костра в 1431 г. и вернулась во Францию под именем Жанны д’Армуаз. Третий вариант — Жанна — дочь Изабеллы Баварской, родилась в 1407 г. и была сожжена в 1431 г. И наконец, четвертая версия — Жанна родилась в 1407 г. и, как принцесса крови, спаслась от костра и жила после 1431 г. под именем Жанны д’Армуаз. Имеются авторы, отстаивающие каждую из указанных версий. Более того, среди сторонников тезиса о спасении Жанны (будь то поборники второй или четвертой версии) наметился раскол: считать ли Жанну д’Армуаз Орлеанской девой или полагать, что Жанна д’Арк прожила остаток жизни под каким-то другим именем, а «дама д’Армуаз» была ловкой самозванкой (либо даже сестрой Орлеанской девы — есть и такие досужие вымыслы)?

По мнению сторонников традиционной версии, гипотеза о том, что Жанна — дочь Изабеллы Баварской, не подтверждается каким-либо документом, в котором бы говорилось об этом и который имел бы доказательную силу. Ж. Банкаль в нашумевшей книге «Жанна д’Арк — принцесса королевской крови» считает чрезмерным требование представить такой документ. Ведь, мол, и сторонники классической версии не располагают документальным подтверждением, что матерью Жанны была Изабелла Роме, да его и быть не может, поскольку в XV в. не велось метрических записей.

Страсти вокруг Жанны не стихают уже пять с половиной веков. Во время гитлеровской оккупации предатели французского народа — коллаборационисты пытались представить Орлеанскую деву не как символ борьбы за национальную независимость, а лишь как «врага англичан». Сторонники «наднациональной» Европы объявляют, что подвиг Жанны роковым образом помешал начавшейся еще в XV в. «европейской интеграции» путем объединения в одно королевство Англии и Франции. Впрочем, другие, более ловкие «европеисты», не смущаясь, рисуют Деву чуть ли не предтечей «европейского строительства»[69].

Многие доводы сторонников нетрадиционной версии о спасении Жанны д’Арк, несомненно, относятся к области фантазии.

С легендарной эпопеей Орлеанской девы оказалась связанной и жизнь ее соратника маршала Жиля де Ре. Он пытался освободить Жанну во время суда над нею, подступил к Руану, но опоздал. Позднее он признал за Орлеанскую деву Жанну д’Армуаз, но вскоре усомнился в своем убеждении. Однако Жилю де Ре оказалось уготованным место не в героических летописях Франции, а в народной мифологии, в которой он предстает самой мрачной фигурой в истории своей страны. Его обвинили в том, что, влекомый жаждой золота, он занялся черной магией и ради своих алхимических опытов предал мучительной смерти многие сотни детей. Жиль был казнен 26 октября 1440 г. в Нанте. Некоторые ученые подозревают не без основания, что суд над Жилем де Ре был искусной инсценировкой с целью захвата его обширных владений.

Метаморфозы государственной измены

Судебный процесс 1502 года

2 мая 1502 г. в Лондоне состоялся судебный процесс, о содержании которого нам почти ничего не известно и который, казалось бы, должен был пройти почти незамеченным и не остаться в памяти не только потомков, но даже современников, являвшихся свидетелями политических процессов куда более важных и влиятельных государственных деятелей и полководцев. Строго говоря, подсудимого даже нельзя было отнести к их числу. Речь шла о военачальнике среднего ранга, коменданте крепости Гине, являвшейся ключом к городу Кале, единственному сохранившемуся после Столетней войны английскому владению во Франции. Коменданта обвиняли в государственной измене. Смертный приговор был предрешен, и вскоре после его вынесения осужденный сложил голову на эшафоте. Этот процесс, как будто не оставивший заметного следа в истории Англии того времени, тем не менее позднее вызвал ярые споры среди ученых, не утихающие и в наши дни. Ведь они связаны с оценкой «одной из наиболее знаменитых легенд в английской истории… считавшейся неопровержимой на протяжении почти пятивекового периода»[70]. Но чтобы разобраться в загадках, связанных с этой легендой, надо заглянуть в историю Англии предшествующих десятилетий.

В преддверии Возрождения, как бы замыкая английское средневековье, высится мрачная «готическая» война Алой и Белой розы, как ее позднее поэтически назвал Вальтер Скотт. Так именуют растянувшуюся на три десятилетия междоусобицу между двумя ветвями королевского дома — Ланкастерами и Йорками — в борьбе за королевский престол (1455–1485). Английские бароны, для которых после окончания Столетней войны исчезла возможность при помощи грабежа во Франции приумножать свои доходы, рьяно включились в эту борьбу. Победившая сторона овладевала поместьями побежденных, приобщалась благодаря близости к короне к обогащению за счет налогов и других поборов с населения. В ходе войны, послужившей сюжетом для «Драматических хроник» Шекспира, престол несколько раз переходил из рук в руки, что всякий раз сопровождалось убийствами побежденных «изменников». Старая феодальная знать истребляла сама себя в этой ожесточенной схватке. Сегодняшний победитель мог уже завтра оказаться в казематах крепости Тауэр, чтобы послезавтра сложить голову под топором палача.

Династические причины войны восходят к концу XIV столетия. В течение первой половины XV в. трон занимали представители Ланкастерской династии, возводившие свой род к Джону Гонту, четвертому сыну короля Эдуарда III (1327–1377). Сын Джона Гонта Генрих Болингброк в 1399 г. сверг с престола короля Ричарда II и был коронован под именем Генриха IV. Его сын Генрих V, упрочивший власть Ланкастерского дома блестящими победами во Франции, умер молодым. Престол перешел к его малолетнему сыну Генриху VI, уже в молодые годы проявлявшему признаки психической ненормальности. Власть над слабоумным королем взяла в свои руки его жена Маргарита Анжуйская и ее фавориты. Единственного сына и наследника Генриха VI не считали его ребенком. По ходившим слухам, сам король, узнав о рождении принца, заметил, что оно произошло при посредстве святого духа.

Наряду с династическими спорами ослаблению королевской власти способствовало начало войны Роз[71]. Герцог Ричард Йоркский, потомок третьего сына Эдуарда III, сумел добиться объявления его наследником престола. Первоначально успех был на стороне Йорков. Генрих VI попал в плен к Ричарду, который стал протектором королевства. Однако вскоре Генрих был освобожден, и власть от имени короля захватила его жена Маргарита. Потом самый влиятельный сторонник Йорков — Ричард Невил, граф Уорик, нанес поражение Ланкастерам. Генрих был опять захвачен в плен, но уже в конце того же года чаша весов снова склонилась в пользу Ланкастеров. Герцог Йоркский потерпел поражение и был казнен. Генрих VI был освобожден из Тауэра и занял трон, но ненадолго. Во главе йоркистов стали старший сын герцога Ричарда Эдуард и его братья — Джордж, впоследствии герцог Кларенский, и Ричард, позднее ставший герцогом Глостерским. Наибольшую поддержку Йоркская партия получила от могущественной семьи Невилей. Ричарда Невила, графа Уорика, прозвали «создателем королей». Новая армия йоркистов в марте 1461 г. разгромила войско Ланкастеров. Генрих VI и Маргарита бежали в Шотландию, а победитель был коронован под именем Эдуарда IV. Через несколько лет Генрих был еще раз захвачен в плен и водворен в Тауэр.

Борьба между Ланкастерами и Йорками сопровождалась при Эдуарде резкими столкновениями внутри победившей Йоркской партии. Граф Уорик выступал против брака короля с Елизаветой Грей (урожденной Вудвил), вдовой одного из погибших дворян ланкастерской партии. Уорик, заключив союз с братом короля герцогом Кларенским, занял столицу. Эдуард спасся бегством, а победители стали править от имени слабоумного Генриха VI. Через несколько месяцев (в апреле 1471 г.) Эдуарду удалось снова занять престол. Уорик был убит в сражении. Кларенс, еще до этого снова изменивший — на этот раз Уорику, помирился с братом, но Эдуард не доверял ему и вскоре приказал бросить в Тауэр. Высадившиеся вслед за Уориком в Англии Маргарита Анжуйская и ее сын Эдуард собрали своих сторонников, но в битве при Тьюкесберн были разгромлены армией Эдуарда IV. Захваченный в плен принц Эдуард был казнен, а королева Маргарита заключена в Тауэр. Ее муж Генрих VI, освобожденный было из темницы Уориком, снова стал узником мрачной тюрьмы-крепости и был там убит по приказу Эдуарда IV. Претендентом на престол от ланкастерской партии стал бежавший после битвы при Тьюкесбери во Францию Генрих Тюдор. Он был внуком Оуэна Тюдора, тайно женившегося на вдове Генриха V. Мать Генриха Тюдора была отдаленным потомком Джона Гонта, основателя Ланкастерского дома, и его любовницы Катерины Суинфорд. Эти подробности существенны: они показывают, сколь зыбкими были династические права Генриха Тюдора на престол. 15 лет он вел полную опасностей жизнь изгнанника.

После смерти Эдуарда IV в апреле 1483 г. королем был провозглашен его сын, малолетний Эдуард V, а регентом назначен брат Ричард, герцог Глостерский, впоследствии знаменитый Ричард III.

Даже тот, кто успел забыть когда-то прочитанные страницы исторических учебников, повествующие о войне Роз, хорошо помнит мрачную фигуру хромого Ричарда III, коварного и зловещего убийцы, устранявшего одного за другим родственников, стоявших на его пути к трону. Таким он предстает в драматических хрониках Шекспира «Генрих VI» (ч. III) и особенно «Ричард III», на века закрепивших за ним мрачную, обагренную кровью известность. Считалось, что именно по наущению Ричарда был убит в Тауэре Генрих VI, казнен взятый в плен его сын принц Эдуард, что по приказу Глостера умертвили его брата Джорджа, герцога Кларенского (по слухам, убийцы утопили его в бочке с вином). Этот горбатый, уродливый человек шел к трону, не останавливаясь ни перед какими преступлениями.

Прежде всего Ричард поспешил расправиться с родственниками королевы — Вудвилами, которые могли оспаривать у него влияние на Эдуарда V. Брат королевы Энтони Вудвил (граф Риверс), ее сын от первого брака лорд Грей и другие вельможи были схвачены и переданы в руки палача. Еще до этого Глостер женился на Анне Уорик, дочери убитого им или при его участии графа Уорика и невесты (у Шекспира — жены) принца Эдуарда, сына Генриха VI. Сцена обольщения Глостером Анны у гроба короля Генриха VI принадлежит к числу наиболее известных мест в трагедиях гениального драматурга. В ней Шекспиру удалось показать всю силу безграничного вероломства и кошачьей изворотливости герцога Глостерского, сумевшего привлечь на свою сторону женщину, страстно его ненавидевшую за преследование и убийства ее близких. Ричард предстает в этой сцене не просто злодеем, но человеком выдающегося ума, огромных способностей, служащих ему, чтобы творить зло. Все свои жестокие дела, говорит Ричард, он совершил из любви к ней, леди Анне, домогаясь ее руки. Страстными речами он опутывает свою жертву, ссылками на свою безграничную любовь обезоруживает взрывы ее ненависти и отчаяния и добивается согласия на брак. При этом Ричард нисколько не любит Анну: женитьба на ней еще один шаг в сложной политической игре. После ухода Анны Ричард сам останавливается в изумлении перед своим искусством:

Как! Я, убивший мужа и отца,

Я ею овладел в час горшей злобы.

Когда здесь, задыхаясь от проклятий,

Она рыдала над истцом кровавым!

Против меня был бог, и суд, и совесть,

И не было друзей, чтоб мне помочь.

Один лишь дьявол, да притворный вид.

«Ричард IІІ», акт I, сцена 2

Некоторые критики упрекали Шекспира за психологическое неправдоподобие этой сцены, но все дело в том, что Анна действительно согласилась стать женой Ричарда! Правда, скоро она скончалась при довольно подозрительных обстоятельствах. Надо добавить, что к этому времени она не только не была нужна Ричарду, но и просто мешала осуществлению его дальнейших планов…

Укрепив свое положение путем расправы с родственниками королевы, Ричард Глостерский решился на следующий шаг. По его наущению брак Эдуарда IV с Елизаветой Вудвил был объявлен незаконным, поскольку Эдуард еще до этого был помолвлен с двумя невестами, в том числе с дочерью Людовика XI. Эдуард V, как «незаконный» сын, был лишен престола и вместе со своим младшим братом Ричардом посажен в Тауэр. Обоих мальчиков после этого видели лишь несколько раз, и об их дальнейшей судьбе долго не было ничего известно. Однако уже тогда ходили слухи, впоследствии подтвердившиеся, об умерщвлении принцев. Убийство детей считалось особенно тяжким преступлением и по тем суровым временам. В шекспировской хронике, когда Ричард предлагает осуществить это убийство герцогу Бэкингему, даже этот верный приспешник кровавого короля отшатывается в ужасе. Правда, палач вскоре нашелся — Ричарду представили сэра Джеймса Тирела, который в надежде на милость монарха согласился исполнить его черный замысел. Слуги Тирела Дайтон и Форрест, по словам их хозяина, «два стервеца, два кровожадных пса», задушили принцев, но и они были потрясены содеянным. А их хозяин Тирел восклицает:

Кровавое свершилось злодеянье.

Ужасное и жалкое убийство,

В каком еще не грешен был наш край!

Акт IV, сцена I

(Шекспировской трагедией навеяна и знаменитая картина Деляроша «Сыновья Эдуарда», хранящаяся в Лувре: два мальчика в богатых нарядах сидят на кровати в темнице и с ужасом смотрят на двери своей камеры, откуда придет смерть…) Но Ричард, хотя и смущен злодеянием, опасаясь мщения неба, упрямо идет к своей цели. Он решает вступить в брак с дочерью королевы Елизаветы (той самой Елизаветы, которую он же объявил недавно любовницей Эдуарда IV) — жениться на сестре убитых им принцев, чтобы укрепить свое положение. И главное — не допустить. чтобы принцесса вышла замуж за Генриха Тюдора, претендента на престол от ланкастерской партии, который готовился во Франции к высадке на английскую землю и пытался привлечь на свою сторону всех недовольных Ричардом из рядов Йоркской партии. У Шекспира здесь следует еще более потрясающая воображение зрителя сцена переговоров между Елизаветой и Ричардом, убеждающим ее отдать дочь за него — убийцу ее сыновей и брата. Но час мщения уже близок, судьба неумолима…

Агенты Ричарда пытались держать под наблюдением каждый шаг Генриха Тюдора. Они не раз предпринимали попытки похитить и увезти его в Англию. Однако, переезжая с места на место по территории Бретани и других областей Франции. Генрих не только умело обходил ловушки, но и организовал свою секретную службу, успешно соперничавшую с разведкой бывшего герцога Глостерского. Агенты Генриха многократно пересекали пролив, сплетая сети новых заговоров, организуя восстания. Им удалось вступить в контакт с недовольными Ричардом в самой Йоркской партии, в том числе с королевой Елизаветой. Первая попытка Генриха высадиться в Англии осенью 1483 г. закончилась провалом. Поднятое было восстание против Ричарда окончилось полной неудачей. Флот Генриха был рассеян бурей, он сам едва добрался до Бретани.

В августе 1485 г. Генрих Тюдор снова высадился со своими сторонниками у себя на родине, в Уэльсе, и двинулся навстречу спешно собранной королевской армии. 22 августа в битве при Босворте Ричард потерпел полное поражение и был убит. Сражение было выиграно в основном благодаря усилиям тайных ланкастерских агентов, сумевших договориться с одним из главных военачальников Ричарда — сэром Уильямом Стэнли — и его братом Томасом, женатым на матери Генриха Тюдора. Три тысячи тяжеловооруженных всадников, составлявших отряд Стэнли, в разгар сражения неожиданно перешли на сторону неприятеля, что решило исход битвы при Босворте.

Такова вкратце история заключительной стадии войны Алой и Белой розы, при изложении которой мы преимущественно следовали за шекспировской драмой «Ричард III». Основная канва событий, о чем повествуется в ней, соответствует действительности. Другой вопрос — оценка самого Ричарда, выяснение ответственности, которую он несет за приписываемые ему преступления.

Шекспир писал более чем через столетие после событий, о которых говорится в исторической драме «Ричард III». В течение всего этого времени престол находился в руках победителя Ричарда — Генриха Тюдора, коронованного под именем Генриха VII, и его потомков. Во время написания драмы на троне находилась внучка Генриха VII королева Елизавета I, и это в известной мере предопределяло отношение любого писателя той эпохи к фигуре Ричарда III, от которого Англию «спас» основатель новой династии Тюдоров.

Главное, однако, состоит в том, что все источники, которыми мог располагать молодой Шекспир при написании своей драмы, также исходили из той же схемы — мрачный убийца Ричард III и «спаситель» страны от его тирании ангелоподобный Генрих Тюдор. Мы знаем эти источники: хроника Холиншенда, которой пользовался Шекспир и которая в свою очередь восходила при освещении последнего периода войны Роз к работе Холла (середина XVI в.), и особенно биография Ричарда III, принадлежащая перу автора знаменитой «Утопии» Томаса Мора[72]. Эту биографию Мор писал в 1513 г. и во многом основывался на рассказах Джона Мортона, активного участника войны Роз. Биография Мортона не дает основания считать его не вызывающим сомнения свидетелем. Первоначально сторонник ланкастерской партии, он перешел на сторону Эдуарда IV и сделался своим человеком для клана Вудвил. Он был участником их попытки захватить власть после смерти Эдуарда IV. Когда власть перешла в руки Ричарда III, Мортон бежал к Генриху Тюдору, в правление которого он стал лордом-канцлером, архиепископом Кентерберийским и, наконец, по просьбе короля был возведен папой Александром VI Борджиа в сан кардинала. У современников Мортон заслужил репутацию человека алчного и совершенно небрезгливого в средствах[73]. Несомненно, Мортон рисовал Ричарда в самых черных красках. Томас Мор, воспроизведя версию епископа в своей «Истории Ричарда III», явно преследовал помимо всего прочего и собственную цель — обличение королевского произвола, жестокости и деспотизма, которое возможно было сделать лишь на примере такого монарха, как Ричард III, признанного даже самой властью злодеем[74]. Другие историки эпохи Тюдоров, писавшие о войне Роз, особенно приглашенный Генрихом VII гуманист Полидор Вергилий, официальный историограф короля, столь же пристрастны в освещении истории Ричарда III («История Англии» Полидора Вергилия, начатая в 1506 г., была опубликована в 1534 г.).

На всю предысторию борьбы за корону в последние годы жизни Эдуарда IV и в первые месяцы после его смерти можно взглянуть и с другой стороны — противников Генриха VII.

Для восстановления подлинной картины ученым пришлось обратиться прежде всего к документам, относящимся ко времени правления Эдуарда IV и особенно самого Ричарда III, изданным при Ричарде законам, королевским распоряжениям и другим немногочисленным материалам, которые не были уничтожены победившими Тюдорами, к донесениям дипломатов. Необходимо было по возможности проверить все сообщения историков, писавших в тюдоровскую эпоху. А в документах, относящихся ко времени до битвы при Босворте, нет упоминания даже о физических недостатках «горбуна» Ричарда, которые в тюдоровский век выдавали за внешнее проявление дьявольской натуры последнего короля Йоркской династии! Они рисуют Ричарда способным администратором, неизменно сохранявшим верность Эдуарду IV, даже когда ему изменил другой брат короля — герцог Кларенс. Ричард либо вовсе не был причастен к убийствам, якобы совершенным по его приказу, либо делил ответственность за них вместе с Эдуардом IV. Все его действия не обнаруживают ни особого пристрастия к интриге, ни жестокости, которая отличала бы его от других главных участников войны Роз.

В мае 1464 г., в двадцать два года, Эдуард IV женился на Елизавете Грей (урожденной Вудвил), которая была на пять лет старше его. Ее первый муж, приверженец Ланкастеров, погиб в одном из сражений. Согласно средневековым английским представлениям, невеста монарха должна была быть королевского рода и уж во всяком случае вступать впервые в брак, а не быть вдовой с двумя детьми. Одни современники приписывали чары Елизаветы тому, что она колдунья, другие полагали, что по закону она оставалась только любовницей короля — это было широко распространенное мнение (которое разделяла и мать Эдуарда IV, герцогиня Йоркская), о нем была отлично осведомлена сама королева. Она прожила с Эдуардом девятнадцать лет, сохраняя притворной покорностью и мягкостью влияние на мужа. А двое сыновей королевы от первого брака и один из ее братьев выступали частыми компаньонами Эдуарда, предававшегося самому безудержному разврату. Зато семейство Вудвил — сыновья королевы, пятеро братьев и шестеро сестер — путем браков и расточительных королевских пожалований успело захватить огромные земельные владения. Уже в год коронации королевы ее двадцатилетний младший брат женился на вдовствующей герцогине Норфолк, которой исполнилось восемьдесят лет.

Понятно, что для королевы и ее семейства, особенно в первые шесть лет после ее замужества, когда она еще не имела детей от короля, большую опасность представляли братья Эдуарда IV, и прежде всего Джордж, герцог Кларенс, бывший тогда наследником престола и пользовавшийся даже известной популярностью. А главное, возможно, Кларенс знал опасную тайну — об обручении Эдуарда до женитьбы на Елизавете с леди Элеонорой Батлер, дочерью графа Шрюсбери (вероятно, из политических соображений в самый разгар войны Роз). Филипп Коммин, известный французский государственный деятель и мемуарист, современник событий, передает, что хранитель королевской печати Роберт Стилингтон, который составил брачный контракт и присутствовал при обручении, утверждал, что он позднее обвенчал короля и Элеонору Батлер. (Стоит отметить, что до поры до времени Стилингтон хранил молчание, а в 1466 г., в год смерти ушедшей в монастырь леди Элеоноры, он был возведен в сан епископа Бата и Уэльса, в следующем году стал лордом-канцлером.) Даже если счесть свидетельство Стилингтона о венчании короля не соответствующим действительности, одно обручение по юридическим нормам того времени лишало законной силы брак Эдуарда с Елизаветой Вудвил. Об обручении знала герцогиня Йоркская, от нее, возможно, и ее сын, герцог Кларенс, которого мать не случайно рассматривала как законного наследника престола и после рождения детей Эдуарда IV[75]. В 1478 г. Кларенс был казнен. А после его убийства был посажен в Тауэр Стилингтон «за слова, наносящие ущерб королю и его государству». Однако епископ, видимо, сумел убедить Эдуарда, что будет держать язык за зубами, и через три месяца был выпущен на свободу.

Вероятно, незадолго до смерти Эдуард IV освободился от влияния семейства Вудвил. По крайней мере в завещании он назначил Ричарда Глостерского протектором королевства и единственным опекуном своих детей. Для Вудвил ставка была велика — в случае победы над Ричардом они могли рассчитывать на долгие годы бесконтрольного правления от имени Эдуарда V, которому было всего 12 лет. Сам молодой наследник престола в это время находился у матери и, следовательно, под контролем Вудвил, в городе Лудлоу. В Тауэре распоряжался сын королевы — маркиз Дорсет. Как свидетельствует «Крайлендская хроника», написанная по свежим следам событий, брат Елизаветы лорд Риверс и маркиз Дорсет вступили в заговор с целью убийства Ричарда. Хотя 21 апреля 1483 г. в одном официальном документе Ричард был назван протектором королевства, в последующие дни Риверс и Дорсет издавали приказы Тайного совета от собственного имени, не упоминая Ричарда. Герцог Глостерский ответил быстрым контрударом: перехватил по дороге Эдуарда V, которого сторонники Вудвил пытались увезти в Лондон. Риверс и другие заговорщики были арестованы и казнены.

Особые усилия прилагались исследователями для выяснения вопроса о главном преступлении, вменявшемся Ричарду, — убийстве его племянников. Казнь противников в начале правления в те времена была обычной мерой, к которой прибегали и предшественники, и преемники Ричарда на троне английских королей.

Сомнительное признание

Вопрос об умерщвлении принцев некоторые исследователи называют самым известным детективом в истории Англии.

Как это ни удивительно, но версия об убийстве Ричардом его племянников, рассказанная Шекспиром, принимавшаяся за истину миллионами зрителей и читателей его драматических хроник, повторявшаяся на протяжении столетий в сотнях исторических книг, базируется на такой шаткой основе, как признание подсудимого, причем оно вполне могло быть и вынужденным самооговором, если… оно вообще имело место. Это признание не имеет никаких документальных подтверждений. Конечно, участники тайного злодейства, заботясь о своих интересах, а не об удобствах будущих историков, по самой логике вещей не должны были оставлять такие следы, которые можно было бы счесть за несомненные доказательства. Трудно предположить, чтобы Ричард отдавал своим шпионам письменные распоряжения об убийстве племянников, а те представляли верноподданнические, тоже письменные, отчеты о совершенном преступлении. А если и были такого рода документы, восходившие ко времени убийства и к непосредственным его участникам, то у них было очень мало шансов осесть в государственных и частных архивах и сохраниться до того времени, когда исследователи стали разыскивать следы былой трагедии.

Однако при всем этом нельзя вполне объяснимое отсутствие безусловных свидетельств считать обстоятельством, не заслуживающим внимания, и вместе с тем вполне доверять слухам, исходившим от людей, которые не могли, по всей вероятности, точно знать истину из первых рук. Фактом является то, что после 1484 г. никто не видел сыновей Эдуарда IV, заключенных в Тауэр летом 1483 г. По слухам, они были убиты уже предшествующей осенью, хотя и это никем не доказано. И запрещение Ричарда допускать кого-либо к принцам, может быть, было дано вовсе не для того, чтобы незаметно убить племянников. Он, вероятно, опасался, что среди бывших слуг Эдуарда V могли находиться агенты его врагов — Вудвилов, стремившихся вырвать узников из рук нового короля. Если же принцы действительно были мертвы к этому времени, то их убить могли только по приказанию одного или двух лиц (или их совместно), а именно Ричарда III и его ближайшего советника Генри Стаффорда, герцога Бэкингема. Если, однако, они погибли позднее, загадка допускает и другие решения…

Известие о гибели принцев передает современник — итальянец Манчини, уехавший из Англии летом 1483 г. и составлявший свои заметки в декабре того же года. Однако он оговаривается, что это лишь слух и что ему неизвестно, как были умерщвлены Эдуард V и его брат, если они действительно погибли в Тауэре. Как отмечается в составленной примерно через два десятилетия «Большой хронике», о смерти принцев стало широко известно весной 1484 г. Слухи эти, возможно, имели основание, но могли распространяться и безотносительно к тому, живы или мертвы принцы. Дело в том, что свержение короля с престола почти всегда сопровождалось последующим убийством. Такова была судьба Эдуарда II и Ричарда II (XIV в.), Генриха VI, ряда лиц королевской крови, которые могли стать соперниками монарха и были казнены по приказу Эдуарда IV, а впоследствии Тюдоров — Генриха VII и его сына Генриха VIII.

В январе 1484 г. на собрании французских Генеральных штатов в Туре канцлер Франции Гийом де Рошфор сообщил об убийстве принцев. Ничего не известно об источниках, на которых он основывал свое заявление. Однако об этом можно догадываться. Стараниями исследователей доказано, что канцлер был связан с Манчини. Вероятно, он говорил с его слов, тем более что отношения французского двора с Ричардом III были очень напряженными и Рошфору было выгодно повторить известие, чернившее английского короля. Хроники, написанные в первые годы царствования Генриха VII, ничего не прибавляют к уже известному, хотя к составлению одной из них имел отношение Джон Рассел, канцлер в правительстве Ричарда. В этой последней лишь подчеркивается, что слух об убийстве принцев был сознательно распущен сторонниками герцога Бэкингема незадолго до начала мятежа. И только у авторов, писавших в начале XVI в., в частности у придворного историографа Полидора Вергилия и особенно у Томаса Мора в его жизнеописании Ричарда III, мы находим подробный рассказ об убийстве сыновей Эдуарда IV. Там же мы узнаем о роли, сыгранной сэром Джеймсом Тирелом, его слугами Форрестом и Дайтоном, о том, что тела убитых принцев были сначала спрятаны под камнями, а потом, поскольку Ричард счел это место недостойным для погребения лиц королевской крови, тайно похоронены священником Тауэра, который только один и знал место погребения.

В этой истории много неправдоподобного, даже если отвлечься от тех «дословно» передаваемых разговоров между Ричардом и Тирелом, которых Мор явно не мог знать и которые он вставил в свое сочинение, следуя традиции, идущей от античных историков.

Сам рассказ о том, что Ричард искал человека, способного на убийство, что ему представили Тирела, неверен. Тирел еще до этого был более десяти лет доверенным лицом Ричарда, который использовал его для особо сложных поручений. Тирел занимал важные административные посты.

Мор повествует, что до Тирела Ричард обратился к наместнику Тауэра сэру Роберту Брекенбери, но тот смело отказался участвовать в убийстве. Между тем Роберт Брекенбери с готовностью по приказу Ричарда, якобы написавшего ему два письма (так и необнаруженных), передал ключи от Тауэра в руки Тирела. Отдать такой приказ, вдобавок письменный, человеку, не одобрявшему убийства, было бы глупостью, а Ричарда никто не считал идиотом. Более того, как явствует из документальных свидетельств, «благородный» Брекенбери, несмотря на этот эпизод, не потерял расположения короля, который пожаловал ему ряд высоких наград и доверил ответственные посты. В решительный час, в августе 1485 г., Брекенбери погиб, сражаясь за Ричарда. Может, это спасло его от казни и от признаний вроде «исповеди» Тирела. Эти факты делают весьма сомнительной историю «отказа» Брекенбери от участия в преступлении. Напротив, она могла возникнуть, чтобы как-то объяснить позицию коменданта Тауэра, пользовавшегося в целом неплохой репутацией у современников. Поведение Брекенбери становится понятным, если предположить, что «ужасное и жалкое убийство» совершилось не в то время, когда он занимал пост коменданта Тауэра.

Неясным остается в рассказе Мора еще один момент: Тирел, не доверяя тюремщикам, решил осуществить дело с помощью собственных слуг. Но где были в эту роковую ночь стражники и надзиратели Тауэра, так и неизвестно. О слугах Тирела, участвовавших в убийстве, вообще ничего не говорится. Все попытки исследователей обнаружить лиц с этими именами в документах периода правления Ричарда окончились неудачей: однофамильцы явно не походили на Дайтона и Форреста из рассказа Мора. Конечно, это, возможно, простая случайность, но и она имеет известное значение, если учесть явные несовпадения в рассказе о поведении главных действующих лиц. Но это не значит, что версия Мора в основе своей не соответствует действительности. Ее источником является признание самого Тирела, сделанное им, как уже отмечалось, почти через два десятилетия после событий, в 1502 г. Обстоятельства, при которых были даны показания, заслуживают особого внимания, но прежде всего надо обратиться к карьере Тирела после 1483–1484 гг., когда он, по его признанию, стал убийцей сыновей Эдуарда IV.

Один из новейших биографов Ричарда III, П. М. Кендал, подчеркивает такой многозначительный факт. Сэр Джеймс Тирел был едва ли не единственным приближенным Ричарда, занимавшим важные должности и при короле Генрихе VII. (Речь идет, разумеется, не о крупных феодалах типа Стэнли, которые вошли в милость Генриха ценой измены, а именно о лицах из непосредственного окружения Ричарда.) Тирел не участвовал в битве при Босворте. Он в это время занимал пост коменданта Гине — крепости, прикрывавшей французский город Кале, который уже более ста лет находился в руках англичан. Генрих лишил Тирела двух важных должностей, которые были даны ему Ричардом. Но новый король не провел через парламент обвинение Тирела в государственной измене, как это было сделано в отношении других сторонников Йоркской партии. Можно предположить, что Генрих, еще очень непрочно чувствуя себя на троне, не желал окончательно порывать с Тирелом, в руках которого находилась сильная крепость. Менее объяснимо то, что подозрительный Генрих вскоре вообще сменил гнев на милость — Тирел начал снова быстро делать карьеру. В феврале 1486 г., всего через пол года после битвы при Босворте, Тирел был пожизненно утвержден в должностях, которые у него были ранее отняты, ему стали давать важные дипломатические поручения, Генрих в документах именовал Тирела своим верным советником. На протяжении первых полутора десятков лет правления Генриха, как мы убедимся ниже, у Тирела было более чем достаточно возможностей перейти на службу врагов Тюдора. Однако он рискнул на это очень нескоро, когда в 1501 г. во главе Йоркской партии стал представитель свергнутой династии граф Сеффолк. Разведка Генриха быстро обнаружила измену. Но Тирел к этому времени настолько прочно вошел в доверие к королю, что один из шпионов сообщал об опасении, высказанном сэром Ричардом Нэнфаном, помощником коменданта Кале, не воспримут ли в Лондоне известие об измене Тирела как наветы его врагов, в частности того же Нэнфана.

В начале 1502 г. гарнизон Кале осадил крепость Гине, где укрылся Тирел. Его, судя по всему, решили выманить для переговоров с канцлером казначейства Томасом Лавелом, послав для этого скрепленный государственной печатью документ, в котором коменданту Гине гарантировалась безопасность. Тирел попался в ловушку. Потом под угрозой смерти ему приказали вызвать из крепости Гине своего сына Томаса. Когда и это удалось, Джеймс и Томас Тирелы были отвезены под охраной в Лондон и брошены в Тауэр. 2 мая 1502 г. Тирел вместе с несколькими йоркистами был доставлен в суд, сразу же приговорен к смерти и 6 мая обезглавлен на Тауэр-хилле. Однако, это важно отметить, Томас Тирел, осужденный на другой день после отца, не был казнен. Более того, в 1503–1504 гг. он добился отмены приговора в отношении себя и своего погибшего отца (эта милость была, впрочем, оказана и ряду других осужденных йоркистов).

Признание Джеймса Тирела было явно сделано незадолго до казни, во всяком случае после его заключения в Тауэр. Генриху VII было нужно такое признание. На протяжении всего его царствования не прекращались попытки свергнуть первого Тюдора с трона при помощи самозванцев, принимавших имена сыновей Эдуарда IV. А в 1502 г. скончался наследник престола принц Артур, и теперь сохранение династии Тюдоров на престоле зависело от жизни одного подростка — младшего сына короля Генриха, что должно было, конечно, оживить надежды сторонников Йоркской партии (Артур умер в апреле, за месяц до казни Джеймса Тирела).

Заручиться признанием Тирела в убийстве было для Генриха очень важно. Но чтобы это признание приобрело вес, оно должно было быть сделано по обычной тогда форме — как предсмертное заявление осужденного, уже на эшафоте, за минуту до того, как голова преступника падет под секирой палача. Оно — кому охота и расчет лгать за минуту до казни, отягощая душу новым смертным грехом, — считалось не подлежащей сомнению истиной. И Тюдоры, как мы убедимся еще неоднократно, обычно тем или иным способом добивались нужного покаяния, даже если оно бывало заведомой ложью…

В данном случае такого признания не было сделано, по крайней мере все современные источники молчат об этом. Лишь после обезглавливания коменданта крепости Гине — неясно, когда точно, — Генрих разрешил распустить слухи о признании Тирела. Любопытно, что в этом рассказе, восходящем к Генриху VII и его окружению, фигурирует и такой эпизод, как допрос слуги Тирела — Джона Дайтона, участника убийства. При этом добавлялось, что Дайтон, больше всего способствовавший распространению знакомой нам версии об убийстве, после допроса был освобожден. Томас Мор и Полидор Вергилий излагают, однако, эту версию не со слов Джона Дайтона. Оба автора нигде ни словом не намекают, что им приходилось встречаться с Дайтоном. Мор в одном месте, между прочим, замечает, что основывается на свидетельстве Тирела, в другом — что передает услышанное им от хорошо осведомленных людей. По-видимому, слухи о признании Тирела были либо слишком скудными, либо слишком противоречивыми, чтобы Мор мог составить более точное описание событий. Мор со свойственной ему щепетильностью добавляет, что «некоторые все еще сомневаются, погибли ли они в его (Ричарда III) время или нет».

Томас Мор и Полидор Вергилий были друзьями и писали историю царствования Ричарда III почти одновременно, вероятно, знакомились с работами друг друга еще во время их подготовки. Тем интереснее, что Полидор Вергилий, рассказывая о гибели принцев, расходится с Мором в ряде существенных деталей, не упоминает слуг Тирела. И главное, тоже делает неожиданное заявление, что неизвестно, как именно были убиты сыновья Эдуарда, т. е. не знает той самой драматической сцены, которую передает Мор и которую с такой художественной силой воспроизводит в своей трагедии Шекспир. «Большая хроника», составленная также после казни Тирела, сообщает, что убийцей был либо Тнрел, либо другой, неназванный приближенный Ричарда. Эта хроника указывает далее, что принцы были либо задушены, либо утоплены, либо умерщвлены отравленным кинжалом, т. е., иначе говоря, лишь перечисляет возможные способы убийства, явно не имея сведений о том, как обстояло дело в действительности. Бернар Андре, официальный биограф Генриха VII, закончивший жизнеописание монарха примерно в 1503 г., т. е. тоже после «признания» Тирела, ограничивается простым указанием, что Ричард III секретно приказал заколоть своих племянников мечом. Последующие тюдоровские историки не имели никаких дополнительных источников информации, они лишь пересказывали Полндора Вергилия и Томаса Мора, иногда добавляя свои собственные, ни на чем не основанные домыслы.

Таким образом, многое говорит за то, что Джеймс Тирел, возможно, вовсе и не делал своего признания, которое было так искусно использовано Генрихом VII для очернения памяти поверженного противника. Но и Генрих VII, конечно, не мог мечтать о том, что благодаря гению Шекспира это показание Тирела обеспечит Ричарду такую мрачную известность у потомства. А если Тирел и сделал приписываемое ему признание, то правдивость такой исповеди, вырванной у осужденного на казнь, вопреки мнению современников очень сомнительна: тому имеется и будет приведено немало примеров в дальнейшем изложении.

Сомнение в том, существовало ли вообще признание Тирела, еще не решает вопроса о том, был ли он убийцей принцев. Нет свидетельств того, что Тирел принадлежал к числу особо доверенных лиц Ричарда, хотя он продвигался на его службе и к 1485 г. был комендантом крепости Гине. Тирел был оставлен на этом важном посту и после битвы при Босворте, что свидетельствует о большом доверии к бывшему стороннику Йоркской династии. Откуда могло возникнуть такое доверие? Вероятно, Тирел, считавший себя недостаточно вознагражденным за верную службу Ричарду, вступил в тайные сношения с Генрихом, когда тот еще находился изгнанником во Франции. Какую же особенно важную информацию мог получить Генрих от Тирела? Конечно, это могли быть только заверения, что принцы мертвы и что он сам лично участвовал в их убийстве. Ничто в характере Генриха VII не заставляет нас предположить, что он из моральных соображений отверг бы предложение Тирела перейти на его сторону. Комендант Гине мог даже уверять, что убийство принцев было совершено. в пользу Генриха, хотя он и действовал по наущению Ричарда III. Не имей Генрих такой информации, ему явно не было смысла спешить с вооруженным выступлением против Ричарда, которое могло пойти, если бы живы были принцы, им на пользу. Как мог Генрих двинуться со своей армией на север от Лондона, не будучи уверенным, что в Лондоне, узнав о поражении узурпатора, не попытаются вернуть из Тауэра на престол «законного короля» Эдуарда V?

Однако в интересах ли Генриха VII было приписать Тирелу убийство принцев, если тот был неповинен в этом преступлении? Было известно, что на протяжении более чем полутора десятков лет он тайно пользовался милостью и благосклонностью Генриха VII. Это само собой заставляло думать, что он принял сторону Ланкастеров еще до битвы при Босворте. Но в таком случае милости и отличия, которые получал Тирел от Генриха VII, наводили на мысль, что король по крайней мере одобрял злодеяние и наградил убийцу, если не прямо подстрекал его к этому лихому делу. Поэтому со стороны Генриха было разумным лишь кратко известить о признании Тирела, не излагая его подробности и не давая пищу для пересудов, могущих лишь повредить репутации по-прежнему непопулярного короля.

Нам не известны ни мотивы Тирела, побудившие его к признанию, ни подлинное содержание его показаний, если они были сделаны, но допустимо высказать по этому поводу достаточно правдоподобные догадки. Признание было сделано для спасения души, что было обычным в поведении человека того времени в ожидании близкой и неминуемой смерти. (Не следует забывать и о помиловании сына Тирела, которое могло быть платой за выгодное правительству заявление отца об участии в убийстве принцев.) Но вместе с тем, поскольку в признании нельзя было лгать, не рискуя спасением души, оно, возможно, включало такие неудобные моменты, как рассказ о тайных связях Тирела с Генрихом VII, относящихся ко времени убийства принцев. Все это могло свидетельствовать только о том, что на деле Тирел уведомил Генриха о судьбе принцев, а отнюдь не исполнял его приказы, когда на троне еще сидел Ричард III.

Эта цепь догадок находит косвенное подтверждение в том, что в 1502 г. дело шло не только о вине сэра Джеймса Тирела. Как выясняется, комендантом Тауэра до 17 июля 1483 г. был вовсе не Роберт Брекенбери, которому будто бы Ричард предложил убить принцев и после отказа которого обратился к услугам Тирела. На деле до 17 июля (время, когда, вероятно, были убиты принцы) комендантом Тауэра был близкий друг Ричарда III Джон Говард, которому буквально через несколько дней после того, как он покинул пост коменданта Тауэра, 28 июля 1483 г., был дарован Ричардом титул герцога Норфолка. Между тем младший из убитых принцев, Ричард, наряду с другими своими титулами носил титул герцога Норфолка с тех пор, как его «женили» на Эн Маубрей, малолетней дочери и наследнице покойного герцога Норфолка. Эн Маубрей скончалась девяти лет от роду, и принц Ричард унаследовал титул ее отца и огромное состояние. После убийства принца Ричарда Джон Говард — новоявленный герцог Норфолк — должен был вместе с титулом получить это состояние. Но он погиб, храбро сражаясь за Ричарда при Босворте, вероятно не вступая до этого в сношения с Генрихом VII. Его сын Томас Говард, тоже сражавшийся на стороне Ричарда III, после Босворта более трех лет содержался в тюрьме, но потом Генрих счел возможным доверить ему командование войском, которое подавило мятеж противников короля в Йоркшире. В 1513 г. Томас Говард нанес сокрушительное поражение шотландцам в битве при Флоддене, за что ему был дарован титул герцога Норфолка, который носил его отец. После смерти Томаса, герцога Норфолка, его титул перешел к сыну, тоже Томасу, о котором придется еще немало говорить на последующих страницах.

Что же побудило Генриха VII простить сына Говарда и даже высказывать ему свою благосклонность? Многие современники, в отличие от историков, могли знать, кто являлся комендантом Тауэра в тот момент, когда, по общему мнению, были убиты принцы. Вероятно, милости, оказываемые Томасу Норфолку, они считали свидетельством того, что Генрих одобрял преступление и жаловал причастных к нему лиц. Все это могло побудить короля, лишь упомянув о признании Тирела, не назначать никакого расследования и поспешить «закрыть дело». «История Ричарда III» была написана Мором через десять лет, впервые напечатана еще через три десятилетия, когда вопрос об этом признании потерял политическое значение.

«Тюдоровский миф»

Однако почему в работе Мора исчезло упоминание о Джоне Говарде как коменданте Тауэра и внимание сосредоточено на Роберте Брекенбери? Надо учитывать, что Мор был знаком с сыном Джона Говарда — Томасом, одно время близко сошелся с его внуком Томасом-младшим, а они были крайне заинтересованы в том, чтобы скрыть роль их деда и отца в убийстве принцев. На карту ведь была поставлена законность наследственных владений этого могущественного герцогского рода. Они вполне могли снабдить Мора заведомо неправильными сведениями о том, кто в июле 1483 г. был комендантом Тауэра[76]. Но воспроизведение Мором неверных сведений в этой части его рассказа еще не опровергает все остальное, о чем повествуется в «Истории Ричарда III». Если принцы действительно убиты, как считают, где-то между летом 1483 и весной 1484 г., а никто из приближенных Ричарда, посвященных в тайну, не пережил битву при Босворте, то вполне вероятно, что Генрих VII вообще не имел возможности установить истину. Значит ли все это, что нет способов приблизиться к раскрытию тайны убийства?

Одно время казалось, что разгадка найдена. Почти через два столетия после окончания войны Роз, в 1674 г., при ремонте одного из помещений Белого Тауэра (здания внутри крепости) под лестницей были обнаружены два скелета, которые приняли за останки Эдуарда V и его брата. Однако методы исследования в конце XVII в. были, по нашим понятиям, весьма примитивны, чтобы не сказать более. Останки были положены в мраморную урну и захоронены в Вестминстерском аббатстве, являющемся местом погребения многих английских королей.

В 1933 г. урна с прахом была извлечена и скелеты подвергнуты медицинскому обследованию. Вывод гласил, что кости принадлежат подросткам, одному из которых было 12–13 лет, а другому — 10. Это вполне совпадает с возрастом принцев в 1483–1484 гг. (Эдуард родился в ноябре 1470 г., его брат Ричард — в августе 1473 г.), а Генрих VII вернулся в Англию лишь в 1485 г. Однако утверждение медиков, проводивших анализ, что обнаружены следы насильственной смерти от удушья, оспаривалось другими учеными как недоказуемое на основании сохранившейся части скелетов. Некоторые эксперты высказывали предположение, что старший из подростков был моложе, чем Эдуард V, осенью 1483 или весной следующего года. Выражалось даже сомнение в возможности доказать, что останки принадлежат детям мужского пола. Экспертиза не установила одного очень важного пункта — к какому времени относятся подвергнутые исследованию кости. (Это, впрочем, нелегко будет определить даже ныне, при более совершенных способах датировки, в случае если произведут новое исследование.) Можно только в одном согласиться с выводами комиссии: если исследуемые скелеты — останки Эдуарда V и его брата, то принцы были действительно убиты летом — осенью 1483 г. или через несколько месяцев после этого. Но это «если» крайне обесценивает доказательную силу сделанного вывода. А установить, действительно ли речь идет об останках Эдуарда V и его брата, видимо, не представляется возможным.

С другой стороны, отчеты о найденных скелетах, составленные после их обнаружения в 1674 г., были настолько неопределенны, что не позволяют сколько-нибудь точно установить место погребения. Исследователи давно уже обратили внимание на весьма неправдоподобную деталь в рассказе Мора. По его словам, Ричард III выразил недовольство, что место захоронения убитых принцев, которое на скорую руку подыскали слуги Тирела, недостойно лиц королевской крови. После этого трупы были выкопаны и снова зарыты священником, а где точно — неизвестно. Чем другим можно объяснить эту настойчиво повторяющуюся версию, как не тем фактом, что Тирел не знал места погребения и не мог сообщить о нем властям, что могила так и не была разыскана (или ее вовсе не искали)?

Интересно отметить, что примерно за 30 лот до обнаружения скелетов под лестницей в Тауэре были найдены человеческие кости, замурованные в стене комнаты, находящейся рядом с казематом, где содержались принцы. Это также могли быть их останки (тем более что, если верить одному слуху, ходившему в конце XV в., принцев заперли в их комнате и уморили голодной смертью). Но возможно и другое: за 900 лет существования Белого Тауэра в качестве тюрьмы для государственных преступников в нем совершалось немало казнен. Лишь о некоторых из них сообщают исторические хроники. К тому же Тауэр был не только тюрьмой, но и королевским дворцом, там возможны захоронения самых различных лиц, включая дворцовую прислугу. Между прочим, найденные под лестницей кости — в соответствии с признанием Тирела — говорят скорее против предположения, что это останки убитых сыновей Эдуарда IV, иначе бы их, вероятно, нашли во время поисков, предпринятых по приказу Генриха VII. Еще труднее на основе исследования скелетов решить другую загадку — кто является убийцей[77].

Уже в середине 60-х годов XX в. было сделано одно открытие, которое также пытаются использовать для разгадки тайны. Во время строительных работ в Степнн, в восточной части Лондона (Ист-Энде), на территории, где в XV столетии находился монастырь, нашли свинцовый гроб, надпись на котором свидетельствовала, что в нем находится тело девятилетней «жены» младшего из принцев — Ричарда, умершей в 1481 г. (такие ранние «браки», заключавшиеся из политических соображений, были нередки в средние века). При исследовании трупа некоторые английские ученые высказывали предположение, что девочка была убита по указанию Ричарда Глостерского. Однако подтвердить это опять-таки не представляется возможным. Трудно даже доказать, что такое убийство, которое должно было быть произведено еще при жизни Эдуарда IV, настолько соответствовало интересам его брата, чтобы тот решился на столь опасный шаг.

Иногда в литературе высказывалось предположение, что слух об умерщвлении принцев был пущен самим Ричардом. Не осмеливаясь признаться в этом злодеянии, он тем не менее хотел извлечь из этого пользу, убедив население, что возможные претенденты на престол — свергнутый Эдуард V и его брат — мертвы и что, следовательно, Ричард теперь уже вне всякого спора является единственным представителем Йоркской династии, имеющим право на трон. Однако такая аргументация не является убедительной. Слух мог повредить Ричарду не менее, чем прямое заявление о смерти принцев. В то же время он не мог помешать распространению молвы о том, что принцы живы и что их надо вырвать из рук узурпатора. Враги Ричарда поэтому могли использовать оба слуха против Ричарда: с одной стороны, настраивая своих сторонников против убийцы принцев, а с другой — подавая надежду, что сыновья Эдуарда IV еще живы. Так, очевидно, и было на самом деле.

Не исключена возможность, что Ричард накануне битвы при Босворте мог направить принцев в какое-то укромное место или за границу, чтобы они в любом случае не попали бы в руки ненавистного Генриха Тюдора и могли бы быть использованы в дальнейшем Йоркской партией в борьбе за престол.

Вероятно, при оценке «за» и «против» интересы Ричарда в целом требовали физического устранения принцев, хотя ряд соображений говорил в пользу того, чтобы оставить их в живых. Однако признание выгодности убийства для Ричарда еще не объясняет сути дела. Могли быть лица, которым это убийство было так же или еще более выгодно и которые имели возможность совершить это преступление.

Имеются ли какие-либо косвенные свидетельства, что не Ричард приказал убить детей своего брата? Обнаружен приказ Ричарда от 9 марта 1485 г. о доставке каких-то вещей «лорду незаконному сыну». Речь, возможно, шла о незаконном сыне Ричарда III Джоне, назначенном капитаном крепости Кале. Но он не был «лордом» и мог быть так назван только из уважения к тому, что является королевским сыном. С другой стороны, «лорд Эдуард», «незаконный сын Эдуард» были обычными именами, под которыми фигурировал в официальных документах свергнутый с престола Эдуард V.

В современной событиям «Кройлендской хронике» указывается, что двое приближенных Ричарда — канцлер казначейства Уильям Кетсби и сэр Ричард Рэтклиф — возражали против плана женитьбы Ричарда на собственной племяннице, так как опасались, что, став королевой, она попытается отомстить нм за участие в казни ее родных: дяди, графа Риверса, и сводного брата, лорда Ричарда Грея. Хроника не упоминает, однако, что принцесса стала бы мстить и за своих братьев, Эдуарда и Ричарда, убитых в Тауэре. Однако, на наш взгляд, не следует придавать большого значения этому действительно странному умолчанию хрониста. Быть может, Кетсби и Рэтклиф по каким-то неясным для нас причинам могли думать, что принцесса будет считать их только соучастниками казни Риверса и Грея, а не убийства своих братьев.

Конечно, самое удивительное — это поведение королевы Елизаветы, истолковать которое на основании известных фактов вряд ли удалось даже Шекспиру. В сентябре 1483 г. вдова Эдуарда IV тайно договорилась отдать дочь в жены Генриху Тюдору, и в конце года тот клятвенно заявил о своем намерении жениться на принцессе. К этому времени королева должна была знать о гибели своих сыновей, иначе она вряд ли согласилась бы на брак дочери с Генрихом, смысл которого заключался именно в том, чтобы укрепить его права и повысить шансы на занятие престола. Этот брак еще более уменьшал бы возможность для Эдуарда занять престол, и Елизавета могла дать согласие, только будучи уверенной в смерти обоих принцев, заточенных Ричардом III в Тауэр.

Однако через полгода, в марте 1484 г., позиция королевы претерпевает коренное изменение: в обмен на обещание Ричарда III достойно содержать ее с дочерьми она покидает надежное убежище и отдает себя в руки короля. Своей капитуляцией Елизавета наносила серьезный удар по планам Генриха Тюдора, а следовательно, и своей дочери. Она теряла надежду видеть своих потомков на троне английских королей. Более того, Елизавета написала маркизу Дорсету письмо с просьбой вернуться в Англию, и он даже попытался выполнить это указание матери. Маркиз сделал попытку тайно вернуться, но был задержан разведчиками Генриха, которые силой или хитростью побудили Дорсета отказаться от намерения принять сторону Ричарда III.

Чем мог Ричард так повлиять на Елизавету? Предложением жениться на ее старшей дочери, что, по слухам, он и пытался позднее сделать? Но этот слух не подтвержден: ведь женитьбой на принцессе Елизавете Ричард сам бы опроверг собственное утверждение о «незаконности» брака Эдуарда IV с Елизаветой Вудвил, ее матерью, и, следовательно, о незаконности происхождения Эдуарда V и его младшего брата. Иначе говоря, браком с Елизаветой Ричард признавал бы себя узурпатором престола. Трудно поверить, чтобы такой умный политик, как Ричард III, решился бы на столь нелепый образ действий. Чем же руководствовалась Елизавета Вудвил? Может быть, она была просто сломлена обрушившимися на нее бедствиями и капитулировала в надежде вновь получить долю прежней власти и влияния[78]. Упомянутый выше историк P. М. Кендал полагает, что Ричард мог воздействовать на Елизавету только тем, что ее сыновья живы и находятся в его власти. Очень трудно поверить, что Елизавета пошла на сделку с Ричардом, будучи убежденной, что вступает в соглашение с убийцей принцев. Могло быть, конечно, еще одно объяснение — Ричард представил ей неопровержимые свидетельства того, что не он убийца, если оба принца к этому времени уже были мертвы. В это время (точнее, до октября 1483 г.) кроме короля убийцей мог быть только герцог Бэкингем[79].

Был ли, однако, этот королевский фаворит заинтересован в убийстве? Ответ будет, несомненно, положительным. С одной стороны, Бэкингем мог считать, что оно сильно укрепит к нему доверие Ричарда. С другой — собравшись изменить Ричарду и перейти на сторону Генриха, вероломный герцог не мог не понимать, что весть об убийстве принцев будет вдвойне приятна ланкастерской партии: во-первых, устранялись бы возможные соперники Генриха Тюдора (и самого Бэкингема, если он намеревался добиваться трона), во-вторых, гибель принцев могла быть поставлена в вину Ричарду, что направило бы против него ненависть влиятельных сторонников вдовствующей королевы и расстроило бы ряды Йоркской партии. Уже в хрониках того времени можно встретить намеки на то, что Ричард убил принцев по наущению Бэкингема. Разумеется, подобного рода утверждения ничего не доказывают, кроме того, насколько смерть принцев была в интересах Бэкингема. Этот слух воспроизводят некоторые иностранцы-современники — французский хронист Молинет, известный писатель и политический деятель Филипп Ком мин. Можно установить и возможное время, когда герцог совершил убийство, а именно в середине июля 1483 г., когда он задержался на несколько дней в Лондоне после отъезда Ричарда, чтобы потом нагнать короля в Глостере, а оттуда отправиться в Уэльс для руководства мятежом. Убийство принцев в этот период должно было быть особенно выгодно герцогу, поскольку оно восстанавливало против Ричарда всех сторонников королевы и создавало возможность поддержки мятежа большой частью Йоркской партии. А, как великий констебль Англии, Бэкингем имел свободный доступ в Тауэр.

Во время мятежа Ричард III мог показать принцев народу, будь они еще живы, чтобы ослабить «права» Генриха Тюдора на престол и поддержку их йоркистами из числа противников Ричарда. Однако одновременно Ричард ослабил бы этим и собственную позицию, поскольку в глазах части сторонников Йорков Эдуард V стал бы законным королем[80]. Загадка допускает и здесь два решения.

В рассказах Мора и Вергилия есть одно очень неясное место. Оба источника утверждают, что Ричард отдал приказ об убийстве принцев через несколько дней после расставания с Бэкингемом. Тогда не ясно, откуда сторонники королевы Елизаветы и Генриха Тюдора узнали о столь тщательно оберегаемой тайне? Ответ прост: лишь от Бэкингема, а он мог знать об этом, если преступление произошло до его последнего свидания с королем, так как мало вероятно, чтобы Ричард рискнул посылать сведения об убийстве Бэкингему в Уэльс. Наконец, если бы даже Ричард решился на это, то, вероятно, епископ Мортон, сторонник Генриха VII, находившийся в это время с Бэкингемом, впоследствии не стал бы молчать о столь важной улике против Ричарда или по крайней мере поведал бы о ней Мору, когда сообщал ему сведения о последнем периоде войны Роз. Однако дело меняется, если принцы были убиты Бэкингемом и Ричард узнал об уже свершившемся факте. В этом случае у Мортона было веское основание молчать об обстоятельстве, оправдывающем Ричарда III.

При предположении, что принцы были убиты Бэкингемом, становится более объяснимым поведение королевы, которая, убедившись в этом, могла в гневе порвать отношения с союзником герцога Генрихом Тюдором, ради которого тот совершил свое злодеяние. В случае если убийцей был Бэкингем, делается более понятным и поведение коменданта Тауэра Брекенбери, которое остается загадочным при других версиях. Интересно отметить, что после подавления мятежа захваченный в плен герцог отчаянно молил устроить ему свидание с королем. Возможно, это было вызвано надеждой как-то повлиять на Ричарда своими просьбами и обещаниями. Однако наиболее вероятно, что в числе своих заслуг, на которые ссылался бы герцог, прося о пощаде, могло быть напоминание, что он погубил свою душу, совершив убийство малолетних принцев в интересах Ричарда.

Правда, имеется одно загадочное обстоятельство, если держаться версии о виновности Бэкингема. Почему после подавления мятежа Ричард не обвинил изменника-герцога в таком одиозном преступлении, как убийство принцев? Очевидно, и здесь есть свои причины: Ричарду вообще было невыгодно привлекать внимание народа к принцам, которых он сверг с престола и заточил в Тауэр. Никакие доказательства не могли убедить недоверчивых, что король не пытается сиять с себя вину за преступление, взваливая ответственность на своего недавнего ближайшего советника, а теперь поверженного мятежника Бэкингема.

Зато предположение об ответственности Бэкингема за убийство хорошо согласуется с поведением Генриха Тюдора, который в своих обвинениях, выдвигавшихся против Ричарда в 1484 и 1485 гг., нигде прямо не возлагал на него вину за гибель принцев, а лишь глухо при перечислении прочих преступлений говорил о «пролитии детской крови». Не потому ли, что у Генриха VII не было никаких доказательств этого, или потому, что он хорошо знал имя действительного убийцы — Бэкингема? Или, наконец, благодаря тому, что Генриху было известно другое — принцы еще живы и по-прежнему заточены в Тауэре? Тем более могли быть причины для молчания, если Генрих был осведомлен, что принцы живы и находятся вне пределов его досягаемости. Не потому ли Генрих не распорядился о торжественных церковных службах в память убитых принцев — это ведь было бы так выгодно для него, но считалось бы кощунством, в случае если сыновья Эдуарда IV были живы.

Последнее предположение также не противоречит известным фактам, объясняя и поведение Ричарда, и действия Бэкингема, и, главное, позицию Генриха VII. Когда он отправился в Англию, он мог и не знать о судьбе принцев. Это не было существенно, так как Ричард ни в коем случае не мог использовать их против своего врага. Другое дело, если они были еще живы, когда Генрих овладел Лондоном. В этом случае их исчезновение стало для Генриха, столь непрочно сидевшего на завоеванном троне, политической необходимостью. Тюдоры сурово расправлялись даже через многие десятилетия и с куда менее опасными для них родственниками свергнутых Йорков. В темницу был брошен (вероятно, убит в заключении) незаконный сын Ричарда III, а также сын герцога Кларенса — Эдуард, граф Уорик, позднее, в 1499 г., обезглавленный по приказу Генриха VII. Через полстолетия, в 1541 г., палач буквально изрубил на куски семидесятилетнюю старуху графиню Солсбери только за ее родство с Йоркской династией. А ведь у них было явно меньше шансов стать серьезными претендентами на престол, чем у Эдуарда V и его брата.

Более того, после битвы при Босворте Генрих VII должен был сам укрепить права принцев, приказав сжечь все документы (и снятые с них копии), в которых провозглашались «внебрачными» сыновья Эдуарда IV. Этот шаг стал необходимым, поскольку Генрих для укрепления своей победы решил взять в жены родную сестру Эдуарда V Елизавету, дочь Эдуарда IV и Елизаветы Вудвил (как это до него собирался сделать Ричард III). Этим браком еще раз демонстрировалась законность детей Эдуарда IV и, следовательно, их права на престол. Тем более Генриху VII была необходима смерть Эдуарда V и его брата, если, разумеется, они были еще живы[81].

Английский историк К. Мэркем в биографии Ричарда III, написанной в крайне апологетических тонах, выдвигает гипотезу, что принцы были убиты Тирелом по приказу Генриха VII в 1486 г. Основанием для этого предположения служит любопытный факт: Тирел дважды получал прощение от Генриха VII — один раз в июне, другой — в июле 1486 г. Но данный случай, хоть и редкий, все же не является единичным, ему можно подыскать самые различные объяснения. Если убийство было совершено по распоряжению Генриха, то становятся понятными и его стремление приписать преступление Ричарду, и его опасение сделать это открыто и прямо, поскольку при этом могла неожиданно выясниться полная картина событий. Лишь через 17 лет, в 1502 г., когда не было в живых никого из приближенных Ричарда III, Генрих решается — и то со ссылкой на (возможно, мнимое) признание Тирела — распространить версию, которая до сих пор преобладает в исторических трудах. Тирел к этому времени оставался единственным, кого можно было превратить в козла отпущения. Другой, по этой версии, соучастник убийства — Джон Дайтон — отделался легко: ему предписали жить в Кале. Вероятно, за эту милость Дайтону было вменено в обязанность распространять сведения об умерщвлении принцев по приказу злодея Ричарда. Остальные сообщники Тирела — Миле Форрест и Биль Слотер (slaughter — по-английски «убивать») — уже умерли[82]. А сколько раз у Генриха до 1502 г. были серьезные мотивы, чтобы попытаться всесторонне выяснить картину убийства и сделать ее достоянием всего народа, ведь тогда исчезла бы возможность выставлять новых самозванцев, именовавших себя Эдуардом V и его братом.

Наконец, предположение о еще большей ответственности Генриха, чем вина Бэкингема, делает понятным поведение королевы. И не только загадочное примирение с Ричардом, но и последующие действия, уже после воцарения Генриха и женитьбы на ее дочери. Первоначально вдовствующая королева и ее сын, маркиз Дорсет, заняли почетное положение при дворе. Но в конце 1486 г., когда Генрих узнал о появлении первого самозванца, именовавшего себя сыном Эдуарда IV, все изменилось. Королева была лишена владений и заточена в монастырь, где и окончила свои дни, а Дорсет даже арестован с издевательским разъяснением, что, если он подлинный друг Генриха, ему нечего обижаться на эту меру предосторожности, принятую королем. Какой смысл был Елизавете Вудвил поддерживать Йоркскую партию, которая выставила самозванца и которой руководил сын сестры Ричарда III граф Линкольн, назначенный наследником престола после смерти малолетнего сына Ричарда в апреле 1484 г.?[83] Другим возможным претендентом мог быть сын Кларенса. Герцог был врагом Елизаветы, и к расправе с ним (по приказу Эдуарда IV) она, несомненно, приложила руку не менее, чем Ричард Глостерский. Ведь в случае успеха йоркистов дочь Елизаветы лишалась короны, а ее только что (в сентябре 1486 г.) родившийся внук Артур — права наследования трона. Чем же объясняется поведение этой вспыльчивой, решительной женщины? Ненавистью к человеку, который прямо или косвенно участвовал в убийстве ее сыновей, считают одни[84]. Нет, возражают другие, Елизавета была к этому времени сварливой интриганкой, очень не ладившей с матерью Генриха VII Маргаритой Бофорт[85]. Меры, принятые Генрихом против матери своей жены, показывали, что он счел ее врагом, вероятно, потому, что, по мнению короля, она узнала, кто был убийцей принцев.

Уже в XVII в. раздавались голоса против традиционной интерпретации образа Ричарда III, которую воспроизвел Шекспир. Так, У. Уинстенли в 1684 г. в книге «Английские знаменитости» считал ее клеветой на «достойного государя». Прямые сомнения в верности тюдоровской версии выразил известный писатель Гораций Уолпол в книге «Исторические сомнения в отношении жизни и характера Ричарда III» (1768). Он уверял, что традиционная оценка характера Ричарда «создана предвзятостью и вымыслами. Многие из преступлений, приписываемых Ричарду, кажутся неправдоподобными и, что еще важнее, противоречащими его интересам»[86]. Уже книга К. Халстед о Ричарде[87], вышедшая в середине прошлого века, давала крайне идеализированный портрет короля, так же как биография, написанная С. Мэркемом, в которой роль злодея отведена Генриху VII[88]. Некоторые новейшие английские историки, включая Кендала Лэмба, не во всем идут так далеко, но в азарте борьбы против «тюдоровского мифа» все еще сильно перегибают палку[89]. В Англии есть «Общество Ричарда III», насчитывающее примерно 2500 человек. В 1980 г. при принятии парламентом закона, разрешающего искать защиты в суде, если в кино и телепередачах представлен ложный образ какого-либо умершего человека, пришлось внести в него специальную поправку, а именно что подобные иски о восстановлении доброго имени можно принимать лишь в отношении лиц, которые скончались сравнительно недавно. Цель этого уточнения, получившего название «поправка Ричарда III», заключалась в том, чтобы избавить от угрозы судебного преследования сторонников «тюдоровской лжи», запятнавшей честь последнего короля из Йоркской династии… В целом же нельзя считать доказанным, что традиционная история убийства принцев — это утверждал профессор А. Ф. Поллард — «яркий образчик тюдоровской пропаганды». Таким же преувеличением являются и уверения уже цитированного выше X. Р. Уильямсона, будто историка должен интересовать уже не вопрос, «убил ли Ричард III принцев», а вопрос, «когда Генрих VII приказал предать их смерти»[90]. Несомненно лишь, что Генрих VII — ловкий и беспощадный политик, холодный калькулятор, привыкший хорошо взвешивать последствия любого шага на весах «государственного интереса», — далеко превосходил своего побежденного при Босворте противника в искусстве интриги и был способен на преступление, которое было официально приписано Ричарду III.

Процедуры юридического убийства

В Англии время правления Генриха VII и его наследников — «тюдоровское столетие» (1485–1603) — стало веком расцвета абсолютизма, который опирался на разбогатевшую при нем часть дворянства и городскую буржуазию, заинтересованную в ликвидации феодальных усобиц. Это было время захвата лордами общинных земель для ведения выгодного скотоводческого хозяйства, массовых крестьянских движений[91], возникновения капиталистической мануфактуры и колониальной торговли, кровавого законодательства против разоренных крестьян и ремесленников — эпоха, столь ярко обрисованная К. Марксом в знаменитой 24-й главе первого тома «Капитала». Уже в первой половине XVI в., в правление Генриха VIII, продолжавшееся с 1509 по 1547 г… Англия стала не только страной, где политическая борьба особенно часто принимала вид судебных процессов, — она прочно удерживала первенство и по числу инсценированных политических процессов с дутыми обвинениями и сфабрикованными «доказательствами».

Генрих VIII принадлежит к числу монархов, мнение о которых как при их жизни, так и в последующие века резко расходилось. Этому не приходится удивляться: при Генрихе VIII произошла Реформация в Англии, и изображение его то в нимбе святого, то в обличье дьявола или по крайней мере преступного многоженца и кровавого тирана зависело обычно от того, кто его характеризовал — протестант или католик. Однако и далекий от католических симпатий Диккенс именовал Генриха VIII «самым непереносимым мерзавцем, позором для человеческой природы, кровавым и сальным пятном в истории Англии»[92]. А реакционные историки типа Д. Фроуда (в книге «История Англии») превозносили Генриха как народного героя. Видный исследователь А. Ф. Поллард в монографии «Генрих VIII» утверждал, будто Генрих никогда не имел «страсти к излишним убийствам»[93], не давая себе, впрочем, труда уточнить, что следует здесь считать «излишеством». Мнение Полларда сильно повлияло на новейшую западную историографию. Даже полемизирующий с апологетической оценкой Генриха VIII известный историк Д. Р. Элтон уверял: «Он (король. — Е. Ч.) не был великим государственным деятелем на троне, каким его считал Поллард, но он был и больше, чем кровавый, похотливый, капризный тиран народной мифологии»[94]. «Слишком много историков рисовало Генриха воплощением добра или зла», — вторит Элтону другой новейший биограф Генриха VIII, Д. Боул, и добавляет, что пришло время для более хладнокровной оценки этого английского монарха[95]. О том же пишет Д. Скерисбрик в своей книге «Генрих VIII»[96].

Что же способствовало превращению Генриха VIII, которого в его молодые годы Эразм, Мор и другие выдающиеся мыслители эпохи принимали за долгожданного короля гуманистов, в трусливого и жестокого деспота? Автор новейшей книги на эту тему «Становление Генриха VIII» Мария Луиза Брюс пытается найти ответ в семейных условиях и особенностях воспитания Генриха, подыскивает малоубедительные фрейдистские объяснения[97].

Споры давно уже вызывала каждая составная характера короля: умен он или глуп, талантлив или бездарен, искренен или лицемерен. Его новейший биограф Г. А. Келли в работе «Матримониальные судебные процессы Генриха VIII» приходит к выводу, что король был «наполовину лицемером, а наполовину совестливым человеком»[98]. (Неясно только, какая из этих «половин» монарха больше выходила боком его подданным.) Некоторые историки, отказывая Генриху во всех хороших качествах, признавали за ним по крайней мере одно: физическую храбрость и твердость в достижении поставленной цели. Напротив, известный английский историк М. Юм (в книге «Жены Генриха VIII») в 1905 г. писал: «Генрих был что гроб повапленный… Подобно многим людям такого физического облика, он никогда не был в моральном отношении сильным человеком и становился все слабее по мере того, как его тело обрастало вялым жиром. Упрямое самоутверждение и взрывы бешенства, которые большинство наблюдателей принимали за силу, скрывали дух, всегда нуждавшийся в руководстве и поддержке со стороны более сильной воли… Чувственность, исходившая целиком из его собственной натуры, и личное тщеславие были свойствами, играя на которых честолюбивые советники один за другим использовали короля в своих целях, пока уздечка не начинала раздражать Генриха. Тогда его временный хозяин сполна испытывал месть слабохарактерного деспота». Его каприз нередко решал долгую скрытую борьбу, которую вели соперничавшие придворные группировки. Путь к победе шел через завоевание или сохранение его благосклонности, неудача часто стоила головы. Правда, этому предшествовала формальность судебного процесса по обвинению в государственной измене. Но судьи — обычно Тайный совет, т. е. группа лордов, принадлежавших к стану победителей (или перебежавших в него), — лишь оформляли результаты победы. Присяжные, участвовавшие в менее значительных процессах, фактически назначались шерифами — верными слугами короны.

Юстиция вообще не отличалась склонностью к милосердию в этот кровавый век, когда, по известному выражению Мора, «овцы пожирали людей» и вся государственная машина была направлена на подавление недовольства обезземеленных крестьян. Считалось, что не менее 72 тыс. человек (около 2,5 % всего населения!) было повешено за годы правления Генриха VIII. Закон редко обращал внимание на смягчающие вину обстоятельства даже в деле о мелкой краже. За время правления Тюдоров было издано не менее 68 статутов об измене (в 1352–1485 гг. только 10 статутов). Понятие измены было очень широким. В 1540 г. на Тауэр-хилле казнили некоего лорда Уолтера Хэнгерфорда за «государственную измену мужеложства»[99]. Статут, принятый в 1541 г., предусматривал смертную казнь и для сумасшедших, «уличенных» в государственной измене.

Причины для казни придворных могли быть самые различные: некоторых из них превращали в козлов отпущения, другие были слишком знатны и близки (по рождению) к трону, третьи не успевали покорно следовать за переменами в церковной политике короля или просто молчанием выражали свое несогласие с ней. Наконец, многие шли на плаху, невольно вызвав каким-то неосторожным поступком королевский гнев[100]. Порой правительство было заинтересовано в том, чтобы не дать подсудимым слова для оправдания. Тогда, если речь шла о влиятельных людях, прибегали к принятию обвинительного акта парламентом. Чаще, напротив, власти хотели превратить суд в спектакль с пропагандистскими целями. В этих случаях, даже если подсудимый с самого начала признавал себя виновным и по закону оставалось только вынести приговор, все же устраивали комедию судебного разбирательства.

Как известно, формальным предлогом для начала Реформации послужили семейные дела «защитника веры» — титул, который имел Генрих VIII в качестве верного сына католической церкви, лично занявшегося опровержением ереси Лютера. Все изменилось после того, как римский папа отказался узаконить развод Генриха, увлекшегося придворной красавицей Анной Болейн, с его первой женой — Екатериной Арагонской. Неожиданная принципиальность папы Климента VIII и его преемника Павла III определялась весьма вескими мотивами: Екатерина была сестрой испанского короля и германского императора Карла V, во владения которого входила и большая часть Италии.

Даже самые рьяные защитники сохранения связи Англии с папством признавали опасность того, что Ватикан будет действовать как орудие Испании[101]. Однако Реформация имела и значительно более глубокие социально-экономические, политические и идеологические причины. Они определялись возникновением и развитием новых, капиталистических отношений, утверждение которых происходило в борьбе против феодального строя. Безусловно, большую роль в происхождении Реформации и борьбе между протестантскими и католическими государствами играли и династические мотивы, но не выдерживают критики попытки некоторых западных ученых выдать эти мотивы за основную причину разрыва с Римом, к чему прибегают буржуазные историки, тщетно пытаясь опровергнуть материалистическое понимание истории[102]. Развод короля стал лишь поводом для давно назревавшего конфликта с главой католической церкви. Когда Генрих VIII сам развелся с Екатериной Арагонской, а в 1534 г. умер Климент VIII, отказывавшийся утвердить развод, король резко отверг предложения договориться с Римом. Генрих заявил, что он не будет уважать папу больше, чем любого самого последнего священника в Англии[103]. Разрыв был ускорен Анной Болейн, особо заинтересованной в нем и сумевшей использовать для этого своих сторонников и свою секретную службу.

Анна, проведшая юные годы при французском дворе и основательно ознакомившаяся там с искусством придворных интриг, начала упорную борьбу против кардинала Уолси. Королевская фаворитка подозревала, и не без основания, что кардинал, внешне не возражая против развода Генриха с Екатериной, на деле вел двойную игру. Фактически Анна сумела создать свою собственную разведывательную сеть, руководителями которой стали ее дядя, герцог Норфолк, председатель Тайного совета, и другие лица, в том числе английский посол в Риме Френсис Брайан. Посол, являвшийся кузеном Анны, сумел добыть письмо Уолси, в котором тот умолял папу не удовлетворять просьбу Генриха. После этого король не пожелал слушать оправдания кардинала. В ответ он лишь вытащил какую-то бумагу и издевательски спросил:

— Э, милорд! Не написано ли это вашей собственной рукой?[104]

Лишь смерть спасла Уолси от ареста и эшафота.

В 1531 г. Генрих VIII объявил себя верховным главой церкви в своих владениях. Для расторжения брака короля с Екатериной Арагонской теперь уже не требовалось разрешения папы. В 1533 г. король отпраздновал свадьбу с Анной Болейн; имя Екатерины Арагонской после этого стало знаменем всех противников Реформации. В их числе был и Томас Мор, блестящий писатель-гуманист, автор бессмертной «Утопии», которого Генрих VIII больше чем кого-либо другого стремился перетянуть в лагерь сторонников развода[105]. Выдающийся юрист и государственный деятель[106], Мор занимал пост лорда-канцлера. Исследователи по-разному объясняют действительные причины, побудившие Мора отказаться от одобрения Реформации и нового брака короля[107]. Мор, вероятно, опасался, что Реформация приведет к полному церковному расколу, распадению западного христианства на враждующие секты. Кто знает, может быть, взору проницательного мыслителя уже виделись те бедствия, которые вследствие Реформации обрушатся на английские народные массы, поскольку она создала удобный предлог для конфискации богатых монастырских владений и для сгона с этих земель бедняков-арендаторов.

В 1532 г. Мор, к крайнему неудовольствию Генриха, попросил освободить его от должности лорда-канцлера. Уйдя в отставку, Мор не критиковал королевской политики. Он просто молчал. Но его молчание было красноречивее слов. Особенно ожесточена против Мора была Анна Болейн, которая не без основания полагала, что явное неодобрение со стороны человека, пользовавшегося всеобщим уважением, является весомым политическим фактором. Ведь новая королева отнюдь не пользовалась популярностью: в день коронации ее встретили на улицах бранью, криками «шлюха». Генрих VIII вполне разделял ярость жены, но не рискнул, да это было и не в его манере, расправиться с бывшим канцлером, минуя обычную судебную процедуру.

В 1534 г. Мор был вызван в Тайный совет, где ему предъявили различные лживые обвинения. Опытный юрист, он без труда опроверг эту не очень умело придуманную клевету.

Новое обвинение возникло в связи с парламентским актом от 30 марта 1534 г. По этому закону был положен конец власти папы над английской церковью, дочь короля от первого брака Мария объявлялась незаконнорожденной, а право наследования престола переходило к потомству Генриха и Анны Болейн. Король поспешил назначить специальную комиссию, которой было предписано принимать клятву верности этому парламентскому установлению.

Мор был вызван одним из первых на заседание комиссии. Он заявил о согласии присягнуть новому порядку престолонаследия, но не вводимому одновременно устройству церкви (а также признанию незаконным первого брака короля). Некоторые члены комиссии, включая епископа Кранмера, руководившего проведением церковной реформы, стояли за компромисс. Их доводы заставили заколебаться Генриха, опасавшегося, как бы суд над Мором не вызвал народных волнений. Главному министру Томасу Кромвелю и королеве удалось переубедить трусливого монарха и внушить ему, что нельзя создавать столь опасный прецедент: вслед за Мором и другие попытаются не соглашаться со всеми пунктами исторгаемой у них присяги[108]. Возможно, немалую роль сыграл здесь и канцлер Одли[109]. 17 апреля 1534 г. после повторного отказа дать требуемую клятву Мор был заключен в Тауэр.

Суровость тюремного режима была резко усилена в июне 1535 г., после того как было установлено, что заключенный переписывался с другим узником — епископом Фишером, возведенным папой в ранг кардинала. Мора лишили бумаги и чернил. Он уже настолько ослаб от болезни, что мог стоять, только опираясь на палку. 22 июня был обезглавлен Фишер. Усилилась подготовка к процессу Мора.

При дворе очень надеялись, что тюремные лишения подорвут не только физические, но и духовные силы Мора, что он будет уже не в состоянии использовать свой талант и остроумие в судебной зале. Суд над Мором должен был стать орудием устрашения, демонстрацией того, что все, даже наиболее влиятельные, лица в государстве обречены на смерть, если они перестают быть беспрекословными исполнителями королевской воли.

Босым, в одежде арестанта Мор был пешком приведен из темницы в залу Вестминстера, где заседали судьи. Обвинение включало «изменническую» переписку с Фишером, которого Мор побуждал к неповиновению, отказ признать короля главой церкви и защиту преступного мнения относительно второго брака Генриха. Виной считалось даже само молчание, которое Мор хранил по важнейшим государственным вопросам.

Обвиняемый был настолько слаб, что суду пришлось дать ему разрешение отвечать на вопросы, не вставая с места. Но в этом немощном теле по-прежнему был заключен бесстрашный дух. Мор не оставил камня на камне от обвинительного заключения. Он, между прочим, заметил, что молчание всегда считалось скорее знаком согласия, чем признаком недовольства. Но все это мало что могло изменить. Просто судьям, которые больше всего ценили королевские милости и опасались монаршего гнева, пришлось еще более бесцеремонно обойтись с законами.

— Вы, Мор, — кричал канцлер Одли, — хотите считать себя мудрее… всех епископов и вельмож Англии.

Ему вторил герцог Норфолк:

— Ваши преступные намерения стали теперь ясными для всех[110].

Послушные присяжные вынесли требуемый вердикт. Однако даже участники этой судебной расправы чувствовали себя не совсем в своей тарелке. Лорд-канцлер, стараясь побыстрее покончить с неприятным делом, стал зачитывать приговор, не предоставив последнего слова обвиняемому. Сохранявший полное присутствие духа Мор добился возможности высказать убеждения, за которые он жертвовал жизнью. Спокойно выслушал он и приговор, обрекавший его на варварски жестокую казнь, которая была уготована государственным преступникам.

Впрочем, именно это исключительное самообладание и спасло Мора от дополнительных мучений. Король больше Мора опасался предстоящей казни, точнее, того, что скажет, по обычаю, осужденный с эшафота, обращаясь к толпе. Генрих поэтому всемилостивейше заменил «квалифицированную» казнь обезглавливанием, приказав Мору, чтобы тот не «тратил много слов».

— Боже, сохрани моих друзей от такой милости, — со своей обычной спокойной иронией заметил Мор. узнав о королевском решении. Впрочем, он без возражений согласился не произносить предсмертной речи. Твердость духа ни на минуту не изменила Мору и 6 июля, когда его повели к месту казни. Уже на эшафоте, беседуя с палачом, осужденный шутливо бросил ему за мгновение до рокового удара:

— Постой, уберу бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены.

Воткнутая на кол голова «изменника» еще много месяцев внушала лондонцам «почтение» к королевскому правосудию…

Узнав о гибели Мора, его друг известный писатель Эразм Роттердамский сказал: «Томас Мор… его душа была белее снега, а гений таков, что Англии никогда больше не иметь подобного, хотя она и будет родиной великих людей»[111].

Некоторые новейшие исследователи пытаются дать свою интерпретацию процесса Томаса Мора. Уже упоминавшийся выше историк Д. Р. Элтон стремится доказать, что и Кромвель, и сам Генрих VIII вначале старались арестом Мора только добиться его подчинения закону, объявлявшему короля главой церкви. Лишь незадолго до начала самого процесса, после того как папа возвел епископа Фишера в ранг кардинала, разъяренный Генрих решил расправиться и с Фишером, и с Мором. Эта интерпретация, серьезно обоснованная в ряде деталей, мало меняет сложившееся представление о процессе Мора[112].

Католическая церковь позднее причислила Мора к лику святых. Один английский историк справедливо заметил в этой связи: «Хотя мы сожалеем о казни святого Томаса Мора как об одной из мрачных трагедий нашей истории, нельзя игнорировать того факта, что, если бы Генрих не отрубил ему голову, его, вполне возможно, сожгли бы по приговору папы»[113].

Казнь Мора вызвала немалое возмущение в Европе. Английскому правительству пришлось подготовить и разослать иностранным дворам подробные разъяснения, призванные оправдать этот акт. Текст объяснений очень разнился в зависимости от того, кому они предназначались — протестантским или католическим монархам[114].

…Первое известие о том, что палач сделал свое дело, застало Генриха и Анну Болейн за игрой в кости. Король остался верен себе и при получении этой вести.

— Ты, ты причина смерти этого человека, — с неудовольствием бросил Генрих в лицо жене и вышел из комнаты. Он уже решил мысленно, что Анна, родившая девочку (будущую Елизавету I) вместо желанного наследника престола, последует за казненным канцлером. Повода долго ждать не пришлось.

Дело о «заговоре» было поручено канцлеру Одли, который, видимо, решил заодно объявить злоумышленниками всех своих личных врагов. Король разъяснял придворным, что Анна нарушила «обязательство» родить ему сына. Здесь явно сказывается рука божья. Следовательно, он, Генрих, женился на Айне по наущению дьявола. Анна никогда не была его законной женой, и он волен поэтому вступить в новый брак[115]. Генрих всюду жаловался на измены королевы, называл большое число ее любовников. «Король, — не без изумления сообщал императорский посол Шапюи Карлу, — громко говорит, что более ста человек имели с ней преступную связь. Никогда никакой государь и вообще ни один муж не выставлял так повсеместно своих рогов и не носил их со столь легким сердцем». Генрих написал даже драму на эту тему, которую сам разыгрывал перед придворными[116]. Впрочем, в последнюю минуту король опомнился: часть посаженных за решетку была выпущена из Тауэра и обвинение было выдвинуто только против первоначально арестованных лиц.

В обвинительном акте утверждалось, что существовал заговор с целью лишить жизни короля. Анне инкриминировалась преступная связь с придворными Норейсом, Брертоном, Вестоном, музыкантом Смитоном и, наконец, с ее братом Джорджем Болейном, графом Рочфордом. В пунктах 8 и 9 обвинительного заключения говорилось, что изменники вступили в сообщество с целью убийства Генриха и что Анна обещала некоторым из подсудимых выйти за них замуж после смерти короля. Пятерым «заговорщикам», кроме того, вменялись в вину принятие подарков от королевы и даже ревность по отношению друг к другу, а также то, что они частично достигли своих злодейских замыслов, направленных против священной особы монарха. «Наконец, король, узнав о всех этих преступлениях, нечестивых поступках и изменах, — говорилось в обвинительном акте, — был так опечален, что это вредно подействовало на его здоровье».

При составлении обвинительного акта Одли и генерал-прокурору Гэлсу пришлось решить немало головоломок. Например, стоит ли приписывать Анне попытку отравить первую жену Генриха, Екатерину, и его дочь от этого брака, Марию Тюдор? После некоторых колебаний от этого обвинения отказались: не хотелось смешивать покушение на короля с намерением отравить «вдовствующую принцессу Уэльскую», как официально именовали теперь первую жену Генриха. Очень деликатным был вопрос о «хронологии»: к какому времени отнести воображаемые измены королевы? В зависимости от этого решался вопрос о законности дочери Анны — Елизаветы, имевший столь большое значение для порядка престолонаследия (сторонники «испанской» партии рассчитывали после смерти короля возвести на трон Марию). Однако Генрих в конце концов сообразил, что неприлично обвинять жену в неверности уже во время медового месяца, что его единственная наследница Елизавета будет в таком случае признана дочерью одного из обвиняемых — Норейса (поскольку брак с Екатериной был аннулирован, Мария не считалась законной дочерью короля). Поэтому Одли пришлось серьезно поработать над датами, чтобы не бросить тень на законность рождения Елизаветы. В конце концов удалось обойти все эти хронологические рогатки, хотя и не без явного конфликта со здравым смыслом. Поскольку обвинительный акт приписывал подсудимым совершение их преступлений на территории Кента и Мидлсекса, было собрано большое жюри присяжных этих графств. Они без представления каких-либо доказательств послушно проголосовали за предание обвиняемых суду.

12 мая 1536 г. начался суд над Норейсом, Брертоном, Вестоном и Смитоном. Против них не было никаких улик, не считая показаний Смитона, принужденного к тому угрозами и обещаниями пощады, в случае если он оговорит королеву (но и Смитон отрицал существование намерения убить Генриха). Однако это не помешало суду, состоявшему из противников Анны, приговорить всех обвиняемых к «квалифицированной» казни — повешению, снятию еще живыми с виселицы, сожжению внутренностей, четвертованию и обезглавливанию.

Отсутствие каких-либо реальных доказательств вины было настолько очевидным, что король отдал приказание судить Анну и ее брата Рочфорда не судом всех пэров, а специально отобранной комиссией. Это были сплошь главари враждебной королеве партии при дворе. Помимо «преступлений», перечисленных в обвинительном акте, Анне ставилось в вину, что она вместе с братом издевалась над Генрихом и поднимала на смех его приказания (дело шло о критике ею и Рочфордом баллад и трагедий, сочиненных королем). Исход процесса был предрешен[117]. Анну приговорили к сожжению, как ведьму, или к обезглавливанию, как на то будет воля короля.

Еще быстрее был проведен суд над Рочфордом. Разумеется, все обвинения в кровосмешении и заговоре против короля представляли собой чистейшую фантазию. Единственной «уликой» был какой-то вольный отзыв обвиняемого о короле, который даже по тогдашнему законодательству трудно было подвести под понятие государственной измены. На суде Джордж Болейн держался с большим достоинством. Норфолк и другие судьи, придя в камеру осужденного, надеялись добиться признаний. Но Болейн был непреклонен, отрицал все обвинения. Он напомнил судьям, что, быть может, скоро настанет и их очередь, ибо он, так же как теперь они, был могущественным, пользовался влиянием и властью при дворе. Не удалось добиться никаких признаний и от Анны.

Генрих поспешил с казнью, назначив ее через два дня после суда над Рочфордом. Подсудимые даже не успели подготовиться к смерти. Впрочем, всем дворянам «квалифицированная» казнь по милости короля была заменена обезглавливанием. Сначала казнили пятерых мужчин (Смитона тешили надеждой на помилование до самой последней минуты, но, так как никто не подтвердил его оговора, он был повешен после остальных осужденных). Первым положил голову на плаху Рочфорд. Его предсмертная речь дошла до нас, может быть, в не совсем точном пересказе сторонника «испанской» партии. «Я пришел сюда, — заявил Джордж Болейи, — не для того, чтобы проповедовать. Закон признал меня виновным, я покоряюсь закону и умру по воле закона. Умоляю вас всех надеяться только на бога, а не на суету сует; если бы я так поступал, то остался бы в живых. Взываю также к вам: исполняйте волю божью. Я старательно и ревностно изучал слово божье, но если бы я сообразовывал свои поступки со словом божьим, то не был бы на плахе. Поэтому умоляю вас: не только читайте слово божье, но и исполняйте его. Что касается моих преступлений, то не для чего их перечислять, и я надеюсь, что буду для вас спасительным примером. Прошу вас от глубины души молиться за меня и простить меня, если я кого обидел, как я прощаю всем своим врагам. Да здравствует король!» Только в таком обрамлении осмелился Рочфорд сказать о невиновности своей сестры.

Следует учитывать, что, поскольку предсмертные речи имели для правительства большую пропагандистскую ценность, неугодные слова заглушались. Но в этом редко возникала необходимость. Быть может, покорность на эшафоте вызывалась надеждой на помилование в последнюю минуту, на менее жестокий вид казни, на то, что власти не будут преследовать семью осужденного[118]. Впрочем, не меньшее, если не большее, значение имело другое. Это было время утверждения абсолютизма, когда королевскую власть щедро наделяли все новыми полубожественными атрибутами, когда впервые, обращаясь к монарху, вместо прежнего «Ваша милость» стали говорить «Ваше Величество»[119]. Развитие абсолютизма привело к формированию соответствующей социальной психологии.

У Анны мелькнула надежда на спасение. Удалось раскопать какое-то юношеское увлечение королевы задолго до ее знакомства с Генрихом. Если Анна дала слово при этом выйти замуж, то ее последующий брак с королем становился недействительным. Можно было также объявить этот брак кровосмесительным на том основании, что старшая сестра Анны, Мария Болейн, была любовницей Генриха. В таком случае не была бы подсудной и «измена» Анны с пятью уже казненными заговорщиками, отпадало «преступление», даже если оно и было совершено. Архиепископ Кранмер торжественно провел церемонию, на которой брак короля на основе «дополнительно открывшихся новых обстоятельств» (подразумевалась связь Генриха с Марией Болейн) был объявлен не имеющим силы и необязательным[120]. Однако вместо изгнания, на которое рассчитывали друзья Анны, вместо высылки за границу, во Фландрию, король предпочел отправить свою разведенную жену на плаху. Никто, разумеется, и не осмелился упомянуть, что Анна, если даже считать доказанными предъявленные ей «обвинения», теперь стала невиновной. Через 12 часов после провозглашения развода в Тауэр прибыл королевский приказ обезглавить бывшую королеву на следующий день[121]. Отсрочка на двое суток была явно вызвана только желанием дать архиепископу Кранмеру время расторгнуть брак.

В своей предсмертной речи Анна сказала лишь, что теперь нет смысла касаться причин ее смерти, и добавила:

— Я не обвиняю никого. Когда я умру, то помните, что я чтила нашего доброго короля, который был очень добр и милостив ко мне. Вы будете счастливы, если господь даст ему долгую жизнь, так как он одарен многими хорошими качествами: страхом перед богом, любовью к своему народу и другими добродетелями, о которых я не буду упоминать.

Казнь Анны была отмечена одним новшеством. Во Франции было распространено обезглавливание мечом. Генрих решил тоже применить меч взамен обычной секиры и первый опыт провести на собственной жене. Правда, не было достаточно компетентного специалиста — нужного человека пришлось спешно выписывать из Кале. Палач был доставлен вовремя и оказался знающим свое дело. Опыт обезглавливания прошел удачно[122]. Узнав об этом, нетерпеливо ожидавший желанного известия король с радостью вскричал:

— Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться!

По какому-то странному капризу Генрих решил жениться в третий раз именно в день казни Анны. Очередная избранница короля Джейн Сеймур приходилась ему родней в третьей степени, что по церковным правилам служило препятствием для брака. Однако архиепископ Кранмер знал свое дело не хуже искусника из Кале. Как раз тогда, когда палач показывал собравшейся толпе свое искусство владения мечом, Кранмер издал разрешение на новый брак Генриха[123]. Бракосочетание было совершено прежде, чем остыло обезглавленное тело второй жены короля.

Оставалось теперь немногое. Генрих любил поступать по закону, и законы необходимо было быстро приноравливать к желаниям короля. Кранмер, выполняя приказ Генриха о разводе с Анной Болейн, формально совершил акт государственной измены. По действовавшему акту о престолонаследии 1534 г. государственной изменой считалось всякое «предубеждение, оклеветание, попытки нарушить или унизить» брак Генриха с Анной. Немало католиков лишилось головы за попытку «умалить» любым способом этот брак, ныне объявленный Кранмером недействительным. В новый акт о престолонаследии 1536 г. была включена специальная статья, предусматривавшая, что те, кто из лучших мотивов недавно указывали на недействительность брака Генриха с Анной, не виновны в государственной измене. Однако тут же была сделана оговорка, что аннулирование брака с Анной не снимает вины с любого, кто ранее считал этот брак не имеющим законной силы. Вместе с тем было объявлено государственной изменой ставить под сомнение оба развода Генриха — и с Екатериной Арагонской, и с Анной Болейн[124].

Теперь уж действительно все было в порядке.

Главный министр и архиепископ Кентерберийский

В падении Анны большую роль сыграл ее бывший союзник — государственный секретарь, позднее канцлер казначейства Томас Кромвель, который использовал для этой цели свою секретную службу. В условиях обострения внутреннего положения страны, наличия массы недовольных он применял созданную им разведывательную сеть прежде всего в полицейских целях. Агенты королевского министра подслушивали болтовню в тавернах, разговоры на ферме или в мастерской, наблюдали за проповедями в церквах. Однако особое внимание, разумеется, уделялось лицам, вызывавшим неудовольствие или подозрение короля. Еще при кардинале Уолси действовали просто: останавливали курьеров иностранных послов и отнимали депеши. При Кромвеле эти депеши тоже отнимали, но после прочтения посылали их по назначению. (Пройдет еще полстолетия, и английские разведчики научатся так ловко раскрывать и читать донесения, что адресату и в голову не придет, что оно побывало в чужих руках.)[125]

Новейшие биографы Кромвеля настаивают на пересмотре прежней резко отрицательной оценки старыми либеральными историками его деятельности. Он был, пишет А. Д. Диккенс, выдающийся администратор, покровитель политических мыслителей, замечательный государственный деятель, «наложивший свой отпечаток на целые века истории Англии»[126]. Однако современники его ненавидели, часто руководствуясь совершенно противоположными побуждениями; не было такого слоя общества, на поддержку или просто симпатии которого он мог бы рассчитывать. Для простого народа он был организатором кровавых преследований, душителем выступлений против новых поборов, тягот, обрушившихся на крестьян после закрытия монастырей. Для знати он был выскочкой-простолюдином, занявшим не подобающее ему место при дворе. Католики (особенно клир) не простили ему разрыва с Римом и подчинения церкви королю, расхищения церковных владений, покровительства лютеранам. А те в свою очередь обвиняли министра в преследовании новой «истинной» веры, в снисходительном отношении к католикам. Имели свой длинный счет к Кромвелю шотландцы, ирландцы, жители Уэльса. Репутация Кромвеля страдала и потому, что на него возлагали ответственность за действия, в которых был виновен прежде всего сам король[127].

Был только один человек — Генрих VIII, интересы которого всегда выигрывали от деятельности министра. Кромвель сыграл ведущую роль в утверждении главенства монарха над церковью, в расширении полномочий королевского Тайного совета, права которого были распространены на север Англии, Уэльс, Ирландию. Кромвель заполнил нижнюю палату парламента креатурами двора и превратил ее в простое орудие короны. Он сумел резко увеличить доходы казны за счет конфискации монастырских земель, а также обложения торговли, развитие которой он поощрял умелой протекционистской политикой.

Чего еще можно было требовать от министра, не только тщательно выполнявшего все приказы короля, но и стремившегося угадать его желания, предвосхитить планы, до которых тот еще не успел додуматься? Однако успехи Кромвеля (как в былое время его предшественника, кардинала Уолси) вызывали все большее чувство ревности у самовлюбленного Генриха, приходившего в ярость от умственного превосходства своего министра. Действия Кромвеля являлись ярким свидетельством неспособности Генриха выпутаться из тягостного бракоразводного дела, реорганизовать государственные и церковные дела в духе королевского абсолютизма. Министр был живым напоминанием и о втором браке короля, позорном процессе и казни Анны Болейн, которые так хотелось предать вечному забвению.

Не раз Генриху казалось, что Кромвель мешает ему применить на деле свои государственные способности, встать вровень с крупнейшими политиками эпохи — Карлом V и Франциском I. Довольно, решил Генрих, терпеть из года в год, когда этот наглец, поднятый из ничтожества, каждый раз поучает короля и заставляет отказываться от его планов, выдвигая хитроумные доводы, на которые трудно найти возражения! Генриху казалось, что он не хуже Кромвеля знал (или по крайней мере усвоил) секреты управления, принесшие столь отличные результаты. Он сумеет их умножить, причем в отличие от министра не вызовет недовольства. Но нужно, чтобы этот недостойный, этот выскочка, столь долго занимавший пост главного советника короля, не использовал во зло доверенных ему тайн. Нельзя было допустить, чтобы, спокойно выйдя в отставку, он начал критиковать действия короля, ставить палки в колеса политике, которая наконец создаст Генриху славу великого полководца и государственного мужа. И главное, Кромвель будет хорошим козлом отпущения…

В этих условиях падение Кромвеля, единственной опорой которого являлся король, было только вопросом времени. Нужен был лишь предлог, последняя капля, переполнявшая чашу, один неловкий шаг, чтобы сбросить его в пропасть…

После кончины третьей жены короля, Джейн Сеймур (она умерла после родов, подарив Генриху наследника престола), Кромвель повел переговоры о новой невесте для своего государя. Было предложено несколько кандидатур. Выбор пал на дочь герцога Клевского Анну. Придирчивый Генрих взглянул на портрет, написанный с другого портрета Анны Клевской знаменитым Гансом Гольбейном, и выразил согласие. Этот «германский брак» был задуман в связи с наметившейся угрозой образования мощной антианглийской коалиции в составе двух ведущих католических держав — Испании и Франции, готовых, казалось, на время забыть разделявшее их соперничество. Кроме того, брак с протестанткой должен был еще более углубить разрыв главы англиканской церкви с Римом.

В конце 1539 г. Анна Клевская двинулась в путь. Всюду ее ожидала пышная встреча, предписанная 50-летним женихом. Изображая галантного рыцаря, он решил встретить свою невесту в Рочестере, в 30 милях от Лондона. Посланный в качестве нарочного королевский приближенный Энтони Браун вернулся весьма смущенный: будущая королева очень мало напоминала свой портрет. Браун не мог знать, что еще меньше подходила Анна Клевская к своей будущей роли по уму и образованию, полученному при дворе маленького германского княжества с его педантичным распорядком жизни. К тому же невеста была не первой молодости и в свои 34 года успела потерять ту привлекательность, которой в юности обладают даже некрасивые девушки.

При встрече с немкой Генрих не поверил своим глазам и почти открыто выразил свое «недовольство и неприятное впечатление от ее личности», как сообщал наблюдавший эту сцену придворный. Пробормотав несколько фраз, Генрих удалился, позабыв даже передать Анне подготовленный для нее новогодний подарок. Вернувшись на корабль, он мрачно заметил: «Я не вижу в этой женщине ничего похожего на то, что сообщили мне о ней. и я удивлен, как столь мудрые люди могли писать подобные отчеты». Эта фраза приобретала зловещий смысл в устах такого тирана, как Генрих.

Свое неудовольствие король не скрыл от приближенных, а Кромвелю прямо объявил: «Знай я обо всем этом раньше, она не прибыла бы сюда. Как же теперь выпутаться из игры?» Кромвель ответил, что он очень огорчен. После того как министр сам получил возможность взглянуть на невесту, он поспешил согласиться с мнением разочарованного жениха, но заметил, что Анна все же обладает королевскими манерами. Этого было явно недостаточно. Отныне Генрих только и думал, как бы отделаться от «фламандской кобылы», какой окрестил свою нареченную. Политические причины, побудившие английского короля искать руки дочери герцога Клевского, сводились к тому, чтобы взять в кольцо Фландрию — одну из наиболее богатых земель империи Карла V. Окруженная со всех сторон противниками императора — Англией, Францией, герцогом Клевским и протестантскими князьями Северной Германии, Фландрия стала бы уязвимым местом империи Карла V, что побудило бы его искать примирения с Генрихом. Кроме того, возможность подобного окружения Фландрии могла заставить Франциска I отказаться от мысли о соглашении со своим старым соперником — императором.

Хотя эти соображения сохраняли свою силу, Генрих дал указание помочь ему «выпутаться». Кромвель принялся за дело. Анну, оказывается, намеревались выдать за герцога Лотарингского. Документ, содержащий официальное освобождение невесты от данного ею обещания, остался в Германии. Это была как будто спасительная лазейка — Генрих попытался принять позу оскорбленного и обманутого человека. Но бумагу рано или поздно доставили бы в Лондон. А просто отослать Анну домой Генрих опасался, так как уязвленный герцог Клевский легко мог перейти на сторону Карла V. С проклятиями, мрачный, как туча, король решил жениться.

О том, что новобрачная ему в тягость, Генрих VIII объявил на другой же день после свадьбы. Однако некоторое время он еще воздерживался от открытого разрыва. Оставалось определить: так ли уж опасен этот разрыв? В феврале 1540 г. герцог Норфолк, противник «германского брака» и теперь враг Кромвеля, отправился во Францию. Он убедился, что франко-испанское сближение не зашло далеко[128]. Во всяком случае ни Карл, ни Франциск не предполагали нападать на Англию. А ведь именно ссылкой на эту угрозу Кромвель мотивировал необходимость «германского брака»[129]. Норфолк привез свои радостные для Генриха известия и взамен узнал не менее приятную новость для себя: на королевские обеды и ужины, куда допускались самые близкие люди, была приглашена племянница герцога юная Екатерина Говард.

Кромвель (в апреле 1540 г. он получил титул графа) пытался нанести контрудар: его разведка постаралась скомпрометировать епископа Гардинера, который, подобно Норфолку, стремился к примирению с Римом. Министр произвел также конфискацию имущества Ордена иоаннитов: золото, поступавшее в королевское казначейство, всегда успокаивающе действовало на Генриха.

7 июня к Кромвелю зашел его бывший сторонник, а ныне тайный недруг Томас Риели, приближенный Генриха. Он намекнул, что короля надо избавить от новой жены. На другой день, 8 июня, Риели снова посетил министра и опять настойчиво повторил свою мысль. Стало ясно, что это королевский приказ. Кромвель кивнул головой, но заметил, что дело сложное. Министру предлагали освободить короля от Анны Клевской, чтобы расчистить дорогу для Екатерины Говард — племянницы его врага.

Пока Кромвель с горечью размышлял над полученным приказом, Генрих уже принял решение: прежде чем освободиться от новой жены, необходимо отделаться от надоевшего министра (возможно, у короля помимо изложенных мотивов были и другие побудительные причины покончить с Кромвелем)[130]. Риели по приказу короля в тот же день, 8 июня, составил королевские письма, обвинявшие Кромвеля в нарушении разработанного Генрихом плана нового церковного устройства[131].

Вчера еще всемогущий министр стал обреченным человеком, отверженным, отмеченным печатью королевской немилости. Об этом знали уже другие царедворцы и советники — почти все, кроме него самого, руководителя секретной службы. 10 июня 1540 г., когда члены Тайного совета шли из Вестминстера, где заседал парламент, во дворец, порывом ветра сорвало шапку с головы Кромвеля. Вопреки обычной вежливости, требовавшей, чтобы и остальные советники также сняли шапки, все остались в головных уборах. Кромвель понял. Он имел еще мужество усмехнуться: «Сильный ветер сорвал мою шапку, оставив все ваши!»

Во время традиционного обеда во дворце Кромвеля избегали, как зачумленного. Пока министр выслушивал пришедших к нему посетителей, его коллеги поспешили удалиться. С запозданием он вошел в зал и намеревался сесть на свое место, заметив:

— Джентльмены, вы очень поторопились начать.

Его прервал окрик Норфолка:

— Кромвель, не смей здесь садиться! Изменники не сидят с дворянами!

При слове «изменники» отворилась дверь, вошел капитан с шестью солдатами. Начальник стражи подошел к министру и жестом показал, что он арестован. Вскочив на ноги, бросив шпагу на пол, Кромвель, с горящими глазами, задыхающимся голосом закричал:

— Такова награда за мои труды! Я изменник? Скажите по совести, я изменник? Я никогда в мыслях не имел оскорбить его величество, но, раз так обращаются со мной, я отказываюсь от надежды на пощаду. Я только прошу короля, чтобы мне недолго томиться в тюрьме.

Со всех сторон голос Кромвеля заглушали крики: «Изменник! Изменник!», «Тебя будут судить по законам, которые ты сочинил!», «Каждое твое слово — государственная измена!» Под ругань и поношения, обрушившиеся на голову низвергнутого министра, Норфолк сорвал у него с шеи орден св. Георгия, другие — орден Подвязки. Солдатам пришлось чуть ли не спасать Кромвеля от разъяренных членов совета. Кромвеля увели через заднюю дверь прямо к ожидавшей его лодке. Арестованный министр был немедленно доставлен в Тауэр. Не успели захлопнуться за ним двери темницы, как королевский посланец во главе 50 солдат занял по приказу монарха дом Кромвеля и конфисковал все его имущество.

В казематах Тауэра у Кромвеля было достаточно времени чтобы поразмыслить над своим положением. Не приходилось сомневаться, что это конец. Не для того его бросили в Тауэр, чтобы выпустить отсюда живым. Он мог во всех деталях заранее представить, как будут развертываться события: фальшивые обвинения, призванные скрыть действительные причины падения еще вчера всесильного министра, комедия суда, предопределенный смертный приговор. Выбора не было. Приходилось думать лишь о том, каким образом избегнуть жуткой «квалифицированной» казни. Кромвелю самому не раз приходилось брать на себя организацию подобных расправ, и ему-то уж во всех деталях было известно, как это делается. Казалось, на стенах Тауэра лежали тени жертв королевского произвола, людей, убитых и замученных здесь по воле Генриха VIII и при активном содействии его верного лорда-канцлера. Человеческая жизнь была для него ничем, если ее нужно было принести как жертву на алтарь государственной необходимости. А этой необходимостью могли быть и королевский каприз, и интересы собственной карьеры (не говоря уже о тысячах участников крестьянских восстаний, казненных по требованиям лендлордов). Кровавая башня и другие казематы Тауэра были верным и удобным местом изоляции человека от общества, оставляя его при этом на длительную агонию в одном из каменных мешков государственной тюрьмы или направляя на Тауэр-хилл и Тайберн, где секира или веревка палача избавляли узника от дальнейших страданий. В темную июньскую ночь Тауэр наконец и для Кромвеля стал тем, чем он был для многих его жертв, — зловещим орудием беспощадного королевского деспотизма. Министр на себе испытал весь ужас и беспомощность узника перед лицом безжалостной, тупой силы, обрекавшей его на мучительную смерть.

Враги Кромвеля поспешили распространить слухи о его преступлениях — одно страшнее другого. Пример подавал сам король, объявивший, что Кромвель пытался жениться на принцессе Марии (обвинение, впрочем, подсказанное Норфолком и Гардинером). Еще недавно Кромвель отправлял людей на плаху и костер за малейшие отклонения от далеко еще не устоявшейся англиканской ортодоксии то в сторону католицизма, то в сторону лютеранства. Теперь такие отклонения были приписаны ему самому. В обвинительном заключении, вскоре представленном в палату общин (с Кромвелем решили расправиться без суда, путем принятия парламентом акта об осуждении), о многолетнем ближайшем помощнике Генриха говорилось как о «самом гнусном изменнике», поднятом милостями короля «из самого подлого и низкого звания» и отплатившем предательством, о «гнусном еретике», который распространял «книги, направленные на то. чтобы позорить святыню алтаря». Ему приписывали заявления, что, «если он проживет еще год или два», король не сумеет даже при желании оказать сопротивление его планам. Упоминания о вымогательстве, казнокрадстве должны были подкреплять главное обвинение в «измене» и «ереси».

Всем было отлично известно, что главное обвинение является чистым вымыслом. Это понимали даже горожане, повсеместно зажигавшие костры в знак радости по поводу падения министра, олицетворявшего все ненавистное в политике Генриха. Но конечно, более всего радовались гибели мнимого предателя за рубежом. Утверждают, что Карл V пал на колени, чтобы возблагодарить бога за столь благую весть, а Франциск I издал крик радости. Теперь ведь предстоит иметь дело не с ловким и опасным противником, каким был Кромвель, а с тщеславным Генрихом, обойти которого им, первоклассным дипломатам, уже не составит труда. Только бы этот изворотливый Кромвель как-нибудь не вывернулся (издалека не было видно, что судьба бывшего министра решена окончательно). Франциск даже поспешил сообщить Генриху, что Кромвель, участвовавший в решении давнего спора, который был связан с морскими призами, захваченными губернатором Пикардии, прикарманил большую сумму денег. Генрих был в восторге: наконец-то хоть одно конкретное обвинение против бывшего министра! Он немедленно приказал потребовать от арестованного подробных объяснений по этому вопросу.

Враги Кромвеля вроде Норфолка с торжеством предрекали изменнику и еретику позорную смерть. Ну а друзья? Имел ли он друзей, а не просто сторонников, обязанных ему своей карьерой? Конечно, они безмолвствовали.

Все, в чем обвиняли «еретика» Кромвеля, в полной мере относилось и к Кранмеру, едва ли не единственному искреннему другу Кромвеля[132]. Тем не менее архиепископ молча присоединился к единодушному решению палаты лордов, принявшей закон, который присуждал Кромвеля к повешению, четвертованию и сожжению заживо.

В тюрьме опальный министр писал отчаянные письма. Если бы это было в его власти, уверял Кромвель, он наделил бы короля вечной жизнью; он стремился сделать его самым богатым и могущественным монархом на земле. Король был всегда к нему благосклонен, он был для него отец, а не повелитель. Его, Кромвеля, справедливо обвиняют во многом. Но все его преступления совершены ненамеренно, никогда он не замышлял ничего дурного против своего господина. Он желает всякого благоденствия королю и наследнику престола… Все это, конечно, не изменило судьбу осужденного «изменника».

Однако до казни ему предстояло сослужить еще одну службу королю. Кромвелю было приказано изложить все обстоятельства, связанные с женитьбой Генриха на Анне Клевской: подразумевалось, что бывший министр сможет тем самым облегчить развод Генриха с четвертой женой. И Кромвель постарался. Он написал, что Генрих неоднократно говорил о решимости не использовать своих «прав супруга» и что, следовательно, Анна осталась в своем прежнем, «дозамужнем» состоянии. Здравый смысл, не покидавший осужденного при составлении этого письма, изменил ему, когда он заключил свое послание воплем о милосердии: «Всемилостивейший государь! Я умоляю о пощаде, пощаде, пощаде!» Это уже была просьба не сохранить жизнь, а избавить от жутких пыток на эшафоте[133]. Генриху очень понравилось письмо и как полезный документ при разводе, и этой униженной мольбой: король недолюбливал, когда его подданные спокойно принимали известие об ожидавшей их казни. Он приказал три раза прочесть ему вслух письмо недавнего министра.

Развод был произведен без особых затруднений — Анна Клевская удовлетворилась пенсией в 4 тыс. ф. ст., двумя богатыми манорами, а также статусом «сестры короля», ставящим ее по рангу непосредственно вслед за королевой и детьми Генриха. А Кромвелю осталось дать отчет о некоторых израсходованных суммах и узнать о награде, полагавшейся ему за меморандум о четвертом браке короля. Утром 28 июля 1540 г. Кромвелю сообщили, что Генрих в виде особой милости разрешил ограничиться отсечением головы, избавив осужденного от повешения и сожжения на костре. Правда, казнь должна была свершиться в Тайберне, а не на Тауэр-хилле, где обезглавливали лиц более высокого происхождения. Отдав это милостивое распоряжение, Генрих, снова ставший женихом, сделал все необходимое и мог теперь с «чистой совестью» отбыть из столицы на отдых со своей 18-летней невестой Екатериной Говард. А Кромвелю предстояло в то же самое утро отправиться в свой скорбный путь из Тауэра в Тайберн. В последние часы своей жизни он, казалось, поборол малодушие, которое владело им, пока вопреки очевидности у него еще теплилась надежда на помилование.

Крепкий, коренастый мужчина, которому не минуло еще 50 лет, внешне спокойно оглядел плаху, затихшую толпу. Тысяча королевских солдат охраняла порядок. Собравшиеся, затаив дыхание, ждали предсмертной речи: будет ли ока произнесена в католическом духе, как этого хотелось бы победившей партии Норфолка и Гардинера, или в духе протестантизма, или осужденный, сохранявший такое спокойствие, вообще обманет ожидания, отказавшись от исповеди. Нет, он начинает говорить… Его слова вполне могли удовлетворить католически настроенных слушателей. Кромвель как будто хотел в последний час сделать приятное вражеской партии, пославшей его на эшафот.

— Я пришел сюда умирать, а не оправдываться, как это, может быть, думают некоторые, — произносит Кромвель монотонно звучащим голосом. — Ибо если бы я занялся этим, то был бы презренным ничтожеством. Я осужден по закону на смерть и благодарю господа бога, что он назначил мне подобную смерть за мое преступление. С юных лет я жил в грехе и оскорблял господа бога, за что я являюсь вечным странником в этом мире; будучи низкого происхождения, я был возведен до высокого положения И вдобавок, с того времени я совершил преступление против моего государя, за что искренне прошу прощения и умоляю вас всех молиться за меня богу, чтобы он простил меня. Я прошу ныне вас, присутствующих здесь, разрешить мне сказать, что я умираю преданным католической вере, не сомневаясь ни в одном из ее догматов, не сомневаясь ни в одном из таинств церкви. Многие порочили меня и уверяли, что я придерживаюсь дурных взглядов. Это является неправдой. Но я сознаюсь, что, подобно тому как бог и его дух святой наставляют нас в вере, так дьявол готов совратить нас, и я был совращен. Но разрешите мне засвидетельствовать, что я умираю католиком, преданным святой церкви. И я искренне прошу вас молиться о благоденствии короля, чтобы он мог долгие годы жить с вами в здравии и благополучии, а после него его сын принц Эдуард, сей добрый отпрыск, мог долго царствовать над вами. И еще раз я прошу вас молиться за меня, чтобы, покуда жизнь сохраняется в этом теле, я нисколько не колебался бы в моей вере.

Чем была вызвана эта, конечно, заранее продуманная исповедь, которая вряд ли могла отражать подлинные чувства бывшего министра Англии, брошенного на плаху по прихоти короля? Быть может, объяснение можно найти в желании осужденного сохранить положение при дворе его сына, Грегори Кромвеля? Или были какие-то другие мотивы, побудившие Кромвеля повторить то, что и до него произносили тогда многие, прежде чем положить голову под топор палача? Тот хорошо выполнил свою работу, толпа громко выражала одобрение. Пройдет столетие, и праправнук казненного министра Оливер Кромвель заговорит с потомком Тюдоров Карлом I совсем другим языком. Но для этого нужно еще целое столетие. А пока что через год после казни Томаса Кромвеля Генрих VIII соизволил заметить, что его побудили казнить «наиболее верного слугу из всех, которых он когда-либо имел»[134].

За убийством Кромвеля последовало по приказу короля «очищение» Тауэра от государственных преступников. Сожгли в качестве еретиков приближенных министра — Джерома, Р. Бэрнса, Т. Гаррета[135]. Тогда же на эшафот была отправлена 70-летняя графиня Солсбери. Единственным преступлением этой старой женщины, которая, цепляясь за жизнь, отчаянно билась в руках палача, было ее происхождение: она принадлежала к династии Йорков, свергнутой 55 лет тому назад.

Вскоре после падения Кромвеля произошло одно событие, пролившее дополнительный свет на характер действий и Кранмера, и короля. Кранмер не был просто карьеристом, готовым на все ради королевской благосклонности и связанных с нею благ, как его изображали католики да и много позднее рисовали некоторые либеральные историки XIX в. Еще менее архиепископ Кентерберийский был мучеником веры, готовым во имя торжества Реформации на любые действия, сам оставаясь чистым и безупречным в своих мотивах (так предпочитали трактовать фигуру Кранмера протестантские авторы). Архиепископ искренне верил в необходимость и благотворность тюдоровского деспотизма как в светских, так и в духовных делах и охотно пожинал плоды, которые такая позиция приносила лично ему, Кранмеру.

Вместе с тем и Генрих отнюдь не был тем однолинейным, примитивным тираном, каким он может казаться по многим своим поступкам. Он более всех был убежден в своей избранности, в том, что сохранение и упрочение власти короны являются его первейшим долгом. Более того, когда он, король, шел наперекор государственным интересам (даже в его понимании) ради удовлетворения личной прихоти, то разве не означало это защиту высшего принципа — неограниченности власти монарха, его права поступать вопреки мнению всех других учреждений и лиц, подчиняя их своей воле? Расправа с Кромвелем, как и предшествовавшая ей казнь Анны Болейн, сразу же поставила вопрос: а как это отразится на неустойчивой новой церковной ортодоксии, учреждению которой столь способствовал павший министр?

В жаркие июльские дни 1540 г. неподалеку от того места, где голова Кромвеля скатилась на плаху, продолжала заседать комиссия епископов, уточнявшая символы веры государственной церкви. Казнь Кромвеля заставила большинство сторонников сохранения или даже развития церковной реформы переметнуться в более консервативную фракцию, возглавлявшуюся епископом Гардинером. Однако Кранмер (в это время в Лондоне держали пари 10 против 1, что архиепископ вскоре последует за Кромвелем в Тауэр и на Тайберн) остался непреклонным. Двое из его бывших единомышленников, Хит и Скалп, благоразумно принявшие теперь сторону Гардинера, пытались уговорить его подчиниться воле короля, отказаться от своих взглядов, на что архиепископ возразил, что король не будет доверять таким епископам, которые в угоду монарху готовы изменить своим убеждениям. Узнав об этом богословском споре, Генрих неожиданно принял сторону Кранмера. Взгляды последнего были утверждены.

Позднее прокатолическая часть Тайного совета, включая Норфолка, решила воспользоваться слухами, распускавшимися некоторыми сектантами, будто они являются единомышленниками архиепископа Кентерберийского. Несколько тайных советников донесли королю, что Кранмер — еретик и что, хотя никто не осмеливается давать показания против архиепископа из-за его высокого сана, положение изменится, как только его отправят в Тауэр. Генрих согласился. Арестовать Кранмера он предписал на заседании Тайного совета. Норфолк и его единомышленники уже торжествовали победу. Но напрасно. Той же ночью Генрих тайно послал своего фаворита Энтони Денни к Кранмеру. Архиепископа спешно подняли с постели и доставили в Уайтхолл, где Генрих сообщил ему о своем согласии на его арест и спросил, как он относится к этому. В Кранмере было немало от фанатика. Роль орудия королевского произвола он выполнял рьяно и от души, в то же время архиепископ успел стать и опытным царедворцем. В ответ на вопрос короля Кранмер выразил верноподданническую благодарность за это милостивое предупреждение и добавил, что с удовлетворением пойдет в Тауэр в надежде на беспристрастное рассмотрение на суде его религиозных взглядов, что, без сомнения, входит в намерения короля.

— О милостивый господь! — воскликнул пораженный Генрих. — Что за простота! Так позволить бросить себя в тюрьму, чтобы каждый ваш враг мог иметь преимущества против вас. Но думаете ли вы, что, как только они запрячут вас в тюрьму, вскоре же отыщутся трое или четверо лживых негодяев, готовых свидетельствовать против вас и осудить, хотя, пока вы на свободе, она не осмеливаются открыть рот или показаться вам на глаза. Нет, это не дело, милорд, я слишком вас уважаю, чтобы разрешить вашим врагам низвергнуть вас.

Генрих передал Кранмеру кольцо, которое архиепископ должен был показать при аресте и потребовать, чтобы его доставили к королю (кольцо вручалось как знак предоставления подобной привилегии).

Между тем, окрыленные согласием короля, противники Кранмера и не думали церемониться с ним. Повторились в еще более оскорбительной форме сцены, предшествовавшие аресту Кромвеля. Прибыв на заседание Тайного совета, архиепископ Кентерберийский нашел двери зала заседаний закрытыми. Около часа Кранмер сидел в коридоре вместе со слугами. Клерки входили и выходили из зала, демонстративно не замечая высшего церковного сановника страны. За этой сценой внимательно наблюдал королевский врач Бате, нередко использовавшийся Генрихом для таких поручений. Он поспешил донести королю об унижении, которому подвергли примаса англиканской церкви. Король возмутился, но предоставил событиям идти своим ходом.

Допущенный наконец в зал заседаний, Кранмер был обвинен своими коллегами в ереси и поставлен в известность, что будет отправлен в Тауэр. В ответ на это архиепископ продемонстрировал кольцо и потребовал свидания с королем. Кольцо оказало магическое действие. Противники Кранмера заметались, поняв, что совершили непростительный промах, не разгадав намерений Генриха.

Король выбранил тайных советников за недостойное поведение. Пытавшийся вывернуться Норфолк уверял, будто они, обличая Кранмера в ереси, просто желали дать ему возможность защититься от этого обвинения. После этого монарх приказал членам Тайного совета пожать руку Кранмеру и не пытаться впредь причинять ему неприятности, а архиепископу предписал угостить своих коллег обедом. Чего добивался всем этим Генрих? Может быть, он хотел еще более обострить отношения между членами Тайного совета? Или намеревался погубить Кранмера, а потом, как часто случалось с королем, изменил свое решение? Или просто развлекался, ставя в тупик, унижая своих ближайших советников и наводя на них страх?[136]

Личная жизнь короля тем временем шла своим чередом. За Анной Клевской вскоре последовала Екатерина Говард — молоденькая племянница герцога Норфолка, двоюродная сестра Анны Болейн. Новая королева не очень устраивала сторонников углубления церковной реформы вроде Кранмера. До поры до времени Кранмер и его друзья предпочитали скрывать свои планы: юная Екатерина приобрела большое влияние на своего пожилого супруга; кроме того, она могла родить сына, что очень укрепило бы ее положение при дворе.

В октябре 1541 г. враги королевы нашли долгожданный повод. Один из мелких придворных служащих, Джон Ласселс, на основе свидетельства своей сестры, ранее служившей няней у старой герцогини Норфолк, донес Кранмеру, что Екатерина была долгое время в связи с неким Френсисом Дергемом, а некто Мэнокс знал о родинке на теле королевы. Партия реформы — Кранмер, канцлер Одли и герцог Хертфорд — поспешила известить ревнивого мужа. Кранмер передал королю записку («не имея мужества устно сообщить ему об этом»). Собрался Государственный совет. Все «виновные», включая Мэнокса и Дергсма, были сразу схвачены и допрошены. О том, что мнимая или действительная неверность королевы до замужества не шла ни в какое сравнение с предшествующей «чистой» жизнью самого Генриха, никто не осмелился даже подумать. Кранмер навестил совершенно ошеломленную свалившимся на нее несчастьем молодую женщину, которой не исполнилось и 20 лет. Обещанием королевской «милости» Кранмер выудил у Екатерины признание, а тем временем удалось вырвать нужные показания у Дергема и Мэнокса. Генрих был потрясен. Он молча выслушал на заседании совета добытые сведения и потом вдруг начал кричать. Этот вопль ревности и злобы заранее решил участь всех обвиняемых.

Тем временем схватили еще одного «виновного» — Келпепера, за которого Екатерина собиралась выйти замуж, прежде чем на нее обратил внимание Генрих, и которому она, уже став королевой, написала очень благосклонное письмо. Дергем и Келпепер были приговорены, как обычно, к смерти. После вынесения приговора 10 дней продолжались перекрестные допросы — они не выявили ничего нового. Дергем просил о «простом» обезглавливании, но «король счел его не заслуживающим такой милости». Подобное снисхождение было, впрочем, оказано Келпеперу. 10 декабря оба они были казнены.

Потом занялись королевой. Говарды поспешили отречься от нее. Норфолк с душевной болью поведал французскому послу Марильяку, что его племянница «занималась проституцией, находясь в связи с семью или восемью лицами». Со слезами на глазах старый солдат говорил о горе короля. В письме к Генриху Норфолк причитал, что после «отвратительных деяний моих племянниц» (Анны Болейн и Екатерины Говард), наверное, «его величеству будет противно услышать что-либо о моем роде». Герцог упоминал далее, что обе «преступницы» не питали к нему особых родственных чувств, и просил о сохранении королевского благорасположения, «без которого пропадет желание жить».

Послушный парламент принял специальное постановление, обвиняющее королеву. Ее перевели в Тауэр. Казнь состоялась 13 февраля 1542 г. На эшафоте Екатерина призналась, что до того, как она стала королевой, любила Келпепера, хотела быть его женой больше, чем владычицей мира, и скорбит, став причиной его гибели. Однако вначале она упомянула, что «не нанесла вреда королю». Ее похоронили рядом с Анной Болейи.

Последние годы Генриха прошли сумрачно. Всю жизнь им вертели фавориты, он не привык повседневно заниматься государственными делами, даже не подписывал бумаг. Взамен этого к ним прикладывали печать с изображением монаршей подписи[137]. В 40-х годах XVI в. внешнеполитическое положение Англии стало сложным, и не было ни Уолси, ни Кромвеля, которые могли бы уверенно направлять корабль английской дипломатии в бурных водах европейской политики.

Готовясь к надвигавшейся войне, король сменил увлечения. Ранее претендовавший на лавры поэта, музыканта и композитора, он теперь занимался составлением военных планов, схем укреплений и даже техническими усовершенствованиями: Генрих придумал телегу, способную при движении молоть зерно. Королевские идеи встречались хором восторженных похвал английских военачальников. Исключение составляли лишь дерзкие иностранные инженеры — итальянцы и португальцы, которых обиженный изобретатель приказал изгнать из страны.

Вместе с тем король искренне не понимал, почему люди не хотят признать его апостолом мира и справедливости. При встрече с послом императора Карла V он говорил: «Я занимаю трон уже сорок лет, и никто не может сказать, что я когда-либо действовал неискренне или не прямым путем… Я никогда не нарушал своего слова. Я всегда любил мир». В речах, обращенных к парламенту, король теперь принимал позу мудрого и милосердного отца отечества, позабыв на время о тысячах казненных по его приказу, о графствах, разоренных королевскими войсками, еще совсем недавних народных движениях. Советники пытались скрывать от Генриха неприятные известия, чтобы, как выразился Гардинер, «сохранять спокойствие духа короля». Никто не был гарантирован от вспышек монаршего гнева. Новая жена Генриха, Екатерина Парр, едва не попала в Тауэр за высказывание не понравившихся королю религиозных взглядов. Ее спасла находчивость. Почуяв опасность, королева стала уверять больного и раздражительного супруга, что все сказанное ею имело одну цель — немного развлечь его величество и услышать его ученые аргументы по вопросам, о которых зашла речь. Екатерина заслужила прощение как раз вовремя: вскоре явился со стражей Томас Риели, имевший письменный приказ об аресте королевы. Изменивший свои намерения Генрих встретил фаворита бранью:

— Дурак, скотина, негодяй, гнусный негодяй! Прочь! Пошел вон![138]

Перепуганный Риели исчез.

Парламент принял билль, по которому католиков вешали, а лютеран сжигали заживо. Иногда католика и лютеранина привязывали спиной друг к другу и так возводили на костер. Был издан закон, повелевавший доносить о прегрешениях королевы, а также обязывавший всех девиц, если монарх изберет их в жены, сообщать о своих провинностях. «Я действую по указанию свыше», — разъяснял Генрих (впрочем, к нему никто и не обращался с вопросами).

Обстановка так быстро накалялась, что было от чего растеряться даже людям более тонким, чем тугодум Риели. 16 июля 1546 г. дворянку Анну Эскью сожгли в Лондоне за отрицание обедни. Тогда же на костер были отправлены и другие еретики (в их числе Ласселс — доносчик, погубивший Екатерину Говард). А в августе сам Генрих уже пытался убедить французского короля Франциска І совместно запретить обедню, т. е. уничтожить католичество в обоих королевствах. Последовали новые аресты и казни. Теперь подошла очередь и герцога Норфолка, которого настигла все усиливающаяся подозрительность короля. Напрасно из Тауэра он напоминал о своих заслугах по истреблению изменников, включая Томаса Кромвеля, также занимавшегося уничтожением всех королевских недругов и предателей. Сыну Норфолка графу Серрею, талантливому поэту, отрубили голову на Тауэр-хилле 19 января 1547 г. Казнь самого Норфолка была назначена на 28 января. Его спасла болезнь короля. У постели умирающего придворные, едва скрывая вздох облегчения, торговались из-за государственных постов, которые они займут при будущем девятилетием короле Эдуарде VI. За несколько часов до предстоявшего обезглавливания Норфолка Генрих скончался на руках у Кранмера.

А самому Кранмеру пришел черед лишь через несколько лет…

В течение двух десятилетий архиепископу Кентерберийскому, ревностному слуге тюдоровской тирании, удавалось обходить подводные камни, угрожавшие его карьере и жизни. Всякий раз люди, в руках которых находилась власть, предпочитали пользоваться услугами Кранмера, а не отправлять его на эшафот с очередной партией потерпевших поражение в придворных и политических интригах. И Кранмер, который отнюдь не был просто честолюбивым карьеристом или ловким хамелеоном (хотя у него было немало и того и другого), с готовностью, хотя и сокрушаясь порой, приносил своих покровителей, друзей и единомышленников в жертву долгу. А долгом для него было защитить любой ценой принцип, утверждающий королевское верховенство и в светских и в церковных делах, обязанность подданных беспрекословно повиноваться монаршей воле. Кранмер равно благословлял и казнь своей покровительницы Анны Болейн и своего благодетеля Томаса Кромвеля, и расправу с Екатериной Говард — ставленницей враждебной ему фракции, и заключение в Тауэр своего противника Норфолка. Одобрял он и смертный приговор лорду Сеймуру, пытавшемуся захватить власть при малолетнем Эдуарде VI, и казнь близкого Кранмеру лорда-протектора Сомерсета, который послал в 1548 г. на плаху Сеймура и сам в 1552 г. взошел на эшафот, побежденный Уориком, герцогом Нортумберлендским. И казнь того же герцога Нортумберлендского, который после смерти Эдуарда VI в 1553 г. стремился возвести на трон родственницу короля Джейн Грей и был побежден сторонниками Марии Тюдор (дочери Генриха VIII от его брака с Екатериной Арагонской). В правление Марии католицизм снова стал государственной религией. Придя к власти, новая королева некоторое время чувствовала себя непрочно на троне. В январе 1554 г. повстанцы, поднявшиеся против ее правительства, ненадолго заняли часть Лондона. В октябре того же года был раскрыт план убийства 2000 испанцев, приехавших вместе с женихом Марии принцем Филиппом (будущим испанским королем Филиппом II)[139].

Но как только правительство укрепило свои позиции, оно сразу же занялось Кранмером и другими руководителями Реформации, прежде всего Ридли и Латимером. Еще ранее Кранмер был осужден за государственную измену. Был проведен «ученый» диспут в Оксфорде, где Кранмер и его единомышленники должны были защищать протестантизм от критики со стороны целой армии католических прелатов. Диспут, естественно, был организован таким образом, чтобы посрамить «еретиков». Решение оксфордских теологов было известно заранее. Немало времени ушло на соблюдение других формальностей: осуждение Кранмера представителями римского престола, лицемерное предоставление жертве 80 дней для апелляции к папе, хотя узника не выпускали из тюремной камеры, и другие требования процедуры. Кранмер как-никак был архиепископом, утвержденным в этом чине еще до разрыва с Римом.

Наконец Кранмер по указанию папы был лишен своего сана. Все необходимые приготовления закончились. И тут произошло неожиданное: Кранмер, долго проявлявший непреклонность, вдруг капитулировал. Несколько раз под давлением осаждавших его испанских прелатов Кранмер подписывал различные «отречения» от протестантизма, то признавая свои прегрешения, то частично беря назад уже сделанные признания. Обреченный на смерть старик руководствовался не только страхом за свою жизнь, хотя его отречение от протестантизма, быть может, и было продиктовано надеждой на помилование и взято обратно, когда эта надежда не оправдалась[140]. Он был готов принять смерть протестантом, как это бесстрашно сделали его единомышленники Латимер и Ридли. Но он был согласен умереть и католиком, если это, как ему вдруг показалось, приведет к спасению души. Подготовив и подписав многочисленные экземпляры своего очередного, наиболее решительного покаяния, Кранмер в ночь перед казнью составил два варианта своей предсмертной речи — католический и протестантский. Уже на плахе он предпочел последний вариант.

Более того, он нашел в себе силы, чтобы сунуть в огонь свою правую руку, написавшую многочисленные отречения. Протестанты очень восхищались этим мужеством на эшафоте, тогда как несколько обескураженные католические авторы разъясняли, что Кранмер не совершил ничего героического: ведь эта рука все равно была бы сожжена через несколько минут. Когда костер погас, были найдены какие-то несгоревшие части трупа. Враги Кранмера утверждали, что даже огонь не берет сердце еретика из-за его отягощенности пороками. Это произошло в Оксфорде утром 21 марта 1556 г.

После смерти Марии Тюдор в 1558 г. престол перешел к Елизавете I, дочери Генриха VIII и Анны Болейн. Снова восторжествовало англиканство. Однако правительству Елизаветы еще долго пришлось вести борьбу против католической партии, выдвинувшей в качестве претендента на престол шотландскую королеву Марию Стюарт.

Первый суд над Марией Стюарт

Дочь шотландского короля Якова V и Марии Лотарингской Мария Стюарт родилась в 1542 г., воспитывалась во Франции. Шестнадцати лет она вышла замуж за дофина, который через год стал королем Франциском II, но в апреле 1560 г. скончался. В следующем году Мария Стюарт вернулась в Шотландию, где восторжествовала Реформация.

Первые шаги Марии после возвращения на родину, несомненно подсказанные ее сторонниками, были, впрочем, довольно осторожными. Она отвергла предложение послать с ней французские войска. Оставаясь католичкой, Мария остерегалась оказывать предпочтение своим единоверцам. «Протестанты, — отмечал шотландский историк У. Робертсон, — добились декларации, чрезвычайно благоприятной для их религии. Протестантская доктрина, хотя и утвердившаяся по всей стране, никогда еще не поощрялась и не санкционировалась королевской властью. В декларации королева объявила любую попытку изменения или подрыва протестантизма самым тяжким преступлением. Королева передала управление страной целиком в руки протестантов. В ее Тайный совет входили наиболее известные среди протестантов лица; ни один католик даже в малой степени не удостоился доверия»[141]. Это не мешало, однако, Марии Стюарт уверять Францию, Испанию и папу в намерении реставрировать католицизм.

С самого начала Марии пришлось иметь дело с непокорными лордами, многие из которых для оправдания своего поощрявшегося из Англии неповиновения королеве-католичке подчеркивали свою приверженность протестантизму. Английская королева Елизавета, опасаясь, что Мария Стюарт выйдет замуж за иностранного государя, решила женить на ней своего фаворита Роберта Дадли (впоследствии графа Лейстера). Тогда Мария Стюарт, следуя минутному капризу, а может быть, с целью спутать карты Елизаветы и ее приверженцев в Шотландии, особенно своего брата Джеймса Стюарта, графа Мерея, и другого протестантского лорда, Мейтланда (прозванного Мичел Уилк — шотландское искажение Макиавелли), в июле 1565 г. избрала себе мужем лорда Дарнлея, имевшего после шотландской королевы наибольшие права на английский престол. Брак Марии с Дарилеем оказался неудачным; к тому же чванливый супруг королевы перессорился с Мереем и другими влиятельными вельможами[142]. Протестантские лорды подняли восстание, но были разбиты. Часть из них укрылась в Англии.

Королева стала презирать и ненавидеть спесивое ничтожество, которое она взяла в мужья. В свою очередь Дарнлей, раздосадованный, что Мария отказывается короновать его, вступил в заговор с группой недовольных лордов. Ночью 9 марта 1566 г. вооруженные заговорщики ворвались в покои королевы и зверски убили ее доверенного секретаря итальянца Давида Риччио. Только случай спас Марию. Униженная королева затаила жажду мести. Она простила Мерея и некоторых других участников восстания при условии, что те осудят убийц Риччио, тем самым расстроив ряды заговорщиков. Марии удалось перетянуть на свою сторону и неумного мужа, а потом, когда ее положение укрепилось, она холодно отстранила его как ставшую ненужной марионетку.

В это время решающее влияние при дворе Марии приобрел граф Босвел, поддерживавший ее в борьбе с мятежными феодалами. Этот надменный воин, презиравший опасности храбрец, не ведавший сострадания, кровожадный, хищный кондотьер был одновременно олицетворением и мужественности и жестокости того сурового времени. По мнению многих биографов шотландской королевы, она без оглядки влюбилась в Босвела, превратилась в послушное орудие в руках этого циничного честолюбца, не привыкшего стесняться в средствах для достижения цели. Стефан Цвейг посвятил немало замечательных страниц в своей «Марии Стюарт» истории этой любви. По требованию Босвела королева едет в Глазго, где среди друзей укрылся Дарнлей, почуявший угрожавшую ему опасность. Фальшивыми заверениями в любви Мария выманивает его, еще не оправившегося от болезни, в Эдинбург, помещает в одиноком здании Кирк о’Филд в столичном пригороде.

Вечером 9 февраля 1567 г. королева покидает мужа, чтобы принять участие в свадьбе своих слуг. А в два часа ночи страшный взрыв потряс здание Кирк о’Филд. Из-под руин в саду извлекли трупы Дарнлея и его слуги.

Проходит немного времени, и Мария Стюарт выходит замуж за Босвела. Шотландские лорды снова поднимают восстание. Королева терпит поражение. Босвел скрывается за границей и кончает жизнь в датской тюрьме. Лорды объявляют о низложении королевы и заточают ее в замок Лохливен. Мария Стюарт бежит из тюрьмы, ей удается собрать войско и повести его против мятежных лордов. Но 13 мая 1568 г. под Лангсайдом армия королевы была разгромлена. Спасаясь от преследования, Мария в рыбачьей лодке пересекает Солуэйский залив и 16 мая высаживается на английской земле около города Карлайля.

Жребий брошен, хотя никому из участников игры это пока не ясно. Елизавета, настраивавшая шотландских лордов против их госпожи, но писавшая ласковые письма Марии Стюарт, поставлена в сложное и неприятное положение. Менее всего при этом беспокоит английскую королеву Шотландия с ее бесконечными распрями. Речь идет о самой Англии. Реформация победила, но пока неизвестно, насколько прочна эта победа: ведь еще десять лет назад в правление Марии Тюдор была сделана совсем небезуспешная попытка католической реставрации, окончившаяся неудачей (так по крайней мере кажется большинству современников) только из-за смерти королевы. Однако контрреформация противоречит коренным интересам наиболее влиятельных социальных слоев Англии — нового, обуржуазившегося дворянства, к которому перешли церковные и монастырские земли, и растущей буржуазии. Именно их интересы выражает проницательный, хладнокровный и дальновидный политик Уильям Сесил, известный позднее под титулом лорда Берли. Этот главный министр Елизаветы (спустя много времени она говорила, что он ее «дух»), создатель эффективной секретной службы, не устает разъяснять королеве, какие неудобства и опасности связаны с прибытием Марии Стюарт. Самим фактом нахождения в Англии она становится центром притяжения английских католиков, надеждой международной контрреформации, главными столпами которой выступают испанский король Филипп II, стремящийся к созданию универсальной католической империи, римский первосвященник, зловещий Иезуитский орден и другие орудия папства. Мария Стюарт может рассчитывать на помощь своих родственников — правящей во Франции династии Валуа, могущественного герцога Гиза, главы воинствующих католиков во Франции, мечтающего о полном уничтожении протестантской ереси и о захвате французского королевского престола.

Елизавета никогда не забывает, что в глазах многих католиков, тогда составлявших значительное меньшинство населения Англии, она — незаконная дочь, не имеющая права на трон: ведь брак ее матери Анны Болейн с Генрихом VIII был заключен еще при жизни его первой жены Екатерины Арагонской. Пройдет год с небольшим после прибытия Марии Стюарт в Англию, и римский папа объявит Елизавету низложенной, освободит ее подданных от присяги, которую они принесли королеве-еретичке. В этих условиях Мария Стюарт — ближайшая родственница Тюдоров (внучка дочери Генриха VII) — является, как бы она ни отрицала это сама, серьезным претендентом на английский престол. Она сразу становится магнитом, притягивающим английских католиков, многих недовольных и честолюбцев даже из ближайшего окружения Елизаветы[143].

Уильям Сесил учитывает, что изгнанницу равно опасно как оставить в Англии, так и разрешить ей отправиться во Францию. Но вместе с тем Мария Стюарт — «дорогая сестра» Елизаветы, которой английская королева столько раз клялась в неизменной привязанности и любви. Судьбой Марии Стюарт озабочены иностранные дворы, ею интересуется вся Европа. Невозможно просто бросить за решетку королеву дружественной страны, в которой правят взбунтовавшиеся подданные. Однако Сесил и здесь находит выход, который вполне устраивает очень чувствительную на этот счет Елизавету. Сначала неудобную гостью увозят из прибрежного Карлайля в глубь Англии, в Йоркшир, потом под видом заботы о чести Марии Стюарт и примирения ее с шотландскими лордами наряжается следствие по делу о роли королевы в событиях, приведших к убийству Дарнлея.

Мария Стюарт попадает в искусно расставленную ловушку — соглашается передать свое дело на рассмотрение комиссии английских вельмож, назначенных Елизаветой. Шотландским лордам предложено представить доказательства выдвинутых ими обвинений против королевы. И тут на сцене появляются знаменитые «письма из ларца». Это письма к Босвелу и любовные стихи Марин Стюарт, найденные в серебряном ларце, который королева подарила своему фавориту и который тот бросил при поспешном бегстве. Споры о том, принадлежат ли эти письма королеве или являются ловко составленными фальшивками, не утихают со времени их обнародования, уже более четырех веков. С самого начала враги Марии выступали противниками идеи подложности писем и, наоборот, ее сторонники яростно отрицали их подлинность. Полемика вокруг оценки Марии Стюарт как личности широко развернулась еще в последней трети XVI столетия, когда печатались и суровые пуританские обличения «распутной мужеубийцы», и католические славословия бесстрашной мученице за веру[144]. Уже во второй половине XVIII в. в Англии жаловались на то, что спор продолжается в слишком запальчивых тонах, что породил он необъятную литературу[145]. А еще через столетие немецкий историк В. Онкен писал, что защитниками Марии неизменно выступают католики, а противниками — протестанты[146].

Поскольку комиссия, созданная по приказу Елизаветы, формально не являлась судебным органом, не были применены и обычные методы судебного следствия. Не было ни вызова свидетелей, ни перекрестного допроса. Правда, комиссия получила, вероятно несколько позднее, письменные показания ряда лиц, направленные против Босвела, но сами свидетели к тому времени были уже мертвы. Речь шла о протоколах суда над слугами Босвела — Хеем, Хепборном, Лоури и Дэлглейшем, казненными за участие в убийстве Дарнлея[147].

Утверждалось, что серебряный ларец с письмами был захвачен у слуги графа Босвела Джорджа Дэлглейша 20 (или 21) июня 1567 г. Через несколько дней после ареста Дэлглейша подвергли подробному допросу относительно обстоятельств смерти Дарнлея. Не было задано вопросов лишь о ларце и его содержимом — странное упущение, если считать, что в нем находились письма, на основе которых позднее строилось обвинение против Марии Стюарт.

Вероятно, ларец с какими-то письмами действительно был захвачен. О том, что у лордов имеются письма, уличающие Марию Стюарт в убийстве мужа и в незаконной связи с Босвелом, сообщал английский дипломат Трокмортон. В конце июля Мерей, возвращаясь из Франции на родину, уведомил испанского посла в Лондоне, а также главного министра Сесила, что имеется письмо королевы Босвелу, доказывающее ее соучастие в убийстве Дарнлея. Об этом же говорил граф Леннокс, отец Дарнлея. Защитники же Марии Стюарт, оспаривая подлинность документов, утверждают, что оригиналы писем были подменены ловко составленными фальшивками. Быть может, наиболее решительное опровержение этого мнения последовало не от профессиональных историков, а со стороны Стефана Цвейга, лучшего биографа Марии Стюарт. Тонкий психолог, великий знаток человеческой души, он с полной убедительностью доказал, что не было и не могло быть в тогдашней Шотландии гениального писателя, который сумел бы столь тонко, столь стилистически безупречно изобразить перипетии бурной, сметающей все препятствия страсти и способного вдобавок быстро, как на заказ, сотворить цикл французских сонетов, отражающих с такой правдивостью и изяществом переживания влюбленного и страдающего сердца. Наконец, если бы лорды задумали такую подделку, они, конечно, ввели бы в письма признания, рисующие в невыгодном свете королеву, а не создали образ мечущейся, сгорающей от волнения и страсти женщины. Ведь Мерей, Мейтланд и их свора не были ни Шекспирами, ни Бальзаками, ни Достоевскими. И все же…

О «преступной страсти» Марии к Босвелу узнали только из ее собственных писем. Однако подлинность этих документов никак нельзя считать неопровержимо установленной. Весьма показательно, отмечал немецкий историк Г. Кардаунс, что не сохранилось ни одного свидетельства страсти королевы к Босвелу, которое восходило бы к лету и осени 1566 г.[148] Если же отбросить письма, то известно лишь, что Босвел пользовался большим весом при дворе и доверием королевы во второй половине 1566 и начале 1567 г. Он был, вероятно, наиболее влиятельным лицом в Южной Шотландии, ему принадлежало несколько укрепленных замков. Босвел неизменно был лоялен к матери Марии Стюарт, когда она в качестве регентши управляла страной. Правда, он участвовал в мятежах, вспыхнувших в первые годы после возвращения Марии в Шотландию, но в сентябре 1565 г., вернувшись из изгнания, твердо встал на сторону королевы. «Граф Босвел, — писал апологет королевы французский исследователь Л. Визене, — в начале своей карьеры стоил больше, чем остальная шотландская аристократия. Он был патриотом, а большинство лордов продались Англии. Он, несмотря на то что был протестантом, служил верной опорой Марии Лотарингской (Гиз) и Марии Стюарт против внешних врагов; внутри страны он стремился защитить их от измены враждебных лордов»[149]. После убийства Риччно преданность Босвела и его отрядов помогла королеве освободиться от фактического подчинения мятежным лордам.

Захват переписки Марии с Босвелом 20 июня 1567 г. отнюдь не сделал более жесткой позицию шотландских лордов в отношении королевы[150]. В заявлениях от 30 июня и 11 июля повторялись утверждения, будто королева была силой увезена Босвелом — в явном противоречии с «письмами из ларца», если они, разумеется, не являются подделкой.

«Письма из ларца» были использованы против Марии только в декабре 1567 г., через несколько месяцев после ее отречения. Шотландский Тайный совет постановил тогда, что парламент должен оправдать восстание лордов против королевы, поскольку собственноручно написанные ею письма, безусловно, уличают Марию как участницу убийства Дарнлея. Таким образом, у лордов было целых полгода для подлога. При неофициальной передаче документов членам английской комиссии там находились письма, как это явствует из свидетельства английской стороны, содержащие сведения, которые не фигурировали позднее в «корреспонденции из ларца». Вопрос о том, насколько искажены письма, попавшие в руки лордов, был предметом бесконечных споров среди исследователей. «Среди всех вызывающих споры исторических сюжетов историю Марии Стюарт уже много лет считают поразительно сложной, запутанной»[151], — писал в 1754 г. шотландский историк У. Гудел. Философ и историк Д. Юм в «Истории Англии» целиком встал на сторону противников Марии Стюарт. Юма поддержал У. Робертсон, едва ли не самый известный шотландский историк.

Одну из наиболее основательных попыток доказать подложность писем предпринял в середине XVIII в. уже упомянутый У. Гудел. Он признавал, что задача подделки писем королевы была очень сложной. Поэтому, утверждал он, сначала сфабриковали письма и любовные стихи по-шотландски и лишь потом перевели на французский и латинский языки. Гудел пытался путем лингвистического анализа доказать, что французский текст является переводом с шотландского. Иногда переводчик даже не вполне понимал тонкости стиля оригинала. Шотландские идиомы и пословицы переводились механически, при этом терялся их смысл[152]. Гудел выдвинул идею не только подделки писем королевы, но и частичного изменения их текста. Теория Гудела через 100 лет была модернизирована Д. Хозеком.

Нередко доводы основывались на совершенном игнорировании нравов эпохи. Современник Гудела У. Тайтлер в 1767 г. заявлял, что письма, «кажется, сами составляют презумпцию невиновности, поскольку не только королева, но и любая женщина, у которой предполагается хоть немного благоразумия, самого слабого чувства скромности, не могла бы написать подобные письма»[153]. В XIX в. были найдены французские тексты части писем, ранее известные лишь в их шотландской или латинской версии. Вместе с тем выяснилось, что в некоторых из них существует обратная связь — французские идиомы грубо переведены на шотландский язык. Хозек считает, что отдельные французские письма были адресованы Дарнлею (но не доказал, что тот вообще знал французский язык)[154].

В конце XIX в. в дискуссию активно включились немецкие историки. П. Бреслау считал подлинными часть писем. Г. Гердес выдвинул теорию, будто часть одного письма (№ 1) была написана Дарнлеем Марии, а часть другого (№ 2) — Марией Мерею. Б. Зепп высказал предположение, что большинство писем представляет собой перефразировку дневника, который вела Мария[155]. Как подчеркнул в 1886 г. О. Карлова, подлинность писем удостоверяется лишь свидетельством под присягой лорда Мортона — ярого врага Марии, участника убийства Риччио и заговора против Дарнлея. По мнению Карлова, подделку, возможно, осуществили Мортон, Мерей и Леннокс, может быть, при участии секретаря Мерея Джона Вудса. Мейтланд был в курсе всей этой махинации. Основу «писем из ларца» составляли, по всей вероятности, какие-то письма и заметки Марии Стюарт, захваченные у нее или другим путем попавшие в руки ее врагов, а также письма Дарилея к королеве[156]. А. Петрик, защищая версию о подложности писем, тем не менее приводит и аргументы в пользу их подлинности: отказ посла Марии Стюарт в Англии епископа Лесли сравнивать подписи королевы, само содержание писем, их стиль, с трудом поддающийся подделке, упоминание различных побочных обстоятельств и тайных переговоров, которые действительно имели место[157].

Одно из наиболее веских доказательств в пользу подлинности писем, полагал Т. Гендерсон, — это молчание, которое хранили о них сама Мария Стюарт и ее сторонники. Когда было необходимо все же занять определенную позицию — во время следствия в Англии, Мария объявила их подложными, но ведь она отрицала позднее подлинность и других безусловно написанных ею писем[158].

Итак, есть ли основания сомневаться в том, что автором «писем из ларца» была Мария Стюарт? Подробный анализ содержания писем свидетельствует, что их вряд ли мог написать один и тот же человек. Английский посол Рэндолф утверждал, что у Босвела была «другая жена», во Франции. Не исключено, что часть писем исходила от нее. Возможным кандидатом на роль подлинного автора писем является и норвежка Анна Трондсен, с которой Босвел был обручей. Ее почерк не похож на почерк королевы, но письма Трондсен могли быть переписаны.

М. Г. Армстронг-Девисон сравнительно недавно в специальном исследовании показал, насколько маловероятно даже части «писем из ларца» приписывать авторство Марии Стюарт[159]. При предположении, что некоторые письма написаны француженкой — «другой женой» Босвела, становятся понятными фразы, которые вызвали столько разноречивых толкований; эти фразы могли исходить только от женщины скромного происхождения при обращении ее к знатному вельможе, но никак не от шотландской королевы. А изменить «неудобные» даты и подделать подпись королевы могла, например, супруга лорда Мейтланда — в девичестве Мария Флеминг, которая воспитывалась вместе с королевой во Франции. Подпись Марии Флеминг (сохранились ее образцы) почти неотличима от подписи Марии Стюарт. Известно, что Мария Флеминг, любившая своего мужа, всецело находилась под его влиянием. Она вполне могла стать орудием в осуществлении планов «шотландского Макиавелли».

Но если письма, уличающие королеву в убийстве мужа, — подделка, что же тогда произошло в Кирк о’Филде в ночь с 9 на 10 февраля, какая драма разыгралась там?

Несомненно, что в конце 1566 — начале 1567 г. протестантские лорды составили заговор против Дарнлея, которого они считали предателем. Сведения об этом дошли и до иностранных дипломатов. Об этом заговоре рассказывает его активный участник, впоследствии многолетний регент Шотландии граф Мортон в «Исповеди», написанной им накануне казни в 1581 г., когда ему, вероятно, не имело смысла скрывать истину. Кроме того, известно, что королева осенью 1566 г. добилась примирения между Босвелом и лордами — участниками этого заговора, включая Мерея и Мейтланда (многие документы, связанные с этим примирением, позднее были сознательно уничтожены врагами Марии). Была ли, однако, сама королева участницей заговора против мужа? Ее поступки говорят скорее об обратном. Главным свидетельством виновности Марии считается ее поездка в Глазго с целью помириться с больным мужем[160] и перевезти его в Кирк о’Филд. Но эти факты допускают различное толкование. Ведь примирение с Дарнлеем усиливало позиции Марии. Но именно это-то, возможно, и заставило лордов ускорить подготовлявшееся убийство. Ходили слухи, что королева снова должна была стать матерью, и ее поездку в Глазго можно объяснить желанием «узаконить» ребенка. Кроме того, как писал еще в прошлом веке Л. Меневаль, если предположить, что Мария хотела любой ценой отделаться от мужа, то не проще ли было бы прибегнуть к услугам ее врача, лечившего и Дарнлея, и не затевать такое рискованное и трудное дело, как взрыв большого дома в столице?[161]

В прямой связи с убийством Дарнлея находятся два судебных процесса, имевшие место вскоре после взрыва в Кирк о’Филде. Первый организуется королевой и Босвелом, чтобы снять с последнего всякие подозрения. Единственным обвинителем выступает отец убитого лорд Леннокс. Он хочет прибыть на место заседаний суда с отрядом в 1000 человек. Ему разрешают взять с собой не более шести слуг. Леннокс понимает, что его заманивают в западню, где он может очутиться во власти убийц сына. Старый граф просит отложить судебные заседания на 40 дней — обычный срок для подготовки обвинения. Ему отвечают, что он сам просил скорого суда!

На этом суде не было прокурора, а главный свидетель обвинения был арестован за причастность к государственной измене. Босвел представил письмо Леннокса, настаивавшего на скором рассмотрении его иска, и добавил, что королева удовлетворила его просьбу. Вызвали свидетелей — таковых не оказалось. Босвел удачно защищался от обвинения. Мерей, Мейтланд и другие лорды — будущие обвинители Босвела — выступили в его защиту. После этого судьям лишь оставалось объявить Босвела невиновным в возведенных на него обвинениях[162].

Этот судебный процесс проливает мало света на событие, приведшее к взрыву Кирк о’Филда. Ведь действовать так, как действовали королева и Босвел, необходимо было вне зависимости от участия или неучастия каждого из них в заговоре. Им нужно было снять с себя обоснованное или необоснованное подозрение.

Более показателен другой процесс, происходивший уже после поражения королевы и Босвела. На этот раз суду были преданы лица, помогавшие, как считали, Босвелу в организации убийства Дарнлея. Однако даже под пытками подсудимые не дали желательных лордам показаний. На эшафоте в своих предсмертных заявлениях осужденные твердили о своей невиновности. А один из них, капитан Блейкэдер, от которого ждали разоблачений, выразил свое твердое убеждение, что убийство было подготовлено Мереем и Мортоном. Позднее то же заявили перед казнью слуги Босвела — Дэлглейш и трое других, показавшие, что сообщниками их лорда были Мерей и Мейтланд, королева же не участвовала в заговоре[163].

На судебном процессе самой Марии Стюарт, о котором речь пойдет ниже, утверждалось, что именно она выбрала Кирк о’Филд как резиденцию для Дарнлея. В действительности, как писали историки еще в прошлом веке, показания ряда лиц, принадлежавших к разным лагерям, свидетельствуют, что Мария первоначально собиралась перевезти мужа в другое место — в Крейгмиллер[164] — для лечебных купаний. Что же касается Кирк о’Филда, расположенного на высоком месте, то на нем остановил свой выбор сам Дарнлей, возможно вопреки советам королевы[165], но по наущению Мерея[166], считая, что возле жены он будет подвергаться меньшей опасности со стороны ненавидевших его лордов[167].

По мнению ряда английских исследователей, в ночь с 9 на 10 февраля 1567 г. нашли завершение не покушение Босвела и Марии Стюарт на жизнь Дарнлея, а два или даже целых три заговора. Во-первых, план королевы и Босвела (возможно, поощряемых Мереем), которые намеревались изолировать Дарнлея, предотвратить его бегство из Шотландии и предать суду на предстоящей сессии парламента (а до этого держать под арестом). Второй заговор — самого Дарнлея, стремившегося установить связи с Испанией и иезуитами. Вероятно, Дарнлей действовал с помощью предателя, некоего сэра Джеймса Балфура из Питтендрейча. Этого ученого судью, впоследствии главу шотландской юстиции, даже современники, привычные ко всему выделяли как «богохульного Балфура», как «самого растленного из людей», последовательно служившего всем партиям и предававшего их поочередно, в зависимости от обстановки, с выгодой для себя.

За два месяца до взрыва, 9 декабря 1566 г., брату Джеймса Балфура Роберту была предоставлена должность управляющего Кирк о’Филдом, и судья мог без всяких помех осуществить подготовку к преступлению. Ходили слухи, что незадолго до взрыва он купил пороха на большую сумму (в 60 ф. ст.). Молва о причастности к заговору Джеймса Балфура возникла сразу же после взрыва. Английские агенты доносили в Лондон, что был тайно убит слуга Балфура, поскольку его признания могли «привести к полному раскрытию картины смерти короля» (т. е. Дарнлея). Сам же Балфур утверждал впоследствии, что Мария предложила ему организовать убийство Дарнлея, но он благородно отказался. Свидетельства Балфура стоят вообще немногого, а особенно если учесть, что он годами после гибели Дарнлея подвизался в рядах сторонников Марии Стюарт.

На процессе против Марии Стюарт указывалось, что порох был сложен в спальне королевы, которая находилась под комнатой Дарнлея, что королева провела в своей опочивальне две ночи. А в покрытых мраком событиях 9 февраля по крайней мере очевидно одно — Кирк о’Филд, по единодушному свидетельству очевидцев, взлетел на воздух целиком, вплоть до камней фундамента. Поэтому в первые дни после взрыва господствовало мнение, что под дом была подведена мина. Об этом же говорилось в письме, отправленном от имени Марии Стюарт в Париж. То же самое доносили английские дипломаты и агенты в Лондон. Мерей также сообщал, что дом «целиком подорван». По-видимому, брату королевы, вскоре снова возглавившему группировку, враждебную его сестре, еще не пришло в голову, насколько это заявление не согласуется с утверждением, что порох находился в опочивальне Марии Стюарт.

Наконец, третий заговор — Мерея и его сообщников, которые какнм-то образом, возможно, узнали о заговоре Дарнлея и не стали мешать его осуществлению. Мерей, давно мечтавший о троне, решил, что наступил подходящий момент (его племяннику, сыну Марии Стюарт и Дарнлея, еще не исполнилось и года). После устранения Марии и Дарнлея Мерей должен был стать регентом. Отсюда до престола был лишь один шаг. Заговор Мерея был направлен не против Дарнлея, от которого куда проще было отделаться с помощью яда (доказать отравление при тогдашнем состоянии медицины было невозможно), а именно против королевы. Поэтому и пришлось прибегнуть к взрыву всего здания, заблаговременно доставив в Кирк о’Фнлд большое количество пороха. В связи с этим же пришлось взять в мнимые сообщники Дарнлея и организовать засаду, чтобы прикончить его, когда он будет покидать здание. Но вот дом взлетел на воздух. Дарнлей, имитируя чудесное спасение, выпрыгнул в ночной рубахе из окна, его сопровождал лишь один слуга. Они были схвачены и задушены людьми Мерея.

Официальная версия, повествующая о том, что слуги Босвела, неожиданно появившиеся в Кирк о’Филде, быстро доставили порох из Холируда (замок Марии, в котором она оставалась после свадьбы королевских слуг), содержит много несуразностей, тем более что, как уже отмечалось, в результате взрыва пороха в комнате королевы весь дом не мог быть разрушен до основания. По-иному предстает картина, если допустить, что Босвел действовал вместе с лордами. Возможно, разные участники заговора намечали различные жертвы и оттяжка взрыва до двух часов ночи была вызвана разногласиями, неуверенностью, стоит ли действовать, когда главный объект покушения — королева — неожиданно покинул здание. В литературе уже давно была высказана мысль, что те, кто взорвал здание, вероятно, не знали всех деталей заговора[168].

Известный английский историк Р. Уильямсон полагает, что Дарнлей еще со времени убийства Риччио стал орудием Мерея, ведь действительным объектом покушения и в том и в другом случае была королева. Дарнлей рассчитывал после устранения Марии стать формальным правителем при своем малолетнем сыне, уступив пост регента Мерею. Заметное место в событиях Уильямсон отводит Арчибальду Дугласу, который незадолго до взрыва был в Кирк о’Филде вместе с королевой и Босвелом. Это известно из «Исповеди» Мортона и из показаний казненного в 1581 г. слуги Дугласа — Биннинга. Участие Дугласа подтверждает и мольба, приписываемая Дарнлею, когда его настигли убийцы в саду: «Сжальтесь надо мной, родственники, во имя того, кто имел жалость ко всем!» (Дуглас состоял в родстве с Дарилеем по материнской линии.) Что же касается намерений Мерея, то он не мог не учитывать, что Марин в декабре 1567 г. исполнится 25 лет, после чего она, по шотландскому обычаю, получит право отменить все земельные пожалования, которые были сделаны в годы ее несовершеннолетия. Однако случилось так, что в декабре 1567 г. королева оказалась в тюрьме, а Мерей стал регентом при ее малолетнем сыне[169].

Такова гипотеза, различные варианты которой постепенно, в разное время получают преобладание в историографии. Однако она остается лишь гипотезой. Так, например, предположение об участии в одном из заговоров Дарнлея, хотя косвенно и подтверждается его попытками завязать связи с католической Испанией и римским престолом, все же остается почти бездоказательным. Странно, что сама мысль о заговоре Дарнлея возникла у историков лишь через четыре столетия. Почему она не была высказана ни одним из современников, даже теми, кому это было явно выгодно? Если лордам, обвинявшим Марию и Босвела, незачем было выдвигать подобную версию, то почему бы ей самой и ее новому мужу не сделать это? Граф Мортон в своей предсмертной исповеди тоже не пытался обелить себя, обвиняя во всем Дарнлея. К тому же больному Дарнлею, проведшему всего 10 дней в Кирк о’Филде и, по всей вероятности, не знавшему заранее, что он будет привезен сюда, вряд ли было по силам провести подготовку к взрыву.

Первоначально все свидетели утверждали, что на трупе Дарнлея не было видимых следов насильственной смерти. Однако далее начинаются расхождения: из некоторых показаний следует, что он был убит во время взрыва, из других, притом большинства, — что после взрыва. Расхождения эти мало что дают для выяснения факта, кто же был заговорщиком.

Говоря о возможных участниках и организаторах заговора, нельзя сбрасывать со счетов и такой фактор, как английская секретная служба, возглавлявшаяся Уильямом Сесилом. Еще накануне вступления на престол Марии Стюарт английская разведка в лице, например, сэра Генри Киллигрю активно поддерживала Мерея и других протестантских лордов[170]. Эта поддержка не прекратилась и после того, как Мария стала королевой. Так, в свите Дарнлея состояли два брата, носившие одинаковое имя Энтони Станден. Один из иих находился в самом Кирк о’Филде в день убийства и будто бы спасся только потому, что был приглашен на бал-маскарад, который давала Мария Стюарт по поводу венчания своих слуг. Станден подробно описал Сесилу события 9 февраля. Позднее он стал одним из наиболее ловких британских разведчиков, действовавших против Испании. Вскоре после убийства Дарнлея в Шотландии появился один из руководителей английской секретной службы, сэр Николас Трокмортон (и ранее бывавший в этих краях), официально с целью добиться «примирения» королевы с лордами, наказания убийц Дарнлея и отправки принца Якова в Англию, где Елизавета предполагала объявить его наследником престола[171]. Однако на деле не только не произошло никакого «примирения», но через короткий срок и сама Мария оказалась пленницей английской королевы.

…Расследование английскими вельможами обстоятельств убийства Дарнлея шло полным ходом. Главное решалось за кулисами. Елизавета могла отослать Марию в Шотландию в прямое нарушение данного слова и без всякой гарантии на будущее. Можно было принять сторону Марии против Мерея, но это прямо противоречило английским интересам; можно было выслать Марию во Францию, что было весьма опасно, так как в Париже ее считали законной королевой Англии. Оставалось одно — английская тюрьма[172]. Пуская в дело лесть и угрозы, английское правительство сорвало попытки примирения Марии Стюарт с шотландскими лордами. 13 января 1569 г. принимается двусмысленное постановление, гласящее, что лордам не удалось привести достаточно веских доказательств участия Марии Стюарт в убийстве мужа. Это звучит как оправдание и вместе с тем содержит намек на виновность: не было, мол, собрано необходимого количества неопровержимых улик, которые только и могли убедить Елизавету, упорно желающую верить в неосновательность обвинения. Этот двусмысленный приговор в немалой степени определялся нежеланием английской королевы подрывать престиж монархической власти обличением помазанницы божьей, а также необходимостью учитывать, что безмерные нападки на Марию, и в частности отрицание ее прав на британский трон (даже только в качестве преемницы Елизаветы), подрывали и права ее сына Якова, которого протестантская Англия считала наиболее подходящим наследником престола. Вместе с тем вынесенный приговор был удобным предлогом при объяснениях с иностранными дворами, юридической зацепкой, позволяющей оставить Марию Стюарт в почетном заключении. Впрочем, с годами оно становилось все менее почетным.

Таков был исход первого процесса Марии Стюарт. Второй последовал за ним более чем через полтора десятилетия. Однако в этот промежуток времени целый ряд судебных дел был непосредственно связан с двумя процессами королевы. Эти суды и неизменно завершающие их казни осужденных ставили последнюю точку в истории многочисленных католических заговоров против королевы Елизаветы, непрерывной цепью протянувшихся через все ее долгое царствование. За спиной заговорщиков стояли мощные силы католической контрреформации — претендовавшие на европейскую гегемонию Испания, папство, Орден иезуитов. Впрочем, все ли конспирации были делом рук английских агентов контрреформации, не причастны ли к фабрикации по крайней мере некоторых из заговоров сторонников Марии Стюарт также люди Френсиса Уолсингема, которому Уильям Сесил передал большую часть своих обязанностей по руководству английской секретной службой? Этот в общем-то вполне напрашивающийся вопрос был поставлен в науке еще более века назад. Но ответ на него первоначально постарались дать… иезуиты. Позднее в дискуссию включились и светские историки. В числе завязавших еще в конце XIX в. спор о подлинности некоторых католических заговоров времен Елизаветы был Д. Г. Поллен. В этом его отчасти поддержал известный исследователь елизаветинского периода М. Юм[173]. Еще одним сомневающимся стал Л. Хикс[174].

Конечно, историки из «Общества Иисуса» понимали, что их будут подозревать в сознательном искажении истины. Поэтому они заранее парировали возможное недоверие ссылками на то, что речь, мол, идет об очень давнем прошлом, не возбуждающем враждебных страстей, особенно в нашу эпоху, когда господствует равнодушие к религии и различные христианские церкви научились терпимо относиться друг к другу. И здесь же лукавые апологеты папства как бы мимоходом подкидывают мысль, будто успехи протестантской Англии породили два с лишним столетия религиозных раздоров, о предотвращении которых только и думали просвещенные умы католицизма. Эта школа историков явно стремится использовать недоверие, возникшее во многих общественных кругах на Западе, к реальности преступлений, которые инкриминировались обвиняемым в государственной измене.

«Стало своего рода модой, — отметил профессор Эдинбургского университета Г. Доналдсон, — утверждать, что все католические конспирации… были сфабрикованы английским правительством»[175]. Несомненно, такой тезис не выдерживает критики. Изображение римского престола как жертвы махинаций просто противоречит здравому смыслу, особенно если учесть массу известных науке данных о политике папства, о его ставке на перевороты и убийства. Тем не менее иезуитские попытки возвеличивания святой церкви, основанные на привлечении материалов многочисленных архивов ряда западноевропейских стран, неожиданно достигают, если отбросить апологетику, полезного результата. Они приоткрывают кое-что в истории английской разведки, являвшейся в елизаветинское время орудием тех сил, которые выступали против католической контрреформации.

Еще во время первого процесса Марии Стюарт на ее сторону фактически перешел один из членов судившей ее комиссии, Томас Говард, герцог Норфолк, внук уже известного нам приближенного короля Генриха VIII. Вражда против Сесила и елизаветинского фаворита графа Лейстера и проводимого ими антииспанского курса во внешней политике, а главное, такая заманчивая цель, как шотландская корона, побудили герцога Норфолка искать руки Марии Стюарт. Разгневанная Елизавета приказала обвинить Норфолка в государственной измене, поскольку, мол, шотландская королева не отрекалась от своих прав на английский престол (сама Мария утверждала, что она не отказывается только от права наследовать Елизавете, но эта оговорка не принималась во внимание английским правительством).

В 1569 г. в северных графствах Англии вспыхнуло восстание. Народное недовольство, как это не раз случалось во времена Реформации, вылилось в движение под знаменем католицизма. Восставшим не удалось освободить Марию Стюарт, а герцог Норфолк, которого католические феодалы, возглавившие восстание, собирались сделать главнокомандующим повстанческой армией, смалодушничал, предал своих сообщников и, явившись по приказу Елизаветы в Лондон, был посажен в Тауэр. Восстание было потоплено в крови. Поскольку против Норфолка не было прямых улик, его выпустили из тюрьмы, но оставили под домашним арестом. Это не помешало вовлечению герцога в «заговор Ридольфи».

Флорентийский банкир Роберт Ридольфи, по имени которого назван заговор, выступал в качестве агента римского папы, короля Филиппа II и его кровавого наместника в Нидерландах герцога Альбы. Итальянец поддерживал тесные связи с испанским послом доном Герау Деспесом, с католическим епископом Лесли — послом Марии Стюарт при английском дворе, сластолюбивым жуиром и трусом, готовым на любое-предательство. При тайном свидании с Ридольфи герцог Норфолк обещал в случае получения денежной субсидии поднять восстание и держаться до прибытия испанской армии из Нидерландов численностью шесть тысяч человек. Планы заговорщиков предусматривали убийство Елизаветы. Разведка Сесила раскрыла заговор. Арестованный епископ Лесли, спасая себя, выдал все, что знал, и даже многое сверх того. Вдобавок он обвинил Марию Стюарт в убийстве мужа, направив ей по сему поводу послание с суровыми увещеваниями, а также спешно сочинил льстивую проповедь в честь королевы Елизаветы.

Этот поп — живодер, страшный поп[176], в гневе вскричала Мария Стюарт, прочитав нравоучения своего посла-епископа.

Процесс над Норфолком велся с явным пристрастием, с нарушением законных норм, как, впрочем, и большинство других политических процессов той эпохи, целью которых было устранение противника, а не выяснение степени доказанности инкриминируемых ему действий. Судей, которые должны были быть пэрами Англии, тщательно отобрали из числа врагов герцога, заинтересованных в его гибели; обвиняемому не дали времени подготовиться к защите, лишили — вопреки прецедентам — права пригласить адвоката. Показания главных свидетелей были вырваны пыткой или угрозой пытки. Для публики была издана специальная «Декларация», оправдывавшая действия королевской комиссии, которая проводила следствие. В «Декларации» указывалось, что пытали только лиц, заведомо совершивших преступные деяния и не желавших сознаться. Ряд протоколов следствия был явно подделан, допросы велись так, чтобы совершенно исключить мысль о возможной провокации, если таковая имела место. Суд над Норфолком состоялся 16 января. Казнь была назначена на 8 февраля 1572 г., но в последний момент перенесена по указанию королевы на 28 февраля, а потом еще раз — на 12 апреля. Елизавета явно колебалась и, быть может, была готова ограничиться приговором к пожизненному тюремному заключению. Но к этому времени был раскрыт новый заговор, на этот раз ставящий целью освобождение Норфолка. 2 июля 1572 г. герцог взошел на эшафот. В предсмертной речи он отрицал свое согласие на мятеж и на вторжение испанцев, отвергал католическую веру.

В канун четырехсотлетия «заговора Ридольфи» историк — член Иезуитского ордена Ф. Эдвардс выпустил исследование, в котором попытался дать новую интерпретацию этому широко известному эпизоду из английской истории. На основании множества косвенных данных Ф. Эдвардс старается доказать, что и Ридольфи, и ряд других участников заговора были шпионами-двойниками и что дело о нем было от начала до конца сфабриковано секретной службой Уильяма Сесила, чем и объясняется необычайная эффективность, проявленная английской разведкой при раскрытии мнимого заговора. Представьте себе, продолжает далее Эдвардс, положение, в котором находились главные участники заговора. По крайней мере с марта 1571 г. содержавшиеся под стражей Мария Стюарт и Норфолк, а также Лесли и испанский посол Деспес были полностью изолированы друг от друга. Вся переписка между ними находилась под строгим контролем. Это было им известно. Не менее очевидной была опасность, связанная с попыткой вести секретную корреспонденцию. Связь поддерживалась лишь через посредство тех, кто имел доступ ко всем четырем лицам. Таких людей было очень мало. Заслуживают упоминания бывший секретарь герцога Норфолка Уильям Баркер и Ридольфи. Иными словами, каждый из главных участников заговора мог узнать о планах других трех только из сообщений Ридольфи или Баркера[177]. Поэтому, если курьер по тем или иным соображениям предпочел бы излагать не то, что он услышал, все заговорщики неизбежно должны были бы стать жертвами ложной информации, которую они никак не могли перепроверить.

Следовательно, в показаниях каждого заговорщика нужно четко различать две части: во-первых, то, что говорится об их собственных действиях, во-вторых, касающееся их сообщников. Первая часть показаний состоит из того, что участник заговора действительно знал, хотя мог утаивать либо изображать в ложном свете. Во второй же части речь идет лишь об узнанном из чужих (и, возможно, лживых) уст. В показаниях каждый заговорщик старался преуменьшить свою роль за счет перекладывания главной ответственности на чужие плечи.

Однако картина рисуется такой, пока мы исходим из предположения, что заговорщики получали в основном правильную информацию о планах своих сообщников. Если же допустить, что все главные заговорщики получали ложные сведения друг о друге, то положение разом меняется. В этом случае утверждение каждого из них о том, что он лично не собирался просить об испанской интервенции для свержения Елизаветы, может означать отсутствие заговора вообще. Возможно, истина лежала посередине — велись какие-то разговоры, которые секретная служба Сесила представила вполне законченной государственной изменой.

Как бы мы ни относились к концепции Эдвардса, факт переговоров шотландской королевы с герцогом Альбой доказывают бумаги, захваченные еще в апреле 1571 г. у сторонников Марии Стюарт после взятия ее врагами замка Думбартон. Историк-иезуит, пытаясь доказать свой тезис, стремится затушевать, насколько планы Ридольфи точно отражали интересы Марии Стюарт и Норфолка. Известно, что как Сесил, так и сама Елизавета и в 1571 г., и много позднее были противниками открытой военной конфронтации с Испанией, на чем настаивали упорно Лейстер и Уолсингем[178]. Но разве не могло провоцирование заговора Ридольфи привести к такой конфронтации, активизировать и Альбу, и Филиппа II? Сесил, если он спровоцировал заговор, не мог не задать себе подобный вопрос.

Историку-иезуиту удалось поставить под сомнение традиционную интерпретацию «заговора Ридольфи». Большинство же специалистов продолжают придерживаться официальной версии, признавая, однако, что Ридольфи был болтуном и что за такового его считали и Филипп II, и герцог Альба, не придавая значения его обещаниям и проектам[179].

Взрыв в Кирк о’Филде и «заговор Ридольфи» стоят в длинном ряду заговоров, которыми столь изобилует английская и шотландская история второй половины XVI и первого десятилетия XVII в. Вслед за «заговором Ридольфи» последовали другие конспирации в пользу Марии Стюарт: одни, несомненно организованные католическим лагерем, другие, столь же бесспорно спровоцированные английской разведкой, и, наконец, третьи, относительно истинной подоплеки которых до сих пор существуют разногласия между историками. К ним надо прибавить и многие шотландские заговоры этих десятилетий. Безусловно, характер заговоров определял и течение завершавших их судебных процессов. Задачи, стоявшие перед организаторами процессов, были совсем иные в случаях, когда речь шла о реальных противниках Елизаветы, или, напротив, о жертвах правительственной провокации, или даже об агентах секретной полиции, которые играли отведенную им роль на суде, не подозревая часто, что ими решено пожертвовать в интересах службы и что им уготована лютая «квалифицированная» казнь как самым доподлинным государственным преступникам.

Неизменное обвинение

К английским заговорам в пользу Марии Стюарт прибавлялась тревожная для Лондона нестабильность обстановки в Шотландии. Почти каждый поворот событий сопровождался там политическими процессами, на которых поводом для вынесения смертного приговора обычно служила причастность обвиняемого к взрыву Кирк о’Филда.

После бегства Марии власть оказалась в руках Мерея, ставшего регентом при малолетнем короле Якове. Он столкнулся с серьезными трудностями. Уже в 1569 г. Мейтленд и опытный солдат Киркелди оф Греидж, которого Мерей назначил комендантом Эдинбургского замка, переметнулись на сторону королевы. Тогда Мерей нанес контрудар — он знал об участии Мейтленда в убийстве Дарнлея.

Дарнлей мертвый оказался значительно более удобным, чем живой. С этого времени участие в заговоре, приведшем к убийству Дарнлея, стало стандартным обвинением, выдвигавшимся победителями против побежденного, чтобы оправдать его казнь Этим оружием поочередно пользовались и противники и сторонники Марии Стюарт. Правда, в первый раз этот прием оказался не вполне удачным. На заседании сословного представительства — парламента — в Стирлинге капитан Томас Крауфорд драматически — от имени Мэтью Стюарта, графа Леннокса, отца Дарнлея — выдвинул обвинения против Мейтленда. Тот был перевезен для суда в Эдинбург. Однако Грендж с помощью подложного письма спас Мейтленда и увез его в Эдинбургский замок, ставший главным оплотом «партии королевы», противостоявшей «партии короля», которую возглавлял Мерей. 23 января 1570 г. Мерей на пути в Эдинбург попал в засаду, устроенную его врагами Гамильтонами, и был смертельно ранен.

«Партия королевы» постаралась воспользоваться смятением, которое вызвала у ее врагов неожиданная гибель регента. Для этой цели она организовала очередной из бесчисленных разбойничьих рейдов на пограничные английские деревни. Расчет строился на том, что гнев Елизаветы обрушится на шотландское правительство и будет разорван фактический союз между Англией и «партией короля». Однако английская дипломатия и разведка внимательно следили за быстрым изменением политической обстановки в Шотландии. Елизавета не дала себя провести. Она послала карательную экспедицию, разрушившую замки лордов — участников рейда. После этого лорды — сторонники Марии, собравшие было значительное ополчение, в панике рассеялись по своим замкам, опасаясь, что и на них обрушатся английские войска. Елизавета благодаря своей полной осведомленности не только переиграла лордов из партии Марии, но и могла поставить угодного Англии регента. Им стал граф Леннокс. Формально католик, он был, однако, готов действовать заодно с протестантскими лордами, принадлежавшими к «партии короля», и способствовать утверждению английского влияния. Как раз в 1570 г. папа отлучил Елизавету от церкви. Ее владения тем самым становились в глазах католиков законной добычей любого католического монарха, который сумел бы их завоевать. Понятно, что правительство Елизаветы теперь вдвойне не желало допускать усиления в Шотландии позиции сторонников Марии Стюарт, которые могли с готовностью принять помощь Франции или Испании.

Леннокс сначала одержал несколько успехов в борьбе против «партии королевы». В начале 1571 г. он захватил замок Думбартон. Попавшему в плен архиепископу Гамильтону — вдохновителю всех действий своего клана — было инкриминировано участие в убийстве Дарнлея; этот опасный враг «партии короля» был приговорен к смерти и повешен. В августе 1571 г. в Стирлинге был собран парламент. Вечером 3 сентября из Эдинбургского замка был отправлен отряд. На рассвете он ворвался в Стирлинг, Леннокс был схвачен и при поспешном отступлении отряда смертельно ранен. Парламент в сентябре 1571 г. избрал на его место графа Мара. Гражданская война стала разгораться с новой силой. Мар умер в октябре следующего года. Его преемником стал Джеймс Дуглас, граф Мортон. Надменный, свирепый и жадный Мортон был совершенно лишен утонченности и хитрости Мерея, остроты ума и культуры Мейтленда или просто чувства солдатской чести, свойственного Уильяму Киркелди. Однако Мортон не был и только беззастенчивым честолюбцем, думавшим исключительно о собственном возвышении. Он твердо связывал свою судьбу с укреплением протестантизма и поэтому с тесным сотрудничеством с Англией. Проанглийской партии по-прежнему противостояла группировка сторонников Марии, в которую наряду с католиками входили и такие люди, как Мейтленд, занявший в ней даже руководящую роль. Мейтленд предлагал Елизавете восстановить Марию на престоле при соблюдении ею определенных условий, включая поддержание союза с Англией. До весны 1571 г. Елизавета всерьез склонялась к этой идее, рассчитывая таким путем предотвратить французскую интервенцию в Шотландии и сохранить союз с Парижем против Испании. Раскрытие заговора Ридольфи круто изменило обстановку.

Елизавета теперь позволила обнародовать в Англии обвинения, выдвигаемые против Марии Стюарт ее врагами. Английское правительство прервало все переговоры о реставрации Марии Стюарт. Используя раскрывшуюся связь Марии с Испанией, британская дипломатия добилась заключения англо-французского договора в Блуа (апрель 1572 г.), в котором не содержались упоминания о Марии Стюарт. Однако Варфоломеевская ночь в августе того же года помешала развитию этих планов. Внешнеполитическое положение Англии как раз в эти годы заметно ухудшилось. Аннексия Филиппом II Португалии не только умножила его финансовые ресурсы, но и передала в его распоряжение, португальский флот и португальские гавани. Во Франции усилились позиции партии крайних католиков и ее руководителя герцога Гиза, кузена Марии Стюарт. Весьма угрожающий поворот произошел с точки зрения правительства Елизаветы и в ходе дел в Шотландии.

С помощью английского отряда и артиллерии войска Мортона в мае 1573 г. захватили Эдинбургский замок — последний оплот сторонников Марии Стюарт. Мейтленд умер через несколько дней после этого, а комендант замка Киркелди оф Грендж был повешен по приказу Мортона, за всеми действиями которого внимательно наблюдал Киллигрю. На долгие годы это сняло вопрос о реставрации власти Марии Стюарт в Шотландии. Елизавета пыталась с помощью секретных переговоров добиться того, чтобы шотландские власти попросили о выдаче Марин Стюарт, сами судили и казнили ее, избавив англичан от опасной пленницы.

Мортон пользовался в стране всей полнотой власти, твердо ориентируясь на союз с Англией и утверждение протестантизма Это не помешало ему, впрочем, вступить в спор с протестантским духовенством о распределении доходов от церковных владений. А многочисленные недруги Мортона успели настроить юного короля Якова против регента. В марте 1578 г. Яков, которому еще не исполнилось и двенадцати лет, был провозглашен совершеннолетним. Мортон был устранен от кормила правления, но вскоре собрал армию, которая двинулась навстречу войскам лордов, действовавших от имени короля. В июне, когда обе армии готовились к сражению, новому английскому послу Роберту Боуэсу с трудом удалось примирить враждующие стороны. Постепенно Мортон вернул себе прежнее влияние, но его торжество оказалось непрочным. В Шотландию прибыл по приглашению короля его дальний родственник Стюарт Эсм, лорд д’Обиньи. Этот агент иезуитов, совершенно очаровавший Якова, вскоре, впрочем, начал собственную игру. Король наградил своего любимца титулом графа Леннокса. Чтобы укрепить свои позиции, новый фаворит перешел в протестантство.

И во Франции, и в Англии этот шаг рассматривали просто как ловкий политический ход. Весной 1580 г. Елизавета снова направила Роберта Боуэса в Шотландию с инструкцией воспрепятствовать падению Мортона и подорвать влияние Леннокса. Однако Боуэсу было предписано не предлагать Мортону материальную помощь, а ограничиваться лишь обещанием дипломатической поддержки. Поэтому Боуэс занялся распространением слуха, будто Леннокс предполагает похитить короля, увезти его во Францию. Сторонники Леннокса ответили на маневр Боуэса «встречным» слухом, что Мортон собирается отправить короля в Англию. Яков отказался выслушать в отсутствие Леинокса обвинения против фаворита, выдвигаемые Боуэсом, и в конце октября английский посол покинул Шотландию[180].

30 декабря Яков, с лицемерием не по возрасту, заявил Мортону, прощаясь с ним после охоты: «Отец, вы воспитали меня, и я буду защищать вас от ваших врагов». А на следующий день на заседании Тайного совета некий капитан Джеймс Стюарт обвинил Мортона в участии в заговоре против Дарнлея. Бывший регент был арестован и заключен сначала в Эдинбургский, а потом Думбартонский замок. Елизавета была разгневана и проклинала «лживого шотландского мальчишку». В действие вступила английская секретная служба. В Шотландию был послан уже знакомый нам Томас Рэндолф, чтобы потребовать освобождения Мортона или по крайней мере добиться справедливого суда над ним, угрожая в противном случае войной. Рэндолфу предписывалось публично изобличить Леннокса как католического агента. Однако английское заступничество лишь способствовало непопулярности Мортона. Посол обратился тогда к другим средствам — рьяно организуя с помощью графов Мара и Ангуса заговор для освобождения Мортона и убийства Леннокса. Заговор был раскрыт. Ангус бежал в Англию, а вслед за ним пришлось спешно отправиться домой и британскому разведчику.

Мортон был предоставлен своей судьбе. В мае состоялась комедия суда. Состав судей был подобран из злейших врагов бывшего регента, а главным свидетелем выступал наш старый знакомец сэр Джеймс Балфур. Он не смог, правда, продемонстрировать документ, в котором заговорщики клятвенно обязались исполнить свой замысел, — возможно, потому, что на бумаге стояла и подпись самого Джеймса Балфура. Как бы то ни было, Мортон признал, что ему было заранее известно о заговоре — одно это было сочтено виной, достойной смерти. 2 июня 1581 г. нож «Девы» (так называли в Шотландии разновидность гильотины, при посредстве которой с 1567 г. производились казни) окончательно избавил Леннокса от опасного соперника.

Поражением, которое потерпели английская дипломатия и разведка, сразу же попытался воспользоваться Иезуитский орден. Глава английских иезуитов Роберт Парсонс писал в октябре 1581 г. генералу ордена, что «величайшая наша надежда связана с Шотландией, поскольку от этой страны зависит обращение (в католицизм. — Е. Ч.) не только Англии, но и всех территорий на Севере. Ведь право на владение королевством Англии принадлежит королеве Шотландии и ее сыну (после смерти ныне правящей женщины) (т. е. Елизаветы. — Е. Ч.), и некоторые надежды можно возлагать на ее сына теперь, когда казнен граф Мортон»[181]. Заручившись обещанием помощи со стороны Филиппа II и папы, Парсонс направил в начале 1582 г. в Шотландию своего собрата по ордену Уильяма Холта. К нему вскоре присоединились еще два иезуита — Уильям Кричтон и Уильям Уотс, который даже получил тайную аудиенцию у Якова. Иезуиты обещали Ленноксу, что 20 тысяч испанских, итальянских и французских солдат высадятся в Англии, чтобы низвергнуть Елизавету и возвести на престол Марию Стюарт. Яков же останется королем Шотландии, а потом, естественно, унаследует и английский трон[182]. В конечном счете из плана ничего не вышло: Филипп II не пожелал рисковать деньгами и войсками, чтобы передать трон кому-либо, кроме самого себя. А Леннокс постепенно стал предметом подозрения и ненависти со стороны протестантских лордов и духовенства. Через графа Ангуса они установили контакты с Елизаветой — та снова отказала в субсидии, но обещала политическую поддержку. Этого не хватило, чтобы спасти Мортона, но оказалось достаточным, чтобы в изменившейся обстановке обеспечить падение Леннокса. Участники нового заговора называли себя лордами-инициаторами. 23 августа 1582 г. в замке Рэтвен, принадлежавшем лорду Гоури, они захватили Якова. «Лорды-инициаторы» добились поддержки парламента — последовал быстрый распад партии сторонников Леннокса.

Фаворит попытался организовать контрзаговор с целью вырвать короля из рук похитителей. Яков поддерживал связи с заговорщиками. Однако один из них предал своих сообщников, и в декабре 1582 г. Леннокс покинул Шотландию, отправившись через Англию во Фракцию. К изгнанию Леннокса, разумеется, приложил руку и вернувшийся в Шотландию елизаветинский посол Роберт Боуэс. Чтобы облегчить его действия, английское правительство задержало на целый месяц в Лондоне французского посла Ламот-Фенелона, спешившего в Шотландию на помощь Ленноксу. Посол встретил Леннокса уже в Англии, около Йорка. Французский дипломат, не сходя с лошади, под дождем, постарался переговорить с изгнанным любимцем Якова. Рядом маячила фигура Уильяма Дависона, представителя английского Тайного совета, который любезно взялся сопровождать Ламот-Фенелона в пути (и постараться свести на нет его усилия в Шотландии). Впрочем, порывы ветра, к великому сожалению Дависона, заглушали голоса собеседников. Ламот-Фенелон, к которому присоединился прибывший морем второй посол, маркиз де Мэнвиль, стремился расколоть группировку «лордов-инициаторов», причем не без успеха, несмотря на отчаянное противодействие Боуэса и Дависона, французы не жалели золота, которого не хватало английским дипломатам. Что касается Елизаветы, то она при этом поставила во главу угла трезвый расчет. Даже в случае освобождения Якова из-под контроля «лордов-инициаторов» он вряд ли мог следовать антианглийскому курсу, на который его пытались толкнуть французы. Он ведь сам заслал послов к Елизавете, предлагая взамен субсидии и передачи ему земель, которыми владел в Англии его дед, заключить наступательный и оборонительный союз. Однако королева очень не любила расставаться с деньгами и землями в обмен на мало что стоящие обещания. Она сообразила, что Яков чем дальше, тем все меньше желал освобождения своей матери, которое неизбежно поставило бы под вопрос его право занимать шотландский престол. Одно это, а также надежды со временем унаследовать британский трон гарантировали, что Яков не зайдет далеко в антианглийской политике. Вдобавок даже Леннокс, находясь в Лондоне, попытался убедить Елизавету, что он вовсе не является противником союза с Англией. Поэт Уильям Фаулер, шпионивший за Ленноксом, писал: «Герцог имеет две линии поведения. Одна — направленная в сторону Англии, другая — Франции. Если Франция не откликнется, он обратится к Англии»[183]. Впрочем, у Леннокса осталось для этого мало времени: в мае 1583 г. он скоропостижно скончался. Зато Яков вскоре освободился из-под опеки «лордов-инициаторов»; некоторые из них, включая Гоури, в последующем были отправлены на эшафот.

В июле 1586 г. католические лорды Хентли, Клод Гамильтон и другие предложили испанскому послу во Франции план реставрации католицизма. Для его осуществления требовалась помощь 6000 иностранных солдат и денежная субсидия[184].

Одновременно в Англии зрели все новые заговоры против Елизаветы. Ползли слухи о медленно, но верно подготовлявшемся вторжении в страну огромной испанской армии, о новых иезуитских кознях. Некоторые из заговоров организовывались фанатиками, готовыми на все для достижения желанной цели реставрации «истинной католической веры». В других же случаях… но, чтобы повести речь о них, пора познакомиться с главным действующим лицом одной из таких конспираций — доктором Уильямом Парри. О его прошлом известно мало достоверного. Сам он изображал себя потомком небогатого, но старинного дворянского рода. Правительство утверждало, что Парри — сын трактирщика и дочери сельского священника. Обе стороны, однако, в своих показаниях лгали столь много и столь часто, что трудно отдать предпочтение какой-либо из этих двух версий. Более важно, что Парри получил хорошее по тем временам образование. Приехав искать счастье в Лондон, он сначала поступил на службу к одному богатому аристократу, потом в 1570 г. был даже принят в штат королевы, очевидно, на какую-то мелкую должность при дворе. Документы рисуют облик будущего заговорщика отнюдь не с лучшей стороны. Он был дважды женат на богатых вдовах и оба раза явно женился на деньгах. Парри не погнушался начать судебный процесс против сына своей второй жены, чтобы оттяпать побольше кусок от какого-то наследства. Доктор быстро растранжирил состояние и первой и второй жены. Сам он объяснял свое разорение неудачным управлением своими землями, а также чрезмерной щедростью к родственникам и друзьям. Однако завсегдатаи лондонских трактиров были на этот счет явно другого мнения.

Вскоре после того, как иссякли деньги, Парри уезжает на континент, явно спасаясь от кредиторов. Он посещает Италию Рим, несомненно, в качестве тайного агента лорда Берли. В 1577 г. он возвращается в Англию, чтобы через пару лет вновь сбежать от кредиторов на континент. На этот раз Парри надолго оседает в Париже. В архивах сохранились письма, которые он оттуда писал Берли; тот настолько доверял своему агенту, что даже посоветовал своему племяннику Энтони Бэкону, отправившемуся во французскую столицу, завязать дружеские связи и пользоваться советами Парри. За эти добрые советы Парри ухитрился сразу же занять у племянника министра изрядную сумму денег — разумеется, без отдачи.

Поручения, выполнявшиеся Парри, были, очевидно, очень деликатного свойства. Он просил в своих донесениях Берли тщательно соблюдать тайну их переписки. Парри следил за католиками-эмигрантами, значительная часть которых проживала тогда в Париже.

Осенью 1580 г. Парри возвратился в Англию, где его, однако, снова стеной обступили заждавшиеся кредиторы. Особенное рвение проявил один из них — некто Хью Гейр. В ярости Парри ворвался к нему домой с явным намерением покончить и с кредитором, и с надоевшим долгом, а может, и прихватить, что плохо лежало. План не удался, и доктор предстал перед судом, приговорившим его к смерти. Королева помиловала Парри, но, кажется, он примерно год оставался в тюрьме. В начале 1581 г. Тайный совет предписал ему найти за себя ряд поручителей и дать обязательство выплатить долги Гейру. Однако Парри не был и после этого освобожден и в одном из своих прошений умолял лордов совета выступить «против хитрого и бессовестного ростовщика, в пользу того, кто заслужил лучшего обращения от своего монарха и страны». В конце концов в 1582 г. Парри освободился, после того как дал залог и обязательство не причинять телесного повреждения Хью Гейру.

Благосклонность к помилованному преступнику была явно продиктована надеждой снова использовать его на секретной службе. Вскоре после освобождения Парри получил разрешение на три года уехать за границу. Уолсингем даже снабдил его рекомендательным письмом к английскому послу в Париже. Сохранились письма, которые Парри писал из этой новой «командировки» лорду Берли и Уолсингему.

В Париже Парри вернулся в лоно католической церкви. Это был прием, которым часто пользовались люди Уолсингема, и Парри не удалось рассеять подозрения, имевшиеся против него у английских эмигрантов. Из Парижа он поспешил в Милан, где дела пошли лучше. Парри был принят там с почетом, и ему удалось получить от инквизиции своего рода свидетельство о благонадежности. Из Милана доктор перебрался в Венецию, где его действия стали приобретать двусмысленный характер: агент Уолсингема, очевидно, начал играть собственную игру, тщательно скрывая это от своих нанимателей.

Заручившись поддержкой иезуитов, ловкий пройдоха был представлен нунцию (послу римского папы) в Венеции. С его помощью Парри отправил письмо главному министру папы кардиналу Комо, в котором разъяснял, что он — английский дворянин — прибыл на континент с тайными поручениями от Елизаветы. Однако он пришел к выводу, что исполнение этих поручений не послужит его чести, и решил посвятить все свои силы служению католической церкви. Далее Парри добавлял, что он собирается сообщить папе чрезвычайно важные сведения.

В Риме явно заколебались, не зная, кто перед ними — вражеский лазутчик или действительно неожиданно появившийся удобный агент в тайной войне против английской королевы. Прямого ответа на письмо Парри не последовало, но ему сообщили, что он может, если хочет, приехать в Рим. Ларри, однако, еще менее доверял святым отцам, чем они ему. Он уведомил Комо, что боится, как бы его, Парри, не задержали в Риме. Такая задержка выдаст его действия английскому правительству и — добавлял для важности доктор — может привести к гибели связанных с ним людей. В ответ Комо сообщил нунцию: устно можно дать честное слово Парри, что его не арестуют в Риме, но письменных разрешений выдавать явно нецелесообразно. По всей вероятности, это все же соглядатай английского правительства и от него не узнаешь ничего ценного.

Парри не воспользовался устным разрешением и вместо Рима уехал в Лион. Перед отъездом он сообщил нунцию, что должен уехать, так как не чувствует себя в безопасности. Кроме того, разжигая любопытство римского престола, Парри поведал своему новому другу иезуиту Палмио, что собирается раскрыть план, который известен только Елизавете, ее главному фавориту (очевидно, лорду Берли) и ему, Парри, служившему королеве 14 лет (в эту цифру явно были включены и годы, проведенные в уголовной тюрьме!). План настолько важный, что ознакомление с ним позволит папе нанести сильный удар королеве. После сообщения плана папе он, Парри, хотел бы уехать во Францию, но, если этого потребовали бы интересы дела, он готов остаться в Риме. Не поехал же он в Рим, опасаясь дурного обхождения, которому подвергаются там англичане. Если папа все же перешлет ему паспорт для поездки, пусть отец Палмио не откажется в свою очередь направить этот паспорт в Лион…

Нанимаясь на новую службу, Парри не забывал и о старой. Из Лиона он отправил подробное донесение лорду Берли, где хвастливо сообщал, что дискредитировал перед Римом нескольких особенно опасных английских эмигрантов и вообще клянется не жалеть жизни ради интересов всемилостивейшей королевы Елизаветы и посрамления католической интриги. В этом послании, однако, Парри счел излишним упоминать о своей деятельной переписке с кардиналом Комо.

А между тем в Риме стали раскаиваться, что отпугнули ценного человека. Кардинал Комо сообщил нунцию в Венецию, чтобы тот написал письмо Парри, которое являлось бы официальным разрешением на поездку. Нунций переслал инструкцию кардинала Комо к шотландскому иезуиту Уильяму Кричтону, находившемуся в Лионе. Тот уведомил Парри, что ему дозволен проезд по всем папским владениям. Иезуит хвалил Парри за ум, добавляя, однако: вот только неясно, что у него на уме. Получив разрешение, которого он, видимо, так добивался, Парри тем не менее вместо Рима снова поехал на север — сначала в Орлеан (якобы для продолжения учебы), а потом, в конце 1583 г., — в Париж. Впоследствии в письме к Комо доктор уверял, что разрешение якобы пришло слишком поздно. Это явная ложь, так как Парри оставался некоторое время в Лионе и после получения письма от нунция — об этом, в частности, свидетельствуют даты его очередных донесений лорду Берли.

В Париже Парри продолжал свою работу агента английского правительства: наблюдал за эмигрантами, рекомендовал подходящих людей для тайной службы, в частности шпиона, который мог бы точно информировать о положении дел в Венеции; чтобы повысить себе цену в глазах начальства, неоднократно сообщал о подготовлявшемся на севере новом католическом восстании. Одновременно Парри завязал тесные связи с главными представителями Марии Стюарт в Париже Томасом Морганом и Чарлзом Пейджетом. Оба эти лица были в весьма натянутых отношениях с отцом Парсонсом и кардиналом Алленом. Это особенно устраивало Парри, поскольку и Аллен, и Парсонс считали доктора шпионом и не давали себе труда скрывать это свое мнение. В разговорах с Морганом Парри обсуждал вопрос об убийстве Елизаветы, причем уже невозможно установить, кому принадлежала инициатива в возбуждении этого вопроса.

Ночью 10 декабря 1583 г. две закутанные в плащи фигуры постучали в дом папского нунция в Париже. Это были Морган и переодетый католическим священником Парри. Через нунция Парри переслал новое письмо к кардиналу Комо, в котором извинялся, что не смог приехать в Рим, сообщал, что по просьбе друзей перебрался в Париж, поближе к Англии. В этом же письме подтверждалось живейшее желание доктора достойно послужить делу святой католической веры, а также испрашивалось отпущение грехов. В подтверждение своих слов Парри ссылался на мнение таких почтенных католических джентльменов, как Морган, Пейджет, иезуит Кричтон и наш давний знакомец — епископ Росский, проживавший в это время в Париже. Нунцию Парри показался весьма подозрительным, поэтому доктор так и не дождался ответа на свое письмо. Но это не смутило прожженного авантюриста. Через несколько дней он уже настрочил послание самому папе, сообщая, что собирается предпринять действия, которые принесут великую пользу всему христианству, особенно интересам королевы шотландской, и просил отпущения папой всех грехов.

А пока это письмо двигалось в Рим, английский посол сэр Эдвард Стаффорд дважды писал Уолсингему и самой королеве о заслугах Парри. В письмах помимо всего прочего сообщалось, что доктор собирается вскоре вернуться в Англию, где сообщит ее величеству чрезвычайно важные сведения. Заручившись такими основательными рекомендациями, Парри отправился в Лондон.

В январе 1584 г. Парри был принят Елизаветой во дворце Уайтхолл. Ловкий доктор сообщил ей, что он послан из Франции Томасом Морганом и иезуитами с одобрения папы, чтобы убить королеву. Он, Парри, скоро получит письмо из Рима, одобряющее этот проект. Само собой разумеется, что он — верноподданный королевы — вошел в заговор исключительно с целью разоблачить его перед Елизаветой. А тем временем из Рима пришел в Париж ответ на письмо Парри. Несмотря на уведомление нунция о дурной репутации Парри, Комо направил ему письма папы и свое собственное, которые были пересланы авантюристу в Лондон. В этих письмах, составленных в очень любезном тоне, сообщалось об отпущении всех грехов и содержалось обещание щедрого воздаяния на небесах — тем более что ведь и сам Парри не претендует по скромности на какие-либо земные выгоды.

Письма, как и вся переписка Парри с Римом, были написаны в достаточно осторожных выражениях, которые были понятны при очень малом доверии сторон друг другу и вообще опасении фиксировать на бумаге какие-либо компрометирующие факты. План убийства королевы с Парри обсуждали только устно, да и то доктор так и не добился прямого, вразумительного ответа

Однако трудно сомневаться, что именно этот план имели о виду в Риме, когда папа и кардинал Комо рекомендовали в письме к Парри: «Осуществляйте же свои святые и благородные измерения и позаботьтесь о своем здравии». Поэтому попытки много позднее очистить папу от соучастия в заговоре против Елизаветы (а они не прекращаются вплоть до наших дней) — явно попытки с негодными средствами.

Парри немедленно показал королеве письма, полученные из Рима. Несколько раз Елизавета удостаивала отличившегося разведчика личной аудиенции и, что более важно, пожаловала ему солидную пенсию. А в ноябре 1584 г. Уильям Парри был избран — благодаря влиянию двора — членом парламента от Квинсборо в графстве Кент.

Но благополучие длилось недолго. Даже королевская пенсия не спасла Парри от неизменно преследовавших его финансовых затруднений. Он также не получил выгодной государственной должности, на которую явно рассчитывал. И достопочтенный член парламента от Квинсборо снова принялся за работу…

Как раз в это время в Лондон вернулся некто Эдвард Невил, который был, подобно Парри, английским шпионом во Франции, в городе Руане. Невил, так же как и Парри, испытывал острую нужду в деньгах и вдобавок имел зуб на лорда Берли. Невил считал себя наследником лорда Латимера, который был братом его дедушки. Однако все состояние старого лорда досталось его дочери Доротти, бывшей замужем за сыном Берли. Немудрено, что не только Невил был недоволен, но и власти считали Невила подозрительной личностью. И вот Парри разъяснил этому Невилу, с которым он находился в дальнем родстве, что единственный способ повернуть фортуну в свою сторону — убить Елизавету. Доктор не раз возвращался к разговору, но Невил отказался обсуждать это предложение и довольно фантастические средства, с помощью которых Парри предлагал осуществить свой план покушения.

В декабре 1584 г. произошел один малопонятный эпизод. Член палаты общин от Квинсборо резко выступил против обсуждавшегося нового закона против католиков. При существовавшей тогда «свободе слова» сама палата постановила арестовать непокорного депутата. Только после вмешательства королевы и долгих униженных извинений Парри был прощен, и ему разрешили снова занять свое место в парламенте. Остается неясным, в чем был смысл этого выступления Парри. Быть может, он стремился таким путем повысить свои акции в католических кругах. Во всяком случае это выступление труднообъяснимо — считать ли Парри по-прежнему агентом Елизаветы, дурачившим папу, или, напротив, агентом папы, действительно подготовлявшим убийство королевы. Через несколько недель после инцидента в палате Парри снова предложил Невилу план убийства Елизаветы. На этот раз тот не выдержал и… поспешил донести на своего родственника главе королевской полиции Френсису Уолсингему.

Получив донос Невила, и Уолсингем, и сама Елизавета находились как будто в затруднении, не зная еще окончательно, на что решиться. Уолсингем вызвал Парри для дружеской беседы и спросил, заводил ли тот с кем-нибудь разговор о покушении на королеву, конечно, с целью разоблачить подобные планы. Сначала Парри полностью отрицал, что велись разговоры подобного рода, но потом неожиданно вспомнил, что действительно беседовал об этом со своим родственником Невилом. Вопрос обсуждался, разумеется, исключительно в теоретическом плане, речь, мол, шла об оценке доктрины, которая излагалась в новой книге кардинала Аллена, утверждавшего, что позволительно убить монарха, если это в интересах укрепления католической веры. Парри добавлял, что он не вел никаких бесед о покушении на королеву Елизавету. При очной ставке с Невилом Парри объявил, что против него имеется свидетельство лишь одного лица (по закону, принятому в 1552 г., в царствование Эдуарда VI, для обвинения в государственной измене требовались показания не менее двух свидетелей, и Парри, возможно, рассчитывал на это, начиная свою опасную игру с Невилом).

Арестованный после разговора с Уолсингемом, Парри через несколько дней составил письменное «признание» — в нем было много ложных утверждений, в том числе явных наговоров на самого себя. Неизвестно, как лорду Хадсону по поручению Уолсингема удалось вырвать у бывшего шпиона этот документ. Парри, кажется, не пытали, хотя на него было оказано давление угрозой применить пытку.

Достаточно все же было такой угрозы, чтобы заставить столь опытного человека, каким был этот шпион-двойник, сделать признание, которое обрекало его на смерть. Тщетно Парри кричал лорду Хадсону: «Я никогда не собирался убивать ее. Пусть моя кровь падет на королеву Елизавету и на вас перед богом и всем светом!» Тщетно доказывал он, что его вынудили написать признание: ведь формально Парри все же вступил в изменнический заговор с целью убийства королевы! Суд исходил из того, что существовал католический заговор, что Парри по поручению римского папы принял на себя исполнение плана убийства Елизаветы. Для этой цели якобы Парри и приехал в Лондон, сделав вид, что выдает королеве заговор папистов.

Однако если считать, что Парри действительно собирался совершить покушение, то почему он не использовал для этого такой случай, как несколько частных аудиенций у Елизаветы? Документы о «заговоре Парри», по указанию Берли, были сознательно сфальсифицированы, чтобы доказать удобный для правительства тезис, и в таком виде опубликованы. Было, в частности, скрыто попавшее в руки правительства письмо от Парри к одураченному им Моргану, где доктор прямо объявлял, что отказывается от плана убийства, не считая его богоугодным делом.

2 марта 1585 г. Парри публично казнили; был торжественно отпразднован провал очередного папистского заговора. В действительности, как мы убедились, истина была много сложнее[185].

Тройное дно бочонка «честного человека»

Наиболее известная из всех конспираций восьмидесятых годов — «заговор Бабингтона», названный так по имени дворянина-католика, которого полицейские провокаторы убедили принять участие в попытке освобождения шотландской королевы.

Подвести под топор палача пленницу, которая как-никак была королевой и добровольно отдалась в руки своей родственницы, можно было, не иначе как добыв безусловные, неопровержимые доказательства ее участия в заговоре, и притом непременно в заговоре, ставящем целью убийство Елизаветы. А как получишь такие доказательства, если пустить этот заговор на волю волн? Завлечь Марию Стюарт в заговор собственного производства, решили Берли и Уолсингем, значительно вернее и надежнее. Оставалось осуществить задуманное, и за это взялся Уолсингем с присущими ему умением и знанием дела. Конечно, только замысел должен был принадлежать шефу английской секретной службы, исполнителями могли стать лишь доверенные лица Марии Стюарт. Многих из них нельзя подкупить, ну что же, тем лучше! Не ведая того, что творят, они с тем большей естественностью будут играть порученные им роли и потом не сделают каких-либо неудобных признаний на суде.

В январе 1585 г. Мария Стюарт была переведена в мрачный замок Татбери в Стаффордшире, а ее стражем стал суровый пуританин сэр Эмиас Паулет, одно время бывший английским послом во Франции и хорошо знакомый с приемами тайной войны. Правда, в Татбери за шотландской королевой еще сохраняли ранее предоставленное право переписки с французским послом, разумеется под строгим контролем ее тюремщика. В марте 1585 г. Мария получила по этому официальному каналу письмо из Парижа от Томаса Моргана, который был посажен французскими властями по требованию Англии в Бастилию за организацию заговоров против королевы Елизаветы. Морган предостерегал Марию в отношении Паулета — его давно знали в Париже в качестве ловкого разведчика.

Явившись 18 апреля 1585 г. впервые к пленнице, порученной его охране, Паулет попытался разыграть роль простака.

— Всегда лучше всего действовать в открытую, — заявил он.

— Я предпочитаю поступать именно так, — ответила ему в тон Мария Стюарт.

— Меня ничто не заставит нарушить мой долг — ни надежда приобрести выгоды, ни опасение потерь.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Если вы желаете посылать письма в Лондон или в любое другое место, прошу передавать их мне. Я позабочусь о том, чтобы они были доставлены по назначению и чтобы, если вы этого пожелаете, на них были получены ответы.

— Было время, когда я искала посторонней помощи для пересылки писем. Однако теперь я нахожусь в более хороших отношениях с королевой, моей сестрой, и не нуждаюсь в такой помощи. Вам не придется жаловаться на какие-либо из моих поступков, сэр Эмиас.

Это был скорее обмен обычными вежливыми фразами, неизбежными формальностями, чем надежда ввести в заблуждение противника. Обе стороны были для этого слишком опытны и хорошо знали правила игры.

Паулет стал с каждым месяцем усиливать строгости и ограничения, вплоть до запрещения слугам Марии гулять вдоль стен замка или гонцу, доставлявшему почту, привычно извещать звуком рожка о своем прибытии. Сэр Эмиас стремился следить за каждым шагом своей подопечной. Часами вместе с женой не отходил он от окон комнаты, из которых можно было видеть каждого, кто приближался к замку. Паулет самолично каждый день инспектировал шотландцев — слуг своей пленницы, внимательно пересчитывал их за обедом и ужином, дабы никто не имел возможности ускользнуть с тайным посланием. Сэр Эмиас не обошел своей подозрительностью и окрестных католиков. Отношения между тюремщиком и королевой стали вскоре открыто враждебными. Непреклонного пуританина нельзя было пронять ни просьбами, ни слезами, ни вспышками гнева.

Единственное, пожалуй, в чем сходились сэр Эмиас и Мария, была их неприязнь к замку Татбери — холодному, сырому, лишенному самых элементарных удобств. Зимой он стал бы вовсе не пригодны для жилья. На жалобы и запросы сэра Эмиаса из Лондона был получен ответ. Паулет получил разрешение подыскать неподалеку два дома — один для Марии Стюарт и ее слуг, другой — для него самого и подчиненной ему стражи. Среди зданий, которые осмотрел для этой цели сэр Эмиас, он счел подходящим дом, который принадлежал дворянину сэру Джону Джифорду, арестованному за приверженность католицизму. Паулет в своем рапорте в Лондон подробно описывал преимущества, которые отличали владения мистера Джифорда, — удобные апартаменты, отличный фруктовый сад, окруженный оградой парк, вблизи лес, из которого легко подвозить дрова. Паулет не забыл упомянуть превосходное пастбище для скота и даже голубятню. В его письме не было лишь ни слова о том, что у хозяина дома Джона Джифорда был сын по имени Джилберт, обучавшийся во Франции и находившийся в дружеских отношениях со святыми отцами из «Общества Иисуса». Впрочем, быть может, в это время Паулет был еще не в курсе похождений Джифорда-младшего, тем более что не вполне ясно, был ли осведомлен о них тогда сам сэр Френсис Уолсингем.

Нелегко выяснить, когда установились связи между королевским министром и молодым католическим джентльменом из Стаффордшира. Некоторые данные, как мы убедимся, свидетельствуют, что это произошло в самом конце декабря 1585 г. Однако, когда речь идет об Уолсингеме, не следует придавать решающего значения даже, казалось бы, внешне самым убедительным доказательствам; возможно, что близкое знакомство этих лиц относится к значительно более раннему времени. Против этого, правда, говорит возраст Джифорда — в 1585 г. ему исполнилось лишь 24 года. И хотя это был, как мы убедимся, очень шустрый мужчина, такие тоже редко становятся шпионами-двойниками уже на школьной скамье.

17 лет от роду Джилберт Джифорд отправился на континент продолжать образование. Через два года его уже можно было встретить в числе студентов Английского колледжа в Риме, где Джифорда, впрочем, не сочли достаточно заслуживающим доверия. Это не помешало ему после недолгого перерыва очутиться в иезуитской семинарии в Реймсе. Там он подружился со своим соотечественником Джоном Сейведжем, самодовольным бахвалом, открыто говорившим о намерении убить королеву Елизавету. Сейведж вскоре целиком подпал под влияние Джифорда, с молодых лет обнаружившего способность подчинять себе старших по возрасту и по жизненному опыту людей. Это сыграло свою роль и при встрече Джифорда с Томасом Морганом.

Томас Морган был участником многочисленных крупных и малых шпионских предприятий иезуитов — от неоднократных попыток убить Елизавету до подстрекательства к дезертирству офицеров английского экспедиционного корпуса во Фландрии, от слежки за лагерными проститутками, которых подозревали в передаче тайных сведений голландским бунтовщикам, до наблюдения за действиями самого наместника испанского короля и главнокомандующего испанскими войсками принца Александра Пармского, который не избежал подозрительности мадридского двора. Коротая время в антверпенских или остендских кабаках, Морган вдруг исчезал, чтобы всплыть советником испанских адмиралов в Севилье, крайне озабоченных успехами английских пиратов, а еще через некоторое время оказывался в Париже, в самом центре опасных дворцовых интриг, за что даже угодил в Бастилию. Томас Морган рассчитывал превратить Джифорда — как до него других эмигрантов — в орудие своих планов, однако все обернулось совсем иначе. Вопрос лишь в том, было ли это предусмотрено заранее в Лондоне или получилось в результате случайного стечения обстоятельств… Как бы то ни было, при свидании с Морганом Джифорд выразил полную готовность содействовать планам сторонников Марии Стюарт. 15 октября 1585 г. Морган написал ей длинное письмо, где сообщал о намерении прибегнуть к помощи Джифорда и что тот взялся устроить верного человека слугой к сэру Эмиасу Паулету либо, еще лучше, лично завоевать доверие старого тюремщика. Для этого можно было использовать дядю Джилберта Джифорда — Роберта, тоже католика, который знавал сэра Эмиаса в бытность того послом в Париже. Письмо это Джифорд взял у Моргана в Бастилии. Молодой англичанин получил также письмо от католического архиепископа Глазго, формально являвшегося послом Марии Стюарт во Франции. Только после этого, уже в декабре 1585 г., он отправился в Англию.

Если Джифорд действительно собирался вернуться на родину тайно, то он осуществил этот замысел из рук вон плохо — совсем не так, как он привык устраивать обычно свои дела. Джифорда, видимо, арестовали уже таможенные власти, конфисковали письма и отправили его самого под стражей к Уолсингему. Возможно, именно во время этой встречи он и предложил Джифорду стать шпионом-двойником или понести наказание, уготованное государственным изменникам. Впрочем, это лишь одно из возможных предположений — совсем не исключено, повторяем, что Джифорд подвизался в роли шпиона елизаветинского министра еще до того, как впервые встретился с Томасом Морганом. Тогда его арест был одной из тех мер предосторожности и устрашения, которые Уолсингем нередко практиковал против собственных агентов. Во всяком случае начиная с декабря 1585 г. Джифорд, уже вне всякого сомнения, стал работать на английскую разведку. А для наблюдения за ним и для профессиональной выучки его поселили у Томаса Фелиппеса, специалиста по дешифровке писем и подделке документов.

После недолгого инструктажа Джифорд приступил к действиям. Он отправился на улицу Бишоп-гейт во французское посольство. Его принял секретарь, которому было поручено поддерживать контакты с Марией Стюарт. Он отлично знал, что Уолсингем пытается держать под контролем любые каналы связи. Джифорд показался французам довольно подозрительным, несмотря на привезенные им письма Моргана и архиепископа Глазго. Посольство, кроме того, сумело установить, что Джифорд живет под одной крышей с доверенным агентом министра Фелиппесом, что, конечно, никак не способствовало рассеиванию возникшего недоверия в отношении чересчур уж бойкого и оборотистого молодого человека. Джифорд это быстро уразумел и решил пока не настаивать. Он использовал время, чтобы завязать связи со многими католическими домами в Лондоне. Захаживал он и во французское посольство, куда приходили для него письма на имя Николаса Корнелиуса. Вскоре Джифорд отправился на родину, в Стаффордшир. В попутчики себе он взял Томаса Фелиппеса. К этому времени Паулет пришел к выводу, что дом отца Джилберта Джифорда все же не подходит как место заключения Марии Стюарт: в нем не хватало помещений для многочисленной охраны. Предпочтение было отдано замку Чартли, который был обнесен рвом, заполненным водой. Туда и перевели пленную королеву в последние дни 1585 г. Чартли был расположен неподалеку от поместий дворян-католиков, и у узницы снова возникли надежды.

Фелиппес и Джифорд точно согласовали свои действия. Кроме того, Фелиппес подробно обо всем договорился с Эмиасом Паулетом. Тюремщик подсказал и человека, который должен был стать исполнителем тонко рассчитанной интриги. Это был пивовар из городка Бартон-на-Тренте, снабжавший своим товаром обитателей замка Чартли. Бочка, полная пива, — лучшего средства для пересылки тайной корреспонденции нельзя было и придумать. Однако можно ли было надеяться на верность пивовара? Ему предстояло получать двойную плату — от Марии Стюарт и от Уолсингема. Не захочет ли он еще более увеличить эту мзду, предав сначала королеву Уолсингему, а потом Уолсингема — королеве? Поэтому пивовара — его имя осталось неизвестным, так как он в служебной переписке английских разведчиков именовался просто «честный человек», — следовало держать под строгим контролем. С этой целью к «честному человеку» явился Джилберт Джифорд н, представившись сторонником Марии Стюарт, договорился о пересылке в пивных бочках писем к ней и от нее. После этого «честного человека» посетил Фелиппес, сообщивший, что, как ему стало известно, существует заговор о доставке в замок Чартли и из него секретных писем в пивных бочонках. Он просил пивовара на короткий срок передавать письма сэру Эмиасу Паулету, который будет снимать с них копии, после чего их можно будет передавать курьерам шотландской королевы. Разумеется, «честный человек» не останется внакладе. Фелиппес при этом сделал вид, что ему ничего не известно о визите Джифорда и о согласии пивовара послужить Марии Стюарт. Вслед за тем достойные друзья Фелиппес и Джифорд поспешили обратно в Лондон для получения дальнейших распоряжений от сэра Френсиса Уолсингема.

12 января 1586 г. Джифорд явился снова во французское посольство. К этому времени посол Шатнеф, вначале целиком разделявший подозрения в отношении Джифорда, стал склоняться к мысли, что было бы неразумным не попытать счастья и не проверить, на что способен этот столь энергичный с виду студент Реймской семинарии. Шатнеф передал Джифорду письмо к Марии Стюарт вполне невинного содержания. Но и такое письмо было важным козырем в руках у воспитанника иезуитов, оказавшегося выкормышем разведки Уолсингема. Начало делу было положено, и Джифорд мог снова двинуться в Стаффордшир. Каким-то неизвестным образом — вероятно, через шпиона среди приближенных Марии Стюарт — ее уведомили о тайне пивных бочонков, и секретная почта начала работать. Вечером 16 января Мария Стюарт получила письма от Томаса Моргана, рекомендовавшего ей Джифорда, и от французского посла. Она обсудила их со своими верными секретарями — французом Но, еще на родине приобретшим немалый опыт в разведывательных делах, и шотландцем Джилбертом Кэрлом.

«Честный человек» мог, казалось бы, насторожить Марию Стюарт, хорошо знавшую приемы своих врагов, однако заверения Джифорда, которого в свою очередь столь горячо рекомендовал Морган, усыпили первоначальное недоверие.

Почта действовала безукоризненно. В бочонок, снабженный двойным дном, вкладывали флягу с письмом. Дворецкий получал бочонок, выливал из него пиво и передавал казавшуюся пустой тару одному из секретарей Марии Стюарт, который извлекал оттуда бумаги и относил их королеве. Таким же путем в бочонке на следующий день доставлялись ответные письма Марии Стюарт ее сторонникам. Письма были шифрованные, но у Уолсингема были на такой случай проверенные эксперты, и среди них — мастер своего дела Томас Фелиппес.

Где-то на дороге между Чартли и Бартоном «честный человек» передавал письмо гонцу, посланному Паулетом. Вскоре курьер возвращался с письмом, и пивовар продолжал свой путь, положив в карман несколько золотых монет. Дома в Бартоне ночью его навещал Джифорд и принимал почту, в свою очередь передавая очередную мзду успешно потрудившемуся «честному человеку». Таким образом английская разведка старалась получить уверенность, что пивовар не ведет с ней двойную игру и не начнет неожиданно втайне от нее передавать письма сторонникам шотландской королевы. Не была предусмотрена, пожалуй, только растущая жадность «честного человека», который почувствовал свою незаменимость и старался выудить как можно больше золота у обоих своих нанимателей. Большую часть расходов приходилось волей-неволей нести очень стесненной в средствах елизаветинской разведке.

Между тем Шатнеф окончательно убедился в верности Джифорда и начал передавать через него всю секретную корреспонденцию, поступавшую на имя Марии Стюарт из-за границы. Теперь вся переписка шотландской королевы проходила через руки Уолсингема, а если в ней чего-либо и недоставало для доказательства преступных планов узницы, то это легко можно было поправить благодаря испытанному искусству Фелиппеса.

Джифорд так наладил дело, что оно функционировало даже в его отсутствие. Для этого он договорился со своим другом католиком Томасом Бернсом, не раскрывая, понятно, смысла своей игры, что тот будет получать пакеты от «честного человека» и спешно передавать их еще одному лицу, жившему в Уорикшире, около дороги в столицу. Этот последний разными способами доставлял письма во французское посольство (конечно, после того как бумаги побывали в ведомстве Уолсингема). Не столь уж важно, был ли этот человек в Уорикшире посвящен в секреты предприятия, или он, так же как и Бернс, являлся ничего не подозревавшим орудием Джифорда. Связь работала безупречно в оба конца, и Джифорд мог позволить себе вернуться в Париж. Важно ведь было не только наладить связь, но и обеспечить, чтобы из Парижа к Марии поступали советы, вполне отвечавшие планам Уолсингема. К этому времени о заговоре был подробно информирован Филипп II, рекомендовавший убить Уолсингема и главных советников Елизаветы.

Приехав в Париж, Джифорд до конца использовал те возможности, которые ему создавал приобретенный авторитет ловкого человека, сумевшего наладить бесперебойно действовавшую связь с шотландской королевой. Джифорд разъяснил, что было бы чрезвычайно опасно повторять попытки похищения Марии Стюарт: Эмиас Паулет получил строгую инструкцию при малейшей угрозе такого рода предать смерти свою пленницу. Единственный выход — убийство Елизаветы, после чего Мария без особой оппозиции в стране будет возведена на трон. Джифорд ухитрился использовать даже смертельную ненависть, которую питал к Елизавете влиятельный испанский посол в Париже дон Бернардино де Мендоса. Он горячо поддержал план убийства нечестивой королевы, открывавший путь к подчинению Англии власти Филиппа II.

Теперь Джифорду оставалось возвратиться в Лондон и найти подходящих людей, к чьим услугам могла бы обратиться Мария Стюарт для исполнения замысла, который ей подскажут из Парижа. Для этой цели Джифорд присмотрел одного подходящего человека — совсем молодого и богатого католика из Дербишира Энтони Бабингтона, который выказывал пылкую преданность царственной узнице.

Бабингтон юношей служил пажом графа Шрюсбери, который долгое время выполнял роль тюремщика пленной шотландской королевы, содержавшейся тогда в Шеффилдском замке. Позднее, во время заграничного путешествия, Бабингтон познакомился в Париже с католическими эмигрантами, в том числе с Томасом Морганом. Тот приметил молодого богатого дворянина. Не ускользнуло от разведчика и то, насколько Бабингтон был падок на лесть и легко мог стать орудием чужих планов. Морган представил Бабингтона католическому архиепископу Глазго. Бабингтон вернулся в Англию горячим приверженцем Марии Стюарт. Он обосновался в Лондоне и, по обычаю многих представителей дворянской молодежи, поступил в одну из лондонских коллегий адвокатов — Линкольнс-инн — для продолжения образования. За вихрем развлечений, которые предоставляла столица богатому и знатному студенту, отнюдь не обременявшему себя зубрежкой парламентских статутов и судебных прецедентов, парижские беседы быстро уходили в область далеких воспоминаний.

Однако Морган не хотел оставить намеченную жертву. Однажды Бабингтону принесли на его лондонскую квартиру письмо из Шеффилда от некоей миссис Брей, которая пересылала тайную корреспонденцию Марии Стюарт. Действуя по совету Моргана, шотландская королева попыталась дружеским посланием превратить платонического благожелателя в активного участника своей тайной службы. Вероятно, до этого Бабингтон и не думал ни о чем, кроме сочувственных фраз, теперь же от него стали настойчиво просить действий, смертельно опасных, как это ему было отлично известно. Вскоре к Бабингтону явился служащий французского посольства и доставил письмо от Моргана. Тот просил найти средства доставить Марии Стюарт пакет, приложенный к письмам. Морган учитывал, что его просьба могла попросту испугать Бабингтона, куда более решительного на словах, чем на деле. Поэтому Морган для успокоения добавлял, что исполнение его небольшой просьбы принесет Бабингтону большую честь. К тому же речь идет о делах такого рода, что, даже если переписка попадет в руки властей, Бабингтону нечего опасаться какой-либо суровой кары. Бабингтон согласился и сумел доставить пакет с помощью своего друга Энтони Ролстона. В последующие пять лет Бабингтон участвовал в пересылке Марии Стюарт еще пяти пакетов. И при посредстве тех же Ролстона и миссис Брей. Это был не единственный канал связи в те годы между шотландской королевой и ее сторонниками. Морган явно держал Бабингтона в резерве, но, как вскоре выяснилось, не он один.

Дело, правда, не сразу пошло так гладко, как хотелось бы Джифорду. Бабингтон с готовностью согласился участвовать в заговоре, чтобы освободить Марию Стюарт, но вначале с ужасом отверг мысль об убийстве Елизаветы, так как сомневался, соответствовало ли это учению католической церкви. Волей-неволей Джифорду пришлось еще раз съездить во Францию и привезти с собой католического священника Балларда, который должен был рассеять сомнения Бабингтона. Вскоре появился и еще один волонтер — давний знакомец Джифорда авантюрист Джон Сейведж, вызвавшийся убить Елизавету. Бабингтон, теперь уже активно включившийся в заговор, разъяснил своим новым друзьям, что для верности нужно, чтобы покушение совершили сразу несколько человек. Остановились на шестерых — втянуть в дело еще несколько горячих голов оказалось не столь уж трудной задачей. Одновременно нашлись люди, готовые участвовать в похищении Марии Стюарт. Итак, силки были расставлены.

Конечно, и в этих условиях не обошлось без шероховатостей. Так, Томас Морган, опытный конспиратор, сообразил, насколько опасно для Марии Стюарт быть осведомленной о планах заговорщиков и в случае неудачи подставить себя как соучастницу под топор палача. Морган послал ей два письма, в которых излагались эти весьма разумные соображения. Тем удивительнее, что почти в то же время от Моргана пришло послание с советом прямо противоположного характера — установить связь с заговорщиками. Итак, соблазн оказался слишком велик, и Морган пошел на компромисс — он сам составил, выбирая наиболее осторожные выражения, письмо, которое Мария Стюарт должна послать Бабингтону. Впрочем, историки давно уже поставили вопрос, было ли оно написано действительно Морганом[186], или же к его сочинению приложил руку Фелиппес. От кого бы ни исходило письмо, содержавшее опасный совет, Мария Стюарт ему последовала. Вернее, она переписала рекомендованный ей Морганом (если не Уолсингемом) текст, который состоял из нескольких чрезвычайно осмотрительно сформулированных фраз, датированный 27 июня 1586 г. Впрочем, и здесь нет уверенности, действительно ли они написаны Марией или тем же неизменным Фелиппесом. Корреспонденция между Уолсингемом и Фелиппесом, с одной стороны, и Эмиасом Паулетом — с другой, наводит на такие мысли. По крайней мере она свидетельствует об опасениях Паулета, как бы все более наглые подлоги Фелиппеса не вызвали подозрения у заговорщиков и не испортили игру.

Еще более сомнительно выглядит ответное письмо Бабингтона, в котором он прямо сообщает Марии Стюарт о намерении убить Елизавету. Причем письмо позволяет предполагать, что шотландская королева и ранее была в курсе этих планов. Подобной нелепой и ненужной откровенности нет ни в одном из многочисленных заговоров того времени. Таким образом, перед нами (в который уже раз!) все тот же вопрос: чье же это письмо — того, чья подпись стоит в конце, — Энтони Бабингтона или Томаса Фелиппеса, командированного 7 июля 1586 г. в Стаффордшир, поближе к замку Чартли, или еще какого-нибудь сотрудника Уолсингема, тем более что сохранился не оригинал, а лишь копия этого рокового документа? Можно, наконец, предположить, что письмо было действительно написано Бабингтоном, только без вкрапленных в него нескольких фраз о замысле убить английскую королеву, тем более что эти строки выглядят слабо связанными со всем остальным текстом. К последнему предположению подводит и внутренняя противоречивость письма. В нем Бабингтон указывает, что шесть дворян, включая его, убьют Елизавету; в то же время он пишет, что в это время будет далеко от Лондона, около Чартли. Впрочем, в письме излагалось много других планов, подходивших под понятие государственной измены, — иностранная интервенция, восстание английских католиков.

Путь на эшафот

12 июля «честный человек» доставил письмо Бабингтона Марии Стюарт. Ее секретарь сообщил, что письмо получено и ответ будет послан через три дня. Во время одной из своих верховых прогулок, которые ей специально разрешили, шотландская королева встретила рыжего малого с потупленным взором, внешность которого привлекла ее внимание, о чем она и сообщила в письме Моргану. Это был Фелиппес. 17 июля Мария Стюарт ответила Бабингтону. Если верить тексту письма, представленного на процессе, она одобряла все планы заговорщиков — и способствование иностранной интервенции, и католическое восстание, и убийство Елизаветы. Последнее вызывает сомнение. По крайней мере в письмах, направленных Марией в тот же день Пейджету, Моргану и дону Мендосе, говорилось об интервенции и восстании, но совершенно умалчивалось о предстоящем покушении на английскую королеву. На другой день Фелиппес отослал Уолсингему дешифрованную копию. Мышеловка захлопнулась…

31 июля 1586 г. Джифорд в очередной раз отбыл в Париж. Он оставил у французского посла половину листа бумаги и просил Шатнефа передавать письма шотландской королевы своим сторонникам за границей только в руки человека, который сможет предъявить другую половину того же листа. Эту другую половину Джифорд передал Уолсингему и мог после этого покинуть английские берега. Никому из заговорщиков уже не было суждено увидеть опять этого решительного и услужливого джентльмена, столь бескорыстно преданного делу святой католической веры.

Уолсингем имел возможность наблюдать за всеми действиями Бабингтона с помощью своего шпиона Бернарда Мауди, который выполнял и роль провокатора, подстрекая заговорщиков к активности. В июне 1586 г. Maуди даже совершил по поручению Уолсингема вместе с Баллардом поездку в различные районы Англии с целью определить, на какие силы могут рассчитывать заговорщики в каждом графстве, и представить об этом отчет испанскому послу в Париже дону Мендосе. Разумеется, не меньший интерес представляли эти сведения для английского правительства. Правда, в августе Бабингтон разузнал, что Мауди — шпион Уолсингема, но было уже поздно…

Временами заговорщиков осеняло смутное предчувствие беды, неясное сознание того, что какая-то невидимая рука все больше запутывает незримую суть, которая должна погубить их. Бабингтон решил съездить в Париж для переговоров с доном Мендосой. Роберт Пули, секретарь Уолсингема, представил заговорщика министру. Бабингтон обещал шпионить за эмигрантами. Уолсингем, выразив свое удовольствие по поводу такого предложения услуг, несколько раз принимал Бабингтона, все оттягивая выдачу паспорта. А Бабингтон имел неосторожность вдобавок показать Пули письмо Марии Стюарт и сообщить, что скоро последуют вторжение, убийство Елизаветы и воцарение пленной шотландской королевы.

В августе заговорщики получили известие, что слуга Балларда, знавший все их секреты, был правительственным шпионом. Бабингтон, пытаясь спастись, отправляет письмо Пули с просьбой известить от его имени Уолсингема, что существует заговор и он готов сообщить все подробности. С этим письмом Пули направляется к Уолсингему — на этот раз арестовывают самого посредника! Нет, Уолсингем в общем-то не сомневался в верности Пули и все же считал, что на того слишком большое впечатление производили богатство и щедрость Бабингтона. Такие превентивные аресты Уолсингем не раз практиковал в отношении своих людей, так что Пули ненадолго был отправлен в Тауэр, а слежку за Бабингтоном продолжали другие агенты[187].

…Бабингтон ждал — проходили часы, а его письмо оставалось без ответа. Арестовывают Балларда и еще нескольких заговорщиков. Бабингтон пишет еще одно письмо Уолсингему. Ему сообщают, что ответ последует через день-другой. Вечером, ужиная с одним из людей Уолсингема, Бабингтон заметил, что тому передали записку. Заглянув краем глаза в бумагу, глава заговора увидел, что в ней содержался приказ не выпускать его из поля зрения. Медлить было нельзя. Он незаметно вышел из комнаты, оставив свой плащ и меч, и помчался к друзьям; переодевшись в одежду бедняков, они попытались скрыться. За ними следовала погоня, и через несколько дней их арестовали. Одновременно был произведен обыск у Марии Стюарт, захвачены секретные бумаги, взяты под стражу ее секретари. Мария была переведена в другую тюрьму, где находилась в строжайшем заключении.

Разумеется, показания заговорщиков, что их подтолкнул к государственной измене Джилберт Джифорд, были тщательно скрыты английской полицией. Между прочим, он, находясь во Франции, получил от Фелиппеса полудружеское, полуиздевательское предупреждение, что его, Джифорда, самого подозревают в участии в заговоре. Джифорда охватила паника — люди Уолсингема могли донести на него французским властям, после чего ему было бы несдобровать, а возвратясь в Англию, Джифорд вполне мог попасть в лапы юстиции, которая, как это случалось порой, возможно, закрыла бы глаза на то, чье поручение он выполнял, провоцируя покушение на Елизавету. Опасения разведчика оказались, впрочем, необоснованными…

13 сентября Бабингтон и шесть его помощников предстали перед специально назначенной судебной комиссией. Через два дня за ними последовали остальные заговорщики. Все подсудимые признали себя виновными, поэтому не было нужды представлять доказательства относительно организации заговора. Елизавета не удовлетворилась присуждением заговорщиков к «квалифицированной» казни и спросила, нет ли чего-нибудь пострашнее. Лорд Берли должен был разъяснить своей повелительнице, что намеченная кара более чем достаточна для любого преступника.

Многочасовая казнь первых шестерых заговорщиков приобрела настолько чудовищный характер, что сдали нервы даже у много повидавшей в те годы лондонской толпы. Поэтому остальных семерых на другой день повесили и лишь потом четвертовали и проделали все остальные процедуры, уготованные государственным изменникам. Настала очередь и Марии Стюарт.

Хотя «заговор Бабингтона» создал предлог для юридического убийства Марии Стюарт, Елизавета только после долгих колебаний, под сильнейшим нажимом своих главных советников, особенно У. Сесила, за свои заслуги получившего титул лорда Берли, и Уолсингема, решила предать пленницу суду. Берли и Уолсингем уверяли, что процесс и осуждение Марии Стюарт совершенно необходимы для безопасности самой Елизаветы, для утверждения протестантизма, для того, чтобы Англия могла выдержать предстоящую ей схватку с могущественной Испанией. Однако причин для нерешительности у Елизаветы было немало. Юридическая сторона предстоящего процесса была очень деликатной, а королеве особенно хотелось соблюсти форму законности. Прежде всего приходилось судить супругу покойного французского короля, законную королеву шотландскую. Создавать такой прецедент — тяжелое решение для Елизаветы, ревниво отстаивавшей священность власти монарха и прерогативы короны. Недаром английская королева отрицала даже правомерность лишения Марии Стюарт шотландского престола. К тому же узница не являлась английской подданной. Она ведь сама добровольно явилась в Англию просить защиты и покровительства у Елизаветы.

Более того, свидетелей обвинения спешно казнили как участников «заговора Бабингтона». Суду были переданы лишь исторгнутые у них под пыткой показания, а письма самой Марии Стюарт — единственное документальное доказательство — были представлены только в копиях (для этого тоже были серьезные причины). Не было закона, на основании которого можно было судить Марию, поэтому срочно приняли соответствующий парламентский акт. Создается специальный трибунал для разбора намерения и попыток покушения «вышеупомянутой Марии» против английской королевы и для вынесения приговора. 11 октября 1586 г. члены суда прибыли в замок Фотерингей, где содержалась Мария Стюарт, и передали ей письмо английской королевы. В нем указывалось, что Мария, отдавшись под покровительство Елизаветы, тем самым стала подвластной законам английского государства и должна на суде дать ответ на предъявленные обвинения.

Мария при первом же объяснении с членами судебной комиссии затронула больное место организаторов процесса. «Я абсолютная королева, — заявила узница, — и не сделаю ничего, что могло бы повредить моим собственным королевским правам, правам других государей моего ранга и положения, а также правам моего сына». Обвиняемая знала, насколько чувствительна была Елизавета к таким доводам. Но жребий был уже брошен, и теперь эти аргументы могли только побудить английскую королеву и ее советников действовать с еще большей ловкостью и осмотрительностью.

В заявлении, переданном комиссии, Мария Стюарт написала, что она незнакома с законами Англии, лишена адвоката. Мария сразу же подчеркнула самый слабый пункт обвинения — оно не представило ни одной написанной ею бумаги, которая свидетельствовала бы о злоумышлении против королевы, не доказало, что она, Мария, произнесла хотя бы одно слово, подтверждавшее ее участие в каких-либо враждебных планах и действиях. Вместе с тем в своем отрицании всего Мария сама переходила границу вероятного. Она писала, отвергая обвинение в заговоре против Елизаветы: «Я не натравливала ни одного человека против нее». Было общеизвестно, что это уж во всяком случае не соответствовало действительности.

В переговорах с судьями Мария подчеркивала, что она не находилась под покровительством британских законов, а содержалась 19 лет в английской тюрьме. В ответ лорд-канцлер и другие члены комиссии объявили, что они будут исходить из своих полномочий и английского общего права, причем ни нахождение в тюрьме, ни королевские права Марии не освобождают ее от ответственности. Судьи, разумеется, поспешили отвергнуть и заявление Марии, что она должна отвечать только перед парламентом. Узница великолепно была осведомлена о предвзятости судей и пыталась всячески доказать неправомочность трибунала, учрежденного для разбора ее дела. Она снова затронула слабый пункт обвинения, когда указала, что ее собираются судить лишь по недавнему закону, специально принятому, чтобы создать основание для организации процесса против нее. С своей стороны члены комиссии разъяснили, что королевским правам Марии не повредит, если она докажет необоснованность выдвинутых обвинений. Если же Мария откажется отвечать, суд будет проведен в ее отсутствие. Это был главный козырь судей: они рассчитывали (и не ошиблись в своем расчете), что Мария Стюарт не устоит перед этой угрозой и предпочтет поединок в зале заседаний.

Судебный трибунал, которому было поручено вынести приговор шотландской королеве, состоял из 48 человек, включая многих высших сановников, многочисленных представителей знати и нетитулованного дворянства. Подсудимая заняла свое место. Оно находилось на несколько ступеней ниже кресла под балдахином (его сохраняли для отсутствующей Елизаветы). Этой деталью суд стремился подчеркнуть вассалитет Шотландии по отношению к Англии, неизменно отрицавшийся Эдинбургом. Мария Стюарт и здесь не уступила, громко заявив, что ей, прирожденной королеве, должно принадлежать место, находящееся выше. (Рядом с креслом Елизаветы или, быть может, само это кресло?) Власти предпочли пройти мимо этого заявления подсудимой.

Процесс начался. Это был и суд и не суд. И дело не только в том, что весь состав судей был тщательно подобран Елизаветой и ее советниками. Такое случалось нередко, едва ли не во всех государственных процессах той эпохи. Особенностью было формальное соблюдение отдельных процессуальных норм при полном игнорировании других. Подсудимой даже не был предъявлен точно сформулированный обвинительный акт. Главным пунктом обвинения было участие в заговоре. Мария Стюарт поддалась искушению отрицать все: она ничего не знала о заговоре и заговорщиках. Кто слишком много доказывает — ничего не доказывает. Это справедливо и в отношении тех, кто слишком много отрицает.

Суду были представлены признания заговорщиков, два их письма к Марии Стюарт и два ответных письма королевы. Особое значение имело второе письмо, посланное после того, как ей стали известны планы заговорщиков.

Мария Стюарт гневно отрицала подлинность писем (оригиналы ведь так и не были предъявлены суду). Она требовала, чтобы были вызваны в суд ее секретари, подтвердившие под пыткой, что эти письма были написаны шотландской королевой. Конечно, ее требование было отвергнуто. Подсудимая прямо уличила Френсиса Уолсингема в подделке писем. И хотя тот клялся и божился, что не совершил ничего не достойного честного человека[188], это обвинение, по всей видимости, соответствовало истине.

25 октября в Звездной палате Вестминстера было объявлено, что суд нашел Марию Стюарт виновной в совершении вменяемых ей преступлений. Через несколько дней парламент рекомендовал приговорить обвиняемую к смертной казни. Дело было теперь за Елизаветой.

Сейчас, конечно, невозможно определить, что было просто комедией, а что действительно свидетельствовало о нерешительности Елизаветы, которая не могла уже больше тянуть: ей следовало или одобрить, или отвергнуть смертный приговор. Она предпочла бы тайное убийство и даже намекала на это тюремщику Эмиасу Паулету, но тот отказался от щекотливого поручения.

— Как, однако, этот старый дурак надоел мне со своей совестью, — бросила в сердцах королева.

Она подписывает приговор как бы машинально, вместе с другими бумагами, принесенными ей государственным секретарем Дависоном. Потом она свалит на него всю вину за это, но сейчас Елизавета не может удержаться, чтобы не пошутить:

— Знаешь, я думаю, старик Уолсингем может умереть с горя, увидев приговор. Ты, пожалуйста, приготовь его к этому страшному известию.

8 февраля 1587 г., через 20 лет без одного дня после убийства Дарнлея, Мария Стюарт была обезглавлена. Елизавета делает вид, что произошла ужасная ошибка. Несколько месяцев демонстративно выказывалась немилость самому лорду Берли. Ходили упорные слухи, что Дависона, брошенного в Тауэр, повесят без суда, но они не подтвердились.

После предварительного следствия Дависона по всем правилам предают суду зловещей Звездной палаты — верного орудия тюдоровского абсолютизма. Более того, в составе судей заметно отсутствуют все главные советники и министры Елизаветы, зато налицо несколько католиков. Спектакль разыгрывается настолько талантливо, что даже сама жертва — Дависон думает, что дни его сочтены. Он имеет благоразумие промолчать на суде о своих секретных беседах с повелительницей, о которых упоминал на следствии. Приговор суров: за крайнее пренебрежение к воле своей государыни Дависон присуждается к огромному штрафу (10 тыс. марок) и заключению в тюрьме до тех пор, пока это будет угодно королеве. Штраф он не выплатил, да и не мог выплатить, а в тюрьме оставался до разгрома испанской армады в следующем году. Потом целых 20 лет Дависону регулярно выплачивали жалованье королевского министра, правда не возлагая на него никаких обязанностей[189]. Так на деле обернулись эти процесс и приговор, возникшие в связи с процессом и смертным приговором Марии Стюарт.

Мы вплотную приблизились к шекспировскому времени, как с полным основанием называют последнее десятилетие царствования Елизаветы и первые годы правления ее преемника. И главные политические процессы тех лет, несомненно, наложили сильный отпечаток на жизнь и творчество гениального английского драматурга, причем немало, вероятно, остается здесь еще не раскрытого и не разгаданного наукой. Очевидно лишь одно — насколько усовершенствовалась, насколько была отлажена техника подготовки процессов, включавшая вымогательство признаний и подписей, подделку документов, использование агентов-провокаторов, устранение неудобных свидетелей, превращение процессов в орудие политической пропаганды и многое, многое другое.

Прообраз Шейлока

В шекспировской трагедии «Венецианский купец» один из персонажей обличает Шейлока: «Твой гнусный дух жил в волке, повешенном за то, что грыз людей» (IV акт, 1-я сцена). От слова «волк» (лат. lupus) образована фамилия Лопес, широко распространенная в Испании и Португалии. Эта фраза Шекспира, вероятно, была навеяна состоявшимся незадолго до написания пьесы судебным процессом.

…Страсть к «переписыванию истории» в большом и малом, охватившая ныне западных авторов, коснулась и истории взаимоотношений между Елизаветой и ее последним фаворитом графом Робертом Девере, графом Эссексом (приемным сыном Лейстера, скончавшегося после победы над испанской Армадой в 1588 г.). Роман между шестидесятилетней королевой и юным графом, годившимся ей во внуки, который служил в прошлом веке поводом то для пуританских нравоучений, то для слезливых лирических воздыханий, начал рассматриваться ныне историками в лишенном сантиментов стиле современной западной «революции во нравах», а то и трезвых медицинских заключений. Не обошлось и без психоаналитических аргументов на политической подкладке — Елизавета, боявшаяся надвигавшейся старости и смерти, пыталась романом с Эссексом убедить и себя, и, главное, других, что она прежняя, властная «Глориана», которой ее привыкло видеть уже не одно поколение англичан. Оставим все эти реинтерпретации на совести тех, кто их изобрел, и отметим куда более важное. Эссекс, попав, как говорится, в случай, сразу же начал принимать меры к тому, чтобы стать не просто фаворитом, а влиятельной политической фигурой, лидером определенного течения. Отсюда его стремление добыть военную славу на посту командующего войсками в Нидерландах, а потом флотом, захватившим и разграбившим испанский порт Кадис, наконец, позднее — в качестве наместника в Ирландии, от которого ждали подавления разгоравшегося там восстания. Эссекс всячески пытался добиться важных государственных постов для своих сторонников, среди которых находились первоначально Френсис Бэкон, впоследствии знаменитый ученый и философ, и его старший брат Энтони. Последний заслуживает особого упоминания в нашем повествовании.

Эссекс хотел доказать Елизавете, что он не менее, чем старый лорд Берли или его сын Роберт Сесил, способен стать главным политическим советником и министром королевы. Фавориту — вернее, его окружению — пришло в голову, что путем к достижению этой цели может стать создание секретной службы, параллельной официальной разведке, подчиненной Сесилам. И здесь пригодились услуги Энтони Бэкона.

Выходец из семьи елизаветинского сановника Николаса Бэкона, в которой было восемь детей, Энтони мог скорее рассчитывать на связи отца и собственную ловкость, чем на фамильные богатства, пробивая себе путь к большой карьере. Смерть сэра Николаса в 1579 г. застала Энтони в заграничном путешествии после окончания университета. Старый сэр Николас поручил своих сыновей заботам лорда Берли, жена которого, Милдред, приходилась им родной теткой. Но от министра Энтони и Френсис получили лишь обещания и никакой реальной помощи. Энтони Бэкон остался за границей и повел жизнь разведчика-добровольца посылая подробные отчеты Френсису Уолсиигему о внешней политике и дипломатии европейских держав. Энтони, хорошо владея несколькими иностранными языками, отлично справлялся с обязанностями секретаря. Он завязал массу полезных связей, в том числе и благодаря своим научным интересам, которые он совмещал со шпионскими занятиями. В начале 1592 г. Энтони вернулся в Англию и вместе со своим братом Френсисом попал в ближайшие советники Эссекса. Принадлежавшее фавориту обширное здание Эссекс-хауз стало штаб-квартирой новой разведывательной службы. Трудно было найти более подходящее лицо, чем Энтони Бэкон, в качестве главы такой организации, хотя он в это время уже страдал от подагры и других недугов, особенно докучала ему болезнь глаз. Энтони Бэкон окружил себя группой помощников, среди них были Генри Уоттон, успевший исколесить большую часть Европы, включая Польшу и Трансильванию (впоследствии его ожидала большая карьера), Генри Каффи, опытный интриган, а также эксперты по подделке печатей и писем. Одним из близких сотрудников шефа новой разведки сделался уже знакомый нам агент Уолсингема Энтони Станден.

Станден и другой английский шпион — Энтони Ролстон — в 1589 г. поселились в Мадриде и даже ухитрялись получать жалованье как испанские разведчики. Они снабжали Энтони Бэкона ценнейшей информацией. Так, Станден в сентябре 1592 г. сообщил Бэкону о подготовке новой армады с возможным использованием в качестве плацдарма французской Бретаии и добавил, что важно наблюдать за островами в Ла-Манше. Ролстон в конце 1593 г. представил детальный список английских эмигрантов, получавших испанское жалованье.

Разведка Эссекса должна была не только снабжать Бэкона информацией, которую он смог бы передавать Елизавете раньше, чем она ее получала от собственной секретной службы. Фаворит пытался использовать свою разведку и для прямой дискредитации соперников. А для достижения этой цели было очень соблазнительно последовать примеру Берли и Уолсингема в фабрикации заговоров. Так возник «заговор» португальского эмигранта врача Лопеса.

Родриго Лопес по поручению Уолсингема и Лейстера усердно доказывал королеве выгоды, которые может принести экспедиция в захваченную испанцами Португалию для возведения на престол претендента дона Антонио. Эта экспедиция, проведенная в 1589 г., окончилась полной неудачей, к великому неудовольствию Елизаветы. После этого дон Антонио, у которого вдобавок истощились средства, вырученные от продажи привезенных им в Англию драгоценностей, стал превращаться из желанного союзника в докучливого просителя. Некоторые из его приверженцев, сообразив это, уже ранее стали навязывать свои услуги испанским властям, в частности дону Мендосе в Париже. Еще в 1586 г. один из них, некий Вега, предложил отравить дона Антонио за 25 или 30 тыс. дукатов, но, вероятно, это предложение имело целью только выманить деньги у испанцев. Позднее Вега возобновил свое предложение, утверждая, что он договорился с доктором Лопесом, который готов дать яд дону Антонио вместо слабительного. Шпион уверял, что он переманил Лопеса на испанскую службу, но тот требует письменного подтверждения даваемых ему обещаний Филиппом II или его министрами. После поражения Армады эти контакты были прерваны испанцами.

Одним из наиболее ловких испанских агентов стал португалец Мануэль де Андрада, переславший Мендосе точный отчет о состоянии английского флота и о всех действиях дона Антоиио. Андрада бегло говорил по-английски и по-фламандски, и дон Антонио посылал его с важными дипломатическими поручениями в разные страны. Однако Андрада, по-видимому, не учитывал, что он уже возбудил подозрения английских властей. Часто находившегося в разъездах Андраду замещал другой испанский шпион — Родриго Маркес. В начале 1590 г. оба они составили план похищения дона Антонио. Претендент собирался тайно уехать из Англии, рассчитывая получить помощь других держав в борьбе против испанцев. Он приказал Андраде зафрахтовать корабль для переезда во Францию. Но Андрада договорился со шкипером-фламандцем, что тот за 10 тыс. крон доставит претендента в Дюнкерк, находившийся в руках испанцев. Обо всем этом Андрада поспешил сообщить в шифрованном письме дону Мендосе. Письмо было перехвачено английской разведкой и расшифровано Фелиппесом. Андрада оказался за решеткой. Маркесу удалось скрыться и бежать во Францию.

Лопес приложил большие усилия, чтобы вызволить Андраду из тюрьмы. Тот уехал в Париж, где поведал Мендосе о беседе с влиятельным лекарем королевы. Лопес якобы сказал, что так как он спас жизнь Андраде, то решил довериться ему. Лекарь добавил, что он уже предлагал Мендосе устранить дона Антонио, но натолкнулся на недоверие. Лопес говорил также о своих заслугах перед Испанией, поскольку ему удалось спасти жизнь тремстам испанским морякам, попавшим после гибели Армады в английский плен (это соответствовало действительности). Далее Лопес сообщил, что королева ие прочь вступить в мирные переговоры. Елизавета якобы соглашалась либо выслать дона Антонио, либо держать его в заключении. Андрада должен был служить курьером между доном Мендосой и Лопесом.

Нет сомнения, что за спиной Лопеса стояла английская разведка, которая под предлогом переговоров хотела заслать своих агентов в Испанию. Интересно, что у испанцев появились аналогичные планы. Мендоса посоветовал Филиппу II, к которому он отправил Андраду, потом отрядить португальца с разведывательными целями в Англию. Андрада вез с собой в Мадрид и предложение от имени зятя Лопеса убить оскорбившего его чем-то дона Антонио и посылать разведывательные данные испанским властям.

В Мадриде последовали совету дона Мендосы. Андраде было поручено вернуться в Англию и продолжать переговоры. Испанские власти постарались убедить португальца, что они всерьез собираются через его посредство прозондировать английские условия мира. Однако на деле испанцы в это время готовили новую армаду и предполагали использовать Андраду как опытного разведчика. Португалец, впрочем, не дал себя обмануть и об этом позднее подробно сообщил лорду Берли. Надо отметить, что перед отъездом из Мадрида Андрада попросил какой-нибудь ценный подарок Лопесу. Испанская казна к этому времени была уже настолько опустошена бесконечными войнами, что вместо денег Лопесу были посланы бриллиант и кольцо из личной шкатулки Филиппа II. Через три года этот бриллиант был сочтен судом главным доказательством согласия Лопеса отравить Елизавету. Кольцо между тем, возможно, вообще предназначалось не Лопесу, а королеве. По крайней мере Лопес подносил королеве какое-то кольцо, но она отказалась его принять, что обычно было совсем не в духе скупой Елизаветы и свидетельствовало, что она демонстративно решила не получать подарок из Мадрида.

В Англии, куда летом 1591 г. прибыл после многих приключений Андрада, его снова упрятали в тюрьму. Уолсингем к тому времени умер, а Берли был, видимо, не в курсе этой комбинации главы разведки. Лорд Берли, которому его собственные шпионы много сообщали об Андраде, отказался поверить показаниям португальца, утверждавшего, будто он действовал исключительно из желания спасти свою родину от испанского ига. Тем не менее Берли принял предложение Андрады служить английским шпионом. Около года ему было предписано жить в доме Лопеса. В июне 1593 г. Андрада находился уже в Кале, куда вернулся из Голландии. Португалец сумел добыть много сведений, которые отослал лорду Берли, однако его труды не были оплачены, и уже в августе Андрада пишет Берли, что, если ему не вышлют денег, он «направится туда, куда повелит ему фортуна». А она повелела ему перейти на службу к испанским властям в Брюсселе. К его счастью, он не рискнул еще раз появиться на английской территории, где развивала активность разведка графа Эссекса, в задачу которой входило и выявление испанских шпионов в Англии.

Энтони Бэкону удалось установить, что связи с Мадридом поддерживал из Лондона португальский дворянин Эстебан Феррера да Гама. Самое важное — португалец проживал в доме доктора Родриго Лопеса, личного врача королевы. Контуры «заговора» обрисовались сами собой. По приказу Эссекса Феррера был арестован. Было предписано вскрывать и просматривать всю корреспонденцию, поступавшую в английские гавани из Португалии. В результате в Сэндвиче у некоего Гомеса д’Авилы были обнаружены письма к Феррере, в которых говорилось о покупке жемчуга, мускуса и янтаря. Сразу же возникло подозрение, что это шифрованные депеши, тем более что д’Авила не мог толком объяснить смысл привезенной им корреспонденции. Д’Авила просил сообщить о его аресте доктору Лопесу. Тем временем к содержащемуся под стражей Феррере был подослан провокатор, который вызвался тайно переслать письмо арестованного Лопесу. И письмо и ответ на него попали в руки Энтони Бэкона. Если верить показаниям Бэкона, Феррера просил Лопеса предотвратить приезд д’Авилы в Англию. Доктор ответил, что он уже неоднократно посылал во Фландрию просьбу не присылать д’Авилу и не пожалеет средств (готов истратить 300 фунтов стерлингов), чтобы добиться этого. Феррере не передали ответ Лопеса, а сообщили, что доктор выдал его. Тогда Феррера в свою очередь решил взвалить вину на Лопеса и рассказал, что они оба — участники заговора и намеревались пустить в ход яд. Однако, по словам Ферреры, отравить предполагалось вовсе не королеву, а дона Антонио. Показания д’Авилы, доставленного в Тауэр, подтверждали признание Ферреры. Д’Авила заявил, что привезенные им письма написаны агентом испанского правительства в Брюсселе Тиноко. Жемчуг, мускус и янтарь означают подарки, которые предполагали предложить сыну дона Антонио как плату за переход на сторону Испании.

Все это пока хотя и было интересно для Эссекса, тесно связанного с доном Антонио, но еще слабо служило главной цели фаворита — подрыву позиции Сесилов. Помог случай. Дело в том, что лорд Берли имел какие-то контакты с Тиноко (был ли тот шпионом-двойником и кого из своих нанимателей стремился одурачить — сейчас уже трудно определить). Известно, что Тиноко просил охранную грамоту с целью приехать в Англию и сообщить лично министру важные сведения. Берли переслал в Брюссель испрашиваемый документ и… приказал арестовать Тиноко, как только тот ступит на английскую землю. При обыске у Тиноко нашли письма, сходные с теми, которые привез в Англию д’Авила, и векселя на большую сумму. Тиноко допрашивал Роберт Сесил, которому не было известно об информации, собранной Энтони Бэконом.

Теперь пришла очередь Эссекса. Он вмешался в следствие по делу Тиноко, принял участие в его допросах и вырвал признание, что арестованный прибыл в Англию с целью завербовать доктора Лопеса на испанскую службу. Это только и требовалось. Эссекс немедленно распорядился об аресте Лопеса и проведении тщательного обыска в его доме. Обыск не дал никаких результатов. Роберт Сесил насквозь видел Эссекса и счел момент подходящим для контрудара. Поспешив к Елизавете, Сесил изложил ей суть дела и те приемы, к которым прибегнул Эссекс, сознательно скрыв уже имевшиеся у него сведения. Максимум, в чем можно было обвинить Лопеса, — это в интригах, которые велись вокруг дона Антонио. Но сам претендент давно уже наскучил Елизавете. Опыт показал, что дои Антонио не имел прочной поддержки у себя на родине. Возможность дальнейшего использования его в интересах английской политики была весьма сомнительной, а просьбы о финансовой поддержке, которыми он часто досаждал Елизавете, выводили из себя скаредную королеву. Поэтому, когда Эссекс явился к Елизавете, его встретил град упреков — как он посмел арестовать личного врача своей государыни, он действовал с поспешностью и безрассудством юноши, а попытки скрыть от министров собранные сведения говорят лишь о его дурных мотивах. Королева не желала слушать никаких извинений и объяснений.

В ярости фаворит покинул дворец и, пришпорив усталого коня, вернулся в Эссекс-хауз. Дело казалось проигранным — но лишь казалось. Эссекс вызвал Энтони Бэкона и сообщил ему: «Я раскрыл опаснейший и отчаянный заговор. Целью заговорщиков является умерщвление ее величества. Осуществить это должен был доктор Лопес посредством яда». Иными словами, Бекону предписывалось добыть признания в этом у арестованных. 18 февраля 1594 г. Феррера под угрозой дыбы показал, что «он имел намерение… чтобы доктор отравил ее величество королеву». Тиноко, боясь пытки, дал такие же показания. Роберту Сесилу, отлично понимавшему, чего стоят эти признания, пришлось задуматься, нужно ли выступать в роли защитника лиц, которых пусть безосновательно, но вполне в духе действий тогдашней юстиции, обвиняли в покушении на жизнь Елизаветы. Сесил счел, что выгоднее будет включиться в мрачную инсценировку, задуманную Эссексом. Когда 24 февраля Сесил и лорд-адмирал Чарлз Говард явились к Лопесу, было решено добиться признания доктора. Ему сказали, что другие подсудимые сообщили о заговоре всё. Несколько недель велись бесконечные допросы. В конечном счете старик признал то, чего от него требовали. Через двое суток состоялся суд. Напрасно Лопес пытался уверять на нем, что все его признания вырваны угрозой пытки. Он и его «сообщники» были признаны виновными и приговорены, как предписано законом, к «квалифицированной» казни.

Сторонники Эссекса умело сыграли на ненависти к иностранцам (Лопес к тому же был принявшим христианство евреем). Казнь «заговорщиков» была встречена одобрительным ревом собравшихся зрителей. Королева, как и Сесил, отлично осведомленная о сути дела, предпочла остаться в стороне, но, возможно, и ее обеспокоила способность партии Эссекса обращаться к разжиганию страстей толпы. Что же касается Сесила, то ему не надо было разъяснять, что свою следующую жертву Эссекс способен найти и повыше, например среди министров королевы, и избавиться от нее уже испробованным способом. Как бы то ни было, внешне Роберт Сесил полностью сотрудничал с Эссексом в расследовании дела и был в составе суда, вынесшего обвинительный приговор. А лорд Берли подготовил даже отчет о процессе, который был издан через несколько месяцев и в котором Филипп II был прямо назван убийцей (в испанских архивах никогда не было обнаружено доказательств вины Лопеса)[190].

Отзвуки процесса Лопеса исследователи находят в «Венецианском купце» Шекспира. Ученые, однако, расходятся, характеризуя отношение великого драматурга к нравственным проблемам, поднятым делом Лопеса, которое оставило заметный след в сознании современников.

Аншлаг в театре «Глобус»

…В субботу 7 февраля 1601 г. в лондонском театре «Глобус» не было пустых мест в ложах, отводимых для знати. Спектакль почтили присутствием молодые дворяне, носившие самые громкие аристократические имена и известные как приверженцы графа Эссекса. Не было недостатка и в энтузиазме, с которым они встречали наиболее драматические повороты сюжета, присоединяясь к шумным аплодисментам партера.

Шла пьеса Вильяма Шекспира «Ричард II». Накануне к актерам лорда-камергера обратились с просьбой снова поставить в театре эту драматическую хронику, шедшую несколько лет назад. Осторожные руководители труппы — в их числе был и Шекспир — не хотели рисковать. Не выдавая своих подлинных опасений, они позволили себе высказать сомнение, привлечет ли зрителей столь старая пьеса. Но просители сэр Чарлз Денвере, сэр Джоселин Перси, сэр Джелли Меррик были слишком влиятельными людьми и, проявив настойчивость, тут же предложили добавить 40 шиллингов к доходу, который будет получен от продажи билетов на завтрашнее представление. Деньги были переданы актеру Августину Филипсу, что положило конец колебаниям труппы, и на следующий день «Ричард II» был возобновлен на сцене «Глобуса»[191].

Эту одну из наиболее известных своих драматических хроник Шекспир создал примерно в 1595 г. Хотя материал для нее он почерпнул из широко известного исторического сочинения Холиншеда, выбор темы был очень смелым шагом (правда, до этого был опубликован «Эдуард II» Кристофера Марло, где тоже речь шла о низложении короля)[192]. Свержение с трона законного монарха, пусть подверженного дурным влияниям, было в Англии того времени взрывчатым сюжетом. Елизавета болезненно относилась как раз к случаю с Ричардом II, которого вынудили отречься от престола и позднее казнили по приказу торжествующего узурпатора Генриха Болинброка. Королева прямо проводила аналогию между этим эпизодом двухсотлетней давности и многочисленными попытками лишить ее саму короны, к чему продолжали призывать Рим и Мадрид. Вскоре после написания трагедии, в 1596 г., была опубликована папская булла, убеждавшая английских католиков поднять оружие против царствующей еретички. Недаром, когда трагедия была впервые опубликована в 1597 г., свыше 150 строк — вся сцена отречения короля — были опущены издателем, опасавшимся вызвать недовольство властей[193]. (Этой сцены не было и во втором издании, в 1598 г. Впервые она была напечатана в 1608 г., через пять лет после смерти королевы.) Критики нередко относят образ Ричарда II к числу лучших созданий шекспировского гения[194]. В трагедии осуждается низложение монарха, но в ней сильны тираноборческие идеи[195].

Видимо, история Ричарда II не раз занимала мысли графа Эссекса, близкого друга Генри Риели, графа Саутгемптона, — покровителя Шекспира, которому великий писатель посвятил свою поэму «Похищение Лукреции».

Отношения своенравного, надменного и самовлюбленного Эссекса с Елизаветой отнюдь не носили безоблачного характера. Враги фаворита, особенно лорд Берли, а после смерти этого главного советника королевы его сын Роберт Сесил, унаследовавший роль руководителя секретной службы, не упускали случая, чтобы ослабить положение Эссекса. Роберт Сесил еще в 1597 г. полушутя-полусерьезно обвинял Эссекса в намерении низложить Елизавету, сыграв роль Генриха Болинброка[196]. Дело доходило до публичных оскорблений из уст королевы по адресу графа на заседании совета и взрывов необузданного гнева со стороны Эссекса. Он приобрел, однако, к этому времени популярность как герой войны против Испании, с чем должна была считаться Елизавета, сохранявшая к тому же привязанность к своему прежнему любимцу.

В марте 1599 г. Эссекс отправился в качестве наместника в Ирландию с поручением подавить разгоравшееся там пламя восстания против английского господства. Он не добился успехов и приписал неудачу тайным проискам врагов. Оставив армию, Эссекс прибыл 28 сентября 1599 г. в Лондон. Нарушая все придворные приличия, он в запыленной дорожной одежде ворвался в апартаменты королевы. Граф был немедленно отстранен от всех должностей и взят под арест, который длился почти целый год. Взамен Эссекса лордом-наместником Ирландии Елизавета назначила его друга Маунтжоя, который, думая о своей военной карьере, решил держаться подальше от Эссекса[197].

А в Лондоне наряду с Сесилом ярым врагом Эссекса стал Уолтер Ралей. Суровый солдат и придворный, неразборчивый в средствах, когда дело шло о личном продвижении, Уолтер Ралей вместе с тем был искренним поклонником литературы, знатоком философии, проявлял горячий интерес к науке. Ралею приписывали создание тайной «Школы тьмы» — кружка друзей, которому его враги или просто суеверные горожане приписывали едва ли не характер сборища адептов черной магии и последователей дьявола. Глава английских иезуитов Роберт Парсонс со злобой писал, что в «школе атеизма, основанной сэром Уолтером Ралеем… Моисей и наш Спаситель (Христос), Ветхий и Новый завет подвергались осмеянию и ученых обучают произносить имя господа наоборот» (по-английски god — бог, dog — пес, собака)[198]. В кружок Ралея, по различным сведениям, входили известный математик Томас Гарриот, оксфордский ученый и мореплаватель Лоуренс Кеймис, Кристофер Марло и другой поэт, Джордж Чэпмен, видные аристократы, такие, как увлекавшийся астрологией и алхимией граф Нортумберленд, лорд Фердинанд Дерби. В их числе был и лорд Джордж Гудсон. Он, а еще ранее его отец в качестве лорда-камергера являлись официальными покровителями труппы актеров, участником и драматургом которой был Вильям Шекспир[199]. Возможно, что в его пьесе «Потерянные усилия любви» осмеяна «Школа тьмы» Ралея[200].

…Вокруг Эссекса сгруппировались недовольные, честолюбцы, искатели приключений, поднявшие громкий крик об оскорблениях, наносимых английскому герою тайными сторонниками «испанца». Эссекс убедил себя, что Роберт Сесил и Ралей намереваются убить его и сделать преемницей Елизаветы испанскую инфанту, дочь Филиппа II. Граф, вероятно, рассчитывал на поддержку Якова, и совершенно напрасно. Когда (уже после провала заговора) посланцы шотландского короля прибыли в Лондон, Роберт Сесил сумел быстро договориться с ними, вступить в тайную переписку с Яковом, чтобы обеспечить свое положение после вступления его на английский престол[201].

Во вторник 3 февраля заговорщики выработали план: неожиданно захватить правительственное здание Уайтхолл, арестовать Сесила и Ралея, созвать парламент и публично осудить их. Королева, по мысли сторонников Эссекса, была бы вынуждена санкционировать действия победителей. В пятницу 6 февраля и последовало обращение сэра Чарлза Денверса, сэра Джоселина Перси и сэра Джелли Меррика к труппе лорда-камергера с просьбой сыграть пьесу Шекспира «Ричард II».

Предпринятая в воскресенье 8 февраля попытка мятежа потерпела полное фиаско. Эссекс сдался королевским солдатам, предварительно уничтожив свои секретные бумаги, включая переписку с шотландским королем[202]. Было арестовано свыше 100 человек. Власти в течение некоторого времени опасались повторной попытки мятежа со стороны сторонников Эссекса[203]. Опасения были не напрасны. Через четыре дня после восстания приближенный графа капитан Томас Ли составил план захвата королевы, чтобы заставить ее подписать приказ об освобождении арестованных заговорщиков. Ли был предан теми, с кем он поделился своими намерениями, схвачен и спустя трое суток приговорен к смерти. Незадолго до начала суда над Эссексом священники повсеместно в соответствии с полученной инструкцией читали проповеди, осуждавшие мятеж, проводя при этом параллель с заговором против Ричарда II[204].

Правительство решило провести процесс Эссекса с особой торжественностью, как триумф правосудия[205]. В отличие от многих других политических процессов, когда власти стремились убедить население в виновности подсудимых, здесь в таком доказательстве не было нужды.

Утверждение Саутгемптона, которого судили вместе с Эссексом, что они не собирались причинять вреда королеве, послужило генеральному прокурору Эдварду Коку удобным поводом для риторического вопроса: «Долго ли оставался в живых король Ричард II после того, как его захватили врасплох таким же образом?»

После вынесения обычного приговора — «квалифицированная казнь» — Эссекс был отведен обратно в Тауэр. Там долго не изменявшая ему выдержка покинула его. Пуританский исповедник, воспользовавшись его страхом перед адом, усилил в нем покаянное настроение. Эссекс объявил о намерении сделать полное признание перед членами Тайного совета. Он обвинял всех: своих приближенных, Маунтжоя, даже сестру — в том, что они подстрекали его и превратили в самого гнусного и неблагодарного изменника. Эссекса избавили от «квалифицированной казни» и разрешили ему сложить голову на лужайке в Тауэре, а не на лобном месте среди шумной городской толпы. На эшафоте Эссекс снова повторял, что не собирался причинять вреда королеве. Палач отрубил ему голову «тремя ударами, уже первый из которых оказался смертельным, совершенно лишив сознания и движения», сообщалось в докладе Сесилу. Были казнены и шестеро приближенных Эссекса, включая сэра Джелли Меррика.

Саутгемптон держался мужественно и не последовал совету Эссекса полностью признаться и раскаяться. Его процесс, как и процесс Эссекса, мог считаться по тем временам проводившимся без нарушения законности. Это связано прежде всего с тем, что у правительства имелось достаточно доказательств виновности подсудимого и не было нужды прибегать к явным подтасовкам фактов. Саутгемптону был вынесен смертный приговор, который королева по предложению Сесила заменила пожизненным заключением в Тауэре. В глазах закона осужденный считался мертвым, документы упоминают о нем как о «покойном графе»[206]. Саутгемптон оставался в Тауэре до воцарения Якова, другие знатные заговорщики были выпущены из тюрьмы после уплаты огромных разорительных штрафов.

Последние годы правления старой королевы ознаменовались назреванием новых конфликтов. Впервые парламент выразил протест против монополии на торговлю различными товарами, которую получали королевские приближенные. Это был первый, никем не осознанный, признак предстоящей, но еще далекой революционной бури. Елизавета, умный политик, предпочла не обострять положения и уступила.

Труппа Шекспира имела давние связи с Эссексом, начиная с того времени, когда ей покровительствовал его отец граф Лейстер[207]. Возвышение Эссекса совпало с расцветом шекспировского гения. С падением Эссекса начинается период, в который были созданы самые, мрачные пьесы великого драматурга. Исследователи выдвинули немало различных объяснений этого бросающегося в глаза совпадения. Ни одно из них не является вполне доказательным. Столь же спорны попытки найти отражение характера и судьбы Эссекса в образах Гамлета и Отелло, в трагедиях «Юлий Цезарь» и «Король Лир».

В 1603 г. Елизавету сменил на троне сын Марии Стюарт Яков I, бывший до этого королем Шотландии. Роберт Сесил, считавший его не без основания союзником Эссекса, после казни своего соперника стал поддерживать кандидатуру Якова и оказал ему всяческое содействие в занятии английского престола[208]. Громкие политические процессы стали характерной чертой и нового царствования.

Современники (видимо, не без причины) различали в цепи конспираций, организованных в первый год правления Якова I, два заговора: «главный», направленный на возведение на престол с помощью испанского золота родственницы Якова Арабеллы Стюарт, которую считали более благожелательной к католикам, и «побочный», ставивший целью захватить короля и принудить его действовать по указке некоего патера Уотсона и его сообщников. Разоблачение происков Уотсона привело к раскрытию «главного» заговора, но об этом ниже.

Участие в этих заговорах приписали Ралею. Благодаря стараниям своих недругов он, оказавшийся в полной немилости при дворе, несомненно, знал о существовании заговоров, хотя в них не участвовал и не пользовался доверием конспираторов. После ареста заговорщиков Роберт Сесил убедил одного из них, Кобгема (своего близкого родственника), в том, что именно Ралей предал его, и побудил сделать признания, продиктованные коварным искусителем[209]. Но Кобгем неоднократно менял свои показания. В результате свидетельства его потеряли всякую ценность.

Отлично сознавая шаткость улик против Ралея, Тайный совет строго подошел к отбору судей, большинство которых были заклятыми врагами обвиняемого. Можно было положиться, конечно, также на проверенное бесстыдство Эдварда Кока, вдобавок, кажется, действительно уверовавшего в виновность подсудимого. Нельзя было усомниться и в усердии лорда главного судьи Джона Попема, который, по упорным слухам, начал свой жизненный путь разбойником на большой дороге, а потом, избрав юридическую карьеру, обогнал всех своих коллег по размеру полученных взяток.

Процесс начался в Винчестере 17 ноября 1603 г. Ралей, который в припадке отчаяния еще до суда пытался покончить жизнь самоубийством в Тауэре, теперь снова приобрел свое обычное самообладание[210]. Кок неистовствовал, угрожая подсудимому пытками, именовал его «гадюкой», «гнусным и отвратительным предателем», «исчадием преисподней», «чудовищем с английским лицом, но испанским сердцем»[211]. Запуганные присяжные сразу же вынесли вердикт «виновен». Полем произнес традиционную формулу присуждения к мучительной казни.

Явное изменение настроения публики в пользу подсудимого заставило трусливого Якова, не отменяя смертного приговора, обречь Ралея на долголетнее заключение в Тауэре[212]. Там он написал свою многотомную «Всемирную историю». Уже на эшафоте были помилованы Кобгем и еще два участника заговора. В 1616 г. Ралея освободили и послали в Гвиану разыскивать золотые залежи. Экспедиция Ралея столкнулась с испанцами, ревниво охранявшими свою колониальную монополию в западном полушарии. А такое столкновение как раз категорически было запрещено Ралею, поскольку Яков в это время тяготел к союзу с Мадридом. После возвращения на родину Ралей был немедленно арестован по настоянию влиятельного испанского посла Гондомара. На этот раз его обвинили в пиратстве, хотя, как подтвердили последующие расследования, он действовал в тех областях Южной Америки, где не было испанских поселений.

22 октября 1618 г. Суд королевской скамьи подтвердил прежний приговор, вынесенный Ралею. Отрицая свою вину, Ралей заявил судьям, что он скоро будет там, где «не надо страшиться ни одного из королей на земле»[213]. Приглашая одного из друзей на собственную казнь, Ралей порекомендовал ему заранее запастись удобным местом, так как на площади будет очень многолюдно. «Что касается меня, — добавил осужденный, — то я себе место уже обеспечил». На эшафоте он вел себя с обычным бесстрашием и равнодушием к смерти. Отказавшись надеть повязку на глаза, сказал: «Зачем же страшиться тени топора тому, кто не боится самого топора?»[214]

Так окончилась жизнь одного из прославленной когорты елизаветинцев — человека, с поистине возрожденческой щедростью наделенного храбростью солдата и пытливым умом ученого, сына бурного времени, которое является потомству в образе шекспировской Англии.

День Гая Фокса

Судебный процесс, проходивший в Лондоне в начале 1606 г., поразил воображение страны и на века остался в народной памяти. И поныне ежегодно 5 ноября в Англии в воздух взлетают фейерверки и публично сжигают чучело одного из заговорщиков. Гая Фокса, которого захватили в этот день на месте готовившегося преступления. А традиция требует, чтобы началу парламентской сессии предшествовала символическая сцена: пристав палаты лордов — «носитель черного жезла» — в сопровождении стражи из Тауэра, одетой в красочные средневековые мундиры, должен обойти подвалы Вестминстера, проверяя, не подложены ли в них бочонки с порохом. Конечно, после изобретения электричества исчезли свечи в фонарях, которые несла охрана, и процессия не замедляла шагов, чтобы внимательно осмотреть помещения, никак не рассчитывая обнаружить следы преступления.

Куда более странно, что, как выяснили исследователи, подобное же отсутствие любопытства проявили лорд-камергер и его спутники в том далеком 1605 году, когда злоумышленники собирались взорвать короля Якова при открытии заседаний парламента… если только действительно существовало такое намерение. Однако, чтобы разобраться, кто прав — сторонники традиционной версии или же скептики, число которых заметно умножилось за последнее время, надо обратиться к истории знаменитого «порохового заговора». От той или иной интерпретации его зависит и место, которое следует отвести этому заговору в истории английской разведки и английской юстиции.

…В начале XVII в., к которому относятся описываемые события, Энфилд-Чез был далеким пригородом Лондона. Более 10 миль отделяли его от Вестминстера, центра столицы, и шум многолюдных улиц не достигал этого тихого уголка, где уютные загородные дома были окружены парками и рощами, а высокие заборы надежно укрывали обитателей от нескромного взора прохожих. Среди этих домов ничем не выделялся Уайт-Уэбс (в Англии принято давать имена домам, как присваивают названия селениям, улицам или кораблям). Однако эта приземистая, наполовину каменная, наполовину деревянная постройка лишь внешне напоминала соседние здания. Уайт-Уэбс изобиловал замаскированными дверями, тайниками, раздвигавшимися стенами и полами, скрытыми от постороннего взора подвалами, из которых подземным ходом можно было выйти к небольшой речушке. Впрочем, чему удивляться — дом этот, как и весь район Энфилд-Чез, принадлежал короне, и после знакомства с бурной политической историей Англии предшествующих полутора веков легко представить, сколь часто возникала нужда в подобных укрытиях.

Еще в 70-х годах XVI в. Елизавета подарила Энфилд-Чез придворному врачу Роберту Гевику, а через некоторое время дом у него снял в аренду Роланд Уотсон, королевский клерк. Незадолго до раскрытия заговора Эссекса, в котором участвовало немало католических дворян, Роберт Гевик сдал Уайт-Уэбс новому лицу — некоему мистеру Мизу из Беркшира. Тот действовал по поручению своей сестры миссис Перкинс, которая хотела жить в достаточно уединенном месте и вместе с тем неподалеку от Лондона, чтобы ее могли навещать столичные друзья и знакомые. Условия, предложенные Мизом, оказались достаточно выгодными, и Уайт-Уэбс перешел в распоряжение миссис Перкинс. Она, правда, далеко не сразу прибыла в снятый для нее дом. Сначала ее дворецкий занялся основательным переоборудованием Уайт-Уэбса, учитывая вкусы своей хозяйки, а потом дом оставался необитаемым, если не считать поселившегося там в качестве сторожа Джеймса Джонсона, нанятого дворецким.

Когда же наконец прибыла в Уайт-Уэбс сама новая хозяйка, то выяснилось, что она является ревностной католичкой и не дает себе труда скрывать это. Одна из комнат Уайт-Уэбса была превращена в католическую часовню, повсюду можно было заметить книги религиозного содержания. Однако это видеть могли лишь посетители Уайт-Уэбса, а они все были католиками, что, впрочем, не могло вызывать особых подозрений — преследуемые сторонники старой веры стремились держаться друг за друга, особенно учитывая нередко враждебные отношения с протестантами. К тому же надо заметить, что это были месяцы и годы, когда казалось, что репрессивные законы против католиков не переживут старую королеву и что ее наследник Яков, сын Марии Стюарт, как об этом ходили упорные слухи, прямо обещал вскоре эти законы смягчить или даже отменить вовсе.

Относительно самой госпожи Перкинс любопытствующие соседи, если и находились такие, мало что могли сообщить. Оставалось даже неизвестным, была ли она замужем. В числе ее посетителей находился некий мистер Перкинс, часто приезжавший в Уайт-Уэбс и не раз остававшийся там на довольно длительное время. Кем он приходился хозяйке, не знали даже слуги. У госпожи Перкинс и, следовательно, мистера Миза была проживавшая вместе с нею сестра Элен, супруга лондонского купца Томаса Дженгинса, низкорослого рыжебородого человека. Он изредка навещал свою жену и вносил значительную часть арендной платы за Уайт-Уэбс. Иногда происходили неожиданные переименования. Мистер Миз, например, вдруг приказал отныне называть его Фармером, а один из гостей неосторожно назвал его отцом Валеем. Миссис Перкинс оказалась Энн Уокс, незамужней дочерью католического лорда, а ее сестра — женой богатого эсквайра Бартоломея Бруксби, фигурировавшего под именем Дженгинса. И главное, сам благообразный мистер Миз (он же Фармер) был не кем иным, как главой английской «провинции»

«Общества Иисуса» Генри Гарнетом. Иезуитами были его слуга Джон — опытный заговорщик Ник Оуэн — и священники Олдкорн, Фишер, Джерард и Гриивей, каждый из которых фигурировал под несколькими вымышленными фамилиями. Часто навещали Уайт-Уэбс и дворяне-католики — высокий энергичный Роберт Кетсби и маленький толстый человек, которого для конспирации называли просто Томом. Это был дворянин-католик Томас Винтер, недавно вернувшийся из поездки в Мадрид.

Многие современники полагали, что заговорщический центр оказался весьма уютным гнездышком для отца Гарнета, сплетенным его двумя аристократическими поклонницами — сестрами Уокс. Элен Бруксби родила сына, и королевский прокурор Кок впоследствии издевательски вопрошал, не появился ли ребенок на свет с тонзурой — выбритой макушкой, как у католических патеров. На подозрения наводили и весьма фривольные замечания, употреблявшиеся Гарнетом в переписке со своими духовными дочерьми, не говоря уже о грехе чревоугодия, в котором упрекнул провинциала (так называли главу «провинции» иезуитов) даже специальный расследователь, присланный орденом, отец Флойд. Он даже добавил многозначительно, что им «обнаружено чересчур много» — намек, который никак не желали и до сих пор не желают понять историки-иезуиты, немало потрудившиеся для очищения репутации Генри Гарнета…

Духовные упражнения отца Гарнета подвергались нападкам не только впоследствии со стороны властей, но и еще ранее из лагеря старо католиков — той части английских католиков, которая осуждала иезуитов за стремление способствовать новой попытке испанского вторжения. Один из лидеров старокатоликов, патер Уильям Уотсон, опубликовал трактат под названием «Десять щекотливых вопросов», в котором обличал честолюбие Гарнета. Отвечавший ему от имени иезуитов Парсонс обвинил старокатоликов в глупости, педантизме, а также в пьянстве, разврате и даже краже оловянной посуды. Одним словом, отношения между обеими католическими группами были довольно далеки от христианской любви и всепрощения. Поэтому, хотя обе стороны строили заговорщические планы, они действовали в полной тайне друг от друга. И если иезуиты стремились проникнуть в секреты старокатоликов, то, вернее всего, для того, чтобы выдать их правительству.

Лидеры старокатоликов Уильям Уотсон и Уильям Кларк составили грандиозный, но довольно нереальный план: собрать под Лондоном католическое дворянство и подать Якову петицию, в которой содержалась бы верноподданническая просьба о возвращении короля в лоно святой церкви и об… изгнании иезуитов. План этот был встречен очень холодно влиятельными католическими дворянами. В заговор удалось вовлечь всего несколько человек, в том числе некоего Грифина Меркема, бывшего офицера, лишенного средств и опустившегося от пьянства человека. К заговору примкнул, правда, и уже известный нам Бартоломей Бруксби, но он явно сделал это по наущению иезуитов.

Не добившись поддержки католиков, Уотсон и Кларк решились на еще более авантюрный шаг, пытаясь привлечь к заговору протестантских вельмож — соперников Роберта Сесила, выступавших против политики примирения с Испанией, которую тот начал проводить после вступления на престол Якова I.

Отцу Уотсону удалось возлечь в свое опасное предприятие зятя Сесила — Джорджа Брука. Он был четвертым, самым младшим сыном губернатора южных портов лорда Уильяма Кобгема, участвовавшего в раскрытии «заговора Рндольфк». Тот умер в 1597 г., и его титул, а также должность губернатора унаследовал старший сын Генри, которого Брук также предполагал втянуть в ряды заговорщиков. Однако и Генри Кобгем, и оппозиционные вельможи — лорд Грей, Уолтер Ралей и другие — отказались от участия в заговоре. Но они и не донесли о нем властям. Зато это охотно сделал Гарнет. Получив подробную информацию от Бруксби, иезуит через своего подчиненного — отца Барнеби передал ее англиканскому епископу Ричарду Банкрофту. А это было все равно, что сообщить эти сведения самому Роберту Сесилу. Суд, как обычно, вынес всем обвиняемым в заговоре смертный приговор, хотя против Ралея единственным доказательством были, как мы уже знаем, показания Генри Кобгема, которые тот вдобавок то подтверждал, то брал обратно в ходе предварительного и судебного следствия.

29 ноября 1693 г. в Винчестере взошли на эшафот Уильям Уотсон и Уильям Кларк, а 5 декабря — Джордж Брук. Казнь сэра Грифина Меркема, лорда Грея и лорда Кобгема была назначена на утро 9 декабря, но еще 7 декабря Яков подписал помилование осужденным. Их поочередно выводили на плаху, ждали, пока они закончат последние приготовления к смерти, произнесут слова предсмертной молитвы и обратятся с исповедью к присутствующим, а потом уводили в соседнее помещение, где сообщали о королевской милости.

Сохранилось письмо Джорджа Брука к Сесилу, в котором наряду с жалобами упоминаются и услуги, оказанные заговорщиком министру, и данные тем обещания. Из этого письма отдельные исследователи делали вывод, что Брук был агентом Сесила. На эшафоте он стал произносить какие-то «странные слова», которые стража и палачи не дали услышать толпе.

Быть может, иезуиты решили выдать заговор старокатолической партии не только из вражды к ней, но и для того, чтобы отвлечь внимание от собственных планов государственного переворота. Эти планы, как считают, возникли первоначально у богатого молодого католического сквайра Роберта Кетсби. В юности он был рьяным прожигателем жизни. Однако, получив в двадцать лет после смерти отца большое наследство, беспутный кутила как будто переродился. Вместо праздного, беспечного гуляки появился надменный аристократ и религиозный фанатик с горячим сердцем и холодной головой, зрело обдумывавший свои планы и решивший использовать любые средства для достижения католической реставрации. В числе других дворян-католиков Кетсби принял участие в мятеже Эссекса, за что был приговорен к выплате огромного денежного штрафа в 2,5 тыс. ф. ст. Но неудача только укрепила его решимость. Сжигаемый жаждой действий, он не желал считаться с малоблагоприятной обстановкой: ни Испания, ни папа не проявляли прежнего рвения в борьбе за возвращение Англии в лоно католицизма.

Кетсби решил, что английские католики своими действиями должны сами ускорить ход событий, иначе заветная цель отодвинется в совсем далекое, неизвестное будущее. Он доверился нескольким лицам, которые наряду с ним и стали главными организаторами заговора. Среди них важная роль принадлежала Томасу Винтеру, родственнику Кетсби, происходившему из небогатой дворянской семьи в графстве Вустер.

В ноябре 1603 г. в одном из лондонских домов Кетсби, неподалеку от набережной Темзы, собрались по приглашению хозяина Томас Винтер и еще один из друзей Кетсби. — Джон Райт. На этой встрече Кетсби впервые изложил им план, как одним ударом восстановить католицизм. Для этого следовало взорвать здание парламента, когда в нем будет находиться король, а возможно, и его старший сын. В самом плане не было ничего необычного, и поэтому нет нужды особенно доверять версии, согласно которой этот проект заронил в голову Кетсби Томас Морган — бывший разведчик Марии Стюарт — по поручению уже знакомого нам католика-эмигранта, ставшего одним из руководителей испанской разведки, Хью Оуэна. От Якова I предполагалось отделаться таким же путем, как без малого сорок лет до этого избавились от его отца — Дарнлея. Еще были свежи в памяти попытки взорвать помещение в Антверпене, где заседал испанский наместник Александр Пармский, а также государственные здания в столице восставших голландских штатов Гааге. Майкл Муди намеревался сделать то же, чтобы покончить с королевой Елизаветой.

Во времена Елизаветы уязвимым местом католиков было то, что их считали агентурой смертельного врага — Испании. Теперь же на трон вступил король, которого англичане считали иностранцем, особенно непопулярны были его шотландские фавориты. Заговорщики, вероятно, рассчитывали сыграть на уязвленном патриотическом чувстве англичан и предполагали, что неожиданность удара парализует сопротивление, а своевременно переброшенный из Фландрии эмигрантский полк во главе с полковником Стенли окажется достаточной поддержкой для нового католического правительства, которое будет образовано под видом регентства при одном из младших детей устраненного Якова. Опорой могло послужить заранее собранное ополчение католических дворян.

Сейчас эти планы кажутся фантастическими, но, быть может, заговорщики, люди решительные и деловые, лучше разбирались в обстановке, чем это могут сделать историки через три с половиной столетия? Конечно, это предполагает, что руководители заговора действительно верили в его успех, но здесь мы касаемся уже совсем другой проблемы, к которой еще придется вернуться на последующих страницах…

Кетсби удалось убедить своих друзей, а чтобы окончательно побороть их колебания, решено было получше заручиться иностранной помощью. С этой целью Винтер отправился во Фландрию, где находился коннетабль Кастилии, который готовился к поездке в Лондон для заключения мирного договора. Понятно, что от Винтера отделались пустыми обещаниями похлопотать за английских католиков перед королем Яковом.

Во Фландрии Винтер, возможно, встретился с Хью Оуэном и иезуитами и изложил им планы заговорщиков — однако здесь исследователям приходится вступать в область предположений, потому что документы, в которых утверждается это, вызывают большое сомнение. В апреле 1604 г. Винтер вернулся на родину. С ним прибыл верный человек, рекомендованный командиром эмигрантского полка полковником Стенли, Гай Фокс.

Гай Фокс — наиболее известный из заговорщиков, а по существу лишь исполнитель планов, составленных другими. Эмигрант-католик, родом из Йоркшира, он много лет провоевал в рядах испанских войск в Нидерландах, где дослужился до офицерского чина. Это был высокий, угрюмый детина с рыжей бородой, суровый воин, которому полк заменил родину, а верность религии давно взяла верх над чувством патриотизма. В Англии Фокс стал называть себя Джоном Джонсоном.

Вскоре после возвращения Винтера в заговор было вовлечено еще одно лицо, также занявшее руководящее положение среди своих сообщников. Это был Томас Перси из аристократического рода, знаменитого в истории Англии. Он был двоюродным братом и управляющим имениями графа Нортумберленда, самого знатного из католических вельмож. Этому коротконогому человеку с длинным, будто растянутым телом, сутулыми плечами и багровым лицом уже минуло 45 лет — он был значительно старше большинства участников заговора. Перси, казалось, был живым воплощением непримиримых противоречий — подобно Кетсби, забияка и завсегдатай лондонских трактиров, он вдруг беспричинно в 40 лет перешел в католицизм, превратившись в кающегося грешника, изнурявшего плоть, послушного ученика иезуитов, что не мешало ему, впрочем, коснеть в «смертном грехе» двоеженства. Природная спесь рода Перси, толкавшая его к диким поступкам, к необузданному своеволию, как-то сочеталась с дальновидным расчетом и изворотливостью опытного политического интригана, а угрозы убить короля Якова — с попытками делать придворную карьеру.

Теперь число заговорщиков возросло до пяти, и они — это было через две-три недели после возвращения Томаса Винтера в доме на Стренде, в самом центре Лондона, — дали на молитвеннике клятву не отступать от своих планов и свято хранить тайну. Вслед за тем они перешли в другую комнату, где их ожидал посланец из Уайт-Уэбса иезуит Джерард. Он отслужил мессу, Кетсби и его товарищи приняли причастие. Формально отец Джерард не присутствовал на совещании заговорщиков — знал ли он, какие планы строили Кетсби и его друзья? На первый взгляд положительный ответ диктуется элементарным здравым смыслом. Слишком легковерным показался бы тот, кто поверил бы отрицаниям, письменным и устным, исходившим впоследствии от отца Джерарда, Чтобы ему поверить, следовало предположить, что Кетсби, Перси и Винтер действительно приняли все меры, чтобы скрыть свои намерения от иезуитов, а это очень плохо вяжется с тем, что нам известно о заговоре. Но еще вопрос, известно ли нам все наиболее важное, и к этому вопросу нам предстоит вернуться ниже.

Как бы то ни было, заговорщики, получив благословение от Джерарда, ведавшего или не ведавшего, что он творит, могли приступить к делу.

После мессы Кетсби изложил подробно свой план. Еще ранее он навел справки о домах, примыкающих к палате лордов, в которой по традиции присутствовал король при открытии парламентской сессии. Для понимания дальнейшего надо упомянуть, что парламентские здания были расположены в виде буквы «Н». Горизонтальная линия — это палата лордов, верхняя половина левой вертикали — так называемые покои принца, а нижняя половина этой линии — дома парламентских клерков и другого обслуживающего персонала. Верхнюю половину правой вертикали составляла Живописная палата, в которой происходили совещания уполномоченных палаты лордов и палаты общин. О домах, образующих нижнюю половину правой вертикали, не стоит упоминать, так как они не играют существенной роли в нашем рассказе. Ниже парламентских зданий, примерно в полусотне метров, протекала Темза. Под палату лордов можно было проникнуть либо из покоев принца, либо из домов парламентских служащих. Покои принца, естественно, отпадали.

Здание палаты лордов было двухэтажным. Сама палата занимала верхний этаж. А первый этаж был без особых церемоний сдан под угольный склад купцу Брайту. Следовательно, порох заговорщики должны были подвести не непосредственно под палату лордов, а под этот склад угля. Однако прежде всего надо было найти возможность снять один из принадлежавших казне домов, которые примыкали к зданию палаты и которые, как уже отмечалось, занимали парламентские служащие. Наиболее удобно из них был расположен Винегр-хауз, который арендовал Джон Винниард, входивший в личную охрану короля. Дом сдавался Винниардом внаем некоему Генри Ферерсу, владения которого в графстве Уорик соседствовали с поместьями Кетсби. Ферере был католиком. И тем не менее рисковать было нельзя, так как Ферере явно сочувствовал старокатоликам — противникам иезуитов.

Единственным лицом среди заговорщиков, который мог попытаться нанять дом, не привлекая внимания к этому, был Томас Перси, аристократ, так же, как хозяин дома, служивший в королевской страже. Перси и взялся за это дело. Уговорить Ферерса, уже пожилого человека, собирателя антикварных редкостей, мало бывавшего в городе, уступить права на наем Винегр-хауза было делом несложным. Однако Ферере сообщил, что он не может передать свои права другому лицу без согласия Винниарда, которого в то время не было в Лондоне. Перси, однако, удалось уговорить жену Винниарда принять решение до прибытия мужа. Сравнительно крупная сумма, которую Перси согласился уплатить, и его высокое положение при дворе убедили хозяйку, одинаково заботящуюся и о деньгах, и о том, чтобы ее жилец был достоин обретаться в доме Винниарда. Винегр-хауз имел маленькую пристройку, в которой проживали привратник Гедеон Гибинз и его жена; им пока Перси поручил общее наблюдение за домом. В нем постоянно поселился Гай Фокс, продолжавший фигурировать под именем Джоисона и считавшийся слугой Томаса Перси.

Винегр-хауз был в распоряжении заговорщиков, и только толстая каменная стена отделяла подвал этого дома от подвального помещения палаты лордов. Однако Винегр-хауз был слишком мал по размерам и находился на слишком видном месте. В него нельзя было незаметно свезти и хранить большой запас пороха, который требовался для того, чтобы поднять на воздух парламентское здание. Для склада был выбран один из лондонских домов Кетсби, находившийся в Ламбете, на берегу реки, неподалеку от Винегр-хауза. Хранителем склада стал Роберт Кей, сын англиканского священника, долгое время служивший у католического лорда Мордаунта и вовлеченный в заговор. В этом доме, стоявшем в отдалении от шумных столичных улиц, Кей и Винтер делали все необходимые приготовления, складывали мешки с порохом в укромном месте речной пристани. Стоявшую там у причала шлюпку было совершенно не видно со стороны. В зябкой темноте лондонских осенних вечеров вряд ли кто-либо обращал внимание на одинокую лодку, несколько раз причаливавшую к берегу близ Винегр-хауза. Однажды, правда, какой-то слуга, возвращаясь с работы в парламентском здании, заметил лодку и людей, что-то сгружавших и переносивших в Винегр-хауз.

Однако все планы заговорщиков строились без настоящего хозяина дома, которым являлась казна. Сдавая Винегр-хауз, она сохраняла за собой право занять его снова, когда ей это понадобится. И такая нужда действительно возникла. Дом показался удобным для того, чтобы в нем без шума могла заседать конференция, обсуждавшая весьма непопулярный проект слияния Шотландии и Англии, имевших одного короля, в единое государство.

Удар был ужасным. Оставалось надеяться, что высокопоставленным членам конференции вряд ли придет в голову заглядывать в темный, неуютный подвал здания и что слуги окажутся не более любопытными, чем их господа. Этот расчет оказался верным. В результате переговоры, в которых с английской стороны участвовал Френсис Бэкон, возможно, проходили буквально на мешках с порохом.

Тем не менее все обошлось мирно. Конференция закончила свою работу, а заговорщики снова стали хозяевами Винегр-хауза. Фокс даже укрепил его, насколько это было возможно, чтобы в случае необходимости в нем можно было выдержать многочасовую осаду.

В течение двух недель заговорщики делали подкоп. Однажды из-за каменной кладки, которая упорно сопротивлялась ударам лома и лопат, раздался гул. Шум этот натолкнул заговорщиков на мысль: а что, если по виду заброшенный подвал парламентского здания окажется не пустым?

Пришлось отправиться на разведку. На отгороженном дворе около покоев принца несколько людей входили и выходили из небольшой двери, которая вела в заветное подземелье. Фоксу не стоило большого труда узнать, что купец Брайт, которому, как мы знаем, сдавался первый этаж, а заодно и подвалы, продавал свои запасы угля и право на аренду помещения некоему Скинеру, купцу с Кинг-стрит. Надо было, следовательно, во что бы то ни стало убедить Скинера в свою очередь переуступить право аренды подвала. Тогда Перси снова отправился к миссис Винниард и разъяснил ей, что ожидает приезда жены, проживающей вне Лондона. Чтобы подготовить Винегр-хауз к ее приезду, надо закупить достаточный запас угля для отопления. Словом, не согласилась бы миссис Винниард поговорить с миссис Скинер, чтобы та посоветовала мужу уступить с выгодой аренду своего подвала ему, Перси. Конечно, миссис Винниард не останется внакладе, выполнив его просьбу. Дело было улажено. Низкое подвальное помещение, где нависшие своды создали множество темных уголков и закоулков, перешло в распоряжение заговорщиков.

Вскоре из Винегр-хауза и из дома Кетсби в Ламбете были перевезены дополнительно мешки с порохом, укрытые сверху от нескромных глаз настилом из угля, камней и битого стекла. Приготовления закончились, а время для исполнения замысла еще не пришло. Правительство без видимых причин перенесло открытие очередной парламентской сессии с 7 февраля на 3 октября 1605 г. Было, следовательно, время заняться подготовкой других частей заговора. Фокс отправился во Фландрию, чтобы условиться о плане действий с Оуэном и полковником Стенли. Кетсби и Перси взялись за организацию католического выступления, которое должно было состояться в случае удачи заговора.

Приходилось думать о привлечении к заговору новых людей хотя бы уже потому, что приготовления требовали больших средств, до сих пор расходы покрывались Кетсби, а его ресурсы стали иссякать. Кетсби и Перси получили от других заговорщиков опасное право по своему усмотрению сообщать тайну заговора любым лицам, которых они надеялись привлечь на свою сторону. Объезжая поместья своих друзей, Кетсби постепенно вовлек в ряды участников заговора Роберта Винтера, брата Томаса, и Джона Гранта. Остальным Кетсби не открывал всех своих планов и пытался получить их согласие на вступление в добровольческий кавалерийский полк католиков, который Яков разрешил навербовать на английской территории испанскому правителю Фландрии. Так, например, были втянуты в заговор двоюродные братья Стефен и Хемфри Литлтоны, соседи Роберта Винтера по поместью в графстве Хентингтон. Одним из сообщников Кетсби стал также Амброзий Роквуд, богатый сквайр из Сеффорка, владелец конного завода.

Примерно в то же время Кетсби вел с Гарнетом беседы на темы о допустимости убийства невинных во имя праведной цели. Это происходило в июне 1605 г., и разговор формально шел о войне во Фландрии, о допустимости разрушения вражеской крепости, в которой помимо врага могли находиться правоверные католики. Однако ведь при этом не существует намерения убивать именно их, немедленно нашелся иезуит, следовательно, католиков в таком случае убивают только благодаря случайности. Организатор заговора, весьма удовлетворенный, просил главу иезуитов сохранять в тайне этот разговор, пока он, Кетсби, будет оставаться в живых. И отец Гарнет с готовностью пообещал исполнить его желание.

Во вторую или третью неделю июля Кетсби, как верующий католик, рассказал о заговоре, исповедуясь иезуиту отцу Тесмонду, а тот где-то между 23 и 25 июля сообщил — тоже на исповеди— об этом своему начальнику Гарнету. По утверждениям, исходившим от Гарнета и вообще из иезуитских источников, глава английской «провинции» ордена был потрясен тем, что узнал, всячески осуждал заговор, о чем написал в Рим, но ничего не мог поделать, будучи скованным тайной исповеди. Подобный аргумент способен вызвать лишь улыбку у всех знакомых с деяниями «Общества Иисуса».

Вскоре после того как Гарнет — даже по его собственному признанию — узнал о заговоре, он решил покинуть Уайт-Уэбс. Его, как и в других поездках, неизменно сопровождали и «миссис Паркинс» с сестрой. Иезуит и обе леди отправились в Хотерс, имение Эверарда Дигби, богатого католического землевладельца. Оттуда в сопровождении нескольких десятков католических помещиков они двинулись к источнику святого Уинфрида во Флинте (Уэльс), предпочитая держать путь через серединные английские графства, где значительная часть населения оставалась верной католицизму.

Своевременное предупреждение

28 июля правительство объявило, что открытие парламентской сессии переносится с 3 октября на 5 ноября. Заговорщики, снова съехавшиеся в Лондон, делали последние приготовления. Фокс и Винтер проверили, не отсырел ли порох, и пополнили его запасы. Кетсби закупал лошадей якобы для добровольческого полка. В то же время он вовлек в заговор уже известного нам Эверарда Дигби, которому было поручено возглавить католическое восстание в его предполагаемом центре — графстве Уорик, и Френсиса Трешама, кузена Кетсби и Винтера. Трешам вступил в заговор после серьезных колебаний, очень поздно — 14 октября 1605 г.[215]

Известный шекспировед Д. Хотсон опубликовал в 1937 г. сохранившееся в Английском государственном архиве описание ужина, на который Кетсби пригласил ряд других заговорщиков, а также католического лорда Мордаунта и знаменитого драматурга Бена Джонсона. Этот документ, хотя прямо не свидетельствует об обсуждении на ужине планов Кетсби и его помощников, поколебал мнение биографов Джонсона, что он не был посвящен в секрет заговорщиков[216]. По-видимому, эта встреча состоялась 9 октября 1605 г., а еще на несколько приемов у Кетсби Джонсон уже не был приглашен. Однако на них почти наверняка присутствовал сэр Джон Po — ближайший друг Бена Джонсона. Осенью 1605 г. Po был одним из информаторов Сесила. Сесил в течение нескольких лет был патроном Джонсона, и не от Джонсона ли главный министр получил сведения о заговорщиках, которые были опубликованы в правительственном заявлении еще до того, как были получены под пыткой показания Гая Фокса? Любопытно отметить, что современник драматурга Джордж Уитер в 1628 г. относил литературную деятельность Джонсона к работе «клоунов, шпионов и памфлетистов». Намеки на «патриотическую роль», сыгранную Джонсоном, встречаются в сочинениях друзей и поклонников таланта драматурга…

7 ноября Джонсон получил приказ Тайного совета связаться с каким-то не названным по имени священником и обещать ему охранную грамоту для приезда с целью переговоров с лордами — членами Тайного совета. Из отчета, написанного Джонсоном Сесилу и составленного сознательно в туманных выражениях, понятных только адресату, по-видимому, следует, что усилия обнаружить этого священника не увенчались успехом, хотя для помощи и был привлечен капеллан венецианского посла. Вероятно, к этому времени Джонсон уже внутренне принял решение порвать с католицизмом[217].

Но вернемся к середине октября 1605 г.

«Пороховой заговор» был подготовлен. Мина подведена, и Фокс, которому поручалось произвести взрыв, уже присоединил к мешкам с порохом длинный фитиль. За четверть часа, пока огонь добрался бы до мины, Фокс предполагал сесть в подготовленную поблизости лодку и отъехать возможно дальше от здания парламента. На реке Фокса должно было ждать судно, которое немедля доставило бы его во Фландрию. Там он смог бы сообщить Оуэну и Уильяму Стенли, что наступила долгожданная минута действия. До открытия парламентской сессии оставалось десять дней…

В субботу 26 октября, вечером, лорд Монтигл, живший в Монтегю-клоз, близ шекспировского театра «Глобус», неожиданно отправился ужинать в свой загородный замок Хокстон, который он получил в приданое за своей женой Элизабет Трешам. Монтигл вместе с другими будущими участниками «порохового заговора» принимал участие в мятеже Эссекса, за что его принудили уплатить разорительный штраф более чем в 5 тыс. ф. ст. Лорд Монтигл находился в более или менее близком родстве со многими заговорщиками, поддерживал дружеские отношения с Кетсби, Френсисом Трешамом, на сестре которого он был женат, с Томасом Винтером, который служил в его свите, и другими. Однако после вступления на престол Якова Монтигл объявил в письме к королю о своем желании принять англиканство. Вслед за этим Монтиглу были возвращены его имения, он стал членом палаты лордов. Монтигл к этому времени уже пользовался доверием и поддержкой Роберта Сесила. Об этом не могли знать Кетсби и его товарищи.

Итак, вечером 26 октября Монтигл отправился ужинать в Хокстон. Его гостем был Томас Уорд, примкнувший к заговору, хотя и не принявший присяги. Когда дружеский ужин был в разгаре, в комнату вошел паж, державший в руке письмо. По словам юноши, письмо было передано ему незнакомцем с просьбой вручить его лично лорду Монтиглу. Тот сломал печать и передал бумагу Уорду с просьбой прочесть вслух.

В этом знаменитом письме, составленном очень туманно, Монтиглу советовали, если, ему дорога жизнь, не присутствовать на заседании парламента, так как бог и люди решили покарать нечестие «страшным ударом». Двусмысленное, но полное тревожных намеков письмо было прочитано Уордом в присутствии пажей и слуг, которые тем более были поражены происходящим, что Монтигл немедля встал из-за стола и приказал седлать лошадей. В 10 часов вечера он на взмыленном скакуне подлетел к правительственному зданию — Уайтхоллу. В нем находились Сесил и четыре лорда-католика — Нотингем, Нортгемптон, Вустер и Сеффолк, которые были введены в состав королевского Тайного совета. Лорды пришли на ужин к Сесилу, но, несмотря на довольно поздний час, еще не сели за стол. Поспешно вошедший в зал Монтигл передал Сесилу полученное письмо. Присутствующие прочитали его и приняли решение сохранить все дело в глубокой тайне, ничего не предпринимая до возвращения короля, который охотился в Ройстоне и вскоре ожидался в столице. Монтигл, однако, не счел необходимым скрывать это решение от Уорда, который и так был уже знаком с письмом.

Поздно ночью с воскресенья 27 октября на понедельник Уорд ворвался к спящему Винтеру и рассказал о происходившем. На рассвете Винтер ринулся в Уайт-Уэбс, где находился Кетсби. Но упрямый Кетсби и после получения рокового известия еще не считал дело проигранным. Он не верил, что тайна заговора открыта. Быть может, заявил Кетсби, это результат интриги Френсиса Трешама, который только что получил богатое наследство и еще менее, чем раньше, скрывал свое неверие в успех задуманного дела.

Необходимо было удостовериться, открыта ли тайна подвальных сводов парламентского здания, известно ли Сесилу о находившемся там порохе. Кетсби решил послать Фокса проверить, как обстоит дело. Рано утром в среду 30 октября Фокс направился в столицу и незаметно пробрался в подвал. Вернувшись в Уайт-Уэбс, он сообщил, что мина осталась нетронутой и не обнаруженной лазутчиками Сесила.

Однако кто же послал роковое письмо? Кетсби по-прежнему подозревал Трешама. В четверг, вернувшись в Лондон, Винтер передал Трешаму приглашение Кетсби встретиться для особо важных переговоров. Кетсби решил, в случае если эта встреча выявит измену Трешама, не колеблясь, заколоть его кинжалом.

1 ноября, в пятницу, при встрече Кетсби в упор спросил двоюродного брата, не им ли было послано письмо и тем нарушена клятва. Трешам с негодованием отверг обвинение. Конечно, Трешам был учеником иезуитов, но Кетсби не мог поверить, что он легко отнесется к клятве, данной на молитвеннике. Трешам, правда, не скрывал своего мнения, что правительству известна тайна заговора и что Кетсби следует немедленно бежать во Францию. Но тот все еще не хотел поверить в неудачу. Он объявил, что останется в Лондоне по крайней мере до возвращения Томаса Перси из поездки по северным графствам, где тот собирал ренту для графа Нортумберлендского.

Кетсби решил, однако, проверить искренность Трешама, попросив у него 200 фунтов для закупки оружия и лошадей. В случае если Трешам уже находился в связи с правительством, он вряд ли посмел бы дополнительно компрометировать себя таким содействием заговорщикам. Трешам с готовностью обещал деньги (по его позднейшему объяснению, он рассчитывал, что Кетсби использует их для бегства во Францию). Ночью Трешам вручил первые 100 фунтов Томасу Винтеру и в ответ на просьбу поскорее доставить остальные обещал раздобыть их к субботе 2 ноября. Действительно, вечером в субботу Винтер получил еще 90 фунтов; больше, как объяснил Трешам, он оказался не в состоянии достать за столь короткий срок. Трешам предлагал для бегства заговорщиков свою яхту, стоявшую на Темзе.

3 ноября Винтер получил еще более мрачные известия. Уорд сообщил ему, что король вернулся в город, прочел письмо к Монтиглу и приказал лордам — членам Тайного совета хранить все это в самом строгом секрете. Был отдан приказ немедля и незаметно обыскать подвалы под зданием палаты лордов, особенно ту часть из них, которая находилась под королевским троном.

Кетсби и приехавший уже Перси в смятении выслушали взволнованный рассказ Винтера. Однако и на этот раз не было уверенности, что заговор раскрыт. Заговорщики разошлись по условленным местам. Лошадей держали наготове, чтобы в любой момент можно было бы быстро добраться до графств, которые должны были стать центром восстания.

Вскоре после этого около здания палаты лордов появились лорд-камергер Сеффолк и Монтигл. Они зашли в подвал, где за ними внимательно наблюдал находившийся там Фокс. Лорд-камергер спросил, кто он такой и что это за груда угля. Фокс ответил, что он слуга мистера Перси, которому принадлежит сваленный здесь уголь. Сеффолк сострил что-то на тему о больших приготовлениях к рождественским праздникам, и лорды, не перестававшие весело смеяться во время своего обхода, вскоре удалились. Вернувшись к королю, у которого находились Сесил и несколько других членов Тайного совета, Сеффолк сообщил о подозрительно большом количестве угля, собранного для отопления дома, в котором Томас Перси столь редко бывал. Сеффолка поразила также внешность Фокса, по его словам «высокого парня, способного по виду на отчаянные поступки».

В темную ноябрьскую ночь заговорщики еще раз осмотрели издалека дворцовые и правительственные здания. Все было спокойно. По-видимому, ни Яков, ни Сесил не знали, что их ожидает на следующий день. Фокс еще до этого отправился в подвал с часами и фонарем, свет которого был почти не виден со стороны. Подготовив шнур, который он предполагал зажечь, когда настанет срок, Фокс вышел во двор за покоями принца…

Едва Фокс показался снаружи, как к нему кинулись поджидавшие его в засаде люди во главе с мировым судьей Ниветом, посланным для нового осмотра подвала. Минуты было достаточно, чтобы пленник, которому связали руки, понял, что все пропало. На вопрос Нивета, что он здесь делает, Фокс не счел нужным скрываться. «Если бы вы меня схватили внутри, — ответил он, — я взорвал бы вас, себя и все здание». По приказанию Нивета подвал был подвергнут тщательному обыску. Бочки с порохом открыты и обезврежены…

Заговорщики начали спешно покидать столицу еще до того, как узнали о неудаче заговора. Это делалось в соответствии с их планом, который предусматривал одновременное начало восстания в ряде графств на северо-востоке Англии. Вскоре главарей заговорщиков нагнал Роквуд, который заранее расставил по дороге заставы с рысаками своего конного завода. Роквуд привез известие об аресте Фокса. Когда Кетсби и Перси прибыли в замок своего сообщника Дигби, там уже собралась группа местных дворян-католиков. Однако известие о неудаче заговора лишило их мужества. Большинство поспешно ретировалось. Кетсби и его друзья решили бежать в горы Уэльса и поднять восстание среди довольно многочисленного там католического населения.

Вскоре началась погоня… В Холбич-хаузе, доме Стефена Литлтона в графстве Стаффордшир, заговорщики сделали короткий привал. Кетсби и несколько его спутников пытались просушить порох, который они подмочили, переплывая реку. Искра упала на блюдо, на котором лежал порох. Кетсби и его друзья были отброшены в сторону с обожженными черными лицами. Мешок пороха силой взрыва был выброшен через пробоину в крыше. Не получившие серьезных ранений бежали, в том числе Дигби и Роберт Винтер. Остальные вскоре были окружены отрядом, собранным шерифом графства. Кетсби и Перси были смертельно поражены одним выстрелом, вслед за ними погибло несколько других заговорщиков. Раненный в руку Томас Винтер, Роквуд и еще несколько человек были взяты в плен. В течение последующих недель были схвачены в разных местах остальные участники «порохового заговора». Их ожидали казематы Тауэра, пытки и виселицы, воздвигнутые в Лондоне и других городах для примерной казни изменников.

Однако следствие, допросы и пытки не только не прояснили, а, напротив, скорее — и, быть может, сознательно — запутали историю «порохового заговора». Надо учитывать, что фактически существовало два заговора — собственно «пороховой заговор» и план восстания католиков под руководством Эверарда Дигби. О втором заговоре Сесил был извещен своими лазутчиками. Он мог подозревать Томаса Перси и Кетсби, но не знать о планах использования Винегр-хауза. В бумагах Сесила имеется немало писем, содержащих глухие указания на зреющий заговор, на возможность новой попытки католического восстания. Одно анонимное предостережение, брошенное в деревянной коробке на проезжей дороге, было написано от имени католика-слуги, желающего раскрыть заговор, в котором участвовал его господин. Письмо предостерегало, что опасность ожидает короля и лорда Солсбери (титул Сесила с 1605 г.). Сесил получил прямое предостережение от английского посла в Париже сэра Томаса Парри. Тот, по-видимому, подхватив на лету намек, брошенный вполголоса венецианским послом, передавал, что следует опасаться французского посла в Лондоне графа де Бомона. Действительно, Бомон спешно покинул Лондон, чтобы не присутствовать на открытии парламентской сессии, и, переправившись на французский берег, сообщил королю Генриху IV, что в день возобновления работы парламента будет сделана попытка «убить Якова и всех знатных лиц». Но еще вопрос, откуда узнал об этом Бомон — от заговорщиков или от своих шпионов в правительственных канцеляриях? Как бы то ни было, Генрих IV предостерег Парри против возможных покушений на Якова.

Шпионы Сесила Джон Рейнолдс и Джордж Саутхейк в Кале и Виллиастон в Руане усердно наблюдали за активностью иезуитов, будто собиравшихся подавать петицию Якову, составленную отцом Парсонсом в Риме. Виллиастон многозначительно высказывал при этом опасения, как бы иезуиты «не затронули личность его величества или кого-либо из его детей». Виллиастон передавал также через Парри, что иезуиты собираются высадиться в Англии под видом шотландских купцов. Шпионы Сесила тщательно наблюдали за ними, но те в последний момент ускользнули, уехав на каком-то шотландском судне. Эти и подобные им сообщения могли лишь усилить стремление Сесила найти главу иезуитов Гарнета и его ближайших помощников. 8 января 1606 г. был арестован в Вустершире Стефен Литлтон, скрывавшийся после того, как он покинул Кетсби и других заговорщиков, и его двоюродный брат «рыжий Хемфри» Литлтон, а также Роберт Винтер, брат Томаса. Надеясь спасти себе жизнь, «рыжий Хемфри» выдал тайные места иезуитов.

В Средней Англии на высоком холме, с которого просматривались на много миль окрестные места, стоял замок Хиндлип-хауз, мало напоминавший приземистый, наполовину деревянный Уайт-Уэбс. Построенный в характерном тюдоровском стиле, этот дом отличался от многочисленных рыцарских замков, которые были воздвигнуты в стране на протяжении многих столетий. Но хотя Хиндлип-хауз был выстроен совсем недавно богатым католическим землевладельцем Томасом Эбингтоном, он только внешне походил на дворцы вельмож и богатые усадьбы Елизаветинского времени. Дело в том, что если Уайт-Уэбс лишь приспособили под штаб-квартиру иезуитов, то Хиндлип-хауз с самого начала был призван служить убежищем для Гарнета и его Христова воинства.

Весь замок представлял сплошную загадку. Каждая комната имела скрытые ниши, стены были полны тайников, потолки маскировали чердачные помещения. Даже печи были если не с двойным дном, то с двойным выходом — один для дыма, другой для иезуитов, когда им требовалось исчезнуть, не оставляя следов. Камин в спальне хозяйки был соединен узкой трубой с одной из ниш, куда таким образом можно было, не вызывая подозрений, доставлять пищу и вино, которое обитатели тайников явно предпочитали воде. Иезуитский архитектор работал не по шаблону, каждый тайник имел свой секрет, и раскрытие одного из них мало облегчало поиски других.

Из Лондона был получен приказ произвести обыск в Хиндлип-Хаузе. Сэр Генри Бромли, которому поручили это дело, решил проявить чрезвычайную бдительность: поставить караулы у всех дверей, вести наблюдение за всеми слугами, и особенно за тем, куда доставляется пища, содрать обои и обшивку со стен, промерить длину каждой из комнат, чтобы определить, сравнивая площадь на верхних и нижних этажах, где могли быть тайные ниши. Наконец, особо приказано было проверить все дымоходы.

Задача оказалась бы сэру Генри и его команде не по силам, если бы не неожиданность, с которой они нагрянули в замок. Находившиеся там Гарнет и трое его подчиненных едва успели скрыться в двух тайниках. Однако тайники не были подготовлены к длительной осаде. В них, по выражению Бромли, вместо запасов пищи находился лишь «папистский хлам». Он очень стеснял обитателей тайников, мешал им двигаться. Бромли и его команда убедились, что количество постелей явно превышало число лиц, формально проживавших в доме, и некоторые якобы не используемые кровати оказались еще теплыми. Тем не менее, когда люди Бромли стали мерить стены и потолки, не удалось ничего обнаружить. Только полученное вскоре известие о показаниях Литлтона (ранее правительство действовало, очевидно, по простому подозрению) побудило приняться за обыск с удвоенной силой. В конце концов бульдожья хватка сэра Генри, не спускавшего глаз с обитателей дома, дала свои результаты. Изголодавшиеся подчиненные Гарнета, а потом и он сам сдались на милость победителя.

Их доставили в Лондон, но никак не могли добиться показаний об участии в «пороховом заговоре», а в случае с Гарнетом Сесил не решился прибегнуть к пытке. Чтобы обойти иезуита, к нему подослали тюремщика, прикинувшегося сочувствующим католикам. Он устроил Гарнету якобы тайные свидания с другим арестованным, отцом Олдкорном (стена, разделявшая их камеры, оказалась, как нарочно, с проломом, который можно было обнаружить, слегка отогнув доску). Беседу Гарнета с Олдкорном, разумеется, слово в слово записывали агенты Сесила, сидевшие рядом в тайнике. Эти записи потом составили одно из доказательств, которые требовались суду для осуждения Гарнета и его коллег. Другим крайне невыгодным для иезуита обстоятельством было обнаружение трактата о двусмысленном способе выражения или о пределах дозволенной лжи, который нашли у Трешама. Чего стоили заверения Гарнета, что он ничего не знал о «пороховом заговоре», кроме того, что ему было сообщено на исповеди, если сам он теоретически обосновывал необходимость лжи в такой ситуации, в какую попал?

Гарнет и его подчиненные, кроме тех, кому вроде Тесмонда (Гринвея) и Джерарда удалось бежать за границу, кончили свои дни на виселице.

В 1610 г. в протестантском тогда Палантинате (на Рейне) солдаты задержали путешественника. Найденные при нем письма убедили власти в том, что арестованный — это иезуит Уильям Болдуин, который, по английской правительственной версии, был активным участником «порохового заговора» и на выдаче которого давно настаивало правительство Якова I. Его под строгим конвоем, в цепях доставили в Англию. Допрос Болдуина не дал никаких доказательств его участия в изменнических действиях. Эрцгерцог Альберт, а потом испанский посол Гондомар неоднократно ходатайствовали за иезуита. Тем не менее Болдуина восемь лет продержали в Тауэре, а потом выслали из страны.

Чей же подкоп?

За почти четыре столетия, протекшие после «порохового заговора», не раз высказывались сомнения в точности правительственной версии этого знаменитого эпизода английской истории. Подозрения о причастности к организации заговора провокаторской руки возникли, собственно говоря, уже в первые дни и недели после ареста Гая Фокса и его друзей. Кто выполнял роль подстрекателя, конечно, неизвестно, но нельзя было сомневаться, что провокатор мог действовать по приказу только одного человека — Роберта Сесила, графа Солсбери. Уже 5 декабря 1605 г. один современник в письме за границу сообщил, что, без сомнения, «кое-кто из членов Тайного совета (обычное осторожное упоминание главного министра, без того, чтобы прямо называть его имя. — Е. Ч.) сумел сплести сеть, чтобы запутать тех бедных джентльменов»[218]. Еще до этого, 25 ноября 1605 г., английский посол в Брюсселе Эдмондс доносил, что «ему стыдно сообщать графу Солсбери! ежедневно изобретаемые выдумки при здешнем дворе, чтобы спасти католиков от злословия». На процессе Гарнета генеральный прокурор Кок говорил о том, что инкриминируемое подсудимому одобрение убийства короля изображают за границей «как вымысел и политику нашего государства, чтобы вызвать презрение и навлечь немилость на папистскую религию». «За границей» означало, разумеется, прежде всего в Риме. В меморандуме, составленном позднее, в 1608 г., по указанию папы, заговор представлялся делом группы мирян, не получавших совета ни от одного католического священника, отмечалось, что этот заговор был спровоцирован властями или что они по меньшей мере способствовали ему и позаботились, чтобы главные свидетели исчезли до того, как были выдвинуты обвинения против иезуитов.

4 декабря 1605 г. Роберт Сесил получил анонимное письмо, в котором его обвиняли в том, что он, действуя на основании «полностью ложных обвинений», путем преследований, изгнаний и убийств стремится искоренить католическую религию, и угрожали смертью. Подобных угроз приходило немало, но Сесила явно более беспокоили слухи о том, что «пороховой заговор» был сфабрикован. По-видимому, в самом конце 1605 г. Сесил даже написал памфлет под названием «Ответ на некоторые клеветнические писания, распространяемые за границей под предлогом предостережения католиков». Известно, что это министерское сочинение уже широко читали до начала февраля 1606 г. Отвергая обвинения, Сесил вместе с тем доказывал, что он как министр не выполнил бы своего долга «часового, защищающего жизнь короля и безопасность государства», если бы не противопоставлял «контрмины минам измены».

Подозрение против Сесила упорно сохранялось в XVII в. Так, епископ Годфри Гудмен, которому во время раскрытия заговора было около 20 лет, писал в своих «Воспоминаниях», что «великий государственный деятель» «вначале сочинял, а потом раскрывал измену, и, чем она была более гнусной и ненавистной, тем большими и более приемлемыми представлялись его услуги». Среди родственников казненных заговорщиков было распространено убеждение, что Кетсби, Фокс и другие стали жертвами «государственной интриги». В 1615 г. власти даже раскрыли «заговор», в котором фигурировали родные погибших участников «порохового заговора», стремившиеся отомстить за смерть невинно осужденных, по их мнению, мучеников. В 1658 г. епископ Толбот писал, что Сесил «изобрел или по меньшей мере раздувал «пороховой заговор»». Споры об ответственности за события 1605 г. снова стали обсуждаться в конце 70-х — начале 80-х годов XVII в., во время так называемого папистского заговора. Опять повторялись утверждения о роли, сыгранной Робертом Сесилом.

Однако все эти примеры — их число можно умножить — по существу доказывают лишь то, что подозрение о фабрикации Сесилом «порохового заговора» было достаточно широко распространено при жизни его современников и их ближайших потомков. Трудно предполагать, чтобы такие подозрения не высказывались, если учесть, насколько они выгодны католической партии.

Иезуиты со своей стороны тоже не раз пытались опровергнуть свое участие в заговоре. И вот в конце XIX в., когда иезуитская историография стала быстро набирать силу, некий отец Джерард (однофамилец помощника Гарнета) выпустил книгу, в которой подверг критике многие положения общепринятой истории заговора Гая Фокса. Он обратил внимание на такие явные несообразности, как бездействие властей после «расшифровки» письма к Монтиглу, неумение обнаружить далеко продвинутый подкоп из близлежащего дома. Не объясняется ли эта несообразность тем, что подкопа вовсе не было и поэтому возникла необходимость утверждать, что заговорщики уничтожили все следы проделанной работы? Еще один важный довод — при таком глубоком подкопе необходимо было вынести из дома очень большое количество земли и разбросать в прилегающем к Винегр-хаузу крохотном садике, притом не возбуждая ничьего любопытства на таком многолюдном месте, как площадь перед парламентом.

Далее, каким образом заговорщики раздобыли большое количество пороха, потребное для производства взрыва? Ведь порох с 1601 г. был государственной монополией, его расходованием ведали близкие друзья Сесила — граф Девоншир и его заместители Кэрью и Брукнер. Не случайно судьба пороха, якобы изъятого у заговорщиков, нигде не отражена в официальных бумагах и остается неизвестной. Этот довод часто повторяли и другие католические историки. Выяснилось, например, что, когда возникла нужда в связи с финансовыми расчетами проверить расход пороха, это было разрешено сделать только за период с 1578 по 1604 г., т. е. до года раскрытия «порохового заговора». Впоследствии бумаги о расходе пороха за этот год затерялись. И тем не менее этот аргумент Джерарда не является бесспорным. Приобретение пороха все же не представляло непреодолимых трудностей: государственная монополия стала строго осуществляться лишь позднее. Незадолго до «порохового заговора» комендант Тауэра сообщал, что один лондонский купец имеет у себя на складе 40 т пороха. Надо учитывать также, что солдаты тогда не получали пороха и были обязаны сами покупать его, обычно у своих офицеров.

Было и много других темных мест в правительственных отчетах о заговоре, которые использовал в своей работе Джерард. Однако его книга подверглась сокрушительной критике со стороны видного протестантского историка С. Гардинера, тоже написавшего специальную работу о «пороховом заговоре». Гардинер, в частности, высказал предположение, что землю заговорщики незаметно сбрасывали неподалеку в Темзу. Гардинер доказал также, что протоколы показаний Гая Фокса не носят следов подделки. Они показывают, как, преодолевая на допросах упорство арестованного, власти постепенно расширяли свои прежде скудные сведения о заговоре.

После отпора Гардинера иезуитская литературная атака временно захлебнулась. Официальная версия сохранила преобладание. Однако еще через полвека нападки на нее возобновились. В 1951 г. была опубликована книга X. Уильямсона «Пороховой заговор», в которой автор пытался подробно обосновать католическую критику официальной версии, хотя еще не покушался на самый факт существования этого заговора. Воспроизведя многие уже высказывавшиеся ранее аргументы, Уильямсон обратился к остававшейся в тени роли в тайной войне тех лет Томаса Фелиппеса — главного помощника Уолсингема в фабрикации «заговора Бабингтона». Посмотрим, какова же была эта роль, постаравшись дополнить факты, собранные Уильямсоном, данными, разысканными после выхода в свет его книги.

Итак, старый шпион Фелиппес — низкорослый уродец, специалист по расшифровке и подделке писем. Именно он по приказу Ф. Уолсингема сфабриковал подложные письма Марии Стюарт, которые послужили предлогом для вынесения ей смертного приговора. После воцарения сына Марии Стюарт Фелиппеса для соблюдения приличий удалили из разведки, хотя он слезно уверял Якова, что не имел ни малейшего отношения к казни его августейшей матери. Старому шпиону бросили кость — небезвыгодное место в управлении Лондонского порта. Однако даже после увольнения со службы Фелнппес никак не хотел отказываться от привычного занятия и даже рассчитывал снова завоевать благосклонность великих мира сего. Пока же он решил извлекать максимум возможного из своих занятий в управлении порта.

Томасу Фелиппесу, возможно, принадлежит приоритет в изобретении нового ответвления разведывательного дела — коммерческого шпионажа. Отставной агент занялся сбором различных секретных сведений о торговле, представлявших интерес для английских купцов. К нему стекалась информация из Голландии, Дании, Швеции, даже из России. К первой половине XVII в. можно отнести и налаживание промышленного шпионажа, хотя отдельные попытки в этом направлении предпринимались и ранее. Так, например, владелец железоделательной мануфактуры близ Сторбриджа, в графстве Вустер, Ричард Фоли сумел добыть подробные сведения о производственных секретах передовой тогда шведской металлургии. Получение этой информации способствовало процветанию предприятия Фоли, он добился дворянского титула, права заседать в палате лордов — совсем необычного отличия для промышленника в первой половине XVII в. Нередко, впрочем, краже секретов предпочитали в то время сманивание опытных мастеров, владевших этими секретами.

Но мы отвлеклись от Фелиппеса. Внимательно приглядываясь к пассажирам, он наметанным глазом, вернее, натренированным чутьем профессионального шпиона учуял назревающий заговор. А напав на след, уже не мог остановиться и решил произвести розыск на собственный страх и риск. С этой целью Фелиппес надумал завязать тайную переписку с признанным руководителем эмигрантов и многолетним организатором заговоров Хью Оуэном в Брюсселе. Переписка оказалась односторонней, так как не менее опытный интриган Оуэн заподозрил неладное в письмах, приходивших от некоего Винсента (так подписывал свои послания Фелиппес). Однако такое препятствие, конечно, не могло остановить старого подделывателя писем, который великодушно взял на себя сочинение и ответных послании Оуэна, фигурировавшего под именем Бенсон.

Фелиппес не учел одного — что не только он, но и Роберт Сесил прошел школу Уолсингсма. Сравнив перехваченные письма Винсента и Бенсона, Сесил сразу же сообразил, в чем здесь дело. В январе 1605 г. разгневанный министр приказал арестовать шпиона и доставить его немедля к нему. Фелиппес недолго отпирался. Горько сетуя на свою бедность, он открыл и еще один неожиданный мотив своих действий: Фелиппес хотел через Оуэна, связанного с мадридским двором, попользоваться деньгами, которые щедро рассыпал испанский посол в Лондоне, чтобы укрепить партию сторонников недавно заключенного мира!

Сесил приказал отправить Фелиппеса за самовольное вмешательство в государственные дела в тюрьму Гейтхауз, где тот и оставался до весны. Свой досуг он заполнял писанием покаянных писем и мольбами о прощении. Фелиппес клялся, что он «ничего так не желает, как иметь возможность сослужить Вам (т. е. Сесилу. — Е. Ч.) какую-либо службу». Старый шпион на этот раз не лгал. После освобождения из тюрьмы Фелиппес был совершенно разорен. Он только и мечтал поправить свои дела, снова нанявшись к Сесилу. Вместо этого в январе 1606 г., за несколько дней до суда над участниками «порохового заговора», Фелиппеса опять арестовали и посадили в Тауэр.

Предыстория этого второго ареста, всплывшая наружу в результате публикации архива Сесила, заслуживает внимания, поскольку кроме всего прочего характеризует приемы работы первого министра Англии. Вместе с Фелиппесом у Уолсингема трудился и другой опытный подделыватель писем и профессиональный шпион — Томас Барнс, пытавшийся, в частности, по поручению правительства втереться в доверие к Хью Оуэну и стать его агентом. В 1605 г. он в отличие от Фелиппеса еще оставался на службе. Как раз в самом конце года Барнс по прямому указанию Сесила подделал письмо Фелиппеса к Оуэну. Через несколько дней Барнсу вручили заграничный паспорт, подписанный самим Сесилом. Паспорт был выдан на имя Томаса Уилсона, одного из секретарей Сесила (осталось неизвестным, не был ли Барнс этим самым «секретарем Уилсоном» и в Англии). Поставив подпись на паспорте Барнса — Уилсона, Сесил в тот же день собственноручно написал частное письмо коменданту Дувра сэру Томасу Фейну. В письме предписывалось, соблюдая строжайшую тайну, без всякого шума арестовать человека по имени Томас Уилсон, который предполагает покинуть страну. И к великому негодованию Уилсона, он был арестован, несмотря на его клятвенные заверения, что здесь произошла какая-то ошибка и что он действует строго в соответствии с приказаниями Левинуса Монка, главного секретаря всесильного министра. Фейн, согласно инструкции, поместил Уилсона в одиночную камеру, а захваченные при нем письма переслал в Лондон на имя Сесила и лорда Нортгемптона, который занимал должность королевского наместника нескольких южных городов, включая Дувр.

Весь трюк заключался в том, что формально в первый раз Фелиппес был арестован по приказанию не Сесила, а Нортгемптона. Теперь же Нортгемптон, не подозревая интриги, отдал приказ о вторичном аресте Фелиппеса. Таким образом, хитроумный министр, с одной стороны, добился полной изоляции Фелиппеса, а с другой — мог делать вид, что арест произведен без малейшего его, Сесила, ведома и участия. Одновременно, с точки зрения министра, арест Барнса был также не лишней острасткой для этого агента. Барнса вскоре освободили, разрешили следовать во Фландрию, куда он и отправился, многократно заверяя Сесила в своей верности ему и преданности делам службы. А Фелиппес пока что прочно сидел в Тауэре. Но свет, как это давно известно, не без добрых людей. В судьбе бывшего шпиона приняли участие два человека, обычно мало склонные к сентиментальности (и эта забота с их стороны выглядит особо многозначительной в свете уже известных нам фактов). Пожалели Фелиппеса два его, можно сказать, сослуживца — Левинус Монк и комендант Тауэра сэр Уильям Уод.

Назначенный именно в 1605 г. на важный пост коменданта Тауэра, сэр Уильям Уод ранее служил разведчиком. Лорд Берли посылал его во Францию, Италию и Германию. Потом Уод стал послом в Португалии, откуда вернулся в 1580 г. после занятия этой страны испанскими войсками. В 1583 г. он был назначен клерком Тайного совета и сохранял этот пост на протяжении трех десятилетий — до 1613 г. Ему была знакома закулисная история всех заговоров Елизаветинской эпохи. Это был человек умный, очень осторожный и вполне заслуживавший доверия начальства, тем более в случае, когда дело шло о преследовании ненавистных ему папистов. На него можно было положиться еще и потому, что он совсем не страдал излишней щепетильностью. Уод был известен как жесточайший истязатель заключенных и провокатор, уволенный позднее со своего поста за похищение брильянтов, которые принадлежали одной посаженной в Тауэр родственнице короля.

Подложная «исповедь»

Итак, Фелиппес был не только изолирован, но и попал в положение, когда единственным выходом было оказать крупную услугу Сесилу, перед которым за него уже ходатайствовали Монк и Уод. Не стоит забывать также, что до января 1606 г. Сесил мог пользоваться и услугами Барнса, заботливо посланного во Фландрию, подобно тому как Фелиппес был отправлен в Тауэр. Это как раз было время, когда суду была представлена «Исповедь» Томаса Винтера.

Была ли подделкой эта исповедь? 8 ноября Винтер был захвачен в Холбич-хаузе. Он был ранен стрелой в правую руку и поэтому не мог защищаться (если верить его «Исповеди», он получил другое ранение во время сражения, а позднее ему были нанесены дополнительно еще несколько ран). В результате Винтер перестал владеть правой рукой и после первого допроса не смог подписать свои показания. Однако через неделю, 21 ноября, Уод сообщил Сесилу, что у находившегося в Тауэре Винтера рана на руке настолько зажила, что он собирается записать все сообщенное министру в ходе состоявшегося незадолго до этого их разговора, а также все, что он, Винтер, сумеет дополнительно припомнить.

Надо полагать, что оригинал «Исповеди» — если он вообще существовал — куда-то исчез. Все попытки разыскать его в архивах пока остаются безуспешными. Этот подлинник должен был служить основанием написанного на десяти страницах текста «Исповеди», датированного 23 ноября 1605 г. и выдаваемого за оригинал. Почерк этого документа напоминает почерк Винтера, каким он был до ранения. Однако в кем имеется одна сразу же настораживающая деталь. Известно, что правописание фамилий тогда было еще очень нечетким (вспомним, что сохранилось много написаний фамилии жившего в ту же эпоху Шекспира. Это не раз давало повод к самым различным, нередко фантастическим предположениям и теориям). Хотя, вообще говоря, разное написание одной и той же фамилии было в начале XVII в. скорее исключением, чем правилом. Винтер во всех сохранившихся и не вызывающих сомнения в подлинности подписях неизменно и очень четко писал: «Wintour». В тексте «Исповеди» стоит подпись: «Winter», так, как обычно писали фамилию Винтера другие, но не он сам. Сравнение подписи в «Исповеди» с другими сохранившимися автографами Винтера почти исключает предположение, будто она получилась такой вследствие того, что перо случайно скользнуло по бумаге и две буквы «ou» превратились в «е». Конечно, подделыватель тоже должен был стараться точно воспроизвести подпись Винтера. Но ошибка со стороны подделывателя все же более вероятна, чем ошибка самого Винтера.

С этого текста «Исповеди», считающегося оригиналом и хранящегося в архиве Сесилов, Левинус Монк снял копию, которая была представлена королю. Яков сделал на полях различные пометки, в частности указав на одну показавшуюся ему неясной фразу, которая была после этого отредактирована. Текст копии Монка, сохранившейся в Государственном архиве Англии, и был напечатан в официальном правительственном отчете.

Возвратимся, однако, к предполагаемому оригиналу, который, может быть, является просто подделкой или более или менее переработанной копией и выдается за подлинник. На верху первой страницы характерным почерком генерального прокурора Кока дата 23 ноября почему-то заменена на 25 ноября (хотя в копии Монка осталась дата 23 ноября). Это не случайная описка, поскольку Кок специально сделал в начале и конце «Исповеди» приписки, гласящие, что документ содержит признание Томаса Винтера перед членами комиссии по расследованию заговора, сделанное добровольно 25 ноября и написанное им собственноручно в тот же день. Хотя нет никаких свидетельств, что Винтер действительно сделал это признание перед лордами — членами комиссии, в копии Монка рукой Сесила все они заботливо упомянуты как свидетели. Их собственные подписи отсутствуют.

В копии Монка, датированной 23 ноября, находятся на полях две небольшие и маловажные вставки в текст, подобные вставкам короля, сделанным для печатного издания. Однако такие же вставки на полях мы находим и в «оригинале», и при этом написанные тем же почерком, что и остальной текст! Очевидно, что вставки в оригинал были сделаны после того, как он из Тауэра был доставлен Монку для снятия копии. Малоправдоподобно, чтобы после снятия копии оригинал был возвращен Винтеру с приказанием внести в него эти изменения, не имеющие никакого серьезного практического значения. Напротив, считая «оригинал» фальшивкой, легко допустить, что подделыватель сделал добавления в соответствии со вставками, внесенными в копию начальством.

Наконец, сохранился фрагмент в несколько строк из другого показания Томаса Винтера от 25 ноября, касающегося его поездки в Испанию в 1602 г. Оно подписано: «Wintour». И что особенно интересно, недавно в бумагах Сесила обнаружено письмо Уода от 25 ноября, в котором он сообщает, что Винтер дал показания о своей деятельности в Испании, которые им самим изложены на бумаге. К письму приложено на двух страницах показание Винтера, подписанное: «Wintour». Однако весь текст письма написан явно той же рукой, что и «оригинал» «Исповеди». Более того, в это показание включен в несколько измененной форме и фрагмент действительно собственноручно написанного Винтером текста. Иначе говоря, какое-то показание Винтера было в измененной форме переписано другим лицом, подделывавшимся под почерк арестованного заговорщика, и в конце этого документа либо Винтер был принужден поставить свою подпись, либо она также была сфальсифицирована.

Эта фабрикация показаний от 25 ноября позволяет по крайней мере со значительной долей вероятности сделать вывод и о подделке «Исповеди». Мы говорим «со значительной долей вероятности», так как для окончательного вывода нужно провести более тщательное исследование почерков всех упомянутых документов. Следует лишь оговориться — даже выявленные методы работы подделывателя говорят, что он не «изобретал» показания, а переделывал в соответствии с видами и намерениями Сесила подлинные слова арестованного.

Если же не верить в подлинность «Исповеди» Томаса Винтера, то многие действия участников «порохового заговора» предстают совсем в другом свете. Например, аренда Винегр-хауза могла быть просто следствием желания Томаса Перси иметь квартиру поблизости от королевского дворца. Дом был арендован 24 мая, а 9 июня Перси по ходатайству графа Нортумберленда получил придворную должность, о чем, конечно, знал заранее от своего влиятельного родственника. Даже возвращение Фокса могло иметь совсем иное значение. В месяцы ослабления преследований католиков значительное число эмигрантов вернулось в Англию. А принятие Фоксом имени Джонсона вполне могло быть предосторожностью, которую, между прочим, соблюдали многие эмигранты — и не без основания.

Но пойдем дальше. Большая часть того, что было известно о заговоре, основывалась на напечатанном вскоре после его раскрытия официальном правительственном отчете. Что он лжет во многих существенных вопросах — не может быть сомнения. Спорить можно лишь, в каких вопросах и в какой степени отчет искажает истину. Однако на чем основывается сам отчет? Прежде всего на показаниях арестованных, в большинстве случаев данных под пыткой или под угрозой пытки (официально пытке был подвергнут только Гай Фокс, но в переписке Сесила обнаружены доказательства, что пытали и других обвиняемых). Ученые внимательно исследовали протоколы допросов и убедились в том, что Кок нередко сам, своей рукой «исправлял» показания, вычеркивая казавшиеся почему-либо «неудобными» места и вставляя нужные ему фразы. В большинстве случаев причины этих подчисток и вставок довольно прозрачны, но в ряде немаловажных мест мотивы Кока остаются загадочными, что еще более окутывает туманом неясности, уверток и лжи сохранившиеся протоколы допросов.

Нет сомнения, что своевременное обнаружение «порохового заговора» было чрезвычайно на руку Сесилу. Оно позволяло ему резко усилить свое влияние на короля, заставить того отказаться от мысли смягчить законы против католиков, к чему стремился Яков и что полностью противоречило интересам Сесила и стоявших за ним кругов протестантского дворянства. А что в этих условиях могло быть лучше для них, чем раскрытие заговора, который ставил целью умертвить короля, наследника престола, большинство высших сановников государства и взамен создать католическое правительство?

Каким же путем Сесил, если он был организатором всего дела, мог заронить мысль о заговоре в голову Кетсби? Ответ напрашивается сам собой — через лорда Монтигла. Этот бывший мятежник был не только прощен, но и явно находился в милости и в постоянной связи с министром. Имеется одна очень важная деталь, говорящая в пользу такого предположения. Начало заседаний парламентской сессии осенью 1605 г. юридически должно было быть не открытием нового парламента, а лишь возобновлением временно прерванных заседаний старого. При таком возобновлении не предусматривается присутствие короля. В 1605 г. Яков задумал нарушить правило, поскольку парламенту предстояло решать вопрос чрезвычайной важности — об объединении с Шотландией. О решении короля было известно узкому кругу лиц, в том числе и Монтиглу, члену английской делегации, обсуждавшей с шотландцами условия унии. Без знания того, что король намерен присутствовать при возобновлении работ парламента, не могло быть «порохового заговора». А узнал это Кетсби, вероятно, от Монтигла.

Не нужно, однако, придавать этому доводу решающего значения. Монтигл мог сообщить о королевском решении своему родственнику Кетсби и без всякой задней мысли. Кетсби, вращавшийся в кругах богатого дворянства (хотя и не в придворной среде), мог и другими, не известными нам путями получить сведения о том, что Яков собирается лично принять участие в церемонии возобновления заседаний парламента.

Все это так, однако остается фактом, что Монтигл выполнял роль шпиона Сесила и узнал о заговоре много раньше, чем была разыграна комедия с получением письма в замке Хокстон. А что это было заранее продуманное представление, сомневаться не приходится. Мы уже не говорим о том, что второй участник сцены — Томас Уорд, которого Монтигл пригласил на ужин и которого он попросил прочесть вслух полученное письмо, вероятно, также был тайным агентом Сесила. Сама сцена была явно рассчитана на то, чтобы в драматической форме показать, каким образом ни о чем не подозревавшее правительство впервые узнало о заговоре. Кроме того, недомыслие министров было призвано оттенить мгновенное разгадывание королем туманного смысла письма, создавало необходимый фон для проявления божественно вдохновляемой мудрости Якова. Подобное изображение событий весьма льстило королю.

Еще одна деталь. В первых правительственных отчетах упоминалось о внутренней двери в подвал, где лежал порох, ключ от которой находнлся в руках правительственных служащих. Именно через эту дверь, согласно первому отчету, сэр Томас Нивет случайно зашел в подвал и там встретил Фокса. В последующем отчете дверь исчезла, так как мало согласовывалась с утверждением, что правительство еще ничего не знало о заговоре. Взамен появился визит лорда-камергера. В результате противоречащих друг другу известий сообщалось, что Фокса арестовали в подвале, или на улице около подвала, или даже в его собственной квартире.

Характерный факт. Многоопытный министр не привык никому доверять полностью, в том числе, конечно, и Монтиглу. И вот мы узнаем, что один из его шпионов, некий Гейдж, сосед Френсиса Трешама, обратился к тому с дружеским предложением выпутаться из финансовых затруднений, в которых тот находился до получения наследства, сделавшись тайным агентом Сесила. Это была очевидная попытка создать дополнительный источник информации об отношениях между Монтиглом и его родственниками — участниками заговора.

Нет прямых доказательств того, что Френсис Трешам написал письмо к Монтиглу, в чем его подозревали Кетсби и Винтер. Однако вместе с тем роль Трешама во многом остается загадочной. Он в течение нескольких дней после ареста Фокса и бегства других заговорщиков оставался в Лондоне и, по некоторым сведениям, даже предлагал свои услуги для поисков беглецов. Хотя Фокс вскоре в своих показаниях под пыткой назвал Трешама среди других участников заговора, правительство в течение четырех дней не давало приказа о его аресте, а он в свою очередь вел себя как человек, не опасавшийся властей. Трешама арестовали только 12 ноября. Его поведение перед раскрытием заговора можно объяснить предположением, что он устно пытался предостеречь Монтигла (и своего другого зятя — католического лорда Стоуртона) от посещения парламента и в ходе разговоров с ним догадался, что правительство знает о заговоре. А может быть, Трешам слишком много знал о роли Монтигла и считал это гарантией своей безопасности. В свою очередь правительство, видимо, также колебалось, арестовывать ли Трешама, но в конце концов решило, что опаснее оставить его на свободе. В показаниях Трешама чья-то заботливая рука тщательно вымарывала всякое упоминание о Монтигле. И все же Трешам был чересчур опасным заключенным, чтобы его можно было, как других заговорщиков, судить открытым судом.

При обыске, произведенном в квартире младшего брата Трешама, в которой жил также его личный секретарь, были найдены две копии трактата о двусмысленной манере выражения мыслей. Заголовок одной из копий был переделан рукой Гарнета на «Трактат против лжи и злостного лицемерия». В нем, однако, под видом «ограничения областей», в которых следует применять ложь и лицемерие, давались практические советы, как надлежит их пускать в дело. Френсис Трешам, видимо, вполне следовал советам, содержащимся в этом иезуитском трактате, хотя и отрицал свое знакомство с ним.

Через шесть недель после ареста он был уже больным человеком. В одну из ночей — 23 декабря — он продиктовал своему секретарю письмо к Сесилу, в котором опровергал свои показания о знакомстве с Гарнетом и о том, что знал о посылке Винтера в Испанию, и поручил находившейся тут же жене передать это письмо министру. В ту же ночь Трешам скончался.

Официально его смерть была приписана удушью — «…болезни, которой он был подвержен в течение долгого времени». Однако, поскольку за шесть недель до этого Трешам выглядел вполне здоровым человеком, никто не поверил официальному объяснению. Многие современники считали, что Трешам был отравлен и что это было делом рук Монтигла. Очень вероятно, что Трешам знал о действительной роли Сесила и Монтигла и не делал особого секрета из того, что он обладает такого рода опасными знаниями. Это и решило его судьбу. Сохранилось письмо Уода Сесилу от 23 декабря 1605 г., в котором выражалось беспокойство, что не получено приказа о скорейшем погребении тела — это также могло свидетельствовать о желании скрыть действие яда…

За последние годы вышло немало специальных работ. Авторы некоторых из них придерживаются интерпретации событий 1603–1605 гг., даваемой католиками (см.: Гарнет Г. Гай Фокс. Лондон, 1962; Мэттиас Р. Мятеж в Троицын день. Лондон, 1963; Саймонс Е. Г. Дьявол подвала. Лондон, 1963; Кэрэмен Р. Генри Гарнет. Лондон, 1964, и др.)[219]. Об оживлении интереса к этой теме свидетельствует и переиздание старых книг.

Гипотеза или исторический роман?

Как уже убедился читатель, мы следуем мудрому римскому правилу «audiatur et altera pars» — следует выслушать и другую (противную) сторону. А ее доводы в наиболее последовательной (и крайней) форме были изложены в новом труде уже упоминавшегося ученого, члена Иезуитского ордена Ф. Эдвардса «Гай Фокс. Подлинная история порохового заговора?» (Лондон, 1969)[220]. Книга Ф. Эдвардса представляет собой сложный сплав исторической монографии и исторического романа. И конечно, автор вполне сознательно старается сделать возможно более размытыми границы, где кончается пусть тенденциозно выполненная работа историка и начинается полет воображения романиста, затруднить различение того, что в рисуемых им картинах основано на известных фактах, а что — на произвольных домыслах. Читателю предоставляется самому провести такое размежевание между наукой и беллетристикой в расчете, что лишь немногие смогут нли пожелают взяться за это дополнительное исследование, а большинство попросту примет фантазию за живо изложенные результаты научного анализа или, по крайней мере, вполне обоснованные гипотезы.

Книга Ф. Эдвардса пестрит ссылками на источники, в том числе и на неопубликованные архивные фонды. Но извлеченные из них данные (некоторые из них несомненно представляют исторический интерес), как правило, вполне укладываются в официальную версию заговора и, следовательно, не могут служить доказательством главного тезиса автора. А этот тезис сводится к тому, что «пороховой заговор» — заранее тщательно спланированная правительственная провокация, а все ее главные участники — прямые агенты первого королевского министра — Роберта Сесила. Обстоятельно сообщая о заговорщиках множество вполне точных сведений биографического характера, иезуитский историк как бы топит в деталях его рассказ о том, как заговорщики поступили на службу к Сесилу, какие они получали предписания, не опирается на документальную базу, за исключением отдельных достаточно спорных и косвенных свидетельств (о них ниже). Правда, сознавая эти слабости, Эдвардс пытается представить отраженные в источниках действия заговорщиков логически вытекающими из их роли правительственных шпионов.

Эдвардс считает, что первоначальный порыв католической контрреформации к началу XVII в. исчерпал себя, что у руководителей «порохового заговора» не было и в помине католического рвения, что по меньшей мере некоторые из них были ренегатами, лишь для видимости объявлявшими себя приверженцами римской церкви, что, следовательно, ими могло руководить только желание услужить правительству, дабы таким путем загладить свое участие в мятеже Эссекса.

Стоит обратить внимание на то, что в 1601 г. будущих руководителей «порохового заговора» отнесли к тем, кто был «оштрафован и оставлен на случай надобности для службы ее величеству». Это была категория лиц, обязанных оплатить какими-то серьезными услугами правительству свою глупость или неосторожность, приведшую их к столкновению с властями.

Френсис Трешам во время мятежа Эссекса был в числе тех, кто держал под арестом прибывших для объяснения в Эссекс-хауз членов Тайного совета. Елизавета была разгневана на Трешама, и попытки спасти его от эшафота были безуспешными. Все же один из друзей семьи, Джон Трокмортон, сумел устроить дело, обратившись к трем важным лицам и использовав «особый инструмент», который некогда уже принес ему благо. Речь идет об обычной взятке, только очень крупной — 2100 ф. ст., которые должны были быть выплачены в течение трех месяцев. «Инструмент» был применен вовремя — в 11 часов вечера был отменен приказ о предании Трешама суду, который на другой день состоялся над главными участниками мятежа.

Среди заговорщиков, прощенных при условии уплаты больших штрафов, были также Роберг Кетсби и Уильям Паркер, позднее ставший лордом Монтиглом. Получили тогда прощение также Джон и Кристофер Райты. Впрочем, в списках прощенных можно найти и лиц вроде Генри Бломли, позднее активно участвовавших в розыске и поимке заговорщиков 1605 г.

Иным был путь Гая Фокса. Его судьба сложилась неудачно. Мать вторично вышла замуж, и небольшая собственность, которую он оставил на родине, была растрачена отчимом. На испанской службе Фокс также не достиг успеха — у него не было покровителя, который смог бы ему помочь хотя бы на первых порах. Приходилось вести полуголодное, необеспеченное существование младшего офицера. Однажды — дело было в сентябре 1599 г. — Фоксу взялся оказать поддержку его кузен, иезуит Каулинг. Но его письма в Рим генералу ордена, а также отцу Парсонсу, в которых рекомендовалось оказать покровительство Фоксу, были перехвачены английской разведкой и попали в Лондон. Фокс, конечно не знавший об этом, мог сделать только один вывод — в Риме остались глухи к его просьбам. В конечном счете, разочаровавшийся и в вере, и в своих испанских хозяевах, Гай должен был, по мнению Эдвардса, завидовать людям, в которых он подозревал шпионов или полушпионов английского правительства. У них не переводились деньги и была надежда вернуться на родину. Таким образом, из факта рекомендации Каулингом своему иезуитскому начальству Фокса как верного человека Ф. Эдвардс делает вывод, что тот был готов пойти на службу к Сесилу[221].

Томас Винтер тоже должен был испытать разочарование, какое пережил Фокс. Поездка в Мадрид не оправдала ни расчетов на испанскую помощь, ни надежд, которые англичанин, вероятно, связывал с возможной карьерой на службе короля Филиппа III (вступившего на престол после смерти в 1598 г. Филиппа II). Поэтому по возвращении в Англию в начале декабря 1602 г. Винтер был уже готов принять любое сделанное ему предложение.

Иезуитский историк здесь, как и во множестве других случаев, ничего не приводит в подтверждение своих слов. Зато ему кажется, что такое доказательство имеется по крайней мере в отношении Френсиса Трешама. Он публикует письма его отца — Томаса Трешама. Сэр Томас обвинял сына в мотовстве, нечестных поступках, которыми тот опозорил его в глазах короля. Томас Трешам лишь для крепкого словца упрекал сына в шпионстве — а это было самой доподлинной правдой. Интересно отметить, что его младший брат — Уильям — с 1596 г. служил капитаном в эмигрантском полку. В 1599 г. он обратился к английскому послу в Париже Генриху Невилу с просьбой передать королеве его прошение о помиловании. Сесил ответил отказом.

Френснс Трешам, по словам отца, оказывается, поссорил его с их соседом Гейджем. Речь, вероятно, шла о Джоне Гейдже из Сассекса, который явно был правительственным шпионом. Френсис Трешам исполнял роль шпиона, наблюдающего за другим шпионом. Сохранилось письмо Френсиса Трешама к Сесилу, которое звучит как попытка оправдаться перед хозяином — он, Трешам, мод, не сообщил некоторые вещи, которые узнал от Гейджа, полагая, что они и так известны лорду Бэкхерсту, а через него — графу Дорсету, который в свою очередь уведомил об этом лорда Сесила. Возможно, Трешам и многие ему подобные считали службу правительству способом оставаться католиком и вместе с тем не уплачивать таких разорительных штрафов, какие приходилось вносить его отцу за право не принадлежать к англиканской церкви.

Елизаветинская Англия кишела энергичными людьми, искавшими приложения своей бьющей через край энергии и дарованиям. А к числу качеств Роберта Сесила, бесспорно, относились способности не только правильно оценивать менявшуюся внутреннюю и внешнюю обстановку, но и точно наметить стратегическую цель и двигаться к ней с хладнокровием и смелостью опытного охотника, преследующего дичь. Средством же для достижения цели почти всегда был умелый отбор нужных исполнителей. Сесилу заранее были известны все подходящие кандидатуры, и ему очень редко изменяло знание людей, почти безошибочное определение того, как они выполнят порученное им дело. Особенно эти качества помогали «маленькой гончей», как с обидной фамильярностью называл король своего главного, но совсем не любимого министра за его признанную ловкость в тайной войне. Государственная ищейка не только успешно преследовала зверя, но и умело подставляла под выстрелы сопровождавшую ее гончую стаю.

Сесил сознательно помиловал большинство участников и заговора 1603 г. Грифин Меркем уехал во Фландрию с согласия правительства. Тем самым давалось понять будущим агентам, что им также нечего опасаться суда и смертного приговора, поскольку за этим последует королевское помилование. Правда, помилованными оказались не все агенты Сесила. Джордж Брук был казнен, но он «нарушил доверие» правительства, произнося какие-то странные речи на эшафоте. Заметим, однако, что одновременно с Меркемом были в последний момент помилованы лорд Генрн Кобгем и лорд Грей и что подобные театральные представления были вполне в духе Якова I.

Главой «порохового заговора» стал Томас Перси. Ему удалось добиться для себя очень многого благодаря связям с графом Нортумберлендом — и места в придворном штате, и, что имело особое значение, поста управляющего обширными поместьями своего богатейшего родственника. При этом Томас Перси не проявлял особой щепетильности. В одном из местных судов в 1602 г. арендаторы добились удовлетворения исков, обвинявших его в нечестном ведении дел, взимании незаконных поборов. Оказывавших сопротивление он подвергал аресту, держал под стражей. В одном случае было доказано, что Перси подделал письмо графа. Будь Нортумберленд более практичным человеком, Томасу Перси вряд ли удалось бы отделаться только временным смещением с должности. Сохранилось письмо графа Нортумберленда к королю от ноября 1603 г. с просьбой об аудиенции для его кузена Томаса Перси. Конечно, Томас Перси был принят также Сесилом, который должен был сразу определить, насколько его собеседник подходит к роли главного агента-провокатора.

Епископ Гудмен в своих мемуарах со слов близкого знакомого графа Нортумберленда и Томаса Перси — сэра Френсиса Мура сообщает многозначительную деталь. Возвращаясь от лорда-хранителя печати Эгертона, с которым он разбирал до поздней ночи бумаги, Мур неоднократно встречал Перси, выходившего из резиденции Сесила, и удивлялся, что привело его знакомого в дом главного министра, вдобавок в столь необычное время.

Историк-иезуит придает особое значение этому показанию о встречах Персн с Сесилом — одному из немногих прямых документальных данных в пользу его версии[222]. Однако полная бездоказательность этого показания была убедительно выяснена С. Гардинером в уже упоминавшейся книге «Чем же был пороховой заговор?». В Лондоне в начале XVII в. не было никакого уличного освещения. Единственным источником света помимо луны мог быть только ручной фонарь — трудно ли в таких условиях обознаться и принять за Перси другого человека? А если даже Перси и посещал Сесила, это еще отнюдь не значит, что он был его агентом. Он, возможно, использовал свое положение приближенного графа Нортумберленда, чтобы поддерживать связи с министром. Ведь, демонстрируя свою близость к Сесилу, Перси мог избежать неудобных вопросов о том, что побудило его арендовать дом рядом с парламентским зданием. Точно так же допускают различное объяснение и другие факты, якобы свидетельствующие о том, что Перси играл роль правительственного шпиона.

Согласно официальной версии, Томас Винтер ездил в Испанию будто бы по поручению Кетсби и Трешама — между тем совсем неправдоподобно, чтобы они, столь недавно спасшиеся после крушения заговора Эссекса, готовы были по собственной воле вступить в переговоры с главой государства, еще находившегося в войне с Англией. Кетсби и Трешам могли действовать так только по поручению правительства. Возвратившись в декабре 1602 г., Винтер, как он сам вспоминал, «передал отчет о всем, что произошло, милорду, мистеру Кетсби и мистеру Трешаму». «Милордом» в этом контексте может быть только Сесил, так как никакой другой лорд не упоминается. К этому времени Винтер решил последовать примеру своих друзей и стать агентом Сесила. 2 февраля 1603 г. он отправился во Фландрию для встречи с находившимся там коннетаблем Кастилии. Винтера сопровождал Кристофер Райт, который, прихватив с собой лишившегося всех прежних иллюзий Фокса, двинулся дальше, в Испанию. Там они поняли, что стремление Мадрида к окончанию войны с Англией побуждает испанцев отказаться от прежнего условия о предоставлении равноправия британским католикам. Яков І и Сесил узнали об этом по различным каналам, но, возможно, дополнительно через посредство Райта и Винтера, вероятно совместно вернувшихся из Фландрии.

Продолжая выстраивать цепь своих предположений, историк-иезуит пишет, что Томаса Винтера раздражала неумелость его старшего брата Роберта, унаследовавшего имение и плохо управлявшего им. Быть может, вовлекая Роберта в заговор, Томас рассчитывал отделаться таким образом от брата?

К этому времени стало очевидно, что Гай Фокс тоже «созрел» для вербовки. Весной 1604 г., вероятно, по поручению Томаса Перси Винтер еще раз съездил во Фландрию, чтобы привезти Фокса, призванного сыграть главную роль в мнимом заговоре. Гай Фокс не отличался особым умом, но он уже не верил обещанию испанских властей предоставить ему пост капитана в эмигрантском полку к польстился на столь же нереальные посулы Винтера и Перси.

По мнению Ф. Эдвардса, некоторые из подстрекателей и руководителей заговора, нанимаясь на службу к Сесилу, возможно, успокаивали свою совесть тем, что они действуют в интересах своих единоверцев. Английские католики, считали они, могут ожидать улучшения своего правового положения только от правительства и поэтому должны на деле доказать свою лояльность, решительно порвав с эмигрантами, а также иезуитами, которые все еще строили расчеты на иноземном вторжении и свержении с престола еретического монарха. Не будет, следовательно, никакого вреда для католиков, рассуждали Перси и его единомышленники, если эти иезуиты будут дискредитированы как вдохновители «порохового заговора».

Конечно, напрашивается вопрос: стоило ли Сесилу затевать столь рискованное дело, как провоцирование «порохового заговора»? Сесил — как думает Ф. Эдвардс — должен был исходить из того, что, если использовать только правила честной игры, победу одержат католики, а он может достигнуть цели лишь с помощью бесчестных приемов. Почему же министр так мрачно оценивал ситуацию? Ф. Эдвардс приводит пессимистическое письмо англиканского архиепископа Йорка Тоби Мэтью, жаловавшегося Сесилу на ослабление репрессивного законодательства против католиков, а также на оптимистический отчет Роберта Парсона королю Филиппу III, заверявшего, что после этого ослабления число католиков почти удвоилось. Развивая свою аргументацию, Ф. Эдвардс, кажется, совсем забывает, что он писал на других страницах о разочаровании и потере иллюзий в католическом лагере в первые годы XVII в.

…Кетсби — самодовольный хлыщ, Перси — помешанный, Томас Винтер — драчливый хвастун, Роберт Винтер — дурак, которому улыбнулась судьба, наградив состоянием, Райты — головорезы, к тому же полнейшие ничтожества. Лишь Трешам среди них самый умный, и на верность его можно рассчитывать как на человека, которому приставлен нож к горлу. Он наиболее подходит, чтобы держать под наблюдением всю эту пеструю банду. Так должен был размышлять Сесил, расставляя фигуры в своей сложной игре. Эдвардс в свою очередь пытается разделить эти фигуры на обманутых «простаков» и «злодеев» — шпионов Сесила, которые тоже в конечном счете были обмануты и преданы своим хозяином. Однако, как правило, невозможно обосновать зачисление в ту или иную категорию. А. Роквуд или Э. Дигби оказываются в числе «простаков», хотя их, следуя методике Эдвардса, можно было с равным основанием занести в число вдохновителей заговора, действующих чужими руками[223].

Для вовлечения в заговор «простаков» Кетсби использовал ловкий прием. Он предлагал им принять участие во вполне законном деле — вступить в полк, формировавшийся для эрцгерцога Альберта. Так, в частности, был завербован А. Роквуд. Некоторые из «простаков» до конца были уверены, что они не совершают ничего, не дозволенного правительством.

Выполняя приказ Сесила, Кетсби пытался сделать Гарнета сопричастным к мнимому заговору. Но почему же молчал сам глава английских иезуитов? Потому что, вынужденный сохранять тайну исповеди, он имел лишь одну возможность — пытаться переубедить энтузиастов, какими он считал Кетсби и его друзей, а, конечно, не предавать их властям на верную смерть. Вместе с тем провокатор Кетсби сообщал руководителю английской организации иезуитов лишь кое-что из планов лжезаговорщиков, чтобы не побудить того с отчаяния выдать все раньше времени правительству.

Эдвардс широко использует факты, доказывающие объективно провокаторскую роль, сыгранную лордом Эранделом и Грифином Меркемом, ставшими командирами английской части на испанской службе, для обоснования своей версии «порохового заговора».

Аренда Томасом Перси дома Винниарда, подкоп, перевозка пороха, дополнительная аренда подвала под палатой лордов были отчасти комедией, разыгрывавшейся для «простаков», отчасти фабрикацией необходимых улик, а во многом — просто последующими измышлениями, не имевшими даже видимого основания. «Пороховой заговор» можно считать почти что семейным делом. С одной стороны, Сесил и род Говардов — организаторы, а впоследствии судьи, с другой — Кетсби и Трешам с их сторонниками.

Заслуживает специального упоминания сэр Томас Нивет, шурин Томаса Говарда, лорда Сеффолка. В феврале 1604 г. Нивет был назначен смотрителем Вестминстерского дворца, включавшего и здание, где происходили заседания парламента. Именно этот смотритель оказался слепым к тому, что на протяжении полутора лет группа дворян, которых нельзя было не узнать, часто наносила визиты в район дворца и сумела уложить полтонны пороха под зданием палаты лордов — причем дважды, сначала в одном месте, а потом — перенеся его в другое. Надо напомнить, что все это проделывалось в очень людном месте, почти на глазах у публики. А вдобавок так называемый сарай Фокса, из которого будто был начат подкоп, фактически был полуподвальным помещением с окнами и по крайней мере девятью дверями, пробитыми в трех стенах. Томас Перси целый год снимал помещение рядом с палатой лордов. В марте 1605 г. он решил расширить арендуемое им жилище — Нивет должен был знать об этом, но не вмешался (между прочим, вызывает удивление, каким образом мог не отсыреть порох, хранившийся в течение многих месяцев в подвале, совсем недалеко от реки). За свою слепоту Нивет не только не вышел из доверия у короля, но еще был объявлен лицом, способствовавшим раскрытию заговора и арестовавшим главного злоумышленника — Гая Фокса. Несколько позднее Нивет был сделан бароном. В 1607 г. ему было поручено воспитание дочери короля, и даже после ее смерти в августе того же года Нивет не лишился расположения монарха[224]. Но вернемся к событиям, предшествовавшим раскрытию заговора.

Фокс, принявший имя Джона Джонсона, чтобы можно было утверждать, будто он пытался скрываться от властей, беспрекословно выполнял порученную ему роль. Весной 1605 г. он отправился во Фландрию; вряд ли у него были чисто шпионские задания — Сесил и так имел самую подробную информацию об английской эмиграции. Цель была иная — скомпрометировать возможно большее число влиятельных католиков, особенно иезуитов, связью с будущим «главным злодеем» в спектакле, именуемом «пороховой заговор». Фокс побывал в иезуитских колледжах в Сен-Омере и Дуэ, в Брюсселе, где встречался с полковником Уильямом Стенли (бывшим командиром эмигрантского полка), с Хью Оуэном, со своим школьным товарищем иезуитом Освальдом Тесмондом, или Гринвеем. Вероятно, сам Фокс не очень-то понимал подлинный смысл своих действий. В сентябре он вернулся в Англию. Между тем попытки Гарнета отговорить заговорщиков к успеху, естественно, не привели. План Сесила приводился в исполнение.

Письмо к Монтиглу было, вероятно, написано самим Сесилом, слегка изменившим почерк, — тогда ведь еще не существовало экспертизы, которая могла бы определить руку главного министра. Почерк, каким написано письмо, если не считать отдельных сознательно измененных букв, очень напоминает почерк Сесила. Вероятно, в тот же вечер Левинус Монк отвез письмо в Хокстон. Любопытно отметить, что Монтигл почти год, до знаменательного вечера, не бывал в этом замке. Для чего же он неожиданно переехал туда из своего дома на Стренде, в самом центре Лондона? Не для того ли, чтобы в такое сравнительно уединенное место, как Хокстон, можно было доставить письмо, не опасаясь постороннего взгляда.

По официальной версии, оно было вручено на улице каким-то незнакомцем одному из слуг Монтигла, и лорд попросил прочитать его Томаса Уорда, вероятно тоже агента Сесила. Томас Уорд был родственником Мермедьюка Уорда, приходившегося родней и Монтиглу, и братьям Райт. М. Уорд явно имел отношение к заговору, но не был арестован. Томас Уорд сообщил руководителям заговора о письме, тем самым давая им основание объявить, что пора действовать. У них уже давно не было другого выхода — посмей они ослушаться приказа, их все равно арестовали бы и осудили за их планы.

Отметим здесь, что история с письмом к Монтиглу, как показал еще С. Гардинер, допускает различные объяснения. Вполне возможно, что это был заранее подготовленный спектакль, только автором был не Роберт Сесил, а Трешам вместе с Монтиглом, пытавшиеся в последний момент побудить заговорщиков отказаться от их планов, ведь именно так истолковал письмо сам Роберт Кетсби.

Для подтверждения своей концепции Ф. Эдвардс, рассказывая о действиях заговорщиков в конце октября и первых числах ноября 1605 г., приводит обнаруженные им в архивах документы. Первый из них гласит: «Бартлет, слуга Кетсби, на смертном одре сделал признание, что его хозяин до раскрытия заговора несколько раз ночью посещал Солсбери-хауз и его всегда впускали секретно через заднюю дверь». Что и говорить — свидетельство первостепенного значения, если… если только ему можно верить. А Ф. Эдвардс, сообщая, из какого рукописного фонда Бодлеаны, библиотеки Оксфордского университета, извлечен этот документ, почему-то умалчивает, кому принадлежит цитированное показание, мог ли этот человек сам знать то, что он утверждает, или лишь передавать — быть может, через многие десятилетия — какие-то ходившие слухи. Второй документ содержит свидетельство — тоже не названного Эдвардсом лица, — что за заговорщиками по поручению властей два года шпионил некий Райт — по-видимому, некий Генри Райт (однофамилец братьев-заговорщиков), пытавшийся таким путем получить деньги для продолжения своих опытов. Но и это свидетельство, если оно верно, доказывает лишь, что власти знали о заговоре, а не провоцировали его.

По мысли Эдвардса, незадолго до раскрытия заговора сэр Ричард Уэлш, шериф графства Вустер, был вызван к Сесилу, и ему поручили устроить так, чтобы по крайней мере руководители заговора были уничтожены при аресте. Конечно, при этом Сесилу не было нужды раскрывать карты перед Уэлшем. Он просто объяснил, что правительство не арестует заранее заговорщиков, дабы показать воочию всю чудовищность их планов. А покончить со злодеями при аресте нужно, чтобы они не избегли справедливого наказания — ведь известно, насколько безгранично милостив и великодушен король Яков, он может помиловать даже самых заклятых своих врагов. Уэлшу было указано место, где он сумеет настигнуть заговорщиков. И конечно, Уэлш помимо лучшей награды — сознания выполненного долга — не будет обойден и знаками благодарности со стороны правительства (судя по последующим ходатайствам вдовы сэра Ричарда, ему была обещана ежегодная пенсия в 200 ф. ст. на протяжении 15 лет)[225].

Предположение Ф. Эдвардса, что Солсбери дал секретный приказ шерифу не брать Перси живым, не выглядит, однако, правдоподобным. Если Перси был правительственным агентом, неужели он был настолько наивным, чтобы, спасаясь бегством, присоединиться к другим заговорщикам и дать властям удобную возможность застрелить его? Кроме того, это предполагает, что Солсбери заранее точно знал, в каком графстве будут настигнуты и захвачены заговорщики. Все это лишь примеры обоснованных сомнений, которые порождает данная часть концепции Ф. Эдвардса.

Для Сесила, пишет далее историк-иезуит, было, вероятно, очень трудно объяснить — не Уэлшу, а Англии — причину долгого, десятидневного, бездействия властей после получения сообщения Моктиглом. Ведь из-за этой пассивности подвергались огромному риску парламентское здание и окружающие дома. Все помнили, что сравнительно недавно, в 1597 г., случайный взрыв пороха нанес большой ущерб городу. Было очевидно, что методы хранения пороха заговорщиками не могли быть настолько тщательными, чтобы предотвратить возможное несчастье. И поскольку Сесил явно не мог рисковать таким случайным взрывом, он и не разрешил заговорщикам для видимости принести в подвал сколько-нибудь значительное количество пороха — не потому ли его так мало (по ходившим в ноябре 1605 г. в Лондоне слухам) было обнаружено в подвале?

В последние, самые напряженные дни Сесил держал руководителей заговора под наблюдением целого отряда своих шпионов. Были заранее поставлены под контроль или перекрыты возможные пути бегства заговорщиков из столицы (сохранились донесения некоего Джона Лептона, который был послан наблюдать за дорогой на север утром 5 ноября, сразу после ареста Фокса).

Уильям Юдел стал слугой сэра Эвергарда Дигби, Ричард Йорк следил за Амброзием Роквудом, Томас Уилсон держал под наблюдением Уайт-Уэбс и Энн Уокс, поклонницу Гарнета. Недаром все эти люди, хотя они формально имели отношение к заговору, не подвергались преследованию. Посещение лордом-камергером Сеффолком подвала только доказывает, насколько неуклюже тот, будучи очень плохим актером, старался до времени ничего не обнаружить. Нивет, конечно, расставил часовых и не допустил, чтобы кто-либо из посторонних присутствовал при аресте Фокса, который произвели для еще большей гарантии в полночь. Мешки с порохом удаляли люди Уода — коменданта Тауэра. Важный свидетель — Винниард неожиданно скончался утром того же рокового дня — 5 ноября 1605 г…[226]

Дальнейшее — бегство руководителей заговора — уже известно. На деле взрыв пороха произошел не в подвале Вестминстера, а в доме, где решили переночевать заговорщики после краха попытки мятежа. Порох взорвался, конечно, не случайно: его явно поджег Перси, поскольку было решено избавиться от неудобных свидетелей, включая Кетсби и Томаса Винтера. Однако и этот взрыв удался только частично, вероятно, вследствие того, что промок верхний бочонок пороха. У Перси не было времени скрыться от своих оставшихся в живых соучастников, вероятно заподозривших измену. Кетсби должно было, конечно, прийти в голову, что от него пытаются отделаться. Вскоре заговорщики были окружены. У Кетсби могла теплиться надежда, что их, если верить обещанию Сесила, захватят живыми и позволят спастись. На деле же Кетсби и его друзья, хотя они не сопротивлялись, были убиты на месте двумя опытными стрелками по приказу шерифа Уэлша. Он, однако, не мог, не раскрывая карт перед своими людьми, приказать им прикончить раненого Томаса Винтера и еще нескольких пленных. В Тауэре ни Гая Фокса, ни Винтера не подвергали пыткам — составлялись лишь соответствующие протоколы допросов для отвода глаз. Заключенных буквально до последней минуты манили надеждой на помилование, вероятно, ссылались на пример сэра Грифина Меркема, чтобы они не раскрыли правду в своих предсмертных заявлениях на эшафоте.

Техника добывания документов, содержащих признания злоумышленников, была разработана еще со времени «заговора Ридольфи». Как правило, заключенным не позволяли самим писать собственные признания — они создавались на основе их показаний, которые сокращались или дополнялись, делались более ясными или, напротив, двусмысленными в зависимости от планов властей. Именно такова была процедура фабрикации признаний Роберта Винтера, Дигби и Роквуда. Исключение было сделано только для лиц, на которых можно было положиться, — для Гая Фокса, Томаса Винтера и Френсиса Трешама. Историк С. Гардинер свидетельствует, что протоколы показаний Гая Фокса не носят следов подделки — из них явствует, как, преодолевая на допросах упорство арестованного, власти постепенно расширяли свои прежде скудные сведения о заговоре[227]. В изображении Ф. Эдвардса предстает иная картина. Фокс написал собственноручное признание 8 ноября. Интересно, что 9 ноября Уод письменно просил Солсбери посетить Тауэр «для инспекции», а в действительности, вероятно, чтобы уговорить Фокса и дальше играть отведенную ему роль. Уод сообщил, что Фокс выразил готовность раскрыть душу только перед главным министром. Поэтому следовало поднять настроение Фокса, которому предстояло узнать, что руководители заговора, известные ему как люди Сесила, погибли при аресте, и уверить его, что такой «несчастный случай» не произойдет с ним самим. При посещении Тауэра 9 ноября Сесил обратил внимание, что Фокс неправдоподобно легко делает свои признания, поэтому в протоколах и появляются записи о данных под пыткой показаниях. Подписывая их, Фокс сделал вид, будто у него не слушается рука после дыбы. Очень трудно подделать чужую подпись. Однако читатель может сам легко убедиться, сколь несложно сделать собственную подпись неузнаваемой. Достаточно делать необычайный нажим, легко вибрировать рукой и в конце провести прерывистую линию, как если бы не было сил удержать перо.

«Исповедь» Томаса Винтера была, вероятно, написана Монком и отредактирована Сесилом. Задачей Винтера было слово в слово скопировать черновик, который ему, очевидно, передали 21 ноября (именно в этот день Уод писал Сесилу, что рука у Винтера действует лучше и он напишет то, что удастся еще вспомнить). Интересно отметить, что эта длинная исповедь написана очень живо, к тому же со множеством подробностей, которые подтверждают показания Фокса (в том числе и об Оуэне) и которые как будто только для этого и удержались в памяти. Эти подробности не упоминались никем другим из заговорщиков.

«Исповедь» имела очень мало общего с обычными признаниями обвиняемых, зато идеально подходила для обнародования. Мало вероятно, что все это составил тяжелораненый Винтер, который еще совсем недавно почти не мог владеть рукой.

Что Винтер записывал текст, явствует также из сравнения его «оригинала» с копией (на деле копии с копии, снятой немедленно Монком). Винтер местами механически повторял чужие фразы, делал ошибки, которые Монк исправлял в своей копии. На третьей странице оставлено пустое место, где должно было стоять название гавани, в которой высадился Винтер, — очевидно, он не сумел разобрать это слово в бумаге, с которой списывал «исповедь», а Монк предпочел выбросить всю фразу, включая пропущенное название. В свою очередь Монк при списывании тоже допустил неточности. Потом прокурор Кок добавил имя иезуита Джерарда. Конечно, «черновик» Сесила был сразу же уничтожен. Остались мнимый «оригинал» Винтера и копия Монка. Оба они были составлены 23 ноября 1605 г. Но потом дата «оригинала» Винтера-была изменена — возможно, для того, чтобы можно было смешивать его с другим, более аутентичным признанием Винтера от 25 ноября, а также чтобы в служебной переписке отличить от копии Монка, датированной 23 ноября. Интересно отметить, что Солсбери в письме английскому послу во Фландрии Эдмондсу от 24 июня 1606 г. «цитирует» из «исповеди» Винтера от 25 ноября абзац, изменив в нем все — от первого до последнего слова[228].

Суд над заговорщиками был комедией с заранее распределенными ролями. Подсудимые были доставлены по реке из Тауэра в Вестминстер и до начала суда, как сообщает отчет, находились полчаса или более в Звездной палате. Здесь они получили последние инструкции. (Между прочим, в числе подсудимых находились как «провокаторы» Томас Винтер, Гай Фокс и др., так и «простаки» вроде Амброзия Роквуда и Эвергарда Дигби. Не ясно, как же их можно было вместе инструктировать перед судом?)

Английское правительство настаивало перед правительством эрцгерцога Альберта на выдаче своих врагов, особенно Хью Оуэна, но отказалось представить документальные доказательства их участия в заговоре, требуя, чтобы поверили на слово Якову I, что такие бесспорные доказательства существуют. А потом были представлены фальшивки — «признание» Фокса и «исповедь» Томаса Винтера.

Теперь о Трешаме. К нему была допущена жена — совершенно необычная милость в отношении государственного преступника, соучастника планов покушения на короля. По мнению Ф. Эдвардса, при содействии Уода легко было обеспечить бегство Трешама в женском наряде под видом служанки его жены. (Более строгие правила контроля над свиданиями заключенных с их родными были введены в 1607 г.) Дело, вероятно, обстояло так: две женщины — Анна Трешам и ее служанка — пришли в Тауэр, потом одна из них покинула тюрьму, а после смены караула вечером снова две женские фигуры выскользнули за ворота крепости и сели в лодку, которая доставила их на корабль, отправлявшийся во Францию. Бегство произошло около 30 ноября, а письма Уода, упоминающие о Трешаме, о развитии его болезни и о его смерти датированы декабрем, таким образом, сознательная фальшивка. Взамен этого Анна Трешам написала якобы под диктовку больного мужа, а в действительности по указанию властей признание Трешама об участии Гарнета в заговоре. Хотя признание явно написано Анной (это становится очевидным при сравнении сохранившихся писем), в бумаге имеется постскриптум, что оно собственноручно написано доверенным человеком Трешама, его управляющим Уильямом Вейвейсуром. Очевидно, это было сделано, чтобы не привлекать внимание к Акне Трешам. Правда, по получении 23 декабря 1605 г. известия о смерти Трешама Сесил письменно приказал, чтобы голова преступника была отделена от туловища, которое следует похоронить внутри Тауэра. Впоследствии отрезанная голова была послана в графство Нортгемптон и выставлена там для устрашения изменников. Однако к этому времени ее не узнала бы даже родная мать преступника, и поэтому здесь могла быть использована отрубленная голова одного из изуродованных перед смертью заговорщиков, после того как их трупы уже продемонстрировали в Лондоне. В служебных регистрах Тауэра, впрочем не очень аккуратно составлявшихся, не отмечено захоронение тела Трешама.

Такова точка зрения Эдвардса, повторяющего в данном случае своих предшественников из числа католических историков. Одиако снисходительное отношение к Трешаму находит куда более правдоподобное объяснение, если допустить, что за него ходатайствовал муж его сестры лорд Монтигл и что тот осведомил Сесила, кто является автором письма, разоблачающего намерения заговорщиков. Напротив, если предположить вместе с Ф. Эдвардсом, что Трешам был правительственным шпионом, то становится непонятной такая мягкость Сесила. Ведь, разрешая Трешаму свидания с женой, министр должен был считаться с опасностью, что, ожесточенный неблагодарностью арестовавших его властей, узник мог рассказать о своей действительной роли в заговоре и тем самым разоблачить всю игру лорда Солсбери.

Мнимая смерть Трешама решала сразу несколько проблем: во-первых, пресекались опасные слухи, что Трешам по каким-то мотивам получит пощаду. С другой стороны, остальные агенты министра, понимая, что скрывается за этой «смертью», могли видеть в ней залог и своего собственного спасения, если они останутся до конца верными Сесилу. Уод в письме Сесилу от 23 декабря довольно искусно выразил эту мысль, конечно завуалированно, во фразе, столь долго ставившей в тупик историков: «Я обнаружил, что его друзья непостижимо убеждены, будто он излечится от этой болезни, и здесь говорят, что им нечего опасаться действий правосудия».

В рукописях Британского музея сохранилось письмо, опубликованное в «Хронике» Стоу в 1631 г. Оно было написано 1 декабря 1605 г. в Кале секретарем графа Нортумберленда Дадли Карлтоном и адресовано британскому послу сэру Томасу Эдмондсу. Карлтон писал, что между Кале и Булонью на почтовой станции он повстречал двух англичан, которые явно старались скрыться от него. «Один из них походил на Френсиса Трешама, но тот, говорят, находится в Тауэре». Трешам и ранее бывал в этих краях и теперь, используя старые знакомства, отправлялся дальше на юг. Английский посол в Испании сэр Чарлз Корнуоллис 22 февраля 1606 г. писал: «Пример такого рода и заботливая присылка из Франции лица, подозреваемого в недавней измене, подействовали здесь лучше, чем любой довод или авторитет»[229]. Надо заметить, что у сэра Чарлза вообще проживали в посольстве самые различные постояльцы, например осужденный в Англии некий Джон Джуд (вероятно, псевдоним), который был помилован благодаря заступничеству Томаса Уилсона, секретаря Роберта Сесила. Джуд был другом еще одного лица — некоего Мэтью Брюниджа. Сохранились письма Брюниджа начиная с сентября 1607 г. к Томасу Уилсону (более ранние четыре письма исчезли). Он пишет, что отец его умер и он зависит в денежном отношении от матери (лишь очень небольшая часть имущества Трешама была конфискована. Остальными владениями управляла его мать как собственностью ее покойного мужа). Джуд писал о Брюнидже как о резко выделяющемся среди сотрудников посольства человеке. Почерк Брюниджа напоминает почерк Трешама. Брюнидж сообщал о намерении вернуться в Англию в 1607 г. — этого не произошло. Возможно, позднее он совершил поездку в Италию. Роберт Парсонс в письме из Рима от 22 июля 1610 г. упоминает о каком-то Трешаме, но, возможно, иезуит имел в виду эмигранта капитана Уильяма Трешама.

Для обоснования своей концепции Ф. Эдвардс должен доказывать целый ряд малоправдоподобных тезисов. Во-первых, что вся официальная переписка с самого начала фальсифицировалась, чтобы свидетельствовать в пользу правительственной версии. При этом, поскольку Сесил и его подручные (включая и заговорщиков вроде Кетсби) вряд ли могли так поступать из опасения, что их самые секретные бумаги попадут в чужие руки, приходится выдвигать новую гипотезу, что они стремились обмануть главным образом потомство[230]. При такой предусмотрительности в отношении того, чтобы влияние «порохового заговора» испытали и будущие поколения, странно выглядит неосторожность Сесила, фактически раскрывшего свои карты перед членами Тайного совета, пусть в данный момент дружественными к нему, но которые завтра могли использовать это признание против самого министра. Во-вторых, крайне нелогичным выглядит и поведение многих заговорщиков из числа агентов Сесила. У них не было мотивов начинать эту смертельно опасную игру. Ведь те же Кетсби и Трешам были оштрафованы, но прощены после мятежа Эссекса. Участие в мнимом заговоре явно не было путем ни к большим деньгам, ни к блестящей карьере, которые, быть может, оправдывали бы в их глазах такой риск. Ведь было известно, что по крайней мере часть участников заговора кончали страшной смертью на эшафоте.

Многочисленные размышления, которые Ф. Эдвардс совершенно произвольно приписывает заговорщикам, нисколько не делают более убедительными мотивы их согласия стать орудием провокации. Более того, для объяснения некоторых их действий, особенно после раскрытия заговора, Эдвардс должен вводить новый мотив — недоверие к тому, выполнит ли Сесил свои обещания сохранить им жизнь. Почему эта мысль не возникала у них раньше, когда еще было время сойти с опасного пути? И мог ли Сесил считать, что Фокс или Винтер будут продолжать верить ему и играть его игру, даже стоя перед виселицей? И как в таком случае Сесил считал возможным допустить отъезд за границу столь убийственного для него свидетеля, как Френсис Трешам, который мог подпасть там под влияние иезуитов, и т. п.?

Сторонники версии фабрикации заговора Сесилом доказывают, будто он чуть ли не сфальсифицировал все следствие. Однако в числе лордов — членов комиссии, допрашивавших заговорщиков, было несколько явных врагов и соперников Сесила, которые никак не согласились бы стать орудием в руках честолюбивого министра. Напротив, они постарались бы сразу разоблачить перед Яковом I игру Сесила. Комиссия, расследовавшая заговор, состояла из лордов Ноттингема, Сеффолка, Девоншира, Вустера, Нортгемптона, Солсбери, Мара, верховного судьи Попема и генерал-прокурора Кока. С. Гардинер обратил внимание на то, что среди них только Вустер был всегда по религиозным убеждениям католиком, а также Нортгемптон, хотя тот посещал англиканскую службу. Сеффолк был дружественно настроен к католикам. Ноттингем ранее был католиком, принадлежал к партии сторонников союза с Испанией и политики терпимости в отношении своих бывших единоверцев. Немыслимо, чтобы Сесил мог привлечь этих вельмож к фабрикации католического заговора.

Наконец, в-третьих, концепция Ф. Эдвардса предполагает, что не было вообще никаких попыток организации католических заговоров, что дым — вопреки пословице — был совсем без огня. Все это сопровождается некритическим восхвалением Гарнета и его коллег. Такая апологетика способна только усилить скептицизм в отношении всего построения, сконструированного историком-иезуитом.

Как доказал С. Гардинер, к весне 1605 г. для Солсбери не было никакой нужды прибегать к провоцированию заговора с целью побудить Якова продолжать гонения католиков — король и сам уже был убежден в целесообразности такого политического курса. Что же касается приводимых Эдвардсом документальных свидетельств, в том числе и впервые вводимых в научный оборот, то среди них нет ни одного, который имел бы характер доказательства. Все они (о контактах Томаса Перси и Кетсби с Сесилом, о встрече Карлтона с человеком, похожим на Френсиса Трешама, в Кале) могут быть объяснены как повторение непроверенных слухов, следствие ошибок и сознательных вымыслов.

Ф. Эдвардс не доверяет ни одному официальному документу, будь то печатные правительственные публикации или секретная служебная переписка Сесила с его подчиненными, придавая им прямо противоположный смысл. Поступать так всегда — значит подгонять факты под предвзятую теорию. В некоторых же случаях это, однако, оборачивается… чрезмерным доверием к официальной версии. Так, Эдвардс немало пишет о поездке в 1603 г. одного из заговорщиков — Кристофера Райта — вместе с Гаем Фоксом в Мадрид, домысливая, что первый по поручению Сесила вербовал будущего «дьявола подвала» и дурачил испанские власти. Оказывается, однако, включенные в «закон об осуждении» 1606 г. сведения о поездке К. Райта, убитого во время ареста заговорщиков в Холбич-хаузе, не соответствуют действительности. Вместо него ездил в Мадрид нигде в английских источниках не упоминаемый Энтони Даттон. Об этом свидетельствуют испанские архивы, которые были изучены коллегой Ф. Эдвардса иезуитским историком А. Луми[231].

Ранее отрицание «испанской измены» концентрировалось вокруг доказательств, что в Мадриде (и Риме) не думали о новой армаде против Англии. Ф. Эдвардс из утверждения, что Испания отказалась от планов Филиппа II, делал вывод, будто разочарование Кетсби, Винтера и их друзей в поддержке извне побудило их принять предложение стать тайными слугами английского правительства и орудиями в осуществлении провокации крупного масштаба — «порохового заговора». А. Луми уклоняется от разбора концепции своего собрата по ордену, ставя более скромные, но зато более реальные цели.

О чем же говорят испанские документы?

После смерти Филиппа II в 1598 г. его преемник должен был решать, стоит ли продолжать подготовку нового «английского дела» — экспедицию против Англии. Сторонники ее стремились доказать, что удобный момент наступит сразу после смерти старой королевы, которая так и не назначила себе преемника. Однако предшествующий опыт научил испанский двор осторожно относиться к обещаниям, что английские католики поднимут восстание при первом появлении испанской армии. Летом 1599 г. расширение восстания в Ирландии побудило Мадрид направить новую армаду не в Англию, а для поддержания ирландских повстанцев. Испанская эскадра была задержана неблагоприятными ветрами и должна была вернуться в Галисию. В августе 1601 г. в Ирландии, в Кинсале, высадился испанский отряд, который, однако, вынужден был уже в декабре капитулировать перед английскими войсками. Выявилось, насколько сложной задачей была координация действий экспедиционной армии и восставших — даже в Ирландии, где католики составляли в отличие от Англии подавляющее большинство населения. Кроме того, на испанский двор стала оказывать воздействие и перспектива заключения мира с Лондоном, ставшая реальной после предварительного дипломатического зондажа. Можно было опасаться также сопротивления французского короля Генриха IV любой попытке возвести дочь Филиппа II на английский престол. Сама инфанта и ее муж эрцгерцог Альберт, являвшиеся полунезависимыми правителями Южных Нидерландов, тоже склонялись к миру с Англией. Вдобавок в Мадриде опасались чрезмерного усиления правительства в Брюсселе, которое было бы следствием возведения инфанты на английской трон.

Тем не менее, когда в 1602 г. в Испанию прибыл Томас Винтер, ему был оказан, вопреки тому, что пишет Ф. Эдвардс, самый теплый прием. Ему посулили субсидию в 100 тыс. дукатов (около 25 тыс. ф. ст.) и дали обещание, что экспедиция в Англию состоится весной следующего года. Однако ее сначала отложили, а потом окончательно отказались от посылки еще одной армады. Мирное занятие Яковом I английского престола лишь утвердило испанское правительство в правильности такой позиции. В этом могли убедиться новые посланники английских католиков — Энтони Даттон и Гай Фокс, которые находились в Испании с мая по август 1603 г. За ними было установлено строжайшее наблюдение, чтобы своими действиями они не препятствовали успеху начавшихся мирных переговоров[232].

Какой свет бросают эти документы на концепцию Ф. Эдвардса? Они, ничего не доказывая, делают еще более неправдоподобной гипотезу, будто переговоры Винтера, Даттона и Фокса были началом тонко задуманной провокации. Трудно представить себе, что Роберт Сесил еще в последние годы правления Елизаветы, при неопределенности вопроса о престолонаследии, счел выгодным подталкивать Испанию к новому нападению, исход которого было невозможно предсказать заранее. Если же исключить провокацию, то приходится признать, что политически активные круги испанских католиков — будущие участники «порохового заговора» — довольно высоко оценивали свои силы и шансы, даже если сознательно и несколько преувеличивали их в материалах, посланных в Мадрид. Во всяком случае в этих кругах считалась реальной возможность одержать победу с помощью испанского экспедиционного корпуса. Тем самым испанские документы подтверждают существование таких планов и настроений, о которых говорили в своих показаниях арестованные участники «порохового заговора» и которые историки школы Ф. Эдвардса готовы также отнести к числу сказок, сочиненных под диктовку Роберта Сесила.

Выше говорилось, что Ф. Эдвардс оставляет без доказательств свой главный тезис. А вторым «китом» его концепции является допущение, что все сохранившиеся источники фальсифицированы, и присвоение на этом основании права делать из любого документа выводы, прямо противоположные тем, которые напрашивались бы без этого допущения.

Примерно так же, заметим мы, Ф. Эдвардс мог бы «обосновать» и утверждение, что шпионом Сесила являлся отец Гарнет и что именно через него министр привел в действие весь механизм «порохового заговора».

С помощью такого метода можно доказать все, что угодно, даже то, что сам Роберт Сесил был агентом испанского двора. Есть и «доказательства»: ведь Сесила обвинял в этом Эссекс, кроме того, главный министр получал испанскую пенсию. Известно, что Яков I не любил Сесила, а лишь терпел его по необходимости и выражал свои истинные чувства в обидных кличках («маленькая гончая» и др.), которые так бесили главного министра. При возведении же на престол испанской инфанты, не имевшей корней в стране, Сесил стал бы действительно всемогущим. Министр до последней минуты щадил католических фанатиков — участников «порохового заговора», хотя превосходно знал об их действиях; он установил контакты с Томасом Перси, Кетсби, Трешамом, разумеется из осторожности не раскрывая своих карт и окружая их своими соглядатаями, чтобы помешать в любом случае раньше времени разоблачить себя. Поскольку руководители «порохового заговора» догадывались, что Сесил — агент Мадрида, ему после неуспеха этого заговора пришлось «убрать» их руками шерифа Уэлша и его людей, а тех, кто спасся от взрыва в Холбич-хаузе, до последней минуты тешить надеждами на спасение (Френсису Трешаму даже действительно позволили ускользнуть из Тауэра и уехать за границу)…

Мы не будем продолжать, цепь этих домыслов, приведенных с единственной целью — проиллюстрировать, чего стоит метод историка-иезуита Ф. Эдвардса.

Таким образом, не существует прямых доказательств, что Сесил спровоцировал заговор, да и вряд ли такие доказательства могли сохраниться. Зато очень вероятно, что министр узнал о заговоре вскоре после того, как конспираторы приступили к действиям, и при этом узнал сразу от нескольких лиц, хотя неизвестно, насколько подробной была полученная им информация. Одним из возможных источников сведений мог быть Монтигл, другим — Томас Эллисон, вращавшийся среди эмигрантов во Фландрии. Правительство получило также сообщение от упоминавшегося Генри Райта, занимавшего какой-то пост при дворе. Еще в апреле 1604 г. Райт сообщил о заговоре сэру Томасу Чэлонеру, доверенному лицу Сесила, и, как жаловался Райт, не получил никакого вознаграждения за свои труды, продолжавшиеся почти два года, вплоть до получения письма лордом Монтиглом. Райт апеллировал к самому королю, который, как это становится ясным, не только знал о «службе» Райта, но и прямо ее одобрял.

Фокс после ареста даже под пыткой не назвал никаких имен. Он признался только, что его собственная фамилия не Джонсон, а Фокс. Таким образом, до 8 ноября, когда под более жестокой пыткой он назвал имена других заговорщиков, правительство официально знало об участии в заговоре лишь Фокса и Томаса Перси, который арендовал подвал под палатой лордов. Тем более показательно, что уже 7 ноября была издана официальная декларация, предписывающая арестовать Кетсби, Винтера, Роквуда, Гранта и других заговорщиков. Следовательно, правительство имело какую-то информацию, может быть не очень определенную и точную. У него были данные, чтобы начать действовать, и если оно долго медлило, то, очевидно, потому, что ожидало момента, когда будет выгоднее всего «раскрыть» заговор.

Эдвардс и другие историки из Ордена иезуитов не смогли доказать правильность своей откровенно тенденциозной концепции. Несомненно только, что Англии в это время приходилось уже значительно меньше, чем прежде, опасаться угрозы со стороны сил контрреформации и что хитрый Роберт Сесил, отлично учитывавший это, тем более стремился превратить ослабевшую угрозу в орудие, которое можно было бы использовать во внутриполитических целях (в том числе и для укрепления своего личного влияния на короля). Его современник известный английский дипломат Генри Уоттон даже считал фабрикацию заговоров необходимостью для поддержания репутации политического деятеля[233]. А результаты, достигнутые английскими властями с помощью судов над заговорщиками, были немаловажными. Оливер Кромвель вспоминал: «Паписты в Англии со времени моего рождения считались испанизированными»[234]. Однако эти «достижения» вскоре стали обращаться против самого правительства, вставшего на путь соглашения с Испанией и ее союзниками. Неспособность монархии в правление Якова I, а потом Карла I дать отпор новым притязаниям католической контрреформации вызывала растущее возмущение пуритан[235] и способствовала тем самым формированию субъективных предпосылок для английской буржуазной революции середины XVII в. Кетсби и его сообщники пытались взорвать короля вместе с парламентом. Прошло три-четыре десятилетия, и сам парламент восстал против короля.

Изобилие заговоров отнюдь не было чем-то исключительным, характерным только для Англии и Шотландии того времени. Нисколько не меньше их было и во Франции, и в ряде других европейских стран. Тем менее они могут относиться к специфике развития отдельных государств, поскольку заговоры оказывались прямо или косвенно связанными с противоборством на международной арене лагерей католической контрреформации и протестантизма, в конечном счете отражавшим классовые антагонизмы переходной эпохи от феодализма к капитализму. Особенности эпохи определили чрезвычайно большой удельный вес методов тайной войны в арсенале средств, применявшихся контрреформацией. Вместе с тем правительства одних стран часто, а других — лишь в редких случаях использовали механизм судебного процесса для расправы с заговорщиками. Этот утвердившийся в Англии способ еще не вошел во многих европейских государствах в обычай при наказании участников антиправительственных заговоров. Суды там еще не играли роль главного посредника между монархом и палачом.

История английских политических процессов XVI и первой половины XVII в., в особенности поведение обвиняемых на этих процессах, а потом и их предсмертные речи на эшафоте, может служить свидетельством нарастания политической оппозиции против абсолютизма, формирования идеологических предпосылок революции. В том крайнем, поистине отчаянном положении, в каком оказывались осужденные, с особой отчетливостью проявлялись основы их мировоззрения, сдвиги в социальной психологии. Покорных жертв абсолютистского государства в правление Генриха VIII сменяют в середине и второй половине XVI в. противники установленной власти, открыто бросающие ей вызов, хотя этот вызов еще облачен в форму несогласия с господствующей церковью. В начале XVII в. у осужденных политической юстицией все чаще проявляется, по-прежнему в религиозной оболочке, неприятие монархического королевского произвола в его различных проявлениях, однако не приводящее еще к открытому отрицанию самого института монархии.

Расстановка классовых сил, и прежде всего союз буржуазии и обуржуазившейся части дворянства, обусловивший консервативный характер Английской буржуазной революции середины XVII в., способствовала тому, что новый политический протест облекался и в судебном зале в старые, привычные формы. Во время революции процессы против главных советников Карла I— графа Страффорда и архиепископа Лода, проходившие вопреки воле монарха, несмотря на его сопротивление, внешне напоминали суды над отдельными королевскими министрами, которых еще во времена Генриха VIII порой превращали в удобных козлов отпущения и отправляли на плаху, чтобы снять с короны ответственность за непопулярную политику. В тюдоровское время часто пытались приплетать политические мотивы к тому, что на деле было просто расправой монарха со ставшими лично ему неугодными лицами. Консервативный характер Английской революции ярко проявился в том, что первоначально делалась попытка приглушить политический смысл главного процесса этих лет — суда над королем Карлом или во всяком случае проводить этот процесс на основе старого, дореволюционного законодательства.

Монарх на скамье подсудимых

…Когда через 11 лет после этого процесса судили оставшихся в живых «цареубийц», юристы короны долго ломали голову над сложной правовой проблемой: считать ли день казни, 30 января 1649 г., последним днем царствования Карла I или первым днем правления его сына Карла II? По закону не должно быть разрыва даже в один день. Одни судьи полагали, что можно выйти из непредвиденного затруднения, отнеся этот роковой день к обоим царствованиям, другие выражали сомнение в правильности такого толкования законов. В результате, чтобы обойти столь непреодолимую преграду, обвиняемым было инкриминировано не убийство Карла I 30 января, а злоумышление против жизни короля 29 января 1649 г.[236]

А ведь в этот никак не умещающийся ни в одно царствование день 30 января приказ о приведении в исполнение смертного приговора прямо указывал, что подлежит казни «король Англии». И палач уже на эшафоте именовал Карла не иначе как Ваше Величество. Как ошибся бы тот, кто увидел здесь неизжитую рабскую психологию, инерцию почтения перед священной особой помазанника божьего! Нет, это был поистине революционный разрыв с прошлым: меч народного правосудия карал не частного человека, а монарха. Как говорил прокурор Джон Кук, суд «вынес приговор не только одному тирану, но и самой тирании»[237].

Монархов и до этого нередко насильственно свергали с трона, немало их кончало жизнь под топором палача, но всегда при этом они объявлялись узурпаторами престола. Их лишали жизни, ко по приказу другого, объявленного законным государя. Исключительность процесса Карла I подчеркнула сама история: только через полтора столетия, в годы другой, еще большей по масштабам народной революции, снова бывшие подданные судили своего монарха. Но и в XVII в. это стало событием, эхо которого прокатилось по всей Европе.

Процесс Карла I поражал воображение также силой характера врагов, столкнувшихся в этом деле. Во многом можно было обвинить Карла: и в стремлении утвердить на английской почве королевский абсолютизм иноземного типа, и в полной неразборчивости в средствах, и в готовности на циничное попрание самых торжественных обещаний, на сговор с врагами страны и на предательство, если это было в его интересах, своих наиболее верных сторонников, на отречение от исполнителей своих приказаний и на то, что, если нужно, он пролил бы реки крови своих подданных. Но нельзя отказать Карлу в неукротимой энергии, в убежденности в справедливости своего дела, в том, что используемые им дурные средства служат благой цели. Уже в предсмертной речи с эшафота он заявил собравшейся толпе: «Я должен сказать вам, что ваши вольности и свобода заключаются в наличии правительства, в тех законах, которые наилучше обеспечивают вам жизнь и сохранность имущества. Это проистекает не из участия в управлении, которое никак вам не надлежит. Подданный и государь — это совершенно различные понятия»[238]. За несколько минут до казни Карл продолжал отстаивать абсолютизм с таким же упорством, как и в годы наибольшего расцвета своего могущества.

Революционерам надо было еще созреть для борьбы и для торжества над таким убежденным противником, за которым стояли столетние традиции, привычки и обычаи многих поколений. Надо помнить еще об одной характерной черте тогдашней политической обстановки и общественной атмосферы. Несомненно, что только давление снизу, со стороны народа, побудило руководителей парламентской армии — Оливера Кромвеля и его единомышленников — пойти на углубление революции, ликвидацию монархии и провозглашение республики. Это, однако, не исключало того, что лондонская толпа была раздражена своекорыстной политикой парламента. Недовольство вызывалось растущим бременем налогов, разорением, связанным с многолетней гражданской войной. Стоит ли удивляться, что порой это недовольство окрашивалось в монархические тона? С другой стороны, большое число парламентских политиков боялось народа и готово было цепляться за монархию как возможного союзника. Карьеристский расчет заставлял этих людей сомневаться в прочности порядка, который будет создан без привычной монархической формы власти, страшиться ответственности в случае реставрации Стюартов, что все время оставалось реальной политической возможностью.

Не так-то просто было найти юриста, который составил бы обвинительный акт против короля. Палата лордов отказалась принять решение о предании Карла суду. Палата общин, подвергнутая «чистке» от сторонников соглашения с королем, назначила в качестве судей лиц, на верность которых, как считали, можно положиться. Однако большинство из них сразу же отказались от назначения. Остальные под разными предлогами не пришли на заседание суда или не поставили свои подписи под приговором. Среди них был и главнокомандующий армией генерал Томас Ферфакс.

Нужна была поистине железная воля Кромвеля и его ближайшего окружения, а также тех демократически настроенных офицеров-левеллеров (уравнителей), которые по своим политическим взглядам стояли левее руководителей армии, чтобы преодолеть страхи одних, возражения других, интриги и эгоистические расчеты третьих и решиться на чрезвычайную меру, поразившую Европу. Делая этот дерзкий революционный шаг, верхушка армии стремилась внешне сохранить связь с английской конституционной традицией, по крайней мере с теми ее положениями, которые не были ликвидированы самой логикой развития революции. Суд должен был исходить, хотя бы внешне, из существовавших до революции законов[239].

Именно в этой плоскости и началась 20 января словесная дуэль между председателем суда Брейдшоу и Карлом в Вестминстер-холле, где проходил процесс короля. Черные камзолы пуританских судей, многочисленная стража с мушкетами и алебардами, внимательно наблюдавшая за зрителями на галереях, подчеркивали суровую торжественность происходившего. Брейдшоу объявил «Карлу Стюарту, королю Англии», что его будут судить по решению английского народа и его парламента по обвинению в государственной измене.

Карл обвинялся в том, что, будучи признанным в качестве короля Англии и наделенным поэтому ограниченной властью и правом управлять согласно законам страны, злоумышленно стремился к неограниченной и тиранической власти и ради этой цели изменнически повел войну против парламента. Карл возразил: «Англия никогда не была государством с выборным королем. В течение почти тысячи лет она являлась наследственной монархией». «Конституционная» аргументация обвинения сразу же обнаружила свои слабые стороны, и это дало дополнительные основания колеблющимся выразить свои сомнения. Но это же усиливало решимость таких людей, как прокурор Кук, заявивший: «Он должен умереть, а с ним должна умереть монархия»[240]. 30 января 1649 г. Карл I взошел на эшафот. Англия была провозглашена республикой.

Оговор и заговор

Опасаясь народа, буржуазия и новое, обуржуазившееся дворянство возвратили на престол Стюартов. Королем стал сын Карла I. Реставрация сопровождалась судебными процессами и казнями «цареубийц». Новый король Карл II (1660–1685) вскоре нарушил многие из обещаний, которые он давал, возвращаясь из эмиграции. Но у него хватило ума не покушаться на основные экономические результаты революции. Поэтому ему прощалось не только растранжиривание государственных средств на содержание целого гарема фавориток, но даже тайная (в деталях), а в общем и целом известная продажа независимости английской внешней политики за весьма весомую сумму французскому королю Людовику XIV. Для такой терпимости были свои серьезные причины: до поры до времени английскую буржуазию устраивала враждебность «короля-солнца» (еще только приступавшего к осуществлению своих широких завоевательных планов) к Голландии, «протестантской сестре» и в то же время торговому конкуренту, против которой Англия не раз вступала в вооруженную борьбу. Но подобная снисходительность не распространялась на планы реставрации католицизма и абсолютизма, которые лелеял узколобый фанатик — младший брат короля Яков, герцог Йоркский, ставший наследником престола (у Карла не было законных детей).

Карл II понимал растущее политическое значение настроений влиятельных буржуазных кругов, еще не получивших тогда наименование общественного мнения. От недовольных попытками Карла II вернуться ко временам королевского абсолютизма тоже не ускользнуло, какую роль стала играть эта новая сила. А уже стечение исторических обстоятельств привело к тому, что влияние едва вышедшего из пеленок «общественного мнения» проявило себя прежде всего в складывании новых форм фабрикации политических процессов.

При Генрихе VIII обвиняемым инкриминировался прежде всего заговор против монарха, при королеве Марии — против реставрации католицизма, при Елизавете I — против монархии, «государственной церкви и независимости страны в угоду иноземным враждебным силам. При Генрихе VIII попросту изобретали заговоры, при Елизавете и Якове возникали уже пестрота и разнообразие — действительные заговоры причудливо переплетались с частично или полностью сфабрикованными. Так было, как мы помним, с иезуитскими заговорами, в организацию которых вносила свою посильную лепту и тайная политическая полиция. Но полностью иезуитам стали платить их же монетой, когда «Общество Иисуса» превратили в удобный жупел. Обвинения в связи с иезуитами стали привычным средством возбуждения общественного мнения против политических противников. Если при Елизавете и первых двух Стюартах политические процессы устраивали, адресуясь к толпе, то в правление реставрированных после революции Стюартов толпа начинает принимать непосредственное участие в подготовке таких процессов. Она становится движущей силой этой подготовки, но силой, действующей по подстрекательству извне и не ведающей, что творит. И вдобавок ко всему силой, порой направляемой вовсе не правительством и враждебной его не декларируемым, а реальным, хотя и скрываемым, намерениям.

В конце 70-х годов XVII в. в Англии резко обострилась политическая борьба, замаячила перспектива новой революции. Правда, вожди оппозиции, которая как раз в эти годы формировалась в политическую партию вигов, не выдвигали радикальных лозунгов. Они говорили о необходимости защитить короля и государственную англиканскую церковь от происков папистов, стремящихся восстановить в Англии католичество, утвердить абсолютизм по континентальному образцу, отнять у парламента его права. И тут лидерам оппозиции сыграли на руку из поколения в поколение передававшиеся рассказы, в которых изобличались иезуитские козни[241].

В Англии продолжало сохраняться, правда численно все сокращавшееся, католическое меньшинство — к концу 60-х годов XVII в. насчитывалось около 260 тыс. католиков (примерно 5 % от пятимиллионного населения страны), около 500 католических священников, включая 120 иезуитов. Рим ни в то время, ни впоследствии не отказался от своего притязания на обладание правом смещать монархов, неугодных церкви. Присяга же верности английским властям включала пункт, отрицающий такое право. Именно поэтому-то католикам предписывалось не давать присягу. Феодально-абсолютистская реакция в Англии действительно выступала под католическим знаменем и пользовалась поддержкой извне. Однако эта поддержка проистекала не от распавшегося уже лагеря контрреформации, а от претендовавшего на европейскую гегемонию Людовика XIV, воевавшего с императором, традиционной опорой этого лагеря. Иллюзией было приписывать папству главную роль в планах утверждения абсолютизма в Англии, хотя иезуиты (да и все английское католическое духовенство) поставили себя на службу этим планам.

Многие англичане сознавали, что Рим и католические державы не могут серьезно думать о военной интервенции, о посылке новой «Непобедимой армады». Однако это убеждение дополнительно порождало страхи перед тем, как бы паписты не попытались добиться осуществления своих намерений с помощью тайного заговора.

После большого лондонского пожара 1666 г., во время которого сгорела большая часть Сити, виновниками этого события стали считать католиков, и особенно иезуитов. Вступление Англии в войну на стороне Голландии против Франции Людовика XIV только усилило эти подозрения. Они не рассеялись, а, напротив, еще более возросли, когда Людовик XIV превратился в союзника Карла II. А для того чтобы придать нужный ход этим опасениям, было применено оружие, многократно и с полным успехом использовавшееся в английской политической практике. Проще говоря — донос. Конечно, это испытанное средство подверглось некоторому обновлению в соответствии с духом времени.

Раньше попросту доносили властям, которые уже сами решали, как воспользоваться полученным наветом. Теперь же донос по-прежнему традиционно представлялся на благоусмотрение монарха, фактически же адресовался к населению английской столицы.

Впрочем, в «папистском заговоре», о котором речь пойдет ниже, столько же от действительных или мнимых католических заговоров времен Елизаветы I и Якова I, сколько и от, по-видимому, сфабрикованных властями пуританских «заговоров» первых лет Реставрации. За участие в них, в частности, в 1662 г. был казнен Томас Тондж, родственник (возможно, даже родной брат) некоего Исраэля Тонджа, а в 1664 г. в Йорке по тому же обвинению на плаху был отправлен «капитан Отс», почти несомненно родственник Титуса Отса[242], — главных действующих лиц «папистского заговора».

Титус Отс, сын капеллана кромвелевской армии, вернувшегося позднее в лоно англиканской церкви, родился в 1649 г. После учебы в Кембридже он принял духовный сан и получил место приходского священника в графстве Кент. Там вскоре стали уличать его в пьянстве и даже еретических взглядах, унаследованных от отца, бывшего анабаптиста. Потеряв приход, Отс вступил в тяжбу с местным богатым сквайром Паркером, обвиняя его в произнесении «изменнических слов», а его сына Уильяма — в содомском грехе. Обвинение было опровергнуто, Отсу предъявили иск об убытках в 100 ф. ст., вдобавок он должен был предстать перед судом квартальной сессии по обвинению в лжесвидетельстве. Отс предпочел вместо этого завербоваться капелланом на корабль «Эдвенчур» («Приключение»), который направлялся в Танжер (в Северной Африке тогда находился английский гарнизон). Но это «приключение» окончилось для Отса увольнением за «противоестественные действия, которые не подобает называть»[243]. Как справедливо замечает один историк, учитывая нравы, царившие тогда в королевском флоте, нужно было уж как-то особенно отличиться, чтобы быть изгнанным со службы за недостойное поведение[244].

Отс сменил еще несколько мест, подвизаясь в роли священника в знатных домах, пока 3 марта 1677 г. не совершил неожиданный трюк, перейдя в католичество. Исраэль Тондж, приятель Отса, баптистский священник, переметнувшийся в годы Реставрации в англиканство, впоследствии объяснял отступничество Отса от государственной церкви желанием выведать намерения иезуитов. Это более чем сомнительно, так как Отс явно не поставил в известность о якобы имевшихся у него планах хотя бы того же Тонджа, ярого ненавистника «Общества Иисуса» и естественного союзника в таком деле. Вдобавок для шпионажа за орденом разумнее было бы отправиться в одну из иезуитских семинарий в Испанских Нидерландах (Бельгия), а не в Сен-Омер, где в то время «Общество» содержало только школу-пансионат.

Как бы то ни было, в Сен-Омере приняли нового питомца, который любил прибегать к богохульным выражениям, а главное, давно уже не подходил по возрасту к малолетним воспитанникам. Там Отсу удалось продержаться с полгода — с декабря 1677 по июнь 1678 г. В конечном счете он был изгнан иезуитами, заподозрившими, что новый послушник либо просто шпион, либо по меньшей мере личность, которую никак нельзя использовать в интересах ордена. В этом они, вероятно, ошиблись, если принять во внимание таланты, проявленные Отсом в кампании против «Общества Иисуса». В конце июня 1678 г. Отс появился в Лондоне без всяких средств к жизни и вновь встретился с Тонджем, который с прежним осатанелым рвением разыскивал следы «заговора папистов». К этому времени Тондж был уже явно психически ненормальным человеком.

Нисколько не обеляя иезуитов, надо прямо сказать, что они не имели никакого касательства ни к казни Карла I в 1649 г. по приговору парламента, ни к лондонскому пожару 1666 г., в чем их обвинял в своих сочинениях Тондж (как, впрочем, и некоторые другие пуритане, искавшие «оправдания» своему былому пребыванию в лагере противников короля в годы революции).

13 августа 1678 г. доносчики сумели приблизиться к королю и сообщить ему о будто бы известном им католическом заговоре. Карл отличался достаточным здравомыслием, чтобы не принять всерьез эти россказни, но не рискнул отвергнуть донос, содержание которого так совпадало с широко распространенными опасениями. Он отослал доносчиков к одному из министров, которому «достойная» пара еще раз повторила свои показания: им стало известно, будто Людовик XIV, иезуиты и католические епископы готовят убийство Карла II него брата (католика!) герцога Йоркского, высадку в Англии наемных ирландских войск, избиение всех протестантов. В Ланкашире якобы уже завербованы три тысячи преступников, готовых в любой момент предать огню и мечу Лондон и его жителей. Отравить Карла и Якова будто бы поручалось врачу королевы Уэкмену и секретарю герцогини Йоркской Коулмену[245]. Все это было нагромождением явной несуразицы. Зачем Людовику XIV было покушаться на жизнь Карла, который в обмен на французское золото, позволявшее ему быть независимым от парламента, стал фактически орудием Версальского двора? Зачем папе пытаться устранить тайно благоприятствовавшего католикам Карла? К чему иезуитам с помощью католичек — королевы и герцогини Йоркской — было избавляться от католического фанатика — герцога Йоркского, который должен был унаследовать английский престол?

Однако среди изобретенных Отсом и Тонджем нелепостей, свидетельствовавших об их полной неосведомленности о реальном положении дел, имелись сведения, которые являлись не просто вымыслом, а отражением, хотя и крайне искаженным, действительности. Случайно ли попали здесь доносчики в цель, или до них дошли какие-то ходившие в Лондоне слухи, не имеет особого значения. Упомянутый в доносе секретарь герцогини Йоркской Коулмен на самом деле был французским шпионом, через которого, в частности, Версальский двор подкупал членов парламента, и даже переписывался с иезуитами, обсуждая вполне химерические планы католической реставрации в Англии.

После доноса Отса и Тонджа Коулмен уничтожил лишь часть Компрометирующих его бумаг, остальные он имел неосторожность сохранить как свидетельство роли, сыгранной им в европейской политике, и спрятал настолько плохо, что их без труда обнаружили при аресте. А приказ о взятии Коулмена под стражу был отдан Тайным советом, вынужденным считаться с растущим возбуждением в стране. Найденной переписки с иезуитами было вполне достаточно, чтобы судьи отправили Коулмена на эшафот. Отс уверял, что герцог Йоркский не был связан с заговорщиками. Однако в письмах Коулмена, в которых, естественно, ничего не говорилось о намерении убить Карла, в то же время было достаточно намеков на то, чтобы поставить его брата в самый центр конспирации[246]. Общественное мнение нашло в бумагах Коулмена то, что искало, — подтверждение вымыслов Тита Отса и Исраэля Тонджа.

12 октября лондонский судья сэр Эдмунд Берри Годфри, который засвидетельствовал данные под присягой показания Отса и Тонджа, неожиданно не вернулся к себе домой. Через пять дней в окрестностях столицы в канаве был найден его труп. Преступники, видимо, сначала задушили Годфри, а потом пронзили тело убитого его собственным мечом, но при этом не тронули ни деньги, ни ценные вещи. Стало известно, что вскоре после показаний доносчиков Годфри имел встречу со своим другом Коулменом (это было 28 сентября, за два дня до ареста секретаря герцогини Йоркской). Позднее судья говорил еще одному приятелю, что опасается за свою жизнь, так как стал обладателем важной тайны, и что показания Отса являются ложью. Возможно, Коулмен проговорился о чем-то важном в разговоре с Годфри и, оставаясь еще два дня на свободе, признался в этой неосторожности иезуитам, которые решили уничтожить опасного свидетеля. Как бы то ни было, убийство Годфри стало еще одним неопровержимым доказательством «папистского заговора».

Наконец, Отс, по-видимому, совсем случайно снова попал в цель. Он утверждал, будто 24 апреля 1678 г. присутствовал на собрании иезуитов-заговорщиков в центре Лондона, на Стрэнде, в таверне «Белая лошадь». На собрании обговаривались планы умерщвления Карла II и герцога Йоркского. Доказать, что в это время Отс находился за границей, в иезуитской семинарии в Сен-Омере, не составляло труда. Но все дело заключалось в том, что 24 апреля действительно происходило тайное заседание иезуитов, однако не в таверне «Белая лошадь», а в резиденции самого герцога Йоркского, хотя, конечно, на нем обсуждались не планы убийства своего покровителя и брата короля. Не исключено, что, доказывая Годфри лживость показания Отса, Коулмен неосторожно обмолвился о незнании доносчиком действительного места заседания.

Тем временем вымыслы Отса, обрастая все новыми и новыми слухами, создали атмосферу, близкую к панике. Было мобилизовано столичное ополчение. На улицах Лондона и других городов ожесточенные толпы чинили самосуд над католиками. Отса прославляли как спасителя отечества. По требованию парламентской оппозиции его поместили в Уайтхолле, назначили большую ежегодную пенсию в 1200 ф. ст., приставили вооруженных телохранителей[247].

Появились и другие «свидетели», в частности грабитель с большой дороги Уильям Бедло, который свое занятие разбоем пытался превратить в дополнительное доказательство подлинности сделанных им показаний. Выступая в качестве свидетеля в палате общин, Бедло разъяснил, что, не будь он таким злодеем, иезуиты не доверили бы ему исполнение их преступных замыслов. Арестованный ювелир-католик с улицы Ковент-Гарден Миле Прэнс был опознан Бедло как один из заговорщиков, участвовавших в убийстве судьи Годфри. Посаженный в темницу, Прэнс на другой день в обмен на обещание прощения выразил готовность сделать полное признание. И вымысел о подготовлявшемся восстании оброс новыми фантастическими подробностями. Возможно, и Бедло, и Прэнсу действительно было что-то известно об обстоятельствах, при которых произошло убийство (или самоубийство) Годфри, но они добавили к этому много небылиц. Хотя лжесвидетельство было небезопасно, оно стало прибыльным занятием. Доносчики получили в награду 500 ф. ст. от парламента.

Еще один лжесвидетель, некий капитан Денджерфилд, объявил, что ему было поручено вместе с несколькими католиками инсценировать протестантский заговор, чтобы подорвать доверие к Титу Отсу и другим достойным лицам, разоблачавшим происки папистов. Денджерфилд лгал, но потребовалось немного времени, чтобы его ложь обернулась правдой[248]. Мнимый «папистский заговор» ускорил возникновение вполне реального политического кризиса. Одно время казалось, что страна стоит на пороге новой гражданской войны. Парламентская оппозиция отступила перед этой перспективой, опасаясь народных масс. Карл II победил, и лидеры оппозиции, как и следовало ожидать, были обвинены в протестантском заговоре с целью убийства короля. Вскоре некоторые из них кончили жизнь на эшафоте.

После вступления на престол Якова II Титус Отс в мае 1685 г. предстал перед судом по обвинению в лжесвидетельстве. Осуждением его Яков II хотел подорвать версию о существовании «папистского заговора». Ранее на процессах мнимых участников «папистского заговора» обвиняемые просили вызывать в качестве свидетелей воспитанников Сен-Омера, которые дружно утверждали, что 24 апреля 1678 г. Отс еще находился в их школе и поэтому не мог, как он уверял, быть на совещании иезуитов в Лондоне. Тогда эти показания были отвергнуты, как инспирированные иезуитами. Теперь же суд, в состав которого входили и участники прежних процессов, счел такие показания заслуживающими полного доверия. Судья Джеффриз, стяжавший себе немного позднее репутацию организатора «кровавых ассизов» (судебных сессий), патетически клеймил бесстыдство и богохульство Отса. Обвиняемый был присужден к жестокому публичному бичеванию. Вопреки расчетам властей Отс выжил: он находился в тюрьме, пока Яков II оставался на престоле. Были осуждены и другие доносчики. После переворота 1688 г. Отс обратился с петицией к парламенту. Палата общин, не желая отказываться от вновь ставшей выгодной версии о католическом заговоре, была готова его полностью реабилитировать, но встретила сопротивление палаты лордов. Тогда, король Вильгельм III назначил ему солидную пенсию, и лжесвидетель мог еще долго эксплуатировать снова приобретенную славу мученика за протестантскую религию[249].

В недолгое правление Якова II проходило много политических процессов, имя лорда-канцлера Джеффриза и его «кровавые ассизы» надолго остались в народной памяти[250].

За «Славной революцией» 1688 г., приведшей к утверждению в Англии буржуазной монархии, последовала цепь заговоров якобитов, стремившихся восстановить на троне свергнутого Якова II, а позднее — его наследников. После 1688 г. лиц, обвиняемых в государственной измене, приходилось, как правило, предавать суду присяжных, что создавало немалые трудности для организаторов процессов. В начале 1696 г. был раскрыт якобитский заговор, ставивший целью покушение на жизнь Вильгельма III. Несколько сот его участников было арестовано[251]. Одного из главных организаторов этого заговора, Джона Фенвика, подвела излишняя откровенность на суде. Его показания компрометировали нескольких влиятельных придворных короля. В результате Фенвик угодил на плаху, тогда как другие обвиняемые были приговорены лишь к тюремному заключению[252].

Планы властей не раз путали якобитски настроенные присяжные. Сложнее стало заранее распределять роли на процессе и тем более превращать его в простую инсценировку с предрешенным исходом. Правда, английская юстиция успела накопить немалый опыт обуздания и приручения присяжных. Во времена Реставрации в 1670 г. в Лондоне судили двух квакеров — Уильяма Пенна (будущего основателя Пенсильвании) и Уильяма Мида, обвиняемых в организации беспорядков и мятежа. Судьи не стеснялись в выражениях по адресу обвиняемых, а потом и присяжных, которые не сумели прийти к единодушному решению. Когда же присяжные вынесли вердикт, не устраивавший судью, им было заявлено: «Вас не распустят, пока вы не вынесете приговор, который будет приемлем для суда. Вас запрут в комнате без мяса, питья, огня и табака. Мы милостью божьей получим обвинительный приговор, или вы подохнете с голоду». Присяжных держали под стражей двое суток, не давая им, как передает один современник, «даже ночного горшка». Все же они так и не изменили вердикта. Тогда судья предписал взыскать с каждого из них крупную сумму и за неуплату ее отправил их всех в тюрьму Ньюгейт. Туда же были отосланы и оправданные Пенн и Мид, поскольку они тоже не внесли штрафы, наложенные на них ранее за неуважение к суду[253]. После 1688 г. влиять на присяжных приходилось более искусными методами, пуская в ход и судебное красноречие, и фабрикацию ложных доказательств, и апелляцию к укоренившимся предрассудкам, не пренебрегая, конечно, при этом ни прямыми угрозами, ни подкупом.

Юстиция Валуа и Бурбонов

Во Франции во время растянувшихся на полвека религиозных войн изредка прибегали к оружию политических процессов. Осенью 1572 г. в Париже проходил суд над Брикмо и Кавенем — двумя приближенными лидера гугенотов адмирала Колиньи, убитого 24 августа, в кровавую Варфоломеевскую ночь. 21 октября они были повешены на Гревской площади в присутствии членов королевской семьи. Был совершен и обряд казни над изображением Колиньи. Цель этого процесса и казней была не совсем обычная — утвердить официальную версию событий Варфоломеевской ночи. Ведь гугеноты считали ее заранее подготовленной бойней безоружных людей. (Даже если решение об избиении было принято королем Карлом IX и стоявшей за ним королевой-матерью Екатериной Медичи внезапно, как склонна считать новейшая историография[254], оно было подготовлено годами проводившимся натравливанием парижского населения на еретиков.) Процесс приближенных адмирала должен был доказать и Франции, и иностранным державам недоказуемое. Варфоломеевская ночь была якобы карой, которая обрушилась на мятежников, составивших заговор против короля.

Известность некоторых политических процессов покоится на том, что их участники стали персонажами исторических романов. К ним относится процесс графа Ла Моля, с которым знакомятся читатели романа Александра Дюма «Королева Марго». Главная героиня этого романа Маргарита Наваррская никогда не была политическим деятелем, каким, несомненно, являлась, например, ее ближайшая родственница Мария Стюарт. Историческая роль, которую пришлось сыграть королеве Марго, была прямым следствием политической обстановки, сложившейся к тому времени во Франции и в Европе в целом. Дюма в своем произведении, первом из серии, посвященной драматическим событиям периода религиозных войн во Франции и общего противоборства контрреформации и протестантизма в Европе, широко использовал мемуары современников, в том числе и «Воспоминания» самой Маргариты Наваррской. Образ этой «знатной дамы эпохи Ренессанса» претерпел значительные изменения под пером романиста. Он воспользовался своим правом изобразить ее во время расцвета молодости и красоты, оставляя в забвении другие, более поздние годы ее жизни, когда Маргарита стала персонажем сатирических куплетов и объектом непристойных острот. Правда, ко времени брака с Генрихом Наваррским она, если верить ее последующим признаниям, успела побывать любовницей своих трех братьев — Карла IX, Генриха III и герцога Франсуа Алансонского — и герцога Гиза впридачу (на что, впрочем, не раз намекал и Дюма).

Дюма подробно повествует о заговорах и интригах, в центре которых находилась первая жена Генриха Наваррского. Эти заговоры тоже не вымысел автора, хотя в действительности они выглядели несколько иначе, чем показывается в его книгах, при иной расстановке сил и другом составе участников. И главное, их мотивы поведения и цели нередко отличались от тех, которые подсказаны писателю его неистощимым воображением. Эти цели были тесно связаны, если не прямо определялись, конфликтом, который раздирал Европу той эпохи.

Дюма изображает графа Ла Моля, завоевавшего сердце ветреной красавицы-королевы, молодым человеком 24–25 лет, приехавшим в Париж из Прованса. В действительности он был на двадцать лет старше — почти старик, по понятиям того времени, хотя и не уступал никому в галантных приключениях, составлявших скандальную историю двора. Ла Моль был далеко не новичок и в политических интригах. По поручению очень благосклонного к нему Карла IX граф ездил в Лондон сватать королеву Елизавету за герцога Алансонского. Ла Моль, кажется, произвел впечатление на Елизавету, но миссия его не привела к успеху. Тем не менее Ла Моль из приближенных короля перешел в свиту герцога Алансонского, которого надеялся превратить в орудие своих честолюбивых планов. К этому времени из-за своих любовных похождений Ла Моль успел снискать ненависть ряда влиятельных соперников, особенно герцога Анжуйского — будущего Генриха III. Тогда же в окружении герцога Алансонского оказался и пьемонтец Аннибал Кокконнато, известный более под именем графа де Коконнаса.

В конце 1573 г. Екатерина Медичи, убедившись в неудаче своей попытки подавить протестантов во Франции, снова, как и в преддверии Варфоломеевской ночи, попыталась добиться соглашения с ними. Пришедшие к власти «политики», особенно маршал Монморанси, вновь стали выдвигать идею войны против Испании, а Екатерина опять резко осуждала эти планы. В последовавшем очередном туре интриг Ла Моля обвинили в попытке организовать по поручению Монморанси и герцога Алансонского покушение на герцога Гиза. Монморанси получил отставку. Но Ла Моль не сдался и решил своими силами осуществить план вовлечения Франции в войну против Филиппа И. Как раз к этому времени — январю или февралю 1574 г. — и относится начало романа опытного соблазнителя и королевы Наваррской, казавшегося для современников необыкновенным из-за разницы в положении и возрасте. Королева Марго в это время под влиянием Ла Моля примкнула к партии «политиков».

Успехи провансальца вызвали ревность у герцога Алансонского и самого Карла IX, которые даже сговорились задушить его на дворцовой лестнице. Ла Моль сумел ускользнуть с помощью Коконнаса и его любовницы — герцогини де Невер. Об этом подробно повествует Дюма. В дальнейшем Ла Моль и Маргарита убедили герцога Алансонского принять участие в заговоре, составленном «политиками» и протестантами. Он предусматривал восстание против Карла IX и фактически передачу власти в руки герцога Алансонского. Попытка бегства герцога Алансонского и Генриха Наваррского из Парижа, намечавшегося на 10 апреля 1574 г., не удалась — они были выданы Шарлоттой де Сов, являвшейся одновременно любовницей их обоих и шпионкой королевы-матери.

14 апреля испанские войска в сражении при Моор-Керхейде разгромили отряд одного из участников заговора. Герцог Алансонский поспешил изменить своим сообщникам. Ла Моля предали суду парламента. У обвиняемого нашли фигурку Маргариты с короной на голове. Кстати, магические действия над такими, обычно восковыми, фигурками считались способными вызвать страсть или навести порчу. Поскольку было удобно принять фигурку за изображение короля, суеверная Екатерина даже всерьез стала приписывать ухудшение здоровья Карла действию колдовских чар. По приказу королевы-матери начались поиски астролога Ружиери, лепившего такие фигурки. Переодетого крестьянином астролога — он пытался укрыться во флорентийском посольстве — доставили к Екатерине Медичи, которая решила его пощадить, рассчитывая, что Ружиери сумеет исцелить Карла. Ла Молю инкриминировалось злоумышление против особы короля. Даже под пыткой Ла Моль не сделал никаких признаний. Напротив, Коконнас, проявивший себя свирепым убийцей во время Варфоломеевской ночи, пытался спасти себе жизнь, донося на всех, кого только знал, приписывая им всяческие преступления[255]. Однако это ему не помогло, и 30 апреля его казнили вместе с Ла Молем.

Карл IX скончался в разгар нового восстания гугенотов 30 мая 1574 г. Герцог Анжуйский наследовал престол под именем Генриха III. Началась долгая цепь интриг Маргариты против нового короля, в ходе которых она будет участвовать во множестве конспираций, примыкая к разным партиям. По ее настоянию один из ее мимолетных любовников убьет 31 октября 1575 г. королевского фаворита де Гаста, настаивавшего на решительной борьбе против Испании, зато по наущению Генриха III ревнивый муж графини де Монсоро (наверное, известной читателю по одноименному роману Дюма) и его слуги зарежут другого возлюбленного королевы Марго — легендарного дуэлянта Бюсси.

Таких драматических эпизодов будет еще немало в жизни «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Минервы», как именовали Маргариту придворные льстецы. Впрочем, ее обаянию поддавались Ронсар и Малерб, Брантом и Монтень, ей сопутствовала слава покровительницы наук. Неверной супруге Генриха Наваррского пришлось узнать многие превратности судьбы, ссориться с мужем и воевать против него на стороне Католической лиги; подвергаться аресту по приказу Екатерины Медичи, которая даже подумывала об убийстве дочери, чтобы женить Генриха Наваррского на одной из своих внучек; бежать из заключения с помощью соблазненного тюремщика; тщетно просить субсидии у Филиппа II для продолжения борьбы и снова менять возлюбленных, один из которых убил другого на глазах у королевы. Подобный же случай повторился еще раз; на этот раз убийце отрубили голову по просьбе самой Маргариты. К этому времени Генрих Наваррский стал Генрихом IV, а Марго сумела выторговать крупные уступки за свое согласие на развод. В последний раз ее пути сошлись с дорогами большой политики за пять лет до смерти, когда королева Маргарита в 1610 г. оказалась причастной (правда, косвенно) к заговору, приведшему к убийству Генриха IV.

14 мая 1610 г. католический фанатик Франсуа Равальяк смертельно ранил ехавшего в открытом экипаже Генриха IV. Регентшей при малолетнем сыне (впоследствии короле Людовике XIII) была объявлена вторая жена Генриха — Мария Медичи. Правительству королевы-регентши очень не хотелось дознаваться, кто был соучастником Равальяка, и процесс над ним стал одним из образчиков фабрикации версии об «убийце-одиночке», столь знакомой по политическим процессам на Западе во второй половине XX в. А следы вели к бывшей фаворитке короля маркизе Верней, к могущественному герцогу д’Эпернону и даже к самой Марии Медичи, ставшей теперь правительницей Франции. Вели следы и за границу, в Мадрид, в Вену, в Рим, где не доверяли бывшему еретику, несколько раз менявшему веру и, главное, явно решившему поддержать протестантские государства против вселенских планов испанских и австрийских Габсбургов — главной силы контрреформации.

Генриха IV пыталась предупредить об опасности некая Жаклин д’Эскоман, служившая у одной придворной дамы — любовницы д’Эпернона, но ей помешал исповедник короля иезуит Коттон. Равальяк откуда-то точно узнал, что лишь 14 мая король будет находиться без большой охраны и что назавтра он уедет в армию. И убийца не пропустил этот единственно возможный для покушения день[256]. В испанских владениях заранее знали о предстоящем покушении[257]. А судьи терпеливо выслушивали рассуждения свидетелей о том, что у Равальяка был единственный сообщник — нечистый дух, появлявшийся в виде «огромного и страшного черного пса»[258].

Если и существовал «испанский заговор», то его организаторы лишь частично достигли своей цели, поскольку внешнеполитический курс Франции после убийства Генриха IV претерпел значительно меньшие изменения, чем этого хотелось бы Мадриду[259]. Кардинал Ришелье, с 1624 по 1642 г. бывший фактическим правителем Франции и во многом являвшийся продолжателем политики Генриха IV, сделал очень много для обуздания сепаратизма знатных вельмож и утверждения королевского абсолютизма. Эта политика соответствовала интересам феодального класса в целом, которому была нужна сильная центральная власть для подавления крестьянства. Однако кардиналу пришлось столкнуться с исключительными трудностями.

Ко времени прихода к власти Ришелье крупные вельможи по существу являлись соправителями короля в провинциях. Принц Конде был губернатором Бургундии и Берри, герцог Лонгвиль — Нормандии, герцог Вандом — Бретанн, герцог Гиз — Прованса, герцог Люинь — Пиккардии, герцог Монморанси — Лангедока, граф Суасонский — Дофине, герцог де Шеврез — Оверни. Огромные богатства, крупные военные отряды, которыми они командовали, контроль над крепостями делали их в значительной степени независимыми от центральной власти[260].

Корона еще совсем недавно перешла в руки Бурбонов. Было точно подсчитано, что Генрих IV был родственником своего предшественника Генриха III в 22-м колене, требовалось углубиться на много веков в историю, чтобы найти у них общего предка. На протяжении более чем столетия только в трех случаях трон переходил от отца к сыну. Трудно было подыскать более убедительные прецеденты для честолюбивых принцев, любой из которых при благоприятном повороте событий мог занять престол. Такие надежды теплились и у брата Людовика XIII герцога Гастона Орлеанского, который до рождения сыновей короля считался наследником престола. В отличие от вялого и мрачного Людовика Гастон был деятельным, неразборчивым в средствах интриганом, ловким краснобаем; он умело маскировал свою природную трусость, предавая при малейшей опасности всех доверившихся ему лиц[261].

В борьбе за укрепление власти короны находившемуся у кормила правления Ришелье приходилось опасаться предательства со стороны ничтожного, поддающегося влиянию Людовика XIII. Первый заговор против Ришелье возглавил Гастон Орлеанский, в нем участвовали Анна Австрийская, побочные братья короля принцы Вандом. Вена и Мадрид обещали им свою поддержку. В планы заговорщиков входило похищение Людовика XIII и Ришелье, а в случае неудачи — вооруженное восстание. Заговор иногда называют по имени его активного участника графа де Шале, принадлежавшего к знатному роду Талейранов-Перигоров, кстати очень заурядной личности. Разведка Ришелье, возглавляемая монахом Жозефом де Трембле, проследила все нити заговора, добыла письма, в которых его участники обсуждали планы убийства не только Ришелье, но и самого Людовика XIII, корреспонденцию, получаемую Шале из Мадрида, от испанских властей в Брюсселе. Гастон Орлеанский, поняв, что игра проиграна, выдал своих сообщников. После ареста Шале валялся в ногах у Ришелье, умоляя о пощаде, но кардинал был неумолим: примерное наказание графа Шале призвано было устрашить недовольных. После громкого судебного процесса в 1626 г. Шале кончил жизнь под топором палача.

Главой следующего заговора была мать короля Мария Медичи, но и она потерпела неудачу и была выслана за границу[262]. Гастону Орлеанскому все же удалось поднять восстание в Лотарингии и заключить тайный договор с Испанией, обещавшей помощь противникам Рншелье. Чтобы нагнать страх на мятежников, кардинал решил расправиться с одним из руководителей заговора, маршалом Луи де Марильяком (братом смещенного кардиналом министра — хранителя государственной печати Мишеля де Марильяка, который после своего падения также был отдан под суд и вскоре умер в тюрьме). Надо сказать, что судебное оформление расправы с противниками кардинала не всегда проходило гладко: в парижском и провинциальных парламентах, осуществлявших судебную власть, сидело немало недругов первого министра, которого к тому же подозревали в стремлении урезать полномочия и известную автономию этих учреждений. Поэтому Ришелье нередко пытался создавать особые комиссии, чтобы судить заговорщиков. 10 марта 1632 г. суд, составленный из сторонников Ришелье, собрался в замке Рюэль, принадлежавшем кардиналу, для суда над Марильяком. 7 мая последовал смертный приговор. Через три дня, 10 мая 1632 г., Марильяк был обезглавлен на Гревской площади в Париже[263].

Еще больший резонанс вызвал процесс другого участника заговора, одного из самых знатных вельмож, герцога Монморанси, поднявшего мятеж на юге Франции и захваченного в плен королевскими войсками. Напрасно надменный герцог объявил, что лицо его ранга может судить только парижский парламент и не существует инстанции, обладающей правом вынести ему обвинительный приговор. Потом он признал юрисдикцию тулузского парламента и совсем упал духом[264]. 10 октября 1632 г. Монморанси был казнен. «Большое число виновных, — писал позднее Ришелье в своих «Мемуарах», — делает неудобным их наказание. Однако среди них есть лица, которые могут послужить хорошим примером того, как посредством страха возможно было бы удержать в будущем других в повиновении закону».

Вскоре после казни Монморанси Ришелье сам попал в ловушку. В начале ноября 1632 г., расставшись с королем на пути из Тулузы, больной Ришелье прибыл в замок Кадайяк. Он принадлежал губернатору Гиени, герцогу д’Эпернону (одному из возможных участников заговора, приведшего к убийству Генриха IV). Ришелье сопровождала лишь небольшая группа придворных. Ночь прошла в тревоге, и, быть может, кардинала спасла только уверенность окружающих, что больному до смерти остались считанные дни. Наутро кардинал поспешил уехать в Бордо, но и там он по существу оставался во власти д’Эпернона. Королева и ее приятельница герцогиня де Шеврез, путешествовавшие совместно с двором, торжествовали. Они поспешили покинуть прикованного к постели врага в городе, где герцог должен был стать орудием их мести. Канцлер Шатнеф, креатура герцогини де Шеврез, уже примерял костюм первого министра короля. В свою очередь д’Эпернон решил, если болезнь не унесет Ришелье в могилу, заточить кардинала в неприступном замке Тромпет. Однажды герцог явился к дому Ришелье в сопровождении 200 своих приверженцев, чтобы, по его словам, осведомиться о здоровье кардинала. Но не надо было быть Ришелье, чтобы разгадать намерения д’Эпернона. Все это происходило в самый напряженный момент Тридцатилетней войны, когда предстояла решительная схватка между армией шведского короля Густава-Адольфа и войсками императора, возглавлявшимися Валленштейном. От исхода битвы зависели как судьбы Германии, так вместе с тем и судьбы всей внешней политики Ришелье…

13 ноября Ришелье была сделана операция, устранившая опасность для жизни. Дворецкий королевы Ла Порт, явившийся узнать, не унес ли наконец дьявол неудобного министра, возвратился с печальным известием, что больной поправляется. Оставалась надежда на д’Эпернона… 20 декабря из дома, где остановился министр, несколько человек из его свиты вынесли какой-то тюфяк, покрытый шелковым ковром. Под ковром лежал Ришелье, которого таким образом доставили на корабль, сразу же поднявший паруса.

Прямым продолжением заговора Монморанси стал заговор наперсницы Анны Австрийской герцогини де Шеврез и канцлера Шатнефа, опиравшихся на полную поддержку королевы, принца Гастона Орлеанского и других врагов кардинала. Разведка Ришелье раскрыла и этот заговор. Шатнеф в 1633 г. был отправлен в Ангулемскую тюрьму, где провел 10 лет. Поскольку герцогиня де Шеврез, высланная в замок Дампьер, неподалеку от Парижа, тайно по ночам посещала Лувр для совещаний с Анной Австрийской, ей было предписано отправиться в угрюмый замок Кузьер в Турени. Но неутомимая заговорщица и там не сложила оружия. Из места ее изгнания потекли письма к Анне Австрийской, к английской королеве, сестре Людовика XIII, к испанскому двору, к герцогу Лотарингскому. «Шевретта» завербовала в число своих воздыхателей восьмидесятилетнего архиепископа Турского, а также юного князя Марсильяка, будущего герцога Ларошфуко, автора знаменитых «Максим». Разведке кардинала приходилось наблюдать и за другими поклонниками герцогини. Один из них, шевалье де Жар, связанный с английским двором, был схвачен, подвергнут пыткам и приговорен к смерти, но помилован уже на эшафоте[265].

В Мадриде не забыли, что уже дважды «бог устранял» врагов веры и испанской короны — в 1572 г., во время Варфоломеевской ночи, адмирала Колиньи, а в 1610 г. — Генриха IV. При этом длань господню — и руку убийцы — подкрепляли закулисные происки испанской секретной дипломатии и разведки. Одному испанскому агенту в последний момент помешали совершить покушение на кардинала. Другой, в осторожной форме осведомившийся у доминиканского монаха, будет ли умерщвление министра угодно небу, получил (не в пример Равальяку) отрицательный ответ. Мария Медичи пыталась из Фландрии разжечь новую междоусобицу во Франции.

Война стучалась в двери Франции. В. 1635 г. произошел открытый разрыв с Испанией. В начале года на Париж двинулись войска императора. 5 августа вражеские войска пересекли Сомму. Французская армия, находившаяся под началом графа Суасонского, поспешно отступала. К тому же на верность графа, как показали события, отнюдь нельзя было полагаться. Он вел тайные переговоры с испанцами и Марией Медичи. В Париже стали формировать ополчение, спешно сооружали и усиливали укрепления вокруг столицы, но измена не дремала. Несколько важных крепостей были предательски сданы почти без боя. Казалось, Франции снова, как после битвы при Павии в 1525 г., после поражения при Сен-Кантене в 1557 г. и во время религиозных войн, угрожала опасность быть низведенной до роли вассала Габсбургов. В этой обстановке кардиналу приходилось мириться с некоторыми противниками, особенно с Гастоном Орлеанским[266].

Французская армия во главе с самим Людовиком XIII и Ришелье обложила крепость Корби, занятую неприятелем. Тогда уверенный в своей безнаказанности Гастон Орлеанский и граф Луи Суасонский, представитель младшей линии династии Бурбонов, вступили в сговор с испанцами и пообещали добиться снятия осады, убив кардинала. На этот раз, видимо, контрразведка Ришелье прозевала подготовку покушения. Она не удалась только потому, что Гастон Орлеанский (по своему обыкновению) струсил и не подал условленного знака убийцам. Вскоре Ришелье получил все сведения об этом заговоре. Гастон и граф Суасонский, узнав, что их планы раскрыты, поспешно бежали за границу. Лишь в 1637 г. иностранная угроза была устранена.

Оставалась еще Анна Австрийская, выступавшая против внешней политики кардинала и поддерживавшая тайную переписку с Мадридом и Веной. Разведка Ришелье неустанно следила за каждым движением королевы. После осады Корби шпионы Ришелье сумели раздобыть множество писем, собственноручно написанных Анной Австрийской и адресованных герцогине де Шеврез. Ришелье пытался окружить Анну Австрийскую своими шпионами, среди которых особо важная роль отводилась мадам де Ланнуа. Однако у королевы сохранялись преданные слуги — конюший Пютанон и дворецкий Ла Порт, которые с помощью герцогини де Шеврез научились обходить ловушки. Ришелье не раз пытался очаровать Анну Австрийскую и герцогиню де Шеврез, как некогда ему удалось с таким успехом покорить сердце Марии Медичи. Но эксперимент, повторенный через два десятилетия, не увенчался успехом.

…Летом 1637 г. разведка Ришелье — вероятно, через куртизанку мадемуазель Шемеро, известную под именем Прекрасной Распутницы, — сумела завладеть письмом бывшего испанского посла во Франции маркиза Мирабела. Это был его ответ на письмо королевы. Хотя людям Ришелье не удалось перехватить очередное письмо Анны Австрийской в Мадрид, они все же установили, что главную роль в доставке корреспонденции играл Ла Порт. Опасаясь, что Анна Австрийская успеет уничтожить компрометирующие ее бумаги, кардинал добился разрешения Людовика XIII произвести обыск в апартаментах королевы в аббатстве Сен-Этьен. 13 августа посланные Ришелье парижский архиепископ и канцлер Сегье обнаружили там лишь ничего не значившие письма. За день до этого Ла Порт был заключен в Бастилию, в темницу, которую до него занимал алхимик Дюбуа, несколько лет дурачивший кардинала надеждой на фабрикацию золота из неблагородных металлов. При аресте у Ла Порта нашли записку королевы к герцогине де Шеврез: «Податель этого письма сообщит Вам новости, о которых я не могу писать». Тогда же был произведен обыск в комнате Ла Порта в Отеле де Шеврез. Однако от внимания людей Сегье ускользнуло самое главное — скрытый гипсовой маской тайник в стене, в котором хранились наиболее важные бумаги и ключи к шифрованной переписке.

Анна Австрийская утверждала, будто она в своем письме к Мирабелу и другим лицам в Мадриде просила передать выражение ее родственных симпатий и осведомлялась о состоянии здоровья членов испанской королевской семьи. Королева попыталась искусно разыграть комедию полного примирения с ненавистным кардиналом. Ей казалось, что она преуспела в этом. В действительности же дело шло не столько о неотразимых чарах испанки, сколько о политической необходимости. Ведь для упрочения абсолютизма, иначе говоря, для торжества политики Ришелье было особенно важно рождение наследника престола. Матерью дофина могла стать только Анна Австрийская, поскольку (и Ришелье это понимал) Рим не дал бы своего согласия на развод и другой брак короля. Приходилось мириться с обстоятельствами.

«Я желаю, — написал Людовик XIII под диктовку Ришелье, — чтобы мадам Сеннесе мне отдавала отчет о всех письмах, которые королева будет впредь отсылать и которые должны запечатываться в ее присутствии. Я желаю также, чтобы Филандр, первая фрейлина королевы, отдавала мне отчет о всех случаях, когда королева будет что-либо писать, и сделала так, чтобы это не происходило без ее ведома, поскольку в ее ведении находятся письменные принадлежности». Анна Австрийская написала внизу этого документа: «Я обещала королю свято выполнять содержание вышеизложенного». Обещание это стоило недорого.

21 августа 1637 г. Ришелье лично в своем дворце допросил Ла Порта. Тот заявил, что может давать показания, если ему повелит королева. Людовик XIII потребовал от жеиы письменного приказания Ла Порту сообщить все ему известное, угрожая в противном случае подвергнуть дворецкого пытке. Обеспокоенная королева поспешила сделать дополнительные признания: она-де действительно дала шифр Ла Порту для поддержания связи с Мирабелом, принимала переодетую герцогиню де Шеврез, но корреспонденция якобы иосила сугубо невинный характер. Королева вынуждена была написать Ла Порту, что предписывает ему открыть все ее тайны. Но тот ухитрился уклониться от выполнения этого приказа.

Попытки подорвать влияние могущественного кардинала предпринимались и другими лицами. Так, в декабре 1637 г. Коссен, исповедник Людовика XIII, интриговавший против Ришелье, с помощью королевской фаворитки Луизы Лафайет доставил монарху письмо Марии Медичи, содержащее нападки на Ришелье. Через два часа кардинал получил известие об этом и сумел нанести контрудар. Назавтра Коссен узнал от короля, что в его услугах более не нуждаются; вскоре после этого иезуита выслали из столицы, на его бумаги был наложен арест.

В 1637 г. вспыхнуло восстание, поднятое графом Суасонским и комендантом крепости Седан герцогом Бульонским. В манифесте графа Суасонского содержались обещания политических реформ в интересах различных слоев французского общества[267]. Как и прежде, заговорщикам была обещана помощь испанского короля и германского императора. К войску мятежников присоединился отряд в 7 тыс. имперских солдат. Королевская армия потерпела поражение в битве при Марсе. Но в 1641 г. пришло неожиданное известие — глава заговора граф Суасонский либо стал жертвой несчастного случая, разрядив в себя пистолет, либо пал от руки неизвестного убийцы[268]. После смерти графа Суасонского герцог Бульонский предпочел договориться с Ришелье, остальные заговорщики скрылись за границей.

Однако в том же году начал формироваться еще более опасный для Ришелье заговор, в который удалось наполовину вовлечь самого Людовика. Душой нового заговора стал один из королевских фаворитов, Аири де Сен-Мар, сын сторонника Ришелье маршала Эффиа. В заговор опять были вовлечены неизменный Гастон Орлеанский, герцог Бульонский и, вероятно, Анна Австрийская.

Заговорщики подписали тайный договор с первым министром Испании герцогом Оливаресом. Испанцы должны были напасть с севера на Францию, а герцог Бульонский — сдать им Седан, что помешало бы продвижению французской армии в Каталонии.

Наиболее ловким агентом Сен-Мара был его друг виконт де Фонтрай, горбатый уродец. Переодетый монахом-капуцином, Фонтрай ездил в Мадрид для встречи с Оливаресом и вернулся, имея на руках подписанный договор. Ришелье, будучи осведомлен, своей разведкой о поездке какого-то француза в Мадрид, не был, по-видимому, еще посвящен в детали заговора. После возвращения в Париж Фонтрай имел смелость несколько раз появляться при дворе и даже в апартаментах кардинала с опасными бумагами, зашитыми в камзоле.

Однако даже разослать копии договора заговорщикам, находившимся в тот момент в разных местах, оказалось делом весьма нелегким. Повсюду сновали шпионы кардинала, Сен-Мар, например, подозревал аббата Ла Ривьера, доверенного советника Гастоиа Орлеанского. И не без основания — Ла Ривьер был агентом Ришелье. Пока искали способы пересылки договора, один экземпляр его очутился в руках кардинала! Уже современниками высказывались различные предположения относительно того, каким путем копия договора попала к Ришелье. Один считали, что он получил ее от герцогини де Шеврез, находившейся тогда в Брюсселе (она бежала из Франции еще в 1637 г.). Если это и так, то вполне понятно, почему Ришелье в своем политическом завещании отозвался о ней с явным презрением. Некоторые считали, что кардинал узнал о договоре из писем испанского губернатора Южных Нидерландов дона Франсеско де Мельоса, перехваченных разведкой министра. Согласно еще одному слуху, копию договора нашли на судне, которое во время шторма село на мель неподалеку от Перпиньяна[269]. Надо учесть также, что с 1636 г. Ришелье имел важного агента в Мадриде — провансальского барона, участника прежних заговоров против кардинала. В сохранившейся корреспонденции имеются намеки, по-видимому, на то, что именно от него исходили известия о договоре.

Некоторые историки полагают, что заговорщиков мог выдать сам Оливарес в обмен на определенные компенсации со стороны Ришелье. Если это так, то Оливарес, вероятно, переслал договор через французского командующего в Каталонии де Врезе, шурина кардинала. Однако многое говорит против этой гипотезы. Предателем мог быть Гастон Орлеанский. Но выдать заговорщиков могла и Анна Австрийская: ведь ее приближенным и любовником был кардинал Джулио Мазарини, ближайший советник и преемник Ришелье на посту первого министра Франции. Загадка так и не была разгадана.

Заговорщики тщетно надеялись на скрытую неприязнь, которую, по их мнению, питал Людовик XIII к своему министру. Сохранившаяся переписка свидетельствует о самом тесном сотрудничестве между королем и кардиналом; она доказывает, что внешние знаки неудовольствия и даже ревности монарха по отношению к Ришелье были скорее игрой и симуляцией, в которых он проявил немалую ловкость. Такое притворство и побудило многих современников считать — это общее убеждение отразили знаменитые «Мемуары» Ларошфуко, — будто король ненавидел своего слишком проницательного и непогрешимого министра.

Получив текст договора, тяжелобольной Ришелье послал его Людовику XIII, и король согласился на арест Сен-Мара. Конечно, королеву и Гастона Орлеанского трогать было нельзя. Что же касается герцога Бульоиского, то его спасла жена. Герцогиня довела до сведения Ришелье, что, если ее мужа казнят, она сдаст крепость Седан испанцам. Герцог был помилован, но заплатил за это отказом от Седана. Фонтрай успел бежать за границу. Получив известие о посещении короля посланцем кардинала, он сразу же сообразил, что игра проиграна.

Ришелье решил превратить суд над Сен-Маром в доказательство неотвратимости наказания тех, кто выступает против кардинала, но при этом провести суд со всеми формальностями, предписанными законом. А это, несмотря на очевидность измены, было совсем нелегким делом. Ведь разведка Ришелье добыла лишь копию секретного договора, заключенного заговорщиками с Испанией. Кто мог удостоверить аутентичность этого документа? Здесь Ришелье снова использовал предательство герцогов Орлеанского и Бульоиского. Он потребовал и получил от них письменные заявления, подтверждающие соответствие копии оригиналу договора[270].

Но и это было еще не все. Министр ясно дал понять канцлеру Сегье, руководившему процессом, что ожидает вынесения смертного приговора не только Сен-Мару, но и его другу де Ту, которого считал более умным и, следовательно, более опасным врагом. Между тем не было никаких доказательств прямого участия де Ту в заговоре. Он, правда, ездил по поручению Сен-Мара к герцогу Бульонскому, но еще до того, как заговор окончательно созрел. Герцог Бульонский показал, что его разговоры с де Ту касались лишь плана поездки Гастона Орлеанского в Седан. А брат короля даже засвидетельствовал, что де Ту не раз отговаривал Сеи-Мара от организации заговора. Чтобы выполнить приказ кардинала, Сегье и его коллегам не оставалось ничего другого, как сослаться на закон 1477 г., предусматривавший казнь за недонесение о готовящейся государственной измене. Этот закон с тех пор ни разу не применялся, и даже в комиссии, составленной Ришелье, трудно было рассчитывать на то, чтобы собрать большинство голосов в пользу смертного приговора.

Тогда Ришелье предписал организовать провокацию. Сен-Мару было объявлено, что де Ту дает против него показания. А вот если бывший фаворит сам признается во всем, он избежит пытки и смертной казни. После этого Сен-Мар показал, что де Ту было известно об изменнических отношениях с Испанией. На очной ставке с Сен-Маром де Ту признал, что знал о договоре с Мадридом, но только после его заключения. Он добавил, что не говорил об этом в надежде спасти друга, ради которого готов пожертвовать жизнью. Комиссии ничего больше и не требовалось. Правда, несколько судей еще колебались. Если смертный приговор Сен-Мару был вынесен единодушно, то в отношении де Ту голоса разделились. Тогда Сегье, чтобы покончить с нерешительностью некоторых членов комиссии, заявил: «Подумайте, господа, об упреках, которые посыплются на вас, если вы осудите фаворита короля и избавите от наказания вашего собрата, так как он облачен в такую же мантию, как ваша» (де был парламентским советником). Оба обвиняемых были присуждены к обезглавливанию и конфискации имущества. 12 сентября 1642 г. они мужественно встретили смерть.

По мнению некоторых современников, разделяемому и отдельными историками, протоколы суда были частично искажены по приказу Ришелье: кардиналу важно было уничтожить следы того, что сам Людовик XIII первое время поощрял интриги Сен-Мара против всемогущего министра. Это обвинение никогда не было доказано. Процесс Сен-Мара стал одним из важных судебных дел, с помощью которых королевский абсолютизм стремился сломить сопротивление феодальных вельмож, пытавшихся сохранить свою былую независимость от короны.

Король финансов

Суд над Николя Фуке принадлежит к числу наиболее крупных процессов XVII в. Эту известность он приобрел не столько вследствие своей значимости, сколько благодаря самой личности обвиняемого, близкого знакомого писателей, которые выступили в его защиту. В деле Фуке многое объясняется непримиримой враждой между ним и Кольбером, выдающимся государственным деятелем Франции той эпохи. К этому прибавилось чуть ли не личное соперничество Фуке с молодым королем Людовиком XIV.

Выходец из богатой семьи банкиров и судовладельцев, Николя Фуке делал обычную карьеру разбогатевших буржуа, которые путем покупки государственных должностей всеми правдами и неправдами пролезали в ряды дворянства. Генеральный прокурор парламента Фуке твердо принял сторону преемника Ришелье кардинала Мазарини и оставался верным ему, несмотря на все неожиданности и перемены. Когда кардинал вынужден был временно уехать в Германию, Фуке выполнял важные поручения Мазарини в Париже[271]. Награда не заставила себя ждать. В 1653 г. победивший кардинал назначил Фуке одним из двух сюринтендантов (министров) финансов. Пользуясь полным доверием регентши Анны Австрийской, Фуке стал правой рукой кардинала, долгое время был даже его личным банкиром. Фуке и ранее был очень состоятельным человеком, а теперь еще более разбогател, не проводя строгой границы между государственными и собственными финансами. Именно к этому времени относится широкое меценатство Фуке, щедрые пенсии, которые получали от него писатели и ученые. Он жил богатым патроном, окруженным многочисленными друзьями и клиентами.

Мазарини нравилась способность сюринтенданта в критические моменты находить нужные миллионы. Кардинала страшил скандал, который разразился бы в случае ареста и осуждения его многолетнего помощника. Поэтому до поры до времени Мазарини молчал, но весной 1661 г., накануне смерти, передал Людовику XIV через своего духовника сведения о предосудительных действиях Фуке и рекомендовал заменить его другим своим приближенным — Кольбером.

Со своей стороны Фуке, предчувствуя недоброе, еще до этого решился на крайне опрометчивый шаг: укрепить купленный нм остров Бель-Иль, вместе с верными людьми обороняться там, если возникнет крайняя необходимость. Самым неосторожным было фиксирование этих планов на бумаге, а также то, что они были оставлены среди других документов в замке Во.

После смерти Мазарини Людовик XIV твердо решил, что он сам будет собственным первым министром. Получив от кардинала компрометирующие материалы о Фуке, король первоначально не только не предпринял никаких шагов против сюринтенданта, но внешне даже выражал ему полную благосклонность, поручая ведение секретных переговоров с Англией и Нидерландами. Это была лишь маска. Более того, Фуке не только не умиротворил Людовика устройством в его честь пышных празднеств, но даже вызвал ненависть монарха, ухаживая за королевской фавориткой Лавальер.

Расстройство французских финансов давало Людовику XIV все основания уволить в отставку Фуке и отдать его под суд. Но сюринтендант был настолько влиятельной фигурой, что король, приняв весной 1661 г. это решение, некоторое время сохранял его в тайне. Прежде всего надо было убедить Фуке продать свою должность генерального прокурора парижского парламента. Дело в том, что лицо, занимавшее эту должность, обладало привилегией быть судимым судом себе равных. Людовик XIV еще не считал удобным нарушать существующий закон и не мог положиться на членов парижского парламента в деле Фуке. Выход был найден. Сюринтенданту дали понять, что он сможет стать преемником канцлера Сегье, который вскоре по старости оставит свой пост. Прельщенный этой перспективой, Фуке уступил место генерального прокурора, которое служило ему известной защитой.

Арестовать Фуке поручили д’Артаньяну, лейтенанту мушкетеров. К этому времени тот прожил жизнь, насыщенную разнообразными приключениями, хотя и не вполне совпадающими с теми, которые описывает Александр Дюма в романах о мушкетерах. Если верить Дюма, храбрый гасконец оказывается закулисным участником многих важнейших политических событий на протяжении почти четырех десятилетий — при Ришелье, Мазарини и в первые годы самостоятельного правления Людовика XIV. Роман не история, но многим, вероятно, известно, что основную канву для своего произведения Дюма заимствовал из книги Гасьена де Куртиля «Мемуары д’Артаньяна», увидевшей свет в 1700 г. Добавим, что де Куртильеще за 13 лет до этого, в 1687 г., опубликовал «Мемуары графа де Рошфора», которые также были использованы Дюма.

Неизвестно, однако, знал ли сам Дюма, что автор «Мемуаров д’Артаньяна» писал свое произведение с живого лица, что действительно существовал гасконец д’Артаньян (его полное имя — Шарль де Батц-Кастльмор д’Артаньян), родившийся в 1623 г., имевший друзей-мушкетеров Атоса, Портоса и Арамиса, принимавший участие в событиях, о которых повествуется в книге Гасьена де Куртиля, и убитый при осаде Маастрихта в 1675 г.

Гасьен де Куртиль родился в 1646 г. (по другим сведениям — в 1647 г.) и, следовательно, мог встречаться с д’Артаньяном или по крайней мере с людьми, хорошо знавшими лейтенанта мушкетеров. Возникает, однако, вопрос: можно ли доверять сведениям, содержащимся в «Мемуарах д’Артаньяна», или же они являются плодом воображения де Куртиля? Начав свою карьеру в армии и дослужившись до капитана, Гасьен де Куртиль стал впоследствии плодовитым писателем. Его перу принадлежит несколько сатирических описаний придворного быта, которые он анонимно издал, находясь в эмиграции в Голландии. Возвратившись в 1683 г. во Францию, Гасьен де Куртиль был посажен в Бастилию, где провел шесть лет. Выйдя на свободу, он снова отправился в Голландию, где и опубликовал в числе других книг «Мемуары д’Артаньяна»[272], потом опять вернулся во Францию и вновь перекочевал в Бастилию. Умер в Париже в 1712 г.

Несомненно, что в произведениях Гасьена де Куртиля, которого иногда не без основания считают автором первых во Франции исторических романов, переплетаются правда и какая-то доля вымысла. Вместе с тем надо учесть, что современники ссылались на его «Мемуары» как на солидный и заслуживающий доверия источник.

Конечно, д’Артаньян де Куртиля оставался бледной тенью литературного героя, созданного талантом Дюма. Удалой сорвиголова, равно непобедимый на поле брани и в споре за дружеским столом, лучшая шпага королевства и проницательный ум, непоколебимая верность и трезвый расчет, не знающая преград, неукротимая отвага, презрение к любой опасности, находчивость в беде и ясное понимание своих интересов, пылкость чувств и практическая смекалка, юношеский задор и глубокое знание людей, благородное бескорыстие там, где затронута честь и дружба, рядом с прижимистостью делового человека, знающего себе цену и умеющего дорого продавать свои услуги, — только этот д’Артаньян, которого мы узнали из романа Дюма, полный противоречий и огня, непосредственности и обаяния, завоевал сердца миллионов. Его прототип вряд ли обладал многими из этих достоинств, полюбившихся читателям Дюма, но он тоже был личностью не совсем заурядной[273].

Вначале нас ждет разочарование. Дюма отнес рождение д’Артаньяна на 16 лет назад, и храбрый гасконец никак не мог по возрасту принимать участие ни в одном из исторических событий, описанных в «Трех мушкетерах», поскольку они происходили между 1625 и 1628 гг. Однако ряд приключений, которые пришлось пережить д’Артаньяну в романе, например столкновение со знатным придворным (у Дюма — Рошфором) на пути в Париж или борьба со зловещей красавицей леди Винтер, если верить Куртилю, действительно имели место, только примерно на полтора десятка лет позднее, уже после смерти Ришелье. Надо лишь добавить, что кое-кто из противников д’Артаньяна на дуэлях — здесь опять у Дюма фигурируют реальные люди — не были убиты, а благополучно дожили, иные до очень преклонных лет. Зато во многих событиях, о которых повествуется в романах «20 лет спустя» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя», д’Артаньян действительно являлся немаловажным участником, пусть и не столь значительным, как в романах Дюма.

Начиная с 1646 г. д’Артаньян выполнял ряд секретных поручений Мазарини как военного, так и. дипломатического характера. Однако сообщение де Куртиля, что Мазарини поручил д’Артаньяну секретную миссию в Англии, кажется, не находит подтверждения в документах. Когда Мазарини в марте 1651 г. вынужден был временно покинуть Францию, д’Артаньян, будучи его доверенным лицом, ездил то к кёльнскому курфюрсту, то к Кольберу, Фуке и другим сторонникам кардинала во французской столице. В конце декабря того же года Мазарини вернулся во Францию, и д’Артаньян стал осуществлять ловкий план переманивания вельмож на сторону кардинала. Задания, которые выполнял д’Артаньян, представляли собой обычно причудливое сочетание тайной дипломатии и разведки. Многие из них, вероятно, остались нам неизвестны. Сохранился отрывок письма Мазарини от 9 ноября 1655 г. к одному из своих сторонников: «Англичанин, которого я направил Вам при посредстве иезуита отца д’Артаньяна, несомненно, сообщит весьма секретные и важные сведения, так как я разведал другим путем часть того, что замышляют Кромвель, испанцы, находящиеся во Фландрии, и принц Конде»[274]. Д’Артаньян в роли Арамиса, и к тому же по поручению Мазарини, — такой сцены не изобрел и Дюма!

В 1655 или 1656 г. д’Артаньян был назначен на важный пост капитана гвардии, позднее стал лейтенантом и капитаном мушкетеров, принимал участие в сражениях с испанцами вплоть до заключения Пиренейского мира в 1659 г., а позднее — в войнах Людовика XIV против Голландии.

В начале правления «короля-солнца» он сыграл немаловажную роль в процессе Фуке.

1 сентября 1661 г. в Нант, где находился тогда двор, Людовик XIV приказал вызвать д’Артаньяна, чтобы поручить ему арест Фуке. Королю доложили, что лейтенант мушкетеров нездоров. Людовик не поверил, подозревая, что гасконец пытается уклониться от неприятного поручения. По приказу Людовика мушкетера на носилках доставили в королевский кабинет. Лишь убедившись, что офицер действительно болен, Людовик смягчился. Он настолько полагался на верность и ловкость д’Артаньяна, что отложил арест Фуке на три дня, пока гасконец не выздоровеет. 5 сентября в Нанте Фуке был арестован д’Артаньяном[275]. Когда мушкетер узнал, что его прочат на роль стража при Фуке в Пинероле, он заявил Кольберу:

— Я предпочитаю служить простым солдатом, чем заделаться тюремщиком.

— Пойдите и заявите об этом королю, — иронически ответил Кольбер.

Мушкетер неожиданно последовал этому совету и сообщил Людовику XIV о своем отказе. Король, хорошо относившийся к д’Артаньяну, лишь улыбнулся:

— Я вас за это только еще больше уважаю, ведь ремесло тюремщика обогащает, тогда как военное ремесло…

Снисходительность короля, вероятно, была вызвана тем, что он уже понял, насколько мушкетер не подходил для роли, на которую его прочили. Была найдена куда более подходящая кандидатура в лице Б. де Сен-Мара, помощника д’Артаньяна.

Сменив несколько мест заключения, Фуке оказался в Венсеннском замке. Титул сюринтенданта был ликвидирован, и Кольбер, к которому перешло заведование финансами, получил (и то лишь через несколько лет) другой чин — генерального контролера. Одновременно были задержаны члены семьи Фуке, произведен обыск в его замках, где среди прочих бумаг обнаружили план укрепления и обороны Бель-Иля.

Не желая предавать Фуке суду парижского парламента, Людовик 15 ноября 1661 г. опубликовал эдикт о создании специальной палаты правосудия для расследования злоупотреблений в финансовом ведомстве за предшествовавшую четверть века. Столь обширная программа ревизии была призвана послужить объяснением, почему связанный с нею процесс Фуке был изъят из ведения парижского парламента, который обладал правом судить своих членов. Кроме того, всестороннее выяснение непорядков в управлении государственными финансами должно было обратить против Фуке гнев французского населения, задавленного налоговым гнетом. Состав комиссии подбирался из числа врагов обвиняемого[276] и лиц, на которых можно было рассчитывать как на простых исполнителей королевской воли.

Заседания палаты начались 3 декабря 1661 г., но лишь в марте следующего года было прямо названо имя Фуке в качестве виновника дурного управления финансами. Он был вызван для допроса. Обвиняемый выдвигал различные возражения, утверждая, что он не может сообщить палате многие особо секретные сведения. Он имел право докладывать лишь покойному Мазарини и самому королю. Фуке жаловался на конфискацию принадлежавших ему бумаг, которые будто бы содержали доказательства его невиновности. В ответ бывшему сюринтенданту предъявили собственноручно написанный им план обороны Бель-Иля, что могло считаться доказательством государственной измены. Фуке был потрясен, увидев эту бумагу. О ее существовании он успел забыть и считал давно уничтоженной. Пытаясь оправдаться, Фуке уверял, что это были лишь какие-то туманные проекты, вызванные охлаждением его отношений с Мазарини, что после примирения с кардиналом эти пустые мечты были полностью забыты и он, Фуке, даже сам предлагал Бель-Иль королю.

Данные, собранные палатой, говорили о другом: Фуке уже принял меры к осуществлению своего плана, закупил корабли якобы для торговых целей, а в действительности для организации собственного военного флота, рассчитывая на поддержку друзей, занимавших посты комендантов ряда крепостей. В планы Фуке входила и попытка развернуть агитацию за созыв Генеральных штатов — сословного представительства, не собиравшегося уже почти полстолетия, с целью опереться на них в сопротивлении королю. Все это казалось правдоподобным, ведь сторонники павшего министра не дремали и после его ареста. Были выпущены памфлеты в его защиту, наиболее яркий из них был написан поэтом Пелиссоном. Это способствовало известному повороту общественных настроений в пользу обвиняемого (Вольтер писал о Фуке, что «писатели спасли ему жизнь»)[277].

Выступления Фуке на суде получили широкое распространение и были частично опубликованы. Он добился дозволения взять двух адвокатов, в чем раньше ему отказывали (это не разрешалось в делах, касающихся государственной измены). Впрочем, Фуке мог беседовать со своими адвокатами только в присутствии д’Артаньяна. Судебное разбирательство все более затягивалось, к крайнему неудовольствию Людовика XIV. Король фактически отстранил от ведения дела председателя палаты, не оправдавшего его надежд. Руководство процессом было поручено канцлеру Сегье. Были заменены и другие лица, но даже и эти меры не очень ускорили ход процесса. Фуке, которого тем временем перевозили из одной парижской тюрьмы в другую (побывал он и в Бастилии), иногда переходил в наступление, подвергая сомнению протоколы заседаний, обвиняя Кольбера в подлогах или напоминая Сегье его собственное двусмысленное поведение в былые годы, когда канцлер поддерживал тайные связи с испанцами[278].

Два докладчика палаты, представившие к концу 1664 г. свои заключения по делу Фуке, разошлись в оценках. В обоих заключениях Фуке признавался виновным в растратах и расточительстве казенных средств, но лишь один из докладчиков инкриминировал ему оскорбление его величества и государственную измену. Палата большинством голосов отвергла предложение присудить обвиняемого к смерти и ограничилась приговором к конфискации имущества и пожизненному изгнанию из Франции.

Король открыто заявил, что без колебаний утвердит смертный приговор. Поэтому он воспринял столь мягкий, по его мнению, вердикт палаты как вызов: ведь Фуке с его энергией мог за границей сколотить новое состояние и стал бы насмехаться над наказанием, которому его подвергли. Вскоре члены палаты испытали на себе всю силу королевского раздражения: одни из них лишились своих постов, другим предложили покинуть Париж. Вопреки обычаю, по которому король должен был либо согласиться с приговором, либо смягчить его, на сей раз Людовик изменил решение палаты в совершенно противоположном смысле. Взамен изгнания Фуке был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Бывшего министра под строгой охраной направили в крепость североитальянского города Пинероля, принадлежавшего тогда Франции. В Пинероле Фуке предстояло провести в суровом заключении последние пятнадцать лет своей жизни. Надежды друзей, что он будет вскоре помилован, не осуществились вследствие неугасавшей ненависти Людовика XIV к осужденному.

Еще современники недоумевали: в чем причина не ослабевавшего со временем королевского гнева? Одна из загадок — полная пассивность и беззаботность Фуке накануне ареста. Ведь он имел более чем достаточно времени, чтобы оставить далеко позади любых преследователей, укрыться на Бель-Иле (остров охранял нанятый им гарнизон), наконец, просто бежать за границу на одном из своих кораблей. Трудно представить, что Фуке ничего не было известно о надвигавшейся опасности, о действиях его врагов, включая Кольбера и все еще неугомонную герцогиню де Шеврез. Был ли Фуке болен, дал ли усыпить себя лестью или твердо рассчитывал на поддержку парижского парламента, где имел немало сторонников, или, наконец, он предпочитал публично оправдаться? Или, может быть, он знал такие тайны, которые, как ои считал, могли быть его верной защитой (на это Фуке не раз намекал впоследствии)?

Людовик XIV неплохо разгадал характер своего опального министра: если он и владел какими-то секретами, то не проговорился об этом ни на процессе, ни во время долгих бесед в тюрьме Пинероля с другим заключенным — герцогом Лозеном[279]. Когда Фуке умер, в Париже ходили упорные слухи, что бывший сюринтендант финансов отравлен по приказу короля. Это дало новую пищу для толков, которые потом расцвечивались домыслами и фантазией ученых и романистов и способствовали включению едва ли не самого известного процесса во Франции того времени — суда над Фуке — в историю внесудебной расправы с узником, носившим железную маску на лице. Впрочем, какая-то связь между ними, несомненно, существовала и в действительности.

Трехвековая загадка таинственного арестанта в железной маске все еще остается нерешенной, несмотря на то что ей посвящена уже целая библиотека книг. Когда-то история эта имела политическое звучание, в ней ярко выразился монархический произвол, пресловутые королевские lettres de cachet — нередко безымянные приказы об аресте, режим бесправия для подавляющего большинства населения Франции в период абсолютизма. Потом история узника с железной маской перешла в разряд исторических тайн, неразгаданность которых время от времени создает основу для различных экстравагантных теорий. Кого только не пытались объявить «железной маской»! Брата-близнеца Людовика XIV и Мольера, герцогов Бофора и Вермандуа, короля Карла I, казненного в 1649 г. английскими республиканцами, и его внука герцога Монмаута — незаконного сына Карла II, обезглавленного в 1685 г., немца — мальтийского рыцаря, армянского патриарха и т. д. Однако постепенно круг претендентов сужался.

Достоверно известно, что 12 сентября 1698 г. «маску» доставил в Бастилию новый губернатор этой тюрьмы, уже знакомый нам бывший мушкетер Сен-Мар. В дневнике помощника коменданта Бастилии дю Жюнка сказано, что Сен-Мар привез с собой «старого заключенного», которого он держал под стражей в Пинероле. Когда Сен-Мар покидал пост губернатора крепости Пинероля, там содержалось пять государственных преступников. Стараниями и остроумием исследователей, тщательно проанализировавших переписку Сен-Мара с его начальником — знаменитым военным министром Лувуа, а после смерти того — с его сыном и преемником Барбезье, удалось отсеять из «пятерки» троих заключенных, и «кандидатами» на роль «маски» остались двое.

Во-первых, граф Эрколе Маттиоли. Этот мантуанский министр получал взятки от правительства Людовика XIV, но обманул его доверие. В 1679 г. итальянца заманили на французскую территорию и отправили в крепость Пинероля. Французский историк Ф. Функ-Брентано утверждал, что тождество Маттиоли и «маски» было доказано с математической точностью. (Между прочим, и в акте о смерти заключенного в маске в 1703 г. он назван Маршиали.) В последнее время позиции «маттиолистов» пошатнулись. Выяснилось, в частности, что арест Маттиоли был широко известным фактом, о нем даже писали голландские газеты. Напротив, лично Маттиоли никто во Франции не знал, и не было никакой нужды содержать его в тюрьме с маской на лице. Главным кандидатом после этого стал некий «слуга Эсташ Доже», арестованный в 1669 г. Однако, писал в 1952 г. известный французский ученый Ж. Монгредьен, подняв железную маску, исследователи обнаружили человека без лица и биографии[280]. По всей вероятности, «Эсташ Доже» — псевдоним. В 1965 г. академик Ж. Паньол[281] попытался использовать этот вывод для воскрешения старой версии, которую выдвинул еще Вольтер и популяризировал А. Дюма в романе «Десять лет спустя» («Виконт де Бражелон»). По этой версии, «маска» — брат Людовика XIV, обреченный на вечное заключение из соображений государственной политики.

Еще в XIX в. в числе претендентов на роль «маски» фигурировал и Фуке, но его кандидатура была решительно отвергнута господствовавшими тогда «маттиолистами». В 1969 г. французский журналист П. Ж. Аррез опубликовал книгу «Железная маска»[282], где постарался подкрепить новыми доводами старую гипотезу, по которой «маской» являлся осужденный сюринтендант финансов.

Самым впечатляющим является подробное обоснование Аррезом тезиса, что после смерти Мазарини и падения Фуке едва ли не все центральные посты в государственном аппарате были захвачены Кольбером и Лувуа, их многочисленными родственниками и клиентами, которые представляли по сути дела единый «клан», связанный круговой порукой. Все лица, имевшие отношение к судьбе «маски», были неизменно представителями или доверенными людьми этого «клана». В свою очередь Сен-Мар, избранный в 1665 г. тюремщиком для осужденного Фуке и щедро награжденный за верность деньгами и землями, в качестве помощников взял себе в Пинероль своего кузена де Бленвильера, своих племянников Луи и Гийома де Формануар (им поручалось исполнять роль курьеров при отсылке особо важных донесений в Париж), а также майора Росаржа, через 39 лет засвидетельствовавшего смерть «Маршиали» в Бастилии.

Более того, возникает вопрос: насколько был осведомлен Людовик XIV о переписке, которую вел его военный министр Лувуа с Сен-Маром? Хотя Лувуа неизменно ссылался на «волю короля», но это ведь была обычная форма, в которую министры облекали свои приказы подчиненным. Даже бумаги, подписанные Людовиком XIV, совсем не обязательно исходили от него — известно, что имелись секретари, в обязанность которых входило имитировать королевскую подпись на документах. Все это бросает дополнительный свет на старую загадку. Однако Аррез переступает границу правдоподобного, когда изображает Людовика XIV безвольной марионеткой, «королевским манекеном», исполняющим веления «клана» Кольбера и Лувуа. Приводимые в пользу этого доводы на редкость неубедительны — они свидетельствуют только о том, что министрам удавалось ссылками на государственные интересы не раз обводить своего повелителя вокруг пальца, даже изменять ранее принятые им решения. Это известно всем, кто знаком с историей правления Людовика XIV.

Но это вовсе не является основанием для того, чтобы считать «короля-солнце» бессильным противостоять предписаниям своих министров. Изображение Людовика способным изобретать только парики или коротать время с любовницами, выбранными для него «кланом», явно далеко от реальности и нужно Аррезу как основание для его теории. Аррез полагает, что Кольбер и Лувуа еще долгие годы опасались возвращения к власти Фуке: его огромные богатства перешли в руки их родни. Между тем нет никаких доказательств существования таких опасений. Учитывая ненависть, которую питал к бывшему сюринтенданту финансов король, речь могла идти лишь о некотором смягчении в будущем его участи, максимум об освобождении из заточения. Предположение, что Фуке после ареста в течение многих лет сохранял сильную партию при дворе и в столице, также не подтверждается фактами.

Примером всесилия «клана» Аррез считает и судьбу д’Артаньяна. Основываясь во многом на мемуарах мушкетера в изложении Гасьена де Куртиля, Аррез излагает историю того, как д’Артаньян был подкуплен, а потом убит людьми «клана». Подчиненные Фуке потребовали от мушкетера внести плату за его должность (тогда существовала система продажи должностей). Противники сюринтеиданта дали д’Артаньяну необходимую сумму. В результате попытка Фуке исправить промах и перетянуть д’Артаньяна на свою сторону окончилась неудачей. Поскольку он стал слишком близким к королю, Людовика убедили назначить мушкетера губернатором Лилля. Однако уже вскоре этот пост был возвращен маршалу д’Юмьеру, связанному различными родственными нитями с «кланом» врагов Фуке. Через несколько месяцев после этого д’Артаньян, которого мушкетеры потеряли из виду во время схватки с неприятелем, был найден мертвым на поле боя около Маастрихта[283].

Согласно теории Арреза, Сен-Мар не только был, но и оставался все время тюремщиком только одного заключенного — Фуке, все остальные не имели никакого значения в глазах правительства. Исключением являлась «маска» — это одновременно и «старый заключенный», и какое-то значительное лицо. Несомненно, что герцог Лозен, бывший одним из узников Пинероля, был освобожден. Если же считать, что Фуке умер в 1680 г., ни один арестант, содержащийся в Пинероле, не удовлетворяет двойному требованию — быть «старым заключенным» и важным лицом. Аррез полагает, что возможное и единственно математически точное решение — это в 1680 г. умер Эсташ Доже, а Фуке занял его место в одиночке, которая с самого начала сооружалась не для какого-то слуги, а именно для такой подмены. Ничто не противоречит этому решению, по крайней мере нет никаких письменных документов, удостоверяющих смерть и погребение Фуке, нет акта вскрытия тела. Поэтому, хотя с точки зрения закона Фуке был мертв уже в 1673 г. (в этот год его жена была признана наследницей сюринтеиданта), нет и официальных данных о его физической смерти в 1680 г. Запечатанный гроб с телом был выдан сыну Фуке 17 апреля 1680 г., через 25 дней после смерти. К этому времени нечего было и думать об открытии гроба. Известно, что погребение тела Фуке состоялось в церкви Сен Клер, потом гроб перевезли в Париж и перезахоронили на семейном кладбище в монастыре на улице Св. Антония. Однако это было произведено только 28 марта 1681 г., т. е. через год после смерти.

Анализ переписки Лувуа и Сен-Мара свидетельствует, что в момент смерти Фуке 23 марта в Пинероле не было его детей и он не умирал, как считают, на руках своего старшего сына графа де Во. Из письма Лувуа от 8 апреля 1680 г. следует, что графу де Во посчастливилось с согласия Сен-Мара увезти бумаги отца. Вместе с тем Лувуа рекомендовал Сен-Мару запереть бумаги Фуке. Из донесений Сен-Мара явствует, что он нашел какие-то бумаги в карманах одежды Фуке уже 4 мая 1680 г., т. е. через 42 дня после официальной даты его смерти. Иначе говоря, вероятно, все эти дни мнимоумерший продолжал писать, и из его бумаг составился целый пакет, пересланный Лувуа.

Фуке был «самым старым заключенным» Сен-Мара, как называют «маску» в переписке. К 1703 году — году смерти «маски» — ему должно было быть 89 лет. Подобных случаев долголетия было не так уж мало среди современников Фуке, придворных представителей дворянской знати и высшего чиновничества (Аррез приводит такие примеры). Мать Фуке дожила до 91 года.

Доводы, приводимые Аррезом в пользу своей теории, не опровергают самую малость — действительную смерть Фуке 23 марта 1680 г. Более того, ничто не свидетельствует о том, что 65-летний сюринтендант, после долгих лет заключения растерявший своих сторонников, якобы мог стать вождем лагеря, который противостоял бы Кольберу и Лувуа. Если бы это было действительно так, то Кольбер и Лувуа, по словам Арреза макиавеллисты, которые настаивали во время процесса Фуке, чтобы его приговорили к повешению, конечно, нашли бы с помощью Сен-Мара средство отделаться от врага, а не разыгрывать комедию с его мнимой смертью и превращением в «маску». Тем более у Кольбера и Лувуа, а потом и у их преемников не было резона продолжать разыгрывать эту комедию после «официальной» смерти Фуке еще на протяжении более чем 23 лет, когда сам узник уже давно должен был превратиться в дряхлого старика. Мы уже говорили о том, насколько неубедительно утверждение Арреза, что Людовик XIV был простой марионеткой Лувуа и Кольбера, а после смерти своих знаменитых министров игрушкой в руках их родственников, в том числе совсем еще юного Барбезье (М. Паньол считает, напротив, что Лувуа и Барбезье были отравлены Людовиком!).

К названию своей книги «Железная маска» Аррез добавил подзаголовок «Наконец разгаданная загадка». А вернее было бы сказать, что эта книга сделала старую тайну еще более непроницаемой, так как доводы Арреза против реальной кандидатуры на роль «маски» — Эсташа Доже — нельзя сбрасывать со счетов. Аррез последовал примеру некоторых своих предшественников, прежде всего М. Паньола, отмечавших, что до нас дошли лишь небольшие фрагменты переписки Сен-Мара с министрами, что сознательно была уничтожена та часть корреспонденции, которая могла дать ключ к тайне. Ведь Сен-Мар сам не раз отмечал, что в дополнение к официальным донесениям он отправляет еще и частные письма. Все они исчезли.

Впрочем, мода на кандидатуру Фуке, видимо, уже прошла.

В 1978 г. дальний потомок Сен-Мара П. М. Дижол выпустил исследование, в котором утверждается, будто «маской» был некий Набо, чернокожий паж Марии-Терезы, жены Людовика XIV, вызвавший неудовольствие короля. После этого он был пажом у жены губернатора Дюнкерка, где ему дали другое имя («Набо стал Доже»[284]), а потом отправили в Пинероль; там он, между прочим, был одно время в услужении у Фуке. В Пинероле ныне существует «Постоянный центр изучения «железной маски»», который на двух заседаниях — в сентябре 1974 и октябре 1976 г., заслушав доводы как Дижоля, так и Арреза с его единомышленниками, высказался в пользу кандидатуры темнокожего пажа королевы…

Успехи демонологии

Теория

«Но не одно только желание содействовать такому сложному делу, как изучение загадочной власти Дьявола и области, ему доступной, побуждает меня предпринять это лишенное прикрас повествование…»[285] Процитированные слова, принадлежащие очевидцу ведовских процессов — герою известного романа В. Я. Брюсова «Огненный ангел», мог бы повторить каждый исследователь, обращаясь к столь необычной теме, казалось стоящей вдалеке от интересов науки, а на деле тесно связанной с важнейшими политическими проблемами, с социальной психологией целой эпохи и в особенности с историей политических процессов. Знаменитый французский историк Ж. Мишле писал о «триумфе Сатаны» в XVI и XVII вв. Если не считать этот триумф результатом бесовского наваждения, то он заслуживает того, чтобы попытаться понять причины такого бурного «возрастания» престижа нечистой силы.

Конечно, вера в магию, черта, колдунов и ведьм уходит корнями в глубокую древность. Она получила широкое распространение в средние века. Д. Рассел считал, что ведовство было тогда формой протеста против всепроникающей власти церкви и господствующих общественных норм поведения[286]. Однако в законодательстве самых «темных» столетий (как было принято некогда именовать раннее средневековье) либо предусматривались сравнительно мягкие наказания для обвиняемых в ведовстве, либо даже прямо запрещалось их преследование. В VIII в. император Карл Великий воспретил под страхом смерти в недавно обращенной в христианство Саксонии «языческий обычай» сожжения ведьм. В сборнике решений церковных соборов (906 г.) указывалось, что убеждение некоторых женщин, будто они летали на шабаш, — следствие происков сатаны и доверие к таким рассказам равносильно впадению в ересь. А через шесть столетий, в конце XV и начале XVI в., восторжествовало диаметрально противоположное мнение, согласно которому надлежит считать кознями дьявола и ересью как раз неверие в реальность бесовского хоровода[287].

Авторы ряда трудов по истории «охоты на ведьм» справедливо отмечают, что ведовством в конце XV, в XVI и XVII столетиях считалось нечто совершенно иное, чем известное ранее в средневековой Европе под тем же названием. В отличие от белой магии (знахарства) и черной магии (причинения зла с помощью заклинаний) центральным был «договор с дьяволом», предусматривавший в обмен на различные материальные блага, на власть отречение от Христа, превращавший того, кто заключил этот пакт, в орудие князя тьмы. Если средневековое ведовство отражало поверия, распространенные в крестьянской среде, то представления о ведовстве, утвердившиеся в эпоху Возрождения, возникли в образованной части городского населения; в социальных верхах оно представляло своего рода «рационализацию» веры в различные оккультные науки, в ясновидение, алхимию, астрологию в соединении с концепциями и выводами теологии. Идея пакта с дьяволом сопровождалась убеждением в существовании ведовских организаций, что, несомненно, способствовало расширению масштабов гонений. Вместе с тем надо оговориться, что одни исследователи делают акцент на суеверия крестьянства как главный источник гонений[288], другие — на страхи и сознательные действия социальных верхов[289]. Гонения усиливались, хотя ведовские процессы противоречили здравому смыслу современников, настроениям широкой народной массы. Об отношении народа ясно говорит тот факт, что расправы с ведьмами во многих местах были вообще неизвестны, а в других число таких случаев было совсем небольшим сравнительно с размахом гонений, проводившихся властями. Немецкий народный поэт Ганс Сакс уже в тридцатые годы XVI в., когда надвигалась волна гонений, провозглашал:

Des Teufels Ehe und Reutterey

lst nur Gespenst und Fantasey

(брак с чертом и полеты с ним — только призрак и вымысел).

О народной оппозиции невольно свидетельствует и один из преследователей — Николя Реми (Ремигиус), автор книги «Daemonolatria» («Служба Сатаны», 1595 г.). В качестве тайного советника лотарингского герцога Карла III Реми председательствовал на многих сотнях процессов ведьм и вынес бессчетное количество смертных приговоров. В своей книге Реми приводит некоторые цифровые показатели — за 15 лет (до 1591 г.) свыше 800 человек было по его приказу сожжено, 15 заключенных из страха перед пытками покончили самоубийством, некоторое число устояло перед всеми мучениями. Однако более 800 человек успели бежать. И тем не менее не было силы, которая оказалась бы способной хотя бы значительно уменьшить масштабы преследований.

«Охота на ведьм» основывалась на длительной, систематической пропаганде суеверия, ранее слабо затрагивавшего жизнь общества, пропаганде, в которой использовались все формы идеологического принуждения — от церковной кафедры до печатного станка, от ученых трактатов до судебных процессов и даже их неотвратимого следствия — публичного сожжения осужденных. Ведь и аутодафе было не только средством террора, но и орудием психологического воздействия на толпу, в частности убеждения ее в реальности и широком распространении козней приспешников антихриста.

Основные идеи демонологии созрели уже к концу XV в.[290] Но бурное развитие их относится к XVI и XVII столетиям.

В специальной энциклике, датированной 5 декабря 1484 г., папа Иннокентий VIII, расхваливая деятельность инквизиторов Генриха Инститора и Якова Шпренгера в Германии, обрушился на «некоторых клириков и мирян, не в меру высоко ставящих свое разумение»; они пытались помешать преследованию ведьм в своих светских и церковных владениях. Ободренные похвалой Иннокентия VIII, Генрих Инститор и Яков Шпренгер опубликовали в 1487 г. «Молот ведьм», поистине роковую книгу средневековья. Сами авторы этого зловещего произведения отлично знали, что до них о процессах ведьм почти ничего не было известно. Шпренгер и Инститор даже высказывали «смелое» предположение: быть может, некогда, в старину, в библейские времена, ведьм вообще не было, но теперь вследствие общей испорченности число этих слуг дьявола постоянно умножается, так же как и их способность творить злые дела. Это сочинение открывается полемикой с теми, кто, ссылаясь на решения соборов, отрицал реальность ведовства. Инквизиторы утверждали, что в них, мол, говорится только о полетах, являвшихся игрой воображения, а не о действительных полетах ведьм. «Скакать верхом с Дианой или с Иродиадой означает не что иное, чем скакать вместе с дьяволом, который принял лишь другой облик». Поэтому, победоносно заключают авторы «Молота ведьм», нельзя распространять вышеуказанные слова решений соборов на «поступки ведьм вообще, так как существуют различные виды чародейства»[291].

«Молот ведьм» стал началом быстро разраставшегося мутного потока демонологических сочинений[292]. Что же касается масштабов зла, то в одном изданном в 1581 г. анонимном трактате приводились на сей счет совершенно точные цифры: в одной Франции насчитывается 72 князя ада и 7 405 920 демонов. В других сочинениях указывалось, что следует магическое число шесть умножить на 66, полученную сумму снова умножить на 666, а эту в свою очередь на 6666, и таким образом получим вполне обоснованные данные о численности сатанинской рати[293].

Шабаши, по уверению демонологов, разделялись на малые и большие. На последние слетались ведьмы с целой округи. Натершись магической мазью, они на помеле могли покрывать любые расстояния. Прибыв на шабаш и показав при осмотре имеющуюся на теле печать сатаны — нечувствительное место, до которого некогда дотронулся дьявол, ведьмы начинали поклонение владыке ада… Шабаш, по мнению демонологов происходящий обычно около виселицы, руин замка или монастыря, представлял своего рода издевку над богослужением. Участники шабаша глумились над крещением, попирали ногами крест, отрекались от бога, богородицы и святых. После танцев при свете факелов происходил пир, где яствами служили жабы и трупы умерших некрещеными детей, и отвратительные оргии. Затем следовала черная обедня, которую служил «князь тьмы». Гнусное празднество продолжалось до пения петухов. Разлетаясь по домам, ведьмы губили посевы. Впрочем, они насылали порчу на людей, животных и растения и в другое время.

Демонологам приходилось изворачиваться в поисках ответов на сами собой напрашивающиеся вопросы: почему дьявол ничем не помогает ведьмам, когда они попадают в руки юстиции? Или хотя бы не предупреждает своих помощниц о грозящем аресте? А знак сатаны на теле — это же прямая помощь инквизиторам! Почему ведьмы оказываются столь беспомощными и не могут причинить вреда своим судьям или палачу? Далее, почему, находясь еще на свободе, ведьмы ничего не получают в дар от дьявола? Ведь в большинстве своем они бедны, многие из них стары, обезображены болезнями и т. д.? Всем этим загадкам подыскивались различные объяснения, обычно сводившиеся к тому, что сатана всегда обманывает вступающих с ним в сделку, что его золото и драгоценности оказываются на деле жалким мусором, что так обстоит дело и с другими благами, исходящими от владыки преисподней. Так, было твердо установлено, что колдовство не имеет силы во время войны, иначе непонятно было, почему ни один князь и полководец не смог пустить в ход это оружие. Правда, попытки использования ведьм на войне все же предпринимались. Шведский король в 1560 г. надеялся с помощью четырех колдуний приостановить наступление датского войска. Результат был обескураживающим, а одна ведьма даже попала в руки неприятельских кавалеристов.

Король Яков I, этот «ученейший дурак всего христианского мира» (так называли его современники), даже написал трактат «Демонология». Яков сам неизменно присутствовал при сожжении ведьм и еретиков. Во время одной казни любопытному монарху послышались слова, произнесенные по-французски сатаной: «Вот король, который является божественным человеком». Польщенный Яков для усиления «научной» борьбы с колдовством учредил фонд, из которого выдавались премии студентам-теологам Кембриджского университета за доклады о ведьмах. Яков решил направить на путь истинный и соседние Нидерланды. В 1604 г. трактат «мудрого Соломона», как именовали короля льстецы, был там переведен на голландский язык. Вместе с тем Яков был озабочен, чтобы из-за своих демонологических увлечений не предстать слишком доверчивым и суеверным простаком в глазах своих скептически настроенных придворных. О том, насколько успешны были эти старания, свидетельствует известное письмо сэра Джона Харрингтона, в котором он рассказывал: «Его величество допытывался о моем мнении относительно силы сатаны в делах колдовства. Он спросил меня со всей серьезностью, понимаю ли я, почему дьявол отдает предпочтение престарелым женщинам перед другими. Я не удержался от шутки дурного тона и даже заметил (невзирая на то, кому это говорилось), что, по словам Писания, дьявол ступает по иссохшей земле»[294].

Большую роль в пропаганде и обосновании гонения сыграли иезуиты — штурмовой отряд католической контрреформации. Вместе с тем позиция иезуитского ордена была не всегда одинаковой даже в пределах той или иной страны, не говоря уже о Европе в целом. Впрочем, такая однозначность противоречила бы самой сущности строго централизованного ордена, стремившегося добиваться своих целей всеми способами. К ним относились и противоречащие официальной линии «Общества Иисуса» действия, и сочинения различных иезуитов, выполнявших тайные указания начальства. Допускались и снисходительное отношение к выступлениям отдельных членов ордена, продиктованным порой не коварными политическими мотивами, а искренним человеческим сочувствием жертвам изуверских судов над ведьмами. Такое потворство тоже служило ордену, хотя и не сразу приносило плоды.

Священник Корнелиус Лоос, резко выступавший против восстания своих соотечественников в Нидерландах и получивший известность как защитник католического дела, пытался в 1591 г. издать в Кёльне книгу «Об истинном и ложном колдовстве». Папский нунций запретил опубликование книги, а ее автора заточили в монастырь.

По-иному сложилась судьба сочинения его коллеги по ордену, тоже выходца из Испанских Нидерландов, Мартина Дельрио. Этот иезуит принадлежал к числу известных демонологов второй половины XVI в. Он занимал пост вице-канцлера Брабанта, был профессором ряда университетов в Южных Нидерландах. Ярый враг нидерландской революции (восставшие уничтожили замок его отца, а самого Мартина Дельрио заставили временно эмигрировать в Испанию), он написал в предисловии к своей книге «Исследования о колдовстве» (1596 г.), что преследование ведовства теперь стало более важным, чем в прежние времена. (Книга Дельрио выдержала два десятка изданий, последнее вышло в 1746 г.)

Исповедник Баварского курфюрста иезуит Дрексель провозглашал: «Есть такие ледяные христиане, недостойные своего имени, которые руками и ногами противятся полному истреблению ведовского отродья, дабы при этом, как они говорят, жестоко не пострадали невинные. Проклятие этим врагам божеской чести! Разве в законе божьем не сказано совершенно ясно: чародеев не оставляй в живых! По божью велению взываю я столь громогласно, сколь во мне есть силы, к епископам, князьям и королям: ведьм не оставляйте в живых! Огнем и мечом надобно истреблять эту чуму человеческого рода»[295]. От глашатаев воинствующего католицизма старались не отставать протестантские проповедники. Лютеранин Медер говорил: «Все добрые христиане должны ратовать за то, чтобы на земле от ведьм не осталось и следа. Жалости никто тут не должен ведать. Муж не должен просить за жену, дитя не должно молить за отца с матерью. Все должны ратовать, чтобы отступницы от бога были наказаны, как повелел сам Господь».

Несомненно, что неисчислимые сочинения демонологов во многом и создали тот психологический климат, при котором стала шириться эпидемия преследований, охватившая Западную Европу в XVI в. и продолжавшаяся в течение всего XVII столетия. Мания гонений росла из десятилетия в десятилетие. 1550–1600 годы были хуже, чем предшествующие 50 лет, первая половина XVII в. — хуже, чем вторая половина XVI столетия.

В эпоху, когда Леонардо да Винчи пытливо испытывал тайны природы и в своих гениальных чертежах предвосхищал самолеты и подводные корабли далекого будущего, авторы трактата «Молот ведьм» и их бесчисленные коллеги пытались рьяно отыскать в повседневной жизни происки сатаны, обнаружить способы, коими можно уличить нечестивцев в связи с князем преисподней. В годы, когда прозвучала весть об открытии Коперника, становилось преступлением сомневаться в бесовском шабаше. В то время, когда Томас Мор создал свою бессмертную «Утопию», ученики Торквемады усердно совершенствовали сеть трибуналов инквизиции по всей Испании. Печатный станок, знакомивший человечество с возвращенными ему культурными сокровищами языческой античности, одновременно способствовал наводнению Европы мрачными сочинениями демонологов[296]. Руководства по допросу ведьм были в числе первых печатных книг, а самые многочисленные и жестокие гонения происходили в Майнце и Бамберге — крупнейших центрах книгопечатания в эпоху Возрождения. Даже первые листки новостей — «предки» современной газеты — стали издаваться в Германии все с той же похвальной целью — поскорее известить население о разоблаченных и сожженных ведьмах.

Нелишне вспомнить, что Игнатий Лойола был современником Рабле, а расцвет ведовских процессов приходится на время Кеплера и Галилея, Френсиса Бэкона и Декарта. Более того, глубокие научные познания, которые тогда стали приписываться дьяволу благодаря творениям демонологов, делали подозрительной саму ученость[297]. Один французский историк науки справедливо писал, что «Ренессанс был эпохой, когда самое глубокое и грубое суеверие распространялось в чудовищных размерах и утверждалось несравненно основательнее, чем в средние века»[298]. (Следовало бы только уточнить, что речь преимущественно идет о позднем Возрождении.)

Демонология играла в XVI в. сложную и неоднозначную роль[299]. Чтобы понять это, надо учитывать, что Ренессанс стал временем не только ознакомления с культурным наследием античного мира, но и возрождения древних поверий, отвергнутых по тем или иным мотивам победившим христианством и забытых за долгие столетия его безраздельного господства. Более того, интерес к этим поверьям — точнее, суевериям — мог приобретать характер оппозиции против всестороннего контроля церкви над научной мыслью, протеста против бесплодия схоластики, даже отстаивания права на свободное опытное исследование вопросов, которые считались исключительно сферой богословия.

Писавший уже в начале XVII в. Ф. Бэкон, истинный родоначальник английского материализма и опытных наук Нового времени, так характеризовал придирчивого и постоянного врага истинной философии: «Этот враг — суеверие, слепая и неумеренная ревность к религии». И тот же Бэкон в знаменитом трактате «О достоинстве и приумножении наук» относил изучение «нечистых духов, утративших свое прежнее состояние» к задачам естественной теологии и добавлял: «Общение с ними и использование их помощи непозволительны, тем более какое бы то ни было их почитание и поклонение им. Но изучение и познание их природы, могущества и коварства с помощью не только отдельных мест Священного писания, но и путем размышления и опытного исследования занимает отнюдь не последнее место в духовной мудрости»[300].

Можно без преувеличения утверждать, что полемика среди демонологов, точно так же как религиозные споры, служила отражением социальных антагонизмов и политических конфликтов эпохи. Пропагандисты демонологии отнюдь не были сплошь тупыми или жестокими извергами, они не были даже непоследовательными со своей точки зрения. Так, демонология знаменитого политического мыслителя Жана Бодена находилась, по крайней мере формально, в полном логическом согласии с его философскими воззрениями[301]. Большинство авторов демонологических сочинений вовсе не были фанатиками одной идеи. Наоборот, как правило, они были учеными, эрудитами, нередко авторами специальных исследований в самых различных областях знания, свидетельствующих о ясности мышления и умении анализировать предмет с различных сторон, привлекая все доступные сведения, делать вполне правильные выводы из четко проведенного логического анализа фактов. В 30-х годах XVII в. во Франции после нескольких крупных ведовских процессов (священника Грандье и других) проблемы демонологии горячо обсуждались в столичных салонах, на ученых собраниях, на которые сходились участники знаменитой «Газетт де Франс», первой французской газеты, издававшейся с 1631 г. Т. Ренодо. «По меньшей мере можно утверждать, что проблема дьявола являлась одной из тех, которые занимали «интеллигенцию» того времени»[302], — пишет известный французский историк Р. Мандру.

Каковы же идейные истоки такого внешне непонятного явления, как победа дьявола в эпоху Возрождения и Реформации? Как показывает само слово, Реформация была вызванным сложными социальными явлениями частичным изменением религиозной идеологии; но как раз основная-то ее часть, которую лютеранство и кальвинизм унаследовали от католицизма, и содержала всю систему воззрений на роль и происки дьявола, на ведьм и ведовство. Одной из причин быстрого распространения демонологической пропаганды было значение, которое придавал протестантизм непосредственному знакомству мирян с Библией, заполненной рассказами о магии и колдовстве и содержащей зловещее правило: «Не оставляй ведьму в живых». Не меньшую роль играл акцент на самостоятельное личное общение человека с Богом, без посредства духовенства. Это как бы наделяло мирянина способностью к совершению магических действий, сближавших его со сверхчувственным миром. Ответственность за преследование наряду с «Молотом ведьм» разделяет и «Малый катехизис» Лютера, также заполненный рассуждениями о кознях сатаны. (Основатель протестантизма считал демонами даже мух, летавших над его рукописями, и крыс, нарушавших его сон.) Ведь эти сочинения связаны неразрывной цепью идеологической преемственности.

Протестантская доктрина очень осложнила борьбу с «князем тьмы». Протестантские церкви отвергли благословения и освящения, святую воду, практиковавшиеся католическим духовенством. (Одному фермеру из графства Сомерсет приписывали изречение, что «его кобыла способна испустить столько же добротной святой воды, сколько любой священник».) Духовенство может помочь изгнать дьявола не манипуляциями со святой водой и крестным знамением, а лишь молитвой о ниспослании милосердия Господа[303]. Верующий ощущал себя чуть ли не брошенным на произвол «князя тьмы». Ранее один на один с сатаной сражались лишь святые, наделенные особой силой противостоять дьявольским ухищрениям и козням. Рядовой человек, не поддаваясь соблазнам сатаны, мог рассчитывать на мощную поддержку церкви и всего христианства. Теперь же, согласно протестантской доктрине, индивид сам был призван отразить происки дьявола, и исход этой схватки должен выяснить, насколько человек в душе своей предан Господу Богу. Кальвинизм (вместе с другими течениями в протестантизме), отказав мирянину в защите с помощью святых реликвий, святой воды, священников, изгоняющих злых духов, магических ритуалов, включенных в церковную службу, оставлял его один на один с силой дьявола, тем самым усугублял опасение перед кознями слуг адовых, в первую очередь ведьм. Кальвинизм, как известно, объявлял мирской успех показателем божьей благодати. Именно эта кальвинистская доктрина сделала его идеологией, особенно устраивавшей тогдашний поднимающийся класс буржуазии. Оборотной стороной верования, что земное преуспевание — свидетельство угодности человека Богу, стало убеждение, что Всевышний уже в земной жизни наказывает людей за грехи. Вероятно, такая уверенность, что несчастия, обрушивающиеся на человека, — свидетельство справедливого божественного возмездия, сыграла свою роль в развертывании «охоты на ведьм» в кальвинистских странах. Вместе с тем удобным объяснением становилась ссылка на козни адской рати, напускавшей порчу на человека и скот, вызывавшей град и мор, неурожай, как на причину разорения благочестивых людей[304].

Несомненно, что идеологическая возможность преследования ведьм была заложена в самой структуре христианского религиозного мышления. Английский историк X. Тревор-Ропер справедливо отмечает, что, когда знания о царстве Божьем были систематизированы в «Summa Theologiae», было вполне естественным последовательно систематизировать и науку о противостоящем царстве тьмы в «Summa Daemonologiae». Главные сведения о царстве Божьем были получены путем откровения. От дьявола же, отца лжи, нельзя было ожидать откровения, приходилось полагаться на косвенные доказательства, а таковыми были показания арестованных ведьм.

Что же, однако, было причиной быстрого возрастания начиная примерно с третьего десятилетия XVI в. масштабов и жестокости гонений? Почему вопрос о ведовстве стал занимать все большее место в сознании нескольких сменявших друг друга поколений? Неужели это действительно было «горе от ума»? Неужели оборотной стороной возникновения блестящей культуры европейского Ренессанса было появление более утонченных пороков, торжество рафинированного суеверия, до которого не доросло прежнее бесхитростное и простое время?

Парадокс усиливается, если учесть, что Ренессанс был временем возрождения, основанного на опыте научного исследования, противопоставляемого схоластике. Однако века господства схоластики обошлись без массы демонологических сочинений. Безграничная жажда знания, масса новых открытий порой опьяняла, увлекала людей Возрождения за пределы опытного знания, стирала границы между реальностью и фантазией, между наукой и чудесами магии. В Цюрихе и Базеле существовали группы ученых, занимавшихся изучением монстров — человека-рыбы, детей с органами пресмыкающихся, людей о двух головах, кентавров и циклопов; как утверждали, их видели во многих странах— в Англии, Германии, Нидерландах, Данин. Философские представления выдающихся естествоиспытателей эпохи включали признание влияния на человеческие дела далеких звезд. Новейшие исследования показали, насколько тесно переплелись естественные научные знания с астрологией, алхимией и особенно с магией, которая была попыткой решения научных задач с помощью сверхъестественных способов за отсутствием пока естественных средств[305].

Против астрологии выступали ортодоксальные богословы и в католических, и в протестантских странах. Папа Сикст V осудил астрологию, его примеру последовал Урбан VIII, вдобавок осудивший и Галилея и, между прочим, сам тайно баловавшийся гаданием по звездам. «Общество Иисуса» в своих целях использовало переплетение науки и магии, столь характерное для Возрождения. Иезуиты поделили космос на мир откровения и мир природы. По их разъяснению, природа, не тронутая первородным грехом, является областью, открытой для рационального познания, позволяющего увидеть руку Создателя. Первородный грех, исказивший нравственную сферу человека, не затронул способность его разума к познанию природы, открытию присущих ей физических законов. Такая позиция позволяла отвести науке подчиненное место, исключить ее вторжение в сферу богословия, в том числе в демонологию, и даже объединить ее утверждения с новыми научными открытиями.

Почему не приписать бы козням таинственного владыки преисподней действия потусторонних сил? Ведь и противники ведовских процессов клялись, что демонологи возводят на них хулу, обвиняя в неверии в существование дьявола и ведьм, о которых говорит Священное писание, тогда как речь идет о юридических ошибках и исторгнутых пыткой ложных признаниях, о жертвах судебного произвола. Нередко суеверия читателю в XVI в. преподносились как раз с апелляцией к разуму и опыту, к трудам крупнейших ученых и писателей эпохи — Коперника и Галилея, Моитеня и Декарта, Гуго Гроция и Сервантеса. Автором едва ли не наиболее зловещего демонологического опуса «О демономании колдунов» являлся Жан Боден, политический теоретик, проповедник терпимости, некоторые идеи которого, по мнению многих исследователей, предвосхищали философию века Просвещения.

Не являются исключением и писатели. Некоторые исследователи считают, что отношение Шекспира к демонологии, вероятно, было близким к позиции скептиков[306]. Однако духи, ведьмы и колдуны в пьесах Шекспира и современных ему драматургов ведут себя строго в соответствии с представлениями демонологов[307]. Мы здесь не касаемся вопроса, что хотел поведать миру великий драматург своим «Гамлетом», — об этом идут споры в веках и написаны сотни и тысячи книг. Но можно оспорить ту роль, которую отводят в объяснении замысла Шекспира призраку отца Гамлета. Сведения, которые мы узнаем о призраке, напрасно рассматриваются вне контекста демонологических представлений, существовавших в начале XVII в. Видимо, правы исследователи, полагающие, что Шекспир, выводя Тень убитого короля, имел в виду дьявола, принявшего вид отца Гамлета, и что это было вполне понятно тогдашнему театральному зрителю. Об этом же явно думает Горацио, когда он в начале пьесы обращается к призраку:

Кто ты, что посягнул на этот час

И этот бранный и прекрасный облик,

В котором мертвый повелитель датчан

Ступал когда-то? Заклинаю, молви!

Рассказывая об этом Гамлету, Горацио говорит о Тени: «Некто, как отец ваш» (в буквальном переводе — некто, напоминающий вашего отца). Гамлет, услышав об этом, в свою очередь терзается сомнениями:

Коль моего отца он примет образ,

Я с ним заговорю, хоть ад разверзнись.

Эти сомнения не исчезают и когда Гамлет видит призрак:

Блаженный ты или проклятый дух,

Овеян небом иль геенной дышешь,

Злых ли добрых умыслов исполнен, —

Твой образ так загадочен…

И тут Гамлет принимает решение:

Я к тебе взываю: Гамлет, повелитель,

Отец державный Датчанин, ответь мне!

Горацио предостерегает Гамлета:

Что, если вас он завлечет к волне

иль на вершину грозного утеса,

нависшего над морем, чтобы там

принять какой-нибудь ужасный облик,

который в вас низложит власть рассудка

и ввергнет вас в безумие?

Но Гамлет уже сделал выбор, который приведет его к гибели. Правда, сомнения у него остаются:

Этот дух,

быть может, был и дьявол; дьявол властен

облечься в милый образ; и, возможно,

что, так как я расслаблен и печален,

а над такой душой он очень мощен,

меня он в гибель вводит…

Гамлет с помощью актеров проверяет слова призрака и убеждается, что он говорит правду. Но тогдашний театральный зритель наверняка был знаком с распространенным мнением, что дьявол мог говорить и правду, если это помогало ему погубить душу (в данном случае Гамлета, так же как короля и королевы). Хотя Шекспир оставляет зрителя в нерешительности относительно природы призрака, но его появление в полночь в уединенном месте, у опасной пропасти говорит само за себя. Когда Горацио заклинает его именем неба, Тень удаляется. Во второй раз он исчезает при крике петуха. Горацио говорит о призраке, что он вздрогнул, как некто виноватый при грозном окрике. Марцел прямо связывает Тень со злыми духами, которые не могут появляться днем или в Рождество. Правда, призрак сообщает, что он пришел из чистилища, а также о пытках, которым он там подвергается, что должно было казаться явной ложью зрительному залу, поскольку целиком противоречит христианской традиции. Дух выглядит завистливым, ревнивым, надменным и самодовольным, с бешеной яростью повествует он о преступлениях Клавдия и Гертруды. Призрак не выказывает никакой любви к Гамлету, а лишь призывает его к беспощадной мести, тогда как, по церковному учению, душа чистилища поглощена любовью к Богу. Чтобы еще более ясно дать понять зрителям, что Тень — это демон, Шекспир заставляет его обращаться снизу, т. е. из места обитания слуг сатаны, из преисподней. Сам Гамлет говорит при этом: «Так, старый крот, как ты проворно роешь». К хитростям дьявола относится требование к Гамлету:

Не запятнай себя, не умышляй на мать твою.

Но этот совет уничтожить Клавдия, не тронув его жены, — явный абсурд. Тем не менее Гамлет приходит к окончательному выводу:

Это честный дух, скажу вам прямо.

И с этой минуты он все более проникается одним чувством мести, губит не только Клавдия и Гертруду, но также Офелию, Полония, Лаэрта и, наконец, самого себя.

Весь ход событий убеждал зрителя, что призрак отца Гамлета был дьяволом, принявшим этот облик[308]. Такая же роль отведена дьяволу и в других пьесах Шекспира. Это лишь один из возможных примеров — на основе всем знакомого текста, написанного рукой гения, — чтобы почувствовать, насколько демонологические воззрения довлели над сознанием людей в эпоху Шекспира.

Выступать против господствующих демонологических взглядов было трудным и опасным делом, решались на это немногие, и то в осторожной форме. Мишель Монтень (1533–1592), призывавший все подвергать сомнению, рискнул лишь заявить, что доказательства существования ведовства не настолько убедительны, чтобы на основании их выносить смертные приговоры. Бывали, конечно, смельчаки вроде Брайена Уокера из графства Дареми, который заявлял: «Я не верю в существование ни Бога, ни дьявола, я не желаю верить во что-либо, кроме того, что вижу собственными глазами»[309]. На такое богохульство считались способными лишь погибшие души закоренелых грешников, ставящих себя вне закона.

Опровергнуть роковое суеверие оказались бессильны люди, поднявшиеся на борьбу с ним, хотя у них не было недостатка ни в мужестве, ни в духовной мощи. Конечно, им приходилось бороться против сил, заинтересованных в продолжении гонений. Все было — и внесение Римом в Индекс тех книг, которые обличали процессы, и запрещение и сожжение этих книг в протестантских странах, и обвинение авторов таких сочинений не только в покровительстве ведьмам, но и в прямом сговоре с дьяволом, не раз стоившее жизни критикам распространившегося безумия.

При всем том наиболее видные и влиятельные противники процессов остались вне досягаемости своих врагов. На сожженную книгу, которая произвела большое впечатление, обычно приходилось несколько ее переизданий и переводов на иностранные языки. Таким образом, замолчать аргументы противников преследования не удалось, они были широко известны и даже бессчетное количество раз воспроизводились в сочинениях самих демонологов для их последующего опровержения. Дело было отчасти в самих доводах. Конфликт между разумом и суеверием, о котором писали либеральные историки прошлого века, был совсем не таким простым, каким он представлялся этим ученым. Это не был только спор Возрождения со средневековьем. Это был спор внутри самого Возрождения.

Противники гонений не подвергали сомнению основные идеи демонологов. Придворный врач герцога Киевского Иоганн Вейер[310] в получившей европейскую известность книге «Об обманах (призраках) демонов» пытался лишь убедить своих читателей, что караемые за ведовство женщины — мнимые ведьмы и что их судьи играют на руку сатане, который не нуждается в помощи смертных для совершения своих действий и не допустил бы преследования своих подданных. Вейер понимал, что ему за книгу «отомстят», его будут поносить, что она вызовет кривотолки[311]. И в этом он не ошибся. Новые издания выходили одновременно с усилением гонений даже в самом герцогстве Клевском. А демонологи, включая Ж. Бодена, в один голос заявили, что Вейер и его единомышленники «сами являются колдунами»[312]. Инквизитор Бартоломео де Спина писал в трактате против Иоганна Вейера: «Недавно сатана прибыл на шабаш в наряде владетельного князя и сообщил собравшимся ведьмам, чтобы они не беспокоились, так как благодаря Вейеру и его последователям дела Дьявола приходят в блестящее состояние»[313].

Если утверждение, что сами скептики являются агентами дьявола, не всюду могло вызывать доверие, они всегда должны были считаться с более правдоподобным и не менее опасным обвинением — в атеизме. Противник преследований Реджинальд Скот из графства Кент в Англии опубликовал в 1584 г. более чем 600-страничный трактат «Открытие ведовства» (The Discoverie of Witchcraft). Это хорошо документированное сочинение — Скот ссылался в нем на 216 иностранных и 24 английских автора — многократно переиздавалось в XVII в., пользовалось широкой известностью и уважением, хотя далеко уступало по влиянию и авторитету произведениям демонологов. Скот верил в существование дьявола, однако он считал, что о демонах в Библии говорится не в буквальном, а в переносном смысле и что христианская вера несовместима с суеверием, согласно которому человек постоянно подвергается атакам сил преисподней. Скот считал, что те, кто полагает возможным существование дьявола во плоти и крови, вступающего в телесную связь с женщинами, впадают в грех материализма. Другие авторы указывали на отсутствие свидетельств того, что люди были одержимы дьяволом после первых веков христианства.

Доводы Вейера и Скота отнюдь не были просто приспособлением к манере своих оппонентов. И Вейер, и близкие к нему во многом итальянские неоплатоники, а также Р. Скот и его единомышленник — проповедник Д. Джифорд лишь давали свое истолкование возможностей, которыми обладала челядь сатаны, и ее способностей принимать зримую земную оболочку, действовать в этом обличье и причинять материальный вред человеку. Подобные возражения не могли нейтрализовать пропаганду демонологов. Опровергать такую половинчатую аргументацию было нетрудно, оставаясь на почве той же демонологии. Например, распутную связь дьявола с ведьмами можно было объяснить тем, что он способен, оставаясь духом, имитировать телесное действие путем движения телесных элементов и т. п. Как справедливо заметил английский историк Д. Г. Пеннингтон, сохранилось куда больше исторических свидетельств в пользу существования дьявола, чем в отношении многих фактов, которые считаются безусловно установленными[314]. Чего же было требовать от современников, знакомых с этими «доказательствами»? К тому же стоит напомнить, что главные интеллектуальные силы эпохи были скорее на стороне демонологов. Ведь в козни дьявола верили Жан Боден и Френсис Бэкон, имевшие большую научную эрудицию и авторитет, чем лекарь Вейер или кентский помещик Скот. Здесь надо отметить, что, подобно дьяволу, принимавшему, согласно демонологическим трактатам, плотскую оболочку, сами эти трактаты выражали нередко прямо противоположные позиции, которые занимали их авторы в идей но-политической борьбе.

Наблюдалась любопытная картина. С одной стороны, католические и протестантские сторонники гонений щедро черпали аргументы друг у друга (причем демонологи из лагеря Реформации ссылались на авторитет средневековых теологических сочинений, в других случаях ими решительно отвергаемых). Так, протестант Ламберт Дано в трактате «Колдуны и ведьмы», выпущенном в 1574 г. в Женеве, полностью одобрял преследование ведовства таким оплотом католического фанатизма, как парижский парламент (тогда судебное учреждение, имевшее и административные функции)[315]. Сочинение Дано через год появилось в английском переводе. Вместе с тем Лютер считал католических монахов-экзорцистов «зловредными, отчаянными подлецами, которые изгоняют демонов с помощью дьявола». Сатана лишь притворяется, что страшится «освященных ими предметов — соли или воды, чтобы еще глубже втянуть людей в идолопоклонство». А Р. Скот приравнял демонологов к защитникам такого суеверия, как католическая обедня.

Характерно, что мысль демонологов все время работала над упорядочением строя подземного царства. Нередко оно очень напоминало католический лагерь, каким его представляли себе протестанты, или, наоборот, лагерь протестантизма в изображении идеологов контрреформации. Английский ученый и писатель Роберт Бартон, автор известного трактата «Анатомия меланхолии» (1621), совсем не демонолог по склонностям, тем не менее на основании сочинений исследователей козней дьявола рисует подробную картину организации двора сатаны. Бартон не забывает упомянуть даже о должности носителя чаши, которую подносит «князю тьмы» демон Бегемот. Напротив, демонолог на троне Яков I считал недопустимым для христианина придерживаться мнения, будто у дьяволов имеются князья, герцоги и короли, командующие целыми легионами демонов, и полагал, что нечистая сила просто пытается убедить в этом ученых людей. Впрочем, коронованный демонолог здесь отступал от общего мнения, будучи особо озабоченным престижем монархов, который пострадал бы при наделении их титулами каких-то помощников сатаны. А наличие рангов у демонов до их превращения в падших ангелов не считал возможным отрицать и Яков I. Существовали многие способы классификации демонов: по сфере обитания — огненные, воздушные, земные, водяные, подземные и еще (как их называл итальянский прелат Гуаццо) лусифугос — ненавидящие свет и могущие принимать телесную форму только ночью. Эти последние не имели дел с ведьмами, так как убивали смертных уже одним своим дыханием или прикосновением…

Согласно церковному праву, ведовство — это соглашение между человеком и дьяволом для действий, направленных против Бога и всего человеческого общества. Обвинение против индивида могло быть выдвинуто как самим обществом, так и на основании показаний других лиц, арестовывавшихся и судимых за ведовство.

Авторы «Молота ведьм» готовы были предоставить ведение процессов светским судам. Впоследствии инквизиция (в Испании, Италии) пыталась отстаивать свое исключительное право судить ведьм. Однако Латеранский собор 1514 г., собранный папой Львом X, объявил, что ведовство, будучи «смешанным преступлением», подлежит преследованию со стороны как духовной, так и светской власти. Когда в ряде католических стран была отменена инквизиция, борьбу с ведьмами взяли на себя светские суды, так как законодательство после решения Латеранского собора включило положения, уполномочившие гражданскую власть на такие действия. При этом, поскольку колдовство считалось «исключительно тяжким преступлением», светские суды применяли методы инквизиционных трибуналов. С другой стороны, протестантские авторы подхватили «авторитетное» мнение Шпренгера и Инститора относительно того, что дела о ведовстве входят в компетенцию светских властей. Протестантские страны, ненавидевшие инквизицию, тем не менее целиком сохранили в своих судебных кодексах рекомендованные ею правила ведения следствия и суда над ведьмами, а известный юрист И. Дамгрудер, обличавший жестокость Святого трибунала, вместе с тем горячо рекомендует беспощадное преследование колдуний светскими властями.

Гонения происходили в странах с сильной и слабой центральной властью, с различной системой судопроизводства, в военное и мирное время. Обвиняемых в колдовстве судили суды всех ступеней, светские и духовные, трибуналы инквизиции, специальные комиссары, коронные и городские суды, действовавшие с участием или без участия присяжных заседателей.

Демонологи разъясняли, что ведовство — духовное преступление, наказуемое смертью, даже если оно не принесло вреда. Это особое преступление, для расследования которого не подходят обычные правила. Судьи, заботясь о безопасности общества, могут приносить в жертву интересы индивидуума. Пытка — это фактически религиозное средство, применение которого позволяет вернуть подозреваемого снова в человеческое общество, способ освободить человеческую душу от власти дьявола, и поэтому силой вырванные признания являются вполне достаточным основанием для обвинения других лиц в ведовстве[316].

Практика

Ведовский процесс отличался от обычного тем, что он рассматривался как суд не просто над уголовным преступником, а над врагом общества. Точно такое же впечатление пытались создать власти проведением публичных казней осужденных ведьм.

Принципы подготовки и ведения инквизиционного процесса хорошо известны[317]. Процессы над ведьмами проводились по тем же канонам, что и суды над еретиками. Единственным отличием было то, что при обвинении в ведовстве несчастные жертвы лишались всякой надежды на какое-либо снисхождение, на что могли рассчитывать раскаивавшиеся еретики, если они с покорностью признавались в своих прегрешениях против веры. Многие стали жертвой доносчиков, которые действовали в расчете на получение части имущества казненных (особенно широкие размеры это приобрело в германских государствах).

Однако еще большая часть арестов производилась в результате оговоров на допросе под пыткой. Случалось, что палачам удавалось вырвать у одной обвиняемой 100 или даже 150 имен ее «сообщников». В протоколах допросов 300 ведьм в Германии фигурирует 6000 имен (в среднем по 20 на каждую обвиняемую)[318].

Взгляды юристов и законодательство, касающееся колдовства, шли в ногу с развитием «теории» и «практики» процессов над ведьмами. Законы перестали делать различие между «добрыми» и «злыми» колдуньями и колдунами. Были снова (примерно с 60-х годов XVI в.) восстановлены такие эксперименты, как опускание руки подсудимого в кипяток, чтобы в зависимости от размера ожога определить его виновность. Далее, подсудимого могли, как в старину, бросать связанным в воду. Если испытуемый всплывал, это считалось доказательством вины, если нет — это признавалось доводом в пользу оправдания, хотя при эксперименте жертва могла захлебнуться и утонуть. И это несмотря на то, что даже «эксперты» из Лейденского университета считали, что человеческое тело способно всплыть и в силу естественных причин: ведь его связывали так, что оно могло держаться на воде как лодка.

Преследование фантастического «шабаша ведьм» превращалось в самый доподлинный судебный шабаш.

Основными методами допроса были: презумпция виновности; достаточность любого слуха для начала дела; сокрытие от арестованной имен свидетелей; принятие во внимание только показаний, неблагоприятных для обвиняемых, включая даже показания детей, а также заведомых преступников; запрещение, как правило, иметь адвоката; дозволенность любых уловок при допросе и, конечно, пытка, продолжавшаяся до тех пор, пока не делались признания и не назывались имена «сообщников». При таком подходе высказываемые ведьмами сомнения в компетенции судей вели к пыткам даже в тех случаях, когда сами судьи сомневались в виновности подсудимых[319].

Ведовство, считавшееся преступлением исключительным, требовало и применения исключительной процедуры при его расследовании и наказании. Если при «простом» ведовстве еще можно было полагаться на «свидетельства» соседей, то в отношении пакта с дьяволом требовались «признания» подсудимых. Поскольку во всех случаях речь шла о невиновных людях, то обвинительный приговор мог быть основан только на сфабрикованных доказательствах — на вырванных пыткой признаниях, некритическом восприятии самооговоров, ложных показаниях мнимых свидетелей. Поэтому в качестве таковых допускались лица, которые не считались бы заслуживающими доверия при рассмотрении любых других дел, — дети, заклятые враги подсудимых, люди, могущие извлечь пользу из их осуждения, и даже уголовные преступники, отбывающие наказания и рассчитывающие путем лжесвидетельства, угодного властям, добиться смягчения своей участи. Фактически ведовские процессы шли против правовых идей, которые постепенно получали распространение в юридической практике передовых стран — отказ от «выбивания» силой признаний, запрещение запугивать и подкупать свидетелей, принятие показания лишь тех лиц, которые присутствовали при совершении преступлений[320].

Переплетение естественнонаучных знаний, старых суеверий и «открытий» демонологии порождало, например, в Англии в середине XVII в. и особую судебную практику. Значительную часть обвиняемых оправдывали и объявляли жертвой истерии, галлюцинации и обмана, поскольку находились естественные объяснения приписываемых ведовских действий. Однако других осуждали, поскольку таких рациональных причин обнаружить не удавалось. Против этих злосчастных обвиняемых роковую роль играла даже начавшая применяться более совершенная техника расследования преступлений, заглушавшая голоса скептиков и увеличивавшая уверенность в доказанности вины подсудимых[321]. Но это все относится к передовой стране — Англии. На континенте дело обстояло значительно мрачнее. На решение судов по ведовским делам не могли приноситься жалобы в вышестоящие инстанции. Уже арест сопровождался конфискацией имущества. Эти принципы ведения дел в инквизиционных трибуналах в основном были восприняты и светскими судами.

Пытка была главным звеном в ведовских процессах. Ее применение оправдывали не только «необходимостью»: иначе ведьм, которым помогает дьявол, не принудишь к признанию. Доводы скептиков, что пытками можно вырвать признание у любого невиновного, отвергались еще более неожиданным аргументом. Демонологи вроде Дельрио разъясняли, что Господь по своей неизмеримой благости никогда не допустит, чтобы при искоренении бесовских слуг пострадали невинные. На основе такой логики каждый арестованный превращался в виновного. Это убеждение подкреплялось тем обстоятельством, что во многих местностях никто не выходил из застенков живым. А во время самих пыток любое поведение жертвы считалось признаком вины, тем более что подразумевалось незримое присутствие при допросе сатаны.

Вот что рассказывает современник — противник процессов Фридрих Шпее: «Если обвиняемая вела дурной образ жизни, то, разумеется, это доказательство ее связи с дьяволом; если же она была благочестива и вела себя примерно, то ясно, что она притворялась, дабы своим благочестием отвлечь от себя подозрения в связи с дьяволом и в ночных путешествиях на шабаш. Если на допросе она обнаруживает страх, то ясно, что виновна: совесть ее выдает. Если же она, уверенная в своей невиновности, держит себя спокойно, то нет сомнений, что она виновна, ибо, по мнению судей, ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается против возводимых на нее обвинений, это тоже свидетельствует о ее виновности; если же в страхе и отчаянии от чудовищности возводимых на нее поклепов она падает духом и молчит, это уже прямое доказательство ее преступности… Если несчастная женщина на пытке от нестерпимых мук дико вращает глазами, для судей это значит, что она ищет глазами своего дьявола; если же она с неподвижными глазами застывает в напряженной позе, это значит, что она видит своего дьявола и смотрит на него. Если она находит в себе силу переносить ужасы пытки, это значит, что дьявол ее поддерживает и ее необходимо терзать еще сильнее. Если она не выдерживает и под пыткой испускает дух, это значит, что дьявол ее умертвил, дабы она не сделала признаний и не открыла тайны».

А активный поборник гонений, светило германской юриспруденции протестант Бенедикт Карпцов, как бы подтверждая выводы Шпее, делает, например, такие заключения: «Поскольку из актов явствует, что дьявол так прихватил Маргариту Шпарвиц, что она, не пробыв и получаса растянутой на лестнице, с отчаянным криком испустила дух и свесила голову, откуда видно было, что дьявол умертвил ее изнутри ее тела, и так как нельзя не заключить, что с ней дело обстояло неладно, ибо она ничего не отвечала во время пытки, то ее мертвое тело, согласно справедливости, должно быть закопано живодерами между виселиц». Карпцов признавал, что пытками часто злоупотребляли, вырывая ложные признания. Тем не менее этот святоша, хваставший, что прочел Библию 53 раза от корки до корки, настаивал на применении пыток при допросе и даже способствовал усовершенствованию их методов. Вдобавок Карпцов разъяснял, что наказания заслуживают и те, кто только воображал, будто побывал на шабаше, поскольку это обличает преступное намерение вступить в связь с дьяволом. Самооговор под пыткой сам по себе становился преступлением.

Можно только поражаться силе духа некоторых подсудимых, подвергавшихся страшным мучениям. В Нордлингене в 1591 г. одну девушку пытали 22 раза. В другом случае протокол зафиксировал, что пытку возобновляли 53 раза!

Сохранились «Наставления по допросу ведьм», которые служили в XVI и XVII вв. инструкцией для судей в германских княжествах и городах. Примером может служить инструкция, которая включена в состав Баденского судебного уложения 1588 г. Первоначально рекомендовалось добиться от подсудимой признания, что она слышала о ведовстве. Далее следует задать ей такие вопросы: «Не делала ли она сама каких-либо таких штучек, хотя бы самых пустячных, не лишала ли, например, коров молока, не напускала ли гусениц или тумана и тому подобное? У кого и при каких обстоятельствах удалось ей этому выучиться? С какого времени и как долго она этим занималась и к каким прибегает средствам? Как обстоит дело насчет союза с нечистым? Было ли тут простое общение, или оно скреплено клятвой? Как эта клятва звучала? Отреклась ли она от бога и в каких словах? В чьем присутствии и с какими церемониями, на каком месте, в какое время и с подписью или без оной? Получил ли от нее нечистый письменное обязательство? Писано оно кровью — чьей кровью — или чернилами? Когда он к ней явился? Пожелал ли он брака или простого распутства? Как он звался? Как он был одет и особенно какие у него были ноги? Не заметила ли она в нем каких-либо особых чертовских примет?» После этого следовал ряд вопросов, призванных выяснить самые малейшие детали «семейной жизни» с дьяволом. Далее шли вопросы о вреде, принесенном подсудимой: «Вредила ли она в силу своей клятвы людям и кому именно? Ядом? Прикосновением, заклятиями, мазями? Сколько она извела до смерти мужчин, женщин, детей? Скольких она лишь испортила? Сколько беременных женщин? Сколько скотины? Сколько напустила туманов и подобных вещей? Как, собственно, она это делала и что для этого пускала в ход?»

Другие вопросы делились на большие группы и касались способов полета на шабаш, присутствия там известных подсудимой людей, методов превращения ведьм в животных, церемоний на свадьбе с дьяволом, поедания малых детей, рецептов приготовления волшебной мази, добывания и подкидывания уродов в колыбели и многого другого, подобного уже перечисленному выше.

Этот подробнейший и детально разработанный вопросник, собственно, содержал уже и готовые ответы. Они могли расходиться лишь в частностях, которые просто относились к особенностям данного судебного казуса. Вместе с тем достигаемая степень единообразия в ответах считалась окончательным подтверждением, что исторгнутые пыткой показания полностью соответствовали истине. Судьи сознательно добивались этой «согласованности» в показаниях обвиняемых, отлично понимая, насколько она важна для доказательной силы признаний. О единообразии показаний как дополнительном свидетельстве их правдивости много писали главные авторитеты в области демонологии. То, что выходило за рамки такой «согласованности», выдавалось за следствие хитрости дьявола.

Зловещими нелепостями буквально пестрят протоколы ведовских процессов. Одну женщину обвинили в убийстве с помощью колдовства некоего Гейнца Фогеля, признали виновной и сожгли, хотя этот Фогель фигурировал как свидетель на суде!

Легкая доказуемость нелепости многих обвинений нисколько не облегчала положения подсудимых. В середине XVII в. в Англии священника Джона Лауеса, пытая бессонницей, довели до признания, что он колдовством сумел вызвать при спокойном море кораблекрушение близ Хариджа. Лауеса приговорили к смерти; не поинтересовавшись, было ли в указанное время кораблекрушение. В одном австрийском городе сожгли двух женщин за то, что «они много бродили по лесам в поисках кореньев»[322]. В Национальной библиотеке в Париже хранится «собственноручное» письмо дьявола Асмодея аббату Грандье, против которого в 1635 г. было возбуждено дело, приведшее обвиняемого на костер. На этом процессе была предъявлена «печать дьявола» в оригинале, а также заверенная официальная выписка из «адских архивов»:

«Мы, всемогущий Люцифер, совместно с Сатаной, Вельзевулом, Левиафаном, Элими, Астаротом и другими получили сегодня пакт, заключенный с нами Урбаном Грандье, взамен которого мы обещаем ему неотразимое влияние на женщин, отдаем ему самых прекрасных девственниц, честь монахинь, все мыслимые звания, почести, удовольствия и богатства. Он должен совершать прелюбодеяние раз в три дня, никогда не воздерживаться от пьянства, доставлять ежегодно нам выражение своей преданности, запечатанное собственной кровью, отвергать святые дары и возносить к нам молитвы. Посредством этого пакта он будет вкушать все земные удовольствия в течение двадцати лет, после чего вступит в пределы нашего царства, чтобы возносить хулу на Бога в нашем присутствии.

Дано в Аду на Совете Демонов. Подписано: Люцифер, Вельзевул, Сатана, Элими, Астарот. Место для подписи и печати Магистра дьяволов и всех высших командиров демонов.

Скрепил подписью Ваалбарит, секретарь»[323].

Известный гонитель ведовства де Ланкр приводит такой случай: один житель заподозрил свою служанку в полетах на шабаш. Чтобы уличить «ведьму», он привязал ее за ногу к стулу возле камина как раз в ночь, когда должен был происходить шабаш, и решил не смыкать глаз. Как только служанка пыталась заснуть, хозяин ее сразу же будил. Тем не менее, добавлял де Ланкр, дьявол восторжествовал, так как служанка все-таки побывала на бесовском сборище, призналась в этом и рассказала множество подробностей, подтверждая их еще другими показаниями…

Считали ли палачи свои жертвы действительно виновными в инкриминируемых им преступлениях? Р. Мандру в уже упомянутой книге «Судьи и колдуны во Франции в XVII в.» показывает, как трудно было вершителям тогдашнего правосудия счесть не заслуживающими подражания и лишенными значения сотни прецедентов, массу прежде выносившихся приговоров. Совмещение таких самооговоров с показаниями, вырванными пытками, и создавало «фактическую основу», которой доверяла часть судей. Однако судьи верили в вину осужденных далеко не всегда, возможно даже в меньшинстве случаев. Шпее рассказывает о своем разговоре с одним судебным чиновником. Тот без обиняков признал, что на ведовских процессах часто судят и невиновных, но это уже дело князя, который советуется со своей совестью. Дело же подчиненного лишь выполнять полученные приказы. Шпее добавлял, что примерно так же высказался и другой опрошенный им чиновник. Князь (речь явно шла о курфюрсте Кёльнском) заявил, что он возлагает всю ответственность на судей. Набожный Шпее добавлял, что так создавался поистине заколдованный круг. Были ли знакомы судьи и присяжные с аргументацией противников ведовских процессов? В общем и целом она была вполне известна и судьям, и специальным комиссарам, посылавшимся на места для искоренения ведовской скверны, и монархам, которые наделяли полномочиями этих комиссаров. Об этом дает представление книга некоего Генриха Шультхейса «Подробная инструкция, как вести инквизиционные процессы обвиняемых в страшном преступлении колдовства», вышедшая в 1634 г. в Кёльне.

Еще одна характерная и мрачная черта времени. Судьи во многих местах допрашивали подозреваемых в ведовстве, не знакомы ли они с книгами противников процессов — это было тяжким прегрешением, — а также… с сочинениями самих демонологов, включая «Молот ведьм». Эти трактаты, по мнению властей, содержали слишком много сведений, способных смутить нехитрый разум паствы, и творения демонологов разрешалось читать лишь инквизиторам для пользы дела. Признание же в знакомстве с демонологическими исследованиями само по себе могло служить веской уликой против обвиняемых[324].

Гонение было немыслимо и без должной дисциплинированности и рвения судей. Эти дисциплинированность и рвение подогревались страхом за себя. Демонолог Дельрио прямо разъяснял, что судья, не приговаривающий ведьму к смерти, вызывает сильное подозрение, не связан ли он сам с дьяволом. Преследование ведьм могло происходить только в социально-психологической атмосфере, насыщенной демонологической пропагандой, в обстановке общего террора, который затрагивал иногда также неугодных свидетелей, судей и присяжных. Шультхейс приводит нравоучительные примеры. Один из присяжных, не согласившийся с обвинением, был подвергнут пытке первой степени, от которой он, почти семидесятилетний старик, потерял сознание. По мнению Шультхейса, жертва вовсе не лишилась чувств: колдун просто заснул, что являлось обычным трюком у слуг дьявола и служило свидетельством связи с сатаной. Через несколько недель бывший присяжный умер в темнице. Подобные случаи были не единичными. Присяжному из небольшого германского городка Рейнбах Герману Лееру, выступавшему против осуждения невиновных, удалось бежать в Голландию. Там он выпустил книгу, рассказывающую о злоключениях его земляков, которые в 1631 г. откупились от присланного к ним расследователя по ведовским делам, но тот через несколько лет снова явился и принялся за свою кровавую работу[325]. Леер приводит целый список непокорных присяжных, павших жертвой попытки воспрепятствовать гонениям. Интересно отметить, что Леер был знаком с доводами ряда противников преследования ведьм.

Доктор права, бургомистр города Трира Дитрих Фладе 20 лет состоял председателем суда; одно время он был также ректором университета, хотя этот пост по традиции занимали теологи. Бургомистр был советником правящего курфюрста-архиепископа. Долгое время Фладе ограждал Трир от колдовских процессов. Ему удавалось это делать даже после 1581 г., когда архиепископ Иоганн фон Шененбург предоставил свободу рук «охотникам на ведьм». Под влиянием Фладе суд в своих решениях игнорировал признания, вырванные под пыткой. Это приводило в бешенство демонологов, начавших собирать улики против бургомистра. Пытка позволила получить показания 14 ведьм о том, что он присутствовал на шабаше. Была создана специальная комиссия для расследования дела. Фладе попытался бежать, но был пойман, посажен под домашний арест, а еще через несколько месяцев заключен в тюрьму.

Против Фладе были собраны показания не только ведьм, но и двух священников, признавших под пыткой и повторивших на очной ставке с Фладе, что они видели его на бесовском шабаше. Фладе ответил, что они видели лишь его образ, созданный отцом лжи. Видимо, это была сознательная линия, которую решил проводить в своей защите Фладе. Опыт судьи подсказывал ему, что невозможно выдержать пытки: он не хотел оговаривать других. Поэтому Фладе признал под пыткой, что был на шабаше. Его принудили, как обычно, сообщить имена людей, которых он там видел. Называя эти имена, Фладе оговаривал, что ему неизвестно, были ли там перечисленные им люди, или он узрел лишь их призраки, созданные бесовской силой… Через месяц пытка была повторена. Фладе теперь заставили сознаться в различных «преступлениях» вроде того, что он создавал гадов, бросал в воздух куски навоза. Тут же фигурировала и попытка извести колдовством курфюрста. Его процесс длился два года — необычайно долго для судов над ведьмами и колдунами. Сначала были казнены «сообщники» бывшего председателя суда[326]. 15 сентября 1589 г. настал черед самого Фладе. «Когда шествие подошло к костру, — рассказывалось в современном отчете, — он, не сломленный духом, обратился к собравшейся толпе со словами, которые приличествовали обстановке, и советовал людям, чтобы они извлекли уроки из его судьбы, дабы избегнуть коварства и козней сатаны. Так, словом и делом, смягчал он гнусность своих преступлений и оправдывал перед согражданами свою казнь»[327].

Судьи были явно не гарантированы от того, что они сами не окажутся на скамье подсудимых. Зато демонологи сулили им весьма сомнительные преимущества быть неуязвимыми для дьявольских чар. «Несомненно, — писал в 1605 г. французский теолог Ла Луаер, — что, сколь ни зловредны колдуны и ведьмы, они не могут нанести вреда тем, кто занят отправлением правосудия»[328].

Английские суды, разбирая дела ведьм, обычно не применяли пыток. Тем не менее около одной пятой (19 %) ведовских процессов окончились обвинительными приговорами. Они были следствием либо самооговоров, либо свидетельских показаний, сочтенных судом достаточными для доказательства вины (по английскому праву в ряде случаев не требовалось собственного признания подсудимого). Примерно тысяча человек была казнена за колдовство — страшная цифра, хотя она выглядит небольшой в сравнении с числом жертв, которое вызвала «охота на ведьм» в других западноевропейских странах.

Показания ведьм, полученные без применения пыток, — самооговоры — не представляют ничего таинственного для современной психиатрии. Обычные фантазии расстроенного воображения, проявляющиеся в самых различных галлюцинациях, в духовной атмосфере XVI и XVII вв. как магнитом притягивались к такому центру, каким являлась фигура дьявола. Эти фантазии имели бы определенное единообразие, даже если бы не было ни инквизиции, ни «охоты на ведьм».

Благоприятный исход ведовского процесса был редчайшим исключением и имел место лишь тогда, когда у подсудимых появлялся — вопреки правилу — адвокат, притом влиятельный и ловкий юрист (и то если процесс происходил не в разгар гонений).

Попытки во время процессов ведьм выступать в их защиту если и были возможны, то только при полном признании веры в существование колдовства и при условии, что доказывалась невиновность лишь данной подсудимой. Шесть лет (1615–1621 гг.) боролся великий астроном Иоганн Кеплер за жизнь своей матери, обвиненной в колдовстве и брошенной в тюрьму швабского города Леонберга. Ученому помогло знакомство с самим императором, который дорожил Кеплером как астрологом. Кеплер умолял вмешаться и вюртембергского герцога Фридриха.

С огромным трудом сын подсудимой добился, чтобы мать не пытали, нанимал адвокатов, получил право самому выступать ее защитником на процессе. Казалось, ему улыбнулось счастье; фрау Кеплер была освобождена, но в 1620 г. ее снова арестовали. Старой женщине в это время уже минуло 73 года. Отчаяние, новая борьба… И в течение всех этих схваток с инквизиторами Кеплер должен был делать вид, что вполне разделяет веру в ведьм, но лишь убежден, что отсутствуют доказательства, уличающие его мать. Судьи же не скрывали своего недовольства: слыханное ли дело, чтобы обвиняемую сопровождал на процессе ее сын, дотянуться до которого не так-то просто. Приходилось маневрировать. Измученную старуху не пытали, а только водили в пыточную камеру и требовали сознаться. Кеплер победил: инквизиционный суд предпочел оправдать его мать. Но дорого доставшаяся победа пришла поздно. Пожилая женщина, прошедшая первые круги инквизиционного ада, скончалась через полгода после освобождения[329].

Общее число жертв ведовских процессов невозможно определить сколько-нибудь точно. На основании подсчета казненных в ряде районов заключают, что в целом в Европе их число достигало несколько сот тысяч. Часть новейших исследователей считают эту цифру значительным преувеличением. В некоторых областях их было больше, чем погибших от войн и эпидемий.

Может возникнуть вопрос: насколько правомерно относить судебные расправы над ведьмами к числу политических процессов? Действительно, политическая подоплека процесса, как мы увидим, вполне очевидна в одних случаях и трудноразличима в других. Однако такая неясность исчезает, если от отдельных процессов обратиться к массовым гонениям. Они отражали, как правило, не только общий «духовный климат» эпохи, но и вполне конкретную политическую ситуацию.

Суд над ведьмами часто приобретал политическую окраску, а суды над политическими противниками включали и обвинение в связи с сатаной. Это отражено и в литературе. Шекспировский Ричард III укорял вдовствующую королеву в том, что она волшебством навела на него порчу.

Обвинение противников в занятии черной магией и ведовством было нередким приемом в политической борьбе и придворных интригах. В Англии главный министр Генриха VIII Уолси, когда он впал в немилость, был обвинен в том, что ранее «околдовал ум короля и заставил любить его до безумия, более чем король любил когда-нибудь какую-либо леди или джентльмена».

Молодой 22-летний шотландский король Яков VI (впоследствии король Англии Яков I) писал в теологическом сочинении в 1588 г., что «орудиями дьявола являются римский папа и католическое духовенство, земные монархи, турецкий султан и испанцы». В этом перечне слуг Сатаны не названы ведьмы, которые вскоре явились объектом изучения Яковом в его последующих демонологических изысканиях. Не потому ли, что они как бы стали в глазах короля инобытием и воплощением всех враждебных ему сил? Заметим, что интерес к демонологии пробудился у шотландского монарха во время ведовских процессов, носивших явно политический характер. Эти процессы происходили с ноября 1590 по май 1591 г. Под суд было отдано более 100 человек, большая часть которых была казнена. Неизвестно, шла ли речь о действительном заговоре против короля или о правительственной провокации с целью скомпрометировать и осудить на казнь влиятельного лорда Босвела.

Френсис Стюарт, лорд Босвел, был племянником по матери лорда Босвела — третьего мужа Марии Стюарт, матери Якова VI, и унаследовал его титул. Отец Френсиса Стюарта был незаконным сыном короля Якова V. А незаконные сыновья этого короля были легитимизованы римским папой, что было подтверждено наследницей Якова V Марией Стюарт. В случае если бы Яков VI умер бездетным, лорд Босвел приобретал права на шотландский и, возможно, даже английский трон. Трусливый Яков боялся Босвела и считал его опасным врагом. На суде было названо имя Босвела, но лорд имел сильную партию при дворе, и его не тронули. Когда ранним утром 24 июля 1593 г. Босвел, сопровождаемый друзьями, незаметно проник в замок Холируд просить прощения у короля, Яков решил, что явились убийцы, и пытался бежать. Однако тщетно: в дверях стояли сторонники Босвела. Тогда Яков в страхе крикнул, что, если они пришли отнять у него жизнь, «они не отнимут его душу». Суеверный король, эксперт по демонологической части, подозревал Босвела в связи с дьяволом и объявлял, что умрет христианином.

Рождение детей Якова похоронило надежды Босвела на престол. Босвел бежал из Шотландии и умер в Неаполе в нищете. Но это случилось позже, а в конце 1590 и начале 1591 г. Босвел был влиятельным вельможей, соперничавшим с Яковом, и обвинение утверждало, что более 300 ведьм неоднократно собирались для осуществления изменнических действий против короля, в частности вызывали штормы, чтобы потопить корабль, на котором находился Яков, пытались умертвить монарха, расплавляя его изображение из воска, и устраивали неслыханные ритуальные оргии в церкви в графстве Северный Бервик, на котором присутствовал сам дьявол[330]. Вероятно, подчеркивание в шотландских процессах роли договора с дьяволом было результатом инициативы самого Якова, который набрался этой премудрости во время поездки в 1590 г. в Данию, где он встречался с континентальными демонологами. Поскольку обвиняемым инкриминировалось злоумышление против священной особы монарха — божьего наместника на земле, оно должно поэтому быть задумано врагом Бога — дьяволом. Яков даже обращался в одном случае с речью к присяжным, не желавшим выносить смертный приговор, — беспрецедентный случай в истории шотландского правосудия. Яков I мотивировал свое вмешательство тем, что он, как король и высший судья, может вынести правильный приговор в этом деле. Не ограничиваясь этим, Яков озаботился опубликованием в Англии специального памфлета, излагавшего в выгодном для шотландских властей духе историю Бедовских процессов в Северном Бервике. А через несколько лет, в 1597 г., был уже опубликован ученый трактат Якова «Демонология».

Надо различать ведовские процессы, прямо ставившие политическую цель — расправиться (и обеспечить широкую поддержку этой расправе) с врагами монарха и его правительства, от тех ведовских судебных дел, которые объективно были направлены на достижение политических результатов лишь косвенно, через нагнетание атмосферы террора.

В ходе политической борьбы ересь постоянно отождествлялась с ведовством. Протестантский епископ Джон Бейл поведал, как Сатана в одеянии отшельника хвастал, что, мол, «мы, священнослужители» никогда не изучаем Библию и что он близкий друг римского папы, оказывающего ему помощь в борьбе против истинных христиан. А католические экзористы сообщали, что демоны, с воплями покидая тела своих жертв, одновременно прославляли доктрины протестантизма[331]. Английский католик Томас Степлтон отмечал: «Ведовство растет из-за ереси, ересь — из-за ведовства». М. Дельрио писал в 1596 г., что дьявол теперь действует через еретиков, как раньше действовал через язычников. Другой известный демонолог, французский судья Богюэ, в 1609 г. также уверял, что «колдовство возникает не иначе как в сопровождении ереси»[332].

В начале XVII в. католики постоянно именовали протестантов «покровителями ведьм». (Соотношение подсчитанных историками смертных приговоров на ведовских процессах, вынесенных католическими и протестантскими судьями в юго-западной Германии в разгар гонений, соотносится примерно как 3,6:1[333]. Трудно все же усидеть здесь «покровительство»!) Во многих случаях обвинение в колдовстве было орудием для дискредитации политического противника[334]. Во время религиозных войн во Франции, после разрыва в 1588 г. Генриха III с лидерами Католической лиги, появились памфлеты, обвинявшие короля в занятии ведовством. Так, один из этих памфлетов, изданный в 1589 г., был озаглавлен: «Колдовство Генриха Валуа и обязательства, которые он дал дьяволу в Венсенском лесу, и т. д.». Вскоре король был убит монахом-фанатиком Жаком Клеманом. В мае 1617 г. была предана суду по обвинению в колдовстве Леонора Галигаи, бывшая наперсница Марии Медичи и жена авантюриста Кончини, ставшего маршалом д’Анкр и убитого по приказу Людовика XIII. Фаворит короля Альберт де Люинь с целью завладеть имуществом Галигаи хотел обвинить ее в соучастии в убийстве Генриха IV, а когда это не удалось[335], воспользовался тем, что суеверная женщина иногда гадала на внутренностях животных, и приписал обвиняемой занятие колдовством. Не прибегая к пытке, судьи не смогли добиться нужных показаний обвиняемой. Напрасно требовали они от нее сознаться в посещении шабаша. За оскорбление королевской и божественной власти Леонору приговорили к смерти. 8 июля 1617 г. она была обезглавлена, ее труп сожжен на костре.

Во время Английской революции середины XVII в. и в последующие годы распространялись слухи, которые якобы восходили к одному из приближенных Оливера Кромвеля (иногда — полковнику Лэндси), бывшему свидетелем заключения лордом-протектором Англии договора с дьяволом. Сатана обещал Кромвелю победу в сражении с кавалерами — сторонниками короля. Князь преисподней, однако, заключил договор не на 21 год, как хотел того Кромвель, а только на семилетний срок, и ровно через семь лет, ранним утром 3 сентября 1658 г., во время страшной бури нечестивый лорд-протектор скончался[336].

Нередко процессы над ведьмами продолжались и после того, как верховная власть склонялась к мысли приостановить их. В Германии суды делали вид, будто они руководствуются общеимперскими законами, принятыми при Карле V в 1532 г., но на деле постоянно грубо нарушали их в той части, которая ограничивала произвол при преследовании ведовства. В Англии даже после того, как Яков I на основе личного наблюдения за действиями своих судей усомнился если не в мудрости своего трактата «Демонология», то в целесообразности проведения ведовских процессов, еще долго не смогли сдержать усердие местных властей.

Аналогичное положение сложилось как раз в это время — примерно во втором десятилетии XVII в. — в Испании, где королевская власть в лице Филиппа III и Суярема (высший орган Святого трибунала) пытались ограничить число как процессов над колдуньями, так и аутодафе, которые организовывались инквизиторами на местах. Даже прямые намеки из Мадрида на сей счет не всегда доходили до сознания рьяных преследователей ведовства. В результате Супрема издала в 1614 г. распоряжение, по которому в процессах над ведьмами от обвинения требовалось представить действительные доказательства, а приговор должен был утверждаться Мадридом. Это, однако, не прекратило процессов по обвинению в колдовстве, с которыми Испания покончила последней в Европе, уже в начале XIX в.

Еще один парадокс. Наиболее влиятельный трактат против гонений на ведьм в первой половине XVII в. — «Предостерегающее сочинение в связи с ведовскими процессами» — был написан немецким иезуитом, уже упоминавшимся выше Фридрихом Шпее. Неожиданными единомышленниками благородного гуманиста Иоганна Бейера, смело поднявшего голос против гонений, оказались судьи из безжалостной Супремы. В Англии противниками гонений были кентский сквайр Реджинальд Скот, политический памфлетист Филмер, защищавший абсолютизм ссылками на неограниченную власть библейских патриархов, архиепископ Лод, свирепствовавший против пуритан и казненный по приговору революционного парламента, и, наконец, сам его повелитель Карл I. Прекращенные по его приказу ведовские процессы были возобновлены победившими пуританами, причем не только в самой Англии. Когда в ходе революции армия Оливера Кромвеля заняла Шотландию, там фактически прекратились гонения на ведьм. Вместе с тем и такие идеологи, как сэр Томас Браун и священник Джозеф Глэнвил, продолжали утверждать, что не признающие существования ведьм отрицают тем самым и существование духов, а в конечном счете — самого Бога[337]. В числе веривших был не только Бэкон, но и вольнодумец Ралей, и — много позднее — знаменитый естествоиспытатель Бойль, имя которого ныне знакомо каждому школьнику из учебника физики.

В чем же причины отрицательного отношения к ведовским процессам со стороны порой таких представителей консервативных сил, как испанская инквизиция или Карл I и архиепископ Лод? В Испании позиция Супремы определялась сосредоточением усилий против других «врагов» — скрытых еретиков — морисков и марранов, делавших излишним создание дополнительного «ведовского» жупела. Кроме того, отцы-инквизиторы в Мадриде и в Риме явно опасались, что обсуждение — пусть осуждаемых — многочисленных «чудес», совершаемых слугами сатаны, приведет к обесцениванию «чудес господних». А точка зрения Карла I и роялистов была реакцией на одержимость ведовскими представлениями их противников — пуритан. Этому не стоит удивляться, если вспомнить, что в пику истовой религиозности своих врагов английская аристократия в эпоху Реставрации Стюартов откровенно богохульствовала, даже высказывала склонность к философскому материализму. Именно потому, что суеверием были заражены и передовые силы эпохи, отдельные представители консервативных кругов могли себе позволить вольнодумство.

Бог ведьм

Ныне в обширной западной литературе, посвященной ведовству и гонениям на него, можно различить три главных направления. Одно прямо обскурантистское, почти открыто солидаризирующееся со взглядами инквизиторов и их достойных коллег в протестантском лагере. Сторонники второго направления хотели бы выявить бытовые и психологические импульсы ведовства, но склонны при этом проходить мимо классовых корней и пол этических причин этого явления. И наконец, третье направление (М. Мэррей, Д. Гарднер, В. Пейкарт и др.), находящееся в известном смысле между двумя первыми, стремится учитывать политическую подоплеку ведовства и преследований, не упустить скрывающийся за этим какой-то глубокий конфликт. Однако сам конфликт частью этих исследователей рисуется в виде противоборства между христианством и остатками более ранних языческих культов.

В самой гипотезе о том, что влияние языческого наследия было большим, чем это обычно признается в исторической литературе, вероятно, имеется рациональное зерно[338]. Однако совсем другое дело — искать здесь причину ведовских процессов.

Дальше всех в этом отношении пошла М. Мэррей, которая попыталась в своих книгах «Ведовский культ в Западной Европе» (1921 г.) и «Бог ведьм» (1933 г.) представить ведовские процессы как попытку христианства уничтожить еще широко сохранявшее свое влияние язычество[339]. Идеи этих книг получили распространение и даже были воспроизведены в соответствующих статьях ряда изданий Британской энциклопедии в качестве общепризнанной научной истины. М. Мэррей предлагала полностью доверять вырванным пытками «признаниям» и самооговорам[340], считая, что подсудимые были действительно приверженцами древнего культа бога плодородия, жрецов которого инквизиторы и объявляли воплощением дьявола[341]. Но и этих открытий оказалось мало — в книге «Божественный король Англии» (1954 г.) престарелая исследовательница задумала под углом зрения своей теории переписать несколько веков английской истории, и в особенности политические судебные процессы того времени.

М. Мэррей предпосылает своей книге цитату из произведения современника Шекспира драматурга и поэта Френсиса Бомонта «Королевские могилы в Вестминстерском аббатстве»:

Останки знатных здесь взывают из могилы,

Как люди, умерли они, хотя богами были.

По мнению М. Мэррей, когда — вплоть до XVIII в. — говорили о божественной власти короля, о том, что монарх — живое олицетворение бога на земле, эти слова понимались в самом прямом, буквальном их смысле, ведь на протяжении столетий верили, что король, как воплощение божества, должен быть принесен в жертву богу плодородия для блага своих подданных. Позднее возник обычай избирать в качестве искупительной жертвы не самого правящего монарха, а кого-либо из близких ему лиц — близких по крови, по семейным связям, по высокому положению в государстве. Такие жертвы из числа тех, кто принадлежал к королевскому роду или был близок к монарху, приносились не только в Англии, но и в других странах Западной Европы. Типичным примером М. Мэррей считает… Жанну д'Арк. Французская героиня была тоже, оказывается, воплощением языческого бога, поэтому за ней стояла сила, с чем должен был считаться Карл VII. Отсюда возможность успехов Жанны, здесь же объяснение пассивности французов, ничего не сделавших для спасения Орлеанской девы (они, мол, считали, что ей предназначено принести себя в жертву). «Голоса», которые слышала Жанна, были голосами ее единомышленников — живых людей. Кошон и другие судьи отлично понимали это, когда вели допрос. Так, они придавали особое значение тому, что Жанна носила мужскую одежду, потому что это было внешним знаком ее приверженности дианическому культу.

В Англии искупительные жертвы, по утверждению М. Мэррей, приносились в царствование каждого из монархов, по крайней мере со времени Вильгельма Завоевателя[342], т. е. со второй половины XI в. и до начала XVII в., а может быть даже и позднее. Ведь старая религия сохранялась среди сельского населения до конца XVII в. Первоначально жертва — «заместитель» — попросту выбиралась по приказу короля. Впоследствии же ритуальное жертвоприношение внешне изображалось как результат законного разбирательства и вынесенного приговора, в действительности представлявших собой явную насмешку над справедливостью и правосудием. «Такие юридические убийства историкам было трудно объяснить, поскольку эти убийства являлись отрицанием всех принципов человеческого правосудия и христианской религии, которую, как предполагается, исповедовали и король, и судьи»[343]. Христианская церковь вынуждена была долгое время терпеть этот языческий обычай и даже идти на компромисс, канонизируя некоторых из лиц, ставших искупительными жертвами, приписывала им способность творить чудеса. Вместе с тем духовенство, обладая монополией на ведение летописей, старалось скрывать существование языческого культа.

В XVI в. области распространения старой веры, особенно Восточная Англия, продолжает М. Мэррей, стали районами, где раньше всего пустила корни Реформация. К концу правления Елизаветы І вера в божественность монарха почти угасла и сохранялась лишь в отдаленных деревнях. Там, в этих медвежьих углах, слепая преданность своим местным лордам как воплощению бога еще была достаточно сильной и представляла политическую угрозу для центральной власти. И сторонников старого культа стали преследовать, именуя колдунами и ведьмами. Вступление в 1603 г. на престол Якова I, старавшегося возродить веру в божественность монарха, уже не встретило былой поддержки, а более энергичные попытки Карла I даже привели к его низложению и казни. Стюарты не получили твердой опоры даже в Шотландии, откуда они были родом, так как там долгое отсутствие королей, занимавших одновременно английский престол и пребывавших в Лондоне, также подорвало позиции старой религии[344].

По ритуалу искупительную жертву следовало приносить один раз в семь лет. Поскольку же было неудобно так часто менять монархов, возник довольно рано институт «заместителей». Обычно жертву приносили, когда возраст короля или время его правления были кратны числу 7 (иногда —9). Жертвы редко требовались до того, как монарху исполнится 35 лет. Наибольшее число таких жертв приходится на год, когда король достигал 42-, 49- или 56-летнего возраста. Ритуальные казни, когда монарху исполнялось 63 года, являлись редким исключением по той простой причине, что только четыре английских короля перешагнули этот возраст (Генрих I, Эдуард I, Эдуард III и Елизавета I)[345]. Казнь приурочивали к «магическим», «священным» месяцам в языческом культе — февралю, маю, августу, ноябрю (чаще — к февралю и августу). Во время казней толпа громко стенала, части разрубленного палачом трупа выставляли на обозрение в различных районах страны. Не менее характерно, что многие осужденные покорно шли на казнь как на заклание, вместе с тем до конца отрицая возведенные на них обвинения — по поверью, невиновность жертвы была необходима, чтобы искупить грехи всего королевства[346].

В судебные процессы против «заместителей» иногда вовлекали и других лиц, чтобы получить — точнее, вырвать у них — нужные признания против главного обвиняемого. Эти лица могли быть отправлены на плаху или избежать смерти, если их помилование не мешало казни «заместителя». Так, придворных, обвиняемых в преступной связи со второй женой Генриха VIII, Анной Болейн, казнили, поскольку признание их виновными было необходимо для вынесения обвинительного приговора королеве.

Как же, рассуждает М. Мэррей, следует отличать «заместителей» от других осужденных на казнь жертв политических процессов? «Заместителей» нетрудно обнаружить по явной ложности выдвигавшихся против них обвинений, по тому, что они никак не могли быть врагами царствовавшего монарха. Их приговаривали к смерти формально за тягчайшие преступления, их владения конфисковывались в пользу короны, но проходило несколько лет или даже месяцев, и эти владения возвращались наследникам осужденных. Труднее определить критерии выбора, а также кем производился выбор искупительной жертвы. В одних случаях его осуществлял сам король, в других — придворные, тайно наделенные такими полномочиями. Так, например, было в Шотландии, когда в 1566 г. вооруженные лорды ворвались ночью в королевский замок и убили секретаря Марии Стюарт — итальянца Давида Риччио.

Иногда жертва заранее знала уготованную ей участь. Иначе как объяснить известные пророческие слова Жанны д’Арк, что она вряд ли проживет более года? Анна Болейн, кажется, тоже сознательно шла навстречу своей судьбе и поднялась на эшафот, как сообщали современники, «в радостном настроении». Однако в других случаях от жертв скрывали, что их ожидает. Некоторые «заместители» признавались в приписываемых им преступлениях. Даже все процедуры варварской «квалифицированной» казни, вроде вырывания палачом у еще живой жертвы внутренностей, не ставили целью причинить дополнительные мучения, а имели символическое значение. Только позднее такую казнь стали применять к обычным преступникам[347].

М. Мэррей приводит многочисленные примеры из английской истории, призванные доказать правильность ее теории. Она упоминает, что король Иоанн Безземельный скончался в 49 лет, а Генрих V — в августе и 35 лет от роду. Исследовательница пытается найти ритуальные жертвы среди множества казненных во времена династических войн Алой и Белой розы. М. Мэррей стремится также объяснить и знаменитое убийство принцев — сыновей Эдуарда IV. Если в этом злодеянии был повинен не их дядя Ричард III, а его соперник Генрих VII Тюдор, то оно могло произойти только после победы Генриха в битве при Босворте, в 1485 г., когда новому королю было 28 лет.

Искупительными жертвами являлись, по мнению М. Мэррей, и жены Генриха VIII, казненные им якобы за неверность. Генрих женился на Анне Болейн, когда ему было уже за сорок. Если была бы хоть доля правды в выдвинутых впоследствии обвинениях против Анны, то это не могло пройти мимо властей еще до того, как король сочетался с нею браком. Между тем сведения, порочащие честь королевы. — это признают большинство историков — стали распространяться только после ее ареста. Генрих VIII считал, что раз у его первой жены, Екатерины Арагонской, рождались мертвые дети (кроме дочери Марии — будущей королевы Англии), это было явным знамением необходимости искупительной жертвы. Екатерина не пожелала выполнить эту роль. А поскольку она была родственницей императора Карла V, нельзя было прибегать к насильственным мерам. Пришлось поэтому искать другую «заместительницу». Характерно, однако, что и после развода с королем Екатерина постоянно опасалась отравления.

Выбор не случайно пал на Анну Болейн. Она родилась в Восточной Англии, где были особенно сильны остатки старой веры. Она была из рода Говардов, про который французский посол Фенелон заметил: «Они подвержены тому, чтобы их обезглавливали, и не могут избежать этого, ибо происходят из племени, предрасположенного к такой участи». Это замечание французского посла М. Мэррей выдает за свидетельство того, что Говарды были «жертвенным родом», из которого избирались «заместители». Действительно, после Анны ряд Говардов сложили голову на эшафоте.

Роковым для Анны Болейн был 1533 год, когда Генриху VIII исполнилось 42 года — число, кратное магической цифре 7. Однако год прошел благополучно, так как у королевы родилась дочь — будущая Елизавета I. Когда же в феврале 1536 г. Анна родила мертвого ребенка, это могло укрепить Генриха в убеждении, что настало время для принесения искупительной жертвы. В апреле группа членов Тайного совета стала собирать доказательства «вины» королевы. Любопытно, что об этом не был поставлен в известность архиепископ Кранмер — высший сановник англиканской церкви, хотя он также состоял членом Тайного совета. Вероятно, эта предосторожность была принята потому, что Кранмер отрицательно относился к сохранившимся остаткам язычества.

В обвинительном акте указывалось, что Анна Болейн будто бы замышляла покушение на жизнь Генриха VIII, но главное было доказать нарушение ею супружеской верности, устоев нравственности. По поручению короля Кранмер посетил осужденную и имел с нею беседу наедине, содержание которой оставалось в тайне. Однако на следующий день архиепископ Кранмер председательствовал на церковном суде, который объявил недействительным брак Генриха и Анны. Как объяснил Кранмер, королева сообщила ему факты, убедившие его, что этот брак не мог быть подлинным супружеским союзом. Историки давно гадали, что скрывается за этими словами архиепископа. Некоторые считали, что Анна призналась, будто была уже замужем до вступления в брак с королем. Но возможно и другое предположение — королева заявила о своей приверженности старой религии и тем самым в глазах Кранмера становилась «ведьмой», недостойной не только быть супругой монарха, но и вообще оставаться в живых. Королеву казнили 19 мая, на двадцать восьмом году правления Генриха VIII.

По мнению М. Мэррей, об участи, ожидавшей Анну, было заранее известно не только ей самой, но и Екатерине Арагонской, главному министру Уолси и канцлеру Томасу Мору, которые за несколько лет предсказали казнь второй супруги короля.

Как известно, после смерти Анны Генрих женился на Джейн Сеймур, которая умерла при родах. Ее сменила Анна Клевская, а ту — близкая родственница Анны Болейн — тоже из «жертвенного» рода — Екатерина Говард. И ее обвинили в неверности, только при подготовке процесса были учтены ошибки, допущенные при составлении обвинительного акта против Анны Болейн, устранены явные противоречия. Суд над Екатериной и казнь состоялись, когда королю было 49 лет — опять число, кратное 7. В целом же судьба Екатерины Говард была копией той, которая за несколько лет до этого была уготована Анне Болейн. М. Мэррей приводит перечень совершенно совпадающих событий из жизни этих двух жертв Генриха VIII: обе королевы принадлежали к «жертвенному» роду; были фрейлинами «предшествующей» супруги короля; вступили в брак после развода короля; не было никаких сведений об их прежней «распутной» жизни до тех пор, пока не потребовалась искупительная жертва; в обоих случаях следствие начинал Тайный совет; король получал конфиденциальную информацию о своей жене; король тайно покидал дворец Хемптон-корт, после чего королеву арестовывали по обвинению в супружеской неверности; судили сообщников, причем один из них «признавался»; специально осуждали ближайших родственников обвиняемой (брата Анны Болейн; леди Рочфорд при суде над Екатериной Говард); королеву судил парламент; королева отвергала основное обвинение; казнили сообщников; казнь самой королевы приурочивалась к жертвенному месяцу; осужденная спокойно шла на смерть, объявляя о своей невиновности и уверенная, что попадет на небо; придворные дамы сопровождали королеву до эшафота и после казни уносили тело и отрубленную голову; при известии о том, что казнь состоялась, король выражал бурную радость; молва утверждала, что обвинение было сфабриковано[348].

Наряду с семеркой магическое значение, по мнению М. Мэррей, придавалось числу 13 (господь и его двенадцать апостолов; кстати, остается непонятным, почему этому христианскому представлению должны были следовать приверженцы языческого культа). Во многих важных политических акциях, полагает она, действовали группы в 13 человек или кратные этому числу. Участники того или иного заговора, кавалеры ордена Подвязки, члены Тайного совета, судившие Анну Болейн, составляли либо группу в 13 человек, либо число, кратное этой цифре[349]. Точно так же обстояло дело и с участниками ведовского шабаша.

Аналогичное объяснение М. Мэррей пытается дать и многим другим политическим процессам второй половины XVI и первой половины XVII в. и даже суду над Карлом I, который во время Английской революции был обезглавлен по приговору парламента как «тиран, изменник, убийца и враг государства». Правда, в этом последнем случае М. Мэррей высказывает сомнения, но только потому, что Карл был казнен 48 лет от роду — цифра, не кратная 7. Вместе с тем Кромвелю, фактическому главе государства, тогда исполнилось 49 лет, и, возможно, уже король выступал теперь в роли «заместителя». Даже смерть Карла II в 1685 г. от апоплексии, как считает М. Мэррей, была формой искупительной жертвы.

Карл заболел 2 февраля, в жертвенный день, но агония продолжалась до 6 февраля. На смертном одре король произнес известную фразу, извиняясь за то, что использовал слишком много времени для умирания[350]. Карл умер на 35-м году правления (снова число, кратное семи) — роялисты считали, что он царствовал с момента казни Карла I, с 30 января 1649 г., и т. д.

В арифметических подсчетах М. Мэррей немало ошибок. Но главная слабость ее аргументации, конечно, не в этих погрешностях. Ее доводы повисают в воздухе по той простой причине, что нет буквально ни одного прямого свидетельства источников о сохранении языческого культа или тем более обычая приносить человеческие жертвы богу плодородия. Косвенные же намеки, которые пытается обнаружить М. Мэррей, легко объяснимы и без ее теории. Вырванные пытками признания «ведьм» не являются доказательством. Что же касается признания божественности королевской власти и ее носителя, наделения монарха сверхъестественными способностями исцелять болезни путем прикосновения руки и т. п., то такие суеверия вполне органически вписывались в средневековое христианство, несмотря на их частично языческое происхождение. Для каждой казни, о которой упоминает М. Мэррей, были свои причины; то или иное поведение обвиняемых на суде и на плахе определялось мотивами, отличными от приверженности «дианическому культу».

Пытка и самооговоры были главными орудиями фабрикации «доказательства» существования ведовского культа. Имеется сколько угодно свидетельств того, что единообразие показаний, дававшихся подсудимыми, было предопределено строгим единообразием задававшихся вопросов и пониманием жертвами, каких ответов ожидают от них судьи и палачи. Проверка источников, которые использовала М. Мэррей, показала, что она при цитировании отбирала лишь «правдоподобные» детали шабаша, заботливо опуская сопровождавшие их «признания» обвиняемых в том, что они рожали от дьявола жаб и змей и т. п.[351] (Как бы взамен этих умолчаний М. Мэррей радует читателя утверждениями, что даже детские хороводы и прошедший победно по всем странам вальс берут начало от танцев на шабаше…)

Итак, нигде не было найдено убедительных материальных свидетельств практики ведовского культа. В этом смысле лучшим доказательством несостоятельности основного утверждения М. Мэррей является отчет члена Верховного совета испанской инквизиции Алонсо Саласара де Фриаса. Инквизитор был направлен из Мадрида в Лонгроно после состоявшегося там большого аутодафе для расследования обстоятельств дела. Саласар представил отчет на 5000 (пяти тысячах!) страниц о допросах 1802 покаявшихся и прощенных «ведьм» и «колдунов»; 81 ведьма отрицала свою вину, остальные, по мнению инквизитора, сделали бы то же, если бы верили его обещаниям и не опасались, что их объявят вновь впавшими в ересь.

Еще за три века до появления книги Мэррей, как бы отвергая содержавшиеся в ней доводы, Саласар отрицал возможность того, что ведьмы, двигаясь пешком по земле, собирались на шабаш. Секретари Саласара дежурили на месте, где якобы производились ночные сборища, и не обнаружили там ни людей, ни злых духов. Инквизитор пришел к выводу, что многие признания, особенно детей, — результат душевной болезни. Саласар подробно описывает, как вымогались фальшивые признания, и на основании проведенного им повторного следствия доказывает их ложность. А ведь член Супремы был именно тем лицом, которое имело возможность получать сведения из первых рук. Доклад этого инквизитора, какими бы политическими мотивами он ни вызывался, уже сам по себе вполне опровергает гипотезу, защищаемую Мэррей. Несмотря на внешние признаки научности, эта теория — такой же свод вымыслов, как и протоколы ведовских процессов, являвшиеся главным источником для книг М. Мэррей о «ведовском культе в Западной Европе».

Всего каких-нибудь 10 лет назад теорию Мэррей еще поддерживали многие влиятельные ученые[352]. В последние годы полемика вокруг этой теории не прекращалась, в нее включились историки, антропологи, психологи, философы. X. Тревор-Ропер характеризовал взгляды М. Мэррей просто как чепуху. Ему возражал А. Макфарлейн, полагающий, что М. Мэррей была права, настаивая на необходимости «рассматривать обвинения как нечто большее, чем проникнутое нетерпимостью суеверие»[353]. Проявилась также тенденция возродить концепцию Мэррей, но освобожденную от преувеличений. «Хотя этот тезис содержит зерно истины, он был сформулирован совершенно некритически, — писал К. Гинцбург. — Кроме того, реконструкция характерных черт предполагаемого культа плодородия была основана на материалах очень поздних процессов, на которых уже были полностью восприняты представления инквизиторов (шабаш, вступление в брак с дьяволом и т. п.). И все же, несмотря на серьезные недостатки, этот «тезис» Мэррей, при его выдвижении отвергнутый антропологами и фольклористами, в конце концов завоевал преобладание… тезис английской исследовательницы, очищенный от его наиболее далеко идущих утверждений, когда в оргиях шабаша видят деформацию древнего культа плодородия»[354]. Утверждалось, что в отличие от Мэррей следует различать в признаниях ведьм то, что имело источником воззрения инквизиторов, а что действительно восходило к народным верованням. Впрочем, точную границу провести здесь непросто, и отдельные исследователи подчеркивали, что, несомненно, некоторые народные поверья напоминали шабаши, которые расписывали теологи и инквизиторы[355].

Говоря об исследовании К. Гинцбурга, установившего факт существования аграрного культа в Северо-Восточной Италии, Е. В. Монтер писал в 1969 г., что из двух утверждений Мэррей (а) ведовство коренилось в древних культах плодородия; б) шабаши, о которых говорилось на процессах ведьм, имели место в реальной действительности) подтвердилось лишь первое[356]. Обсуждая этот вопрос, известный английский марксистский историк Э. Хобсбаум отметил (1983 г.): «Здесь мы имеем дело не с подпольной религией, враждебной христианству, которую рисовала Маргарет Мэррей, а с ритуальной практикой, давно установившей симбиоз с господствующей религией»[357]. Сам К. Гинцбург отмечал (1982 г.), что источники не позволяют судить, происходили ли на деле ночные сборища поклонников изученного им аграрного культа. «На основе доступных документов вопрос о существовании или несуществовании организованной ведовской секты с пятнадцатого по семнадцатый век в Европе, видимо, решить невозможно»[358].

Корни истерии

Большее значение имела вполне реальная конфронтация католицизма и Реформации, идеологическое и политическое противоборство, которое вскоре же было перенесено в сферу международных отношений и которое на протяжении полутора столетий пытались решить военным путем. В этой связи стоит обратить внимание на внешнеполитические притязания, приписываемые «князю тьмы». Один из возможных примеров — «Трагическая история доктора Фауста», принадлежащая перу Кристофера Марло, замечательного драматурга современника Шекспира. Фауст в пьесе Марло прямо объявляет о стремлении использовать власть, которую он почерпнет от дьявола, для решения в пользу протестантов (и своей собственной) конфликта с контрреформацией:

На деньги, что мне духи принесут,

Найму я многочисленное войско

И, принца Пармского изгнав из края,

Над всеми областями воцарюсь!

Велю изобрести орудья битвы,

Чудеснее, чем огненный корабль,

Что вспыхнул у Антверпенского моста.

В другом месте Фауст указывает столь же точно:

Солью холмистый берег африканский

С Испанией в единый континент,

Их данниками сделаю своими,

Во всем мне покорится император

И прочие германские владыки[359].

Обычное у протестантов, начиная с Лютера и Кальвина, отождествление римского папы с антихристом стало, например в Англии, своего рода официальной точкой зрения государственной англиканской церкви[360]. Превращение идеологической конфронтации в международный конфликт, потребовавший огромных жертв и сопровождавшийся бесконечными кровавыми расправами, создавало то лихорадочное состояние общественного сознания, которое особо благоприятствовало все большему распространению демонологической пропаганды и преследований по обвинению в ведовстве. Обратим внимание на то, что массовые гонения на ведьм очень точно — насколько это вообще возможно в общественных явлениях — совпадают хронологически с этим противоборством, происходившим примерно в 1520–1648 гг. Эти гонения начали нарастать в то полустолетие, когда созревали условия для конфликта, и быстро сошли на нет в следующее полустолетие. Можно проследить многие примечательные совпадения между развитием конфликта и развитием гонений. В Юго-Западной Германии, ставшей позднее центром жесточайших гонений, с 1400 по 1560 г., т. е. более чем за полтора века, было казнено 88 человек. Первая массовая «охота на ведьм» началась здесь в 1562 г. — примерно через 40 лет после начала конфликта, а последняя происходила в 1662–1665 гг.; в отдельных районах она длилась до 1684 г., т. е. закончилась немногим менее, чем через 40 лет после завершения этого конфликта[361].

Наиболее свирепые преследования происходили именно в Германии, причем особенно в районах, которые служили ареной борьбы между католическим и протестантским лагерями. К ним принадлежали, в частности, рейнские области. Достаточно привести немногие примеры. В герцогстве Брауншвейгском с 1590 по 1600 г., как считали современники, сжигали в среднем 10 человек ежедневно. В деревнях около Трира в 1586 г. остались в живых только две женщины. В 1589 г. в городе Кведлинбурге в Саксонии, насчитывавшем 12 тыс. жителей, за один день было сожжено 133 человека. В Бамберге епископ Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхейм в 1623–1631 гг. отправил на костер многие сотни ведьм, пока не был изгнан из своих владений шведскими войсками. Князь-епископ Вюрцбурга Филипп Адольф фон Эренберг сжег 900 человек, собственного племянника и 19 католических священников. В городке Мелтенбурге (в районе Майнца), насчитывавшем 3 тыс. душ, между 1626 и 1629 гг. было казнено 56 ведьм, в Бургштадте с населением 2 тыс. человек было 77 казнен, в маленькой деревеньке Айхенбюсль — 19 и т. д.

Гонения перекинулись на Эльзас, Лотарингию, соседние провинции Франции[362]. В протестантских государствах, в Швейцарии преследования приобрели такой же ужасающий размах. В кальвинистской Женеве только в 1542 г. было сожжено 500 ведьм. Конечно, «охота на ведьм» распространялась и на области, далекие от главных сражений векового конфликта; пуритане перенесли ее и в английские колонии в Новом Свете. Но эпицентр конфликта вполне точно совпадал с эпицентром гонений. Периоды особо широких и жестоких преследований не совпадали по времени в разных районах Европы, и здесь опять-таки прослеживается связь с большей или меньшей вовлеченностью данной страны в противостояние (особенно в форме вооруженного конфликта) между католической контрреформацией и протестантизмом. Это, в частности, демонстрирует пример Англии. Как показывают новейшие исследования, наибольшее число ведовских процессов относится ко времени правления Елизаветы I (1558–1603), когда Англия находилась в острейшей конфронтации с главными силами контрреформации, после же выхода страны из векового конфликта преследования стали значительно более редкими (хотя и возникло несколько обострений, как в Ланкашире в 1612 г. и в Эссексе в 1645 г. во время Английской революции). Уже к началу XVII в. в Англии среди части образованных слоев населения существовало ироническое отношение к теориям демонологов и обвинениям в ведовстве[363].

Таким образом, в хронологических пределах европейской «охоты на ведьм» (начало XVI — третья четверть XVII в.) массовые гонения происходили в разное время в разных странах. Наряду с общими для всех факторами здесь действовали причины местного характера, в том числе позиция, занимавшаяся носителем верховной власти — монархом. Это ярко отразилось, в частности, на преследовании ведьм в Шотландии, в развертывании которого большую роль сыграл, как уже отмечалось, король Яков VI, унаследовавший в 1603 г. английский престол под именем Якова I. Однако такую роль демонологические склонности монарха играли лишь при наличии подходящих общественных условий. Яков, вступив на британский трон, не только не пытался развернуть гонения в Англии, но и сам, поддавшись скептическим настроениям, распространившимся среди образованных кругов английского общества, постепенно стал утрачивать интерес к демонологии.

«Охота на ведьм» была средством, использовавшимся правящими классами для сплочения населения, находящегося якобы под угрозой внутреннего врага, который являлся агентурой опасного внешнего врага. Этот внешний враг — сатана при всей приписывавшейся ему мощи был очень удобным неприятелем, поскольку его можно было не опасаться в сфере практической политики. Вместе с тем и внутренний враг был очень удобным, поскольку власти могли не считаться с угрозой вмешательства в его пользу внешних (точнее, потусторонних) сил. Именно беззащитность жертв, которым приписывалось поистине адское могущество, была дополнительным основанием для тоге, чтобы сделать их объектом гонений. Расправы с ведьмами (в отличие, например, от преследования протестантов в католических странах, мавров и евреев в Испании, еретиков вообще повсеместно в Европе) не могли вызвать неудовольствия в других государствах, сколько-нибудь широкого сочувствия: ведь почти никто добровольно не причислял себя к единомышленникам обвиняемых. Сомневаться в их виновности значило бросать вызов всей системе тогдашнего мировоззрения, светской и церковной власти, не проявлять лояльности по отношению к стране и обществу в целом, что тоже могло быть делом очень немногих. Вместе с тем обращает на себя внимание еще одно многозначительное совпадение — «охота на ведьм» начинается с утверждения абсолютистских государств, с распространения теории божественного права монархов, а ее окончание связано с потерей в значительной степени ими е глазах общества этой сверхъестественной санкции их прав и прерогатив. Ведьмы являлись врагами Бога и царства Божьего и тем самым и земного государства и его главы. Складывание абсолютистских монархий было неразрывно связано с ростом бюрократии, с присущей ей тенденцией ко всё более полному контролю над частной жизнью людей, к строгому надзору за неуклонным соблюдением всех предписанных государством норм и канонов поведения. Видимо, правы те исследователи, которые обращают внимание на то, что областями наиболее интенсивных гонений были как раз области с наибольшим развитием бюрократического аппарата, включая судебные учреждения с их разработанной системой добывания «нужных» показаний[364]. Ведовство считалось как бы нарушением разом всех установленных норм, соединением воедино преступлений, преследуемых и караемых администрацией; это единство было обращено против самих основ обожествленной государственной власти[365].

В последнее время западными исследователями предпринимались попытки представить суды над ведьмами как стремление общества определить свои нравственные основы и характер, как результат отношения к политической власти в эпоху Возрождения, как осуществление важных социальных функций и т. п.[366] Высказывалось мнение, будто преследования были выражением желания правящих классов подавить протест народной массы, принимавший форму религиозного мессианства, представить церковь и государство действенными защитниками общества от вражеской рати. Показательно, что подавляющее большинство жертв гонений принадлежало к социальным низам. Как писал одни американский автор, важно выяснить не почему общественные верхи были «одержимы уничтожением ведовства, а скорее почему они были одержимы созданием ведовства»[367]. К этому справедливому замечанию следует все же прибавить, что нередко картина оказывалась более сложной, что орудием гонений пользовались не только реакционные, но и передовые для той эпохи круги общества[368].

Ведовские процессы можно отнести и к проявлениям социальной истерии (так предлагает, в частности, X. Тревор-Ропер)[369], но лишь при условии более или менее четкого определения содержания столь расплывчатого понятия. Ведь неопределенность его позволяет, например, консервативным авторам тенденциозно характеризовать действия масс в периоды революционных кризисов, ставить знак равенства между «истерией» и любыми проявлениями классовой борьбы, народного насилия над эксплуататорами. Ложное изображение консервативными учеными народных движений в виде массовой истерии берет начало как раз в действительной истерии, но реакционной, нагнетаемой правящими классами для достижения корыстных целей. Если же освободить понятие «социальная истерия» от такого истолкования, то оно окажется применимым только к некоторым действиям определенных общественных групп, явно нерациональным с точки зрения их классовых интересов. Порождением такой истерии окажутся все формы политического террора, направленного против заведомо не представляющего никакой опасности или мнимого противника, которым могли быть «ведьмы» в XVI–XVII вв., явно бессильные религиозные или национальные меньшинства, остатки побежденных и полностью сошедших с исторической сцены социальных прослоек, носители каких-то определенных идеологических воззрений, ни прямо, ни даже косвенно не угрожающих основам существующего порядка, и т. д.

Однако, признавая неразумными открыто прокламированные цели такого гонения, можно ли считать, что у его вдохновителей вообще не имелось рациональных мотивов для «охоты на ведьм»? Безумие имело свою систему, вполне разумное, хотя, конечно, далеко не всеми гонителями осознаваемое основание. Террор, развязываемый во время истерии, бывал направлен не только и даже не столько против группы, являющейся его объектом, сколько против основной массы населения, становился средством удержания ее в подчинении — путем соучастия в гонениях, а также усиления в такой обстановке идеологического воздействия со стороны правящих классов. Условия, когда даже активный участник гонений мог завтра оказаться их жертвой, когда критерии «вины» становились крайне зыбкими, должны были обеспечивать в кризисные периоды слепое повиновение, которое в «обычные», спокойные времена гарантировалось привычкой к подчинению авторитету верховной власти, силой государственного аппарата. «Охота на ведьм», поскольку приспешником сатаны мог быть объявлен любой и каждый, кто угодно, вплоть до непокорных судей, в этом смысле вполне отвечала интересам правящих кругов в XVI и XVII столетиях.

Идеология феодального мира, социально-психологический климат эпохи стимулировали возникновение и других форм массовой истерии (например, паники, связанной с ожиданием конца света в разных районах Германии в 1524, 1533, 1584 гг.; влиянию первой из них поддался и сам император Карл V). Несомненно, что те же причины способствовали обострению конфликта между наукой и религией, приведшего к судам над учеными. Достаточно напомнить наиболее известные из них — процессы Джордано Бруно и Галилео Галилея. Инквизиторы обвиняли Галилея в том, что он выдает гипотезу Коперника, полезную для астрономических расчетов, за объективную истину[370]. Объективной истиной для судей были ведовские козни и бесовский шабаш. Поэтому так расходится с истиной католический историк П. Даниэль-Роп, когда он мягко журит инквизиторов лишь за неумение объяснить, «каким образом теология может быть приведена в согласие с наукой»[371]. В ноябре 1979 г. папа Иоанн Павел II, объявив ошибочным приговор инквизиции по делу Галилея, выразил надежду, что это будет способствовать «плодотворному согласию между наукой и верой…»[372].

Однако и в разгар истерии она наталкивалась на прирожденный здравый смысл народа. Ярким примером этого служит уникальная история с «аудватерскими весами». Для установления виновности обвиняемого в сношении с нечистой силой проводилось взвешивание (считалось, что ведьмы и колдуны весят меньше). Правда, эта форма испытания не была официально признана правосудием, но все же в ряде мест считалась очень точным способом определения вины, конечно если правильность весов не вызывала сомнения. Безусловно верными могли быть лишь городские весы. Право приобрести их в средние века нередко было первым шагом в юридическом оформлении и признании нового города.

Особо точными считались весы нидерландского селения Аудватера (неподалеку от Утрехта). Он получил права города еще в 1265 г., так что его весы могли претендовать на очень длительную службу. Согласно легенде, император Карл V, во владения которого входили Нидерланды, присутствовал в небольшом городке Полсбруке на суде над молодой ведьмой. Ее взвесили, и подкупленный весовщик объявил, что она весит всего несколько фунтов. Пораженный красотой обвиняемой, Карл приказал произвести повторное взвешивание в близ расположенном Аудватере, которое, естественно, доказало, что подсудимая имела нормальный вес. Во время нидерландской революции, в 1575 г., город был захвачен испанскими войсками и сожжен дотла. В XVIÌ в. Аудватер отстроился, восстановили и дом, где находились городские весы. С тех пор особенно широко распространилась слава этих весов и в Нидерландах, и в соседних германских княжествах, как в протестантских, так и в католических. По сложившемуся убеждению, еще Карл V в 1555 г. даровал жителям Аудватера особую привилегию — их городские весы были приняты за образец для всей Германской империи. Легенда, записанная в середине XVII в. одним голландским священником, жившим в Аудватере, уверяет, будто император наделил город этой привилегией потому, что в нем ни разу не происходило ведовских процессов. Легенда очень малоправдоподобна и не находит никаких подтверждений в государственных архивах. Однако уверенность, что на весах в Аудватере можно точно определить, виновны ли люди, подозреваемые в ведовстве, получила самое широкое распространение.

…В Аудватер стекались люди из разных мест, а особенно из Германии, где процессы продолжались с прежним размахом. Прибывали не только протестанты, но и католики, которые знали о мнимой императорской привилегии. Все просили одного — взвешивания на спасительных весах. Перед столь важной экспертизой людей подвергали тщательному обыску (женщин — повивальная бабка, мужчин — цирюльник). Цель осмотра — удостоверить, что испытуемые не спрятали на теле каких-либо тяжелых предметов. Само взвешивание происходило в присутствии двух присяжных, весовщика, секретаря городского управления, который вел протокол, и зрителей. Очевидцы передают, что многие испытуемые входили на весы с серыми от волнения лицами, кое-кто в последний момент из страха исчезал, чтобы появиться снова через какой-то срок (вернуться на родину без сертификата во многих случаях оказывалось небезопасным делом). После взвешивания присяжные устанавливали — без всяких дополнительных расчетов, — что испытуемый весит столько, сколько и должен весить с виду. И наконец, в актовом зале ратуши бургомистр и ратманы заслушивали отчет присяжных, а секретарь выдавал специальную грамоту.

В этом сертификате, составленном от имени бургомистра и городского управления и подписанном секретарем, сообщалось о том, что имярек был подвергнут взвешиванию, указывался его вес в фунтах — за большей точностью не гнались. В бумаге отмечалось, что взвешивание было произведено по просьбе обозначенного в нем лица и что оно может поступать с документом по своему усмотрению. Текст сертификата заносился в протоколы, сохранившиеся до наших дней. В нем не было ни слова сказано о ведовстве, а между тем именно это составляло суть дела. Бумага освобождала прошедшее испытание лицо от подозрения в связи с дьяволом. Городские весы в Аудватере становились одновременно как бы и наиболее авторитетной судебной экспертизой, и высшей юридической инстанцией в делах о ведовстве. Интересно, что никто из современников не оспаривал этих полномочий, хотя отцы города, по-видимому, догадывались, что «привилегия» Карла V относится к области сказок. Отсюда и осторожное умалчивание в бумагах о цели взвешивания. Однажды (дело происходило в конце 40-х годов XVII в.) бургомистра Аудватера Виллема Тромпера спросили:

— Почему вы взвешиваете людей?

— Потому что они об этом просят.

Далее Тромперу задали вопрос, считает ли он в действительности, что колдуны и колдуньи весят меньше, чем обычные люди.

— Что касается меня, то мне это совершенно безразлично, — последовал ответ здравомыслящего голландца. Интересно, что временем его правления датируются первые документы о взвешивании, занесенные в протоколы. Есть все основания предполагать. что тогда и началась выдача этих спасительных удостоверений, за каждое из которых взималось примерно по шесть гульденов. Два с лишним гульдена шли секретарю, один делили между собой присяжные, остальные деньги доставались другим участникам процедуры.

Взвешивание продолжалось даже во второй половине XVIII в., когда ведовские процессы стали редкостью. Теперь документы служили защитой от сплетен злых соседей. Весы — памятник спасительного легковерия — сохранились. Их и поныне демонстрируют туристам в городском Доме весов.

…В последний раз волшебство переплелось с большой политикой в конце XVII в., в последние годы правления слабоумного и бездетного испанского короля Карла II. Франция, Австрия и другие европейские державы пытались укрепить свое влияние в Мадриде, чтобы завладеть богатым испанским наследством. А сделать это можно было, только активно участвуя в изгнании бесов, вселившихся (по мнению Карла и его ближайших советников) в злосчастного монарха. Понятно, что борьба за должность специалиста по изгнанию нечистой силы при Мадридском дворе стала вопросом европейской политики.

В 1698 г. один монах, прославившийся изгнанием бесов из женского монастыря, по поручению своего коллеги генерального инквизитора Томаса Рокаберти твердо установил, что король околдован. Монах узнал это из первоисточников — от демона, которого он вынуждал говорить устами монахинь (чтобы добиться такого результата, требовалась «сложная» процедура: необходимо было класть руки на алтарь и читать нужные молитвы). Король был околдован еще 14 лет назад, откровенно сообщил дьявол на латинском языке. В стакан шоколада, поданный королю, подсыпали пепел от сожженных костей одного казненного преступника. Удрученный Карл пил разные целебные напитки, которые, по мнению сведущих людей, очень хорошо помогали от порчи. Однако этого было недостаточно.

Первым посочувствовал Карлу один из главных претендентов на испанское наследство — германский император Леопольд. Он сообщил в Мадрид, что опрос черта, которого на этот раз принудили говорить устами одного мальчика, подтвердил самые худшие подозрения относительно печального положения испанского монарха, одолеваемого легионом бесов. Для борьбы с ними был прислан опытный человек — капуцин Маурус Тенда. Прибывший монах скоро с головой ушел в придворные интриги и даже, кажется, стал манкировать своими прямыми обязанностями, чем способствовал махинациям французской партии, старавшейся спихнуть капуцина, как австрийского агента, с такой важной должности[373]. А архивы испанской инквизиции и поныне хранят сведения о расправе святого судилища с невинными жертвами всей этой истории — теми, кто, по его мнению, способствовал в данном казусе проискам владыки преисподней.

Массовая истерия, находившая выражение в ведовских процессах, как уже отмечалось, хронологически точно совпадает с конфликтом протестантизма и контрреформации в XVI–XVII столетиях. Это заставляет задуматься, не существует ли подобной же связи и в другие эпохи. Стоит лишь поставить этот вопрос, чтобы стал очевидным ответ. Такое совпадение явно прослеживается во всех подобных конфликтах. Поскольку же речь идет о новой и новейшей истории, оно особенно ясно обнаруживается во времена, когда предпринимались попытки военного решения конфликта или велась подготовка к такой возможности. Примеры многочисленны — от Вандеи времен Великой французской революции до нацистского «третьего рейха» или США времен разгара «холодной войны» и разгула маккартизма. Об этом следовало бы задуматься западным ученым, которые ищут корни «массового безумия», «общественной истерии», имеющей немало сходного с тем, что пришлось пережить людям во многих странах и в нашем XX столетии[374].

Гонения начали ослабевать в конце второй трети XVII в. В это время стали прислушиваться к голосу противников преследований, особенно Фридриха Шпее. Его знаменитая книга «Предостерегающее сочинение в связи с ведовскими процессами» первоначально была издана анонимно, и имя ее автора стало известно только в начале XVIII в. (в 1731 г. очередное издание книги Шпее появилось уже с его фамилией и с цензурным разрешением Иезуитского ордена). В 1677 г. вышла книга Д. Уэбстера «Демонстрация мнимого ведовства».

Наиболее значительным произведением второй половины XVII в., направленным против «охоты на ведьм», был «Заколдованный мир» амстердамского священника Балтазара Беккера, первый том которого вышел в 1691 г., а второй — в 1693 г. Подобно своим предшественникам, Беккер не отрицал самого существования дьявола, в чем его обвиняли демонологи (включая и синод голландской реформатской церкви, отстранивший автора «Заколдованного мира» от исполнения обязанностей проповедника). Но Беккер отнимал у «князя преисподней» способность вмешиваться в земные дела. О дьяволе, указывал Беккер, мы знаем лишь то, что содержится в Священном писании. Беккер, приноравливаясь к образу мыслей своего читателя (да и своих собственных), разъяснял, что вера ведовства родилась из языческих представлений и ложного истолкования Библии, из манихейской ереси, согласно которой мир является полем борьбы сил добра и зла, из грубых искажений, внесенных в христианство католической церковью, и неумения протестантизма отвергнуть эти небылицы. А отсюда следовал вывод: никогда не существовало и не существует ни колдунов, ни колдуний, все смертные приговоры, вынесенные на бесчисленных ведовских процессах, были просто юридическим убийством. Собственно, вера в ведовство уже исчезла среди образованных людей того поколения, к которому принадлежал Беккер. Однако они формулировали свою позицию очень осторожно. Так, известный английский писатель Аддисон в начале XVIII в. замечал, что, по его мнению, нечто вроде ведовства существует, но нельзя верить любому обвинению в занятии колдовством. Беккер, тоже оставаясь непоследовательным, шел дальше. Неудивительно поэтому, что его категорическое отрицание факта ведовства произвело сильное впечатление. Вскоре вышли немецкое, английское и французское издания первого тома «Заколдованного мира».

Несмотря на ярость церковника, Беккер встретил сочувствие даже во влиятельных буржуазных кругах Амстердама. Городское управление и после устранения Беккера с поста проповедника продолжало выплачивать ему жалованье, а впоследствии — пенсию его вдове. Беккер скончался в 1698 г. По его просьбе были записаны разговоры с сыном и друзьями, которые он вел незадолго до смерти. Эти материалы были сразу напечатаны, как указывалось в заголовке, чтобы «предотвратить ложные слухи»: ведь сколько врагов Беккера и просто любопытных ждали его смертного часа, считая, что дьявол непременно появится, чтобы забрать в пекло дерзновенного, осмелившегося отрицать его власть. В результате новейших исследований выявлено, что влияние книги Беккера за пределами Нидерландов было менее заметным, чем прежде полагали историки. Когда в 1718 г. было опубликовано сочинение Френсиса Хетчинсока «Исторический очерк ведовства», неверие в ведовство уже стало преобладать в образованных кругах европейского общества.

Мысль о кознях дьявола если допускалась, то лишь как о вмешательстве в крайне редких, исключительных случаях. Во Франции знаменитый процесс отравителей, в котором была замешана бывшая любовница Людовика XIV герцогиня де Монтеспан, стремившаяся с помощью черной магии навести порчу на королеву и вернуть себе любовь монарха, приобрел характер общественного скандала. Как выяснилось, ряд влиятельных придворных и священников участвовали в «черной мессе», сопровождавшейся разнузданными оргиями, надругательствами над церковными обрядами, убийствами детей, приносимых в жертву дьяволу. С десяток участников этих преступлений было отправлено на эшафот, но знатных вельмож не тронули. Король в 1682 г. приказал прекратить следствие и, чтобы под благовидным предлогом замять это дело, издал эдикт, запрещающий преследование за ведовство и магию.

Несомненно, что причиной признаний большинства ведьм была пытка. По мнению либеральных историков инквизиции, писавших в прошлом столетии, и наиболее крупного из них — Ч. Ли, широкое внедрение пытки в XVI в. послужило основой для судов над ведьмами, а ликвидация пытки привела к прекращению этих процессов. В этом тезисе заключена большая доля истины, но не вся. Как известно, в Англии показания на ведовских процессах часто давались без пыток. В Пруссии применение пытки было сильно ограничено в 1714 г. и полностью отменено в 1740 г., хотя закон 1727 г. уже прямо запрещал верить любым утверждениям о договоре с дьяволом, полетам на шабаш и т. п. Несомненно, этот закон с запозданием легализовал устоявшуюся практику. В Баварии преследование ведьм было прекращено в середине XVIII в., а пытка упразднена только в 1806 г. Это лишь отдельные примеры. Скорее недоверие к показаниям о колдовстве, полученным под пыткой, способствовало ее ликвидации, чем отмена пытки — прекращению ведовских процессов.

Постепенное изменение позиций судей скачала происходило еще в привычных формах. Например, высказывалось сомнение, не являлись ли сами преследования ведьм следствием дьявольского обмана. Позднее стали признавать невменяемость обвиняемых. Разъяснялось, что несчастья — результат не злых чар, а воли божественного провидения. Приписывание обвиняемым чародейства стали считать суеверием или мошенничеством. Однако перехода от наказания за ведовство к осуждению за обвинения в ведовстве — по крайней мере в Германии — все же так и не произошло[375]. В 1766 г. патер Ф. Штерцингер в речи, произнесенной в Баварской академии наук в Мюнхене, разъяснял: «Отрицать дьявола — неверие; приписывать ему слишком мало власти — заблуждение; придавать ему чрезмерно много власти — суеверие»[376].

С ведовскими процессами было покончено в результате вызванных всем ходом общественного развития секуляризации идеологии и быстрого прогресса естествознания, что некоторые исследователи называют «научной революцией»[377]. Если в XVI в. демонология как-то могла соприкасаться с учением неоплатоников о влиянии невидимых духов, то ее невозможно было совместить с механикой XVII в., с убеждением, что даже несчастные случаи настолько не имеют ничего общего с «дурным глазом», что могут быть предсказуемы в целом с помощью теории вероятности. В меняющемся мире кальвинизм, ранее столь способствовавший усилению гонений и резким осуждением магических операций нагнетавший атмосферу подозрительности вокруг научных экспериментов, теперь своим подчеркиванием доктрины предопределения создавал психологические предпосылки для возникновения представления о Вселенной, где господствуют законы механики, о мире, в котором не было места для магии и козней «князя преисподней». В XVIII в. демонология сохраняется только как пережиток. Конечно, попытки установить связи с «князем тьмы» не прекратились, но они все более приобретали характер причуды и моды на оккультизм. Когда еще в начале XVIII в. маршал Ришелье, будучи послом при императоре в Вене, решил заодно аккредитоваться и при императоре преисподней, в Париже это породило только насмешливые куплеты[378]:

Ришелье, посол наш в Вене,

К черту обратил свой взор

И смиренно преклонил колени,

Чтоб вступить с ним в договор.

Недурно все дела с тех пор

Улаживает сей сеньор.

Когда патрон — владыка ада,

Бояться за успех не надо.

Правда, и в XVIII столетии передовая идеология Просвещения не воспрепятствовала подъему интереса к астрологии, алхимии, магии. Но этот интерес уже не находил прямого выхода в сферу политической жизни. Развитие классовой борьбы и общественной мысли проходило без сковывающих пут религиозной оболочки. Секуляризация общества, идейной борьбы привела к исчезновению импульсов к «охоте на ведьм», которая перестала быть эффективным средством достижения политических целей.

В конечном счете ведовские процессы XVI–XVII вв. — это следствие политических условий и идеологических форм, которые порождались в ту эпоху противоборством между феодальным и идущим ему на смену буржуазным строем. Они исчезли вместе с исчезновением этих условий и форм борьбы. «В то самое время, — писал Маркс, — когда англичане перестали сжигать на кострах ведьм, они начали вешать подделывателей банкнот»[379].

…В 1749 г. в Вюрцбурге была сожжена монахиня Мария Рената по обвинению в колдовстве. В 1775 г. в Польше было повешено 9 ведьм. А в последний раз сожгли в Европе «ведьму» по судебному приговору через десять лет — в 1785 г. — в Швейцарии[380]. Однако и после этого немалое число женщин, подозреваемых в занятии черной магией, стали жертвами самосуда в различных странах.

Но ведовские процессы не принадлежат только истории. М. Мэррей призывала доверять показаниям обвиняемых на ведовских процессах. А нидерландский теолог Ван Дам в 1975 г. в книге «О роли демонов в истории и современности» объявил, что ведовское безумие и ведовские процессы были изобретением дьявола, «победой сатаны над западноевропейским духом». (Разве не ясно, что «князь тьмы» никогда не позволил бы, чтобы судили его подлинных слуг?) Чувство стыда за эти процессы побудили общество, по мнению Ван Дама, впасть в рационализм, в отрицание существования дьявола и демонов. Это позволило сатане одержать «вторую победу над европейским духом…»[381]. Надо признать, что такая «победа» была весьма неполной и в Западной Европе, и в США, где, по данным Института Харриса, занимающегося изучением общественного мнения, 53 % опрошенных американцев в конце 70-х годов были убеждены в существовании дьявола[382]. В ряде сельских районов Франции местные жители, как свидетельствовал известный историк Е. Ле Руа Лядюри в монографии «Крестьяне Лангедока» (1966 г.), сохраняли веру в бесовский шабаш.

Что же касается позиции католической церкви, то Ватикан решительно отверг попытки либеральных теологов как-то смягчить колорит рассказов о происках «князя тьмы». 15 ноября 1972 г. папа Павел VI заявил, что сатана — «это живое духовное существо, которое развращает и само развращено; это ужасающая, страшная, но таинственная и вызывающая страх реальность»[383]. Такие слова вполне могли быть произнесены в самый разгар «охоты на ведьм», четыреста лет назад.

Старый режим

Плоды просвещения абсолютизма

С XVIII в. берет начало история современной политической полиции. Хотя в предшествующих главах этой книги уже рассказывалось, например, о полиции Генриха VIII, Елизаветы I или кардинала Ришелье, однако это была скорее сеть тайных лазутчиков, разведка и контрразведка, действия которой были направлены главным образом против определенных групп противников правительства — интригующих придворных или недовольных феодальных магнатов, священников непризнанных вероисповеданий или агентов иностранных держав. Все остальное оставлялось преимущественно на усмотрение городских и провинциальных властей. Разведчик появился на столетия раньше, чем детектив. В случае надобности органы юстиции, призванные карать за уголовные преступления, превращались в орудия расправы с политическими противниками.

Лондонская Ньюгейт, бывшая столетиями особо надежной тюрьмой преимущественно для уголовных преступников, в первой половине XVI в. стала заполняться политическими арестантами, главным образом лицами, несогласными с религиозной политикой правительства. Смена монархов и государственной религии отнюдь не всегда влекла за собой замену тюремной администрации, просто избиравшей новые объекты для своих насилий и вымогательств[384].

Унаследованное от времен феодальной раздробленности и лишь контролируемое в определенной степени представителями центрального правительства, хаотическое нагромождение старинных органов власти на местах с перекрещивающимися полномочиями и функциями, руководствующихся пестрыми локальными обычаями, конечно, ограничивало их эффективность как составных частей полицейской машины абсолютистского и раннебуржуазного государства. Лишь в XVIII в. абсолютные монархии на том этапе своего развития, который получил название просвещенного абсолютизма, создают централизованный административный аппарат, неотъемлемой частью которого становится полиция вообще и политическая полиция в особенности. Раннебуржуазное государство в Англии в этом отношении отставало от континентальных монархий. Английская буржуазия с целью гарантировать себя от попыток реставрации абсолютизма предпочла пойти не путем расширения полномочий центрального правительства, а путем наполнения новым, чисто буржуазным содержанием, приспособления к своим нуждам старых органов местного самоуправления. Полиция в континентальной Европе при самом своем возникновении отразила стремление абсолютной монархии установить всесторонний контроль, опеку над всеми своими подданными[385].

Во многих западных работах проводится мысль о чуждости для развитых буржуазных стран политической полиции, на деле же, обгоняя с эпохи Возрождения другие регионы мира по уровню социально-экономического развития, Западная Европа вырвалась вперед и в такой специфической сфере, как складывание аппарата политической полиции. Это, однако, не значит, что он сразу организационно отделился от других государственных учреждений. Наоборот, такое полное размежевание могло произойти по различным причинам достаточно поздно или вовсе не произойти, если оно задерживалось до того времени, когда пытались отрицать и всячески закамуфлировать самое существование политической полиции. Нерасчлененность различных функций управления — характерная черта государственного аппарата эпохи позднего феодализма и складывания абсолютистских монархий. В это время централизованный государственный аппарат впервые после падения Западной Римской империи приобрел значительные размеры и широкие полномочия. Однако этот аппарат, частично являвшийся преемником органов власти эпохи феодальной раздробленности, нередко дополнялся различными учреждениями от случая к случаю в связи с возникавшими текущими нуждами государства.

Отдельные учреждения наделялись обязанностями, относящимися к самым различным сферам управления. Руководство государственными финансами объединялось с административными функциями в отношении отдельных регионов страны; военные дела совмещались с дипломатическими или с таможенными; юридические — с фискальными; ведение дворцового хозяйства или управление церковными округами — с цензурой печати и т. д. Иногда такая слитность обязанностей была вызвана тем, что их еще не отделяли друг от друга на практике, что их различие не было вообще еще четко осознано. Существование учреждений, исполнявших одновременно обязанности политической полиции, разведки и контрразведки, и сближение порой этих функций на практике, а также маскировка одних под другие не должны заслонять необходимости их разграничения.

У политической полиции было всегда две задачи: главная — удержание в узде, подавление народной массы и неглавная — подавление противников правительства среди господствующих (или — шире — собственнических) классов. Однако, когда народные массы еще не пробудились к политической активности или недавно потерпели поражение, временно лишившее их такой активности, на передний план выдвигалась вторая задача. Когда же в определенные периоды участники борьбы в верхах сводили свои счеты без непосредственного привлечения к ней политической полиции, начинали фигурировать утверждения о ликвидации этой полиции вообще. Этому способствовало то обстоятельство, что учреждения, которые выполняли ее функции, могли фигурировать под самыми разнообразными вывесками. Как правило, относительная автономия достигалась политической полицией, когда контроль над нею удавалось захватить одной из группировок, борющихся внутри правительственных кругов. Разумеется, в конечном счете борющиеся группировки выражали интересы определенных слоев внутри правящих классов. Но в этой борьбе в «верхах» немалое место занимало и личное соперничество лиц, находившихся у кормила государственного управления и по сути дела сторонников одного и того же политического курса. Такое соперничество лишь в определенных условиях могло приводить к возможности для лиц, возглавлявших политическую полицию, не только фактически изъять ее из подчинения верховной власти в целом, но и прямо использовать против их противников внутри правительственного лагеря.

Почин в создании полиции современного образца был сделан во Фракции. В Париже, насчитывавшем в 60-е годы XVII в. примерно полмиллиона жителей, по словам известного писателя и критика Буало, по вечерам «воры сразу овладевали городом. По сравнению с Парижем самый дикий и пустынный лес казался безопасным местом»[386]. Пост генерал-лейтенанта полиции был создан в 1667 г. Людовик XIV назначил на этот пост Николя де ля Рейни, выходца из низов «дворянства мантии», не знакомого широким кругам населения. Он быстро стал одним из важных лиц в государстве. Его влияние покоилось не только на созданном им полицейском аппарате, ко и на широте полномочий, границы которых были слабо очерчены[387]. Любознательность и отеческая забота просвещенных абсолютистских правительств о своих подопечных, стремление быть осведомленными о всех сторонах их жизни, казалось, не знали границ и с годами все возрастали. При Людовике XV даже содержательницы домов терпимости должны были ежедневно передавать в полицию списки и различные сведения о своих клиентах. Особое внимание уделялось при этом придворным, духовным лицам и иностранным дипломатам[388].

Вместе с тем полиция не сумела помешать возникновению крупных организаций преступников. Достаточно вспомнить шайку Картуша, долго и беспрепятственно действовавшую в начале XVIII в. в Париже. Ее ликвидацией занялось само правительство регента Фракции герцога Филиппа Орлеанского.

Примерно в те же годы возникла организация преступников в Англии, разделившая всю страну на округа, каждый из которых был отдан на откуп особой банде, включавшей отряды, специализирующиеся на ограблении церквей, разбое на больших дорогах, воровстве на ярмарках, подделке драгоценностей, содержании сети складов, где хранилось награбленное добро перед продажей его лондонским скупщикам или отправкой контрабандным путем на собственном корабле для сбыта в Голландию. (Все эти подробности выявились на процессе некоего Джонатана Уайльда в 1725 г.)[389]

Но и секретная полиция получала все большее развитие в Европе. Директор королевской полиции в Берлине был назначен в 1742 г. Централизация полиции во владениях австрийских Габсбургов началась в 1749 г. В 1751 г. был создан пост полицейского комиссара Вены и Нижней Австрии, причем при этом частично использовался французский опыт. А в феврале 1789 г., проводя реформы в духе просвещенного абсолютизма, император Иосиф II организовал министерство полиции во главе с графом Пергском[390]. Рука тайной полиции ощущается теперь почти во всех судебных делах, имеющих политическую подоплеку.

Одной из разновидностей политических процессов стали суды над должностными лицами, которых удобно было сделать козлами отпущения за совершенные военные и дипломатические ошибки. С Семилетней войной (1756–1763) были связаны два наиболее известных из них. 14 марта 1757 г. на борту военного корабля был расстрелян адмирал Джон Бинг. Его обвинили в трусости перед лицом врага. Это обвинение было отвергнуто судом, приговорившим, однако, адмирала к смерти за то, что в битве при Минорке 20 мая 1756 г. он не сделал всего возможного для разгрома вражеского французского флота. Обвинение было тем более неосновательно, что Бинг сражался против превосходящих сил противника. Сам суд, вынесший приговор, ходатайствовал о помиловании адмирала; к нему присоединилась, палата общин, одобрившая специальный билль. Но этот билль был отвергнут палатой лордов, где преобладали креатуры премьер-министра герцога Ньюкастля. Аналогичный характер носил процесс графа Лалли-Толландаля, правителя французских владений в Индии, большая часть которых была захвачена англичанами. Вину за неудачу свалили на Лалли, который по приговору суда был казнен в 1766 г.

Голос Вольтера

В зависимости от общественной атмосферы тот или иной процесс порой приобретал шумную известность, не всегда соответствовавшую политическому значению дела. Во Франции в годы Семилетней войны такой резонанс получило дело Каласа в большой мере благодаря вмешательству в него Вольтера.

У 64-летнего тулузского негоцианта Жана Каласа, протестанта по вероисповеданию, трагически погиб старший сын Марк-Антуан. Несчастье произошло около 10 часов вечера 13 октября 1761 г. на улице Филатье в Тулузе, в доме, где размещался магазин Каласа и где он проживал со своей семьей. В этот день в гостиной на первом этаже за ужином собрались супруги Калас, два их сына — Марк-Антуан и Пьер, а также молодой человек по фамилии Лавес. Он был неравнодушен к одной из юных дочерей Калаеа (в роковой вечер их не было дома). В гостиной находилась также старая служанка Жаннета.

За ужином велась обычная, непринужденная беседа, Марк-Антуан говорил с Пьером о памятниках древности, которыми славилась городская ратуша Тулузы. Когда гость и хозяева встали из-за стола, Марк-Антуан, мало знакомый с Лавесом, счел минуту подходящей, чтобы незаметно исчезнуть. Жаннета подумала, что он покинул семейный круг, чтобы поспешить в кафе «Четыре бильярда», где часто проводил время и даже успел побывать в этот вечер. В кафе видели, как, расплачиваясь, Марк-Антуан открыл тяжелый кошелек, туго набитый золотом… Жаннета успела переброситься с уходящим Марком-Антуаном парой слов, прежде чем он исчез за дверью, ведущей в помещение магазина. Вероятно, он собирался выйти этим ходом на улицу. Впрочем, это только предположение. У Марка-Антуана могли быть какие-то другие планы. Провожая гостя, Калас и Пьер увидели, что дверь в торговый зал открыта. Пьер и Лавес зашли в помещение магазина и обнаружили там труп Марка-Антуана. Жаннета и Пьер, потрясенные происшедшим, в первые минуты бессвязно говорили о том, что Марка-Антуана «убили». Вряд ли это могло значить нечто большее, чем то, что его нашли мертвым. Вскоре у дома собралась толпа. Часа через полтора появился синдик тулузского парламента Давид де Бодриг, в обязанность которого входило проведение следствия по особо важным делам. В течение долгого времени велись споры, насколько можно доверять его объективности. И поныне в специальной исторической литературе можно встретить взаимоисключающие убеждения, хотя изучение тулузских архивов (проводившееся еще с 1927 г. профессором Фежером) пролило достаточно света на эту фигуру. Бодриг был взяточником и казнокрадом, покровителем тайных притонов и игорных домов. Он мог надолго бросить по ложному обвинению в тюрьму прежнего любовника одной из своих фавориток или передавать знакомым вина, конфискованные полицией у контрабандистов. Таков был достойный представитель тулузской юстиции, который должен был первым отстаивать в деле Каласа интересы правосудия[391].

Несмотря на усилия фанатиков, отношения между католиками и протестантами были вполне мирными. Так, Каласы поддерживали дружеские связи со многими католическими семьями. По закону 1686 г. протестанты под угрозой штрафа были обязаны нанимать слуг только католического вероисповедания. Горничная в семье Каласов Жаннета Вилье была ревностной католичкой. Она способствовала переходу Луи Калаеа в католицизм. Тем не менее Каласы продолжали держать ее на прежнем месте, на котором ока прослужила 24 года. Жаннета была арестована вместе с Каласами и давала те же показания, что и ее хозяева.

Католическое духовенство ухватилось за возможность разжечь религиозный фанатизм. Калас убил сына, уверяло око, чтобы не допустить принятия им католической веры. Распускались слухи, что толпы протестантов готовы напасть на мирных жителей Тулузы[392].

Врачебная экспертиза установила, что Марк-Антуан был повешен и что на трупе не было никаких кровоподтеков. При вскрытии в желудке была обнаружена еще не вполне переваренная пища. Смерть могла последовать только в промежуток между окончанием ужина и половиной десятого вечера, когда о смерти Марка-Антуана узнали Пьер Калас и Лавес, а немного позднее — соседи и прохожие. Убийство (или самоубийство) должно было совершиться примерно около 9 или 9 часов 15 минут вечера. К 9 часам 30 минутам тело, по показаниям свидетелей, было уже холодным. А до 9 часов не могла быть переварена в желудке пища, съеденная во время ужина. Судьи не обратили внимания на показания свидетелей, что они видели какого-то незнакомца в голубом костюме, слонявшегося возле дома Каласа и исчезнувшего сразу же после обнаружения преступления. Однако, даже если принять эту версию, еще сохраняется вопрос: как незнакомец проник в магазин и зачем этот неизвестный стремился (а для этого нужно было время, что сильно увеличивало опасность, которой подвергался преступник) замаскировать убийство под самоубийство? Защищавший Каласа известный адвокат Теодор Сюдр предпочел не утверждать, что Марк-Антуан покончил самоубийством, хотя, подчеркивал Сюдр, нельзя исключить и того, что сын Каласа мог повеситься. Следовательно, нет уверенности, что было совершено убийство, и подсудимый должен быть оправдан за отсутствием доказательств. Однако и эта убедительная защита не спасла Каласа. Его судьи считали «доказательствами» высказывания двухсотлетней давности, точнее, произвольное истолкование слов Кальвина и других вождей Реформации.

Случай был непростой, но тулузский парламент и не попытался по-настоящему разобраться в деле, допросить свидетелей, которые явно могли дать важные показания, не была опровергнута версия ни о самоубийстве, ни о возможности убийства Марка-Антуана каким-то неизвестным лицом, не было обнаружено никаких доказательств, что существовали религиозные мотивы для преступления[393]. По приговору тулузских судей Калас был подвергнут мучительной казни — колесованию.

Во время процесса Каласа у Вольтера еще не сложилось определенного мнения об этом деле. Ведь ненавистная писателю религиозная нетерпимость могла олицетворяться вовсе не судьями, а обвиняемым, если он действительно совершил инкриминировавшееся ему преступление сыноубийства. Вольтер подчеркивал: «Я хочу знать, на чьей стороне ужасы фанатизма». В другом письме он заметил, что не кажется правдоподобным то, что судьи, не имея никакого мотива, приговорили невиновного к колесованию. Вольтер писал из Швейцарии парижским корреспондентам кардиналу Берни и графу д’Аржанталю, что дело Каласа лишило его покоя, что фанатизм толпы мог повлиять и на судей. Писатель просил обсудить с министром иностранных дел графом Шуазелем «это ужасающее происшествие, которое обесчестило человеческую природу». Вольтер собирал всю возможную информацию о деле Каласа, чтобы составить о нем обоснованное суждение. Он отвергал сведения, которые пересылали ему некоторые из его великосветских знакомых вроде герцога Ришелье, так как они явно основывались только на мнении тулузских судей. Уже самые попытки властей Тулузы не допустить преданию гласности материалов процесса внушали подозрение. Когда Вольтер ознакомился все же с оказавшимися доступными сведениями, он убедился, что Калас просто не имел физической возможности убить своего сына, даже если бы у него было такое намерение. Вольтер предпринял тщательное частное расследование, которое его полностью убедило в невиновности Каласа. После этого он решил прямо обратиться к министру по общим вопросам протестантской религии графу Сен-Флорентену с просьбой защитить семью несправедливо осужденного. Писатель еще строил иллюзии, что позиция министра была вызвана его плохой осведомленностью о деле Каласа. В действительности граф Сен-Флорентен, в течение полувека занимавший свой пост, получал регулярные отчеты де Бодрига и других представителей тулузских властей о деле Каласа. Сен-Флорентен был фанатичным католиком, постоянно опасавшимся восстановления позиций протестантизма во Франции. Все ходатайства, ставившие целью добиться вмешательства короля для смягчения участи Каласа и его семьи, неизменно попадали в руки Сен-Флорентена, который клал их под сукно. А огромное влияние, которое он имел на администрацию и юстицию, было целиком обращено против семьи Калас. Он даже посоветовал тулузскому парламенту захватить и сжечь «неудобную» брошюру в защиту Каласа, написанную пастором Рабо, хотя во избежание скандала и не преследовать ее автора.

Вольтер убедил действовать убитую горем жену Каласа, добивался для нее аудиенции у Сен-Флорентена. Конечно, тот ничем не помог и, лишь когда обстоятельства сложились против тулузских судей, сделал вид, что его неправильно информировали. Не щадя ни времени, ни сил, используя свой огромный духовный авторитет, Вольтер мобилизовал свои обширные придворные связи, заинтересовал делом Каласа влиятельных лиц, сочувствовавших тогда модным идеям Просвещения, и наконец привлек внимание общества к делу Каласа. Вольтер не пренебрегал никакими средствами. Уверяют, что он прибег даже к содействию цирюльника канцлера, чтобы тот говорил о деле Каласа, когда обслуживал своего высокопоставленного клиента.

Но на Парижский двор повлияло не искусство этого предшественника Фигаро, а широкая огласка, общеевропейский резонанс, который приобрела жестокая казнь невинного человека в угоду религиозному фанатизму[394]. Именно это привело в движение правительство Людовика XV и в конце концов, несмотря на отчаянное упрямство тулузского парламента, защищавшего честь мундира и свои старинные привилегии, обеспечило пересмотр дела Каласа. По ходатайству вдовы безвинно осужденного за три дня до первой годовщины казни, 7 марта 1763 г., Большой королевский совет предписал тулузскому парламенту представить ему материалы дела Каласа. Еще через год с лишним, 4 июня 1764 г., старый приговор был отменен королевским Тайным советом. Дело перешло к парижским судьям и администраторам, которые 9 марта 1765 г., через три года после смертного приговора, вынесенного в Тулузе, единогласно реабилитировали память Жана Каласа и оправдали всех остальных обвиняемых[395].

Процесс Каласа, пересмотренный в Париже, был первым случаем официального признания государством юридической ошибки, совершенной при проведении политического процесса. Дело Каласа позднее подвергалось многочисленным вневременным, «надысторическим» истолкованиям, например как столкновение индивидуума с государственной властью, с существующим социальным и политическим порядком. Такие «реинтерпретации» вряд ли что-либо проясняют в этом знаменитом деле, оставившем значительный след в истории эпохи Просвещения. Новейшая консервативная историография, весьма склонная к «переписыванию» истории в пользу католической церкви, постаралась поставить под сомнение точку зрения Вольтера, которая до этого преобладала в старых работах. Подчеркивалось, что, мол, писатель действовал, руководствуясь не желанием установить истину, а лишь под влиянием своей ненависти к «гадине», как он называл католическую церковь. Для доказательства «необъективности» Вольтера приводились и приводятся цитаты из его писем, которые либо ничего не доказывают, либо свидетельствуют, что его интерес к делу Каласа был вызван стремлением продемонстрировать губительное влияние духовенства на общественную жизнь.

Нужно различать две стороны дела Каласа. Его судили и осудили, выполняя волю церковных кругов. Без их влияния процесс велся бы совсем иначе. Однако клерикалам удалось добиться обвинительного приговора еще и потому, что осталась невыясненной картина самоубийства (или убийства) Марка-Антуана. В помещении магазина, где нашли тело, не было заметно никаких следов схватки, на трупе также не обнаружили признаков того, что Марк-Антуан боролся с кем-то, защищая свою жизнь. Его парик, составлявший тогда непременную принадлежность мужского наряда, находился в образцовом порядке. Камзол и жилет были с педантичной аккуратностью разложены на прилавке. Родные покойного и Лавес уверяли, что нашли тело лежащим на полу. Множество самоубийц кончали жизнь в петле, но возможно ли было задушить себя собственными руками? Это сомнение, которое вызвал рассказ Жана Каласа и остальных лиц, первыми увидевших труп, было усилено неожиданным открытием. Выявилось, что на мертвое тело был надет широкий галстук — явно для того, чтобы замаскировать следы от веревки на шее.

Арестованные Калас, его жена и сын, а также Лавес вечером 14 октября получили возможность встретиться со своими адвокатами и договориться о будущих показаниях. (Было даже перехвачено письмо Лавесу от одного из адвокатов, инструктирующего его, что он должен заявить в ответ на различные вопросы.) Уже на другой день после этой встречи все обвиняемые изменили свои показания. Они теперь утверждали, что нашли труп висевшим в петле. Первоначально, по их словам, они не сообщили правды потому, что не хотели, чтобы Марк-Аитуан был похоронен как самоубийца. Новые показания повлекли за собой и новые вопросы. Прежде всего, на чем была укреплена веревка? (В магазине не было ни гвоздей, ни крюков, которые могли бы служить опорой.) Калас заявил, что Марк-Антуан взял круглый деревянный брусок (обычно на него навертывали ткань, предназначенную для продажи) и положил эту палку с прилаженной на ней петлей на две створки двери. Обнаружив труп сына, Калас обрезал веревку, тело упало к нему на руки. Потом, чтобы сохранить незапятнанной память сына, Калас и его родные постарались скрыть факт самоубийства и показать, что Марк-Антуан умер естественной смертью. Для этого на тело был надет галстук, веревка заброшена за прилавок, а деревянный брусок возвращен на его обычное место.

Через день власти доставили обвиняемых домой для проверки новой версии. В магазине была сразу же обнаружена веревка с двумя затяжными петлями. Она не была разрезана, как утверждал Калас. Следственные власти уверяли также, будто брусок был слишком коротким, чтобы его можно было положить на створки широкой двери, и что место, на котором он все же мог быть укреплен, покрывал толстый слой пыли. Был произведен опыт: много раз гладкий брусок пытались положить на створки, но он, не задерживаясь, скатывался вниз. По признанию обвиняемых, около тела Марка-Антуана не было ни стула, ни скамейки, ни вообще какого-либо предмета, встав на который самоубийца мог просунуть голову в петлю. Вдобавок в магазине не было свечей, и Марк-Антуан должен был проделать все свои мрачные приготовления в полной тьме. Для консультации на место происшествия был вызван эксперт — не кто иной, как городской палач. Он авторитетно разъяснил, что при таких условиях немыслимо, чтобы покойник сам лишил себя жизни. Разумеется, все приведенные выше утверждения властей нужно принимать с достаточной поправкой или, вернее, оставить на далеко не безупречной совести Давида де Бодрига и его сподручных.

Еще один «следственный эксперимент» был проделан уже современным французским историком, нанявшим для этого преподавателя гимнастики. Тот должен был повторить все действия Марка-Антуана, разумеется за исключением последнего рокового движения. Но и без этого опыт закончился довольно печально: растяжением связок и переломом костей, потребовавшими длительного лечения. Тем не менее эти данные все же способны в какой-то мере поставить под сомнение факт самоубийства, тем более что у Марка-Антуана не было никаких видимых причин для столь отчаянного шага. Подвергнутый в день казни жесточайшим пыткам, Жан Калас продолжал твердить, что Марк-Антуан покончил с собой. На эшафоте Калас снова заявил, что умирает невиновным. Тогда Давид рискнул задать ему вопрос, который в устах представителя правосудия был косвенным признанием неуверенности в обоснованности приговора. Давид спросил осужденного: если он не совершил приписываемого ему убийства, может быть, он все же знает, от чьей руки погиб его сын? «Я ничего об этом не знаю», — ответил Калас.

Предоставим самому читателю судить о том, насколько правильно мнение некоторых французских историков, считающих этот ответ Каласа отказом от ранее защищавшейся им версии о самоубийстве Марка-Антуана. Вполне возможно, что осужденный не вкладывал никакого скрытого смысла в те немногие слова, произнесенные им после пыток и буквально за считанные минуты до мучительной казни.

Кто же все-таки убил Марка-Антуана, если он не покончил самоубийством? Отдельные западные историки, например М. Шассень, склонны вернуться к обвинению в этом Жана Каласа, но их доводы выглядят очень неубедительно, тем более если учесть, что, по единодушному свидетельству всех находившихся в доме в момент смерти Марка-Антуана, его отец вообще весь вечер не покидал гостиной, беседуя с Лавесом. Несколько соседей и прохожих видели какого-то человека в голубом камзоле, который крался к дому Каласа. Это мог быть ревнивый муж, имевший счеты с Марком-Антуаном, или, что более вероятно, просто грабитель. Последнее предположение тем более правдоподобно, что он мог видеть у Марка-Антуана, когда тот находился в кафе «Четыре бильярда», кошелек, набитый золотом (кстати сказать, он так и не был найден после гибели его хозяина). Грабитель мог попытаться обокрасть магазин, не подозревая, что там находится сын хозяина. При неожиданной встрече вор мог задушить Марка-Антуана и инсценировать самоубийство, подвесив труп на дверь. Конечно, это была бы чрезвычайно опасная операция: убийца рисковал каждую минуту быть обнаруженным. Данная версия, также находящая защитников в литературе[396], не представляется особо убедительной, но она во всяком случае более похожа на правду, чем та, на основе которой тулузский парламент осудил на казнь Жана Каласа. Приговор был предопределен не весомостью улик, а силой нажима со стороны духовенства. Однако дело Каласа оказалось в конечном счете бумерангом, серьезно подорвавшим престиж церковной реакции среди широких общественных кругов предреволюционной Франции.

В 60-х годах XVIII в. громкий резонанс приобрело «дело Уилкса» — члена английской палаты общин, выступавшего против попыток усиления влияния короны. В 1762 г. в своей газете «Северный британец» Уилкс подверг критике тронную речь, за что с согласия олигархического парламента был брошен в тюрьму по обвинению в «безнравственности». При переизбрании палата общин отказалась принять его в свой состав. «Дело Уилкса», ставшее начальным этапом длительной борьбы либеральной буржуазии за парламентскую реформу, было вместе с тем отражением резкого роста народного недовольства[397]. На последующих этапах борьбы за реформу, когда она приобрела массовый характер, правящие круги не раз организовывали шумные процессы против руководителей демократического движения по обвинению их в государственной измене (в 1794 г. — против Томаса Гарди, в 1819 г. — против Г. Гента и др.). Это была одна из разновидностей процессов против революционеров, проходивших во всех странах Европы и Америки[398].

Острая внутриполитическая борьба в Англии привела к знаменитому процессу Уоррена Хейстингса, генерал-губернатора британских владений в Индии, превзошедшего своих предшественников в разграблении этой богатейшей колонии. По возвращении в Англию Хейстингс по настоянию его врагов — лидеров партии вигов Э. Берка, Р. Шериана, Ф. Фреициса был предай суду палаты лордов за служебные злоупотребления. Процесс растянулся на Шлет и закончился в 1795 г. оправданием подсудимого. А главное — «крайностями», за которые пытались осудить Хейстингса, совершенно затушевывался тот узаконенный колониальный грабеж Индии, который продолжался столетиями — и до, и после процесса бывшего генерал-губернатора. После смерти Хейстингс был похоронен в Вестминстерском аббатстве, где покоится прах великих англичан. В нашем столетии консервативная историография стала открыто превозносить Хейстингса, якобы стремившегося «править Индией ради самих индусов»[399]. Процесс Хейстингса давно уже объявлен «жестокой несправедливостью», «пародией на правосудие»[400], причем, конечно, не за то, что обвиняемый был оправдай, а за самый факт суда над генерал-губернатором. «Потомство очистило его имя от клеветы вигов»[401], — писал с удовлетворением Уинстон Черчилль.

В условиях нараставшего кризиса старого режима во Франции и вместе с тем отсутствия организованной оппозиции, ясно осознающей свои цели, уголовные и гражданские судебные дела чем дальше, тем больше приобретали характер политических процессов. Это относилось прежде всего к тем процессам, которые являлись разбором уголовных преступлений, совершенных представителями знати и вызванных притеснениями лиц, принадлежащих к третьему сословию. Пресловутые lettres de cachet — тайные, часто незаполненные (без имени) приказы короля об аресте, судебные решения, в которых ярко отражались произвол администрации, бесправие подданных абсолютистского государства, приковывали всеобщее внимание. В два десятилетия, предшествовавшие падению Бастилии, было немало громких процессов, за которыми внимательно следила вся Франция, такие, например, как дело о мошенничестве, в котором фигурировал герцог Ришелье (1770 г.), или дело об отказе вельможи графа Моранжье уплатить крупный долг буржуазному семейству Верой (1771 г.). В общественной полемике по этому делу принял участие Вольтер. Один современник, библиотекарь Арди, писал, что дело Моранжье «особенно привлекло внимание публики и привело к образованию враждебных друг другу партий… партии дворянства и партии простонародья».

Описания судебных процессов в начале 70-х годов печатались тиражом в несколько тысяч, а в 80-е годы — уже в десятках тысяч экземпляров. «Кто такой судья? Голос монарха, — заявлял в 1775 г. адвокат А. Фальконе. — Кто такой адвокат? Голос нации»[402].

Без учета общественной роли, которую сыграли эти судебные дела в предреволюционные годы, нельзя понять причины широкого использования оружия, которое представляли собой политические процессы впоследствии, после падения монархии.

И наконец, еще один шумный процесс, в котором «отразился век», — суд над участниками дела об ожерелье королевы.

Склонные придавать большое значение альковным историям, буржуазные исследователи пишут, что падению королевской власти в XVIII в. во Франции способствовали две вещи: неверность жившего более чем двести лет назад короля Генриха II своей жене Екатерине Медичи и старческое сластолюбие Людовика XV, на котором покоилось влияние его последней фаворитки мадам Дюбарри. Если бы не эта поздняя привязанность короля, парижским ювелирам Бомеру и Бассанжу не пришло бы в голову создавать ожерелье из невиданных по ценности бриллиантов. А если бы Генрих II не заимел своей любовницей Николь де Савиньи, то не возник бы род, последней представительницей которого была некая Жанна Валуа, родившаяся в 1756 г. Конечно, читателю известно, что королевская власть во Франции пала от куда более серьезных причин — не об этом здесь речь. Но в условиях растущего разложения французского абсолютизма такие, казалось бы, мало относившиеся к делу события подлили масла в огонь, помогли сильно дискредитировать королевскую власть.

Жанна Ламот, именовавшая себя Валуа (т. е. присвоившая фамилию прежней королевской династии), родилась в совершенно разорившейся семье. В детстве мать Жанны заставляла ее нищенствовать. С юношеских лет она сумела приобрести достаточный жизненный опыт по части различных способов добывания денег. В этом занятии усердным помощником оказался ее муж — жандармский офицер, который называл себя графом Ламот. В начале 80-х годов почтенная парочка перекочевала в Париж. Здесь Жанна познакомилась с одним из самых богатых и знатных вельмож, Луи де Роганом, кардиналом Страсбургским. Кардинал в это время был ближайшим другом и покровителем знаменитого графа Калиостро (под этим именем, как выяснилось впоследствии, скрывался итальянец Джузеппе Бальзамо). Калиостро говорил о себе, что родился в неведомой для европейцев Аравии, жил во дворе муфтия Ялахаима, что его самого звали Ахаратом и был он похищенным мусульманами ребенком из знатного христианского рода. Впрочем, как мы увидим, это была еще наиболее правдоподобная версия, имелись и другие, куда более странные. Новый таинственный чародей затмил своей славой даже Сен-Жермена. Калиостро уверял, что познал «универсальную тайну» медицины, позволяющую лечить все болезни, великие секреты древних египетских жрецов и философский камень, обращающий любой металл в золото и дающий бессмертие. Создание искусственных алмазов, чудесное исцеление неизлечимо больных, загадочное знание самых тайных мыслей и намерений своих собеседников — все это было далеко не самое важное и непонятное в сверхъестественных способностях, которыми обладал великий маг. Да и как было не удивляться, когда на своих вечерах Калиостро вызывал перед присутствующими призраки, великих людей прошедших веков!

В многочисленных отчетах об этих вечерах подробно рассказывается, кто именно из умерших писателей, философов и государственных деятелей почтил их своим присутствием. Тут были и Монтескье, и Руссо, и Дидро. Бросалось, правда, в глаза, что их ум заметно потускнел со времени смерти. Ни одному из них не удавалось обронить ни одной свежей мысли.

Однако если имена умерших тщательно фиксировались, то имена живых участников встреч оставались всегда неизвестны.

В «Утрехтской газете» от 2 августа 1787 г. помещен рассказ о том, как Калиостро передал одной старой кокетке небольшой флакон с эликсиром молодости, который должен был скинуть ей с плеч целых двадцать пять лет. В отсутствие владелицы флакона содержавшуюся в нем жидкость выпила служанка Софи, которой было тридцать лет от роду. Зрелая женщина разом превратилась в пятилетнюю девочку. Калиостро много смеялся по поводу этого происшествия, но категорически отказался дать престарелой даме еще одну бутылку чудодейственного эликсира. И таких басен о Калиостро ходило великое множество.

Многие трюки Калиостро были прямым плагиатом у пресловутого графа Сеи-Жермена. Однажды в Страсбурге знаменитый маг, прогуливаясь в роскошном костюме, украшенном огромными бриллиантами, остановился с возгласом изумления перед скульптурой, которая изображала легендарную сцену распятия Иисуса Христа. На вопрос окружавших, что его так удивило, Калиостро небрежно заметил — он не может понять, как художник, который наверняка ие видел Христа, достиг такого полнейшего сходства.

— А вы сами были знакомы с Христом?

— Я был с ним в самых дружеских отношениях, — ответил Калиостро. — Сколько раз мы бродили с ним по песчаному, покрытому ракушками берегу Тивериадского озера! У него был бесконечно нежный голос. Но он не хотел меня слушать. Он странствовал вдоль берега моря; он собрал вокруг себя толпу нищих, рыбаков, оборванцев. И он проповедовал. Плохо ему пришлось от этого. — И повернувшись к своему слуге, граф спросил:

— Ты помнишь вечер в Иерусалиме, когда распяли Иисуса?

— Нет, сударь, — ответил с глубоким поклоном слуга. — Вам ведь известно, что я нахожусь у вас на службе всего полторы тысячи лет.

Калиостро утверждал, будто он родился через 200 лет после всемирного потопа, был хорошо знаком с библейским пророком Моисеем, участвовал в оргиях древнеримских императоров Нерона и Гелиогабала, во взятии Иерусалима крестоносцами в XI в., словом, был очевидцем всех выдающихся событий всех столетий.

Великий маг составил новую тайную ложу, участниками которой могли быть лица с доходом не менее 500 тыс. ливров в год. Он обещал довольно заманчивый подарок — продлить их жизнь до 5557 лет с перевоплощением через каждые полстолетия.

Конечно, достижение этого возраста было поставлено в зависимость от многих условий, так что граф мог не очень беспокоиться о выполнении своего обещания. Число членов ложи было строго ограничено — 13, но в нее стремились попасть сотни людей.

Калиостро не только обладал «философским камнем», который давал ему бессмертие. Человеку со столь долгим жизненным опытом было бы, конечно, странно не уметь предугадывать будущее. И те из знакомых Калиостро, которые пережили Великую французскую революцию конца XVIII в., были и сами убеждены, и других убеждали, что маг в точности предсказал весь ход революционных событий.

Кардинал Роган, как это ни зазорно было для высокого сановника церкви, целиком подпал под обаяние Калиостро и не скупился на средства для продолжения его алхимических опытов. Одного лишь, как оказалось, не могла обеспечить Рогану даже магическая сила графа — вернуть ему прежнее положение и влияние при дворе.

В первые годы царствования Людовика XVI Роган был французским послом в Вене. Австрийской императрице Марии-Терезии не понравился француз, чуть ли не ежедневно устраивавший шумные охоты и пиры, отличавшийся в стрелковых состязаниях и вообще явно не принимавший всерьез свой духовный сан. Чопорную императрицу шокировали ироническая вежливость и высокомерная почтительность кардинала, так не вяжущиеся с чинными и в то же время раболепными манерами ее придворных. Эту антипатию к кардиналу Мария-Терезия сумела передать и своей дочери — жене Людовика XVI Марии-Антуанетте. Когда же Марии-Терезии стало известно об очень непочтительных выражениях по ее адресу, которые содержались в одном письме Рогана, отправленном в Париж, она потребовала отозвать французского посла. В Париже Роган был принят королем, но всесильная Мария-Антуанетта отказалась его видеть. Кардинал, в своих мечтах уже видевший себя первым министром Франции, впал в совершенную немилость. Несмотря на все усилия Рогана и его слезные мольбы, излагаемые в письмах к королеве, которые валялись непрочтенными, доступ кардиналу ко двору оставался закрытым.

Обо всем этом в деталях и разузнала Жанна Ламот. Отчасти от самого кардинала, но большей частью путем умелого расспрашивания ряда лиц, имевших то или иное отношение к придворным кругам и посвященных в их секреты. Разобравшись в сложной сети дворцовых интриг, Жанна составила свой план. Вначале он сводился просто к выколачиванию денег из кардинала под предлогом, что Жанна сумеет добиться изменения отношения королевы к Рогану. Но потом план претерпел существенные изменения. Жанне было известно, что ювелиры Бомер и Бассанж настойчиво пытались убедить Марию-Антуанетту купить ожерелье, изготовленное еще для мадам Дюбарри. Смерть помешала Людовику XV сделать этот дорогостоящий подарок своей фаворитке, и ювелиры не могли ума приложить, что же им делать, тем более что для приобретения составлявших его бриллиантов они влезли в большие долги. Мария-Антуанетта отказалась купить сделанное без особого вкуса ожерелье, громогласно объявив, что на такие деньги можно построить куда более важный для Франции линейный корабль (шла война с Англией). Французские финансы действительно находились в отчаянном состоянии, и подобная «экономия» должна была стать свидетельством заботы королевы о благе страны. Правда, во многих других случаях, когда дело шло о трате миллионов на постройку дворца Трианон, отделанного с неслыханной роскошью, или на пышные придворные празднества, Мария-Антуанетта почему-то не вспоминала об экономии. Но как бы то ни было, ожерелье не находило покупателей. Ювелиры были в отчаянии.

Жанна Ламот прежде всего попыталась — и с успехом — убедить кардинала Рогана в том, что она является интимным другом королевы. Для этой цели авантюристка использовала тщательно собираемые ею сведения о всех мелочах жизни и быта королевской семьи. Жанна имела любовника, некоего Рето де Вильета, «специалиста» по фабрикации фальшивых документов и писем. Убедившись в его талантах, Жанна и решилась наконец в апреле 1784 г. намекнуть Рогану, что ей удастся добиться изменения в настроениях королевы. При этом кардиналу были продемонстрированы подложные письма Марии-Антуанетты к Жанне Ламот, составленные, разумеется, в самом дружеском и доверительном тоне.

Вскоре Рогану было предложено написать оправдательное письмо. Испортив дюжину черновиков, кардинал наконец составил достаточно дипломатическое послание. На него был получен благоприятный ответ. Завязывается переписка. Письма королевы, вначале холодные, становятся все более дружественными. Чудесную перемену в настроениях королевы подтвердил и высший для кардинала авторитет — Калиостро. Он устроил специальный сеанс в доме Рогана. Пятнадцатилетняя племянница Жанны рассматривала магический кристалл графа и, конечно, увидела там все, что было угодно Калиостро. Призывая на помощь светлого и черного духов — Михаила и Рафаила, Калиостро объявляет, что Рогану удалось внушить к себе большой интерес со стороны королевы. Увы, ясновидение нисколько не помогло великому магу разглядеть действительные намерения Ламот.

Летом 1784 г. у снабженной дополнительными подробными сведениями о дворцовых делах Жанны окончательно созрел план похищения бриллиантов. Если на первом этапе оказались полезными таланты любовника Жанны — подделывателя бумаг Рето де Вильета, то теперь необходимо было обратиться к услугам любовницы мужа, молодой модистки Николь Лаге.

Жанна не ревнива. Она приглашает мадемуазель Лаге к себе в дом и нарекает баронессой Ге д’Олива. Эта молодая особа представляла собой, по уверению одного современника, «крайнее сочетание честности и беспутства». Конечно, ее не посвящали ни в какие планы, а просто объяснили, что королева хочет разыграть одну веселую шутку и за помощь, которую может оказать в этом королевском капризе «баронесса», ее вознаградят крупной суммой денег. Д’Олива должна будет лишь раз поздно вечером в аллее Версальского парка передать одному знатному вельможе записку и розу. «Баронесса» согласилась и была вполне удовлетворена теми объяснениями, которые получила от Жанны Ламот. «Мне нетрудно было, — говорила впоследствии Жанна Ламот, — убедить д’Оливу сыграть свою роль, так как эта девица чрезвычайно глупа». Следует добавить, что д’Олива фигурой напоминала королеву, хотя, судя по портретам, была совершенно не похожа на нее лицом.

11 августа 1784 г. д’Олива, одетая в белую блузу, подобную той, которую часто с подчеркнутой простотой носила Мария-Антуанетта, отправилась в Версаль в сопровождении супругов Ламот. Вечер был безлунный, и темнота в аллее усиливалась от каменной массы грота Венеры. Д’Олива осталась в одиночестве. Вдали скрипнул песок, и показались трое мужчин. Один из них, закутанный в плащ и в шляпе, надвинутой на глаза, приблизился к д’Оливе. Она, как было условлено, уронила розу, но забыла передать незнакомцу письмо, лежавшее у нее в кармане. Человек в плаще почтительно поцеловал подол ее платья. Д’Олива что-то пробормотала от волнения, и стоявший перед ней кардинал убедил себя, что слышал слова: «Вы можете надеяться, что прошлое забыто». Он горячо благодарил и кланялся. В этот момент появилась какая-то тень, шепнувшая, чтобы все скорее уходили, так как приближаются принцессы — жены братьев короля. «Граф» Ламот увел д’Оливу. Поспешно удалившийся Роган потом утверждал, будто он узнал в человеке, который прошептал эти слова, Вильета. Может быть. Кардинал, однако, не проявил особой остроты зрения, признав д’Оливу за хорошо знакомую ему королеву.

Итак, решительный шаг был сделан, и заговорщики весело отпраздновали его успех. Его надо было развивать, и Жанна стала приносить кардиналу новые, все более дружеские письма королевы. Слепота Рогана, в общем человека совсем не глупого, была настолько поразительна, что многие впоследствии объяснили ее тем, что Ламот была любовницей кардинала. Она и сама давала подобное объяснение, но Роган его решительно отрицал. (И, кажется, в данном случае, судя по обстоятельствам дела, прелату можно поверить.) А пока что авантюристка выудила у кардинала большие суммы денег якобы для королевы, нуждавшейся в них для различных благотворительных целей. На эти деньги Ламот приобрела и роскошно обставила дом в Париже. Для себя Жанна просила лишь какие-то мелочи, и Рогаи был убежден, что она сильно нуждается.

Осенью 1784 г. Ламот познакомилась с ювелирами Бомером и Бассанжем, которые все еще не могли найти покупателя для ожерелья. А в январе 1785 г. вернувшийся из поездки в свое епископство в Эльзасе Роган узнал, что Мария-Антуанетта просила его взять на себя роль посредника в переговорах о приобретении этого ожерелья. Королева хочет иметь его, чтобы надеть на празднике 2 февраля, и обещает заплатить стоимость бриллиантов, равную 1 600 тыс. ливров, несколькими платежами, производимыми раз в три месяца. Роган попросил Жанну взять у Марии-Антуанетты для ювелиров письменное обязательство об уплате. Жанна пыталась вначале увильнуть от этого, но после настояний Рогана принесла документ с просьбой от имени королевы держать его в секрете — ведь покупка ожерелья производится без ведома короля. После этого кардинал быстро уладил дело с ювелирами и подтвердил гарантию погашения долга, содержавшуюся в документе, который доставила Жанна и который был подписан «Марией-Антуанеттой французской». Как впоследствии указал Рогану Калиостро, королева вряд ли могла подписаться таким совершенно непринятым образом. Но это соображение ясновидец высказал, когда было уже поздно что-либо исправить. Документ не вызвал сомнений ни у Рогана, ни у ювелиров. Кардинал привез ожерелье Жанне, которая в его отсутствие передала бриллианты в соседней полутемной комнате какому-то лицу, по ее словам посланцу королевы. Кардиналу показалось, что он узнал человека, который предостерег его шепотом о необходимости удалиться во время свидания около грота Венеры. Это был действительно Вильет.

Заговорщики немедленно разрезали ожерелье. Муж Жанны отправился с большим количеством бриллиантов в Англию, где распродал их лондонским ювелирам. Вильета случайно арестовали и нашли при нем часть бриллиантов, но Жанна сумела добиться освобождения своего любовника. Все развивалось, как она предполагала. Расплатившись с долгами, Жанна торжественно отправилась в свой родной город Бар-сюр-Об, чтобы покрасоваться перед местными жителями, ранее презрительно третировавшими «нищую Валуа». Вслед за нею везли шесть карет, набитых дорогими вещами. Правда, вскоре Жанна ненадолго съездила в Париж.

Там в ее отсутствие события развивались быстрыми темпами. На празднике 2 февраля, к изумлению кардинала и ювелиров, королева так и не надела купленного ею ожерелья. Но у Жанны был и на это ответ: королева находит цену слишком большой. Ювелиры делают уступку. Тогда Жанна разъясняет, что Мария-Антуанетта не хочет носить ожерелья, так как до полной расплаты с ювелирами не считает его своим.

12 июля Бомер поехал в Версаль с письмом к Марии-Антуанетте, составленным под диктовку кардинала. В письме выражалась радость по поводу того, что великая королева теперь обладает наилучшим в мире ожерельем. Бомер передал через слуг письмо и уехал, не дожидаясь ответа. Королева прочла письмо и, считая, по-видимому, ювелира сошедшим с ума, велела своей придворной, мадам Кампан, передать ему, что она не собирается покупать бриллианты. Однако Мария-Антуанетта не сочла нужным потребовать от Бомера объяснения непонятного для нее содержания письма.

Подошел срок первого платежа, и Жанна опасалась, что дело вскроется раньше времени. Поэтому Роган 31 июля получил записку от «королевы», где содержалась просьба перенести срок первого взноса с 1 августа на 1 октября, с тем чтобы тогда было выплачено не 400 тыс., а 700 тыс. ливров — половина новой цены ожерелья. В первый раз у Рогана возникает смутное подозрение. Он сравнивает полученную записку с оставшимися у него от прежних лет письмами королевы. Никакого сходства! Но Жанне удается успокоить прелата: она привозит якобы от имени королевы первые 30 тыс. ливров в счет уплаты за ожерелье. Получив от продажи бриллиантов много сотен тысяч, можно пойти на такой расход для выигрыша времени. Кардинал снова убежден — откуда у такой бедной женщины, как Ламот, могут появиться 30 тыс. ливров, если они не переданы ей королевой? Но беспокойство уже передалось ювелирам. Тогда 3 августа Жанна решилась на смелый шаг. Она прямо объявила Бассанжу, что обязательство королевы об уплате — подделка. Авантюристка рассчитывала, что прижатый к стене Роган для предотвращения скандала покроет сам полностью стоимость колье.

Перепуганные ювелиры, не осмеливаясь показаться на глаза Рогану, бросились к мадам Кампан. Та им подтвердила, что Мария-Антуанетта не получала ожерелья. Лишь на следующий день, 4 августа, Бассанж задал Рогану роковой вопрос: уверен ли он в честности посланца королевы, которому было передано ожерелье? Это «лицо» — Рето де Вильет, как раз в это время, пришпоривая коня, скакал в Женеву, чтобы очутиться за пределами Франции; д’Олива, сменившая Ламота на нового возлюбленного, была отправлена в Брюссель. Удалив других участников похищения, Жанна сама решила не бежать, вместо этого она снова вернулась в Бар-сюр-Об и стала выжидать дальнейшего развития событий. А кардинал все еще уверял ювелиров, что он сам лично получил поручение от королевы и уже ему переданы в счет уплаты за ожерелье первые 30 тыс. ливров. Однако после ухода ювелиров обеспокоенный прелат вызвал своего главного советника Калиостро. Великий маг был человеком практичным и немедленно указал Рогану, что гарантийное письмо, подписанное «Мария-Антуанетта французская», безусловно, является подделкой. Калиостро рекомендовал Рогану поспешить, пока не поздно, признаться самому во всем перед королем и просить прощения. Но Роган продолжал колебаться. Между тем Мария-Антуанетта 12 августа 1785 г. узнала от ювелиров все известное им о похищении.

15 августа, в праздник успения, кардинал должен был служить торжественную службу, но ему не дают произнести проповедь — Рогана арестовывают по приказу короля. Узнав об этом, Ламот спешно вернулась домой в Париж и сожгла все компрометировавшие ее бумаги. Вскоре и она была взята под стражу. Вильет и д’Олива были выданы французским властям и вместе с главными героями «дела об ожерелье» предстали перед судом парижского парламента. Были привлечены к суду даже Калиостро и его жена. С исключительной изворотливостью Жанна пыталась свалить всю вину на Рогана, по ее словам якобы собиравшегося похитить ожерелье, и на Калиостро, по ее утверждению подделавшего гарантию королевы и надеявшегося использовать бриллианты для своих магических сеансов. Однако показания Рето и д’Оливы вскоре прояснили суть дела. В результате Роган и Калиостро были полностью оправданы. Олива также была объявлена невиновной. Вильет отделался изгнанием из Франции. Он цинично доказывал, что состряпанная им «гарантия» не является подделкой, ведь королева никогда не подписывалась «Мария-Антуанетта французская», что он по приказу Рогана изготовил заведомо фальшивый документ, дабы засвидетельствовать ее невиновность!

Мягкий приговор был вовсе не случайностью и не результатом давнишнего фрондирования парижского парламента, недовольного вмешательством короны в его права. Такой приговор был следствием общественного возбуждения, связанного с процессом. Калиостро и Рогаи становятся широко популярными людьми. Дамы носят модные красно-желтые ленты (красный цвет кардинальской шапки и желтый цвет соломы, служившей постелью для узников Бастилии). Тайная типография печатает отчеты о процессе, тексты речей адвокатов продаются за баснословные деньги. Повсюду слышатся издевательские стихи по адресу королевы. Говорили, что в случае обвинительного приговора в Париже вспыхнули бы волнеиия. Народное недовольство нашло предлог для выражения.

Виновность самой Ламот не вызывала сомнения. На суде она в припадке гнева бросила тяжелый бронзовый подсвечник в Калиостро. Маг, возводя очи к небу, ответил потоком брани на многих известных и неизвестных языках. Потом Ламот изображала сумасшедшую. В камере она постоянно сидела под кроватью. Приговор гласил: подвергнуть Жанну Ламот публичному сечению и заклеймить буквой «V» (voleuse — воровка). 21 июня 1786 г. приговор над бесновавшейся от ярости Ламот приводится в исполнение, и после этого Жанну отправляют в исправительную тюрьму.

Король отдал приказ выслать Рогана в его епархию. Калиостро было предписано покинуть Францию, и он уехал в Лондон.

Однако скандал, произведенный свиданием в гроте Венеры, потушить не удалось. Подозрения против королевы вряд ли были обоснованными. Мария-Антуанетта была надменным и жестоким человеком, глубоко презирала народ и не привыкла считаться ни с чем, когда дело шло об удовлетворении ее прихотей. Несколькими годами позже, во время революции, королева была готова пролить море народной крови. Но она не была воровкой. Ей это было просто ни к чему.

Уголовный в сущности процесс об ожерелье приобрел большое политическое звучание, нанес огромный моральный ущерб, сыграл большую роль в дискредитации французской монархии, и в этом смысле он сыграл немалую роль в росте революционных настроений. Оправдание парижским парламентом Рогана и Калиостро праздновалось как победа над королевским произволом. В обстановке всеобщего недовольства Калиостро и без магического кристалла было нетрудно предсказать скорое разрушение Бастилии. До начала революции оставалось всего около трех лет.

Без учета общественного резонанса, который вызвали судебные дела предреволюционных десятилетий, нельзя понять причины широкого использования политических процессов после 1789 г. как орудия партийной борьбы и якобинской диктатуры.

Лики террора

Судебные трагедии 1793 года

С огненными годами Великой французской революции неразрывно связано представление о суровых судебных процессах, не только являвшихся порождением той грозной эпохи, но и наложивших на нее свой неизгладимый отпечаток. В разные периоды революции эти процессы имели различный политический смысл, по-разному они проходили, неодинаково и заканчивались.

Началом революции справедливо принято считать взятие штурмом Бастилии 14 июля 1789 г. Но монархия была свергнута 10 августа 1792 г., а суд над королем Людовиком XVI, начавший серию политических процессов, открылся еще через несколько месяцев. За это время французский народ прошел большую революционную школу. Измены двора, его пособничество иностранным интервентам развеяли традиционные монархические иллюзии. Массы научились не доверять сладкоречивым политикам, озабоченным прежде всего тем, чтобы удержать в узде социальные низы. Процесс над королем свидетельствовал о крайнем обострении классовых антагонизмов и — как отражение их — о политических противоречиях. При этом главная борьба развернулась не между судьями и подсудимым, а в лагере победителей, обнажив назревающий внутренний конфликт по вопросам дальнейшего развития революции. Суд над королем поэтому должен был превратиться и действительно превратился в борьбу между демократами-якобинцами, стремившимися в союзе с народом к углублению революции, и либералами-жирондистами, которые, опасаясь масс, проявляли склонность к компромиссу с силами старого порядка. Жирондисты старались спасти Людовика XVI вовсе не из-за каких-то симпатий к королю, а из желания опереться на остатки престижа монархии и на роялистские силы в борьбе против монтаньяров. Жиронда проявила куда больше усилий спасти Людовика, чем интервенты или его эмигрировавшие братья, которые предпочитали видеть короля мертвым, но не пленником в руках народа.

Суд над королем заслонил на время все другие сложные проблемы и выдвинулся в центр политической борьбы. Лагерь монтаньяров казался единым в решимости добиться осуждения короля. Но так ли это было в действительности? Знаменитый французский историк А. Матьез в начале XX в. опубликовал работы, в которых давался отрицательный ответ на этот вопрос. Матьез считал, что один из главных лидеров якобинцев, Дантои, вел двойную игру и что это повлияло на процесс Людовика XVI[403]. Однако независимо от оценки роли Дантона не подлежит сомнению, что предпринимались серьезные закулисные попытки спасти Людовика XVI и что реакция имела своих агентов в революционном лагере.

Все тайные и явные происки, направленные на то, чтобы предотвратить вынесение приговора королю, потерпели неудачу. 15 января 1793 г. Конвент приступил к поименному голосованию по трем вопросам. На первый из них — «Виновен ли Людовик XVI?» — подавляющее большинство — 683 человека — ответило утвердительно.

Значительно большие споры вызвал второй вопрос: «Следует ли любое принятое решение передавать на обсуждение народа?» Большинством голосов Конвент отклонил попытку оттянуть решение вопроса о короле, передав его на референдум.

Главное сражение развернулось по третьему вопросу: «Какого наказания заслуживает Людовик?» Народное негодование, давление публики, заполнившей галереи для зрителей, заставили жирондистских лидеров отказаться от мысли прямо выступить против смертного приговора. Верньо, ранее рьяно защищавший короля, произнес свой вердикт: «Смерть». За ним последовали Брьссо, Луве и другие жирондисты, выступавшие за смертную казнь, но с отсрочкой — до принятия новой конституции. За смертную казнь без всяких условий голосовало 387 человек, за смертную казнь условно или за тюремное заключение — 334. Большинством в 53 голоса Людовик был приговорен к смерти. Но жирондисты все еще пытались спасти положение. Лишь после новых жарких прений 19 января Конвент постановил немедленно привести в исполнение смертный приговор. 21 января 1793 г. Людовик XVI был казнен[404].

Казнь короля была важным этапом в развертывании революционного террора. Эффективным орудием его были внесудебные учреждения, особенно революционные армии в департаментах[405].

Среди судебных органов, осуществлявших террор, главная роль принадлежала парижскому Революционному трибуналу.

9 марта 1793 г. для разбора судебных дел политического характера путем реорганизации Чрезвычайного уголовного трибунала, который начал действовать еще 17 августа 1792 г., почти сразу же после падения монархии, был образован новый судебный орган. Решения этого органа, получившего название Революционного трибунала, являлись окончательными; обвиняемые не имели права апелляции.

Более чем полтора века в исторической литературе и публицистике не прекращаются идейные споры вокруг оценки деятельности этого трибунала. Еще оппоненты И. Тэна, написавшего в конце XIX в. крайне тенденциозную и клеветническую историю Великой французской революции, подчеркивали: нельзя понять революционный террор, не представляя себе активности врагов якобинской Франции. Это все равно что на картине, изображающей двух схватившихся в смертельном поединке людей, замазать краской фигуру одного из бойцов. Оставшийся предстанет тогда в напряженной, неестественной позе, с налитыми кровью глазами, яростно пытаясь повалить наземь несуществующего врага. Либеральный историк А. Олар, который подверг критике такую концепцию террора, рассказывал, что в 80-х годах XIX в. была даже произведена попытка покушения на его жизнь за положительное отношение к французской революции.

Весной 1793 г. жирондисты во время ожесточенной борьбы против «друга народа» Марата решили использовать в своих целях Революционный трибунал. Все началось с того, что 8 апреля секции Сент-Антуанского предместья обратились с петициями в Конвент, настаивая на предании суду Бриссо, Верньо, Барбару и других жирондистских депутатов. В ответ жирондисты 12 апреля потребовали суда над Маратом, которого обвиняли в призыве к расправе над рядом членов Конвента, в возбуждении продовольственных волнений и требовании голов изменников. Жирондисты воспользовались отсутствием 374 депутатов, направленных Конвентом в провинцию для выполнения важных заданий. В ночь на 14 апреля Конвент одобрил обвинительный акт против «друга народа». Марат, впрочем, и сам заявил, что не имеет ничего против суда над ним. Решение об аресте Марата тут же, в Конвенте, не было осуществлено: жандармы явно не хотели выполнить этот приказ. «Друг народа» сумел скрыться, но 22 апреля он добровольно отдался в руки властей. 24 апреля начался процесс Марата. Он выступил на нем грозным обличителем жирондистов. Общественный обвинитель (прокурор) Фукье-Тенвиль заявил, что, по его убеждению, Марат — верный друг народа. Марат был оправдан.

Перед трибуналом была поставлена задача защиты революции. Ведь ход процессов, выносимые приговоры должны были служить этой, и только этой, цели. Трибунал мало внимания обращал на тонкости процессуального характера. Степень суровости приговора во многом определялась социальным происхождением обвиняемого. Для осуждения представителей старых господствующих классов — дворянства и духовенства, а также буржуазной аристократии требовалось обычно меньше доказательств вины, чем для подсудимых — выходцев из народа. Трибунал карал за контрреволюционную деятельность, за измену, за шпионаж в пользу интервентов, за спекуляцию, а также за нарушение законов о регулировании цен и заработной платы (законов о максимуме), о конфискации золота, за поставку недоброкачественного вооружения, боеприпасов и продовольствия в армию и другие аналогичные преступления.

Наряду с комитетами общественного спасения и общественной безопасности, комиссарами Конвента и революционными комитетами в провинции столичный Революционный трибунал принадлежал к числу наиболее важных органов революционной диктатуры. Он сделал немало для обеспечения победы над силами внутренней и внешней контрреволюции, к которым летом 1793 г. присоединились жирондисты.

Деятельность Революционного трибунала, особенно во время террора, ярко отражала ход политической борьбы.

25 сентября 1793 г. якобинский Конвент поручил Революционному трибуналу рассмотреть дела бывшей королевы Марии-Антуанетты и 21 депутата-жирондиста, после выступления парижских масс 31 мая — 2 июня изгнанных из Конвента и арестованных. Революционные власти знали, что роялистское подполье и иностранная агентура после казни Людовика XVI предпринимали лихорадочные усилия для организации бегства королевы. Первая попытка была сделана весной 1793 г. доверенным лицом Марии-Антуанетты, мужем одной из ее фрейлин генералом де Жаржейсом, который в 1791 г. был посредником в ее тайных переговорах с одним из лидеров партии фейянов (конституционные монархисты) — Барнавом, а еще ранее — в доставке королю денег от роялистского заговорщика барона Батца. Переодетый фонарщиком, де Жаржейс посетил королеву в Тампле и изложил ей план побега при содействии тюремных надзирателей Тулана, Лепитра и Тюржи. Не посвященных в заговор тюремщиков — супругов Тисон намеревались угостить нюхательным табаком, в который было подсыпано снотворное.

Члены королевской семьи должны были покинуть тюрьму Тампль переодетыми в костюмы стражников или фонарщиков, дофина предполагали унести в корзине для грязного белья. Поджидавшие беглецов небольшие экипажи должны были доставить их в порт Дьепп и далее на корабле — в Англию. Один из заговорщиков, Лепитр, который ведал в Коммуне выдачей паспортов, согласился обеспечить нужные бумаги. План сорвался из-за того, что после измены в середине апреля генерала Дюмурье, перешедшего на сторону врага, Коммуна временно запретила выдачу паспортов. Перепуганный Лепитр отказался предоставить поддельные документы. В результате уличных беспорядков были закрыты городские ворота. Оставались еще какие-то шансы бежать одной Марии-Антуанетте, но она отказалась покинуть Тампль без сына. Жаржейс спешно исчез из Парижа. После этого роялист барон Батц, о котором еще много будет говориться на последующих страницах, под именем де Форжа взял на себя руководство подготовкой к побегу.

Здание Тампля, где содержалась королевская семья, до революции принадлежало графу д’Артуа, брату Людовика XVI (впоследствии, в 1824–1830 гг., он занимал престол под именем Карла X). Несмотря на прямой запрет Коммуны, среди персонала, обслуживающего тюрьму, было немало бывших слуг графа д’Артуа. К ним следует прибавить большое число полицейских чиновников, подкупленных, особенно начальника тюремной охраны капитана Кортея и крупного полицейского чиновника Мишониса. Шестидесятилетний торговец лимонадом Жан-Батист Мишонис с 10 августа 1792 г. являлся членом Генерального совета Коммуны, он участвовал в сентябрьском самосуде толпы над сторонниками монархии. Для обеспечения его верности роялисты явно должны были прибегнуть к более веским или, точнее, звонким аргументам, чем апелляция к монархическим убеждениям. Будучи служащим полиции, Мишонис кроме всего прочего ведал специальными полицейскими фондами. Одновременно он являлся инспектором тюрем. В связи со своими обязанностями Мишонис был связан с прокурором Коммуны левым якобинцем Шометтом и его заместителем Эбером.

Некоторые историки сомневались в том, что попытка бегства в апреле вообще имела место, ссылаясь при этом на то, что Кортей и Мишонис не подверглись преследованию. Стоит, однако, обратить внимание на другое: ведь Тулану и Лепитру все же было выражено порицание за потворство заключенным членам королевской семьи. По-иному обошлись власти с тюремным надзирателем Тисоном и его женой. Они 19 апреля 1793 г. донесли мэру Пашу, что Мария-Антуанетта поддерживает контакты со своими сторонниками на воле. Об этом же сообщал также некий Лешнер. Результат оказался неожиданным: супругу Тисона заключили в сумасшедший дом, а его самого держали под надзором в самом Тампле, откуда ему удалось освободиться уже после 9 термидора. Показания Лешнера отвели, ссылаясь на то, что он пьяница. В итоге Мишонис и Кортей продолжали службу как ни в чем не бывало, Тулан предпочел бежать из Парижа в Бордо. Важно добавить, что все расследование, связанное с неудавшейся попыткой бегства королевы, проводилось лично Эбером. Не создается ли впечатление, задают вопрос некоторые историки, что он занялся этим со специальной целью ничего не раскрыть?[406] Но об этом подробнее ниже.

Бегство королевы назначили в ночь с 21 на 22 июня 1793 г. 21 июня секция Лепелетье, в которой активно действовали агенты роялиста барона де Батца Кортей и Руссель, направила 30 человек для охраны Тампля. Командир отряда Кортей отобрал в него скрытых роялистов, часть из которых получила щедрые денежные подарки. Батц в форме муниципального гвардейца и с бумагами на имя Форжа был в числе чиновников Коммуны, дежурство которых в Тампле приходилось на эту ночь. Среди них был и полицейский инспектор Мишонис, агент Батца. Неподалеку от тюрьмы беглецов ожидала другая группа заговорщиков, среди которых был молодой Гай де Невиль, впоследствии, при реставрации, морской министр в правление Карла X. Его «Мемуары», а также отчет, составленный секретарем Комитета общественной безопасности Сенаром, являются единственными источниками, из которых известно об этой попытке бегства Марии-Антуанетты. Попытка не удалась, так как сапожник Симон, назначенный воспитателем дофина, получил анонимную записку: «Берегитесь, Мишонис предаст вас этим вечером». Симон поспешил сообщить о полученной записке Коммуне. Посты были заменены, и планы заговорщиков потерпели крушение. Мишониса подвергли допросу, но власти не приняли против него никаких мер. Быть может, потому, что в это время намечались переговоры с Веной об обмене королевской семьи на членов Конвента, арестованных австрийцами в результате измены Дюмурье. Революционное правительство не хотело, чтобы создавалась почва для слухов, что и без этой сделки королева находилась накануне освобождения.

Как явствует из мемуаров полицейского чиновника Сенара, Комитет общественной безопасности не был обманут и лишь сделал вид, что никакой попытки бегства королевы не было, все свелось к простой мистификации — посылке анонимного письма Симону. В историографии высказывалось мнение, будто это было следствием тайных переговоров с Австрией. 2 мая 1793 г. австрийский посол в Гааге Франсуа де Меттерних (отец будущего канцлера Клемента Меттерниха) писал: «Я сейчас узнал, что Национальный конвент приказал предложить господину фельдмаршалу Кобургскому выпустить на свободу королевскую семью при условии одновременного освобождения членов Конвента и г-на Берновиля, арестованных Дюмурье»[407]. Через несколько дней посол добавлял: «Это предложение сопровождалось еще условием заключения перемирия на неограниченный срок». Считая вопрос о выдаче королевы и членов ее семьи определенным козырем при переговорах, французские власти не хотели создать впечатление, что этот козырь мог быть отнят у них путем возможного похищения «заложников» из Тампля.

Англичанка Шарлотта Аткинс в свою очередь попыталась организовать бегство и с помощью подкупа проникла в Тампль. После отказа Марии-Антуанетты принять предложенный ей план Аткинс съездила в Англию и, добыв новые средства, снова через два-три месяца появилась в Париже и опять сумела проникнуть в камеру королевы. Единственным документом, свидетельствующим о первой попытке Шарлотты Аткинс, являются записки роялиста Луи де Фротте, который как свидетель заслуживает доверия. Он, безусловно, получил сведения из первых рук — от Аткинс, которая, будучи сама жертвой легковерия, отнюдь не имела обыкновения обманывать своих друзей, и тем более Фротте. К тому же сам Фротте не был склонен ни к повторению пустых слухов, ни к сообщению ложных сведений. Что же касается второй попытки, то она как будто засвидетельствована Людовиком XVIII со слов аббата Эджуорса, узнавшего об этом от ближайшей подруги Шарлотты Аткинс мадам де ля Тремуай. (Ныне эта запись, сделанная Людовиком XVIII, находится в частном и, следовательно, трудно или вовсе не доступном архиве.)

2 августа королева была переведена в тюрьму Консьержерн, где привратником был роялист Бол и где среди охраны имелись его единомышленники. Новую попытку организации побега Марии-Антуанетты предпринял шевалье Ружвиль. Он явно послужил прототипом для главного героя известного романа А. Дюма «Шевалье де Мэзон Руж» («Кавалер Красного замка»), изображенного рыцарем без страха и упрека. Даже в конце XIX в. правый историк Ж.’Ленотр, хорошо знакомый с архивами, представил в книге «Подлинный шевалье де Мэзон Руж, шевалье де Ружвиль»[408] своего героя едва ли не главой роялистского подполья. Позднее Ленотр признал сделанную им ошибку, отметив, что Ружвиль был «лишь орудием Батца, который был душой заговора»[409]. Одну из своих книг о нем Ленотр назвал «Подлинный кавалер де Мэзон Руж, барон де Батц»[410]. Насколько финансовый спекулянт и политический интриган Батц был похож на благородного рыцаря из романа Дюма, читатель сможет убедиться на следующих страницах этой книги. Но Ружвиль — и того меньше.

Александр-Доминик-Жозеф Гоне — таково было настоящее имя этого маленького толстолицего лысого человека, присвоившего себе дворянскую фамилию Ружвиль по названию соседней мельницы. Ружвиль подделал даже свою метрику, сделав себя на десять лет старше, дабы претендовать на то, что он якобы во время войны английских колоний в Северной Америке за независимость был прикомандирован к штабу самого генерала Вашингтона (возможно, в этом штабе служил какой-то другой Ружвиль), и добился награждения в 1791 г. орденом св. Людовика. Это был несдержанный на язык хвастун, волокита и кутила, временами казавшийся наполовину помешанным авантюрист, который участвовал во многих роялистских интригах.

Ружвиль, например, сообщал желавшим его слушать, что составил план взорвать помещение Законодательного собрания вместе с депутатами; он был в числе защитников королевского дворца во время свержения монархии в августе 1792 г. и был замечен королевой, но вскоре после этого исчез, не уплатив долгов. Какое-то время о нем не было ни слуху ни духу, считали, что Ружвиль убит — так полагала и некая Луиза Лакутюр, бывшая с 1790 г. любовницей шевалье. Однако однажды она могла убедиться в ошибочности своего мнения, столкнувшись в мае 1793 г. с Ружвилем и его новой возлюбленной Софьей Дютилель, известной как особа легкого поведения. Соперницы тут же попытались выяснить отношения, буквально вцепившись друг другу в волосы. Ружвиль и Софья сбежали, но Луиза, не потерявшая их след, в ярости донесла на неверного любовника властям. 3 июня 1793 г. Ружвиля арестовали. Ему пришлось бы очень несладко, если бы Софья не была знакома с привратником Консьержери Боль и его супругой, а те хорошо знали Мишониса, который мог привлечь на помощь своих сообщников в составе тюремной администрации Фруадара, Данже, Суля. Короче говоря, уже через неделю, 10 июня, Ружвиля без всяких объяснений выпустили на волю.

«Чудесное» избавление Ружвиля явно произошло не без влияния агентов Батца, хотя, возможно, Ружвиль для верности тоже истратил некоторую сумму на взятки и без того подкупленным полицейским чинам. Потратившись, Ружвиль более чем когда-либо был склонен получить миллион, который Батц обещал за освобождение королевы. В конце августа Мишонис, неоднократно посещавший камеру королевы с целью инспекции, явился в сопровождении известного королеве человека с двумя гвоздиками в петлице. Это был де Ружвиль. Он вынул цветы из петлицы и бросил их за ширму, где находились вещи королевы. Цветы были обернуты листом бумаги, в нем королеве предлагалось дать согласие на новый план бегства. Мария-Антуанетта ответила шифрованной запиской, выражая согласие.

В 11 часов в пятницу 2 сентября Мишонис и Ружвиль вновь появились в камере. Мишонис передал старшему тюремному надзирателю бумаги, предписывавшие перевод Марии-Антуанетты обратно в Тампль. На деле королеву собирались переправить в замок мадам Жаржейс близ Парижа, а оттуда за границу, в Германию. Два подкупленных стражника согласились помочь заговорщикам. Однако в последний момент один из них, жандарм Жильбер, отказался разрешить королеве покинуть тюрьму. На другой день он, перепуганный насмерть, сообщил о заговоре властям. Мишонис предпринимал отчаянные попытки выйти сухим из воды, власти тогда так и не получили прямых доказательств его участия в заговоре. Ружвилю удалось бежать в Бельгию. (Позднее он за участие в новых заговорах попал за решетку в занятой французами Бельгии, где и пребывал с 1795 по 1797 г. При правлении Наполеона Ружвилю было приказано жить под присмотром полиции в Реймсе, а накануне крушения режима империи, в марте 1814 г., Ружвиля расстреляли за переписку с неприятельскими офицерами.)[411]

«Заговор гвоздики», как он впоследствии был назван, не был авантюрой нескольких одиночек. Он имел различные ответвления. 5 сентября испанский дипломат Лас Казас писал своему другу роялисту д’Антрегу: «Граф д’Артуа покинул Гамбург, поскольку в Германии распространился слух, что маршал Кобургский двинулся на Париж для освобождения королевской семьи, но в Дюссельдорфе граф д’Артуа узнал, что ничего из этого не вышло».

4 сентября 1793 г. Мишонис был арестован по обвинению в должностном преступлении, выразившемся в разрешении постороннему посетить в тюрьме «вдову Капет». 19 ноября Революционный трибунал приговорил его к тюремному заключению вплоть до окончания войны. Мишонис был помещен в тюрьму Ла-Форс. Остальные обвиняемые были оправданы.

Депутат конвента Фабр д’Эглантин, которому тогда еще доверял Робеспьер, утверждал, что Эбер подкуплен Батцем. По мнению французского историка А. Луиго, один из руководителей Коммуны, Шометт, который до сих пор прикрывал своего заместителя Эбера, был сильно встревожен. Тогда Эбер решился на важный ход для отвлечения внимания. 6 и 7 сентября подвергся подробным расспросам дофин, которого склонили к нелепым обвинениям против его матери, способным лишь вызвать сочувствие к ней. Это должно было восстановить репутацию Эбера как непримиримого врага королевы в глазах его последователей[412]. Историк А. де Летали отмечал, что и в это время Фукье-Тенвиль пытался превратить процесс служащих Тампля, обвинявшихся в потворстве к арестованным, — Мишониса, Данже, Жобера и нескольких других — в комедию, направленную на оправдание подсудимых. Лишь благодаря действиям Фабра этот процесс вообще состоялся[413].

В истории попыток организации бегства королевы многое осталось неизвестным. Ряд главных действующих лиц — полицейский инспектор Мишонис, командир отряда Национальной гвардии Кортей и некоторые другие — были казнены в числе «красных рубашек» 17 июня 1794 г. (об этом ниже), а расстроивший их планы сапожник Симон, которому было поручено воспитание дофина, был гильотинирован среди других робеспьеристов — членов Коммуны после переворота 9 термидора. Далеко не все об этих попытках организовать бегство королевы стало известно властям, а то, что они узнали позднее, сообщили населению в самых общих словах. Еще в июне 1794 г. комиссар Комитета общественного спасения предписывал Фукье-Тенвилю «утаить детали», по-видимому, чтобы не сообщать нужные сведения возможным новым заговорщикам.

Фактом является, что по какой-то причине стремились замолчать или по крайней мере всячески принизить значение «заговора гвоздики» и ради этого весьма снисходительно отнеслись к замешанным в этом заговоре лицам; даже Мишонис, участие которого в нем не подлежало сомнению, был приговорен лишь к «содержанию под стражей впредь до заключения мира». Однако после процессов весны 1794 г. можно лишь гадать о причине снисходительности, столь явно проявленной к нему в ноябре 1793 г., когда правительственные комитеты уже имели общее представление об «иностранном заговоре», о котором пойдет речь в последующих главах. Во время суда над Марией-Антуанеттой прокурор Фукье-Тенвиль заявил, что «заговор гвоздики» — это всего лишь тюремная интрига, которая не может фигурировать в обвинительном акте, представляющем столь большой интерес.

На процессе Мария-Антуанетта голословно отвергала все инкриминируемые ей действия против французского народа. Общественный обвинитель Фукье-Тенвиль добавил к политическим обвинениям различные не шедшие к делу утверждения, касавшиеся личной жизни подсудимой. Эти выпады могли лишь унизить Революционный трибунал, недаром они вызвали гнев Робеспьера. 16 октября бывшая королева была приговорена к смерти и в тот же день казнена.

Через неделю, 24 октября 1793 г., начался процесс жирондистов. И снова политические обвинения, выдвинутые против подсудимых, невозможно было опровергнуть. В число этих обвинений входило втягивание Франции в «революционную войну», к которой она не была готова, но которая лишь облегчила попытки интервентов изображать себя обороняющейся стороной. Проповедь «революционной войны» была по существу порождением страха перед углублением революции. Этот страх побудил жирондистов сначала к тайному, а затем и к открытому союзу с реакцией и иностранными державами, к поощрению измены генералов, к организации контрреволюционных восстаний в Бордо, Марселе, Лионе и других местах. Жирондисты призывали истреблять якобинцев, поощряли акты индивидуального террора против вождей революции, в том числе убийство Марата Шарлоттой Корде.

Якобинцы настаивали на быстром окончании разбора дела, которое могло затянуться на длительный срок. 28 октября Конвент принял закон, ускорявший судебную процедуру. По истечении трех дней председатель с согласия присяжных имел право прекращать судебное разбирательство и объявлять приговор. Председатель трибунала уже 30 октября воспользовался этим законом, чтобы предложить присяжным закончить процесс жирондистов, который еще находился на стадии судебного следствия. Через три часа присяжные на вопросы о виновности подсудимых во всех предъявленных им обвинениях ответили утвердительно. Некоторые из осужденных пытались заколоться кинжалами тут же, в зале суда. Другие обращались к собравшимся зрителям и народу, утверждая, что их обманывают. На другой день руководители жирондистов сложили головы на гильотине.

Когда революция «замерзла»

В конце 1793 — начале 1794 г. революция вступила в новый этап. Она достигла всего исторически возможного: был нанесен сокрушительный удар по феодализму, успехи революции создали надежную защиту для ее границ (хотя еще более сокрушительные победы над врагом были впереди). Были подавлены главные выступления ее противников, грозившие существованию нового общественного строя. Восходящая линия революции закончилась. Это проявилось в расколе якобинского блока, выражавшего интересы радикального крыла буржуазии, мелкой буржуазии и народных масс, — блока, который, только будучи сплоченным, мог двигать революцию вперед. Революция уже успела выйти за пределы, которые были достижимы в ту эпоху. Однако пока это лишь способствовало прочности того, что возможно было удержать из сделанных завоеваний. Революция стала буксовать. Это была остановка не перед новым подъемом, а перед неизбежным для ранних буржуазных революций переломом — сменой восходящей линии движением по нисходящей линии. В этих условиях даже попытки завести революцию еще дальше за возможные рамки могли объективно привести только к последующему более крутому повороту вспять, к еще большему отступлению назад. Революция «замерзла», заметил Сен-Жюст, верный соратник Робеспьера.

Но прекращение поступательного движения революции не ослабило, а еще более усилило политическую борьбу. На этот раз главные сражения развертывались внутри якобинского лагеря, являвшегося становым хребтом революции. А средством удержания власти победившей группировки был по-прежнему террор, политический смысл которого изменился. Конечно, и ранее при проведении революционного террора было немало эксцессов, неоправданных жестокостей. Однако это все же совсем иное, чем превращение «перегибов» в сердцевину политики репрессий. Но даже не это главное.

Из средства зашиты революции террор стал для правящей группировки орудием удержания власти.

Террор 1794 г. создал себе и могильщиков, которых заслужил. При репрессиях 1794 г. уцелеть и сохранить видное положение удавалось политическим хамелеонам, прикрывавшим ультралевыми фразами свои карьеризм и коррумпированность. При терроре типа 1794 г. Баррасы, Тальены, Фрероны, Каррье, Фуше были преобладающим типом эмиссаров Конвента, не случайностью, а необходимостью, и не потому, что они представляли новую буржуазию. В ее среде тоже были не только карьеристы и казнокрады.

Нельзя считать, что Сен-Жюст и Кутон делали одно дело, а Баррас, Колло д’Эрбуа, Фуше, Каррье — другое. А ведь различие между ними проводилось на основе «симпатий» и «антипатий» или по принципу «грабил или не грабил». Однако Фуше, Колло да и Каррье тоже не грабили, но от этого жителям Лиона или Нанта было не легче. Несомненно, что террор, нацеленный против людей, стоявших на платформе якобинской республики, ослаблял ее и по сути дела являлся помощью роялистским силам.

Изменение характера террора привело к тому, что правительство стало действовать по принципу «цель оправдывает средства». Конечно, этой целью были субъективно для Робеспьера и его друзей интересы народа, а не личные корыстолюбивые замыслы Фуше, Баррасов, Тальенов. Но известно, как сурово охарактеризовал Маркс то революционное чувство, «которое в момент высшего напряжения изобрело lois des suspects (законы о подозрительных. — Е. Ч.) и заподозрило даже таких людей, как Дантон, Камилль Демулен и Анахарсис Клоотс, в том, что они сделаны из «теста» предателей»[414].

1794 год является ярким примером того, как недостойные средства способствуют искажению цели, которой они как будто бы поставлены на службу. Глубокая нечестность окрашивала всю политику репрессий в первой половине 1794 г., ведь иначе нельзя оценить расправу с теми политическими деятелями, которые еще буквально вчера рассматривались как лидеры революционного лагеря. Политика правительства, систематически скрывавшего или искажавшего правду при попытке обоснования политических расправ, теряла всякую связь с естественными нравственными началами, с моральными принципами революционного лагеря, что становилось особенно заметным на фоне официальной проповеди республиканской Добродетели и введения культа Верховного существа, главным жрецом которого назначил себя Робеспьер.

Итоги политической борьбы якобинских группировок подводились в форме политических процессов в Революционном трибунале, которые в обстановке террора лишь сохраняли оболочку судебного разбирательства.

Историку политических судебных процессов нужно проводить различие между разными аспектами обвинения, предъявлявшегося подсудимым, и их действительными поступками. Во-первых, деяния, официально инкриминируемые обвиняемым; во-вторых, в чем они были виновны в глазах правительства, иными словами, за что их действительно судили; в-третьих, что на самом деле совершили подсудимые. Чем больше расходятся между собой эти три аспекта, тем, как правило, все менее честным становится процесс, тем больше он изобилует подтасовками фактов, лжесвидетелями обвинения, оговорами, провокациями, вымогательствами фальшивых признаний, попытками заткнуть рот подсудимым и их адвокатам. Для политических процессов 1793–1794 гг. характерно растущее расхождение между этими «линиями» — начиная от полного их тождества в процессе Людовика XVI до почти полного различия в процессах лидеров якобинских группировок.

Конечно, для политических процессов понятие «правосудие» имеет иной смысл, чем для процессов уголовных и гражданских. В политических процессах судьи и подсудимые могут руководствоваться совершенно несовместимыми системами ценностей: то, что одна из сторон может субъективно считать правосудием, действием, исходящим из интересов общества и государства, из определенных норм нравственности, для другой стороны представлялось актами жестокости и произвола. В самой идее политического процесса присутствовало в скрытом виде игнорирование субъективных мотивов, которыми руководствовались подсудимые, если эти мотивы могли привести к оправдательному приговору. Такие мотивы рассматривались только в случае, если они подкрепляли обвинение. Но все это применимо к честно проводимым процессам.

В 1793 г. политические процессы были судами над действительными врагами республики, по крайней мере в ее демократической форме — якобинской республики, врагами, которые, как правило, открыто высказывали свое политическое кредо. Конечно, лидерам жирондистов, которые всходили на помост гильотины с пением «Марсельезы», казалось чудовищной ложью предъявленное им обвинение в покушении на свободу французского народа и на основы республиканского строя. Тем не менее имелись неопровержимые доказательства того, что, потерпев поражение в борьбе против монтаньяров в Париже, жирондисты подняли восстание в разных районах Франции, пойдя на соглашение с роялистами и даже иностранными интервентами.

Напротив, главных обвиняемых в политических процессах 1794 г. никак нельзя было представить врагами республики, если не приписать им взгляды, намерения и планы, имеющие мало общего с их подлинными воззрениями и действиями, не объявить, что они представляют опасность для республики. Как писал П. А. Кропоткин, «парижский народ скоро стал с ненавистью смотреть на эти телеги, подвозившие каждый день десятки приговоренных к подножию гильотины, причем пять палачей едва успевали опоражнивать живой груз. В городе не находилось более кладбищ, чтобы хоронить эти жертвы, и всякий раз, когда в предместьях открывали новые кладбища, чтобы зарывать там казненных, резкие протесты поднимались среди населения этих кварталов»[415].

Такие настроения могли лишь усиливаться в обстановке отчаянной нужды и голода, царивших среди санкюлотов. Фактически большая часть парижского населения перестала — по крайней мере активно — поддерживать правительство. Такая пассивность способствовала тому, что в отличие от предшествовавших революционных лет в 1794 г. борьба внутри якобинского блока стала в основном борьбой в верхах. Она первоначально облегчила робеспьеристам победу над другими якобинскими группировками, но позднее способствовала успеху термидорианского переворота. Да и самый этот переворот, имевший глубокие социальные корни, сформировался в большой мере как «самооборона» деятелей различных политических взглядов от угрожавшей им всем в равной степени «национальной бритвы», как стали именовать тогда гильотину. Один современник, А. Фантен-Дезодоар, писал (в 1796 г.), что 9 термидора с точки зрения его последствий нужно назвать «днем одураченных». Выступление левых термидорианцев в едином блоке с правыми — это прямое последствие политического климата, созданного террором.

В процессах 1794 г. не могло быть и речи о разности мировоззрений, системы политических ценностей у судей и подсудимых. Судьи искусственно пытались создать представление о таком различии, представить низменными мотивы обвиняемых, не брезгуя при этом фабрикацией ложных доказательств, принятием на веру самых нелепых утверждений, дутых обвинений, основанных на подтасовках фактов и прямой лжи.

С вырождением террора, с политической нечестностью мотивов, которыми руководствовались при его проведении, связана и внешняя иррациональность репрессий первой половины 1794 г. И хотя так могли их воспринимать не только жертвы, но и лица из судебно-полицейского аппарата, осуществлявшие террор, это была именно внешняя иррациональность. Со стороны этих последних это было лишь невольным разоблачением своего тайного убеждения, что обвиняемые в Революционном трибунале не действительные, активные враги республики, а в большинстве своем люди, более или менее случайно оказавшиеся на скамье подсудимых. Это проявлялось в том равнодушии, с каким общественный обвинитель Фукье-Тенвиль посылал на эшафот человека, являвшегося, как это было неопровержимо доказано, просто однофамильцем лица, которого предполагалось судить в Революционном трибунале. Или в определении тем же Фукье заранее числа лиц, которых надлежало в каждый из последующих дней декады или месяца отправить на гильотину. Однако именно невозможность предусмотреть, какие поступки или слова могли навлечь кару на любого гражданина республики, усиливала страх, внушаемый репрессивными органами правительства. Лишаясь политических или социальных критериев в «выборе» подсудимых, поскольку речь не шла о расправе с лидерами побежденных якобинских группировок, террор выполнял тем более свою роль всеобщего устрашения и тем самым служил интересам победившей робеспьеристской группировки.

В работах, оправдывавших якобинский террор, наряду со ссылками на то, что он. сделал возможным военные победы 1793 г., нередко подчеркивается, что контрреволюция была повинна в массовых зверствах. Это, несомненно, верно преимущественно в отношении вандейцев. Однако нельзя ставить знака равенства между расправами, которые чинили фанатизированные священниками отряды вандейских крестьян, и карательной политикой правительства. Действия вандейцев в известном смысле и мере можно сравнить с «сентябрьскими убийствами» в Париже в 1792 г. или, быть может, с неоправданными кровавыми расправами, проводившимися некоторыми эмиссарами Конвента — Колло д’Эрбуа и Фуше в Лионе, Каррье в Нанте и т. д., но никак не с «упорядоченным» судебным террором в Париже. Эмоциональное воздействие сотен и тысяч публичных казней в Париже было несравненно большим, чем сведения о десятках тысяч павших на полях сражений или от рук контрреволюционеров. Собственно, к такому воздействию и стремилось правительство.

Происходила коррозия нравственности, столь характерная для ряда эмиссаров Конвента, осуществлявших террор в провинции. С не меньшей силой эта деградация происходила в средних и низших звеньях репрессивных органов. Очевидная невиновность многих жертв, надуманность предъявляемых им обвинений в соединении с чудовищной непомерностью налагаемого наказания не могли не развращать сознание судей, полицейских и тюремщиков. На определенном этапе, особенно с весны 1794 г., террор стал не столько устрашать врагов республики, сколько подрывать моральный дух ее сторонников, их веру в революцию, их поддержку якобинской власти. Террор в 1794 г. не развязывал, а подавлял революционную энергию народных масс — и репрессиями против левого крыла якобинцев, и установлением жесткого правительственного контроля над народными обществами, и тем деморализующим влиянием, которое оказывали быстро возраставшие по числу жертв публичные казни. Парижское население все менее могло понять или тем более поддержать те мотивы, которыми руководствовался Революционный трибунал в своих обвинительных приговорах. Множились сомнения в виновности тех, кого в позорных фургонах ежедневно свозили к месту казни, сомнения в том, что они являлись врагами республики. Все обвинения, звучащие в судебном зале, казались заведомо предлогом, а не причиной процесса.

В чем же тогда подлинная подоплека этих процессов? — не могли не задавать себе вопрос очевидцы. За что же на деле судили лидеров левых якобинцев — Эбера и других, а потом руководителей правого крыла монтаньяров — дантонистов? В чем реально был виновен самый популярный из них — Дантон? В том, что, по его мнению, настало время ограничить или даже положить конец террору? Или это результат борьбы за власть между лидерами якобинцев? Или, быть может, имелись какие-то иные причины, которые правительство предпочитало держать в тайне, предъявляя дантонистам несостоятельные или даже абсурдные обвинения, которые содержали лишь намек на их действительную вину? Современники так и не дождались ответа на эти напрашивающиеся вопросы.

Среди судебных дел, ежедневно рассматривавшихся в Революционном трибунале на протяжении первых семи месяцев 1794 г., несколько наиболее важных процессов были связаны неразрывными нитями — как видимыми, так и остававшимися скрытыми для всех, кроме немногих, посвященных в государственные тайны. Во всех этих процессах и вокруг них было нагромождено множество попыток скрыть реальные факты или придать им ложный смысл, пополнить обвинительное досье заведомо клеветническими вымыслами. Впрочем, то, что сами судьи втайне считали выдумкой, могло оказаться истиной.

В процессах 1794 г. есть двойное и тройное дно. На авансцене — то, что инкриминировалось обвиняемым в зале суда, на заднем плане — реальная вина обвиняемых в глазах правительства, которую власти не считали возможным и целесообразным открыто предъявлять подсудимым. А эта «реальная вина» на деле включала необоснованные подозрения, явные оговоры, неподтвержденные слухи, домыслы, выдвинутые на зыбком фундаменте предубеждений, неправильно истолкованных фактов или попросту клеветы. Это второе «дно», весьма отличающееся от первого, надо было извлечь из всей груды сомнительных утверждений, не внушающих доверия сведений, продиктованных политическими опасениями, личными соперничеством и враждой, стремлением спасти себя доносом на действительных или мнимых сообщников. И наконец, самый глубинный слой — за обвинениями отдельных лиц виднелись, хотя часто остававшиеся слабо замеченными и не осознанными современниками, столкновения интересов классов и общественных групп, вольными или невольными выразителями которых выступали победившая и побежденная группировка внутри якобинского блока, обвинители и обвиняемые, судьи и «заговорщики». Обнажить одно за другим «двойное», «тройное» дно процессов — значит сделать важный шаг в разгадывании «секретов» 1794 г., закулисной истории судебных процессов, а это лишь другое название для истории тайной войны в эти трагические, переломные месяцы эпохи Великой французской революции.

Сначала обратимся к свидетельству информированных современников, наблюдавших за ходом событий, чтобы понять, какой рисовалась обстановка во Франции в близких к правительству кругах Лондона, посмотрим, как она оценивалась на страницах, в частности, газеты «Таймс». Конечно, «Таймс» тогда еще находилась только в начале довольно долгого пути, который превратил ее в XIX в. в официоз английских господствующих классов И «ведущую газету Европы», как она сама без ложной скромности начала именовать себя в начале того века. Что же виделось «Таймс», обратившей в первые дни нового 1794 г. свой взор к событиям за Ла-Маншем, которые и раньше приковывали ее внимание?

Передовая статья, опубликованная 2 января 1794 г., подводила итоги политической борьбы во Франции в предшествовавшие двенадцать месяцев. «Коммуна Парижа, — говорилось в статье, — до сих пор постоянно руководившая движением революции, не находится более в согласии с надменными якобинцами, соперничает с Конвентом и, видимо, имеет целью уничтожение устрашающих комитетов общественной безопасности и общественного спасения, власть которых безгранична. Робеспьер привлек Дантона к защите своих интересов, чтобы уравновесить влияние Шометта и Эбера. Дантон тайно возбуждает Клуб кордельеров против Робеспьера, который господствует в Якобинском клубе. Кризис республики никогда не был столь острым, как в настоящий момент. Гора, сокрушившая партию Жиронды, ныне видит трещину, расширяющуюся у самой ее вершины»[416].

Несмотря на военные успехи, весна и лето 1794 г. прошли под знаком нарастающей волны террора. Между тем, как отмечал Энгельс, террор «был по существу военной мерой до тех пор, пока вообще имел смысл»[417]. Изменение его направленности влекло за собой серьезные сдвиги в общественном сознании, в общей моральной атмосфере в стране, особенно после принятия 10 июня (прериальского) закона об упрощенном судопроизводстве. «Обстоятельства, при которых он был принят, объясняют его суровость»[418], — писал один французский историк. Но сами эти обстоятельства являлись в немалой степени результатом правительственной политики.

Автор новейшей биографии Сен-Жюста, говоря о его роли в организации процессов, которые основывались на вымышленных обвинениях и являлись пародией на суд, отмечал, что нельзя отрывать их от его деяний в армии, что это было одно целое[419]. Это было время, когда генералы предавали, когда шпионы разглашали наиболее охраняемые государственные секреты Комитета общественного спасения, а взяточники проникали в правительственные верхи[420]. Все это так, но острие террора все более обращалось против революционеров, расходившихся во взглядах с господствовавшей группировкой, лидерами которой были Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон. 85 % казненных принадлежало к бывшему третьему сословию, в том числе 60 % составляли рабочие, крестьяне, ремесленники, слуги[421]. Те историки, которые пытаются представить санкюлотов и якобинцев как два враждебных лагеря, выражающие антагонистические классовые интересы, стремятся использовать в своих целях факт исчезновения в терроре 1794 г. прежних социальных ориентиров или даже представить его целиком направленным против народа. Так, Д. Герен писал, что террор в 1794 г. «не имел ничего общего с народным террором 1793 г., проистекавшим из волеизъявления санкюлотов и осуществлявшимся под их контролем»[422]. На деле «перегибы» террора 1793 г. превратились в следующем году в систему, при которой уже репрессии против реальных, активных врагов революции начинали занимать все меньшее место.

Эти репрессивные меры большинство Конвента чем дальше, тем более терпело только из страха: ведь каждый мог быть объявлен заговорщиком, врагом народа и отправлен на эшафот. Когда Робеспьер и Сен-Жюст вопрошали, кто осмелится защищать Дантона, они подразумевали, что таких не найдется из-за очевидности его преступлений. А на деле это происходило лишь потому, что каждый осмелившийся рисковал головой, сам выносил себе смертный приговор, уготованный, как пишет Бодо, «неразумному защитнику»[423].

Борьба внутри якобинского блока все в большей мере превращалась в столкновения в верхах, все более теряя непосредственную связь с столкновением интересов классов, с решением главных социальных задач революции.

Революция и полиция

Большая роль в подготовке судебных процессов 1794 г. принадлежала политической полиции. Работы А. Собуля показали, что в парижских секциях сложились группы людей, преданных революции и отдававших все силы мобилизации масс на борьбу. С августа 1792 г. и до 9 термидора они были главными организаторами парижского плебса, часть из них участвовала в движении столичной бедноты весной 1795 г., некоторые примкнули к бабувистам. Они были в числе тех, кто попал в списки подлежащих депортации, которые были составлены в 1800 г. по предписанию Наполеона[424]. Именно эти люди в период якобинской диктатуры составляли костяк среднего и низшего звена революционной администрации. Но было много и «примазавшихся» к революции, стремившихся извлечь личные выгоды из своего положения в новых органах власти. Да иначе и быть не могло, учитывая в целом незрелость той массы, из которой они вышли, и развращающее влияние новой спекулянтской буржуазии, использовавшей любую возможность как для легального, так и для полулегального и вовсе не легального обогащения, нередко с помощью самых преступных средств.

Все сказанное в полной мере — точнее, даже в первую очередь — относится к полицейскому аппарату революционных лет. Как уже знает читатель, к началу революции это учреждение имело за собой во Франции (да и во многих других странах) длительную историю. Правда, далеко не всегда или, точнее, только в виде исключения оно прямо именовалось политической полицией. Ее функции не были разграничены с функциями уголовной полиции, разведки и контрразведки. Порой различные учреждения одновременно выполняли некоторые или все из указанных функций, включая и обязанности политической полиции. Такое смешение функций было вообще характерно — до XIX в., а нередко и позднее — для всего государственного аппарата абсолютистских и раннебуржуазных государств. Достаточно вспомнить российские приказы, дублирование обязанностей центральными и местными властями в Англии и хаотическое нагромождение государственных и областнических учреждений старого режима во Франции. Причиной тому был долговременный процесс создания государственного аппарата, возникшего не по единому плану, а в результате многих, разделенных во времени актов верховной власти, при сохранении институтов, унаследованных от предшествующей исторической эпохи. Требовалось время, чтобы само правительство осознало различие функций, которые выполняло определенное учреждение, и проводило соответствующую реформу администрации.

При абсолютизме осознание различия функций политической и уголовной полиции затруднялось тем, что все прямо или косвенно связанное с личностью носителя верховной власти, включая интриги королевских фаворитов, могущие бросить тень на правительство, преступления придворных и представителей аристократической верхушки общества, считалось областью высокой политики и нередко действительно приобретало политическое значение. Многие деяния политического характера (например, народные волнения) часто не осознавались самими их участниками как таковые. Борьба абсолютистского правительства против заговоров и мятежей вельмож, часто выступавших в форме областнического сепаратизма и порой вступавших в контакт с иностранными державами, приводила к переплетению борьбы правительства против его внутренних и внешних врагов, а это в свою очередь мешало разграничению функций политической полиции с функциями контрразведки, разведки и секретной дипломатии. Вместе с тем в раннебуржуазных, а вслед за ними и в абсолютистских государствах, по мере того как приобретало силу общественное мнение, становилось выгодным отрицать существование политической полиции, выдавая ее за полицию уголовную (подобно тому как политические преступления удобно было подводить под уголовные). В других случаях политическую полицию стремились скрыть под маской разведки и контрразведки или одновременно утаивать и эти учреждения, также камуфлируя их под «обычную» полицию, под отделы дипломатического и военного ведомства и т. п.

Политическая полиция, будучи, как правило, орудием правительства, могла в определенной обстановке приобретать большую или меньшую автономию и использовать ее против собственного правительства. Она — в том числе и в случаях, когда действовала по собственной инициативе и вопреки воле правительства — могла заигрывать с заговорщиками, смотреть сквозь пальцы на их активность, инфильтровать своими агентами противоправительственные организации и в свою очередь быть инфильтрованной врагами режима, который она была призвана защищать. Она могла быть разделена между несколькими соперничавшими между собой организациями, не только следящими друг за другом, но и пытающимися подставить ножку конкуренту. Политическая полиция была тайной полицией — официально или фактически. По своему характеру она неизменно претендовала на то, что ее действия не подлежат никакой критике, кроме как со стороны носителя высшей власти. «Непогрешимость папы, — иронически замечает Энгельс, — детская игрушка по сравнению с непогрешимостью политической полиции»[425].

В XVIII в. повсеместно происходит увеличение веса политической полиции в системе государственных учреждений. Как заметил Ф. Энгельс, французы в этом веке «говорили не о народах цивилизованных, а о народах полицизированных (nations policées)[426] (игра слов: policé — цивилизованный, police — полиция). И тем не менее это возрастание влияния полиции до 1789 г. казалось современникам незначительным по сравнению с последующими годами. Действительно, роль политической полиции многократно возросла в ожесточенных политических сражениях революционных лет. Более того, борющиеся партии, в частности роялисты, еще до 10 августа 1792 г. пытались создавать свои собственные полиции в противовес официальной, находившейся в руках правительства.

Автор специального исследования о политической полиции, опубликованного в конце 1793 или в 1794 г., писал: «Полицию Парижа можно счесть за одно из чудес моего времени. Следовательно, один англичанин имел основание заявлять, что если чума могла бы раздавать должности, высшие чины, почести, доходы и крупные пенсии, она тотчас бы заимела теологов, утверждавших, что этой чумой является сопротивление причиняемым ею опустошениям»[427].

Пренебрежительное отношение к исторической роли, сыгранной политической полицией во французской революции, которое и поныне преобладает в советской и зарубежной прогрессивной историографии, в основном связано с двумя причинами. Во-первых, такое пренебрежение является как бы антитезой нередко повторяющемуся утверждению в трудах консервативных историков, что революция увенчалась успехом в 1789 г. исключительно благодаря «полному ничтожеству» (nullité) политической полиции старого режима. Иными словами, казалось, что внимание к истории политической полиции способно будто бы затемнить глубинные социально-экономические предпосылки революции, хода и исхода классовой борьбы на различных ее этапах. Стоит ли говорить, насколько такое опасение несовместимо с научным пониманием истории, требующим выяснения причин весьма различного значения, удельного веса, который приобретали те или иные государственные и политические институты в различные периоды. Во-вторых, невнимание к роли политической полиции вызвано боязнью внести негативные черты в «образ» революции и сыграть тем самым на руку ее очернителям. В результате, однако, только закрывается путь к всестороннему и более четкому пониманию механизма власти и ее перехода в руки группировок, выражавших различные классовые интересы, и предоставляется монополия консервативным историкам на истолкование этих процессов.

Среди многих невидимых сражений, которые происходили в государственном и административном аппарате в годы революции, особое внимание заслуживает роль политической полиции в этой борьбе, а также столкновения в ее собственных рядах и воздействие этих столкновений на общий ход событий. Конечно, при этом свет и тени могут оказаться несколько сдвинутыми по сравнению с тем, какими они рисуются при рассмотрении главных направлений развития. Но история не нуждается в том, чтобы ее «улучшали». Важно не проходить мимо этого «сдвига», а найти ему объяснение путем включения истории политической полиции в общий контекст политической борьбы. Облик политической полиции являлся неизменно отражением правительства, орудием которого она была. Политическая полиция, как правило, не была «умнее» его, разделяла его неумение составить объективное представление о своих противниках, об их идеологии, планах и расчетах и особенно о взаимоотношениях между различными группами этих противников.

Все деформации, которые претерпевал революционный процесс, находили выражение (нередко утрированное) в действиях политической полиции. И дело здесь было не только в объеме полномочий, которые приобретала политическая полиция, как это склонны считать западные историки. Революция, чтобы быть успешной, должна уметь защищать себя, а это во многих исторических ситуациях было просто невозможно без увеличения мощи и эффективности репрессивных органов, направленных против происков внутренней реакции и иностранной интервенции. История знает случаи, когда именно отсутствие, бездействие или слабая эффективность таких органов как раз и развязывали репрессивные акции, самосуд толпы над врагами, которые могли вредить делу революции. Неизбежными оказывались различные ошибки и аномалии, отчасти в силу неопытности карательного аппарата революционной диктатуры, который еще только формировался в ходе событий. Суть в том, служили ли действия политической полиции подлинным интересам революции, или ссылками на такие интересы оправдывались акции, совершенно не соответствующие им.

На первых этапах революции разраставшийся аппарат политической полиции, разные звенья которого подчинялись одни центральным, другие — местным органам власти, в основном направлял свои усилия на ограничение активности народных масс, пугавшей сменявших друг друга у власти представителей либеральной буржуазии — сначала конституционных монархистов, позднее — жирондистов. После установления якобинской диктатуры действия политической полиции были направлены против контрреволюции, хотя в число ее агентов зачислялись вообще все недовольные политикой властей.

При изучении истории политической борьбы в годы революции следует обратить внимание на одно обстоятельство, имевшее определенное и немалое значение. Репрессивный аппарат, находившийся в непосредственном подчинении центрального правительства, точнее, Комитета общественной безопасности, составлял лишь часть — и притом меньшую — той полицейской организации, которая была призвана подавлять врагов республики. Центральная власть должна была действовать через полицейские органы муниципалитетов, а не раз случалось, что правительство и коммуны принадлежали к различным борющимся между собой группировкам. И это не могло не наложить определенный отпечаток на ход (если не на исход) борьбы.

Уже в октябре 1789 г. Парижский муниципалитет учредил Комитет расследования, являвшийся по существу тайной полицией. После падения монархии 10 августа 1792 г. Законодательное собрание приняло решение о том, что вся «полиция общественной безопасности» должна перейти в руки департаментских, окружных и коммунальных властей. Под руководством Комитета надзора были учреждены полицейские комитеты каждой секции Парижа и других городов. По закону от 21 марта 1793 г. в каждой коммуне и секции учреждались революционные комитеты в составе 12 человек каждый. Первоначально их обязанности сводились к надзору за иностранцами, но вскоре они приобрели функции политической полиции, одновременно оказавшись под контролем Комитета общественной безопасности. Это было уже в разгар террора.

Террор — страшное орудие достижения внутриполитических и внешнеполитических целей. Страшное не только своей жестокой сущностью, но и тем дегуманизирующим воздействием, которое он оказывал и на сам репрессивный аппарат, на людей, руками которых осуществлялся террор, и — в большей или меньшей степени — на все население, вовлеченное в сферу его действия. Было бы, конечно, и антиисторично, и попросту наивно отождествлять все случаи и виды террора, игнорировать их неизбежность на определенных стадиях развития общества, не понимать, что не раз террор был неминуем, входил в «цену», которую должны были уплатить народы за социальный прогресс. Но вместе с тем никак нельзя преуменьшать эту «цену», включая прямые и косвенные последствия ее уплаты.

Истории хорошо известна моральная деградация участников реакционного террора в разных странах и в разные исторические периоды. Однако, разумеется, такая коррозия нравственного облика не обошла стороной многих участников революционного репрессивного аппарата. И не только потому, что не были и немыслимы вообще революции, которые делались бы исключительно руками честных и бескорыстных революционеров. В движения неизбежно втягивались массы людей, принадлежавших к различным слоям общества, на сознание которых накладывали отпечаток условия жизни, собственнические инстинкты, обычаи, нравы, социальная психология старого, дореволюционного общества. Кроме того, среди этой массы в целом искренне преданных революции людей всегда находилось немало тех, кто стремился погреть руки на участии в преследовании действительных или мнимых контрреволюционеров.

Не обязательно такие люди с самого начала «примазывались» к событиям. Чаще происходила именно коррозия их нравственных качеств, постепенно они все более втягивались в корыстное использование возможностей, которые создавались для них положением в новой администрации, и прежде всего в карательном аппарате революционного правительства. Хорошо известно, с каким цинизмом использовало немалое число комиссаров Конвента свое положение, когда их посылали в провинцию для подавления сопротивления роялистов и федералистов. Они не обязательно были взяточниками и ворами, как Баррас, Фрерон или Тальен, но могли быть беспринципными политиканами, как Фуше или фанатиками террора, как Каррье.

С не меньшей силой такое перерождение происходило в средних и низших звеньях репрессивных органов, непосредственно осуществлявших аресты, содержание в тюрьмах, огульное осуждение и направление на казнь сотен и тысяч людей, многие из которых были более или менее случайно причислены к подозрительным и контрреволюционерам и вина которых сводилась к их происхождению, родственным связям, к вырвавшимся неосторожным словам и т. д. Нельзя «героизировать» даже исторически неизбежный террор, достигавший поставленных исторически прогрессивных целей, опуская его кровавые реалии. Тем более это относится к террору, когда он терял всякое историческое оправдание и превращался по сути дела в преступление против тех идеалов и целей, которым он якобы служит.

В 1794 г. террористический аппарат, ранее направленный против врагов якобинской республики, был переориентирован на подавление побежденных группировок монтаньяров. Для этого многие низовые звенья этого слабоцентрализованного аппарата были полностью непригодны. Да и остальные возможно было заставить выполнять свои функции, только убедив, что они продолжают свою прежнюю деятельность по защите республики от контрреволюционеров. А на кого не действовали эти убеждения, того запугивали, подкупали, поощряя карьеризм, или же просто устраняли из органов террора. Все это и происходило в 1794 г., но в течение всего лишь нескольких месяцев и не по какому-то заранее разработанному плану, а от случая к случаю, притом в разной мере отдельными учреждениями и лицами, сознательно или неосознанно действующими, нередко в прямом противоречии друг с другом. К тому же речь шла об управлении различными звеньями этого еще неотлаженного механизма террора, которые имели разное (и к тому же нередко двойное-тройное) подчинение. Все это, к чему надо прибавить активность роялистского подполья и коррупцию, естественно, вносило дополнительные трения, загадочные сбои в функционирование террористического аппарата, что и поныне вызывает недоумение историков.

Полицейский аппарат, и особенно персонал политической полиции революционного правительства и Коммуны, оказался засоренным множеством случайных людей. Тому, как уже говорилось, было много причин. А одной из иих было то, что в распоряжении властей было крайне мало времени, не было ни обученных кадров, ни даже пользующихся доверием и авторитетом лиц, которые могли бы проверять и отбирать людей с революционными взглядами, высокими деловыми и особенно моральными качествами, не вызывавшими сомнения. Надо вспомнить, что революция двигалась по восходящей линии стремительными темпами. Даже подавляющее большинство ее руководителей, еще совсем недавно бывших сторонниками конституционной монархии, оказывались во главе возникшей после ее свержения республики; приверженцы партии фейянов служили правительству жирондистов; бывшие полицейские чиновники этого правительства становились служащими органов революционной власти, созданных монтаньярами, примыкали к одной из группировок, боровшихся внутри якобинского блока. Для части людей это был естественный процесс развития политических взглядов, обучения на опыте революции, отражения изменявшейся обстановки и вместе с ней позиции тех или иных социальных слоев. Но было немало и просто хамелеонов, думавших только о личном преуспевании, умело перекрашивавшихся в цвета времени, изображавших из себя ярых приверженцев группировки, стоявшей у власти или должной, по их расчетам (правда, нередко ошибочным), вскоре стать у кормила правления. Эти люди были готовы на что угодно, а отличить их от подлинных революционеров было практически невозможно, да и любые проверочные инстанции также порой кишели подобными «переметными сумами».

Стоит вновь напомнить, что революция была буржуазной. Оставалась старая, дореволюционная буржуазия, сохранившая большую часть богатств. Появилась новая, хищническая, спекулянтская буржуазия, разбогатевшая в годы революции, которая, несмотря на ограничения, вводившиеся якобинскими властями, вносила в политику (и в полицию) свой дух приобретательского ажиотажа, погони за наживой, не брезгуя средствами и не отступая даже перед угрозой гильотины. Эти веяния не могли не коснуться и верхов мелкой буржуазии, им не могла последовательно противостоять плебейская масса хотя бы уже в силу ее разношерстности, слабой политической сознательности большей части общественных низов, неизбежной утопичности социально-политической программы, которая выдвигалась ее идеологами и которая могла быть на деле как максимум лишь решением плебейскими методами задач буржуазной революции. Совсем не случайно полицейский аппарат якобинского правительства оказался послушным орудием борьбы не только против врагов справа, ко и против наиболее активной части парижских санкюлотов, когда они стали отстаивать требования, выходившие за рамки того, на что склонны были пойти буржуазные революционеры — монтаньяры.

Коррупция особенно развилась в связи с попытками богатых арестантов укрыть от конфискации свое состояние, перевести крупные денежные суммы за границу. «В разных ролях действующими лицами при делах являлись неизменно: члены Комитета общественной безопасности, их агенты и осведомители, Фукье-Тенвиль, судьи и присяжные, члены эбертистской администрации, полиции и агенты эмигрантов и банкиров в Париже»[428]. В контактах с агентами международных финансов члены комитетов проявляли понятную осторожность и ловкость. Они действовали через доверенных лиц из числа своих подчиненных, обычно чем-то скомпрометированных в прошлом — тайной службой в полиции при монархии, принятием взяток от лиц, уличенных в стремлении не допустить развития революции, и т. п. Эти чиновники были целиком во власти своих начальников, которые могли погубить их, напомнив о прежних прегрешениях.

Одной из особенностей политики террора было то, что при аресте того или иного лица в тюрьму сажали не только взрослых родственников, но и близких, знакомых. Это касалось и тех «подозрительных», которым не удавалось бежать и в отношении которых даже не отдавался приказ об аресте. Так, в тюрьме Эгалите («Равенство») содержались некая креолка Монреаль, любовница английского банкира Уолтера Бойда, и графиня де Линьер, приятельница швейцарского банкира Перрего. Сами же Бойд и Перрего не подвергались аресту, а швейцарец даже выполнял какие-то поручения правительственных комитетов. В числе заключенных была Арабелла Малле, родственница банкира, носившего ту же фамилию, жена Дево, секретаря Батца, и др.[429] Эту категорию «подозрительных» обвиняли в том, что они участвуют в заговорах, как это случилось, в частности, с упомянутыми родственницами и любовницами банкиров и агентов Батца (некоторые из этих лиц действительно могли быть связаны с разведывательным центром барона).

Как бы ни оценивать политическую позицию Робеспьера в 1794 г., она субъективно была по-прежнему проникнута всепоглощающей целью — благом Республики. И одним из самых горьких прозрений Неподкупного летом 1794 г. было осознание широкой коррумпированности аппарата революционного правительства. За несколько недель до своей гибели он обличал тех, для кого «Революция — предмет торговли, народ — орудие, Родина — добыча», «изголодавшихся по золоту и господству, которые нагло проповедуют равенство, бушуют против барышников и делят с ними общественное достояние»[430]. Роялистка, агент английской разведки Эме де Куаньи, герцогиня Флери, ненавидевшая революционеров, в своих мемуарах писала, что Робеспьер, на которого пытались возложить вину за совершаемые жестокости, возможно, хотел покончить с террором, отправив на эшафот наиболее рьяных и запятнанных кровью убийц, и добавляла: «По крайней мере я добровольно оставляю господину Робеспьеру прекрасное имя Неподкупного»[431]. Это имя в 1793 и в начале 1794 г. в сознании масс было связано с Робеспьером, но, являясь искренней данью уважения ему, не было ли оно косвенным показателем не очень лестного народного мнения о нравственных качествах и даже простой порядочности других представителей власть имущих?

С начала 1794 г. политическая полиция пытается пресекать любые проявления недовольства правительством, как справа, так и слева, вместе с тем все более втягиваясь в борьбу внутри якобинского блока. Одному из лидеров жирондистов, Верньо, принадлежит известное сравнение Революции с Сатурном, пожирающим собственных детей. А подготовка к этому пиру Сатурна во многом была делом политической полиции. Одновременно борьба за контроль над политической полицией становится одним из важных направлений политической борьбы.

Менялась и роль политической полиции в подготовке политических процессов, которые становились как бы узловыми пунктами борьбы за власть. В конце 1792 и в начале 1793 г. политическая полиция еще не играла заметной роли в подготовке процесса короля, в суде над руководителями контрреволюции, вина которых, с точки зрения правительства Республики и поддерживавших его общественных сил, не подлежала сомнению — спор мог идти лишь о мере наказания. Впрочем, и этим процессам предшествовала тайная война, в которой участвовали разведка и политическая полиция, сторонники как свергнутой монархии, так и пришедших ей на смену республиканских властей.

В политических процессах же начиная с осени 1793 г. и в особенности с весны 1794 г. рука политической полиции становится все более заметной. Политические процессы без ее прямого участия становятся скорее исключением из правила, и оно касалось лишь наименее значительных из них. Это было связано с изменением самого характера процессов. Обвиняемыми на главных процессах 1794 г. выступали уже не контрреволюционеры, а лица, которым приписывали роль врагов революции, побежденных в столкновении узких групп политических лидеров, лишь опиравшихся на более или менее пассивное сочувствие тех или иных общественных сил. Политическая полиция готовила — по сути дела фабриковала — «доказательства» вины подсудимых, она производила аресты, совместно с аппаратом Революционного трибунала вела всю подготовку к следствию, включая розыск и отбор свидетелей (обычно попросту лжесвидетелей), засылку в тюрьмы агентов-провокаторов и другую подобную «черновую» работу.

Понятно также, что контроль над политической полицией в свою очередь стал объектом острой борьбы, поскольку он становился необходимой предпосылкой для победы над противником и его физического устранения. Это стало очевидным для всех после поражения и гибели эбертистов и дантонистов, не имевших весной 1794 г. прочных политических позиций в обоих комитетах — общественного спасения и общественной безопасности, решения которых направляли действия политической полиции. И когда в конце весны и летом стал формироваться антиробеспьеристский блок, эти уроки были учтены в полной мере.

Проявлением разногласий между робеспьеристами и их новыми, первоначально скрытыми противниками стали распри между комитетами. Комитет общественного спасения, где пока еще преобладали, хотя далеко не господствовали, робеспьеристы, стал вступать все чаще в столкновение с Комитетом общественной безопасности. Последний формально возглавлял всю структуру центральной и муниципальной полиции, но был обязан считаться с решениями Комитета общественного спасения. Сложность положения усугублялась еще и тем, что политическая позиция большинства членов обоих комитетов выявилась далеко не сразу: в Комитете общественной безопасности имелись сторонники Робеспьера, а в Комитете общественного спасения — его противники. Начались взаимные подсиживания, провокации, попытки дискредитации, уход от ответственности за особо непопулярные меры. Автор биографии Бадье, председателя Комитета общественной безопасности, активного противника Робеспьера и будущего левого термидорианца, констатирует: «В течение длительного времени комитеты шпионили друг за другом»[432].

Растущие разногласия между комитетами побудили робеспьеристов сформировать в рамках Комитета общественного спасения Бюро общей полиции — формально для контроля над деятельностью администрации, а фактически с целью перехватить наиболее важные с точки зрения борьбы внутри якобинского лагеря функции Комитета общественной безопасности. Но создание бюро привело лишь к обострению отношений между комитетами и усилению несогласованности в действиях различных органов политической полиции.

За ширмой тайной дипломатии

Общественное мнение в первые месяцы 1794 г. было взбудоражено упорными слухами о зловещем заговоре, который был организован эмиссарами вражеских держав и роялистами вместе с их тайными сообщниками в высших органах власти якобинской республики. Об этом подробнее ниже. Здесь же отметим, что французская революция была едва ли не первой, в которой инкриминированное противной стороне сотрудничество с внешним врагом стало нередким, а иногда и главным пунктом в списке деяний, приписываемых обвиняемым во время политических процессов. Это было прежде всего отражением тех масштабов и значения, которые приобрела война. Часто эти обвинения соответствовали действительности, но в целом ряде случаев дело шло лишь о подозрениях и догадках, не подкрепленных доказательствами и даже просто неправдоподобных. Представления о размахе этих связей с внешней и внутренней контрреволюцией, даже когда они были преувеличенными, сами становились весомым политическим фактором, влиявшим на ход событий. Вдобавок некоторые руководящие деятели республики по собственной инициативе, не уведомляя своих коллег, которые могли воспрепятствовать их планам, действительно устанавливали тайные дипломатические контакты с правительствами вражеских держав, чтобы прозондировать возможность заключения мира. Эти секретные переговоры легко могли казаться контактами с врагом или выдаваться за таковые. Они составляли постоянный фон политических процессов 1794 г. Сложность выяснения обстоятельств, связанных с тайной войной и секретной дипломатией осенью 1793 г., зимой и весной 1794 г., вызвана прежде всего остротой борьбы внутри якобинского блока, тем, что она закончилась гибелью большинства руководителей, которые унесли в могилу многие тайны, относящиеся к закулисной стороне этой борьбы.

До поздней осени 1793 г. вопрос о войне и мире сводился только к дилемме — победить или умереть. У интервентов не было мотивов всерьез подумать о заключении мира, в результате которого они упустили бы, как им казалось, уже близкую победу. Положение изменилось в конце 1793 г., когда были одержаны крупные военные победы: 15–16 октября Журдан разбил неприятеля при Ваттиньо, 18 декабря пал Тулон, 26–27 декабря генерал Гош нанес поражение австрийцам прн Вейсенбурге. «К концу 1793 г. границы были почти обеспечены, 1794 год начался благоприятно, французские армии почти повсюду действовали успешно»[433]. К этому времени стал уже вполне возможным мир с главными силами коалиции на основе признания ими республики.

Как справедливо отмечал Ф. Энгельс, революционное правительство в это время искало «мира посредством раскола коалиции. Дантон хотел мира с Англией, то есть с Фоксом и английской оппозицией, которая надеялась в результате выборов прийти к власти, Робеспьер интриговал в Базеле с Австрией и Пруссией и хотел сговориться с ними»[434].

Однако настроения в якобинских кругах были таковы, что за любой попыткой позондировать возможность заключения мира увидели бы предательство революции. Каждый из политических лидеров, которые были готовы все же предпринять такую попытку, должен был не только действовать окольными путями, но и держать свои действия в глубокой тайне, в том числе и от большинства членов революционного правительства. Именно поэтому приобрела такое значение тайная дипломатия, причем в узком смысле этого слова, т. е. не просто переговоры, содержание которых не предавалось гласности, но и контакты, завязанные отдельными политиками (поскольку речь шла о французской стороне), осуществлялись без санкции и ведома официальных правительственных инстанций.

В конце октября 1793 г., еще до главных побед республиканских армий в том году, в Париж прибыл натурализовавшийся в Женеве англичанин Питер Льюис Робин, имевший различные поручения от д’Андре. Этот торговец пряностями, в прошлом член Законодательного собрания, уже год находившийся в эмиграции в Англии, осенью 1793 г. явно являлся агентом-двойником: он получал деньги и от англичан, и из Парижа на организацию восстания в Ирландии и Шотландии. Перед отъездом Робина д’Андре, ссылаясь на указания неназванного члена английского министерства, предложил выяснить, нет ли сторонников быстрого заключения мира среди членов французского правительства. Фамилии лиц, к которым д’Андре рекомендовал Робину обратиться, свидетельствуют о том, что французский эмигрант имел неплохую информацию о происходящем в правительственных кругах Парижа. Робин привез письма к депутатам Конвента Шабо и Жюльену из Тулузы, которые вскоре были вовлечены в политический скандал, связанный с делом Ост-Индской компании (об этом ниже). Робин имел встречу с Дантоном, который заявил, что Франция не желает никаких завоеваний (кроме Савойи), выступает за признание независимости и за союз с Бельгией (Робин в своем отчете, доставленном в английское военное министерство, ошибочно писал: «Голландией». Он явно спутал Австрийские Нидерланды с Нидерландами — Голландией). После консультации с членами Комитета общественного спасения Дантон направил через Робина и отправившегося вместе с ним швейцарца профессора Г. Хайстера предложения, которые в Лондоне д’Андре изложил в специальном меморандуме британскому премьер-министру Уильяму Питту[435].

Проблема войны и мира остро стояла в конце 1793 г. Военные успехи (взятие Тулона, поражение вандейцев, победы генерала Гоша в Германии и др.) ослабили стремление к миру части тех, кто недавно еще считал переговоры с неприятелем единственным разумным выходом из сложившейся ситуации. Однако мотивы сторонников продолжения войны были различными. Одни видели в этом средство путем новых военных успехов добиться упрочения нового строя, созданного революцией. Другие, в том числе эбертисты, продолжали поддерживать идею «революционной войны», «освобождения» других народов, создания «универсальной республики» с центром в Париже (эту идею настойчиво проповедовал Анахарсис Клоотс).

Дантон был наиболее влиятельным политиком, считавшим целесообразным заключение мира. Если верить информаторам главы роялистской разведки графа д’Антрега, до начала декабря 1793 г. и Робеспьер и Дантон стояли за скорый мир без аннексий или по крайней мере за мир с Англией (принималась в расчет и вероятность падения кабинета Питта). В депеше д’Антрега, посланной в Лондон 31 января 1794 г., говорилось, что якобы 20 января французский министр иностранных дел Дефорж ознакомил Комитет общественного спасения с письмом, полученным на имя Дантона от д’Андре через некоего Роблена (явное искажение фамилии Робин). К этому времени Робеспьер уже принял решение продолжать войну. 7 января он выступил с речью, содержащей резкие обличения английского правительства; были введены суровые меры против англичан, еще находившихся во Франции. Между тем Дантон продолжал считать нужным заключение мира с Англией. Д’Андре и его покровитель английский дипломат Майлс пытались в январе и феврале продолжать переписку с Дантоном; он не ответил им, но переговоры зашли достаточно далеко, чтобы скомпрометировать вождя «снисходительных» — как стали именовать дантонистов — за их требования о смягчении террора[436] (через полгода в аналогичном положении оказался сам Робеспьер).

9 ноября 1793 г. английский дипломат и разведчик Ф. Дрейк в письме из Генуи британскому министру иностранных дел сообщил, что 17 октября в Париж прибыл некто по фамилии Болдуин, имевший там встречи с членами Комитета общественного спасения и Коммуны Эро де Сешелем, Дефоржем и Эбером. 19 января Дрейк вновь сообщал, что Болдуин был арестован, но потом освобожден по приказу Коммуны «без получения согласия Комитета общественного спасения и вопреки Робеспьеру»[437]. Ссылаясь на депеши Дрейка, историк А. Матьез именовал Болдуина «ярым якобинцем»[438]. Однако, как указывалось в литературе, знаменитый историк был введен в заблуждение сознательно двусмысленной фразой Дрейка: «Болдуина представляют ярым, отчаянным якобинцем». Видимо, Дрейк считал, что в Лондоне и так отлично известно, кем был Болдуин на самом деле.

Английский историк Н. Хеймпсон нашел во Французском национальном архиве анонимное письмо от 23 марта 1794 г., из которого явствовало, что этот бывший английский учитель, преподававший в Орлеане, Артуа и Провансе, являлся британским агентом и все еще находился под арестом как британский шпион[439]. Тем более интересно его свидание в октябре 1793 г. не только с Эро и Дефоржем, уполномоченными заниматься иностранными делами, но и с Эбером, не имевшим к этому прямого отношения. Однако вполне возможно, что Эро, Дефорж и Эбер принимали Болдуина не как английского агента, а как «ярого якобинца», кем, по словам Дрейка, того «представляли». Упомянутый выше дипломат и разведчик У. Майлс писал в феврале 1794 г.: «Влиятельные лица, связанные с французским правительством, выразили желание увидеть восстановленным мир между двумя нашими странами. Я конфиденциально информировал об этом мистера Питта»[440].

Член Конвента дантонист М.-А. Бодо, очень осведомленный современник, в своих воспоминаниях писал: «Вероятно, предложения были сделаны Англией сначала Дантону, а потом Робеспьеру. Они имели несколько совещаний по этому вопросу… Дантон был умерщвлен, чтобы Робеспьер остался хранителем тайны этих переговоров. Англичане Сертон и Воген были агентами (через них вели переговоры. — Е. У.)»[441].

До сих пор в нашей историографии, с одной стороны, «рационализировали» разногласия между Робеспьером и Дантоном в политических вопросах, а с другой — проходили мимо тех обвинений, которые были предъявлены дантонистам в Революционном трибунале, или прямо отвергали, чтобы спасти их личную честь как революционеров. Но надо ясно понять, что, оправдывая их, наша историография тем самым прямо обвиняет Робеспьера, который еще накануне ареста Дантона вел с ним переговоры о союзе, а через считанные дни инкриминировал ему сотрудничество с врагами Франции. Не означает ли признание того, что Робеспьер на деле следовал принципу «цель оправдывает средства», что, прокламируя идею добродетели, он действовал исключающими ее методами? «Как мог человек, которому чужда всякая идея морали, быть защитником свободы?»[442] — писал Робеспьер о Дантоне. Как согласуется «идея морали» с поведением самого Робеспьера, если принять утвердившуюся у нас интерпретацию мотивов его поведения?

Внешняя политика, которую проводил Робеспьер, была значительно более изобретательной в отношении средств, использовавшихся для достижения поставленных целей. Поскольку, не доверяя ни официальному внешнеполитическому ведомству, ни курирующим его членам Комитета общественного спасения, Робеспьер вынужден был действовать, используя собственных секретных агентов, и переписка между ними не сохранилась, историки вряд ли смогут составить достаточно полное представление о многих сторонах дипломатии Неподкупного. В частности, о его усилиях не допустить объединения сил «чистых» и конституционных монархистов, разобщенность которых не только ослабляла лагерь контрреволюции, но и затрудняла совместные действия иностранных держав против Республики. Видимо, в этой связи следует рассматривать его интерес к группе бывших фейянов в Швейцарии — Теодора Ламета, Бремона, Матье-Дюма и установивших с ними контакты Малле дю Панна и Мунье, в свою очередь связанных с Лондоном.

Весной 1794 г. трещины в антифранцузской коалиции стали заметными. «Кажется очевидным, что король Пруссии хочет мира»[443], — передавал в Париж сведения, полученные в начале апреля из Франкфурта, французский представитель в Швейцарии Бартелеми. Он был весьма осведомленным лицом. В начале 1794 г. министр иностранных дел Дефорж по поручению Комитета общественного спасения перевел Бартелеми 100 тыс. экю золотом и поручил возглавить разведывательную службу, направить секретных агентов во все столицы неприятельских держав с целью сеять несогласие и раздоры между ними. Бартелеми, как он утверждал, «под различными предлогами» отказался от выполнения этого поручения[444].

Двойным (или, вернее, тройным) агентом, очевидно, был французский дипломат, ближайший сотрудник Бартелеми Баше; назначенный робеспьеристским Комитетом общественного спасения главой разведывательного центра в Швейцарии (формально— национальным агентом в Базеле), он направлял в Париж очень полезную информацию. Но не меньший интерес к поставляемым им сведениям проявлял и прусский дипломат и губернатор Невшателя Гарденберг. Впрочем, Баше находился еще вдобавок и на австрийской службе, как и на прусской, еще с дореволюционных лет. Один из тайных агентов, Монгайяр, утверждал, что комитеты «бесстыдно хвастались», будто получают разведывательные данные о всех тайнах европейских кабинетов. «Трудно будет, однако, отрицать, что несколько важных операций стали им известны задолго до их осуществления»[445].

Граф Монгайяр, осуществлявший контакты между Парижем и Веной, видимо, стал двойным или тройным шпионом и подвизался в этой роли еще в течение добрых двух десятилетий. «Я никогда не был и никогда не буду сторонником и наемником врагов моей Родины»[446] — так горделиво начинал Монгайяр свое повествование, изданное в 1804 г. в Париже, о том, как он — на деле в качестве английского шпиона — склонял к измене генерала Пишегрю. Свои действия Монгайяр объяснял имевшимися у него иллюзиями в отношении бурбонских принцев, теперь же (во Франции правил Наполеон) «отдалился от них, полный презрения, которое возбуждают люди, претендующие на права, присущие им по происхождению, а не по храбрости и достоинствам». Тут же, естественно, дается отповедь и бывшим нанимателям: «Вся моя ненависть обратилась к кабинету, уже восемь лет торгующему несчастьями Европы, к кабинету — подстрекателю стольких беспорядков и махинатору, повинному в стольких преступлениях»[447]. В 1794 г. Монгайяр разом обслуживал многих клиентов, в том числе и «кабинет, торгующий несчастьями Европы». По утверждению Монгайяра, на аудиенции, которую ему дали австрийский император Франц II в Брюсселе и английский командующий герцог Йоркский, он убедился, что они имели ложные и крайне ошибочные представления о событиях в Париже и что «страх, который вызывал у них Комитет общественного спасения, был равен их неведению того, что там обсуждалось»[448]. Однако, возможно, дело было не столько в «неведении», сколько в недомыслии, неумении более или менее правильно осознать полученную информацию.

Другой эмигрант, английский шпион Вертей, характеризуя Монгайяра — «горбун с искрящимся умом и храбрец», отмечал, что его коллега (граф ведь также состоял на службе в британской разведке) ввязался в авантюру. Тот же Вертей, просматривая по заданию командующего австрийскими войсками в Бельгии генерала Клерфайта и другого австрийского генерала, Мака, перехваченную корреспонденцию, обнаружил, что при посредстве Монгайяра 19 мая 1794 г. начались переговоры между австрийским правительством и Робеспьером и что эти переговоры тщательно стараются скрыть от Англии. Об этом Вертей исправно сообщил своим тайным (в отличие от явных, австрийских) нанимателям, точнее, британскому министру иностранных дел Гренвилю.

Через пять дней после переворота 9 термидора французский дипломатический представитель в Базеле Бюшо в письме к послу Бартелеми, уже именуя Робеспьера «новым Кромвелем», уверял, что тот якобы «согласовал свои действия с Австрией; этим объясняется намек, сделанный одним представителем императора»[449]. Бартелеми через месяц в письме к Бюшо в свою очередь констатировал: «Несомненно, что Венский двор приступил к переговорам с Робеспьером через посредство графа де Монгайяра. Несомненно, что иностранные дворы ожидали узреть Робеспьера диктатором и надеялись затем завершить дело. Прусский посол в Берне сказал по поводу смерти Дантона: «Наконец Робеспьер станет диктатором и будет известно, с кем вести переговоры»[450].

После встречи с императором Францем II «горбун с искрящимся умом» — Монгайяр — отправился по приглашению герцога Йоркского в Лондон, где состоялась его беседа с Питтом. Монгайяр утверждает, что Питт в беседе с ним якобы отзывался весьма сдержанно о Робеспьере и вместе с тем холодно воспринимал обвинения против него. По словам Монгайяра, Питт заявил: «Смерть Робеспьера — это важнейшее событие для Франции и всего мира, она вносит беспорядок во многое. Нужно посмотреть, что произойдет, я не думаю, что…» Здесь британский премьер неожиданно прервал разговор о 9 термидоре и не захотел более касаться затронутой нм темы. Вскоре после этой беседы, состоявшейся в самом конце июля или в августе 1794 г., Монгайяр должен был покинуть Англию, может быть, потому, что английское правительство потеряло к нему интерес (хотя и не отстранило совсем от службы). В своем донесении уже упомянутый Вертей писал, что «Робеспьер обязался конституционным путем восстановить на престоле юного короля; им должен был быть образован регентский совет, который он бы возглавил»[451]. Насколько достоверны эти сведения? Надо учитывать, что одной из целей Вертея было скомпрометировать своего соперника — Монгайяра. Кроме того, он муссировал широко распространившиеся слухи о тайных переговорах между Францией и Австрией.

Со слов французского публициста аббата де Прадта, находившегося тогда в эмиграции в Бельгии, стало известно, что видный австрийский дипломат граф Мерси д’Аржанто вскоре после 9 термидора вздыхал: «Какая жалость, что господин Робеспьер не прожил еще несколько недель: он стал бы хозяином Франции, император мой государь признал бы его как главу правительства, и мы сразу заключили бы мир»[452]. Надо лишь добавить, что эти сведения переданы опять-таки Монгайяром, который утверждал, что Робеспьер «поддерживал тайные связи с кабинетами Вены и Лондона, а также с братом казненного короля, будущим Людовиком XVII, в Хэме»[453].

В мемуарах прусского министра Гардеиберга, изданных в 1828 г., говорится о том, что к лету 1794 г. в Вене и Лондоне возникло убеждение относительно Робеспьера как человека, с которым можно и нужно вести переговоры. Это убеждение разделялось также в Риме, Турине и Мадриде. Прусский дипломат Герцберг в свою очередь настаивал на ведении Берлином переговоров, опасаясь, как бы Пруссию не обошли ее союзники. Осторожный зондаж производился британской дипломатией через Б. Вогена, переписывавшегося с Робеспьером, а возможно, и через других лиц. Французский дипломат Сулави в донесении из Женевы от 10 августа 1794 г., явно подлаживаясь под нападки термидорианцев на Робеспьера, писал, что тот, мол, «вел переговоры (путями, которые вы легко раскроете в Париже): 1) со всеми правительствами, находящимися в войне с нами, и 2) со всеми аристократическими партиями в нейтральных странах». В переговорах с Англией, по уверению Сулави, Робеспьер предусматривал превращение Франции в государство, возглавляемое одним или двумя лицами, подобно тому как это было в Древнем Риме.

В письме к д’Антрегу от 14 термидора (оно написано симпатическими чернилами и ныне только лишь частично поддается прочтению) роялистские агенты утверждали, имея надежный, по их мнению, источник информации, что Робеспьер якобы готовился к заключению мира с Австрией, который предусматривал возведение на трон дофина, при котором сам Робеспьер занял бы пост регента. Роялистское подполье крайне враждебно относилось к этому плану, считая, что он противоречит интересам бурбонских принцев и эмигрантов. В письме отмечалось, что для осуществления этого плана Робеспьер пытался заменить члена Комитета общественного спасения Карно на посту руководителя военными операциями. Последнее, возможно, соответствовало действительности, поскольку позднее на допросе сторонника Неподкупного Симона Дюпле спрашивали, что ему известно о намерении Робеспьера руководить армиями[454].

Совсем не обязательно верить всем слухам о планах Робеспьера, чтобы не отвергать сведений о его секретных переговорах с целью положить конец войне. Возможно, сожаления о гибели Робеспьера высказывались в связи с тем, что он был известен как сторонник оборонительной и противник завоевательной войны. Эти настроения проникли даже в печать. Английская «Таймс» через три недели после 9 термидора писала о том, что Робеспьер мог рассчитывать на долгое пребывание у власти, что он был неподкупен, но политика террора породила массу врагов, а как обходиться без него, «стремясь стать руководителем революционного правительства, которое может существовать только в бурях и борьбе фракций»[455]. Газета осуждала не Робеспьера, а революционное правление, вынуждавшее Неподкупного прибегать к террористическим актам. Историк А. Оливье, доверяя ходившим слухам, даже делает вывод: «Все заставляет думать, что Робеспьер действительно помышлял о подписании мира и признании королем Людовика XVII»[456].

Один из авторов «экстравагантных» «непризнанных» гипотез касательно загадок революционного времени, А. Луиго, писал: «Робеспьера после его смерти обвиняли в тирании именно те, кто поклялись умертвить его без всяких оснований. На деле поведение Робеспьера значительно лучше объясняется государственной тайной, которую он должен был сохранять внутри Комитета на протяжении немногим более двух месяцев с целью избежать постоянной утечки сведений за границу»[457]. Суть концепции Луиго в том, что Робеспьер был связан с роялистским заговорщиком бароном де Батцем и спасал его от преследования, поскольку тот был агентом «группы давления» в Берлине, с которой Неподкупный вел переговоры о мире! По мнению А. Луиго, Робеспьер использовал Монгайяра для переговоров с Австрией, которые служили лишь прикрытием переговоров с Пруссией, проводившихся через Баше и банкира Перрего, с прусским послом в Швейцарии Гарденбергом. Луиго утверждает, что М.-А. Бодо раскрыл факт переговоров Робеспьера с англичанами, которые проводили члены оккультного ордена розенкрейцеров Эдуард Сертон и Бернард Боген (орден имел в то время немало приверженцев в придворных и правительственных кругах Пруссии).

Многое из сведений о тайной дипломатии Робеспьера пока не может быть подтверждено документально и основано на пересказе слухов или даже на сознательных инсинуациях. А почва для них создавалась уже тем, что одни члены правительственных комитетов — каковы бы ни были их побуждения и цели — вели свою собственную секретную дипломатию втайне от других, когда единство правительства все более подрывалось внутренними разногласиями. Обнародование же данных о таких переговорах или даже просто сообщение о них под строжайшей тайной присяжным Революционного трибунала стало удобным средством повлиять на тех из них, кто колебался при вынесении смертных приговоров, тем более что большинство остальных обвинений были заведомо вымышленными.

Надо лишь иметь в виду, что тайная дипломатия Дантона и Робеспьера была далеко не единственным каналом связи между влиятельными политиками в Париже и дипломатами неприятельских государств и роялистской агентурой. Но об этом ниже.

Мифология заговоров

Депутат Конвента якобинец Левассер, вернувшись с фронта еще в середине сентября 1793 г., обнаружил разительные перемены — прежде единая Гора была расколота на множество фракций, которые вели между собой тайную войну как против действительных, так и против воображаемых противников. «Историк, — пишет известный английский исследователь профессор Норман Хеймпсон, — находится в еще более невыгодном положении, поскольку многое из того, что тогда говорилось, никогда не было занесено на бумагу, а то, что было записано, благоразумно подвергалось уничтожению. Политические вопросы переплетались со множеством личных раздоров, и союзники в одном вопросе могли быть врагами в другом. Происходили переходы из одной группировки e другую, для обеспечения поддержки оппонентов применяли подкуп или, возможно, шантаж. Коррупция пересекала политические разграничения, внося замешательство. Воздух был сгущен обвинениями в измене, многие из которых выдвигались всерьез и даже могли соответствовать истине. Письменные свидетельства всего этого в лучшем случае фрагментарны, часто сознательно наводят на ложный след или отражают искреннее заблуждение»[458].

В конце 1793 и в начале 1794 г. атаки на революционное правительство внутри якобинского лагеря велись с двух сторон: справа — из лагеря сторонников Дантона («снисходительных»), которые отражали настроения влиятельных слоев буржуазии, все более тяготившихся политикой террора, жесткого административного регулирования в экономических вопросах, реквизициями и максимумом, и слева — со стороны того крыла якобинцев, ядро которого составляли вожди клуба кордельеров и которые преобладали в руководстве Парижской коммуны. Они отчасти выражали недовольство народных масс ограниченностью социальных мероприятий правительства, нацеленных на улучшение положения неимущих слоев населения, политикой жесткого ограничения заработной платы. Поскольку, однако, эта критика слева велась и теми идейными вождями санкюлотов, которые осуждали диктаторский характер власти революционного правительства, их выступления против ограниченности социальной политики якобинцев, защиту интересов народных низов возможно было представить как поход против Республики, смыкавшийся с действиями роялистского подполья. Так именно и поступило якобинское правительство, когда приступило к ликвидации санкюлотской оппозиции весной 1794 г. Но на рубеже 1793 и 1794 гг. состав группировок еще далеко не сложился. Будущие дантонисты Эро де Сешель, Жюльен из Тулузы, Шабо считались «ультралевыми», «эбертистами» по позднейшей терминологии. Дантонист Фабр д’Эглантин обвинял дантониста Эро де Сешеля в интригах против Дантона, а сам Дантон подумывал о блокировании с Эбером.

В данной связи надо особо остановиться на роли плебейских выступлений. Нельзя при этом забывать об облике тогдашней плебейской массы с ее бесконечно тяжелыми, поистине беспросветными условиями жизни и труда; разделением на различные прослойки, нередко с далеко не одинаковыми интересами и отсутствием поэтому единого классового сознания; низким образовательным уровнем; сохранением многих предрассудков и иллюзий, позволяющих нередко с готовностью следовать сомнительным или даже прямо авантюристическим призывам и лозунгам. Среди этой массы имелась большая прослойка люмпен-пролетарских элементов — «пассивный продукт гниения… слоев старого общества»[459], «массовое существование которых после падения средневекового строя предшествовало массовому образованию обыкновенного пролетариата»[460]. Эта прослойка, вовлекаемая общим порывом народа в революционный лагерь, являлась питательной почвой для различных эксцессов, для перерождения неизбежного применения насилия против старых господствующих классов в бессмысленные погромы, трансформировала политические выступления санкюлотерии против ее классовых врагов в расправу над случайно подвернувшимися под руку людьми. Они были, говоря словами Маркса, способны «на величайшее геройство и самопожертвование, но вместе с тем и на самые низкие разбойничьи поступки и на самую грязную продажность»[461].

Революционная активность трудящейся массы в масштабах всей Франции, и особенно в Париже, была той силой, которая плебейскими методами осуществляла задачи буржуазной революции, в том числе и тогда, когда временно заводила эту революцию за ее исторически возможные пределы. Напротив, эксцессы, творившиеся люмпен-пролетарскими элементами, никак не двигали вперед революционный процесс, скорее отталкивали от революции колеблющихся. И те же люмпен-пролетарские элементы при изменившейся обстановке пополняли ряды контрреволюционных банд, превращались в орудие буржуазной и феодальной монархической контрреволюции. В годы Великой французской революции не было недостатка в сознательных и бессознательных попытках употребить люмпен-пролетарские элементы в целях, далеких от революции. Иногда такие попытки диктовались и личными, карьеристскими мотивами тех или иных вожаков толпы, подыгрывавших для приобретения влияния на нее, втравливая ее в действия, причинявшие вред ее действительным интересам. Этой тактики не были чужды и некоторые якобинские политики, тоже подыгрывавшие настроениям наименее сознательной части санкюлотов. Немалое число таких политиков пополнили ряды участников переворота 9 термидора, а потом были в числе тех, кто собирался выдать Республику Бурбонам. Потенциально подобные демагоги были готовы к этой роли еще тогда, когда числились в рядах крайних революционеров

При изучении и изложении истории революций в нашей литературе с полным основанием на передний план выдвинуто главное — то, что связано с активностью сотен тысяч и миллионов людей к действиям столкнувшихся в ожесточенной борьбе общественных классов. Но это вовсе не означает, что не следует уделять внимание действиям небольших групп и отдельных лиц, которые руководствовались своими частными мотивами и интересами, далеко отстоящими от магистральной линии борьбы. В определенных ситуациях такие действия приобретали крупное политическое значение. Поэтому было бы, в частности, ошибочным считать тайные заговоры, по крайней мере внешне слабо связанные с массовыми выступлениями, с давлением народных низов на политическую жизнь, чем-то сугубо второстепенным для хода революции.

Не так уж редки в истории ситуации, когда создавалась возможность захвата сравнительно небольшой группой заговорщиков под любыми предлогами доминирующего положения в решающей по своему значению организации (и тем самым прямо или косвенно государственной власти) и в течение более продолжительного периода проводить политику, противоположную той, которой придерживалась организация ранее и которая соответствовала интересам массы ее членов. И эта возможность могла возрастать в условиях крайней централизации власти, первоначально продиктованной нуждами самой революции. Конечно, для создания обстановки, делавшей возможным такое изменение «цвета» власти, были в конечном счете свои глубокие социальные причины, но это никак не уменьшает роль, которую могли играть и играли тайные заговоры (в том числе инспирировавшиеся из-за границы).

Напомним, что в 1794 г. политическая борьба приобрела иной характер, чем в годы, предшествовавшие революции. Революция 10 августа 1792 г., 31 мая — 2 июня 1793 г., сентябрьские выступления 1793 г. были выступлениями масс, возглавляемых ими непосредственно избранными органами, прежде всего Коммуной. В 1794 г. исход борьбы определялся в двух случаях из трех — при разгроме эбертистов и перевороте 9 термидора — победой Конвента и комитетов общественного спасения и общественной безопасности над Коммуной, а в третьем случае — при нанесении удара по дантонистам — приказом об их аресте, изданным этими комитетами.

Выдвижение на авансцену заговорщических методов борьбы было, возможно, связано с тем, что ни одна из столкнувшихся группировок не могла, когда дело шло о борьбе против другого крыла якобинского лагеря, рассчитывать на прочную поддержку народной массы, как это было ранее. Лояльность санкюлотов явно была поделена между революционным правительством и Коммуной. В этих условиях комитеты действовали с помощью неожиданных приказов об аресте деятелей оппозиции, а те — посредством заговоров.

Политические сражения 1794 г. происходили не на авансцене — ни в Конвенте, ни в печати, ни в Якобинском клубе или в Клубе кордельеров и тем более не, как раньше, на городских улицах с участием народной массы. Сцена лишь отражала, и то в очень искаженном виде, битвы за кулисами, итоги которых потом подводились в Революционном трибунале и на гильотине, воздвигнутой на площади Революции. Народ как самостоятельная сила безмолвствовал даже в тех случаях, когда обращались к нему за помощью. Внутренняя контрреволюция нередко связывала свои надежды с борьбой внутри революционного лагеря, все группировки которого были (или казались) одинаково враждебными в глазах защитников старого порядка. Вместе с тем, как правило, от роялистов ускользал реальный смысл этой борьбы, ее социальные корни и возможное влияние на дальнейший ход революции. Если вернуться к французским эмигрантам-роялистам, то они отказывались видеть различие между умеренным конституционалистом Лафайетом и Маратом; что же говорить о понимании разногласий между Горой и Жирондой или тем более между разными группировками якобинского блока. Более того, с лета 1792 до лета 1793 г. главным противником роялистам представлялись именно жирондисты, поскольку они стояли тогда у власти и демонстрировали стремление покончить с «анархией», навести твердый порядок, который ведь был бы новым порядком, а не возвращением к любезному для эмигрантов старому режиму.

Такие настроения и позднее немало мешали роялистским вожакам разглядеть в жирондистах союзников в борьбе против якобинской диктатуры. Эта же аберрация побуждала роялистов видеть в «анархии», т. е. прежде всего в выступлениях плебейских масс, не силу, двигавшую вперед революционный процесс, а лишь свидетельство усиления «хаоса», подрывающего основы нового порядка, правительственного контроля над положением в стране и позволяющего надеяться на то, что все это вызовет только стремление избавиться от «злодеев» путем призвания «законного монарха». Естественно, что при таком «осмыслении» действительности могла родиться у наиболее активных деятелей роялистского подполья мысль, что путь к монархической реставрации лежит через всемерное разжигание раздоров среди революционеров.

Другой вопрос, что под этими раздорами подразумевались непохожие друг на друга события. Примерно по осень 1793 г. включительно переход власти от партии к партии и ряд важнейших законодательных актов осуществлялись под прямым воздействием массовых крестьянских и плебейских выступлений. Напротив, решающие события в первой половине 1794 г., разгром группировок эбертистов и дантонистов, происходили без какой-либо существенной активности масс. Естественно, что если роль роялистских агентов в «провоцировании» народных выступлений могла быть самой ограниченной, то этого нельзя сказать о «раздорах» первой половины 1794 г., которые велись с широким использованием методов тайной войны и разрешались с помощью государственного репрессивного аппарата.

Было бы нелепостью при современном уровне науки не видеть решающих классовых причин борьбы между различными фракциями внутри якобинского блока. Но из этого вовсе не следует, что у их руководителей не могло быть личных мотивов, диктовавших ту или иную линию поведения, и притом мотивов, отнюдь не обязательно совпадающих с устремлениями и интересами различных слоев французского общества. Это относится и к дантонистам, выражавшим настроения новой буржуазии и деревенской верхушки, и особенно к некоторым руководителям парижских санкюлотов. Более того, нахождение тех или иных лиц — из числа подручных роялистских заговорщиков — среди этих руководителей было следствием незрелости самой выдвинувшей их плебейской массы.

Выдающийся французский историк Жорж Лефевр обратил внимание на то, что, каковы бы ни были в действительности заговоры роялистов, они представлялись реальными в социальной психологии. Народные массы были уверены в существовании заговоров вне прямой зависимости от реальных интриг и комплотов роялистов и других врагов революционной Франции. Именно таков был, как отмечал известный прогрессивный историк М. Вовель, процесс нагнетания чувства страха, столь характерный для общественного сознания того времени[462].

На предшествовавших этапах революции в связь с заграницей вступали партии, терпевшие неудачу в попытках остановить революцию, — сначала королевский двор, потом фейяны, затем жирондисты. Эта последовательность неизменно присутствовала в сознании современных политиков и когда они подозревали в таком сговоре отдельные группировки внутри якобинского блока, и когда правительственные комитеты выдвигали такие обвинения, даже не имея весомых доказательств, но сами находясь во власти этих подозрений. Шпиономания зимы 1793/94 г. становилась относительно автономной силой, используемой политическими партиями. Она приобретала большее значение, чем сама активность спецслужб. Более того, шпиономания порождалась остротой и логикой политической борьбы в большей мере, чем реальной активностью разведок. Например, степень такой активности была очень высокой при правлении Наполеона I, но, если не считать первых лет его господства (до 1805 г.), никак не выливалась в шпиономанию. Надо учесть, что шпиономания образца 1794 г. была вызвана не просто опасениями выдачи секретов, а тем, что агенты врага принимали самое непосредственное участие в борьбе за власть, претендовали на захват ключевых позиций в правительстве. А такая угроза рисовалась, несомненно, более реальной в 1794 г., чем, допустим, в 1805 г.

С конца 1793 г. общее убеждение в существовании «иностранного заговора», представлявшего смертельную угрозу для Республики, было использовано как орудие борьбы между различными группировками. Изменилась объективная основа для такой инстинктивной уверенности, которую разделяли и революционные руководители, наделенные острой политической мыслью и знанием реальной обстановки. Исторический опыт революций доказывает, что внешняя контрреволюция часто поддерживает наиболее близкую к крайней революционной партии оппозицию, стремясь свергнуть таким образом революционную власть и проложить дорогу для торжества открытых реакционеров[463]. Разумеется, этот опыт революции тогда не осмысливался в таком четком и законченном виде; но и так, как он представлялся Робеспьеру и его сторонникам, можно было считать «иностранный заговор» реальной опасностью, а не предлогом для репрессий против других фракций революционеров. И тем не менее «иностранный заговор», чем бы он ни был, стал именно орудием расправы над монтаньярами, принадлежавшими к побежденным группировкам внутри якобинского лагеря. Борьба с контрреволюцией вырождалась в расправу с революционерами, не согласными в каких-то вопросах с правящей группировкой, борьба с действительными заговорщиками — в фабрикацию мнимых заговоров. Руководители каждого из столкнувшихся течений внутри якобинского блока считали лидеров противостоящих группировок агентами роялистов и иностранных держав. Конечно, выдвижение подобного обвинения было средством дискредитации противников, но отнюдь не было только орудием борьбы; оно было и внутренним убеждением, которое в свою очередь окрашивало оценку всей политической обстановки. И хотя это убеждение в ряде случаев не было беспочвенным, оно неизбежно приводило к серьезной деформации политического мышления, способствовало той легкости, с какой ликвидировались все ранее утвердившиеся нормы рассмотрения дел в Революционном трибунале.

Обвинения в связи с иностранными правительствами носили тем более устрашающий характер, что практически было невозможно доказать их несостоятельность. И не только потому, что они открыто выдвигались, как правило, против уже потерпевших поражение и арестованных политических деятелей, что их судили совместно с действительными агентами врага (пресловутая «амальгама»), но и потому, что прежде стоявшие у власти политические группировки — фейяны и жирондисты, перейдя в контрреволюционный лагерь, действительно вступили в союз с интервентами. Осталось мало руководителей партий и революционного правительства, которых не обвиняли бы в том, что они сообщники роялистов и агенты иностранных правительств. Это только облегчало задачу историков, которые в разных работах выдвигали в качестве кандидатов на роль тайных контрреволюционных заговорщиков то одного, то другого из деятелей революции, ныне, кажется, уже исчерпав весь список мыслимых и немыслимых «претендентов». Между тем для понимания истории революции существенно не только то, был ли виновен тот или иной политический деятель в предъявленных ему обвинениях. Не менее важно установить, что заставляло подозревать его в совершении инкриминируемых ему деяний, какими уликами располагало правительство, начиная преследование этого лица, были ли достаточно вескими, хотя бы внешне, эти улики, или они служили благовидным предлогом для ликвидации политического противника и почему многие из этих улик не фигурировали на судебных процессах над действительными или мнимыми заговорщиками.

Донос Шабо

…Начать надо с одного сравнительно незначительного дела — принятого 8 октября 1793 г. Конвентом по предложению дантониста Делоне декрета о предоставлении Ост-Индской компании — одной из дореволюционных монопольных компаний — права провести самоликвидацию, только под наблюдением представителей государственной власти. Подобная формулировка декрета была очень выгодна с точки зрения группы влиятельных банкиров. Депутат Конвента бывший семинарист Делоне еще в дореволюционные годы познакомился на своей родине, в Анжере, с банкиром Бенуа (его называли Бенуа из Анжера). Он подвизался на бирже на улице Вивьен и в игорном доме мадам Сен-Амарант, при этом использовал свою роль члена Комитета финансов. Делоне был особенно нужен банкирам, поскольку ему было поручено «преследовать виновных в оскорблении нации», иначе говоря, ведать политической полицией. Любовница Делоне (и другого депутата — Франсуа Шабо) мадемуазель Коинь служила горничной у некоей госпожи Аделаиды, основательницы «Братского общества обоих полов», которое посещал Эбер и где он встретился со своей будущей женой. Госпожа Аделаида была, видимо, секретным агентом прусского короля, и Делоне считали продавшимся пруссакам. Бенуа из Анжера поддерживал связи с английским банкирским домом «Бойд и Керр», явно выполнявшим какие-то задания английского министерства иностранных дел. Входивший в эту же группу коррумпированных членов Конвента бывший пастор Жан Жюльен из Тулузы выполнял в Продовольственном комитете поручения крупного спекулянта аббата д’Эспаньяка. Наиболее заметным среди них был Шабо — бывший капуцин, автор широко известной агитационной брошюры «Катехизис санкюлота». Он тайно участвовал в попытках спасения короля, получив за это немалые деньги. Однако эти закулисные махинации Шабо были мало кому известны, а в глазах публики он оставался влиятельным монтаньяром. С осени 1793 г. Шабо стал решительно выступать против левого крыла якобинцев. Немало толков вызвал неожиданный брак Шабо с молоденькой сестрой банкиров Зигмунда-Готлиба и Эммануила Фреев.

…Будем откровенны — мы не знаем, кем в действительности были братья Фрей, точнее, каковы были их подлинные занятия и планы в Париже осенью 1793 и весной 1794 г. Кое-кто считал их иностранными шпионами или, во всяком случае, контрреволюционными заговорщиками. Но прямые доказательства отсутствовали. Много позднее историки — поклонники Батца, ссылаясь на обвинения властей, безоговорочно зачисляли братьев Фрей в число его помощников, пытаясь максимально расширить круг лиц, входивших в разведывательную сеть неуловимого барона. Левые историки, исходя из обвинений, выдвинутых против Фреев, также считали ведение ими крупных дел фактически свидетельством их тайной роли шпионов Австрии. Настораживала биография братьев Фрей — бесправные чешские евреи Добруска, они получили от императора Иосифа II дворянство и — за поставки в армию во время войны с турками — дворянскую фамилию Шенфельд. Осталось неизвестным, откуда у прежних бедняков взялось крупное состояние. Впрочем, может быть, и здесь неточно уяснена взаимосвязь событий — не было ли возведение в дворянство платой за какие-то финансовые услуги, что вовсе не было редкостью в практике Венского двора.

А само стремление выходцев из третьего сословия попасть в ряды привилегированных еще ничего не говорило об их взглядах в годы революции, тому есть множество примеров, начиная с Жана-Пьера-Андре Амара, члена Комитета общественной безопасности, проводившего расследование дел дантонистов и эбертистов, включая и дело Фреев. Амар как раз накануне революции купил за большие деньги государственную должность, дававшую право дворянства, а, между прочим, Амар отнюдь не был политическим хамелеоном. Но к этому мы еще вернемся. Здесь же пример Амара приводится только для доказательства того, что компрометирующие данные, выдвигаемые против Фреев, сами по себе еще ничего не доказывают. Более того, они скорее говорят против предположения, что оба банкира были австрийскими агентами: ведь посылать в Париж людей, о которых было заведомо известно, что они пользовались благосклонностью императора, значило проявлять такой дилетантизм и легкомыслие, которые вовсе не были отличительными чертами австрийской секретной службы. Да и путешествие самих Фреев в Париж, выдача своей шестнадцатилетней сестры замуж за Шабо, получившего большое приданое жены, готовность на любой риск — говорило бы о редкостном самопожертвовании Фреев ради интересов австрийской разведки. В принятии новоявленными австрийскими дворянами фон Шенфельд фамилии Фрей (свободные) также не было ничего необычного для того времени.

Одним словом, мы остаемся лишь в области предположений, и, учитывая нравы и психологию эпохи, можно с равным правдоподобием рассматривать братьев Фрей и как австрийских шпионов, и как многочисленных тогда в буржуазных кругах энтузиастов, усвоивших идеи просветителей, видевших в революции начало осуществления этих идеалов и вместе с тем в практических делах никак не забывавших о своих денежных интересах, забота о которых — до якобинского периода — вообще не считалась малосовместимой с проповедью революционных идей[464].

Сказанное о братьях Фрей можно в целом отнести к целой группе иностранцев, которых прежде всего в интересах «амальгамы» включили в число обвиняемых на процессах эбертистов и дантонистов, но занятие которых шпионажем отнюдь не было доказано. Как бы то ни было, «австрийский» брак Шабо сделал его особо уязвимым для обвинений со стороны политических противников. И когда поползли слухи о фальсификации декрета Конвента, касающегося ликвидации Ост-Индской компании, Шабо попытался спасти себя доносом на своих сообщников…

Уже знаменитый демократический историк прошлого века Ж. Мишле писал про дело о ликвидации Ост-Индской компании, что «это странное дело становится тем более таинственным, чем более размышляешь о нем». По его мнению, компания должна была понимать, что преступление, т. е. подкуп депутатов ради фальсификации доклада Конвенту, не сможет принести ей никакой пользы. «Были ли банкиры такими глупцами, чтобы бросать деньги на дело, которое могло привести к столь мимолетному и столь сомнительному результату?»[465] Французский историк А. Матьез считал, что дело Ост-Индской компании, или «дело Шабо», «является ключом к политическим процессам периода, начиная с осени 1793 г. и кончая переворотом 9 термидора». Пролог этого дела датируется достаточно точно — последними днями сентября 1793 г.

Во второй половине прошлого века консервативный немецкий историк Г. Зибель во втором томе его широко известного труда «История революционного времени»[466] приводит содержание одного интересного архивного документа, который по каким-то причинам во Французском национальном архиве затерялся, и попытки его розыска в наши дни окончились, видимо, неудачей[467]. Из этого документа (он хранился в архивном фонде Комитета общественного спасения, составленном в конце ноября 1793 г. и озаглавленном «Заговор Эбера») явствует следующее. В конце сентября 1793 г. состоялась важная встреча Робеспьера с бывшим секретарем Дантона, влиятельным депутатом Конвента Фабр д’Эглантином. Против Фабра давно уже существовали подозрения в коррупции — второстепенный поэт, он явно не мог заработать литературным трудом немалые суммы, которые оказались в его распоряжении. Один из не благоволивших к нему историков, Л. Жакоб, напоминал уже в заголовке биографии Фабра о том, что того именовали «главой мошенников», и полагал, что он был основным виновником всего дела, связанного с Ост-Индской компанией[468].

Однако в сентябре 1793 г. Фабр еще сохранял некоторое доверие, если не расположение Робеспьера, который советовался с ним по сложным финансовым вопросам. (Через месяц, 25 октября, Конвент принял по проекту Фабра революционный календарь, что также свидетельствовало о его влиянии в кругах депутатов.) В составленном в начале декабря меморандуме для члена Комитета общественной безопасности Амара Фабр д’Эглантин датировал эту встречу с Неподкупным 25 или 27 сентября. Фабр заявил тогда Робеспьеру, что Эбер составил план постепенного уничтожения Конвента, отправив на эшафот враждебных ему или пользующихся влиянием депутатов — сначала 73 прежних сторонников жирондистской партии, потом Дантона и его единомышленника Лакруа и, наконец, самого Робеспьера. Это должно было к тому же унизить Конвент в глазах народа, сплотить санкюлотов вокруг эбертистов как инициаторов ввведения максимума и при участии послушной им «революционной армии», созданной для поддержания «максимума» и реквизиций, а также с помощью сторонников «крайних» революционеров в военном министерстве и Якобинском клубе захватить власть.

Этот документ, очевидно, не был известен А. Матьезу. Он приводит написанные Фабром уже после его ареста показания, в которых прямо указывает, что разоблачил заговор «за два месяца» до того, как это сделал Шабо. Донос Шабо, как мы увидим, был сделан 14 ноября. Матьез полагал, что Фабр ошибся и имел в виду его заявление членам комитетов общественного спасения и общественной безопасности, составленное примерно 10 октября[469] (иначе говоря, вместо двух месяцев получается немногим более месяца, а если иметь в виду встречу Фабра с членами комитетов, когда и было сделано разоблачение, состоявшуюся в середине октября[470], то как раз ровно месяц). Однако Фабр, видимо, не ошибся: стремясь подчеркнуть свои заслуги, он несколько передвинул время своего первого «разоблачения», отнеся его к середине сентября, тогда как в действительности его следует датировать, как мы уже знаем, 25 или 27 сентября.

…Итак, в числе роялистских агентов прозвучала фамилия Жака-Рене Эбера, издателя широко популярной среди санкюлотов газеты «Пер Дюшен» («Отец Дюшен»), наиболее известного идеолога левого крыла якобинцев, заместителя главы прокурора-синдика Парижской коммуны (муниципалитета) Пьера Гаспара Шометта. Сделаем сразу оговорку. Кем бы ни был на деле Эбер, он, как подчеркивал один новейший французский историк, являлся в то время глашатаем, рупором санкюлотов, народных низов Парижа[471].

Видные прогрессивные ученые, включая А. Собуля, не без основания предлагали сосредоточиться на том, что говорил «Отец Дюшен», оставляя в стороне задние мысли, которые мог иметь при этом его издатель. Вероятно, это самое правильное, если заниматься социально-политической историей периода Революции. Но такая позиция, разумеется, неприемлема, если ставить целью освещение истории закулисной стороны политических процессов в революционные годы.

Эбер, богатевший благодаря доходам от своей издательской деятельности, всем образом жизни напоминавший преуспевающего нувориша, имел мало общего с созданным им литературным героем, печником отцом Дюшеном, который должен был представлять обобщенный образ плебейского выходца из низов, патриота-революционера, плоть от плоти парижской санкюлотерии. Надо оговориться, что в самом таком отстаивании интересов народной массы, подчеркнуто оставаясь вне ее, не было ничего отличавшего Эбера от других вождей якобинцев, от Робеспьера или Сен-Жюста, если взять наиболее известные примеры. Но ведь они в своих речах и статьях и не надевали личину человека из народа, как это делал Эбер. Он обращался к санкюлотской массе от имени отца Дюшена, тщательно воспроизводя стиль речи парижского плебейства, его склонность не стесняться в выражениях, к подозрительности или прямому недоверию ко всем богатым и власть имущим.

Несомненно, что для Эбера это была лишь удобная маска. Достаточно сказать, что одновременно со своей знаменитой газетой «Отец Дюшен» Эбер с 1791 г. и до своей гибели издавал еще одну — «Журналь дю суар», в которой совершенно отсутствует плебейский жаргон папаши Дюшена (это относится и к его брошюрам, выпускавшимся по разным поводам). Но, отбросив стиль, зададимся вопросом: насколько «Отец Дюшен» выражал подлинные взгляды Эбера, а не те, которые тот высказывал, чтобы завоевать себе популярность среди санкюлотов? А если это была только маскировка революционности, то осуществлялась она Эбером лишь ради приобретения влияния и коммерческого успеха для своего издания (и то и другое было вполне достигнуто) или же прежде всего для использования завоеванного политического авторитета?

…Робеспьер лишь принял к сведению разоблачения, которые сделал Фабр во время их беседы. А 12 или 13 октября Фабр потребовал, чтобы его выслушали 10 депутатов, включая Робеспьера и Сен-Жюста, из числа членов комитетов общественного спасения и общественной безопасности. Фабр обвинил во взяточничестве и интригах Проли, Перейра (оба иностранцы), Дефье, Дюбисона, а также в попустительстве им со стороны Шабо, Жюльена и Эро де Сешеля. Фабр напомнил, что Проли, Перейра и Дюбисон были посланы жирондистами с миссией к генералу Дюмурье накануне его предательского перехода на сторону неприятеля, а потом продолжали свои интриги среди патриотов. Не странно ли, что Проли сует нос во все дела, не имеющие к нему никакого отношения? Почему Проли и Дефье, изображающие из себя рьяных патриотов, неизменно оказывались сподвижниками подозрительных и опасных иностранных банкиров? Не странно ли, что эта четверка знала все секреты правительства за две недели до того, как о них становилось известным Конвенту? Как они могли заранее предсказывать назначения на важные государственные посты? Продолжая задавать эти и подобные им вопросы, Фабр обрушился особо на члена Комитета общественного спасения Эро де Сешеля, обвиняя его в потворстве Проли, в выдвижении непроверенных обвинений против Дантона, в содержании частного «бюро с восьмьюдесятью сыщиками», что одно это доказывает его роль как главаря заговора… (как раз в это время Эро де Сешеля заподозрили в выдаче агентам главы роялистской разведки, а значит, вражеским правительствам всех секретных решений Комитета общественного спасения, что, к слову сказать, не соответствовало действительности)[472].

Что же дает сравнение первого «разоблачения» Фабра 25 или 27 сентября, сделанного только для одного Робеспьера (по позднейшему утверждению Фабра, еще и для Сен-Жюста), со вторым, которое выслушали десять членов обоих комитетов? Во втором заявлении Фабра исчезло имя Эбера. То же самое относится и к резюме обвинений, составленному Фабром для Амара, которому было поручено расследование «дела Шабо» (оно было опубликовано Матьезом). Робеспьер 16 октября, после казни Марии-Антуанетты и всего через несколько дней после заслушивания (13 октября) Конвентом дела Ост-Индской компании и второго заявления Фабра, узнал о передаче за границу секретной информации о действиях Комитета общественного спасения. Неподкупный был готов подозревать в этом Эро де Сешеля, от которого он хотел отделаться по ряду причин, но не вступать в конфликт с Коммуной, возглавлявшейся тогда Шометтом и Эбером. Видимо, позиция Робеспьера была известна Фабру, отсюда и его умолчание об Эбере. Сведения, сообщенные Фабром, могли укрепить Робеспьера в подозрении, что некоторые из агентов Питта действуют под маской «крайних» революционеров и вертят такими дезориентированными лицами, как Эбер, натравливают патриотов друг на друга. Ему казалось, что такими агентами являются Дефье, Перейра, Проли, Дюбисон — активные участники кампании дехристианизации, развернувшейся в ноябре и могущей настроить массу верующих (особенно крестьянства) против республики. Возможно, Неподкупный был совсем недалек от истины.

10 ноября Шабо и Базир повторили в Конвенте заявление Фабра, не называя, однако, никаких имен. В этой связи был принят декрет, запрещающий подвергать аресту депутатов до того, как они будут выслушаны на заседании Конвента. В ответ, выступая в Якобинском клубе, эбертисты утверждали, что цель декрета — спасти 73 жирондиста, повернуть вспять развитие революции, и потребовали расследовать поведение Шабо. После этого Конвент 12 ноября отменил декрет, принятый за два дня до этого. Вместе с тем 10 ноября дантонист Фелиппо потребовал, чтобы члены Конвента представили отчет о своих доходах и принадлежащей им собственности. По мнению некоторых историков, закулисным вдохновителем демарша Фелиппо был сам Батц, который хотел дать понять Шабо, что он «раскрыт». Напрасно встревоженный Базир выступил против этого предложения: «Не заглатывайте с такой поспешностью крючок, который нам подбрасывают злодеи с целью растерзать одного за другим». Не начал ли один из подкупленных депутатов догадываться о плане Батца? 13 ноября в Якобинском клубе Базир напал на Эбера, потребовавшего исключения Шабо из клуба. А на следующий день, 14 ноября, чувствуя неминуемость близкого разоблачения, депутат Шабо попытался спасти себя, явившись к Робеспьеру и выдав ему своих сообщников. Себя же бывший капуцин представил участвовавшим в финансовых махинациях и в политическом заговоре с единственной целью — передать врагов Республики в руки правосудия.

А. Матьез, который посвятил специальное исследование делу Ост-Индской компании, в своей другой работе «Французская революция» так суммировал содержание показаний Шабо, сделанных им при свидании с Робеспьером. Шабо рассказал, что барон де Батц и его агент банкир Бенуа подкупили Делоне и Жюльена из Тулузы, чтобы поживиться за счет Ост-Индской компании, и передали ему 100 тыс. ливров для подкупа Фабра д’Эглантина, но он, Шабо, не выполнил это поручение; Батц давал взятки также эбертистам, дабы те оговаривали депутатов, которых он старался подкупить. Шабо намекал, что Эбер, Дюфурни и Люлье, обвинявшие Шабо, являлись агентами Батца. Этот последний, если верить Шабо, стремился не только обогатиться. Он желал низвергнуть Республику, обесчестить депутатов, которых сначала подкупал. Его заговор имел два ответвления: подкупленные — Делоне, Бенуа, Жюльен из Тулузы — и клеветники, представленные эбертистами. Батц уже ранее пытался спасти королеву. Шабо обвинял Эбера в том, что тот приказал перевести Марию-Антуанетту в Тампль по просьбе бывшей графини де Рошуар. Революционные меры эбертистов, по уверению Шабо, были средством привить народу отвращение к революции и толкнуть его на мятеж.

О беседе Робеспьера с Шабо известно со слов обоих участников этого свидания. Робеспьер порекомендовал неожиданному гостю немедля повторить его разоблачения перед соответствующими властями — иначе говоря, перед Комитетом общественной безопасности, которому и передать 100 тыс. ливров, полученных от Батца. Шабо со своей стороны в последующих заявлениях неоднократно утверждал, что при встрече Робеспьер потребовал от него «щадить патриотов», т. е. Эбера и Фабра д’Эглантина. Враждебность Робеспьера к Шабо была, несомненно, результатом махинаций этого депутата-дантониста, о которых Неподкупный знал от Фабра д’Эглантина, пытавшегося отмежеваться от своих сообщников. Вместе с тем, будучи дантонистом, подобно Шабо, Фабр всячески пытался приписать участие в злоумышлениях против революционного правительства также лидерам эбертистов. Впрочем, разделяя ненависть Шабо к Эберу, Фабр до поры до времени умело скрывал ее от Робеспьера и даже советовал не трогать издателя «Отца Дюшена».

Робеспьер, помимо нежелания вносить раскол между революционным правительством и Коммуной, мог сомневаться в сведениях, сообщенных ему Шабо. Как уже отмечалось, Шабо в своем доносе говорил о плане оклеветать и подкупить членов Конвента, как его побуждали дать взятку Фабру, но он, Шабо, якобы взамен этого принес переданные ему 100 тыс. ливров в Комитет общественной безопасности. Робеспьер счел это сообщение доказательством плана натравить различные группы монтаньяров друг на друга, который, видимо, действительно лелеял Батц. Иными словами, этот план не казался химерой такому проницательному политику, каким несомненно был Робеспьер. Вероятно, он уже тогда счел Батца главой заговорщиков, тогда как комитеты в целом стали серьезно смотреть на действия барона только весной 1794 г.[473]

Шабо, конечно, свидетель, не заслуживающий особого доверия, тем более что незадолго до этой встречи с Робеспьером он подвергался резким нападкам со стороны Эбера и Дюфурни, которых изображал роялистскими агентами. Проверить утверждения Шабо непросто. Сохранилось более трех десятков писем Шабо из тюрьмы, адресованных Робеспьеру, Дантону и Комитету общественного спасения. Но это лишь часть из них. Некоторые протоколы допросов Шабо исчезли, по крайней мере их не видели с 1795 г. Однако это лишь означает, что утверждения Шабо нельзя принимать за чистую монету, если не имеется подтверждения из других независимых источников. Ошибкой было бы и просто отбросить их, тем более что они были приняты всерьез революционным правительством. А. Матьез первоначально, в 1920 г., писал, что Шабо пытался отвлечь внимание от реальной финансовой аферы разоблачением мифического политического заговора. Однако через четыре года Матьез пришел к прямо противоположному выводу, считая, что в действительности имело место и то и другое[474].

Хотя атаки эбертистов против революционного правительства осенью 1793 г. не увенчались успехом, эбертисты оставались нападающей стороной. Октябрь и первая половина ноября 1793 г. прошли под знаком резких выступлений Эбера против сторонников Дантона — переметнувшихся в его лагерь Шабо и Базира, Тюрио, Фрерона и Барраса, Делакруа и Лежандра. Это наступление встречало слабый отпор дантонистов, часть из наиболее влиятельных лидеров которых, включая самого Дантона, находилась вне Парижа. Сохраняли молчание и остававшиеся в столице Демулен и Фабр д’Эглантин. Впрочем, последний, как мы убедились, втайне действовал. Робеспьер, по крайней мере до конца 1793 г., пытался предотвратить прямую конфронтацию группировок внутри Горы. Он ничего не предпринял в связи с доносом Фабра на Эбера, вместе с тем защищая первого от нападок со стороны издателя «Отца Дюшена». Лишь после того, как из показаний Делоне стало известно о роли Фабра в фальсификации декрета о ликвидации Ост-Индской компании, он был арестован 12 января 1794 г.

Робеспьер в это время надеялся избежать разрыва и с Дантоном, хотя в руки Неподкупного попал переводной вексель английского министерства иностранных дел, выписанный, видимо, на имя Дантона. Робеспьер оставил этот вексель в своих бумагах, где он был обнаружен уже после 9 термидора. И Шабо, и Базир утверждали, что Делоне и Бенуа вовлекли Дантона и близких к нему Делакруа, Паниса и Робера в различные финансовые спекуляции. Вдобавок Шабо уверял, что Бенуа, которого Дантон, будучи министром юстиции, дважды посылал с секретными поручениями, являлся роялистским агентом. Шабо еще до ареста обо всем рассказал дантонисту Куртуа для передачи Дантону (может быть, это и послужило толчком для возвращения Дантона в Париж во второй половине ноября 1793 г.)[475].

Аресты в Брюмере

Вернемся к событиям 14 ноября, когда Шабо сделал свои разоблачения Робеспьеру. По словам Шабо, ему очень не понравился совет Робеспьера обратиться в Комитет общественной безопасности, который помещался в Тюильри, ведь, мол, он, Шабо, знал, что чуть ли не половина членов комитета связана или даже подкуплена Батцем. Тем не менее по совету Робеспьера, равносильному приказу, Шабо сразу же отправился в Комитет общественной безопасности и нашел там в одной из комнат полицейского по фамилии Озан, которому и передал 100 тыс. ливров в качестве вещественного доказательства. Потом Шабо зашел к Амару (который, по утверждению бывшего капуцина, через Делоне якобы получал взятки от финансовых дельцов). Амар не стал слушать Шабо, сразу заявив:

— Я не желаю давать никакого хода этому делу.

Тогда Шабо бросился к другому члену Комитета, Жаго (к слову сказать, ближайшему сотруднику Амара), с воплем:

— Жаго! Жаго! Я надеюсь только на тебя… Твои коллеги подкуплены — Давид (известный художник. — Е. Ч.), Панис, Лавиконтери, Амар.

Шабо торопливо начал выкладывать свои подозрения, смягчив все, что касалось Фабра и Эбера. Входившим в комнату членам Комитета общественной безопасности Жаго затем пересказал то, что узнал от Шабо. Было решено потребовать от него письменного текста разоблачений. Поскольку Шабо явился в сопровождении дантониста Клода Базира, тому было предложено внести уточнения в свое сообщение. Что касается Шабо, то ему за подписью Вадье, Амара, Жаго и других членов комитета выдали расписку в получении 100 тыс. ливров и заявления о заговоре, ставившем целью путем подкупа и клеветы привести к роспуску Конвента. Шабо считал, что получил уже гарантию безопасности, но жестоко ошибся. Его беспокоило лишь то, что не были приняты меры к аресту заговорщиков. Утром 16 ноября, встретив Эбера, с которым он внешне сохранял дружеские отношения, Шабо пригласил его к себе на ужин. Эбер согласился, хотя наверняка знал о доносе, поскольку имел своих людей среди чиновников Комитета общественной безопасности. Вечером 16 ноября, около 11 часов, Шабо вновь пришел в комитет и заявил, что, если тот не будет действовать, он завтра разоблачит заговор с трибуны Конвента.

— Представьте нам доказательства этого знаменитого заговора, — ответили Шабо.

— Я могу представить вам нечто более существенное.

— Что же?

— Завтра в восемь часов вечера у меня на улице д’Анжи Сен-Оноре соберутся главари заговора барон Батц и Бенуа. Я готов подвергнуться аресту, прикажите арестовать меня вместе с ними. Однако ни члены комитета, ни его секретарь Сенар не желали ареста барона.

— Хорошо, мы прикажем вас арестовать, — ответили Шабо.

Действительно, было принято решение о немедленном аресте Шабо, Базира, Жюльена из Тулузы, Делоне и содержании их под стражей без права встречи и переписки друг с другом. Кроме того, было предписано арестовать двух финансистов — Дюруа и англичан Уолтера Бойда, банкира Питта, литератора Дюбисона, австрийского агента дельца Проли, ставшего секретарем Эро де Сешеля, и нескольких случайных лиц (среди них оказался и Сен-Симон, будущий выдающийся теоретик домарксова социализма, — его спутали с банкиром Симоном, сбежавшим за границу). Приказ об аресте был подписан в числе других Робеспьером, Бийо-Варенном, Амаром и Жаго. Матьез в этой связи отмечает, что комитеты отказались от предложения Шабо арестовать заговорщиков, застав их на месте преступления — при дележе полуценных денег. Впоследствии Шабо в своих заявлениях настойчиво повторял, что ему не дали возможности доказать существование заговора и участие в конспирации лиц, о которых он писал в своем заявлении.

Шабо по существу не последовал или не вполне последовал совету Робеспьера «щадить патриотов». Во-первых, в письменном заявлении он, правда в завуалированном виде, намекнул на участие издателя «Отца Дюшена» в заговоре. Во-вторых, настойчиво предлагая разоблачить главарей заговора, представить доказательства их преступлений, он явно имел в виду в числе других и Эбера. Иначе говоря, поверив Шабо, комитеты должны были бы принять меры против Эбера и тогда активно поддерживавшей его Коммуны Парижа. Его арест мог бы иметь далеко идущие политические последствия. В этих условиях комитеты предпочли арестовать Шабо и его друзей, явно замешанных по крайней мере в финансовых спекуляциях. По какой-то причине — сознательно или из-за случайной ошибки Сенара — в ордере об аресте по обвинению в коррупции Шабо, Базира, Делоне и Жюльена вместо слов «арестовать в восемь часов вечера» стояло: «Арестовать в восемь часов утра». И в восемь часов утра Шабо был арестован.

Большая часть лиц, которых назвал Шабо еще 14 ноября в разговоре с Робеспьером, явно предупрежденная, успела скрыться. В их числе помимо Батца, Бенуа, Проли, Симона были банкиры Дюрей и У. Бойд, уже за несколько дней до этого бежавший в Англию. Когда чиновники муниципальной полиции Шарбонье и Озан, подкупленный Батцем, утром явились в дом к Шабо, совсем не ждавшему таких посетителей, он выразил протест против того, что ему помешали разоблачить заговор. Озан согласился лишь принять письменное заявление Шабо на этот счет. Арестованный был немедля доставлен в тюрьму Люксембург и помещен в одиночную камеру.

Как уже отмечалось, Шабо передал в Комитет общественной безопасности полученную им взятку в 100 тыс. ливров полицейскому чиновнику Озану. Сорокалетний Огюстен-Франсуа Озан, отец восьми детей, до 1789 г. был судебным исполнителем. Он выдвинулся в годы Революции сначала как капитан национальной гвардии секции Ломбард, а потом в качестве рьяного полицейского офицера. По его собственным показаниям, следствием его рвения был арест 300 человек, из которых 27 угодили на гильотину. Образцовым полицейским считался и его коллега Луи-Франсуа Лежен. Оба они не имели других источников существования, кроме очень скудного жалованья. Вероятно, денежные соображения были решающими при оказании этими полицейскими чинами различных услуг, никак не соответствующих интересам службы. Озан, получив в ночь с 16 на 17 ноября приказ об аресте Шабо и Жюльена из Тулузы, поспешил к бывшему аббату Эспаньяку — крупному дельцу, который был тесно связан с Жюльеном из Тулузы и не раз пытался спасти этого нечистоплотного спекулянта и биржевика от наказания (факт этот выплыл позднее, во время суда над Эспаньяком).

Когда полицейский отряд во главе с Лежеиом явился к депутату Конвента Базиру, тот, еще более пораженный, чем Шабо, спросил: «Не подверглись ли аресту граждане Шабо, Лоне (Делоне. — Е. Ч.) из Аижера, Жюльен из Тулузы, а также Эбер, помощник прокурора Коммуны?» Лежен ответил, что у него имеется лишь приказ об аресте Базира. Позднее на день был арестован и препровожден в ту же тюрьму Люксембург Делоне из Анжера.

Полицейские явились и в дом Жюльена из Тулузы. Однако тот, по словам его жены, находился в отъезде, в деревушке Куртален, неподалеку от столицы. В ночь с 17 на 18 ноября Озану и его коллеге Лежену было поручено отправиться в Куртален, на бумажную мануфактуру, чтобы арестовать находившегося там Жюльена. Но в ту же ночь Озан совершил поступок, который явно не входил в его служебное положение и скорее свидетельствовал о желании его нарушить. Выше говорилось о том, что Озан, получив приказ об аресте Шабо и Жюльена из Тулузы, поспешил к аббату Эспаньяку. До революции аббат вместе с Клавьером, впоследствии жирондистским министром, являлись финансовыми агентами королевского министра Калонна, тогда как агентами его соперника Бретейля были Мирабо и Батц. Эспаньяк был поставщиком армии Дюмурье, который защищал его от критики, в дальнейшем его поддерживал друг Дантона генерал Вестерман. Друг Шабо и Жюльеиа из Тулузы Эспаньяк нажил миллионы на финансовых спекуляциях. С лета 1793 г. он находился под домашним арестом, впрочем не очень стеснявшим его свободу. О содержании ночного разговора Озана и Эспаньяка можно лишь догадываться. Впоследствии на суде Эспаньяк уверял, что о бегстве Жюльена они с Озаном якобы не говорили.

Прибыв в Куртален, Озан и Лежен рано утром 18 ноября направились к зданию, где должны были находиться Жюльен и еще один депутат Конвента — Тибо (оба имели поручение выяснить, как ведется работа на бумажной мануфактуре). Жюльена застали еще в постели. Он внешне спокойно подчинился приказу и только попросил Лежена дать ему копию распоряжения. Пока полицейский составлял бумагу — дело уже происходило в присутствии Тибо, — арестованный попросил на минуту отлучиться из комнаты. Получив разрешение, он вышел… и не вернулся. Тщетно прождавшие его несколько минут Озан, Лежен и Тибо неожиданно узнали от слуги, что он видел Жюльена, удалявшегося от дома. Все трое бросились преследовать беглеца, но тщетно. Местные власти вскоре активно включились в поиски, но тоже без успеха (Жюльен сумел укрыться в Париже и вышел из подполья после контрреволюционного переворота 9 термидора). Так излагали это происшествие Лежен и Озан. Их показания, вероятно, точны в описании того, что происходило в присутствии Тибо, но не исключали возможность предварительного сговора Лежена и Озана с Жюльеном.

Это не укрылось от внимания властей в Париже, и 20 ноября 1793 г. оба полицейских были заключены в Люксембургскую тюрьму по обвинению в том, что способствовали бегству Жюльена. 7 января 1794 г. дело рассматривал Революционный трибунал, который признал их невиновными в сознательном потворстве бегству Жюльена, но за недобросовестное исполнение служебного долга они были приговорены к двум годам тюрьмы каждый. Относительно мягкое решение трибунала, вероятно, было вызвано нежеланием компрометировать Тибо, роль которого могла быть не столь невинной, как он ее изображал, а также тем, что подсудимые точно выполнили приказ об аресте Шабо и Базира. И главное, в это время еще не было известно о ночном свидании Озана с Эспаньяком.

Круг лиц, которые в биографиях Батца фигурируют в качестве его агентов или сообщников, определялся историками на основании — помимо мемуаров самого барона — прежде всего показаний Фабра и Шабо, нашедших потом отражение в официальных материалах, докладов двух членов Комитета общественной безопасности — Амара и Лакоста, а также обвинительных заключений на процессах эбертистов, дантонистов, «красных рубашек» и т. п. Возникает вопрос: чему же можно было верить в показаниях Фабра и Шабо, если эти показания нельзя проверить путем сравнения с данными других источников? Ведь как Фабр, которого Сен-Жюст называл «современным кардиналом Рецем» (по имени известного демагога и интригана времени Фронды), так и Шабо могли лгать, когда правда была им невыгодна, исходя из политических или личных мотивов.

Впрочем, в отношении Шабо этот критерий также не всегда годится, так как во время своей добровольной явки в Комитет общественной безопасности он находился в состоянии крайней паники. Надеясь спасти свою голову, он, возможно, умалчивал лишь о том, что грозило ему смертельной опасностью, в том числе и о его роли в «деле Ост-Индской компании», во всем остальном стараясь придерживаться фактов, не ставя под сомнение «чистосердечность» признаний. Более того, он не скрывал (в этом мы убедимся ниже) даже фактов, которые, казалось бы, ему было бы выгоднее утаить. Историк А. Летапи подчеркивает, что Батц и его сообщники, узнав о разоблачениях Шабо, успели скрыться до того, как 17 ноября была сделана попытка их ареста. Но тогда, если следовать этой логике, о доносе Шабо должен был быть поставлен в известность и Эбер. Заговорщики вряд ли могли заранее узнать, что в приказе комитета об арестах, который был издан в ночь с 16 на 17 ноября и начал осуществляться на рассвете 17 ноября, отсутствовала фамилия Эбера, ведь в разоблачениях она фигурировала: между тем Эбер явно не принял в эти дни никаких мер против ареста.

В своем заявлении от 26 брюмера (16 ноября) Шабо характеризовал закон о максимуме как контрреволюционный маневр с целью остановить подвоз продовольствия и, доведя народ до полного отчаяния, вызвать контрреволюцию. Он уверял, что эбертисты, навязавшие Конвенту этот закон, были агентами Питта. «Заговорщики (т. е. Делоне, Жюльен из Тулузы и Батц. — Е. Ч.), — писал Шабо, — заявили мне, что закон о максимуме был форсирован для того, чтобы вызвать гражданскую войну. Этот злосчастный результат мог быть вызван уже одной таксой на заработную плату»[476]. Не имея возможности точно определить, верно ли это обвинение, зададимся хотя бы вопросом: правдоподобно ли оно? Ответ может быть только положительным. Несомненно, что закон о максимуме на продовольствие, встреченный с таким одобрением санкюлотами, ожидавшими от него улучшения своей участи (хотя они в лучшем случае лишь смирились с максимумом на заработную плату), противоречил интересам буржуазии: она была готова терпеть только потому, что это было совершенно необходимо в чрезвычайных условиях военного времени. Недаром этот закон постоянно нарушался[477] (он строго выполнялся лишь в отношении заработной платы) и вскоре после 9 термидора был отменен сначала фактически, а зимой 1794/95 г. и юридически.

В сознании идеологов буржуазии, какими были дантонисты, — людей, воспитанных на экономических идеях Просвещения, — максимум лишь ликвидировал стимул для производительной деятельности, побуждал собственников прятать продовольствие и другие товары, одним словом, был способен привести только к «равенству нищеты», усилению голода и лишений. Об этом прямо заявлял Камиль Демулен в своей газете «Старый кордельер», об этом писали и другие органы печати, сочувствовавшие дантонистам. Так же рассуждали и в роялистских кругах, надеясь на то, что максимум будет способствовать крушению Республики. Таким образом, обвинение Шабо было вполне правдоподобно, что, конечно, отнюдь не значит, что оно соответствовало истине. Куда более важным является вопрос: не был ли заговор целью диффамации Конвента, которую Шабо приписывал Эберу и барону Батцу, не явился ли он изобретением этого депутата-дантониста, отчаянным средством заставить замолчать нападавшего на него «Отца Дюшена»? С этим тесно связан другой вопрос — в какой мере был реальностью политический заговор Батца, а в какой это были лишь закулисные маневры крупного финансового воротилы, интересам которого могло грозить намечавшееся законодательство? И даже если он имел место, это еще не значит, что все лица, так или иначе причастные к заговору, разделяли или даже были осведомлены о его конечных целях[478].

Чем же руководствовались комитеты, принимая решение об аресте Шабо и других депутатов, заговорщики из числа членов комитетов, если таковые имелись и принимали участие в решении судьбы Шабо, и, наконец, служащие Комитета общественной безопасности — непосредственные исполнители его приказов? Комитеты, как мы знаем, поторопились произвести аресты, чтобы не дать Шабо возможности выступить в Конвенте со своими разоблачениями (иначе говоря, с обвинением Эбера и ряда других лиц). Это могло объясняться стремлением сохранить хотя бы внешнее единство Горы. Защищая Эбера, комитеты руководствовались, как они считали, интересами Революции. Но вместе с тем намерение пройти мимо обвинения, брошенного влиятельному деятелю, в то время как людей по куда менее определенному подозрению бросали в тюрьмы и посылали на эшафот, вряд ли было тактикой, в пользу которой можно найти достаточно благовидные предлоги. Возникает вопрос: не пошли ли здесь комитеты на поводу у тех лиц, которые были кровно заинтересованы в том, чтобы отвергнуть разоблачения Шабо, поскольку сами находились в связи с заговорщиками? И еще вопрос — хотели ли комитеты ареста тех участников заговора, которые должны были собраться у Шабо, иными словами — было ли распоряжение арестовать Шабо утром, а не вечером 17 ноября результатом чьей-то оплошности, либо эта оплошность была осуществлением хорошо продуманного плана?

Во всяком случае, уклонившись по какой-то причине от раскрытия политического заговора, комитеты вместе с тем решили довести до конца расследование несравнимо менее важного дела Ост-Индской компании. Трудно не усмотреть в таком решении желание окончательно скомпрометировать и вывести из игры Шабо — главного обвинителя Эбера и других лиц, которые могли подтвердить показания бывшего капуцина. Между прочим, отметим, что позднее не удалось найти бумаг Шабо. О них вспомнили лишь в апреле 1794 г. Полицейские чиновники Нис и Лапорт, допустившие это похищение, были немедленно арестованы, но все бумаги Шабо бесследно исчезли. Именно это и вызвало гнев Жаго и Вадье, настоявших на проведении расследования пропажи. Выяснилось, что комиссаров сопровождало какое-то третье лицо, фамилия и местопребывание которого остались неизвестными. В комитете, по всей видимости, решили, что третий неизвестный был самим Батцем (некоторые историки считают, что Батца сопровождали его сообщники, снабженные фальшивыми документами на имя Лапорта и Ниса). Расследование, которое приказал провести Комитет общественной безопасности, как всегда, когда это касалось Батца, не привело к каким-либо результатам.

Одновременно с приказом об аресте Шабо от 17 ноября (27 брюмера) Комитет общественной безопасности решил провести следствие по поводу ставшей ему известной фальсификации декрета о ликвидации Ост-Индской компании. Об этом, и только об этом, Амар поставил в известность Конвент, одобривший ранее произведенные аресты депутатов. В тот же день Фабр представил Амару объяснительную записку, в которой рассказывал, как он в начале октября отредактировал текст декрета, представленный ему Шабо, и подписал его, как Шабо позднее показал ему заново переписанный текст, в котором будто бы учитывались сделанные им исправления и который он, Фабр, подписал, не читая. В этот момент никто не ставил под сомнение честность Фабра и правомерность его действий.

В день ареста Шабо Робеспьер выступил в Конвенте с докладом о политическом положении Республики. В общей форме в нем осуждались «жестокая умеренность» и «систематические преувеличения лжепатриотов», которые «насильно толкают повозку революции на гибельный путь» и которых оплачивают за это за границей. Через несколько дней, 1 фримера (21 ноября), Робеспьер в Якобинском клубе резко осудил атеизм, имея в виду руководителей Клуба кордельеров. Вместе с тем Робеспьер явно щадил Эбера. С какой целью? Вероятно, прежде всего он еще надеялся сохранить не только честь, но и единство Горы. А возможно, не имея безусловных доказательств вины Эбера, Робеспьер вместе с тем учитывал, что издатель «Отца Дюшена», зная о выдвинутых против него обвинениях, будет слабо отстаивать свои позиции. Как бы то ни было, Робеспьер ни словом не упомянул об обвинениях, выдвинутых Шабо, напротив, он напал на Дантона и обрушился на не названных по имени интриганов, которые стремятся с помощью клеветы посеять разногласия среди патриотов.

Неподкупный критиковал требование дехристианизации, бесполезных казней (оставшихся депутатов-жирондистов, сестры короля — Елизаветы), но вместе с тем защищал персонально некоторых лиц, выдвигавших эти требования, в том числе главу Коммуны Шометта и Моморо, ограничиваясь лишь обвинениями против Проли, Дюбисона, Перейра, указанных ему Фабром еще 12 октября и с тех пор арестованных как агентов заграницы. Эбер косвенно также был поставлен под защиту. Он даже на заседании 1 фримера благодарил Робеспьера за заступничество против клеветы. Вместе с тем, резко изменив свою прежнюю отрицательную позицию в отношении Дантона, Эбер призвал его «прийти и объясниться по-братски в Якобинском клубе». Расчет Эбера, видимо, состоял в том, чтобы заполучить влиятельного союзника, который мог бы выступить в Конвенте в его защиту, против возможных обвинений со стороны комитетов. Опираясь на помощь Коммуны, эбертистских газет и поддержку Дантона, можно было выдержать любой натиск. Эбер рискнул даже на этом заседании открыто обрушиться на Шабо, поскольку аудитория ничего не знала об обвинениях, выдвинутых «коварным монахом». Однако до начала января 1794 г., оставив из осторожности тему дехристианизации и не упоминая Шабо, Эбер сосредоточил гнев «Отца Дюшена» на дантонистах Демулене, Фелиппо, а также Фабре.

Интересно отметить, что из второго бюллетеня д’Антрега, датированного 11 ноября и, следовательно, базирующегося на информации, отправленной из Парижа не ранее начала ноября, когда еще не разразился скандал с делом о ликвидации Ост-Индской компании, явствует, что роялистскому подполью было уже кое-что известно о том, что в победившей партии явно наметилась трещина в отношениях между группировкой во главе с Робеспьером, которая преобладает в Комитете общественного спасения, и другим комитетом, наблюдавшим за роялистами (речь идет о Комитете общественной безопасности). И далее следуют очень любопытные слова: «Они (руководители роялистского подполья. — Е. Ч.) с помощью своих агентов побуждают этот комитет к захвату власти и облегчают ему получение для этого средств, но не для достижения успеха, а для создания новой фракции в Конвенте. Базир и Шабо состоят в этом комитете. Ход событий уже достиг крайней точки после 8 ноября, что должно произвести шок в Конвенте».

Эта корреспонденция содержит явные неточности. Например, к партии Робеспьера отнесены Сиейес, Паш, Шометт. Но неточности были неизбежны в условиях происходившей тогда и далеко еще не закончившейся перегруппировки сил. Вместе с тем «Парижское агентство» — информаторы д’Антрега, зная о существовании параллельной подпольной организации и о ее планах, не имели четкого представления о руководителе (или по крайней мере не решились сообщить об этом д’Антрегу). В то же время корреспонденты д’Антрега еще до того, как скандал с Ост-Индской компанией выплыл наружу, поняли, что готовится роялистская провокация с целью использовать еще только намечавшиеся разногласия между комитетами. Эта информация целиком подтверждает показания Шабо, считавшего дело Ост-Индской компании результатом махинаций Батца. Упомянем, что Леметр, один из главных агентов д’Антрега, поддерживал дружественные отношения с Дантоном и Эбером. Как бы то ни было, «Парижское агентство» смогло в начале ноября предсказать события, которые еще только должны были произойти и стали известными из доклада Амара в Конвенте об аресте Шабо и других депутатов, сделанного лишь 18 ноября.

Как уже отмечалось, Эбер в своей газете «Отец Дюшен» и в выступлении 21 ноября в Якобинском клубе, глухо упомянув об обвинениях, выдвинутых Шабо, с негодованием их отверг. Однако он не потребовал расследования этих обвинений. Более того, в течение последующих полутора месяцев, вплоть до начала января, Эбер явно избегал упоминать имя Шабо и вообще стал намного реже бывать в Якобинском клубе. За 8 дней — от 8 до 16 ноября (18–26 брюмера), т. е. до дня подачи Шабо письменного заявления, Эбер выступил на каждом из пяти заседаний Якобинского клуба. С 16 ноября 1793 по 4 января 1794 г. состоялось 26 заседаний. Эбер поднимался на трибуну только на восьми заседаниях. Шесть из его выступлений были совершенно незначительными. Остаются речь, произнесенная 21 ноября, о которой уже говорилось, и выступление 21 декабря, когда Эбер обличал «предателей» — Фабра д’Эглантина и Филиппо. Только II декабря Эбер мимоходом упомянул о Шабо, заявив, что он «не обедал с его австриячкой» (прозвище, под которым фигурировала Мария-Антуанетта).

В трех номерах «Отца Дюшена» (№ 313, 314, 315) Эбер обещал не выпускать из виду Шабо. Однако в последующих номерах имя «коварного капуцина» исчезает вовсе со страниц, так же как «дело Ост-Индской компании» и «Заговор Батца», намеревавшегося похитить из Тампля королеву, о которых говорил весь Париж и о которых Эбер благодаря связям в полицейском управлении и Коммуне Парижа мог получить самые надежные сведения. Вместо этого в центр внимания становятся обличения казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты, давно бежавшего за границу Дюмурье, уже осужденных и погибших жирондистов Петиона, Бриссо, Ролана или английского короля Георга III, а то и общие рассуждения о не названных по имени изменниках. Исключение было только для Камила Демулена и Филиппо, но для этого были особые причины: в декабре началась атака дантонистов против Эбера и его сторонников.

Дантон еще в середине октября 1793 г., после того как он потерпел неудачу в попытках спасти жирондистов и королеву, уехал в Арси-сюр-Об, где оставался до середины ноября, т. е. до получения известия об аресте Шабо и Базира. Вечером 18 ноября Дантон прибыл в Париж с целью поддержать обвинения, выдвинутые Шабо и Базиром против эбертистов. С 24 ноября 1793 по 16 марта 1794 г. Дантон получил из тюрьмы от Шабо пять подробных писем, в которых он открыто обвинял Эбера в связи — через Делоне — с бароном Батцем.

Во второй половине ноября Робеспьер стал клеймить дехристианизацию. Он не называл еще Эбера по имени, но в отличие от прежних своих заявлений осенью по этому вопросу, когда Неподкупный осуждал лишь саму политику, но не мотивы, которыми руководствовались организаторы кампании по дехристианизации, теперь он именовал ее контрреволюционным заговором иностранцев. По его настоянию Проли, Дефье, Дюбисон и Перейра были исключены из Якобинского клуба. Дантон в это время тоже резко критикуя дехристианизацию, вместе с тем стал призывать к смягчению террора, к усилению власти Комитета общественного спасения, чтобы ослабить влияние эбертистской Парижской коммуны, возглавлявшейся Шометтом. В Якобинском клубе Робеспьер взял под защиту эбертистов. Лишь в конце декабря стал заметен отход Робеспьера от поддержки дантонистов, возможно из опасения вызвать раскол в Комитете общественного спасения, ряд членов которого решительно осуждали вождя «снисходительных». После выявления роли Фабра в «деле Ост-Индской компании» Робеспьер пришел к убеждению, что обе фракции — и эбертисты и дантонисты — являются врагами революции[479].

5 декабря 1793 г. появился первый номер газеты «Старый кордельер» Камила Демулена, ставшей рупором Дантона. Лейтмотивом новой газеты были атаки против эбертистов, их политики дехристианизации, требование прекращения революционного террора, ликвидации ограничений свободы печати. Эбертистов Демулен именовал иностранными агентами в Париже, «санкюлотами Питта». Эти атаки велись в условиях, когда Дантону и Демулену было известно, что Робеспьер в курсе обвинений Шабо против Эбера. В пятом номере «Старого кордельера», напечатанном 25 декабря 1793 г. (но поступившем в продажу только 5 января следующего года), воспроизводились в слегка завуалированной форме утверждения Шабо о связях Эбера с Батцем, о получении Эбером денег через графиню Рошуар за попытки спасти королеву.

Резко возражая в своей газете (Ne 332 и 333) по поводу различных второстепенных упреков Демулена и даже угрожая ему гильотиной, Эбер не ответил на главное обвинение — в связях с Батцем, как будто любой ценой хотел допустить, чтобы читатели узнали об этом обвинении Брошюра «Жак-Рене Эбер, автор «Отца Дюшена», — Камилу Демулену» содержала только пространные опровержения брошенного Демуленом упрека, будто Эбер в юности совершил мелкую кражу. В одном лишь месте Эбер коснулся главного обвинения. Демулен писал, что Эбер поддерживал связи с заговорщиками через графиню де Рошуар. В ответе Эбера указывалось: «Ты простер свое злодейство до того, что обвиняешь меня в связи с некой старой греховодницей Рошуар, которая была послана ко мне интриганами, подобными тебе, чтобы подкупить меня, и которую я прогонял несколько раз». Это странные слова, напоминающие скрытое признание, ведь они свидетельствуют, что Эбер несколько раз встречался с вражеским агентом и не поставил власти в известность об этих встречах.

Однако при чтении пятого номера «Старого кордельера» Эбер понял, что Демулен повторяет обвинения Шабо и вынужден был прервать свое длительное молчание о бывшем капуцине. Обрушивая в своей газете (№ 331) на Шабо обвинения в продажности, Эбер тщательно обходил тему об инкриминируемых самому издателю «Отца Дюшена» связях с Батцем. После же № 331 Эбер уже ни разу, вплоть до своего ареста и гибели, более не упоминал в газете имя арестованного дантониста. 5 января, в день выхода в свет пятого номера «Старого кордельера», произошла ожесточенная перепалка между Демуленом и Эбером. Но и здесь Эбер замолчал обвинения Шабо. В то же время и Шабо из тюрьмы прекратил свою эпистолярную войну против автора «Отца Дюшена». Вместе с тем пятый номер «Старого кордельера» был последним, содержащим резкую полемику против Эбера. В шестом номере, вышедшем 25 января (6 плювиоза 2-го года), Демулен даже поздравил своего противника с его признанием «санкюлота Иисуса», т. е. с отказом от политики дехристианизации.

Это было связано с явным неуспехом наступления дантонистов, осужденного Робеспьером. Но осуждение не было окончательным. 26 декабря Фабр был исключен из комиссии, занимавшейся расследованием «дела Шабо». 8 января 1794 г. Робеспьер добился исключения Фабра из Якобинского клуба, и через несколько дней «лукавый змий… извивающийся сотней способов», как его обозвал 21 декабря Эбер, выступая в Якобинском клубе, был арестован. Выявившееся участие Фабра в махинациях с декретом об Ост-Индской компании повлияло на убеждение Робеспьера в том, что некоторые монтаньяры были лишь бессознательными агентами контрреволюционеров и иностранных шпионов.

Во второй половине февраля и начале марта Робеспьер из-за болезни в течение 21 дня, с 19 февраля до 12 марта, лишь один раз присутствовал на заседании Комитета общественного спасения. Правда, еще 5 февраля в произнесенной речи он предостерегал против ультрареволюции, которая компрометирует себя связями с контрреволюцией. В последние дни своей болезни Робеспьер написал текст речи, в которой высказывал убеждение, что Батц является главой заговора эбертистов (текст речи был найден в бумагах Робеспьера после 9 термидора). Именно в этой речи Неподкупный рассказывает о своей встрече с Шабо 14 ноября 1793 г. Тон речи, относительно благожелательный в отношении Шабо, свидетельствовал об убеждении Робеспьера, что заявление арестованного депутата не было ложным.

В конце января Эбер временно перестал служить объектом атак со стороны лидеров дантонистов. Но нападки на него не прекратились. Еще 17 ноября 1793 г. перед Революционным трибуналом предстал один из членов Коммуны, шестидесятилетний Ж. Б. Мишонис. Этот бывший торговец лимонадом занимал важный пост в столичной полиции. Он являлся инспектором тюрем, включая Тампль, где были заключены Людовик XVI и Мария-Антуанетта, и лицом, по служебным обязанностям часто встречавшимся с мэром Пашем, прокурором Коммуны Шометтом и его заместителем Эбером. Одновременно Мишонис поддерживал тайные связи с Батцем и, несомненно, как уже говорилось выше, участвовал в «заговоре гвоздики». Шабо, который в августе 1793 г. сам был членом Комитета общественной безопасности, явно знал о подлинной роли Мишониса, хотя предпочел тогда промолчать. Но он не мог не сказать об этом Робеспьеру при свидании с ним 14 ноября. Еще за месяц до этого, в октябре 1793 г., Мишонис принял участие в очередной попытке похитить королеву. Тогда же он был арестован и вместе с несколькими инспекторами тюрем предстал перед трибуналом. Это произошло по странному совпадению в день ареста Шабо. Следует сразу сказать, что Революционный трибунал оказался исключительно снисходительным к обвиняемым. Все они были оправданы, за исключением Мншониса, который хотя и был признан виновным, но только в непреднамеренном содействии заговорщикам, в пренебрежении служебным долгом и приговорен к тюремному заключению на время войны.

Смысл тактики прокурора Фукье-Тенвиля явно сводился к тому, чтобы не бросить тень на администрацию Коммуны. Путем отказа от допроса неудобных свидетелей и других подобных маневров дело было представлено следующим образом: заключенные-роялисты якобы старались, но тщетно установить связи со своими сообщниками на воле, их попытки привлечь на свою сторону лиц, назначенных Коммуной, не удались, тогда арестованные решили скомпрометировать честных слуг закона. Из них только Мишонис, нарушивший, хоть и без злого умысла, свой долг, заслуживает наказания. На основании такого вердикта Революционного трибунала 19 ноября 1793 г. Мишонис был возвращен в тюрьму Ла-Форс, где он содержался и до суда. Служащими этой тюрьмы были супруги Бол, друзья Мишониса, которые, так же как и он, были замешаны в «заговоре гвоздики». Мадам Бол, дожившая до реставрации Бурбонов, сообщила некоторые подробности о заговорах, связанных с планами освобождения Марии-Антуанетты. Однако этот рассказ явно был приноровлен к роялистской легенде, по которой королеву должны были освободить бесстрашные дворяне, преданные слуги монархии, и в которой не было места для тайных сделок с «цареубийцами».

В конце декабря 1793 г. компанию Мишонису составил арестованный наконец и доставленный в тюрьму Ла-Форс Эспаньяк. В начале января 1794 г. к ним присоединились уже знакомые нам Озан и Лежен, позднее добавилось еще несколько лиц. Правда, тем временем Эспаньяк по его просьбе был переведен в тюремную больницу, где он мог свободно принимать посетителей. Из тюрьмы Эспаньяк, Озан, Мишонис пытались разными способами повторить обвинения Шабо против Эбера, надеясь тем самым сыграть на руку дантонистам, от победы которых зависело, как они полагали, их освобождение. Сам Шабо между 24 ноября 1793 и 16 марта 1794 г. написал по меньшей мере 5 писем Дантону, 14 — Робеспьеру, 8 — обоим комитетам, доказывая, что Эбер — агент барона[480]. Стремясь выгородить себя, Шабо в своих показаниях называл все больше имен. Его письма ежедневно доставлялись в Комитет общественной безопасности и после тщательного изучения докладывались Комитету общественного спасения.

Историки еще в прошлом веке начали до сих пор не законченный спор о том, что было правдой, а что ложью в показаниях бывшего капуцина. Иногда, например, Шабо сообщает явно невыгодные ему факты. Так, обвиняя Дантона, он оправдывает поведение Фабра д’Эглантина, хотя в его интересах было бы взвалить на того главную вину за «дело Ост-Индской компании». Находясь в тюрьме Люксембург, Шабо узнал о докладе, сделанном Амаром в Конвенте 16 марта, — это было вскоре после ареста эбертистов. Он имел достаточно политического опыта, чтобы понять — у него теперь нет никаких шансов избежать гильотины. Решив покончить самоубийством, Шабо написал письмо Конвенту — свое завещание, изображая себя в нем стоящим вне «двух сект контрреволюционеров». В этом завещании-исповеди он писал, что Базир участвовал в фальсификации декрета об Ост-Индской компании лишь из чувства дружбы к нему, что Фабр был неповинен в подделке, осуществленной Делоне, и что Эбер оклеветал Фабра по приказу Батца, которому он не мог ни в чем отказать. Можно предположить, что исповедь была еще одной попыткой свести счеты с уже арестованным Эбером и оказать поддержку дантонистам, но что в ней было правдой?

27 вантоза, в 3 часа дня, из камеры Шабо раздались отчаянные крики. Тюремные надзиратели, поспешившие в камеру, нашли заключенного на кровати, бьющегося в конвульсиях. Еще до этого Шабо передал тюремным властям письмо Конвенту и, оставшись один, с возгласом «Да здравствует Республика!» выпил заранее заготовленную отраву. Однако он не выдержал боли и позвал на помощь. Пришедшим тюремщикам он указал на запечатанный конверт с завещанием. Покушавшегося на самоубийство доставили в тюремную больницу, где дали противоядие. Три дня он находился на грани смерти, но выжил — для того только, чтобы погибнуть на гильотине. В отличие от Шабо Делоне, также находившийся в тюрьме Люксембург, избегал обвинений в отношении Эбера, вместе с тем утверждая, что Фабр участвовал в фабрикации подложного декрета о ликвидации Ост-Индской компании.

Чтобы не возвращаться к вопросу об истории с фальсификацией декрета, достаточно сказать, что виновность Делоне, Шабо, Базира и Жюльена из Тулузы в получении взяток от компании вряд ли подлежит сомнению. Обвинение в отношении Фабра, который также был замешан в различных финансовых махинациях, в данном случае не является безусловным. А Матьез считал вину Фабра д’Эглантина доказанной[481], но этот вывод и поныне оспаривается некоторыми исследователями, считающими, что он был казнен только как дантонист, противник революционного правительства[482]. «Темное дело это обвинение Фабра… — писал один из французских историков. — Был ли он сообщником Делоне, Шабо, Базира и их соучастников? Был ли автором фальшивого декрета о ликвидации Ост-Индской компании, найденного у одного из них? Он был нечист на руку, у него была очень плохая репутация. Все же, по-видимому, выдвинутое против него обвинение, которое послужило причиной его гибели, было необоснованным»[483].

Главное политическое значение «дела Шабо» заключалось в том, что он высказал циркулировавшее среди дантонистов обвинение лидера противостоящей им фракции Эбера в связи с роялистами. К. Демулен писал об Эбере как о «самом безумном из патриотов, если он не является самым хитрым из аристократов»[484]. Демулен был искрение убежден в измене Эбера. В письме к жене от 1 апреля 1794 г., посланном из тюрьмы в ожидании казни, Демулен писал, что вместе с Дантоном он умирает как жертва своего мужества, «ибо мы донесли на двух предателей»[485]. По всей вероятности, под одним из этих «двух предателей» подразумевался Эбер (вторым же мог быть Клоотс или Шометт). Однако искреннее убеждение Демулена в виновности издателя «Отца Дюшена» вполне могло быть и ложным. Надо учитывать, что эти строки написаны уже после казни Эбера.

В Национальном архиве сохранилось немало обличений Эбера. Например, в полицейском отчете за 11 жерминаля 2-го года сообщается: «Это скрытый сторонник монархии». Однако этот отчет, как и письмо Демулена, тоже был составлен через неделю после казни Эбера 4 жерминаля (24 марта 1794 г.) и, возможно, передает слухи, порожденные обвинениями, которые были выдвинуты во время процесса «Отца Дюшена» в Революционном трибунале. В архивах сохранилось письмо Венсена, считающегося эбертистом, Фукье-Тенвилю, в котором утверждалось, что «Эбер получил тысячу экю с целью освободить заключенного, содержавшегося в одной из тюрем Парижа». Венсен узнал это от любовницы Делоне д’Анжера. «Эта женщина имеет доказательства сказанного ею», — говорилось в письме.

Интересно отметить, что среди роялистского подполья и иностранной агентуры существовало убеждение в принадлежности к числу коррумпированных политиков ряда лидеров эбертистской группировки и что они являются игрушкой международных банкиров. Английская шпионка герцогиня Флери писала в своих мемуарах: «Мелкая сошка — Барер, Эбер, Мерлен из Тионвиля, Бадье». Главными же шпионскими фигурами она считала Эспаньяка и Гусмана, «являвшегося чьим-то агентом, только неясно чьим», а среди банкиров, чувствовавших себя превосходно во время террора, «помимо австрийского агента Проли, Бойда и Кера также швейцарца — следовательно, серьезного человека — Перрего»[486].

Отношение к обвинениям в адрес вождей эбертистов во многом определяется тем, насколько те или иные историки считали их выразителями настроений трудящихся масс столицы и какую оценку они давали санкюлотской оппозиции против некоторых сторон политики революционного правительства. В случае безусловно положительной оценки вопрос о возможной виновности Эбера и его единомышленников снимался или считался не заслуживающим особого внимания. Напротив, для тех историков, которые были склонны видеть в эбертистах лишь препятствие для деятельности Робеспьера и его сторонников, отвечавшей, по их мнению, коренным интересам революции, возможная виновность Эбера и других руководителей Клуба кордельеров могла служить лишним доказательством, что они представляли помеху на пути поступательного движения революции.

Характеризуя Эбера, один современный французский историк писал: «Безудержный демагог? Безусловно, в большой степени, и напрасно искать какие-либо идейные приниципы в его журнале»[487]. Оливье делал вывод, что, по всей видимости, «эбертистский клан, изображавший себя в качестве крайне левого крыла республиканцев, чрезвычайно преданного интересам простого народа, действовал если не по приказам, то по меньшей мере при соучастии роялистов и иностранных государств»[488]. Проанализировать обвинения против Эбера попытался французский историк Арно де Летапи в книге «Заговор Батца (1793–1794)»[489], изданной в 1969 г. в Париже. Исследователи, по мнению этого французского ученого, трактуют изолированно так называемое «дело Ост-Индской компании», вскрывшееся в ноябре 1793 г., процессы эбертистов и дантонистов весной 1794 г., тогда как эти события находились в самой тесной связи. Он считает, что в любом случае действия властей можно объяснить их уверенностью в виновности Эбера, хотя они из политических соображений пытались скрыть материалы, уличающие его в связях с роялистами. Летапи пишет, что он в своей книге не выносит решения о виновности Эбера, однако считает, что Эбером владел какой-то страх, который мог быть вызван нечистой совестью[490].

Послушаем также мнение А. Собуля, открыто высказанное в предисловии к книге Летапи. Он писал: «Концепция умело построенная, солидно аргументированная. Должен ли я сказать, что она меня не убедила?» «Нет сомнения, что Эбер обвинялся Шабо и его соучастниками в сообщничестве с Батцем. Автор, как кажется, убедительно показал, что комитеты сознательно намеревались избежать компрометации Горы и революционного правительства, открыто выдвигая это обвинение. Но сам-то Эбер — был ли он виновен или невиновен?»[491] Известный английский историк Н. Хеймпсон считал, что Летали пришел к очень интересным выводам, которые, однако, «нельзя признать окончательными»[492]. По мнению новейшего биографа Дантона, «Эбер был, вероятно, виновен, и комитеты знали об этом»[493]. Другой пример. Автор недавно вышедшего трехтомного труда по истории вандейских войн Шьяп писал о «знаменитом Эбере, обращавшем меньше внимания на идеи, чем на деньги»[494]. Этот известный специалист по истории монархического лагеря в годы революции считает «несомненными роялистские связи» Эбера[495]. Таков калейдоскоп различных мнений по вопросу о виновности одного из идеологов левого крыла якобинцев. Нам еще предстоит разобраться в том, насколько обоснованными являются эти мнения.

Говоря о подозрениях, которые вызывают (действительные или мнимые) связи Эбера и ряда влиятельных в левоякобинских кругах лиц с роялистами, надо лишь напомнить, что эти связи относятся к осени 1793 г. Иначе говоря, ко времени, когда лозунги и вся политика левых якобинцев постепенно стали утрачивать исторически прогрессивный смысл, потеряли способность содействовать укреплению революционных завоеваний, когда начал назревать кризис революции. Современникам этот кризис виделся прежде всего как результат действий внешней и внутренней контрреволюции. Но ее атаки на Республику были отбиты уже к концу 1793 г., а кризис не только не прекратился, но и продолжал нарастать, чтобы найти свою кульминацию в перевороте 9 термидора.

Барон де Батц — первое знакомство

Барон де Батц, имя которого постоянно маячило за кулисами событий, происходил из гасконской дворянской фамилии, к которой принадлежал и живший до него за полтора столетия Шарль де Батц — Кастльмор д’Артаньян, которого уже через пол века после французской революции обессмертил Александр Дюма в своем цикле романов о трех мушкетерах. Разумеется, барон де Батц (хотя он, возможно, и слышал о «мемуарах д’Артаньяна», сочиненных и опубликованных в 1700 г. Гасьеном де Куртилем) никак не мог, конечно, предполагать, что его роду предстояло стать знаменитым, и, может быть, мечтал достигнуть славы, осуществив реставрацию свергнутой монархии. Мы говорим «может быть» потому, что все связанное с действиями Батца окутано дымкой неопределенности, позволяющей строить самые, казалось бы, невероятные предположения. История деятельности Батца не получила полного освещения в историографии прежде всего из-за отсутствия документов, которые проливали бы свет на многие секреты барона. Таких документов по понятным причинам либо вовсе не существовало (конспираторы не любят оставлять опасных следов), либо — поскольку речь шла о документах, исходивших от властей, — они сознательно искажали реальную картину событий.

Нельзя не учитывать также, что большая часть ключевых фигур, вовлеченных в эти действия, весной и летом 1794 г. погибла на гильотине. Скорее еще при жизни они были крайне заинтересованы в утаивании многих важных обстоятельств, являвшихся ключом к сложной интриге, затеянной Батцем. Напротив, нагромождая вокруг нее явные вымыслы, сам барон также предпочитал позднее давать различные и почти в равной мере ложные сведения о своих поступках. Один из биографов Батца, известный историк правого направления Ж. Ленотр, писал: «Несомненно, что барон де Батц вел поденную запись своих деяний, тайную историю революции. Его дневник был в префектуре департамента Сены или в архивах полиции еще в 1816 г. и, конечно, оставался там забытым до 1871 г. Однако эти архивные фонды были сожжены Коммуной (во время Парижской коммуны. — Е. Ч.), и дневник барона безвозвратно утерян». В конце XIX в. некоторые историки-республиканцы относили к числу монархических басен сведения о попытке Батца освободить в январе 1793 г. Людовика XVI, а в последующие месяцы — Марию-Антуанетту и ее сына. Это вызвало протесты, поскольку факты достаточно документированы, чтобы сомневаться в них. Кроме того, отрицая действия монархистов, эти историки невольно лили воду на мельницу клерикалов и других реакционеров вроде П. Тэна, доказывавших якобы полную бессмысленность революционного террора.

В конце XIX и начале XX в. появилось несколько солидно документированных книг о Батце — это прежде всего исследование Ж. Ленотра «Роялистский заговорщик во время террора: Барон де Батц. 1792–1795» (Париж, 1896), которое переиздавалось, а также переводилось на иностранные языки. Академик Е. В. Тарле слишком сурово писал о Ж. Ленотре, называя его «изящным великосветским сказочником». Не меньшее значение имел двухтомный труд барона де Батца (потомка заговорщика), основанный на семейных архивах, хранившихся в замке Мирпуа, — «Жизнь и заговоры Жана, барона де Батца». На этих исследованиях базировались и другие работы о Батце, например опубликованная в США книга М. Минниджерод «Сподвижник Марии-Антуанетты: Карьера Жана, барона де Батца, во время французской революции»[496], а также многочисленные монографии, посвященные Марии-Антуанетте, истории роялистов, монография П. Ляфю «Трагедия Марии-Антуанетты и заговоры с целью спасения королевы»[497] и т. д. Наконец в последние годы появились новые работы о Батце, о которых речь пойдет ниже.

Авторы двух основных работ о заговорщике — Ленотр и де Батц — по сути дела воспроизводят те оценки, которые давались роли этого главаря роялистского подполья революционными властями в 1793 и 1794 гг. (хотя и отрицают его тесную связь с иностранной разведкой). Более того, Ленотр считает, что, не учитывая роли барона, нельзя понять причины, по которым революционные вожди, ранее действовавшие в согласии, имевшие общие интересы и знавшие, что раздоры приведут их и Республику к гибели, тем не менее вступили на этот роковой путь. Непонятно, «как эти люди неожиданно, как в припадке галлюцинации, вдруг начали ненавидеть, подозревать, разоблачать и убивать друг друга и пошли на плаху с таким смирением, которое близко к фанатизму. Все они сгинули менее чем за один год».

Подобная позиция противостояла наиболее плодотворной, прогрессивной линии в развитии историографии, раскрывавшей борьбу классов, проявлением которой было столкновение различных политических группировок и их руководителей. Однако в результате возникла традиция пренебрежительно оценивать роль Батца и его агентуры, говорить о ней как о чем-то малозначительном, подчеркивать, что власти просто оправдывали ссылками на происки роялистского подполья расправу с политическими противниками. Позднее преобладание получило стремление считать вопрос о роли Батца открытым из-за отсутствия данных. Как полагал выдающийся историк Ж. Лефевр, махинации приписывались барону Батцу «без убедительных доказательств»[498]. Известный английский историк Р. Кобб писал не так давно о «таинственном заговоре де Батца»[499]. Число подобных высказываний в новейших трудах по истории революции можно легко умножить. Историки говорят о «действительном» или «мнимом» заговоре Батца. В этом есть своя логика. Против революции действовало несколько разведывательных центров; в отношении большинства из них имеются документальные свидетельства, освещающие разные стороны и формы их активности. Если говорить о деятельности Батца и его центра в 1794 г., то мы не имеем ни одного бесспорного доказательства попыток осуществить приписываемые ему планы свержения революционного правительства и удушения Республики. Одним словом, налицо только вопросы и загадки, которые породили самые экстравагантные гипотезы.

И все же нельзя ли пролить свет на этот «таинственный заговор Батца»? А вопрос этот является крайне важным. Если заговор Батца — реальность, то он показатель того, какая смертельная, злокачественная опухоль развилась в самом верхнем эшелоне революционного лагеря. Если заговор является вымыслом, то, даже признавая элемент добросовестного заблуждения, можно ли преувеличить масштабы той колоссальной полицейской провокации, с помощью которой была насильственно устранена с политической сцены и из жизни большая часть лидеров якобинского лагеря?

Итак, нужно прежде всего выяснить, насколько реальным был сам заговор. А начать, естественно, следует с биографии самого барона в той мере, в какой это позволяют сохранившиеся и ставшие известными источники.

Барон Жан де Батц родился в 1754 г. в Гаскони. В 18 лет этот невысокий юноша с орлиным носом и острым подбородком отправился, как некогда д’Артаньян, искать счастья в Париже и поступил в полк драгунов королевы. Через шесть лет в чине капитана он оставил военную службу и, установив наряду с великосветскими связями знакомство с видными банкирами, успешно занялся финансовыми спекуляциями, в частности игрой на повышение акций компании по торговле с Индией, монопольные права на которую, одно время отнятые, вновь были возращены ей министерством Колонна в 1785 г. Амбициозный гасконец сумел оказать услуги самому Людовику XVI, удачно разместив займы, в которых была заинтересована казна. Высокое покровительство обеспечило Батцу получение чина полковника, ему уже мерещился министерский пост. Слухи о его успехах в столице дошли до родных мест, и он без труда добился выдвижения своей кандидатуры и избрания в 1789 г. депутатом Генеральных штатов.

Разместив солидные суммы в английских банках, барон погрузился в крупную политическую игру. Уже тогда он вступил в резкое столкновение с герцогом Филиппом Орлеанским (впоследствии Филиппом Эгалите), которого считал своим опасным врагом. В качестве члена Учредительного собрания Батц принял поручение заняться «ликвидацией государственного долга» — речь шла о выплате возмещения лицам, ранее купившим различные должности, которые были уничтожены по решению этого законодательного органа. После неудавшегося бегства королевской семьи в Варени Мария-Антуанетта, остро нуждавшаяся в деньгах, тайно обратилась за помощью к Батцу. Барон, ставший одним из главных действующих лиц секретной дипломатии короля, сумел раздобыть для него несколько миллионов ливров. Он завел агентов в Вене, Брюсселе, Лондоне, Женеве, не считая различных французских городов. Среди них фигурируют банкир Бертольд Проли, австрийские финансисты братья Фрей. В марте 1792 г. Батц совершил поездку в Бельгию, вызвавшую особенное удовлетворение Людовика XVI. Во время падения монархии в августе Батц находился в Лондоне. В начале сентября мы застаем его в Бельгии, где он совещается с главным эмиссаром Марии-Антуанетты графом Ферзеном, затем возвращается в Англию, где собирает большую сумму денег. 26 октября Батц возвращается во Францию, чтобы не быть внесенным в списки эмигрантов, а вскоре опять уезжает в Лондон, оттуда в Бельгию. Здесь 2 января 1793 г. ему доставляют личное письмо Людовика XVI с просьбой отыскать средства для спасения короля, королевы и королевской семьи.

10 января «негоциант Жан Батц» появляется в Париже и начинает во время процесса Людовика XVI щедро раздавать крупные суммы, чтобы таким путем повлиять на исход голосования в Конвенте по вопросу о судьбе короля. Батц рассчитывал с помощью нескольких сот роялистов освободить Людовика XVI по пути к месту казни. Служащий Комитета общественной безопасности Габриель-Жером Сенар рассказывает о попытке мобилизовать от 400 до 500 роялистов и отбить короля на бульваре Боннувель, на углу улицы Люн, рядом с церковью Сен Дени. Власти, информированные об этих планах, отдали приказ, чтобы молодые мужчины под страхом наказания за участие в заговоре явились на указанные ими сборные пункты по месту жительства. Несколько человек пытались все же побудить уличную толпу напасть на воинскую команду, сопровождавшую карету, в которой везли Людовика XVI. Главой всего предприятия (о котором писали в своих мемуарах роялисты, в частности Гай де Невиль) Сенар считал барона Батца, с которым уже после 9 термидора он лично познакомился. В числе участников был секретарь барона — Дево, впоследствии опознанный в тюрьме.

Принятые властями меры помешали успеху заговора. На призыв Батца никто не откликнулся. Через несколько дней барон тайно покинул французскую столицу и, прибыв в Лондон, несомненно, с помощью британских властей, сумел добыть новые крупные суммы. 13 февраля 1793 г. Батц снова в Париже. Созданная им подпольная организация действовала совершенно независимо и без связи со шпионской сетью, сплетенной другими роялистскими центрами, включая агентов д’Антрега. Батца и д’Антрега разделяла личная вражда. К тому же д’Антрег одно время строил планы установления конституционной монархии, а Батц стремился к полной реставрации старого порядка. Барон к тому же презирал чисто шпионские функции, которые выполняла сеть д’Антрега, предпочитая вмешиваться в ход событий, а не ограничиваться лишь сбором информации. Есть убедительные доказательства того, что Батц стоял за «заговором гвоздики». Но далее туман, окутывавший действия Батца, быстро сгущается. Точнее, имеется немало сведений о том, что предпринимал барон, а также члены созданного им центра, но достоверность их сомнительна.

Из известных нам далеко не полных данных круг лиц, которые являлись друзьями, близкими знакомыми Батца и на содействие которых он мог рассчитывать, достаточно широк. Это маркиз де Гиш (носивший теперь фамилию Селиньои), Ля Лезадьер, Робер, Десарди и два секретаря барона. Один из них, Дево, благодаря покровительству жирондистского министра Клавьера, многим обязанного Батцу, стал служащим государственного казначейства. Другой секретарь, Балтазар Руссель, владел загородным домом, расположенным в Брие-конт-Робер. Этот дом мог служить временным убежищем для королевской семьи, если бы ее удалось увезти из Тампля. Из многих сообщников барона стоит назвать адвоката Тюлорье, накануне революции получившего известность своей защитой «мага» Калиостро на процессе об «ожерелье королевы», графа де Марсана, жившего неподалеку от Дево, виконта де Пона. Батц умел использовать и личные связи с людьми, казалось бы, совсем других политических убеждений. Так, одно время он скрывался в доме человека, которого считали другом Робеспьера, судьи гражданского трибунала Гийо Дегебье (между прочим, деда знаменитого поэта Альфреда де Мюссе). С Батцем был связан влиятельный член Ковента Мерлен из Тионвилля.

Подходящие люди нашлись и среди высших чиновников Парижской коммуны. Одним из них, как можно предполагать, был генеральный синдик Луи-Марня Люлье. До революции он завоевал репутацию ловкого юриста, умело улаживающего сложные финансовые дела, семейные тяжбы дворянских семей, а позднее — нескольких эмигрантов. Он получил некоторую известность в 1789 г., соглашаясь безвозмездно вести дела бедняков. В декабре 1792 г. Люлье был избран помощником прокурора

Парижского департамента — важный пост, требующий постоянных контактов с муниципальной полицией. Как вспоминал впоследствии Батц, он, вероятно с помощью одного подкупленного полицейского, добился встречи с Люлье. Прокурор-синдик Коммуны первоначально очень сурово принял явившегося к нему негоцианта Жана Батца. Барон испрашивал в качестве лица, ведущего торговые дела с иностранными партнерами, права в любое время ездить по своим надобностям за границу и возвращаться во Францию. Люлье запросил мнение тогдашнего министра финансов жирондиста Клавьера, кстати бывшего служащего барона, относительно этого прошения. Получив ответ, что поездки Батца будут способствовать общественным интересам, Люлье предписал выдать ему «коммерческий паспорт», дающий право пересекать в любое время границу страны. Батц обеспечил себе очень нужную возможность для контактов с английскими властями и эмигрантами, а также для, в особо опасные моменты, отъезда, точнее, бегства за границу, чем он не раз воспользовался.

…7 марта 1793 г. произошло неожиданное. Полиция явилась в дом Русселя, где скрывался в тот момент Батц. Барон открыл дверь, назвавшись одним из своих ложных имен. Полицейские передали ему ордер на обыск и арест некоего барона де Батца, видимо подписанный Люлье! После ухода полицейских Батц, приняв новое обличье, отправился в канцелярию Люлье в ратуше. О чем шел разговор между Батцем и Люлье, остается неизвестным, однако после встречи этот важный чиновник Коммуны стал активным сообщником барона. Укрывая его у себя дома, Люлье (наряду с министром Клавьером) помог Батцу получить свидетельство о благонадежности; опечатанная было квартира Батца на улице Менар (формально снятая на имя его любовницы актрисы Мари Гранмезон) была возвращена ее владельцу. Люлье активно участвовал в восстании 31 мая — 2 июня 1793 г., приведшем к падению жирондистов. 31 мая в качестве главного прокурора департамента он от имени революционных властей потребовал от Конвента уступить желаниям нации. Люлье предлагал ввести максимум на зерно — меру, против которой тогда возражали Робеспьер и Коммуна.

Люлье фигурировал в доносе Шабо. Согласно мемуарам адвоката и полицейского Сенара, Люлье обвиняли в Комитете общественного спасения в том, что он пытался привлечь на сторону Батца члена Комитета общественного спасения Эро де Сошеля, которого, правда безосновательно, подозревали в передаче секретной информации дипломатам вражеских государств. Вместе с тем зимой 1794 г. Люлье наряду с Дюфурни (о нем ниже) подвергся критике в Клубе кордельеров за «модерантизм» (умеренность). Один из критиков Люлье, виноторговец Маршан, был арестован. За ним последовал и сам Люлье. Он был единственным оправданным в процессе дантонистов, хотя и оставленным в заключении. Люлье, видимо, считал себя конченым человеком. Однажды его нашли в камере мертвым (заколол себя кинжалом).

В числе других полезных знакомых Батца были графиня Рошуар, в прошлом хорошо знавшая Эбера; графиня Бофор, ставшая близкой приятельницей издателя «Отца Дюшена» и его жены, бывшей монахини, урожденной Гупиль; представительницы парижского полусвета — деклассированные аристократки мадам Сен-Амарант и графиня Линьер, содержавшие крупный игорный дом в центре Парижа, который посещало немалое число видных членов Конвента и где лившееся рекой вино развязывало языки. Любовница Батца актриса Марн Гранмезон была подругой Каролины Реми, любовницы Фабра д’Эглантина, и Луизы Денуан, любовницы Делоне из Инжера. Это были самые первые нити связей, которые начал использовать Батц, приступая к осуществлению своих замыслов. Очевидно, в то время заговорщики убедились, что на осторожного Паша — мэра столицы — вряд ли можно рассчитывать.

В своей исповеди Шабо сообщал, что он впервые был с Делоне и Жюльеном приглашен на ужин к Батцу в Шаронне. Там он встретил своих знакомых по Якобинскому клубу — братьев Фрей. Они уверяли его, что в числе гостей барона нередко бывали Эбер, Фабр д’Эглаитин, Бентабол и целый ряд других членов Конвента, в том числе член Комитета общественной безопасности Лави-контери.

У Батца были широкие связи и в финансовых кругах. Среди знакомых дельцов он мог рассчитывать на активное содействие банкира Пьера-Венсена Бенуа из Анжера, о котором мимоходом уже говорилось на предшествующих страницах. Именно Бенуа, благополучно избежавший карающей руки революционного правосудия, ставший графом во время реставрации Бурбонов, был тем человеком, который не только обеспечивал финансирование махинаций заговорщиков, но и вовлекал в конспирацию лиц, пользовавшихся влиянием в политическом мире.

В окружении Батца оказались и люди, которых объединяло то, что они в большинстве своем были иностранными финансистами и вдобавок, по крайней мере внешне, лояльно относились к левым якобинцам. Среди них надо прежде всего назвать банкира Проли, считавшегося незаконным сыном многолетнего главы австрийского правительства канцлера Кауница и, как соотечественника Марии-Антуанетты, вызывавшего подозрения. Его другом был виноторговец из Бордо Франсуа Дефье, живший по соседству с капитаном тюремной охраны Кортей, несомненным агентом Батца. Публично Дефье выступал сторонником самых крайних мер. 27 февраля 1793 г. он предложил якобинцам настаивать на лишении мандатов тех депутатов Конвента, которые ранее высказывались за проведение плебисцита по вопросу о судьбе короля. Вместе с Проли и рядом других лиц Дефье создал центральный комитет народных обществ. Все они приняли активное участие в развертывании кампании по дехристианизации. Дефье был связан с членом Комитета общественного спасения Колло д’Эрбуа, и, быть может, это обстоятельство охладило отношения между Колло и Робеспьером. Дефье получал деньги от короля, и, по данным полиции, в его доме одно время скрывался Батц.

Дефье перетащил из Бордо в Париж португальца Перейру, который проявлял большую активность в кругах левых якобинцев. В эту же группу входили Дюбисон, а также уже известные нам банкиры братья Фрей, родственники Шабо. С большим или меньшим основанием сюда можно причислить голландского банкира Иоганна Конрада Кока. Выходец из дворянской семьи, он, покинув родину, поселился в Пруссии, потом прибыл в Париж, где стал компаньоном крупного банкира Сарториуса-Шокара. (Некоторые биографические данные о Коке сообщил много позднее его сын, известный бульварный романист Поль де Кок.) Иоганн Кок громогласно объявлял о своей ненависти к пруссакам и австрийцам, стал активным членом Батавского комитета и в октябре 1792 г. вместе со сформированным под эгидой этого комитета отрядом добровольцев — голландских эмигрантов отправился в армию генерала Дюмурье. Позднее, во время допроса в Революционном трибунале. Кок признал, что делал займы в Голландии для передачи денег Дюмурье, что знал о предательских планах генерала, но считал их невыполнимыми. После бегства Дюмурье к австрийцам Кок в конце апреля 1793 г. вернулся в Париж и вскоре установил близкое знакомство домами с четой Эберов.

Большинство из перечисленных выше иностранцев было названо в доносе Фабра в качестве иностранных шпионов. Этому нет прямых доказательств. Несомненно, они были агентами международных финансов, но это далеко не то же самое, что агенты иностранных разведок. К тому же, как иностранцы, ведущие дела с зарубежными банками, они заведомо вызывали подозрение. Между тем эти лица не делали тайны из своих финансовых связей с заграницей, их деловая активность протекала как бы параллельно с выражением горячих республиканских чувств и даже эгалитаристских симпатий. В этом не было ничего исключительного, можно привести немало примеров аналогичного поведения деловых людей, не заподозренных в контрреволюционных настроениях, ведь французская революция была буржуазной, а якобинский блок, стоявший у власти, возглавляла наиболее решительная часть буржуазии.

Правдоподобным ли является провоцирование агентами Батца установления максимума, или эгалитарных требований? Правительство, может быть из-за отрицательного отношения к таким мерам, не сомневалось, что они выдвигались скрытыми роялистами. Барер 24 февраля (3 вантоза) 1794 г., выступая в Конвенте от имени Комитета общественного спасения, говорил о максимуме как о «ловушке», подстроенной врагами Республики, орудии Лондона, «чье контрреволюционное происхождение забыто».

Правые историки пытались представить бессознательными или даже сознательными орудиями Батца целый ряд левых якобинцев, осужденных по процессу эбертистов (к этому нам еще придется вернуться). Орудиями Батца они считают даже представителя утопического коммунизма Луи-Пьера Дюфурни де Вилье, который служил уполномоченным по производству пороха (он подвергался нападкам за свою будто бы причастность к «делу Ост-Индской компании»), и одного из идеологов «бешеных», народного агитатора Жана Варле[500]. Оба они активно участвовали в свержении власти жирондистов[501], что, возможно, входило в планы Батца. Надо напомнить также, что якобинцы, осуждая «бешеных», обвиняли их в пособничестве роялистам. В бумагах Робеспьера, найденных после его гибели, Варле назван «слугой аристократии». Со своей стороны Варле в одном из памфлетов писал, что «правительство и революция несовместимы»[502], а позднее (уже в мае 1795 г.) добавлял, что «питал омерзение и отвращение к террористическим декретам, обрушившимся с жестокой суровостью на всех французов»[503]. Не на этих ли настроениях сыграл Батц?

Люди барона

Первоначально, весной 1793 г., Батц обратил главное внимание на полицию Коммуны, используя, в частности, и ее ревнивое отношение к государственной полиции. Барон установил контакты с четырьмя (возможно, даже с пятью) полицейскими инспекторами. Среди них трое были приятелями ранее завербованного Мяшониса. Один из этих полицейских, Фруадюр, стал следователем, к которому доставляли подозрительных лиц для принятия решения, задержать их или отпустить на волю. Двое других — Марино и бакалейщик Данже — как члены Коммуны занимались рассмотрением стычек на улицах. Вместе с Мишонисом они были судьями трибунала тюрьмы Ля-Форс во время сентябрьских событий 1792 г. Марино руководил также полицейскими шпионами. Четвертым был тайно сочувствовавший роялистам Суль. Инспектор наблюдал за секциями и народными сборищами, а впоследствии, как и Фруадюр, стал также следователем. Пятым агентом Батца, вероятно, был полицейский Мишель. Все они, за возможным исключением Суля, были в прямом смысле наемниками Батца, усердно отрабатывавшими получаемые ими деньги.

По-иному сложились отношения Батца с чиновником муниципальной полиции, мировым судьей Бюрланде. Сей образцовый служака отличался тем, что выбалтывал роялистам ставшие известными ему планы Коммуны и, кроме того, за деньги выпускал из тюрьмы богачей, арестованных как подозрительные лица. Знакомство Батца с этим продажным полицейским состоялось по инициативе самого Бюрланде. Как вспоминал позднее барон, дело началось с того, что одни из прежних камердинеров Батца, находившийся весной 1793 г. в услужении у его любовницы актрисы Мари Гранмезон, был посажен в тюрьму по обвинению в краже у своей хозяйки. Батц, считавший его верным и полезным человеком, навел справки и выяснил, что он был арестован по доносу другого слуги, совершившего кражу. Вора прогнали, но бывший камердинер оставался за решеткой. Тогда-то к Батцу и явился Бюрланде. Он разъяснил, что в качестве мирового судьи имеет доступ к арестованным, что познакомился со слугой Батца, убедился в его невиновности и готов содействовать его освобождению, если тот согласится некоторое время играть роль тюремного шпиона.

— Это все, что будет нужно? — спросил барон, переходя к сути дела.

— Нет, не все, — после некоторого колебания ответил Бюрланде. — Мне потребуется десять тысяч ливров. — И пустился в объяснения насчет необходимых расходов, которые надо будет сделать, чтобы добиться цели… Барон обещал подумать (ведь 10 тыс. ливров — немалая сумма) и дать ответ через три дня. Обдумав, он решил, что чиновник типа Бюрланде будет крайне полезен для подкупа других нужных людей в полиции. Бюрланде получил требуемые им деньги и вскоре оказался полезным: он согласился содействовать бегству королевы из Консьержери, но запросил за это 100, а потом 200 тыс. ливров. Считая, что напал на золотую жилу, полицейский стал усердно предлагать барону свои услуги, скорее даже навязывать их. Однажды он показал барону ордер на арест его сообщника виконта де Пона. Арест должен был произвести Бюрланде. При встрече с де Поном полицейский разорвал ордер, заявив, что он основан на лживом доносе. Приведенный Бюрланде на эту встречу друг «посоветовал» виконту дать образцовому полицейскому чину 300 ливров, которые и были тому вручены.

Батц понял, что станет объектом шантажа со стороны Бюрланде, открыто похвалявшегося заставить барона, если тот желает спасти свою голову, заплатить 100 тыс. ливров. Батц получил известие, что Бюрланде готовится донести о «заговоре гвоздики». В ответ он послал в Комитет общественной безопасности донос, в котором обвинял Бюрланде в вымогательстве взяток и шантаже арестованных. Прошло несколько дней, Бюрланде оставался на свободе — не значило ли это, что будет арестован сам Батц? По поручению последнего одна из заговорщиц, маркиза де Жансон, отправилась к тогдашнему главе Комитета общественной безопасности Алкье. Родом из Вандеи, Алкье до революции был судьей. Избранный, как и Батц, в Законодательное собрание, он там свел знакомство с бароном. Мадам Жансон изложила Алкье суть дела, разъяснила, что Бюрланде возводит совершенную напраслину на Батца. Выслушав маркизу Жансон, Алкье не сказал в ответ ничего определенного. Тогда еще более встревоженный Батц решился на отчаянный шаг — через несколько дней после беседы маркизы Жансон он сам явился на прием к Алкье.

— Вы должны были быть арестованы сегодня, — заявил ему председатель комитета. — Ордер на арест подписан комиссаром, все подготовлено… Но успокойтесь, ордер подложный. Как выяснилось, Бюрланде сфабриковал этот ордер. Оказывается, он уже прибегал к такой уловке для вымогательства денег.

Батц на время поспешил покинуть столицу, а 14 или 15 сентября Бюрланде был арестован. Но однажды тот уже был задержан и вскоре выпущен на свободу при прямом содействии агентов Батца. Теперь надо было, напротив, добиться, чтобы арестованный полицейский оказался надолго за решеткой. Позднее Шабо в надежде спасти себя разоблачением других заговорщиков писал: «В сентябре де Батц предложил миллион нескольким гражданам, имена которых мне не назвали, за организацию бегства бывшей королевы. Он не был арестован и нашел средство заставить арестовать его обличителей как единственных виновников этого преступного замысла, который он с ужасом отверг». Миллион, по мнению Шабо, явно предназначался Эберу и его друзьям. Но в сентябре Алкье еще не имел никакого представления ни о Батце, ни о его занятиях.

… Допрашивал Бюрланде один из руководителей полиции Коммуны — Фруадюр. Арестованный поспешил сообщить, что знал о попытке Батца организовать бегство королевы, что барон — агент иностранных держав. Бюрланде не подозревал, что дает показания одному из важных агентов Батца. Пытаясь спасти себя, Бюрланде продолжал в тюрьме Ля-Форс свои интриги. Он связался с находившимися в заключении некоторыми обвиняемыми по «делу Ост-Индской компании» — Эспаньяком, генералом Вестерманом, а также с полицейским Озаном и др. К тому же Бюрланде много знал, неоднократно встречался с бароном. Этого было более чем достаточно, чтобы в июне 1794 г. отправить его на гильотину. Кстати, Фруадюра ждала та же участь, что и некоторых других агентов Батца в муниципальной полиции.

Еще один пример — Станислав Майяр, одни из эбертистов, выполнявших функции полицейских Коммуны. Участник штурма Бастилии, Майяр, по прозвищу Крепкий кулак, «отличился» во время самосуда над заключенными в тюрьме в сентябре 1792 г. Став одним из руководителей секции Сите, он в октябре 1793 г. был арестован в период развернувшейся кампании дантонистов против эбертистов. В ноябре Майяр был освобожден за отсутствием улик, но снова арестован в декабре по решению Конвента. Клуб кордельеров остался равнодушным к судьбе Майяра[504]. Стоит, однако, вернуться на несколько месяцев назад, когда Майяр во главе деклассированных люмпенов выполнял задания секции по аресту подозрительных лиц. Не менее подозрительным был и он сам. Если верить мемуарам Батца, в сентябре 1793 г. Майяр предложил ему свои услуги, добавив при этом, что позднее барону придется дороже платить за спасение жизни. Батц, по его словам, не счел нужным принять предложение[505]. После этого 30 сентября Майяр, действуя по приказу, пытался задержать барона. Произвести арест Майяр поручил своему подручному — полицейскому инспектору Сильвиану «Пафосу (возможно, подкупленному Батцем) и Николя Верну, комиссару комитета секции Лепелетье. В сопровождении полицейского отряда Лафос и Верн обыскали дома, где мог, по их сведениям, скрываться Батц, но упустили его, арестовав Русселя и Мари Гранмезон. (В феврале 1794 г. Майяра освободили, но в апреле того же года он умер от чахотки.)

История с Майяром показывает, что, даже когда представителями полицейских властей предпринимались попытки — из каких бы то ни было побуждений — арестовать Батца, нм мешали их же собственные подчиненные. Дело в том, что, установив тесные контакты с влиятельными чиновниками муниципальной полиции (выше были названы лишь наиболее важные из них), барон завязал знакомства и с рядовыми полицейскими чинами, в том числе со шпионами типа Пупара и Армана, сыгравшего потом немаловажную роль в судьбе «заговора Батца». Что же касается Русселя, арестованного по приказу Майяра, то на допросе секретарь барона отрицал какие-либо связи с заговорщиками. Его отпустили, правда, под надзор двух жандармов, которых он, подкупив, весьма скоро превратил в своих сообщников.

Видимо, особо полезным «другом» Батца в Комитете общественной безопасности был угрюмый и сварливый адвокат Сенар, служивший секретарем этого комитета и редактором его протоколов. Не ужившись со своим начальством, он покидает этот пост. Сенар оставил очень нелицеприятные — и часто необъективные — характеристики Бадье, Амара и других руководителей комитета. Арестованный после 9 термидора как сторонник Робеспьера, Сенар впоследствии написал воспоминания о революционных годах — «Великая история великих преступлений»[506]. 11 ноября 1795 г. Сенар попросил одного знакомого передать Батцу отрывки из своих воспоминаний (барон и сам тогда собирался писать мемуары), добавив: «Если мне не посчастливится увидеть барона, хотелось бы уведомить его, что тот, кто ему столь многим обязан, не является неблагодарным»[507]. Поскольку после 9 термидора Сенар сидел в тюрьме, он, вероятно, был «обязан» Батцу за что-то имевшее место до переворота.

Американский историк М. Миниджерод считает, что Жан Батц «подкупом проложил себе дорогу в самое сердце государственной полиции, в сферу ее контролирующего органа — самого Комитета общественной безопасности, всучив взятки некоторым его членам и набив карманы его секретаря Сенара — одного из тех людей-флюгеров, которые держат нос по ветру»[508]. «Фантастично, насколько спутанными оказывались все нити, когда в комитете обсуждался вопрос о внушающем страх Батце, — замечает далее Миниджерод. — Это должно было стоить Жану кучу денег. Например, смешно смотреть, как Амар задерживает свой доклад о «деле» Шабо, и, наконец, когда он представил его Конвенту, то постарался изо всех сил обойти те разделы, которые касались Батца и Бенуа. В результате по требованию Робеспьера доклад должны были переписать. А когда этот доклад был напечатан, он содержал столько типографских ошибок, что имя Бенуа стало читаться как Бенуат, а Батц как Бес.

И все же утверждение, будто тот или иной политический деятель был связан с теми или иными членами шпионского центра, нуждается в уточнении. Иногда такие связи могут говорить о каких-то политических контактах, об участии в различных финансовых махинациях с банкирами, поставщиками в армию и другими дельцами, часть которых подозревалась в том, что они являлись иностранными агентами. Но такие контакты могли и не иметь политической окраски или как максимум свидетельствовать о желании того или иного дельца, даже не уличенного еще в противозаконных деяниях, заранее заручиться дружбой влиятельных политиков, повода прибегнуть к покровительству которых так и не представилось. Некоторые из знакомых барона могли искренне считать его «негоциантом», чья лояльность Республике не раз официально удостоверялась властями и тем самым не подлежала сомнению. Вместе с тем нужно учесть, что важные участники событий, например Бийо-Варенн, Амар, Бадье, прожили долгую жизнь после 9 термидора, но, насколько известно, ни один из них не дал объяснений некоторым непонятным действиям правительственных комитетов весной 1794 г.

Достаточно просмотреть комплект официального правительственного органа — газеты «Монитёр» с октября 1793 по июль 1794 г. включительно (т. е. до переворота 9 термидора), чтобы понять, какое место в сознании современников занимал «заговор Батца». Широкие масштабы этого заговора стали несомненными для Робеспьера после ознакомления с доносом Шабо и особенно после получения более подробной информации от Фабра д’Эглантина. Из заметки, сделанной Неподкупным в записной книжке, следует, что он считал заговор грозной опасностью для Республики. Робеспьер записал: «Во главе этого заговора стоит барон де Батц»[509]. Тем не менее Э. Лакост утверждал, будто комитеты ничего не зиали о Батце до начала апреля 1794 г. Это неправда, учитывая, что о роли Батца Шабо говорил и писал начиная с середины ноября 1793 г. Как бы то ни было, в апреле, по крайней мере формально, были приняты меры к поимке Батца. Однако, как мы увидим, когда агенты Батца предстали перед судом, общественный обвинитель Фукье-Тенвиль на основе закона от 22 прериаля легко сумел лишить их возможности сделать какие-либо разоблачения, неугодные властям.

Вскоре после 9 термидора барон издал брошюру с вызывающим названием «Заговор Батца, или День шестидесяти». Она была напечатана небольшим тиражом и уже в 1816 г. представляла библиографическую редкость. Даже сам Батц не смог раздобыть и перечитать свое сочинение. (К началу XX в. было известно о двух экземплярах «Заговора…».) В этих мемуарах Батц изображает себя мирным обывателем, проведшим весь период якобинского правления «в состоянии почти тупой пассивности». Он уже предполагал бежать из Парижа, однако этому помешал арест друзей, которых он не мог оставить в беде, но и не осмелился спасать, даже с риском для жизни. Батц, по его словам, скрывался в доме одного из не названных им знакомых. «И в то же самое время, — продолжал он, — убийцы представляли меня в виде нового Протея, принимавшего различные обличья, ускользавшего от надзора властей, проявлявшего самую изумительную активность… Я никак не мог представить себя имеющим такое важное значение, что от моей персоны зависели судьбы Французской Республики». «Я утверждаю, — писал далее Батц, — что не принимал никакого участия ни в одном из событий, ни в одном из тех заговоров, вину за организацию и результаты которых возлагали на меня. Пойду дальше. Я утверждаю для сведения всех тех, кто незнаком со мной, что для меня было бы невозможным быть гражданином Республики, втайне злоумышляя против нее. Искать помощи и покровительства ее законов и использовать их против Республики показалось бы мне низким и трусливым. Я утверждаю, что, находясь во Франции, я не поддерживал никакой переписки, не имел никаких, ни прямых, ни косвенных, связей с королями, князьями, генералами и министрами, главным агентом которых пытались представить меня комитеты, ни даже с кем-либо из иностранцев и эмигрантов…»

Батц с негодованием отвергал приписывавшуюся ему роль тайного главы роялистских и иностранных заговорщиков не только в Париже, но и в Тулоне, Бордо, Лионе и Марселе. «Я заявляю, — писал Жан Батц, — что не принимал участия ни в одном из этих событий, ни в одном из заговоров, которые мне приписывают, не играл роль зачинщика или действующего лица»[510]. В итоге Батц уверял: «…период, к которому комитеты относят мои мнимые заговоры, был как раз временем, когда мое поведение отличалось строжайшей осмотрительностью, изолированностью от всякой агитации в Париже и во Франции»[511].

Возникает вопрос: чем могли быть вызваны эти категорические заявления барона, написанные сначала как мемуары для себя, явно носившие печать потрясения в связи с казнью друзей и любимой женщины? Легальный въезд во Францию был для Батца в любом случае закрыт, пока продолжалась революция, что бы он ни писал в свое оправдание. Напротив, отрицание всякого участия в роялистском движении вряд ли могло бы прибавить ему лавров в глазах эмигрантов и иностранных держав. Так что мотивы такого отрицания, если оно было ложным, остаются непонятными. А в другом случае, в частном письме, Батц писал нечто совсем иное: «Я был в Париже во время, когда был принят одиозный закон от 22 прериаля (в июне 1794 г. — E. Ч.), с миссией столь важной, что было совершенно необходимо посвятить ей всю мою жизнь». И далее Батц приводит текст письма Людовика XVI от 2 января 1793 г., содержащего просьбу найти способ освобождения короля и членов его семьи. После Реставрации Батц опять по-иному рассказывал о своей роли в 1793–1794 гг., но настолько в общих словах, что они способны вызвать лишь сомнение…

Надо заметить, что Батц однажды все же угодил под арест. Это произошло в 1795 г., менее чем через неделю после попытки роялистского восстания, подавленного войсками, точнее, артиллерией Конвента, которой командовал молодой бригадный генерал Наполеон Бонапарт. Батц принимал участие в этой попытке. Барона узнал на улице бывший знакомый, добившийся его задержания. До допроса Батцу удалось незаметно засунуть в щель кресла компрометирующие его бумаги. Вскоре выяснилось, что некогда опасный заговорщик не очень-то интересовал термидорианский Комитет полиции. Ведь, в конце концов, он организовывал заговоры против Робеспьера! Несколько дней Батца держали в одиночной камере. Возможно, власти предпочли бы просто забыть о нем, оставив за решеткой. Батц, поняв это, стал громко требовать либо суда, либо освобождения. После допроса с бароном решили не связываться: он знал слишком много, да и не к чему было вызывать призраки недавнего прошлого. Батца освободили, оставив под присмотром одного жандарма. Барон обладал достаточно весомыми аргументами, чтобы беспрепятственно исчезнуть вечером того же дня[512].

Такова внешняя канва событий, за которой снова проглядывает не то беспечность, не то особое благоволение властей. Однако случайный арест и столь же необычное освобождение лица, считавшегося матерым заговорщиком и появившегося в Париже во время роялистского мятежа, не проливают свет на вопрос о реальности заговора в 1793–1794 гг. А еще через три месяца после этого ареста, 9 февраля 1796 г., один из лидеров термидорианцев, Тальен, на заседании Совета пятисот заявил, что Батц держит в руках всю полицию Парижа…[513] Итак, со стороны барона наблюдается то полнейшее, категорическое отрицание, то полупризнание некоторых фактов, к тому же относящихся к началу 1793 г., т. е. ко времени, когда, по утверждению многих других информированных современников, начал осуществляться заговор Батца. Где же правда?

Ирландский двойник

Пытаясь ответить на этот вопрос, один из новейших авторов, касавшихся истории Батца, А. Луиго, подходит к ней с совершенно неожиданной стороны. Он считает главным затруднением при определении роли Батца как руководителя большой подпольной организации выяснение его личности. Да, именно так. Разумеется, речь идет не о том, существовал ли вообще в конце XVIII в. выходец из Южной Франции барон де Батц; напротив, таких было несколько. И даже не о том, являлся ли какой-то из этих Батцев владельцем страховой компании, проживавшим на улице Вивьен в Париже и избранным в Генеральные штаты. Но ведь этот-то де Батц находился в эмиграции в 1793 и 1794 гг.! Вопрос, следовательно, заключается в том, кто же на деле принял его имя и совершал приписываемые ему деяния (или по крайней мере важнейшие из них).

А. Луиго отвергает отождествление Батца — главаря тайной организации — с гасконским бароном де Батцем, которое, мол, является лишь «гипотезой Ленотра». Не считает правильным Луиго и предположение, сделанное еще членом Комитета общественного спасения Лазарем Карно, идентифицировавшее неуловимого барона с другим уроженцем Гаскони — кондитером, разбогатевшим в Париже и купившим свое избрание в Генеральные штаты. Один де Батц, выходец из Гаскони, эмигрировал в начале 1792 г. в Нидерланды и стал адъютантом принца Оранского, которому поручались различные миссии. Этого де Батца можно обнаружить в его владении в Оверни уже после падения Наполеона в 1815 г. и реставрации Бурбонов. Однако ничто не доказывает, что это он прибыл в Париж 1 июля 1792 г. и вступил в тайный контакт с Людовиком XVI. Известно лишь, что в этот день король сделал в тетради, в которую он заносил денежные счета, следующую запись: «Возвращение и безупречное поведение г-на де Батца, которому я должен 512 000 ливров». Эта сумма, как отмечал еще Ленотр, далеко превосходит средства, которыми мог располагать Жан де Батц — член Генеральных штатов, превратившихся в Учредительное собрание.

А. Луиго понимает, каким препятствием для его концепции являются бумаги де Батца, хранящиеся ныне в архивных фондах французского военного министерства и явно отождествляющие гасконца и руководителя роялистского подполья. Луиго, однако, считает эти бумаги «творением Реставрации, сугубо подозрительными по своему содержанию», но ничем прямо не обосновывает высказанного им подозрения. Во всяком случае псевдо-Батц мог без особого труда приобрести собственность, принадлежащую Батцу с улицы Вивьен, в частности дом в Шаронне. Дом был фиктивно продан Жаном Батцем перед отъездом в эмиграцию брату актрисы Гранмезон за 10 тыс. ливров, тогда как при покупке в 1787 г. за это здание было заплачено 36 тыс. ливров. В книге Ленотра дом в Шаронне изображается как центр заговорщиков. Там же поселилась актриса Гранмезон. Возможно, полагает А. Луиго, псевдо-Батц это сделал с целью скрыть, что в доме в Шаронне собирались на совещание его главные помощники — секретарь Дево, псевдомаркиз Гиш (подлинный Гиш уже давно эмигрировал), который для еще большей конспирации стал именоваться Селиньоном. По одному письму, захваченному при аресте Дево, можно судить о том, что в распоряжении псевдо-Батца находились крупные суммы — например, на его счете у голландского банкира Ванденивера находилось 216 тыс. ливров. Некоторым финансистам он был должен, другие были ему должны крупные суммы.

По мнению Луиго, эти данные, приведенные еще Ленотром, свидетельствуют о том, что деньги не могли принадлежать эмигранту Батцу и что, следовательно, их владельцем был псевдо-Батц (но ведь допустимо и предположение, что подлинный барон Батц мог получить эти средства от одной из неприятельских держав на создание шпионской и диверсионной организации). Что речь идет именно о псевдо-Батце, как считает Луиго, следует из того, что он привлек к участию в своих замыслах австрийских банкиров братьев Фрей, «двух бывших баварских иллюминатов (т. е. членов ордена иллюминатов), которые с его помощью проникли через Гамбург во Францию и, изображая себя революционерами, без труда втерлись в якобинские круги»[514]. (Заметим, что в это время вопреки мнению Луиго ордена иллюминатов уже попросту не существовало![515]) Имея своих людей в Коммуне, псевдо-Батц решил распространить свое влияние на Комитет общественной безопасности. Таково было начало пресловутого «дела Ост-Индской компании», которое действительно послужило катализатором борьбы группировок внутри якобинского блока.

Но если Батц, глава заговора, — это не Жан Батц, то кто же тогда скрывался под именем барона? По мнению Луиго, следы псевдо-Батца надо искать в ирландских архивах. Некоторые данные, проливающие свет на то, кем был человек, принявший облик Батца, можно найти в работах ирландского историка Р. Хейса, обратившись, в частности, к его труду «Ирландия и ирландцы во французской революции» (Дублин, 1932) и др.

Надо в этой связи напомнить, что за столетие, предшествовавшее 1789 г., во Франции возникла довольно значительная ирландская колония. Ее основу составили ирландские католики, сторонники свергнутой в 1688 г. в Англии династии Стюартов (якобиты), бежавшие от преследований британских властей и пользовавшиеся, с годами, правда, уменьшавшимся, благоволением французского двора. Позиция ирландской общины во Франции определялась рядом факторов. Прежде всего социальной неоднородностью самой эмиграции. Немалое значение имело то, что Франция считалась традиционной опорой ирландцев против их угнетателя — Англии. Когда британское правительство в 1793 г. открыто возглавило антифранцузскую коалицию, для ирландских эмигрантов было естественно поддерживать традиционного союзника против извечного врага. Однако для значительной части эмигрантов оказалось совершенно неприемлемым французское революционное правительство и его политика. Большое значение имело столкновение революции с духовенством, с католической церковью, принадлежность к которой в Ирландии долгое время служила формой сплачивания народа для сопротивления иноземному угнетению.

Британская разведка пыталась использовать доверие, которым пользовались во Франции ирландцы, для насаждения своей агентуры. Одним из английских шпионов стал ирландский священник Николас Мэджет. В 1792 г., приехав в Париж, он изображал себя якобинцем. В октябре того же года Мэджет был избран главой ирландского колледжа в Париже. За него голосовали революционно настроенные студенты, которые забаллотировали прежнего ректора, аббата Керни, считавшегося роялистом. Однако уже в начале 1793 г. Мэджет уехал в Ирландию, где стал яростно обличать революцию и нанялся на службу в английскую разведку. В августе 1794 г. Мэджет был арестован в Бресте, но вскоре ухитрился бежать из тюрьмы. В июне 1795 г. он с фальшивым паспортом на имя американца Уильяма Бэраса, торговца текстильными и другими товарами, которые могли бы понадобиться французской армии, снова оказался во Франции. Впрочем, шпиона быстро разоблачили, и вопрос о нем даже обсуждался в Конвенте. Шпион предстал перед военным судом. Хотя против него не оказалось прямых доказательств, его продолжали держать под арестом. Но ему вновь удалось бежать из-под стражи. Он предъявил солидный счет английской секретной службе для возмещения сделанных им расходов. Мэджет выполнял разведывательные задания еще в течение нескольких последующих лет[516].

Уроженец графства Уэксфорд священник Чарлз Сомерс принял присягу верности новому устройству французского духовенства и, освобожденный от обета безбрачия, женился на вдове сапожника. Вращаясь среди столичных санкюлотов, Сомерс выдавал себя за ревностного революционера, хотя уже стал платным агентом английской разведки. Возможно, Сомерс даже выполнял роль одного из главных ее резидентов во Франции, сменив на этом посту полковника Джорджа Монро, который в 1793 г. должен был скрыться из Парижа. В течение двадцати лет Сомерс регулярно, раз в неделю, посылал разведывательные донесения, содержащие секретные данные о французских армии и флоте. Во время революции этот агент использовал в качестве курьера другого ирландского священника, ставшего британским шпионом, — некоего Ричарда Ферриса. Иногда действия Сомерса вызывали подозрения, в 1797 г. он был даже арестован, но сумел выйти сухим из воды. Его разоблачили в 1813 г. из-за случайной оплошности. Он был арестован и в тот же день расстрелян по приговору военно-полевого суда[517]. Это лишь отдельные примеры деятельности выходцев из Ирландии, оказывавших услуги английским разведывательным организациям во Франции в годы революции.

Среди ирландцев, активно участвовавших в событиях революционных лет, привлекает особое внимание граф Джеймс Луис Райс, сын Томаса Райса из Бэллимакдойла, в графстве Керри. Подобно многим представителям старинных ирландских дворянских родов, чьи владения были конфискованы англичанами за участие в якобитских заговорах, Райс еще в молодые годы покинул родину. Большинство таких эмигрантов, как уже говорилось, направлялись во Францию. Среди тех, кто преуспел там в деловом мире, был некий Джордж Уотерс, ставший банкиром. Его сын, также носивший имя Джордж, дослужился до чина полковника французской армии, был возведен Людовиком XVI в дворянство и позже стал банкиром в городе Нанте. Джордж Уотерс-сын поддерживал тесные связи с очень богатыми, пользовавшимися европейской известностью банкирскими домами в Париже и в ряде других французских городов, владельцами которых были ирландцы, в частности Кантилоны, Уолфи д’Арси, Диллоны, Кэны. Последние представляли интересы сестер полковника Пауэрса, который стал другом Джорджа Уотерса. А сам Пауэрс позднее женился на племяннице Уотерса Мэри, родной сестре Джеймса Луиса Райса. Таковы были родственные связи молодого графа, когда он, покинув родную Ирландию, отправился искать счастье на континенте.

Райс завершил свое образование в Лувене, расположенном в Южных, тогда Австрийских, Нидерландах. Вступив в ряды австрийской армии, он сумел отличиться, был возведен в сан рыцаря Священной Римской империи и даже стал близким другом императора Иосифа II, родного брата Марии-Антуанетты[518]. Во время революции Райс находился во Франции. По некоторым свидетельствам современников, он, по крайней мере внешне, придерживался республиканских убеждений. Когда английским властям предложил свои услуги в качестве шпиона Ричард Феррис, они засомневались в его лояльности, поскольку этот бывший священник, уроженец графства Керри, был связан с Райсом[519]. Возможно, сомнения возникли из-за ошибки — сам Ричард Феррис в письме к британскому министру иностранных дел просил не смешивать его, Ферриса, с однофамильцем — «неблагонадежным подданным, посланным проповедовать революцию в Ирландию»[520] (речь явно шла о студенте ирландского колледжа в Париже Эдварде Феррисе). Заметим, что если даже Райс действительно поддерживал контакты с Ричардом Феррисом, то это еще ни о чем не говорило. Феррис до поступления на английскую службу был французским шпионом. Вообще это была весьма многогранная личность. Неприсягнувший священник, он, однако, вопреки церковным правилам женился, и притом дважды — сначала на ревностной стороннице якобинцев, а потом на рьяной роялистке, т. е. в зависимости от того, что соответствовало его ближайшим намерениям и выгодам…[521]

О республиканских симпатиях Райса говорят и другие свидетельства современников, в частности его отношение к организации французской пропаганды в Ирландии. Однако известно и другое. Райс составил план бегства Марии-Антуанетты. Он подготовил подставы почтовых лошадей на всем пути от Парижа до побережья, там курсировал корабль, готовый доставить королеву в Дингл, в графстве Керри, где находилось поместье Райса. Все дело сорвалось, так как в последний момент Мария-Антуанетта отказалась одобрить этот план бегства[522].

Таковы факты, приведенные в монографии Хейса, основанной на обстоятельном изучении английских и французских архивов. В них содержится указание на существование какой-то тайной роялистской организации, в которой участвовали ирландцы, но нет упоминаний о ее связи с английской секретной службой и нет вообще ни слова о бароне Батце. В своей книге «Старинные ирландские связи с Францией», изданной в 1940 г., Р. Хейс лишь повторил почти буквально сказанное им ранее о плане Райса организовать бегство королевы в графство Керри. При этом Хейс считал, что Райс был «значительной фигурой в то время во французской столице»[523]. К сожалению, ирландский историк, использовавший в своих работах широкий круг неопубликованных архивных материалов, нередко не указывает, откуда взяты те или иные приводимые им данные. Это целиком относится и к сведениям о Райсе и его подпольной организации.

Пытаясь отождествить Джеймса Райса с бароном Батцем, А. Луиго со своей стороны обращает внимание на один важный эпизод в биографии ирландца. В 1778 г., находясь в отпуске на известном курорте Бат в Англии, Райс убил на дуэли виконта Адольфа Дюбарри, близкого родственника последней фаворитки Людовика XVI. Арестованный за участие в этой дуэли, Райс заявил судье, что он познакомился с виконтом в Париже в 1774 г., когда тот просил оказать ему протекцию в Вене. Английский суд оправдал Райса. Возможно, причиной дуэли была враждебность Марии-Антуанетты к Дюбарри. Райс избрал себе псевдоним по имени памятного для него курортного места — барон де Бат. Спутать правописание и произношение «Bath» и «Batz» было совсем нетрудно. Все действия, которые в 1793 и 1794 гг. приписывались революционными властями барону Батцу, в действительности предпринимались Джеймсом Райсом. Как мы знаем, в его планы входила организация бегства королевы из Парижа в Дьепп, а потом в Дингл, в графстве Керри. Помощником Райса был некий Чарлз Трэнт Томас, родом из Дингла, бывший участник американской Войны за независимость. После попытки совместно с Райсом освободить Людовика XVI Томас сумел скрыться от полиции с помощью своей жившей в Париже кузины по фамилии Фитцжеральд.

Джеймс Райс (лже-Батц) был связан с Жюльеном из Тулузы, с Делоне (тот называл лже-Батца маркизом Карабасом из сказки Перро) и с давним знакомым этого депутата банкиром Бенуа из Анжера, в свою очередь поддерживавшим контакты с английским банкиром Бойдом, фактическим представителем английского Форин офиса. Используя Делоне и Жюльена, лже-Батц совместно с друзьями Эбера сплел разведывательную сеть в Коммуне[524]. Райс под именем Батца спровоцировал скандал с Ост-Индской, компанией, имевший столь большие политические последствия. После казни сообщников ему оставалось только одно — исчезнуть. Это было нетрудно сделать, так как не была установлена его личность, и Райс буквально «испарился». (Известно, что он умер в 1794 г. в Дингле.) После исчезновения Райса на сцене появился подлинный барон де Батц, участвовавший в роялистском мятеже против Конвента, который произошел в Париже в октябре 1795 г.

Луиго полагает, что фамилия заговорщика Rice, которую французы читали как Рис (Ris), послужила поводом еще одного недоразумения. В 1800 г. отряд неизвестных лиц, переодетых гусарами, похитил сенатора Клемана де Ри (или Риса — Clement de Ris), которого держали в качестве заложника в отдаленном лесном убежище, угрожая пытками, и вели переговоры о выкупе. Потом неожиданно де Рису вернули свободу. Этот таинственный эпизод (кстати сказать, использованный Бальзаком в его повести «Темное дело») Луиго считает связанным с тем, что министр полиции Фуше спутал Клемана Риса с Джеймсом Райсом и хотел выведать у него, где находится будто бы похищенный им из Тампля дофин [525] (сын Людовика XVI).

Но почему же лица, знавшие Батца, например его соседи по улице Вивьен или особенно обвиняемые по процессу сообщники барона, даже под угрозой казни ничего не сообщили о Батце? Да потому, по мнению Луиго, что они были знакомы с давно эмигрировавшим банкиром Батцем и не знали персонажа, который принял его имя. К тому же действия лже-Батца никак не вязались с их представлением о «маленьком бароне», финансовом спекулянте. Они не могли себе представить его верхом на коне, с саблей в руках, пытавшегося отбить короля от военного отряда, который сопровождал Людовика XVI на место казни. А. Луиго считает, в частности, что ни Шабо, ни Базир не были знакомы с Батцем ни накануне, ни в первые годы революции и не могли определить, является ли человек, принимавший их в своем роскошном доме в столичном предместье, лицом, за которое он себя выдавал (это относится и к человеку, который представился там же депутатам Конвента как де Гиш). Вместе с тем Луиго почему-то прошел мимо факта, как будто говорящего в пользу его концепции, а именно что Жан Батц, как мы знаем, отрицал свое участие в приписываемых ему заговорщических деяниях, причем тогда, когда ему незачем было лгать.

Однако кто же занимался этим опровержением — Жан Батц или Джеймс Райс? Утверждение Луиго, что неоконченные «мемуары» Батца — фальшивка, ни на чем не основано, а в них барон не упоминает ни о каком своем двойнике. Трудно представить себе, чтобы Батц ничего не знал о нем, и в период Реставрации у барона вряд ли могли быть особые резоны скрывать существование «лже-Батца». Вообще с фактами, которые не укладываются в его концепцию, А. Луиго обходится достаточно вольно, точнее, он просто их обходит. Вот пример. Бывший агент Комитета общественной безопасности Сенар — очень осведомленное лицо — в 1796 г., через два года после 9 термидора, в письме к Батцу, которому он был, очевидно, многим обязан, рассказывал о том, что было известно властям о попытке организации бегства королевы из Консьержери. Между тем письмо явно адресовано подлинному барону де Батцу. Луиго ограничивается констатацией, что письмо было направлено «так называемому главе заговора, которым для всех был барон де Батц с улицы Вивьен»[526]. Но ведь Сенар должен был бы знать, что он обязан многим не подлинному, а мнимому Батцу! Скорее здесь в пользу концепции Луиго говорит одна не отмеченная им деталь — в своем письме Сенар почему-то говорит о Батце в третьем лице, что вполне естественно, если он и адресат — разные люди. Однако и это не является доказательством, так как самые различные мотивы могли побудить Сенара именовать адресата в третьем лице.

Попытка отождествления Батца с Райсом фактически игнорируется историографией, в том числе авторами работ, нацеленных на сенсацию. Одними — из бездоказательности этого домысла, другими — из-за пристрастия к своим собственным, нередко столь же экстравагантным, гипотезам. Об остальных историках и говорить нечего — для них существует только Жан Батц, пытавшийся отбить у охраны Людовика XVI, глава заговора[527]. Так, автор новейшей биографии Дантона (1984 г.), говоря о событиях весны 1794 г., речь ведет именно о гасконском бароне[528].

Батц и Робеспьер

В незаконченных мемуарах, которые были обнаружены в Мирпуа, замке Батца, он писал о причинах, заставивших его ополчиться прежде всего на стоявших в 1792 г. у власти жирондистов: «Тем временем Жиронда, эти ее Верньо, Бриссо, Петионы и все, кого называли жирондистами-бриссотинцами, не хотели Республики, но они не хотели также и Людовика XVI. Они желали, чтобы Францией управлял Регентский совет от имени мало летнего короля (дофина. — Е. Ч.). Перспектива десяти лет главенства возбуждала их честолюбивые устремления. Этот план был последним, на котором они остановились, и он не был самым безрассудным»[529]. Разумеется, заговорщику-роялисту, не верившему в долговечность Республики, не улыбалась такая перспектива, которая, по его мнению, упрочила бы некоторые из завоеваний ненавистной Революции. Здесь для нас важно не то, насколько анализ Батца соответствовал действительности, а то, что барон исходил из этого анализа и мог поэтому стать на время «союзником» якобинцев, точнее, начать поиски среди влиятельных лиц из их лагеря людей, которых возможно было бы использовать в своих целях.

Ночью 5 апреля 1793 г. генерал Дюмурье — ставленник жирондистов — перешел на сторону врага. Бати поддерживал секционную агитацию против жирондистов. 14 апреля Комитет общественной безопасности отдал приказ об аресте негоцианта Жана Батца, но тот был заранее предупрежден об этом (в архиве замка Мирпуа находятся донесения Сенара барону)[530].

Тактика Батца родилась из ситуации, сложившейся к концу 1793 г. Точнее, он пытался применять ее и раньше, но тогда она имела лишь очень небольшое влияние на ситуацию. Революция 31 мая — 2 июня 1793 г. была событием, в котором активное участие принимали народные массы, когда Республика переживала самый тяжелый этап в борьбе с иностранной интервенцией и внутренней контрреволюцией, когда исход этой борьбы был еще далеко не решен. В этих условиях ставка на тайную войну, которую еще ранее сделал Батц, оставалась единственной, имевшей (или, казалось, имевшей) шансы на успех. Военные победы и начавшаяся дезинтеграция якобинского блока создавали почву для резкой интенсификации тайной войны против революционной Франции. Батц, видимо, очень низко расценивал шансы вандейцев, считая, что смертельный удар Республике можно нанести только в Париже. Во всяком случае среди бумаг, сохранившихся после смерти барона, так же как в документах вандейских руководителей, нет ни малейшего указания на сотрудничество между этими двумя силами контрреволюции.

Батц считал свой образ действий единственно эффективным: «Возбуждайте разногласия между главарями, и они кончат тем, что вместе скатятся в пропасть, которая разверзнется перед ними… сеять между ними недоверие и подозрения — это несомненно единственный способ организовать заговор против такого правительства и ускорить его падение»[531]. План барона («гигантская концепция Батца»), по мнению его биографа Ленотра, состоял в том, чтобы резко обострить борьбу между лидерами различных фракций. В результате Конвент станет местом, залитым кровью, и вызовет такой ужас и отвращение у народа, что тот сам склонится к реставрации монархии[532]. Он рассчитывал с помощью контактов, а точнее, подкупов некоторых из главарей этих группировок фактически диктовать их поведение, которое на деле, по крайней мере до конца 1793 г., определялось важными социальными причинами.

Однако реальную возможность осуществления этих планов признавал не кто иной, как Сен-Жюст. Более того, в своем знаменитом докладе 13 марта 1794 г. в Конвенте, накануне ареста эбертистов, он заявил, что «все заговоры объединены воедино… Фракция «снисходительных», которая желает спасти преступников, и иностранная фракция, которая горланит, потому что она не может действовать иначе, не разоблачая себя… сближаются, чтобы удушить свободу». Планы Батца «натравить» друг на друга различные фракции революционеров, или, как их именовала роялистская эмиграция, «злодеев» и «разбойников», были вполне в духе ее идеологии и психологии и до 9 термидора, и в последующие годы. «Купить вождей термидорианской реакции, чтобы с их помощью путем внезапного переворота овладеть Парижем; купить важного военачальника, вроде Пишегрю, чтобы повернуть штыки против Конвента, — дальше этого их тактическая изобретательность не шла»[533], — справедливо писал выдающийся советский историк Е. В. Тарле о планах роялистов после 9 термидора.

Возвращаясь к «иностранному заговору» начала 1794 г., заметим, что его руководитель — кем бы он ни был — вряд ли вдавался в глубинные социальные причины, порождавшие раскол среди якобинцев. Это не было свойственно людям его лагеря, хотя некоторые наиболее умные из них осознавали смысл тех или иных фактов, характеризовавший эти причины. (Такая относительная проницательность была в значительно большей степени свойственна иностранцам, особенно английским политикам — представителям буржуазной страны, не питавшим особых чувств к «ценностям» феодального строя.) Однако руководитель заговора явно должен был понять, что непосредственной причиной свержения революционного правительства может быть лишь нараставшая внутренняя борьба в лагере якобинцев и главная ставка контрреволюции должна быть сделана на всяческое разжигание этой борьбы.

По сути дела тактика Батца сводилась к тому, чтобы превратить объективно существовавшие разногласия по проблемам социальной и религиозной политики в непримиримую политическую конфронтацию, к попыткам каждой из группировок любыми доступными методами уничтожить остальные «клики». Эта тактика была нацелена на обострение разногласий в оценке сложившейся ситуации, источником которых было различие классовых интересов. То, что было по существу разногласиями в рамках одной и той же якобинской программы, трансформировалось в сознании участников борьбы в столкновение революции, к которой относили собственную партию, и контрреволюции вкупе с иностранными шпионами. К ним причисляли лидеров враждебной группировки монтаньяров, вожди которой вдобавок считались прямыми агентами неприятельских держав. Ведь даже пресловутые бесчестные «амальгамы» устраивал на процессах в Революционном трибунале не единолично Фукье-Тенвиль; он лишь выполнял волю правительства, пытаясь представить мнимые доказательства (поскольку под рукой не оказалось действительных) того, в чем и так были убеждены большинство членов обоих комитетов.

Робеспьер и его единомышленники полагали, что лидеры контрреволюции придерживаются как раз той тактики, которой следовал Батц, — натравливания одной фракции республиканцев на другую. Вместе с тем руководители революционного правительства стали смотреть на противостоящие правительству группировки в якобинском лагере как на агентов внутренней и внешней контрреволюции. Более того, к проискам заграницы стали относить ряд мер, которые выдвигали деятели этих группировок, отражая настроения масс. Так, Сен-Жюст считал результатом контрреволюционных интриг требование «максимума». Весной 1794 г. он писал: «Заграница вследствие следовавших одна за другой превратностей и довела нас до этих крайних мер, она и предлагает средства избавления от них. Первая мысль о таксации пришла к нам извне, ее подал барон де Батц. Это был проект голода. А в настоящее время во всей Европе признано, что рассчитывали на голод, чтобы вызвать народный гнев, чтобы уничтожить Конвент, а на роспуск Конвента — чтобы растерзать и расчленить Францию»[534].

Не будет преувеличением сказать, что «иностранный заговор» (вне зависимости от того, чем он был в действительности) приобрел в сознании современников такой размах и столь большое политическое значение потому, что действительные или мнимые «интриги» Батца были как бы зеркальным отражением планов Робеспьера. Эти действия барона были именно тем, в чем Робеспьер подозревал своих противников внутри якобинского блока, чего он ожидал от них, что он был заранее готов вменить им в вину, дабы устранить с политической арены. Поэтому еще в конце 1793 г. Робеспьер безоговорочно поверил в «иностранный заговор» и что его возглавляет конкретное лицо — барон де Батц. Надо лишь повторить, что такой ход мыслей был свойствен не только Робеспьеру и его сторонникам, но и многим руководителям дантонистов и эбертистов. Мог же К. Демулен, долгое время бывший близким другом Робеспьера и ставший идеологом дантонистов, договориться до такого фантастического утверждения: «Наша революция в 1789 г. была делом, устроенным британским правительством и частью дворянства»[535]. Напомним, что именно Демулен первым стал почти открыто повторять в своем журнале «Старый кордельер» обвинения Шабо против Эбера.

Лазутчики Пипа

Бесспорно, что политическая роль «иностранного заговора» была прежде всего следствием не каких-то действий загадочного барона, а стремлением правительственных комитетов разгромить оппозиционные монтаньярские группировки, что она определялась намерениями не Батца, а Робеспьера. Это, однако, не снимает вопроса о том, каков же на самом деле был размах заговора, с рядом действительных и мнимых участников которого читатель уже познакомился на предшествующих страницах. А это можно сделать, лишь рассматривая его в рамках обшей картины тайной войны против Французской Республики, развернутой роялистами и иностранными державами, и в первую голову секретной службой Великобритании, поскольку деньги Батц, видимо, мог получить только от английской разведки. «Агентами Питта» именовали тогда едва ли не каждого, кого хотели погубить. А влияли ли реальные лазутчики британского правительства на ход событий во Франции?

Говоря о роли иностранной агентуры, надо учитывать, что она целиком определялась объективной обстановкой, ходом классовой борьбы. Крупную роль в событиях революционного времени эта агентура могла сыграть только там и тогда, где и когда для этого складывались определенные условия, от которых целиком зависели формы ее эффективных действий. Но вместе с тем эти действия могли быть по своему значению совершенно непропорциональными используемым — иногда достаточно ограниченным — средствам. Можно сказать в общей форме, что воздействие тайной войны сказывалось в связи с постоянным возникновением исторической альтернативы — возможности победы одного из путей развития революции. Влияние тайной войны на ход политической борьбы тесно связано с ролью личности в истории. Именно тайная война способствовала устранению с политической арены одних лиц и выдвижению других, действия которых могли существенно влиять на ход многих событий и исход некоторых из них. Это в целом могло служить одной из причин продвижения революции или, напротив, задержки ее на одном из этапов, степени ее завершенности или незавершенности, того, на какой стадии начиналось движение революции по нисходящей линии.

Тайная война против французской революции складывалась из двух, часто тесно переплетавшихся, но все же различных направлений этой подпольной активности — из шпионажа военного и политического в собственном смысле и из попыток организации с помощью внутренних противников якобинцев (в масштабе ли отдельных городов и районов или всей страны в целом) — свержения власти революционного правительства. Разумеется, вторая линия борьбы имела большее значение. В истории революции важную роль сыграла как тайная война, так и мифы об этой войне, хотя и то и другое порой мало походили друг на Друга.

Исследователя поджидает двоякая опасность. Одна — представить, что роялистское подполье и иностранная агентура — это лишь те лица и организации, действия которых выплыли наружу уже во время Революции, стали известны из последующей мемуарной литературы либо, наконец, были раскрыты учеными в результате изучения архивных документов. Другая опасность — пойти за авторами сенсационных работ, домысливающих существование целого ряда тайных организаций, не приводя в пользу своих утверждений сколько-нибудь весомых доказательств.

Роль английской секретной службы в борьбе против якобинской Франции остается фактически не изученной в литературе[536]. Д. Эрман в новейшей, весьма фундаментальной биографии У. Питта[537], подробно повествуя об английской дипломатии и военных действиях в 1793 и 1794 гг., ухитрился отделаться несколькими ничего не значащими словами о британской секретной службе, ее попытках вмешательства во внутриполитическую борьбу во Франции. Впрочем, даже имя Робеспьера упоминается только в связи с переворотом 9 термидора. Фамилии других политических деятелей революционного лагеря и вовсе отсутствуют, хотя в книге фигурирует множество второстепенных и третьестепенных персонажей.

Английское правительство должно было быть достаточно подробно информировано о деле Шабо: оно ведь получало сведения по многим каналам, лишь часть из которых нам известна. Такая информация должна была поступать от банкира Бойда, совладельца банка «Бойд и Керр». У его коллеги — банкира Перрего был захвачен финансовый документ, выписанный Форин офисом на имя Дантона. Вторым источником сведений должны были стать регулярные бюллетени, которые направлял в Лондон главарь роялистской разведывательной организации граф д’Антрег. Однако если имеются достоверные данные о связях британской разведки с некоторыми шпионскими центрами, созданными роялистами, то в отношении Батца такие сведения пока отсутствуют. Размеры ассигнований на секретную службу не свидетельствуют о значительном повышении расходов на эти цели до осени 1794 г. по сравнению с дореволюционными годами[538]. Впрочем, вполне возможно, что цифры, фигурировавшие в официальных документах, не выражали всех расходов английского правительства на тайную войну против Французской Республики. Известен факт, что в феврале 1794 г. Питт и Гренвил выражали в частных, конфиденциальных беседах крайнее неудовольствие тем, что остались безуспешными их попытки самыми различными путями получить нужную информацию о событиях во Франции[539].

А вместе с тем Батц мог оперировать крупными суммами. Выше уже говорилось о подкупе им немалого числа чинов тюремной администрации и других лиц, в том числе, возможно, и влиятельных политиков. Многие действия Батца не могли быть осуществлены без больших денежных средств. Показательна, например, даже такая деталь, что он не испытывал недостатка в подложных документах, в фальшивых паспортах. Он представал то эльзасцем Мюллером, то швейцарским часовщиком Натеем, который, кстати, был реальным лицом, то неким Валье — мелким буржуа из Южной Франции и во многих других обличьях. Получение таких документов явно обходилось недешево. В докладе Э. Лакоста Конвенту упоминалось, что Батц и его сообщники будто бы располагали суммой в 20 млн ливров. И хотя это утверждение, видимо, не поддается проверке, даже реакционные историки, не желающие признать Батца британским агентом, полагают, что деньги, по всей вероятности, шли из английских источников, а также были доходами от финансовых махинаций (печатанием, например, фальшивых ассигнаций). Имея крупные средства, Батц мог пользоваться к тому же поддержкой влиятельных банкиров, начиная с англичанина Уолтера Бойда, наверняка связанного с британским правительством. Его ближайшим помощником стал банкир Бенуа д’Анжер, которому барон раскрыл свои планы. Бенуа имел к 1792 г. достаточно опыта в тайной войне, исполняя обязанности секретного агента Дантона в Лондоне, а также генерала Дюмурье в его переговорах с герцогом Брауншвейгским до начала войны Франции с Пруссией и Австрией. В 1793 г. Бенуа по-прежнему был близок к Дантону, свел, как мы знаем, тесное знакомство с некоторыми влиятельными депутатами.

1 августа 1793 г. Барер зачитал в Конвенте письмо, найденное у арестованного англичанина и, вероятно, исходившее из штаба британской армии в Бельгии. Наряду с вопросами военной разведки в нем упоминались меры по организации саботажа, спекуляции, припрятывания продовольствия и даже планы убийств. Из письма следовало, что британские шпионы действовали в Орлеане, Руане, Нанте, Бордо, Туре, Блуа, Гренобле и других городах. Большинство агентов были, видимо, англичанами, кроме какого-то, названного Б-т-ц. Вероятно, речь идет о бароне Батце. Историки не пришли к единому мнению относительно аутентичности этого документа. Однако, если документ был бы подделан французской стороной, логично предположить, что в него включили бы упоминание о политических акциях британских агентов — материал, в котором нуждалось правительство в Париже для борьбы против своих внутренних врагов[540].

Дополнительная непонятная и интригующая сложность — резкое отличие дошедших до нас документальных свидетельств О различных организованных английской секретной службой разведывательно-информационных центрах. Историкам, пожалуй, известно все наиболее существенное о деятельности во времена термидорианского Конвента и Директории крупного шпионского центра в Швейцарии, возглавлявшегося У. Уикхемом. Причем известно это из донесений самого Уикхема и других официальных документов, хранящихся в британских архивах. Во многом сходно положение и с «Парижским агентством» (или «Мануфактурой»). Историки выяснили по крайней мере многое из действий лазутчиков графа д’Антрега, расшифровали псевдонимы главных из них. Неясным остаются лишь некоторые из их связей с чиновниками и даже с членами Конвента и революционного правительства, а главное — содержание многих депеш, направлявшихся через Швейцарию в Верону к д’Антрегу. Но это лишь следствие того, что не поддаются (надо надеяться — пока) прочтению донесения, так как они были написаны симпатическими чернилами, которые выцвели от времени. На основе депеш из Парижа д’Антрег и составлял свои разведывательные бюллетени, направлявшиеся им в Лондон и другие европейские столицы.

Совершенно по-иному обстоит дело с источниками по истории разведывательно-диверсионного центра барона Батца, который в отличие от организации Уикхема действовал в месяцы, когда решались судьбы революции, и в отличие от «Парижского агентства» не просто занимался сбором разведывательных данных, а стремился воздействовать на ход и исход событий. Нет ни одного документа, который с бесспорностью доказывал бы, что действиями роялистских диверсантов руководил Батц. Свидетельства мемуаристов настолько скудны и противоречивы, что сами по себе требуют объяснения. Конечно, все это отчасти можно объяснить тем, что в отличие от участников двух первых из упомянутых шпионских организаций почти все члены центра Батца сложили голову на гильотине.

Надо учитывать также, что «заговор Батца» вызывал настороженное отношение историков еще и потому, что он был явно использован правительством как предлог — и только как предлог — для уничтожения оппозиционных группировок, хотя среди их руководителей многие, если не большинство, не имели никакого отношения к этому заговору.

И все же… историку не обойтись при освещении политических процессов 1794 г. без попыток выяснить роль «заговора Батца» в каждом из этих судебных дел.

«Отец Дюшен» — агент роялистов?

Попытку обосновать концепцию Арно де Летали предприняла французская писательница, лауреат ряда литературных премий Марина Грей, опубликовавшая в 1983 г. биографию Эбера. О точке зрения автора говорит уже заголовок этой книги: «Эбер: «Отец Дюшен» — агент роялистов»[541]. Она издана в серии «Присутствие истории», выходящей под руководством известного французского историка Андре Кастело. М. Грей рассказывает о проведенной ею работе над неопубликованными источниками, хранящимися в ряде архивов — от Национального архива в Париже до ряда местных, а также над рукописными фондами научных исторических обществ и частных лиц; сообщает об изучении ею мемуарной литературы, публикаций провинциальных исторических обществ и ряда других аналогичных изданий и, естественно, новейшей специальной литературы. Между прочим, М. Грей утверждает, что она имеет доказательства того, что работа Луи Жакоба (ученика А. Матьеза) об Эбере, содержащая очень интересную и важную документацию, «представляет собой не что иное, как плагиат рукописи учителя истории Поля Николя из Алансона»[542]. Л. Жакоб назвал свою книгу «Эбер: Отец Дюшен, глава санкюлотов»[543]. Марина Грей полемически озаглавила свою работу: «Эбер: «Отец Дюшен» — агент роялистов».

Книга М. Грей отличается от множества работ по секретной истории революционных лет, авторы которых могли изобретать свои построения только из-за незнания или сознательного игнорирования существующей специальной литературы. М. Грей старается так сформулировать и обосновать свою концепцию, чтобы она не вступала в противоречие с фактами, твердо установленными исторической наукой, и уж во всяком случае не допускает абсурдных ошибок, которыми пестрят рассчитанные на сенсацию опусы. Она также избегает опираться на заведомые фальшивки. Приводя список использованных материалов, исследовательница — в соответствии с профилем серии «Присутствие истории» — не дает ссылок на эти источники. Если такое отсутствие ссылок не может смутить читателя, когда дело идет о найденных М. Грей сведениях, освещающих молодые годы Эбера, судьбу его потомков и тому подобные биографические детали, то этого никак нельзя сказать о тех местах книги, где приводятся данные, имеющие решающее значение для признания автора «Отца Дюшена» роялистским агентом и подкрепляющиеся, например, глухой ссылкой на не названные точно «частные архивы».

Как же пытается М. Грей обосновать свой главный тезис о принадлежности Эбера к роялистскому подполью? Прежде всего выясняется, что еще в молодые годы Эбер служил в театре «Варьете» и там познакомился (и пользовался покровительством) с двумя аристократками, активное участие которых в роялистских заговорах не подлежит сомнению. Одна из них, уже кратко упоминавшаяся выше, — Шарлотта Уолпол, младшая дочь некоего Роберта Уолпола, претендовавшего на родство с известным английским премьер-министром, носившим те же имя и фамилию. В молодости Шарлотта стала актрисой, но вскоре покинула сцену и вышла замуж за богатого дворянина сэра Эдварда Аткинса. Предреволюционные годы леди Шарлотта провела во Франции, вращаясь в великосветских кругах. Ее ближайшей приятельницей стала герцогиня Полиньяк, подруга Марии-Антуанетты. В 1789 г. Шарлотта Аткинс, покинув бурный Париж, обосновалась на севере Франции, в городе Лилле. Там любовником красивой молодой англичанки стал лейтенант Луи де Фротте, позднее один из главарей шуанов. В июне 1791 г. Шарлотта Аткинс вновь оказалась в Париже, где имела свидание с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой после неудачного бегства королевской семьи в Варенн.

Вернувшись в Англию, Аткинс узнала о казни короля и с тех пор предпринимала попытки организации бегства из тюрьмы Марии-Антуанетты и дофина. На эти попытки она растратила большую часть своего немалого состояния и денег, которые, видимо, предоставлялись ей из английских правительственных фондов. Несомненно, Аткинс не раз рисковала жизнью, но ей посчастливилось избежать всех опасностей (она умерла в Париже в 1836 г.). Надо отметить, что современники, знавшие Шарлотту Аткинс, в один голос говорили о ее энергии и не оставлявшем ее оптимизме. Вместе с тем свидетельствовали и о ее легковерии, которое делало англичанку жертвой различных мошенников и шарлатанов, являвшихся по совместительству агентами секретных служб и побуждавших ее поощрять явно неисполнимые планы. Это следует иметь в виду, оценивая сведения, исходившие от Шарлотты Аткинс. Именно она много позднее заявила ирландскому священнику, аббату Генри Эджуорсу, исповедовавшему Людовика XVI перед казнью и поэтому высоко почитавшемуся в роялистских кругах, что Эбер был весьма обязан ей, Шарлотте Аткинс.

Другая знакомая Эбера, графиня Елизавета Рошуар, была также активной заговорщицей, стремившейся организовать бегство королевы и дофина. После казни Эбера, когда стало известно о его встречах с Рошуар, она бежала из Франции, потом вернулась и продолжала конспиративную деятельность. В 1798 г. она с сыном (будущим генералом и адъютантом русского царя Александра І, а позднее, в период Реставрации, военным комендантом Парижа) нашла пристанище в Англии. Британские власти подозревали, что графиня является шпионом-двойником, а когда выяснилось, что Рошуар мошенническим путем выудила у одного из своих соотечественников круглую сумму (более 2200 английских фунтов), заговорщицу выслали из Англии. Она переселилась в Россию и умерла в 1805 г. в Херсоне. Обеих знакомых Эбера М. Грей считает в числе тех лиц, которые вовлекли его в ряды роялистского подполья.

В первые годы Революции вплоть до провозглашения Республики Эбер, по мнению М. Грей, не принимал никакого участия в действиях роялистов. Признаки сближения с ними исследовательница склонна увидеть осенью 1792 г., когда Эбер развернул яростную кампанию против жирондистов, возглавлявших тогда правительство Республики, которому он предпочитал даже режим только что свергнутой монархии. В № 188 «Пер Дюшена» он вопрошал, стоит ли допускать возвышения тысяч тиранов, которые займут место одного свергнутого тирана: «Если нам суждено быть под властью мерзавцев бриссотинцев, лучше уж вернуть Капета в Версаль, согласиться на возвращение с триумфом графа д’Артуа и Конде. Уж лучше парламенты, Бастилии, откупщики старого режима, чем «правление» горстки преступников — жирондистов…»

Через 17 месяцев, во время процесса Эбера, общественный обвинитель Фукье-Тенвиль напомнит эти слова подсудимого в качестве свидетельства его контрреволюционных убеждений. В речи против Дантона Сен-Жюст так охарактеризовал Эбера: «Скрытый приверженец монархии, высокопарно ораторствовавший против банков, каждый вечер ужинал у банкиров». Учитывая связи Эбера с Иоганном Конрадом Коком, Ж. Перейрой, Бертольдом Проли и другими финансистами, это обвинение не кажется преувеличением. Надо лишь добавить, что все эти дельцы выдавали себя за левых якобинцев — единомышленников Эбера. Помощник Фукье-Тенвиля, перечитавший по его указанию комплект «Пер Дюшена», обвинял Эбера в том, что он с преступным намерением пытался заронить в сознание своих читателей сомнение, не следует ли отдавать предпочтение монархической форме правления. В борьбе против жирондистов Эбер ополчился на приписываемый им план возвести на престол герцога Филиппа Орлеанского. Этот кандидат, писал Эбер, «слишком вызывает презрение, чтобы можно было поверить, будто санкюлоты отдадут свою привязанность такому королю». Помощник общественного обвинителя, цитируя приведенное высказывание Эбера, делал вывод: ««Пер Дюшен», следовательно, не считал невозможным, что они могут отдать симпатии другому королю». Отсюда следовало заключение, что «его (Эбера. — Е. Ч.) манера писать вытекает из определенного плана и злодейского умысла»[544].

М. Грей отмечает, что знакомство Эбера с Батцем не изменило тона «Отца Дюшена». Принятая Эбером манера обсуждения политических событий позволяла ему пропагандировать то одну, то другую идею. По ее мнению, одним из доказательств того, что журналистская деятельность Эбера являлась лишь прикрытием и вместе с тем орудием осуществления планов роялистского подполья, являются нападки, с которыми обрушивался «Отец Дюшен» на видных генералов — Кюстина Бирона, Ламарльера и других, командовавших армиями Республики. Он обвинял их в том, что они являются такими же изменниками, как и Дюмурье. В июне 1793 г. «Отец Дюшен» предлагал с целью сделать республиканские армии непобедимыми поставить во главе их «только настоящих санкюлотов, старых инвалидов». Здесь, мол, Эбер перегнул палку: всерьез требовать, чтобы войсками командовали «санкюлоты, старые инвалиды», значило выдать себя. М. Грей пыталась найти в этом журнале скрытые намеки на подлинные цели его издателя. Так, в октябре 1793 г., давая оценку заявлению лидера жирондистов Бриссо в Революционном трибунале, Эбер писал: «Я не оспариваю его талантов, я знаю даже, что заговорщик нуждается в них, чтобы завоевать благосклонность народа»[545]. Грей считает эту фразу «таящей глубокий смысл». Позднее на аналогичное обвинение во время его процесса в Революционном трибунале Эбер ответил:

— Нет писателя, против которого нельзя было бы возбудить дело, вырывая отдельные фразы из его сочинений!

Однако исследовательница идет дальше. Она приводит цитату из одного декабрьского номера «Отца Дюшена», где «резюмируется его программа удушения революции путем истребления «самых знаменитых якобинцев»: «Если мне удастся заставить умертвить или гильотинировать два десятка монтаньяров, это будет конец, контрреволюция будет осуществлена; никто не будет знать, за какую ветвь зацепиться, никто ие будет более доверять никому, каждый будет опасаться собственной тени»». Это звучало бы очень убедительным доказательством вины Эбера в том, что он был роялистским агентом, если бы не одно обстоятельство, которое не скрывала, впрочем, и сама Грей. Приведенные выше слова Эбер вкладывает в уста английского премьер-министра Уильяма Питта, дабы более наглядно изобличить планы этого главы антифранцузской коалиции…

К зиме или ранней весне 1793 г. относится, по мнению исследовательницы, знакомство помощника прокурора Коммуны Жака Рене Эбера с негоциантом Жаном Батцем. Прибыв в Париж, Батц поставил перед собой две цели — во-первых, организовать бегство Марии-Антуанетты и дофина и, во-вторых, довести до предела столкновения между различными группировками революционеров. Неудача попытки похищения королевы и дофина нисколько не обескуражила Батца. Отложив на время осуществление повторной попытки, он еще более рьяно взялся за свою вторую цель — разжигание вражды между революционерами, чтобы тем самым дискредитировать Республику в глазах населения. Впрочем, независимо от намерений барона борьба эта и так разгоралась, будучи отражением реальных объективных классовых противоречий, столкновений политических интересов и целей различных партий. Биографы Батца полагают, что весной 1793 г. он решил всячески способствовать падению стоявших у власти жирондистов. Барон подозревал их в стремлении восстановить конституционную монархию на свой манер — учредить регентство во главе с Филиппом Орлеанским, поскольку еще только через десять лет дофин должен был достигнуть совершеннолетия. Это прямо противоречило планам Батца сыграть главную роль в реставрации абсолютной монархии.

Чтобы придать вес гипотезе о связи Эбера с Батцем, надо доказать самый факт их знакомства. Прямых доказательств, если не считать доноса Шабо и не внушающих доверия материалов процесса Эбера, видимо, не существует. Не состоялось ли это знакомство у депутата Конвента Делоне из Анжера или другого депутата — Жюльена из Тулузы? — задает вопрос М. Грей; она называет не только этих участников «дела Ост-Индской компании», но и многих других лиц, которые поддерживали дружеские отношения как с Батцем, так и с Эбером, — уже известного нам инспектора тюрем Мишониса, Луизу Декуан, хорошо знавшую жену помощника прокурора Коммуны, Проли и др. Нет сомнения, что среди людей, посещавших квартиру Эбера, было немало подозрительных личностей или даже заведомых роялистских агентов, в том числе известная нам графиня Рошуар, которая, как злословили, была в связи с Шабо и одновременно помогла бегству и укрыла у себя в замке аббата Эджуорса, исповедника Людовика XVI (факт, подтвержденный самим аббатом).

Однако даже факт знакомства некоторых доверенных лиц Батца с Эбером сам по себе еще ничего не доказывает. Батц вербовал своих агентов среди служащих Коммуны, администрации парижских тюрем, находившихся в ее ведении, а эти люди, как и сотни других, не могли не встречаться с таким известным лицом, как автор «Пер Дюшена». Эбер явно не мог бывать часто в доме Батца в Шаронне, который посещали другие заговорщики. М. Грей объясняет это осторожностью и скрытым презрением барона к своему сообщнику, публично оскорблявшему монархов[546]. Эбер по поручению Коммуны посещал Марию-Антуанетту в тюрьме Консьержери, был знаком с жандармами, в том числе с неким Жильбером, безусловно передававшим королеве какие-то послания от роялистов.

Но это еще не основание высказывать предположение, что Эбер сообщил королеве о подготовке ее бегства. На основе таких «допущений» М. Грей пытается интерпретировать все действия Эбера. Так, например, Эбер предостерегал в своей газете, что вокруг тюрьмы, где содержится королева, слоняются какие-то подозрительные личности, явные заговорщики, или «Пер Дюшен» рассказывал о посещении Эбером королевы, сопровождая этот рассказ обычной для него бранью по адресу «австрийской тигрицы». Из этого М. Грей делает вывод, что Эбер хотел отвести от себя подозрения в случае успешного осуществления очередной попытки бегства королевы, в организации которой он, мол, принимал активное участие. А если в нескольких номерах (например, в августе 1793 г.) «Пер Дюшен» не упоминал о королеве, это считается явным свидетельством желания Эбера отвлечь внимание от планов Батца. Такая «синхронизация» планов Батца и выступлений «Пер Дюшена» малоубедительна.

В августе 1793 г. Колло д’Эрбуа, выступая в Конвенте, обрушился с резкой критикой на министра внутренних дел Тара, обвиняя его в слабости и неумелом ведении дел. Тара подал в отставку. Эбер безуспешно добивался своего назначения на этот пост. По мнению М. Грей, это было в немалой степени связано с подстрекательством со стороны графини Рошуар, которая узнала, что в тюрьме Сен-Пелажи зарыты 1 800 тыс. ливров. Будучи министром, Эбер-де мог продать здание этой тюрьмы под предлогом, что там может быть налажено производство каких-либо нужных изделий. Таким образом удалось бы проникнуть в это помещение, откопать сокровище и поделить его между графиней и Эбером. Однако, как отмечает в другой связи М. Грей, Эбер выдвигал тогда же свою кандидатуру и на пост министра иностранных дел, что никак не вяжется с кладоискательством в здании тюрьмы Сен-Пелажи!

Как заметил, наверное, читатель, пока что у М. Грей дело ограничивалось «синхронизацией» выступлений Эбера и действий Батца и его сообщников, без предоставления каких-либо документальных доказательств, что революционные тирады «Пер Дюшена» прикрывали козни роялистского подполья, и в особенности самого издателя этой газеты. В одном случае, казалось бы, такое свидетельство имеется. Как отмечает М. Грей, речь идет о документе из частного архива (из какого именно, остается неизвестным). Документ представляет собой сделанную Людовиком XVI в Митаве (Елгаве) запись содержания беседы, происходившей «тем же утром» между ним и упомянутым аббатом Эджуорсом. Согласно этой записи, когда аббат был в Лондоне, мадам де ля Тремуай сообщила ему, будто ее близкая подруга Шарлотта Аткинс по поручению эмигрантов взялась передать записку королеве, содержавшейся тогда в Консьержери. Приехав в Париж, Аткинс встретила Эбера, обязанного ей. Передав ему крупную сумму, англичанка якобы добилась согласия устроить ей краткое свидание с Марией-Антуанеттой. С большими трудностями Аткинс удалось передать записку королеве, которая ее прочла, но не успела ответить, так как в этот момент Эбер закричал, что время вышло, и заговорщице пришлось спешно удалиться.

Сам Людовик XVI сомневался в подлинности рассказанной ему истории. Ближайший друг Шарлотты Аткинс руководитель шуанов Луи де Фротте ничего не сообщает об этом эпизоде в дошедших до нас отрывках из его мемуаров. Правда, Фротте мог писать сохранившуюся часть своих мемуаров еще до того, как ему стало известно об этом посещении Аткинс. М. Грей, полностью признавая подлинность истории, сообщенной аббатом, вместе с тем дает ей такое объяснение. Эбер не мог отказать в просьбе своей бывшей благодетельнице и не решился сообщить ей, что сам является участником заговора с целью организовать бегство королевы. А эта попытка могла спутать планы Батца.

После такого «документального отступления» (впрочем, документ хранится в неназванном частном архиве и поэтому не поддается проверке) изложение в книге М. Грей опять возвращается в русло «синхронизации». 28 августа 1793 г. агент роялистов инспектор тюрем Мишонис и сообщник Батца шевалье де Ружвиль зашли в камеру Марии-Антуанетты и предупредили ее о попытке похищения из тюрьмы. Его намечено было осуществить в ночь со 2 на 3 сентября. Мишонис и де Ружвиль, одетые в форму муниципальных гвардейцев, явились в Консьержери и предъявили фальшивый приказ о переводе королевы обратно в Тампль, где она содержалась до августа 1793 г. Они проникли в камеру королевы. Некоторые из сторожей и жандармов, охранявших тюрьму, были подкуплены. Королеву должны были увезти и спрятать на одной из конспиративных квартир, подготовленных Батцем. Попытка бегства сорвалась в самую последнюю минуту: Мария-Антуанетта замешкалась, переодеваясь в подходящую для бегства одежду, а тем временем произошла смена караула. Заступившие на дежурство новые сторожа не пропустили королеву и ее спутников. История неудавшегося похищения известна из рассказа Ружвиля и из материалов расследования, которое было проведено по приказу революционного правительства и результаты которого много позднее, в 1796 г., были сообщены полицейским чиновником Сенаром барону Батцу.

Вечером 2 сентября Эбер выступал в Якобинском клубе. Заседание затянулось далеко за полночь. Эбер обличал жирондистов, еще не представших перед судом. Он требовал казни Марии-Антуанетты. М. Грей перемежает цитаты из речи Эбера с воображаемыми ею переживаниями автора «Пер Дюшена», знавшего, что в эти самые часы осуществляется попытка бегства королевы, и озабоченного тем, чтобы полностью обеспечить себе алиби. М. Грей считает, что Эбер, призывая к организации шествия парижских санкюлотов к Конвенту с требованием хлеба, а также к казни жирондистов и Марии-Антуанетты, не случайно предложил дату 3 сентября. Это крайне затруднило бы или даже сделало невозможным преследование и розыск бежавшей королевы. После того как выяснилась неудача попытки бегства, парижским секциям было послано указание о переносе шествия на более поздний срок.

М. Грей была не первой, выдвинувшей такое объяснение отмене выступления 3 сентября; его высказывал, в частности, и А. Оливье в своей уже не раз цитированной работе[547]. Какими же были события, происходившие в утренние часы 3 сентября, если не прибегать к конструированию подобных гипотез? Выступление с целью подачи петиции было назначено на 9 часов утра. «Что произошло потом? — задавал вопрос А. Матьез. — Почему подача адреса была отложена еще раз? Документы не дают мне ответа на этот вопрос»[548]. Напомним, что выступление, имевшее серьезные социальные причины, состоялось в последующие два дня — 4 и 5 сентября. Вместе с тем вполне вероятно, что роялистские агенты в секциях приложили руку к этому.

Но вернемся опять к Эберу. По его требованию 11 сентября в Консьержери арестовали тюремщиков — супружескую пару Ришар — как якобы ставленников тоже арестованного Мишониса. Вместо них по предложению агента Батца — чиновника Коммуны Данже были назначены супруги Бол, которые могли помочь заговорщикам. Что, однако, теперь собирался предпринять барон? Графиня Рошуар сообщила Эберу, что Батц считает невозможным предпринять новую попытку бегства королевы из тюрьмы. Такая попытка имела бы шансы на успех только при переводе Марии-Антуанетты в другую тюрьму. И вот 2 октября Эбер произносит в Якобинском клубе речь о том, что лиц, приговоренных к смерти, скрывают под черным покрывалом. Не делается ли это для того, чтобы подменить Бриссо и «вдову Капет» их двойниками? И неожиданно добавил: «Не лучше ли перевести ее в Тампль?» На это предложение аудитория не откликнулась — аргументы Эбера показались нелепыми.

Эбер не посмел тогда настаивать на своем предложении. Тем не менее в отсутствие Батца он решил сделать последнюю попытку — добился включения в обвинительный акт против королевы недостойных и явно неправдоподобных обвинений в «кровосмешении», которые лишь вызвали симпатии к ней как к оскорбленной в своих чувствах матери. У двух достаточно проницательных современников не вызвали сомнения подлинные намерения Эбера. Один из них, Робеспьер, воскликнул: «Этот дурак Эбер… Он обеспечивает ей в ее последние моменты торжество, привлекая интерес общества!» А Наполеон, находясь в ссылке на острове Св. Елены, в беседе с врачом О’Мира упомянул о «макиавеллистском плане Эбера». Он считал, что автор «Пер Дюшена», «выдвигая обвинение столь клеветническое и столь мало обоснованное, имел одну-единственную цель — спровоцировать народ на выступление в пользу королевы». Эбер 14 октября снова повторил это свое обвинение, будучи свидетелем на процессе Марии-Антуанетты. 16 октября бывшая королева была гильотинирована. Ее казнь Эбер, по мнению М. Грей, описывал, обливаясь слезами, но с обвинениями на кончике пера в № 299 «Пер Дюшена».

М. Грей считает, что начавшийся стихийно в разных местах разгром церквей, разрушение статуй христианских святых был сразу же использован Батцем, чтобы еще больше осложнить положение Республики. Он решил с помощью агентов-провокаторов довести до крайних пределов движение дехристианизации. Не случайно во главе этого движения стали люди, близкие к Батцу, или прямые его агенты. К их числу М. Грей относит Шометта, Анахарсиса Клоотса, Моморо, Люлье. Эту кампанию поддерживал с некоторыми оговорками Эбер, правда, выделив в номере 310 своего журнала из круга осуждаемых им церковников-шарлатанов «санкюлота Иисуса».

В дальнейшем Грей щедро воспроизводит уже знакомые читателю соображения Арно де Летали, историю доноса Шабо и вопроса о вовлеченности Эбера в «дело Ост-Индской компании». Если имя Батца, но только в качестве финансового спекулянта, было прямо указано в приказах об аресте Шабо, Базира, Делоне и Жюльена из Тулузы, то, напротив, оно отсутствовало в приказах об аресте Эбера и его сторонников.

Позднее Робеспьер признавал: «Мы до сих пор были более суровы к обвинителям (т. е. Шабо и компании), чем к обвиняемым (Эбер), поскольку доносчики были арестованы первыми… Вы поэтому можете обвинить нас в пристрастии или чрезмерной суровости по отношению к нашим коллегам. Если мы заслуживаем этого упрека, мы не хотим его избежать, но наши намерения были чистыми»[549]. Добавим, что причины, почему Фукье-Тенвиль, действуя по указанию комитетов, не использовал показания Шабо против Эбера, в которых он представлялся агентом Батца, стремившимся организовать бегство Марии-Антуанетты, и поныне вызывают недоумение историков[550]. Когда Робеспьер предлагал Шабо «щадить патриотов» и думал о спасении чести Горы, это можно понять, учитывая, что в то время — в конце 1793 г. — он не хотел идти на прямой конфликт с эбертистской Коммуной; но какой же смысл было «спасать честь Горы», скрывая, возможно, реальную вину Эбера, когда его и без того обвинили во всех мыслимых преступлениях? Этот вопрос остается без ответа.

В декабре у Эбера рассеялись иллюзии в отношении Батца. Издатель «Пер Дюшена» понял план барона пожертвовать им, Эбером, наряду с депутатами-дантонистами Шабо, Базиром, Фабром, Делоне, чтобы внести смятение в ряды якобинцев. В № 319 «Пер Дюшена» Эбер писал: «Каждый день я могу быть умерщвлен клеветой или кинжалом аристократов. Ныне я осажден интриганами». По мнению М. Грей, в это время Эбер решил начать игру на собственный страх и риск с целью посадить на престол Людовика XVII и сделаться при нем регентом, что заставило бы забыть его постоянные обличения королей. К тому же Эбер искренне считал, опять-таки по «догадке» М. Грей, что только реставрация монархии могла бы улучшить положение простых людей, пока лишь ухудшавшееся с каждым днем.

Узнав об аресте Эбера, Батц решил пробраться в Париж. Находясь в пути, он мог прочесть обещанный Конвенту четыре месяца назад, но опубликованный 16 марта доклад Амара о «деле Ост-Индской компании», где указывалось, что главными организаторами аферы были Фабр, Шабо, Делоне, Базир, действовавшие в сообществе Жюльена из Тулузы, Бенуа из Анжера и «маленького барона Батца». Несмотря на обидный намек на небольшой рост, Батц не мог не удовлетвориться приуменьшением его роли. Он прибыл в Париж уже после гильотинирования вождей эбертистов и последовавшей затем казни Дантона и его сторонников, включая Фабра д’Эглантина и Шабо. В сопровождении двух мнимых «комиссаров департамента и муниципалитета» с фальшивыми документами на имя Лапорта и Ниса барон, как мы уже знаем, явился в опечатанную квартиру Шабо, взломал печати и унес интересовавшие его документы. Расследование, проведенное по приказу Комитета общественной безопасности, не дало, разумеется, никаких результатов.

В этих концепциях А. Летапи и М. Грей явным противоречием кажется, с одной стороны, настойчивое приписывание Робеспьеру стремления из тактических соображений скрыть или приуменьшить роль Батца. А с другой стороны, тщательно коллекционируются факты, призванные свидетельствовать, что Робеспьер стремился намекнуть либо прямо указать на роль Батца как организатора заговора. В итоге авторы трудов вроде М. Грей достигают несколько неожиданного результата — частичной реабилитации Революционного трибунала как раз за то, за что он ее никак не заслуживал. Пытаясь наскрести доказательства, уличающие того или иного из революционных деятелей в шпионаже и помощи роялистам, эти историки повторяют обвинения, выдвигавшиеся против них во время слушания их дела в Революционном трибунале. Между тем даже в прежней консервативной литературе высказывалось мнение, что эти обвинения были сфабрикованы общественным обвинителем Фукье-Тенвилем и его помощниками. Так, следуя этой методе, М. Грей безоговорочно и без всяких доказательств именует «прусским агентом» Анахарейса Клоотса, «оратора рода человеческого» и проповедника учреждения «всемирной республики», которого, особенно из-за участия в процессе дехристианизации, без оснований подключили к группировке эбертистов[551].

Обращает внимание то, что роялистские связи Эбера не вызывали сомнения у роялистского «Парижского агентства». Эти утверждения высказывались в сугубо секретных зашифрованных депешах, адресованных главе разведывательного центра.

Еще 29 октября 1793 г. роялистский агент сообщал: «Я верю в то, о чем я часто писал: «Паш, главари кордельеров и Эбер выступают в интересах принцев (т. е. братьев Людовика XVI, находившихся в эмиграции)»». В донесении 10 февраля говорилось: «Эбер, Шометт и Коммуна кажутся склонившими головы перед той системой разрушения, которую я приписываю англичанам». 17 марта, после ареста Эбера, но до начала суда над ним, агент аббат Бротье сообщал д’Антрегу: «Еще шесть месяцев назад мне стало известно, что Эбер, Паш, Шометт и другие члены Коммуны поддерживают связи с эмигрантами в Швейцарии». «Шесть месяцев тому назад», считая от середины марта 1794 г., возвращают нас к середине сентября 1793 г., иными словами, ко времени, предшествовавшему доносу Шабо. Следовательно, если время указано точно, шпион получил свои сведения не от правительственных чиновников, а из какого-то другого источника. Агент д’Антрега, настороженно относившийся к намерениям английского правительства, подозревая его в стремлении навредить принцам — братьям Людовика XVI, писал: «Я считаю, что удар, нанесенный Эберу и его фракции, одновременно поражает Питта и английскую систему. Коммуна постоянно являлась средоточием агентов англичан…» 24 марта тот же информатор сообщил, что Эбер, Паш и Бушотт имели связи с Вандеей и Бретанью, собирались отдать Брест, как ранее Тулон, неприятелю. «Принцы, одураченные этим мошенником (Эбером. — Е. Ч.), рассчитывали произвести великолепную контрреволюцию через посредничество этого злодея».

Правительственные источники обвиняли Эбера, а потом и Шометта в намерении создать регентство при малолетнем короле. Такие же намерения приписывали руководителям Клуба кордельеров и агенты графа д’Антрега. В этом некоторые историки стремятся найти доказательства истинности этих обвинений. Однако куда проще объяснить такое «совпадение», во-первых, тем, что роялистские агенты знакомились с какой-то частью документов революционного правительства или узнавали об их содержании в пересказе своих знакомых, а во-вторых, что такие обвинения «носились в воздухе» и неизменно выдвигались против каждой потерпевшей поражение политической группировки. В целом революционное правительство и роялистское подполье пришли по существу к одинаковой оценке политической обстановки, хотя эта оценка была высказана в различной форме, с использованием различных политических аргументов.

Итак, подытоживая, следует сказать, что все содержание книги М. Грей представляет собой мешанину фактов и домыслов, границы между которыми различимы только для специалистов, детально знакомых с использованными исследовательницей источниками (а также с оставленными ею без внимания). По сути дела М. Грей сделала попытку, исходя из предположения, что Эбер являлся скрытым роялистским агентом, объяснить все действия автора «Пер Дюшена». Однако при таком предположении приходится признать, что буквально каждая фраза Эбера имела тайный смысл, прямо противоположный явному, все его слова и дела, характеризующие Эбера как республиканца и революционера, были лишь прикрытием подлинных убеждений и действий агента барона Батца.

Иды марта

Роковые иды марта — 15 марта 44 г. до н. э., день убийства Юлия Цезаря — стали в веках крылатым выражением на многих языках, обозначающим зловещий поворот в жизни как отдельных людей, так и целых народов. Иды марта 1794 г. были днем, за немногие часы до наступления и вслед за окончанием которого переломился ход событий, стал явным необратимый распад якобинского блока. С середины марта революция начала гильотинировать саму себя. Этому предшествовал период напряженной борьбы, невидимой на поверхности.

Еще в начале осени 1793 г. группировки, на которые раскололся якобинский лагерь, только формировались. В сентябре того года, во время неудавшейся попытки бегства Марии-Антуанетты и выступления парижских санкюлотов, Дантон доверительно поведал художнику Давиду, ставшему членом Комитета общественной безопасности: «Эбер — это парень, которого я очень люблю». В начале января (14 плювиоза) Дантон выступил в Конвенте, требуя освобождения эбертистов Венсана и Ронсена. Но в конце 1793 г. Дантон отклонил предложение о союзе, сделанное ему Эбером, представлявшее новую попытку к сближению между ними (первая была сделана еще в сентябре). Дантон решил поддержать Робеспьера в борьбе против кампании по дехристианизации, развернутой эбертистами, и одновременно атаковать «Отца Дюшена», используя обвинения, выдвинутые Шабо. Дантон рассчитывал таким образом ослабить Парижскую коммуну, где преобладали левые якобинцы. Поддерживая Робеспьера, он надеялся отвести от себя обвинения Комитета общественного спасения в коррупции, в сговоре — в прошлом — с изменником генералом Дюмурье.

Но планы Дантона шли дальше. Долгая безнаказанность заговорщиков-эбертистов могла быть поставлена в вину правительству, что привело бы при очередных перевыборах к изменению состава комитетов, где пока у Дантона были только враги. О содержании доноса Шабо знали сравнительно немногие люди, но оно было известно как Дантону и Демулену, так и Робеспьеру и Сен-Жюсту. И те и другие знали, что это не является тайной для руководителей эбертистов. В этих условиях разоблачение Эбера (все равно, был ли он виновен или только оклеветан Шабо) становилось ставкой в борьбе между «снисходительными» и правительством. Опасения Робеспьера, что такое разоблачение «обесчестит» Гору и подорвет режим, не были чужды и Дантону. Но Робеспьер учитывал, что раскрытие вины Эбера окажется выгодным Дантону. Понимание этого для Дантона было мотивом, чтобы предать огласке показания Шабо, хотя они должны были затронуть его собственных друзей — Фабра и Делоне. Все находилось в крайне неустойчивом равновесии, которое должно было быть нарушено[552].

Развертывая кампанию против эбертистов, Дантон намеревался направить против них правительственный террор. Выступая 6 фримера (26 ноября) 1793 г. с нападками на дехристианизацию, Дантон заявил: «Необходимо, чтобы Комитеты подготовили доклад о том, что именуют «иностранным заговором». Мы должны придать силу и энергию правительству. Народ желает — и он прав в этом, — чтобы террор был поставлен в повестку дня. Но он желает, чтобы террор был направлен на достижение своей истинной цели — то есть направлен против аристократов, против эгоистов, против заговорщиков, против предателей — друзей иностранных держав». В этой речи Дантон явно приоткрыл свой план превратить разоблачение «иностранного заговора» в орудие для утверждения собственного политического курса. В своем анализе Дантон выделил три соперничавшие группировки — «ультрареволюционеров», настоящих революционеров и контрреволюционеров[553]. Робеспьер же делил вторую из этих группировок на две — на «снисходительных» и подлинных патриотов.

До того как атака дантонистов против эбертистов приобрела четкие очертания, она встречала сдержанную поддержку Робеспьера. Он не возражал против первых двух номеров газеты Демулена «Старый кордельер», однако отказался одобрить вышедший 25 фримера (15 декабря) 1793 г. третий номер, в котором Демулен писал, что за эбертистами скрывался «санкюлот Питт», и в этой связи упоминал главу военного министерства Бушотта, видного сотрудника этого министерства Венсана, за деятельность которых в конечном счете нес ответственность сам Комитет общественного спасения. Эбер, пытаясь парировать нападки Демулена, именовал того «жалким кляузником», «ослиной рожей», заговорщиком, усыпителем, оплаченным Питтом, человеком с подозрительными связями и т. д. В ответ в пятом номере «Старого кордельера» Демулен, цитируя эти обвинения, заявлял: «Ты говоришь о моих знакомых, думаешь, будто я не знаю, что твои знакомые — это некая Рошуар, агент эмигрантов, это банкир Кок… Думаешь, мне неизвестно, что именно к приближенному Дюмурье голландскому банкиру Коку великий патриот Эбер, оклеветав в своем листке самых чистых людей Республики, отправляется с великой радостью, он и его Жаклин (жена Эбера. — Е. Ч.), пить вино Питта и произносить тосты за гибель основателей свободы?» (Далее шли обвинения в связях с Шабо и Базиром, уже сидевшими в тюрьме, и особенно в получении с помощью военного министра Бушотта непомерно крупных сумм за распространение части тиража «Отца Дюшена» в армии, в том, что, будучи до революции театральным билетером, Эбер воровал хозяйские деньги.)

Эбер отвечал в плакатах и брошюрах на эти обвинения, в частности защищая «отличного патриота» Кока. Наименее убедительным было разъяснение Эбера насчет контактов с графиней Рошуар. Можно согласиться с оценкой французского историка О. Блана относительно деятельности графини во время господства якобинцев: «Она знала многих монтаньяров, видимо, была тесно связана с Эбером и тратила значительные суммы, чтобы подкупом добиться освобождения арестованных»[554].

Дантонисты в своем наступлении устами К. Демулена достаточно прозрачно намекали на вину Эбера в связях с роялистами. Это ставило в сложное положение революционное правительство, поскольку было ясно, что дантонисты могли (и намеревались) обвинить его в потворстве «предателям». 6 марта Демулен закончил седьмой номер «Старого кордельера», в котором писал, что Ронсен попытается прибыть в Конвент, как «Кромвель в парламент», и повторить там требования «Пер Дюшена».

Резкая полемика между Демуленом и Эбером ставила Комитеты перед выбором — либо предстать в глазах значительной части населения покровителями «снисходительных» и спекулянтов, что уже было на устах у эбертистов, либо, напротив, выступать молчаливыми соучастниками кампании, проводимой эбертистами. Это оттолкнуло бы как раз те общественные круги, которые составляли опору революционного правительства, и большинство депутатов Конвента.

Уже 17 января в письме к одному земляку Кутон писал, что арест и осуждение Эбера — это предрешенное дело. Согласно Кутону, Фабр д’Эглантин и Эро де Сешель «сегодня отправятся в Революционный трибунал, чтобы присоединиться к Шабо, Эберам и другим злодеям этого рода». В постскриптуме к письму указывалось: «Сторонники Эбера, Ронсена и Венсана и других марионеток Питта рьяно, но тщетно пытались расположить умы людей в свою пользу: общественное мнение резко высказывается против этих предателей, народ требует, чтобы их быстро предали суду и подвергли наказанию»[555]. Ронсен и Венсан как раз в это время были арестованы, в тюрьме уже несколько недель находился Шабо, но Эро де Сешель и Эбер оставались на свободе. Это доказывает, что вопрос об аресте эбертистов был в принципе в середине января предрешен, но по каким-то неизвестным причинам был потом отложен на два месяца.

На другой день Кутон более осторожно, не называя имен, раскрывал в письме подоплеку планов революционного правительства: «Недавно раскрыт гнусный план, целью которого было в определенный момент устроить резню депутатов-монтаньяров, освободить Антуанетту, которая тогда была в Консьержери, и после этого провозгласить маленького Капета королем Франции. Уже два десятка организаторов этого заговора арестованы и понесли кару за свои злодеяния. Уверяют, что число их соучастников огромно и что уже арестовано около четырех тысяч человек». Еще за день до первого из этих писем Кутона правительственный агент Роллен сообщал в докладе министру внутренних дел: «Утверждают, что существовал ужасающий заговор с целью похитить бывшую королеву, что замок Ванв был местом сбора, где происходили тайные совещания, что много молодых людей в Ванве замешано в этот гнусный заговор, что Эбер, Шометт, Базир, Шабо, Фабр д’Эглантин и т. д. были в большей или меньшей степени посвящены в тайну этих мерзостей»[556]. Очевидно, содержание доноса Шабо стало к этому времени довольно широко известно.

4 марта (14 вантоза) происходит заседание в Клубе кордельеров, означавшее открытый разрыв эбертистов с правительством. В своем выступлении на этом заседании Эбер после долгого перерыва снова произнес имя Шабо, именуя его агентом Питта и Коубурга, который, опасаясь разоблачения, явился с доносом в Комитет общественной безопасности. Однако, обрушиваясь на Шабо, Эбер ни одним словом не упомянул об обвинении, выдвинутом дантонистом против Батца, Бенуа, Делоне, Люлье и самого издателя «Отца Дюшена». Это можно было понять и как еще одну попытку заранее нейтрализовать возможные обвинения, в то же время не раскрывая без крайней нужды их существо перед слушателями. Интересно отметить, что другие лидеры эбертистов, Маморо и Венсан, прямо упрекнули Эбера (через три недели они вместе погибнут на эшафоте), что за последние два или даже четыре месяца он перестал говорить правду. Эбер защищался, ссылаясь на нападки врагов, которые заставляли его соблюдать осторожность.

И тем не менее Робеспьер и его единомышленники все еще колебались. По некоторым сведениям, 10 марта утром Эбер, Шометт и Паш прибыли в Шуази на встречу с Робеспьером. Если верить роялистским шпионам, он предложил лидерам Коммуны перемирие на льготных для них условиях. Паш, убедившись в твердой позиции Робеспьера, вернулся на другой день в Шуази и сообщил Неподкупному о планах эбертистов произвести переворот, получив за это обещание, что его не будут преследовать за участие в заговоре. Через два месяца Паш и его зять Одуэн все же были арестованы, но не преданы суду. Робеспьер, вероятно, не хотел создавать впечатление, будто в заговоре эбертистов участвовала вся Коммуна в целом. Позднее общественный обвинитель Фукье-Тенвиль, находясь в тюрьме в ожидании суда и казни, писал, что Паша временно пощадили с целью внести раскол в ряды сторонников «Пер Дюшена».

13 марта Сен-Жюст произнес речь в Конвенте об «иностранном заговоре», замышленном с целью уничтожить путем коррупции республиканское правительство и уморить Париж голодом. Докладчик не назвал ни одного имени, но заметил, что «по-видимому, большое число лиц замешано в заговоре». Вместе с тем Сен-Жюст объявил ветвями этого заговора «фракцию снисходительных», желающих спасти преступников, «иностранную фракцию», которая открыто горланит, потому что не может действовать иначе, не разоблачая себя.

Обострение борьбы между правительством и эбертистами сразу же попыталась использовать дантонистская группа, которая испытывала растущую тревогу вследствие явно враждебности к ней Комитета общественного спасения.

Инициативу проявил уже знакомый нам Эспаньяк. Отлично осведомленный в тюремной больнице о быстро меняющейся обстановке, он решил повторить донос Шабо, который хотели замолчать власти. Эспаньяк был заинтересован не только в компрометации Эбера, столь выгодной дантонистам, но и в том, чтобы довести до всеобщего сведения роль, которую играл Батц (бывший аббат столкнулся с Батцем еще в канун революции на узкой дорожке финансовых спекуляций и с тех пор возненавидел своего конкурента, ставшего главой роялистских заговорщиков). Помощь Эспаньяку здесь мог оказать и бывший полицейский Озан, которому власти разрешили раз в декаду покидать на сутки тюрьму, чтобы изыскивать пропитание для своего семейства, и особенно служащий и компаньон арестованного спекулянта некий Анрион — управляющий крупным предприятием и давний личный враг Батца.

Сведения о связях Эбера с Батцем были переданы близкому к дантонистам генералу Вестерману, которого Эбер и его сторонники обвиняли в подражании своему старому другу изменнику Дюмурье. Вечером 13 марта Вестерман попросил аудиенции у общественного обвинителя Фукье-Тенвиля и сделал заявление о том, что ему стало известно о намерении эбертистов поднять восстание, опираясь на революционную армию. Он утверждал, как гласит протокол, что Эбер с женой и тещей явился к Шабо за 100 тыс. ливров, в получении которых оставил расписку. (В показаниях Вестермана говорится о «теще» Эбера, умершей за 13 лет до этого.) Все это записал секретарь Фукье-Тенвиля, но в записях, вероятно, сознательно кое-что опущено из того, что было сказано генералом. Когда вызвали для допроса самого Анриона, он давал показания не Фукье-Тенвилю, посвященному в намерения Комитетов, а судье Сюблейру. Анрион показал, что Шабо, делая свое заявление, просил прислать к нему назавтра на дом секретных агентов, уверяя, что они обнаружат там участников заговора, «которыми являются Эбер, его жена и барон Батц». Имя Батца, по-видимому, было названо и Вестерманом, но опущено в протоколе секретарем по приказу его начальника. Взамен барона и возникла давно умершая «теща» Эбера. Показания Вестермана свидетельствовали о новой тактике дантонистов — обвинить Эбера, а вместе с тем бросить тень на Комитеты общественного спасения и общественной безопасности, покрывающие преступников.

Через несколько часов после свидания с Вестерманом Фукье-Тенвиль прибыл в Комитет общественного спасения. Во время заседания, на котором присутствовали Робеспьер и Кутон, было принято решение об аресте в ту же ночь Эбера, Ронсена, Венсана и других лидеров левого крыла, за исключением Паша, на чем настоял, видимо, прежде всего Робеспьер. Комитет действовал быстро с целью не допустить широкого обсуждения заявления Вестермана. Очевидно также, что некоторые лица подверглись аресту только потому, что их имена были включены в список заговорщиков, например жена Эбера.

Различные мотивы, побуждавшие Комитеты нанести удар по эбертистам, не исключали, а дополняли друг друга. Убеждение в том, что в лице вождей Клуба кордельеров правительство карает изменников революции, участников «иностранного заговора», запятнавших честь Горы, нисколько не противоречило желанию избавиться от них как от вожаков течения, за которыми шла значительная часть парижских санкюлотов, чьи социальные устремления оказались несовместимыми с интересами буржуазии и собственнического крестьянства и вместе с тем с задачами снабжения армии Республики, жесткой централизации власти в интересах эффективного ведения военных действий против внешних и внутренних врагов Республики.

Член Комитета общественного спасения Ж. Н. Бийо-Варенн, выступая 14 марта в Якобинском клубе, четко ограничил обвинение намерением поднять восстание против Конвента. Было решено рассматривать арестованных лидеров эбертизма в качестве отдельных «мятежников» и тщательно отделять их от остальных членов Коммуны Парижа, не допускать конфликта между этим центром парижских санкюлотов и правительством. Позднее в своей речи 8 термидора Робеспьер заявил: «Эбер, Шометт и Ронсен старались сделать революционное правительство непереносимым и смешным»[557]. «Крайности» эбертистов, включая их «ультратерроризм», непристойная брань на страницах «Пер Дюшена» могли действительно произвести такой эффект. Но и в своей последней речи Робеспьер воздержался от обвинения Эбера в связях с Батцем.

После ареста Эбер и его единомышленники были сразу же заключены в тюрьму Консьержери, бывшую преддверием гильотины. Таким образом их участь была решена вечером 13 марта, когда был подписан приказ об аресте. Чтобы разгром эбертистов не превратился в триумф дантонистской группы, робеспьеристский Комитет немедленно обрушил суровые предостережения по адресу правых якобинцев. Это было сделано в речи Амара в Конвенте 16 марта 1794 г., в которой он сообщил об обвинениях, выдвигаемых против Шабо, Базира, Делоне и Фабра д’Эглантина.

Жан-Пьер Андре Амар (1750–1816), богатый адвокат из Гренобля, накануне революции купил за большие деньги должность казначея, которая возводила ее обладателя в дворянский сан. Об этом факте из биографии Амара вновь напомнил Эбер 4 марта (14 вантоза) в речи в Клубе кордельеров[558]. На протяжении всего периода революции Амар постоянно находился под подозрением. Известный французский историк Ж. Мишле писал о нем: «Он чувствовал себя живущим из милости и считал себя обязанным делать больше, чем другой, чтобы заслужить эту милость»[559]. Вместе с тем даже в разгар террора Амар подчеркнуто одевался так, чтобы своим обликом напоминать знатного дворянина дореволюционного времени (Сенар даже обвинял его в содержании гарема). Амар проявил себя суровым следователем при допросе Марии-Антуанетты, по его докладу были преданы суду Революционного трибунала депутаты-жирондисты. Позднее жизненный путь Амара пролегал через активное участие в перевороте 9 термидора, через запоздалые сожаления — как и у других левых термидорианцев — о том, что в тот день была похоронена революция.

Он подвергался аресту после выступлений рабочего населения парижских предместий против Конвента весной 1795 г., а после освобождения по амнистии в конце того же года был связан с участниками «Заговора равных» (хотя многие из соратников Бабёфа ненавидели Амара за его участие в 9 термидора, а он сам остался чуждым коммунистическим идеям). Амар попал под суд вместе с бабувистами. Во времена консульства и империи он отказался пойти на службу к Наполеону. Но все это было потом, а в конце 1793 и в начале 1794 г. он стал активным участником расследования «дела Ост-Индской компании». Некоторые историки считают, что в это время Амара можно заподозрить в продажности. В записной книжке некоей мадам Крюсоль значился адрес Амара. Эта очень богатая особа взяла на хранение большие ценности, принадлежавшие эмигранту д’Алигру. В сентябре 1793 г. Крюсоль арестовали. Предполагалось, что она находится в тюрьме, а она проживала у себя дома. В конечном счете, когда все это открылось, двое уполномоченных наблюдать за Крюсоль были арестованы и казнены, а вслед за ними и она сама была заключена в Консьержери, а затем гильотинирована. Судьи, однако, не рискнули поинтересоваться, кто и за какую цену помогал Крюсоль несколько месяцев избегать тюрьмы и как она была связана с Амаром[560].

В это время в Париже действовало много агентов-двойников Так, гражданин Роме, содержатель лечебницы и официально тайный агент Комитета общественной безопасности, обязан был доносить Амару о заговорах с целью понизить стоимость ассигнатов и повысить цену звонкой монеты. Одновременно главная роль Роме состояла в незаконной переправе крупных денежных сумм за границу, обычно в Швейцарию, а также в финансовой помощи контрреволюционным заговорщикам[561]. Это лишь отдельные примеры из возможных.

Амар первоначально, после ареста Шабо и Базира, просил Конвент только о лишении этих депутатов на несколько дней парламентского иммунитета, «ничего не предрешая на их счет». На деле же Шабо и Базир находились в тюрьме несколько месяцев. Не подлежит сомнению, что Амар сознательно затягивал составление отчета о «деле Ост-Индской компании», пока другие члены Комитетов не потребовали от него прекратить проволочку. 11 вантоза Комитет общественной безопасности прямо упрекнул его в недопустимом промедлении: «Мы направили к Вам нашего коллегу Булана, чтобы выразить наше нетерпение в связи с докладом, который Вы заставляете нас ждать четыре месяца. Вулан сообщил от Вашего имени, что Вы будете присутствовать на заседании Комитета сегодня вечером. Вы снова нарушили данное Вами слово. Вы обязаны покончить с этими отсрочками, или Вы заставите нас принять меры, которые были бы весьма неприятны нам, Вашим друзьям».

Несмотря на резкий тон этого послания, Амар представит свой отчет Конвенту лишь 26 вантоза (16 марта), через трое суток после доклада Сен-Жюста, в котором разоблачался «иностранный заговор», но не назывались фамилии, и ареста Эбера. В докладе, сделанном Амаром от имени Комитета общественной безопасности, Шабо и его сообщники обвинялись лишь в финансовых махинациях и фальсификации текста декрета о ликвидации Ост-Индской компании. Возможно, в умолчаниях Амара, на которых до сравнительно недавнего времени настаивал и Робеспьер, немалую роль сыграло стремление докладчика спасти от гильотины часть обвиняемых (особенно Фабра д’Эглантина, Базира и Делоне, с которыми он поддерживал приятельские отношения).

С резкой критикой доклада выступил член Комитета общественного спасения Ж. Н. Бийо-Варенн, которого горячо поддержал Робеспьер. Они признали доклад неудовлетворительным, поскольку в нем совершенно смазывалась политическая сторона дела. Первоначальный текст этого доклада сохранился в кратком изложении двух газет — «Монитёр» и «Батав». В новом варианте доклада Амара от 19 марта по-прежнему мало что говорилось о политике, а ранее упоминавшиеся имена Батца и Бенуа, как участников финансовой аферы, вообще исчезли. О намерении Батца оклеветать и дискредитировать Конвент, известном из заявлений Шабо, Базира и позднее генерала Вестермана и других, не говорилось ни слова. Через несколько дней эти планы будут приписаны Эберу, но опять-таки без упоминания о Батце.

Зловещий спектакль

Длившийся три дня процесс эбертистов содержит немало темных мест. Опубликованные протоколы процесса настолько искажены, что свидетели, дававшие показания на процессе эбертистов, неоднократно ссылались на это, когда после 9 термидора дело дошло до суда над Фукье-Тенвилем[562]. Однако процесс был открытым, поэтому искажения могли касаться только некоторых, пусть и очень существенных, частностей. Значительно важнее было то, что по тем или иным причинам осталось неизвестным судебным властям или сознательно было устранено из материалов дела Фукье-Тенвилем и его помощниками.

Среди обвиняемых было несколько видных военных — командир революционной армии (вооруженных отрядов санкюлотов), генеральный секретарь военного министерства Венсан, генерал Ломюр и командир эскадрона Мазюэль. В этой связи обращает на себя внимание информация, которую содержит 28-й бюллетень д’Антрега и согласно которой Робеспьер 15 марта (25 вантоза) предложил отозвать и отдать под суд генерала Пишегрю, тогда одного из самых видных генералов Республики, командовавших армиями. Робеспьер ставил ему в вину, что тот, будучи запрошен, двинет ли он по приказу Комитета общественного спасения свои войска против Парижа, ие только ответил отрицательно, но и послал предупреждение об этом Эберу. Как известно, впоследствии, в годы Директории, Пишегрю изменил Республике и перешел на сторону роялистов. Однако что могло связывать Пишегрю весной 1794 г. с Эбером?

В данной связи надо упомянуть Жана-Шарля Буржуа, молодого столяра, командовавшего вооруженным отрядом секции Муция Сцеволы, в которой преобладающее влияние имел Венсан. Буржуа сознался во время допроса в Революционном трибунале, что выправил подложный приказ о переводе членов королевской семьи из Тампля в Консьержери и о соответствующем изменении в смене караулов. Это очень напоминает план бегства Марии-Антуанетты, который неудачно пытался осуществить Ружвиль. Буржуа был задержан за то, что 14 марта (24 вантоза), т. е. сразу же после ареста Эбера, восхвалял будущее восстание. Арестованный Буржуа первым делом выбрал в качестве адвоката Шово-Лагарда, получившего известность как защитник в процессах роялистов. В органе дантонистов, поместившем отчет о процессе эбертистов, Буржуа не фигурировал вовсе. Зато в другом современном отчете указывалось, что Буржуа — сторонник Венсана, рьяно выступавший в его поддержку. Между тем Венсана не спросили ни о его связях с Буржуа, ни о подложном приказе или во всяком случае опустили в печатном тексте протокола заседания ответ подсудимого[563].

Процесс эбертистов отражал крайнюю обеспокоенность властей, спешивших отослать из Парижа батальоны революционной армии, заподозренные в верности Ронсену, раздачей субсидий с целью умиротворить секции, где было сильно влияние эбертистов, принявших экстраординарные меры для временного улучшения снабжения Парижа продовольствием, позаботившихся даже о публикации нового журнала, который должен был заменить «Пер Дюшена». В нем в первом же номере Эбер обвинялся в намерении «объявить королем сына тирана Капета». В Париже ходили слухи, что в заговоре участвовали многие влиятельные генералы. Фукье-Тенвиль постарался оставить в тени два имени — Паша, поскольку было решено затушевать его роль в действиях эбертистов, и Батца, который упоминался лишь как один из темных дельцов (таким он был представлен в докладе Амара). Когда одни из свидетелей в конце процесса упомянул имя мэра Парижа, президент трибунала Дюма, точно следуя предписанию Комитета общественного спасения, сразу же резко заклеймил «коварный заговор», ставящий целью выдвинуть на передний план роль Паша.

Судьи явно старались ограничить рамки процесса, а также число соучастников заговора, если он существовал на деле, среди которых имелось много влиятельных лиц. Недаром член Комитета общественного спасения Барер сделал выговор судьям за то, что они не заставили свидетелей поменьше говорить. Один журналист, упомянув о «Шометте и Эбере, которые обвиняют восемь лиц утром и объявляют их невиновными вечером», подчеркивал, что Барер, на которого нападал автор «Пер Дюшена», при встрече с ним предлагал заключить союз на принципах одного из казненных лидеров жирондистов Верньо: нужно соединить на колеснице революции всех, кто может быть ей полезен. В числе возможных сообщников подсудимых явно могли находиться и военный министр Бушотт, который покрывал действия Венсана, и депутат Конвента Каррье, известный своими жестокими расправами в Найте. Ведь это он 14 вантоза (4 марта) обратился с призывом к восстанию. На заседании Трибунала 2 жерминаля (22 марта) Ронсен просил вызвать в качестве свидетелей Колло д’Эрбуа, Дантона, депутата Эли Лакоста и др.[564] Это ходатайство было отклонено.

В ходе процесса в показаниях свидетелей назывались два лица как кандидаты на пост будущего правителя Франции, «Великого судьи» — мэр Парижа Паш и Дантон, а также командующий войсками в Париже Анрио в качестве военного руководителя. Но, судя по всему, еще накануне процесса была установлена линия поведения судей в отношении этих показаний. Как сообщал один из свидетелей, Фераль, накануне процесса эбертистов члены Революционного трибунала — Фукье-Тенвиль и судьи Флерио, Дюма, Гермаи — обсуждали результаты предварительного следствия, из которого явствовало соучастие в заговоре Паша и Анрио. Было решено отправиться в Комитет общественного спасения и запросить инструкции. Комитет и в особенности Робеспьер сделали выговор членам Трибунала за обсуждение вопроса об аресте Анрио. Судьи и прокурор получили предписание изъять из дела доказательства вины Паша и Анрио.

Однако не исключено, что члены Клуба кордельеров первоначально подумывали о назначении на роль «Великого судьи» Дантона (еще недавно выступавшего в защиту Ронсена и Венсана) и даже Робеспьера и лишь позднее, отвергнув их кандидатуры, остановились на кандидатуре Паша. Обращает на себя внимание донесение «Парижского агентства» д’Антрегу, датированное еще 10 марта, в котором говорится о союзе между Дантоном и Эбером, что особенно интересно, учитывая яростные нападки дантониста К. Демулена на автора «Пер Дюшена»[565]. Бодо подозревал, что Эбер в обмен на обещание освобождения мог показать на Дантона как на возможного претендента на роль «Великого судьи». Ж. Мишле не ошибался, предполагая, что кто-то подтолкнул Эбера к такому признанию, которое окончательно привело Робеспьера к решению об устранении Дантона. А. Луиго полагает, что этим «кто-то» мог быть Бийо-Варенн. Подозревая его в связях с Батцем (впрочем, бездоказательно), Луиго считает, что тем самым можно раскрыть механизм осуществления плана, задуманного бароном[566].

Обвинения, которые выдвигались властями против арестованных эбертистов и без инкриминирования связи с Батцем, явно были направлены на то, чтобы запятнать их честь как революционеров. Им приписывали планы реставрации монархии. Приговор по делу эбертистов гласил, что обвиняемые стремились «к разгрому национального представительства путем убийства его членов и патриотов, уничтожению республиканского правительства, намеревались растоптать суверенитет народа и навязать тирана государству».

4 жерминаля II года (24 марта) были казнены Эбер, Ронсен, Венсан, Моморо, командир эскадрона Мазюэль, Декомб из продовольственной комиссии, Клоотс, Кок, Проли, Дефье, Перейра, Дюбисон и другие. Эбер, казалось, находился без сознания, когда его втащили на эшафот. Палач на потеху толпе помедлил еще несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем привел в действие пружину, опускающую сверху нож гильотины…

А. Оливье приходил к следующему выводу: «По-видимому, клан эбертистов, которые изображали себя крайне левыми республиканцами, особо озабоченными участью простого народа, действовал если не по приказу, то по меньшей мере при соучастии роялистов и иностранных держав»[567]. Но этот вывод основан на большом доверии к депешам «Парижского агентства». По мнению Ж. Годшо, сведения, которые агентство сообщало д’Антрегу осенью 1793 — весной и летом 1794 г., представляли собой фантазии, уличные сплетни и переиначивание материалов, взятых из газет. Так, например, материалы о связях Эбера, Шометта и Паша с роялистами и англичанами представляли собой пересказ того, что писала пресса после процесса лидеров Клуба кордельеров[568].

Надо принять во внимание и то, что отношения между различными членами агентства были отнюдь не безоблачными. Так, тщеславный и трусоватый Бротье, кажется, вообще завидовал Леметру и, ненавидя его, досадовал, что приходится действовать под его началом. В ноябре 1795 г., когда после недавнего роялистского восстания вновь арестованный Леметр был судим и отправлен на гильотину, представший одновременно с ним перед военным трибуналом Бротье, напротив, был признан невиновным. Такая разница в наказании тем более удивительна, что трибунал не имел ясного представления о масштабах деятельности Леметра, считая его сравнительно незначительным роялистским агентом. В то же время имя Бротье фигурировало во всех захваченных разведывательных депешах. Вероятно, он мог только путем выдачи своих сообщников добиться оправдательного приговора.

Известие об аресте Эбера явно рисовалось за границей как победа умеренных. В Лондоне уже тогда если еще не влиятельная, то осведомленная газета «Таймс» под свежим впечатлением об аресте автора «Пер Дюшена» и его сторонников борьбу в течение предшествующих месяцев считала столкновением группировок Эбера и Робеспьера. Хотя Робеспьер был всемогущ в Конвенте, Эбер опирался на Коммуну, которая неизменно одерживала верх в прежних столкновениях. Эбер, которому изменила осторожность, прямо атаковал Робеспьера с явным намерением «заставить Конвеит судить Шабо, Базира и некоторых других депутатов, обвиняемых в получении денег от иностранных держав для организации заговора. Напротив, Робеспьер, ставший умеренным, стремился отсрочить суд над своими старыми друзьями»[569] и т. д.

Нужно четко уяснить, что вопрос о тайных роялистских связях еще далеко не исчерпывает характера санкюлотского движения весной 1794 г. А. Матьез писал, что недостаток продовольствия был лишь предлогом для Эбера, который хотел использовать голод с целью захвата власти. А. Собуль подчеркивал, что группа Эбера требовала ужесточения политики регламентации и таксации[570]. Это, однако, не исключает того, что такие требования руководителей Клуба кордельеров служили только средством для завоевания власти. Эбера, даже если признать его печатные высказывания за точное выражение подлинных взглядов, никак нельзя отнести к эгалитаристам. Весной 1794 г. он подчеркивал, что равенство нужно понимать как равенство перед законом, перед судом, в отношении обложения налогами. Что же касается имущественного равенства, то, если, например, Францию поделить на равные части, каждый получит не более 40 экю ренты; это сделает несчастными массу людей и никого счастливым. Справедливо, когда тот, кто лучше работает, кто более талантлив, тот и больше зарабатывает.

Здесь не проглядывает даже тот умеренный эгалитаризм, который был характерен для Робеспьера и его сторонников. С другой стороны, настораживает отсутствие во время мартовского выступления требований социально-экономического характера, хотя они, правда спорадически, фигурировали в предшествовавшей агитации эбертистов. Это показывает, насколько требования, популярные среди санкюлотов, противоречили устоявшейся системе взглядов буржуазных революционеров, даже тех, кто делал ставку на использование недовольства масс в борьбе внутри якобинского блока.

Вместе с тем для исторической репутации Неподкупного и всей робеспьеристской партии не является безразличным, кого они отправили на гильотину во второй половине марта и первой половине апреля 1794 г. — недавних соратников по борьбе, разошедшихся с ними по предлагаемым решениям ряда важных текущих политических вопросов или просто претендовавших на власть, не желавших признавать преобладания группы Робеспьера. Насколько это внутреннее убеждение Робеспьера, Сен-Жюста и их соратников соответствовало действительности, т. е. карали ли они в лице Дантона и Эбера предателей, связанных с роялистским подпольем и иностранными разведками? Важно задать вопрос: верили ли сами судьи и присяжные в обвинения, выдвигавшиеся против вчера еще признанных лидеров Горы? Ведь при всех манипуляциях Фукье-Тенвиля при создании пресловутой «амальгамы» — искусственного объединения в рамках одного процесса лидеров побежденных группировок и преступников разного рода — Трибунал не прибегал, кажется, к организации самооговоров, к вымоганию показаний. Да и сама практика Трибунала была такова, что подобные мнимые признания неизбежно вели только к смертному приговору.

Процессы в Революционном трибунале характерны как раз стремлением обвиняемых использовать любые возможности для защиты, отрицая возводимые на них обвинения. Ведь в главных процессах того времени обвиняемые были не сломленными, покорными жертвами, а в своем большинстве людьми, которые стремились до конца защищать себя, а нередко и свою политическую линию. Надо различать, что реально знали члены Комитетов, что считали целесообразным предавать гласности, что только подозревали, но что могло соответствовать или не соответствовать действительности и, наконец, что они более или менее старательно пытались лишь приписать своим противникам.

В исторической литературе давно уже в общем определен состав той «амальгамы», которая была произведена Комитетами. Однако политический облик составных частей «амальгамы» не очерчен в одинаковой степени. Это особенно относится к группе левых якобинцев, включая нескольких иностранцев, которых подключили к эбертистам и которые фигурировали в доносе Шабо как агенты Батца. Неясным остается, каковы были связи этой группы с эбертистами, кто из них был сознательным или бессознательным орудием Батца (например, Дефье и Луи Пьер Дюфурни де Вилье).

Биограф Эбера Ж. Вальтер считал процесс эбертистов «политической операцией, возглавляемой Комитетом общественного спасения, чтобы избавиться от кучки агитаторов… и ловко избежать лежавшей на нем ответственности за экономический кризис»[571]. Вывод А. Собуля гласит: «Революционное правительство подавило не заговор, имевший целью захват власти; оно избавилось от оппозиции, неорганизованной, подчас беспорядочной, но опасной, ибо эта оппозиция использовала социальные требования и политическую позицию, несовместимые со взглядами имущих производителей и с требованиями национальной обороны»[572]. Это суждение крупнейшего специалиста по истории парижских санкюлотов, видимо, точно отражает главный смысл процесса эбертистов.

«Ты последуешь за мной, Робеспьер!»

13 жерминаля II года (2 апреля 1794 г.), 10 часов утра. В помещении бывшей Главной палаты парижского парламента открывается заседание Революционного трибунала. Начало центрального из политических процессов, бросающего тень на предшествовавшие и последовавшие за ним судебные трагедии, на ход революции. Президент Революционного трибунала, друг Робеспьера Марсияль Герман, еще четверо судей и семеро присяжных заняли свои места. В кресле общественного обвинителя, как всегда, Аитуан Фукье-Тенвиль. По приказу председателя вводят обвиняемых… Всего три недели прошло со времени ареста эбертистов, непримиримых врагов обвиняемых, немногим более недели истекло с окончания суда и казни автора «Пер Дюшена» и других руководителей Клуба кордельеров.

После ареста эбертистов дантонисты пытались представить себя жертвами теперь арестованных «злодеев», вместе с тем ставили вопрос о необходимости точного, подробного отчета о суде над заговорщиками. Они еще не догадывались о собственной участи. Впрочем, ничего еще окончательно и не было решено, хотя Комитеты сразу взялись за тех дантонистов, через которых генерал Вестерман мог получить сведения от Шабо и его арестованных сообщников. 19 марта Эспаньяку официально сообщили, что его вскоре переведут из тюремной больницы. Он пытался бежать, повторив маневр депутата Жюльена, однако был быстро задержан и водворен в тюрьму Ля-Форс. Его не вызвали для дачи показаний на процессе эбертистов, который велся таким образом, чтобы исключить обвинения в связях с Батцем, исходившие от Шабо и его друзей. Шабо и его сообщники, а также Эспаньяк и генерал Вестерман вскоре сами предстали перед Революционным трибуналом. Но как бы ни важна была возможная связь дантонистов с заговором Батца, главным все же в глазах Революционного правительства было другое. Дайтон стал как бы «легальным» центром притяжения для разнородных оппозиционных сил, в том числе для скрытых роялистов, эмигрантов, для жирондистов и, что важнее, для торгово-промышленной буржуазии и верхушки деревни, всех недовольных экономическими мерами правительства — максимумом, конфискациями и реквизициями. Многие из них верили, что цель Дантона — «освободить» дофина и провозгласить конституционную монархию. В немалой степени эти ожидания были тесно связаны с той кампанией против «новых бриссотинцев» (жирондистов), которую вели эбертисты. Среди немалого числа якобинцев репутация Дантона пошатнулась — он не мог представить объяснение происхождению крупных денежных сумм, которыми располагал[573].

Но было бы упрощением выводить позицию Дантона из его грубой жадности к жизни, из желания сразу вкусить от плодов революции, что делало его вождем новой растущей буржуазии. Что же касается группы дантонистов, то она отнюдь не состояла только из рвущихся к богатству политических дельцов. К тому же большинство людей такого типа, как близкие к дантонистам Баррас, Фрерон, Тальен и другие, не были затронуты репрессиями весны 1794 г. и составили костяк лагеря термидорианцев. Не только внешне, но и по существу разногласия между робеспьеристами и дантонистами возникли по вопросу о терроре. Ведь очевидно, что противники Дантона предлагали в качестве панацеи усиление террора в условиях, когда он потерял свой прежний революционный смысл. Дантон противился в социальных вопросах «крайностям», которые восстановили против революции интересы всей собственнической Франции. С конца 1793 г. то замаскированно, а то и все более открыто дантонисты требовали смягчения политики террора вплоть до полного отказа от нее, свободы печати, в конечном счете ослабления революционной диктатуры. Суть этой программы состояла в установлении «нормальной» буржуазной власти, лишенной тех черт, которые были приданы ей заведением революции за исторически возможные границы.

Субъективно лидеры дантонистов в программе создания режима буржуазной демократии видели средство укрепления республиканского строя и тем самым удовлетворения главных интересов французского народа. Когда в начале 1794 г. стал неизбежным «откат» революции, отказ от такого отступления служил уже не укреплению (как это было ранее, в 1792 и 1793 гг.), а, напротив, ослаблению прочности сделанных завоеваний. Рассматриваемая в этом ракурсе дантонистская программа потенциально была способна обеспечить этот «откат» с наименьшими потерями — без термидорианского переворота, с сохранением значительно большего влияния демократических революционных сил в правительстве и аппарате управления и т. д.

В исторической литературе принято упоминать, что Дантон стал героем буржуазной Третьей республики. Это полностью соответствует действительности. Совершенно неверно, однако, что это задним числом бросает тень на его репутацию революционера. Что же удивительного в том, что французская буржуазия избрала своим героем того, кто, с ее точки зрения, вполне оправданной, воплощал тенденцию к созданию максимально благоприятных условий для развития капитализма при сохранении возможных при капитализме институтов политической демократии? И не была ли позиция Дантона наиболее отвечающей интересам общественного прогресса в эпоху, когда он жил и действовал?

Дантонистская программа представляется предпочтительной также и еще с одной стороны — воздействия революции на Европу.

Террор, резко усилившийся, когда началась «пробуксовка» революции, был воспринят европейским общественным мнением как отказ от ее собственных принципов, как прямое попрание гуманистических идеалов Просвещения, принципов 1789 и даже 1792 гг. Теперь даже первым этапам революции ставилось в вину, что они являлись лишь путем к 1794 г. Начиная с 1794 г. события во Франции во многом утратили свою притягательную силу не только как пример для подражания, но и как фактор развития передовой идеологии. Революция продвинулась настолько далеко, что ею был почти потерян контакт с передовым лагерем в других странах. Во всяком случае «образ» революции, служивший таким импульсом, совершенно не включал события 1794 г.

Показателен пример Англии, где первоначально Французская революция получила широкую общественную поддержку даже в тех кругах, которые потом стали ее ярыми врагами. Однако позже события во Франции заставили английскую буржуазию отшатнуться не только от возникшего демократического движения, но временно даже от либеральных идей. Результатом было укрепление власти тори и блокирование с ними части вигов на платформе воинствующего «антиякобинизма». Что же говорить о других странах, где демократические силы были значительно слабее, чем в Англии! В Германии первоначальный «энтузиазм… сменился фанатической ненавистью к революции»[574]. В самоуничтожении якобинского руководства, в «бессмысленном терроре» 1794 г. либеральные круги Европы увидели подтверждение своего отрицательного отношения к плебейским методам решения революционных задач и к революционной диктатуре.

Сказанное нисколько не опровергает огромное воздействие Великой французской революции на ускорение темпов социального прогресса во всемирно-историческом масштабе, но далеко не всегда и не всюду это воздействие непосредственно способствовало поступательному ходу общественного развития. «Эксцессы» революции, оставляя крупный след в общественном сознании народов, в немалой степени снижали и в последующий период действие революционного импульса, его стимулирующее влияние на общественный прогресс. Можно даже сказать, что эти «эксцессы» препятствовали осознанию революции как выражению общечеловеческих интересов, которое в конечном счете определяло место событий конца XVIII в. во Франции в развитии мировой цивилизации.

Ожесточение политической борьбы достигло крайней точки весной 1794 г. Дело уже сводилось не к победе над недавними союзниками и друзьями, а к их физическому уничтожению. Не ограничиваясь обоснованием политической полезности террора, становилось обычным мстительное торжество по поводу участи побежденных, глумление над агонией жертв террора. Поражают та беспощадность, то кровожадное злорадство, которые считали нужным демонстрировать при публичном гильотинировании, насмешки, глумление или издевательства над стоической храбростью, нередко проявлявшейся осужденными на эшафоте. Этим особенно отличался «Пер Дюшен» в отношении жирондистов. Но то же самое демонстрировал К. Демулен, когда дошла очередь Эбера, члены обоих комитетов — в отношении дантонистов, термидорианцы — в отношении робеспьеристов. Ненависть душила и ослепляла людей. Глава Комитета общественной безопасности Вадье свирепо призывал к физической расправе над Дантоном. А тот в свою очередь передал через художника Давида, что если почувствует свою жизнь в опасности, то станет «более жестоким, чем каннибал», «съест мозг Вадье» и т. п.[575] Дантон на словах перещеголял Вадье, зато последний сумел быстро на деле осуществить свои угрозы. Он был в числе тех членов Комитетов, которые требовали немедленного разгрома дантонистов.

Робеспьер, видимо, еще колебался. Известно, что в последнюю декаду марта он имел три встречи с Дантоном, последнюю 29-го числа. Внешне добрые отношения сохранялись и между прежними близкими друзьями — Робеспьером и Демуленом. Еще днем 30 марта их видели мирно беседовавшими в Конвенте. Это усыпило тревогу Дантона, которого со всех сторон предупреждали о нависшей смертельной угрозе[576]. Ему предлагали бежать, он ответил: «Разве можно унести отечество на подошвах башмаков!» 30 марта Комитеты приняли решение об аресте Дантона, Демулена, Фелиппо и Делакруа. Приказ был осуществлен той же ночью.

Сообщение об этой мере вызвало ропот в Конвенте, привыкшем покорно и безоговорочно одобрять распоряжения Комитетов. Потребовался весь авторитет Робеспьера и Сен-Жюста, выступивших в защиту этой меры (и в еще большей степени страх за свою жизнь, который диктовал поведение многих депутатов), чтобы Конвент и на этот раз единогласно одобрил предложение правительства о предании суду арестованных. Эта новость, мигом облетевшая Париж, породила смятение, смешанное с ужасом, хотя город уже успел насмотреться на зрелища кровавых казней. Ведь предстоял суд над одним из признанных и популярных вождей революции, не раз возглавлявшим народ на штурм бастионов старого порядка, на борьбу за свержение монархии, устранение от власти тех, кто не хотел укрепления Республики. И вот теперь этот народный трибун, чей могучий голос еще недавно звучал, казалось, как революционный набат по всей Франции, обвинялся в предательстве, в стремлении низвергнуть ту самую Республику, в учреждении которой ему принадлежала такая важная и славная роль.

У правительства не было уверенности в том, что ему удастся осуществить задуманный план устранения с политической арены и физического уничтожения руководителей дантонистской группировки. У Комитетов возникли сомнения даже в том, можно ли полагаться в организации процесса на руководителей Революционного трибунала, несмотря на многие доказательства их беспрекословного выполнения любого приказа правительства. Фукье однажды претендовал на дальнее родство с Демуленом, чтобы заручиться его поддержкой в получении какой-то должности, был обязан Дантону назначением в Революционный трибунал. Поэтому на всякий случай в поддержку ему был назначен преданный приверженец Робеспьера Флерио-Леско. Секретаря Трибунала Фабрициуса Пари, считавшегося другом Дантона, заменили неким Дюкре. Число присяжных пришлось ограничить семью вместо полагающихся 12. Фукье-Тенвиль лично отобрал, как он считал, абсолютно надежных людей.

Имеются даже свидетельства, будто был отдан приказ об аресте председателя суда Германа и Фукье-Тенвиля, когда они выразили сомнения, удастся ли им добиться от присяжных обвинительного приговора. Утверждали, что 2 апреля, в день открытия процесса, видели у Колло д’Эрбуа бумагу, отменявшую приказ об их аресте. Если это было именно так, то отмену приказа можно объяснить лишь опасением правительства арестом главных лиц в Революционном трибунале полностью подорвать всякую веру в беспристрастие суда. Для верности все же в Трибунале во время процесса постоянно дежурили члены Комитета общественной безопасности Бадье, Амар, Давид и Булан. Тем не менее и недоверие Комитетов к лицам, возглавлявшим Трибунал, и то, что решение об аресте Дантона и его главных сторонников было принято только в ночь с 30 на 31 марта (всего за два дня до начала процесса) привели к тому, что у Фукье буквально не было времени для составления обвинительного акта и других приготовлений. Ему еще 26 марта предписали подготовить суд над участниками «дела Ост-Индской компании», и он с обычным педантизмом составил список нужных свидетелей для обвинения Фабра, Шабо, Базира и других, процесс которых должен был начаться как раз 2 апреля.

Английский историк Н. Хеймпсон обнаружил любопытную «неувязку» в этих поспешных приготовлениях — обвинительное заключение включало и Люлье, который даже не был арестован («ошибку» поправили уже во время процесса)[577]. Поэтому для Фукье было совершенной неожиданностью, что в число обвиняемых ему нужно было включить Дантона, Демулена, Фелиппо и Делакруа. Отсутствие должной подготовки привело к тому, что вызванные в качестве свидетелей Люлье и генерал Вестерман были без всяких формальностей уже во время судебного заседания включены в число обвиняемых. Общественному обвинителю не предоставили никаких доказательств деяний, инкриминируемых лидерам дантонистов. Он должен был полагаться лишь на доклад Сен-Жюста в Конвенте. Фукье в спешке составил список материалов, которые должны были ему разыскать, но на это не хватило времени. В отношении обычных обвиняемых все это при опытности Фукье легко бы сошло с рук, но не в случае, когда на скамье подсудимых находился такой человек, как Дантон.

Над формально открытым судебным процессом была фактически опущена завеса секретности. Печать знала свое место, и газетные отчеты редактировались в соответствии с меняющимися обстоятельствами и настроениями. Содержание Бюллетеня Революционного трибунала — главного источника наших сведений о процессе (эти материалы перепечатаны в XXXII томе «Парламентской истории Французской революции» Буше и Ру) — также отражало лишь то, что власти считали нужным предать гласности. Некоторую информацию можно почерпнуть из показаний на процессе Фукье-Тенвиля, состоявшемся в 1795 г. Записи делал один из присяжных — Топино-Лебрен, но его рукопись погибла во время пожара в 1871 г. Сохранились лишь отдельные отрывки из нее. Неясно даже число присяжных. В официальном отчете утверждается, что их было семеро, по другим источникам (включая заметки самого Фукье) — тринадцать.

…10 часов утра 2 жерминаля. Забиты до предела места для публики. Вводят подсудимых. Перед собравшимися возникают хорошо известная всем массивная фигура Дантона, вслед за ним депутаты Конвента — Демулен, Фелиппо, Эро де Сешель, Лакруа, Фабр д’Эглантин, Шабо, Базир, Делоне, а также бывший аббат Эспаньяк, братья Фрей, испанец Гусмаи, датчанин Дидерисхен — явные спекулянты, банкиры, нечистоплотные дельцы, громко кричавшие о своей революционности. Они как две капли воды напоминали иностранцев, в своем большинстве из того же мира международных финансов, которые менее чем две недели назад уже фигурировали на процессе эбертистов и сложили голову на гильотине.

Открытый судебный процесс, но сколько в нем прямых и скрытых нарушений закона, исключающих саму мысль о правосудии! Те из судей и присяжных, отобранных Фукье-Тенвилем, которые в глубине души могли и не сочувствовать намерениям властей, знали, что, отказавшись одобрить смертный приговор, завтра сами окажутся на месте подсудимых. Члены Комитетов общественного спасения и общественной безопасности позаботились уже в ходе суда довести до сведения самих Германа и Фукье-Тенвиля, что их участь также зависит от исхода процесса. Вместе с тем тщательно подобранный состав судей и присяжных должен был сохраняться в полной неприкосновенности. Никакой замены. Демулен попытался дать отвод одному из судей — Ренодену, которого он считал своим личным врагом. И не без основания. Когда менее двух лет назад, 10 августа 1792 г., в день свержения монархии, Демулен произносил в Якобинском клубе речь в пользу Республики, Реноден, бывший в то время еще ярым роялистом, набросился на него с намерением убить или покалечить.

Теперь Реноден сидел в числе судей, и Герман отверг отвод, сделанный Демуленом, на том основании, что такой отвод должен быть сделан в письменной форме в течение двух суток после ареста. Но Демулен в то время не мог иметь ни малейшего представления, что Реноден будет отобран Фукье-Тенвилем в качестве вполне «надежного» судьи. В числе других он без колебаний произнес клятву беспристрастного рассмотрения всех обвинений, выдвинутых против подсудимых, не позволяя ни страху, ни ненависти, ни, напротив, чувству привязанности повлиять на принятие решения, продиктованного совестью и твердым внутренним убеждением…

С самого начала выяснилось, что перед судом предстали люди, обвиняемые в совершении различных преступлений: одни — в коррупции, другие — в шпионаже, третьи — в попытках уничтожить Республику. Опять «амальгама», при которой заведомых преступников присоединяли к тем, кого хотели скомпрометировать такой связью, даже если бы она была лишь знакомством, впервые возникшим в судебном зале.

Наступило время идентификации личности. На вопрос о его имени и местожительстве Дантон ответил:

— Мне тридцать четыре года. Я родился в Арси-сюр-Об, адвокат, депутат Конвента. Место жительства. Вскоре — небытие, потом — в пантеоне Истории. Это неважно. Народ будет уважать мою голову, да, мою отрубленную голову.

Демулен на вопрос председателя суда ответил:

— Мне тридцать три года, возраст санкюлота Иисуса, когда он умер[578].

Процесс начался плохо для суда обвинения. Оно легко доказало виновность некоторых из обвиняемых в подкупе нескольких депутатов. Но обвинения против Дантона повисали в воздухе. Ему инкриминировали продажность, готовность вместе с Мирабо действовать для спасения монархии, соучастие в интригах генерала Дюмурье. Сведения о встречах Дантона с темными дельцами и спекулянтами перемежались с явно фантастическими утверждениями. Герман пытался уверить судей и присяжных, что целью Дантона было «двинуться во главе вооруженной армии, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию»[579]. Эти и другие подобные обвинения оставались недоказанными, а некоторые даже и невероятными в глазах публики, хорошо осведомленной о выдающейся революционной роли Дантона в событиях, приведших к падению монархии и утверждению Республики. Его ближайшие друзья — Демулен, Эро де Сешель и другие также с негодованием отвергали возводимые на них обвинения. Неукротимый полемист своим могучим громовым голосом, неистовым темпераментом в речах, наполненных неотразимыми доводами и меткими, язвительными репликами, которые находили все больший отклик, перекрикивал судей. Дантон высмеивал утверждения Германа и Фукье-Тенвиля. Страстные слова трибуна склоняли в пользу обвиняемых симпатии не только зрителей, сидевших в зале заседаний, но и толпы, собравшейся около здания Трибунала.

— Мой голос, — гремел Дантон, — должен быть услышан не только вами, но и всей Францией!

В конце первого дня заседаний Дантон потребовал вызова в качестве свидетелей мэра Парижа, министра иностранных дел, более десятка членов Конвента, включая Робеспьера и Ленде (последний мог стать на сторону обвиняемых и раскрыть отсутствие единства в комитетах). Речь Дантона грозила повернуть весь ход процесса. Он не только защищался, он выдвигал обвинения против Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона, против Бийо-Варенна, Вадье, Барера и других. Как сообщал Фукье-Тенвиль, предоставленных Трибуналу прав недостаточно, чтобы заставить замолчать подсудимых, «апеллирующих к народу»[580].

Фукье и Герман докладывали Комитету общественного спасения, что процесс принимает неожиданный оборот, особенно в связи с просьбой вызова свидетелей, что «подсудимых нельзя будет утихомирить иначе, как с помощью декрета Конвента о прекращении прений». «Мы просим вас формально предписать нам, каков должен быть наш образ действий относительно этого прошения, поскольку правила судебной процедуры не содержат никаких оснований для его отклонения». Пока же в судебном зале Фукье маневрировал, даже как будто соглашался с вызовом некоторых свидетелей, за исключением депутатов Конвента (и, следовательно, членов комитетов), поскольку, по его словам, сам Конвент выступает в роли обвинителя. Через некоторое время Амар и Булан, пришедшие из Конвента, вручили бумагу, которую Фукье принял с улыбкой, облегченно вздохнув. Он действительно очень нуждался в этой бумаге, поскольку в ней было все, что требовалось.

А произошло вот что. По получении письма Германа и Фукье-Тенвиля Сен-Жюст отправился в Конвент, где, не упоминая о содержании этого письма, заявил, что обвиняемые подняли бунт против суда и что он совместно с Бийо-Варенном раскрыл заговор в тюрьмах. Этот заговор возглавляли генерал Диллон и жена одного из подсудимых Люсиль Демулен с целью спасения подсудимых и убийства членов Комитета общественного спасения. Заявление Сен-Жюста основывалось на показаниях одного заключенного, некоего Лафлота, который позднее был осужден за лжесвидетельство по другому делу. Конвент принял решение: обвиняемые, которые оскорбляют Трибунал, должны удалиться из судебного зала и слушание дела должно продолжаться в их отсутствие. Одновременно было дано указание об аресте Люсиль Демулен.

Заседание 5 апреля началось в половине девятого, а не как обычно в десять часов. Вероятно, это было сделано, чтобы не допустить большого скопления людей. На вопрос Фукье к присяжным, достаточно ли они узнали в ходе судебного следствия для вынесения суждения, те ответили утвердительно. Раздались возмущенные протесты обвиняемых. И тогда Трибунал в соответствии с декретом Конвента постановил вывести их из зала суда. Как ни были покорны присяжные, однако в совещательной комнате между ними возникли споры. Член Конвента Куртуа (которому после 9 термидора было поручено разобрать и опубликовать бумаги, захваченные у Робеспьера и его сторонников) утверждал, что трое из них объявили о своем несогласии с предъявляемыми подсудимым обвинениями и считают их невиновными.

Один новейший американский историк назвал присяжных «тщательно отобранной группой людей, заранее враждебно настроенных и нарушающих данную присягу»[581]. По слухам, Фукье-Тенвиль и Герман даже входили в совещательную комнату, чтобы побороть сомнения присяжных, и показывали им какой-то неизвестный документ, свидетельствующий о виновности Дантона. Когда один из присяжных заколебался, другой спросил его:

— Кто более полезен для Республики — Дантон или Робеспьер?

— Более полезен Робеспьер.

— В таком случае нужно гильотинировать Дантона.

На вопрос, существовал ли «заговор, направленный на оклеветание и очернение национального представительства и разрушение с помощью коррупции республиканского правительства», присяжные ответили «да».

16 жерминаля (5 апреля) все подсудимые, кроме Люлье, были приговорены к смерти. В тот же день им зачитали в тюрьме Консьержери приговор и отправили на гильотину. Когда телега, на которой везли осужденных на казнь, проезжала мимо дома Робеспьера, Дантон громко крикнул: «Ты последуешь за мной, Робеспьер!»

…Закулисная история процесса дантонистов отнюдь не ограничивается отбором присяжных и маневрами с целью заткнуть рот подсудимым. Не исключено, что Комитеты располагали против обвиняемых уликами, которые не были обнародованы. В руки революционных властей попало письмо из миинстерства иностранных дел Англии, датированное «пятницей 13» (сентября или декабря) 1793 г. и адресованное банкиру Перрего из Невшателя (Швейцария), но найденное в бумагах Дантона после его ареста. Письмо уполномочивало произвести оплату нескольких шпионов, обозначенных инициалами. Среди них, по-видимому, не значился Батц. Деньги следовали этим шпионам за «важные услуги, оказанные ими нам en soufflant le feu (в раздувании огня — эта часть фразы написана по-французски, тогда как остальной текст — по-английски. — Е. Ч.) и доведении якобинцев до пароксизмов ярости» (а таковы как раз и были планы Батца).

Бумага, на которой написано письмо, является доводом в пользу его подлинности. Матьез считает, что в конце 1793 г. письмо было переслано Перрего действительному адресату — Дантону, но это лишь одно из возможных предположений. Можно допустить и то, что письмо не было найдено среди бумаг Дантона, а подложено в них[582]. В письме содержалось поручение выдать деньги ряду лиц, включая 180 тыс. ливров некоему «С. Д.». Считали, что речь идет о сокращении «Citoyen Danton» (гражданин Дантон). Однако это не представляется правдоподобным, поскольку другие фамилии проставлены без буквы «С» (первой буквы слова «гражданин»). Возможно, что речь идет об одном из главных агентов д’Антрега и тем самым косвенно английском шпионе — шевалье Депомелле[583]. Однако неясно, знали ли в то время в Лондоне имя Депомелле.

В бюллетене д’Антрега (№ 8. 31 января) говорилось о письме к Дантону из Англии от роялиста графа д’Андре, попавшем в руки Комитета общественного спасения. Банкир Перрего был арестован в декабре 1793 г., но, даже находясь в тюрьме Ля Форс, продолжал давать советы другим арестованным, как спасти свои состояния. Через три недели после ареста Перрего был освобожден декретом Конвента. В январе 1794 г. члену Конвента Ж. Камбону, управлявшему государственными финансами, было поручено проверить бухгалтерские книги Перрего, поскольку было известно, что через него пересылались деньги эмигрантам. В своих мемуарах известный впоследствии банкир Лаффит, тогда служивший у Перрего, утверждал, что Камбон не показал себя строгим контролером[584].

На Перрего была возложена миссия обслуживать торговые связи революционного правительства с заграницей. На деле он поддерживал тесные контакты с банкирами, явно враждебными Французской республике, — с бывшим королевским министром финансов Неккером в Швейцарии и особенно с франкфуртским финансистом Гумпельсхаймером, который по поручению английского правительства оплачивал действия британских агентов, обязанных сеять раздоры и мятежи, в их числе и лиц, выдававших себя за ультрареволюционеров[585]. Перрего уехал в январе 1794 г. в Швейцарию с поручением закупить оружие — он явно был шпионом-двойником. Может быть, поэтому о нем нельзя было сказать открыто на процессе и он в любом случае не мог быть допрошен по поводу письма, адресованного ему, но не обнаруженного помощниками Камбона в его бумагах и позднее найденного (или якобы найденного) при обыске у Дантона.

Высказывалось предположение, что именно Робеспьер использовал в качестве своего агента Перрего, имевшего широкие связи в мире международных финансов — в Лондоне, Амстердаме, Гамбурге, Венеции. Может быть, для облегчения деятельности Перрего был образован по рекомендации Робеспьера центр контршпионажа в Базеле во главе с французским дипломатом Баше.

На судьбу дантонистов весной 1794 г. повлияло и так называемое «письмо Энена», французского посла в Константинополе. Осенью 1793 г. Энен в письме в Париж оправдывался в обвинениях, которые были выдвинуты против него на заседании Комитета общественного спасения. Содержание этих обвинений Энен узнал от испанского дипломата Лас Казаса, который в свою очередь получил эту информацию от д’Антрега. Комитету стало ясно, что в его среде находится предатель. Подозрение пало на Эро де Сешеля. Зададим вопрос, почему члены Комитета общественного спасения сразу же решили, ознакомившись с этим письмом Энена, что предатель находится среди них? Потому ли, что Энен точно передавал содержание прений, которое не могло быть ведомо никому, кроме присутствующих на заседании Комитета? Или потому, что письмо воспроизводило главную суть дебатов — недоверие к Энену (которая, вероятно, могла так или иначе стать известной кому-нибудь из служащих Комитета, хотя он и не слышал прений)? И наконец, не было ли все это результатом крайней подозрительности, с какой в напряженной атмосфере того времени члены Комитета относились друг к другу?

Подозрение Комитета пало на Эро де Сешеля, поскольку он и ранее вызывал недоверие своими связями и поступками. 4 апреля 1794 г. во время допроса Эро председателем Революционного трибунала Германом обвиняемому процитировали письмо Энена, в которое был «добавлен» параграф, где прямо упоминалось имя Эро. Он ответил, что стиль этого письма доказывает его подложность. Письмо, по мнению Эро, было «сфабриковано заграницей, чтобы возбудить подозрения против патриотов и погубить их». Это утверждение Эро не было безосновательным: и после его казни агенты д’Антрега продолжали снабжать графа информацией о заседаниях Комитета. Он позднее намекал, что сведения шли от Лазаря Карно, ведавшего в Комитете военными вопросами.

Бюше и Ру, издатели многотомного собрания документов — «Парламентской истории Французской революции», ссылаясь на голословное утверждение председателя регентского совета Аугсбурга во времена Наполеоновской империи де Гравенреута, предположили, что секретные сведения выдавал Бийо-Варенн. Младший брат Робеспьера Огюстен прислал из Тулона захваченные у одного испанского офицера документы, якобы доказывающие измену Бийо. Однако, когда вопрос обсуждался в Комитете общественного спасения, Бийо-Варенну удалось ловко направить подозрения против Эро де Сешеля[586]. Из крупных историков только Мишле согласился с утверждениями, которые отвергнуты новейшей историографией. Стоит добавить, что Робеспьер, узнав о передаче секретов Комитета врагам Республики, одно время носился с мыслью каждый раз составлять два варианта принимаемых решений — подлинный и мнимый, причем последний распространять среди служащих Комитета общественного спасения[587].

Ж. Годшо, в целом низко оценивающий осведомленность агентуры д’Антрега, вместе с тем склонен приписывать ему немалую роль в событиях периода якобинской диктатуры. По мнению этого крупного французского историка, д’Антрегу, действуя через Лас Казаса, удалось благодаря «делу Энена» посеять семена раздора среди членов Комитета общественного спасения, добиться смерти одного из них — Эро де Сешеля. Однако граф не добился дезорганизации Комитета. Весной 1794 г. д’Аитрег задумал скомпрометировать министра иностранных дел Дефоржа, убедив нейтральные страны в его полной неспособности, и подтолкнуть их к переходу в лагерь открытых противников Франции. Именно этой цели служил сфабрикованный д’Антрегом «доклад Сен-Жюста». В «докладе» рассказывалось, в частности, о колоссальных суммах, якобы истраченных французским правительством на революционную пропаганду за границей. Из текста подложного доклада явствует, что ко времени его публикации граф уже знал о провокационном «деле Энена», сыгравшем свою роль и приведшем к казни Эро де Сешеля[588].

О возможностях и их границах, а также о планах д’Антрега говорит один сам по себе незначительный эпизод, случившийся уже после 9 термидора. Комитет общественного спасения направил инструкции французскому посланнику в Республике Венеция. Эти инструкции сохранились в архиве французского министерства иностранных дел, поэтому можно сравнить их с текстом «инструкций», которые пересылал д’Антрег своим нанимателям. Искажена даже фамилия посланника Жана-Батиста Лальмана, ранее занимавшего дипломатические посты в Мессине и Неаполе. В фальшивой «копии» он значится как Тальмон. Вероятно, роялистский шпион в Комитете общественного спасения не держал в руках эти инструкции и лишь краем уха слышал о них. А вот содержание фальшивых инструкций уже явно плод фантазии д’Антрега. В подлинных документах Лальману предписывалось обратить внимание правительства Венеции на опасность преобладания Англии, Испании и России в Средиземном море. Напротив, в фальшивых инструкциях «Тальмону» рекомендовалось провести секретные совещания с французскими эмигрантами в Венеции, особенно с теми, кто не поднимал оружия против Республики. В числе последних был д’Антрег, и граф явно старался набить себе цену, намекая своим нанимателям, что для него существует возможность переметнуться на службу французского правительства.

Ж. Годшо, изложивший всю историю с подлинными и фальшивыми инструкциями, видит в этом эпизоде дополнительное доказательство того, что агентом д’Антрега мог быть только мелкий служащий Комитета общественного спасения, а именно некий Дерше, занимавшийся шпионажем и в последующие годы. Но Ж. Годшо тут же приводит факт, свидетельствующий о том, что «Парижское агентство» решалось на дерзкие авантюры, говорившие о немалых связях. В то время, как д’Антрег сочинял подложные инструкции французскому посланнику, «Парижское агентство» организовало публикацию в «Монитёре» другой фальшивки — отчета о приеме Лальмана сенатом Венеции, из которого следовало, что этот полномочный представитель революционной Франции рассматривался как частное лицо, вроде эмигрантов-роялистов. Лальман, ознакомившись в «Монитёре» с этой фальшивкой, отправил в Париж возмущенное письмо, протестуя против наглой фальсификации. Словом, вопреки Годшо будет вернее сказать, что историческая наука пока не знает, кто был шпионом в Комитете общественного спасения, кто сумел направить подозрение против Эро де Сешеля, которое оказалось столь кстати для Фукье-Тенвиля во время процесса дантонистов. Сказанное выше относится и к косвенному влиянию на этот процесс со стороны д’Антрега и его агентуры.

Однако куда большее воздействие на процесс дантонистов оказали представления об «иностранном заговоре», сложившиеся в правительственных сферах. Отметим, между прочим, что среди осужденных на процессе дантонистов (а ранее — эбертистов) было непропорционально большое число иностранцев — Клоотс, Проли, Кок, братья Фрей, Гусман, Дидерихсен. В речах Сен-Жюста если не прямо ставился знак равенства между понятиями «иностранец» и «подозрительный» (или даже «вражеский лазутчик»), то во всяком случае они могли истолковываться таким образом. Декрет Конвента, принятый 27 жерминаля, изгонял из Парижа, крепостей и приморских городов наряду с бывшими дворянами также всех иностранцев.

Среди 16 подсудимых на процессе дантонистов, если верить показаниям Шабо, те или иные связи с Батцем имели семеро: кроме самого Шабо Делоне, Базир, Эспаньяк, братья Фрей и Люлье[589]. И почему все же единственным оправданным по суду в конце концов оказался Люлье, связи которого с Батцем были, вероятно, куда более тесными, чем у остальных обвиняемых?

Когда боги жаждут

В своем романе «Боги жаждут». А. Франс с глубоким проникновением в социальную психологию эпохи революции — настроения, страхи и сокровенные надежды людей в жаркие летние месяцы 1794 г. — пытается понять, откуда возникла эта неутолимая жажда крови у чистых, бескорыстных республиканцев, мечтавших о строе свободы, равенства и братства. А в одном ряду с ними — алчные, жестокие, беспринципные политиканы, нетерпеливо рвавшиеся к богатству, почестям, власти в новой Франции. Кровожадность, прямо порожденная политической ситуацией, в которой очутилась робеспьеристская группировка, казалось бы разделавшаяся со всеми своими врагами и вынужденная цепляться за террор, ставший для нее средством самосохранения. А «иностранный заговор» превратился в удобное пугало, в оправдание в глазах народа и в собственных глазах пароксизмов террора, потерявшего прежний революционный смысл. Недаром герой франсовского романа искренний робеспьерист Эварист Гамелен убежден, что недавние процессы над руководителями эбертистов и дантонистами — это суд над вражескими лазутчиками, иностранными шпионами. Так, эбертисты, по его убеждению, «подготовляли вкупе с Питтом и Кобургом воцарение династии Орлеанов… Заговорщик, агент заграницы — это отец Дюшен, унижающий свободу своей подлой демагогией, Дюшен, чья отвратительная клевета внушила многим сочувствие даже к Антуанетте».

«Иностранный заговор» продолжал оставаться реальным фактором политической жизни на протяжении тех почти четырех месяцев, которые отделяют казнь дантонистов от казни робеспьеристов 10 термидора. Правда, в представлениях о заговоре, которые власти пытались внедрить в сознание широких кругов населения, таились несогласованности и противоречия. С одной стороны, официально объявлялось о существовании «иностранного заговора», с другой — по какой-то причине ничего не говорилось о роли Батца. Умалчивалось и о связях политических деятелей, отправленных на эшафот за участие в этом заговоре, с его главарем, кем, по мнению комитетов, был Батц. Официальная версия была отражением скорее целей, которые преследовало правительство, чем реальной действительности.

Что же было тому причиной — занятость членов комитетов другими делами, их разногласия, неслаженность в действиях полицейского аппарата, доставлявшего сведения правительству, засоренность его агентами Батца, из-за чего, быть может, наиболее важные из них так и остались неизвестными? Или, наконец, менявшиеся настроения в верхах, тактические маневры, приводившие то к максимальному раздуванию слухов о заговоре, то, напротив, к приуменьшению его размеров. Накануне ареста эбертистов, 13 марта, Сен-Жюст, как мы помним, произнес речь о заговоре — «О сообществах, состоящих на службе у иностранных держав», напечатанную и распространенную по приказу Конвента по всей Франции в количестве 200 тыс. экземпляров. В этой речи говорилось об огромных масштабах заговора, вдохновителем которого выступало английское правительство. А менее чем через месяц, точнее, через пять дней после казни дантонистов Сен-Жюст торжественно заявил, что больше нет нужды давать суровые уроки. Ко через два с половиной месяца Эли Лакост от имени Комитета общественной безопасности сообщил Конвенту, что все прежние клики являлись лишь ветвями обширнейшего заговора, по-прежнему направленного на ниспровержение Республики.

Террор к этому времени потерял всякое разумное политическое обоснование. После процессов эбертистов и дантонистов никто не мог чувствовать себя в безопасности от угрозы быть обвиненным в контрреволюции. Это касалось любого депутата Конвента, членов обоих комитетов, посылавших людей в Революционный трибунал, что было равнозначно отправке на гильотину. Член Комитета общественного спасения Клод Антуан Приер (из Кот д’Ор) впоследствии писал, что он и его коллеги «не были уверены, что через час не предстанут перед Революционным трибуналом на пути к эшафоту, не имея времени попрощаться с семьей и друзьями… Это были столь трудные дни, что, не видя способа управлять событиями, те, кто лично подвергались наибольшей опасности, вручили свою судьбу непредсказуемым случайностям… В конце концов мы привыкли к этим неразрешаемым проблемам, и для того, чтобы аппарат правительства продолжал функционировать, мы занимались своими текущими делами, как будто перед нами была еще целая жизнь, хотя, по всей вероятности, нам не было уготовано встретить завтрашний рассвет»[590].

Эффективной борьбе с реальной вражеской — иностранной и роялистской — агентурой чем дальше, тем больше препятствовало ставшее «нормой» отождествление с нею всех потенциальных или даже мнимых противников революционного правительства. Вопрос заключался уже не в том, были ли связаны те или иные деятели распавшегося весной монтаньярского блока с иностранными разведками или роялистским подпольем. Им безотносительно к фактическому положению дел, когда они становились обвиняемыми, приписывались эти связи.

Борьба против «иностранного заговора» на деле почти не затрагивала подлинные разведывательные организации. Вдобавок, если ранее репрессии обрушивались на представителей бывших привилегированных сословий — дворянства и духовенства, на верхи буржуазии, тесно связанной со старым режимом, то в 1794 г. большинство отправленных на гильотину составляли выходцы из третьего сословия. Подлинные заговорщики могли случайно угодить в тот широкий невод, которым политическая полиция захватывала тысячи мнимых агентов «Питта и Кобурга».

Примерно с конца апреля власти перестали скрывать, что они считают главой заговора барона Батца, хотя по-прежнему утаивали данные, уличавшие в связях с ним некоторых из казненных руководителей эбертистов и дантонистов.

Нужно отметить бросающиеся в глаза особенности «заговора Батца». Не только большинство лиц, о которых было известно, что они связаны с ним или которым приписывались такие связи, погибли на эшафоте. Исключение представляли, пожалуй, лишь некоторые влиятельные депутаты Конвента вроде Лавиконтери, Бентабола, Симона из Страсбурга, Луи с Нижнего Рейна, преследование которых только по этой причине — контакт с Батцем — могло показаться нецелесообразным. К тому же мы не знаем, насколько серьезными были эти контакты.

С другой стороны, на гильотину были отправлены все лица, доносившие на Батца, вроде Шабо, причем основное содержание данных ими показаний было по каким-то мотивам скрыто от Конвента. Добавим, чем дальше, тем больше интерес к поимке Батца стали проявлять члены комитетов, все более вовлекавшиеся в заговор против Робеспьера.

22 апреля (3 флореаля) 1794 г. Комитет общественной безопасности, действуя по прямому указанию Комитета общественного спасения, обратился с письмом к общественному обвинителю Революционного трибунала Фукье-Тенвилю, содержащим категорический приказ: «Комитет предписывает тебе удвоить усилия, чтобы обнаружить подлинного Батца. Мы желаем любой ценой поимки этого злодея». В письме перечислялись попытки Батца с помощью Мишониса и Кортея похитить королевскую семью из Тампля, отмечалось, что Батц состоит в переписке в Питтом, с вандейцами и другими мятежниками, с эмигрантами и что его «махинации имеют целью добиться уничтожения Национального представительства (Конвента. — Е. Ч.), объекта его постоянной ярости». При допросах подсудимых им следовало обещать освобождение и деньги за сведения, которые привели бы к поимке Батца, и отмечать, что не будет пощады тому, кто знает, но не сообщит, где скрывается этот находящийся вне закона заговорщик[591]. Под этим приказом стоят подписи Вулана, Жаго, Эли Лакоста, Амара, Лавиконтери. Вадье и Жаго в это время еще нельзя отнести к разряду противников Робеспьера, хотя и они тоже через месяц-полтора присоединились к числу его врагов. «Ты уполномочиваешься, — говорилось далее в приказе Фукье-Тенвилю, — предложить помилование Дево, если он укажет, где укрывается Батц». Результаты допроса Фукье-Тенвиль должен был в тот же вечер лично сообщить членам Комитета.

Между тем ощущалось, что какая-то скрытая сила все время вмешивалась в действия властей и путала их планы. (Вечером того же дня, 22 апреля, секретарь Комитета Сенар поспешил предупредить Батца о грозящей ему опасности[592].) В упомянутом письме отмечалось, что одновременно общественному обвинителю направляются бумаги, которые ознакомят его с делом Батца. Приказ-письмо сохранилось, а приложенные к нему материалы исчезли из архивов.

Еще ранее предписание Комитета общественной безопасности о розыске Батца было дано чиновнику Комитета Ж. Доссонвилю. Жан Батист Доссонвиль (или д’Оссонвиль, как иногда пишут его фамилию) прожил долгую жизнь, так сказать, «профессионального» авантюриста, в которой его полицейская карьера при различных политических режимах является лишь одной из составных частей весьма пестрого и красочного целого[593]. До революции Доссонвиль был слугой, после 1789 г. стал содержателем кафе. В 1791 г. он был избран мировым судьей и помогал полиции в поимке изготовителей фальшивых ассигнаций. Одновременно он состоял сотрудником своего рода секретной роялистской контрполиции, созданной адвокатом Л. Д. Колено д’Агремоном для борьбы с противниками восстановления абсолютизма, чем официальная полиция заниматься не могла. В 1792 г. по поручению Людовика XVI Доссонвиль ездил с каким-то секретным заданием в Англию. 10 августа 1792 г. он оказался в числе защитников королевской резиденции Тюильри, когда ее штурмовал восставший народ. За свои контрреволюционные грехи Доссонвиль попал в тюрьму, был предан суду, но ухитрился добиться оправдательного приговора. Очутившись на свободе, Доссонвиль снова поступил на службу, на этот раз в полицию, подчинявшуюся Комитету общественной безопасности. Ему поручали дела, находившиеся на грани между уголовными и политическими преступлениями, прежде всего опять борьбу с фальшивомонетчиками.

Однако он не позволил себе ограничиться столь узкими рамками и занялся финансовыми махинациями вкупе с шантажом. Именно он явился к содержащемуся тогда в тюрьме Ля Форс Эспаньяку и повел переговоры об освобождении бывшего аббата за огромную взятку в 9 млн ливров с уплатой через банк Перрего. Неясно, пришли ли «высокие договаривающиеся стороны» к полюбовному соглашению, но все же Эспаньяка перевели, как мы помним, в частную лечебницу, размещавшуюся на улице Сен-Мар в доме № 22 на окраине Парижа. Пациенты этой больницы и их партнеры обделывали крупные дела, ворочали миллионными суммами. Главным заправилой выступал при этом бывший партнер Эспаньяка, уже упоминавшийся швейцарский банкир Жан Батист Роме[594].

Махинации Доссонвиля показались подозрительными Комитету общественной безопасности, и 6 сентября 1793 г. он опять угодил в тюрьму Сеи-Пелажи, в которой пребывал четыре месяца, до 6 января 1794 г. Счастливый поворот в его судьбе, как это не покажется странным, был явно связан с изменением состава Комитета общественной безопасности— 14 сентября 1793 г. из него были выведены депутаты дантонистской ориентации, будущие герои «дела Ост-Индской компании». Казалось бы, такое очищение Комитета от дантонистов и включение в него сторонников политики террора должно было ухудшить дела Доссонвиля. Оказалось же как раз наоборот. Аферист сумел полностью оправдаться, видимо используя недоверие новых руководителей Комитета к своим предшественникам.

Отметим, между прочим, что, скромно не упоминая о взяточничестве и других подобных своих деяниях, Доссонвиль собственное политическое хамелеонство даже возводил прямо-таки в ранг цивической доблести. Согласно его умозаключению, полицейский обязан верно служить сменяющим друг друга режимам. «Я никогда, — писал Доссонвиль, — не придерживался мнений, отличных от тех, которые соответствуют установленным общественным порядкам и властям, созданным, чтобы их охранять». В другом случае он высказался еще более четко: «Профессия полицейского требует всего, что нужно хорошему комедианту. Она является действительно ролью, приходится последовательно надевать все маски и вместе с тем оставаться самим собой, т. е. честным человеком»[595]. Как легко догадаться, последняя часть фразы, со слов «т. е.», здесь была добавлена в качестве еще одной из масок, неотъемлемых, по мнению Доссонвиля, профессиональных принадлежностей полицейской службы.

Конечно, приведенные выше разъяснения Доссонвиля относятся к другим этапам его бурной карьеры. Нелишне будет очертить ее в немногих словах. В прериале Доссонвиля допрашивали в связи с процессом фальшивомонетчиков, но уголовный трибунал объявил его невиновным. Накануне 9 термидора на Доссонвиля в Революционный комитет секции «Друзья родины» поступило не менее 13 доносов, его кафе считали местом сборища заговорщиков дантоннстского толка, а его самого — сторонником конституционного монархиста Лафайета. (В самом начале революции Доссонвиль действительно выказывал себя поклонником генерала Лафайета[596].) Но тогда все обошлось. Через два года, 10 мая 1796 г., именно Доссонвиль арестовал Бабёфа и Буонарротти, руководителей «Заговора равных», за связи с которыми подвергся репрессиям его бывший начальник Амар.

Однако уже через несколько месяцев, в брюмере, Доссонвиль сам снова угодил за решетку, поскольку располагал сведениями, компрометирующими видных термидорианцев, стоявших у власти. Он вскоре опять стал примерным полицейским служакой и одновременно вернулся на службу к роялистским конспираторам. 18 фрюктидора (4 сентября) 1797 г. Директория произвела государственный переворот — «чистку» законодательных учреждений от неугодных депутатов. Часть из них во главе с известным генералом Пишегрю, вступившим в тайные изменнические отношения с роялистами, была арестована. Некоторые, включая и Пишегрю, были сосланы в Гвиану, к ним присоединили и Доссонвиля, не без основания заподозренного в связях с роялистским подпольем. Вместе с Пишегрю Доссонвилю удалось бежать и вернуться в Европу, но в Германии он был арестован и интернирован австрийскими властями. После Люневильского мира 1801 г. Доссонвиль был выдан Франции… и в очередной раз поступил на службу в секретную полицию первого консула Бонапарта. Министр полиции Жозеф Фуше поручил ему дела перебежчиков из роялистского лагеря, предлагавших свои услуги режиму Консульства. Как раз в это время роялистами был подготовлен новый заговор с целью убийства Бонапарта. В Париж тайно прибыл Пишегрю, который в конце концов был выслежен и арестован.

Доссонвиль пытался подорвать позиции самого Фуше, нравоучительно замечая: «Обычная аморальность полицейских чинов создает настоятельную необходимость наблюдать за их наблюдением за порядком». Однако силы были слишком неравными: Фуше устроил так, что Доссонвиль оказался замешанным в какой-то роялистской интриге, точнее, заподозрен в недонесении того, что было ему известно о заговоре, и был уволен со службы, сослан в провинцию под надзор полиции. Новый перерыв в карьере Доссонвиля затянулся более чем на 10 лет, но в 1814 г., после реставрации Бурбонов, он снова был возвращен в ряды полиции. Его сместили после революции 1830 г. Ему тогда уже было под восемьдесят (умер в 1833 г.). Конечно, последующий жизненный путь Доссонвиля нельзя механически связывать с периодом весны 1794 г., когда ему поручили довести до конца расследование (или, наоборот, затемнение) всех обстоятельств «заговора Батца», но и предшествующий послужной список этого образцового полицейского говорит сам за себя.

Наряду с Доссонвилем в поисках Батца принял участие еще один чиновник Комитета общественной безопасности, Луи-Жюльен-Симон Герон. Этот бывший моряк, «патриот Герон», как он именовал себя, был личностью, не поддающейся однозначному определению, если только не считать его жертвой мании преследования, как полагают некоторые историки. Он был активным участником ряда революционных событий, в отличие от Доссонвиля не защищал, а штурмовал Тюильри. Одно время он укрывал у себя Марата, когда тот подвергался преследованию. Герон был принят, будто бы по рекомендации Марата, на службу в полицию Комитета общественной безопасности. Но вместе с тем его обуяла шпиономания. Он подозревал в занятии шпионажем даже свою неверную жену и просил Сенара отправить ее на гильотину. Герон забрасывал власти доносами, тем более опасными, что он был другом Фукье-Тенвиля.

13 ноября 1793 г. Герон был послан в Бордо в качестве представителя Комитета общественной безопасности и представил неблагоприятный отчет о действиях Тальена, комиссара Конвента. Тальен вместе со своей любовницей, дочерью испанского банкира Каббарюса, занимался различными финансовыми аферами и вымогательствами. По службе Герон был ответственным за крупный буржуазный район Парижа, кварталы которого были расположены вокруг площади Вандом. В этой роли он способствовал осуществлению суровых законов, карающих за спекуляцию, нарушение декрета о максимуме, словом, той ограничительной политики, которая проводилась под давлением обстановки революционным правительством в отношении крупной буржуазии. Но эта политика никак не подорвала ни мощи буржуазии, ни роста ее новой, особо хищнической поросли, богатевшей на военных поставках, перепродаже земли, спекуляциях, на меняющемся курсе ассигнаций. У этой буржуазии было немало защитников и в Конвенте, и в обоих правительственных Комитетах. Естественно, что на действия Герона посыпались жалобы дантонистов, его обвиняли основательно или безосновательно в вымогательстве взяток за избавление от репрессий. Комитет в отсутствие Робеспьера издал декрет об аресте Герона. Однако 30 вантоза Робеспьер, хотя, как он прямо указывал, не был лично знаком с Героном, вмешался и добился фактически отмены декрета. Для этого могли быть политические мотивы, но повлияло, вероятно, и то, что Герои был для Робеспьера постоянным источником информации о происходящем в Комитете общественной безопасности.

Надо предупредить читателя, что некоторые данные о Героне основываются на мемуарах Сенара, к публикации (а возможно, и к фальсификации) которых после его смерти приложил руку Доссонвиль. Сенар, как, впрочем, и Доссонвиль, ненавидел Герона. Сенар именовал его не иначе как «бульдогом Робеспьера». Сам же Герои после термидорианского переворота уверял, что всегда был врагом свергнутого «тирана», что с целью навредить ему он, Герон, вместе с Сена ром расследовал «дело» Катерины Тео, полусумасшедшей старухи, объявившей Робеспьера мессией, что в самый день 9 термидора пытался задержать командующего национальной гвардией Анрио, принявшего сторону робеспьеристов, но был арестован им и выпущен на свободу по приказу Комитета общественной безопасности[597]. Эти оправдания понятны, поскольку уже 16 термидора Бурдон из Уазы обвинил в своей речи в Конвенте Герона в том, что он был шпионом Робеспьера в Комитете общественной безопасности. Через четыре дня после этого Герон был арестован, осужден в прериале, помилован в вандемьере (1795 г.) и умер вскоре после освобождения.

Итак, Доссонвиль и Герон получили приказание о розыске Батца. Как же было подступиться к неуловимому заговорщику? Полиция Комитета общественной безопасности завела своих шпионов в тюрьмах, их обычно вербовали среди заключенных. Крайним усердием они могли надеяться спасти голову или даже завоевать благосклонность властей. Сохранились донесения одного из таких соглядатаев в тюрьме Ля Форс, графа Феррьер-Совбеф, который занимался слежкой буквально с утра до ночи и своими донесениями ускорил отправку на гильотину десятков замеченных в чем-то предосудительном с точки зрения властей или просто доверившихся ему людей[598].

Доссонвиль, получив приказание Комитета общественной безопасности, поручил одному из тюремных шпионов выведать, что знает о Батце его любовница Мари Гранмезон, обещая ей освобождение в обмен на сведения о местонахождении барона. Пытаясь спасти себя, арестованная, которая уже полгода находилась в тюрьме, могла лишь сообщить, что ранее Батц под именем Робера скрывался около Гавра. Другая знакомая Батца, Франсуаза д’Эпремениль, вообще отказалась отвечать на вопросы (обе женщины были казнены в июне 1794 г. в числе других участников «иностранного заговора»[599]). Ничего не могли сообщить о Батце и десятки других лиц, которых обвиняли в сговоре с ним.

Вскоре стало очевидным, что полицейские чины были озабочены поиском не столько самого Батца, сколько подходящего свидетеля, который мог бы выступить на процессе сообщников главы «иностранного заговора». Отыскать нужного доносчика помогали еще два агента Комитета общественного спасения — Дюляк и Брюс дю Монсо. В их служебные обязанности входило постоянное ежедневное наблюдение за поведением судей и подсудимых на процессах в Революционном трибунале. По крайней мере один из них, Дюляк, немного позже принимал активное участие в перевороте 9 термидора, и, если верить его письменному рапорту, написанному годом позднее, именно он лично арестовал Сен-Жюста, Пейяна, председателя Революционного трибунала Дюма и других робеспьеристов в здании Коммуны[600]. По компетентному свидетельству Сенара Дюляк и Брюс дю Монсо также получали деньги от барона. О поручении, данном Дюляку и Брюс дю Монсо, Батц говорит в своих воспоминаниях «Заговор Батца, или День шестидесяти», написанных по свежим следам событий. Однако любопытно, что имена обоих полицейских потом были тщательно зачеркнуты Батцем в рукописи. Дело в том, что ему удалось подкупить обоих сыщиков.

В конечном счете нужный свидетель был обнаружен в лице некоего Луи Гийома Армана. Во время описываемых событий ему было около тридцати двух лет. До революции 1789 г. Арман служил в драгунах и в королевской жандармерии. В первые годы революции он в качестве шпиона-провокатора участвовал в крупной афере по печатанию фальшивых ассигнаций — несколько ее участников были приговорены судом к смерти, а Арман, естественно, оправдан. Вскоре после освобождения в 1793 г. он свел знакомство с Батцем и участвовал в попытках организовать бегство королевской семьи. Арман был знаком с Мишонисом и Корте — ближайшими сообщниками барона. В январе 1794 г. он был арестован в Реймсе как контрреволюционер и в первые дни февраля доставлен по этапу в парижскую тюрьму Ля Форс. Полицейские власти, среди которых было немало знакомых Армана, не могли не знать, что речь идет о платном провокаторе. Одним из его знакомцев был Доссонвиль, с которым они то ссорились, доносили друг на друга, то снова мирились. Незадолго до того, как Армана доставили в Ля Форс, Доссонвиль сам вышел из тюрьмы и стал пользоваться доверием нескольких влиятельных членов Комитета общественной безопасности. 27 марта Армана разлучили с его новыми приятелями и перевели в другую тюрьму, в Бисетру. 11 апреля Комитет общественной безопасности приказал его допросить. Армана посетил Доссонвиль и обещал свободу в обмен на «нужные» показания. А над Арманом, если бы ему удалось избежать гильотины как заговорщику, висел еще один приговор — уголовного трибунала — 20 лет каторги за шантаж и подлоги. Конечно, он был готов к любым «признаниям».

Как уже говорилось, 22 апреля Комитет предписал Фукье-Тенвилю удвоить усилия, чтобы найти и арестовать Батца. После этого Арман и был окончательно избран на роль главного свидетеля на подготовлявшемся процессе участников «иностранного заговора». Несколько ранее, в марте, получив некоторые сведения, вероятно от арестованного полицейского Озана, сидевшего вместе с Арманом в тюрьме, Фукье-Тенвиль вызвал мошенника, чтобы лично допросить его. Сохранился протокол допроса Армана, который заявил, что еще в августе 1793 г. передал полицейскому Станиславу Майяру сведения, позволявшие обнаружить барона. Это соответствовало истине. (Во время допроса через год, в апреле 1795 г., в Страсбурге Арман уверял, что Батц не был арестован на основе его доноса, потому что не кто иной, как Доссонвиль, не исполнил соответствующего распоряжения Комитета общественной безопасности.)

Арман заявил Фукье-Тенвилю, будто бы барон однажды сообщил ему, что передал 100 тыс. ливров Шабо для какого-то общего дела и что он, Батц, имеет возможность организовать бегство королевы и произвести контрреволюционный переворот путем подрыва курса ассигнаций и т. д. Арман показал также, что слышал от Батца о его тесных связях с Эбером, что «он может с ним сделать все, что захочет». Фукье, однако, не использовал показаний Армана, не вызвал его свидетелем на проходившем как раз в эти самые часы процессе эбертнстов. Не использовал Фукье и многие другие свидетельства о связях Эбера с Батцем. А на другой день, 24 марта, Эбер и его сторонники погибли на гильотине.

Арман (как он сам признавался в 1795 г.) под диктовку Доссонвиля 29 апреля (10 флореаля) составил донос, озаглавленный «Беспристрастные наблюдения относительно заговора Батца и его сообщников, или иностранного заговора». В этом доносе фигурировали сведения о тех действиях Батца, которые власти считали целесообразным приписать барону. Арман утверждал, в частности, что Батц имел в своем распоряжении 20 миллионов, полученных от английского правительства. В показаниях Армана в число заговорщиков наряду с действительно близкими знакомыми или сообщниками Батца попали лица, которых власти хотели «подключить» к делу, создав пресловутую «амальгаму». По поручению Доссонвиля «Беспристрастные наблюдения» отредактировал другой чиновник Комитета общественной безопасности, Демонсе, которого секретарь Комитета Сенар в своих мемуарах именует «коварным и опасным проходимцем» (позднее Демонсе стал агентом термидорианца Тальена).

Арман был одним из двух арестованных «сообщников Батца», которые избежали казни. Показания Армана легли в основу доклада о заговоре, который сделал 14 июня (26 прериаля) 1794 г. в Конвенте член Комитета общественной безопасности Э. Лакост. В нем указывалось, что «фракции Шабо и Жюльена из Тулузы, Эбера и Ронсена, Дантона и Лакруа, Шометта и Гобеля являлись вместе с тем ветвями заговора, верховным главой которого был некий барон де Батц, бывший депутат Законодательного собрания, спекулянт и фальшивомонетчик». Докладчик подчеркивал, что Батц «направлял самые черные покушения королей против человечества», что «Шабо, Дантон, Лакруа были связаны с Батцем, их совместные трапезы происходили четыре раза в неделю».

…В ночь с 22 на 23 мая (3–4 прериаля) некто Анри Адмираль стрелял в Колло д’Эрбуа. Сначала Адмираль пытался проникнуть в квартиру столяра Дюпле, где проживал Робеспьер, но Неподкупного не оказалось дома. Так и не найдя Робеспьера, Адмираль вернулся к себе и сделал неудачную попытку покушения на своего соседа Колло д’Эбруа. Возможно, существовала связь между Батцем и Адмиралем. (Его фамилия была, кстати сказать, вероятно, не Admiral, как это часто указывается в литературе, a Admirât[601]). А вечером 23 мая была задержана молодая девушка, требовавшая допустить ее к Робеспьеру. При обыске у нее нашли два перочинных ножика. Имелись данные, что Адмираль был знаком с Пьером-Бальтазаром Русселем, в прошлом агентом барона Батца. Противники Робеспьера поспешили превратить покушение в одно из звеньев заговора Батца. В ходе осуществления этого плана было второпях совершено немало сознательных или случайных ошибок. Так, Бийо-Варенн и Луи из департамента Нижний Рейн писали Фукье, что, по их мнению, Батц скрывается под именем аббата д'Алансона. Начался розыск этого аббата, который не дал результата. Помощники Фукье-Тенвиля допрашивали фальшивомонетчика Пьера-Жозефа Русселя, спутав его с подручным Батца Пьером-Бальтазаром Русселем.

Сам Робеспьер не только не поощрял этих розысков, но, понимая их истинную направленность, даже относился к ним, видимо, враждебно. Характерно, что именно в это время он потребовал отставки Фукье-Тенвиля. Возможно, Неподкупный вообще не верил, что Батц еще оставался во Франции[602].

Меры по разоблачению «иностранного заговора» стали частью борьбы между Робеспьером и формирующейся коалицией его противников. Робеспьер считал некоторых из них участниками «иностранного заговора». Враги Неподкупного, особенно в Комитете общественной безопасности, хотели бы расправами над множеством мнимых участников этого заговора возбудить ненависть к Робеспьеру как ответственному за резкое усиление террора. В этой обстановке был принят закон 22 прериаля (10 июня), устанавливавший ускоренное судопроизводство в Революционном трибунале.

14 июня Лакост представил свой доклад. В тот же день Фукье-Тенвиль получил приказ за подписями Робеспьера, а также Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенна, ставшими к этому времени уже врагами Робеспьера, обещать помилование заключенному Дево (секретарю Батца), если он выдаст местонахождение барона. Но Дево повторил, что ему неизвестно, где скрывается Ватц[603].

А. Луиго полагает, что накануне и после принятия закона 22 прериаля Бийо и Колло д’Эрбуа оказали давление на Эли Лакоста, чтобы он ознакомил широкую публику с именем Батца. Именно Бийо побудил Фукье к организации процесса участников «иностранного заговора», намекая, что все это сделано по приказу Робеспьера и неуловимость Батца связана с тем, что он имеет могущественного покровителя, опять-таки имея в виду Неподкупного.

16 июня начался и в тот же день закончился процесс над действительными или мнимыми сообщниками Батца. Собственно, никакого судебного разбирательства не было — всех их после получасового совещания присяжных признали виновными и на основе предписаний закона от 22 прериаля приговорили к смерти. Медленно двигались фургоны, на которых стояли 54 осужденных, выряженные по приказу властей в красные рубахи как «убийцы отечества». На этот раз приговоренные к смерти вызывали сочувствие народной толпы.

Историк А. Летапи считает, что процесс и осуждение лиц, включенных в «амальгаму» в качестве участников «заговора Батца», имели целью «похоронить вопрос о действительном «заговоре Батца»», который тщательно скрывали во время процесса Эбера. Однако зачем надо это делать, если Эбер был прямо назван орудием Батца в докладе Э. Лакоста? В Париже говорили, что даже за убийство королей не посылали на эшафот столько жертв. Закон 22 прериаля стали называть законом Робеспьера. После 9 термидора неоднократно утверждалось, что председатель Революционного трибунала Дюма и общественный обвинитель Фукье-Тенвиль действовали по приказу Робеспьера и Сен-Жюста. Это не соответствует действительности, хотя 24 флореаля (13 мая) Комитет общественного спасения предписал общественному обвинителю каждую декаду представлять ему список дел, которые предстояло обсуждать в Трибунале. Робеспьер через своих сторонников — столяра Мориса Дюпле, у которого он проживал, типографа Николя и других — стремился влиять на выбор присяжных[604].

В июне отношения между Фукье и Робеспьером стали крайне напряженными, в особенности из-за дела Катерины Тео. Сохранилось письмо Германа — одно время председателя Революционного трибунала, а потом главы комиссии по делам гражданской администрации, полиции и судов — от 8 мессидора, явно написанное по поручению Робеспьера. В этом письме Герман просил знакомого судью порекомендовать кандидата на пост общественного обвинителя при Революционном трибунале[605]. Эта попытка не удалась. Фукье остался на своем посту. В отличие от Фукье летом 1794 г. Дюма и ряд других сотрудников этого судебного органа находились в тесном контакте с Робеспьером.

Большинство осужденных летом 1794 г. попало на гильотину по инициативе Комитета общественной безопасности, эмиссаров Конвента в департаментах и общественного обвинителя Фукье-Тенвиля[606]. За девять недель, от 10 июня до 27 июля, Революционный трибунал отправил на гильотину столько же людей, сколько за предшествующие 14 месяцев. Летом 1794 г. перестали обращать внимание на правдоподобность обвинений, предъявлявшихся подсудимым. Иногда они носили характер зловещего абсурда. Например, член Конвента Осселен, арестованный еще 8 ноября 1793 г. за покровительство одному вернувшемуся эмигранту и находившийся с тех пор в заключении, был казнен за участие в заговоре с целью бежать из тюрьмы, перебить членов обоих комитетов, вырвать у убитых сердца, зажарить их и съесть![607] «В то время даже говорили друг другу по секрету, что в Комитете общественного спасения сидит роялист, агент барона Батца, который толкает на казни, чтобы возбудить ненависть против республики»[608]. Все это вполне соответствовало планам Батца.

После казни «красных рубашек» Робеспьер перестал посещать заседания Комитета общественного спасения. Есть ли какая-либо связь между этими двумя фактами?

Мессидорские прелюдии

1793 год прошел под знаком неоднократного давления на Конвент со стороны столичного муниципалитета — Коммуны, выражавшей настроения народных масс Парижа, причем давления, почти неизменно приводившего к успеху, т. е. к полному или частичному удовлетворению высшим законодательным органом страны требований политически активной части столичной санкюлотерии. Напротив, 1794 год проходит под обратным знаком — наступления Конвента и его комитетов на Коммуну. После поражения эбертистов она подвергается чистке и фактически перестает играть самостоятельную политическую роль, которую ей тщетно пытались вернуть в роковой день 9 термидора новые робеспьеристскне руководители, те самые, которые в апреле поставили ее под полный контроль комитетов.

Одновременно сам Конвент, победивший Коммуну, подпадал фактически под контроль комитетов. Используя авторитет, завоеванный Комитетом общественного спасения — организатором победы над контрреволюцией, в обстановке террора, оба комитета, по крайней мере в вопросах о репрессивных мерах, получили возможность навязывать свою волю законодателям. Не приходится сомневаться, что согласие Конвента на усиление террористических мер весной и летом 1794 г., на арест ряда своих членов было вынужденным. Оно было буквально вырвано у него апелляцией к авторитету Неподкупного в соединении с едва прикрытыми или вовсе не прикрытыми угрозами в отношении несогласных как скрытых союзников уже разоблаченных «заговорщиков». В условиях, когда революционная законность была по существу отброшена и заменена полным произволом, хотя и рядившимся в подобие законных форм, несогласие с требованиями комитета могло стать прелюдией к аресту и казни. Свобода прений, выражения мнения в Конвенте была жестко ограничена страхом за собственную жизнь.

Лишаясь действительной, а не мнимой опоры в Конвенте, робеспьеристское ядро комитетов, по меньшей мере с весны 1794 г., теряло массовую базу в столице, хотя это до поры до времени оставалось скрытым благодаря установленному жесткому правительственному контролю над муниципальными органами власти и народными обществами. В этих условиях комитеты стали опираться прежде всего на подчиненную им административную машину и на внушавший страх аппарат репрессий. А это в свою очередь создавало тенденцию к сужению круга лиц, принимавших важнейшие политические решения. В рамках самих комитетов, где все еще преобладали робеспьеристы, согласие ряда членов на террористические меры было вынужденным у одних и принимало форму уклонения от участия в принятии этих решений со стороны других. Наблюдалось и стремление путем ужесточения террора бросить тень на Робеспьера.

Затоплявшие страну все новые волны террора превращали политическую полицию, аппарат репрессий, в центральное звено государственного механизма. Контроль над политической полицией становился все более равнозначным контролю над исполнительной властью вообще. А у исполнительной власти было много шансов установить фактически контроль над законодательной властью, над запуганным «болотом» — большинством Конвента. «Болото» возможно было удерживать и впредь в состоянии покорности, подчинения воле правительственных комитетов, в руках которых был контроль над машиной репрессий, над «национальной бритвой» — гильотиной. Но не приближалась ли ситуация, когда контролировать сами комитеты будет та группа их членов, которая сумеет установить контроль над политической полицией?

В научной исторической литературе обстоятельно исследованы социальные и политические причины термидорианского переворота. Историками довольно подробно изучена история заговора, прослежены действия тех или иных лиц, сыгравших важную или даже решающую роль в событиях 9 термидора. Однако остается еще далеко не выясненной их связь с тем, что получило название «иностранный заговор», и с его не только политическими и дипломатическими последствиями, но и с воздействием на социальную психологию, на мотивы поведения активных термидорианцев. Иными словами, связь между «иностранным заговором» и заговором, приведшим к 9 термидора.

Прогрессивными историками по достоинству оценены бесчисленные нападки на Робеспьера, которые исходили от всех его противников — от крайне правых до самых левых и которые потом наложили отчетливый отпечаток на последующую буржуазную и мелкобуржуазную историографию революции. Особенно большое значение имели злобные выпады против Неподкупного со стороны правых и левых участников контрреволюционного переворота 9 термидора[609]. Однако это вовсе не равнозначно тому, что все факты, приводившиеся в их речах и памфлетах и призванные дискредитировать Робеспьера, являлись клеветническими вымыслами и должны быть отброшены как таковые. В этих выступлениях приводилось немало материалов, в том числе и документального характера, которые требуют тщательной проверки. Они могли иметь совсем другой смысл, чем это представлялось термидорианцам (это относится и к докладу, подготовленному и изданному в 1794 г. комиссией под руководством правого термидорианца Е. Куртуа, которой было поручено разобрать бумаги Робеспьера и казненных вместе с ним его соратников, хотя этот доклад полон подтасовок и фальсификаций).

Несомненно, что Робеспьера никак нельзя считать единоличным диктатором в последние месяцы якобинской власти. Конечно, ему удавалось добиваться в Конвенте одобрения крайне непопулярных среди депутатов мер, вроде санкций на арест дантонистов, разрешения прекращать по желанию судей прения в Революционном трибунале, принятия прериальских законов. Он мог навязывать эти меры, подавив глухое недовольство со стороны не только сторонников побежденных группировок, но и молчаливого «болота». Однако летом 1794 г. он уже не мог позволить себе риск, связанный с требованием голов неугодных депутатов, использовать свое еще сохранявшееся преобладание в комитетах для организации помимо Конвента новых судебных процессов против своих недругов, включая и тех, кого он с полным основанием подозревал в организации заговора против него, что ему казалось равносильным заговору против Республики. У Робеспьера не было намерения распустить Конвент и комитеты — это показало его поведение вечером 9 термидора, долгие колебания, предшествовавшие решению принять вызов со стороны Конвента.

Однако планы Робеспьера объективно вели к сосредоточению действительной власти в его руках. Он вынашивал планы «очищения» от своих врагов Конвента и комитетов, и слухи о подготовке им новых проскрипций несомненно способствовали формированию заговора, приведшего к 9 термидора. Здесь помимо всех глубинных причин сыграл важнейшую роль «человеческий фактор». Противники Робеспьера, по крайней мере их большая часть, действовали, прежде всего руководствуясь инстинктом самосохранения, поскольку альтернативой участию в заговоре и его успеху была только гильотина.

Термидорианцы, возводя всяческую хулу на Робеспьера и прибавляя к былям небылицы, многократно повторяли, что термидорианский переворот был «революцией» против «нового Кромвеля». Сравнение Робеспьера с Кромвелем, громко прозвучавшее в Конвенте 9 термидора, многократно повторялось европейской печатью в предшествующие три-четыре месяца. «Кромвель, — писала газета «Таймс», — всегда утверждал, что подозревает подготовку покушения на свою жизнь, и поэтому получил личную охрану, придавшую протектору внешность носителя королевского сана. Гражданин Робеспьер, видимо, следует такому же плану и станет королем по положению, если не по титулу. Однако между ними есть различие, заключающееся в том, что Робеспьер обратил хваленую Республику в самую воинствующую разновидность деспотизма и поэтому находит более необходимым защищаться против народного правосудия, чем английский цареубийца и узурпатор»[610].

Если отбросить терминологию, характерную для торийской прессы тех лет, то ясно проглядывает уверенность, что развитие событий во Франции идет к установлению режима единоличной диктатуры, который одни в английских правящих кругах считали более приемлемым партнером для переговоров, а другие — менее серьезным противником, поскольку он обладал бы меньшим моральным авторитетом. Именно в этой связи надо рассматривать антиробеспьеристскую кампанию, которую повела «Таймс» в недели, предшествовавшие перевороту 9 термидора. 17 июля газета публикует статью «Характер Робеспьера», представляющую собой сведение воедино всех нападок на Неподкупного. Робеспьер предстает в этой статье как беспринципный политик, который, ловко маневрируя, прокладывает себе путь к власти. Сначала он в союзе с Маратом разгромил жирондистов, потом использовал некоторых из них, чтобы те убедили Шарлотту Корде убить Марата. Робеспьер подстрекал и Эбера, и Демулена, а Дантону, который также стремился к диктатуре, он дал обогатиться, до последнего момента уверял в своей дружбе, а потом погубил его и т. д.[611] Это уж явно было не столько отражением в английских правящих кругах хода событий во Франции, сколько именно пропагандистским материалом против Робеспьера как возможного, наделенного диктаторскими полномочиями правителя Франции. Цитированные строки были напечатаны менее чем за две недели до 9 термидора.

Через много десятилетий член Комитета общественного спасения Б. Барер писал: «Я всегда считал Робеспьера республиканцем… Только с марта 1794 г. мне показалось, что Робеспьер изменил свое поведение. Этому много способствовал Сен-Жюст, и этот наставник был очень молод». Робеспьер выдвинул проект диктатуры, с этого времени «были подорваны все знаки доверия в двух комитетах, и несчастья, которые следуют за раздорами в правительстве, стали неизбежными». И далее Барер замечал: «Это был человек бескорыстный, республиканец в душе, его несчастье произошло из-за стремления к диктатуре. Он считал ее единственным средством предотвратить разгул дурных страстей»[612].

Говоря о «новом Кромвеле», современники подразумевали под этим не столько ликвидирующего новый гражданский строй, сколько установившего свою единоличную диктатуру правителя. Они считали, что культ Верховного существа, верховным жрецом которого стал Робеспьер, был шагом на пути к культу самого Робеспьера.

Сохранившиеся после его гибели бумаги не содержат подтверждения этих обвинений. Тем не менее очевидно, что обвинение в намерении стать «новым Кромвелем» выдвигалось не только потому, что было выгодно победителям 9 термидора, но и потому, что оно вызывало доверие (а возможно, что в него верили и сами участники термидорианского переворота). Основанием для этого было скорее неосознанное чувство, чем сознательное убеждение современников в том, что весь ход событий неизбежно привел бы к установлению режима личной власти Робеспьера, если бы развитие по этому пути не было прервано свержением диктатуры якобинцев. Допустим, что у Неподкупного субъективно не было намерения стать «новым Кромвелем». По некоторым сведениям, он отверг подобное предложение, сделанное ему Сен-Жюстом, но не вели ли именно к этой цели намеченные им планы «очищения» комитетов и Конвента от наиболее опасных его противников? Не повторилось ли бы с этими органами власти то же, что уже произошло с Парижской коммуной, где вслед за устранением Эбера, Шометта и их сторонников власть сосредоточилась в руках Пейяна — прямого ставленника Неподкупного, опиравшегося на автоматическую поддержку депутатов-робеспьеристов?

Трудно представить, чтобы такой опытный политик, как Робеспьер, совсем не отдавал себе отчета, в каком направлении шло это развитие, в какие бы формы ни облекалась в его сознании перспектива установления режима его личной власти, какими бы доводами, исходящими из интересов революции, он ни оправдывал и ни обосновывал в собственных глазах путь, ведущий к личной диктатуре. Считать, что он совсем не видел эту перспективу, — значит очень низко оценивать его ум политика, политического мыслителя, который в других случаях оценивается так высоко (порой и не всегда заслуженно) в прогрессивной историографии. Словом, какими бы корыстными, низменными, эгоистичными ни были цели большинства организаторов переворота 9 термидора, какими бы клеветническими не были их обвинения в адрес свергнутых «триумвиров» (Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона), утверждение, что переворот предотвратил переход диктаторской власти в руки Неподкупного, содержало зерно истины. А одним из орудий его диктатуры могла стать политическая полиция.

В революционное время, когда внутриполитическая борьба достигала наибольшей остроты, не раз случалось, что не только резко возрастало значение политической полиции, но и она переставала быть «просто» одним из карательных органов правительства. Политическая полиция приобретала относительную автономию, или начинала служить одной его части против другой, или даже фактически раскалывалась на две, на несколько полиций и вдобавок оказывалась инфильтрованной тайными агентами оппозиционных сил.

Не является случайностью, что первоначально столкновение Робеспьера и его противников в комитетах, тщательно скрываемое от посторонних взоров, приняло форму борьбы между Комитетом общественного спасения и Комитетом общественной безопасности, причем не только внешне, но и по существу за контроль над политической полицией.

Законом, принятым 17 сентября 1793 г., Конвент наделил чрезвычайными полномочиями в сфере «расследований преступлений, производства арестов, содержания тюрем, революционного правосудия» Комитет общественной безопасности. До апреля 1794 г. эти обширные полномочия принадлежали исключительно ему, хотя наиболее важные решения согласовывались им с Комитетом общественного спасения и подписывались членами обоих комитетов. Таким образом, контроль над политической полицией до весны 1794 г. включительно находился в руках Комитета общественной безопасности. «Во все периоды смуты, во время всех гражданских войн, — писал А. Матьез, — политическая полиция выдвигается на передний план в заботах правящих кругов. Политическая полиция была душой террора… Задача заключается в том, чтобы установить связь между политической историей и полицейской историей, сравнить без перерыва день за днем перечень арестов и официальных актов, показать воздействие раскрытия «заговоров» на общую линию поведения правящих кругов»[613]. Надо заметить, что часто понятие «политическая полиция» знаменитый французский историк использовал в расширительном смысле, включая в него также разведку и контрразведку. Это было тогда тем более распространенным словоупотреблением, что исторически политическая полиция обычно выполняла и функции разведывательных служб. Однако в данном случае Матьез явно имел в виду политическую полицию в собственном, более узком значении этого слова.

Аппарат комитетов был заполнен сомнительными лицами. Если в Комитете общественного спасения при приеме в штат требовали (хотя далеко не во всех случаях) наличие минимальной подготовки, то в Комитете общественной безопасности дело обстояло много хуже. Амар и Жаго, в частности, принимали людей без всякой проверки на основе просьб того или иного депутата Конвента, иногда по рекомендации различных секций и народных обществ. Получить обманным путем в этих органах какую-нибудь, пусть даже весьма туманную, рекомендацию оказывалось не столь уж трудным делом. Полбеды было бы, что новые служащие Комитета мало подходили к новой должности — во время революции способные и преданные люди росли с небывалой быстротой. Значительно хуже было то, что немало чиновников Комитетов по своему моральному уровню явно не заслуживали оказываемого им доверия. Взяточничество и — что порой бывало не менее вредным и опасным — канцелярская неразбериха, волокита аппарата Комитета общественной безопасности, естественно, вызывали недовольство Робеспьера. Подозрения Неподкупного еще более возросли, когда он перестал доверять наиболее влиятельным членам Комитета, прежде всего Амару и Вадье, разойдясь с ними по вопросам религиозной политики и другим. В своей последней речи 8 термидора Робеспьер резко обрушился на агентов Комитета общественной безопасности.

Кого же при этом имел в виду Неподкупный? Среди них, безусловно, был уже упоминавшийся выше Сенар. Юрист по профессии, именно он пытался с помощью дела полусумасшедшей старухи Катерины Тео скомпрометировать или по крайней мере представить в смешном свете Робеспьера, которого та считала мессией. Робеспьеру, конечно, было известно, что Сенар для пущего издевательства изменил в документах ее фамилию Théot на Théos («бог» — по-гречески). Робеспьер мог подозревать, что именно он сфабриковал письмо «Богоматери» к Неподкупному. Поэтому, хотя Робеспьер имел своих людей среди штата служащих Комитета общественной безопасности, он решил создать параллельно ему полицию при Комитете общественного спасения. Учитывая растущее число своих врагов, которые могли помешать реализации этого проекта, Робеспьер осуществил его с необходимыми осторожностью и ловкостью.

В первой половине апреля (около 20 жерминаля) на объединенном заседании он потребовал в целях большей централизации административного аппарата создать секцию в составе Комитета общественного спасения. Смысл этого шага, видимо, ускользнул от противников Робеспьера в комитетах, и проект не вызвал возражений. От имени Комитета был сделан соответствующий доклад Конвенту, и на следующий день, 27 жерминаля, был принят отредактированный Кутоном декрет, которым Комитету общественного спасения поручалось инспектирование органов власти и отдельных правительственных чиновников, преследование тех, кто использовал «против Свободы полномочия, которые были им вручены»[614]. Принятие декрета означало резкое сужение прав Комитета общественной безопасности, который как раз и осуществлял такие контролирующие и карательные функции.

Созданным на основе декрета в рамках Комитета общественного спасения Бюро общей полиции руководил ближайший соратник Робеспьера Сен-Жюст. За работой Бюро постоянно следил и сам Неподкупный. Персонал нового Бюро в составе 30 человек был поставлен под начало Огюстена Лежена. Этот 23-летний выходец из Суассона был близким знакомым Сен-Жюста. Несмотря на молодость, за спиной Лежена уже были служба в армии, ранение, служба в штате министерства иностранных дел. Позднее он заделался писателем, а в 1802 г. стал руководителем таможни. После термидорианского переворота Лежена обвиняли в том, что он отправил на гильотину несколько своих земляков. В ответ он опубликовал перечень фамилий дворян из Суассона, внесенных в списки подозрительных и якобы спасенных им от Робеспьера (двое из них были даже арестованы, но через несколько дней выпущены на свободу благодаря заступничеству Лежена). Более того, он даже утверждал, что саботировал усилия Бюро, что туда поступило 20 тыс. заявлений, но благодаря его, Лежена, стараниям лишь по 250 из них были заведены дела и т. д. Большинство этих утверждений не поддаются проверке, но очевидно, что до 9 термидора Лежен пользовался полным доверием Сен-Жюста[615].

В числе чиновников Бюро был Симон, племянник столяра, в квартире которого проживал Робеспьер. Четыре секции Бюро поддерживали регулярную переписку с департаментами и ежедневно представляли доклад Комитету общественного спасения. Бюро имело своих осведомителей, среди которых стоит отметить Руссевиля, связанного с заговором Батца, и молодого Марка-Антуана Жюльена Производство арестов было обязанностью Комиссии гражданской администрации, возглавлявшейся Германом.

Как утверждает осведомленный современник М.-А. Бодо, сразу после принятия декрета Конвентом Робеспьер приказал изъять у Комитета общественной безопасности все досье с делами, относящимися отныне к ведению нового Бюро. В результате этого возникла неразбериха. Приказы об арестах, которые издавались одним из этих органов, отменялись другим, выпущенные на свободу лица вновь заключались в тюрьмы[616]. С помощью Бюро общей полиции Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон могли контролировать действия председателя Революционного трибунала Дюма, общественного обвинителя Фукье-Тенвиля, новых — с марта — апреля 1794 г. — руководителей Коммуны Парижа Пейяна и Флерио-Леско. Противники Робеспьера в Комитете общественного спасения именовали полицейское бюро «синедрионом».

После создания Бюро общей полиции возникли соперничество и скрытая борьба между его представителями и агентами Комитета общественной безопасности. Когда Сен-Жюста в качестве руководителя Бюро сменил Робеспьер, фактически ни одно из дел не передавалось в Комитет общественной безопасности[617]. Он явно стал игнорировать этот Комитет, который также проявлял склонность не сообщать Бюро общей полиции сведения, относящиеся к сфере его деятельности. Полиции обоих комитетов фактически обладали правом арестовывать или освобождать из-под ареста лиц, обвиняемых в одних и тех же преступлениях. До времени своего последнего заседания 7 термидора Бюро изучило 3777 дел, что завершилось 250 арестами и 58 освобождениями из заключения.

Параллельно производились аресты Комитетом общественной безопасности и подчиненными ему народными комиссиями, которые должны были отбирать из числа арестованных лиц, отправляемых в Революционный трибунал. Две комиссии в Париже, созданные приказами 24 и 25 флореаля (13 и 14 мая), представляли по требованию Робеспьера ежедневные отчеты Комитету общественного спасения. Бюро общей полиции было обязано просматривать и окончательно санкционировать представленные списки. Первые из таких утвержденных списков были подготовлены в начале термидора, причем Сен-Жюст согласился, чтобы на этой стадии в их оформлении участвовал Комитет общественной безопасности.

В провинции функции политической полиции выполняли военные комиссии, чрезвычайные трибуналы, которые Конвент решил 19 флореаля (8 мая) упразднить, поручив их обязанности Комитету общественного спасения. Комитет отозвал и «ультрареволюционных» эмиссаров Конвента Тальена, Барраса, Фрерона, Каррье, считая, что своими действиями они «бесчестят революцию». Функции политической полиции в провинции осуществляли также революционные комитеты, поддерживавшие прямую связь с Комитетом общественного спасения, который намеревался контролировать их деятельность и их состав. Революционные комитеты представляли в Бюро общей полиции списки арестованных. Комитет создал новое бюро по делам арестованных во главе с Лезюром. 21 мессидора (9 июля) по приказу за подписями Карно и Сен-Жюста революционные комитеты были подчинены Комиссии гражданской администрации[618].

На создание Бюро обшей полиции как причину напряженности в отношениях двух комитетов указывает в своих мемуарах важный свидетель — неоднократно упоминавшийся выше агент Комитета общественной безопасности Габриель-Жером Сенар[619]. Однако подлинность этих воспоминаний несколько сомнительна: Сенар скончался в 1795 г. в тюрьме. Доссонвиль, о красочной карьере которого нам уже приходилось говорить, передал эти мемуары одному литератору. Он опубликовал их почти через тридцать лет после смерти автора. Кроме того, мемуары свидетельствуют об исступленной ненависти Сенара к Робеспьеру, как, впрочем, и к победившим термидорианцам. По одному этому содержащиеся в них сведения требуют тщательной перепроверки. Если Сенар придавал такое значение полицейскому бюро, непонятно, почему он не упомянул об этом ни в объяснительной записке, оправдывавшей его действия, ни в своих показаниях на процессе бывшего общественного обвинителя Революционного трибунала Фукье-Тенвиля. (Напротив, сам Фукье, линия защиты которого состояла в том, что он выполнял лишь приказы обоих комитетов и не имел никаких личных связей со свергнутыми «триумвирами», отрицал, что у него были какие-то особые дополнительные контакты с Бюро общей полиции[620].)

М.-А. Бодо тоже писал, что ожесточенные столкновения между Бюро общей полиции и Комитетом общественной безопасности были в числе причин, приведших к 9 термидора[621].

Вопрос о Бюро общей полиции фигурировал в нападках на Робеспьера 8 и 9 термидора. Бадье обвинял Робеспьера в том, что, создав свою «общую полицию», он «угнетал патриотов», производил нужные ему аресты. Барер утверждал, что Робеспьер и Сен-Жюст были заняты лишь тем, чтобы руководить «созданной ими общей полицией». Камбон, выступая на том же заседании Конвента, приводил в качестве свидетельства незаконного, по его мнению, преобладания Комитета общественного спасения над другими комитетами Конвента «организованную тираном Робеспьером секцию общей полиции. С ее помощью он пускал в ход свои проскрипции, препятствуя действиям Комитета общественной безопасности, снимал с постов патриотов, которые нередко были уполномочены осуществлять важные меры»[622].

Левые термидорианцы — Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа, когда позднее их стали обвинять в сообщничестве с «триумвирами», также поспешили возложить на них ответственность за создание Бюро общей полиции. В сентябре 1794 г. Бийо-Варенн заявлял: «Конвент знает, что Робеспьер с целью привести к контрреволюции путем террора организовал общую полицию, руководство которой он осуществлял исключительно только с Сен-Жюстом». Этот тезис многие термидорианцы, бывшие члены Комитета общественного спасения, обвинявшиеся своими более правыми сообщниками, повторяли на разные лады. Подобные утверждения содержались в мемуарах, которые Бадье составил уже в годы Реставрации, находясь в эмиграции в Бельгии. Члены Комитета общественного спасения — Барер, Карно и другие — заявляли, что они не подписывали, по крайней мере первыми, в качестве ответственного лица приказы этого Бюро общей полиции, поскольку считали их актами произвола, попытками навязать свою волю Конвенту и т. д.[623]

Одному из чиновников Бюро общей полиции, Клоду Герену, и его помощникам было поручено ежедневно составлять доклады о состоянии Парижа, включая преступления политического и уголовного характера. В отчетах Герена в мессидоре содержатся обвинения против депутатов Конвента[624]. Именно эти доклады дали повод термидорианцам утверждать, что Бюро было превращено в личную разведку Робеспьера. За Бурдоном (из Уазы) после его резкого столкновения с Неподкупным 27 прериаля следили агенты правительства, в частности Герен, который якобы был личным лазутчиком Робеспьера[625]. Куртуа, который разбирал после 9 термидора бумаги Робеспьера и его соратников, в своем отчете от 16 нивоза III года утверждал, что Робеспьер-де имел намерение «сосредоточить всю власть в своем Комитете общественного спасения и добиться понемногу контроля над Комитетом общественной безопасности».

Действительно, ряд сторонников Робеспьера, в том числе глава Коммуны Пейян, предлагали ликвидировать Комитет общественной безопасности[626]. Но сам Робеспьер, видимо, добивался лишь «очищения» этого Комитета. В своей речи 8 термидора в Конвенте, потом повторенной в тот же вечер в Якобинском клубе, Робеспьер говорил: «Что касается меня, то я дрожу при мысли, что враги революции, что прежние проповедники роялизма, что бывшие дворяне, быть может эмигранты, вдруг сделались революционерами и превратились в чиновников Комитета общественной безопасности, с тем чтобы отомстить друзьям родины за рождение Республики и за ее успехи. Было бы весьма странно, если бы мы были настолько добры, что оплачивали бы шпионов Лондона и Вены за их помощь в работе республиканской полиции»[627].

В конце речи, говоря о мерах пресечения действия заговорщиков, Робеспьер заявил, что они имеют «сообщников в Комитете общественной безопасности и во всех бюро этого комитета, где они господствуют, что враги Республики противопоставили этот комитет Комитету общественного спасения и таким образом установили два правительства; что в этот заговор входят члены Комитета общественного спасения; что созданная таким образом коалиция стремится погубить патриотов и родину. Как исцелить это зло? Наказать изменников, обновить все бюро Комитета общественной безопасности, очистить этот комитет и подчинить его Комитету общественного спасения, очистить и самый Комитет общественного спасения…»[628].

При аресте Шабо, Базира и других участников «дела Ост-Индской компании» комитеты приложили усилия, чтобы лишить арестованных депутатов возможности выступить в Конвенте (Конвент должен был лишь задним числом санкционировать их арест). При аресте эбертистов речь шла о лицах, не являвшихся членами высшего законодательного учреждения страны. Лидеры дантонистов были депутатами, но Конвенту опять не позволили выслушать их оправдания, а высказывание, даже вполголоса, такого пожелания Комитеты объявили доказательством соучастия в заговоре. Напротив, приказ об аресте Робеспьера и нескольких его ближайших соратников был издан Конвентом, где они оказались полностью изолированными. В юридическом смысле 9 термидора никак нельзя было считать государственным переворотом, хотя он был по своим последствиям именно таковым.

События развивались с молниеносной быстротой. Когда Анрио промчался по Антуанскому предместью с криком: «Робеспьер арестован, мошенники и негодяи торжествуют!», это «могло вызвать лишь недоумение и беспокойство, потому что никто ничего в тот момент не понял…»[629] Считают, что это не дало возможности мобилизовать сторонников Робеспьера. Но то же самое относится и к сторонникам Конвента. В такой обстановке огромную роль играют непредсказуемые случайности. Однако случайность, которая сломила сопротивление робеспьеристов, оказалась напрямую связанной с их социальной политикой и — с «иностранным заговором».

О более глубоких социальных причинах, приведших к победе термидорианского Конвента над робеспьеристской Коммуной, о колебаниях Неподкупного и его сторонника — начальника парижской национальной гвардии Анрио. которые помешали им использовать благоприятную возможность — примерно в 9 часов вечера 9 термидора захватить Конвент и арестовать главарей заговора[630], а те, напротив, действовали решительно, — в исторической литературе говорилось неоднократно. Особенно важная роль выпала на долю депутата Конвента Леонара Бурдона. Робеспьер писал о нем в сделанных им заметках: «Леонар Бурдон интриган, презираемый во все времена, один из главных сообщников Эбера, неразлучный друг Клоотса… Он однажды пришел просить вместе с Клоотсом об освобождении голландских банкиров Вандениверов»[631]. (Банкир Ванденивер, в 1794 г. отправленный на гильотину, был, как упоминалось выше, связан с Батцем, который имел на счету в его банке 216 тыс. ливров[632].) Бурдон сумел убедить военный отряд секции Гравилье (значительная часть руководства этой секции, на территории которой проживал бедный люд, высказалась за Коммуну), что Робеспьер собирается уничтожить Республику и жениться на дочери казненного короля. «Доказательства» этого, разумеется, никогда не были представлены. Но характерно, что эта, по выражению Матьеза, «смешная басня»[633] могла оказать влияние на отряд национальной гвардии секции Гравилье.

По дороге к зданию ратуши колонна, возглавляемая Бурдоном, повстречала отряд жандармов, принадлежавший к охране Тампля, который примкнул к колонне секции Гравилье. Этот отряд ворвался в ратушу в результате предательства адъютанта командующего парижской национальной гвардией Иоганна Вильгельма Улрика, выдавшего им пароль. В своих показаниях, данных 10 термидора в секции Гравилье, он рассказывал, что в начале 9 термидора исполнял распоряжение Анрио во время занятия его отрядами здания Комитета общественной безопасности, но потом, разобравшись, в чем дело, покинул свой пост. Однако Улрик предпочел умолчать о своих дальнейших действиях, о которых мы знаем из других источников[634]. Небезынтересно отметить, что Улрик был вместе с Эбером частым гостем у банкира Кока. Допустимо усомниться в подлинности фамилии этого иностранца и задать вопрос, почему он руководил жандармами из охраны Тампля. Проникнув в ратушу, авангард жандармов, чтобы скрыть свои намерения, восклицал: «Да здравствует Робеспьер!»[635]

Историки спорят, было ли ранение Робеспьера в челюсть результатом попытки самоубийства или выстрела, произведенного жандармом Меда, а может, еще кем-то из отряда, ворвавшегося в ратушу. Если была попытка самоубийства, Робеспьер направил бы взятое в рот дуло не горизонтально, а вертикально. Существует маска, как будто бы снятая с Робеспьера. Она демонстрирует, что наряду со следом пули, выпущенной в подбородок, о которой говорил Меда, видно и повреждение слева от нижней челюсти — результат выстрела, произведенного сзади. Это ранение не подтверждает подозрения, высказанного еще современниками, причем принадлежащими к разным политическим лагерям, включая бабувиста Буонарротти и роялиста англо-австрийского шпиона Малле дю Пана. Последний писал по свежим следам событий 9 термидора и утверждал, что был заговор заставить Робеспьера молчать вплоть до момента его казни[636]. Робеспьера и его сторонников, объявленных Конвентом вне закона, гильотинировали 10 термидора без всякого судебного процесса. В последующие дни проходили новые казни робеспьеристов. Одна политическая полиция сфабриковала заговоры весны 1794 г., а также «заговор» робеспьеристов, якобы предотвращенный 9 термидора. А другая политическая полиция фактически проглядела и размах, и конкретные очертания вполне реального заговора, приведшего к термидорианскому перевороту.

«Меж двух начальств колеблется усердье»

Если имеется образ, который в сознании и современников, и потомства олицетворял злоупотребление террором, то это были не Фуше и Колло д’Эрбуа, устраивавшие кровавые побоища в Лионе; даже не Каррье с его «утоплениями» в Нанте, где осужденных погружали на баржу, у которой после этого выбивали днище; не председатели Революционного трибунала Герман или Дюма. Это прежде всего общественный обвинитель Фукье-Тенвиль. Кем же был этот человек, ставший воплощением «национального мщения», как было принято говорить в 1793 и 1794 гг., неумолимое орудие закона, как любил представлять себя Фукье-Тенвиль, «людоед», «чудовище», «тигр», «кровопиец», как стали именовать общественного обвинителя после 9 термидора?

Антуан-Кентин Фукье родился в 1745 г. неподалеку от города Сен-Калтен в Пикардии, в селении Эруэль. Он был вторым ребенком в многодетной, довольно богатой дворянской семье. Фукье-Тенвилем он стал называться по названию унаследованных земельных угодий. Фукье избрал карьеру юриста, и после завершения долгих лет работы в качестве писца, что считалось необходимой подготовкой, в 1774 г. мать (отец к этому времени умер) и дядя купили ему за 34 тыс. ливров должность прокурора в Париже. Она давала право выступать в роли частного поверенного в делах. Современники оставили немало свидетельств, рисующих Фукье не только моральным, но и физическим уродом. Его физиономия напоминала морду «дикого осла», уверял один из современников, другой писал, что он был рябым, а его поведение — «притворством желчного хама»[637]. Большинство современных рисунков представляет его в столь же отталкивающем виде. Исключением являются одна или две гравюры, не напоминающие злобные карикатуры. Впрочем, и на этих гравюрах Фукье-Тенвиль предстает в не слишком симпатичном виде.

В 1775 г. Фукье-Тенвиль женился. Жена — Женевьева-Доротея, урожденная Сонье из Перонны, — принесла ему 6000 ливров приданого. К этому времени дела у Фукье пошли неплохо, и он владел уже небольшим состоянием. В 1782 г. Женевьева родила уже пятого ребенка, дочь, прожившую всего несколько месяцев, но сама мать скончалась вскоре после родов. Фукье женился вторично. Новая его супруга — Генриетта Жерар д’Окур — была еще несовершеннолетней. Неизвестны причины, побудившие эту хорошенькую девушку, притом с согласия семьи, выйти замуж за вдовца с четырьмя детьми вдвое старше ее. Однако вряд ли это были чисто материальные соображения: родня дала за Генриеттой 10 000 ливров приданого. К 1791 г. семья Фукье увеличилась еще на троих детей. Между тем его финансовое положение пришло в явный упадок. Он обитал в квартале, где жила парижская беднота. Семья явно нуждалась и, вероятно, жила в это время на приданое жены. Фукье-Тенвиль говорил, что он был тогда больным, чувствовал отвращение к своим занятиям и поэтому продал свою должность. Что стоит за этим решением, осталось неизвестным, как и то, чем именно он занимался в то время. После 9 термидора в печати фигурировало много обвинений Фукье-Тенвиля в том, что в годы до революции он был завсегдатаем игорных домов и притонов, содержал любовниц-балерин, устраивал пьяные дебоши. Эти обвинения позже подхватили правые историки, особенно Ж. Ленотр. Однако кроме старых слухов, порочащих Фукье-Тенвиля, в этих: работах приводились лишь два-три документа, свидетельствующих, в частности, о том, что однажды его и других членов Революционного трибунала (некоторые из них были под хмельком) задержал патруль. Но это вряд ли относилось к самому Фукье-Тенвилю.

…Уже с утра 9 термидора, как и в предшествовавшие сутки, стояла давящая предгрозовая жара. В Революционном трибунале день начался как обычно. В своей канцелярии появился общественный обвинитель Фукье-Тенвиль. Царила привычная рутина. Шли последние приготовления к началу заседаний. Писцы заканчивали снятие копий с обвинительных заключений. В Зале свободы двадцать семь подсудимых должны были предстать перед председателем Трибунала Дюма. Обвинителем выступал Фукье-Тенвиль. Судьбу еще двадцати восьми человек предстояло решить в Зале равенства. Председателем был судья Селье, обвинение поддерживал заместитель Фукье-Тенвнля Гребоваль. Подсудимых оказалось только двадцать три, остальных не удалось разыскать по тюрьмам[638]. Постепенно залы заполнялись другими судьями и присяжными, многие из которых были назначены после принятия прериальского закона об упрощенном судопроизводстве. Жандармы ввели подсудимых.

Все они были выходцами из мелкобуржуазных кругов, служилым людом, интеллигенцией за одним-двумя исключениями — члена Учредительного собрания и бывшего высокопоставленного чиновника финансового ведомства. Обвиняемым инкриминировалось участие в различных преступлениях. Всех подсудимых объединили чисто механически в две группы. Прериальский закон не требовал для такой «амальгамы» никаких доказательств того, что обвиняемые действовали сообща. Один из них обругал патриотов, казнивших короля, другой, директор театра марионеток Луазон, якобы заявил, что меры Конвента — это «свинство», а его жена плохо отозвалась о Марате, третий подсудимый способствовал бегству жирондиста Петиона, четвертый зарыл в саду столовое серебро; остальным инкриминировались скупка зерна и звонкой монеты, фабрикация фальшивых ассигнаций, переписка с эмигрантами — преступления, которые по закону должны были караться смертной казнью.

Зловещая и обыденная процедура с заранее предопределенным роковым исходом началась. Около двух часов, когда заседание в Зале свободы подходило к концу и присяжные собирались удалиться в совещательную комнату для выяснения приговора, вдруг послышался топот сапог, и в залу быстрыми шагами вошел отряд жандармов. Судьи и присяжные остолбенели при виде такого неслыханного нарушения прерогатив и достоинства Трибунала. Не давая времени председателю прийти в себя от изумления, жандармский офицер объявил Дюма, что имеется приказ об его аресте, и предъявил в качестве доказательства документ, содержащий распоряжение Конвента. Жандармы, окружив Дюма, увели его, а заседание пошло своим чередом. Председательское кресло занял другой судья. Известие об аресте Дюма мигом распространилось по зданию Трибунала. Хотя никто не знал причины ареста, новость не показалась ошеломляющей: ведь не так давно был арестован предшественник Дюма на посту председателя — Монтане, все еще находящийся в заключении. Между тем в Зале равенства через полчаса 21 обвиняемый был приговорен к смерти. Оправдан был один человек, процесс одной женщины, учитывая состояние ее здоровья, был отложен. Фукье подписал приказ о казни осужденных и удалился вместе со своими коллегами Селье и Гребовалем. У входа, где толпились любопытные, желающие поглядеть на отбытие фургонов с осужденными, Фукье встретил палача Сансона.

— В Сент-Антуанском предместье происходят волнения, — заявил Сансои. — Поскольку осужденных надо провести через это предместье, я считаю, что было бы разумным отложить казнь на завтра.

— Ничто не должно приостанавливать исполнение правосудия, — ответил Фукье. — Вы имеете вооруженную силу для оказания поддержки при казни. Отправляйтесь в дорогу.

Действительно, отсрочка была бы прямым нарушением закона, требовавшего без промедления гильотинировать всех приговоренных к смерти. Вскоре колесницы с осужденными двинулись в свой путь, а Фукье, Селье и Требоваль отправились на званый обед к бывшему адвокату Лаверню. Там уже находился заместитель председателя Трибунала Кофиналь. Через час после того, как гости сели за стол, явственно послышалась барабанная дробь. Послали слугу узнать, в чем дело. Он вскоре возвратился и сообщил, что шум вызван сборищем рабочих в связи с максимумом[639]. Надо сказать, что за четыре дня до этого, 5 термидора, робеспьеристская Коммуна Парижа утвердила слишком низкую таксацию заработной платы, что вызвало раздражение в рабочих районах столицы. Обед продолжался, но около пяти часов снова стали доноситься звуки барабана — в секциях били сбор. Посланный вторично слуга вернулся с ошеломляющим известием об аресте Робеспьера, его брата, Сен-Жюста, Кутона, Леба. Пораженные гости поспешили разойтись каждый своей дорогой — Фукье отправился во Дворец правосудия, где размещался Революционный трибунал.

Там царили страх и растерянность. По приказу Конвента прибыли солдаты, арестовавшие главу жандармерии Революционного трибунала подполковника Дюмниля. Незадолго до возвращения Фукье в канцелярию общественного обвинителя зашел его бывший заместитель, а с весны 1794 г. — мэр Парижа робеспьерист Флерио-Леско. Он был очень раздосадован отсутствием Фукье-Тенвиля и попросил служащих канцелярии разыскать его, чтобы он прибыл в ратушу. Фукье был в нерешительности. В такие моменты «меж двух начальств колеблется усердье. и преданность вдруг чувствует зазор», говорит Сатана в «Дон-Жуане» А. Н. Толстого. Кто же все-таки является властью? Ответ на этот вопрос было нелегко найти вечером 9 термидора. Надо ли следовать приглашению Флерио-Леско, очень напоминавшему приказ? Фукье не мог еще знать, что Коммуна противопоставляет себя Конвенту. Но вряд ли у него возникли сомнения, что робеспьерист Флерио-Леско, приглашая его к себе, не собирался исполнять волю Конвента. Фукье-Тенвиль решил остаться в своей канцелярии и направил одного из секретарей прокуратуры, Малларме, известить Комитет общественного спасения, что находится на своем посту и ожидает приказаний начальства.

Но комитету, целиком поглощенному борьбой с робеспьеристской Коммуной, было не до Фукье-Тенвиля. Можно лишь догадываться, что передумал в те часы Фукье. Все, что он рассказывал впоследствии о своем поведении 9 термидора в записках, составленных в тюремной камере, для оправдания себя в глазах термидорианцев, было, вероятно, очень далеко от его действительных раздумий в этот роковой вечер. Что же руководило, однако, в те вечерние часы решением Фукье — инстинкт законника, сообразующего свои действия с подчинением инстанции, имеющей юридическое право отдавать ему приказания? Тесные связи с рядом членов Комитета общественной безопасности и — в меньшей мере — Комитета общественного спасения, ставших летом 1794 г. открытыми или скрытыми врагами Робеспьера? Правильно сделанный расчет, на чьей стороне будет победа (если такой расчет шансов вообще был возможным 9 термидора)? Как бы то ни было, выбор оказался верным в том смысле, что позволил Фукье-Тенвилю оказаться в лагере победителей, правда, всего на восемь месяцев отсрочив день своей казни…

Не получая никаких указаний, Фукье в сопровождении нескольких жандармов под проливным дождем отправился в Комитет общественного спасения. Он сообщил находившимся там членам Комитета, в том числе Бийо-Варенну, что остается на своем посту. Но это мало кого интересовало. Члены Комитета знали, что Робеспьер и его соратники были освобождены, что они находятся в ратуше, возле которой сосредоточены вооруженные отряды секций, и с тревогой ожидали наступления этих отрядов на Конвент и комитеты. Фукье вернулся во Дворец правосудия. Мимо окон его кабинета проследовал отряд секции Гравилье во главе с Леонаром Бурдоном, тайно проникший в здание ратуши и арестовавший Робеспьера и его сторонников.

Утром 10 термидора, пробудившись после нескольких часов беспокойного сна, Фукье-Тенвиль узнал, что большинство членов Революционного трибунала принимало участие в выступлении робеспьеристской Коммуны против Конвента. В тот же день Конвент предписал Революционному трибуналу предстать перед Комитетом общественного спасения и общественной безопасности и сообщить о мерах по осуществлению декретов 9 и 10 термидора, поставивших вне закона побежденных «заговорщиков». Поэтому в задачу Трибунала входило лишь устанавливать личность обвиняемых и не медля отправлять их на гильотину. В их числе был недавний председатель Трибунала Дюма. (Освобожденный 9 термидора из тюрьмы по приказу Коммуны Дюма оказался в здании ратуши, когда в него ворвались войска Конвента. Дюма тщетно пытался укрыться в каком-то чулане. Впрочем, мы знаем об этом из доклада Барера Конвенту, которому нельзя верить на слово.)

Как бы то ни было, Дюма вместе с бывшим присяжным Трибунала Клодом Пейяном, ставшим руководителем робеспьеристской Коммуны, а также с бывшим судьей Вивье, который в ночь с 9 на 10 термидора занимал председательское кресло в Якобинском клубе, с бывшим заместителем и другом Фукье-Тенвиля мэром Парижа Флерио-Леско предстали перед своими прежними коллегами, возглавляемыми судьей Селье. Фукье-Тенвиль устроил так, чтобы не он произнес слова, означавшие смертный приговор Флерио-Леско. Все подсудимые, включая Робеспьера и его ближайших сподвижников, были казнены немедля после вынесения решения Трибунала. В числе второй большой группы робеспьеристов, отправленных на эшафот, были снова присяжные и служащие Трибунала. Целый ряд присяжных считался подозрительным, некоторые из них были сразу же арестованы. Этой же участи 12 термидора подвергся бывший председатель Революционного трибунала Герман. Несколько последних месяцев он находился на посту министра внутренних дел и комиссара гражданской администрации, полиции и судов, проводил следствие по поводу пресловутого «заговора в тюрьмах», приведшего к массовым казням[640]. Арест Германа по приказу Комитета произвел полицейский Доссонвиль, о котором много говорилось на предшествующих страницах. Доссонвиль, быстро сориентировавшись в обстановке, не ограничился арестом Дюма и занялся интенсивным розыском судьи Революционного трибунала Кофиналя.

Дело в том, что Кофиналь принимал самое активное участие в выступлении Коммуны вечером 9 термидора против Конвента. Более того, поскольку первоначально в здании ратуши еще не было мэра Флерио-Леско, Кофиналь принял руководство движением. Узнав, что Комитет общественной безопасности арестовал командующего парижской национальной гвардией Анрио, Кофиналь с группой жандармов с саблей наголо ворвался в помещение комитета. Угрожая уложить на месте членов комитета Амара и Вулана, Кофиналь освободил Анрио. В этот момент Кофиналь вполне мог разогнать заседавший тут же рядом Конвент, но не воспользовался этой возможностью. Именно Кофиналь освободил Робеспьера и доставил его в ратушу. Когда ратуша была захвачена войсками Конвента, Кофиналь сумел скрыться, хотя здание подверглось тщательному обыску. На другой день Конвент объявил его вне закона и назначил вместо него на пост заместителя председателя Трибунала Дельежа.

Кофиналь ускользнул и на лодке достиг пустынного островка, где оставался до 17 термидора. Голод заставил его тайно пробраться в Париж, где он обратился за помощью к одному знакомому, которого считал многим обязанным себе. Кофиналь попросил хлеба и убежища. Хозяин дома успокоил его ложными обещаниями, а сам донес на него в секцию. Через несколько часов Кофиналь находился уже в Консьержери. Всю ночь он оглашал камеру неистовыми воплями, жалобами, проклятиями по адресу командующего национальной гвардией Анрио, который, напившись, не использовал 9 термидора возможности взять верх над противниками робеспьеристов, а также по поводу беспечности членов Коммуны. На следующее утро Конвент, узнав об аресте Кофиналя, поручил Уголовному суду Парижского департамента (Революционный трибунал в его прежнем составе был распущен) установить личность Кофиналя. Менее чем через час после этой формальности Кофиналя затолкнули в фургон, отправлявшийся к месту казни. Как-то, приговорив одного учителя фехтования к смерти, Кофиналь снабдил приговор еще и шуткой:

— Ну, старина, попробуй-ка отразить этот удар!

Толпы, бежавшие за телегой с осужденными, кричали Кофиналю:

— Попробуй-ка отрази этот удар!

Естественно, что Доссонвиль, начав розыск Кофиналя, не мог знать всего этого. Зато он быстро выяснил, что делал Кофиналь до того, как вечером появился в ратуше. Этот поиск привел сыщика в дом адвоката Лаверня, где, как мы знаем, Кофиналь и еще несколько человек, включая Фукье-Тенвиля, были 9 термидора на званом обеде. Доссонвиль постарался выдать сам факт участия Фукье-Тенвиля в обеде за свидетельство его измены. В докладе Комитету общественной безопасности Доссонвиль прямо именовал Фукье «предателем» и «заговорщиком»[641]. Возможно, что этот доклад сыграл свою роль в решении участи Фукье-Тенвиля. Как уже отмечалось, большинство руководителей очень разношерстной группы активных участников переворота 9 термидора и не думали о прекращении или ослаблении политики репрессий и лишь несколько позже поняли, насколько выгодно для них выступить в роли противников массового террора. Поэтому в первые дни после переворота не было нужды избавляться от Фукье-Тенвиля, тем более что его никак нельзя было считать близким к Робеспьеру человеком. Напротив, у него были тесные связи с врагами Неподкупного из числа членов обоих правительственных комитетов.

10 термидора бывшие дантонисты потребовали очистки Революционного трибунала от сторонников Робеспьера. На следующий день Эли Лакост от имени Комитета общественной безопасности предложил вообще ликвидировать Революционный трибунал. Напротив, Бийо-Варенн, выступавший по поручению Комитета общественного спасения, считал невозможным упразднить Трибунал, поскольку ему еще предстояло покарать «шайку» сторонников Робеспьера. В конечном счете предложение вернули на рассмотрение комитетов. Вечером того же дня Барер обвинил Робеспьера, что тот якобы был против учреждения революционного правительства и воздал хвалу Революционному трибуналу — «этому спасительному учреждению, которое уничтожает врагов Республики и очищает почву свободе». Заявив, что Трибунал надо не упразднять, а лишь очистить, Барер предложил новый список судей и присяжных, в котором он оставил Фукье-Тенвиля. Однако это предложение натолкнулось на сильное сопротивление Конвента, который отказался одобрить список новых членов Революционного трибунала, представленный Барером[642]. (Это было лишь частью мер по ликвидации революционного правительства.) Вот в такой-то обстановке и появилось уже знакомое нам донесение Доссонвиля, в котором Фукье-Тенвиль именовался «предателем» и «заговорщиком».

Еще через два дня, 14 термидора, по предложению представителя дантонистской группы депутатов Лекуантра был отменен закон 22 прериаля, а другой дантонист, развратник и фат Фрерон, проливший, прежде чем примкнуть к «снисходительным», море крови в Тулоне и Марселе, заявил: «Весь Париж требует от вас казни Фукье-Тенвиля, вполне заслуженной им. Вы отправили в Революционный трибунал гнусного Дюма и присяжных, которые вместе с ним участвовали в преступлении злодея Робеспьера. Я докажу Вам, что Фукье так же виновен, как они. Если президент, если присяжные находились под влиянием Робеспьера, это относится и к общественному обвинителю, ибо он составлял обвинительные акты в том же духе». Фрерон призывал к тому, чтобы Фукье искупил пролитую им кровь. Члены Комитета общественной безопасности, чьим верным и покорным орудием был Фукье, предпочли промолчать. Не раздалось ни одного голоса в защиту бывшего общественного обвинителя. Участь Фукье была решена[643]. Конвент предписал немедленно арестовать его и направить в Революционный трибунал. Интересно, что через два месяца после этого Фрерон послал письмо новому общественному обвинителю Леблуа, которое представляло дополнительные доказательства вины Фукье. Ими оказалось на этот раз то обстоятельство, что тот, мол, добился оправдания двух лиц, отосланных комиссарами Конвента в Марселе (т. е. Баррасом и самим Фрероном) в Париж для предания суду Революционного трибунала![644]

…Фукье-Тенвиль обсуждал в буфете с новым вице-председателем Трибунала Дельежом создавшуюся обстановку, когда один из служащих сообщил ему о только что принятом декрете, предписывающем арестовать общественного обвинителя. Фукье-Тенвиль внешне спокойно принял эту новость, заметив:

— Я вполне спокоен и ожидаю, когда придут меня арестовывать. Он поднялся в свой кабинет и сказал:

— Я отправляюсь в Конвент.

Эти слова он повторил и жене, прежде чем покинуть Дворец правосудия. В коридорах Конвента Фукье подтвердили, что принят декрет об его аресте. В это время в квартиру Фукье ворвались агенты Комитета общественной безопасности. Не найдя его, они начали допытываться, кто предупредил его о декрете Конвента. Пока шло это расследование, стало известно, что Фукье никуда не скрылся, он сам явился в Консьержери и сдался тюремным властям. В тюрьме его встретили враждебными криками заключенные, многие дни проводившие в ожидании вызова в Революционный трибунал и казни:

— Подлец! Злодей!

Тюремщики поспешили запереть Фукье в темную одиночку, приставив к двери камеры жандарма. А на следующий день Фукье-Тенвиль с присущей ему холодной методичностью занялся в камере составлением заявления Комитету общественной безопасности, в котором оправдывался в своих действиях. Это заявление — первое в ряду других — озаглавлено: «Оправдательная записка, адресованная Комитету общественной безопасности Конвента от Антуана-Кентина Фукье, бывшего общественного обвинителя Революционного трибунала, добровольно явившегося в Консьержери и декретом 14 термидора преданного суду Трибунала». Он отвергал обвинение в том, что составлял обвинительные акты против патриотов, что был «одной из креатур Робеспьера и Сен-Жюста» (он, Фукье, даже не знает, где жил последний, а у первого, т. е. у Робеспьера, был только один раз по долгу службы, когда пытались убить Колло д’Эрбуа). Он не имел ни малейшего представления о «заговоре» 9 термидора (в котором термидорианцы обвиняли робеспьеристов), а, напротив, назавтра обеспечил осуществление закона, т. е. отправку на гильотину Робеспьера, Сен-Жюста, Флерио, Пейяна, Дюма, Анрио. Он говорил ранее депутатам Конвента (Мерлену из Тионвиля и Лекуантру), насколько ему «ненавистен деспотизм Робеспьера». Тот даже собирался вычеркнуть его, Фукье, из списка членов Революционного трибунала.

Он, Фукье, не раз указывал Комитету общественной безопасности на суровость прериальского закона. Однако, как общественный обвинитель, он должен был осуществлять законы, иначе его «рассматривали и поступили бы с ним как с контрреволюционером». Он был очень занят в предшествующий месяц и поэтому не мог посещать Якобинский клуб и не слышал ни речей Робеспьера, подготовлявшего заговор, ни «диатриб злодея Дюма». Член Конвента Мартель может подтвердить, что примерно за 8 дней до «заговора» 9 термидора он, Фукье, осуждал деспотическую власть Робеспьера над Комитетом общественного спасения. И далее Фукье-Тенвиль описывал, как он провел 9 термидора, ссылаясь на свидетелей, видевших, что он не покидал Дворца правосудия. «Трудно представить себе более безупречное поведение». Им были составлены обвинительные заключения против всех главных заговорщиков, которые в результате не избежали меча правосудия. И тем не менее он находится в тюрьме, где аристократы именуют его «подлецом» и «злодеем», его, «прирожденного врага всех контрреволюционеров». Ему нечего бояться самого строгого изучения его бумаг. Зачем содержать его далее в заключении? Большинство обоих комитетов знакомо с его принципами и его действиями, и ему остается «лишь полностью положиться на их справедливость»[645].

В своих «мемуарах» и оправдательных записках Фукье пытался отвергнуть одно за другим предъявлявшиеся ему обвинения в нарушении служебного долга. Так, ему инкриминировали приказы заранее воздвигать гильотину и заказывать телеги для осужденных. Дело в том, разъяснял он, что Комитет общественного спасения обсуждал, но так и не принял решение постоянно сохранять гильотину на месте производства казней. Поэтому гильотину каждый раз разбирали на части и отвозили на хранение, причем в места, совсем не близкие от площади Революции, где совершались казни. А для доставки оттуда ее в разобранном виде и установления на прежнем месте требовалось пять, а то и пять с половиной часов. Ему же, Фукье, предписывалось обеспечить казнь осужденных в день вынесения смертного приговора. Как тут быть? Пришлось подыскивать более близкое место для хранения частей разобранной гильотины, чтобы сократить время для ее доставки к месту казни. Этим и определялись его, Фукье, хлопоты, а не тем, что он отдавал приказ о сборке и наладке гильотины еще до начала судебного заседания. То же самое следует сказать и о фургонах — их было нелегко нанять в Париже, вот и приходилось заранее позаботиться, чтобы они, если потребуется, оказались на месте. В другом случае Фукье разъяснял, что вообще какой может быть спрос с него, ведь приговор выносился не им, а судьями и присяжными.

Фукье-Тенвиль попытался использовать в своих интересах обнаружившиеся столкновения между правыми и левыми термидорианцами. 21 термидора (8 августа) председательствующий Мерлен де Дуэ зачитал письмо Фукье с просьбой выслушать его, поскольку он может сообщить сведения, важные с точки зрения общественных интересов и могущие вместе с тем служить для его, Фукье, оправдания. Дантонист Лекуантр немедля поддержал эту просьбу — следует узнать из уст самого Фукье, кто побуждал его к действиям на посту общественного обвинителя. Раздавались голоса протеста — Фукье должен предстать только перед революционным судом, не следует давать ему возможность сеять вражду между членами Конвента. Однако большинство высказалось за то, чтобы выслушать Фукье. Вскоре его доставили из тюрьмы в зал заседания и дали слово. Его показания внесли мало нового.

Главной его целью было возложить всю ответственность на Робеспьера. Именно он заставил его, Фукье, лично представлять ежедневно отчеты о деятельности Трибунала, хотя формально общественный обвинитель был подчинен не Комитету общественного спасения, а Комитету общественной безопасности Робеспьер не раз пытался сместить и арестовать Фукье. Он отнюдь не доставлял Робеспьеру списки лиц, которых следовало предать суду Трибунала. Но у Робеспьера были свои шпионы в Трибунале, прежде всего председатель Дюма. В ходе процесса Дантона Фукье считал необходимым заслушать свидетелей, которых требовали вызвать обвиняемые, но взамен получил приказ сверху, который замкнул ему уста, и он подчинился закону. Дюма предлагал ежедневно судить по 160 человек, уверял, что таков приказ комитета, а он, Фукье, добился, чтобы этих подсудимых разделили на три группы. И так далее. Показания Фукье не произвели впечатления. Делались попытки лишить его слова. Тальен в крайне враждебном тоне подчеркнул, что Фукье, посвященный в разные чудовищные тайны, не сообщил ничего заслуживающе го внимания. «Не стоит его обвинять, его уже давно обвиняет вся Франция». Но его все-таки дослушали до конца — и возвратили в Консьержери.

12 и 13 фрюктидора (29 и 30 августа) Лекуантр, основываясь на документе, написанном Фукье-Тенвилем, обвини а семерых бывших членов комитетов — Бийо-Варенна, Колло д Эрбуа, Ба pepa, Бадье, Амара, Вулана и Давида — в том, что они виновны в преступлениях, вызванных политикой террора. Однако Лекуантр не представил никаких доказательств, помимо записки Фукье. В ответ Бийо-Варенн заявил:

— Кому не видна здесь адская интрига Фукье с целью запятнать нас всех гнусностью своих действий?

Э. Лакост потребовал даже декрета об аресте Лекуантра. В заключение Камбон предложил принять резолюцию, объявляющую обвинения против названных членов Конвента клеветой. Предложение было принято единогласно.

Фукье адресовал свои «мемуары» Лекуантру, но они попали к тому через других членов Конвента (Мерлена де Дуэ, М. Бейля или Луи из департамента Нижний Рейн). Назавтра после обсуждения его обвинений в Конвенте Фукье «из глубины тюрьмы, куда его не следовало заключать», поспешил объяснить, что он никогда не обвинял Амара, Вадье, Вулана в том, что они пытались через председателя Трибунала Германа заставить колебавшихся присяжных проголосовать за смертный приговор Дантону и угрожали им местью комитетов в случае ослушания.

26 фримера (16 декабря 1794 г.), в день, когда Каррье и еще двое обвиняемых были приговорены к смертной казни, общественный обвинитель Леблуа приступил к составлению обвинительного заключения против своего предшественника. Оно включало прежде всего «амальгамы», массовые поспешные осуждения. В этих процессах «обвиняемые по внешности, осужденные в действительности, были казнимы без того, чтобы быть судимыми и осужденными». Фукье обвиняли в подмене одного обвиняемого другим; в приказах еще до суда собирать гильотину и готовить фургоны для приговоренных к казни; подписывать обвинительные заключения, в которые лишь потом вписывались фамилии обвиняемых; в лишении обвиняемых слова, права иметь защитника и вызывать свидетелей. Ему инкриминировали подтасовку списков присяжных, секретное посещение совещательной комнаты, чтобы повлиять на решение присяжных, а также инструктирование свидетелей. Фукье, по словам Леблуа, осуществлял деспотическую власть над всеми служащими Трибунала и принуждал их к незаконным действиям. Фукье ложно утверждал, что некоторые обвиняемые (речь шла о процессе дантонистов) находятся в состоянии мятежа против Трибунала. Он лживо пытался уверить, что существовали заговоры в тюрьмах; добивался принятия «ужасающего» закона 22 прериаля; подбирал из низких, опустившихся лиц доносчиков и с их помощью составлял проскрипционные списки. Он почти всегда противился исполнению отдельных оправдательных приговоров и всячески добивался гибели лиц, признанных судом невиновными.

Леблуа обвинял Фукье в совершении различных должностных преступлений, в том, что он был столь же кровожадным, сколь и склонным к утаиванию денег, пересылавшихся заключенным, в нелегальном хранении этих средств в различных местах, тогда как единственным законным держателем их мог быть лишь секретарь Трибунала; в злонамеренном запутывании отчетности о суммах, прошедших через его, Фукье, руки. Леблуа инкриминировал Фукье пособничество Робеспьеру, Сен-Жюсту, Кутону и другим, якобы «обещавшим обезлюдить Францию». В целом Фукье приписывался заговор против внутренней безопасности государства и французского народа, стремление таким путем ликвидировать представительное правление, республиканский режим, восстановить монархию, попытки путем террора натравить одних французов на других и разжечь гражданскую войну[646]. Все обвинительное заключение было составлено с расчетом заранее опровергнуть главный довод, приводимый Фукье в свою защиту, — что он лишь добросовестно и неукоснительно выполнял приказы комитетов, назначенных Конвентом.

Процесс Фукье начался через два дня после составления обвинительного акта, 28 фримера (18 декабря). Но как раз в этот день Конвент принял решение обновить состав Трибунала. Процесс был прерван в самом начале, и Фукье возвращен в тюрьму. 28 декабря 1794 г. Конвент принял решение о реорганизации Революционного трибунала. Судьи Трибунала должны были быть вызваны в Париж из провинции, и срок их полномочий не должен был превышать трех месяцев. Термидорианцы стремились подчеркнуть в изменениях, которые были произведены в политическом курсе после свержения робеспьеристов, самую выигрышную перемену — прекращение ежедневных массовых казней. Новым председателем Трибунала стал Ажье, в прошлом судья, уволенный в отставку после свержения монархии 10 августа 1792 г. и восстановленный в должности лишь после 9 термидора. Он заявил, что в прошлом Трибунал лишь как бы случайно карал отдельных виновных, одновременно посылая на смерть тысячи ни в чем не повинных людей[647]. Трибунал действительно перестал быть орудием массового террора. Если с апреля 1793 г. по 9 термидора Трибунал осудил на смерть свыше двух тысяч шестисот человек, напротив, судьи Трибунала, назначенные по закону 28 декабря 1794 г., послали на гильотину 17 человек.

Этот факт не означал ограничения казней по приказу термидорианских властей. Участников выступлений рабочих предместий Парижа весной 1795 г. судила военная комиссия. В том же году военными судами, или без всякой судебной процедуры, были приговорены к расстрелу взятые в плен роялисты. Но ежедневным публичным казням на площади Революции пришел конец. Что же касается 17 смертных приговоров, вынесенных обновленным Трибуналом, то среди них была некая Мария Жаке, обвинявшаяся в шпионаже. Остальные шестнадцать были Фукье-Тенвиль и лица, считавшиеся соучастниками его преступлений. Чтобы продемонстрировать беспристрастие нового Трибунала, во время суда над прежним общественным обвинителем старались соблюсти все требуемые законом процессуальные формальности. Этим подчеркивалось отличие от суммарного разбора дел в бытность Фукье общественным обвинителем. Было вызвано большое число свидетелей — секретарей и писцов прежнего Трибунала, чиновников канцелярии общественного обвинителя, юристов, тюремщиков и кучеров фургонов, отвозивших осужденных на гильотину, жандармов, помощников палача, служащих буфета, полицейских провокаторов, подвизавшихся в тюрьмах, и лиц, которые по воле случая избежали обвинительного приговора и казни.

Показания подавляющего большинства свидетелей, а это были свидетели обвинения[648], являлись крайне неблагоприятными для Фукье. Одни из них имели основание ненавидеть бывшего общественного обвинителя, на других, возможно, влияла атмосфера враждебности, давно сгустившаяся вокруг Фукье. Тем не менее нет основания подвергать сомнению то, что рассказывали свидетели, может быть отбрасывая лишь отдельные преувеличения. В целом же показания рисовали человека, который если не упивался своей кровавой работой, то рассматривал ее как рутинную деятельность — пусть и в необычных условиях революции — и считал ее крайне полезной, который пытался заставить бесперебойно функционировать машину уничтожения от момента доставки подсудимых из тюрем до их обезглавливания на площади Революции. Неутомимый работник, Фукье рассылал в день по 80–90 писем (впрочем, десятки и сотни писем он оставлял без ответа, даже не распечатывал конверты), и это помимо участия в судебных заседаниях, ежевечерних докладов комитетам и тысячи других дел. Фукье явно бравировал образцовым, методическим исполнением своего «долга».

Возможно, что в его понимание долга входило запугивание подчиненных, недостаточно усердно выполнявших его приказы, угрозы, что им придется разделить участь контрреволюционеров, «снисходительных» и т. п. Негодование по поводу отдельных оправдательных приговоров нередко приправлялось частыми высказываниями, что намечаемые на ближайшую неделю сто, двести, триста казней, мол, упрочат Республику и революцию. Обвиняемые превратились для него в единицы, составляющие сумму лиц, которых надо было ежедневно отправлять на эшафот. Поэтому он с такой легкостью приговаривал к смерти людей, оказывавшихся просто однофамильцами внесенных в список. Все это сопровождалось выглядевшими как чудовищное лицемерие проявлениями «гуманности», также предписанными законами. Как уже указывалось, Фукье заказывал помощнику палача еще утром, до начала судебного заседания и тем более до вынесения приговора, нужное количество фургонов для отправки осужденных на гильотину. Однако на каждой телеге везли не более семи человек, иначе приговоренные к смерти будут испытывать излишние страдания от тесноты. Фукье в соответствии с законом настаивал на том, чтобы гильотинирование производилось в день вынесения приговора, на приведении его в исполнение в течение одного-двух часов, дабы (опять-таки из соображений гуманности) сократить осужденным время предсмертного томления и агонии.

Быть может, это демонстративное изображение себя слепым орудием закона было для Фукье следствием не столько внутреннего убеждения, сколько своеобразной игры с самим собой, самоубеждения в полезности своих действий. А может быть, не столько самооправдания, сколько попытки обелить себя в глазах окружавших на случай, если придется нести ответ за содеянное.

— Ужасно гнусное ремесло! — повторял Фукье после принятия закона 22 прериаля о своих занятиях. — Жестокое время, оно не может долго длиться.

Уже известный нам секретарь Комитета общественной безопасности Сенар показал, что он слышал, как Фукье, идя вместе с ним и другим полицейским, Героном, и рассуждая о «победах, одержанных гильотиной», заметил, что доволен ее успехами. Однако на нее взошли известные патриоты, а другим еще предстоит взойти.

— Я опасаюсь, — добавил Фукье, — как бы со мной не сыграли подобную шутку. Я видел тени некоторых патриотов. С недавнего времени мне кажется, что эти тени преследуют меня. Чем все это кончится? Я ничего не знаю об этом[649].

На основании показаний свидетелей общественный обвинитель нового Трибунала Жюдиси составил 4 жерминаля новый обвинительный акт против Фукье и 29 его сообщников. Он в целом повторял уже выдвинутые ранее обвинения. 8 жерминаля в том же зале, где Фукье выступал столько раз обвинителем, начался его процесс совместно с еще 23 бывшими судьями и присяжными Трибунала (шестеро обвиняемых скрывались от термидорианской юстиции). Судья и присяжные, прибывшие из провинции, были настроены явно против революционного правительства и террора в период якобинской диктатуры. Суд демонстративно, для контраста с действиями прежнего Революционного трибунала, тщательно проверил все пункты обвинительного заключения. Подсудимым было разрешено иметь адвокатов, вызваны 419 свидетелей. Суд длился долго — целый месяц и девять дней (от 8 жерминаля до 17 флореаля).

Процесс был заполнен острыми стычками между представителями обвинения и Фукье, который не раз разражался гневными выкриками и взрывами ярости, попытками, как в былые дни, подавить волю свидетелей. Однако в целом линия защиты Фукье была заранее обречена на неудачу, и не только из-за заведомой враждебности судей и присяжных. Общественный обвинитель не рискнул сказать ни слова, которое звучало бы как оправдание террора, столь усердно проводившегося им на его посту. Поэтому защита Фукье сводилась к утверждению, что он был лишь исполнителем приказов правительства — Комитетов, назначенных Конвентом, что это являлось его «служебным долгом», а также к попыткам оспорить факты, доказывающие, что он нередко выходил за пределы этого «долга». Фукье старался отрицать свою роль в казни отдельных, пользовавшихся известностью и симпатиями людей, против которых вообще не было выдвинуто никаких конкретных обвинений. Однако документы уличали его в том, что он не только не пытался спасти этих лиц, а, напротив, всячески способствовал их гибели. Часто он отрицал совершенно очевидное — даже собственную подпись на незаполненных бланках со смертным приговором, твердил, что заказывал телеги для осужденных еще до начала заседаний только потому, что в Париже испытывался недостаток в фургонах. В заключительном слове Фукье снова возложил всю вину на прежних членов комитетов — уже отправленных в ссылку Барера, Бийо-Варенна, Колло д’Эрбуа и других, находившихся в тюрьмах. В их отсутствие он, Фукье, был представлен «главой заговора, о котором никогда ничего не знал». Его сделали-де козлом отпущения.

17 флореаля (6 мая) Трибунал приговорил к смерти Фукье и еще пятнадцать обвиняемых, в том числе прежнего председателя Революционного трибунала Германа и судью Селье. Осужденные просили казнить их в тот же день, но было уже слишком поздно. Фукье-Тенвиль оставил записку: «Мне не в чем себя упрекнуть. Я всегда подчинялся законам. Я никогда не был креатурой ни Робеспьера, ни Сен-Жюста. Напротив, четыре раза я находился на грани ареста. Я умираю за свою родину без упреков и удовлетворенным, позднее признают мою невиновность»[650].

В работах, авторы которых пытались опровергнуть «термидорианскую легенду» о Фукье, приводились его письма к жене, которые рисуют жестокого прокурора преданным супругом и отцом семейства, письма к нему как общественному обвинителю, письма-просьбы за родных и близких, друзей, выражающие уверенность в его беспристрастии, в том, что он не покарает невиновных. (Стоит ли эту уверенность, выражавшуюся в разгар террора, принимать за чистую монету?) Предпринимались изыскания с целью доказать, что вовсе не Фукье-Тенвилю принадлежала мысль воздвигнуть в зале заседаний Революционного трибунала платформы, на которых было бы возможно разместить одновременно 150 подсудимых, что, мол, эта идея принадлежала председателю Трибунала Дюма и что платформы вдобавок были разрушены почти сразу после их сооружения. (Доказательствами считаются письменные показания Фукье-Тенвиля, когда он сам сидел в тюрьме, ожидая неминуемых суда и казни…)[651]

Большего внимания заслуживают отдельные свидетельские показания, поскольку они никак не могли быть продиктованы желанием угодить судьям, крайне враждебным Фукье. Вдова буфетчика Трибунала заявила о Фукье: «Он облегчал положение несчастных заключенных»[652]. Бывший секретарь отдела прокуратуры Революционного трибунала В.-Д. Дюшато, занявший в реорганизованном после термидора Трибунале должность судебного исполнителя, показал на процессе: «Я видел Фукье, принимавшего участие и выказывавшего много милосердия в отношении отцов отчаявшихся семей, которые ходатайствовали за своих детей, арестованных за какие-то сказанные ими слова»[653]. Показание члена Конвента Мартеля: «Я видел Фукье действующим в соответствии с принципами справедливости и гуманности. Я поддерживал связи с ним, чтобы спасти жизнь невиновных»[654].

Некоторые историки считали, что на процессе дантонистов Фукье действительно хотел заслушать свидетелей, вызова которых добивались подсудимые и показания которых могли повлиять на ход процесса, но этому помешал Сен-Жюст, добившийся принятия Конвентом закона, который позволял Трибуналу прекращать прения[655]. Эти историки упоминают дело 94 жителей Нанта, уцелевших из группы в 132 человека, которые были отправлены Каррье в Париж в конце ноября 1793 г., но предстали перед Революционным трибуналом уже после термидора, в сентябре 1794 г. Председатель Трибунала Герман, ознакомившись с выдвинутыми против них обвинениями, считал неизбежным их осуждение и беспокоился только о том, удастся ли послать такое большое число людей на гильотину в тот же день, а заставлять их целые сутки томиться в ожидании казни противоречило, как он докладывал членам Комитета общественного спасения, «нашим принципам». Между тем Фукье целых семь месяцев 1794 г. оттягивал появление жителей Нанта перед Трибуналом, считая, что не представлены достаточно веские доказательства их вины. Так уверял Фукье, когда сам предстал перед судом, и его заявление подтверждает в своих показаниях секретарь отдела прокуратуры Революционного трибунала. В случайных разговорах со служанками в буфете или в признаниях матери, в словах, оброненных дочери, Фукье говорил о том, что он тяготится своими зловещими обязанностями и если бы смог, то подал в отставку.

Чем были вызваны эти припадки слабости — укорами совести, сомнениями в оправданности той политики, которой он служил с рвением педанта-законника, чуждого всяких сантиментов? Или опасением, что при быстрой смене партий у власти ему самому настанет очередь свести знакомство с «национальной бритвой»? Что же касается отдельных жестов великодушия, то с большей долей вероятности каждый из них мог иметь свои особые причины, которые не находили отражения в сохранившихся документах. Это вовсе не обязательно была, в частности, прямая коррупция. Обвинение в продажности выдвинула в своих «Мемуарах» мадам Ролан. Эта талантливая и неукротимая в своей ненависти к якобинцам женщина, входившая в тесный круг главных руководителей Жиронды, писала свои воспоминания в тюрьме, в ожидании суда и гильотины. Она утверждала: «Общественный обвинитель Революционного трибунала Фукье-Теивиль, известный своим дурным поведением и бесстыдством, с которыми он без основания составлял обвинительные акты, получал обычно деньги от заинтересованных сторон. Мадам Рошуар заплатила ему 80 000 ливров за эмигранта Мони. Фукье-Тенвиль получил эту сумму, Мони был казнен, а мадам Рошуар предупредили, что, если она проговорится об этом, ее посадят туда, где она больше не увидит дневного света»[656]. Хотя мадам Ролан ненадежный свидетель, ее трудно заподозрить в сознательном искажении фактов. К тому же свои сведения она, вероятно, почерпнула от мадам Монтане, супруги бывшего председателя Революционного трибунала, считавшей Фукье-Тенвиля виновником ее ареста[657].

Монтане был смещен с поста и заключен в тюрьму из-за донесения, посланного общественным обвинителем 29 июля 1793 г. Конвенту. В этом донесении Монтане инкриминировалось изменение текста смертных приговоров Шарлотте Корде и девяти жителям Орлеана, признанным виновными в покушении на члена Конвента Леонара Бурдона, с целью исключения из этих вердиктов пункта о конфискации имущества. Арестованный Монтане признал справедливость обвинения, ссылаясь в свое оправдание лишь на отсутствие преступных намерений. Тем не менее напрашивающимся объяснением поведения Монтане был подкуп, как раз именно то преступление, в котором позднее его жена обвиняла Фукье-Тенвиля. Одержав победу, Фукье, однако, не погубил поверженного противника. Он отложил процесс Монтане, фактически заставил забыть о нем. На процессе Фукье-Тенвиля Монтане заявил: «Я ему обязан жизнью»[658].

К этой аргументации, приводимой историком Г. Флейшманом, надо добавить, что и графиня Рошуар менее всего может считаться особой, показания которой заслуживают особого доверия. Все старания врагов Фукье-Тенвиля доказать, что он был взяточником, остались безрезультатными. Однако очевидно, что он «прикрывал» неблаговидные дела членов Комитетов вплоть до сокрытия следственных документов, содержавших показания, которые компрометировали этих высокопоставленных деятелей. Трудно сказать, пытался ли Фукье таким путем заручиться их покровительством или использовать это как средство для шантажа таких лиц. По всей вероятности, и то и другое. Быть может, лучшим опровержением обвинения в коррупции служит тот факт, что Фукье-Тенвиль, который был заботливым супругом и отцом, оставил свою семью без всяких средств к существованию. Чтобы понять психологию общественного обвинителя, надо избегать и повторения термидорианской клеветы, и попыток апологии такой мрачной фигуры, как Фукье-Тенвиль.

Фукье, как и весь Трибунал, в разное время подчинялся политическому курсу разных партий и обращал меч правосудия против различных группировок. Первоначально он являлся орудием подавления монархистов различных мастей, потом главной мишенью стали жирондисты, затем представители различных фракций якобинского блока. Последнюю из них — робеспьеристскую — добивали уже победившие термидорианцы с помощью того же Трибунала. При этом, конечно, производилась постепенная смена состава судей и присяжных (многим из которых в свою очередь предстояло предстать перед Трибуналом уже в качестве подсудимых). Однако смена происходила обычно не сразу, после переориентировки Трибунала на преследование тех лиц, по рекомендации которых попали на свои должности и судьи, и присяжные. Назначенный одной партией, Трибунал не раз творил волю другой партии, сменившей первую у кормила правления. А одновременно Трибунал карал сотни, тысячи людей, более или менее случайно попавших под колеса машины террора.

…Огромная толпа сопровождала 18 флореаля (7 мая 1795 г.) три телеги с осужденными. Раздавались гневные возгласы: «Верни мне моих родных, брата, мужа, жену, мать, отца моих детей», «Присоединись к своим жертвам, злодей!» Напоминая об упрощенном судопроизводстве на основе прериальского закона, Фукье кричали, что через две минуты будут «прекращены прения» о нем, издевательски вопрошали, достаточно ли он «просвещен» насчет происходящего. Фукье не молчал. По словам правительственного органа «Монитёр» от 21 флориаля, Фукье, бледный, с горящими глазами, отвечал «самыми страшными предсказаниями». Один из очевидцев передает, что Фукье крикнул толпе: «Гнусные канальи, пойдите поищите хлеба!», намекая на голод, усилившийся после 9 термидора в результате отмены максимума. Эти слова были брошены толпе после первого (жерминальского) и незадолго до второго (прериальского) восстания парижских предместий, жестоко подавленного войсками термидорианского Конвента.

Фукье был казнен последним. Палач, подчиняясь яростным крикам собравшихся, схватил за волосы отрубленную голову Фукье и показал ее парижанам. Было 11 часов утра. Существует мрачная легенда, будто имя Фукье-Тенвиля было вписано в незаполненный бланк, содержащий приказ о казни и подписанный самим Фукье в бытность его общественным обвинителем…

Термидорианцы пришли к власти под лозунгом прекращения террора. Однако при расправе с Робеспьером и его сторонниками победители не утруждали себя судебными формальностями. А когда весной 1795 г. было подавлено последнее выступление парижских предместий, для суда над инсургентами была создана Военная комиссия. Термидорианский Комитет общественной безопасности потребовал, чтобы она действовала без «медлительности, несовместимой со справедливым и устрашающим характером, который должна иметь Военная комиссия во время мятежа»[659]. За 21 день комиссия рассмотрела 98 судебных дел и вынесла 20 смертных приговоров. Комиссия выслушивала только тех свидетелей, которых считала нужным вызвать; защиты не полагалось, приговоры приводились в исполнение в тот же день[660].

Десять полиций Наполеона

С 1789 г. Западная Европа вступила в эпоху буржуазных революций, приведших к окончательной победе и утверждению капиталистического строя. В эту переходную эпоху, когда правительства постоянно находились под угрозой своих противников, политическая полиция превратилась в широко используемое орудие подавления оппозиции.

Жозеф Фуше, вступая в 1798 г. на пост главы полиции, решил сразу передать старшим чиновникам своего министерства все функции, не имевшие политического значения, оставив себе исключительно сферу «высшей (государственной секретной) полиции», занимающейся борьбой против легальной и нелегальной оппозиции, против заговоров роялистов и иностранной агентуры. Политическая полиция в лице ее министра сыграла, таким образом, важную роль в подготовке переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 г.). Уже известный нам Монгайяр утверждает в своих мемуарах, что 18 и 19 брюмера Фуше передал Наполеону денежную наличность своего министерства и тот уехал в Сен-Клу, где разогнал законодательные палаты, имея 500 тыс. ливров. Изменив Директории и немало способствуя успеху переворота 18 брюмера, Фуше вскоре вызвал серьезные подозрения у первого консула Наполеона Бонапарта. И с полным на то основанием. Огромный полицейский аппарат, созданный Фуше, работал прежде всего на своего хозяина, и лишь в той мере, в какой ему это было выгодно, — на Наполеона. Первый консул решает отправить Фуше в отставку, а чтобы сделать ее менее обидной для этого опасного человека, ликвидирует и само министерство полиции (на деле его функции были переданы ряду других учреждений). Но обойтись без услуг Фуше оказалось не так-то легко, и уже 18 июля 1804 г. в официальной газете «Монитёр» было объявлено: «Сенатор Фуше назначен министром полиции… Министерство полиции восстанавливается».

Наполеон, ставший императором, не раз пытался напоминать ловкому, полезному, но неверному слуге, что министры должны быть только исполнителями воли главы государства. Фуше льстиво и вкрадчиво поддакивал:

— Если бы Людовик XVI поступал так, он был бы еще жив и сидел бы на троне.

Наполеон удивленно поднял брови, услышав эти слова из уст «цареубийцы», бывшего члена Конвента, голосовавшего за казнь короля.

— Но я полагал, — заметил Наполеон, — что вы были одним из тех, кто отправил его на эшафот.

— Государь, это была первая служба, которую я имел счастье оказать вашему величеству, — находчиво ответил невозмутимый и лукавый министр.

Подсчитать затраты Наполеона на секретную полицию не представляется возможным за отсутствием необходимых данных. Однако даже в пределах ассигнований только на министерство полиции расходы на секретные цели далеко превосходили суммы, выделявшиеся на выполнение официально признанных функций этого министерства. Даже в относительно «спокойном» 1807 г. они составляли соответственно 3 530 тыс. и 759 тыс. франков, на политическую полицию тратилось в пять раз больше средств, чем на все остальные обязанности министерства Фуше[661].

По словам Стендаля, Наполеон создал пять полиций, контролировавших друг друга, а именно министра полиции, первого инспектора жандармерии, префекта полиции, генерального директора почт и, наконец, личной полиции императора. Последующие исследования показали, что приведенный Стендалем список надо увеличить более чем вдвое, включив в него придворную полицию, военную полицию, полицию министерства иностранных дел и еще несколько других.

Фуше столкнулся с тем, что часть многочисленного штата министерства полиции была принята на службу его предшественниками, другая была тайно завербована соперничающими полициями. Ни тех ни других обычно было нельзя, не вызывая подозрений, уволить без веских причин. Министр делил своих подчиненных на преданных ему, врагов и нейтральных. Первым поручалось выслеживать вторых и в ряде случаев подталкивать к неосторожным поступкам, которые могли служить благовидным предлогом, чтобы избавиться от них. Такую же тактику Фуше применял и в отношении своего соперника — префекта парижской полиции Дюбуа. Дюбуа дурачили с целью создать у него впечатление, что он наткнулся на следы заговора, в котором замешан и сам Фуше. Все это оказывалось мифом и, естественно, не могло повышать кредит префекта у Наполеона. В своих докладах императору Фуше всегда находил место и для Дюбуа, изображаемого в довершение ко всему рогоносцем. «Мораль» же, если здесь не очень кстати можно употребить это слово, сводилась к тому, что нельзя доверять политический сыск тому, кто не может уследить за собственной женой. Император как-то раз прямо упрекнул Фуше и его помощника Реаля, что они сознательно своими маневрами выставляют Дюбуа дураком. Последовал ответ, что Дюбуа сам в этом виновен и вообще он пригоден лишь для поимки воров да еще для наблюдения за проститутками и поддержания в порядке уличных фонарей! Наполеон пытался превратить в своего человека при Фуше его помощника Реаля, подкупая его крупными денежными подарками, но тот явно не стремился играть навязываемую ему роль[662]. Фуше оставался министром полиции до 1810 г.

Важным источником могущества Фуше (которого один из современников назвал фактическим премьер-министром, что все же не совсем точно, поскольку подобного человека не могло быть при таком императоре, как Наполеон!) являлся контроль, который осуществлял министр полиции над префектами и их помощниками — супрефектами, главами администрации в департаментах. Любой из префектов, хотя он формально подчинялся министру внутренних дел (а Фуше должен был только подавать советы при выборе кандидата на должность) и обычно имел покровителей в лице высших сановников империи, без которых ему было трудно получить свое назначение, не мог долго удержаться на посту, если возбуждал недовольство министра полиции. Его неблагоприятные отзывы обычно приводили к смещению префекта, а недовольство Фуше, как правило, вызывалось недостаточной ловкостью, рвением или просто нежеланием включиться в осуществление тех или иных полицейских мероприятий, неспособностью обеспечить полное «спокойствие» во вверенном департаменте. Что же касается супрефектов, то они были прямо обязаны представлять отчеты министру полиции. Чтобы добиться расстановки нужных ему людей на посты префектов и супрефектов, Фуше широко использовал получаемые им от его агентурной сети сведения о личной жизни, компрометирующие данные о лицах, которые занимали эти посты, и в нужных случаях спешил доложить полученную информацию Наполеону[663].

Полицейские шпионы были в числе слуг маршалов и министров. Когда Фуше, явившись на прием, устроенный морским министром адмиралом Декре, дружески заметил, что, вероятно, содержание его нового роскошного дома обходится ему дорого, адмирал ответил:

— Да не очень, поскольку ты взялся его оплачивать.

Среди агентов Фуше был бывший член Комитета общественного спасения Бертран Барер, который, возможно, сыграл свою немалую роль в раскрытии тайной организации республиканцев. Во время Реставрации де Порталес представил Людовику XVIІІ список лиц, оказывавших услуги полиции Бонапарта. В этом списке находился один из руководителей роялистской разведки, Фош-Борель, и еще один важный агент Бурбонов, Барюэль Бовер[664].

Ежедневная сводка данных, представлявшаяся Фуше императору, была заполнена скандальной хроникой, персонажами которой выступали приближенные Наполеона, его министры, маршалы и генералы, иностранные дипломаты и германские князья, находившиеся в Париже, даже братья и сестры Наполеона, его супруга Жозефина. Не являлся исключением и сам император. На первый взгляд Фуше здесь просто удовлетворял замеченную им слабость Наполеона, предписавшего публично именовать свое правление «режимом добродетели», но совсем не брезговавшего копаться в грязном белье своих приближенных. Однако Фуше не был бы самим собой, если бы, тщательно фильтруя и редактируя донесения полицейских агентов, не преследовал не только цель развлекать своего повелителя. Конечно, Фуше нередко льстил Наполеону, но иногда не отказывал себе в удовольствии побесить его, то сообщая, что та или иная императорская любовница пользуется всеобщим вниманием или что она направо и налево изменяет своему августейшему возлюбленному. Уж не только одним злорадством Фуше были продиктованы подробные отчеты о бесчисленных непотребствах всего корсиканского семейства — братьев и сестер Наполеона, большинство из которых не питало нежных чувств к министру полиции. И прямой попыткой создать нужный ему, Фуше, «образ» того или иного сановника в глазах Наполеона был поток сообщений о любовных похождениях Талейрана или морского министра Декре. С удовольствием констатировалось, что парижане насмехаются над тем или иным деятелем императорского режима. Особо доставалось канцлеру Камбасересу, который, чтобы опровергнуть слухи о приверженности его неестественным порокам, завел сразу трех любовниц. Он напоминает, добавлял беспощадный Фуше, «тех аристократов 1793 года, портфели которых были заполнены свидетельствами о гражданской благонадежности»[665].

Фуше усердно старался проследить любовные интриги австрийского посла Меттерниха (а также находившегося тогда в Париже Бенкендорфа, будущего царского шефа жандармов) и наличие у него общих привязанностей с Талейраном. Однако куда более важные предательские контакты Талейрана с австрийскими и русскими дипломатами не вошли в донесения — потому ли, что Фуше не успел о них пронюхать, или потому, что не считал нужным осведомлять Наполеона об этой стороне деятельности его министра иностранных дел. Содержали донесения Фуше и отчеты о разговорах, которые велись в иностранных посольствах, особенно тех, в которых оценивался режим империи. Но это уже относилось к сфере контрразведки. Иногда, впрочем, Фуше, явно теряя чувство юмора, переоценивал свою способность с помощью полицейских бюллетеней влиять на политику императора.

Узнав во время испанского похода о сближении двух своих министров, Талейрана и Фуше, Наполеон, загоняя лошадей, вернулся в Париж. В этой демонстрации, устроенной двумя политическими хамелеонами, которые ранее находились в неприязненных отношениях, император почувствовал начало опасной интриги. Он вызвал Талейрана и, осыпая его грубой бранью, выгнал в отставку. Министр полиции пока уцелел и поспешил, заметая следы, посвятить очередное донесение изложению слухов, ходивших по Парижу по поводу дружественной встречи Талейрана и Фуше. Слухи эти говорили о том, что в Париже были будто бы убеждены, «что не могло существовать полного доверия между этими двумя лицами, столь различными по своим взглядам, характеру и положению, и что они могли объединиться лишь во имя действительных и очевидных интересов династии Бонапартов»[666]. После Ватерлоо, отдавая должное поистине хитроумному политическому маневру Фуше, Талейран не без иронии приветствовал его словами: «Здравствуйте, мой учитель!»

Вскоре после переворота 18 брюмера Бонапарт ощутил потребность в создании личной полиции. Первый консул не мог быть уверенным, что могущественная государственная полиция, возглавляемая Фуше, во многих случаях будет его орудием. Поэтому он поспешил создать пост префекта парижской полиции; однако, как уже упоминалось, назначенный на этот пост Дюбуа оказался недостаточным «противовесом» Фуше и, кроме того, новая полиция была тоже государственной организацией, а не лично его, Бонапарта. Тогда Наполеон приступил к формированию личной полиции. Первоначально она носила импровизированный характер. Его адъютанту полковнику Дюроку, а потом генералам Жюно, Ланну, Даву, на верность которых Наполеон полагался, предписывалось вести слежку за определенными лицами и группировками. Централизовать получаемую информацию Наполеон поручил своему секретарю и другу юных лет Бурьену, что, впрочем, не помешало последнему за 25 000 франков в месяц снабжать всей известной ему информацией Фуше. (Этому не следует удивляться, если учесть, что агентом Фуше была сама вечно нуждавшаяся в деньгах императрица Жозефина, получавшая от министра полиции ежемесячно 30 000 франков.) Для осуществления собственно охранных и карательных мер был образован «отборный легион жандармов», который возглавил Савари, впоследствии ставший преемником Фуше.

Личным агентом императора была великосветская куртизанка креолка Фортюне Гамелен — единственная из прежних подруг императрицы Жозефины, которую Наполеон не удалил от двора и не выслал из Парижа. Служба у Наполеона не помешала ей снабжать полезными сведениями и Талейрана, и известного биржевика Уврара. Не брезговала она и дипломатическим шпионажем, побывав для этой цели в Австрии и Пруссии. Оставаясь близкой приятельницей императрицы, мадам Гамелен начала интриговать против намерения Наполеона развестись с Жозефиной. Тот в гневе предписал передать мадам Гамелен, что, если она впредь только произнесет имя императора и императрицы, ее отправят в исправительное заведение для падших женщин. Это не помешало мадам Гамелен во время «100 дней» стать агентом Наполеона, а позднее поступить на службу в полицию Бурбонов.

Другим агентом Наполеона (такого рода полицейских осведомителей официально именовали «корреспондентами») была второстепенная писательница мадам Жанлис. До 1789 г. она была воспитательницей герцога Шартрского (позднее герцога Орлеанского. после июльской революции 1830 г. ставшего королем Луи-Филиппом). В 1809 г. она рассорилась с Фуше, который прекратил ей выплату жалованья. Наполеон приказал позднее вновь принять ее на службу. Так же поступила и полиция Бурбонов, за что Жаилис стала обливать грязью «корсиканского узурпатора». Впрочем, Людовик XVIII не принял ее предложение стать его личным осведомителем.

Несмотря на эффективность наполеоновской политической полиции, в ее рядах действовали роялистские агенты. Одна дама полусвета, арестованная уже после отставки Фуше как агент Бурбонов, согласилась передавать полиции сведения об интригах роялистов, одновременно, как выяснилось, продолжая торговать информацией, которую она добывала в Париже для своих роялистских нанимателей. За эту двустороннюю торговлю и дань, которую она собирала со своих поклонников в наполеоновской полиции и в кругах, верных дому Бурбонов, она сколотила состояние, приносившее ей около 600 тыс. франков ежегодного дохода!

Вскоре после Реставрации Людовик XVIII задал Савари вопрос, сколько тот платил герцогу Омонскому, регулярно два раза в месяц писавшему из Англии донесения наполеоновскому министру полиции, «освещая» действия находившихся там в роялистской эмиграции бурбонских принцев.

— Насколько я помню, 24 тысячи франков в год, — ответил Савари.

— 24 тысячи франков! — воскликнул король. — Вот после этого, сударь, не презирай людей. Он мне всегда говорил: 12 тысяч франков… Это, вероятно, для того, чтобы не оплачивать мои авторские права. Ведь письма, которые вы получали, редактировал я сам.

Политическая полиция при Наполеоне использовалась главным образом не только для раскрытия антиправительственных заговоров, но и в ряде случаев для подготовки судебных процессов над участниками этих конспираций. Однако Наполеон прибегал к оружию политических процессов преимущественно в первые годы своего правления для упрочения режима Консульства, а после провозглашения империи — лишь когда явственно обнаружились признаки ее кризиса и надвигающегося крушения.

…После 18 брюмера английская разведка, действуя через роялистов, начала готовить покушение на первого консула. Главным звеном заговора должно было стать привлечение на сторону Бурбонов популярного республиканского генерала Жана-Виктора Моро, которого считали соперником Бонапарта. Для этой цели в начале 1804 г. из Англии во Францию тайно отправился Пишегрю, в прошлом тоже генерал Республики. Еще за несколько лет до этого Пишегрю принял сторону роялистов, за что был арестован, сослан на каторгу во Французскую Гвиану (Кайенну), бежал оттуда в Лондон, где открыто объявил себя сторонником «короля эмигрантов» — Людовика XVIII[667]. Встреча Пишегрю с Моро разочаровала роялистского эмиссара. Моро ничего не имел против свержения первого консула путем заговора, но и слышать не хотел о возвращении Бурбонов[668].

28 февраля 1804 г. полиция выследила квартиру, где скрывался Пишегрю; он был захвачен после отчаянного сопротивления[669]. Заговор был раскрыт, его руководители казнены. Однако Бонапарт счел уместным проявить снисходительность в отношении Пишегрю. Ему намекали, что в обмен на чистосердечное признание он может быть назначен губернатором Кайенны, которую предполагалось превратить в важный оплот французского колониального господства в западном полушарии. Но если планы первого консула действительно были таковы, тюремщики почему-то не известили о них бывшего генерала. Однажды в апреле его нашли в камере мертвым. Пишегрю покончил жизнь самоубийством.

Оставался главный обвиняемый — Моро, не имевший прямого отношения к заговору. Наполеону очень не хотелось, чтобы осуждение Моро выглядело как месть недавнему товарищу по оружию, опасному только из-за его военного таланта. Бонапарт отказался от предложения передать дело Моро как генерала в военный трибунал, в составе которого находились высшие чины армии. Это ведь означало бы, что обвиняемого судили лица, лично преданные первому консулу. С другой стороны, направлять дело в обычный гражданский суд было опасно, так как, учитывая популярность Моро, присяжные могли вынести решение о его невиновности. В результате сенат издал в феврале указ о приостановке на два года проведения судов с участием присяжных по делам о государственной измене.

Процесс Моро начался 28 мая 1804 г. в трибунале по уголовным делам. Генералу инкриминировалась попытка разжечь гражданскую войну и свергнуть законное правительство (тоже пришедшее к власти в результате военного переворота за четыре с небольшим года до этого). Моро утверждал, что советовал Пишегрю отказаться от участия в каких-либо действиях против правительства, а заговор считал слишком несерьезным, чтобы сообщать о нем властям. К тому же адвокат Моро доказал, что в данном случае неприменим закон, изданный еще Людовиком XI (вторая половина XV в.); а если так, то недонесение не является преступлением. Попытки найти предосудительные действия в прошлом Моро также не дали убедительных доказательств. Моро, учитывая смягчающие вииу обстоятельства, был присужден к двухлетнему тюремному заключению. Наполеон заменил тюремное заключение изгнанием. Генерал эмигрировал в Соединенные Штаты; через девять лет он поступил на службу к противникам Наполеона и был смертельно ранен в битве под Дрезденом.

Бонапарт использовал раскрытие заговора не только для того, чтобы избавиться от Моро; ему удалось окончательно похоронить Республику, на смену которой в том же году пришла Империя.

Последний период существования наполеоновской империи (как и месяцы, предшествовавшие ее провозглашению) отмечен попыткой произвести военный переворот. В ночь с 22 на 23 октября 1812 г. республиканский генерал Клод-Франсуа Мале, которого долгое время держали в тюрьме, а потом поместили в лечебницу для душевнобольных, сумел бежать из заключения. В генеральском мундире он явился в казармы десятой когорты Национальной гвардии, предъявил подложное известие о смерти Наполеона в России и постановление сената о провозглашении Республики. По приказу Мале были освобождены из тюрьмы его единомышленники генералы Лагори и Гидаль. Заговорщики быстро создали «летучие» отряды солдат десятой когорты для ареста высших чиновников. Префект парижской полиции барон Паскье был захвачен дома, когда он еще только одевался; аналогичная сцена произошла на квартире Демаре, уже 12 лет возглавлявшего отдел политической полиции. И наконец, заговорщики проникают в резиденцию самого преемника Фуше — Савари, герцога Ровиго. Хотя наступило утро, министр полиции был еще в постели (он лег спать только в пятом часу, подписывая и отправляя многочисленные депеши). Впоследствии, через 10 лет, в своих «Мемуарах» Савари уверял, будто он лишь пожал плечами, когда ворвавшиеся во главе с Лагори солдаты объявили о смерти императора и решении сената.

Но этот разговор был изобретен позднее автором «Мемуаров герцога де Ровиго» для удовлетворения ущемленного самолюбия. В действительности министра, едва успевшего натянуть платье, солдаты без всяких объяснений потащили в тюрьму, где его встретили Паскье и Демаре. Министром полиции становится Лагори. В те немногие часы, в течение которых продолжалось это дерзкое, отчаянное предприятие, Мале был неутомим. Он отправляется к парижскому коменданту Гюлену и, так как тот отказывается подчиниться «временному правительству», поражает его выстрелом из пистолета. Однако при попытке произвести арест других высших офицеров комендатуры — Дусе и Лаборда — самого Мале опознают и задерживают. Все было кончено[670]. Всего два офицера, которые поставили под сомнение известие о смерти Наполеона и начали энергично действовать против заговорщиков, привели «революцию», начатую генералом Мале, к мгновенному крушению[671].

Освобожденный герцог Ровиго быстро составляет текст официального коммюнике о попытке мятежа; в заявлении всячески маскируется глупое положение, в которое попала всезнающая императорская полиция.

Через четыре дня после краха заговора, 27 октября, начался процесс генерала Мале и других участников конспирации. Мале принял всю вину на себя и на вопрос председателя военного суда о том, кто его сообщники, гордо ответил:

— Вся Франция, даже вы, господин председатель, если бы я преуспел.

Четырнадцати обвиняемым, включая Мале, был вынесен смертный приговор, два унтер-офицера помилованы. Приговор немедленно привели в исполнение, а Савари и его коллеги с понятным беспокойством и тоской ждали неминуемого разноса от взбешенного императора.

Вплоть до последних лет историки были склонны считать заговор Мале выступлением одиночки (возможно, даже не вполне нормального человека), имевшего только случайно подвернувшихся помощников. Не принимались во внимание данные, свидетельствовавшие о том, что заговор был связан с деятельностью тайного революционного союза «филадельфов». Один из руководителей наполеоновской полиции, Демаре, категорически отрицал сам факт существования этой организации, утверждая, что история деятельности ее основателя полковника Уде — это просто искусственно сведенный воедино рассказ о не связанных между собой действиях различных группировок противников Наполеона[672].

Этой же точки зрения придерживались некоторые крупнейшие историки, знатоки эпохи. Они считали данные о «филадельфах» плодом мистификации известного французского писателя-романиста Шарля Нодье. Сведения о «филадельфах» крайне скудны. Однако, поскольку выясняется, что в основу книги Нодье об этом Обществе, которая была издана им анонимно в 1815 г., положены некоторые действительные факты, все его сочинение заслуживает иной оценки, чем просто «забавная мистификация». Правда, Нодье пытался представить «филадельфов» склонными к роялизму, но так поступали в начале эпохи Реставрации и родственники казненных участников заговора Мале. К тому же Нодье признает, что основатель Общества полковник Уде был республиканцем. В книге приводятся данные о связи «филадельфов» с другими тайными обществами на юге Франции, в Швейцарии и Италии[673], причем как раз в районах, где факт существования этих организаций подтверждается сведениями, имеющими отношение к Буонарротти и его соратникам[674]. Нодье подробно говорит о роли «филадельфов» в организации выступления Мале Судьи, отправившие на казнь генерала и его сподвижников, по-видимому, не располагали этими сведениями, что с удовлетворением отмечается в секретной переписке Филиппо Буонарротти Этот замечательный революционер, в прошлом соратник Гракха Бабёфа, очень высоко ценивший Мале, писал, что генерал — «пламенный республиканец-демократ, выступивший из темницы против императорского деспотизма для восстановления народных прав»[675].

В начале режима Реставрации, установленного во Франции, после крушения наполеоновской империи, большой отзвук нашел процесс маршала Нея. Мишель Ней принадлежал к числу наиболее талантливых полководцев Наполеона. Выходец из семьи простого бочара, он сделал быструю карьеру во время войн, которые вела революция, а потом наполеоновская Франция. «Храбрейший из храбрых» — так называл Нея император. Во время изгнания наполеоновской армии из России Нею удалось спасти остатки французских войск, которым грозило уничтожение или плен. После отречения от престола и первой Реставрации Бурбонов, весной 1814 г., Ней перешел на службу к королю Людовику XVIII. И именно Нею, учитывая его авторитет, сразу было поручено двинуться навстречу Наполеону, который через год, 1 марта 1815 г., неожиданно покинул остров Эльбу и с горсткой приближенных, высадившись во Франции, начал свое триумфальное шествие по территории страны.

В первые дни после высадки парижская пресса лишь высмеивала корсиканского узурпатора; его быстрое продвижение через города, декларировавшие за сутки и даже за несколько часов до этого свою «верность» Бурбонам, выдавалось как свидетельство неминуемого близкого краха безумной авантюры. Людовик XVIII объявил собравшимся по его просьбе иностранным дипломатам: «Сообщите своим дворам, что нелепое предприятие этого человека столь же мало способно нарушить спокойствие Европы, как и мое собственное спокойствие».

Однако изоляция Бурбонов нарастала изо дня в день. На ограде, окружавшей Вандомскую колонну, был вывешен плакат «Наполеон приказал сообщить королю: не присылайте мне больше солдат, у меня их уже достаточно»[676]. Ней, убедившись в настроениях армии, которая, за исключением кучки дворян-роялистов, не собиралась воевать против Наполеона, вместе со своими войсками перешел на сторону императора. 16 марта в публичной речи Людовик XVIII уже сменил тон, но все же заверил собравшихся: «Как могу я в возрасте шестидесяти лет лучше кончить жизнь, чем умереть, защищая ее? Я ничуть не боюсь за себя, но я боюсь за Францию»[677]. Через три дня король поспешно сел в карету и, загнав лошадей, добрался до Бельгии

В то же самое время в Париже был опубликован издевательский «катехизис для роялистов», который начинался с характерного диалога:

— Вы француз?

— Нет, я роялист[678].

Началось вторичное правление Наполеона — знаменитые Сто дней, закончившиеся поражением в битве при Ватерлоо и вторичным отречением от престола. В этом сражении Ней проявил свою обычную неустрашимость, под ним было убито пять лошадей, когда он тщетно пытался повернуть ход событий в пользу наполеоновской армии.

Возвратившиеся в Париж Бурбоны и окружавшие трон роялисты мечтали о мести, которая устрашила бы страну и укрепила непрочный трон Людовика XVIII. Правда, Конвенций от 3 июля 1815 г. о капитуляции наполеоновских войск содержала статью XII, гарантирующую амнистию всем сражавшимся в рядах армии императора. Но из этой амнистии задним числом Бурбоны решили сделать изъятия. Вторая Реставрация сопровождалась военными судами и смертными приговорами в отношении лиц, особо помогавших «узурпатору»[679]. Это было исполнение королевского ордонанса от 24 июля. Вместе с тем процессы в военных трибуналах происходили в условиях внесудебного белого террора, который захлестнул страну.

Наиболее известной жертвой роялистов стал Ней, который, по их мнению, в марте 1815 г. изменил своему долгу и королю. Осуждение Нея должно было послужить уроком для других. 3 августа Ней был арестован. На суде он не без основания сравнил свой процесс с судом над генералом Моро при Наполеоне[680]. 6 декабря палата пэров большинством голосов признала Нея виновным и приговорила его к смерти. Попытка добиться королевского помилования не увенчалась успехом. Маршал был расстрелян утром 7 декабря. Казнь Нея нанесла режиму Реставрации непоправимый моральный ущерб.

Впоследствии получила хождение версия о спасении Нея. за которого выдавал себя в США некий Питер Стюарт Ней. Утверждали, будто казнь была лишь инсценировкой и маршалу дали возможность тайно уехать за океан[681].

Что же касается Жозефа Фуше, который после своей вторичной отставки снова был призван в период Ста дней на пост министра полиции, то он с немалым искусством воспользовался в своих интересах доверенной ему властью. Как бы для контраста с обычными методами наполеоновского правления, к которым император сразу же решил вернуться, Фуше уже в конце марта 1815 г. разослал циркуляр всем префектам, рекомендуя им «не распространять опеку за пределы того, что требуется для обеспечения общественной и личной безопасности… Нужно отказаться от ошибок агрессивной полиции (курсив оригинала. — Е. Ч.), которая… угрожает, не обеспечивая безопасности. Следует ограничиться рамками либеральной и позитивной полиции, такого полицейского наблюдения… которое стоит на страже блага народа, трудолюбия и спокойствия всех»[682]. Очередной раз изменивший Наполеону, накануне и после Ватерлоо, и временно оставленный на посту министра вернувшимся Людовиком XVIII, Фуше не избежал травли со стороны роялистов. Они злобно нападали на «попа-расстригу», «цареубийцу», «приспешника тирана», преследовавшего их в годы империи. Они не учитывали только того, что Фуше-то было отлично известно, кто из них, в том числе и те, кто окружал Людовика XVIII в годы эмиграции в Хартуэлле, в Англии, находился на жалованье наполеоновского министерства полиции.

— Увы, герцог, — заметил как-то Фуше, обращаясь к одному из них, — я вижу, что более уже не являюсь вашим другом. К счастью, мы живем теперь в лучшее, чем прежде, время, и полиции не нужно платить высокопоставленным лицам за наблюдение за королем в Хартуэлле[683].

Впрочем, сам король оказался осведомленным обо всем этом благодаря барону Паскье. В начале Реставрации Паскье, удостоенный тайной аудиенции, передал Людовику XVIII великолепно переплетенный том, содержащий списки всех сотрудников полиции с 1790 г., включая и тайных агентов из числа роялистов. Паскье добавил, что он уничтожил все копии и находящийся в руках короля экземпляр является единственным сохранившимся[684].

После вторичной реставрации Бурбонов помимо полиции Фуше и графа (потом герцога) Деказа, который был назначен префектом парижской полиции, чтобы следить за Фуше, имелся еще добрый десяток других полиций: полиция короля Людовика XVIII, полиция его брата, графа д’Артуа, полиция главных министров, военная полиция союзных держав, войска которых находились во Франции, личная полиция крупных сановников[685]. Такое нагромождение полиций в своей основе мало менялось и при последующих сменявших друг друга политических режимах в буржуазной Франции[686].

После 1815 г. Франция пережила еще несколько революционных кризисов. Буржуазный переворот, таким образом, был осуществлен в результате ряда революционных «волн», каждая из которых сметала какую-то часть старых порядков. Власть переходила в руки очередной фракции господствующих классов (поземельное дворянство, финансовая аристократия, промышленная буржуазия), стремившейся политически скомпрометировать в глазах народа своих предшественников. Этой цели и служили многие судебные процессы. Такой, например, характер носил процесс министров Карла X после июльской революции 1830 г., свергнувшей власть Бурбонов.

Нередкие утверждения о том, что в отличие от Франции Англия в XVIII и XIX вв. (до 1883 г.) вообще не знала политической полиции, оказываются несостоятельными при соприкосновении с фактами. Дело ведь не в названии. Лорды-лейтенанты графств и мировые судьи (магистраты) являлись надежными местными представителями министра внутренних дел. С их помощью осуществлялись все функции политической полиции, включая засылку шпионов и провокаторов в ряды рабочих организаций. В «беспокойных» районах расквартировывались воинские части, на командиров которых также возлагались полицейские обязанности, в том числе постоянное тайное наблюдение за настроениями «низших классов». Полицейские функции выполняло и почтовое ведомство (почтмейстеры посылали свои доклады прямо в министерство внутренних дел и по указанию из Лондона занимались перлюстрацией корреспонденции политически «неблагонадежных» лиц). После принятия фабричного закона 1833 г. такие обязанности возлагались на фабричных инспекторов и их помощников[687].

Меры, формально направленные на укрепление уголовной полиции, нередко прикрывали наделение ее все большими функциями политического характера. В этих условиях общественное недовольство действиями политической полиции выражалось в форме недовольства беспомощностью полиции в поимке преступников. Его отразил в ироническом замечании Пушкин, записавший в декабре 1833 г. в дневнике: «Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовой»[688].

Полиция по-прежнему оказывалась неэффективной в борьбе с организованной преступностью даже в таких капиталистических странах, как Англия и Франция. А что уж было говорить о других государствах! Римские разбойники были известны по всей Европе. О них писал Стендаль в своих «Прогулках по Риму»[689], Дюма сделал их персонажами романа «Граф Монте-Кристо». Буржуазное общество с недоумением и тревогой обнаруживало, что само его развитие влечет за собой рост преступного мира и растущую неспособность полиции справиться с ним. Один из героев повести Бальзака «Феррагус, предводитель деворантов», в которой говорится о широко разветвленной организации преступников, утверждал, что «на свете нет ничего бездарнее полиции и власти бессильны в вопросах частной жизни. Ни полиция, ни власти не могут читать в глубине сердца. Казалось бы, разумно требовать от них, чтобы они расследовали причины какого-либо происшествия. Однако власти и полиция оказываются здесь совершенно беспомощны: им не хватает именно той личной заинтересованности, которая позволяет узнавать все, что бывает необходимо. Никакая человеческая сила не помешает убийце пустить в ход оружие или отраву и добраться до сердца владетельной особы или до желудка обывателя. Страсти изобретательнее всякой полиции»[690]. Образ полицейских высшего ранга часто встречается в романах и у Бальзака, легитимиста по своим политическим симпатиям, и у его младшего современника — Гюго, убежденного демократа. И, несмотря на полярность политических взглядов, симпатии и Бальзака, и Гюго оказываются не на стороне полиции.

Отсутствие четкого организационного разграничения между уголовной и политической полицией теперь было вызвано отнюдь ие тем, что не было ясного осознания различия их функций, и тем более не административной рутиной и инерцией, хотя эти факторы тоже сыграли свою роль. Имело определенное значение и то, что в ряде случаев грань между политическими и уголовными преступлениями оказывалась очень размытой. Действительно, к какому роду наказуемых деяний надо было, например, отнести в США бесчисленные случаи подделки избирательных бюллетеней, шантажа и запугивания на выборах, не предусмотренных законом форм расовой дискриминации, систематического подкупа членов городских муниципалитетов и законодательных собраний штатов, палаты представителей и сената федерального конгресса для проталкивания тех или иных биллей? На практике все эти деяния почти всегда попросту оставались преступлениями без наказания. Главное заключалось в нежелании господствующих эксплуататорских классов признавать истинный характер подавляющего большинства политических судебных дел.

Это особенно относится к либеральной буржуазии, повсеместно в XIX в. приходившей к власти и стремившейся изобразить в качестве надклассового буржуазно-демократический строй, который являлся политической формой ее господства. Либеральной буржуазии было выгодно утверждать, что при ее власти нет места политической полиции. Действительно, в условиях буржуазной демократии была произведена ломка или коренное преобразование всей системы прежних судебных учреждений. Одно это уже не могло не повлиять как на форму, в которую облекалось обвинение в политических процессах, так и на методы их проведения (гласность и широкое освещение в прессе судебных прений, расширение прав защиты и т. д.). Особое значение имело отделение судебной власти от законодательной и исполнительной, а также введение в ряде стран выборности и несменяемости судей, более широкое участие присяжных. Тем самым до известной степени сузились возможности правительства творить произвол, организовывая судебные расправы над своими врагами (если дело шло о представителях господствующих классов), политические процессы с заранее предопределенным исходом.

Возможности политической полиции, правда, возрастали, но усиливались и препятствия, с которыми она сталкивалась при фабрикации судебных процессов. Действия политической полиции при организации политических процессов не были чем-то совершенно отличным от того, чем занимались помощники Томаса Кромвеля и Уильяма Сесиля в Англии или кардинала Ришелье во Франции. Однако в условиях XIX в. при существовании оппозиционных политических партий, влиятельной печати, значительная часть которой не находилась под правительственным контролем, при возрастании роли и информированности общественного мнения и многих других аналогичных факторах, конечно, формы подготовки процессов оказались иными, чем в предшествующую эпоху Прежде всего изменилось само содержание понятия «государственная измена». Перестали преследоваться в судебном порядке многие (не все) виды осуждения в печати или на собраниях действий монарха или других носителей верховной власти; критика и требования смены правительства; «богохульство» или тем более публично выражаемое несогласие с догматами господствующей религии; образование политических партий, профсоюзов и других организаций, демонстрации, стачки и т. п., считавшиеся тяжкими политическими преступлениями в эпоху абсолютизма. Вместе с тем многие из этих же деяний могли быть подведены под преследование как действия, которые подрывают право частной собственности, направлены на насильственное свержение существующего строя, нарушают общественный порядок, покушаются на общественную нравственность, препятствуют исполнению своих обязанностей полицейскими и судебными властями, игнорируют их предписания и т. д.

На протяжении всего XIX в. на деле продолжалось увеличение удельного веса политической полиции в системе государственных учреждений, даже в тех странах, где ее объявляли несуществующей или подлежащей скорой ликвидации. В абсолютистских монархиях нередко полиции поручали обязанности разведки и контрразведки[691]. А в парламентарных государствах, напротив, некоторые из функций тайной полиции «традиционно» выполнялись разведкой и контрразведкой, деятельность которых уже по самому ее характеру оставалась, как правило, скрытой рт постороннего глаза.

После 1789 г. в Европе на протяжении многих десятилетий проявляли постоянную активность демократические силы, использовавшие или стремившиеся использовать революционные методы свержения существующего строя. Все более широкое развитие получали выступления пролетариата, превратившегося в самостоятельную политическую силу. Непрекращающаяся, постоянная борьба против различных потоков освободительного движения стояла в центре внимания политической полиции, далеко отодвинув на задний план задачи подавления противников из рядов господствующих классов. Эта борьба проводилась в масштабах, которые были бы совершенно недоступны государственному аппарату в предшествующие столетия. Именно в ходе этой борьбы и проводилась подготовка большинства политических процессов.

Подтверждение тому — кёльнский процесс немецких коммунистов, сфабрикованный прусской тайной полицией. Как и другие суды над деятелями рабочего движения, это, как мы уже предупреждали читателя, тема совсем другой книги, вернее, многих написанных и еще не написанных исследований. О судилище в Кёльне повествует известный труд К. Маркса «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов». В этой работе, в которой Маркс пригвоздил к позорному столбу прусских реакционеров — организаторов гнусной полицейской провокации, выдвинут ряд важных теоретических положений, имевших большое значение для революционного рабочего движения[692].

В кёльнском процессе с особой отчетливостью выявились характерные черты реакционной юстиции, широко прибегавшей к использованию клятвопреступлений, лживых показаний, подложных документов, бесстыдных провокаций. Недаром по личному распоряжению короля Фридриха Вильгельма IV за это дело взялся один из наиболее пригодных для подобной цели субъектов — полицейский советник Вильгельм Штибер, позднее организатор прусского шпионажа против Австрии и Франции, а также сочинитель (в соавторстве со своим ганноверским коллегой Вермутом) опуса «Коммунистические заговоры XIX века»[693]. Ф. Энгельс справедливо писал, что это «лживая, изобилующая сознательными подлогами стряпня двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия»[694]. (И совсем не случайно целый век спустя сходный труд под названием «Мастера обмана. История коммунизма в Америке» выпустил небезызвестный Эдгар Гувер, много десятилетий стоявший во главе американской полиции — ФБР[695].)

Подготовка мнимых «улик» против обвиняемых на кёльнском процессе заняла полтора года — с мая 1851 по октябрь 1852-го. В эту подготовку входила и фабрикация в Париже «немецко-французского заговора», во главе которого были поставлены полицейские провокаторы. Их переписка должна была явиться одной из основных улик. В Лондоне два прусских полицейских наймита, Гирш и Флери, занялись сочинением «Книги протоколов тайных заседаний партии Маркса», было подделано также письмо Маркса. Это лишь некоторые из подлогов, сфабрикованных по указанию Штибера, дополнившего их собственными лжесвидетельствами во время суда. Разоблачение этих полицейских махинаций, ставшее возможным благодаря усилиям К. Маркса и Ф. Энгельса, способствовало тому, что кёльнский процесс привел к тяжелому моральному поражению реакционного правительства Пруссии и его классовой юстиции.

Кулисы правосудия

Убийство в президентской ложе

…9 мая 1865 г. в старом здании тюрьмы Арсенала в городе Вашингтоне открыл свои заседания военный трибунал. Только что закончилась четырехлетняя кровопролитная гражданская война. Последние полки разгромленной армии южных рабовладельческих штатов складывали оружие перед войсками северян. Через день, 10 мая, в штате Джорджия был арестован находившийся в бегах президент поверженной южной конфедерации Джефферсон Девис.

Прошло уже 24 дня с того рокового момента, когда выстрел актера Бута оборвал жизнь Авраама Линкольна. Буту без труда удалось проникнуть в правительственную ложу театра Форда и в упор выстрелить в президента. В шуме представления майор Рэтбоун, находившийся в ложе, первым расслышал звук выстрела. За спиной у него раздался хриплый выкрик, что-то вроде «Свобода!», «Да погибнут тираны!». Рэтбоун кинулся к находившемуся в ложе незнакомцу, схватил его. Тот выхватил кинжал и нанес офицеру глубокую рану в руку. Рэтбоун отпрянул и через секунду снова бросился на убийцу и снова схватил его. Однако майору, к тому же раненому, было не под силу справиться с атлетически развитым Бутом. Тот протиснулся к краю ложи, отшвырнул Рэтбоуна и, перемахнув через барьер, повис на руках над сценой, а затем спрыгнул вниз. Позже Рэтбоун засвидетельствовал: «Время, прошедшее между выстрелом из пистолета и временем, когда убийца выпрыгнул из ложи, не превышало тридцати секунд». При прыжке Бут зацепился шпорой за флаг, которым была украшена президентская ложа, материя не выдержала, и Бут упал на сцену вместе с оторвавшимися разноцветными кусками ткани. При падении он повредил ногу, но тогда еще этого не заметил в лихорадке бегства. Только теперь утих смех в зрительном зале, вызванный репликами персонажей веселой комедии, и публика стала осознавать, что произошло. Бут стрелой промчался между застывшими в недоумении актерами, отбросил пытавшегося его остановить дирижера оркестра, поранив того кинжалом. Майор Д. Стюарт, вашингтонский адвокат, первым сообразивший, что происходит, бросился за Бутом с криком «Стой!». Однако дверь со сцены, в которую скрылся Бут, оказалась захлопнутой неизвестно чьей услужливой рукой. Никем более не остановленный, убийца вскочил на лошадь и исчез в темноте…

Последовало невероятное смятение, отчаянные крики, обмороки женщин. Несколько человек попытались через сцену вскарабкаться в правительственную ложу, чтобы оказать помощь президенту, другие ринулись преследовать убийцу. В зал ворвались разъяренные солдаты президентской охраны со штыками наперевес. Они очистили зрительный зал от публики. А тем временем в президентской ложе врачи, сразу определив смертельный характер ранения, дали согласие перенести находящегося без сознания Линкольна через улицу в гостиницу Петерсена — до Белого дома было слишком далеко. На улице кавалерия с трудом оттеснила возбужденную толпу, расчищая проход, через который пронесли умирающего Линкольна.

Вскоре после того как раздался выстрел в театре Форда, к одному из мостов на окраине столицы, примерно в трех милях от театра, подскакал всадник. Это был Бут, далеко опередивший погоню. На мосту его встретили часовые с примкнутыми штыками. Двое солдат и их командир сержант Сайлес Кобб ничего не подозревали — просто время все еще было военное и принимались обычные меры предосторожности.

— Кто вы такой? — последовал вопрос Кобба.

— Бут, — с наглой откровенностью объявил убийца. — Я живу близ Бинтауна, в графстве Чарлз.

Сержант поинтересовался, почему Бут едет так поздно, разве ему неизвестно, что после 9 часов вечера действует комендантский час. Однако преступник — недаром он был профессиональным актером — спокойно объяснил: он просто дожидался луны, свет которой облегчил его поездку. Сержант Кобб решил, что не стоит быть формалистом. Конечно, существует приказ, но ведь надо понимать, что война по существу окончилась. Он разрешил Буту проезд, и тот вскоре скрылся в дали длинного Мэрилендского тракта.

Через десять минут к мосту подъехал какой-то паренек.

— Фамилия? — строго спросил Кобб.

— Смит.

— Джон, наверное? — ехидно заметил сержант, иронически помогая несообразительному малому придумать имя, столь же распространенное, как и названная им фамилия.

Назвавшийся Смитом отвел глаза и сердито пробурчал:

— Меня зовут Томас.

— Ладно, пусть Томас, — добродушно согласился Сайлес Кобб. — Куда держишь путь?

Парень объяснил, что он засиделся с друзьями за столом и теперь спешит домой в Уайт-Плейнс. Сержант знал это место и не видел причины задерживать молодого прожигателя жизни, настоящее имя которого было Дэвид Геролд. Он отлично разыграл эту сцену. Вскоре Геролд нагнал своего шефа.

Примерно еще через полчаса у моста появился третий всадник. Это был конюх Джон Флетчер, у которого Геролд угнал лошадь. На этот раз пришла очередь Коббу отвечать на вопросы о похитителе: да, по мосту недавно проехал какой-то молодой человек, назвавшийся Смитом. Кобб не возражал против того, чтобы конюх продолжал погоню за парнем, укравшим лошадь, но предупредил, что не сможет пропустить Флетчера обратно в город. Немного поколебавшись, Флетчер повернул назад.

Сайлес Кобб был единственным представителем власти, имевшим полную возможность задержать убийцу президента. Он упустил эту возможность. Были ли его действия вполне простительной ошибкой человека, и не подозревавшего о случившейся трагедии, или закономерным действием соучастника заговорщиков? Конечно, Кобб не выполнил приказа, но, вероятно, его вообще слабо соблюдали со времени капитуляции армии Ли. Возможно, эти нарушения не были бескорыстны — каждый раз пара долларов перекочевывала в карман караула. А то, что такой ценой могли ускользнуть из столицы агенты южан, видимо, мало занимало часовых. Кобб позднее подвергался упрекам с разных сторон, только военное начальство сочло, что в поведении сержанта не было ничего достойного порицания.

Еще интереснее другое. Караул сменялся в полночь, и к этому времени Кобб все еще не знал об убийстве Линкольна. По крайней мере он никому не сообщил тогда, что Бут проехал через мост. Командующий войсками в столице генерал Огэр до полуночи так и не удосужился или не счел нужным послать своих людей к мосту, чтобы узнать, не видели ли часовые бежавшего убийцу… Более того, никто не потревожил сна сержанта Кобба и его подчиненных, отправившихся в казармы после смены караула, не поднял их с постели вопросом: не произошло ли что-либо на мосту до полуночи 14 апреля. Свои показания Кобб давал уже много позже, выступая свидетелем во время суда над заговорщиками. Правда, Джон Флетчер, вернувшись в город, заявил в полицию о похищении Геролдом лошади. Флетчер был немедленно доставлен к генералу Огэру, но никаких дальнейших мер принято не было. Потом последовало такое официальное объяснение поведения властей: им не верилось, что убийца мог сообщить караулу свое подлинное имя. Пусть так, но разве не стоило разыскать «двойника» убийцы, принявшего на себя его личину в самый напряженный момент бегства?

…А тем временем Бут и Геролд некоторое время дожидались своих сообщников — очевидно, Этцеродта, который, возможно, должен был убить вице-президента Эндрю Джонсона, и Пейна, совершившего в это время покушение на государственного секретаря Сьюарда. Однако Этцеродт не рискнул выполнить возложенное на него поручение. Выпив для храбрости изрядную долю спиртного, он после тщетных розысков надежного убежища в столице удрал в дом, где прошло его детство. В этом доме, расположенном в двадцати двух километрах от Вашингтона, он успел даже попытаться завязать роман с какой-то жившей по соседству девицей. Пока выяснилось, что она окончательно отвергла его неуклюжие ухаживания, прошло четыре дня — вполне достаточный срок, чтобы за Этцеродтом прибыли брошенные по его следам сыщики. Пейн, совершив покушение, долгое время рыскал по окрестностям Вашингтона, ночуя по оврагам, тщетно надеясь на встречу с другими заговорщиками. Так продолжалось до понедельника 17 апреля, когда тупо соображавший гигант, лишенный указаний Бута, сам направился в ловушку. Поздно вечером он появился в доме миссис Саррет, как раз когда в нем производился обыск, и попал в руки полиции, которая пока еще не составила никакого ясного представления о личности человека, пытавшегося убить государственного секретаря. К этому времени были арестованы уже соучастники Бута Мэри Саррет, Майкл О’Лафлин, Самуэль Арнолд.

Правда, Бут и Геролд находились на свободе. Получив приют и медицинскую помощь в доме доктора Мадда, Бут двинулся дальше. Несколько дней он скрывался на ферме полковника С. Кокса. (Впоследствии за крупную взятку тому удалось выйти сухим из воды.) С помощью встреченных по дороге офицеров южной армии, которые были недавно выпущены из плена, убийца и его подручный нашли убежище на ферме Гаррета, ярого сторонника Юга. После напряженных поисков Бута обнаружили в ночь с 25 на 26 апреля на уединенной ферме. Геролд сдался властям. В перестрелке Бут был смертельно ранен и вскоре скончался, унеся с собой в могилу многие загадки заговора, приведшего к убийству Авраама Линкольна…

И вот 9 мая потрясенная страна, всего пять дней назад проводившая в последний путь убитого президента, ждала ответа на вопрос: кто направлял руку убийцы? Кто стоял за спиной самовлюбленного денди, агента южной разведки? Напрашивался ответ: конечно, главари рабовладельческой конфедерации Девис и его подручные, а также руководители их разведки в Канаде, организовывавшие на протяжении всей войны шпионаж и диверсии на территории Северных Штатов. Но такие напрашивающиеся ответы слишком часто оказываются неполными, а при более глубоком рассмотрении вопроса и вовсе ошибочными.

Линкольн уже более века — национальный герой американского народа. Но надо учитывать, что в конце гражданской войны положение Линкольна было достаточно сложным и противоречивым. Ему доверяли широкие массы американцев, они убедились на опыте, что президент, хотя и не без колебаний и компромиссных решений, шел навстречу народным требованиям, проводя ту программу, на осуществлении которой настаивал народ.

Однако число политических врагов Линкольна не только не уменьшалось, но, напротив, возрастало. Конечно, его ненавидели южные плантаторы и им сочувствующие в Северных Штатах «медноголовые» («медянки») — сторонники полюбовного соглашения с мятежными рабовладельческими штатами. Долгие неудачи северян, огромные людские жертвы и материальные потери позволяли соперникам правящей республиканской партии — северным демократам, крайне правое крыло которых и составляли «медянки», апеллировать ко всем уставшим от войны, разоренным ею, нападая на «тирана Линкольна». Его политика по-прежнему вызывала недовольство и радикалов — левого крыла республиканской партии[696]. Правда, критика радикалами политики Линкольна была лишь отчасти критикой слева. Прежде всего потому, что сама группа радикалов была чрезвычайно неоднородна. Среди них были люди, требовавшие полного искоренения влияния мятежных плантаторов во имя демократизации Юга и тем самым всей страны в целом. Однако были и другие радикалы, настаивавшие на тех же суровых мерах, но во имя не демократизации, а экономического ограбления Юга северной буржуазией. Первая группа могла с полным основанием надеяться на то, что Линкольн, преодолев свои колебания и надежды добиться успеха «мягким» обращением с побежденными плантаторами, в конце концов согласится на требование «реконструкции» Юга решительными мерами. Напротив, второй группе нечего было рассчитывать, что Линкольн не выступит против ее планов грабежа Южных Штатов северными бизнесменами и политиканами.

Линкольн в качестве президента был одновременно главнокомандующим вооруженными силами и на деле руководил ведением войны. Поэтому его убийство было сочтено преступлением, входившим в компетенцию военного суда. Новый президент Эндрю Джонсон назначил девять заслуженных офицеров членами военного трибунала; генерал Хантер, генерал-майор Уоллес, генерал-майор Каутц и другие члены трибунала, вероятно, были отобраны Эдвином Стентоном, влиятельным военным министром в правительстве Линкольна, сохранившим свой пост и при новом президенте. В качестве обвинителя выступал генерал Джозеф Холт, главный судья армии (руководитель юридического отделения военного министерства), и судья Д. Бингем.

Никто не сомневался в том, что судьи в своем приговоре отразят гнев и возмущение американского народа. Сомнение могло быть лишь в другом — захотят ли избранники военного министерства докапываться до сути дела, сумеют ли эти офицеры, очутившиеся в судейских креслах, разобраться во всех нитях и хитросплетениях главных заговорщиков, направлявших действия обвиняемых, и, следовательно, обрушится ли меч правосудия на тех, кто направлял и вдохновлял убийцу? Никто не сомневался в том, что на скамье подсудимых сидят лишь простые исполнители чужих планов. Были ли это лишь планы руководителей Южной конфедерации или здесь приложили руку и их союзники на Севере, «медноголовые», упорно саботировавшие военную политику Линкольна? Да только ли «медноголовые» и стоявшие за ними влиятельные круги банкиров, судовладельцев и купцов? Ведь и среди той части северной буржуазии, которая поддерживала республиканскую партию Линкольна и получала огромные прибыли от военных поставок, существовали недовольные президентом, а среди вашингтонских политиков немало беспринципных честолюбцев, готовых на все во имя карьеры. Слишком многим из них «старый Эб» стоял поперек пути. Об этой закулисной стороне заговора ничего не было известно, завеса секретности окутывала действия военного министерства, руководившего розыском преступников. Тяжелые сомнения овладели душой народа, лишившегося одного из своих великих государственных деятелей и начинавшего осознавать всю глубину своей потери.

Секреты военного трибунала

…Перед трибуналом предстали восемь человек, обвиняемых в том, что в сообществе с Джефферсоном Девисом, Джоном Уилксом Бутом и рядом других лиц (южных разведчиков в Канаде) они были причастны к убийству Авраама Линкольна, к покушению на государственного секретаря Уильяма Сьюарда и к планам покушения на вице-президента Эндрю Джонсона и командующего армией Соединенных Штатов генерала Улиса Гранта.

Кто были эти восемь обвиняемых? Присмотримся к ним и к тому, что известно об их участии в заговоре. Наиболее ясной была виновность двадцатилетнего солдата южной армии Льюиса Пейна (настоящее его имя было Льюис Торнтон Пауэлл). Именно этот угрюмый, молчаливый, атлетически сложенный уроженец еще необжитых территорий во Флориде проник в жилище государственного секретаря Сьюарда, нанес ему ножом страшную рану, лишь по случайности не ставшую смертельной, выстрелил в сына Сьюарда, которого спасла лишь осечка пистолета, наконец, тяжело изувечил других обитателей дома. Пейн нарушил присягу верности Соединенным Штатам, которую он принес, чтобы освободиться из лагеря для военнопленных. Не было сомнения, что он являлся участником заговора, помогал Буту в подготовке убийства Линкольна, ранил пятерых человек в доме Сьюарда. Все эти факты, которые не отрицал и обвиняемый, адвокат мог лишь парировать ссылками на возможность того, что его подзащитный временно находился в невменяемом состоянии и был одержим манией убийства. Единственное «доказательство», приведенное при этом защитой, сводилось к тому, что Пейн страдал от несварения желудка! По саркастическому мнению одного из современников, у судей могли быть и личные основания, чтобы отказаться признать взаимосвязь между недостатками в работе кишечника и психической ненормальностью. А другого смягчающего вину обстоятельства защита не отыскала.

Второй обвиняемый — аптекарский ученик Дэвид Геролд — разыгрывал на суде роль дефективного подростка. Между тем это был один из наиболее деятельных и активных помощников Бута. Геролд утверждал, что его не было в Вашингтоне в тот вечер, когда прозвучал роковой выстрел в театре Форда. Двое свидетелей — конюх Флетчер и сержант Кобб были склонны считать, что видели Геролда в этот день. Однако присутствие Геролда в Вашингтоне 14 апреля не было главным вопросом. Он не мог отрицать, что присоединился по дороге к Буту, бежавшему из Вашингтона, сопровождал его до фермы, где убийца был настигнут солдатами. Все показания Геролда представляли собой ловкое смешение полуправды и лжи, которое имело целью навести следствие на ложный след и, конечно, выгородить самого подсудимого, твердившего, будто он действовал по принуждению со стороны Бута.

По уверению Геролда, Бут обещал отпустить его, когда к ним присоединятся 35 других заговорщиков из Вашингтона. Кто были эти 35 человек, существовали ли они в действительности или являлись плодом воображения Геролда? Он назвал только одно имя — некоего Эда Хенсона, который входил в летучий отряд южан полковника Мосби, еще продолжавшего партизанскую войну в нескольких десятках миль от Вашингтона. Подсудимый утверждал, что не помнит имен остальных. Надежды Геролда, по-видимому, сводились к тому, чтобы разыгрывать дурачка и, маскируя по возможности собственную роль, бросать направо и налево намеки на свое знание имен других, более важных участников заговора. Однако эти намеки явно повисли в воздухе, вызвав лишь самое вялое любопытство и следователей, и прокурора во время судебных заседаний. Трибуналу был нужен преступник Д. Геролд, наказание которого должно было свидетельствовать, что правосудие сурово покарало убийц. Геролд явно не понял этого, что обеспечило ему место на виселице.

Третий подсудимый — шпион и контрабандист Джордж Эндрю Этцеродт — еще на предварительном следствии признал свою причастность к заговору, участники которого намеревались похитить Линкольна (план убийства возник лишь позднее). Этцеродт не отрицал, что 14 апреля имел встречу с Льюисом Пейном и Бутом, причем последний приказал ему убить вице-президента Джонсона. Этцеродт, по его утверждению, решительно отказался, несмотря на угрозы актера. Подобный же разговор происходил и раньше — и тогда Этцеродт не соглашался участвовать в убийстве Линкольна. Однако факты говорят о другом. Обвинение доказало, что Этцеродт снял номер в отеле «Кирквуд», где проживал Джонсон. В этом номере у него находился целый потайной склад оружия. Было установлено, что Этцеродт интересовался тем, какое помещение занимал вице-президент. И 14 апреля Этцеродт поспешил именно в отель «Кирквуд». Правда, фактом было также и то, что Этцеродт не убил и не пытался убить вице-президента. В роковой вечер заговорщик попросту напился. Свидетели, вызванные защитой, доказывали, что Этцеродт считался среди его знакомых трусом, который никогда не решился бы на покушение, связанное со смертельным риском для него самого.

Однако Этцеродта обвиняли не просто лишь в попытке убийства Джонсона, а в соучастии в убийстве Авраама Линкольна. А в том, что он по крайней мере заранее отлично знал о покушении, не могло быть никаких сомнений. И это, поскольку речь шла о приговоре, решало дело. Интересно, что, по признанию Этцеродта, сделанному после ареста, главой группы заговорщиков наряду с Бутом был шпион южан Джон Саррет, скрывшийся за границу. К судьбе этого участника заговора, бросающего дополнительный свет на всю историю убийства Линкольна, нам еще придется вернуться ниже.

А пока что перейдем к четвертой обвиняемой — матери этого заговорщика, Мэри Саррет. Степень ее участия в заговоре до сих пор вызывает споры среди историков. Несомненно, что пансионат, который она содержала, был местом встречи заговорщиков — Бута, Пейна и других, в том числе, конечно, и ее сына Джона. Улики, доказывающие, что она отлично знала или даже участвовала в осуществлении плана убийства и пыталась помочь Буту при его бегстве, ставятся под сомнение показаниями свидетелей защиты. Несомненно, что Мэри Саррет горячо симпатизировала южанам, вряд ли могла не понимать смысла действий своего сына и его сообщников. Кажется, М. Саррет была тесно связана с южными шпионами Хауэлом и курьером, перевозившими разведывательные донесения на Юг от некоей миссис Слейтер. Оба разведчика останавливались в пансионате М. Саррет. Фактически ее осудили на основании показаний пьяницы-трактирщика Ллойда из селения Сарретсвил, утверждавшего, что вдова передала ему инструкции заговорщиков относительно спрятанного у него оружия. Возможно, что правительство считало достаточными имевшиеся доказательства участия М. Саррет в заговоре и поэтому излишним предавать гласности информацию, полученную северной контрразведкой о шпионских занятиях хозяйки пансионата. И все-таки непонятна причина, по которой с такой настойчивостью добивались осуждения этой женщины.

Остальные четверо обвиняемых явно играли лишь второстепенную, сугубо подсобную роль в заговоре. Самюэль Блэнд Арнолд участвовал в заговоре, ставившем целью похищение Линкольна, но отказался одобрить план убийства, правда, не окончательно, а впредь до более удобного (по его мнению) времени, которое скоро должно было наступить. Все это было изложено в письме Арнолда от 27 марта на имя Бута, попавшем в руки властей. Арнолда не было в Вашингтоне с 21 марта по 17 апреля 1865 г. Доктор Самюэль Мадд обвинялся в том, что он участвовал в заговоре и был хорошо знаком с главными заговорщиками. Мадд владел несколькими рабами; одни соседи, кажется, не без основания, утверждали, что он сочувствовал южанам, другие это отрицали. Сам Мадд признавал знакомство с Бутом, но уверял, что не видел актера в Вашингтоне с ноября или декабря 1864 г. Из противоречивых показаний свидетелей обвинения и защиты явствует с очевидностью лишь то, что Мадд оказал медицинскую помощь Буту, бежавшему после убийства Линкольна из столицы. Ведь выпрыгнув из ложи президента на сцену, убийца повредил ногу.

Осталось невыясненным до конца, знал ли Мадд, предоставив приют Буту, что он имеет дело с убийцей президента, поскольку официальное объявление о розыске актера подоспело лишь позднее. В целом поведение Мадда позволяет предполагать, что он был связан с подпольем южан, но власти либо не располагали точными доказательствами этого, либо не считали целесообразным предоставлять информацию, собранную северной контрразведкой. Интересно, что Д. Геролд, в своих показаниях старавшийся упоминать всех, кроме участников заговора, старательно обошел вопрос о помощи, оказанной Буту Маддом во время бегства из Вашингтона.

Невысокий ирландец Майкл О’Лафлин, бывший солдат Конфедерации, несомненно, был знаком с Бутом. О’Лафлин утверждал, что видел утром 14 апреля Бута, чтобы получить с того долг. Однако было доказано, что ирландец прибыл в Вашингтон, вызванный телеграммой Бута. Убийца, вероятно, использовал О’Лафлина для выполнения каких-то заданий, но каких именно, осталось неизвестным. Напротив, обвинение О’Лафлина в намерении в ночь с 13 на 14 апреля убить генерала Улиса Гранта, осталось недоказанным. Вечером 13 апреля Грант был в гостях у военного министра Стентона, перед домом которого собралась толпа, приветствовавшая популярного полководца. Оркестр исполнял марш «Герой Аппоматокса» (место, где главная армия южан сдалась войскам Гранта). В половине десятого какой-то незнакомец постучался в дверь и сказал, что желает видеть Стентона. Сын министра Дэвид и майор К. Нокс не впустили посетителя, хотя тот уверял, что он адвокат, старый друг Стентона. Дэвид и майор заметили, что от незнакомца разило бренди, и это их окончательно укрепило в решимости указать пьянице на дверь. Через некоторое время незнакомец появился снова и объявил, что желает видеть Гранта. Его выпроводил за порог сержант Хэттер. Дэвид Стентон, Нокс и Хэттер были склонны считать, что этим пьяным незнакомцем был О’Лафлии, но все же не могли заявить об этом с полной уверенностью.

Однако даже если это был обвиняемый, его поступок можно было объяснить и другими мотивами, кроме намерения убить Гранта. Стентон и Грант были знаменитостями, с которыми многие стремились перемолвиться хотя бы несколькими словечками. Интересно отметить, что неизвестный первоначально хотел увидеть Стентона — это не очень вязалось с намерением совершить покушение именно на Улиса Гранта. И главное, защита представила двух собутыльников ирландца (в том числе одного морского офицера), составлявших ему компанию весь вечер 13 апреля. А на следующий день Грант уехал из столицы. Короче говоря, хотя О’Лафлин и был связан с заговорщиками, обвинение не смогло доказать его намерение совершить покушение на командующего американской армией.

И наконец, последний из восьми подсудимых — Эдвард Спейнджлер. Рабочий сцены в театре Форда, он с охотой принимал на себя роль слуги Бута, который порой фамильярно беседовал с ним или пропускал вместе стакан вина, как с закадычным приятелем. Спейнджлер в числе других служащих сцены убирал ложу президента, и при этом некоторые слышали, как он отпускал злобные реплики по адресу Линкольна, который, мол, заслуживает быть застреленным за жертвы, которые по его вине принесены за время войны. Подозревали, что именно благодаря стараниям Спейнджлера замок в ложе президента оказался сломанным. По собственному признанию обвиняемого, сделанному во время предварительного следствия, Бут попросил его подержать лошадь. Но Спейнджлер должен был спешно идти на сцену для подготовки следующего акта. Он передал лошадь подсобному рабочему Джозефу Бэрроу по прозвищу Джонни Земляной Орех. Когда Бут спасался бегством из театра, один из плотников, работавших на сцене, воскликнул: «Это был Бут!» Спейнджлер ударил его в лицо. Чья-то услужливая рука захлопнула дверь, ведущую со сцены, перед наиболее проворным из преследователей. Обвинение упоминало и о веревке длиной в 80 футов, найденной в мешке у Спенджлера, однако неясно, какое она имела отношение к убийству президента. Все показания, собранные против Спейнджлера, не могли служить доказательством ничего другого, кроме его хороших отношений с Бутом, а тот имел много приятелей. Никто не видел Спейнджлера ломающим замок в ложе. Спейнджлер не мог одновременно ударить плотника и успеть захлопнуть дверь со сцены. Он, правда, дурно отзывался о президенте, но в этом были повинны даже многие политики, принадлежавшие к республиканской партии.

Итак, восемь обвиняемых. Все, за одним-двумя исключениями, в той или иной мере связаны с южной разведкой, а часть из них — активные ее агенты. Но в крайнем случае простые орудия чужих планов, как Льюис Пейн, а то и второстепенные помощники главных исполнителей. Ни одного из закулисных организаторов заговора.

Может быть, однако, процесс пролил свет на связи подсудимых, пусть они простые пешки в сложной игре, с подлинными заправилами, с вдохновителями и хозяевами организации? Ведь само обвинительное заключение предусматривало необходимость выяснения отношений между обвиняемыми и их сообщниками — Джефферсоном Девисом, южными диверсантами в Канаде и другими, оставшимися неизвестными лицами. Обвинение попыталось доказать причастность правительства и разведки разгромленной Конфедерации к заговору. Свидетелем обвинения выступил Ричард Монтгомери, разведчик, действовавший в Канаде. Монтгомери, правда, получал деньги и из Вашингтона, и из Ричмонда. Но он был северным агентом, проникшим (под именем Джеймса Томпсона) в секретную службу южан, которую снабжал ложной информацией и, напротив, с помощью которой знакомился с секретами Конфедерации, представлявшими большой интерес для вашингтонского правительства. Монтгомери заявил, что агент южан — Джейкоб Томпсон летом 1864 г. и в январе 1865 г. при встречах с ним в Монреале говорил, что имеет людей, готовых устранить Линкольна, Стентона, Гранта и других лидеров Севера. Сам Томпсон одобрял этот план и лишь дожидался санкции Ричмонда на его осуществление. По словам Монтгомери, он неоднократно встречал в Кенаде Пейна. Бут во второй половине 1864 г. дважды ездил в Монреаль и совещался с лидерами Конфедерации. Монтгомери, однако, заметил, что ему неизвестно, одобрил ли Джефферсон Девис планы Джейкоба Томпсона, хотя думает, что такое одобрение было получено.

Отметим тут мимоходом и другой момент. По крайней мере с января 1865 г. военное министерство должно было из донесений Монтгомери знать о готовившемся покушении и принять необходимые меры предосторожности. Мы еще вернемся к рассмотрению того, как оно поступило в действительности.

Вторым важным свидетелем обвинения был Генри фон Штейнекер. По словам свидетеля, в 1863 г. он пробрался на юг и вступил в полк известного генерала Джексона Каменная Стена. Летом 1863 г., когда полк находился в Виргинии, в лагере появился Бут, обсуждавший с Джексоном планы убийства Линкольна. Другие свидетели приводили менее важные данные. Американский врач Джеймс Меррит, спешно прибывший за государственный счет из Канады, показал, что слышал разговоры агентов южан о предстоящем убийстве президента и даже 10 апреля 1865 г. сделал об этом соответствующее заявление мировому судье в Галте. (Канадские власти решительно опровергали это утверждение.) Сэндфорд Коновер, служивший в южной армии и потом бежавший на Север, сообщил, что он встречался с рядом мятежных агентов и диверсантов. По словам Коновера, он слышал о плане убийства в феврале 1865 г. Остальные свидетели подтвердили все, о чем говорили Коновер, Меррит и Монтгомери. Еще больший вес и убедительность эти показания приобретали, поскольку были известны попытки южных агентов и их союзников «медноголовых» поднять восстание в Чикаго, организовать пожары в Нью-Йорке, распространять эпидемические болезни.

30 июня военный трибунал вынес приговор. Все подсудимые были признаны виновными. Э. Спейнджлер был приговорен к шести годам тюрьмы. М. О’Лафлин, С. Мадд, С. Б. Арнолд — к пожизненному заключению. Л. Пейн, Д. Этцеродт, Д. Геролд и М. Е. Саррет были присуждены к смерти через повешение. Настойчивые попытки добиться смягчения участи Мэри Саррет окончились неудачей (позднее президент Эндрю Джонсон заверял, что ему не передали просьбу о помиловании; главный обвинитель Холт утверждал прямо противоположное).

7 июля 1865 г. во дворе федеральной тюрьмы была воздвигнута виселица, которую окружили войска. На эшафот втащили находившуюся без сознания Мэри Саррет, стенающего Этцеродта, дрожащего, плачущего Геролда и сохранявшего свое угрюмое молчание Льюиса Пейна. Генерал Хартренфт зачитал приговор. Священники бормотали молитвы. Упали трапы, немногие мгновения — и четыре фигуры в черном одеянии со связанными руками и ногами и колпаками, надвинутыми на лица, задергались в предсмертных конвульсиях. Через несколько мгновений все было кончено… Белые повязки смерти, скрывавшие лица казненных, как бы символизировали печать молчания, наложенную на уста заговорщиков и на те тайны, которые они унесли с собой в могилу. А четверо других подсудимых были переведены в тюрьму, находящуюся на Драй Тортугас — выжженный солнцем островок в 100 милях от побережья Флориды. Форт Джефферсон, куда поместили заключенных, окружал широкий ров. Он был заполнен водой; во рву находился десяток рьяных стражей — акул, знакомых со вкусом человеческого мяса.

Почему был изменен первоначальный приказ президента Джонсона держать всех четверых арестантов в тюрьме города Олбени? Может быть, из-за соображений безопасности? Заключенные имели множество сочувствующих и на Юге и на Севере, а из форта Джефферсона бежать еще не удавалось никому. Но возможно и другое — стремление, чтобы ничего не просочилось от осужденных на волю.

Выдвигая эту последнюю гипотезу (а ее высказывали не раз различные американские авторы), надо помнить, что, кроме М. О’Лафлина, умершего от желтой лихорадки на острове, остальные трое были помилованы Джонсоном в феврале 1869 г., за месяц до окончания его президенства, и выпущены на свободу. Никто из них не сделал никаких разоблачений. Спейнджлер перед смертью в 1879 г. и Мадд в 1882 г. оставили сделанные ими под присягой заявления о своей невиновности — в противоречие с имеющимися вескими доказательствами их участия в заговоре…

Итак, правосудие свершилось, страна могла быть спокойна — чудовищное преступление не осталось без наказания. И однако какое-то смутное, тревожное чувство неудовлетворенности тем, что кара настигла лишь рядовых исполнителей заговора и что главные виновники остались на свободе, владело многими современниками. Его отражали сначала записи в дневниках, намеки в частной переписке. Вскоре эти сомнения прорвались на страницы печати, зазвучали с трибуны конгресса.

А между тем — чего же, казалось, больше — трибунал судил обвиняемых за подготовку убийства Линкольна и других высоких должностных лиц в сговоре с рабовладельческим президентом Девисом и главарями южной секретной службы и даже другими «неизвестными лицами».

Неизвестные пока оставались неизвестными. Напротив, известный всем Джефферсон Девис находился в руках федеральных властей в крепости Монро. Через полгода после окончания процесса над заговорщиками юридический комитет Палаты представителей американского конгресса занялся рассмотрением доказательств, имевшихся против Джефферсона Девиса (а также одного из руководителей южной разведки, Клемента Клея). Политическая обстановка в стране к этому времени заметно изменилась. Президент Эндрю Джонсон, взявший курс на примирение с плантаторами, восстановил против себя радикалов. Таким образом, занявшись расследованием роли Девиса, радикальные республиканцы метили прежде всего в Эндрю Джонсона.

Однако противники радикалов сумели нанести контрудар. Еще во время процесса были опубликованы в Канаде и перепечатаны в США письма и данные под присягой показания, опровергающие то, что утверждалось свидетелями обвинения. Судья Давидсон заявил, что Меррит не сообщал ему о планах некоего Харпера и его людей принять участие в заговоре против Линкольна. Сэндерс, который якобы в феврале рассказывал в Монреале о заговоре, находился очень далеко от этого канадского города. Было опубликовано письмо, которое Коновер под именем Джеймса Уотсона Уоллеса послал своему мнимому другу Джейкобу Томпсону. Письмо начиналось словами: «Хотя я не имею удовольствия быть знакомым с Вами…»[697]

В ходе перекрестного допроса свидетелей обвинения в юридическом комитете вскрылись обстоятельства, подрывавшие доверие к показаниям этих лиц. Ричард Монтгомери, как выяснилось, был в прошлом вором-рецидивистом, хорошо известным нью-йоркской полиции, человеком, заведомо способным на лжесвидетельство. Генри фон Штейнекер (его настоящие имя и фамилия были Ганс фон Винкельштейн), оказывается, не только бежал из южной армии, но и успел дезертировать из войск северян, а также обвинялся в казнокрадстве! Доктор Джеймс Меррит, подвизавшийся среди значительной группы южан на юге Канады, показал, что он слышал на одном собрании в Монреале в феврале 1865 г., как агент Конфедерации Сэндерс рассказывал о заговоре, организованном Бутом и Сарретом, которые действуют с одобрения Джефферсона Девиса. В беседе с Мерритом другой южный разведчик, Клемент Клей, заявил о плане убийства Линкольна: «Цель оправдывает средства». В начале апреля Меррит встретил шпиона Харпера, который сообщил, что он во главе группы в пятнадцать — двадцать человек направляется в Вашингтон, чтобы действовать совместно с уже находящимися там заговорщиками. Меррит поспешил к местному судье Д. Давидсону, чтобы тот отдал приказ об аресте Харпера и его людей, но получил отказ, так как этот представитель канадской администрации счел все дело чистым вздором. Однако, как показало расследование, произведенное по приказу английского генерал-губернатора Канады, Меррит был знахарем, не брезговавшим самыми нечистоплотными махинациями.

По вопросу о связях подсудимых с южной разведкой и правительством Конфедерации главным свидетелем обвинения выступал Сэндфорд Коновер. Это была весьма колоритная личность, даже если ограничиться тем, что было известно о нем во время процесса (а известно было далеко не все). Будучи сотрудником военного министерства Конфедерации, он в конце 1863 г. бежал на север и напечатал в известной газете «Нью-Йорк трибюн» ряд статей о подготовлявшихся заговорах против Линкольна, которые получили широкую известность. Позднее, в октябре 1864 г., Коновер под псевдонимом Джеймса Уотсона Уоллеса отправился в Канаду, где быстро завоевал доверие южных разведчиков и диверсантов. Он утверждал, что один из руководителей южной разведки в Канаде, Джейкоб Томпсон, предложил ему участвовать в убийстве Линкольна, а также северных министров и генералов, которое подготовляется под руководством Бута. Согласно показаниям Коновера, он был в какой-то день между 6 и 9 апреля 1865 г. в кабинете Томпсона, когда туда прибыл Джон Саррет. который привез из Ричмонда письма от Джефферсона Девиса и других важных лиц. Томпсои заметил при этом, что теперь все в порядке. Более того, по словам Коновера, он рассказал об этом эпизоде в своей корреспонденции в газету «Нью-Йорк трибюн», но она не была напечатана, возможно потому, что газету упрекали за публикацию непроверенных сенсационных новостей. Сотрудники газеты разъяснили, что эта и две другие корреспонденции Коновера не были получены и что, по их данным, депеши были перехвачены южными агентами.

21 июля — через две недели после казни заговорщиков — кабинет решил обвинить бывшего президента Конфедерации не в соучастии в убийстве Линкольна, а в государственной измене, причем передать его дело на рассмотрение гражданского, а не военного суда. За это решение голосовал и Стентон, тем самым выражая согласие с мнением ряда влиятельных лидеров республиканской партии, в том числе Т. Стивенса и Г. Грили, что Девис не участвовал в заговоре, приведшем к убийству Авраама Линкольна. Однако судить Девиса за измену, когда попавшие в руки властей южные солдаты рассматривались как военнопленные, явно противоречило бы закону. Кроме того, передать дело Девиса в гражданский суд значило судить его в штате Виргиния, где присяжные — его рьяные сторонники — наверняка вынесли бы оправдательный приговор. Клемент Клей сумел доказать, что его не было в Канаде в течение почти полугода, предшествовавшего убийству в театре Форда, поэтому не могло быть и его встреч со свидетелями обвинения, о чем они говорили на процессе, и его выпустили из тюрьмы в апреле 1866 г.[698]

Собравшийся в декабре 1865 г. конгресс потребовал от президента объяснений, почему не был предан суду Девис. Членам конгресса не было известно, что против этого решения выступали не только президент Джонсон, но также Стентон и другие министры, считавшиеся радикальными республиканцами. Конгрессмены сочли, что отказ президента сообщить имеющиеся доказательства вины Девиса является частью его уже выявившейся политики потворствования побежденным плантаторам. «Дело Девиса» втягивалось в борьбу между конгрессом и президентом, тем более желанным союзником недовольных конгрессменов стал глава Бюро военной юстиции и руководитель трибунала, судившего заговорщиков, Джозеф Холт, по-прежнему убежденный в виновности Девиса. Это убеждение базировалось на новых доказательствах, представленных Коновером. После дискредитации других свидетелей его показания становились единственной основой обвинения против экс-президента Южной конфедерации.

Но Коновера уличили не только в даче ложных показаний, но и в попытке подбить к такому же поведению ряд лиц. Судя по всему, Коновер в отеле «Националь» создал своего рода «школу лжесвидетельства», инструктируя новичков, щедро раздавая им деньги, полученные ради этой цели от прокурора Джозефа Холта. Обвинение против бывшего президента рабовладельческой Конфедерации было сильно скомпрометировано разоблачением лживости показаний свидетелей, выставленных прокуратурой. Между тем Коновер писал Джозефу Холту, что знает людей, через которых правительство южан передавало деньги для заговорщиков, собиравшихся убить Линкольна, Джонсона и ряд министров. Холт и Стентон после некоторых колебаний решили дать возможность Коноверу представить его новые доказательства. Путешествуя по южным Штатам, Коновер представил восемь свидетелей, которые, явившись в Бюро военной юстиции, возглавляемое Холтом, дали под присягой показания, подтверждающие связь властей Конфедерации с заговорщиками. Холт поверил этим показаниям, но Стентон и тем более президент Джонсон не были склонны принимать их за чистую монету. В апреле Холт представил эти показания юридическому комитету палаты представителей. Однако, когда комитет палаты послал за самими восьмерыми свидетелями, удалось найти только двоих. Один из них, Кэмпбел, признал, что его действительное имя Джозеф Хор. Он и второй свидетель Снивел разъяснили, что их показания были сфабрикованы Коновером. При очной ставке Коновер заявил, что Кэмпбел теперь лжет, поскольку, вероятно, подкуплен друзьями Девиса, и обещал разыскать остальных шестерых свидетелей. Посланный на их розыск Коновер исчез. Холту пришлось изъять показания восьмерых лжесвидетелей из материалов, которые он ранее представил юридическому комитету палаты представителей.

Через несколько месяцев, уже осенью 1866 г., Коновер был арестован, предан суду и осужден на 10 лет заключения по обвинению в лжесвидетельстве и подстрекательстве путем подкупа к даче ложных показаний. Его настоящие имя и фамилия были Чарлз Данхэм. Он признал, что заранее отрепетировал с лжесвидетелями их показания и объяснил свое поведение личной ненавистью к Девису, по приказу которого его в 1863 г. бросили в тюрьму на Юге. Вместе с тем Коновер-Данхэм продолжал утверждать, что его показания на судебном процессе сообщников Бута в точности соответствуют действительности[699]. Это давало возможность Холту и его единомышленникам настаивать на виновности Девиса. Президент и правительство решили иначе — в мае 1867 г. Девиса освободили под залог впредь до вызова в суд, который так и не состоялся.

И все же нет оснований сомневаться в ответственности Девиса — не в том смысле, что он лично давал указания об убийстве Линкольна, а в том, что Бут и другие заговорщики были агентами южной разведки и действовали по ее распоряжениям. Не удовлетворяясь этим, прокуратура пыталась найти доказательства того, что Девис сам персонально руководил заговорщиками. Даже если дело обстояло именно так, обнаружение подобных доказательств могло быть только делом счастливого случая. Такой случай не представился, и пришлось воспользоваться услугами лжесвидетелей. В своей заключительной речи прокурор Джон Бингем заявил: «Джефферсон Девис, как это безусловно доказано, столь же виновен в этом заговоре, как Джон Уилкс Бут»[700]. Однако официальная версия события рухнула после того, как было подорвано доверие к тем свидетелям обвинения, на основе показаний которых считалась доказанной эта связь. Но вместе с тем рухнула концепция, согласно которой действия Бута и его подручных были составной частью заговора, организованного президентом и министром Южной конфедерации.

Историк политических процессов постоянно сталкивается с положением, когда все приводившиеся доказательства виновности или невиновности оказываются несостоятельными (все равно, было ли это установлено уже современниками или последующими научными исследованиями). Однако ложность представленных свидетельств еще не означает, что вообще не было того, что они были призваны доказать. Просто власти не имели нужных доказательств (или имели, но по разным причинам не хотели их обнародовать) и вместо них фабриковали ложные свидетельства, а историки пока не смогли установить истину. Поэтому было бы опрометчивым утверждать, что Бут не имел связей с южной разведкой или даже правительственными кругами Конфедерации. Южный заговор, агентом которого был Бут, мог существовать, но тогда его концы спрятаны в воду. Подозрения на этот счет, вытекающие из самой логики вещей, остаются, но доказательств нет и, разумеется, их нельзя заменять новыми фантазиями на сей счет.

Начиная с 70-х годов XIX в. утвердилась теория «малого заговора», сводящаяся к тому, что его участниками были лишь Бут и несколько его сообщников, имена которых были известны из материалов военного трибунала. В рамках этой теории могли идти споры, сумел ли Бут спастись при аресте и не был ли взамен него убит кто-то другой или насколько участвовала в заговоре Мэри Саррет (выдвигались утверждения, что ее казнь была «юридическим убийством»).

Пожалуй, единственным исключением были работы бывшего католика, перешедшего в протестантизм, Ч. Чиникая, особенно его книга, вышедшая в 1886 г., «Пятьдесят лет римской церкви», в которой на нее возлагалась вина за убийство Линкольна. Эту версию повторили T. М. Гаррис в книге «Убийство Линкольна» (Бостон, 1882 г.) и позднее Б. Маккарти в книге «Утаенная правда об убийстве Авраама Линкольна» (1924 г., переиздана в 1964 г.). Эта версия совсем бездоказательна и попросту нелепа.

Долгое время в американской историографии воспроизводилась официальная версия убийства Линкольна[701]. Однако в ее рамках существенно переставлялись акценты в связи с нараставшей с конца прошлого века тенденцией к апологии рабовладельческого Юга и ко все большему очернению его наиболее решительных противников — радикальных республиканцев. В этой связи возникло и стремление к преувеличению разногласий, действительно существовавших между Линкольном, место которого в национальном пантеоне славы осмеливались оспаривать лишь немногие авторы и которого стали представлять настроенным благожелательно и примиренчески в отношении сторонников Конфедерации и руководителей радикального крыла республиканской партии, следовательно, между президентом и рядом членов его правительства, включая прежде всего военного министра Эдвина Стентона.

Открытие возникло неожиданно. Счастливая мысль пришла в голову сделавшего это открытие, когда он вел машину вдоль одного из бульваров Чикаго. Эта мысль настолько поразила его, что, как он рассказывает, «я невольно поставил ногу на педаль тормоза. Автомобиль сразу остановился, и шедшая вслед машина налетела на меня. Из нее вышел верзила шести футов ростом и с самой подлой физиономией в шести штатах. Он всунулся ко мне через открытое окно. «Послушай-ка, парень, — заорал он, — О чем ты думаешь?» «Я могу сообщить тебе, приятель, — ответил я. — Я думал о том, что впервые заподозрил, почему генерал Грант не сопровождал Линкольна в театр вечером 14 апреля 1865 г.».

Великан отшатнулся, как будто получил удар в подбородок, ринулся обратно к своей машине, впрыгнул в нее и умчался прочь со скоростью шестьдесят миль в час. Больше я его никогда не видел». (Рассказчик в своей автобиографии описывает такую же встречу, когда он занимался решением какой-то проблемы из области химии…)[702]

Происшествие это — если оно имело место — случилось с Отто Эйзеншимлом, автором появившейся в 1937 г. книги «Почему был убит Линкольн?»[703], которая произвела сенсацию. Эйзеншимл, родившийся в семье эмигранта из Австро-Венгрии, химик по образованию, крупный бизнесмен, президент компании по переработке нефти, увлекался (как любитель) изучением истории гражданской войны в США. Повествуя о том, как возникла его теория, Эйзеншимл рассказывает, что, поскольку покушение Бута могло быть осуществлено только потому, что генерал Грант отказался пойти в театр и поэтому у ложи президента не было военной охраны, он задал себе вопрос: «Как Грант мог нарушить свое обещание, не показавшись грубым или даже прямо не подчинившимся приказу— Мое любопытство усилилось, когда я обнаружил, что объяснения, данные самим Грантом в его автобиографии, были тривиальными, уклончивыми и в высшей степени неправдоподобными».

Единственный напрашивающийся вывод — Грант мог это сделать только по указанию военного министра Эдвина Стентона. И вскоре же Эйзеншимл нашел свидетельства двух чиновников военного министерства, Д. Бейтса и С. Бекуиза, весьма дружественно настроенных к Стентону, что министр дал прямой приказ Гранту не ходить в театр. Эти зародившиеся сомнения привели Эйзеншимла в архив Бюро военной юстиции и побудили разобрать покрытые пылью бумаги, которые тщательно собирал судья Джозеф Холт. Эйзеншимл, как уже говорилось, химик по образованию, решил, по его собственным словам, следовать методу Д. И. Менделеева, который составил свою знаменитую таблицу, оставив пустые клетки, заполненные позднее предсказанными им элементами. На протяжении ряда лет Эйзеншимл работал с группой помощников, пытавшихся найти нити, связывавшие Стентона с заговором, который привел к убийству Линкольна. Но в конце жизни, в 1963 г., Эйзеншимл признал, что не сумел заполнить часть пустых клеток… Книга О. Эйзеншимла стала, по словам одного из его противников, «библией, содержащей откровения и служащей источником вдохновения для целого поколения популяризаторов»[704].

Концепция Эйзеншимла была отвергнута профессиональными историками фактически даже без обсуждения. Д. Хамилтон высмеял книгу «венского химика». Один из видных консервативных историков, А. Невинс, назвал концепцию Эйзеншнмла и его приверженцев «экстравагантной гипотезой». И позднее большинство профессиональных историков, подобно Б. Томасу и Г. Хаймону, авторам биографии Стентона, считали работы Эйзеншимла и его последователей «неосновательными по методу и не заслуживающими доверия в своих выводах»[705]. А число сторонников «экстравагантной гипотезы» (кроме профессиональных историков) все возрастало. Ее влияние проявилось не только в том, что эта концепция воспроизводилась на протяжении нескольких десятилетий в целом ряде книг, получивших широкую известность. Ее воздействие этим не ограничилось — отдельные доводы Эйзеншимла повторялись и в работах, авторы которых отвергали его интерпретацию истории заговора в целом.

Версия Эйзеншимла оказала сильное влияние на Ф. Ван Дорен Стерна, автора вышедшей вскоре и также получившей широкую известность монографии «Человек, убивший Линкольна»[706]. Влияние Эйзеншимла явственно ощущается и в книге журналиста Д. Бишопа «День, когда был застрелен Линкольн»[707], хотя в ней отвергается идея о «заговоре Стентона», а его непонятные действия объясняются убежденностью военного министра в том, что речь идет о разветвленной секретной организации южан, в которой Бут был лишь мелкой сошкой. В октябре 1963 г. Бишоп обсуждал в Овальном кабинете Белого дома свою книгу с президентом Дж. Кеннеди. «Мое отношение к убийству такое же, как у Линкольна, — сказал Кеннеди. — Если кто-то захочет обменять свою жизнь на мою, он может это сделать»[708].

Интерес к концепции Эйзеншимла резко возрос после убийства в 1963 г. Джона Кеннеди, закулисная история которого так же полна загадок, как и трагедия 1865 г. «Мы ныне знаем столь же мало о подстрекательстве к убийству, как и те, кто присутствовал в театре Форда, когда Бут спустил курок»[709], — утверждал в 1965 г. один из последователей Эйзеншимла. Известные американские журналисты Д. Андерсон и Л. Уиттен писали в 1977 г.: «Во многих отношениях убийство в 1865 г. Линкольна продолжает вызывать еще большие споры, чем убийство в 1963 г. президента Джона Ф. Кеннеди. Мрачные подозрения окутывают обе трагедии»[710].

«Нетрадиционалистские» теории, возникшие в отношении убийства Линкольна и Кеннеди, имеют много общего. В обоих случаях убийца сам был застрелен до того, как он мог дать объяснение своему поступку. Все эти теории исходят из предположения, что подобное преступление, требующее тщательной подготовки, не могло быть делом рук фанатика-одиночки. Эти теории предполагают существование тайного заговора в самых верхних эшелонах власти (политической и экономической), использующего в качестве своего орудия человека, казалось бы ничего общего не имеющего с ними. Ярый сторонник южных плантаторов, Джон Уилкс Бут выполнял роль агента контрразведки северян, в свою очередь находившейся на службе политиков и банкиров, а «левак» Ли Харви Освальд (убийца Кеннеди) — орудие ЦРУ и различных группировок ультрареакционеров.

Основу всех «нетрадиционалистских» концепций составляют, как уже отмечалось, доводы, выдвинутые в книге Эйзеншимла, к рассмотрению которых пришла пора приступить.

Обратимся прежде всего к той странной линии поведения властей в отношении человека, от которого в отличие от лжесвидетелей, выдвинутых обвинением на процессе соучастников Бута, можно было лучше всего узнать о тайных пружинах заговора. Речь идет о Джоне Саррете, наряду с Бутом являвшемся центральной фигурой среди заговорщиков. Немного достоверного известно о сыне миссис Саррет. Ревностный сторонник рабовладельцев, Джон Саррет, однако, без колебаний принес присягу верности федеральному правительству в Вашингтоне, требуемую при назначении на чиновничью должность в почтовом ведомстве. Вероятно, это было сделано по заданию южной разведки. Почтмейстер в небольшом городке был удобной фигурой для сбора и пересылки разведывательных донесений. Вскоре Саррет возбудил подозрение, был смещен со своей должности и стал профессиональным разведчиком. Он не раз доставлял донесения и инструкции, курсируя между Ричмондом, Вашингтоном и Монреалем в Канаде. В конце 1864 г. Саррет познакомился с Бутом, который предложил ему участвовать в похищении Линкольна. Бут ли придумал этот план или ему он был подсказан извне — не имеет особого значения. Несомненно лишь, что Саррет не смог бы активно включиться в подготовку этого плана и последующего плана убийства, не получив на то согласия своего начальства в Ричмонде.

Вашингтонская полиция ворвалась в дом Саррета, но уже не нашла заговорщика на месте. Было объявлено о награде в 25 тыс. долларов тому, кто захватит Саррета. А он тем временем без труда перешел границу Канады. (Детективы, которым было дано задание преследовать заговорщика, по какой-то ошибке были снабжены приметами Этцеродта.) Начальник вашингтонской полиции А. Ч. Ричардс послал в Канаду своих агентов, в том числе человека, знавшего Саррета в лицо, но неожиданно получил за проявленную инициативу выговор от военного министерства. Это не помешало потом министерству утверждать, что погоня за Сарретом производилась по приказу Э. Стентона[711].

Вряд ли можно сомневаться, что по каким-то причинам Стентон сознательно смотрел сквозь пальцы на побег Саррета. Вместо поисков Саррета в Канаде полковник Лафайет Бейкер — о нем ниже — занялся организацией погони за каким-то мнимым Сарретом в горах Пенсильвании. В сентябре 1865 г. Саррет переехал из Канады в Ливерпуль. Американский вице-консул в этом английском порту 31 сентября, получив сведения о Саррете от судового врача, направил донесение в Вашингтон и просил полномочий на то, чтобы добиваться выдачи заговорщика. В ответ 13 октября заместитель государственного секретаря У. Хантер уведомил вице-консула, что после консультаций с военным министром и генеральным прокурором «было сочтено целесообразным в настоящее время не предпринимать никаких действий в отношении ареста предполагаемого Джона Саррета».

Судовой врач, все еще надеявшийся получить обещанную награду в 25 тыс. долларов, в конце октября посетил американского консула в Монреале и сообщил дополнительные подробности о планах Саррета, в частности о его намерении отправиться в Рим. Консул стал забрасывать телеграммами государственный департамент. Ответы приходили нескоро, иногда с интервалами в две недели. Из них следовало, что государственный департамент обсуждает вопрос о Саррете с военным министерством. В конечном счете Вашингтон так и не потребовал выдачи сообщника Бута. А поскольку энергичный судовой врач продолжал будоражить американскую дипломатию предложениями о поимке Саррета, в Вашингтоне наконец решили действовать, но совсем в неожиданном направлении. 24 ноября военный министр Стентон издал приказ № 164, в котором бралось назад обещание награды в 25 тыс. долларов за поимку Саррета. Впоследствии Стентон, давая объяснения дружески настроенной к нему комиссии конгресса по поводу этого приказа, разъяснял, что уже прошло много месяцев со времени объявления награды. Однако именно в то время шансы захватить Саррета резко возросли, и это объяснение по существу ничего не объясняло.

Пользуясь бездействием американских властей, Саррет уехал в Рим и под именем Джона Уотсона вступил в один из наемных полков, входивших в армию папы. Здесь беглец встретился со своим школьным товарищем Сент-Мэри, который, по-видимому еще не зная об отмене награды, поспешил известить американского посла о нахождении Саррета в Риме. 23 апреля 1866 г. посол направил сообщение обо всем этом в Вашингтон. Почти через месяц, 17 мая, Стентон, мнение которого было запрошено государственным департаментом, переадресовал запрос своему другу, генеральному прокурору, а тот в свою очередь потребовал от Сент-Мэри сообщить сведения о себе и переслать сделанное им под присягой заявление о Саррете. 28 мая Сьюард предложил Стентону послать специального агента в Рим, чтобы потребовать выдачи Саррета. Ответа со стороны военного министра не последовало. 20 июля прибыли затребованные из Рима бумаги. Кроме того, американский посол доносил, что при получении соответствующей просьбы из Вашингтона папские власти с готовностью выдадут преступника. 28 августа государственный департамент снова запросил военное министерство о его мнении по этому вопросу — и снова не получил ответа. В октябре Сьюард предложил удостовериться, действительно ли Саррет в Риме, и для этого переслать фотографию разыскиваемого шпиона в американское посольство при папском престоле.

Тем временем в ноябре 1866 г. канцлер римского папы кардинал Антонелли, не дождавшись просьбы из Вашингтона, сам отдал распоряжение об аресте Саррета. Тот был арестован, но сумел бежать сначала в Неаполь, а оттуда пароходом в Египет. Только после его бегства в Рим пришла наконец фотография Саррета. Но на ней разведчик был так мало похож на себя, что она могла лишь повредить поискам, направляя полицию на ложный след. В Египте генеральный консул США сумел добиться ареста Саррета. В начале января 1867 г. американский военный корабль доставил преступника в США. Власти приняли специальные меры, чтобы воспрепятствовать встречам заговорщика с «посторонними лицами». Однако незадолго до суда Саррета посетил конгрессмен из Огайо Эшли, близкий друг Стентона. Вероятно, этот визит был связан с попытками получить от заключенного какой-либо компрометирующий материал против президента Эндрю Джонсона, которого радикальные республиканцы решили предать суду сената.

В борьбе американские политики привыкли не брезговать никакими средствами. Атакуя слева Джонсона за его потворство южным плантаторам, некоторые из конгрессменов с готовностью подхватили обвинение южан, что Джонсон вопреки просьбам самих военных судей отказался помиловать миссис Саррет. Джонсон ответил обвинением, что конгрессмены лгут, что они сами не представили ему ходатайство судей. В свою очередь противники президента утверждали, что Джонсон пытается отмыть со своих рук кровь казненной Саррет с целью сплотить вокруг себя южан и «медноголовых» на Севере. В такой обстановке процесс над Джоном Сарретом мог оказаться очень досадным делом для многих вашингтонских политиков — и врагов и друзей Эндрю Джонсона.

Саррету дали пять месяцев для подготовки к процессу, проходившему летом 1867 г. в уголовном суде федерального округа Колумбия. Не менее восьми человек заявили, что видели Саррета в Вашингтоне 14 апреля 1865 г. Другие свидетели уверяли, что встречали Саррета на следующее утро, 15 апреля, в Нью-Йорке. При тогдашней быстроте сообщений и расписании поездов одно исключало другое. Голоса присяжных разделились. Осенью 1867 г. Саррета отпустили под залог в 25 тыс. долларов. При возобновлении процесса выяснилось, что по закону обвинительный акт должен предъявляться не позднее, чем через два года после преступления, инкриминируемого подсудимому. Исключение делалось лишь в том случае, когда в самом обвинительном акте отмечалось, что он не мог быть предъявлен ранее, так как преступник «скрывался от правосудия». Подобной оговорки не было сделано в обвинительном заключении по делу Саррета. Защита немедленно воспользовалась этой оплошностью, которая могла быть умышленной. Процесс был прекращен, Саррет выпущен на свободу. Он даже вскоре прочел публичную лекцию о заговоре, рассказывая о плане похищения Линкольна. При этом, однако, Саррет держался очень осторожно и не сообщил ничего существенно нового. Он прожил еще много десятилетий, скончавшись в 1916 г. Мало кто из жителей Балтимора знал, что пожилой чиновник пароходной компании был одним из главарей заговора, приведшего к убийству Линкольна. На протяжении всей своей долгой жизни Саррет упорно молчал, не выдав ни одной из известных ему тайн заговора, если таковые были ему действительно известны.

В чем же были причины странного поведения военного министерства в деле Саррета? Почему его укрывали от правосудия, а потом явно дали уйти от наказания? Неужели боялись его разоблачений? Ответа на эти вопросы так и не последовало.

Возражая Эйзеншимлу, впервые осветившему историю розыска Саррета, надо заметить, что у властей могли быть совсем другие мотивы, чем страх разоблачения соучастия в заговоре влиятельных членов правительства. Когда Саррета обнаружили в Англии в сентябре 1865 г., правительство должно было учитывать, что судить его придется в гражданском суде и что на процессе могли всплыть многие неприятные для правительства обстоятельства (лжесвидетельства на суде над другими заговорщиками; некоторые подсудимые могли быть участниками конспирации с целью похищения Линкольна, ранее планировавшегося Бутом, а не заговора с целью убийства президента; обоснованность смертного приговора, вынесенного Мэри Саррет; отсрочка суда над Девисом и т. д.). Понятно, что государственный департамент предпочел не проявлять настойчивость в требовании о выдаче Саррета и дать возможность ему исчезнуть из поля зрения.

В отличие от Джона Саррета, бегство которого и последующий процесс привлекали самое широкое внимание, имя Джона Ф. Паркера оставалось совершенно в тени. А между тем он имел самое прямое отношение к убийству президента, хотя отнюдь не принадлежал к числу заговорщиков.

Необычная карьера полицейского Паркера

Охранять ложу президента в роковой вечер 14 апреля было поручено полицейскому Джону Паркеру. Настойчивые поиски Эйзеншимла в архивах позволили восстановить «послужной список» Паркера. Он не был безупречным служакой и никак не мог считаться украшением столичной полиции. Находясь на службе с 1861 г., Паркер успел заработать бесчисленные замечания и выговоры за нарушение дисциплины, недостойное поведение, бездельничание, появление в нетрезвом виде, взяточничество. То Паркеру указывали на употребляемые им чрезмерно крепкие выражения, то укоряли за то, что обнаруживали спящим на посту, или за дебош в публичном доме. Конечно, чины вашингтонской полиции были не ангелы и отнюдь не принадлежали к числу рыцарей без страха и упрека. Но и на их фоне «художества» Паркера не были все же обычной манерой поведения.

Паркер был дежурным полицейским у ложи. И его не оказалось на месте, когда в ложу проник убийца… Почему? По свидетельству кучера президента Френсиса Бэрнса, просто потому, что Паркер в это время отлучился, чтобы опрокинуть рюмку-другую в компании лакея президента. Они прихватили с собой и Бэрнса. Как бы ни расценивать поведение Джона Паркера, оно по меньшей мере являлось серьезным нарушением служебного долга — именно так характеризовал поступок Паркера начальник столичной полиции А. Ричардс. Паркера отдали под суд, но сохранившиеся документы архива вашингтонской полиции не указывают, был ли он в действительности судим. Во всяком случае обвинения, выдвинутые против Паркера в начале мая, через месяц были взяты назад. Почему Паркер не попал сразу же под военно-полевой суд, который присуждал к смерти за куда менее серьезные проступки? Более того, против Паркера не было принято никаких дисциплинарных мер, его даже не убрали из охраны Белого дома. Эта непонятная, труднообъяснимая мягкость властей не привлекла тогда внимания и осталась еще одной в числе многих загадок рокового 14 апреля.

Правда, все же можно найти одно объяснение поведению властей. Паркер был откомандирован в охрану Белого дома (и был даже для этой цели освобожден от зачисления в армию) по просьбе супруги президента Мэри Линкольн. Это произошло всего за декаду до трагического события в театре Форда и позволяет понять, почему человек с репутацией Паркера стал телохранителем Авраама Линкольна. Однако разъяснение одной загадки приводит нас немедленно к другой — чем руководствовалась Мэри Линкольн, кто замолвил перед ней слово за пьяницу в полицейском мундире? Можно только напомнить, что многие современники в своих воспоминаниях рисуют «первую леди» страны вспыльчивой, даже взбалмошной женщиной, которая не раз ставила в неловкое положение своего мужа. Она презрительно отзывалась об Эндрю Джонсоне, именовала Гранта «мясником», осуждала государственного секретаря Сьюарда. Ее неудовольствие распространялось при этом на министров и генералов, придерживавшихся прямо противоположных политических взглядов. В слухах, ходивших не только в кругах противников президента, Мэри Линкольн обвинялась даже в передаче разведывательной информации южанам через своих родственников, служивших офицерами армии Конфедерации.

Однако, являясь причиной назначения Паркера, покровительство миссис Линкольн вряд ли объясняет благодушие властей после 14 апреля. После убийства мужа Мэри Линкольн считала Паркера участником заговора. Через несколько дней она прямо бросила в лицо это обвинение полицейскому, явившемуся на свой пост, чтобы нести охрану опустевшего Белого дома. Быть может, когда Мэри Линкольн осыпала Паркера градом упреков, ее гнев и отчаяние усиливались от внутреннего сознания, что она сама способствовала планам заговорщиков. Значит ли это, что не жена Авраама Линкольна мешала правосудию призвать к ответственности Джона Паркера? Так склонны были думать некоторые исследователи. И тем не менее возможно допустить, что сподвижники покойного президента хотели избежать публичного обсуждения поступка Мэра Линкольн, поведение которой и так давало обильную пищу для злонамеренных толков. Друзья Линкольна, вероятно, хотели защитить от нового потрясения и без того убитую горем вдову, считали, что этого требует и память об Аврааме Линкольне. Опять задача допускает два решения! Но каковы бы ни были мотивы тех лиц, которые спасли от наказания Джона Паркера, они одновременно помешали узнать у него многое, что могло пролить свет на драму в театре Форда. У Паркера, судя по сохранившимся документам, вообще не были взяты показания, по крайней мере судебными властями. Значило ли это, что кому-то помешали бы его показания? Не был допрошен человек, который должен был охранять президента и которого не оказалось на месте как раз в момент совершения преступления. Паркера не упоминали в официальном описании убийства президента, его не вызывали свидетелем на процессе заговорщиков.

Последующая карьера Паркера не лишена интереса. В ноябре 1865 г. он вновь получил замечание за неподобающее поведение — и опять без последствий. По-иному сложилось дело, когда 27 июля 1868 г. его нашли спящим на посту — через две недели он уже был уволен из полиции за «грубое пренебрежение долгом». И как раз в данном случае Паркер был виновен куда меньше, чем ранее, — все свидетели единодушно показали, что он был болен в этот злополучный для него день 27 июля. Тем не менее наказание не заставило себя ждать. Означает ли это, что на сей раз не оказалось той спасительной руки, которая в прошлом поддерживала Паркера в куда более сложных ситуациях? Американский историк О. Эйзеншимл указывает, что за несколько недель до исключения Паркера из рядов полиции ушел в отставку военный министр Стентон. Но и, по признанию Эйзеншимла, не имеется данных, которые свидетельствовали бы о существовании связи между этими двумя столь несхожими событиями.

О дальнейшей судьбе Паркера после отставки просто ничего не известно — он с этого времени совершенно исчезает со страниц истории, нет никаких доказательств его участия в заговоре. Более того, вовлечение такого человека, как Паркер, в заговор не очень правдоподобно.

Этого нельзя сказать о ряде других лиц, действия которых были по крайней мере подозрительны и степень участия в заговоре, вероятно, не меньшей, чем у тех, кто был отдан под суд военного трибунала. Во время своего бегства из Вашингтона Бут делал остановки у своих знакомых. Эти люди (полковник С. Кокс, Т. Джонс и другие), дававшие приют убийце, перевозившие его через Потомак, явно были его сообщниками, во всяком случае участниками южного подполья. Однако их не предали суду. Трое офицеров армии конфедератов: капитан Джетт, лейтенант Раглс и лейтенант Бейнбрндж, которым Бут открыл, кто он, помогли ему укрыться на ферме Гаррета. Более того, заметив приближение отряда, посланного для поимки Бута, Бейнбридж и Раглс поскакали на ферму, чтобы предупредить убийцу об опасности. Если бы Бут послушался их совета, ему, вероятно, удалось бы снова скрыться от погони. Все трое были арестованы, доставлены в Вашингтон, но никто из них не был привлечен к ответственности, а Джетту даже дали возможность выступить в качестве свидетеля обвинения. Все это были либо южане, либо сторонники южан. Все они были, несомненно, виновны, их вина могла быть с легкостью доказана, а самый суровый приговор был бы с удовлетворением встречен общественным мнением, требовавшим возмездия для сообщников и вдохновителей убийцы.

Были еще двое, которым также разрешили выступить в качестве свидетелей, хотя их участие в заговоре не вызывало сомнений и прокурору было бы нетрудно добиться обвинительного приговора в суде. К ним принадлежит, во-первых, Джон Ллойд, содержатель трактира в окрестностях столицы, который участвовал в заговоре Бута, ставящем целью похищение Линкольна, впоследствии скрывал оружие заговорщиков, наводил на ложный след полицию, преследовавшую убийцу. И во-вторых, жилец в пансионате миссис Саррет, Луис Вейхман, по всей видимости участвовавший в замыслах Бута куда больше, чем восемь обвиняемых на процессе. Правда, оба, и Ллойд и Вейхман, стали свидетелями обвинения, но почему им разрешили уйти от ответственности, так и осталось неясным.

Были также люди, которых по логике вещей должны были привлечь за помощь, оказанную Буту, — Гаррет и его семья, на их ферме укрылся убийца. В связи с убийством президента были арестованы южные разведчики, в том числе супружеская пара Томас и Нэнни Грин. Именно в их вашингтонском доме возник еще зимой 1863 г. план похищения Линкольна. Автором этого плана был (по его собственному позднейшему признанию) южный шпион Томас Н. Конрад. Президента намеревались похитить, организовав засаду на дороге. Однако Линкольн в этот раз ехал в сопровождении воинского эскорта. После этой неудачи Конрад отказался от осуществления своего плана, считая его слишком рискованным.

По всей вероятности план Бута, связанного с южным подпольем, возник как повторение плана Конрада. Это приводит к мысли об участии супругов Грин в планах Бута. Имеются косвенные данные, связывающие семью Грин также с Джоном Сарретом и его матерью. Тем не менее после непродолжительного заключения супруги Грин были в мае 1865 г. освобождены из-под ареста. Был выпущен на свободу также богатый купец из Балтимора А. Престон Парр, неохотно признавшийся в том, что знал Джона Саррета, доставлявшего его письма к сыну — офицеру армии южан, и в том, что миссис Парр была хорошо знакома с супругами Грин. Агенты Лафайета Бейкера арестовали и целый ряд других лиц, по их мнению, замешанных в заговоре. Архив не позволяет дать ответ ни о мотивах ареста, ни о причинах освобождения этих людей. К числу подозрительных следует отнести и хозяйку квартиры, где жил Льюнс Пейн, миссис Брэнсон, и некоторых из поклонниц и любовниц Бута, несколько актеров и работников сцены в театре Форда.

Полиция задержала и вскоре отпустила также ряд крупных южных разведчиков, связь которых с заговорщиками не была доказана (вернее, ее по-настоящему и не пытались доказать). К их числу относился, например, Б. Ф. Фиклин, занимавшийся помимо шпионажа контрабандным ввозом хлопка с Юга. Фнклин устраивал дела миссис Хелм, вдовы генерала южной армии. А миссис Хелм приходилась родной сестрой Мэри Линкольн.

Такими полудельцами, полушпионами, вполне шпионами и диверсантами, засланными из южных штатов или навербованными из числа «медноголовых», кишела столица. Были ли они связаны с Бутом, каковы их контакты с влиятельными лицами в Вашингтоне? Имевшиеся улики не были изучены полицейскими и военными властями, которые вели расследование обстоятельств убийства Линкольна.

Историки уже давно ломают голову над тем, почему ряду заведомых участников заговора удалось ускользнуть от правосудия при явном содействии властей, почему не были приложены усилия для расследования роли людей, подозреваемых в преступной связи с заговорщиками, почему власти предпочли обрушить кару лишь на часть заговорщиков, преимущественно на незначительные, мелкие фигуры. Имелась ли какая-либо система в этом разделении на тех, кого преследовали в полную силу закона, и на тех, которым дали возможность уйти от возмездия?

Найти систему нелегко, но О. Эйзеншимл выдвинул гипотезу, заслуживающую внимания. Если исходить из того, что Бут имел каких-то могущественных союзников и покровителей, то он мог сообщить о них только лицам, пользовавшимся его доверием, или тем, кого он таким образом хотел подстрекнуть к оказанию ему помощи во время бегства. Такими людьми не могли быть пьяница-трактирщик Ллойд, Л. Вейхман, которого актер всегда недолюбливал, или тем более люди, не видевшиеся с Бутом в течение более или менее длительного времени. Но заговорщик дважды беседовал с глазу на глаз с миссис Саррет в самый день убийства Линкольна. Бут мог рассказом о могущественных друзьях подбодрить своих подручных — Пейна, Геролда, Этцеродта, Арнолда, О’Лафлина. Убийца вряд ли рискнул бы сообщить встреченным по пути офицерам армии Конфедерации, что он связан с могущественными людьми на Севере, — это могло бы лишь оттолкнуть южан. Иное дело — доктор Мадд, давно знакомый с актером и оказавший ему помощь во время бегства. Конечно, люди типа Пейна и Геролда должны были попасть на скамью подсудимых как наиболее активные помощники убийцы президента. Однако остальных подсудимых, быть может, выделило из ряда других участников заговора лишь знание секретов Бута.

Круг тайных помощников актера или людей, посвященных в его планы, мог быть более многочисленным, чем это было раскрыто следствием. Например, в дни, когда за ним охотились целые армейские подразделения, в военное министерство приходили из разных мест — из Нью-Йорка, Канады — иронические письма, подписанные: Д. У. Бут. Осталось неизвестным, были ли это дурного тона шутки или сознательные попытки сбить с толку власти, занятые поиском преступника. Значительно более любопытный факт — в ряде мест об убийстве президента узнали до того, как об этом могло стать известным из Вашингтона. В Сент-Джозефе, штат Миннесота, городке, не имевшем тогда телеграфа, уже 14 апреля распространилась весть, что Линкольн убит. В городке Манчестер штата Нью-Хемпшир — та же картина. Газета «Виг», издававшаяся в городе Мидлтаун штата Нью-Йорк, сообщала уже во второй половине 14 апреля, что Линкольн пал от руки убийцы. Напомним, что выстрел в театре Форда раздался поздно вечером, около 10 часов 30 минут. Ни одному из представителей властей, видимо, не пришло в голову расспросить редактора «Вига» о столь таинственном происшествии. По крайней мере архивы молчат по этому вопросу. Но они сообщают немало других примечательных фактов, связанных с трагедией в театре Форда, бегством и розыском убийцы президента.

Американский Фуше

Непосредственно после преступления Бута считали главою заговорщиков, а остальных участников заговора — его подручными. Правда, уже судебный процесс выяснил, что эти лица имели свои особые задания — организацию покушения на Сьюарда и других государственных деятелей. Этот заговор был освещен со многими подробностями (хотя некоторые наиболее важные моменты и здесь остались в тени). Но может быть, существовал, оставаясь скрытым, другой заговор, который только и позволил первому увенчаться успехом? Может быть, этот второй заговор дал возможность Буту беспрепятственно войти в ложу президента и произвести роковой выстрел?

Главным органом, в задачу которого входила борьба с неприятельскими агентами, заговорщиками, была национальная сыскная полиция — одно из учреждений, находившихся в подчинении военного министерства. Руководителем национальной сыскной полиции был полковник (позднее генерал) Лафайет Бейкер, в недавнем прошлом удачливый разведчик северян. О Лафайете Бейкере придется немало говорить на последующих страницах; от того или иного истолкования его действий зависит вся картина заговора (или заговоров), приведшего к гибели Авраама Линкольна. Поэтому сейчас будет весьма кстати ближе познакомить читателей с такой красочной фигурой, как полковник Бейкер.

Условия Гражданской войны в США (1861–1865) наложили сильный отпечаток на секретную службу северян и южан. На Севере центральный государственный аппарат, включая армейские круги, накануне войны буквально кишел сторонниками южных мятежников или по крайней мере сочувствующими рабовладельческой Конфедерации и поборниками примирения с ней любой ценой. Секретную службу пришлось фактически строить с самого начала. Она стала пополняться различными людьми. Одни шли в нее, охваченные общим подъемом народной борьбы против рабовладельческого мятежа, другие — во имя интересов собственной карьеры, в погоне за чинами и золотом, причем среди них также оказывалось немало сторонников компромисса с Югом. Были, впрочем, и расчетливые честолюбцы, не обделенные ни умом, ни энергией, ни силой воли, которые делали ставку на использование народных настроений, ожесточенной борьбы против рабовладельцев, чтобы изображая непреклонных борцов с мятежниками, добиваться личного продвижения, почестей и власти.

К их числу, несомненно, принадлежал и 36-летний уроженец Нью-Йорка Лафайет Бейкер, внук одного из известных деятелей войны английских колоний в Северной Америке за независимость. К 1861 г. за плечами Бейкера был уже немалый опыт странствий по стране, участия в наведении жесткого буржуазного «порядка» в Сан-Франциско. Бейкер — член городского «комитета бдительности» и на этом посту проявил уже свои способности к сыскной службе. Опытный стрелок, не раз пускавший в ход револьвер, когда ему это казалось выгодным или безопасным, Лафайет Бейкер считал полезным носить и маску пуританского ханжества: избави бог осквернить свои уста «вульгарным» словом или рюмкой спиртного.

В январе 1861 г., когда в воздухе уже пахло порохом, этот крепко сколоченный человек с рыжей окладистой бородой и холодными серыми глазами почувствовал, что настало его время. Покинув Западное побережье, Бейкер явился в Вашингтон на прием к командующему северян генералу Скотту. Бейкера ввели в кабинет к усталому старику, совершенно растерявшемуся в хаосе и неразберихе первых месяцев Гражданской войны. Скотт не знал, кому доверять в условиях, когда множество кадровых офицеров уже дезертировало, а другие ждали только удобного случая, чтобы перебежать на сторону неприятеля.

Бейкер умел войти в доверие. Ловко вставленное в разговор мимолетное упоминание, что отец Бейкера сражался под командованием Скотта в войне против Мексики, растрогало старого генерала и расположило его к, может быть, слишком самоуверенному, но, видимо, неглупому посетителю. Скотт сам упомянул о трудностях, вызванных полным отсутствием информации о противнике. Бейкер тут же вызвался помочь добыть нужные сведения. Он готов отправиться в столицу мятежников Ричмонд и вернуться с нужной информацией. Генерал принял предложение и тут же передал посетителю десять 20-долларовых бумажек на расходы.

Желая продемонстрировать свои способности, Лафайет Бейкер немедля отправился в дорогу. Он не взял с собой ни револьвера, ни федерального (т. е. северного) паспорта, которые могли его выдать. Бейкер решил путешествовать под видом бродячего фотографа (в те годы подобное занятие являлось еще новым делом). Новоиспеченный разведчик запасся огромной фотографической камерой — меньших тогда не было — хотя лишь смутно представлял, как с ней обращаться.

Бейкер действовал в одиночку, и об его экспедиции не был поставлен в известность ни один из командиров северян. Поэтому большие трудности пришлось преодолевать при переходе через линию фронта. Выручала фотокамера: он с готовностью делал снимки и обещал позднее доставить карточки. Шансы получить их у снявшихся были невелики. Однажды, под предлогом съемки военного лагеря, Бейкер кочевал с холма на холм, потом скрылся в находившемся неподалеку лесу и вскоре очутился в расположении южан. Так по крайней мере казалось Бейкеру, пока перед ним не вырос… часовой северян. Разъяренные любители фотографии быстро отослали Бейкера под конвоем как захваченного шпиона южан к генералу Скотту. Пришлось опять начинать сначала. Второй раз Бейкера арестовали, когда он попытался незаметно пристроиться к шедшему на фронт полку. Тогда Бейкер махнул рукой на фотокамеру и, подкупив окрестного фермера, вскоре действительно по укромным тропинкам добрался до линии конфедератов.

Его сразу же арестовали первые двое повстречавшихся ему солдат-южан. Но ярому противнику спиртного удалось подпоить конвоиров и удрать лишь затем, чтобы вскоре быть снова задержанным, на этот раз кавалеристами. Все свое путешествие по южным штатам Бейкер проделал главным образом по этапу, в качестве арестанта, что, однако, совсем не мешало ему заниматься шпионажем. Доставленный под стражей к известному южному генералу Борегару, Бейкер получил от того любезное обещание немедля повесить его, как только будет окончательно установлено, что он шпион «проклятых янки» (так на Юге называли северян). Однако полной уверенности у Борегара не было — вводили в заблуждение фальшивые бумаги на имя Сэма Менсона, калифорнийца, которого Бейкер встречал на Западном побережье. Менсон был сыном судьи из южного штата Теннесси. При Бейкере были обнаружены также сфабрикованные в Вашингтоне различные письма и деловые бумаги.

Впрочем, условия заключения оказались не очень суровыми — некоторое время штаб Борегара просто забывал, за множеством дел, сообщить, в чем подозревали человека, именующего себя Менсоном. Оставшиеся золотые монеты в десять долларов помогли Бейкеру не только получить право гулять по окрестностям в сопровождении конвоира, но и, подпоив своего стража, совершать прогулки в полном одиночестве. Но он избежал искушения бежать и вернулся в тюрьму. А тем временем там уже было получено извещение, что он арестован по подозрению в шпионаже. Один из заключенных, выдавая себя также за арестованного агента северян, попытался войти в доверие к Бейкеру. Конечно, без успеха. Однажды к Бейкеру в тюрьме подошла молодая женщина, раздававшая заключенным книги религиозного содержания. Филантропка шепнула, что она собирается перебраться на территорию Севера к сестре и надеется получить пропуск Борегара, не нужно ли что-либо передать в Вашингтон? Мнимый Менсон вежливо отклонил услуги незнакомки. (Следующая их встреча произошла уже на территории, занятой Севером, когда начальник федеральной секретной службы Бейкер столкнулся со шпионкой Юга Белл Бойд.)

Для расследования его дела Бейкер вскоре был доставлен в Ричмонд, причем по дороге ему удалось высмотреть немало полезного. Неожиданно по прибытии в столицу южан заключенному сообщили, что его желает видеть президент рабовладельческой Конфедерации Джефферсон Девис, руководивший шпионажем и контрразведкой. «Вы посланы сюда в качестве шпиона», — в упор, пытаясь огорошить арестованного, заявил ему Девис. Но Бейкера нелегко было сбить с толку: он ответил потоком жалоб на незаконный арест человека, занимавшегося нормальной деловой деятельностью. Президент южан всем своим видом показывал, что не верит ни одному слову. Бейкер был отправлен в тюрьму, где он с тревогой ожидал нового вызова к Девису. Во время повторного допроса президент задал Бейкеру целый ряд вопросов, касающихся северной армии. Тот попытался ограничиться выдачей каких-то крох маловажной информации, стараясь вместе с тем не сообщать явной лжи. Казалось, что его дела улучшаются. Но Бейкер недаром был настороже. Неожиданно Девис спросил, кого из жителей своего родного города Ноксвилля в Теннесси знает мистер Менсон. Бейкер, обливаясь холодным потом, с трудом выдавил из себя несколько фамилий. Он понимал, что предстоит выдержать очную ставку. Действительно, Девиз позвонил и передал вошедшему на зов клерку какую-то записку. Это был приказ привести кого-либо родом из Ноксвилля. Бейкера могло спасти лишь чудо! Он сидел в кабинете Девиса у самой двери и успел заметить, что в приемной у секретаря люди, вызванные к президенту, записывали свои фамилии на бумажных карточках… Дежурный потом относил эти карточки к Девису.

Клерк, получивший указание президента, вскоре вернулся с каким-то человеком, также записавшим свое имя на карточке. Пока президент был занят другими делами, Бейкер успел бросить косой взгляд на карточку — там стояло имя Брок. Когда же человека ввели в кабинет президента южан, Бейкер решил, что единственный шанс на спасение — взять разговор в свои руки. «А, Брок! — воскликнул он. — Как вы поживаете, дружище?» «Вы знаете этого человека?»— спросил Девис вошедшего, указывая на Бейкера. Ошеломленный Брок пролепетал: «Да… но я не могу вспомнить сейчас его фамилию». Бейкер поспешил на помощь: «Менсон, разве вы не знаете сына судьи Менсона, уехавшего в Калифорнию?» «Сэма Менсона?»— спросил в раздумье Брок. «Конечно!» — «Ну, в таком случае я вас вспомнил».

Девис поверил. Но опасность еще не вполне миновала. На другой день в камеру Бейкера явился Брок. Разведчику северян не нужно было объяснять: житель Ноксвилля пришел убедиться, что он не ошибся, признав «земляка». Бейкер на этот раз предоставил инициативу в разговоре своему собеседнику, ограничиваясь неопределенными замечаниями и умело оперируя немногими известными ему сведениями о Ноксвилле. Бейкер делал вид, что понимает намеки на совершенно не известные ему городские происшествия, и хохотал над столь же непонятными ему ссылками на местную скандальную хронику. Интервью закончилось благополучно, и через несколько дней Бейкер был выпущен на свободу, подписав обязательство не покидать без разрешения Ричмонд. Однако, бродя по улицам южной столицы, он не раз замечал за собой слежку. Южным сыщикам, впрочем, не хватало опыта, им так и не удалось проследить многочисленные прогулки «Менсона», неизменно пополнявшего свои сведения о боевых силах южан.

Во время одной из таких особенно удачных прогулок его окликнули: «Бейкер? Что вы здесь делаете?» К нему приближался один из его знакомцев по прежней бурной жизни. Бейкер в ответ ледяным тоном разъяснил ошибку: он никакой не Бейкер и никогда не знал джентльмена, носящего эту фамилию. Его собственная фамилия Менсон… И хотя ему удалось отвязаться от совершенно огорошенного приятеля, дольше оставаться в Ричмонде было опасно, да и не имело смысла. Надо было поскорее доставить собранные сведения генералу Скотту.

Началась полная приключений обратная дорога. Новые аресты, новые ловкие маневры и в самом конце — бегство на утлом боте под пулями южан на другой берег Потомака, занятого северянами.

Принесенная информация оказалась очень полезной. Бейкер сразу стал важным лицом в формировавшейся секретной службе северян, а вскоре фактически возглавил контрразведку. Его называли «американский Фуше», и даже более опытные западноевропейские коллеги стали внимательно приглядываться к его «технике».

Таков был глава национальной сыскной полиции, которая, как и другие органы, подчиненные военному министру Стентону и ответственные за охрану президента, ничего не сделала для предотвращения покушения. Ведь достаточно было присутствия нескольких детективов или полицейских, чтобы надежно преградить путь Буту. Было ли все это результатом небрежности, ошибки или злого умысла? Следствием неисполнения приказа или того, что необходимого приказа не было отдано?

То, что жизни президента давно угрожала вполне реальная опасность, не составляло секрета ни для Л. Бейкера, ни для Э. Стентона, которые даже докладывали об этом самому Линкольну. Президент держал в ящике своего рабочего стола более 80 писем, авторы которых угрожали ему убийством. Далеко не все эти анонимные послания исходили от маньяков, охваченных жаждой крови! В 1861 г. заговорщики в Балтиморе готовили покушение на Линкольна. Слухи о намерении убить президента поступали и в течение всего следующего 1862 г. Северные разведчики, действовавшие в Ричмонде, сообщали, что несколько богатых виргинских рабовладельцев создали специальный фонд, предназначенный в награду убийце Линкольна. Одновременно контрразведка Бейкера установила, что отдельные группы «медянок» подписывали кровью клятву убить президента.

19 марта 1864 г. ведущая северная газета «Нью-Йоркская трибуна» опубликовала письмо, присланное с Юга, в котором излагался разработанный плантаторами план похищения Линкольна. 150 вооруженных людей должны были проникнуть в Вашингтон и захватить президента в Белом доме или во время поездки в экипаже. Должны были быть подготовлены заранее тайные станции, где похитители могли бы менять лошадей. Аналогичные известия не раз проникали в печать. В августе 1864 г. в Линкольна стреляли — пуля продырявила шляпу президента, покушавшийся сумел скрыться. В ноябре 1864 г. разведчик северян сообщил из Канады, что находящиеся там руководители южной секретной службы, поддерживая тесную связь с Ричмондом и своими людьми в Вашингтоне, начали готовить новое покушение. Еще через месяц в одной южной газете было напечатано объявление, предлагавшее миллион долларов за убийство Линкольна, Джонсона и Сьюарда. В военном министерстве в Вашингтоне имелись сведения, что будет предпринята попытка убийства Линкольна в день вторичного вступления на пост президента — 4 марта 1865 г. В действительности засада ожидала президентский экипаж 20 марта, и, вероятно, лишь счастливая случайность спасла тогда Линкольна.

Словом, предупреждений и угрожающих сигналов было более чем достаточно (выше приведены лишь некоторые из них), и для беспечности не было никаких оснований. Когда произошла трагедия в театре Форда, война, вопреки часто высказывавшемуся мнению, еще не окончилась. Хотя главная армия южан под командованием Р. Ли капитулировала, конфедераты продолжали военные действия в Техасе, Алабаме, Теннесси, их летучие отряды орудовали всего в каких-нибудь тридцати милях от Вашингтона — в графстве Лаудон, расположенном в штате Виргиния. И наконец, по всей видимости, у военного министерства были веские доказательства, не позволявшие отнести сведения о планах убийства к числу непроверенных слухов. Оно было информировано о том, кто именно готовит покушение на президента, знало, что к числу заговорщиков принадлежит также известный актер Бут!

Сделанные с большим запозданием — через несколько десятилетий — признания некоторых осведомленных современников, а также найденные архивные документы приводят к очень важному выводу. Оказывается, Л. Вейхман (жилец пансионата М. Саррет) еще 20 февраля 1865 г. сообщил капитану Д. Глизону и еще одному офицеру, Макдевитту, о подозрениях, возникших у него в связи с посещением театральной знаменитостью актером Бутом скромного дома вдовы Саррет и тайными ночными совещаниями, которые он вел с хозяйкой, ее сыном и другими лицами, в том числе с южным агентом, именующим себя Августом Хауэллом. 20 февраля 1865 г. Вейхман уведомил Глизона о плане похитить Линкольна в день его официального вступления на второй срок на пост президента. Глизон довел об этом до сведения военного министра Стентона. (К этому эпизоду нам еще придется вернуться ниже.)

В свою очередь, как признал позднее Саррет, Бут и его сообщники получили известие о том, что правительство располагает информацией об их плане. Более того, 24 марта был арестован южный шпион Хауэлл, навещавший пансионат Мэри Саррет. Военное министерство не сделало никаких выводов из того, что арест Хауэлла по существу подтверждал сведения Вейхмана. Л. Бейкер, умевший, когда надо, выуживать истину у арестованных агентов врага, на этот раз не принял никаких мер, чтобы основательно допросить Хауэлла. (Справедливости ради добавим, однако, что через несколько десятилетий Вейхман — он умер в 1902 г. — написал историю заговора. Рукопись была опубликована лишь в 1975 г. Издатель ее отмечает, что свидетельства Вейхмана подрывают версию о Стентоне как организаторе конспирации, приведшей к убийству Линкольна[712].) Почему небыли приняты меры по наблюдению за Бутом и другими заговорщиками, почему, наконец, они не были арестованы в то время, когда власти брали под стражу сотни людей, подозреваемых в значительно менее серьезных преступлениях?

Наконец, утром 5 апреля последовало еще одно предупреждение. Линкольн находился на военном корабле «Малверн», неподалеку от южной столицы Ричмонда, которая должна была вот-вот перейти в руки северян. На борт «Малверна» прибыл бригадный генерал Эдвард Рипли, попросивший свидания с президентом по неотложному делу. Рипли привез с собой южного дезертира, солдата, служившего сотрудником секретной службы Конфедерации. Южный разведчик, видя, что Конфедерация терпит крушение, предпочел сменить нанимателя и, чтобы быть хорошо принятым в неприятельском лагере, решил сообщить важное известие. Перебежчик служил в «специальном бюро» южной разведки под начальством Д. Рейнса. Как хорошо знали на Севере, Рейнсу поручались особо важные «специальные поручения». По утверждению солдата, Рейнс отправил из Ричмонда особую группу для совершения покушения на руководителей правительства в Вашингтоне.

Линкольн, кажется, отказался видеть перебежчика. Мы говорим «кажется», поскольку известны многочисленные анекдоты, должные свидетельствовать о полном равнодушии президента к ограждению личной безопасности. Л. Бейкер рассказывает, что, когда он принес Линкольну два анонимных письма, содержащих угрозу убийства, президент иронически улыбнулся и заметил: «Однако, мистер Бейкер, почему они хотят убить меня? Если меня убьют, они рискуют иметь дело с еще более скверным человеком, чем я». Часто повторяют фразу, якобы сказанную Линкольном: «Я не могу пытаться защитить себя от всех опасностей, если только не замкнусь в железном сундуке». Эти и аналогичные высказывания, приписываемые президенту, прежде всего не очень достоверны, так как явно как бы заранее оправдывают власти, не принявшие меры к охране Линкольна. Не пытались ли авторы этих рассказов свалить на самого президента ответственность за то, что не было предотвращено трагически окончившееся покушение? Сама настойчивость, с которой приводились эти фразы, возможно, никогда не произносившиеся президентом, свидетельствовала, насколько военное министерство и полиция нуждались в таких, пусть шатких, доводах. Ибо даже если допустить, что Линкольн действительно был человеком, полностью игнорирующим опасность, то это нисколько не извиняет пренебрежение своим долгом со стороны лиц, которым была вверена охрана главы государства.

На деле, однако, имеются документальные доказательства, что Линкольн, как трезвый политик, учитывал возможность покушения и принимал меры предосторожности, хотя действительно терпеть не мог присутствия многочисленной стражи в пышных парадных мундирах. Более того, если верить одному из охранников Белого дома, Уильяму Круку, президент днем 14 апреля на пути в военное министерство выразил мрачные предчувствия. «Крук, — сказал Линкольн, — вы знаете, есть люди, желающие моей смерти. Я не сомневаюсь, что они добьются своего». Показания Крука подтверждаются тем, что одной из целей Линкольна при посещении военного министерства было попросить надежного сопровождающего на вечер, когда президент должен был присутствовать на комедии «Наш американский кузен» в театре Форда.

Линкольн попросил в своей обычной шутливой манере послать в театр вместе с ним одного из сотрудников военного министерства, майора Томаса Экерта. «Я видел, как он гнул руками кочергу, пять штук одну за другой. Мне кажется, он как раз тот человек, которого мне нужно взять с собой сегодня вечером. Могу я его получить?» Стентон решительно отказал, сославшись на то, что у Экерта много важных дел в министерстве. Линкольн по обыкновению добродушно воспринял этот отказ. Тем не менее президент зашел в шифровальную комнату телеграфа, расположенную в здании военного министерства, и лично попросил находившегося там Экерта сопровождать его в театр. Офицер, учитывая отказ военного министра, предпочел, видимо, не вызывать недовольства своего непосредственного начальника, отличавшегося суровым и желчным характером, и заявил, что он будет очень занят вечером. Тогда Линкольн неохотно сказал, что возьмет с собой майора Рэтбоуна, хотя предпочел бы иметь именно Экерта.

Как объяснить этот эпизод, о котором умолчал Стентон, рассказывая о последнем свидании с президентом, и который всплыл на свет более чем через полстолетия, когда в 1917 г. были опубликованы воспоминания сотрудника военного министерства Д. Бейтса «Линкольн на телеграфе»?[713] Уже известный нам историк О. Эйзеншимл исследовал сохранившуюся корреспонденцию военного министерства за вечер 14 апреля и убедительно доказал, что Экерт не принимал и не посылал никаких важных телеграмм. Короче говоря, у руководителя военного телеграфа не было никакой спешной работы в тот вечер. Экерт ушел со службы к ужину, поручив наблюдение за телеграфом Бейтсу, тогда молодому чиновнику, на которого не оставили бы важное дело. В 10 часов вечера, когда разыгралась трагедия, майор мирно обретался дома, готовясь бриться… Стентон не только не отпустил Экерта, но и сам отказался идти вместе с Линкольном, опять-таки объяснив это спешной работой. Имеются доказательства, что в эти часы он не делал ничего серьезного. Работа была лишь предлогом.

Д. Бейтс, большой поклонник Стентона, мотивирует отказ поручить Экерту сопровождать президента тем, что военный министр был вообще против всей этой затеи с театром. Известно, что Стентон неоднократно предупреждал президента о грозившей опасности, почти насильно приставлял к нему военный эскорт. Может быть, он не хотел, догадывается Бейтс, «поощрять» посещение театра. Однако, зная об угрозе покушения, Стентон, казалось бы, должен был принять особые меры предосторожности, убедившись, что Линкольн все равно не пропустит спектакля, о посещении которого президентом было заранее объявлено в газетах.

Военный министр согласился отпустить майора Генри Рэтбоуна. Этот молодой светский щеголь явился в ложу со своей невестой. Судя по всему, нежная пара была приглашена Линкольном еще до того, как он обратился с просьбой к Стентону об Экерте. Рэтбоун, по-видимому, явился в театр без оружия, явно менее всего предполагая, что в его обязанности входит охрана президента. Беспокоясь о безопасности Линкольна, военный министр мог расставить караулы вокруг театра Форда, часовых у ложи президента, прислать в зал сотрудников секретной службы Лафайета Бейкера, а не перепоручать все обязанности по охране пьянице Джону Паркеру.

Между тем было обстоятельство, которое, казалось, требовало снова вернуться к вопросу об охране президента. Приглашенный президентом генерал Грант намеревался посетить театр Форда. Об этом было объявлено в газетах, и немало народа запасалось билетами в надежде взглянуть на победоносного полководца, только что принявшего капитуляцию главной армии врага. Однако за несколько дней до этого Мэри Линкольн в одном из своих припадков беспричинного раздражения устроила оскорбительную сцену жене Гранта. После этого трудно было ожидать, что миссис Грант будет сопровождать своего мужа на спектакль «Наш американский кузен». К тому же Грант узнал от жены, что Стентон и его супруга, также приглашенные Линкольном, не будут в театре. Генерал, по-видимому, колебался, стоит ли ему идти одному или, рискуя оказаться невежливым, в последний момент изобрести благовидный повод для отказа. Колебания Гранта кончились, когда, посетив военное министерство, он услышал из уст Стентона, что присутствие обоих — президента и главнокомандующего армией — усиливает вероятность покушения. После этого разговора Грант зашел к Линкольну и сообщил, что должен вечером покинуть Вашингтон. Предлогом была избрана необходимость повидаться с детьми. Президент был явно огорчен отказом Гранта, но заявил, что публика, надеявшаяся увидеть генерала, не должна быть окончательно разочарована. Он, Линкольн, непременно пойдет в театр.

Ни Стентону, ни Гранту, видимо, не пришло в голову, что неявка генерала устраняет опасность только для него, нисколько не уменьшая угрозы для жизни президента. Вряд ли убийц остановило бы то, что в ложе находилась одна, а не обе намеченные жертвы. Но присутствие Гранта сделало бы задачу заговорщиков много сложней. Генерала сопровождала бы военная свита, у ложи, вероятно, были бы поставлены часовые, вряд ли посторонний человек сумел бы войти в нее и приблизиться к президенту прежде, чем он был бы задержан адъютантами Гранта. Но генерал уехал, а охрана ложи была возложена на Джона Паркера. Бут встретил карету Гранта, увозившую его к вокзалу. Быстро наведенные справки убедили Бута, что генерал вместе с женой действительно отбыли в штат Нью-Джерси. Неизвестно, был ли Бут заранее осведомлен об этом отъезде. Несомненно, после того как актер узнал об этом, он продолжал подготовку к покушению, может быть, даже утвердившись в намерении совершить его, когда отпало столь серьезное препятствие.

Бут пишет вице-президенту

Убийца Линкольна Джон Уилкс Бут родился в семье известного актера, вскоре совершенно спившегося. Он был девятым из десяти детей, любимчиком матери. Следуя примеру отца и старшего брата, Бут в 1856 г. поступил актером в труппу театра в Балтиморе. Из него не получился по-настоящему талантливый артист, хотя Бут и завоевал шумную популярность, выступая в трагических ролях. В годы Гражданской войны он уже был знаменитостью, звездой, получавшей баснословные по тому времени гонорары. Вместе с тем он занимался и какими-то коммерческими спекуляциями. Красивый, надменный, с хорошо отрепетированными аристократическими манерами, Бут стал кумиром женщин. Этому не мешало даже то, что этот кумир публики все более становился настоящим пропойцей. Бут примкнул к южанам, хотя его старшие братья являлись сторонниками Севера, и стал сотрудником их разведки.

В его голове перемешались ходульная романтика мелодрамы с выспренней риторикой плантаторских ораторов, шлак дутых идолов и лживых идеалов, которыми южане старались прикрыть оголенный цинизм своей политической программы. С привычным лицемерием они, витийствуя, рисовали себя утонченной аристократической элитой, отстаивающей высшие духовные ценности от покушений тупого, невежественного плебса, своекорыстных торгашей и северных мужланов, драпировались в тогу древнеримских республиканцев, приносящих себя в жертву на алтарь свободы, а иной раз даже пытались принять обличив наследников Вашингтона и Джефферсона, защищающих Юг от завоевателей янки. Опьяненный театральной известностью и еще более одурманенный алкогольными парами, Бут уже видел себя героем античной трагедии, в ореоле всемирной славы — она, конечно, будет уготована благородному мстителю, который спасет Юг от деспота — «короля Эба», как злобно именовали Линкольна конфедераты и «медноголовые».

В течение всей осени 1864 г. актер вел деятельную подготовку к похищению Линкольна, которое, по мнению Бута, нанесло бы смертельный удар по морали Севера и вдохнуло новые силы в уже отчаявшихся южан. Его намерения отнюдь не были просто бредом фанатика и безумца, а деловым планом, одобренным южной разведкой и систематически, почти с маниакальной настойчивостью, проводимым в жизнь.

Осуществление похищения было невозможно без помощи значительного числа лиц. Нужны были люди для нападения на детективов, обычно (хотя и не всегда) охранявших президента. Бут предусматривал разные варианты похищения Линкольна — на улице, при поездке или прогулке, а также во время нахождения в театре (намечалось погасить свет, запереть дверь в зрительный зал и, связав, увезти президента из ложи для почетных посетителей). Потребовалось организовать заставы, где похитителей должны были ожидать свежие смены лошадей, лодки для переправы через Потомак. Подручные Бута были хорошо отобраны. Джон Саррет считался знатоком лошадей и хорошо знал Южный Мэриленд, куда часто ездил в качестве курьера-агента разведки южан; Льюис Пейн должен был физически одолеть сильного от природы Линкольна при похищении; Геролд часто охотился к югу от Вашингтона и знал там верные укрытия, незнакомые даже Саррету; Этцеродт владел лодкой в порту Табако и был знаком с лицами, занятыми контрабандой в военное время; Арнолд и О’Лафлин были школьными товарищами Бута, которым он доверял, и ревностно служили в южной армии[714].

Нет сомнения, что подготовка велась со всей тщательностью. Бут заранее пытался снять в аренду подвал одного из столичных домов близ Потомака, который мог бы служить временной тюрьмой для похищенного президента. Джон Саррет вел переговоры с руководителями южных диверсантов в Мэриленде и Виргинии.

Наряду с планами Бута похитить президента такие же намерения были и у других групп, действовавших тайно друг от друга. Бут постоянно подозревал о их существовании. Джон Саррет утверждал в 1870 г., что какая-то группа помимо Бута имела аналогичные планы. Один их таких заговоров под руководством южного разведчика T. Н. Конрада известен, а сколько осталось неизвестных?[715]

Бут был в числе тех, кто слушал речь Линкольна, произнесенную им при вторичном вступлении на пост президента 4 марта 1865 г. Военные новости требовали быстрых действий — Конфедерация доживала последние недели. Бут спешно созвал свою команду — сохранилась телеграмма, которую он 13 марта направил М. О’Лафлину в Балтимору: «Не бойтесь, что забыли о вашем деле; лучше приезжайте немедленно».

В конечном счете не было сделано попытки осуществить ни один из планов похищения — помешали различные случайности. Даже верные сподручные Бута стали выражать сомнения и желание выйти из игры. Дело дошло до перебранки и взаимных угроз. Новости с Юга делали бессмысленным план похищения — Линкольна было уже некуда увозить.

Друзья актера были готовы во всем винить алкоголь. Бут неумеренно пил «с горя» после того, как пришло известие о капитуляции 9 апреля армии генерала Ли. Правительственная версия была противоречивой. С одной стороны, власти стремились доказать, что Бут действовал по прямому указанию Джефферсона Девиса и других руководителей Конфедерации. Однако тогда возникал неудобный вопрос: каким образом северная секретная служба, военное министерство проморгали столь широко проводившуюся подготовку? Возникла вторая, резервная версия: нельзя, мол, было предусмотреть заранее действия человека, находившегося едва ли не в состоянии белой горячки. Когда Бут окончательно отказался от прежнего плана и принял решение убить Линкольна?

Имеются данные, свидетельствующие, что Бут не раз заговаривал уже в предшествовавшие месяцы об убийстве Линкольна. Актер, возможно, даже поручил Л. Пейну подкараулить президента, когда он выйдет на прогулку, и попытаться убить его тут же, у ворот Белого дома.

11 апреля, когда официально отмечалась победа армии Гранта над войсками Ли, восторженная толпа подошла к Белому дому. В речи, обращенной к собравшимся, Линкольн говорил о том, что после окончания войны негры должны получить право голоса. Бут и Пейн, стоявшие в толпе, с яростью услышали эти слова президента. Актер предложил своему подручному тут же застрелить из револьвера Линкольна. Пейн отказался — шансы на удачу были невелики. Уходя, Бут злобно прорычал: «Это последняя речь, которую он произносит!»

В первой половине рокового дня — пятница 14 апреля — Бут написал письмо на двух страницах, адресованное издателю вашингтонской газеты «Нейшнл интеллидженсер», в котором (как он объяснял позже, скрываясь от преследования) разъяснял мотивы своих действий. Около 3 часов дня, направляясь с письмом на почту, он встретил своего приятеля Джона Мэтьюза, который должен был быть занят в спектакле в театре Форда, и попросил его завтра утром передать письмо в редакцию газеты. Это было сделано с целью ускорить доставку письма; по почте оно достигло бы адресата лишь в понедельник, и страна два-три дня не знала бы о том, что побудило Бута убить президента. На деле же вечером, после покушения, Мэтьюз, опасаясь, что его сочтут соучастником убийцы, вскрыл конверт и, внимательно дважды прочитав письмо, сжег его. (В 1867 г. Мэтьюз рассказал обо всем этом в своих показаниях юридическому комитету палаты представителей и попытался пересказать содержание письма.)[716] Конечно, точность и сама достоверность этого пересказа могли быть поставлены — и конечно были поставлены — под сомнение, так же как и то, что Бут раскрывал в письме в газету мотивы своего преступления, а не собирался, напротив, получше замаскировать подлинные его причины. Правда, укрываясь от преследования, Бут записал в дневнике объяснение своих действий — ненависть к «тирану» Линкольну, но нельзя доказать, что эти оправдания соответствовали содержанию письма в «Нейшнл интеллидженсер». В 1976 г. будто бы было обнаружено это письмо. Но об этом дальше.

В течение всего дня 14 апреля актер, по всей видимости, бесцельно шатался по Вашингтону — потом многие люди подробно расскажут о встрече с Бутом за немногие часы до убийства. Позднее следствие установит передвижения Бута, включая и тайное посещение им театра Форда — актер успел тщательно осмотреть правительственную ложу, просверлить дырку в двери, замок которой был испорчен. Он заранее оставил деревянную планку, которую можно было задвинуть в ручку двери, ведущей в коридор. Через него надо было пройти, чтобы попасть в правительственную ложу. Теперь Бут мог рассчитывать, что никого не будет в коридоре, когда, всматриваясь через просверленную дырку, он будет дожидаться удобного мгновения, чтобы войти в ложу и выстрелить в упор… Следствие установило действия Бута час за часом. В цепи показаний свидетелей есть лишь две лакуны — в результате Бут исчезает из поля зрения примерно на два часа. Вероятно, это были самые важные часы, может быть, Бут давал последние инструкции Пейну об убийстве Сьюарда и Этцеродту — о покушении на вице-президента Джонсона.

Впрочем, получил ли Этцеродт такое указание и было ли у него вообще намерение угрожать жизни Эндрю Джонсона? В 3 часа 30 минут после полудня Бут совершил свой самый необъяснимый поступок за весь день. Он явился в отель «Кирквуд» и спросил у портье, дома ли мистер Этцеродт. «Нет, его нет дома». Бут как будто собирался уйти, но потом возвратился и спросил, дома ли вице-президент Джонсон. Получив ответ, что Джонсон отсутствует, Бут попросил бумагу и набросал несколько слов: «Не желаю Вас тревожить. Дома ли Вы?» Оставив также записку Этцеродту, Бут быстро покинул отель.

Что скрывалось за этой таинственной запиской Эндрю Джонсону? Одни считали, что Бут предполагал убить вице-президента. Нелепое предположение, так как убийство Джонсона раскрыло бы весь заговор и помешало бы осуществить покушение на Линкольна. Другие были склонны думать, что Бут собирался обследовать место намечаемого убийства Джонсона, чтобы дать инструкции Этцеродту. Это опять-таки сомнительное объяснение: осмотр места, не возбуждая подозрений, мог легко произвести сам Этцеродт, поселившийся в отеле. Может быть, говорят третьи, Бут решил поручить убийство Джонсона не Этцеродту, а какому-либо другому лицу и поэтому решил сам оглядеть сцену намеченного покушения? Эта гипотеза, не подтвержденная никакими данными, малоубедительна. Высказывалось предположение, что смысл записки Бута — в надежде получить вежливый ответ, что, мол, Джонсон будет готов принять Бута. Подобная записка от вице-президента, найденная у убийцы Линкольна, несомненно, должна была вызвать сильнейшие подозрения против Джонсона, побудить его подать в отставку, увеличить смятение и хаос в правительственных верхах. Такой ход был вполне в духе заговоров во многих театральных трагедиях, хорошо знакомых Буту. Все это может быть и так, но тогда зачем Бут планировал убийство Джонсона? Была ли это лишь мистификация, или записка являлась запасным вариантом на случай неудачи покушения? Вопросы, на которые не были получены ответы и которые становятся особенно важными, учитывая необъяснимое поведение самого Джонсона в вечер убийства Линкольна и в ночь с 14 на 15 апреля.

Репутация вице-президента была в это время очень подмочена. 4 марта 1865 г., в день вступления в должность, Джонсон сильно превысил обычную норму выпиваемого им бренди и речь в сенате нового вице-президента очень походила на откровения захмелевшего человека. Этот и без того малопривлекательный эпизод был, конечно, во всех красках расписан «медноголовыми», ненавидевшими Джонсона — «белого бедняка» с Юга, которого тогда считали радикалом. Линкольн со своим обычным великодушием постарался замять неприятное происшествие, разъяснив, что это был просто срыв, что «Энди не пьяница».

Свою записку Джонсону Бут оставил портье отеля «Кирквуд» Р. Джонсу. Портье отдал ее секретарю вице-президента Браунингу. Осталось невыясненным, передал ли в свою очередь Браунинг записку Джонсону 14 апреля или забыл о ней, и она попала — если попала — в руки адресата лишь на следующий день. По какому-то недоразумению (еще одно недоразумение!) бумага, как утверждали впоследствии, оказалась в конце концов в почтовом ящике бывшего губернатора штата Висконсин Эдварда Соломона, который жил рядом с Джонсоном. Неизвестно, видел ли вообще Джонсон записку Бута.

Вечером 14 апреля вице-президент принял у себя другого бывшего губернатора Висконсина, Леонарда Фарвелла, которому сказал, что очень устал и собирается рано отправиться спать. Джонсон действительно улегся в кровать необычно рано — примерно в 9 часов. Через два часа он был разбужен тем же Фарвеллом, принесшим известие о гибели Линкольна. К полуночи Джонсон, сопровождаемый охраной, прибыл в гостиницу Петерсена, где лежал Линкольн. Однако «Энди» недолго оставался у постели умирающего — каких-нибудь полчаса (а то и всего несколько минут, по другим сведениям) и поспешил обратно в отель «Кирквуд». Такие равнодушие и бесчувственность были уже явным политическим промахом, так как давали врагам Джонсона обильную пищу для нападок. Друзья могли объяснить его поступок только слишком нервным потрясением, тем, что он не мог вынести страшной картины приближавшейся смерти Линкольна. Другие утверждали, что он спешил обсудить со своим секретарем приготовления, необходимые для его предстоящего после смерти Линкольна, вступления на пост президента.

Самое странное, что ночью Джонсон неожиданно покинул отель «Кирквуд» — ушел в дождливую тьму, кажется не сопровождаемый ни одним человеком, и вернулся только на рассвете. В восемь часов утра 15 апреля к нему пришел сенатор от штата Невада У. Стюарт. Он утверждал позднее, что Джонсон находился в состоянии совершенного опьянения, костюм его был в полном беспорядке, растрепанные волосы запачканы грязью. Потребовались услуги доктора и парикмахера, чтобы быстро привести Джонсона в приличный вид перед последовавшей вскоре церемонией вступления на пост президента.

Цепь малообъяснимых поступков — если учесть, что Джонсон отнюдь не был ни глупцом, ни запойным пьяницей. Некоторые исследователи, учитывая, что современники не упоминали о присутствии жены Джонсона в Вашингтоне, склонны подозревать какую-то любовную интригу. Еще менее понятен отказ Джонсона давать какие-либо объяснения относительно записки Бута. А вопросы задавались настойчиво — единственной причиной могло быть, что Джонсон был действительно знаком с Бутом и боялся это прямо отрицать, чтобы не быть уличенным во лжи. Сыщики, пытавшиеся расследовать этот вопрос, уверяли, что Джонсон, когда он был губернатором штата Теннесси, познакомился с Бутом в Нэшвилле.

Смерть Линкольна, утверждали враги Джонсона, была единственным для него шансом стать президентом. После всего происшедшего во время его вступления на должность вице-президента Джонсону было трудно рассчитывать на выдвижение своей кандидатуры на следующих выборах.

На посту президента Джонсон круто изменил политический курс, ориентированный теперь на «прощение» южных плантаторов и на их возвращение к власти в южных штатах. Несомненно, он был, в частности, заинтересован в доказательстве того, что Джефферсон Девис не принимал участие в подготовке убийства Линкольна. Тем самым открывался путь для освобождения Девиса, которым если и не снималась полностью ответственность с южных лидеров, то фактически они амнистировались за их главное преступление против американского народа — организацию и ведение Гражданской войны, повлекшей за собой огромные людские и материальные жертвы.

Характерна позиция южан при первых известиях о том, что агентов Конфедерации обвиняют в подготовке убийства Линкольна. Они не только отвергали эти обвинения, но и утверждали, что преступление в театре Форда было вредно для интересов Юга. Забыв о своих проникнутых исступленной ненавистью нападках на погибшего президента, которого изображали чудовищем и кровожадным тираном, южане, например один из руководителей южной разведки в Канаде, Биверли Такер, которого называли в числе подстрекателей Бута, печально вопрошал, какой смысл был для Юга менять милосердного и великодушного Линкольна на Джонсона, никак не проявлявшего чувств гуманности и прощения. Однако намеки на то, что лицом, которому более всего было выгодно убийство Линкольна, является Эндрю Джонсон, вскоре быстро исчезли, когда выяснилось, что новый президент повел линию на сохранение и восстановление политической власти плантаторов в южных штатах.

В первое время после вступления Джонсона на пост президента сторонники побежденной Конфедерации не скрывали своего презрения к «пьяному портному из Теннесси». Орган «медноголовых», упоминая древнеримского императора Калигулу, приказавшего сделать своего жеребца сенатором, писал, что Джонсон — «бесстыжий, пьяный скот. По сравнению с ним даже лошадь Калигулы выглядит вполне респектабельно»[717]. Но уже вскоре южане заговорили о Джонсоне как о «нашем президенте».

Действия Джонсона представляли собой столь очевидный разрыв с непримиримой позицией, которую он на словах занимал в годы войны, что радикальным республиканцам она стала казаться лишь прикрытием тайного сговора с южанами и средством пробраться к власти. Первым шагом должны были стать баллотировка в одном списке с Линкольном и занятие поста вице-президента; вторым — устранение президента и занятие поста главы государства для осуществления своих тайных замыслов свести на нет победу Севера в Гражданской войне. Конгрессмен Л. Лоан заявлял: «Пуля убийцы, которую нацелила и послала рука мятежника, сделала Эндрю Джонсона президентом… Платой за это возвышение было предательство республиканцев и преданность партии измены и мятежа». Другой конгрессмен, Д. Эшли, говорил, что Джонсон «пришел на пост президента через врата убийства»[718].

Таков был обычный ход мыслей, и ему-то попытался придать убедительность Л. Бейкер, когда в своих показаниях юридическому комитету палаты представителей заявлял, что якобы видел переписку Джонсона с лидерами Конфедерации.

Конечно, одного из заговорщиков, Этцеродта, казнили не столько из-за того, что он незадолго до покушения узнал о планах Бута, сколько потому, что он намеревался убить Эндрю Джонсона. Но, с другой стороны, почему все же Бут послал свою записку вице-президенту? Вдова убитого президента, упоминая об этой записке как о важной улике, выражала убеждение, что «ничтожный, спившийся Джонсон» был в каком-то сговоре с убийцами ее мужа[719]. Что было правдой, а что ее маскировкой — поручение Этцеродту убить Джонсона или намерение Бута переговорить с ним незадолго до покушения на Линкольна? Вопросы, остававшиеся без ответа и накладывающие свою тень на обострявшуюся конфронтацию президента и конгресса.

Надо учитывать политический фон, на котором шли споры о возможном участии Джонсона в заговоре против Линкольна. Джонсон выступил за прекращение военного режима на Юге, за возвращение побежденным штатам Конфедерации (т. е. фактически прежде господствовавшим там плантаторам) после чисто формального осуждения ими недавнего мятежа, права выбора законодательных собраний и посылки депутатов в федеральный конгресс в Вашингтоне. Это было равнозначно возвращению Юга под контроль рабовладельцев. Там, где эти меры стали проводиться в жизнь, законодательные собрания поспешили принять пресловутые «черные кодексы», по сути дела восстанавливающие невольничество. По всему Югу прокатилась волна расправ с неграми и белыми, сотрудничавшими с федеральными властями. Особенно жестоким был погром в Новом Орлеане в июле 1866 г. Полицейские-южане убили около 200 негров и белых — сторонников расового равноправия. Федеральные войска, парализованные приказами из Белого дома, не препятствовали разгулу кровавого насилия.

Раны Гражданской войны еще не зажили. Весь Север охватила волна негодования, когда выявилась попытка зачеркнуть результаты победы, за которую американский народ заплатил сотнями тысяч жизней своих сыновей. Конгресс принял законы о реконструкции Юга, установившие военный контроль над территорией бывшей Конфедерации. Законодательные собрания штатов, состоявшие главным образом из недавних мятежников, были распущены. Эти законодательные меры неизменно наталкивались на президентское вето. Только потому, что радикальное крыло республиканской партии имело подавляющее большинство в обеих палатах конгресса, оно смогло в соответствии с конституцией преодолеть вето Джонсона, и принятые законы вступили в силу.

Однако президент, не ограничиваясь даже использованием права вето, продолжал упорный саботаж уже принятых законов, мешая их претворению в жизнь. Президент делал это с демагогическими ссылками на «незаконность» лишения штатов бывшей Конфедерации тех прав, которыми их наделила конституция. Согласно казуистической «южной» логике Джонсона, участие в мятеже нисколько не лишало штаты прав и, наоборот, не наделяло федеральные власти правом вмешиваться во «внутренние» дела плантаторов. Реакции было особенно выгодно, что Джонсон старался вдобавок делать вид, будто он в первую очередь озабочен защитой интересов «белых бедняков» на Юге, которые, мол, могли быть ущемлены такой «федеральной узурпацией». Нечего и говорить, что дело обстояло совершенно иначе: «белые бедняки» были жизненно заинтересованы в проведении мер, которые ликвидировали бы плантаторское засилье.

Радикальные республиканцы — часть правящей партии, которая выражала настроения промышленной буржуазии, не желавшей восстановления господства на Юге бывших рабовладельцев, и которая опиралась в те годы на поддержку народных масс, резко осуждали политику Джонсона. Однако сами радикальные республиканцы были далеко не единодушны. Среди их лидеров наряду с искренними революционными демократами имелись в немалом числе буржуазные карьеристы и политиканы. Некоторые из них собирались нажиться, заняв высокие посты в аппарате управления, созданном для реконструкции Юга (и, надо добавить, весьма преуспели в этом намерении).

…Отношения между президентом, которого стала активно поддерживать оппозиционная демократическая партия, и конгрессом стали все более осложняться. Именно в это время со стороны радикальных республиканцев высказывались уже известные нам подозрения, не причастен ли Джонсон к убийству Линкольна. И одновременно — в борьбе все средства хороши — противники Джонсона обличали его (а позднее вставшего на сторону президента прокурора на процессе заговорщиков Бингема), что он не помиловал Мэри Саррет[720].

В палате представителей и в сенате был поставлен вопрос о том, не следует ли воспользоваться тем единственным средством, которое предоставляла конституция для смещения президента.

Для этого требовалось предать президента по решению палаты представителей суду сената и добиться одобрения выдвинутых обвинений 2/3 голосов. Первоначально такое крайнее предложение нашло немного сторонников. Взамен были приняты законы, ставившие целью ограничить возможность президента вести политику, противоположную желаниям законодательной власти. Был утвержден Акт о занятии государственных должностей, запрещавший не только назначение, но и смещение президентом должностных лиц без согласия сената. Джонсон в ответ на это снял с должности военного министра Стентона, который руководил всей административной машиной, осуществлявшей реконструкцию Юга. Стентон отказался подчиниться приказу президента и уступить место временно назначенному на пост министра генералу Л. Томасу. Этот инцидент окончательно переполнил чашу терпения республиканского большинства в конгрессе.

В обстановке крайнего возбуждения палата представителей утром в субботу, 22 февраля 1868 г., в день рождения Джорджа Вашингтона, приступила к обсуждению вопроса об импичменте, т. е. об обвинении президента, которое передавало бы его суду сената за совершение должностных преступлений. Комиссия по реконструкции южных штатов палаты представителей подготовила доклад, торжественно зачитанный Т. Стивенсом. В докладе содержалось предложение «обвинить Эндрю Джонсона в тяжких преступлениях и проступках». Меньшинство — депутаты от демократической партии — потребовало дебатов и отсрочки заседаний. Дискуссия была перенесена на понедельник, но по постановлению палаты эти прения в протоколы должны были быть занесены под датой 22 февраля. Именно в этот день рождения первого президента США, ставший национальным праздником, было решено осудить недостойного преемника Джорджа Вашингтона.

В воскресенье столицу заполнили тревожные слухи. Распространились известия, будто сторонники Джонсона в штате Мэриленд, одетые в форму солдат Конфедерации, двигаются к столице, чтобы силой заставить конгресс подчиниться президенту. Утром в понедельник возобновились прения, после которых с заключительным словом выступил Стивенс. Только огромным напряжением воли этот источенный недугом, уже смертельно больной человек сумел заставить себя произнести первую часть своей блестящей речи. На середине ее он, совершенно обессиленный, опустился в кресло, предоставив клерку дочитать конец выступления. После речи Стивенса началось голосование. 126 конгрессменов высказались за импичмент, 47 — против. Назавтра Стивенс, опираясь на плечо одного из своих коллег, явился в сенат, где заявил, что «народ Соединенных Штатов» осудил Эидрю Джонсона за совершенные на посту президента тяжкие преступления.

Далее последовали юридические формальности — назначение сенатской комиссии, которая должна была подготовить правила процедуры и вести переговоры с председателем Верховного суда Чейзом, явно не разделявшим в это время взглядов радикальных республиканцев. Немногочисленные случаи применения импичмента, которые можно было бы рассматривать как прецеденты, относились только к обвинению второстепенных чиновников и слабо подходили для суда над президентом. В соответствии с рекомендациями своей юридической комиссии сенат голосами республиканского большинства одобрил 25 процедурных правил, регулировавших все ситуации, которые могли возникнуть в ходе процесса. Здесь, однако, вмешался Чейз, направивший письмо сенату, в котором утверждал, что тот не имеет права заседать как судебная инстанция, пока не будет получен обвинительный акт — подготовляемые палатой представителей «Статьи импичмента». А не будучи судебным органом; сенат не полномочен решать и процедурные вопросы, относящиеся к ведению процесса. Это была далеко не последняя попытка затормозить начало суда над Джонсоном.

Тем временем палата представителей обсуждала «Статьи импичмента». Первые проекты подвергались резкой критике. Спор шел о том, сужать ли круг обвинений, ограничиваясь лишь наиболее доказуемыми с чисто юридической точки зрения (в основном незаконное смещение Стентона), или, наоборот, расширить этот круг за счет осуждения других деяний Джонсона, явно направленных против интересов народа, хотя их и труднее было формально квалифицировать как должностное преступление, т. е. прямое нарушение долга и обязанностей президента. Однако и среди более широко сформулированных обвинений не находилось места для главного — обличения циничного предательства хозяином Белого дома тех идеалов, за которые сражались народные массы в Гражданской войне, готовности Джонсона вернуть плантаторам утерянный ими контроль над южными штатами, сохранить полурабское положение негров, снять все преграды для куклуксклановского террора. Все это никак не вмещалось в узкие юридические рамки «Статей импичмента» и находило в них лишь слабое отражение.

Джонсона, оказывается, можно было обвинять только в нарушении тех или иных положений закона о замещении государственных должностей, а не в потворстве бесчинствам «прощенных» конфедератов, кровавым погромам негров. Вопрос, касавшийся судеб миллионов людей, низводился до уровня спора о толковании отдельных административных правил, что настежь открывало дверь для софистики защитникам Джонсона. Попытка вести «по-конституционному» войну против южных плантаторов едва не лишила Север победы. Попытка «по-конституционному» решить вопрос о попрании президентом воли народа, невыполнении тех обещаний, благодаря которым он вместе с Авраамом Линкольном получил вотум доверия избирателей, с самого начала ослабляла позиции радикальных республиканцев. Они побоялись апеллировать к народным массам. К тому же правое крыло радикальных республиканцев явно поддалось нажиму со стороны консервативных кругов, демократов и группы сторонников Джонсона, демагогически требовавших, чтобы суд над президентом не носил характера «политического преследования».

Стивенс и некоторые другие лидеры радикальных республиканцев понимали, какую угрозу представляло такое сужение границ обвинения, и пытались расширить эти рамки двояким путем. Во-первых, добавлением к уже разработанным десяти более «узким» по содержанию статьям одиннадцатой, повторявшей их в более общей, суммарной форме. Дополнительный параграф придавал большую значимость всему импичменту и вместе с тем мог привлечь голоса колеблющихся, которые рассматривали суд над Джонсоном как чисто юридическую процедуру и считали недостаточно доказанными те или иные конкретные нарушения закона, о чем говорилось в других статьях обвинительного акта. Вторым путем было подчеркивание политического смысла процессов в речах, обосновывавших различные статьи обвинения. Однако эта тактика нисколько не помешала адвокатам президента свести все дело к действительной или мнимой недоказанности тех или иных технических нарушений Джонсоном прав конгресса и превышения им своих полномочий, что и составляло основное содержание импичмента. Между тем смысл как раз заключался в преступном, противоречащем народным интересам использовании Джонсоном полномочий президента. А это главное оставалось за пределами импичмента и фигурировало только в речах отдельных депутатов (их было семь, включая Стивенса), которым палата представителей поручила поддерживать обвинение в сенате.

Вся палата во главе со спикером Уолфексом прибыла в сенат, чтобы присутствовать при зачтении ее уполномоченными «Статей импичмента», выдвинутых против президента. 7 марта сенат, преобразованный в судебный орган, уведомил Белый дом, что через неделю президент должен будет дать ответ на эти обвинения. 13 марта перед сенатом вместо самого президента предстали его адвокаты (включая министра юстиции, предварительно подавшего в отставку, дабы избежать упрека в том, что защита Джонсона ведется лицами, получающими государственное жалованье). Адвокаты прежде всего потребовали 40 дней для подготовки к защите. После жарких прений этот срок был сокращен сенатом до 10 дней.

23 марта адвокаты представили ответ на обвинение. Уже на следующий день уполномоченные палаты представителей, избравшие председателем Стивенса, передали свою «реплику» по поводу ответа. 30 марта они начали предъявлять доказательства виновности Джонсона. С большой речью выступил один из уполномоченных, генерал Батлер. Он стремился убедить сенат, что действия, явно идущие вразрез с интересами народа, одним этим уже являются нарушением конституции и обязанностей президента. Даже если Джонсон не нарушил бы буквы закона, подобное использование исполнительной власти, которое «диктуется ложными мотивами и преследует ложные цели», является преступлением. Стараясь повлиять на сенаторов, рассматривающих импичмент только в юридическом плане, Батлер говорил: «Вы сами являетесь законом, связанные лишь естественными принципами равенства и справедливости. Безопасность народа является высшим законом»[721]. Вместе с тем Батлер подверг подробному разбору те нарушения закона, которые инкриминировались Джонсону. Он отверг уловку адвокатов президента, ссылавшихся на «антиконституционность» этих законов. Ведь долг президента — исполнять все законы, кроме тех, которые будут объявлены Верховным судом противоречащими конституции. Представленная уполномоченным масса документов должна была подтвердить факт нарушения президентом законов, принятых конгрессом.

Ответ адвокатов был целиком основан на стремлении свести весь вопрос к его юридическому аспекту и с помощью крючкотворства представить законными действия Джонсона. Например, один из адвокатов, Кэртис, так обосновывал смещение Стентона. Военный министр был назначен президентом Линкольном в 1862 г. При вторичном вступлении Линкольна на должность президента весной 1865 г. Стентон не был еще раз утвержден в качестве министра ни главой государства, ни сенатом, а просто продолжал отправлять свои обязанности. Следовательно, полномочия Стентона юридически истекли одновременно с окончанием первого президентства Линкольна и поэтому военный министр не подпадал под действие позднее принятого Акта о занятии государственных должностей. Кроме того, Стентон не был фактически уволен: он ведь отказался подчиниться приказу президента и не покинул здания военного министерства. Иначе говоря, имело место не смещение, а только попытка смещения, за которую закон не предусматривает никакого наказания. К тому же, чтобы сделать действия Джонсона наказуемыми, надо еще доказать наличие у него сознательного намерения не подчиняться требованиям Акта о занятии государственных должностей, а это доказать невозможно. Напротив, имеются свидетельства в пользу того, что Джонсон действовал на основании рекомендации своих министров и советников по конституционным вопросам, которые считали, что смещение Стентона является вполне легальной мерой.

Подобные же доводы и увертки содержались и в тех разделах выступлений адвокатов, которые были призваны опровергнуть остальные статьи импичмента. День за днем проходили в обсуждении бесконечных юридических тонкостей, далеких от существа дела. Защита стремилась выиграть время, используя как предлог даже болезнь адвоката Стенбери. Батлер тогда напомнил, что на карту поставлены ценности, за которые погибли 300 тыс. солдат северной армии, что от окончания процесса зависит безопасность противников рабства на Юге, как негров, так и белых. В ответ последовало наглое замечание адвоката У. Эварта, что, мол, защиту обвиняют в затягивании процесса, а суду пришлось 20 минут выслушивать болтовню достопочтенных уполномоченных о Ку-клукс-клане. (Джонсон, узнав об этом выпаде, считал, что Эварт употребил еще недостаточно «сильные выражения»!)[722]

Уполномоченные палаты представителей в своих заявлениях настаивали на осуждении. Речь Стивенса была последним публичным выступлением этого верного поборника гражданских прав угнетенных негров. Его пришлось внести на носилках в зал заседания, и он смог произнести только несколько слов; текст речи был зачитан Беном Батлером. Стивенс требовал, чтобы Джонсон — это «порождение убийства» — не избегнул кары закона. Адвокаты в заключительных речах снова двинули в бой всю тяжелую артиллерию своего «конституционного» крючкотворства, запугивали опасностью, которую будет представлять такой прецедент, как смещение президента. Весь арсенал этих «аргументов» был рассчитан на колеблющихся членов сената, на «болото», изображавшее из себя наиболее беспристрастных и неподкупных стражей конституции.

Сенат состоял из 54 человек. Девять из них были членами демократической партии, трое — сторонники Джонсона. Эти двенадцать сенаторов в любом случае проголосовали бы за оправдание. Оставались 42 республиканца. Для осуждения президента требовалось собрать не менее 2/3 голосов, иначе говоря, его должны были поддержать 36 сенаторов, т. е. значительно меньше, чем было республиканцев в верхней палате конгресса. Но республиканское большинство было расколото. Только 30 сенаторов заранее решили ответить «да» на вопрос о виновности президента. Как проголосуют 12 «умеренных» республиканцев, оставалось неизвестным. Достаточно было немногим более половины из них отвергнуть обвинение, чтобы оно не собрало необходимого большинства. Обе стороны не жалели сил, чтобы перетянуть голоса «болота», пуская в ход лесть, угрозы и обещания.

26 мая 1868 г. при решающем голосовании с осознанным или неосознанным фарисейством часть колеблющихся сенаторов сыграла роль «защитников конституции». За осуждение высказались 35 сенаторов, против — 19. До 2/3 недоставало одного голоса.

Большинство американских буржуазных историков утверждают, что осуждение Джонсона было бы страшной ошибкой, от которой «спасли нацию» сенаторы, отклонившие импичмент[723].

Джонсон еще на целый год остался в Белом доме. Его сменил там весной 1869 г. кандидат радикальных республиканцев генерал Улис Грант, переизбранный в 1872 г. на второй срок. В правление Гранта происходила быстрая дезинтеграция радикальных республиканцев, которые прогрессивную роль уже сыграли. Многие из их лидеров превратились даже в участников темных финансовых афер.

У этих дельцов ничего не осталось от благородного огня, которым некогда горел Тадеуш Стивенс, похороненный, по его желанию, на скромном негритянском кладбище (даже собственную смерть он хотел превратить в демонстрацию против расовой дискриминации, борьбе с которой он отдал свою жизнь). Шли годы. У северной буржуазии было все меньше причин и охоты ссориться с южными плантаторами. Когда в 1877 г. Гранта сменил в Белом доме республиканец Хейс, с реконструкцией Юга было покончено. Негры были преданы республиканской партией, в южных штатах воцарилась система жесточайшего расового гнета. Таков был эпилог единственного в истории США суда над президентом.

Утраченная нить

Но вернемся к событиям 14 апреля 1865 г. Убийство Линкольна вызвало смятение в столице. По Вашингтону ходили дикие слухи, что убиты все члены правительства, убит и генерал Грант, акт о капитуляции был отменен мятежниками и их войско окружило город. «Проклятие мятежникам, это их работа», — заявил морской министр. Это было общим мнением. Утром 15 апреля в письме к американскому послу в Лондоне Адамсу Стентон писал, что убийство — «результат заговора, спланированного и осуществлявшегося мятежниками».

Расследование дела было поручено бригадному генералу, главе военно-юридического бюро армии (в прошлом военному министру) Джозефу Холту. Выходец из пограничного (между Севером и Югом) штата Кентукки, он слыл ожесточенным противником южан. Через 10 дней после выстрела Бута Стентон на основании представленной Холтом записки официально объявил: «Военное министерство располагает информацией, что убийство президента было организовано из Канады и одобрено в Ричмонде». На основе тех же материалов 5 мая после обсуждения вопроса кабинетом министров было решено, что президент издаст заявление о награде в 100 тыс. долларов за арест на территории США Джефферсона Девиса, по 25 тыс. — за арест южных резидентов в Канаде Клемента Клея, Томпсона, Джорджа Сэндерса и Биверли Такера и по 10 тыс. — за арест Уильяма Клерли[724].

…Вечером 14 апреля крайняя тревога царила в правительственных сферах. Второе после президента лицо в государстве, Эндрю Джонсон, самоустранился от руководства действиями властей в ночь с 14 на 15 апреля. Следующий по рангу — государственный секретарь Сьюард лежал тяжело (и, как думали, смертельно) раненный сообщником убийцы президента. Фактическим главой исполнительной власти в эти часы и дни оказался военный министр Стентон. Именно он начал отдавать приказы, находясь у постели умирающего Линкольна. Стентону подчинялись армия и разведка, тайная полиция и военная цензура. Он осуществлял контроль над телеграфной связью. Для поимки преступника решающее значение имело своевременное оповещение местных властей и населения о происшедшей трагедии. Всякое промедление могло оказаться решающим и позволить заговорщикам уйти от преследования, укрыться в надежных убежищах или бежать за границу.

О. Эйзеншимл и шедшие по проложенному им пути другие исследователи внимательно изучили все телеграммы, посланные военным министром в часы и дни после выстрела в театре Форда. Первая депеша была написана Стентоном не ранее 1.30 ночи, более чем через три часа после убийства, а отправлена из Вашингтона еще через три четверти часа, в 2.15 ночи. Это было очень существенное промедление, помешавшее новости попасть в утренние газеты, которые как раз примерно в два часа ночи начинали печататься в типографиях. Большинство газет не держали собственных корреспондентов в Вашингтоне, а те, которые имели, побоялись бы сообщить без официального подтверждения столь сенсационную новость, как смертельное ранение президента.

В посланной с таким запозданием телеграмме Стентона была опущена самая важная подробность — фамилия Бута, хотя убийцу опознали тут же, в театре Форда. Разумеется, знание фамилии преступника в любом случае облегчило бы его розыски, поскольку дело шло об известном актере. Бут был назван впервые только в депеше, посланной через два часа после первой. Между тем совершенно несомненно, что военный министр от самых различных лиц успел значительно ранее получить сведения о том, что убийца — Бут. Масса последующих телеграмм (за одним исключением), называвших фамилию Бута, не сообщала приметы убийцы. хотя они были отлично известны властям. Любопытно, что имя Бута не упоминал в своей телеграмме, посланной в 11 часов вечера. и корреспондент «Ассошиэйтед пресс» Л. А. Гобрайт. Имя преступника не фигурировало и в более подробной телеграмме, отправленной им в 1.30 ночи. Более того, вскоре после первой телеграммы, переданной в 11 часов вечера, Гобрайт послал другую — совсем непонятную по смыслу. Эта телеграмма была напечатана в утреннем издании газеты «Нью-Йоркская трибуна», 15 апреля 1865 г., в следующем виде: «Наш вашингтонский представитель приказал «остановить» депешу относительно президента. В ней ничего не сообщается о том, правдива или ложна эта депеша». В своих воспоминаниях, написанных в 1868 г. и вышедших в следующем году, Гобрайт предпочел по каким-то причинам говорить о чем угодно, кроме этой непонятной «второй телеграммы». Может быть, потому, что люди, бывшие у власти в 1865 г., оставались на своих постах и в момент подготовки мемуаров.

Между прочим, вскоре после убийства полицейские ворвались в номер, который Бут снимал в отеле «Националь», и нашли среди его вещей неопровержимые доказательства того, что актер был южным разведчиком.

Еще более необъясним случай с Геролдом. Один из детективов, Рош, уже к полночи 14 апреля установил, что Геролд являлся сообщником Бута. А еще 20 апреля — через шесть дней после этого — военное министерство в своих телеграммах и официальных заявлениях называло его по-разному, но всегда неверно: «Гаролдом», «Гарролдом», «Геродом», «Гарродом» и «Герродом», крайне усложняя тем самым розыск.

В ночь с 14 на 15 апреля, поистине видевшую немало труднообъяснимых событий, произошло еще одно странное происшествие. На два часа из-за какой-то неисправности прекратил работу военный телеграф. В печати высказывали подозрение, что заговорщики перерезали провода. Если это так, то число участников заговора было значительно большим, чем это представлялось на суде. Странно, однако, что по прошествии двух часов злоумышленники сами взяли на себя труд снова соединить провода. Никакого официального извещения ни о причинах нарушения связи, ни о самом этом факте не было. Выступавший свидетелем перед юридической комиссией палаты представителей начальник телеграфа майор Экерт сослался на технические причины на передаточных станциях и утверждал, что прекратилась связь лишь по некоторым, но не по всем линиям. Надо добавить к тому же, что это нарушение связи имело место еще до того, как Стентон собрался послать в 1.30 ночи свою первую телеграмму об убийстве президента.

Власти проявили известную оперативность, блокировав к утру 15 апреля почти все шоссейные тракты, которые вели из Вашингтона в разных направлениях, а также все железные дороги — они также могли были быть использованы убийцей и его сообщниками. Впрочем, эти меры все же запоздали. При принятии их исходили из предположения, что убийца находится в столице, тогда как на деле Бут и Геролд были уже в 30 милях от Вашингтона. К тому же в густом оцеплении, которое было постепенно создано военным командованием, имелся один просвет. Это была дорога, ведущая прямо из Вашингтона в селение Порт-Табако, находящееся в 36 милях от столицы, иначе говоря — основной путь в южные штаты, где Бут мог надеяться найти всяческую помощь и содействие. Неохраняемой до 7 часов 15 апреля оказалась как раз дорога, по которой двинулся и, главное, которую скорей всего должен был избрать Бут…

Непонятная оплошность! Ведь это была трасса, многократно использовавшаяся южными шпионами и контрабандистами. Вокруг лежала малозаселенная территория, покрытая большим количеством плохих сельских дорог и топей, в равной мере удобных, чтобы сбивать с толку преследователей. Недаром Бут смог оставаться в этом районе целую неделю, слабо тревожимый погоней. Надо лишь добавить, что в Вашингтоне было отлично известно и об этих особенностях южной части штата Мэриленд, и о том, что тамошнее население сочувствовало Югу, укрывало вражеских лазутчиков. По этому пути заговорщики первоначально намеревались увезти похищенного ими президента (об этом также власти были информированы благодаря показаниям Вейхмана и других лиц). Конечно, если бы Бут не повредил ногу и смог осуществить первоначальный план достигнуть к 4 часам утра 15 апреля Порт-Табако, то утром он уже находился бы на территории Виргинии, далеко опередив преследователей. В этом случае запоздавшее блокирование дороги к Порт-Табако не смогло бы ничего изменить.

Более того, начальник вашингтонской полиции Ричардс, узyав о заявлении конюха Флетчера и, очевидно, сопоставив его с другими имевшимися у него данными, решил, что убийцы бежали в южную часть Мэриленда. Сделав этот совершенно правильный вывод, Ричардс вскоре после полуночи 14 апреля обратился к генералу Огэру с просьбой снабдить полицию лошадьми, чтобы быстро сформировать отряд и послать его по свежему следу. Шеф полиции натолкнулся на категорический отказ, ему было рекомендовано не совать нос не в свое дело. Причины этого отказа понять трудно. Наиболее безобидным мотивом могло быть стремление военных властей сконцентрировать в своих руках всю организацию поиска и заслугу поимки преступников. Неизвестно, консультировался ли Огэр со Стентоном, когда не дал Ричардсу лошадей, но несомненно, что этот отказ лишил власти шанса до рассвета нагнать и захватить Бута и Геролда.

Еще более странный эпизод произошел через неделю с лишним, в ночь на 22 апреля, когда майор О’Бирн случайно напал на след Бута и Геролда, покинувших дом доктора Мадда и перебиравшихся через реку Потомак из Мэриленда в штат Виргиния. Майор послал телеграмму в Вашингтон с просьбой позволить продолжать погоню на виргинской территории. Разрешения не последовало.

Причина на этот раз могла быть одна — очищалось поле для тех лиц, которым военный министр поручил розыск Бута. Главным из них был начальник контрразведки полковник Лафайет Бейкер, которого днем 15 апреля Стентон спешно вызвал в Вашингтон. Надо учитывать, что 20 апреля военным министерством была объявлена награда в 50 тыс. долларов за захват Бута и по 25 тыс. — за поимку Геролда и Джона Саррета. Так что дело шло и об устранении соперника, могущего перехватить столь крупный куш. Однако и здесь много непонятного. В книге, которую Бейкер написал впоследствии, уже находясь в отставке, он утверждал, что, когда он приехал в Вашингтон, ему лишь сообщили общеизвестный факт, что убийцей президента был актер Джон Уилкс Бут. Однако ведь к воскресенью 16 апреля военное министерство знало значительно больше, чем только имя убийцы. Оно имело в своем распоряжении вещи и бумаги Бута, захваченные в гостинице «Националь» (а также пожитки Этцеродта, обнаруженные в отеле «Кирквуд»). Оно получило показания Флетчера о бегстве двух всадников — явно Бута и Геролда — и знало, куда ведут их следы; отчет офицера Роша о Геролде; знало, что соучастником Бута являлся южный разведчик Джон Саррет, что крайне подозрительным является дом его матери, который, вероятно, служил конспиративной квартирой для шпионов Конфедерации, и многое другое. Почему все эти данные не были переданы Л. Бейкеру, трудно сказать, если только он сам, отнюдь не являясь ревностным правдолюбцем, не присочиняет и в данном случае, стремясь преувеличить свою роль в поимке убийцы и, следовательно, в праве на денежную награду. Бейкер уверяет, что генерал Огэр вообще отказал ему в помощи и передаче необходимой информации. Благодаря непонятной ошибке вместо портрета Джона Бута отрядам, преследовавшим преступника, были розданы фотографии старшего брата Эдвина. По крайней мере доктор Самуэль Мадд, лечивший Бута, сломавшего ногу, и впоследствии один из подсудимых на процессе заговорщиков, еще ранее, в апреле, заявил в ответ на вопросы офицеров, что был знаком с актером, но не может узнать его на показанной фотографии.

Вместе с тем любопытная история произошла с плакатом, опубликованным 20 апреля, в котором была обещана награда за поимку Бута. (Первый плакат такого рода был выпущен еще 17 апреля с описанием примет Бута и Пейна.) В нем наряду с портретом убийцы была помещена фотография Геролда, снятая, когда он еще ходил в школу, и неизвестного лица, якобы являвшегося Джоном Сарретом (быть может, на ней фигурировал его старший брат). Это более чем странная ошибка, если учесть, что Джона Саррета знало в лицо множество людей и можно было легко установить, действительно ли это его фотография. Не мудрено, что такое объявление мало помогло розыскам. Но самое интересное другое — много позднее для публики, которая в огромном большинстве так и не видела плаката, была сфабрикована фальшивка. Она также датирована 20 апреля 1865 г. и внешне напоминала подлинный плакат. Однако все снимки были заменены: новая, лучшая фотография Бута, снимок Геролда, сделанный уже после его поимки на ферме Гаррета, и, наконец, портрет Саррета, относящийся к значительно более позднему времени (вероятно, уже к 1867 г.). И подлинный и фальшивый плакаты сохранились в архиве, и одного взгляда на них достаточно, чтобы убедиться в подлоге.

К тому времени, когда Л. Бейкер взялся за работу, один военный отряд чуть ли не столкнулся лицом к лицу с беглецами. Отрядом командовал лейтенант Д. Дана — брат заместителя военного министра, которого явно не послали бы из Вашингтона без особо важного поручения. Действия Дана, в том числе и прямое нарушение письменного приказа о наблюдении за рядом возможных путей бегства Бута, до сих пор приводят в недоумение историков, считающих, что вряд ли он мог действовать так, не получив устного неофициального одобрения от своего начальника генерала Огэра. Только необъяснимые промахи лейтенанта Дана помогли преступникам ускользнуть и на этот раз.

Не будем рассказывать, как Бейкеру и его людям в конце концов посчастливилось напасть на след Бута, как актер и Геролд были настигнуты в ночь с 25 на 26 апреля на ферме Гаррета. Значительно интереснее другое. Сарай, запертый на висячий замок, где скрывались Бут и Геролд, был окружен военным отрядом под командованием лейтенанта Эдварда Догерти и разведчиков — подполковника Эвертона Конджера и лейтенанта Лютера Бейкера, двоюродного брата шефа секретной службы. Бут отказался сдаться, но Геролд поспешил выбраться из амбара и был немедленно схвачен солдатами. Актер все еще продолжал упорствовать, и сарай подожгли. Неожиданно раздался выстрел — Бут был смертельно ранен. Солдаты взломали дверь и вынесли его из горящего строения.

Выстрел и пропавшие страницы

Стентон официально приказал захватить Бута, если возможно, живым. Однако — странное дело — один из офицеров, руководивших розыском убийцы, напротив, приказал стрелять в преступника, как только он будет замечен. Этот приказ получили сыщики, напавшие на след актера. Вскоре после того, как тот покинул дом Мадда, они устроили там засаду в надежде, что убийца, преследуемый со всех сторон, снова попытается найти себе пристанище у знакомого доктора. Офицером, отдавшим приказ и находившимся вместе с детективами, был полковник Уильям П. Вуд, начальник тюрьмы Олд Кэлитл и, несомненно, креатура военного министра[725]. Бут был застрелен — без всякой видимой необходимости.

Кто произвел выстрел, смертельно ранивший Бута? Сержант Бостон Корбетт заявил, что он, но это не было по существу подтверждено ни одним свидетелем. Правда, через двадцать два года сын фермера Роберт Гаррет будет утверждать, что он видел Бостона Корбетта, стрелявшего в Бута. Но в 1865 г. Роберту Гаррету было всего 12 лет, и в его показаниях было много способного породить недоуменные вопросы. А сам Корбетт был крайне неуравновешенным человеком, позднее и вовсе сошедшим с ума. Отдельные свидетели события склонны были считать, что Бут покончил самоубийством. Очень неясно, как Корбетт через стену амбара мог безошибочно попасть в Бута. Подполковник Конджер утверждал, что видел, как стрелял сержант Корбетт. Однако, судя по показаниям других лиц, с места, где стоял в момент выстрела Конджер, он никак не мог видеть Корбетта. Лейтенанту Бейкеру показалось, что выстрелил сам Конджер! Впоследствии он заявил в своих показаниях: «Я тогда предполагал, что Конджер застрелил его, и сказал: «Зачем вы его застрелили?» Он ответил: «Я не стрелял в него». Тогда мне пришла в голову мысль, что, если он и стрелял, лучше, чтобы об этом не знали». Стентон, когда ему доложили официальную версию, что Корбетт нарушил приказ и застрелил Бута, воскликнул: «Мятежник мертв — патриот жив, он спас нас от продолжающегося возбуждения, отсрочек и издержек. Патриота следует освободить!» Позднее был пущен слух, что у сарая помимо главной двери была еще запасная, через которую, возможно, скрылся преступник. Ои мог бежать либо до того, как подоспели солдаты, либо даже после их прибытия, если они не заметили этот боковой выход.

Бут — или человек, которого считали Бутом, — жил еще некоторое время после выстрела и был в полном сознании. Однако никто из присутствующих не подумал задать ему вопрос, стрелял ли он в себя. В карманах Бута обнаружили некоторые мелочи: солдатский нож, трубку, карманный компас и т. п. Тут же находились какой-то канадский вексель, фотографии любовниц… И главное — небольшая красная тетрадь-дневник. Открытые наудачу подполковником Конджером страницы были заполнены разглагольствованиями, полными хвастливого самолюбования, повторением имен Брута, Вильгельма Телля или перефразированными высокопарными фразами из сыгранных Бутом когда-то ролей.

Забегая вперед, отметим, что подполковник Конджер в своих показаниях, подробно сообщая о различных вещах, обнаруженных у Бута, — пистолетах, компасе и разных мелочах, странным образом не обмолвился не единым словом о наиболее важном — о дневнике актера. Сам факт существования этого документа всплыл уже после суда над заговорщиками. Лишь через два года уволенный в феврале 1866 г. в отставку Бейкер опубликовал «Историю секретной службы Соединенных Штатов», в которой сообщил о существовании дневника. Юридическая комиссия, производившая расследование обстоятельств убийства Линкольна, попросила Бейкера под присягой повторить свое утверждение о дневнике. Бейкер не только сделал это, но и добавил, что с тех пор из дневника были вырваны некоторые страницы.

Давая под присягой показания на заседании юридического комитета палаты представителей, Л. Бейкер утверждал, что держал в руках тайную переписку Джонсона с лидерами Конфедерации в годы войны и что нынешний президент был южным шпионом. Но Бейкер не сумел ни продемонстрировать эти письма, ни привести какие-либо доказательства их существования. Именно тогда по его адресу членами комитета были сказаны получившие известность слова: «Сомнительно, что он когда-либо говорил правду, даже по чистой случайности»[726]. Однако одно заявление Бейкера произвело впечатление: в дневнике Бута, который был передан Стентону, не было вырванных страниц. Бейкер, разумеется, не мог доказать свое утверждение, но столь же голословными, уже по самой сути вещей, могли быть и последовавшие опровержения. Тем не менее вопрос о дневнике, о котором лишь мимоходом упомянула печать в апреле 1865 г., теперь привлек широкое внимание и был втянут в политическую борьбу. Кто вырвал страницы из дневника? Что означает запись в сохранившейся его части о том, что Бут почти уже решил вернуться в Вашингтон с целью оправдать себя и что он уверен в возможности добиться этого? Не путем ли разоблачения своих сообщников? На эти вопросы так и не удалось получить убедительного ответа. Почему, однако, правительство скрыло дневник Бута? Защищая поведение властей, Бингем, бывший прокурором на процессе заговорщиков, разъяснил в палате представителей, что записи в этом дневнике являются заявлениями убийцы после совершения им преступления и не могли иметь какую-либо юридическую силу. Поэтому, мол, их и не представили суду.

Заявление Л. Бейкера, что из дневника были изъяты восемнадцать страниц, которые он видел ранее, произвело настоящую сенсацию. Он утверждал даже, что с этих страниц сыщики Стентона сняли копии, но получили приказ передать их министру. Подполковник Конджер занял колеблющуюся позицию — по его словам, он не знает, находились ли при аресте Бута в дневнике недостающие листы. Стентон категорически отрицал, что в дневнике имелись исчезнувшие страницы.

Надо учесть, что к этому времени Бейкер был крайне озлоблен против Стентона, считал, что его обошли в наградах за верную службу. Генерал был обижен, что Стентон вопреки якобы сделанному обещанию не дал возможности ему включить текст дневника в книгу «История секретной службы Соединенных Штатов». Но как раз это заявление заставляет заподозрить, что на пропавших страницах не было ничего компрометирующего министра — иначе и речи не могло идти о таком обещании. Правда, там могли быть заметки, смысл которых мог ускользнуть от Бейкера, но которые осторожный Стентон все же решил уничтожить… Бейкер позднее признал, что не читал дневника, а лишь слышал о его содержании от других лиц, державших в руках этот документ. Отставной контрразведчик уверяет, что на пропавших страницах Бут описывает, как он спал, согреваясь на трупе только что убитой им лошади. Это не очень правдоподобно: пропавшие страницы содержали записи, сделанные до покушения, и непонятно, зачем Буту было заносить туда заметку о происшествии, случившемся уже во время бегства актера из столицы, тем более что в дневнике остались чистые листы.

Во время расследования особое внимание привлекла одна фраза в дневнике: «Я почти склонен вернуться в Вашингтон и… оправдаться, что, как мне кажется, я смогу сделать». Как мог оправдаться Бут — раскрыть имена своих высокопоставленных сообщников? Или просто громогласно объявить, что он убил президента из «патриотических» мотивов?

После сенсационного заявления Бейкера о дневнике генеральный прокурор армии Д. Холт в тот же день поспешил под присягой объявить, что дневник был сохранен в целости и неприкосновенности. Но Холт не мог знать, какой вид первоначально имел дневник, так как получил его из рук своего начальства в военном министерстве. Позднее Холт, пытаясь отвести подозрения от Стентона, утверждал, что страницы, возможно, были вырваны самим Бутом, опасавшимся сообщить властям какие-то сведения о своих сообщниках. Стентон в своих показаниях поддержал эту последнюю версию.

Бейкер продолжал утверждать обратное, но он находился, как сказано, в ссоре с военным министерством и вообще, мягко выражаясь, отнюдь не являлся образчиком человека, сообщавшего только и единственно одну лишь правду. Скорее ему приходилось говорить ее, правду, лишь от случая к случаю. Был ли это такой случай? При допросе конгрессменами Бейкер показал — и это подтвердил Конджер, что Стентон принял дневник без всяких расспросов. Последующие показания лейтенанта Лютера Бейкера о том, что через несколько дней после захвата Бута он якобы нашел одну из исчезнувших страниц, разорванную на мелкие клочки (это было письмо к некоему доктору Стюарду с просьбой о предоставлении убежища), еще более запутали картину…

Через два дня после смерти Бута Конджер доставил новость Лафайету Бейкеру. Они стремглав ринулись к Стентону, которого застали отдыхающим на кушетке. «Мы захватили Бута», — громко закричал Бейкер, врываясь в комнату. Военный министр закрыл глаза руками и несколько мгновений сохранял молчание. Потом Бейкер показал вещи, принадлежавшие убийце: два пистолета, нож, компас, трубку и дневник — маленькую тетрадь в красной кожаной обложке[727].

Тело Бута было доставлено на военный корабль. 27 апреля 1865 г. в Вашингтоне труп предъявили нескольким лицам, знавшим преступника. В их числе был доктор Д. Ф. Мей, который за два года до этого делал актеру операцию по удалению опухоли на шее. След от операции служил дополнительным доказательством, что это был труп Бута. Впоследствии протокол об опознании тела многократно подвергался критическому разбору — находили в нем отдельные противоречия, сомнительные места, вроде замечания Мея, что труп подвергся сильному изменению и что повреждена была правая нога (тогда как Бут 14 апреля сломал левую ногу). Идентификация трупа была проведена без специального следователя (коронера). Для опознания не привели почему-то посаженного в тюрьму старшего брата Бута Эдвина. Понятно, что симпатизировавшие Югу да и просто любители сенсаций сразу распустили слух, будто убитый на ферме Гаррета не Бут, что подмена была произведена с целью получить обещанную награду, да и вывести правительство из неудобного положения, поскольку оно не смогло организовать успешный розыск убийцы.

Известная южная разведчица Лорета Веласкез, которая под именем лейтенанта Гарри Бафорда, в военном мундире, с приклеенными бакенбардами и усами, долго и успешно занималась шпионажем, в 1876 г. опубликовала свои воспоминания («Женщины на войне»). В них она утверждает, что якобы уже в обычном женском платье она посетила Бейкера как раз в тот момент, когда пришло известие о поимке Бута. Бейкер заметил при этом: «Я собирался добыть его живым или мертвым, или достаточно хорошую замену для него». Надо учитывать, что «американский Фуше» умер за несколько лет до публикации мемуаров Веласкез и ей нечего было опасаться опровержения со стороны бывшего шефа контрразведки.

Много позднее были высказаны подозрения, что, быть может, какие-то влиятельные люди сознательно дали Буту уйти от преследования.

В феврале 1869 г. президент Джонсон разрешил родным преступника перезахоронить тело на кладбище в Балтиморе. Но и эту церемонию многие рассматривали как инсценировку, так как опять отсутствовал коронер. При новом погребении Эдвин Бут так и не взглянул на труп и, следовательно, не мог опознать его. Это сделали остальные участники похорон, в том числе другой брат Бута — Джозеф. Однако, если они и убедились, что хоронят тело чужого человека и что, следовательно, их брат жив, они, вероятно, промолчали бы об этом.

Не было недостатка в самозванцах. Наиболее известен из них Дэвид Джордж. Этот одинокий человек, который в январе 1903 г. покончил с собой в городе Энид, в Оклахоме, был алкоголиком и наркоманом. Некая миссис Харпер поспешила заявить, будто Джордж еще в 1900 г. признался, что он Джон Уилкс Бут. Нашелся адвокат из города Мемфиса Финне Бейтс, утверждавший, что он еще в 1870 г. подружился в Техасе с покойным, носившим тогда фамилию Сен-Элен. Тот однажды тяжело заболел и, считая себя накануне смерти, сообщил Бейтсу, что он Бут, просил известить о его смерти брата Эдвина в Нью-Йорке. После выздоровления Сен-Элен рассказал Бейтсу, что он убил Линкольна, подстрекаемый вице-президентом Джонсоном, с которым он совещался днем 14 апреля. Джонсон якобы сказал ему, что Грант покинет Вашингтон и что Буту дадут возможность бежать из столицы.

Бейтс даже пытался истребовать награду, объявленную в 1865 г. за поимку Бута, а когда это не удалось, опубликовал книгу о спасении убийцы Линкольна[728]. Набальзамированные останки Джорджа Бейтс пытался запродать автомобильному магнату Форду за круглую сумму в 100 тыс. долларов, а когда и это дело не выгорело, уступил «мумию Бута» для показа на ярмарках. Так мумия начала странствия по Штатам, продолжавшиеся не один десяток лет.

В целом история, рассказанная Бейтсом, не имела и тени правдоподобия. Если бы он стремился узнать истину в 1903 г., это было несложно сделать: еще были живы участники заговора Сэм Арнолд и Джон Саррет, актеры, игравшие на сцене вместе с Бутом.

В середине 20-х годов всплыл рассказ племянницы Бута, что однажды к ней постучался таинственный посетитель, назвавшийся именем ее дяди. Обнаруживались время от времени и фальшивые «могилы» Бута, призванные доказать, что он успел скрыться с фермы Гаррета до того, как туда прибыли преследовавшие его солдаты.

В литературе имеется немало неподтвержденных свидетельств, якобы восходящих к участникам событий 1865 г. По уверению некоего Юнга, друга Роберта Тодда Линкольна, сына президента, тот перед своей смертью в 1926 г. сжег много документов и признался, что они содержали доказательства измены одного из членов кабинета его отца.

31 марта 1922 г. два бывших кавалериста, участвовавшие в поимке Бута на ферме, Джозеф Циген и Уилсон Д. Кензи, показали под присягой, что раненый, которого вытащили из амбара, был одет в форму солдата южной армии, что на его ногах были пропыленные желтые ботинки. Циген и Кензи заявили, что с них взяли клятву сохранять все это в глубокой тайне.

В 1937 г. писательница Изола Лаура Форрестер, утверждавшая, что она является правнучкой Бута, уверяла[729], что тридцать лет назад она беседовала с генералом Джеймсом О’Бирном, тогда судьей в Нью-Йорке. О’Бирн, как мы знаем, был одним из организаторов поисков Бута. «Я сообщу вам то, чего вы никогда не найдете ни в каком отчете, — сказал он. — В те дни мы дали клятву соблюдать эту тайну. Вы не сможете ее использовать ныне, но слушайте. В сарае было три человека, и один из них бежал». О’Бирн, якобы сообщивший мисс Форрестер это, предложил ей самой отгадать фамилию скрывшегося человека.

Все эти «доказательства» ничего не доказывают, поскольку покоятся лишь на ничем не подкрепленных утверждениях о якобы имевших место разговорах с людьми — современниками событий, беседах, происходивших более чем через полвека после этих событий, а опубликованных еще через десятилетия. Эти свидетельства можно было бы еще учитывать, если бы они находились в связи с какими-то другими убедительными доказательствами…

«За» и «против»

В истории убийства Линкольна есть много непонятного: и странная халатность властей, и препятствия, чинившиеся поимке убийцы, фабрикация признаний свидетелей, освобождение заведомых участников заговора, и многое другое, о чем в главных чертах рассказывалось выше. Но все эти факты в целом и почти каждый из них в отдельности допускают различные толкования. Многие «подозрительные» действия можно связать с перипетиями политической борьбы после смерти Линкольна, а вовсе не с опасениями, что вскроются какие-то тайны заговора[730]. Наконец, многое объясняет соперничество Бейкера и других лиц, участвовавших в преследовании заговорщиков, погоня за наградой.

И все же кое-что остается необъяснимым. Долгое время репутация Стентона как политического деятеля и как «неподкупного» военного министра стояла очень высоко. За последние десятилетия многие американские историки сделали немало, чтобы определить, насколько заслуженной была его слава[731]. Раздававшаяся при этом критика нередко оказывалась «критикой справа», с позиций благожелательства в отношении плантаторов. В ходе нее было вскрыто немало фактов, характеризовавших Стентона как честолюбца, не брезговавшего в средствах, когда дело шло о собственном возвышении. Но это было характерно чуть ли не для всех американских буржуазных политиков, в том числе и для весьма неоднородного радикального крыла республиканской партии. В то же время раздаются и другие голоса, отвергающие критику и высоко оценивающие деятельность Стентона, в том числе и как провозвестника «современных концепций тотальной войны»[732].

По мнению Эйзеншимла и его последователей, Стентон полагал, что Линкольн даст побежденным южным штатам право посылать своих представителей в конгресс, что там вновь может создаться большинство из «медноголовых» и южан, республиканская партия потеряет власть, гражданская война окажется напрасной. А без Линкольна, считал Стентон, он будет править руками Джонсона, который тогда еще был радикалом и — кто знает, — может быть, и соучастником заговора, направленного на устранение Линкольна. Как известно, события пошли по-иному: Эидрю Джонсон порвал с радикалами, но вплоть до 1868 г. не осмелился освободиться от Стентона, хотя тот был заведомым врагом политического курса нового президента. (Это принимается Эйзеншимлом за свидетельство, что Джонсон боялся разоблачений, которые мог сделать Стентон.)

Существовали ли какие-либо дополнительные мотивы для того, чтобы власти и после отставки Стентона упорно прятали концы в воду? Безусловно, да, отвечают сторонники Эйзеншимла. Ведь на президентском кресле долгие годы сменяли друг друга северные генералы, отличившиеся в гражданской войне (Грант, Хейс, Гарфилд), и поддержание престижа военного министерства имело особо большое значение для их политической карьеры. Выявление того факта, что военное ведомство спасло от возмездия главных виновников смерти президента, было бы для этих генералов непоправимым ударом.

Такова в целом гипотеза Эйзеншимла и его сторонников, она предстает в последние годы во все новых вариантах.

Поскольку во многих исторических трудах суд над соучастниками Бута давно уже превращен в суд над Эдвином Стентоном, попытаемся еще раз в суммарной форме рассмотреть и взвесить собранные против него улики. Во-первых, было ли что-либо в прошлом Стентона, подкреплявшее эти подозрения? Новейшие исследования развеяли, как уже сказано, многое из того, что было написано его панегиристами. Из этих исследований (впрочем, далеко не из всех) предстает вероломный, беспощадный, не брезговавший любыми средствами честолюбец, умевший ловко подставлять подножку сопернику и вряд ли испытывавший привязанность к Линкольну, которую он внешне старался демонстрировать. Это была натура властная, не терпевшая возражений. Стентон не раз отказывался исполнять распоряжения Линкольна, говорили, будто он делает все, что хочет. Это неверно. В важных случаях Линкольн умел настаивать на своем и заставлять строптивого Стентона уступать.

Однако очень часто президент шел на компромисс и даже с присущим ему грубоватым юмором обращал весь спор в шутку. Линкольн чрезвычайно высоко ценил организаторский талант бывшего адвоката, развернувшийся на ответственном посту военного министра. Когда после переизбрания на второй срок президентом Линкольн узнал, что поговаривают о его намерений сменить Стентона, он решительно опроверг эти слухи. 9 апреля 1865 г. — за пять дней до выстрела в театре Форда — Стентон подал письменное заявление об отставке, отлично зная, что она не будет принята. Действительно, Линкольн разорвал бумагу со словами: «Вам нельзя уходить в отставку… Вы наша главная опора»[733]. Таким образом, ничто не угрожало политическому будущему Стентона, если не считать, что он стремился путем преступления добиться первого места в государстве и развязать руки для продолжения той политики в отношении южных штатов, которую он считал более целесообразной. Точно так же можно двояким образом истолковать каждую из собранных против него косвенных улик. Кроме того, ведь если отвергнуть предположение о его участии в заговоре, то можно думать, что он действовал в первые часы после убийства Линкольна в горячке, взволнованный ответственностью, ежеминутно ожидая пули, которая уже сразила президента и — как тогда думали — государственного секретаря. Не этим ли объясняются промахи Стентона, которым его противники придают столь зловещий смысл? Но с другой стороны, далеко не все поступки Стентона укладываются в такую простую схему, которая выдвигается его защитниками.

Стентон заранее знал о подготовке заговора и о том, что конспираторы встречаются в доме вдовы Саррет. Такое убеждение основывается на том, что Л. Вейхман, жилец дома, донес об этом властям и, как явствует из документов, соответствующие сведения были пересланы в военное министерство. Мы, правда, не имеем доказательства того, что Стентон лично видел показания Вейхмана, но, с другой стороны, трудно предположить, что чиновники осмелились бы скрыть столь важную информацию от своего капризного, властного и во все самолично вникающего начальника. В условиях военного времени Стентон имел право арестовывать любых лиц на основании самых слабых подозрений и широко пользовался этим правом. Детективы, правда, впоследствии утверждали, что за домом Мэри Саррет было установлено наблюдение, — вряд ли это соответствует действительности. Сыщики не смогли представить никаких доказательств, что нм было известно день за днем, час за часом передвижение обитателей дома. Все это серьезные аргументы, но и они допускают иное толкование. В конце концов различных сообщений о заговорах поступало властям более чем с избытком, и одно из них — свидетельство Вейхмана — могло не привлечь внимание военного министра, даже если попалось ему на глаза.

Правда, есть косвенное свидетельство, что Стентону было известно о показаниях Вейхмана. В 4 часа 44 минуты утра 15 апреля он послал телеграмму генерал-майору Диксу в Нью-Йорк. В ней указывалось: из письма, найденного в вещах Бута, явствует, что заговор был подготовлен еще до 4 марта. Однако в чемодане Бута нашли лишь письмо Арнолда от 27 марта, из которого никак нельзя сделать такого вывода. Об этом около 5 часов утра 15 апреля Стентон мог узнать только из показаний Вейхмана. Но все же остается сомнительным, узнал ли он о них до убийства или после совершившейся трагедии из уст своих подчиненных, поспешивших доложить о полученной ранее информации. Наконец, Стентон мог вставить эту фразу и потому, что до него, несомненно, должны были дойти слухи о каких-то заговорах, осуществление которых приурочивалось к 4 марта.

Перейдем к следующей улике. Стентон посоветовал Г ранту не ходить в театр Форда. Однако, во-первых, Грант действительно хотел уехать из Вашингтона пораньше, чтобы иметь больше времени для и так короткого свидания со своими детьми. Во-вторых, отношения между миссис Грант и миссис Линкольн по вине супруги президента оказались очень обостренными. Жена Гранта явно не хотела идти в театр, в ложу, где находилась взбалмошная «первая леди», недавно устроившая ей бессмысленную сцену ревности. Наконец, сам Грант явно не был любителем театров и светских приемов. Однажды, в марте 1864 г., он после назначения его главнокомандующим уже уклонился от такого же посещения театра совместно с президентом. Правда, дважды Стентон советовал Гранту не ходить в театр. Но и президенту он давал такие же советы много раз. Да и вообще этот по крайней мере внешне истовый пуританин, постоянно читавший свою Библию, очень не одобрял подобные очаги соблазна и греха.

Стентон по существу запретил майору Экерту сопровождать Линкольна. Но этот приказ мог быть вызван припадком раздражения — военный министр обладал весьма нелегким характером, очередной размолвкой, мог быть жестом, призванным продемонстрировать, что Стентон не одобряет намерение президента идти на спектакль и не желает иметь ничего общего с этим необдуманным посещением театра. Кроме этого Стентон часто требовал от Линкольна соблюдать осторожность, а тот почти всегда оставлял без внимания эти предупреждения. Стентону могло просто надоесть проявлять заботу о безопасности Линкольна, тем более что до сих пор все эти неосторожные поступки президента сходили ему с рук. А теперь ведь война по существу уже окончилась. Даже самое подозрительное обстоятельство — что у Экерга вечером 14 апреля вопреки утверждениям Стентона не было никакой срочной работы — допускает двоякое толкование. Если бы осторожный Стентон действительно был организатором заговора, он, вероятно, на всякий случай нашел бы для Экерта какое-то занятие, оправдывающее отказ военного министра отпустить майора в театр. Между прочим, Экерт был приглашен в президентскую ложу как гость, а не как охранник, стоящий на страже у дверей, так что в любом случае Экерт не мог бы помешать Буту сзади выстрелить в упор в Линкольна. Максимум, что он мог, — это способствовать задержанию преступника.

Что касается Паркера, то вполне вероятно, что ему разрешил отлучиться с поста сам президент. Да и входило ли в обязанности Паркера нести постоянное дежурство? Незадолго до Бута в президентскую ложу заходил вызванный Линкольном издатель вашингтонской газеты «Нейшнл рипабликен» Саймон Хэнском. В своей газете он сообщил потом, что у входа в ложу он встретил Ч. Форбса, исполнявшего обязанности слуги и посыльного при президенте. По показаниям современника, Бут у входа предъявил свою визитную карточку стоявшему у двери посыльному. Вероятно, это был Форбс, который не имел основания остановить посетителя, так как знал, что Линкольн любил встречаться и беседовать с актерами. Форбс был в числе свидетелей при рассмотрении дела Паркера в начале мая 1865 г. в Управлении столичной полиции. Протокола заседания не сохранилось, известно лишь, что Паркер был оправдан. Возможно, сочли, что он не должен был дежурить у двери или не имел причин препятствовать Буту, предъявившему свою визитную карточку, войти в ложу президента.

Довод, что по приказу Стентона были перекрыты все пути, кроме дороги на Порт-Табако, которую использовали южные агенты и которую действительно избрал Бут, скрываясь от преследования, тоже требует объяснений. Ведь в этом районе не было телеграфных станций, через которые можно было передать приказы, и не было войск, чтобы их выполнить. Еще до полуночи Стентон передал распоряжение через телеграфную станцию, ближайшую к Порт-Табако, о принятии мер к задержанию преступников, если они будут замечены в этих местах. Что же еще мог сделать Стентон в тот момент? Но почему не был отдан приказ войскам, расквартированным в Вашингтоне? Возможно, потому, что актер, если бы он не сломал ногу, когда выпрыгнул из ложи, все равно настолько опередил бы любых преследователей, что к раннему утру 15 апреля был бы уже в штате Виргиния, где убийцу сочли бы героем и где он мог рассчитывать на надежное укрытие. Разве Стентон и его помощники не должны были догадаться, что Бут постарается бежать в Виргинию? Почему же тогда не были подняты по тревоге и не высланы навстречу преступнику федеральные воинские части, расположенные в столице этого штата — Ричмонде? Да потому, что путей, по которым Бут мог пересечь границы штаба, было много и в любом случае только к некоторым из них могли поспеть военные отряды, посланные из Ричмонда.

Большое число улик связано с телеграммами, отправленными Стентоном в первые часы после убийства. Однако именно здесь то, что кажется особенно подозрительным, могло быть следствием растерянности, которая усугублялась опасением Стентона за свою жизнь, а также убеждением, что выстрелы Бута и Пейна — это часть заговора конфедератов, собирающихся захватить столицу. Вместе с тем слухи об этом заговоре были даже выгодны Стентону, поскольку в результате именно он представал перед народом как человек, сумевший решительными мерами пресечь происки вражеской агентуры.

А как насчет фотографии Эдвина Бута, которую раздали офицерам, проводившим розыски его брата Джона? Сам этот факт нельзя считать доказанным. О. Эйзеншимл обнаружил в архивных фондах Бюро военной юстиции конверт с надписью, что он содержит «фотографию Бута». В конверте находилась фотография Эдвина Бута. Однако это еще не доказательство, что именно она находилась там в апреле 1865 г., ведь конверт наверняка побывал во многих руках и тогда, и позднее. С другой стороны, если бы подмена фотографии все же имела место и носила сознательный характер, то в конверт потом подложили бы портрет Джона Бута. Если некоторые офицеры были снабжены фотографией Эдвина, то другие имели фотографию самого преступника. Так, лейтенант Бейкер показал фотографию местному рыбаку, и тот признал, что на ней изображен хромающий человек, который за день до этого перебрался через реку. Лейтенант Бейкер, не встречавшийся с Бутом, в своих показаниях заявил, что он сразу же узнал преступника. На всех сохранившихся плакатах, обещающих награду за поимку заговорщиков, всюду фигурирует портрет Джона, а не Эдвина Бута.

Что же касается истории того, как отряду О’Бирна помешали поймать Бута, поскольку Стентон хотел, чтобы это было осуществлено его доверенными людьми, то эта претензия была отвергнута комитетом палаты представителей, расследовавшим данный вопрос. Помешала О’Бирну не телеграмма из военного министерства, копия которой в архиве военного министерства не обнаружена (что можно вслед за Эйзеншимлом считать подозрительным обстоятельством), ее не оказалось и у самого О’Бирна. Просто ему на основании полученных сведений показалось более вероятным (это следует из телеграммы, отправленной им утром 26 апреля в военное министерство), что Бут не перебрался в Виргинию, как это и было в действительности, а по-прежнему скрывается где-то неподалеку в штате Мэриленд.

По мнению противников Стентона, когда ему стало ясно, что раненому Буту не уйти от погони, он отдал приказ убить актера при аресте. Такое указание должны были получить доверенные лица: полковник Р. У. Вуд, устроивший засаду в доме доктора Мадда, и, вероятно, люди Лафаейта Бейкера. Кто же произвел выстрел, смертельно ранивший Бута? Хотя ни один из стоявших рядом солдат не видел, что выстрелил Корбетт, никто никогда не утверждал и противоположного. Во всяком случае из показаний всех присутствовавших явствует, что, кто бы ни произвел выстрел — неуравновешенный сержант Корбетт или подполковник Конджер, последний никак не мог этого сделать с целью воспрепятствовать Буту сделать какие-то разоблачения. Все поведение офицеров вполне объясняется их надеждой получить максимальную часть обещанной крупной денежной награды. Конджер, кстати сказать, получил львиную долю награды — 15 тыс. долларов, а лейтенант Бейкер — только 3 тыс., что, однако, можно объяснить и разницей в чинах.

Никакого расследования обстоятельств смерти Бута на месте не было произведено, хотя это легко было сделать. Тайна, которой были окружены похороны Бута, дала пищу слухам, что был убит и похоронен не актер, а совсем другой человек. Это очень серьезная цепь косвенных улик, но и они могут получить различное истолкование. Все эти действия могли быть следствием неразберихи, поспешности, соперничества лиц, руководивших поимкой Бута, каждый из которых желал получить обещанную награду и держал в тайне добытые сведения, если не прямо вводил в заблуждение других участников погони. Секретность похорон легко объяснить желанием воспрепятствовать тому, чтобы могила Бута стала местом паломничества для конфедератов и их единомышленников на Севере. И традиционалист Д. С. Брайян, и О. Эйзеншимл согласны в том, что Буту ие удалось бежать[734].

Считают за доказательство и то, как Стентон принял известие о поимке Бута, еще не зная, что актера не захватили живым. Он закрыл лицо руками и некоторое время сохранял молчание — разве это не свидетельство страха или по крайней мере сильного волнения, тем более у обычно умевшего скрывать свои чувства министра? Однако чем было вызвано это волнение? Обязательно ли чувством страха? И наконец, мы о самой этой сцене знаем только со слов Л. Бейкера, точнее, из его книги «История секретной службы Соединенных Штатов», которая была написана, уже когда полковник насмерть рассорился с военным министром. К тому же Л. Бейкер всегда был готов пожертвовать истиной, хотя бы только для включения в свою книгу столь драматического эффекта, к которым он вообще питал слабость. А ведь у бывшего шефа контрразведки явно могли быть и другие, куда более веские мотивы, чтобы присочинить весь этот эпизод.

Вопрос об исчезнувших страницах дневника Бута также допускает двоякое решение. Возможно, их уничтожил Стентон, если они действительно содержали компрометирующий его материал. Но столь же вероятно, что их вырвал сам Бут, посылая, как это доказано, Геролда с записками к различным лицам, у которых надеялся найти убежище и помощь. Лейтенант Бейкер уверял, что отыскал один из пропавших листов во время поездки в Виргинию. Правда, остается загадочным факт, что о дневнике не упоминалось во время суда над заговорщиками. Но допустимо предположить, что это было сделано потому лишь, что дневник не содержал ничего, способного пролить дополнительный свет на роль, сыгранную подсудимыми в заговоре.

Стентона обвиняют в том, что он, никогда не грешивший излишним милосердием, не добился осуждения полицейского Паркера. Но у военного министра могли быть для этого различные мотивы, например нежелание сосредоточивать внимание общественности на столь очевидном промахе подчиненной ему службы безопасности, как прикомандирование пьяницы для охраны президента.

Стентон по какой-то неясной причине явно уклонялся от того, чтобы добиться ареста за границей Джона Саррета. Вполне допустимо, что из страха перед разоблачениями, которые мог сделать этот заговорщик. Но фактом остается то, что он их так и не сделал, несмотря на все старания противников Джонсона и его военного министра. Саррет продолжал молчать на протяжении всей своей долгой жизни, когда ему уже, конечно, нечего было опасаться мести со стороны кого-либо из оставшихся в тени заговорщиков. Если бы Стентон действительно так боялся показаний Саррета, он скорее попытался бы отделаться от неудобного свидетеля, а не позволять ему оставаться на свободе за границей, где его все же могли арестовать, а то и просто заговорщик мог рассказать обо всем иностранным журналистам. Можно найти и помимо страха перед разоблачениями Саррета мотивы, которые определяли позицию Стентона. У него были основания опасаться, что на процессе Саррета вскроются подлоги, к которым прибегли во время процесса над заговорщиками, или что снова всплывет недостаточность улик против матери Джона Саррета, которую враги правительства уже поспешили объявить невинной жертвой «юридического убийства».

Аналогично обстоит дело и с доводом, что Стентон не преследовал ряд лиц, оказавших Буту не меньшие услуги, чем некоторые из преданных суду заговорщиков. Еще Эйзеншимл, как мы помним, обращал внимание на то, что, поскольку эти лица явно не знали секретов Бута, они не представляли интереса для министра. Но столь же вероятно и другое предположение — Стентону явно не хотелось привлекать внимание к десяти дням, которые прошли с той минуты, когда Бут покинул дом доктора Мадда, до момента, когда актера захватили на ферме Гаррета. Об этом действительно почти ничего не говорили на процессе заговорщиков. Ведь рассказ о многочисленных ошибках, совершенных преследователями, совершенно разрушил бы картину хорошо налаженной машины, работающей с четкостью часового механизма, какой хотел изобразить Стентон военное министерство, чтобы выгодно представить свою роль в розысках убийцы президента. Что же касается двух лиц, очень близких к заговорщикам, — их очевидного сообщника, трактирщика Ллойда, и Вейхмана, то против них не было возбуждено дело по очевидной причине — оба они согласились и стали наиболее важными свидетелями обвинения на процессе. Попытки же фабриковать с помощью лжесвидетелей доказательства на процессе могли означать, что просто у Стентона не было на руках подлинных доказательств участия Д. Девиса и других лидеров Юга в заговоре, а не их непричастность к нему.

Одним из камней преткновения для сторонников концепции Эйзеншимла было необъяснимое, с их точки зрения, поведение обвиняемых на суде, где они послушно играли роли, отведенные им властями, и не пытались раскрыть «заговор Стентона», хотя молчание обрекало их на смерть. Эйзеншимл, пытаясь подыскать все же объяснение, в частности, молчания Мэри Саррет, писал: «Что же следует, если суммировать имеющиеся свидетельства? Миссис Саррет обещали помилование и обманывали до последнего момента. Ее казнь последовала в течение одного дня после вынесения приговора; ей не дали возможности публично заявить о своей невиновности. Сопровождавшего ее священника предостерегли, чтобы он не поднимал шума; ее адвокатам не разрешали разговаривать с ней наедине. Главный из них отказался от ведения дела и был за это вознагражден политически, двое других адвокатов, которые могли как-то проговориться, получили посты на государственной службе. Дальнейшие исторические исследования должны решить, были ли эти факты чем-то большим, чем рядом странных совпадений»[735]. Трое адвокатов, о которых говорилось выше, — это сенатор от Мэриленда Риверди Джонсон, весной 1868 г. он был назначен своим однофамильцем президентом Э. Джонсоном на пост посла в Великобритании — одна из самых привлекательных тогда должностей. Другой, Д. Клемпит, в августе 1867 г. получил выгодную федеральную должность в одном из штатов Юга, а третий адвокат, Ф. Эйкен, в мае был принят по предложению президента в министерство финансов. Назначения эти не прошли незамеченными современниками. «Оба адвоката миссис Саррет находятся ныне на государственной службе», — писала 15 августа 1867 г. газета «Нью-Йорк тайме», сообщая о назначениях Клемпита и Эйкена[736].

Надо, однако, напомнить, что, помимо Мэри Саррет, остальные сообщники Бута допрашивались как военными, так и гражданскими властями, имели свидания с избранными адвокатами, с родственниками, священниками, исповедовавшими их накануне казни, так что возможностей сделать разоблачения было достаточно. Мэри Саррет по пути на эшафот громко заявляла о своей невиновности, но тоже не попыталась раскрыть какие-то тайны, которые затрагивали бы людей, осудивших ее на смерть. Позднее четверо осужденных имели возможность разговаривать со стражниками и другими заключенными. Трое из этой четверки были амнистированы и вернулись к себе домой. Спейнджлер умер через полтора года, но Мадд дожил до 1883 г., Арнолд — до 1906 г. Они имели полную возможность рассказать все известное о «тайнах» заговора, однако ничего не сообщили.

Наконец, последний довод — письмо Бута вице-президенту Джонсону. Сторонники Эйзеншимла готовы видеть в этом макиавеллистический ход Стентона — убийство Линкольна и Сьюарда наряду с компрометацией Джонсона открыли бы ему дорогу к власти. Однако возможно и предположить попытку самого Бута с помощью этого хода вызвать дополнительное смятение в правительственных кругах, тем более что актер не очень верил в успех планировавшегося покушения Этцеродта на Джонсона. И еще одно — записка могла свидетельствовать и о связях Джонсона с Бутом, к которым не обязательно должен был иметь какое-либо отношение Стентон.

Зашифрованное свидетельство

Итак, немалое число улик, допускающих разные толкования. Множество гипотез — и ни одного неоспоримого доказательства. Таков был обескураживающий результат предпринимавшихся в течение более чем девяноста лет попыток пролить дополнительный свет на преступление в театре Форда. И лишь незадолго до столетия со дня убийства Линкольна появились свежие аргументы. На этот раз не новые, еще более изощренные комбинации известных фактов и построенных на этой основе более или менее обоснованных домыслов, а самые настоящие доказательства «из первых рук», подлинность которых, правда, первоначально была поставлена под сомнение. Еще более удивительно, что открытие их было результатом чистой случайности.

…Однажды химик по специальности и историк-любитель Р. А. Нефф из Нью-Джерси зашел в букинистический магазин в Филадельфии и приобрел за полдоллара переплетенный томик — номера журнала «Colburn’s United Services Magazine» за вторую половину 1864 г.

Через несколько месяцев этот случайно купленный журнальный комплект послужил основанием для совершенно неожиданного доказательства, что Стентон был организатором убийства Линкольна, а Лафайет Бейкер был отравлен по приказу того же военного министра с целью сохранения тайны заговора.

Как же было сделано это открытие? Перелистывая как-то купленный томик, Нефф заметил значительное число цифр и букв, написанных карандашом слева на полях. С помощью специалиста по кодам Нефф сумел выяснить, что эти записи являются двумя зашифрованными посланиями. Шифр оказался довольно сложным и, главное, часто меняющимся от страницы к странице. Первое послание, находившееся на страницах 181, 183, 185–211 и датированное 2 мая 1868 г., гласит: «За мной постоянно следят. Они профессионалы. Мне не удастся их обмануть. В новом Риме жили-были трое — Иуда, Брут и шпион. Каждый считал, что станет королем, когда Авраам умрет. Один не доверил другому, но (так) они приближались к тому дню, ожидая решающего момента, когда с пистолетом в руке один из сыновей Брута сможет проскользнуть за спину этого обреченного человека и всадить пулю ему в голову и отбросить его неуклюжее тело прочь. Когда павший лежал, умирая, прибыл Иуда со знаками почтения тому, кого он ненавидел; и когда наконец он увидел его умирающим, он сказал: «Ныне он принадлежит истории, а нация ныне принадлежит мне». Но, увы, судьба решила, что Иуда постепенно впал в немилость и вместе с ним Брут был низвергнут на подобающее ему место. Однако, если кто-либо захочет узнать, что произошло со шпионом, я могу уверенно сообщить Вам, что это был я». Это все подписано «Лафайет К. Бейкер».

Второе послание, записанное на страницах 106–120, 126, 127 и 245, было зашифровано значительно проще первого: просто под нужными буквами печатного текста расставлены точки: «10 апреля шестьдесят пятого я впервые узнал, что план осуществляется. Экерт[737] устанавливает все связи, дело будет сделано четырнадцатого. Я не знаю имени убийцы, но мне была известна большая часть всего остального, когда я заговорил с Э. С. об этом. Он одновременно выразил удивление и недоверие. Потом он сказал: «Вы тоже участвуете в этом. Подождем и посмотрим, что выйдет из этого, и тогда мы будем лучше знать, как нам следует поступить в данном случае». Я скоро обнаружил, что он подразумевает под тем, что я являюсь участником этого дела, когда на следующий день мне показали документ, который, я знал, являлся подделкой, но хорошей подделкой. Из него явствовало, что мне поручено руководство заговором с целью похищения президента с вице-президентом в качестве подстрекателя. Я превратился, таким образом, в участника дела, хотя и не имел такого намерения» (последнюю фразу можно расшифровать и по-иному: «Из него явствовало, что мне поручено руководство заговором с целью похищения президента. С вице-президентом в качестве подстрекателя я превратился, таким образом, в участника дела, хотя и не имел такого намерения». Это менее вероятная расшифровка, в ней меньше смысла).

Далее в послании указывалось: «Тринадцатого он узнал, что президент приказал, чтобы разрешили сессию законодательного собрания штата Виргинии для решения о прекращении действий войск штата против США. Он немедля возбужденно разразился безумной тирадой. Тогда впервые я осознал, насколько он неуравновешен психически и его безумную фанатическую ненависть к президенту. Немногие военные министры уважают президента или его стратегию, но мало кто из них отменит приказ, отданный президентом. Однако в такой момент безумия он послал генералу Вейтцелю телеграмму, в которой отменял приказ президента от двенадцатого числа. Потом он рассмеялся смехом, от которого мороз продирает по коже, и сказал: «Если он пожелает узнать, кто аннулировал (в тексте recinded вместо правильно rescinded) его приказ, мы предоставим Люциферу сообщить ему об этом. Ступай, Том, и проследи за приготовлениями. Здесь нельзя допускать ошибок». Тут я впервые узнал, что он был одним из ответственных за организацию заговора с целью убийства. Всегда ранее я думал, что либо он не доверяет мне, так как он на деле никому не доверяет, либо он покровительствует кому-то, пока ему не будет выгодно его предать. Но ныне я знаю правду, и это меня страшит бесконечно. Я боюсь, что могу каким-то образом стать козлом отпущения.

В заговор было вовлечено не менее одиннадцати членов конгресса, не менее двадцати армейских офицеров, три офицера флота и по меньшей мере 24 гражданских лица, из которых один был губернатором лояльного штата[738]. Пятеро были крупными банкирами, трое — журналистами, известными всей стране, и одиннадцать — влиятельными и богатыми промышленниками. Вероятно, были еще и оставшиеся мне неизвестными.

Имена этих известных заговорщиков указаны без комментариев или шифровки в первом томе этой серии. Указанные лица внесли восемьдесят пять тысяч долларов для дела. Только восемь лиц знали детали заговора и имена остальных.

Я опасаюсь за свою жизнь. Л. К. Б.».

Легко понять, что подобная сенсационная находка на первых порах была почти единодушно всеми принята за мистификацию. Подобное письмо легко мог составить любой шутник, обладающий известными познаниями в американской истории. Подозрения падали и на самого Неффа. Однако постепенно скептические голоса стали замолкать, особенно после публикации Неффом в журнале «Civil War Times» к столетию Гражданской войны в апреле 1961 г. некоторых результатов своих изысканий. Первым шагом для преодоления недоверия должно было стать доказательство, что купленный том старого журнала действительно принадлежал бывшему главе американской контрразведки. При обработке выцветших страниц различными химикалиями Неффу удалось проявить подпись «Л. К. Бейкер», написанную невидимыми чернилами того состава, которые употреблялись разведчиками в годы Гражданской войны. Видный эксперт Стенли Смит в июне 1961 г. официально признал эту подпись при сравнении ее с известными подписями Бейкера, неоспоримо подлинной. Но это мало кого убедило, опыт научил подходить с осторожностью к подобного рода заключениям самых добросовестных и авторитетных специалистов.

Однако Неффу благодаря редкой удаче удалось найти новые документы, которые произвели впечатление даже на заядлых скептиков. Он занялся изучением последних лет жизни Бейкера. Как отмечалось, его уволили в отставку в феврале 1866 г., когда президент Джонсон обнаружил, что чрезмерно усердный и чрезмерно любопытный Бейкер установил тайное наблюдение за Белым домом. Покинув службу, Бейкер переехал в Филадельфию, где и скончался 3 июля 1868 г. Нефф решил начать поиски в огромном городском архиве Филадельфии в надежде найти ключ к загадке. Ему посчастливилось разыскать завещание Л. Бейкера от 30 апреля 1866 г., в котором генерал назначал своими наследниками жену, трех братьев и трех сестер. Далее было обнаружено свидетельство о смерти Бейкера от менингита, между тем как газеты сообщали, что отставной шеф контрразведки скончался от брюшного тифа (эта разница в диагнозе была уже известна давно). Душеприказчиками Бейкера были назначены лейтенант Лютер Бейкер, отказавшийся от этой роли, и некий Джозеф Стидфол, который сообщил, что не обнаружил никакого имущества, принадлежавшего покойному. Это уже было странным.

Не ограничившись первой находкой, Нефф проверил дела четверых свидетелей, подтвердивших завещание Бейкера. В бумагах одного из них он обнаружил дополнение к завещанию Бейкера, передававшее все его книги, дневники и бумаги нефинансового характера некой Лауре Дювал из Вашингтона. На этом дополнении была отметка, что данная статья завещания была отвергнута 6 января 1879 г. Значит, было формальное заседание суда, принявшего это решение. Начались новые поиски. Оказалось, что первое слушание этого дела состоялось еще 14 и 15 октября 1872 г. Нашелся и протокол. Во время этого заседания показаниями ряда свидетелей было установлено, что на генерала Бейкера незадолго до его смерти было совершено несколько покушений — в него стреляли, пытались поразить кинжалом, что он находился в здравом рассудке и не был склонен изобретать несуществующие опасности.

Интересно, что в зале присутствовал представитель военного министерства, некий мистер Смолвуд, стремившийся поставить под сомнение эти показания.

Далее выяснилось, что врач, лечивший Бейкера, вовсе не был уверен, что генерал умер от менингита, не было исключено и отравление мышьяком, хотя свидетель считал, что все домочадцы бывшего главы секретной службы были вне подозрения. Один из свидетелей — Вильям Картер, в прошлом подчиненный генерала, за несколько дней до смерти Бейкера видел его заносившим шифрованные записи в какую-то книгу. Генерал заявил, что он пишет мемуары. Свидетель, знакомый с кодами, не смог разобрать шифр, каким Бейкер сделал свои записи, о чем и сообщил генералу. Картер потом взглянул на книгу, в которой была сделана запись, — это был английский военный журнал. С разрешения Бейкера Картер взял книгу с шифром почитать домой. Этот журнал так и остался у Картера. Несколько раз он пытался разгадать шифр, но безуспешно. Далее было установлено, что бумаги, книги и другие вещи Бейкера перешли к свидетельнице Мэри Бейкер, жене кузена генерала, жившей по соседству. Она уже скончалась ко времени рассмотрения дела.

Представитель военного министерства Смолвуд снова вмешался, потребовав от имени правительства, чтобы ему была передана часть бумаг, которые в Вашингтоне предпочитали бы сохранять в секрете. Позднее Смолвуд по рекомендации суда взял назад эту просьбу.

Выявленное имущество генерала было в 1879 г. распределено между лицами, упомянутыми в завещании, и наследниками Мэри Бейкер. Судьба бумаг так и осталась неизвестной. Возможно, они находятся среди массы других документов городского архива Филадельфии, а может быть, мистер Смолвуд сумел окольным путем добиться цели. Сохранился перечень книг Л. Бейкера, оставшихся после его смерти. В нем фигурируют и переплетенные Комплекты «Colburn’s United Services Magazine» с 1860 no 1865 г. Отсутствует лишь том за первую половину 1864 г. — как раз тот, где, если верить шифрованному посланию, Бейкер перечислил имена заговорщиков и который он дал почитать Картеру. Возможно, что комплект за вторую половину 1864 г. был кем-то похищен и таким образом почти через столетие попал в букинистический магазин. Попытки найти том, Оставшийся у Картера, успехом не увенчались.

Нефф пытался разыскать могилу Бейкера, чтобы произвести химический анализ трупа и выяснить, был ли генерал отравлен. Это оказалось невозможным: часть кладбища, где покоился его прах, в 1922 г. передали под другие цели, в связи с чем было произведено перезахоронение трупов, и найти точное место могилы Бейкера не представляется возможным.

Протокол, открытый Неффом, содержал немало загадок. Одной из них был установленный в 1872 г. факт, что личное состояние генерала достигало 250 тыс. долларов. Малопонятно, каким путем Бейкер скопил столь крупную для того времени сумму денег.

Что ж, допустим, преодолевая естественные сомнения, что зашифрованные послания действительно были написаны Лафайетом Бейкером. Не вызывает особых вопросов и их содержание. Иуда — это явно Эдвард Стентон, недаром в послании воспроизводятся знаменитые слова министра у постели умершего президента: «Теперь он принадлежит истории». Брут — это несомненно Бут, ну а шпион — это, как уже прямо разъяснено в самом тексте, Бейкер. Упомянутый инцидент с отменой приказа Линкольна относительно созыва законодательного собрания штата Виргиния имел место 6, а не 12 апреля. Приказ был отменен самим Линкольном, правда, по настоянию Стентона и его единомышленников, не желавших даже косвенного признания законными конгрессов мятежных штатов. К тому же 13 апреля Бейкера не было в Вашингтоне, и он не мог беседовать со Стентоном.

Все это, однако, не опровергает полностью возможности того, что в шифрованных записях Бейкера нашли отражение подлинные факты. Но можно допустить и мистификацию, только не со стороны какого-либо любителя шуток, а самого Бейкера, все равно, просто ли он забавлялся (на эту мысль как будто наводят внутренние рифмы, которые он явно сознательно ввел в свое первое послание), или начинал какую-то интригу с целью запугать Стентона, против которого генерал уже выступал публично во время расследования конгрессом обстоятельств убийства Линкольна. Наконец, даже если Бейкер был отравлен, преступление могли совершить многие люди по самым различным мотивам. У «американского Фуше» не было недостатка во врагах.

Таким образом, и после исследований Неффа доказанными остаются лишь грубые упущения Стентона в организации охраны президента, промахи в преследовании преступников, подтасовка фактов при осведомлении публики. Однако все это может быть объяснено и попытками Стентона извлечь максимальные политические выгоды из уже совершенного убийства Линкольна без того, чтобы военный министр организовывал или сознательно потворствовал этому преступлению.

«Паутина заговора» и «маска измены»

После изложения открытий Неффа, первоначально появившегося в журнале «Civil War Times», статьи о них были напечатаны сотнями газет и другими органами американской печати. Вслед за этим к Неффу пошел поток всякого рода материалов из частных коллекций. Что из них было подлинным, сказать трудно, тем более что Нефф предоставлял различным историкам только копии имеющихся у него документов.

В 1959 г. была издана уже цитировавшаяся выше книга Т. Роско «Паутина заговора»[739], автор которой наряду с полным повторением в деталях всей концепции Эйзеншимла приводит многие извлеченные из национального архива документы, которые, однако, не добавляют убедительности ни одному из доводов сторонников теории заговора, возглавлявшегося Стентоном.

Английский историк Д. Котрел в книге «Анатомия убийства» (1966 г.) также некритически воспроизвел концепцию «школы Эйзеншимла», включая и документы, представленные Р. А. Неффом[740].

Число подобных книг быстро возрастало, выдвигались все новые гипотезы. Вот немногие примеры.

Существовали и совершенно бездоказательные попытки возложить вину за подготовку покушения не на Стентона, а на одного из лидеров радикальных республиканцев, Т. Стивенса, или еще на кого-то из его единомышленников. Фигурирует и нелепая версия, будто убийство Линкольна было организовано группой международных банкиров во главе с Ротшильдом, недовольных таможенным протекционизмом американского правительства и надеявшихся (неясно, каким образом) после устранения президента подчинить себе экономику США[741]. Разумеется, авторы этой фантазии не обременяют себя какими-либо доказательствами. Так, в одной из книг по истории политических убийств утверждается, что, с точки зрения Стентона, знавшего о планах Бута, заговор потерпел неудачу, поскольку Этцеродт не совершил покушения на Эндрю Джоисона, и тот, заняв место Линкольна в Белом доме, порвал с радикальными республиканцами[742]. Автор другой книги по истории политических убийств в США также считает заговор результатом стремления Стентона стать преемником Линкольна на посту президента США, фактическим диктатором, полностью подчинить Юг[743]. Это лишь отдельные примеры из целого ряда подобных книг.

Очередной попыткой раскрыть тайну явилась книга В. Шелтона «Маска измены. Процесс участников убийства Линкольна» (1965 г.), которую автор посвятил памяти О. Эйзеншимла, хотя и претендовал на то, чтобы изложить существенно новую версию заговора.

Шелтон справедливо отмечает, что за сто лет со времени убийства Линкольна были предприняты огромные усилия, чтобы полностью раскрыть причины и имена всех участников преступления. Однако все эти усилия дали совсем ничтожные результаты, и мы до сих пор столь же мало знаем о его инициаторах и руководителях, как публика в театре Форда в момент, когда Бут нажал на курок пистолета. Найдены сотни слабостей, противоречий, сознательных умолчаний и искажений, подрывающих доверие к официальной версии, но тайна от этого стала еще более непроницаемой; мы оказались еще дальше, чем прежде, от решения загадки.

Суд над участниками заговора, приведшего к убийству Линкольна, продолжает Шелтон, проводился с нарушением традиционных норм правосудия; судьи были заинтересованы в том, чтобы осудить, а не в установлении истины. Они утвердили своим авторитетом картину преступления, нарисованную на основе весьма недостаточных данных. Следует поэтому снова просмотреть все имеющиеся документы, строго контролируя всякий раз, что мог знать тот или иной свидетель и какова, следовательно, ценность его показаний.

На самом процессе убийц Линкольна неопровержимо была доказана вина лишь одного из подсудимых — Льюиса Пейна, того самого, в изображении обвинительного заключения жаждущего крови, полупомешанного великана, совершившего ряд отвратительных злодеяний в доме государственного секретаря Сьюарда и потом вечером 17 апреля 1865 г. постучавшего в дом вдовы Саррет, где был схвачен детективами Бейкера. По теории Шелтона, Пейн — наименее виновный из всех обвиняемых, точнее, вовсе не виновный и лишь в результате несчастного стечения обстоятельств попавший на скамью подсудимых, а потом на виселицу. Он был случайной жертвой того заговора, который привел к убийству Линкольна и который пытались скрыть власти, подменяя его совсем другим, вымышленным заговором.

По мнению Шелтона, Эйзеншимл совершенно правильно нащупал факт существования другого заговора, совсем не того, о котором говорилось на суде, и установил, что в этом заговоре участвовал Стентон. Однако Эйзеншимл не распутал все нити этого сложного преступного предприятия, не выявил его пружины и главных действующих лиц. Все это Шелтон считает возможным сделать, анализируя роль Пейна, которая казалась всем наиболее ясной и поэтому не привлекала особого внимания. По мнению Шелтона, суждение о том, что настоящее имя Пейна — Пауэлл, совершенно ошибочно, что это два разных человека. Шелтон пытается доказать, что существовали похожие друг на друга двоюродные братья Льюис Пейн и Льюис Пауэлл, солдат южной армии из Флориды, что первый был посажен на скамью подсудимых за действия, совершенные вторым.

Присоединяясь к Эйзеншимлу, Шелтон считает, что Стентон был заинтересован в убийстве Линкольна, что он надеялся в обстановке растерянности, которая должна была последовать за устранением президента (его преемника тогда всерьез еще не принимали в расчет), приобрести фактически диктаторские полномочия и потом тем или иным путем добиться их формальной закрепления на длительный срок. Этим планам должен был сочувствовать Л. Бейкер, который мог стать в этом случае главой тайной полиции при новом диктаторе. Вероятно, он даже подталкивал к действиям нерешительного Стентона, бывшего оппортунистом по природе[744]. В своем зашифрованном послании (которое было открыто Р. А. Неффом) Бейкер лживо пытался переложить всю вину на Стентона.

Какое же все это, однако, имеет отношение к «молчаливому великану», точнее, к «двойникам» Пейну и Пауэллу? По мнению Шелтона, самое непосредственное.

Стентон посетил дом Сьюарда вскоре после тяжелого ранения государственного секретаря неизвестным преступником. Очевидно, военный министр хотя бы бегло опросил лиц, которые видели этого преступника. Тем не менее из первых телеграмм Стентона следует, что он считал покушение на Сьюарда делом рук Бута. Но ведь актер был среднего роста (примерно 170 см), его черные, обрамляющие рот усы являлись характерной приметой. Искали также низкорослого худого юношу с козлиной бородкой. Все это мало напоминает великана Пейна, который не носил ни бороды, ни усов. Но можно ли в таком случае доверять показаниям свидетелей — домочадцев Сьюарда, впоследствии утверждавших, что они хорошо разглядели преступника и опознали его в подсудимом Пейне? Тем более что, по свидетельству тех же лиц, газовые фонари, освещавшие прихожую в доме государственного секретаря, оставляли ее погруженной в полумрак. Описание внешности Пейна появляется только в первом плакате, объявляющем о награде за поимку убийцы президента и его соучастников, который был напечатан по приказу Бейкера. На основе анализа ряда косвенных данных, в том числе мемуаров Бейкера, Шелтон склонен полагать, что этот плакат был вывешен лишь во вторник 18 апреля, а не днем раньше, как это было принято считать в литературе. Разница эта очень существенна. 17 апреля, незадолго до полуночи, был арестован Л. Пейн, и, если плакат появился на следующий день, вполне возможно допустить, что описание внешности Пейна Бейкер взял не из показаний родственников и слуг государственного секретаря, а привел внешние данные человека, которого арестовали в доме вдовы Саррет[745] (Шелтон пытается отвести показания детективов, задержавших Пейна, что они видели плакат о награде до начала обыска у миссис Саррет). Но если это предположение верно, действительно ли Пейн нанес тяжелые ранения Сьюарду и другим обитателям его дома?

Автор книги «Маска измены» прилагает много стараний, чтобы убедить читателя в противоречивости показаний трех свидетелей, видевших Пейна, хотя остается неясным, какие мотивы могли побудить по крайней мере одного из них — майора Сьюарда — возводить вину за тяжелое ранение своего отца на невинного человека и выгораживать настоящего преступника.

Каковы же другие аргументы, подтверждающие, что человеком, ворвавшимся в дом Сьюарда, был не Пейн? В окрестностях семеро-восточнее Вашингтона нашли серое пальто с пятнами крови. В кармане находились накладные усы и перчатки. Это была важная улика, которую почему-то не представили суду. Не потому ли, догадывается Шелтон, что у великана Пейна были маленькие руки и перчатки ему явно не подходили? В пальто была также найдена визитная карточка некоей Мэри Гарденер, но следствие явно не пожелало найти эту женщину. Очевидно, она могла сообщить суду что-то не соответствующее официальной версии.

Пейна все время отождествляли на процессе с неким Вудом, не раз посещавшим дом Саррет и встречавшимся с Бутом. Однако имеются (не представленные суду) показания, что во время некоторых из этих встреч Вуда и актера Пейн находился в Балтиморе. Миссис Саррет категорически отрицала знакомство с Пейном. Власти делали вид, будто очень опасаются, как бы Пейн не покончил с собой в тюрьме, и в то же время позволяли ему держать в кармане большой складной нож. Впрочем, Пейн и так не выдал своей тайны. Имеются данные, что в первые несколько часов после ареста он давал какие-то показания, но вскоре замолк, может быть, понял бесполезность попыток убедить власти в своей невиновности или принял решение умереть. Пейн отказывался предоставить адвокату какой-либо материал в свою защиту — позиция, необычная для закоренелого убийцы, каким он предстал на процессе.

Шелтон пытается доказать, что Пейну было многое известно из биографии его двойника Льюиса Пауэлла. Но кое-что Пейн не знал, путал, обнаруживая, что он не тот, за кого себя выдает. Этот факт был известен некоторым свидетелям, например Маргарет Брензон и ее сестре Мэри (последнюю даже не вызывали в суд, и само ее существование скрыли от адвоката, защищавшего Пейна). Показания сестер, данные на предварительном следствии, непонятно куда исчезли, а свидетельство Маргарет на суде — это уже результат нажима, шантажа со стороны властей. Шелтон думает, что ему удалось обнаружить, хотя и неясные, следы Пауэлла, его поездок, встреч с различными людьми в то время, как Пейн уже сидел в тюрьме, впоследствии — бегства в Канаду и долгой жизни под фальшивыми именами во Флориде. В книге Шелтона приводятся даже параллельные биографии Пейна и Пауэлла.

Шелтон считает Пауэлла главным агентом высокопоставленных заговорщиков, решивших убить Линкольна[746]. Именно Пауэлл подстрекал тщеславного актера Бута (между прочим, в конце 1864 г. и самом начале 1865 г. не обнаруживавшего симпатий к Югу) совершить покушение на президента. Не ему ли принадлежит и демонстративный визит в отель «Кирквуд» с письмом Бута к Джонсону? Ведь то, что туда явился самолично Бут, — лишь недоказанное предположение[747]. По мнению Шелтона, аптекарский ученик Геролд получил от Пауэлла указание отравить Бута сразу после убийства Линкольна, чтобы убрать опасного свидетеля. Геролд, воспользовавшись страстью актера к виски, подсыпал в спиртное яд. Он выполнил поручение, но не очень удачно, недаром по дороге актер почувствовал себя больным и добрался до дома доктора Мадда уже в состоянии почти полной прострации. Он шесть дней провалялся на ферме полковника Кокса, несмотря на громадный риск, связанный с такой задержкой. Бута, конечно, смертельно ранили при поимке далеко не случайно — опасно было брать актера живым. Хотя в него стрелял сержант Корбетт, вероятно не получивший тайных указаний, если бы он не совершил это, выстрел раздался бы из другого ружья. Во всяком случае Бута не привезли бы живым в Вашингтон[748].

Шелтон отвергает знакомую нам версию о спасении Бута. Секретность похорон убийцы президента, которую власти объяснили желанием воспрепятствовать превращению могилы актера в место паломничества, а сторонники версии о спасении — тем, что в землю было зарыто тело не Бута, а другого человека, Шелтон объясняет по-своему. Просто на теле убитого были ясно видны следы отравления, отсюда и изумление присутствовавших при опознании по поводу «сильного изменения» трупа[749].

Почему же, однако, Геролд молчал о своей роли на суде, даже после оглашения смертного приговора? Почему молчала миссис Саррет, эта (по мнению Шелтона) соучастница Геролда? Возможно, они не хотели признаваться на суде в убийстве Бута, предпочитая изображать из себя невинные жертвы? Л. Бейкер мог их до последней минуты успокаивать обещаниями помилования, угрожать расправой с близкими, даже использовать наркотики — это в манере «американского Фуше». Геролд и миссис Саррет поняли, что их обманули, только когда, окруженные плотным кольцом сыщиков, полицейских и солдат, они подошли к эшафоту. Но было уже поздно…[750]

Активным участником заговора Шелтон считает Джона Саррета, который, по его мнению, был шпионом-двойником, обслуживая и Бейкера, и южан. Для подкрепления этой версии Шелтон ввел в научный оборот интересный документ — датированное 19 марта 1865 г. письмо из Нью-Йорка от некоего Р. Д. Уотсона к Джону Саррету с просьбой о свидании. На основании графологического анализа Шелтон утверждает, что это письмо было написано Лафайетом Бейкером[751] (к этому письму нам еще придется вернуться ниже).

Шелтон считает организатором заговора наряду со Стентоном, спровоцировавшим Линкольна на посещение театра Форда, также майора Т. Экерта[752]. Участником заговора, вероятно, был и вице-президент Джонсон.

Такова теория Шелтона, в основном декларированная, а не доказанная в его книге. Ф. Ван Дорен Стерн, сам испытавший, как уже говорилось, влияние Эйзеншимла, иронически отозвался о развитии его концепции Шелтоном. Стерн особенно подчеркнул ту «обязательность», с которой Пейн молчаливо дал себя повесить вместо другого лица, и причислил книгу Шелтона к детективным романам[753]. Другие рецензенты также отмечали неправдоподобность концепции Шелтона[754], явный «перебор» в приводимых им доводах[755].

Но загадка убийства Линкольна продолжала привлекать внимание историков-любителей. Немало энтузиастов продолжало изучать в Вашингтонском национальном архиве большое собрание документов, озаглавленное «Подозреваемые в убийстве Линкольна», стараясь отыскать давно запрятанный ключ к трагедии[756].

Открытия Джозефа Линча

Время от времени на американского читателя обрушиваются новые сенсационные сведения об убийстве Линкольна. В августе 1977 г. пресса сообщила, что обнаружены исчезнувшие страницы из дневника Бута. Они отыскались в доме, принадлежавшем «наследникам Стентона», и раскрывают главных участников заговора против президента. Источником всех этих сведений был некий Джозеф Линч, торговец антиквариатом. По его словам, документы были найдены в запертом сундуке на чердаке. Хозяева никогда не открывали его, они даже не имели ключа от этого сундука. Ринувшимся к нему журналистам Линч словоохотливо разъяснял: «Меня можно назвать торговцем-коллекционером. В общем я знаю множество вещей по американской истории. Это был мой любимый предмет в школе. Я не либерал по политическим взглядам. Никто еще не обвинял меня в том, будто бы я коммунист. Скорее я консерватор. Я признаю, что я полностью любитель. Мое образование ограничивается школой и занятием делами, как это понимают».

Переходя к рассказу о своем открытии, Линч поведал, что примерно три с половиной года назад (т. е. в начале 1974 г.) он рассматривал документы, находившиеся в распоряжении потомков Э. Стентона, и по своему обыкновению диктовал в диктофон содержание различных писем и других бумаг, среди которых, как стало очевидно, находились и страницы дневника Бута. Он рассказал о своей находке одному из коллег, тот — другому, и слух об этой находке пошел гулять по свету. Линч оценивал стоимость этих «потерянных страниц» между 250 тыс. и 1 млн. долларов. Но изложенную на бумаге магнитофонную запись содержания Линч оценил много дешевле — от 5 до 10 тыс. Объясняя нежелание «наследников Стентона» раскрыть свое инкогнито и выставить на продажу открытые документы, Линч ссылался на то, что владельцы бумаг «не хотят запятнать репутацию своего предка»[757].

Можно понять автора статьи о находках Линча X. Д. Хайпа, писавшего, что «никто не видел этих вновь открытых страниц. Никто не встречался с наследниками Стентона. Никто, за исключением Линча, не знает, кто они такие и где они живут». Со своей стороны хранитель музея в театре Форда Майк Хамран заявил: «Будучи осторожным историком, я должен сказать следующее: бремя приведения исторических доказательств лежит на Линче»[758].

Справедливости ради следует добавить, что по крайней мере одно из утверждений Лннча нашло подтверждение, несколько увеличив доверие к его словам. Большинство специалистов считали, что бумага в дневнике Бута была нелинованной. Линч, напротив, уверял, что «потерянные страницы» оказались линованными. Более тщательное рассмотрение с помощью современной техники дневника, хранящегося в музее, доказало, что его страницы все же были линованы, но настолько бледны, что линейки невозможно разглядеть невооруженным глазом[759]. Майк Харман сообщил, что он, встретившись с Линчем и другими лицами (о них — ниже), разрешил им фотографирование хранящегося в музее дневника Бута. Министерство внутренних дел, которому подчинен музей, попросило ФБР произвести исследование дневника на предмет установления его подлинности, в чем тоже выражалось сомнение, а также проверки ходивших чуть ли не целое столетие слухов, будто в дневнике имеются записи, сделанные невидимыми чернилами. Проверка подтвердила подлинность дневника и отсутствие в нем «невидимых» записей. Текст не подвергался изменениям, как подозревали некоторые. Вместе с тем, видимо, остался нерешенным вопрос, все ли записи были сделаны рукой Бута[760].

В 1979 г. директор ФБР У. Уэбстер в речи, посвященной технике расследования умерщвлений американских президентов в прошлом и в настоящее время, заметил, что сейчас не оспаривается лишь факт убийства Линкольна и личность убийцы — Бута. Все остальное подвергается сомнению, порождает различные теории. У. Уэбстер подтвердил, со ссылкой на экспертов, подлинность дневника Бута, в котором не обнаружено следов тайнописи, но отсутствуют 43 страницы[761].

Одновременно с Линчем некий Лоренс Муни из Александрии в штате Виргиния представил некоторые «потерянные письма Бута» и другие документы, якобы свидетельствующие, что актеру удалось ускользнуть и что вместо него был подложен труп другого человека[762].

Еще одна сенсация

Пожалуй, самой сенсационной из многих работ, развивавших концепцию О. Эйзеншимла, была книга Д. Белсайджера и Ч. Е. Селиера «Линкольновский заговор», вышедшая, если верить издателям, тиражом в миллион экземпляров и широко рекламировавшаяся в прессе и телепередачах. Книга эта, за которую ее авторы получили ученые степени, послужила основой для фильма, также привлекшего широкое общественное внимание. Внешне она представляет гибрид детективного романа и научного исследования. Труд Белсайджера и Селиера снабжен большим количеством ссылок на печатные материалы и в особенности на неопубликованные документы, которые, несомненно, являлись главными источниками при написании «Линкольновского заговора». Более того, авторы указывали, что академические историки, ограничиваясь в основном материалами, исходившими от правительства, или компилируя прежние работы, не проявили настойчивости в розыске источников, освещающих подлинную подоплеку заговора. Говоря о мотивах недоверия к официальной версии событий 1865 г., Белсайджер и Селнер подкрепляют свое сомнение ссылкой на то, «что стало известно о расследовании комиссией Уоррена убийства Кеннеди и сокрытии правды об Уотергейте»[763].

Путь, которым решили пойти авторы этой книги, — поиск документов, способных пролить новый свет на обстоятельства, связанные с убийством Линкольна. А искать следовало неопубликованные документы в местных архивах, бумаги, которые могли сохраниться у потомков ряда лиц, так или иначе причастных к событиям 1865 г., и попытаться объединить усилия с теми, кто ведет такой же поиск. При этом использовался весь набор средств, применяемых полицией, включая помощь бюро по розыску пропавших людей, частных сыскных агентов, генеалогические списки, токсикологические тесты, химический анализ документов, текст которых мог быть изменен, фотографические снимки в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах.

«Массированные усилия государственных властей по сокрытию от американской публики подлинной правды об убийстве привели к утаиванию показаний, которые, как предполагалось, были унесены в могилу теми, кто был связан с заговором, ставящим целью убийство. Ныне эти свидетельства подняты на поверхность и отвечают на многие из загадок, которые все еще окружают трагическую драму 1860-х годов»[764]. «В своей книге авторы ничего не изменили в первоисточниках, не скрыли никакой исторически полезной информации, — уверяют Белсайджер и Селиер. — То, что вам предстоит прочесть, представляет собой раскрытие самого чудовищного политического убийства в американской истории. Оно настолько чудовищно, что авторы просят конгресс создать объединенный комитет сената и палаты представителей, чтобы подвергнуть новому анализу факты, исследовать сохранившиеся секретные обличающие документы и вынести конечное заключение». Впредь же до создания такого комитета читателям предлагается на основе этих документов самим «вынести суждение»[765].

Что же это за вновь обнаруженные источники? Речь идет, по словам авторов, об «удивительной коллекции недавно открытых, неопубликованных исторических документов». И далее разъясняется: «Новые документы, использованные для реконструкции секретных служб, дневники конгрессменов, старые письма, рукописные книги, признания, сделанные на смертном одре, зашифрованные послания, редкие фотографии, сознательно утерянные страницы дневника Джона Уилкса Бута и его переписка, тайно перехватывавшаяся военным министром Эдвнном Стентоном»[766].

О чем же поведали документы, о находке которых, казалось, трудно было даже мечтать исследователям истории преступления в театре Форда? Здесь нет возможности сколько-нибудь подробно пересказать то, что удалось извлечь из источников, для этого пришлось бы изложить от начала до конца всю книгу Белсайджера и Селиера. Ведь в некоторых из этих источников, чуть ли не в виде подробной стенографической записи, сообщалось о секретных разговорах, которые вели между собой главные участники заговора. Строго говоря, не одного, а целых четырех переплетавшихся между собой заговоров. Во-первых, заговор крупных дельцов — банкиров, судовладельцев, биржевых маклеров, спекулянтов хлопком (филадельфийский банкир Джеймс Кук, вашингтонский банкир Генри Кук, спекулянты хлопком Д. В. Бэрнс и Роберт Уотсон и другие), которые считали, что политика Линкольна мешает продолжать тайную торговлю с Югом, приносящую миллионные прибыли. Во-вторых, заговор лидеров радикальных республиканцев во главе с председателем сенатского комитета по ведению войны сенатором Бенджаменом Уэйдом, председателем комитета по торговле сенатором Захария Чендлером, сенатором Джоном Коннесом и другими. В-третьих, заговор южных разведчиков, действовавших из Канады, и, наконец, заговор плантаторов штата Мэриленд, пограничного с округом Колумбия, на территории которого расположен Вашингтон.

Стентон через Бейкера был отлично осведомлен о всех этих заговорах. После неудачной попытки Бута похитить президента главным исполнителем планов заговорщиков стал офицер-южанин Джейс Уильям Бойд, выпущенный для этой цели в феврале из тюрьмы. Между тем Бут по собственной инициативе застрелил Линкольна и бежал еще с одним своим сообщником по пути, подготовленному для Бойда. Бойд и Геролд были посланы Бейкером по следу Бута, но они боялись, что будут «козлами отпущения», и поэтому укрылись на ферме Гаррета. Бойд был убит, Геролд сдался в плен. Бойд, судя по донесениям детективов, внешне очень напоминал Бута и имел с ним одинаковые инициалы. Его спутали с Бутом, о поимке которого и объявил во всеуслышание Стентон. Когда ошибка выяснилась, Стентои приказал считать Бойда за Бута, за самим же актером продолжали охотиться детективы Бейкера вплоть до конца 1865 г., когда Стентон приказал прекратить розыск. По слухам, Бут находился сначала в Канаде, потом в Англии, совершил путешествие в Индию, где, вероятно, и окончил свои дни.

Что же касается дневника Бута, то заговорщик попросту забыл его где-то по дороге, люди Бейкера нашли эту важную улику, и она попала таким образом в руки Стентона.

Однако пора более подробно ознакомиться с теми документами, на основе которых были сделаны все эти ошеломляющие открытия. Белсайджер и Селиер перечисляют главные из впервые вводимых ими в научный оборот источников:

«1. Бумаги полковника Лафайета Бейкера. Дневники и зашифрованные рукописи главы национальной сыскной полиции, выявляющие подробности заговора и его сокрытия от публики.

2. Бумаги детектива Эндрю Поттера. Документы и секретные отчеты, тайно изъятые из архивных фондов национальной сыскной полиции, повествующие о таинственном убийстве на ферме Гаррета.

3. Бумаги члена палаты представителей Джорджа Джюлиена. Запись в дневнике этого конгрессмена, удостоверяющая, что в дневнике Джона Уилкса Бута, когда он был передан военному министру Стентону, не было вырванных страниц.

4. Бумаги военного министра Эдвина Стентона. Письма из коллекции, насчитывающей около 6000 единиц хранения, включая утерянные страницы из дневника Бута, а также 161 письмо, адресованное Стентону или перехваченное для него, в которых описываются подробности убийства, усилия по сокрытию заговора и подтасовка сообщников Бута на судебном процессе 1865 г.

5. Письмо Бута, которое он предполагал направить в газету «Нейшнл интеллидженсер» и в котором объясняется, почему он решил убить президента.

6. 18 утерянных страниц из дневника Бута»[767].

И это не считая других бумаг, включая некоторые документы из государственных архивов (последние, правда, имели лишь небольшое значение). Этот перечень документов в целом действительно способен внести изменения не только в традиционные представления о заговоре, приведшем к убийству Линкольна, но и в расстановку политических сил в США в конце Гражданской войны. Наконец, выплыли на свет свидетельства, которые тщетно искали десятилетиями. Удача — исключительная, находки — столь счастливые, что они, особенно взятые вместе, кажутся почти невероятными. Особенно пропавшие страницы из дневника Бута — стоимость этих 18 страниц оценивали до 1 млн долларов. Правда, здесь начинаются «но». Белсайджер и Селиер признают, что они не держали в руках эти драгоценные для историка страницы, а имели дело лишь с точной и полной копией, причем она была предоставлена им уже знакомым читателю торговцем антиквариатом Джозефом Линчем. Переговоры относительно возможности познакомиться с самими оригиналами окончились неудачей из-за желания потомков Стентона сохранить абсолютное инкогнито, из-за разногласий в отношении оплаты за такое ознакомление, чрезвычайных ограничений в использовании этих документов.

Более того, возникал вопрос, является ли анонимный владелец этих документов их законным собственником или пропавшие страницы юридически принадлежат американскому правительству. Короче говоря, за 6,5 тыс. долларов авторы получили лишь копии этих страниц, и оставалось найти доказательства, что они копии листов, действительно написанных Бутом. При этом были применены все новейшие методы и аппаратура, используемые различными научными дисциплинами — от психологии до криминалистики, а также техника, применяемая Центральным разведывательным управлением. Читатель вправе, конечно, сохранять скептическое отношение к эффективности всех этих приемов в отношении событий, отделенных от нас более чем столетним промежутком времени, или тем более каких-то «многочисленных интервью», на которые ссылаются авторы и которые способны пролить некоторый дополнительный свет, если они велись с Джозефом Линчем — единственным связующим звеном с безымянными «наследниками» Стентона (о них, между прочим, ничего не было известно единственному несомненному потомку военного министра Эрнесту Ли Дженку). Тем не менее авторы «Линкольновского заговора» считают свою копию воспроизведением страниц, действительно написанных Бутом. По их мнению, в ней не больше противоречий с историческими фактами, чем в подлинном дневнике Бута, который экспонируется в здании театра Форда, превращенного в государственный исторический музей.

Как же обстоит дело с другими документами? Выясняется, что бумаги Бейкера, Поттера и другие главные источники находятся в частной коллекции уже известного читателям Р. А. Неффа, ставшего профессором университета в штате Индиана. Подлинность их опять-таки удостоверяется владельцем этого необыкновенного собрания, где каким-то чудом соединились неизвестные до сих пор документы, призванные обосновать концепцию Эйзеншимла. В коллекции Неффа имеется одни документ, призванный как бы подтвердить подлинность остальных бумаг. Речь идет о копии дневника члена палаты представителей от штата Индиана Джорджа Джюлнена, который, будучи радикальным республиканцем (если верить авторам «Линкольновского заговора»), стремился к смещению президента, но не участвовал в заговорах против него. 24 апреля 1865 г. его пригласили в военное министерство. Там ему и еще нескольким конгрессменам-республиканцам Стентон показал дневник Бута. Министр сказал, что отметил массу вещей в этом дневнике, и спросил, желает ли Джюлнен прочесть этот дневник. Конгрессмен ответил, что, поскольку там нет ничего касающегося его лично, он предпочитает не знакомиться с дневником актера. Стентон ответил, что это касается их всех, поскольку они, чтобы устоять, должны держаться вместе. Но Джюлнен тем не менее все же не пожелал прочесть дневник.

Оригинал дневника Джюлнена, как известно, был в 1926 г. передан его дочерью Грейс Кларк К.Д. Бауерсу, который использовал его в своем исследовании о Гражданской войне («Трагическая эра», 1929 г.). Бауерс затем вернул дневник его владелице, которая в соответствии с известным ей желанием отца сожгла страницы, относящиеся к Гражданской войне, а оставшуюся часть передала библиотеке штата Индиана. Однако еще до возвращения дневника миссис Кларк Бауэрс, как утверждают, сделал его копию, о которой шла речь. Но этой копни не оказалось среди бумаг Бауэрса, хранящихся в университете штата Индиана, а находилась она в уже известной нам коллекции Р. А. Неффа (напомним — профессора этого самого университета!). Между прочим, Бауэрс был настроен враждебно в отношении радикальных республиканцев, и трудно представить себе, чтобы он не отметил в своем труде факт, бросающий тень подозрения на Стентона как возможного участника заговора против Линкольна. И вот неожиданно удалось найти свидетельство самого Джюлнена. Страницы его дневника за годы Гражданской войны были опубликованы в 1915 г. в «Indiana Magazine of History», и запись за 24 апреля 1865 г. не содержит никакого упоминания ни о встрече со Стентоном, ни о дневнике Бута! Автору подложной копии просто не было известно об этой публикации…[768]

Теперь о бумагах детектива Эндрю Поттера. Именно из них мы узнаем о роли, которую якобы сыграл в заговоре пленный офицер-южанин Джеймс Уильям Бойд. В этих бумагах содержится описание внешности Бойда, который будто бы был похож на Бута (хотя Бойду в это время было уже за 40, а актеру — 27 лет). Это был человек выше среднего роста, с волнистыми рыжеватыми волосами и жидкими усиками[769]. (В книге «Линкольновский заговор» приведена фотография, выдаваемая за снимок Бойда, которого при некоторой фантазии можно счесть в чем-то похожим на Бута.)

Из бумаг Эндрю Поттера явствует, что Стентон в феврале 1865 г. распорядился освободить из тюрьмы офицера-южанина Джеймса Уильяма Бойда, поручив ему осуществить планы заговорщиков. Бойд был намерен захватить Линкольна, Э. Джонсона и государственного секретаря Сьюарда, отвезти их на одном из кораблей компании «Чеффи и К°» на остров в Чесапикском заливе. Бойд уже собирался осуществить этот план, но президент был убит Бутом, действовавшим вместе с неким Эдвардом Хенсоном независимо от других заговорщиков.

Однако при ближайшем рассмотрении вся конструкция рассыпается как карточный домик. Искажено даже имя Бойда — его звали не Джеймс Уильям, а Джеймс Уорд. Сохранилось в государственном архиве описание примет Бойда, где отмечается, что он был седым. Человек, изображенный в книге Белсайджера и Селнера, одет почему-то в мундир рядового армии северян. А главное, на основе документов семьи Бойда и заметки в одной газете штата Теннесси доказывается, что этот офицер-южанин умер 1 января 1866 г. и, значит, не мог быть убит на ферме Гаррета за восемь месяцев до этого[770]. Пока эти факты не будут опровергнуты или пока не будет представлено других объяснений, почему бумаги Поттера содержат явно ложные сведения, остается лишь одно объяснение: эти бумаги — фальшивка.

Вместе с тем такой вывод лишает доверия и другие материалы из коллекции Р. А. Неффа. В отношении еще одной группы документов из того же архива Неффа также можно привести доводы, доказывающие, что и онн являются плодом мистификации. Речь идет о бумагах канадской судовладельческой компании «Чеффи», контора которой располагалась, судя по этим бумагам, на улице Уотер-стрит в Нью-Йорке. Согласно этим бумагам, Л. Бейкер на протяжении целой четверти века (с 1840 г.) был агентом «Чеффи и К°» и в 1864 г. получил от нее свыше 148 тыс. долларов — колоссальную сумму по масштабам того времени. А другим агентом той же компании был Джон Уилкс Бут, которому с августа по октябрь 1864 г. был выплачен аванс «за службу» в размере 10 тыс. долларов и 4,5 тыс. было положено в банк на его имя. С этой компанией был связан и Д. Саррет (между прочим, эти и другие подобные «документы» использовал В. Шелтон в книге «Маска измены»).

Однако в городских справочниках за 1844–1865 гг. отсутствует фирма с таким названием. Газета «Нью-Йорк тайме» ежедневно сообщала о судах, прибывающих и покидающих городской порт, — и опять ни одного упоминания о кораблях, которые, судя по документам, «Чеффн и К^0» регулярно отправляла из Нью-Йорка в годы Гражданской войны[771].

И наконец, нечто совсем поразительное. Читатель не забыл исходившие от Р. А. Неффа документы, которые как будто заставляли думать, что Л. Бейкер был отравлен. Среди этих документов наибольшее впечатление произвел протокол судебного разбирательства спора, связанного с завещанием бывшего шефа национальной сыскной полиции, на котором неожиданно появился представитель военного министерства. Казалось бы, это серьезный документ, подлинность которого была засвидетельствована его нахождением в городском архиве Филадельфии, где его в 1961 г. держал в руках издатель известного журнала по истории Гражданской войны «Civil War Times». Однако проверка показала, что этот документ… исчез. По всей вероятности, его «внедрили» в архив, чтобы показать издателю известного журнала, и изъяли после того, как проделка удалась. Публикация документа была произведена с машинописной копии, соответствие которой с оригиналом было удостоверено тем же Р. А. Неффом[772]. Видимо, требуется все же дополнительное подтверждение, чтобы окончательно признать протокол слушания по поводу завещания Л. Бейкера прямым подлогом.

«Как заявили несколько ученых-специалистов по Линкольну и Гражданской войне, все это было мистификацией. Средства массовой информации игнорировали их заявления — зачем популяризировать скучную правду, когда имеется сенсация? «Пропавшие» страницы дневника, разумеется, никогда не были показаны и несомненно не существуют в действительности (их на деле было тридцать шесть, а не восемнадцать, как утверждали). Не появилось никаких вновь найденных документов, уличающих Стентона или раскрывающих какой-либо заговор, кроме заговора самого Бута, потому что таких документов не существует»[773], — говорится в одном исследовании.

Поскольку документы из «коллекции Неффа» и бумаги, «найденные» Линчем, известны только в копиях, невозможно ни доказать, ни опровергнуть подлинность большинства их. Однако доказательства, что часть бумаг является подделкой, бросают густую тень подозрения и на остальные. Подозрение лишь усугубляется отказом представить оригиналы и недостаточной убедительностью объяснений, каким образом неожиданно открытая масса документов попала в руки их нынешних владельцев. Поэтому единственной возможностью остается не принимать во внимание информацию, содержащуюся в этих бумагах, при вынесении суждения о характере и масштабах заговора, приведшего к убийству Линкольна.

Пародийным доведением до абсурда концепции «нетрадиционалистов» стал опубликованный в 1983 г. роман Уильяма Виганда «Заговор Честера Артура», в котором повествуется о том, как «спасшийся» Бут, являясь агентом заговорщиков-политиканов, под чужим именем в 1881 г. стал хозяином Белого дома[774] (Честер Артур занимал пост президента США с 1881 по 1885 г.). «Конечно, этот роман — мистификация, но он немногим менее правдоподобен, чем некоторые выдвигаемые всерьез концепции» — читаем мы в специальном журнале по истории Гражданской войны[775].

По данным опросов общественного мнения, произведенных Институтом Гэллапа в 1977 г., через 112 лет после убийства Линкольна, 56 процентов американцев считали, что правительство еще не сообщило народу все факты, касающиеся этого убийства[776]. Последователи Эйзеншимла пишут в своих работах об огромном размахе усилий властей по утаиванию от американского народа истинной подоплеки заговора с целью убийства Линкольна[777]. Напротив, критик концепции Эйзеншимла утверждал, что в результате стараний авторов этих сенсационных сочинений, вероятно, «нет другого события в истории американского народа, в отношении которого он был бы столь потрясающе неправильно информирован»[778].

Остающиеся улики

После публикации книги Белсайджера и Селнера пути академической историографии и сторонников «нетрадиционной» концепции, и ранее слабо соприкасавшиеся друг с другом, окончательно разошлись. И прежде лишь немногие из профессиональных историков склонны были рассматривать концепцию Эйзеншимла и его последователей всерьез. Теперь же — уже в 80-е годы — появился целый ряд статей и книг, объявлявших эту концепцию находящейся вне науки и основанной либо на заведомо ложных умозаключениях, либо на прямых подлогах.

Среди этих главное место занимает уже не раз цитированная, вышедшая в 1983 г. книга У. Хенчета «Заговоры с целью убийства Линкольна». Автор назвал «нетрадиционалистов» людьми, «желающими произвести сенсацию, шарлатанами, сумасшедшими»[779]. С выводами Хенчета полностью солидаризировались ученые, рецензирующие его работу в ведущих исторических журналах. «Нетрадиционалистская» концепция оценивалась как дело ловкости рук «непрофессионалов и спекулянтов (финансовых или исторических) и честных параноиков». Вследствие этого за рубежом «возникает несимпатичный образ, глубоко вовлеченной в заговоры Америки. Это ослабляет всюду демократию»[780].

Часть «нетрадиционалистов» относится настороженно к новым документам, которые, причем только в копиях, стали во все большем количестве использоваться некоторыми приверженцами концепции Эйзеншимла.

Тем большее значение приобретали доводы Эйзеншимла, не связанные с этими сомнительными документами. Они устояли (или казалось, что устояли) против критических нападок.

Ф. Ван Дорен Стерн в уже упоминавшейся книге «Человек, убивший Линкольна» привлек внимание к заявлению, которое в конце 30-х годов сделал Э. Хертц, издатель части архива Линкольна (кстати, отвергавший версию Эйзеншимла). Хертц рассказал о свидетельстве одного из друзей Роберта Тодда Линкольна, сына президента, что в 1923 г. приятели однажды застали его сжигающим в камине какие-то бумаги. При этом P. Т. Линкольн сказал им, что бумаги содержат доказательство предательства одного из министров, входивших в кабинет министров во время президентства его отца. Ф. Ван Дорен Стерн возлагал надежды на то, что в 1947 г. будут открыты для исследователей бумаги Авраама Линкольна, переданные его сыном в библиотеку конгресса за несколько лет до смерти с условием, что доступ к ним будет разрешен через 21 год после его кончины. Однако во втором издании своей книги, вышедшей в 1955 г., Стерн должен был признать, что эти бумаги не содержат ничего дополняющего уже известные сведения.

Тем не менее Стерн высказал предположение, что бумаги подверглись «чистке» до передачи их на хранение в библиотеку конгресса. Это предположение ни на чем не основано, поскольку бумаги, которые находятся в упомянутой библиотеке, были переданы туда P. Т. Линкольном еще в 1919 г. Между прочим, личные секретари покойного президента Николей и Хей, еще задолго до 1923 г. знакомившиеся с бумагами Авраама Линкольна и написавшие на их основе его биографию, давали весьма высокую оценку Стентону. Лица, знавшие сына президента, считают неправдоподобным его попытку утаивать предательство Стентоном Авраама Линкольна. В усадьбе P. Т. Линкольна висел в роскошной раме большой портрет Стентона. Вряд ли это было бы возможно, если бы P. Т. Линкольн считал Стентона соучастником Бута[781].

Среди сомнительных материалов, вызывающих законное подозрение в их аутентичности, один из документов, использованных последователями Эйзеншимла, является, несомненно, подлинным. Документ этот фигурировал уже на процессе 1865 г., но только Шелтон в своей книге «Маска измены» обратил внимание на его значение (другой вопрос — действительное или мнимое). Речь идет о письме, адресованном Джону Саррету неким Р. Д. Уотсоном и датированном 19 марта 1865 г. Вот его текст:

«Дорогой сэр,

Мне хотелось бы повидать Вас по важному делу, и, если у Вас будет время приехать в Нью-Йорк, пожалуйста, немедленно телеграфируйте мне о получении этого письма и о том, сумеете ли Вы приехать». (В письме был указан и обратный адрес.) На процессе заговорщиков главный судья генерал Джозеф Холт показал письмо свидетелю обвинения Луису Вейхману и спросил, не написано ли это письмо Бутом. Вейхман ответил, что, по его мнению, это почерк не Бута. После этого суд перешел к выяснению других вопросов, и эпизод этот прошел почти незамеченным.

В протоколах, опубликованных в Филадельфии Т. Б. Петерсоном (а также еще одним нью-йоркским издателем — П. Пуэ), вопрос Холта и ответ Вейхмана были воспроизведены, однако они отсутствовали в официальной публикации протоколов, изданных военным министерством. В чем причина этого пропуска, задал вопрос Шелтон, и для ответа запросил фотокопию письма из государственного архива, которую передал для экспертизы графологу в Калифорнии. Эксперт дал описание характера и приметы автора письма, которые будто бы следовали из анализа его почерка. Они очень подходили, по мнению Шелтона, к Лафайету Бейкеру. Однако в письме к Саррету Бейкер стремился изменить свой почерк[782]. Редакция журнала «Civil War Illustrated» передала фотокопию письма на новую экспертизу. Полученное заключение гласило: нет достаточного сходства между почерком автора письма «Уотсона» и бумагами, несомненно вышедшими из-под пера Бейкера[783]. Одним словом, вопрос о письме «Уотсона» остается нерешенным, по крайней мере вплоть до проведения абсолютно авторитетной экспертизы, если таковая вообще возможна в данном случае. Если же признать, что письмо действительно написано Л. Бейкером, то подозрения против него впервые получили бы серьезное основание.

Одним из сохраняющих свою силу доказательств, приводимых Эйзеншимлом, является ссылка на то, что руководство военного министерства, уведомленное о подготовке покушения и о том, что резиденцией заговорщиков является дом Мэри Саррет, не приняло никаких мер предосторожности для охраны президента. Об этом важном обстоятельстве говорится во многих книгах, принадлежащих не только сторонникам, но и противникам концепции Эйзеншимла. Конечно, само по себе непринятие таких мер еще не служит доказательством существования «большого заговора» во главе со Стентоном. Слишком много тогда ходило слухов о готовившихся покушениях, и военный министр, убедившись в беспочвенности некоторых из них, мог не принимать всерьез нового предупреждения. И тем не менее, если считать фактом, что ему было известно об этом предупреждении, появляется серьезное основание подозревать, что он знал о заговоре Бута больше, чем может показаться на первый взгляд, и своим бездействием фактически способствовал убийце осуществить свое преступное намерение. До недавнего времени получение Стентоном предупреждения не оспаривалось в исторической литературе. Попытку доказать, что оно не было сделано до совершения покушения, предпринял У. Хенчет, чью книгу, специально посвященную опровержению концепции Эйзеншимла и его сторонников, не раз приходилось цитировать в предшествующем изложении.

Утверждение, что военное министерство еще до 4 марта было осведомлено о заговоре Бута, базируется на воспоминаниях Глизона, чиновника военного министерства, бывшего до этого офицером армии северян, опубликованных в 1911 г. Но был ли мемуарист точным, воспроизведя события полувековой давности? Для ответа на этот вопрос нужно сравнить то, что рассказано в мемуарах, с показаниями, данными под присягой Глизоном 18 апреля 1865 г., через четыре дня после убийства Линкольна. Глизон заявил тогда, что в конце февраля или начале марта Вейхман рассказал ему о молодых людях, занимавшихся контрабандой ради денег и из любви к приключениям. Сейчас же эти молодые люди, не являвшиеся сторонниками Юга. Занялись каким-то еще более подозрительным делом. Позднее Вейхман сказал Глизону, что они оставили свое предприятие. После убийства Линкольна, добавлял Глизон, «я сообщил об этом властям». Итак, в апреле 1865 г., в отличие от того, что он писал в 1911 г., Глизон утверждал, что он сообщил сведения, полученные от Вейхмана, после гибели Линкольна. В 1975 г. впервые были, как уже отмечалось, опубликованы мемуары Вейхмана, написанные им в 1901 г., за год до его смерти. В них Вейхман приводит письмо, полученное им от Глизона в ноябре 1865 г., в котором сообщается, что он в первое время после убийства Линкольна был несправедлив к Вейхману, но поведение того на суде, где он рассказал все известное ему о заговоре, рассеяло необоснованные подозрения.

Таким образом, в 1865 г. Глизон утверждал нечто иное, чем в 1911 г., и из его показаний, данных вскоре после убийства, явствует, что власти не получали от него сообщения о готовившемся похищении. В своих показаниях на процессе заговорщиков Вейхман заявил, что Глизон не принял всерьез его рассказ об обстановке в гостинице Мэри Саррет и высмеял мысль о том, что подготовляется похищение президента.

Что же побудило Глизона заметно изменить в своих мемуарах прежний рассказ о своей роли в событиях 1865 г.? По мнению У. Хенчета, аргументацию которого мы воспроизвели выше, это было связано с книгой О. Г. Олдройда «Убийство Авраама Линкольна»[784], опубликованной в 1901 г. и приобретшей широкую известность. Эта книга во многом основывалась на использовании ее автором материалов, полученных от Вейхмана. Заслуга Хенчета состоит в том, что он обратил внимание на противоречия в свидетельствах Глизона от 1911 и 1865 гг., тем самым сделав невозможным простое повторение в исторической литературе тезиса о том, что власти были предупреждены о заговоре.

В 1865 г. Стентон и его судьи хотели объявить ответственной за убийство южную разведку. А через какие-нибудь несколько месяцев президент Э. Джонсон стал намекать на виновность своих врагов — радикальных республиканцев. В речи, произнесенной в феврале 1866 г. со ступеней Белого дома, он говорил: «Разве тем, кто стремится уничтожить наши общественные учреждения и изменить характер правления, мало уже пролитой крови? Разве им мало одного мученика?»[785] Таким образом, Джонсон за целых 70 лет до Эйзеншимла выдвинул его теорию. Но сам Эйзеншимл энергично пытался найти достаточно убедительные свидетельства того, что уже современники события намекали на соучастие Стентона в заговоре; отсутствие у них таких подозрений серьезно подрывало веру в «нетрадиционалистскую» концепцию.

Однако оказывается, что Эйзеншимл был не первым, высказывавшим свои подозрения о виновности Стентона. У него был предшественник и, что особенно важно, современник Гражданской войны. В 1948 г. Эйзеншимлу передали экземпляр еженедельной газеты «Пиплс уикли» за 2 мая 1868 г., десятилетия пролежавший в щели за зеркалом. В этом номере была напечатана статья «Подлинные вдохновители убийства Линкольна», к которым причислялись Э. Стентон, Д. Холт и Л. Бейкер. (Номер за 9 мая, где было напечатано окончание этой статьи, не удалось обнаружить даже Эйзеншимлу и его вездесущим помощникам.) Издатель «Пиплс уикли» Бенджамин Эдвардс Грин был ярым сторонником Юга. Поселившись в Вашингтоне в 1868 г., он, используя конфликт между Э. Джонсоном и радикальными республиканцами, естественно, пытался представить его противников также заклятыми врагами Линкольна, чтобы использовать имя убитого великого президента в партийной борьбе. Его статья, содержащая множество явно фантастических сведений, была орудием политической пропаганды и ставила целью с помощью заведомых фантазий представить Линкольна поборником линии на примирение с побежденными плантаторами и противником «фанатиков и аболиционистов».

Прямых доказательств в пользу теории Эйзеишимла и его последователей, как это признал и он сам, не существовало в момент ее создания, не существует и поныне.

Это вовсе не исключает того, что Бута подстрекали к убийству и помогали его осуществлению какие-то влиятельные силы. Но до сих пор наука не располагает достаточными данными, чтобы ответить на вопрос, кто направлял руку убийцы, лишившего американский народ его великого президента.

* * *

…Наш рассказ о политических судебных процессах подходит к концу. Но прежде чем завершить его, надо упомянуть о двух процессах (точнее, двух группах процессов) во Франции, которые не только имели крупное внутриполитическое значение, но и приобрели международный резонанс[786].

Прежде всего процесс руководителей созданной в 1879 г. акционерной компании для прорытия межокеанского канала через Панамский перешеек во главе со знаменитым инженером Фердинандом Лессепсом. Он завоевал широкую известность в качестве строителя Суэцкого канала. На этот раз проект был составлен неудовлетворительно. Огромный акционерный капитал — почти 1,5 млрд франков — был растрачен впустую или попросту разворован в виде крупных взяток сотням влиятельных лиц — министрам, парламентариям, владельцам крупнейших газет. В конечном счете в декабре 1888 г. компания приостановила платежи, обманутыми и разоренными оказались десятки тысяч акционеров., Финансовый скандал грозил перерасти в острый политический кризис. В 1893 г. происходил суд над главарями компании — Фердинандом Лессепсом, его сыном Шарлем, бароном Коттю, М. Фонтаном, инженером Эйфелем (строителем известной башни), а несколько позднее — над некоторыми, политиками, уличенными в получении взяток. Все они сумели отделаться минимальными наказаниями или вовсе выйти сухими из воды.

А уже в следующем году началось пресловутое «дело Дрейфуса», дело по обвинению артиллерийского капитана, еврея по национальности, в шпионаже в пользу Германии. Назначенный следователем майор дю Пати де Кламм быстро состряпал обвинительное заключение. Документ, призванный доказать причастность Дрейфуса к передаче секретных сведений германскому военному атташе полковнику Шварцкоппену, был в действительности написан майором Эстергази — светским жуиром, любимцем националистов и клерикалов. Этот продажный проходимец был шпионом-двойником. По недвусмысленному предписанию военного министра генерала Мерсье — организатора всей провокации, трибунал, перед которым предстал Дрейфус, признал его виновным и приговорил к пожизненной каторге. Руководители генерального штаба — генералы монархисты и клерикалы Буадефр, Гонз, Бийо и компания надеялись с помощью «дела» подорвать республику, позволившую «чужаку» Дрейфусу проникнуть в святая святых реакционной военщины. Их поддерживали военные министры сменявших друг друга кабинетов, в большинстве своем представители той же генеральской клики. Когда возникли сомнения в виновности Дрейфуса и стали сгущаться подозрения вокруг Эстергази, его приятель, глава контрразведки майор (потом полковник) Анри, занялся фабрикацией фальшивок, призванных свидетельствовать о виновности Дрейфуса.

Начальник Анри подполковник Пикар, не пожелавший участвовать в этих махинациях, был спешно удален генералами со своего поста, а позднее отдан под суд, якобы за служебные преступления.

Тем не менее ложность обвинений Дрейфуса становилась все более ясной общественности, чему реакционеры напрасно пытались помешать развертыванием шовинистической и антисемитской кампании. Франция разделилась на сторонников и противников пересмотра «дела» — дрейфусаров и антидрейфусаров. В 1898 г. Эмиль Золя опубликовал свое гневное «Я обвиняю», в котором прямо инкриминировал руководителям генерального штаба фабрикацию «дела», успевшего обрасти уже целым рядом подлогов. Ответом генералов было привлечение писателя к суду, вынесшему ему обвинительный приговор. Чтобы не попасть в тюрьму, Золя был вынужден уехать в Англию, Пикара отправили за решетку.

Но угроза полного разоблачения все более сгущалась над организаторами подлогов. Было решено пожертвовать изготовителем фальшивок полковником Анри. Он был вызван к военному министру Кавеньяку, где должен был сознаться в подделке документов. Отправленный в военную тюрьму, Анри на другое утро был найден в камере с перерезанным горлом. Эстергази поспешил скрыться за границу. Дрейфусары сумели добиться нового рассмотрения дела, но в августе 1899 г. военный трибунал в Рейне под диктовку генералов вопреки очевидности снова признал Дрейфуса виновным, правда, со смягчающими обстоятельствами и приговорил к десяти годам тюрьмы. Такое решение куда более устраивало кабинет Вальдека — Руссо, чем оправдание подсудимого, которое могло бы выдвинуть на первый план неудобный вопрос об ответственности генералов. Военный министр Галиффе явно решил защищать Мерсье, однако это привело бы к правительственному кризису. Президент Лубе помиловал осужденного, освободив от отбывания оставшегося ему срока наказания. Лишь через несколько лет кассационный суд полностью оправдал Дрейфуса[787]. Организаторы же «дела» остались по существу безнаказанными.

Вместо заключения

Использование оружия политического процесса как формы подавления политических противников очень неравномерно распределяется по странам и эпохам. Для этого нужны были не только острота политических конфликтов, которая в разные времена побуждала прибегать и к различным методам наказания врагов, но и прежде всего определенные условия. К политическому процессу обращались, в том случае, когда власти ощущали необходимость заручиться поддержкой общественного мнения, когда, наконец, судебная форма политического подавления превращалась в своего рода устойчивый обычай, нарушение которого было невыгодным для правительства. К политическому процессу прибегали обычно отнюдь не потому, что не было других способов расправы с противником, а потому, что это оказывалось наиболее удобным средством.

Процессы сыграли свою немалую, хотя всегда подчиненную роль в большинстве узловых событий нового и новейшего времени: в ликвидации феодальной раздробленности и возникновении централизованных абсолютистских государств, в попытках абсолютизма воспрепятствовать торжеству революций и в борьбе победившей буржуазии против своих противников «справа» — феодалов и «слева» — трудящихся масс, прежде всего пролетариата, в утверждении буржуазно-демократических порядков и замене их в ряде стран фашистскими, диктаторскими режимами. Политические процессы сопровождали создание, развитие и распад колониальной системы капитализма. Они являлись спутниками милитаризма, контрреволюционных интервенций и попыток завоевания мирового господства.

Насколько многообразны были внутренние и внешние причины, в силу которых преследование политических противников приобретало форму судебных процессов, настолько и сами эти процессы получали различное значение для характеристики режимов и правительств, их организовывавших. Даже там, где они являлись традиционной и поэтому наиболее удобной, законной формой политического преследования (например, в ряде стран с развитыми буржуазно-демократическими институтами), к оружию политического процесса обращались скорее в виде исключения, лишь тогда, когда не было под рукой другого средства или когда суд мог быть превращен в удобное орудие компрометации противника. Обычно же у правительства находились другие способы если не прямого уничтожения противника, то исключения его в той или иной форме из политической жизни.

Помимо этих наиболее распространенных форм политических процессов история знает множество других. Известны процессы как форма разрыва со старым строем (процессы Карла I, Людовика XVI), как одна из сторон политики революционного террора (во время ранних буржуазных революций), как средство сопротивления одной из борющихся политических сил, которая «окопалась» в судебных учреждениях, против ее соперников в других органах государственного аппарата. Были процессы, которые завершали разоблачение действительного или мнимого заговора (английские процессы XVI–XVII вв.), и были процессы, являвшиеся по существу формой политического заговора («дело Дрейфуса»). Организовывались процессы с целью наказать за политическое убийство и, наоборот, спасти от наказания тех, кто направлял руку убийцы (процессы в связи с убийством А. Линкольна или Д. Кеннеди в США). Часто оружие судебного процесса использовалось для борьбы против революционной общественной мысли, против научных доктрин, подрывавших старое мировоззрение, для насильственного внедрения единомыслия и духовного конформизма, угодного реакционному правящему классу. А еще чаще — для разжигания расовой и национальной вражды, консервации отсталых предрассудков, для оправдания агрессивных планов в отношении соседних стран, для удушения свободы печати, обоснования контрреволюционного интервенционизма и для многих других, столь же реакционных, целей.

Существовало немало частных различий между феодальным и буржуазным судами. Но значительно больше было сходства, даже в те периоды, когда феодальный суд расправлялся с противниками «слева», с представителями буржуазии, а буржуазный суд, напротив, обрушивался на врагов «справа», из лагеря феодальной реакции; особенно же когда и тот и другой служили орудием подавления трудящихся масс. Единственным частичным исключением являлся суд в годы ранних буржуазных революций, когда на определенных их этапах он выражал общенародные интересы.

Процессы могут в одних случаях «подводить итоги» политической борьбы, а в других (когда она еще далеко не закончена) служить оружием в руках группировки, обладающей государственной властью, которую у нее активно оспаривают.

Обвиняемым в политических процессах инкриминируется нарушение существующей законности (даже если они на деле действовали в ее рамках), подлинное или мнимое покушение на национальные, классовые, моральные и этические ценности той группы населения, интересы которой защищались властью или на которую эта власть стремилась оказать идеологическое воздействие с помощью своей судебной машины.

Политические процессы не только фиксировали сложившееся соотношение политических сил. Они были средством изменения этого соотношения в пользу организаторов процессов (точнее говоря, в пользу тех. кто выходил победителем в судебных сражениях, а ими порой становились не судьи, а подсудимые).

При изучении истории политического процесса важно определить, кто непосредственно являлся его вдохновителем и организатором. Им могла быть и законодательная, и исполнительная, и судебная власть. В случае, если инициатива исходила не от последней, необходимо учитывать, в какой мере организаторы процесса (монарх, парламент, правительство) контролировали действия судебной власти, ибо от этого нередко зависели ход и исход процесса.

В отношении каждого процесса следует различать: формальное обвинение, выдвигавшееся его организаторами против подсудимого; действительное обвинение (т. е. та вина, за которую преследовали подсудимого); внутриполитические и внешнеполитические цели, которые ставили себе организаторы процесса. В истории встречались все мыслимые совпадения и несовпадения формального обвинения, действительного обвинения и политической цели. В политических процессах ярко отразилось представление каждой эпохи о прерогативах монарха и его подданных (точнее, различных категорий этих подданных), правительства и граждан, о дозволенном и запрещенном в политике — опять-таки с точки зрения центральной власти и лиц, находящихся на различных ступенях социальной лестницы и (поскольку это касается феодального общества) относящихся к разным сословиям. Речь шла при этом не о каком-то на деле соблюдаемом «кодексе поведения», а о постоянно нарушаемых (причем прежде всего самой властью) нормах, которые тем не менее оставались своеобразной шкалой для оценки политических поступков.

Хотя в общественном сознании начиная еще с эпохи Возрождения четко прослеживается мысль о несовместимости морали и политики, организаторы процессов неизменно пытались представить действительное или мнимое нарушение этих политических норм как покушение не только на существующие законы, но и на основы религии, нравственности и права. Границы между одобряемым, терпимым и воспрещаемым были очень подвижны — сдвигались даже представления о том, что являлось государственной изменой. Значительная часть того, что входило в понятие государственной измены в Англии в XVI в., считалась бы терпимым или даже нормальным, законным действием и в XIV, и в XIX веках.

Выбирая оружие политического процесса, отказываясь по различным причинам (невозможность, неудобство, соображения пропагандистского характера и т. п.) от внесудебных способов расправы с противниками, правительство в то же время не всегда бывало склонно действовать с открытым забралом. Иногда даже отрицалось, что этот процесс политический, его изображали в виде обычного уголовного дела. Бывало и наоборот, когда обычные уголовные дела тенденциозно представлялись в виде политических преступлений. Мы уже не говорим о тех особых случаях, когда политический процесс являлся формой, с помощью которой тех или иных лиц пытались спасти от ответственности за совершенные преступления.

Признания в несовершенных преступлениях не обязательно вырывались пыткой или страхом перед ней или перед варварской «квалифицированной» казнью. Самооговоры были нередко следствием как раз полного отсутствия какого-либо несогласия подсудимых с правительством, какого бы то ни было сочувствия любой оппозиции, если таковая вообще существовала. Иначе говоря, самооговоры могли быть лишь своеобразной формой лояльности.

Жертвы ложных обвинений при Генрихе VIII уже на эшафоте шли на клятвопреступление, которое, по распространенному тогда мнению, отнимало всякую надежду на спасение души, чтобы угодить власти, пославшей их на смерть. А при Карле II в своих предсмертных заявлениях осужденные были готовы идти на клятвопреступление, чтобы создать затруднения своим политическим противникам, если не самому правившему монарху. Из сказанного отнюдь не следует, что обвинения, «подтверждаемые» самооговорами из лояльности, не имели никакого политического значения. При рассмотрении группы таких процессов в совокупности обычно выявляется, что иногда кажущийся нелепым и лишенным цели судебный террор в действительности имел смысл именно своей бессмысленностью, невозможность понять причины репрессий подавляла волю, немотивированность преследований подчас и приводила к слепой покорности.

В нашем столетии политические процессы были формой судебных репрессий, проводившихся правящими кругами как при сохранении ими буржуазно-демократических форм своего господства, так и при переходе к методам открытой террористической диктатуры. Если речь шла об авторитарных и фашистских режимах, то открытые политические процессы, как правило, проводились, точнее, инсценировались ими либо в начальный период господства, либо в момент приближавшегося краха. В остальное время и прямая расправа с врагами режима, и попытки морально-политической их дискредитации осуществлялись другими путями. Достаточно напомнить, что начало гитлеровского господства в Германии было ознаменовано известной провокацией — поджогом рейхстага и столь же провокационным Лейпцигским процессом, с помощью которого нацисты пытались свалить вину за свое преступление на коммунистов и оправдать днкую оргию террора против всех противников кровавой фашистской диктатуры. А в последние месяцы существования «третьего рейха» устраивались суды над участниками заговора 20 июля 1944 г., организуя которые гитлеровская клика стремилась подавить всякое сопротивление своей политике продолжения войны. Между этими зловещими политическими пропагандистскими судилищами, да и во время их, происходили аресты, преследования, пытки и казни сотен тысяч, а потом миллионов людей, уничтоженных нацистскими людоедами без всякого суда и следствия.

Политические процессы были одним из средств поддержания буржуазной законности, а также методом ее ликвидации правящей олигархией, когда становились стеснительными учрежденные ею самой формы правопорядка. С этим непосредственно связано также огромное расширение официально признанных полномочий как исполнительной, так и судебной власти, которыми они наделялись на основании чрезвычайного законодательства, чаще принимавшегося в годы войны, но в более или менее замаскированном виде сохранявшего действие и в мирное время.

Совмещение судебных и внесудебных форм репрессий — характерная черта политики реакционных правительств в новое и новейшее время. Оно воплощалось в сближении и переплетении функций учреждений, осуществляющих различные виды политического террора против народа. Как правило, внесудебные органы занимались подготовкой последующей судебной расправы. Достаточно напомнить о практике фабрикации обвинений, произвольных арестов, добывания «доказательств» с помощью «допроса третьей степени», т. е. превращения пытки в главное орудие следствия. Не менее характерными являлись также соответствующий подбор судей и присяжных, нередко путем прямого нарушения существующего законодательства, и другие аналогичные способы обеспечения «нужного» хода и исхода судебного процесса. Растущее подчинение судебных органов центральной исполнительной власти приводило к еще более тесному переплетению судебных и административных методов расправы.

Разумеется, было бы неправильным представлять, что все или почти все политические процессы являлись следствием террористических действий против народа. Наоборот, они отражали не только основные, но и все многочисленные производные противоречия буржуазного общества, в частности острую борьбу между различными слоями и политическими группировками внутри правящих классов. Невиданно расширилась «география» политических процессов, появлялись все новые мотивы для их проведения, своеобразно отражавшие идеологический «климат» эпохи.

Целью многих судебных процессов была поддержка политики разжигания и проведения двух мировых войн, которые реакция обрушила на человечество в XX в. Политические процессы были средством, многократно пускавшимся в ход в различных капиталистических странах, чтобы побороть оппозицию против колониальных войн и контрреволюционных интервенций. Никогда еще в истории оружие политических процессов не ставилось на службу столь поистине бесчеловечной политике, глубоко противоречащей жизненным интересам всех народов, как в такие периоды.

Многие процессы, хотя они проводились судами определенных государств, становились фактором поистине международного значения (например, суд над Сакко и Ванцетти в США, Лейпцигский процесс в Германии). Характерно также, что это международное значение они приобретали вопреки воле организаторов указанных процессов.

Летопись послевоенных политических процессов открывается процессом над главными германскими военными преступниками. История Нюрнбергского процесса еще жива в памяти старшего поколения людей, с нею знакомятся на школьной скамье. Все это известно читателю по многим хорошо написанным работам, специально посвященным этому процессу[788]. Впервые в истории преступников судил Международный военный трибунал, состоявший из представителей четырех держав антигитлеровской коалиции — СССР, США, Англии и Франции, выражавший волю народов, действовавший по уполномочию совести всего человечества[789]. И судил за поистине международные по масштабам преступления, за агрессию, за гибель десятков миллионов людей, за геноцид — политику физического истребления целых народов. Только в нацистских лагерях смерти было уничтожено 12 млн человек. На Нюрнбергском процессе, проходившем с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 г., на 403 его заседаниях было выявлено, какую ответственность несли за все эти злодеяния Геринг, Риббентроп, Розенберг, Кейтель, Кальтенбруннер и другие нацистские лидеры.

16 октября 1946 г. приговоренные к смерти главари гитлеровской Германии были казнены. Часть подсудимых трибунал приговорил к длительному или пожизненному тюремному заключению. На Нюрнбергском процессе был вскрыт подлинный характер всей кровавой политики фашизма, доказана преступность нацистской партии, гестапо, эсэсовцев, штурмовиков. Членство в этих организациях по решению Международного трибунала уже само по себе было объявлено преступлением, наказание за которое является правом и обязанностью судебных органов любого государства.

Суд над главными японскими военными преступниками, проходивший после окончания второй мировой войны, явился прямым продолжением Нюрнбергского процесса.

В послевоенные годы проходили суды над предателями Родины, коллаборационистами — приспешниками фашистских оккупантов и соучастниками кровавых расправ, которые творились захватчиками. Суды над изменниками проходили едва ли не во всех западноевропейских государствах, освобожденных от фашистской оккупации. Внутриполитическая обстановка, сложившаяся в этих странах после освобождения, наложила свой отпечаток на ход этих процессов и исход большинства из них.

Процессы над коллаборационистами были одной из тех мер, на которые пошла буржуазия, уступая нажиму со стороны народных масс. Правда, при этом реакция спасла от преследования большинство преступников, являющихся соучастниками злодеяний гитлеровских оккупантов.

Многообразие мотивов проведения политических процессов возрастало по мере того, как увеличивалось разнообразие форм, методов, оттенков, запутанных перипетий политической борьбы внутри буржуазных стран и на международной арене. Новейшая история знает и стремление различных фракций правящего класса с помощью судебных процессов переложить на одну из них или на отдельных лиц вину за совместно осуществленное национальное предательство, и попытки таким путем доказать разрыв с фашистским прошлым, спасая при этом от ответственности главных преступников (процессы над нацистами в ФРГ), и желание «судебным путем» «переписать» в свою пользу недавнюю историю, обосновать свою империалистическую политику в отношении той или иной страны и т. д. Известны также многочисленные случаи попыток замаскировать истинную суть политического процесса или даже отрицать его политический характер, придав ему вид уголовного дела (процессы, связанные с политическими убийствами в США, начиная с 1963 г.). Бывали процессы, инсценированные с пропагандистскими целями, суды, во время которых скрывалась связь обвиняемых с заграницей, и суды, когда измышлялась такая связь. Нередко многие цели переплетались при проведении процессов.

Надо всегда учитывать большую роль, сыгранную в фабрикации процессов политической полицией. И дело здесь вовсе не в моральных и деловых качествах полицейских, как это утверждают отдельные западные историки. Во-первых, комплектование полиции и ее действия определяются социальным строем и общественной атмосферой в стране, господствующей системой идейных ценностей и ориентировок поведения. А во-вторых (это признают и некоторые новейшие западные исследователи), моральный облик личного состава полиции мало влияет на ее реальную роль в жизни общества. Казалось, что полиция Веймарской республики в Германии 1919–1932 гг. обладала множеством «положительных» качеств — высокой профессиональной подготовкой, относительной независимостью от местных политиканов, меньшей степенью продажности, чем полиция в других западных странах, и т. п. На практике же полицейские стали активным орудием сил, расчищавших нацистским преступникам путь, и после прихода Гитлера к власти в своем подавляющем большинстве перешли в карательные органы нацистской диктатуры. Например, из 100 гестаповцев Кобленца только 10–15 не служили в полиции веймарской Германии[790].

На течение политического процесса оказывали большое, порой решающее влияние различные факторы: считали ли судебные власти необходимым придерживаться (хотя бы формально) требований существующей законности, или она отбрасывалась, как только становилась помехой для достижения цели процесса. Другими словами, шла ли речь о действительном процессе или только об инсценировке судебного разбирательства? Существовала ли в стране (или за рубежом) явная или тайная оппозиция, способная спутать карты организаторов процесса? С этим обычно бывало тесно связано и другое важнейшее обстоятельство: являлся ли подсудимый уже заранее сломленной жертвой, послушно играющей отведенную ему роль на суде, или активным противником, стремящимся так или иначе воспрепятствовать тому течению судебного следствия, которое было заранее намечено обвинением; насколько осведомлены и правдивы были свидетели, допущенные на суд.

Только комбинация всех этих факторов, окрашенных спецификой идеологии эпохи, особенностями сложившейся обстановки, создает общий облик судебной драмы, определяет ее основные контуры, общественный смысл, политические результаты и нравственные итоги. Однако, как общее правило, процесс должен был в большей или меньшей мере не устанавливать, а скрывать истину. Об этом неопровержимо свидетельствует история политических процессов.

Примечания

1

См.: Жебелев С. А. Евангелия канонические и апокрифические. Пг., 1919. С. 97–99; Свентицкая И. С. Запрещенные евангелия. М., 1965. С. 133–134.

2

Hoehner H. W. Herod Antipas. Cambridge, 1972. P. 248.

3

Цит. по: Лопухин А. П. Законодательство Моисея. СПб., 1882. C. 301–302.

4

См.: Немоевский А. Бог — Иисус. Пг., 1920. С. 129 и др. Ср.: Древс А. Миф о Христе. T. 1. М., 1923. С. 51–52. Современная марксистская наука, отвергая астрально-символические гипотезы (иногда довольно натянутые), признает вместе с тем большие заслуги мифологической школы в изучении новозаветных источников. Кубланов М. М. Новый завет. Поиски и находки. М., 1968. С. 204–210 и др.; Он же. Возникновение христианства. Эпоха. Идеи. Искания. М., 1974. С. 168–172; Крывелев И. А. Что знает история об Иисусе Христе. М., 1969. С. 68–69.

5

См.: Гёте И. В. Собр. соч. T. X. М., 1937. С. 199.

6

Isorny J. Le vrai procès de Jesus. Paris, 1967. P. 40, 43; Nunes D. Judas. Traidor ou Traido. Rio de Janeiro, 1968. P. 213.

7

Winter О. On the Trial ol Jesus. Berlin, 1961; Schonfield H. J. The Passover Plot. New Light on the History of Jesus. L., 1965; Brandon S. The Trial of Jesus of Nazareth. L., 1968; Carmichael J. Leben und Tod des Jesus von Nazareth. Frankfurt am Main, 1968 (первое англ, издание — 1962); Wilson W. R. The Execution of Jesus. N. Y., 1970.

8

Brandon S. Jesus and the Zealots: A Study of the Political Factor in Primitive Christianity. Manchester, 1967. P. 334–341; Brandon S. The Trial of Jesus of Nazareth.

9

Maccoby H. Revolution in Judea. Jesus and Jewish Resistance. N. Y., 1973. P. 159, 166.

10

Ibid. P. 164.

11

Гейне Г. Полн собр. соч.: В 12 т. T. III (Пер. с нем. М. Михайлова). М., 1939. С. 187.

12

Sède G. Les Templiers sont parmi nous ou l’énigme de Gisors. P., 1962.

13

Bastid P. Les grands procès politiques de l’histoire. P., 1962. P. 90; Le procès des Templiers / Trad, par R. Oursel. P., 1959.

14

Krück von Poturzyn J. Der Prozess gegen Templer. Ein Bericht über die Vernichtung des Ordens. Stuttgart, 1963. S. 83.

15

Геккертон Ч. У. Тайные общества всех веков и всех стран. 4.1. СПб., 1876. С. 238.

16

Le Couteulx de Conteleu J. Les sectes et sociétés secrèts. P., 1964. P. 102–103.

17

Le Forrestier R. La franc-maçonnerie templière et occultiste au XVIIIe et XIXe siècles. P., 1970. P. 942–944.

18

Le procès de Savonarole. P., 1957; Riche M.-L. Le drame de Savonarole. P., 1967.

19

Raknem I. Joan d’Arc in History, Legend and Literature. Oslo, 1971.

20

Райцес В. И. Процесс Жанны д’Арк. М., 1964; Bouissounouse J. Jeanne et ses jugés. P.. 1955.

21

Gerard A.-M. Jeanne la mal jugee. P., 1955. P. 348–349.

22

Pernoud R. Vie et mort de Jeanne d’Arc; les témoignages du procès de réhabilitation. P., 1953.

23

Pernoud R., Clin M.-V. Jeanne d’Arc. P., 1986. P. 337.

24

Garçon M. Les deux mystères de Jeanne d’Arc // Miroir de l’histoire, janvier 1965. P. 73.

25

Grimod J. Jeanne d’Arc a-t-elle été brûlée? P., 1952. P. 31.

26

Weill-Raynal E. Le double secret de Jeanne la Pucelle. P., 1972. P. 189–190.

27

Pasteur C. Les deux Jeannes d’Arc. Enquête et débat contradictoire. P., 1962. P. 13–14.

28

Bourassin F. Jeanne d’Arc. P., 1977. P. 311–312.

29

Grimod J. Op. cit. P. 73–76.

30

Ibid. P. 83–84.

31

Ibid. P. 86–87.

32

Lamy M. Jeanne d’Arc. Histoire vrai et genèse d’un mythe. P., 1987. P. 311.

33

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 316–318.

34

Decaux A. Grands secrets, granes énigmes. P., 1966. P. 23.

35

Bourassin Е. Op. cit. P. 314.

36

Pasteur C. Op. cit. P. 138.

37

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 286.

38

Ibidem.

39

Grimod J. Op. cit. P. 117, 120–121, 127–133.

40

Weill-Raynal E. Op. cit. P. 109, 112.

41

Ibid. P. 57.

42

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 54.

43

Grandeau J. Jeanne insultée. Procès en diffamation. P., 1973. P. 213–215.

44

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 52.

45

Weill-Raynal E. Op. cit. P. 105.

46

Bosler J. Jeanne d’Arc — était elle la soeur de Charles VII? Marseille, 1955; Pasteur C. Op. cit. P. 24–28, 33–37.

47

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 124.

48

Ibid. P. 63–65.

49

Gerard A.-M. Jeanne d’Arc la mal jugée.

50

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 49.

51

Grandeau J. Op. cit. P. 47.

52

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 173.

53

Ibid. P. 297.

54

Steinbach H. Jeanne d’Arc. Wirklichkeit und Legende. Göttingen, 1973. S. 30; Fabre L. Jeanne d’Arc. P., 1977. P. 181–184, et al.

55

Lamy M. Jeanne d’Arc… P. 181.

56

Wallon H. Jeanne d’Arc. P., 1875.

57

Weill-Raynal E. Op. cit. P. 31–32.

58

Bancal J. Jeanne d’Arc Princesse Royale. P., 1971. P. 240–249.

59

Pernaud R., Clin M.-V. Jeanne d’Arc. P. 342–344.

60

Guitton G. Les deux énigmes de Jeanne d’Arc // Historia. Mai 1962. N 186. P. 658; Idem. Problème et mystère de Jeanne d’Arc. P., 1961.

61

Weill-Raynal E. Op. cit. P. 28–29.

62

Grandeau J. Op. cit. P. 230–232.

63

Ibid. P. 183, 224–225.

64

Ibid. P. 241, 315–316.

65

Ibid. P. 227.

66

Smith H. Joan of Arc. N. Y., 1973. P. 179.

67

Prasteau J. Le nouveau procès de Jeanne d’Arc // Le Figaro littéraire. 4–5 Mai 1970. № 1250. P. 17.

68

О существовании Лже-Жанны были осведомлены уже историки в XVIII в., цитировавшие, в частности, дневник парижского буржуа, в котором рассказывалось о разоблачении самозванки. См., например: De la lecture des livres françoises. Pt 3. P., 1780. P. 266.

69

См.: Сабов A. Жанна д’Арк и Европа // Новый мир. 1980. № 9.

70

Lamb V. В. The Betrayal of Richard III. L., 1965. P. 6.

71

Storey R. L. The End of the House of Lancaster. L., 1966. Voi. 198; Lander J. The Wars of Roses. L., 1966.

72

Mop T. Эпиграммы. История Ричарда III. M., 1973.

73

Отдельные исследователи пытаются без убедительных оснований оспаривать авторство Мора, утверждая, что не он, а Мортон был автором «Истории Ричарда III» (см., например: Markham С. R. Richard III. His Life and Character. L., 1906; N. Y., 1968).

74

См.: Осиновский И. H. Томас Mop. Утопический коммунизм, гуманизм, Реформация. M., 1978. С. 96 и др.

75

Williamson H. R. Historical Enigmas. L., 1974. P. 47–48.

76

Marius R. N. Thomas More. A Biography. N. Y., 1985. P. 111–114.

77

Chrimies S. B. Lancastrians, Yorkists and Henry VII. L., 1964. P. 137–138, 161; Lamb V. B. Op. cit. P. 105–106.

78

Jenkins E. The Princes in the Tower. L., 1978. P. 207.

79

Kendall P. M. Richard the Third. L., 1956. P. 413–414.

80

Ross C. The Wars of Roses. L., 1976. P. 97; Jenkins E. Op. cit. P. 201.

81

Williamson H. R. Op. cit. P. 50–51.

82

Lamb V. B. Op. cit. P. 68.

83

Kendall P. M. Op. cit. P. 415.

84

Lockyer R. Tudor and Stuart. Britain 1471–1714. L., 1965. P. 17.

85

Harvey N. L. Elizabeth of York. The Tudor Queen. L., 1973. P. 140–141.

86

Walpole H. Historic Doubts on the Life and Reign of King Richard the Third (цит no: Richard the Third. The Great Debate. L., 1965. P. 158).

87

Halstead C. Life of Richard III. Voi. 1–2. L., 1844.

88

Markham C. R. Op. cit.

89

Впрочем, авторы последних по времени биографий Генриха VII и некоторые другие историки склонны по-прежнему считать Ричарда виновным в убийстве принцев. (См., например: Pitt D. Henry VII. Oxford, 1966. P. 6; Storey R. L. The Reign of Henry VII. L., 1968. P. 47.)

90

Ibid. P. 44.

91

См.: Семенов В. Ф. Огораживание и крестьянские движения в Англии XVI в. М., 1949; Cornwall J. Revolt of the Peasantry 1549. Boston, 1977.

92

Shrewsbury J. F. Henry VIII: A Medical Study//Journal of the History of Medicine. Spring 1952.

93

Pollard A. F. Henry Vili. L., 1905. P. 346.

94

Elton G. R. Henry VIII: An Essay in Revision. L., 1962. P. 26.

95

Bowie J. Henry VIII: A Biography. L., 1964. P. 19.

96

Scarisbrick J. J. Henry Vili. L., 1969.

97

Bruce M. L. The Making of Henry Vili. L., 1977.

98

Kelly H. A. The Matrimonial Trials of Henry VIII. Stanford (California), 1976. P. 1, 22.

99

Bellamy J. The Tudor Law of Treason. L., 1979. P. 42.

100

Smith L. B. English Treason Trials and Confessions in the Sixteenth Century //Journal of the History of Ideas. October. 1954. Vol. XV. N 4. P. 474–475.

101

Elliot-Benns O. The Reformation in England. L., 1966. P. 54.

102

Mattingly G. Renaissance Diplomacy. L., 1955. P. 152–153; Hexter J. H. Reappraisals in History. L., 1967. P. 25.

103

Par miter G. The King’s Great Matter. A Study of Anglo-Papal Relation 1527–1534. L., 1967. P. 300.

104

Fergusson C. Naked to Mine Enemies. The Life of Cardinal Wolsey. Boston, 1951. P. 52; Cavendish G. The Life and Death of Cardinal Wolsey. L., 1959.

105

Paul J. Е. Catherine of Aragon and Her Friends. L., 1966. P. 191.

106

Guy J. A. The Public Career of Sir Thomas More. New Haven, 1980.

107

Ames R. Citizen Thomas More and His Utopia. Princeton, 1949. P. 20–21, 72.

108

Часть историков считает, что Кромвель был против расправы с Мором (Elton G. R. England under the Tudors. L., 1956. P. 136–140).

109

См.: Диксон В. Г. Две королевы Англии, Екатерина Арагонская и Анна Болейн. Т. 4. СПб., 1875. С. 206.

110

Bowie J. Op. cit. P. 182.

111

Albert M. H. The Divorce. A Re-examination by an American Writer of the Great Tudor Controversy. L., 1966. P. 223.

112

Elton G. R. Policy and Police. The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell. Cambridge, 1972. P. 400–419; Perret J. D. The Trials of Sir Thomas More // English Historical Review. LXXIX (1964).

113

Coulton G. Inquisition and Liberty. Boston, 1959. P. 280.

114

Hughes P. The Reformation in England. Vol. 1. N. Y., 1951. P. 281.

115

См.: Диксон В. Г. Указ. соч. С. 232–233.

116

Scarisbrick J. J. Op. cit. P. 350.

117

Быть может, обвинение Анны в неверности не было целиком вымышленным. Williamson J. A. The Tudor Age. L., 1953. P. 138–139; Harrison D. Tudor England. L., 1953. P. 88; Reed Bretl S. The Tudor Century, 1485–1603. L., 1962. P. 87; Williamson H. R. Historical Enigmas. P. 73–74; Scarisbrick J. J. Op. cit. P. 349–350. По мнению некоторых историков, этим во многом определялась позиция Т. Мора в отношении второго брака Генриха VIII. Вероятно, Мору было известно, что Анна изменяла королю и что не он являлся отцом ребенка (будущей Елизаветы), которому предстояло вскоре родиться. По-видимому, Анна, убедившись, что она не может иметь ребенка от мужа, решила любой ценой стать матерью законного (в глазах всех не посвященных в тайну) наследника престола.

118

Bellamy J. Op. cit. P. 188–226.

119

Jones W. R. D. Commonwealth 1529–1559. L., 1970. P. 43–49.

120

Morris C. The Tudors. L., 1955. P. 88.

121

Wielding P. Thom as Cromwell. L., 1955. P. 157.

122

Bowle J. Op. cit. P. 204.

123

Scarisbrick J. J. Op. cit. P. 349.

124

Ridley J. Thomas Cranmer. L., 1962. P. 107–111.

125

Mattingly G. Op. cit. P. 23.

126

Dickens A. G. Thomas Cromwell and the English Reformation. N. Y., 1959. P. 11.

127

Elton G. R. Reform and Reformation England, 1509–1558. Cambridge (Mass.), 1977. P. 294–295.

128

Wernham R. B. Before the Armada. The Growth of English Foreign Policy, 1485–1588. L., 1966. P. 146–147.

129

Hughes P. Op. cit. P. 366.

130

Scarisbrick J. J. Op. cit. P. 376–380.

131

Harrison G. B. Shakespeare at Work. Arm Arbor, 1958. P. 238, 239.

132

Mathew D. The Courtiers of Henry Vili. L., 1970. P. 167.

133

Bowie J. Op. cit. P. 231.

134

Elton G. R. Reform and Reformation England. P. 294.

135

Scarisbrick J. J. Op. cit. P. 380–382.

136

Ridley J. Op. cit. P. 236–239.

137

Lockyer R. Op. cit. P. 101; Reed Brett S. Op. cit. P. 105.

138

Hackett F. Henry the Eighth. N. Y., 1945. P. 380, 397, 405; Martiensen A. Queen Katherine Parr. N. Y., 1973. P. 216–218.

139

Harbinson E. H. Rival Ambassadors of the Court of Queen Mary. Princeton, 1940. P. 197.

140

Loades D. M. The Reign of Mary Tudor Politics. Government and Religion in England, 1553–1558. L., 1979. P. 456.

141

Robertson W. The History of Scotland during the Reign of Queen Mary and of King James VI. Vol. I. L., 1776. P. 286.

142

Bingham C. The Making of a King. The Early Years of James VI and I. Garden City (N. Y.), 1969. P. 22–23.

143

Caraman Ph. The Other Face. Catholic Life under Elizabeth. L., 1960; Pritchard A. Catholic Loyalism in Elizabethan England. Chapel Hill, 1979.

144

Phillips J. E. Images of a Queen. Mary Stuart in Sixteenth Century Literature. Berkeley, 1964. P. 206–207.

145

Fleming D. H. Mary Queen of Scots. L., 1897. P. V.

146

Oncken W. Vorwort // Bekker E. Maria Stuart, Darnley, Bothwell. Griessen, 1881. P. X.

147

Donaldson G. The First Trial of Mary Queen of Scots. N. Y., 1969. P. 138–139.

148

Cardauns H. Der Sturz Maria Stuart. Köln, 1883. S. 23.

149

Wiessner L. Maria Stuart et le comte de Bcthweil. P., 1863. P. 531.

150

Один из современников, лорд Геррис, сообщал в мемуарах, что лорды нашли не письма Марии, а ее собственную клятвенную запись участвовать в убийстве Дарнлея (Hosack J. Mary Queen of Scots and Her Accusers. Vol. I. L., 1870. P. 351).

151

Goodall W. An Examination of the Letters Said to Be Written by Mary Queen of Scots to James Earl of Bothwell. Vol. I. Edinburgh, 1754. P. 1.

152

Ibid. P. 80–83, 101.

153

[Tytlet W.] Rechemches historiques et critiques sur les principales preuves de l’accusation intentée contre Marie Stuart… P., 1772. P. 5.

154

Hosack J. Op. cit. P. 233.

155

Gordes H. Geschichte der Königin Maria Stuart. Gotha, 1885. S. 440–497; Idem. Streitfragen zur Geschichte der Königin Maria Stuart. Gotha, 1886; Sepp B. Tagebuch der unglücklichen Shotten Königin Maria Stuart. München, 1882; Idem. Die Kassetenbriefe. München, 1884.

156

Karlowa G. Maria Stuart’s angebliche Briefe an Grafen J. Bothwell. Heidelberg, 1886. S. 5, 7–8, 14, 16, 62.

157

Petrick A. Die Briefe der Königin Maria Stuart an den Grafen Bothwell. St. Petersburg, 1873. S. 25–26.

158

Henderson T. F. The Casket Letters and Mary Queen of Scots. Edinburgh, 1889. P. 105–107.

159

Armstrong-Davison M. H. The Casket Letters. A Solution of the Mystery of Queen of Scots and the Murder of Lord Darnley. L., 1865.

160

См., например: Минье М. История Марии Стюарт. Ч. 1. СПб., 1863. С. 194–195.

161

[Menevai L.] La vérité sur Marie Stuart d’après les documents nouveaux. P., 1877. P. 102–103.

162

Sitwell E. The Queens and the Hive. L., 1966. P. 230–240.

163

Stuart G. The History of Scotland from the Establishment of the Reformation till the Death of Queen Mary. Vol. I. L., 1782. P. 198–199, 206–217, 209–211, 213–215, 218, 223, 229–230, 295–296.

164

Karlowa O. Op. cit. S. 36.

165

Cardauns H. Op. cit. S. 35.

166

Petit J.-A. Histoire de Marie Stuart. T. I. P., 1876. P. 273; [Menevai L.J Op. cit. P. 106.

167

Williamson H. R. Op. cit. P. 104.

168

Long A. The Mystery of Mary Stuart. L., 1901. P. 139.

169

Williamson H. R. Op. cit. P. 106–109.

170

Miller A. Sir Henry Killigrew. Elizabethan Soldier and Diplomat. Leicester, 1963.

171

Hume M. A. S. Treason and Plot Struggles for the Catholic Supremacy in the Last Years of Queen Elizabeth. L., 1901. P. 119–130.

172

Hicks L. Strange Case of Dr William Parry // Studies. Dublin, September. 1948. № 147.

173

Hume M. Op. cit.

174

Hicks L. Op. cit. // Studies. Dublin, September. 1948. № 147.

175

Donaldson G. Op. cit. P. 219.

176

McLockie D. The Political Career of the Bishop of Ross 1558–1580 // University of Birmingham Historical Journal. 1954. Vol. IV. № 2. P. 110.

177

Edwards F. (S. J.). The Marvellous Chance. Thomas Howard, Fourth Duke of Norfolk and the Ridolfi Plot. 1570–1572. L., 1968. P. 9.

178

Read C. Lord Burghley and Queen Elizabeth. Vol. II. N. Y., 1960. P. 73–74, 141, 314–323. Эти колебания проявлялись и в отношении голландских повстанцев: Чистозвонов А. Н. Английская политика по отношению к восставшим Нидерландам // Средние века. Вып. 5. М., 1954.

179

Johnson P. Elizabeth I: A Study in Power and Intellect. L., 1974. P. 182–187.

180

Bingham C. Op. cit. P. 133–137.

181

Plowden A. Danger to Elizabeth. The Catholic under Elizabeth I. L., 1973. P. 195.

182

Bingham C. Op. cit. P. 158–160.

183

Ibid. P. 179.

184

Jensen L. Diplomacy and Dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League. Cambridge (Mass.), 1964. P. 80–82.

185

Hicks L. Op. cit.//Studies. Dublin, September. 1948.

186

Многие английские эмигранты обвиняли Томаса Моргана в том, что он шпион Лейстера и Уолсингема. Его даже арестовали в Брюсселе в 1589 г. и изгнали из испанских владений. Это был не первый его арест. Много позднее его снова отправили в тюрьму и выслали уже из Франции по подозрению в поддержке заговора маршала Бирона против короля Генриха IV.

187

Miller M. J. Plot for the Queen. L., 1969. P. 112–113.

188

Hosack J. Op. cit. P. 423.

189

Williams N. Elizabeth Queen of England. L., 1967. P. 285.

190

Hume M. A. S. Op. cit. P. 119–130.

191

Halliday F. E. Shakespeare in his Age. N. Y., 1964. P. 230.

192

Fripp E. L. Shakespeare. Man and Artist. Vol. I. L., 1964. P. 412.

193

Quennel P. Shakespeare. Cleveland, 1963. P. 198.

194

Discussion of Shakespeare’s Histories Richard II to Henry V /Ed. by Dorius P. J. Boston, 1964. P. 19.

195

См.: Барг M. А. Шекспир и история. M., 1979. C. 156–161.

196

Fripp E. L. Op. cit. Vol. 2. L., 1964. P. 540.

197

Strachey L. Elizabeth and Essex: A Tragic History. L., 1936. P. 226.

198

Впрочем, по утверждению Парсонса, пытавшегося всячески очернить врагов Иезуитского ордена, таким же атеистом, оказывается, был и главный министр королевы лорд Берли (Strathman Е. A. Sir Walter Ralegh. N. Y., 1951. P. 25, 30–31).

199

Quennel P. Op. cit. P. 41, 48.

200

Dakshol W. The Queen and the Poet. N. Y., 1961. P. 100 a. o.; Latham A. M. Sir Walter Raleigh. L., 1964. P. 33–34.

201

Stecholm C. and H. James I of England. The Wisest Fool in Christendom. N. Y., 1938. P. 202–207.

202

Quennel P. Op. cit. P. 243.

203

Bowen C. D. The Lion and the Throne. The Life and Times of Sir Edward Coke. Boston, 1957. P. 135.

204

Harrison D. Op. cit. P. 98.

205

Lacey R. Robert Earl of Essex. An Elizabethan Icarus. L., 1971. P. 301–302.

206

Rowse A. L. Shakespeare’s Southampton, Parton of Virginia. N. Y., 1965. P. 161, 164.

207

Baldwin T. W. The Organization and Personnel of the Shakespearean Company. N. Y., 1961. P. 291.

208

Williamson H. R. Op. cit. P. 121.

209

Wildman M. Sir Walter Raleigh. L., 1943. P. 154–155.

210

Ibid. P. 155–156.

211

[Howell T. B.] A Complete Collection of State Trials. Voi. 2. L., 1828. P. 138.

212

Wildman M. Op. cit. P. 175–176; Bowen C. D. Op. cit. P. 219–222.

213

Greenblatl S. G. Sir Walter Raleigh. The Renaissance Man and His Roles. New Haven, 1973. P. 3, 9.

214

Lacey R. Sir Walter Raleigh. L., 1973. P. 382.

215

Участники «порохового заговора» — большей частью католики из Уорика и Вустера (Кетсби, Трешамы, Уинтеры). Через свою мать Мэри Арден Шекспир был отдаленным родственником каждого из них. Часть их связаны, как и Шекспир, с заговором Эссекса. Заговорщики посещали таверну, где Шекспир встречался с драматургом Беном Джонсоном (Мilward Р. Shakespeare’s Religious Background. L., 1973. P. 64).

216

Hotson J. L. William Shakespeare. Do Appoint Thomas Russel Esquire. L., 1937. P. 186–187.

217

De Luna B. N. Johnson’s Romish Plot. A Study of Catilina and Its Historical Context. Oxford, 1967. P. 117–135.

218

Williamson H. R. The Gunpowder Plot. L., 1951. P. 16.

219

Garnett H. Guy Fawkes. L., 1962; Simons E. H. The Devil of the Vault. L., 1963; Caraman Ph. Henry Garnet. L., 1964; Parkinson C. N. Gunpowder Treason and Plot. N. Y., 1976.

220

Edwards F. Guy Fawkes. The Real Story of the Gunpowder Plot. L., 1969.

221

Ibid. P. 47–49.

222

Ibid. P. 71.

223

Ibid. P. 56.

224

Ibid. P. 110–111.

225

Ibid. P. 139–140, 196.

226

Ibid. P. 146–147, 150.

227

Gardiner S. R. What the Gunpowder Plot Was. L., 1897. P. 17 f; Gerard. What Was the Gunpowder Plot? The Traditional Story Tested by Original Evidence. L., 1897.

228

Edwards F. Guy Fawkes. P. 199.

229

Ibid. P. 206–208.

230

Ibid. P. 132, 173, 206, 232.

231

Loomie A. J. Guy Fawkes in Spain: the «Spanish Treason» in Spanish Documents. L., 1971. P. 45.

232

Ibid. P. 6, 8–9, 11, 27.

233

Williamson H. R. Historical Enigmas. P. 127.

234

Loomie A. J. The Spanish Elizabethans. The English Exiles al the Court of Philip II. N. Y., 1963. P. 3.

235

Breslow M. A. A Mirror of England. Puritan Views of Foreign Nations. 1618–1640. Cambridge (Mass.), 1970. P. 10–44; Brown M. J. Itinerant Ambassador. The Life of Sir Thomas Roe. Lexington, 1970. P. 173.

236

Williamson H. R. The Day They Killed the King. N. Y., 1957. P. 17.

237

Wedgwood C. V. The Trial of Charles 1. L., 1965. P. 10.

238

[Howell T. B.] Op. cit. Voi. 5. P. 1137–1139.

239

Барг M. А. Карл I Стюарт. Суд и казнь II Новая и новейшая история. 1970. № 6; Павлова Т. А. Королевское звание в этой стране бесполезно…//Вопросы истории. 1980. № 8.

240

[Howell T. B.] Op. cit. Vol. 5. P. 1090, 1127.

241

Miller J. Popery and Politics in England 1600–1688. Cambridge, 1973, P. 67–90.

242

Kenyon J. P. The Popish Plot. Harmondsworth, 1974. P. 62.

243

Earle P. The Life of James II. L.. 1972. P. 113.

244

Haswell J. James II. L.f 1972. P. 204.

245

Bryant A. King Charles. L., 1946. P. 258 f.

246

Miller J. James II. A Study in Kingship. L., 1972. P. 88.

247

Pinkham L. William III and the Respectable Revolution. Cambridge, 1954.

248

Kenyon J. P. Op. cit. P. 106, 150–151, 173 a. o.

249

Ibid. P. 282–300.

250

Schofield S. Jeffreys of the «Bloofy Assizes». L., 1937; Keeton G. W. Lord Chancellor Jeffreys and the Stuart Case. L., 1965.

251

Jones G. H. The Main Stream of Jacobitism. Cambridge (Mass.), 1954. P. 46–48.

252

Gorret J. The Triumphs of Providence. The Assassination Plot 1696. N. Y., 1980.

253

Babington A. The English Bastille. A History of Newgate Gaol and Prison Conditions in Britain 1188–1902. N. Y., 1971. P. 60.

254

The Massacre of St Bartholomew. Reappraisals and Documents / Ed. A. Somen. Hague, 1974. P. VII–XIII a. o.

255

Erlanger Pli. La reine Margot ou la rébellion. P., 1972. P. 122.

256

Erlanger Ph. L’etrange mort de Henry IV ou les jeux de l’amour et de la guerre. P., 1957; Decaux A. Grands secrets, grandes enigmas. P., 1971. P. 78–81.

257

Mousnier P. L’assassinat d’Henry IV, 14 mai 1610. P., 1964. P. 25–31.

258

Ibid. P. 9.

259

Hayden J. M. France and the Estates General of 1614. Cambridge, 1974. P. 16 a. o.

260

Lorris P.-G. La Fronde. P., 1961. P. 12.

261

De Saint-Aulaire. Mazarin. P., 1946. P. 14.

262

Mongrédien G. La Journée des Dupes. P., 1961. P. 113.

263

Ibid. P. 113–128.

264

Constant J.-M. Les conjurateurs. Le premier libéralisme politique sous Richelieu. P., 1987. P. 73–76.

265

Erlanger Ph. Richelieu. Vol. II. P.. 1967. P. 378–383, 389.

266

Ibid. Vol. III. P., 1970. P. 24–25, 94–95, 102, 112.

267

Constant J.-M. Les conjurateurs… P. 196–197.

268

Ibid. P. 188–189.

269

Les grands procès de l’histoire de France. T. XI. P. 25, 165–166.

270

Robert H. Les grands procès de l’histoire. Sér. IV. P., 1926. P. 81.

271

Les grands procès de l’histoire de France. T. XIV. P., 1968. P. 135.

272

Mémoires de Mr d’Artagnan, capitaine-lieutenant de la première compagnie des mousquetaires du roi etc. Cologne, 1700.

273

Montesquiou P. Le vrai d’Artagnan. P., 1963.

274

Samaran C. D’Artagnan, capitaine des mousquetaires du roi. P., 1912. P. 113.

275

Les grands procès de l’histoire de France. T. XIV. P. 157.

276

Mongrédien G. L’affaire Foucquet. P., 1956. P. 93–95.

277

Morand P. Foucquet ou le soleil offusqué. P., 1961. P. 188.

278

Mongrédien G. L'affaire Foucquet. P. 181–183.

279

Morand P. Gloire et Disgrace//Historia. Mars. 1962. № 184. P. 323.

280

Mongrédien G. Le masque de fer. P., 1852. P. 230.

281

Pagnol M. Le masque de fer. P., 1965.

282

Arrèse P.-J. Le masque de fer. L’énigme enfin résolue. P., 1969. В нашей литературе гипотезу Арреза попытался в ряде статей модернизировать Ю. Татаринов, считавший, что «маской» последовательно были и Фуке, умерший, согласно этой версии, в 1694 г. в Пинероле, и Доже, скончавшийся в 1703 г. в Бастилии (Наука и жизнь. 1977. № 3; Вопросы истории. 1979. № 10, и др.).

283

Arrèse Р.-J. Op. cit. P. 208–213.

284

Dijol P. M. Nabo, ou le masque de fer. P., 1978. P. 71.

285

Брюсов В. Соч. T. IV. М., 1974. С. 15.

286

Russel J. В. Witchcraft in the Middle Ages. Ithaca; L., 1972.

287

Высказывавшееся ранее мнение, что большую часть XV в. также следует отнести ко времени массовых гонений (Huizinger J. Nebst des Mittelalters. Stuttgart, 1953. S. 261), в новейшей литературе оценивается как не соответствующее фактам (Ziegler W. Möglichkeiten der Kritik im Hexenund Zauberwesen im ausgehenden Mittelalter. Köln, 1973. S. 9).

288

Thomas K. Religion and the Decline of Magic. L., 1971; Demos J. P. Entertaining Satan. N. Y., 1982; Muchembled R., Desmons M. Les derniers bêcheurs. P., 1981; Kriedte P. Die Hexen und ihre Ankläger; zu den lokalen Voraussetzungen der Hexenverfolgungen in der frühen Neuzeit //Ztsch. für historische Forschung. Berlin (West), 1987. Bd 14. H. 1.

289

Trevor Roper. The European Witch-Craze of the 16th and 17th Centuries. L., 1969; Cohn N. Europe’s Inner Demons. An Enquiry Inspired by the Great Witch-hunt. Sussex University Press, 1975.

290

Russel J. B. Op. cit. P. 3, 19, 243.

291

Шпрингер Я., Инститорис H. Молот ведьм. M., 1932. С. 94–95.

292

Burr G. L. The Literature on Witchcraft (1860) // Magia, astrologia e religione nel rinascimento. Wroslaw, 1974. P. 57.

293

Benesch K. Magie. Von Hexen, Alchimisten und Wundertätern. Gatorstoltz, 1979. S. 51.

294

Lamer C. James VI and I and Witchcraft // Smith A. G. K. (Ed.) The Reign of James VI and I. L., 1973. P. 89.

295

Сперанский H. Ведьмы и ведовство: Очерк по истории церкви и школы в Западной Европе. М., 1906. С. 198.

296

См. там же. С. 27.

297

См.: Амфитеатров А. В. Дьявол // Собр. соч. Т. 18. СПб., [1913] С. 92–93.

298

Koyre A. Etude d’histoire de la pensée scientifique. P., 1966. P. 38.

299

Говоря о различии функций религии и магии в идеологической сфере в XVI и XVII вв., один английский историк писал: «Религия включает в свою область фундаментальные вопросы человеческого существования, тогда как магия всегда обращена к специфическим, конкретным и детальным проблемам» (Thomas К., Op. cit. Р. 636).

300

Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. T. 1. М., 1971. С. 216.

301

Monter W. Е. Inflation and Witchcraft: the Case of Jean Bodin // Ragb K., Siegel J. E. (Eds.) Action and Conviction in Early Modern Europe. Princeton, 1969. P. 389; Hansen Ch. Witchcraft at Salem. N. Y., 1969; Russel J. B. Op. cit. P. 288.

302

Mandrou R. Magistrats et Sorciers en France au XVIIe siècle. Une analyse de psychologie historique. P., 1968. P. 273 (2 изд. 1980); Walker D. P. Unclean Spirits. Possession and Exorcism in France and England in the Late Sixteenth and Early Seventeenth Centuries. Philadelphia, 1981. О месте «ведовской проблемы» в философских спорах и идейной борьбе в Англии см.: Repwood J. Reason, Ridicule and Religion. The Age of Enlightenment in England, 1660–1750. Cambridge (Mass.), 1976. P. 134 f.; Lamer C. Enemies of God. Witch-hunt in Scotland. L., 1981. P. 193–195.

303

Russel J. B. Mephistopheles. The Devil in the Modern World. Ithaca; L., 1986. P. 31, 91.

304

Larner C. Enemies of God. P. 201.

305

Hill C. Science and Magic // Hill C. The Collected Essays. L., 1986. Voi. III. P. 274–294.

306

Rowse A. L. Shakespeare. The Man. L., 1974. P. 214.

307

West R. H. The Invisible World. A Study of Pheumantology in Elizabethan Drama. 2 ed. N. Y., 1969; Clark C. Shakespeare and the Supernatural. N. Y., 1971. P. 31–33, 64—102, 138–141, a. o.

308

Russel J. B. Mephistopheles. Op. cit. P. 69–73.

309

Ibid. P. 33.

310

Binz K. Doctor Johan Weser, ein rheinischer Artz, der erste Bekämpfer des Hexenwahnes. Bonn, 1885.

311

Weyer J. De Praestigiis. Von der Bezauberten und Verblenten… der Andertheil. Frankfurt am Main, 1556. S. 556.

312

Nauert C. G. Agrippa and the Crisis of Renaissance Thought. Urbana (11.), 1965. P. 325.

313

Castiglioni A. Adventures of the Mind. N. Y., 1946. P. 253.

314

Pennington D. H. Seventeenth Century Europe. L., 1970. P. 126.

315

Daneau L. Les sorciers. Dialogue très-utile et nécessaire pour ce temps… [Genève], 1574. P. 5–6. О демонологах «кальвинистского Рима» Женевы см.: Journal of Modern History. XLIIL 1971. P. 179–204.

316

Midelfort H. C. E. Witch-hunting in Southwestern Germany. 1562–1684. Sanford, 1972. P. 120.

317

См., например: Григулевич И. P. История инквизиции (XIII–XX вв.). М., 1970. С. 146.

318

Robbins R. Н. The Encyclopedia of Witchcraft and Demonology. N. Y., 1960. P. 261.

319

Midelfort H. С. E. Op. cit. P. 154–155.

320

Larner C. Crimen exceptum? The Crime of Witchcraft in Europe // Lenman B. a. o. Crime and the Law: the Serial History. A Crime in Western Europe since 1500. L., 1980. P. 57.

321

Hill C. Collected Essays. Voi. III. Brighton, 1986. P. 284.

322

Канторович Я. Средневековые процессы о ведьмах. СПб., [1899].

323

Scheible J. Das Kloster. Stuttgart, 1845 u. f. Bd III. S. 876 f.; Butler E. M. The Myth of the Magus. Cambridge, 1948. P. 174.

324

Zambelli P. Le problème de la magie naturelle à la Renaissance // Magia, astrologia e religione nel Rinascimento. P. 57.

325

Baschwitz E. Hexen und Hexenprozesse. Die Geschichte eines Hassenwahns und seiner Bekämpfung. München, 1963. S. 297–298.

326

Ibid. S. 147–149.

327

Zenz E. Ein Opfer des Hexenwahns. Das Schicksal des Doctors Dietrich Flade aus Trier. Trier, 1977. S. 55.

328

Erlanger P. Au temps d’Henry IV // Miroir de l’histoire. Juin. 1970. P. 19.

329

Baschwitz K. Op. cit. P. 252–253.

330

Lamer C. James VI and I… P. 79; Shumaker W. The Occult Science in the Renaissance. A Study in Intellectual Patterns. Berkley, 1972. P. 61.

331

Russel J. B. Mephistopheles. P. 31.

332

Boguet H. Discours de sorciers… etc. Lion, 1608. P. 71 et al.

333

Midelfort H. C. E. Op. cit. P. 32–33, 66.

334

Shumaker W. Op. cit. P. 61; Baschwitz R. Op. cit. S. 159–162.

335

Mangrêdien G. Léonora Galigai. Un procès de sorcellerie sous Louis XIII. P., 1968. P. 194–195.

336

Summers М. Geography of Witchcraft. N. Y., 1958. P. 148–149, 402.

337

Hill C. The Collected Essays. Voi. 111. P. 275–276.

338

Достаточно сослаться для сравнения на роль язычества на Руси. См.: Рыбаков Б. А. Языческое мировоззрение русского средневековья//Вопросы истории. 1974. № 1.

339

Основной тезис М. Мэррей, хотя и не в такой гротесковой форме, как в ее работах, был выдвинут еще в 1749 г. в Италии Д. Тартаротти-Сербати (Girolamo Tartarotti-Serbati), в 1828 г. в Германии — К. Э. Ярке (Karl Ernst Jarcke), в 1839 г. в Швейцарии — Ф. Ж. Моне. В 1862 г. известный французский историк Мишле высказал гипотезу о том, что ведовство было формой протеста женщин, особенно из крестьянской среды, против их угнетенного и униженного положения в феодальном обществе (Мишле Ж. Ведьма. М., 1929). Во многом к сходному объяснению склонялся известный советский писатель С. С. Наровчатов в своей посмертно опубликованной статье «Ведьмы» (Новый мир. 1982. № 1. С. 185–196).

340

Murray М. The Witch-cult in Western Europe. 2 ed. Oxford, 1962. P. 11 a. o.

341

Между прочим, некоторые новейшие исследователи ставят под сомнение занимаемое культом дьявола центральное место в ведовстве и магии (ср.: Witchcraft, Confessions and Accusations / Ed. by M. Douglas. L., 1970).

342

Ср. также: Williamson H. R. Historical Enigmas. P. 33–42.

343

Murray M. The Divine King of England: A Study in Anthropology. L., 1954. P. 13.

344

Ibid. P. 15–17, 24 f.

345

Ibid. P. 43.

346

Ibid. P. 31–32.

347

Ibid. P. 37–38.

348

Ibid. P. 152–153.

349

Ibid. P. 196, 201–215.

350

Ibid. P. 41.

351

Cohn N. Europa’s Inner Demons… P. 110–114 a. o.; Wilson C. Mysteries. N. Y., 1978. P. 95.

352

Larner C. Enemies of God. P. 19.

353

Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England. N. Y., 1970. P. 10–11.

354

Ginzburg C. The Night Battles. Witchcraft and Agrarian Cults in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Baltimore (Maryland), 1983. P. XIX. (Первоначально работа была опубликована на итал. яз. в 1966 г.)

355

Ibid. P. XIX–XX.

356

Monier E. W. The Historiography of European Witchcraft: Progress and Prospects//The Journal of Interdisciplinary History. 1972. N 2. P. 443–444.

357

Hobsbawn E. J. Foreword // Ginzburg C. The Night Battles. Witchcraft and Agrarian Cults in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Baltimore (Maryland), 1983. P. X.

358

Ginzburg C. The Night Battles. P. XIV.

359

Марло К. Трагическая история доктора Фауста. М., 1949. С. 21, 31 / Пер. под ред. Т. Кудрявцевой.

Подробнее о конфронтации протестантизма и контрреформации см.: Черняк Е. Б. Вековые конфликты. М., 1988. С. 15—272.

360

Hill С. Antichrist in the Seventeenth Century England. L., 1971. P. 9—10, 13 f., 40.

361

Midelfort H. С. E. Op. cit. P. 71 а. о. См. также: Schormann G. Hexenprozesse in Nord Westdeutschland. Hildesheim, 1977. Католические историки не раз отмечали с похвалой, что город Рим не знал (или почти не знал) процессов над ведьмами. Но это вовсе не говорит в пользу верхов католической церкви. Наоборот, будучи свободными от веры в бесовский шабаш, они добрых два столетия спокойно взирали на то, что по всей Европе полыхали костры, на которых погибли многочисленные жертвы «охоты на ведьм», и даже благословляли кровавые гонения.

362

О ведовских процессах во Франции см.: Soman A. Les procès de sorcellerie au Parlement de Paris//Annales. 1977. N 4.

363

Lamer C. James VI and I… P. 87.

364

Currie E. P. The Control of Witchcraft in Renaissance Europe // Black D. (Ed.) The Social Organization of Law. N. Y., 1973. P. 251 f; Lamer C. Enemies of God. P. 20, 197.

365

Lamer C. Enemies of God. P. 195.

366

Swanson G. E. The Birth of Gods. Ann Arbor, 1960; Erikson К. Wayward Puritans. N. Y., 1966; Groß A. Die erste Walpurgisnacht. Hexenverfolgung in Deutschland. Rowohlt, 1981.

367

Harris M. Cows, Pigs, Wars and Witches. The Riddles of Culture. N. Y„1974. P. 225, 236–240.

368

Macfarlane A. Op. cit.; Midlefort N. С. E. Op. cit. P. 3–4.

369

Trevor-Roper H. R. The European Witch-craze…

370

См.: Кузнецов Б. Г. Галилей. M., 1964. C. 117; Штекли A. Э. Галилей. M., 1972. C. 211–226.

371

Daniel-Rops [P.JQue faut-il penser de l’affaire Galilée//Historia. Avril. 1963. № 197. P. 504.

372

Известия. 1979. 11 ноября; Каптеров И., Скибицкий М. Все ли ясно в деле Галилея?//Наука и религия. 1982. № 5. С. 28.

373

Pfandl L. Karl IL München, 1940. S. 447 u. a.

374

Witchcraft /Ed. by B. Rosen. L., 1970; Witchcraft, Confessions and Accusations //Macfarlane A. Op. cit.; Thomas K. Religion and the Decline of Magic.

375

Midelfort H. С. Е. Op. cit. P. 82–84, 162–163.

376

Boschwitz K. Op. cit. S. 459–460.

377

Smith A. C. R. Science and Society in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. L., 1972. P. 176.

378

Chevallier P. Histoire de la France-Maçonnerie Française. T. 1. P., 1974. P. 215.

379

Маркс K., Энгельс Ф. Соч. T. 23. C. 765.

380

Crowe W. B. A History of Magic, Witchcraft and Occultism. L., 1969. P. 242–243.

381

Van Dam W. C. (unter Mitarbeit von Dr. J. ter Vrugt-Lentz). Dämonen und Bessessene. Die Dämonen in Geschichte, Gegenwart und ihre Ausbreitung. Stein am Rhein, 1975. S. 108–109.

382

См.: Лит. газ. 1979. 10 янв.

383

Barth И.-М., Flügel H., Riess R. Der emanzipierte Teufel. Mönchen, 1974. S. 10.

384

Babington A. Op. cit. P. 42 а. о.

385

Raeff M. The Well-ordered Police State and the Development of Modernity in Seventeenth and Eighteenth Century Europe. An Attempt of a Comparative Approach //American Historical Review. 1975. December. P. 1223, 1226.

386

Boileu N. Oeuvres classiques. P., 1938. 8ème éd. Satire VI (1660); Emerson D. E. Metternich and the Political Police Security and Subversion in the Habsburg Monarchy (1815–1830). The Hague, 1968. P. 5.

387

Райке Г. Большое ухо Парижа: Французская полиция: История и современность. М., 1981. С. 29. Об организации тогдашней полиции в Париже см. там же. С. 29–33 и др.; Hugues de Montahbas. La police parisienne sous Louis XVI. P., 1949. P. 19; Clemen P. La Police sous Louis XIV. P., 1960.

388

См.: Тайны французской полиции. Ч. 1. M., 1866. С. 25.

389

Hibbert С. The Road to Tyburn. The Story of Jack Sheppard and the Eighteenth Century Underworld. L., 1957. P. 49.

390

Emerson D. E. Op. cit. P. 6–7; Bailey D. H. The Police and Political Development in Europe//Tilly C. Z. (Ed.) The Formation of National States in Western Europe. Princeton, 1975. P. 328–379.

391

Les grands procès de l’histoire de France. P., 1967. T. VIL P. 194–195.

392

Nixon E. Voltaire and Calas Case. N. Y., 1961. P. 68.

393

Bien D. B. The Calas Affair. Persecution, Toleration and Heresy in Eighteenth Century Toulouse. Princeton, 1960. P. 109–111 a. o.

394

См.: Полянский H. H. Вольтер — борец за правосудие и за реформу права // Вольтер. Статьи и материалы. М.; Л., 1948.

395

Les grands procès… Т. VII. P. 303–304, 309.

396

Castelot A. L’affaire Calas//Historia. Novembre. 1961. N 180. P. 565.

397

Christie L. R. Wilkes, Wyvill and Reform 1760–1785. L., 1962; Ride G. Wilkes and Liberty. L., 1962.

398

Автор касался подробнее этой темы в кн.: Массовое движение в Англии и Ирландии в конце XVIII — начале XIX в. М., 1962; Демократическое движение в Англии в 1816–1820 гг. М., 1957.

399

Feiling К. Warren Hastings. L., 1955. P. 85.

400

Cambridge History of India. Vol. 5. Cambridge, 1929. P. 309–310; Marshall P. J. The Impeachment of W. Hastings. Oxford, 1965.

401

Churchill W. S. A History of the English-Speaking Peoples. Vol. 2. L., 1957. P. 187.

402

Maza S. Le Tribunal de la Nation. Les mémoires judiciaires et l’opinion publique à la fin de l’Ancien Régime // Annales. Janvier — février 1987. N 1. R. 75, 77, 79.

403

Mathiez A. Autour de Danton. P., 1926; Idem. Robespierre terroriste. P., 1921. P. 119–120; Borthou A. Danton. P., 1932. P. 417–441; Beliard O. La vie tragique de Danton. P., 1946. P. 258–285, etc.

404

Soboul A. Le procès de Louis XVI. P., 1946.

405

Cobb R. Les armées révolutionnaires. Instrument de la terreur dans les départements. Vol. 1, IL P., 1960–1963.

406

Louigot A. Baudot et St.-Just ou le secret de force des choses. P., 1976. P. 17.

407

Депутаты Конвента и военный министр Берновиль, находившиеся в штабе Дюмурье, были арестованы им и выданы австрийцам, когда он сам перебежал в лагерь неприятеля.

408

Lenotre G. Le vrai chevalier de Maison Rouge. A. D. J. Gonzze de Rougeville. P., 1894.

409

Lenotre G. Un conspirateur royaliste pendant la terreur. Le baron de Batz. 1792–1795. P., 1896. P. 64.

410

Lenotre G. Le vrai chevalier de Maison Rouge. Le baron de Batz. P., 1906.

411

Lafue P. La tragedie de Marie-Antoinette. Les complots pour délivrer la reine. P., 1965. P. 198–199 et al.; Seward D. Marie-Antoinette. L., 1981. P. 258–259.

412

Louigot A. Baudot… P. 17–18.

413

Letapis A. de. La conspiration de Batz (1793–1794). P., 1969. P. 79.

414

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T. 9. C. 303.

415

Кропоткин П. A. Великая французская революция 1789–1794. M., 1979. С. 433.

416

The Times. 2.1.1794.

417

Маркс K., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 127.

418

Jacob L. Les suspects pendant la Révolution. 1781–1794. P., 1952. P. 186.

419

Vinot B. Saint-Just. P., 1985. P. 332.

420

Ibid. P. 249–250.

421

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции. Якобинская республика и ее крушение. Л., 1983. С. 118.

422

Guerin P. La lutte de classes sous la Première République 1793–1797. P., 1968. Vol. 111. P. 226.

423

Baudot M.-A. Notes historiques sur la Convention nationale, la Directoire, l’Empire et l’exil des votants. P., 1893. P. 153.

424

Далин B. M. Люди и идеи. С. 89–98.

425

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 551.

426

Там же. Т. 21. С. 118.

427

Manual P. La police de Paris dévoilée. Paris, Pan second de la Liberté (1793–1794). P. 1.

428

Blanc O. La dernière lettre. P., 1984. P. 100.

429

Ibid. P. 57.

430

Ibid. P. 96.

431

Coigny A. de. Journal. P. 105; Цит. no: Blanc O. Op. cit. P. 96.

432

Coigny A. de. Journal. P. 105; Цит. no: Blanc O. Op. cit. P. 96.

433

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T. 37. C. 127.

434

Там же. С. 266.

435

Reinhard M. La guerre et la paix à la fin de 1793. Une interview inédite de Danton //Annales historiques de la Révolution française. 1953. Avril — juin. P. 97—100, 102.

436

Ibid. P. 103.

437

The Manuscripts of J. B. Fortescue. L., 1894. Vol. IІ P. 456, 510.

438

Matlüez A. La conspiration de l’étranger. P., 1918. P. 155.

439

Hampson N. The Life and Opinions of Maximilien Robespierre. L., 1974. P. 213 N.

440

Miles W. A. The Correspondence on the French Revolution 1789–1817. L., 1890. Voi. II. P. 155.

441

Baudot M.-A. Notes historiques… P. 25–26.

442

Mathiez A. Etudes robespierristes. P., 1917. P. 138.

443

Papiers de Barthélémy etc. P., 1889. Vol. IV. P. 22.

444

Barthélémy [F.] Mémoires 1768–1819. P., 1914. 2 éd. P. 112.

445

Montgaillard (M. R.) L’an Mille sept-cent quatre-vingt etc. Hambourg, 1795. P. 19.

446

Montgaillard M. R. Mémoires concernant trahison de Pichegru. P., Germinal an XII. P. 2.

447

Ibidem.

448

Montgaillard M. R. Souvenirs. P., 1895. P. 207.

449

Barthélémy. Papiers. Vol. IV. P. 22.

450

Ibid. P. 278. Это письмо воспроизведено в мемуарах Монгайяра (Montgaillard M. R. Souvenirs).

451

Ollivier A. A. Saint-Just et la force des choses. P., 1954. Донесения Вертея оказались в архиве французского министерства иностранных дел.

452

Montgaillard M. R. Souvenirs. Р. 207.

453

Ibid. Р. 208.

454

Ollivier A. Saint-Just… Р. 578–579.

455

Ibid. Р. 583.

456

Ibid. Р. 582.

457

Louigot A. Baudot… Р. 27.

458

Hampson N. Danton. P. 138.

459

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 434.

460

Там же. Т. 3. С. 189.

461

Там же. Т. 7. С. 23.

462

Вовель М. К истории общественного сознания эпохи Великой французской революции // Французский ежегодник. 1983. М., 1985. С. 135–137.

463

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 23–25.

464

Bluche F. Danton. P., 1984. P. 392; Scholem G. Du frankisme au jacobinisme. La vie de Moses Dobruska anas Franz Thomas von Schonfeld alias Junis Frey. P., 1981.

465

Michelet J. Histoire de la Révolution, livre XV. Ch. IV.

466

Sybel H. Geschichte der Revolutionszeit. Bd II.

467

Letapis A. A. de. La conspiration de Batz… P. 27.

468

Jacob L. Fabre d’Eglantine, «chef des fripons». P., 1946. P. 253.

469

Mathiez A. La conspiration de l’etranger. P. 15.

470

Ibid. P. 12.

471

Annales historiques de la Révolution française. Janvier — mars. 1980. N 239. P. 159.

472

См. об этом также в другой книге автора: Пять столетий тайной войны. М., 1985.

473

Hampson N. The Life… P. 237–238.

474

Mathiez A. Un procès de corruption sous la Terreur; L’affaire de la Compagnie des Indes. P., 1920. P. 143; Idem. La Révolution Française. P., 1924. Vol. III. P. 104; Hampson N. François Chabot and His Plots //Transactions of the Royal Historical Society. L., 1976. 4th Ser. Vol. 26. P. 1.

475

Hampson N. Danton. P. 141.

476

Матьез A. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; Л., 1928. С. 403.

477

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. М., 1937. С. 10 и др.

478

Hampson N. The Life… P. 210.

479

Hampson N. Danton. P. 142–144, 149–150.

480

Bluche F. Danton. P. 403.

481

Mathiez A. Un procès de corruption sous la Terreur.

482

Houben H. Finance er politique sous la Terreur. La liquidation de la Compagnie des Indes. P., 1832; Eude Af. Une interprétation «non-mathiézi-enne» de l’affaire de Compagnie des Indes//Annales Historiques de la Révolution Française. 1981, avril — juin. P. 239–261.

483

Janssen J. Camille Desmoulins. Le premier républicain de France. P., 1973. P. 627.

484

Castelnau J. Le tribunal révolutionnaire. P., 1981. P. 172.

485

Цит. по: Ландауэр Г. Письма о французской революции. М., 1925. С. 142.

486

Coigny A. de. Journal. P. 123; Blanc O. La dernière lettre. P. 102.

487

Ollivier A. Saint-Just… P. 277.

488

Ibid. P. 444.

489

Letapis A. de. Op. cit.

490

Ibid. P. 47.

491

Ibid. P. IX–X.

492

Hampson N. Danton. P. 176.

493

Bluche F. Danton. P. 399.

494

Chiappe J.-F. La Vendée en armes. Vol. 3. Les chouans. P., 1982. P. 74.

495

Ibid. P. 76.

496

Lenotre G. Un conspirateur royaliste pendant la terreur; Batz de. La vie et les conspirations de Jean, Baron de Batz. Vol. I. 1754–1793. P., 1908; Idem. Les conspirations et la fin de Jean, Baron de Batz. 1793–1822. P., [1911]; Minnigerode M. Marie-Antoinette’s Henchman. The Career of Jean Baron de Batz in the French Revolution. N. Y., 1936.

497

Lafue P. La tragedie de Marie-Antoinette. Les Complots pour sa délivrance.

498

Lefebvre G. La Révolution française. éd. P., 1968. P. 421.

499

Cobb R. Reactions to the French Revolution. L., 1972. P. 265.

500

Batz de. Les conspirations… P. 47, 173, 203, 247, 305; Minnigerode M. Marie-Antoinette’s Henchman. P. 69–71.

501

Гордон А. В. Роль парижских секций и их Центрального комитета в восстании 31 мая — 2 июня 1793 г. // Французский ежегодник. 1963. М., 1964.

502

Матьез А. Термидорианская реакция. М.; Л., 1931. С. 65.

503

Далин В. М. Указ. соч. С. 33.

504

Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М., 1966. С. 186–188.

505

Batz de. Les conspirations… P. 240. Робеспьер, по утверждению Батца, считал Майяра его агентом, обещал освободить его, если тот арестует барона (Ibid. Р. 267).

506

Lenotre G. Un conspirateur…. P. 65.

507

Ibid. P. 84.

508

Minnigerode M. Ma rie-Antoinette’s Henchman… P. 74.

509

Papiers inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, Payan etc. P., 1828. T. 2. P. 58.

510

Batz de. Les conspirations… P. 361.

511

Ibid. P. 362. Батц утверждал, что уехал из Парижа в октябре 1793 г., занимался своими коммерческими делами в провинции и посетил столицу на короткий срок в феврале 1794 г.

512

Lenotre G. Un conspirateur… P. 383.

513

Batz de. Les conspirations… P. 376.

514

Leuigot A. Baudot… P. 134–135.

515

Автору приходилось касаться истории иллюминатов в кн.: Невидимые империи. Тайные общества старого и нового времени на Западе. М., 1987.

516

Hayes R. Ireland and Irishmen in the French Revolution. Dublin, 1932. P. 205–207.

517

Ibid. P. 211–213.

518

Ibid. P. 297–298.

519

Ibid. P. 195.

520

Ibid. P. 107.

521

Ibid. P. 207.

522

Ibid. P. 195.

523

Hayes R. Old Irish Links with France. Some Echoes of Exiled Ireland. Dublin, 1940. P. 36.

524

Louigot A. Baudot… P. 221.

525

Louigot A. Le Sphinx de Potsdam. P., 1974. P. 171–174.

526

Louigot A. Baudot… P. 136.

527

Chiappe J.-F. Le Vendée en armes. Vol. 1. P., 1982. P. 332, 334.

528

Bluché F. Danton.

529

Grey M. Hébert: «Le Père Duchesne» agent royaliste. P., 1983. P. 184–185.

530

Ibid. P. 196.

531

Возможно, Батц поддерживал связи с роялистом Преси, весной (март 1794 г.) собравшим крупный отряд — по некоторым сведениям, 14 тыс. человек, — действовавший в районе между реками Луарой и впадающей в нее Алье. Отряд пытался угрозами и террором заставить крестьян отказаться от подвоза продовольствия в Париж. Преси получал поддержку от группы эмигрантов в Сольере и Швейцарии. С этой группой будто бы установили тайные контакты Дантон и Эбер.

532

Lenotre G. Un conspirateur… P. 35; Minnigerode A., Marie-Antoinette’s. Henchman… P. 101.

533

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. С. 64.

534

Цит. по: Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. М., 1983. T. VI. С. 420–421.

535

Цит. по: Cobban A. Aspects of the French Revolution. L., 1968. P. 195.

536

Значительно больше литературы посвящено изучению этой роли в первые годы революции, до установления якобинской диктатуры и после переворота 9 термидора. Cobban А. В. British Secret Service in France // English Historical Review. Vol. LXIX [1954). P. 226–261; Idem. The Beginning of the Channel Isles Correspondence // English Historical Review. Vol. LXXVII [1962). P. 38–52; Mitchell H. The Underground War against Revolutionary France. The Missions of William Wickham 1794–1800. Oxford, 1965.

537

Ehrman J. The Younger Pitt. The Reluctant Transition. Stanford (California), 1983.

538

Cobban A. Aspects… Ch. II; Nelson G. R. R. The Home Office. 1782–1801. P., 1969; Ehrman J. The Younger Pitt… P. 136 N.

539

Miles W. A. Op. cit. P. 154.

540

Hampson N. The Life… P. 212–213.

541

Grey M. Hébert. Le «Père Duchesne» agent royaliste.

542

Ibid. P. 12.

543

Jacob L. Hébert. Le Père Duchesne. Chef des sans-culottes. P.f 1960; Grey M. Hébert…

544

Grey M. Hébert… P. 192–193.

545

Ibid. P. 257.

546

Ibid. P. 193.

547

Ollivler. A. Saint-Just… P. 279.

548

Матьез A. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. С. 242.

549

Papiers inédits trouvés chez Robespierre, Saint-Just, Payan etc. T. 2. P. 67.

550

Hampson N. The Life… P. 252.

551

Grey M. Hébert. P. 261, 263.

552

Bluche F. Danton. P. 415.

553

Небезынтересно отметить, что анализ Дантона в целом разделяли за границей. Там и после казни Дантона и даже после 9 термидора были склонны считать дантонистов частью партии Робеспьера. Так, «Таймс» в августе 1794 г. считала, что во Французской республике существовали три партии — жирондисты, эбертисты, робеспьеристы (The Times. August 18. 1794).

554

Blanc O. La dernière lettre… P. 100.

555

Couthon G. Correspondance. P., 1872; Ollivier A. Saint-Just… P. 285–286.

556

Arch. Nat. F7 36863; Rapports des agents secrets par Carron. P., 1914 T. 2. P. 401–402; Ollivier A. Saint-Just… P. 285.

557

Робеспьер M. Избр. произв.: В 3 т. M., 1965. Т. III. С. 219.

558

Walter G. La conjuration du Neuf Thermidor. 27 juillet 1794. P.t 1974. P. 79.

559

Собуль A. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. С. 347.

560

Blanc О. La dernière lettre… P. 98.

561

Ibid. P. 105.

562

Ollivier A. Saint-Just… P. 420.

563

Ibid. P. 437–439; Louigot A. Baudot… P. 179.

564

Ibid. P. 445.

565

Ibid. P. 439–442.

566

Louigot A. Baudot… P. 180.

567

Ollivier A. Saint-Just… P. 444.

568

Godechot J. Le comte d’Antraigues. Un espion dans l’Europe des émigrés. P., 1986. P. 110.

569

The Times. March 24. 1794.

570

Матьез A. Борьба с дороговизной… С. 406–418; Собуль А. Парижские санкюлоты… С. 395–397.

571

Walter G. Hébert et «Le Père Duchesne». P. 213.

572

Собуль A. Парижские санкюлоты. С. 397.

573

Lefebvre G. Sur Danton//Annales historiques de la Révolution française. 1932. P. 385–424, 484–500; Ploro G. Sur la fortune de Danton//Ibid. 1955. P. 321–341. В письме Мирабо в марте 1791 г. упоминается, что Дантону было уплачено 30 тыс. ливров.

574

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 562–563.

575

Robinet. Notes et souvenirs de Courtois//La Révolution Française. 1887. P. 813; Hampson N. Danton. P. 155.

576

Hampson N. Danton. P. 159.

577

Ibid. P. 165.

578

Les grands procès de l’histoire de France. P., 1967. T. IV. Louis XVI. Danton. P. 161, 164.

579

Dubordieu C. H. Le procès et mort de Danton. P., 1939. P. 436.

580

Castelnau J. Le Tribunal révolutionnaire. P., 1950. P. 168.

581

Loomis S. Paris in the Terror. June 1793— July 1974. Philadelphia, 1964. P. 311; Christophe R. Danton. P., 1964.

582

Christophe R. Danton. P., 1964. P. 417.

583

Ollivier A. Saint-Just… P. 471.

584

Laffitte J. Mémoires (1767–1844). P., 1922; Blanc O. La dernière lettre. P. 101.

585

Blanc O. La dernière lettre. P. 101–102.

586

Bouchez Ph. J. B. et Roux P. C. Histoire parlementaire de la Révolution française… etc. T. XXL P. 24.

587

Gullaine J. Billaud-Varenne, l’ascète de la révolution (1756–1819). P., 1969. P. 281–282.

588

Godechot J. Le comte d’Antragues. P. 115–119.

589

Lenotre G. Un conspirateur… P. 226.

590

Mémoires sur Carnot par fils. P., 1861. Vol. 1. P. 527–528; Hampson N. The Life… P. 262–263.

591

Batz de. Les conspirations… P. 316–317.

592

Ibid. P. 318.

593

Биография Доссонвиля прослеживается не только по правительственным документам, но и по его мемуарам, которые были опубликованы только в 1884 г., но окончены были, вероятно, вскоре после революции. В их составлении принимал участие и уже знакомый нам Сенар. Fragments des Mémoires de Dossonville/Publié par Ch. d’Hericault. Revue de la Révolution janvier-juin 1884; Hauterive F. d’Figaro-policier un agent secret sous la Terreur. P., 1928; Ording A. Le béreau du police du comitu de salut public. Oslo, 1930. P. 106–107.

594

Blanc O. La dernierè lettre… P. 104.

595

Letapis A. de. La «conspiration de Batz». P. 89.

596

Ording A. Op. cit. P. 103, 105–107.

597

Ibid. P. 107–108.

598

Ibid. P. 37–39.

599

Ibid. P. 45.

600

Walter G. La conjuration… P. 383–384.

601

Schnerb R. A Propos d’Admirat et du baron de Batz//Annales historiques de la Révolution française. Novembre — décembre 1952. N 129.

602

Louigot A. Baudot… P. 225, 226, 228–229.

603

Batz de. Les conspirations… T. 2. P. 340–342.

604

Bouloiseau M. Le comité de salut public. P. 105.

605

Ording A. Le bureau… P. 154.

606

Ibid. P. 158.

607

Arch. Nat. W. 397; Hampson N. The Life… P. 202.

608

Кропоткин П. A. Великая французская революция 1789–1793. M., 1979. С. 433.

609

См. об этом: Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983. С. 358 и др.

610

The Times. 1794. I. VIІ.

611

Ibid. 1794. 16. VII.

612

Barére B. Mémoires. Bruxelles, 1842. P. 99.

613

Mathiez A. La conspiration de l'etragère. P. 141.

614

Moniteur. 26 et 28 avril 1794.

615

Ording A. Le bureau… P. 38–39.

616

Baudot M.-A. Notes historiques… P. 229.

617

Mathiez A. Les divisions dans les Comités à la veille de Thermidor//Revue historique. T. XVIII (1915). P. 70–87.

618

Bouloiseau M. Le comité de salut public (1793–1795). P., 1962. P. 101–105.

619

Senard [G. J.] Révélations puisées dans cartons des comités de salut public etc., publiés par Alexis Dumegnil. P., 1824. P. 147; Ording A. Le bureau… P. 33.

620

Ording A. Le bureau… P. 32, 33.

621

Baudot M.-A. Notes historiques… P. 229.

622

Ording A. Le bureau… P. 27–28.

623

Ibid. P. 28–34.

624

Ibid. P. 149.

625

Belloni G. Le comité de sûreté générale de la Convention nationale. P., 1924.

626

Ording A. Le bureau… P. 190.

627

Робеспьер M. Избр. произв.: В 3 т. T. III. С. 214.

628

Там же. С. 230.

629

Тарле Е. В. Жерминаль и прерналь. С. 9. В докладе, представленном Конвенту, указывалось: «Народ, казалось, демонстрировал больше опасение, чем интерес к происходившему» (Там же. С. 10).

630

Подробный анализ развития событий см.: Киселева Е. В. Парижская коммуна и секции 9 термидора//Французский ежегодник. 1981. М., 1983. С. 106–126.

631

Papiers inédits trouvés chez Robespierre. Vol. 2. P. 20–21.

632

Louigot A. Baudot… P. 135.

633

Papiers inédits… Vol. 3. P. 307–318.

634

Ibid. P. 307–308.

635

Louigot A. Baudot… P. 37–38.

636

Ibid. P. 26, 38.

637

Fleischmann H. Les coulisses du Tribunal révolutionnaire. Paris, 1909. P. 26.

638

Ibid. P. 241.

639

Ibid. P. 244–246.

640

Ibid. P. 453–459.

641

Ibid. P. 262.

642

Матьез A. Термидорианская реакция. С. 14, 18.

643

Fleischmann H. Les coulisses… P. 275; Матьез A. Термидорианская реакция. С. 18.

644

Fleischmann H. Les coulisses… P. 277–278.

645

Dunoyer A. Fouquier-Tenville. Accusateur public du Tribunal révolutionnaire. P., 1913. P. 159–164.

646

Ibid. P. 270–273.

647

Ibid. P. 276–277.

648

Выдержки из этих показаний напечатаны в кн.: Dunoyer A. Fouquier-Tenville… Р. 279–358.

649

Dunoyer A. Fouquier-Tenville… Р. 287.

650

Ibid. Р. 397.

651

Fleischmann H. Les coulisses… P. 181.

652

Bûchez Ph. J. B. et Roux P. C. Histoire parlementaire… T. XXXV. P. 19.

653

Ibid. T. XXXIV. P. 444.

654

Ibid. Vol. XXXV. P. 15.

655

Fleischmann H. Les coulisses… P. 183–184.

656

Mémoires de Madame Roland. P., 1865. T. IІ P. 30; Fleischmann H. Les coulisses… P. 192.

657

Fleischmann H. Les coulisses… P. 191–192.

658

Bûchez Ph. J. B. et Roux P. C. Histoire parlementaire… T. XXXIV. P. 443.

659

Tonnesson K. D. La défaite des sans-culottes. Oslo, 1959. P. 328.

660

См.: Тарле E. В. Жерминаль и прериаль. C. 219, 233–245 и др.

661

Savant J. Les espions de Napoléon. P., 1957. P. 227.

662

Ibid. P. 230–232.

663

Savant J. Les préfets de Napoléon. P., 1958. P. 79–86.

664

Ducassé J. Louis XVII et ses agents politiques. P., 1984. P. 10.

665

Savant J. Les espions de Napoléon… P. 242.

666

Buisson H. Op. dt. P. 331.

667

Историю измены Пишегрю см.: Caudrillier С. La trahison de Pichegru. P., 1908; Daudet C. La conjuration de Pichegru et les complots de l’est 1795–1797. P., 1901.

668

Garçon M. Le duel Mareau-Napoléon. P., 1951.

669

Duc de Castries. La conspiration de Cadoudal. P., 1963. P. 158.

670

Melejior-Bonnet B. La conspiration du général Malet. P., I963t P. 71–78, 129 et al.; Villefosse L., Boussounousse G. L’opposition à Napoléon. P., 1969; Туган-Барановский Д. M. Наполеон и республиканцы (Из истории республиканской оппозиции во Франции в 1799–1812 гг.). Саратов, 1980; Artom G. Napoleon is Dead in Russia. L., 1970.

671

Billard M. La conspiration de Malet. P., 1907. P. 192.

672

Desmarest M. Témoignages historiques ou quinze ans de haut police. P., 1833. P. 330.

673

Nodier C. Histoire des sociétés secrètes de l’armée et de conspirations militaires. P., 1815. P. 54, 165f, 196f, 248.

674

Lehning A. Buonarroti and his International Secret Societies: International Review of Social History. 1955. Vol. VI. Pt I. P. 118–121; Tуган-Барановский Д. M. Указ. соч.

675

Далин В. М. Люди и идеи: Из истории революционного и социалистического движения во Франции. М., 1970. С. 97.

676

Manceron С. Napoléon reprend Paris (20 mars 1815). P., 1965. P. 198.

677

Pakenham S. In the Absence of the Emperor. Paris. 1814–1915. L., 1968. P. 178, 181.

678

Manceron C. Op. cit. P. 281.

679

Doher M. Proscrits et exilés après Waterloo. P., 1955. P. 37 et al.; Pellizer M. Sous la terreur blanche. P., 1967. P. 48 et al.

680

Kurtz H. The Trial of Marshal Ney. His Last Years and Death. L., 1957. P. 303.

681

См.: Натансон Э. А. Был ли казней маршал Ней?//Вопросы истории. 1968. № 7. С. 214–219.

682

Cole Н. Op. cit. Р. 252.

683

Capefigne В. H. R. Histoire de la Restauration. Vol. III. P., 1831–1833. P. 114; Cole H. Op. cit. P. 294–295.

684

См.: Тайны французской полиции. Ч. III. С. 17.

685

Там же. С. 21; Cole H. Op. cit. Р. 297.

686

См., например: Стеклов Ю. Политическая полиция и провокации во Фраицни. М., 1923.

687

Bunyan Т. The Political Police in Britain. N. Y., 1976. P. 102–103.

688

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 12 т. М., 1949. С. 318.

689

Стендаль. Соч. T. XII. С. 419 и др.

690

Бальзак О. Собр. соч.: В 24 т. T. II. М., I960. С. 47.

691

См., напрнмер: From W. Material zur Geschichte der politischen Geheimpolizei. Dresden, 1909.

692

О кёльнском процессе имеется ряд марксистских работ: Obermann К. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten 1849 bis 1852. B., 1955; Михайлов M. И. Союз коммунистов. M., 1968 и др.

693

Wermuth, Slieber. Die Kommunisten-Verschwörung des neunzehnten Jahrhunderts. B., 1853.

694

Маркс К… Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 214.

695

Hoover J. Е. Masters of Deceit. The Story of Communism in America. N. Y.; L., 1958.

696

См., например: Williams T. Lincoln and the Radicals. Madison, 1941; Иванов Р. Ф. Авраам Линкольн и гражданская война в США. М., 1964. С. 436, 463–464.

697

Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies. Urbana; Chicago, 1983. P. 71–73.

698

Ibid. P. 75–76.

699

Ibid. P. 74, 77, 79–81.

700

The Assassination of President Lincoln and the Trial of the Conspirators /Ed. by B. Pittman. N. Y., 1954. P. 380; Hanchett W. The Lincoln… P. 71.

701

Протоколы суда над соучастниками убийства президента (The Assassination of President Lincoln and the Trial of Conspirators…) были переизданы с предисловием Ф. Ван Дорен Стерна (N. Y., 1954).

702

Hanchett W. The Lincoln… P. 162.

703

Eisenschiml О. Why Was Lincoln Murdered? N. Y.; L., 1937.

704

Hanchett W. The Lincoln… P. 4.

705

Thomas B. P., Hyman H. Stanton. The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War. N. Y., 1962. P. XIV.

706

Stern P. Van Doren. The Man Who Killed Lincoln. The Story of John Wilkes Booth and His Part in the Assassination. N. Y., 1939.

707

Bishop J. The Day Lincoln Was Shot. N. Y., 1955, 1984.

708

Bishop J. The Day Kennedy Was Shot. N. Y., 1968. P. XI.

709

Shelton V. Mask for Treason — the Lincoln Murder Trial. Harrisburg (Pa), 1965. P. 7.

710

Washington Post. August 3. 1977.

711

Eisenschiml O. Why Was Lincoln Murdered? L., 1937. P. 200.

712

Weichmann L. J. The True History of the Assassination of Abraham Lincoln and of the Conspiracy of 1865/Ed. by F. E. Riswold. N. Y., 1975. P. XV.

713

Bates D. H. Lincoln on the Telegraph Office. N. Y., 1907.

714

Eisenschiml O. In the Shadow of Lincoln’s Death. N. Y., 1940. P. 9—10.

715

Ibid. P. 11–13.

716

Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies. P. 245, 278.

717

Thomas L. The First President Johnson. N. Y., 1968. C. 430.

718

Boscoe T. The Web of Conspiracy. The Complete Story of Men Who Murdered Abraham Lincoln. Englewood Cliffs, I960. P. 26. Летом 1865 г. аналогичные обвинения выдвигали южане (Brayan G. S. The Great American Myth. The True Story of Lincoln’s Murder. N. Y., 1940. P. 287–388).

719

Hanchett W. The Lincoln… P. 83.

720

Trefousse H. L. The Radical Republicans. Lincoln’s Vanguard for Radical Justice. N. Y.f 1969. P. 359–360.

721

Milton G. F. The Age of Hate. Andrew Johnson and the Radicals. Hamden (Connecticut), 1965. P. 547.

722

Ibid. P. 567–568.

723

Benedict M. L. The Impeachment and Trial of Andrew Johnson. N. Y., 1973. P. 126; Thomas L. The First President Johnson.

724

Hanchett W. The Lincoln… P. 59–64.

725

Cottrell J. Anatomy of an Assassination. L., 1966. P. 191–192.

726

Hanchett W. The Lincoln… P. 83.

727

Cottrell J. Anatomy of an Assassination. P. 141.

728

Bates F. Escape and Suicide of John Wilkes Booth, Assassin of President Lincoln. Memphis, 1907.

729

Forrester J. This One Mad Act. The Unknown Story of John Wilkes Booth and His Family. Boston, 1937.

730

Milton G. Abraham Lincoln and the Fifth Column. N. Y., 1942. P. 118 a. o.; Hendrick J. Lincoln’s War Cabinet. Boston, 1946. P. 236 f.

731

Bryan G. S. The Great American Myth… P. 189–190, 224–225.

732

Thomas В. P., Hyman H. M. Stanton… P. XIII.

733

Cottrell J. Anatomy of an Assassination… P. 237.

734

Bryan G. S. The Great American Myth. P. 324–381; Eisenschiml O. In the Shadow of Lincoln’s Death. P. 53–88; Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies… P. 243.

735

Eisenschiml O. In the Shadow of Lincoln’s Death… P. 147.

736

Ibid. P. 144, 146–147.

737

В расшифрованном тексте стоит «Ecert» вместо правильного «Eckert» явно из-за того, что неподалеку в тексте не оказалось буквы «к», под которой можно было бы поставить точку.

738

Так называли штаты, сохранившие верность законному правительству в Вашингтоне в годы Гражданской войны.

739

Roscoe Th. The Web of Conspiracy. The Complete Story of Men Who Murdered Abraham Lincoln. Englewood Cliffs, 1959; 1960.

740

Cottrell J. Anatomy of an Assassination. L., 1966.

741

Goldstein P. The Rothschied’s International Plot to Kill Lincoln//New Solidarity. 29. X. 1976. Col. 1–5; Salisbury A. The Civil War and the American System: America’s Battle with Britain, 1860–1876. N. Y., 1978. P. 48–50; Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies… P. 243.

742

Hyams E. Killing No Murder. A Study of Assassination as Political Means. L., 1969. P. 91.

743

Mac Kinly J. Assassination in America. N. Y., 1977. P. 33.

744

Shelton V. Mask for Treason… P. 43–44.

745

Ibid. P. 45–47.

746

Ibid. P. 269.

747

Ibid. P. 267.

748

Ibid. P. 277, 279 f.

749

Ibid. P. 282.

750

Ibid. P. 319–320.

751

Ibid. P. 323.

752

Ibid. P. 342.

753

American Historical Review. October. 1965. P. 318.

754

Times Literary Supplement. 1965. 26. VIII.

755

Library Journal. April. 1965. P. 1718.

756

Ibid. P. 1717.

757

Washington Post. 1977. 3. VIII.

758

Ibidem.

759

Ibidem.

760

Ibidem.

761

Vital Speeches of the Day. Vol. XLV. N 11. 1979. 15. III. P. 347–350.

762

Washington Post. 1977. 3. VIII.

763

Balsiger D., Sellier Ch. E. The Lincoln Conspiracy. Los Angeles (Cal.), 1977. P. 10.

764

Ibid. P. 7.

765

Ibid. P. 13.

766

Ibid. P. 8.

767

Ibid. P. 11.

768

Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies. P. 229–230.

769

Balsiger D., Sellier Ch. E. Op. cit. P. 82.

770

Hanchett W. The Lincoln Murder Conspiracies. Urbana, 1983. P. 232.

771

Ibid. P. 225–232.

772

Ibid. P. 233.

773

Bates S. B. Abraham Lincoln. The Man behind the Myths. N. Y., 1984. P. 171.

774

Wiegand W. The Chester A. Arthur Conspiracy. N. Y., 1983.

775

Civil War History. March. 1984. Vol. XXX. N 1. P. 84.

776

Balsiger D., Sellier Ch. E. Op. cit. P. 9.

777

Ibid. P. 7.

778

Hanchett W. Op. cit. P. 209.

779

Ibid. P. 245.

780

American Historical Review. December. 1984. Voi. 89. N 5. P. 1395; Civil War History. March. 1984. Vol. XXX. N 1. P. 84–85.

781

Hanchett W. Op. cit. P. 188–191.

782

Shelton V. Mask for Treason… P. 421–424. Как отмечал У. Хенчет, Шелтон в своей книге опустил это замечание эксперта о стремлении Бейкера изменить свой почерк при написании письма к Саррету (Hanchett W. Op. cit. P. 275).

783

Hanchett W. Op. cit. P. 275. Между прочим, Шелтон не упомянул о второй экспертизе в своей книге.

784

Oldroyd О. Н. The Assassination of Abraham Lincoln. Wash., 1901.

785

Shelton V. Mask for Treason… P. 25.

786

Подробнее о них рассказывалось в других работах автора, в частности в книге «Судьи и заговорщики» (М., 1984), а за последние годы не появилось новых материалов, которые побудили бы к какому-то пересмотру истории этих процессов.

787

«Дело Дрейфуса» явилось как бы прологом и предзнаменованием тех зловещих и кровавых судебных инсценировок, которыми так богата история бурного и трагического XX столетия. Thalheimer Macht und Gerechtigkeit. Ein Beitrag zur Geschichte Falles Dreyfus. München, 1958; Guillemin H. L’énigme Esterhazy. P., 1962; Kedward H. R. The Dreyfus Affair. Catalyst for Tensions in French Society. L., 1965; Johnson D. France and the Dreyfus Affair. L., 1966; Schechter B. The Dreyfus Affair. A National Scandal. L., 1967; Hoffman R. L. More than a Trial. The Struggle over Captain Dreyfus. N. Y., 1980.

788

См.: Полторак А. И. Нюрнбергский процесс: (Основные правовые проблемы). М., 1966; Он же. Нюрнбергский эпилог. М., 1965.

789

После первой мировой войны победившая Антанта потребовала наказания германских военных преступников. В список № 1 было включено 896 человек. Немецкое правительство согласилось на преследование 45 человек, из них реально было предано Верховному суду в Лейпциге 12 лиц. Но лишь немногие были осуждены: один — на десять лет, двое — на четыре года каждый, одни — на год и одни — на шесть месяцев тюремного заключения (Saurei L. Le procès de Nuremberg. P., 1965. P. 7–8).

790

Reitling G. The SS, Alibi of a Nation. L., 1956. P. 39; Aronson S. Reinhard Heydrich und die Frühgeschichte von Gestapo und S. D. Stuttgart, 1971. P. 97; Mosse G. L. (Ed.) Police Forces in History. L., 1975. P. 1–2.

Content

Судебная петля: Секретная история политических процессов на Западе

Судебные легенды

Иуда и Пилат

Судьба тамплиеров

Гибель Орлеанской девы

Воскресшая Жанна

Загадки руанского судилища

Операция «пастушка»

Контраргументы

Метаморфозы государственной измены

Судебный процесс 1502 года

Сомнительное признание

«Тюдоровский миф»

Процедуры юридического убийства

Главный министр и архиепископ Кентерберийский

Первый суд над Марией Стюарт

Неизменное обвинение

Тройное дно бочонка «честного человека»

Путь на эшафот

Прообраз Шейлока

Аншлаг в театре «Глобус»

День Гая Фокса

Своевременное предупреждение

Чей же подкоп?

Подложная «исповедь»

Гипотеза или исторический роман?

Монарх на скамье подсудимых

Оговор и заговор

Юстиция Валуа и Бурбонов

Король финансов

Успехи демонологии

Теория

Практика

Бог ведьм

Корни истерии

Старый режим

Плоды просвещения абсолютизма

Голос Вольтера

Лики террора

Судебные трагедии 1793 года

Когда революция «замерзла»

Революция и полиция

За ширмой тайной дипломатии

Мифология заговоров

Донос Шабо

Аресты в Брюмере

Барон де Батц — первое знакомство

Люди барона

Ирландский двойник

Батц и Робеспьер

Лазутчики Пипа

«Отец Дюшен» — агент роялистов?

Иды марта

Зловещий спектакль

«Ты последуешь за мной, Робеспьер!»

Когда боги жаждут

Мессидорские прелюдии

«Меж двух начальств колеблется усердье»

Десять полиций Наполеона

Кулисы правосудия

Убийство в президентской ложе

Секреты военного трибунала

Необычная карьера полицейского Паркера

Американский Фуше

Бут пишет вице-президенту

Утраченная нить

Выстрел и пропавшие страницы

«За» и «против»

Зашифрованное свидетельство

«Паутина заговора» и «маска измены»

Открытия Джозефа Линча

Еще одна сенсация

Остающиеся улики

Вместо заключения

Примечания