ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1928 № 11

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ

В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»

МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16

□ ГЛАВЛИТ № А—23602. ТИРАЖ 125.000

СОДЕРЖАНИЕ:

Эпопея «Красина». Очерк участника похода Ник. Шпанова. — Между морем и пустыней. Рассказ В. Ветова. — Рак-отшельник. Рассказ Олега Дингера. — Как это было: К истокам «неведомой» реки. Рассказ-быль М. Ковалева. — Последний из Плосконогих. Юмористический рассказ Ричарда Коннель.—«Следопыт» в помощь т. Кулику. Очерк о спасательной экспедиции т. Смирнова. — Из великой книги природы. — Шахматная доска «Следопыта». — Галлерея народов СССР: Черкесы. Осетины. Очерки к этнографическим таблицам на последней странице обложки.

Вниманию подписчиков!

1. Всем подписчикам «Следопыта» по II абонементу выписаны две экспедиционных карточки: одна — на книги Дж, Лондона, а вторая — на «Следопыт» с остальными приложениями. Эти карточки должны находиться в местком почтовом отделении.

2. При наличии карточки— все справки подписчику о доставке должно давать это почтовое отделение (в адрес которого Изд-во направляет журнал). Почтовое отделение обязано полностью удовлетворять подписчика по карточке, и уже само требует от Изд-ва досылки, в случае нехватки журнала или приложения.

Поэтому обращайтесь в Изд-во с жалобой лишь тогда, когда карточки вовсе нет, или когда почта отказывается выдать очередной экземпляр помеченного в карточке издания (журнала или приложения).

3. По техническим причинам, на карточках многих годовых подписчиков в рассрочку обозначен срок подписки условно 3 мес. Высылка очередного взноса влечет автоматически продление подписки. При неуплате в марте-апреле очередного взноса, высылка издания с апрельских, номеров приостанавливается.

4. Приложения к «Следопыту» рассылаются по мере их выхода из печати (отдельно от журнала). В силу ряда причин, редакция лишена возможности помещать в журнале (как это просят многие подписчики) сведения о сроках рассылки изданий «Следопыта». О выходе в свет и рассылке журнала и приложений объявляется в очередных воскресных номерах газеты «Известия ЦИК и ВЦНК СССР».

БЕРЕГИТЕ СВОЕ И ЧУЖОЕ ВРЕМЯ! Все письма в контору пишите возможно более кратно и ясно, избегая ненужных подробностей. Это значительно облегчит работу конторы и ускорит рассмотрение заявлений, жалоб и т. п.

При высылке очередного взноса подписной платы не забудьте обязательно указать на отрезном купоне перевода: «ДОПЛАТА на «Всемирный Следопыт». В случае отсутствия этого указания, Контора может принять ваш взнос, как новую подписку, и выслать Вам вторично первые номера журнала.

Не откладывайте на последние дни возобновления подписки. Высылайте очередной взнос подписной платы заблаговременно.

ОТ КОНТОРЫ «СЛЕДОПЫТА»

Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во — каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.

При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. О перемене адреса извещайте Контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого, перед отъездом сообщите о перемене местожительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в Контору Журнала, указав подробно свой прежний и новый адрес и приложив к письму на 20 коп. почтовых марок (за перемену адреса).

Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Ильинка, 15. Телефон редакции: 4-82-72. Телефон конторы: 3-82–20.

Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

ЭПОПЕЯ «КРАСИНА»

Очерки участника похода Н. Н. Шпанова

(Продолжение)

IX. Наши блуждания во льдах.

Я совсем было забыл о том, что не спал двое суток… Лишь вонзив нож в консервную банку прокисшей осетрины в томате и получив струю кислой красной жижи в лицо, я почувствовал, что мне лень итти мыться. Проходя мимо койки по направлению к ванной, я поднялся на свое узкое ложе, чтобы отдохнуть минутку, и заснул, как убитый…

Не знаю, сколько времени я проспал; меня разбудил толчками в бок мой друг Анатоликус со словами: «Николай Николаевич, пожарный сигнал!» Тут только до моего сознания дошло, что по всему кораблю идет отчаянный трезвон.

Но даже этот звон, говоривший о смертельной опасности для корабля, вмерзшего, как дрянная жестянка, в беспредельные льды, не возбудил во мне естественного желания натянуть сапоги и мчаться на палубу. Я повернулся на другой бок и снова заснул. Сквозь сон я продолжал слышать отчаянные переливы пожарных звонков, и только когда Анатоликус потащил меня за ноги с койки, я натянул сапоги и нехотя поплелся наверх. Тревога оказалась ложной. Дело шло о простом аврале для уборки эстакады, по которой спускали на лед самолет Чухновского. Оказывается, люди настолько устали, что все приказы об аврале оказались бессильными поднять их на ноги, и лишь тревожным звонком удалось вытащить команду наверх.

Я с трудом насадил лыжи на одеревенелые ноги. Лыжи показались мне невероятно тяжелыми. Хлюпая по сильно подтаявшему снегу, я побежал к аэродрому. Нужно было посмотреть, не забыто ли что-нибудь на огромном поле. Со мной за компанию пошел старик Хуль. Его присутствие развеяло мою сонливость, так как я залюбовался его мастерской ходьбой на лыжах. Спокойно, словно идет по полу, передвигает он ноги; кажется, будто лыжи сами бегут вперед. Правда, лыжи его — не чета моим. Прекрасно полированные, из прочного легкого дерева, они снабжены патентованными замками для ног. Чтобы привязать такие лыжи, не нужно возиться с ремнями, это делается одним движением специальной защелки.

Со мной за компанию пошел старик Хуль…

Я оценил эти замки, когда мы с Хулем почти одновременно провалились сквозь тонкую корку льда, и острые носы лыж уткнулись в ледяную крупу на полметра под водой. Не было возможности вытащить ногу вместе с лыжей, нужно было сначала отвязать лыжи, затем вытаскивать их руками. Хуль сделал это в полминуты. Я же потратил, по крайней мере, десять минут на то, чтобы развязать в ледяной воде сыромятные ремни своих лыж; ремни сделались до того скользкими, словно были смазаны маслом. Тут же я понял, какая разница между моим тяжелым кожаным пальто и легкой брезентовой курткой Хуля, подбитой лишь пушистой желтой байкой.

В это время у борта «Красина» кипела работа по уборке мостков. Огромные бревна и доски были подняты на палубу, ледяные якоря сняты; «Красин» разводил пары, готовясь двинуться в дальнейший путь.

Когда прошла горячка сборов, мы узнали, что от Чухновского получено радио о том, что он сел у берегов Норд-Остланда и просит немедленно отправиться к открытой им группе людей, которая, по его предположению, должна быть группой Мальмгрена. Однако у нас не было уверенности в том, что это именно Мальмгрен, тот самый Мальмгрен, который полтора месяца назад покинул льдину Нобиле. Трудно было предположить, чтобы Чухновскому в первый же полет посчастливилось открыть эту Группу, которую напрасно искали многочисленные иностранные самолеты. Высказывалось предположение, что это группа Амундсена с «Латама».

Мальмгрен или Амундсен? И то и другое — прекрасно. Амундсен и Мальмгрен в прошлом неоднократно путешествовали вместе; оба они — ценнейшие работники по изучению Арктики. Спасти любого из них было бы большим счастьем для нас. Но тот факт, что Чухновский видел трех человек, говорил за то, что это скорее всего — группа Мальмгрена, ушедшего от Нобиле в сопровождении двух итальянцев — капитанов Мариано и Цаппи. Но кто бы они ни были, нужно было спешить, так как из повторных радиограмм Чухновского было ясно, что группа держится на небольшом торосе, настолько ненадежном, что Чухновский не рискнул даже сбросить ей продовольствие и теплые вещи.

За несколько дней стоянки во льдах нас успело немного сдавить, и не так-то просто было вырваться из тесных объятий паковых льдов. Попытка полного хода вперед не дала результатов. Двигаться назад было рискованно: мы могли окончательно доломать поврежденные винт и руль. Пустили в ход перекачку цистерн[1]). Из-под бортов переваливавшегося с бока на бок «Красина» хлынули темные волны, льдины отошли, и, дав полный ход вперед, «Красин» сдвинулся с места.

Началась отчаянная борьба со сплошными ледяными полями, окружавшими нас со всех сторон. Корпус корабля дрожал, как запаренный конь. Казалось, мы остаемся на месте. В действительности «Красин» продвигался вперед, но со скоростью лишь нескольких десятков метров в час. Если бы нам предстояло итти по такому льду до самой группы Мальмгрена, мы едва ли бы до нее добрались. Запасы угля у нас уже истощались, и если бы мы забрались в эти тяжелые льды, нам не с чем было бы выбираться обратно. Накормить «Красина» не так просто, как группу Вильери: никакими самолетами нельзя было бы ему забросить питание, и он был бы обречен на пассивное стояние в ожидании расхождения льдов и попутных течений.

Итак, мы подвигались. По словам Чухновского, лед впереди должен был быть легче, и даже была перспектива добраться до свободной воды.

И в самом деле, льды постепенно слабели, все шире делались разводья, и не так быстро смыкались голубые льдины у нас за кормой. Под ударами острого носа черные трещины расходились все дальше. Наконец, на горизонте мы увидели темную полосу свободной воды, уже давно отражавшуюся на небе. (Я забыл сказать, что в этих водах всегда можно безошибочно определить, какова поверхность воды до горизонта, так как, в зависимости от наличия льда или свободной воды, небо окрашено в светлый или темный цвет).

Лед заметно редел, полыньи становились все шире, в воде блестели черные головы тюленей. Целыми стайками шли тюлени навстречу черной громаде «Красина». На свист людей они поворачивали голову. Перед самым носом корабля, сверкнув широкой спиной, тюлени исчезали в воде. На более крупных льдинах все чаще появлялись черные проталины лунок с желтыми следами тюленьей лежки. Как и прежде, к большим льдинам паутиной сходились медвежьи следы; они тянулись от серевших справа скал островов.

X. Встреча с медведями.

Небольшое желтое пятнышко то показывалось из-за острых зубьев торосов, то снова за ними скрывалось; затем такое же пятнышко появилось у подножья торосов. Медведи! Через минуту семейство из двух больших медведей и трех медвежат вышло на поле у тороса. Без признаков страха большие медведи поворачивали голову в нашу сторону; медвежата не обращали на нас никакого внимания.

До медведей было тысячи полторы шагов, когда с носа «Красина» грянули первые выстрелы. Пули ударялись в лед далеко за медведями. Звери удивленно подняли голову, однако, продолжали стоять. Новый залп. Один из медведей метнулся в сторону, оставляя за собою кровавый след. Тем не менее, медведи не побежали. Сделав несколько шагов, они остановились и так же удивленно глядели в сторону «Красина», посылавшего им пулю за пулей. Но вот на желтой шкуре появляется новое алое пятно… еще и еще… Медведи поворачиваются и бегут. За ними вприпрыжку, вероятно, даже не понимая, что творится с родителями, бегут медвежата.

С носа «Красина» грянули выстрелы…

Желтые пятна мелькают среди торосов. Путь медведям преграждает широкая полынья. Пять одновременных всплесков — и через минуту все семейство уже выкарабкивается на лед соседнего поля. Снова выстрелы; самец приседает. За ним тянется широкая красная полоса. Он начинает волочить зад. У него отбиты ноги. Около него кружатся медвежата; медведица, обернувшись в нашу сторону, лязгает зубами; рева не слышно из-за ударяющихся в форштевень льдин. По движениям челюстей и вытянутой шее подбитого зверя мы видим, что он также ревет во всю глотку, посылая в нашу сторону все свои медвежьи проклятья…

Судорожно перебирая передними лапами, медведь тащит свою тушу по льду. Взлеты пуль не могут отогнать от него медведицу. Но вот и у нее над лопаткой появляется красное пятно, она оборачивается в нашу сторону; яростно лязгают челюсти. Затем она стремительно убегает, уводя медвежат…

Подбитый медведь остается один. Тяжело бултыхается он со льда, медленно переплывает черную полосу блестящей воды и пытается снова выбраться на лед. Однако силы передних лап нехватает для того, чтобы вытащить его огромную тушу. Вокруг него вода окрашивается кровью. Медведь судорожно цепляется за края движущихся льдин. Все теснее сдвигаются льды у его головы. Наконец он исчезает за надвинувшимся торосом…

Теперь огонь сосредоточивается на удирающих медведице с медвежатами. Полоса крови обозначает их путь. Наконец после удачного выстрела медведица тычется головой в торос и скребется передними лапами об его крутые бока, напрасно пытаясь через него перебраться. Скоро силы ее покидают, и она остается на месте…

— Не бить медвежат! — раздается приказ.

Выстрелы смолкают. Несколько человек бросаются на лед с канатами и сетью, предназначенной для поимки медвежат, которые все еще не покидают матери. Мне искренно жаль медвежат. Встает вопрос: неужели инстинкт не подскажет им, что нужно бросить труп матери ради спасения своих пушистых шкурок от жадных людей?..

Между тем медвежата тычутся мордами в шкуру матери. Медведица поднимает голову и, обдавая кровавой пеной сверкающую поверхность снега, дико ревет. Теперь, когда «Красин» стоит и вокруг него не шуршат льды, отлично слышен голос властительницы ледяных пустынь. Я не знаю, что это: прощание ли с жизнью или приказ детям поскорее уходить и запомнить на всю жизнь предательство людей…

И медвежата уходят. Отбежав сотню шагов, они останавливаются, но быстро приближающиеся фигуры людей, вероятно, будят в них представление об опасности. Жалобно взвизгивая, они бегут дальше и вскоре исчезают за громадами торосов. Людям не угнаться за ними. Наши матросы, сломав несколько лыж, бросают погоню и все в поту возвращаются на корабль. Тем временем туша убитой медведицы подтаскивается на брезенте к нашему борту и лебедкой поднимается на палубу. Медведица не очень крупна: в ней около 300 кило.

XI. Группа Мальмгрена или Амундсена?

Серые скалы острова Карла XII маячат у нас на траверсе[2]) слева. Первый час 12 июля… То-и-дело хрипло кричит гудок, перемешиваясь с визгливой сиреной. Это — призыв к людям, которых мы ищем. Непривычные для Арктики звуки без всякого эха замирают вдали…

Верхний мостик полон людей. Десятки биноклей направлены на далекие льды, и каждая тень, каждый неровный торос вызывают радостные крики: «Люди»! «Группа»! Если бы мы действительно нашли столько групп, сколько видели в эти часы, то здесь должен был бы потерпеть аварию не один дирижабль, а весь итальянский воздушный флот…

Часы медленно летели. В кают-компании, при тусклом электрическом свете, сидели усталые люди. Темные очки сняты, чтобы глаза могли немного отдохнуть, так как они начинают болеть от блеска снегов, ослепляющего нас сквозь стекла биноклей.

Закончилась астрономическая ночь, и солнце, так и не уходившее за горизонт 11 июля, снова пошло к зениту, чтобы отмерить яркий день 12 июля. В 5 часов, то-есть в тот час, когда в деревнях далекого СССР под рожок пастуха выгоняют коров, а в городах из-под метел сонных дворников тучи пыли взметаются на тротуарах, — на нижнем мостике «Красина» третий помкапитана Брейнкопф спокойно стоял на вахте с биноклем в руках. Этот грузный человек (весом около 100 кило) казался еще больше в своей тяжелой форменной шубе синего сукна. Время от времени он солидно подносил бинокль к глазам и, обведя горизонт, снова опускал его на богатырскую грудь.

Но вот Брейнкопф задержался на чем-то биноклем. Острый торос показался ему подозрительным. И в то время как наверху десятки глаз шарили по горизонту и радостные голоса то-и-дело объявляли о найденных группах, Брейнкопф вошел в командирскую рубку и спокойно сказал рулевому.

— Двенадцать градусов вправо.

Филигранное колесо штурвала покатилось направо, и картушка[3]) компаса, дрожа, подставила под курсовую черту новую цифру.

Не отрывая закрытых черными стеклами глаз от дрожащей картушки, Салин, вахтенный штурвальный, известил:

— На румбе[4]).

— Так держать, — сказал Брейнкопф.

— Есть так держать.

Теперь всем стало ясно, что найдена группа. Все уставились в том направлении, куда, проверяя курс корабля, глядел Брейнкопф. И действительно, над острой вершиной небольшого тороса маячила черная точка. Ошибки быть не могло. Это был человек. Но кто? Амундсен, Гильбо или Мальмгрен?..

Торопливо расталкивая льдины, «Красин» шел к этой оживающей точке; она находилась как раз на прямой, соединяющей острова Карла XII и Брок. Воды становилось все меньше, льды возрастали, однако, они не были тяжелыми.

Через два часа после того, как Брейнкопф отдал приказание Салину, перед нами совершенно отчетливо вырос остроконечный торос, над которым чернела фигура человека… Где же остальные двое, которых видел Чухновский? Неужели за эти короткие сутки, пока «Красин» вел упорную борьбу со льдом, двое спутников Мальмгрена успели погибнуть?..

Фигура стоящего человека вырастает все отчетливее за линзами цейсса. Видно, как время от времени человек поднимает руку. В одной руке у него — тряпка, вероятно, флажок; затем он бросает тряпку и берется за висящий на груди бинокль.

Через каких-нибудь четверть часа я уже отчетливо вижу темное лицо, обросшее густой бородой. Человек, качая руками слева направо, показывает, что волна, идущая от нашего носа, качает торос. Теперь открывается новое. У ног человека время от времени появляется черное пятнышко, в котором можно различить человеческую голову. Эта голова иногда приподнимается и глядит в нашу сторону. По временам стоящий человек наклоняется и, видимо, что-то говорит лежащему товарищу.

Не знаю, кто больше волновался, — те трое, к которым направлялся «Красин», или же те сто тридцать, что шли на «Красине». Я опускал бинокль лишь на несколько мгновений, чтобы дать отойти затекшим рукам. Предательская муть заволакивает глаза и делает непрозрачными кристальные линзы…

Ход сбавлен до минимума. Теперь уже видно, как качается торос; нужно подойти к нему осторожно. Но вот со звонком машинного телеграфа летит приказ: «Стоп!» В этот момент со льда раздается:

— «Красин»! Товарищи!..

Теперь все понятно: это Мальмгрен! Ведь он когда-то изучал русский язык. Кубарем по концам, не ожидая спуска шторм-трапа, скатываются на лед люди с носилками. Несколько разводий преграждают путь к торосу Мальмгрена. Из стремянок и досок живо строятся мостики, и, цепляясь за скользкую поверхность льдин, рискуя ежеминутно провалиться в воду, люди стремительно бегут к торосу.

В это время Мальмгрен, наклонившись к голове второго человека, что-то оживленно ему объясняет. Вправо от носа «Красина» лежат на снегу распластанные углом брезентовые брюки. Их отделяет от тороса Мальмгрена полынья.

По стремянке, переброшенной через полынью на большую льдину, примыкающую к ледоколу, перебирается высокий человек с русой бородкой скандинава. Он идет довольно бодро по скользким перекладинам стремянки, отмахиваясь от десятков кочегарских рук, протягивающихся к нему на помощь. Из-под выгоревших усов блестят белые зубы, открытые в широкой улыбке.

Наконец обернутыми в обрывки одеяла ногами русый скандинав твердо становится на льдину, примыкающую к «Красину». Первый обращенный к нему вопрос:

— Группа Мальмгрена?

В ответ — кивок головой. Отлегло от души. Значит, это действительно тот самый Мальмгрен, которого весь мир уже похоронил вместе с его спутниками! Но кто же тот, лежащий на льду, — Цаппи или Мариано? И, наконец, где третий?..

И снова вопрос к скандинаву:

— Вы — Мальмгрен?

Отрицательное движение головой:

— Я — капитан Цаппи.

— А Мальмгрен?

На ломаном немецко-англо-французском языке — не вполне понятный ответ, разъясняемый жестами:

— Мальмгрен далеко на льду… Здесь его нет, здесь команданты Мариано и Цаппи. Дайте есть… Мы хотим есть!.. Тринадцать суток без пищи!..

Мы в полном недоумении. На носилках плачет Мариано. Крупные слезы катятся из широко открытых голубых глаз. Хватая за руки кочегаров, несущих носилки, он что-то лепечет бессильными губами…

Красинцы доставляют на борт ледокола Мариано (лежит на носилках) и Цаппи (перебирается по стремянке через полынью).

Широким великодушным движением, словно спасая близкого друга, длинная рука лебедки ловко подхватывает носилки Мариано и влечет их на высокий борт «Красина». Скользя по трапу и намерзшим доскам, я устремляюсь к торосу, на котором уже копошатся кочегары. Я твердо уверен, что здесь должна быть разгадка страшных слов и безнадежного жеста Цаппи: «Мальмгрен на льду…» Однако мы находим лишь несколько обрывков шоколадных обложек, какие-то тряпочки, жестянки от пеммикана и крошечный топорик. Из обрывков одеял и кусочков брезента выложена призывная надпись:

«PLEASE FOOD НЕLР»[5]).

Больше здесь ничего нет. Увязанное в узел имущество группы уже перенесено к нам на борт. Лежавшие вправо от «Красина» темно-зеленые брюки — также на борту. В кают-компании в кругу тесно обступивших людей сидит Цаппи с потемневшим от солнца и холода бородатым лицом и опухшими, точно от водянки, руками. Толстыми синими пальцами он держит кофейную чашку и медленно, мелкими глотками отпивает из нее душистую черную жидкость. Небольшой бисквит (единственное, что разрешено врачом) быстро исчезает во рту Цаппи, размолотый крепкими белыми зубами. Вероятно, такие зубы были у первобытных людей — широкие, мощные, словно предназначенные для того, чтобы рвать мясо и дробить кости. Совершенным анахронизмом выглядит в них крошечный бисквит…

Тем временем в лазарете блаженно плачущий Мариано подвергается подробному осмотру врача. Через полчаса туда же приводят и Цаппи. Горячая ванна из пресной воды уже приготовлена. И санитар Щукин одну за другой стаскивает с Цаппи многочисленные одежды. Когда с него снимают брюки, вторые по счету, он, указывая, на них пальцем, произносит сквозь зубы: «Мальмгрен»… Из кармана меховой куртки на койку выкатывается блестящим кружком маленький компас. Зажав его в широкой красной ладони, Цаппи снова произносит загадочное «Мальмгрен»… Начинает казаться, что и трем парам носков, которые сняли с него, и кожаной обуви (нечто вроде мокассинов), и большому биноклю, и обрывкам одеяла— всему может быть присвоено трагическое слово «Мальмгрен»…

Санитар Щукин одну за другой стаскивает с Цаппи многочисленные одежды…

Мариано молчит, когда его раздевают. Легкий стон вырывается у него, когда с посиневших ног стаскивают пару драных носков и холодные, в клочья изорванные брюки. Странный контраст с бодрым Цаппи представляет в конец ослабевший Мариано, который, по заключению врача, без искусственного питания не может прожить больше суток. Ему не разрешается даже бисквит. Жадными глазами следит он за тем, как санитар чайной ложечкой отмеривает ему несколько глотков сахарной воды. В полузабытье, с мутным взглядом, он затихает у себя на койке.

Цаппи сделана ванна. Удовлетворенный, блаженно улыбающийся, лежит он в своей койке рядом с Мариано. Врач, осмотрев спасенных в последний раз, покидает лазарет со строгим наказом дать им полный покой.

XII. Цаппи рассказывает…

Разве можно считаться с какими-бы то ни было приказами, когда вас гложет неотступное желание раскрыть тайну Мальмгрена?.. К тому же, Цаппи, видимо, не очень-то хочется покоя. Когда они остаются одни в каюте, он то-и-дело поворачивается к почти бессознательному Мариано и быстро, возбужденно что-то ему говорит.

На смеси трех языков, сопровождая свои слова рисунками, мы начинаем беседу. Вот что рассказал мне Цаппи:

— На льдине Нобиле было радио. Мы посылали в эфир непрестанное SOS, но земля нас не слышала, или мы не слышали ее ответов. Когда мы потеряли надежду на радиосвязь с землей, у Мариано возникла мысль, что необходимо отправиться к берегам Шпицбергена и дать знать о бедственном положении группы. С нами хотел отправиться радист Бьяджи, но Мальмгрен не позволил ему уйти от группы. Он говорил, что если уйдет Бьяджи, группа потеряет последнюю надежду на установление связи с землей. Кончилось тем, что пошли трое: Мальмгрен, Мариано и я.

Мы захватили с собой небольшой запас продовольствия в виде шоколада и пеммикана; оружия у нас не было. Мальмгрен надеялся, что в течение семнадцати, самое большее двадцати дней нам удастся дойти до Норд-Капа (шпицбергенского). Там он рассчитывал найти охотников или промышленные суда, которые помогли бы нам добраться до жилых мест; тогда, казалось ему, помощь Нобиле будет обеспечена.

Мы медленно шли ледяными полями, так как у нас не было лыж, снег был глубок, путь преграждали полыньи. Мальмгрен с самого начала с трудом передвигался; у него разболелась рука, сломанная при падении дирижабля. Я кое-что понимаю в хирургии. Я сам делал ему перевязку, но он жаловался на сильную боль и говорил, что я неправильно наложил перевязку… Но этого не может быть… Временами Мальмгрен так слабел, что еле шел; однако, он должен был нести свой мешок наравне с нами. Он причинял нам с Мариано много хлопот.

Так прошло почти две недели. Однажды, провалившись в воду, Мальмгрен промочил себе ноги. На отдыхе он их отморозил. Силы покидали его. Вскоре стало ясно, что итти он не может… Мальмгрен сказал нам: «Идите дальше одни. Я не могу быть для вас обузой. Оставьте меня здесь, возьмите мой запас продовольствия и мое теплое платье. Нужно, чтобы вы добрались до земли во что бы то ни стало и вызвали помощь к группе Нобиле…»

Два дня мы оставались около Мальмгрена… Однако нам нужно было итти. Мы не могли оставаться около человека, обреченного на смерть, и тем самым лишить последней надежды на спасение шесть человек, вручивших нам свою судьбу. Умирающему не нужно платье. Продукты также ему не нужны. А нам необходимы были силы. Нам нужно было далеко итти, чтобы достичь земли. Мы не могли не послушаться Мальмгрена, который был руководителем нашей группы, и раз он сам отдал нам платье и пищу, мы их взяли…

Мальмгрен попросил нас, перед тем как мы уйдем, вырубить во льду могилу, в которой он мог бы умереть, защищенный от холодного ветра. У нас был небольшой топорик, и мы выполнили его просьбу.

Мальмгрен попросил нас вырубить ему во льду могилу…

Мальмгрен велел нам уходить… Двинувшись в путь, мы вскоре убедились, что поступили правильно. Дорога была перерезана такими высокими торосами, что Мальмгрен все равно не смог бы их преодолеть. Мы с трудом продвигались. В течение суток нам удалось пройти всего несколько сот метров. На привале с вершины тороса мы увидели Мальмгрена. Он поднялся из своей ледяной могилы и смотрел нам вслед. Мы думали, что он нас позовет или сделает знак вернуться… Однако он нас не позвал, и мы пошли дальше. Уходя, мы видели, как он опустился на лед. Дальнейшее скрыли от нас вершины торосов…

Он поднялся из своей ледяной могилы и смотрел нам вслед..

Так шли мы еще две недели. У нас иссякло продовольствие. В довершение всего мы попали на торос, оторвавшийся от ледяного поля; широкая полынья преграждала нам путь. Вернуться мы также не могли… Десять дней провели мы на этом торосе. Каждую минуту мы ожидали, что он будет раздавлен соседними льдинами или перевернут волной. Мариано слабел у меня на глазах…

Пять раз мы видели над собой самолеты и понимали, что это ищут нас, нашу экспедицию. Один самолет прошел у нас над головой, но наши призывы и сигналы одеждой остались незамеченными. Наконец мы поняли, что летчики не в состоянии увидеть двух человек, затерянных в бесконечных торосах… Сутки назад мы в шестой раз услышали звуки мотора. Большая машина летела по направлению к нам с юго-востока. Мы снова махали самодельным флагом, пытаясь привлечь к себе внимание. На этот раз, к неописуемой нашей радости, нас заметили, несмотря на то, что густой туман начинал затягивать льды. Нам сделали знак рукой, и мы ждали, что вот-вот у крыла раскроется зонт парашюта, и долгожданная пища опустится к нам на лед. Однако пищи нам не бросили. Самолет ушел по направлению к земле. Мы по пальцам считали часы, которые нужны были самолету, чтобы дойти до Кингсбея и вернуться к нам с продовольствием. По нашим расчетам, на это требовалось не более восьми часов.

Прошло, однако, уже двадцать четыре часа, а самолета все не было. Тогда мы решили, что летчик, заметивший нас, не добрался до Кингсбея, и вместе с ним погибла последняя надежда на наше спасение… Мариано бессильно лежал на льду. Он умирал. Через сутки после того, как ушел последний самолет, Мариано сказал мне: «Цаппи, тебе нужно дожить до людей, а я сегодня умру. Я прошу тебя съесть мое тело, чтобы поддержать свои силы…» Он еле шевелил губами от слабости.

Внезапно до нас долетел звук, непохожий на шум ожидавшегося нами самолета: это были пароходные гудки. Мариано последним усилием приподнял голову и тихо сказал мне: «Цаппи, мне слышатся уже звуки, которых не может быть в ледяной пустыне… гудок парохода. Но я прекрасно знаю, что это предсмертный бред…» Однако я также слышал гудок парохода. Это казалось невероятным… Но вскоре мертвую тишину прорезал вой сирены. Я поднялся на ноги и, взглянув на горизонт, увидал дым вашего корабля. Я наклонился к Мариано, чтобы сообщить ему эту радостную весть. Лицо его было мокро от слез. Он приподнял голову и мутнеющими глазами следил за столбом дыма. Это шли вы…

Я люблю вас. Я очень люблю русских. Пошлите телеграмму русскому народу, что я его очень люблю…

XIII. К Вильери!..

Туман становился все гуще. Миновав промежуток чистой воды, мы снова вошли в сплошной лед. Огромными барьерами вставали нагромождения льдин по обоим бортам. Отвоевывая, миля за милей, пространство у льдов, «Красин» продвигался по направлению к той точке, где, по последнему сообщению «Читта-ди-Милано», должна была находиться группа Вильери. На траверсе справа появились серые скалы острова Брок. За ним виднелась такая же серая масса острова Фойн.

Радио итальянцев гласило, что капитан Сора и его спутник Ван-Донген застряли с собаками на острове Фойн. Они попали сюда в стремлении пробраться к группе Вильери и оказались отрезанными, так как лед быстро двинулся в сторону открытого моря, и они были окружены водой.

Вскоре в бинокль можно было различить две человеческих фигуры, стоявшие на скалистом обрыве и отчаянно сигнализировавшие флагами. Однако для того, чтобы добраться до них, пришлось бы потратить несколько драгоценных часов. Судя по всему, начиналась сильная подвижка льдов, и нам следовало торопиться, иначе мы рисковали вместо группы Вильери найти жалкие остатки разбитой льдины.

Было решено, не подходя к острову Фойн, гудками и сиреной оповестить Сора, что мы его видим, и подобрать его на обратном пути, после спасения группы Вильери. Как бы ни было тяжело положение Сора, он, во всяком случае, находится на твердой земле, в то время как почва под ногами группы Вильери — более чем зыбкая…

«Красин», надрываясь, кричал, обнадеживая двух застрявших на острове людей: «Ждите, не теряйте надежды! Мы за вами придем…» Заунывно вторя гудку, словно перекликаясь с голодными собаками Сора, выла сирена. Мне казалось, что сквозь призмы бинокля я вижу окруженных сворой мохнатых собак людей, которые недоуменно глядят вслед уходящему кораблю. И умные псы, оскалив заиндевевшие морды, отчаянным воем провожают удаляющийся от них корабль…

«Красин», надрываясь, кричал, обнадеживая двух застрявших на острове Фойне людей…

Битва со льдами продолжается. «Красин» изо всех сил наскакивает на упорные льдины, крошит их немилосердно, расшвыривая в разные стороны, словно сказочный богатырь — недругов… Мы медленно подвигаемся вперед.

На верхнем мостике с бесполезным секстантом в руках стоят штурманы в ожидании солнца, без которого невозможно определить координаты нашей точки и точно установить наше положение относительно льдины Вильери. Однако солнце, как нарочно, укрылось густой вуалью тумана.

Волнами переменной плотности перекатывается по ледяному простору туман. Начинает казаться, что далеко впереди обрисовывается волнистый рельеф земли. Вместе с разбегающимися волнами тумана в сознании проносятся волны надежды на спасение Вильери. Когда светлеет горизонт и ярче становятся неровности беспредельных полей, вырастает уверенность в том, что мы скоро найдем группу. Но как только густая волна шапкой-невидимкой закроет торосы, ледяные поля и разводья, надежда улетучивается. В таком молоке не то, что двух людей, затерянных во льдах, но и целого острова не заметишь…

XIV. Вильери со всех сторон…

Снова верхний мостик полон людей. Рука устала подниматься с биноклем к глазам на все указания о найденной группе. Наконец в окулярах бинокля явственно вырастают силуэт конусообразной палатки и тонкая мачта радио около нее. «Красин» идет прямо в этом направлении, и палатка с мачтой растут у меня на глазах. Я отчетливо вижу, как между палаткой и мачтой передвигаются люди… Слева и справа от меня товарищи, глядящие в других направлениях, уверенно говорят:

— Ну, теперь уже наверное нашли: вон — палатка, невдалеке от нее — мачта. Я даже вижу, как движутся люди.

Перевожу бинокль в указанном направлении и, вглядевшись, различаю и палатку, и мачту, и людей. Затем направляю бинокль на открытые мною палатку и мачту, но их уже нет… Водя биноклем по прорывам тумана, я вижу десятки и сотни палаток, вырастающих вокруг нас… Безнадежно опускаю бинокль. Мне кажется, что здесь, в этом столпотворении льдов, перечерченных черными линиями разрывов, не будет возможности различить группу, пока мы на нее не наткнемся. Забравшиеся на марс люди спускаются обратно и отчаянно машут рукой. Им также со всех сторон мерещутся палатки и мачты…

Отправляюсь к себе в лазарет, где я уже не числюсь жильцом, так как уступил свою койку итальянцам, которых мы надеемся спасти. Напоследок Анатоликус согревает мне кипятильник, и тихонько, чтобы не разбудить Мариано, мы распиваем чай, или, вернее, настойку на ржавчине цистерн, сдобренную консервированным молоком.

Анатоликус — удивительное существо. Когда ему кажется, что человеку чего-нибудь нехватает, он готов отдать все, не задумываясь над тем, чье это. В беленьком ящике, служившем мне продовольственным складом, я больше не нахожу бисквитов: они ушли на потребу голодному Цаппи. Из скудных запасов моего кофе Цаппи, по какому-то особенному итальянскому способу, требующему полфунта на стакан, приготовляет себе питье. Мой прекрасный купальный халат валяется на полу около койки Цаппи. Оказывается, Анатоликус прикрыл им ноги спящего Цаппи: «чтобы было теплей». Но тому после двух месяцев пребывания на льду и без того достаточно жарка у нас в лазарете, и он движением ноги сбросил халат с койки…

Щукин делает все это так добродушно, полный столь искреннего желания помочь чем может, что у меня нехватает духа выругать его.

Кончив пить чай, я накручиваю на шею шерстяной шарф и отправляюсь на палубу. Проходя мимо Мариано, замечаю, что он открывает глаза. Сухими горячими пальцами дотрагивается он до моей руки и что-то шепчет. Я наклоняюсь к нему, чтобы расслышать его невнятный лепет, но внимательно наблюдавший за нами со своей койки Цаппи быстрыми переборами трескучей, как пулемет, итальянской речи бросает что-то Мариано. Губы Мариано перестают шевелиться, и глаза его, полные невысказанной боли, виновато смотрят на меня…

Что хотел он сказать? Посетовать, что льды отняли у него ногу, по которой ползет пламя гангрены, или же сообщить мне о какой-то другой боли, грызущей его, боли, с которой не справится нож хирурга?..

Однако Цаппи не хочет, чтобы мы говорили…

XV. Наконец-то Вильери!

Тем временем «Красин» подошел к координатам группы Вильери. Однако кругом не было ничего, кроме нагромождений торосов и бегущих над ними волн тумана. Было очевидно, что мы уже добрались до места, где должна находиться группа Вильери.

Один за другим безнадежно опускались бинокли… Машинный телеграф отзвонил мелодично: «Тихий ход». С радиорубки в эфир непрестанно посылаются сигналы в Кингсбей, где на «Читта-ди-Милано» регистрируют местоположение группы Вильери.

Любитель-радист коротковолновник Добровольский оказался не в силах пустить в ход коротковолновую станцию, которая могла бы связать нас непосредственно с Вильери. Связь через итальянскую базу с группой Вильери велась на длинных волнах, а потому была сложна и медлительна.

Прошло два часа, прежде чем в штурманской рубке раздался писк телефона, вызывающий вахтенного матроса в радиорубку. Новые данные о местонахождении группы Вильери! За сутки, прошедшие со времени последнего определения, льдина Вильери успела сдрейфовать на несколько миль. Радио с «Читта-ди-Милано» гласило, что группа Вильери нас видит на запад от себя. Значит нам нужно было повернуть на восток.

Поворот штурвала, звонок телеграфа— и заработавшие винты снова поднимают за кормой буруны намолотой ледяной каши. Не так-то легко во льдах лечь на новый курс! Проходит пятнадцать минут, прежде чем против носового флагштока на фоне молочной мглы вырисовывается волнистый столб черного дыма, вьющийся, словно причудливый плюмаж, над торосами, по форме напоминающими старинную морскую треуголку…

Там — Вильери! Через два часа можно ясно различить в бинокль силуэт торчащего изо льдов самолета и радиомачту. Эта настоящая радиомачта, по крайней мере, в три раза меньше тех мачт, которые мы видели в таком изобилии несколько часов подряд. «Красин» упрямо долбит ледяные поля, стремясь к приобревшей мировую известность красной палатке…

Можно различить в бинокль силуэт самолета Лундборга и палатку Вильери…

XVI. «Finita la comedia!»

«Красин» подходит к ледяному полю. Вокруг палатки лагеря разложены большие тюки пожитков, приготовленные к переезду с ледяной дачи на зимнюю «красинскую» квартиру. От группы людей отделяется высокая неуклюжая фигура бородатого человека.

С лихорадочной поспешностью развязывает боцман запутавшиеся узлы на концах, держащих парадный трап. Снизу доносится мягкий дрожащий голос:

— Вильери!..

У нас нехватает слов, чтобы приветствовать начальника группы, и с борта «Красина» в ответ несутся лишь жидкое «ура» и аплодисменты. Трап еще болтается на незакрепленных концах, когда по нему гурьбой устремляются люди навстречу итальянцам. Длинный Вильери, толстый Бегоунек и остальные члены группы по-очереди перебывали в десятках объятий. В стороне, обхватив рукой шею журналиста Суханова, ковыляет, с трудом переставляя самодельные костыли, состряпанные из маленьких весел, высокий статный старик Чечиони.

Но где же пресловутая красная палатка? Почему при ближайшем рассмотрении она оказывается сделанной из желто-белого, покрытого грязными пятками, холста? Под полами ее что-то шевелится. Через минуту оттуда, как крот, выползает на-четвереньках маленький смуглолицый бородач и стремглав бросается к передатчику радио, стоящему около мачты.

Высокие дрожащие звуки передачи четко разносятся в ледяном воздухе. Все тесно сгрудились вокруг лихорадочно работающего ключом радиста Бьяджи. Последнее радио, последний благодарный привет земле, откуда пришло спасение группе, — и передатчик выключен. На этот раз навсегда. Бьяджи выпрямляется и, обведя блестящими глазами присутствующих, весело бросает:

— Finita la comedia!

Действительно, комедия, грозившая закончиться трагедией для всех товарищей этого жизнерадостного бородача, окончена. Над мытарствами этих пяти человек опущен занавес. К сожалению, в их истории остается много смутных страниц, много пробелов, которых никто не заполнит, во всяком случае — в ближайшее время…

Красинцы спешно собирают имущество группы. Вокруг палатки на снегу стоят четыре пневматических лодочки с аккуратно уложенными в них съестными припасами, веслами и оружием. Имея под боком эти лодочки, группа ждала изодня в день, пока окончательно развалится ледяное поле. Жизнь в палатке делалась все трудней, так как лед, сперва довольно плотный, под конец протаивал каждую ночь под спящими людьми, и не было возможности уберечься от воды даже в спальных мешках. Лишь недавно, после того, как Лундборг совершил свою неудачную посадку, в палатке появился непромокаемый пол— нижнее крыло лундборгского фоккера.

Команда «Красина» у перевернутого самолета Лундборга…

По всему видно, что группа снабжалась всем необходимым итальянскими и шведскими самолетами, то-и-дело пополнявшими ее запасы. Вокруг палатки валяются консервные банки. В изобилии имеются жестянки с печеньем, сухим молоком и шоколадом. Этот шоколад во много раз питательнее и вкуснее, чем тот жженый подсолнух, который мы потребляли на «Красине». Фляжки с этикетками яичного коньяка[6]) и пузатые бутылки «Кьянти» свидетельствуют о том, что продукты согревания были у группы Вильери лучшего качества и в значительно большем количестве, чем у нас.

В стороне, около вросшего в снег дирижабельного компаса, торчит продолговатый черный предмет, очевидно, какой-нибудь научный прибор. Каково же было мое изумление, когда, подойдя, я увидал резную черного дерева фигуру мадонны с золотым венцом на голове! Мадонна рядом с компасом!.. Итальянцы проявили черную неблагодарность к своей покровительнице: ее забыли в снегу и предоставили угольным рукам красинских кочегаров сунуть этот «предмет обихода» группы Вильери в узел с прочим подобранным барахлом…

Меня интересовала гондола дирижабля, из остатков которой построена радиомачта. Эта гондола должна находиться где-то поблизости. По огромным проталинам, проваливаясь выше колен в холодную воду, я направляюсь к группе острых торосов, среди которых за широкой полыньей обнаруживаю груду обломков алюминия, разбитых и смятых предметов навигационного оборудования дирижабля. Это все, что осталось от командирской гондолы Нобиле, самонадеянно отправившегося водружать папский крест на Северном полюсе… Останки «Италии» накрывала шапка густого тумана.

«Красин» у ледяного поля группы Вильери. Налево — палатка, направо самодельная радиомачта.

Я вернулся на «Красина». Сквозь молочно-белую муть видна льдина с цветистыми пятнами флагов, разбросанных группой для привлечения внимания летчиков. Вскоре непроглядный туман закутал льдину и «Красина». Запоздай мы на час или два, нам пришлось бы долго блуждать в поисках группы.

XVII. Как погибла «Италия».

Вымытые, в нескладных костюмах, далеко не всем пришедшихся по росту, и в высоких смазных сапогах, сидят члены группы в кают-компании за столом, накрытым парадной скатертью.

Бритва и машинка нашего доморощенного цирюльника-кочегара еще далеко не справились с бородами и поповскими волосами спасенных. На пушистый воротник белого свитра Вильери падают длинные пряди светлых волос, а у Бегоунека завитки бороды покрывают лицо до самых глаз. Однако настроение у всех самое торжественное…

Спасенных засыпают вопросами, так что они не успевают давать ответы. В сторонке, в мягком кресле, вытянув обмотанную бинтами ногу на стуле, дымит трубкой седой Чечиони. Он почти не принимает участия в разговорах и стеклянными глазами смотрит на яркие лампочки. Когда Лундборг прилетел второй раз к группе, Чечиони не выдержал и на четвереньках, волоча бревно сломанной ноги, пополз к тому месту, где должен был сесть самолет. И на глазах у Чечиони Лундборг, трижды коснувшись льдины и не сделав посадки, взрыл снег, встал на попа, качнулся и упал на спину. Треск ломающихся стоек и звон разбитого стекла не могли заглушить рыданий Чечиони…

Треск ломающихся стоек и звон разбитого стекла не могли заглушить рыданий Чечиони…

Глубокой ночью (вернее, глубоким светлым днем) люди почувствовали, что как ни торжественен момент, усталость все же дает себя знать. Большинство красинцев постепенно расползаются из кают-компании, чтобы впервые за весь месяц спокойно уснуть, не ожидая авралов, не разыскивая никаких групп. Но спасенным, видимо, вовсе не хотелось спать. Они слишком много этим занимались на своей льдине. Несмотря на то, что глаза у меня слипались, я решил воспользоваться бодрым настроением чешского профессора Бегоунека и разузнать у него кое-какие подробности гибели «Италии». Мы закурили трубки с отвратительным норвежским табаком и уединились в дальнем углу кают-компании. Вот что рассказал мне Бегоунек:

— Я отправился с Нобиле, чтобы участвовать в научных работах, которые должна была производить экспедиция. Сюда входили топография, океанография, метеорология, магнитные наблюдения. Меня особенно интересовали явления радиоактивности и атмосферного электричества, которые я и наблюдал вместе с Понтремоли, профессором Миланского университета. Записная книжка, в которую я вносил свои наблюдения, к счастью, сохранилась, так как находилась у меня в кармане. Я думаю, что собранные в ней материалы представят значительный интерес для ученых. Нет худа без добра. Во время полетов я сетовал на то, что не могу заносить своих записей в журнал, но, как видите, то обстоятельство, что я делал свои за- * метки в записной книжке, а не в громоздком журнале, спасло богатый научный материал…

Между прочим мы точно установили, что работа магнитных компасов протекает нормально над самым полюсом, так как имели аппарат Понтремоли, позволявший нам определить склонение компаса. Таким образом мы подтвердили наблюдения Амундсена.

Последний полет «Италии» начался двадцать третьего мая в четыре часа тридцать минут (по среднему европейскому времени). Уже в момент старта обнаружилось, что дирижабль перегружен; пришлось освободиться от некоторого количества бензина. Корабль шел на северо-запад, к еще неисследованной части побережья Гренландии. Через два с половиной часа мы вошли в туман, из которого так и не выбирались до самой Гренландии; подошли мы к ней в пять часов пополудни. Насколько позволяла обстановка, мы засняли побережье Гренландии, над которым шли более получаса. Было примерно шесть часов пополудни, когда мы взяли курс на Северный полюс.

В ноль часов тридцать минут двадцать четвертого мая мы достигли полюса, и дирижабль стал описывать над ним круги. Глядя на полюс, невольно задаешь себе вопрос, не напрасно ли затрачены сотни жизней исследователей, стремившихся к этой заветной точке, ничем не отмеченной на безотрадной поверхности льдов… К сожалению, наши расчеты на возможность спуститься на полюс не оправдались, и нам с Понтремоли пришлось производить свои наблюдения с дирижабля. Мои спутники были в это время заняты спуском на лед итальянского флага и тяжелого дубового креста, врученного римским папой Нобиле для приобщения этой исторической точки к лону католической церкви. «Наместник святого Петра», вероятно, предполагал, что если не люди, то хотя бы моржи и медведи будут приходить на поклонение кресту, однако, и эти расчеты его не оправдались, так как ни моржей, ни медведей, ни тюленей мы не видали за все время полета…

Покружившись над полюсом часа два, мы взяли курс к тридцатому-сороковому меридиану для изучения неисследованного до сих пор района. В тумане дирижабль ветром сносило к востоку, при чем сила ветра была так велика, что, несмотря на работу всех трех моторов, корабль передвигался со скоростью не больше сорока километров относительно земли. Сначала Нобиле, видимо, не имел намерения бороться с ветром и позволял себя сносить, но затем он переменил курс и пустил все моторы на полные обороты; однако и это не изменило положения: корабль с трудом боролся с ветром, имея ничтожную скорость. Мы продолжали итти в тумане по указаниям радио-гониометров[7]).

Мне трудно передать, что происходило в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое, так как я спокойно спал в спальном мешке на дне главной гондолы. Утром двадцать пятого мая я должен был вытащить спальный мешок в килевой коридор, так как он затруднял работу в главной гондоле. Этим мешком немедленно воспользовался мой коллега Понтремоли, заснувший в нем. Мешок оказался для него роковым. С тех пор я не видал Понтремоли[8])…

Около девяти часов утра я обратил внимание на то, что, судя по высотомеру, мы быстро спускаемся. Ко мне заходил на минуту Мальмгрен и сказал, что с кораблем происходит что-то неладное. Но я был занят своими приборами и не обратил на это внимания. Приблизительно в десять часов я узнал, что рули высоты повреждены и что мы шли до высоты пятидесяти метров с выключенными моторами.

Было ясно, что, лишь сбрасывая балласт, можно избежать столкновения с землей. Быстро неслись нам навстречу ледяные поля, и мне казалось, что уже наступает момент, когда мы будем расплющены в лепешку об их сверкающую поверхность… Но в это время были сброшены баки с бензином, и корабль пошел вверх. Я заметил, что Мариано, воспользовавшись прорывом в тумане, занимается астрономическим определением нашего местонахождения. Вместе с радио-гониометрическим определением это должно было указать нам наше точное положение. Но, как выяснилось потом, ошибка оказалась почти в шестьдесят километров.

В половине одиннадцатого пришлось использовать для динамического подъема рули высоты, уже плохо действовавшие. Корабль продолжал снижаться и дошел с четырехсот метров до двухсот. Затем он стал быстро падать… Я видел, как механик Чечиони сбрасывает балласт, состоявший из металлических шаров. Надо отметить, что корабль к моменту катастрофы был весь покрыт толстым слоем инея. Проволоки превратились в ледяные канаты толщиною в пять сантиметров. Быть может, именно это утяжеление, а может быть и повреждение газовых баллонов было причиною гибели дирижабля. Возможно, впрочем (как говорил вам капитан Вильери), что сильная утечка газа произошла вследствие того, что клапаны обледенели и прилегали недостаточно плотно.

Как бы там ни было, мы с быстротой падающего камня приближались к поверхности льда. Из беспредельной ровной скатерти льды превратились в дикое нагромождение торосов, перерезанных широкими трещинами… Я не знаю, что переживали в этот момент мои спутники, но думаю, что едва ли они были охвачены паникой. Для этого не было времени. По крайней мере, могу сказать о себе, что я был далек от ужаса…

Насколько мне помнится, в одиннадцать часов тридцать минут произошел первый удар корабля об лед. Этот трагический удар пришелся по кормовой моторной гондоле, где находился Помелла. Гондола осталась на льду, хвост дирижабля задрался; в то же мгновение с оглушительным треском ударилась о лед наша главная гондола и… осталась на льду… Большинство из нас потеряло сознание на несколько минут, некоторые же оставались без чувств значительно дольше, особенно получившие сильные ранения…

Расположение экипажа «Италии» в момент катастрофы:

1 — носовая гондола: Нобиле, Вильери, Мальмгрен, Цапни, Мариано, Бегоунек, Бьяджи, Трояни, Чечиони.

2 — килевой коридор: Алессандри, Чиокка, проф. Понтремоли, журналист Лаго.

3 — бортовые гондолы: Каратти, Ардунно.

4— кормовая гондола: Помелла.

Мы видели, как дирижабль, облегченный от двух гондол, взмыл вверх и пошел к северо-востоку. Минут через двадцать на расстоянии двадцати пяти — тридцати километров мы увидели столб дыма. Это коснулись поверхности льда наши несчастные товарищи, оставшиеся в бортовых моторных гондолах и килевом коридоре…

Однако нам было не до рассуждений о судьбе наших спутников. Нужно было прежде всего помочь раненым и сделать все необходимое для того, чтобы удержаться на льдине, куда забросила нас судьба. Капитан Цаппи, утверждавший, что имеет некоторые познания в хирургии, подал первую помощь пострадавшим: Мальмгрену, у которого была сломана рука, Нобиле и Чечиони, у которых была сломана нога.

Схема, показывающая, как произошла авария дирижабля «Италия» (см. текст).

Кстати, относительно руки моего друга Мальмгрена, о трагической гибели которого я с грустью от вас узнал. Мальмгреи в первые минуты не подавал вида, что страдает, но когда была оказана помощь Нобиле и Чечиони, он не мог больше терпеть и просил осмотреть его левую руку, которая, как ему казалось, была сломана. Капитан Цаппи, осмотрев Мальмгрена, заявил, что переломов у него нет. Однако мы настояли на том, чтобы ему была сделана перевязка. Страдания не помешали Мальмгрену первым обратить внимание на то, что в нашем бедственном положении особенно важно позаботиться о продовольствии. Банки с провиантом оказались рассыпанными по всему ледяному полю вследствие удара дирижабля об лед. В этом отношении сильный удар нам помог. Продукты были сложены в килевом коридоре дирижабля, и если бы они оттуда не вывалились при ударе, То мы остались бы без единого бисквита, без банки пеммикана, без плитки шоколада…

Банки были подобраны. Энергично принялись строить радиомачту из алюминиевых труб разбитой гондолы. Вскоре неутомимый Бьяджи уже сидел за ключом и посылал всему миру известия о катастрофе. Я до сих пор не могу понять, как могло случиться, что при полученном нами ударе остались целы аккумуляторы, давшие возможность пустить в ход радио…

Однако земля молчала. Мы решили, что нас не слышат. Тем не менее мы питали надежду, что рано или поздно наше SOS будет услышано. Возникла мысль, что необходимо пешком отправиться в направлении Шпицбергена, чтобы дать знать о бедственном положении группы. Кажется, первым, подавшим эту мысль, был капитан Мариано. Вместе с капитаном Цаппи они разработали план похода к земле. Встал вопрос о том, что без опытного руководителя им этого похода не совершить. Руководителем мог быть лишь Финн Мальмгрен, так как он один из всей группы был знаком с условиями путешествия на севере. Вместе с Мариано и Цаппи собирались итти радист Бьяджи и капитан Вильери. Однако Мальмгрен категорически заявил, что он не пустит Бьяджи, так как с его уходом группа будет лишена всякой надежды на установку радиосвязи с землей.

Я прекрасно знал Мальмгрена. Это был джентльмен до кончика ногтей. Он не мог согласиться уйти и взять с собой Бьяджи. Он говорил, что если уйдет. Бьяджи, должен остаться он, Мальмгрен, чтобы сделать попытку, в случае крайности, вывести группу к земле. Тогда Нобиле предложил другое: пусть с Мальмгреном уходят все, кто может итти, оставив на льду больных Нобиле и Чечиони. Этот план был категорически отвергнут. Вильери первым заявил, что остается на льду с больными; к нему присоединились остальные. В поход должна была двинуться группа — Мальмгрен, Мариано и Цаппи. Я не мог согласиться с тем, чтобы Мальмгрен, которого вновь начала беспокоить рука и который весьма ослабел, шел на верную гибель. Однако он стоял на своем. Нобиле также отговаривал Мальмгрена от похода, но предоставил ему свободу выбора. Поход был назначен на тридцатое мая.

В ночь с двадцать девятого на тридцатое Мальмгрен убил из своего кольта белого медведя, который забрел на нашу льдину, Это был первый медведь, попавший в наш лагерь. Он приходил сюда и раньше, так как однажды мы обнаружили развороченные продукты, до которых он добирался. И на этот раз медведь пришел за тем же, но ненароком, орудуя над жестянкой, из которой пахло пеммиканом, побеспокоил Мальмгрена и заплатил за это жизнью. Оплошность медведя была нам весьма на-руку: целый месяц мы питались его мясом, из которого Мальмгрен отказался взять с собою хотя бы кило…

Мальмгрен убил из кольта белого медведя…

Я никогда не забуду ужасного момента, когда мой незабвенный друг Финн исчезал в белой мути тумана… Уже в начале пути он падал от слабости, сгибаясь под тяжестью мешка. Больная рука не давала ему возможности продвигаться с такой же быстротой, как итальянцы. Лишь железная воля толкала вперед героя… После рассказа Цаппи о том, как Мальмгрен добровольно остался на льду, во мне возникает ряд тяжелых сомнений… Почему Цаппи сперва сказал, что у Мальмгрена перелома нет, а теперь утверждает, что Мальмгрен не мог итти из-за уломанной руки? И я не могу понять, как Мальмгрен, которого я знал как человека безукоризненной честности и большой щепетильности (ни за что не согласился бы он поставить в ложное положение своих спутников), — как мог он не дать Цаппи записки о том, что остается добровольно? Но это еще не все… Неужели путешествие могло настолько изменить Мальмгрена, что он нарушил данное мне слово: «Ваши письма, Бегоунек, я доставлю на землю, даже если это будет единственное, что у меня хватит сил нести»… Скажите, как может случиться, чтобы такой человек не передал Цаппи два моих письма? А между тем их у Цаппи нет…

Бегоунек не договорил. Он встал из-за стола и, отвернувшись, грузно двинулся к трапу на верхнюю палубу.

XVIII. На помощь Чухновскому!..

Снова льды скрежещут о железные борта «Красина». Покинув в ночь на четырнадцатое льдину Вильери, мы должны теперь спешить на выручку Чухновского, так как стало известно, что «Браганца»[9]) не сможет к нему подойти, чтобы снабдить продовольствием. Но теперь борьба со льдом кажется нам уже не тяжелой. Энергично ломает «Красин» огромные льдины, словно сам стремится к Борису Григорьевичу.

К вечеру 14-го выходим на чистую воду. На горизонте сереет Кап-Вреде, вблизи которого в бухте сидит Чухновский. За неширокой полосой чистой воды снова начинается лед, на этот раз уже не пловучий, а плотный, тяжелый, крепко связанный с берегом.

Бухта у Кап-Вреде, где на льды опустился после разведки самолет Чухновского.

«Красину», чтобы пробить путь, приходится применить перекачку цистерн. Медленно приближаются черные скалы Норд-Остланда. Постепенно они становятся бурыми. Кажется, они совсем близко, но в действительности до них так далеко, что не приходится и думать о том, чтобы доставить оттуда по льду машину Чухновского.

Мокрый снег густо сыплется сверху, и палуба покрывается слякотью. Трудно поверить, что сегодня—14 июля. У серых скал Кап-Вреде не видно самолета. 12-кратный цейсе бессилен сократить расстояние. Мне надоедает торчать на верхнем мостике, и я отправляюсь вниз искать пристанища, чтобы соснуть хоть часок. По старой памяти завертываю в лазарет. Умильная картина: Анатоликус с тарелкой компота приближается к Цаппи и голосом мамки, уговаривающей больного ребенка, предлагает:

— Товарищ Цаппи, вот вкусная компота. Очень хорошая! Надо кушать.

Анатоликус в простосердечии воображает, что если он будет говорить раздельно и коверкать слова, то Цаппи поймет русскую речь, но тот из всей фразы понимает лишь одно, — что санитар Щукин, матрос, назвал его «товарищ Цаппи».

Красный, со злыми глазами, Цаппи вскочил с койки. Вперемежку с итальянскими, английскими, французскими словами сыплется несколько русских слов, таких же исковерканных, какими пытается объясняться Щукин:

— Нет Цаппи товарищ! Цаппи — господин! Цаппи — офицер!

И красный волосатый кулак с синими, словно вздувшимися от водянки, пальцами протягивается к самому носу санитара Щукина.

— Го-спо-дин! — раздельно повторяет Цаппи.

Руки Щукина трясутся, расплескивая компот; он бросает тарелку на табурет и выбегает из лазарета:

— Николай Николаевич, я ему по морде дам! Он мне не господин! Фьюить, момент! Чтоб его здесь не было!

Проходит несколько минут. Щукин успокаивается и, не дав Цаппи в «морду», изыскивает компромисс. На прежнем ломаном русском языке он обращается к итальянцу:

— Как вы зовут? Имя как?

— Филипп Петрович Цаппи.

— Вы будете Филипп Петрович, а я — Анатолий Иванович! — и Щукин довольно стучит себе пальцем в грудь.

Так впредь и шло. Цаппи был Филиппом Петровичем, а Анатоликус именовался Анной Ивановной, что должно было соответствовать Анатолию Ивановичу.

Приблизительно в это же время у бедного Щукина произошел инцидент и с капитаном Вильери, который стал из простодушного полярного бородача превращаться в вылощенного итальянского офицера со всеми замашками салонного фата. Вильери отшвырнул в сторону эмалированную тарелку и кружку, поданные ему Анатоликусом. С тех пор, как он перестал быть членом бедствующей группы, он может пить только из стеклянного стакана и есть с фаянсовых тарелок. Долготерпение Анатоликуса не имело пределов. Он удовлетворил претензию Вильери на фаянс и стекло…

Между тем попытки «Красина» пробиться к Чухновскому оставались безрезультатными. К 2 часам 15 июля стало ясно, что те 2–3 мили, что остались до самолета (который был уже виден), «Красину» не преодолеть. В 2 часа 30 минут радист Юдихин и журналист Кабанов с мешками за спиной уходят на лыжах для связи к Чухновскому.

Через несколько часов к нашему борту приближается группа из 10 человек: пять «чухновцев», Юдихин и Кабанов — это семь; кто же трое остальных? Кого еще подобрал Чухновский, какая бедствующая группа присоединилась к нему?..

Медленно движутся лыжники, и лишь через полчаса после того, как мы их увидели, на борт поднимаются пять изнуренных чухновцев с усталыми небритыми лицами и трое коренастых людей в серых фуфайках. Оказывается, это лыжники с «Браганцы» — норвежский охотник Нойс и итальянцы Альбертини и Матеода, друзья членов экипажа «Италии», добровольно явившиеся на Шпицберген для участия в розысках.

Нет конца вопросам, сыплющимся на головы чухновцев, но все вопросы смолкают, когда прибегает Анатоликус и говорит, что Мариано и Цаппи настойчиво просят Чухновского в лазарет. Никто не пошел туда за Борисом Григорьевичем, и я не знаю, как произошла эта встреча, подобной которой не было и, вероятно, не будет в нашем плавании. Вышел из лазарета Борис Григорьевич смущенный и прошел прямо к себе в каюту…

XIX. Пять дней на Кап-Вреде.

Я, конечно, не могу успокоиться, прежде чем не узнаю обстоятельств пятидневного пребывания Чухновского на Кап-Вреде. Жалко смотреть на кинооператора Блувштейна, у которого совершенно посерело и без того далеко не румяное лицо. Еще сильнее согнулась его сутулая спина, и понуро глядят из-под надвинутого на лоб шлема огромные уши. На правах сожителя Блувштейна я первым выслушиваю его рассказ:

— Ну, дорогой Николай Николаевич, вы, конечно, знаете обстоятельства нашего полета, но вам едва ли известно, что наши продовольственные запасы были крайне ограничены. Вооружение было самое мизерное. У нас была на всех одна винтовка и десять обойм патронов. Имелся и примус, однако, как водится в таких случаях, он был испорчен. Помните ведро, в котором вы нагревали нам снег перед стартом? Увы, оно оказалось не луженым, а освинцованным, и мы в первый же вечер, поев из него, принуждены были глотать молоко как единственное противоядие, имевшееся в нашем распоряжении. Аптечку мы, конечно, забыли на «Красине». К счастью ни на ком из нас отравление не сказалось, кроме бедняги Шелагина, у которого появились боли в животе.

Мы не имели представления о том, сколько времени потребуется «Красину» на спасение групп Мальмгрена и Вильери. Наше продовольствие с трудом можно было растянуть на несколько дней; Чухновский телеграфировал вам, что у нас хватит припасов на две недели, только для того, чтобы понудить вас, не заходя за нами, итти прямо к замеченной группе… Необходимо было пополнить наши запасы охотой.

Я забыл вам сказать, что как только мы сели и выяснилась полная невозможность взлететь, Джонни Страубе вытащил из кармана десять червонцев и, прыгая на одной ноге, весело заявил: «Ну, ребята, деньги есть — по двадцати целковых на брата — по целых сорок крон! Если у медведей цены такие же, как у норвежцев, то мы будем сыты и, быть может, даже сумеем приодеться». Однако лавок на Кап-Вреде медведи не построили, и нам пришлось отправиться в глубь полуострова в поисках пищи. Недалеко от берега, поднимавшегося ровными террасами от моря, мы заметили серый силуэт рогатого зверя. «Единорог»… — прошептал Страубе.

Распластавшись на животе, мы ползли по глубокому снегу к «единорогу», который спокойно шел по ущелью. При ближайшем рассмотрении «единорог» оказался полярным оленем. Страубе выстрелил. Олень остановился, повернул голову в нашу сторону. После второго выстрела он побежал. Еще шесть патронов выпустил Страубе ему вслед, Наконец девятым патроном он свалил оленя. Мы вскочили на ноги и, утопая по пояс в снегу, бросились к лежащему зверю. Однако он поднялся и, припадая на колени, стал карабкаться на утесы. Я выхватил у Страубе винтовку и последним патроном второй обоймы добил оленя.

Страубе выстрелил… Олень остановился, повернул голову в нашу сторону…

Невозможно было вдвоем дотащить тушу оленя до самолета. Решили, что Страубе пойдет за людьми, а я останусь охранять тушу от посягательств птиц и медведей. Для этой цели в моем распоряжении имелся один патрон, и думаю, что если бы действительно явился медведь, то мне пришлось бы входить с ним в сделку с уплатой за оленя червонцами Страубе или позорно удирать. К счастью, вместо медведя я увидал второго оленя. После недолгого колебания я выпустил в него мой единственный патрон. Вы знаете, что я далеко не блестящий стрелок. Однако на этот раз я оказался почти Теллем: олень упал, судорожно дергая ногами. Мне пришлось проделать неприятную операцию добивания зверя финским ножом. Это не прошло мне даром. Миниатюрное копыто оленя раскровянило мне левую ногу. Наградой послужили мне вот эти рога.

Я до сих пор с содроганием вспоминаю гнусную операцию свежевания оленьих туш. Зато мы надолго были обеспечены свежим мясом. Если, бы мы не забыли взять с собой соль, мы питались бы совсем не плохо. Мы пробовали варить суп из пресной воды, но оленье мясо без соли отвратительно. Джонни предложил употреблять для супа морскую воду и принялся усердно черпать консервной банкой воду из полыньи. Когда мне пришло в голову попробовать, не слишком ли горчит морская соль, то я остолбенел… Вода была абсолютно пресной и в ней не было и сотой доли тех привкусов, которыми изобилует наша красинская «пресная» вода! То же самое повторилось, когда мы достали воду на уровне нижней кромки ледяного покрова. Так продолжалось до глубины двух метров. Наконец с большим трудом нам удалось достать соленую воду. Не скажу, чтобы этот суп был вкусен. Морская соль по вкусу напоминала английскую соль из аптеки нашего добрейшего Анатоликуса…

В общем было бы не так плохо, если бы можно было спать. У нас не было спальных мешков. Спать на снегу — мокро и холодно. Мы пробовали спать в самолете, но это также оказалось невозможно, так как металлические стенки казалось излучали мертвящий холод. Кроме того, кабины самолета так малы, что приходилось Складываться перочинным ножом. Вы представляете меня и Алексеева[10]), спящими вдвоем в кабине длиною в полтора метра?.. За пять суток мы, вероятно, проспали не больше пяти часов.

На третьи сутки над нами со стороны Кингсбея прошли три самолета, не заметив нас, На обратном пути один из самолетов заметил нас и сделал над нами два круга. Это был швед. Через пять суток мы увидели трех человек, приближавшихся к нам со стороны моря. Это были Нойс, Матеода и Альбертини, притащившие нам большие нарты с запасом теплых вещей и продовольствия. Все это посылала нам «Браганца», которая не смогла к нам подойти.

Через пять суток мы увидели трех человек, приближавшихся к нам со стороны моря…

Нам было даже немножко досадно, когда часа через два после прибытия Нойса подошли Юдихин и Кабанов. Так и не удалось нам попробовать заморских лакомств!.. Ну, а теперь спать, спать и спать!.. Будьте добры, посмотрите, чтобы не сломали, поднимая на борт, штатив моего аппарата. Теперь это не просто штатив — это радиомачта, на которой была натянута антенна нашей аварийной станции на Кап-Вреде…

Блувштейн отправился в каюту врача, где и заснул, не раздеваясь, прямо на полу. Его койка была занята спасенным итальянцем.

XX. Хельмар Нойс.

За столом кают-компании между красивым худощавым Альбертини и смуглым, как мулат, чернобородым Метеода сидел человек, напоминавший героя клондайкских рассказов Джэка Лондона. Ростом выше среднего, коренастый; иссиня-багровое лицо оттенено пятнами нависших рыжих бровей; плоские белесые вихры волос. Из-под воротника брезентового пиджака выглядывала толстая вязаная фуфайка, а из рукавов торчали крепкие узловатые, поросшие рыжими волосами, пальцы. Это был норвежец Хельмар Нойс, проводник группы лыжников с «Браганцы», шпицбергенский охотник.

В кают-компании сидел человек, напоминавший героя клондайкских рассказов Джэка Лондона..

Сын рыбака, Хельмар провел свое детство в Анденесе, крошечном поселке на крайнем севере Норвегии. Поселок этот прилепился на голом неприютном мысе у подножия маяка Анденес. Когда Хельмар научился ходить, ему была предоставлена полная свобода. Целыми днями бродил он по прибрежным камням… Лишь в очень бурные дни маленького Хельмара привязывали длинной веревкой к забору, чтобы мальчика не смыло приливной водой. Десяти лет Хельмар уходил уже со своими сверстниками в море на несколько миль. Лицо его рано стало краснеть под действием соленого ветра. Скоро пришла пора ходить и на настоящую ловлю на моторном боте отца, а зимою бегать на лыжах за 12 километров в окружную школу.

Мореходная школа в Тромсе была преодолена молодым Нойсом без особого энтузиазма. Подначальное плавание на промысловых судах было Нойсу не по душе. Его смущали в портах рассказы о том, как вольно и широко живут «настоящие» люди: каждый из них сам себе хозяин, господин своего времени и желаний. Такими людьми были, по словам рассказчиков, охотники и контрабандисты. И когда у молодого Хельмара Нойса, по причинам, известным лишь ему и полиции, появилось в биографии пятно, из-за которого полиция захотела лишить его права свободного передвижения, он, недолго думая, в компании двух таких же крепких, пропитанных ветром и жаждой свободы, молодцов отправился на Шпицберген. Нойс сделался охотником. Два ружья, сани и восемь собак составляли его движимость, а недвижимость он создавал себе сам сооружая избушки-зимовья через каждые 40–50 километров. Спустя год Нойс имел одиннадцать таких зимовий. В них складывались запасы продовольствия, патроны, теплые вещи.

Лишь здесь, на толстом снежном покрове, на скользкой поверхности ледяных рек-глетчеров, Нойс по-настоящему оценил ту лыжную тренировку, которую получил мальчуганом, бегая ежедневно за 12 километров в школу. Теперь ему приходилось преодолевать огромные расстояния: налегке он проходил до 80 километров в день. Колоссальная трата энергии, какой требует такая жизнь, восполняется хорошим питанием, так как на своих базах охотники содержат самые питательные продукты. В погребенном под снегом зимовье после тяжелого трудового дня они подкрепляются вяленым мясом, рыбой, овощами; нередко они лакомятся ананасами и персиками, конечно, в консервах. Эту роскошь они могут себе позволить, так как Шпицберген представляет собой неисчерпаемый источник богатств. Основное— это песцы, медведи и олени. У Нойса выдавались годы, когда он отправлял своим контрагентам на материк до 110 песцов, 170 оленей и 8 медведей. Это вполне обеспечивает его и семью, продолжающую жить в Тромсе.

В день отъезда из Тромсе у Нойса родилась дочка, о росте которой в течение семи лет он судил по письмам жены. Через семь лет он поехал домой на побывку. Однако родина ему не понравилась. Узкие, сдавленные стенами домов, улицы, мощеные дороги, электричество и телефоны — все это так стесняло его, что, пробыв некоторое время с семьей, он снова уехал на шпицбергенские просторы. Через несколько месяцев он узнал из письма жены о том, что у него родился сын…

Прошло еще шесть лет. За все это время Нойс ни разу не побывал на родине. Он утверждает, что жизнь на Шпицбергене стала для него вполне нормальной, и его не тянет в город. Нойс считает, что, пробыв на Шпицбергене тринадцать лет, он может позволить себе остаться там еще на двенадцать лет. Лишь когда придет пора выводить на жизненную дорогу сына, он вернется в город.

Жизнь на Шпицбергене полна опасностей. Человека окружает зыбкий коварный снег. В прошлом году с Нойсом был следующий случай. Увлекшись песцовым следом, Нойс перешел границу надежного снега и очутился на крутом склоне горы. Неожиданно снежная корка, лежавшая на льду, поползла под ногами Нойса. Вскоре он очутился в снежной лавине, неудержимо катившейся к фиорду. Нойс стремглав летел вниз, уцепившись за сани и запутавшись в клубке из ремней и собак. Снег, нарастая, давил с огромной силой. Из глотки раздавленных лаек ручьями лилась кровь; Нойс также почувствовал вкус проступившей из горла крови. Грудь его была продавлена… Лавина докатилась до берега. Нойс остался беспомощно лежать в куче снега и обломков, среди трупов собак. На другой день его подобрали товарищи. Не больше полугода давала себя знать кровавая мокрота, сломанные ребра быстро срослись, и все пошло попрежнему.

Нойс стремглав летел вниз…

Такую жизнь Нойс вел бы и по сегодняшний день, если бы капитан Свердруп (известный полярный мореплаватель) не вызвал его для участия в экспедиции, отправлявшейся на поиски Нобиле. Нойс двинулся в путь вместе с охотником Тонбергом. С ними было десять собак. 13 июня они высадились в глубине Валенберг-Бея. Затем они на лыжах пересекли ледяное плато Норд-Остланда. Путь в 60 километров проделали в сутки… Передохнув в Репс-Бее, двинулись по льду к острову Скорсбю. 15 июня они достигли его и соорудили продовольственную базу. 16-го они уже на Кап-Платен, где также оставляют базу. 17-го вернулись на Скорсбю. Передохнув день, прошли на Норд-Кап, где в проливе Беверли-Стрит в миле от берега увидели затертую льдами «Браганцу». Сунулись было к «Бра-ганце», но лед оказался сильно подвижным; итти с собаками было невозможно. Пришлось вызывать дымовыми шашками помощь с «Браганцы».

Нойсу с товарищами пришлось вызывать помощь с «Браганцы» дымовыми шашками.

До 23 июня стоял непроглядный туман. Как только он разошелся, Нойс покинул «Браганцу». Его новыми спутниками были альпини (горные стрелки) Матеода и Альбертини. Решено было итти навстречу Мальмгрену. В тот же день все четверо пришли на Скорсбю. Здесь разбились на две партии: норвежцы пошли на Кап-Вреде, миновали Драгер-Бей, пересекли Кап-Платен; итальянцы же пересекли полуостров Кап-Платен у его основания. 25-го все сошлись на восточном берегу полуострова. Следов группы Мальмгрена не было обнаружено.

Снова разошлись: норвежцы пошли поперек залива Довэ, а итальянцы — вдоль берега. Но, как предсказывали норвежцы, пройти берегом альпини не удалось, и пришлось возвращаться в поисках следа норвежцев, которых они и нагнали 28 июня на. острове Репс. Дальше пошли уже вместе. Альпини — бравые ребята и прекрасные лыжники — убедились, что в незнакомых условиях им трудно работать одним. К востоку от мыса Брун наткнулись на островок, которого не было на карте. Они решили, что впервые его посещают, но неожиданно обнаружили склад провианта и письма командира альпийских стрелков Сора, сообщавшего, что он пробивается дальше по направлению к Нобиле.

30 июня покинули островок и пошли к Ли-Смиту. Однако они не смогли дойти до него: путь преграждал огромный ледник; морем его обойти было невозможно, так как под действием сильного ветра лед делался ненадежным. Пришлось возвращаться ни с чем. У Кап-Вреде нашли письмо возвращавшегося из-за болезни глаз Ворминга, которого и нагнали у Беверли-Бей. 6-го июля их всех подобрала «Браганца».

Ha-днях «Браганца» получила уведомление, что на Кап-Вреде сидит новая группа, нуждающаяся в подкреплении продовольствием, — группа Чухновского. «Браганца» немедленно двинулась к группе, но льды оказались ей не под силу. Снова взялись за Нойса. Впрягшись в нарты с теплыми вещами и продовольствием, он с двумя итальянцами двинулись к мысу Вреде. Однако на их пути встала необычайной ширины полынья (как потом оказалось, — след «Красина»), и им пришлось сделать большой крюк…

Нойс пришел к нам на борт с таким видом, словно совершил небольшую прогулку. Сидя в кают-компании, добродушный, краснощекий гигант с аппетитом уничтожал одно блюдо за другим, после обильной порции спирта он просиял и, потирая багровые руки, удовлетворенно вымолвил: «Gut»…

(Окончание в след. №)

МЕЖДУ МОРЕМ И ПУСТЫНЕЙ

Рассказ В. Ветова

Настоящий рассказ является результатом поездки в Мангишлак, предпринятой беллетристом В. Ветовым и художником В. Голицыным летом текущего года по специальному заданию редакции «Всемирного Следопыта». Тт. Ветов и Голицын обследовали побережье Каспийского моря и, между прочим, осмотрели ряд маяков, в том числе и тот, о котором идет речь в этом рассказе. Иллюстрации, сопровождающие рассказ, сделаны художником Голицыным с первоначальных набросков, зарисованных с натуры.

--------------

Широко раскинулась унылая выжженная пустыня Мангишлака. Тысячи квадратных километров, плоских, как стол, гнетут однообразием и наводят тоску на непривычного путника. Куда ни глянь — буроватая глина, серые камни да редкая темная травка, жесткая, колючая и сухая. Знойный ветер, нигде не встречая преград, месяцами, годами носится над безбрежным простором и поет сбою вечную песнь, свистит в камнях, шелестит травой, не зная покоя. Орлы-могильщики, распластав черные могучие крылья, с гортанным клекотом парят между раскаленной пустыней и солнцем…

Гнетущая сушь. Ни капли воды. Мертвая монотонная равнина… и вдруг — обрыв… ласковая улыбка синего бескрайного моря. Конец тоске и унынию бурой степи…

Стосаженной кручей сбрасывается в Каспий пустыня Мангишлака. Чудовищными плоскими грибами нависли друг над другом многоэтажные выветрившиеся пласты серого сланца; кажется, вот-вот они оторвутся и с грохотом обрушатся вниз. А там, внизу, где пенится море, в диком хаосе нагромоздились друг на друга гигантские серые глыбы, острые камни и целые скалы, подточенные ветром, — следы давнишних обвалов.

На узком рубеже, отделяющем безбрежное море от бесконечной пустыни, одиноко высится серая каменная башня, окруженная стеной с узкими бойницами. Ветер безжалостно треплет выцветший красный флаг на верхушке башни и свищет в бойницах. Это — старый маяк, давным-давно выстроенный здесь и превращенный в крепость в те далекие времена, когда царские войска покоряли вольные племена кочевников Мангишлака. Маяк давно уже перестал быть крепостью. Давно обрушилась в пропасть та часть стены, которая обращена к морю. С тех пор не строили новой стены, и старый маяк служит теперь мирной цели, указывая по ночам верный путь судам, плывущим к берегам Азии.

Далеко от маяка до ближайшего поселка. Тоскливо и однообразно тянутся дни для людей, приютившихся на этом рубеже моря и пустыни..

* * *

Пожилой смотритель маяка, маленький худенький человек, сидел за столом в опрятной и просторной комнате с чисто выбеленными стенами. Большой стол, покрытый клеенкой, полдюжина венских стульев, старый покосившийся шкап, две-три фотографии на стенах в рамках из пестрых ракушек, барометр и ламповый радиоприемник, давно безмолвствующий из-за истощившейся батареи, — вот убранство комнаты, в которой смотритель уже многие годы проводит время, склонясь над вахтенным журналом маяка. В этот день так же, как и накануне, как и много лет назад, маленький человек с очками на носу, сгорбившись над столом, записывал привычные осточертелые отрывочные фразы:

7 час. 30 мин. Утренний чай.

8 " — " Подъем флага, согласно инструкции. День отдыха. Работ не производилось.

8 " 30 " Команда отпущена до приготовления аппарата к ночному освещению.

12 " 35 " Мимо маяка прошел пароход «Демьян Бедный».

17 " 35 " Команда возвратилась на маяк.

18 " 30 " Приготовление аппарата к освещению.

18 " 49 " Открыл освещение маяка. На вахту вступил т. Петров.

Смотритель записывал то, что происходило вчера. Завтра он будет писать о том, что было сегодня… А что было? Да все то же, беспросветное, серое, будничное…

Смотритель на минуту оторвался от писания. Зевнул, потянулся и глянул в окно.

Еще четверть часа назад горизонт над Каспием был чист и безоблачен. Но теперь в очках смотрителя отразилось темное облачко, белое у краев. С каждой минутой облако росло, чернело, быстро выползая из-за нахмуренного моря. Смотритель перевел ленивый взгляд на барометр, который еще накануне начал резко падать.

— Шторм… — чуть слышно прошептали его губы.

Об этом он запишет завтра, а сегодня надо кончить то, что было вчера, и, еще раз зевнув, смотритель неспеша принялся за журнал.

Он успел уже написать, что «за истекшие сутки особых случаев не было» и что «за 9 часов 55 минут горения израсходовано 9,950 кило керосина».

Теперь обгрызанная ручка пера лениво переехала к нижнему краю страницы, и ржавое треснутое перо, брызгая во все стороны чернилами, медленно зацарапало.

Направление ветра… S.-W.

Сила ветра…….3 балла.

Состояние погоды… 0 "

Состояние моря…..2 "

Высота баром…

Внезапно сильный порыв ветра налетел на маяк, бешено завыл в железных поручнях балкона на башне и потряс стекла в окне, возле которого сидел смотритель. Мелкие камешки, подхваченные с края обрыва, поднялись на воздух и дробью ударили по стеклу. Начался один из тех свирепых штормов, которые так внезапны и обычны на Каспии. Первые редкие и крупные капли дождя с шумом упали на подоконник и тотчас же испарились в сухом накалившемся воздухе. Внезапно почерневшее море заволоклось молочной пеленой дождя, и где-то внизу далекими пушечными раскатами забил прибой о круглые серые скалы. Разом обрушился на маяк косой, почти горизонтальный, проливной дождь, мигом скрывший от глаз смотрителя море. В комнате стало темно. Смотритель нахмурился и поспешно докончил:

Высота барометра….. 756,8

Температура воздуха… 28

Не успел смотритель отложить в сторону обгрызанную ручку, как дверь за его спиной порывисто распахнулась и в комнату вбежала молодая девушка в белом платье. Она казалась взволнованной. Большие голубые глаза смотрели растерянно. Девушка часто переводила дух и оглядывалась на дверь, словно ожидая, что кто-то ее будет преследовать.

— Какие-то люди пришли!.. Они говорили со мною… там, на дворе…

Они говорили со мною… там, на дворе…

— Люди? — удивленно переспросил ее смотритель. — Киргизы?.. Что же им нужно?

— Нет, это какие-то особенные люди. Их двое… На голове у них вот такие шляпы, — и девушка широко развела руками над головой. — У них ружья, и они одеты совсем по-особенному. Они просили у меня позволения переждать непогоду.

— _ Что же ты им ответила?

— Ах, я так испугалась!.. Я ничего им не сказала, а убежала сюда.

Добрая усмешка скользнула по губам смотрителя, и он с нежностью поглядел на дочь поверх очков:

— Ну, можно ли быть такой дикаркой, Марина! Пойдем к этим людям, авось, они нас не съедят. Не мокнуть же им в степи под дождем! Смотри, что делается за окном…

Смотритель был немало удивлен: люди в широких соломенных шляпах, странно одетые, да еще с ружьями в руках — на этом глухом азиатском берегу! Как и зачем попали они во двор старого маяка в двадцати двух километрах от единственного поселка? Люди— это слово приобрело особенный смысл на краю безлюдной пустыни. За долгие годы, что смотритель прожил тут, он не видал во дворе маяка иных людей, кроме своих подчиненных. Киргизы— кочевники степей — и те не заходили сюда. Раз в год приезжал начальник с ревизией, и этот приезд бывал событием, о котором долго помнили на маяке. И вдруг сегодня…

Все это разом пронеслось в голове смотрителя, пока он отмерял несколько шагов, которые отделяли его от мокнувших за стеною неизвестных людей.

Он поспешно открыл наружу дверь и пытливо глянул на двух загорелых незнакомцев в соломенных шляпах, одетых в светлые рубахи с отложными воротничками и галстуками. На ногах пришельцев красовались кожаные гетры, за плечами торчали охотничьи ружья.

— Войдите… — как-то неловко проговорил сразу смутившийся смотритель.

Незнакомцы не заставили повторять приглашения и тотчас же вошли в сени, сняв круглые шляпы, с которых струилась вода.

— Вы разрешите нам переждать у вас непогоду?.. Мы охотились под кручей за куропатками… Буря так внезапно настигла нас, — заговорил один из пришельцев. — Вас удивляет наше появление, не правда ли? Мы — далекие путешественники… прибыли к вам из Москвы…

— Что?.. Из Москвы! — переспросил недоумевающий смотритель и невольно подумал, что все это сон.

— Я вижу, вы поражены, — сказал старший из незнакомцев. — Однако это так. Позвольте представиться: Сергей Стрелков, в некотором роде писатель. А это мой друг — Владимир Вегин, художник. Мы прибыли сюда с целью изучения вашего края.

Марина, несколько раскрасневшаяся, с нескрываемым любопытством рассматривала странную пару. Наивные глаза ее были широко раскрыты, губы приоткрыты от удивления. Внезапно она спохватилась, что ее роскошные золотистые волосы растрепались, и смущенно принялась поправлять прическу.

— Милости просим, — пробормотал сконфуженный смотритель, приглашая пришельцев в комнаты.

— Смотритель маяка, Федченко, — отрекомендовался он, протягивая руку москвичам. — А это моя дочка Марина, — добавил он голосом, в котором прозвучали теплые нотки.

Вегин, высокий, стройный молодой человек с открытым лицом, протянул девушке руку. Та вспыхнула ярким румянцем и неловко подала сбою маленькую руку, взглянув на него исподлобья.

Федченко забросал своих гостей вопросами и с жадностью ловил каждое их слово. Они должны были рассказать все, что знали о Москве, о загранице и о всех новостях — без различия, касались ли они политики, науки, техники или искусства. Марина была молчалива, ноне упускала ни слова из того, что говорили гости. Ей, выросшей на маяке вдали от людей, многое из того, что говорили, было непонятно, но именно в силу этого писатель, а в особенности, молодой художник Вегин, приобретали в ее глазах ореол чудесного. Подперев личико маленькой крепкой ручкой, она слушала, слушала без конца рассказы о Москве и неизменно краснела, когда молодой человек обращался непосредственно к ней.

Буря не желала угомониться. Дождь, который редко случался в этих краях, казалось, хотел вознаградить себя за долгую бездеятельность и продолжал низвергать на маяк потоки воды. Лишь к вечеру он, наконец, прекратился. Однако Федченко настоял на том, чтобы гости переночевали у него, тем более, что ветер все еще плакал, свистел и завывал в узких бойницах.

Давно уже на верхушке башни загорелся огромный фонарь величиной чуть не с комнату; давно разливал он на десятки километров потоки белого света, а там, под фонарем, в опрятной беленькой комнатке все еще сидели за самоварчиком Федченко, Марина и двое гостей.

— Расскажите же нам теперь про себя, — обратился Стрелков к смотрителю. — Что-нибудь интересное про ваш маяк.

— Увы, рассказывать нечего! — грустно улыбнулся смотритель. — Маяк, как маяк… и все тут. Я, дочка, помощник и сторож — что мы видим… что знаем?.. Каждый день — совсем как другой, и разница лишь в том, что завтра мы засветим огонь на три минуты позже, чем сегодня… Такова уж инструкция… И живем-то мы согласно инструкции.

— Но не может быть, чтобы у вас не было никаких происшествий.

— Представьте себе, не было.

— Ну, скажем, какое-нибудь кораблекрушение?

— За двенадцать лет, что я тут живу, — ни одного…

— Ну, какой-нибудь невероятный ураган?

— Штормы бывают часто, особенно осенью. Но разве это происшествие? Шторм, как шторм, на девять или десять баллов — вот все, что можно про него рассказать… Впрочем, раза два мы, точно, немного испугались. Один раз после ливня вблизи от маяка отошла часть кручи. Размыло ее. Опять же ветер подточил. Гул был порядочный, и земля затряслась, а наутро оказалось, что земля возле кручи треснула. Другой раз скала под нашим двором оборвалась и скатилась вниз с частью стены. Тоже основательный был грохот, но все обошлось благополучно. Теперь начальство хочет перенести маяк подальше от кручи. Больно уж ее ветер подтачивает: все время потихоньку обваливается. Вот и все наши происшествия за последние. двенадцать лет.

— А вы не охотитесь, чтобы скоротать время?

— Ружья нет… Да и глаза не больно-то хорошо видят. Впрочем, у нас тут своя охота бывает, пожалуй, даже почище вашей. Иной раз мы дичи добываем столько, сколько вам ни за что не настрелять.

— Как же это вы ухитряетесь?

— Мы тут, собственно, непричем. Дичь попадается сама. Весною и осенью, когда бывает перелет птиц, мы каждое утро подбираем дичь у себя во дворе и на балконе вокруг фонаря. Птицы обычно норовят лететь краешком моря. Нередко случается, что летят они прямо на огонь, ну, а наш огонек — в две тысячи свечей!.. Понятно, он ослепляет птиц, и много их сразмаху налетает на стену и разбивается насмерть. Один раз мы утром подобрали во дворе двадцать шесть кроншнепов, другой раз — дюжины полторы диких уток. Как-то даже был случай, что мы подобрали фламинго… А сколько весной всякой мелкой пташки на маяке гибнет!..

Пока Стрелков со смотрителем рассуждали о происшествиях на маяке, Вегин, уже неоднократно заговаривавший с Мариной, всячески пытался заставить ее рассказать что-нибудь о себе. Молодой человек все чаще засматривался на девушку с золотистыми волосами и красивым овалом лица. Ему нравились ее неприкрашенные наивность и непосредственность, и, глядя на Марину, он еще не отдавал себе отчета, любуется ли он ею просто как художник, или же в нем смутно начинает говорить чувство более теплое, чем простая симпатия…

Марина рассказывала ему самые простые вещи. Говорила о том, как она любит забраться на башню и смотреть оттуда на море в большую подзорную трубу. Она видит рыбаков и наблюдает, как они ловят рыбу; видит даже самих рыб, а рыбаки и не подозревают, что на них смотрит Марина; они так далеко от маяка, что без трубы кажутся точками. Марина смотрит в трубу и на орлов, и на бакланов, и на звезды, и на луну, и это так интересно! Вот если бы только была такая труба, чтобы можно было смотреть далеко-далеко, чтобы можно было рассмотреть все звезды и далекие страны за Каспием… Ей хотелось бы учиться, чтобы много-много знать про все это: про звезды, луну, про Москву и разные страны… Девушка так увлеклась своими рассказами, что принесла показать подзорную трубу.

— Через три дня, — задумчиво сказал Вегин, — мы навсегда уедем отсюда на пароходе «Демьян Бедный». Пароход пройдет мимо маяка. Я буду смотреть в бинокль. Выходите же на балкон с вашей трубой и отыщите меня на пароходе. С палубы я пошлю вам прощальный привет…

— О, нет! — вспыхнув, сказала Марина.

— Вы не покажетесь на балконе?

— Нет.

— Почему же?

— Потому что это глупости! — Девушка еще гуще покраснела.

— А смотреть, как рыбаки ловят рыбу, это не глупости?

— Это — нет…

— Ну, как хотите… Что же касается меня, то, покидая этот край, я во всяком случае направлю бинокль на маяк в надежде еще хоть раз увидеть вас, Марина!

Девушка окончательно смутилась. Ничего не ответив, она встала и отнесла трубу к себе в комнату.

Поздно расстались в тот вечер гости с хозяевами. Когда же путешественники остались, наконец, одни в отведенной им комнатушке и улеглись на сенники, Стрелков, который отличался наблюдательностью, долго еще подтрунивал над приятелем, дразня его «златокудрой головкой». Вегин нехотя отшучивался. Стрелков возбудил вопрос о том, увидят ли они Марину, когда через три дня будут проходить на пароходе мимо маяка.

Вегин утверждал, что Марина — совсем особенная девушка и что она, конечно, не покажется на балконе маяка. Стрелков настаивал на обратном, говоря, что все девушки любопытны.

Приятели заключили пари.

Многое видел Вегин во сне в эту ночь… в том числе чьи-то доверчивые голубые глаза и золотистые волосы…

* * *

Буря прошла бесследно, и яркое солнце палило над бурым Мангишлаком, когда на следующее утро Федченко и Марина вышли к воротам провожать гостей. Прощание носило самый сердечный характер; казалось, расставались старые друзья.

Крепко пожал Вегин руку Марины, и от глаз Стрелкова не ускользнуло, что молодая девушка при этом потупила глаза.

Приятели тронулись в путь. Долго еще оборачивались они на маяк и махали шляпами в ответ на махания платков смотрителя и его дочери.

Но вот стайка диких полевых голубей стремительно пронеслась между краем пустыни и морем. Этого было достаточно, чтобы путники на время позабыли о маяке и его обитателях.

На серой круче водилось много диких голубей, нежный палевый цвет которых красиво выделялся на фоне камней. Отойдя от маяка на добрых полкилометра, путешественники начали охоту. Азартная это была стрельба по красивым птицам, несущимся в неровном молниеносном полете. Большинство подстреленных голубей, перевернувшись б воздухе, падали под обрыв, на острые камни. Лишь немногие оставались на краю пропасти. Голубей было так много, и стрельба так увлекла товарищей, что вскоре у них почти не осталось патронов. Охотники принялись подбирать голубей, упавших поверху. Достать свалившихся под кручу оказалось невозможным, так как берег обрывался голой отвесной стеной.

Охотники подошли к обрыву. Вегин заметил узкую глубокую трещину, шедшую параллельно краю обрыва. Трещина была около полуметра в ширину; где-то-глубоко внизу журчала вода, скопившаяся от вчерашнего ливня. Между трещиной и обрывом оставалась узенькая полоска земли не более двух метров шириною. Здесь, у самого края пропасти, лежали два красивых подстреленных голубя. Вегин перешагнул через трещину и поднял голубей.

— Как тут жутко!.. Кружится голова… Стена совершенно отвесная! Посмотри, как интересно! — обратился ош к товарищу.

Стрелков подошел. Однако не успела он как следует ступить по ту сторону трещины, как с ужасом почувствовал, что земля движется под его ногами… Внезапно Вегин вскрикнул, покачнулся и упал, судорожно уцепившись за товарища, чтобы не скатиться в пропасть. Раздался глухой гул, и что-то глухо ухнуло внизу: казалось, тяжело вздохнула земля. Почва круто наклонилась по направлению к обрыву, и Стрелков инстинктивно опустился на колени, цепляясь руками за тощую травку. Тяжело загрохотали оторвавшиеся и покатившиеся вниз каменные глыбы, и охотники с ужасом почувствовали, что они все еще медленно ползут вперед вместе с землей… Еще две-три секунды, и, слегка дрогнув, почва неподвижно застыла.

— Что это?.. Землетрясение?.. — проговорил слегка побледневший Вегин.

— Не знаю… Кажется, просто обвал… Скорей назад!

Товарищи оглянулись. Восклицание испуга вырвалось у обоих: за ними, там, где только что была узкая трещина, теперь зияла черная бездна не менее четырех метров шириною. Случилось то, о чем накануне рассказывал смотритель: долго подтачиваемый ветром и, вдобавок, размытый дождем выступ неожиданно оторвался и отошел от стены, приняв форму тонкого наклонного столба, вокруг которого чернел провал.

Товарищи огляделись по сторонам и многозначительно переглянулись.

— Каково!.. Как это тебе нравится? — спросил Вегин, быстро оправившись от испуга.

— Это мне вовсе не нравится. Мы отрезаны от суши.

— Да, брат, назад не перепрыгнешь. Мы на скале…

— И притом на крайне скверной скале, на которой можно только полулежать.

Действительно, маленькая и сильно наклонная плоскость, на которой очутились оба охотника, не позволяла им встать на ноги без риска скатиться в бездну. Товарищи сразу убедились в отчаянности своего положения, однако, ни тот, ни другой не хотел показать своего волнения.

— Чорт возьми, ну, и приключение!.. Как же теперь выпутаться из этой истории?

— Без посторонней помощи нам отсюда не выбраться. Делать нечего, придется ждать людей. Маяк — недалеко. Авось, там скоро заметят нас и принесут доски, по которым мы сможем переправиться… Только бы эта проклятая скала не вздумала кувырнуться в пропасть!..

— А-у-у-у! Го-го-го-го! — крикнул Вегин во всю мочь своих легких и оглянулся на маяк, серевший в полукилометре от них. На маяке никого не было видно, и Вегин предложил кричать обоим вместе.

— Кричать бесполезно, — возразил Стрелков. — За полкилометра все равно нас не услышат, тем более, что ветер дует от маяка. Придется потерпеть. Должны же когда-нибудь там появиться люди, и они обязательно увидят нас.

Вегин начал рыться в патронташе:

— У нас осталось еще три патрона. Когда появятся люди, мы откроем пальбу. Давай глядеть на балкон…

Медленно проходили час за часом. Солнце палило и без того выжженную степь, немилосердно жгло голову и спину. Высоко в небе парили черные орлы-могильники, с зловещим клекотом пролетая над скалой. Эти птицы были единственными живыми существами, которые видели двух человек на скале между морем и пустыней. Внизу, в каких-нибудь двухстах метрах, плескалась о камни свежая морская волна; плеск воды еще больше подчеркивал зной пустыни. Вскоре после полудня товарищи почувствовали жажду.

Далеко в море черными точками виднелись суда рыбаков, но рыбаки, конечно, не могли бы услыхать выстрелов со скалы. Приближался вечер. Как нарочно, на маяке за весь день никто не показывался. На горизонте пустыни прошли верблюды и люди, но расстояние до них было так велико, что друзья не рискнули истратить последние патроны для сигнала.

— Будем ждать захода солнца, — сказал Вегин. — Когда зажгут фонарь на маяке, кто-нибудь да выйдет на балкон. Тогда мы откроем пальбу.

Несмотря ни на что, товарищи чувствовали себя бодро и даже подсмеивались над своим беспомощным положением, находя его отчасти комичным. Они были уверены, что скоро наступит момент их освобождения. Будет, потом о чем вспомнить и рассказать домашним!..

С нетерпением они оглядывались на солнце, которое совсем низко опустилось над горизонтом. Краешек кровавого диска коснулся моря…

— Человек на балконе! — радостно крикнул Стрелков, быстро вкладывая патрон в ружье.

— Ура! — закричал просиявший Вегин, направляя биноколь на высокую серую башню.

Стрелков выстрелил в воздух и принялся махать шляпой.

— Человек на балконе!.. — Стрелков принялся махать шляпой…

— Ну, что? — с нетерпением спросил он Вегина. — Заметили ли нас, наконец, на маяке?

— Кажется, да… Человек теперь определенно смотрит в нашу сторону. Стреляй еще…

Стрелков выстрелил еще раз.

— Ну?..

Человек и не думал сдвинуться с места. Красный диск солнца уже на три четверти скрылся за горизонтом; на верхушке башни загорелся белый огонь. Человек скрылся в башне.

— Заметил он нас или нет?

— Конечно, заметил. Он не мог не услыхать выстрелов. Я хорошо видел в бинокль, как, после выстрела он оглянулся и посмотрел на нас.

— Но почему же, чорт возьми, он медлит? Почему сразу же не сошел вниз, чтобы побежать к нам на помощь?

— А фонарь?.. Не мог же он бросить аппарат и оставить фонарь незажженным. Ведь это было бы преступлением по должности. Но теперь он исполнил служебный долг и, конечно, поспешит к нам на помощь.

Сумерки быстро надвигались. Приятели, приподнявшись на узкой скале насколько это было возможно, не спускали глаз с маяка. Никто не выходил из ворот, никто не показывался в степи…

Оба хмуро молчали. Под кручей, перекликаясь, посвистывали ядовитые фаланги, цикали летавшие летучие мыши, трещал кузнечик в степи. Знойный день разом сменился душной звездной ночью. В сердца приятелей закрадывалось сомнение.

Человек, вышедший перед заходом солнца на балкон маяка, был помощником смотрителя. Услыхав выстрелы, он оглянулся на степь и увидал две человеческие фигуры, которые показались ему мирно сидящими возле края обрыва. Выстрелы, правда, несколько удивили его, однако, он не знал, что в том месте, где сидели люди, утром сдвинулась часть кручи, образовав неприступную скалу. Помощнику и в голову не приходило, в каком отчаянном положении находились стрелявшие. Если бы он посмотрел на них в бинокль или в подзорную трубу, то, конечно, сразу понял бы трагизм их положения. К несчастью, трубы при нем не было… Итак, сделав свое обычное дело и убедившись, что фонарь горит исправно, помощник лениво удалился с балкона…

Прошли сутки с того момента, когда товарищи оказались отрезанными на скале. День, еще более знойный, чем предыдущий, сменил непроглядную ночь, которая показалась им бесконечной, потому что они не смыкали глаз. Они понимали, что на этой крохотной покатой площадке достаточно одного резкого движения во сне, чтобы скатиться в пропасть. Жажда становилась нестерпимой. К жажде прибавились муки голода, так как, уйдя с маяка, они не захватили с собой ничего съестного, а убитые ими голуби свалились вниз в тот момент, когда произошел обвал. Накануне они еще шутили, но после того, как на их выстрелы никто не отозвался, настроение обоих резко понизилось. Сегодня они были молчаливы, лишь изредка обмениваясь короткими фразами.

Невеселые думы проносились у них в голове. Тяжелое, гнетущее сомнение заставляло порою слегка содрогнуться то одного, то другого. Бесконечно тянулись томительные часы зноя. В ушах звенело, губы растрескались и запеклись; товарищам казалось, что они лежат здесь не вторые сутки, а много дней, быть может, даже недель… «Пить… без конца пить свежую воду»… — сверлила мозг неотвязная мысль.

Они все еще не спускали глаз со старого маяка, один вид которого в течение стольких лет возвращал надежду на благополучное возвращение людям, заблудившимся в безбрежном море… День проходил. Так же, как и накануне, опустилось к синей воде кровавое солнце, и снова на балконе башни появилась фигура человека.

Стрелков поспешно взял ружье и зарядил.

— Это последний патрон… — Он вопросительно взглянул на товарища.

Вегин молча пожал плечами. После вчерашнего вечера оба питали уже слабую надежду на то, что выстрел принесет им спасение. Стрелков взвел курок и приложился и ружью.

— Ну, не тяни за душу… стреляй поскорее! — воскликнул Вегин. — Сейчас на башне зажжется огонь.

Стрелков нажал на гашетку…

— Осечка!

— Не может быть!.. Давай сюда! — и Вегин порывисто выхватил ружье из рук Стрелкова.

— Что за проклятие! — ворчал он, лихорадочно взводя и спуская курок.

Однако все усилия его были напрасны. Пистон не воспламенялся, а тем временем солнечный диск неумолимо опускался за горизонт…

— Давай кричать! — с отчаянием в голосе сказал Вегин.

И оба друга принялись кричать так, что жилы вздулись на их покрывшемся испариной лбу. Это был не крик, а скорее вопль, полный отчаяния и тоски. Они надрывались из последних сил…

Как и накануне, на башне вспыхнул огонь, после чего фигура человека исчезла с балкона. На этот раз человек даже не взглянул в сторону предательской скалы…

Наступила вторая мучительная ночь. Темно стало в пустыне. Темно стало в сердцах одиноких людей на скале. С последним солнечным лучом их покинула! слабо теплившаяся надежда. Измученные, обессиленные и осунувшиеся, молча опустились они на землю, крепко стиснув зубы и закрыв глаза…

* * *

Сны один другого занимательней снились в эту ночь Марине. Улыбка не сходила с ее губ. Ей снился большой-большой город, каким она его себе рисовала со слов Вегина, рассказывавшего ей про Москву. Она по-своему представлял^ себе трамваи и автомобили, которых никогда не видала, и кипучую жизнь красной столицы. Видела она во сне и Вегина.

Девушка проснулась все с той. же счастливой улыбкой и сразу нахмурилась, сообразив, что это был лишь сон… Сегодня Вегин, о котором она так много думала эти дни, должен навсегда покинуть их пустынный, заброшенный край… Никогда больше не увидит она его умные глаза, мужественное загорелое лицо…

Впрочем, нет… Через час он проедет на пароходе мимо маяка. Он будет смотреть на башню в бинокль, будет искать ее, Марину… Но разве она не сказала ему, что ни за что не покажется на балконе? Зачем она это тогда сказала?.. Ведь ей так хочется теперь еще раз увидеть наяву того, кто снился ей всю ночь… Выйти ей на балкон или нет?.. «Конечно, нет! — с упрямством ребенка говорила она себе, и тотчас же снова задавала вопрос: — А что, если выйти…»

Так повторялось несколько раз, пока она одевалась и пока пила утренний чай, сидя против отца. Наконец в открытое окно долетел далекий протяжный гудок маленького «Демьяна Бедного»…

Сердце Марины словно подскочило в груди, и она едва не опрокинула чашку с чаем. Гудок, казалось, призывал ее на балкон, словно сам Вегин звал ее к себе… С сильно бьющимся сердцем Марина вскочила из-за стола. Не говоря ни слова отцу, она бросилась в свою комнату, схватила подзорную трубу и со всех ног устремилась на башню, взволнованная и раскрасневшаяся…

За мысом показался «Демьян», деловито попыхивавший серым дымком. Он был еще очень далеко и казался не больше буревестника, когда Марина навела на него трубу, дрожавшую в ее руках. Пароход шел вдоль берега. В трубу видны были на палубе люди…

— Который же, который из них?.. — нетерпеливо спрашивала себя девушка.

На Вегине должна быть широкополая светлая шляпа… Где же он? Неужели он забыл про Марину и спустился в каюту? Какой это для нее позор!.. Но нет, этого не может быть… И Марина все еще медлила уходить с балкона, не хотела поверить, что над ней могли так коварно посмеяться…

В третий раз взошло горячее солнце над серой скалой и осветило двух людей, осунувшихся и ослабевших от жажды и голода. На ночь они крепко связали друг друга ремнями от ружей, чтобы не упасть во время сна, который непреодолимо овладевал ими. Впрочем, это не был сон, скорее это было какое-то тяжелое забытье. Порою они открывали глаза и вздрагивали всем телом. Снопы белого света, шедшие от маяка, казались им страшными призраками… Восходившее солнце, по мере того, как оно поднималось, будило людей, мешало им снова забыться. Оба чувствовали, что этот знойный день будет для них последним. Их силы скоро иссякнут. Муки жажды были тем более ужасны, что под кручей попрежнему шумели волны… Им предстояла медленная, мучительная смерть. Несчастные были в этом так же уверены, как и черные орлы-могильники. Эти огромные питающиеся падалью птицы с утра стали удивительно смелы и до того низко кружили над скалой, что Вегин различал их злые хищные глаза.

Но что это?.. Странный протяжный звук раздался где-то глубоко внизу. Стрелков приподнял отяжелевшую голову и увидал вдали пароход, выходивший из бухты.

«Демьян Бедный» — тот самый пароходик, который должен был сегодня навсегда увезти их отсюда, сейчас пройдет мимо них. Если бы на пароходе могли их заметить!.. Но он пройдет слишком далеко от берега — по крайней мере, в километре.

— Развяжем друг друга, — предложил Стрелков. — Попробуем встать и будем махать рубашками.

— Ты все еще надеешься? — горько усмехнулся Вегин. — Ведь с парохода мы будем казаться точками, и даже если нас увидят, не поймут, что мы отрезаны… Слушай! — воскликнул он, оживляясь. — Помнишь наше пари?.

— Какое пари?..

— А девушка на маяке… Марина! Ты утверждал, что она выйдет на балкон с подзорной трубой…

— Она — там!.. — крикнул Стрелков, оглядывался на маяк.

Товарищи поспешно освобождали друг друга от ремней. Силы разом вернулись к ним. Нетерпеливо выхватывали они друг у друга бинокль и смотрели на маяк. Они видели девушку в белом с длинной трубою у глаз… Снова принялись они кричать, сколько хватило сил. Однако девушка не оборачивалась…

— Ах, если бы у нас был хоть один патрон! Марина наверное услыхала бы выстрел. В подзорную трубу она, несомненно, узнала бы нас и поняла бы, в чем дело…

Пароход приближался. Еще каких-нибудь двадцать минут, и он обогнет мыс. Тогда уже будет поздно. Надо во что бы то ни стало сейчас же обратить на себя внимание девушки!..

— Послушай, — сказал Вегин, которого внезапно осенила какая-то мысль. — Тот патрон, который дал осечку… ведь он цел?

— Конечно… Вот он. Но на что он теперь? Пистон совершенно попорчен.

— Да, но порох!.. В патроне есть порох… И если бы можно было как-нибудь воспламенить его, чтобы он взорвался, — Марина услыхала бы… и тогда…

Он не докончил. Стрелков спешно надрезал бумажную гильзу ножом. Он проворно снял с пояса пустую алюминиевую фляжку и всыпал в нее черный порошок из патрона. Затем он вынул трясущимися руками из кармана коробку спичек, нервным движением зажег несколько штук и бросил их в горлышко фляжки.

Громкий сухой удар раздался над пропастью. Стрелков судорожно прижал к губам опаленную окровавленную руку…

Вегин не смотрел на него. Он выронил бинокль и закричал, как полоумный:

— Услыхала!.. Услыхала!.. Марина смотрит на нас!.. — Он с остервенением махал шапкой и нервно хохотал… на скале увидали, как из ворот маяка выбежала женская фигура в белом. Марина опрометью бежала к ним.

Услыхала!.. Марина смотрит на нас!..

— Милая… славная девушка! — шептали запекшиеся губы Вегина. Он оглянулся на товарища.

— Тебе больно? — участливо спросил он Стрелкова, глядя на его почерневшую кисть, с которой капала кровь.

— Пустяки! — улыбнулся Стрелков. — А все-таки я выиграл пари!…

--------------

Предварительные результаты литературного конкурса «Следопыта» будут объявлены в № 12 «Следопыта». Окончательные же результаты — с распределением премий — в № 1 нашего журнала за 1929 год. Такая задержка вызвана огромным наплывом рукописей на конкурс (свыше 200).

В № 12 «След». будет помещен один из премированных краеведческих рассказов.

РАК-ОТШЕЛЬНИК

Рассказ Олега Цингер с рисунками автора

I. Страшный старик.

Помнится, это было на другой же день после нашего приезда в итальянский приморский городок.

Встав спозаранку, я избегал все улицы, площади и закоулки, осмотрел все одиннадцать памятников в честь различных итальянских героев, начиная с Христофора Колумба и кончая погибшими в недавнюю войну солдатами; полюбовался в городском саду на пальмы и другие южные растения; забежал в собор, где глазел на пестрые, мраморные стены и колонны и слушал орган; побывал в гавани, где приходили и уходили суда и шла постройка новой набережной; катался на лодке; купался в море; потолкался в шумной толпе на базаре.

Новых впечатлений было столько, что я совсем ошалел и, бухнувшись после позднего обеда на кровать, заснул, как убитый.

Проснулся я поздно вечером. Голова была точно в тумане, но спать не хотелось, и я пошел снова гулять по городу. У моря на площади было светло и шумно. У ярко освещенных кафе за столиками сидело много публики. У входа в маленький кинотеатр толпились мальчишки. Слышались смех, говор, музыка, свист, пение. Почти полная луна высоко стояла в небе и до далекого-далекого горизонта освещала море.

Я направился в сторону от моря и скоро по узеньким улицам дошел до конца города, откуда в горы между оливковыми садами шла, постепенна поднимаясь, каменистая дорога. Тут было совсем тихо: ни городского шума, ни морского прибоя; лишь кое-где не то жабы, не то медведки звенели тонкими голосками, похожими на серебряные колокольчики…

Среди теплой южной ночи я чувствовал себя, как в волшебном сновидении. Я шел по дороге и вдруг заметил, что навстречу мне движется странная фигура, то выступая на лунный свет, то скрываясь в тени деревьев. Неизвестно почему, мне почудилось в этой фигуре что-то страшное, зловещее…

Пройдя несколько шагов, я разглядел, что это был маленький сгорбленный старичок с большой корзиной за плечами. Он шел, опираясь на палку и перебирая маленькими кривыми ножками. Когда он поравнялся со мной и его глаза сверкнули из-под мохнатых седых бровей, мне стало жутко: взгляд старика показался мне злым. Глядя на меня, старик что-то пробормотал.

— Что? — испуганно спросил я.

— Бона сэра, — прошамкал старик.

Хотя я был еще слаб в итальянском языке, но все же понял, что он просто сказал: «Добрый вечер!» Однако жуткий страх не оставил меня; мне захотелось поскорей назад, в город, и я, повернувшись, пошел в нескольких шагах сзади старика.

«На кого похожа его маленькая фигурка, согнувшаяся под тяжестью корзины?» — думал я.

Старичок подошел к убогому домику, стоявшему на отлете при входе в город, остановился у двери и, гремя ключами, стал отпирать.

«Так вот где живет этот странный старик, — подумал я. — Что же делает здесь этот отшельник? Отшельник?..»

Теперь я вспомнил, на кого он похож: на «рака-отшельника»! Я видал таких раков в Черном море: они ходят странно, перебирая ножками и клешнями и волоча на себе раковину, в которой запрятано их тело…

Я вернулся домой, улегся, но долго не засыпал, вспоминая «страшного» старика — «рака-отшельника».

Таков был первый рак-отшельник, встретившийся мне в Италии…

II. Нравы скорпионов.

С настоящими раками-отшельниками я познакомился позднее и немало интересного узнал о них от немца-зоолога, профессора Мейера, которому я помогал собирать и наблюдать животных. Милый профессор отлично знал всех животных, весьма охотно и занимательно о них рассказывал; но этому близорукому неуклюжему немцу, не знавшему ни слова по-итальянски, была полезна и моя помощь: я служил ему то переводчиком, то гребцом, то ловцом всяких морских и сухопутных тварей.

Первая моя услуга ученому зоологу была оказана на суше и оказалась более. ценной, чем я мог ожидать. Профессору Мейеру хотелось поймать живых скорпионов. Я повел его на то место в одном из фруктовых садов, где видел как-то одного скорпиона; случайно там их оказалось изобилие. Скорпионы встречались, как всегда, поодиночке, но их можно было найти чуть ли не под каждым из камней, разбросанных по саду. Скорпионы были некрупные — не больше того, который здесь нарисован; зато наловить их можно было сколько угодно. Итальянские скорпионы, как и наши крымские, могут жалить очень больно, но яд их далеко не так опасен, как яд огромных африканских скорпионов, от которых люди иногда умирают в несколько часов.

Профессор брал скорпионов металлическими щипчиками и сажал каждого в отдельную баночку.

— Почему вы не сажаете их вместе?

— А вот поглядите, что будет, если их посадить вместе, сказал профессор и посадил в одну из банок двух скорпионов. Противные животные тотчас же бросились друг на друга, сцепились, стали кусаться клешнями и жалить друг друга острым концом хвоста. Через несколько секунд от более слабого противника остались лишь клочки, которые подъедал победитель…

На другое утро в своем номере гостиницы профессор Мейер показывал мне кормление наловленных накануне «зверей». Баночки со скорпионами стояли на подоконнике, и профессор по очереди пускал в каждую баночку живую муху. Скорпион ловил ее клешнями, подносил к своим расположенным на спинке глазам, закручивал хвостик, колол муху жалом и затем спокойно поедал.

Скорпион, поедающий муху.

Это кормление так мне понравилось, что я решил завести у себя скорпионов. К вечеру у меня на окне уже были три банки; на дне был насыпан песок, на котором лежали камень и немного травы. Под каждым камнем сидело по скорпиону — самые крупные и жирные, каких я только мог раздобыть. Для пропитаний этих хищников в банки были пущены мухи, бабочки и мелкие кузнечики.

Через два дня, осматривая утром свой «зверинец», я заметил, что с двумя скорпионами случилось что-то странное: на спине и на хвосте у них появилась какая-то белая каша. Вглядевшись внимательней, я увидал, что это — маленькие новорожденные скорпиончики. У одной матери я насчитал 19 детенышей. Белые, полупрозрачные, они были похожи на огромных вшей и, по правде сказать, были довольно противны; тем не менее, я был весьма доволен и тотчас же понес профессору Мейеру одну из матерей смеете с потомством.

Ученый обрадовался, но безжалостно потопил все семейство в банке со спиртом — ему оно нужно было для коллекции.

От профессора я узнал, что скорпионы кладут яички, из которых вылупливаются дети, по форме совершенно сходные со взрослыми скорпионами. Мать иногда помогает детям вылезать из мягкой оболочки, которую она затем съедает. Вероятно, все это так и произошло в моих банках рано утром, пока я еще спал. Никаких следов яичных оболочек я уже не заметил.

Я надеялся наблюдать, как оставшаяся у меня скорпионка будет воспитывать своих детей, но мне это не удалось. Через сутки мать неожиданно пожрала все свое потомство, хотя всякой другой еды у нее в банке было вдоволь. Почему моя скорпионка оказалась такой дурной матерью, я никак не могу понять, но если и первая мать была такой же, то я не жалею, что она погибла в спирту на пользу науки…

III. Поездка в Портофино.

После удачи со скорпионами профессор Мейер стал часто брать меня на свои экскурсии, чаще всего на ловлю морских животных.

Помню, однажды я встретился с профессором на берегу моря. Мы стояли среди группы рыбаков, лодочников и разной публики. Все смотрели на проходящий невдалеке трехмачтовый корабль. Он шел, распустив паруса, и был очень похож на корабли, которые встречаются на старинных гравюрах. Я начал расспрашивать знакомого. старого рыбака, Онорато:

— Что это за корабль?

— Флаг наш, итальянский. А что за корабль — кто ж его знает! Отсюда не разберешь, — ответил Онорато, посасывая трубочку.

— Что же, он из Италии откуда-нибудь? Из Неаполя? Из Сицилии?

— Нет. Едва ли. Это, надо полагать, из Америки.

— Как из Америки? Разве в Америку теперь на парусах ходят?

— А то как же? Очень много.

— Сколько же времени они идут от Америки?

— Да месяца полтора-два, а то и все три.

— Что же, они сюда пристанут?

— Нет. Они на Портофино идут. Это должно быть, лес из Америки привезли. В Портофино теперь стройки много. — Онорато кивнул головой в сторону соседнего порта, скрытого за выступом берега.

Полученные от Онорато сведения я передал по-немецки профессору.

— Ах, как бы мне хотелось осмотреть этот корабль! — сказал он.

— Почему? Разве вы не видали парусных судов?

— О, нет! Меня интересует совсем не корабль, а океанские животные, которых, наверное, много к нему прицепилось за долгое плавание.

— Так поедемте в Портофино! Хотите, я вас туда на лодке свезу? — предложил я.

— Но вам будет трудно, мой друг, — возразил немец. — Лучше поедемте на извозчике.

— На извозчике жарко, пыльно, дорога длинная. До самого порта все равно не доедем, придется пешком итти; а на лодке мы прямиком доедем до порта без всякой спешки в час, самое большее — в час с четвертью.

— Но ведь я — плохой гребец: я буду вам плохим помощником.

— Не беда! Я и один справлюсь, а вы, может быть, по дороге поймаете что-нибудь интересное.

— Хорошо. Идет, — сдался профессор. — Только — уговор: в Портофино я угощаю вас завтраком!

— Отлично, но за лодку плачу я, а то с вас Онорато вдвое дороже возьмет. Так едем?

— Едем! Погодите только: я сейчас принесу свое «вооружение».

Профессор пошел в гостиницу за «вооружением», то-есть за сачком, баночками, щипчиками, коробочками и другими приспособлениями. Я же выбрал у Онорато легонькую лодочку и, приготовив ее, поджидал профессора. Я смотрел на прибрежные камешки, которые перекатывались волнами прибоя. Среди мелких камней было несколько раковинок причудливой формы. Когда-то в Москве такие раковины казались мне диковинками, а здесь я уже привык встрепать их на каждом шагу. Одна из раковинок задвигалась. Я поднял ее и увидал сидевшего в ней маленького рака-отшельника. Мне припомнилась ночная встреча со стариком. Рак-отшельник не был для меня новостью, но я все же сохранил находку.

IV. Раки-отшельники.

Когда мы с профессором тронулись в путь, я передал ему рака-отшельника и сказал:

— Вот, профессор, первая добыча нынешней экскурсии!

— Прекрасная добыча! — сказал профессор. — Этих рачков тут встречается много; но какое это любопытное животное! По-моему, из всех видов ракообразных эти рачки — самые интересные. Ведь вы знаете, верно, как они живут?

— Нет, не знаю и не понимаю, почему эти рачки живут в раковинах, совсем как улитки.

Немец воодушевился и начал читать мне целую лекцию:

— Вы неверно выражаетесь. Правда, эти рачки живут в раковинах, но совсем не как улитки. У улитки раковина — часть ее тела; это — ее твердая кожа. Когда улитка растет, — растет и ее раковина. А рак-отшельник живет в чужой, уже мертвой, раковине. Это — его домик.

Рак-отшельник, выползший из своей раковины.

— Значит, он уже не может расти?

— О нет! Они растут довольно быстро; но когда раковина делается тесна, рак подыскивает себе другую, попросторней, и переселяется в нее. Я держал в аквариумах много таких рачков. При хорошем уходе они живут долго. Мои рачки меняли раковины, самое большее, через полтора-два месяца. Ну, на воле они, вероятно, растут быстрее и должны менять квартиру чаще. Выбирают новые раковины они очень тщательно, как самый привередливый квартирант. Если в раковине еще есть живая улитка, рак без церемонии ее съедает и, очистив помещение, залезает в него сам; если же раковина уже пустая, то рак ее аккуратно очищает, выбрасывая каждую песчинку. Иначе ему было бы неудобно: ведь брюшко у него совсем голое, нежное. Вы пробовали когда-нибудь вынимать такого рака из раковины? Вытащить его очень трудно: он очень крепко держится своими прицепками. Надо разломать раковину.

Я вам сейчас покажу. Только, чтобы не мучить животное, я его сначала умерщвлю.

Профессор положил рачка в баночку с формалином. Рачок моментально подох и вывалился из раковины. Верхняя часть и клешни были у него твердые, а толстое брюшко — совсем мягкое. Рачок был маленький: меньше мизинца.

— Ну, а новорожденные рачки? — спросил я. — Неужели и они умеют уже находить себе раковинки?

— Нет, когда эти рачки выводятся из икры, они первое время бывают такие же, как и всякие другие новорожденные рачки. Брюшко у них бывает длинненькое с маленькими ножками, как у речного рака. Только когда они подрастут, брюшко делается толще, а вместо ножек вырастают прицепки. Вот тогда-то рачки и поселяются в улиточных раковинах. Так как раковина закручена винтом, то рачку удобно схватывать добычу только одной клешней; поэтому одна клешня у него нередко вырастает гораздо больше другой. Посмотрите, какой этот рачок — «левша»: у него левая клешня втрое больше правой. Когда такой «левша» подыскивает себе новую раковину, он непременно выбирает такую, чтобы ему было удобно орудовать левой лапой.

— Ишь, какой хитрый!

— Погодите! Рак-отшельник гораздо хитрее, чем вы думаете. Видали ли вы когда-нибудь рака-отшельника с актинией на раковине?

— Нет. Крабов, обросших водорослями, ловил и в Крыму и здесь, а раков-отшельников с актинией не встречал.

— Крабы, сажающие себе на спину водоросли, очень интересны; но они делают это лишь для того, чтобы скрываться и от своих врагов и от той добычи, которую они подстерегают. Но рак-отшельник сажает на себя актинию не только для того, чтобы скрываться, но и чтобы защищаться. Кроме того, для самой актинии выгоднее ездить на раке, чем сидеть почти неподвижно на каком-нибудь камне. Это — один из? самых интересных примеров взаимопомощи между двумя совершенно различными животными. Вы слыхали слово «симбиоз»?

— Нет. Не слыхал.

— «Симбиоз» буквально значит: «сожительство»; но не в смысле брачного сожительства, а в смысле союза взаимопомощи. Вот у нас с вами теперь установилось нечто вроде симбиоза: вы мне помогаете итальянским языком и своим, зоркими глазами, а я зато вам сообщаю сведения по зоологии; вы вот везете меня в Портофино, а я за это угощу вас завтраком. Ну, вот, подобный союз заключается между раком-отшельником и актинией. Рак возит актинию с места на место, предоставляет ей клочки своей добычи, а актиния за это защищает его от врагов. Чаще всего на них нападают ваши любимые осьминоги. Осьминог может легко и поймать и разгрызть раковину; но если на раковине сидит актиния, а иногда и две-три, то он обожжется и уже едва ли станет ее хватать, второй раз.

Рак-отшельник с актинией.

Когда рак-отшельник меняет раковину, он аккуратно пересаживает актинию на свое новое жилище. Один наш германский зоолог много раз наблюдал такую пересадку и рассказывает, что-дело не всегда обходится благополучно. Иногда либо рак действует неловко, либо актиния упрямится, и тогда рак, разозлившись, разрывает ее в клочки…

После этого рассказа мне непременно захотелось найти рака-отшельника с актинией. У скалистого мыса, который мы объезжали, я знал одно место, где было много актиний, и предложил профессору остановиться там и поискать. Я подвел лодку к самому берегу. Профессор стал ловить сачком разную мелочь, кое-что сажал в баночки, брал пробы морской воды с разной глубины и то-и-дело вносил заметки в свою записную книжечку; я же в это время вглядывался в разноцветных актиний, надеясь, что среди них попадется то, что мне было нужно. Четверть часа я проискал напрасно и бросил: надо было ехать дальше.

V. Рачки, раки и рачища.

В Портофино мы подплыли к новоприбывшему кораблю, который уже успел причалить к пристани. Его подводная часть была покрыта водорослями, ракушками и слизистыми губками. Профессор наковырял несколько образцов.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил я.

— Да, кое-что; но, к сожалению, не нашел одной эффектной штуки, которую рассчитывал показать вам.

— Вот здесь, по-моему, гораздо больше эффектных тварей! — сказал я, указывая на стоявшую рядом старую барку. Она была облеплена черными раковинами съедобных мидий, среди которых росли причудливые цветы с пучками тонких лепестков на толстых стеблях.

Я указал на них веслом. Неожиданно лепестки сложились и исчезли, юркнув внутрь стеблей.

— Какие странные актинии! — закричал я.

— Это — не актинии, — сказал профессор. — Это — особого рода черви. Их по-немецки называют «морской гвоздикой». Они делают себе твердые трубочки, похожие на стебли, а лепестки— это их жабры, которыми они дышат. Подождите немного, через минуту черви снова высунутся из своих трубочек — «цветы» снова распустятся.

— А какую эффектную штуку вы мне хотели показать на корабле? — спросил я.

— Я думал найти на нем присосавшуюся рыбу «прилипалу». Знаете вы ее?

Рыба-прилипала.

— Я в Крыму видал маленькую рыбку, которая прилипает брюшком к береговым камням. Поймаешь ее, она и в ведре прилипнет к стенке так, что трудно отодрать. В Крыму эту рыбу называют «лептун».

— Это — другое. Прилипала — рыба довольно большая: бывает в целую руку длиной. Это — очень занятный путешественник на чужой счет. На затылке у прилипалы имеется мягкая морщинистая пластинка, которой она и присасывается к кораблям и к большим рыбам, чаще всего к акулам. Кстати, видали вы здесь акул? Нападали они когда-нибудь на купальщиков?

— Акул здесь сколько угодно можете видеть на рыбном рынке. Ведь их здесь охотно едят. Обычно это небольшие акулы, либо гладкие сизые, либо пестрые «акулы-кошки». Здешние акулы совершенно безопасны. Только раз в одной из здешних гаваней я видел объявление: «По случаю появления акул купаться воспрещается». Тогда в гавани стояли иностранные военные корабли; они-то и привели за собой больших акул. Через два дня вместе с кораблями уплыли и акулы.

Акула-кошка

Через четверть часа мы с профессором перешли через прилегающую к пристани площадь и подошли к ресторанчику. Несколько столиков стояло под навесом тут же на площади. Здесь можно было позавтракать, не стесняясь наших мокрых морских костюмов. Посетителей было немного: итальянское семейство с кучей детей, приехавшее, вероятно, из Генуи ради прогулки, да двое англичан-туристов. Хозяин ресторанчика стоял тут же, принимая от дюжего оборванного рыбака корзинку, в которой шевелились огромные раки. Увидев нас, хозяин любезно поклонился:

— Добрый день! Пожалуйте, — сказал он по-итальянски и, секунду пристально посмотрев на нас, повторил то же приветствие по-английски.

— А по-немецки вы не говорите? — спросил профессор.

— Ах, вы немцы! Говорю и по-немецки. В нашем деле на всех языках говорить приходится! — затараторил итальянец, путая немецкую речь с английской.

Я стал рассматривать раков. Это были лангусты — один очень крупный, с длиннейшими, похожими на хлысты, усами, и штук шесть поменьше; кроме того, был еще огромный омар с могучими клешнями, перевязанными проволочкой.

Лангуст

— Как вы их ловите? Где? — стал я спрашивать рыбака.

— Здесь, недалеко. Они в скалах живут, в трещинах. Трудно туда лазить. Намучаешься, пока их наловишь. Ловим их в проволочные верши, в корзиночки. Положишь в вершу приманку: рыбы, линючего краба, а еще лучше — разрезанных: морских ежей, опустишь такую вершу на веревке поздним вечером в трещину пол воду, а утром вынимаешь. Коли посчастливится, вытащишь вот такую штуку!

Рыбак показал на омара. Я попробовал взять его в руки. Тяжелый омар задвигал клешнями и так быстро и сильна захлопал хвостом, что я испугался и выронил его в корзину.

— Не бойтесь: у него клешни завязаны, — сказал, засмеявшись, рыбак.

Омар

Профессор сговаривался с хозяином! относительно завтрака.

— Сперва вы нам дайте макарон. Ведь в Италии нельзя без макарон! На второе сварите нам вот этого большого лангуста, а потом дайте мороженого и кофе. А пить что вы нам дадите? Ведь хорошего пива у вас нет?

— Такого хорошего пива, какое вы пьете у себя в Германии, мы не имеем. Но кто же в Италии пьет пиво? Я вам дам вина — легкого, недорогого, но такого, какого в Германии у вас, наверное, не найдется.

Когда мы уселись за столик в ожидании завтрака, я попенял профессору за большой расход на лангуста, который обошелся рубля в полтора-два на русские деньги.

— Полноте, друг мой! — сказал профессор. — Все это здесь вдвое-втрое дешевле, чем в Германии.

После моциона мы с жадностью поглощали огромные порции макарон, почти не разговаривая. После макарон на столе появился лангуст, от которого шел пар с запахом морской воды. Огромный ярко-красный рак лежал на блюде, украшенный зеленью и окруженный бордюром из маленьких креветок. Чтобы приняться за лангуста, его пришлось разрезать на четыре части.

— Вот, профессор, — сказал я, взяв свою порцию, — нам с вами подали вместе с самым большим из раков и самых маленьких.

— Относительно лангуста вы почти правы. Это, действительно, — один из самых больших раков. Но относительно креветок вы ошибаетесь. Они далеко не самые мелкие: ведь в зоологии к классу раков относят разных водяных «блох», которые гораздо меньше креветок. Кстати, почему вы не берете себе креветок? Если дожидаетесь меня, то напрасно: я их не ем. Уж очень они похожи на тараканов, — сказал, смеясь, профессор.

— Я тоже не ем, с тех пор, как увидел, как их едят здесь итальянцы. Едят живьем — посыплют солью и глотают!

— Ну, так оставим креветок и будем есть этого вкусного лангуста.

— А скорпионы тоже относятся к породе раков? — спросил я.

— Нет, не совсем. В зоологии их считают более близкими к паукам.

— А какие из раков самые большие?

— Если принимать во внимание только длину тела, то, я думаю, больше всех будут наиболее крупные из омаров. Встречаются огромные — значительно длинней руки. Если же считать и длину ног, то больше всех будут так называемые «морские пауки». Представьте себе колючее, почти круглое, тело, которое еле обхватишь двумя руками, и от этого тела, десять тонких ног по два метра в длину.

Какие бывают раки! (Рисунок с фотографии)

— А их едят?

— Нет. В этом отношении они счастливей лангустов и омаров, которых, люди уничтожают в несметном количестве. В одном Лондоне съедается ежегодно около миллиона отборных, крупных, омаров. Сколько же их съедается по всей земле в консервированном виде?

— А сколько разных пород раков существует на свете?

— О, очень, очень много! Одних крабов различается много сотен видов. Большинство раков — животные морские; гораздо меньшее количество живет в пресных водах, а есть и такие раки, которые отлично приспособились жить на суше и почти совсем обходятся без воды. Есть, например, в тропических странах знаменитый «пальмовый» рак, который лазит по деревьям и питается кокосовыми орехами. Его так и прозвали — «вор кокосов». Этот рак, кстати сказать, по своему строению сходен с теми раками-отшельниками, которые встречаются здесь.

Пальмовый рак

VI. Дафнии и акулы.

— Ах, как мне хочется найти рака-отшельника с актинией! — сказал я, с трудом доедая свою половину вкусного лангуста.

— Поищите и найдете. Это — не редкость. А вот меня теперь гораздо более интересуют некоторые из таких вот, самых маленьких, рачков, — сказал профессор и, вынув из своего ящичка, поставил на стол баночку с морской водой.

Поглядев на свет, я увидел шныряющих в воде крошечных прозрачных и красных блошек в роде тех дафний, которые водятся у нас в прудовой воде и которыми кормят рыб в аквариумах.

— Ну, что интересного в такой мелочи?! — с недоумением спросил я.

— Не судите легкомысленно, мой друг, — возразил немец. — Это — интереснейшие животные, гораздо более важные для жизни моря, чем огромные лангусты и омары. Ведь они — главное питание всех молодых и мелких рыб. Если бы в морях исчезли, например, киты, для людей это было бы почти незаметно. Но если бы исчезли эти мелкие рачки, получилось бы огромное бедствие — разорение сотен тысяч людей и голод для миллионов. Погибли бы колоссальные стада сельдей, наваги, трески, сардинок, килек и всей той рыбы, которая для миллионов людей составляет основную пищу. Возьмите одних сельдей! Подсчитайте, сколько народу в Норвегии, в Голландии и у вас на Каспийском море живет ловлей сельдей! Подсчитайте всех рыбаков, матросов, всех тех, кто делает снасти для ловли, рыболовные суда, бочки для перевозки; кто занят сушеньем, соленьем, копченьем, упаковкой и перевозкой рыбы. Благосостояние всех этих тружеников зависит от этих маленьких рачков, потому что без них невозможно было бы существование рыб.

— Что же будет, если рыбы поедят всех этих рачков? — спросил я.

— К счастью, это — невозможно. Знаете ли вы, как эти животные размножаются? Если бы сохранялось все их потомство, то от одной такой блошки через два месяца получилось бы больше миллиарда, и меньше чем через полгода вместо океанов была бы густая каша из этих животных!..

Морская блоха

Мы кончили завтрак. Профессор закурил сигару. Подошел хозяин, спросил, довольны ли мы угощеньем, и, увидев баночки профессора, он обратился к нему: — Вы, кажется, интересуетесь зоологией? В таком случае вам, может быть, будет интересно посмотреть одну штучку, которая у меня хранится?

Он побежал к себе и принес огромные челюсти акулы. Белые клинья зубов, наклоненные внутрь пасти, шли двойными рядами и по верхней и по нижней челюсти.

— Вот так капкан! — закричал я. — Должно быть неприятно, чорт возьми, попасть в такие зубки!

Я попробовал надеть челюсти на себя; мои плечи свободно прошли между ними.

— Да, страшная штука! — сказал профессор. — А ведь у живой акулы не два ряда зубов, а вся пасть до самой глотки усажена зубами! Откуда вы это достали? — спросил он хозяина.

— Здесь неподалеку рыбаки убили. В соседнюю бухту заплыла. Попала на мелкое место — рыбаки увидали, накинули веревку; долго с ней возились, но вытащили-таки на берег. Огромная была акула — двадцати четырех метров.

«Неужели итальянец не преувеличивает? — думалось мне. — Двадцать четыре метра — ведь это примерно тридцать пять шагов. Неужели акула была такая?»

На обратном пути мы ехали медленно, и профессор рассказывал мне много интересного про жизнь моря; но, однако, самым интересным мне показался рак-отшельник, сажающий себе на раковину актинию.

VII. Старик не так страшен…

Дня через три после поездки в Портофино мне неожиданно пришлось познакомиться с тем старичком, который встретился мне ночью и которого я прозвал про себя «раком-отшельником».

Дело было в праздник. Профессору Мейеру хотелось купить винограда, но базар уже кончился, а лавки все были заперты.

В надежде, что виноград можно будет купить у кого-нибудь прямо из виноградника, мы с профессором шли по улице, обсаженной платанами. В будние дни здесь, в тени деревьев, обыкновенно сидели кружевницы. Тут можно было видеть женщин всех возрастов, начиная от подростков и кончая девяностолетними старушками, которые ради скудного заработка с утра до ночи перебирали коклюшки и переставляли булавки, выплетая тонкие узорные кружева.

В праздник кружевниц не было. Вместо них по мостовой и тротуарам слонялись мальчишки: одни забавлялись, пуская кубари; другие, играли персиковыми косточками в какую-то игру, похожую на наши русские «бабки»; третьи скакали друг через друга, играя в чехарду. Эта пестрая орава веселых черномазых и черноглазых оборвышей была удивительно живописна…

— Какие милые ребята! — сказал профессор. — Пожалуйста, поговорите с ними, узнайте, ходят ли они в школу, учатся ли естественной истории.

Я обратился к мальчику постарше, лет двенадцати. Тотчас же семь детишек, бросив игры, подбежали к нам.

— Вот, — сказал я ребятам, — синьору-иностранцу хочется знать, учитесь ли вы в школе.

Ребята заговорили сразу в несколько голосов:

— Конечно, учимся! Все учимся! У нас все должны ходить в коммунальную школу. Летом не учимся, а с первого октября школа опять откроется.

Ребята заговорили в несколько голосов…

— А учат вас в школе естественной истории?

— И естественной истории, и зоологии, и ботанике, и арифметике, и географии, и истории, — стали наперебой перечислять ребятишки.

— Как же вас учат зоологии? По книжке? С картинками книжка? Вот синьору хотелось бы такую книжку посмотреть.

— Адольфито, принеси-ка свою книжку, покажи. Тебе близко, — сказал старший из мальчиков одному из товарищей. Тот пустился бегом и юркнул в соседний дом.

— Спросите у этого мальчугана, умеет ли он писать, и попросите его написать свое имя в моей записной книжке, — сказал профессор, показывая на мальчика лет восьми с умными, шустрыми глазками.

— Ты писать умеешь? — спросил я мальчика. Тот, ничего не отвечая, посмотрел на меня с недоумением.

— Да он уже во втором классе! — закричали кругом.

— Напиши мне сюда свое имя.

Мальчик взял карандаш и твердым красивым почерком написал: «Джаннино Скьяффини»…

Прибежал Адольфито и принес свой учебник. Это была третья часть школьной хрестоматии под заглавием «Я все знаю». В ней были отрывки для чтения и краткие очерки разных наук. Довольно много места было уделено географии Италии.

— А покажите, что тут есть из зоологии, — спросил профессор.

В книжке оказались описания и картинки различных животных.

— Вот носорог. Вот страус, — объясняли ребята. — Вот слон! Вот лев — царь зверей! Вот кит. Это — не рыба, а зверь!

— А где бы можно было нам достать винограда? — спросил я ребят.

Немного посовещавшись и поспорив между собой, они объявили, что виноград скорей всего найдется у дяди Мануэле.

— Где это?

— Тут, недалеко. Мы проводим!

Мальчуганы всей компанией повели нас на край города, и мы очутились перед тем самым домиком, у которого я встретил страшного «рака-отшельника». И двери и ставни окна были закрыты. Ребята начали орать в семь голосов:

— Мануэле! Дядя Мануэле! Иди скорей, Мануэле!..

— Он глухой, плохо слышит, — пояснили нам мальчишки, и в закрытую ставню полетел комок земли. Ставня отворилась, и из окна показалась голова старика. Я сразу узнал своего «рака-отшельника», но днем ничего страшного в нем не было.

— Чего вы тут, баловники, разгалделись? — добродушно заворчал он на ребят.

— Вот синьорам винограда надо! — закричали те.

— Ладно, сейчас.

Через минуту старик вышел из двери, отпер примыкавший к домику сарайчик и пригласил нас туда. Сарайчик был полон всякими фруктами, и итальянскими и привозными. Чудесным, сладким запахом пахнуло на нас от этих товаров.

Профессор купил себе кило сладкого винограда и попросил еще красивых ярко-красных плодов японской хурьмы. и веточку южной рябины с крупными ягодами, похожими на румяные яблочки. Мануэле отрицательно замахал пальцем:

— Это — нехорошо, невкусно! Когда полежит месяц, тогда можно есть!

— Передайте ему, — сказал профессор, — что я этого есть не буду, а отвезу домой, в Германию. У нас там это не растет. Потом скажите ему, чтобы он угостил чем-нибудь ребят. Пусть нарежет им арбуза.

Мануэле выбрал небольшой арбуз и нарезал его дольками. Ребята не сразу поняли, что угощенье приготовлено для них; но когда я это им втолковал, они бросились с радостным визгом и стали хватать ломтики арбуза, запихивая их себе в рот, роняя на землю и со смехом отнимая куски друг у друга.

— Ну, полно, дурачки, — ворчал Мануэле. — Тише! Ишь, сколько зря перепортили!

Профессору очень понравилась эта веселая свалка, в которой было гораздо больше детской шалости, чем жадности. Он осведомился, что нравится ребятам больше всего, и попросил угостить их еще кокосовым орехом. На этот раз Мануэле, нарезав куски кокосовой мякоти, стал давать их по очереди и выпроваживал получившего свою долю из лавки на улицу.

Для себя я взял пару душистых бананов. При расчете Мануэле назначил за угощенье ребят так дешево, что я переспросил его, так ли я понял.

— Что же с вас за это брать? — забормотал добродушно старик. Спасибо вам, иностранцам, что угостили наших сорванцов. Вот они на пол нашвыряли. Как же за это с вас брать? Заходите в другой раз. У меня дешевле купите, чем в лавках, и лучше. Ведь в лавки я же поставляю. У окрестных крестьян покупаю, и сюда, в город, приношу.

— А кокосы откуда у вас?

— Кокосы, бананы, американские орехи на пристани покупаю.

— Ну, до свиданья!

— До свиданья. Спасибо вам. Заходите!

Каким милым и добродушным оказался старый «рак-отшельник», так напугавший меня при первой встрече!

VIII. Редкая находка.

Через несколько дней я встретил на базаре Адольфито и Джацнино, с которыми познакомился, когда они провожали меня с профессором к старому Мануэле.

— Хотите вечером в кинематограф пойти? — спросил я их.

— Хотим, синьор!

— Ну, так вот что. Знаете вы раков-отшельников, которые в раковинах живут?

— Знаем. Мы их ловим для насадки, чтобы рыбу удить. На них очень хорошо клюет.

— Поймайте мне такого рака с актинией. Актинию знаете? — Для ясности я нарисовал актинию тросточкой на песке.

— Знаем, знаем! — закричали ребята и со свистом пустились к морю.

Не прошло и четверти часа, как они вернулись с добычей: это были несколько рачков в раковинах и отдельно пара актиний, сидящих на камне.

Я объяснил им, что это — не то, и для наглядности посадил одну из актиний на раковину.

Ребята снова убежали. Часа через два они вернулись. На этот раз добыча была великолепна! Крупный рак сидел в раковине, на которой лепились две больших актинии.

Вечером я праздновал эту находку, сидя в кинематографе между Адольфито и Джаннино. На экране изображалась страшная драма. Юная героиня несколько раз попадала в руки злодеев, которые стремились то сжечь ее, то утопить, то распилить электрической пилой. Однако всякий раз в нужный момент на выручку являлся герой. Мои соседи и все юные итальянцы, наполнявшие театр, были до крайности увлечены: они то свистали и кричали ругательства, проклиная злодеев, то аплодировали герою, поощряя его возгласами одобрения. После драмы на экране появился комический толстяк. Глядя на его выходки и приключения, зрители подняли такой визг и хохот, что не было слышно оркестра..

Мне было очень весело, и я забыл свою досаду на то, что так и не сумел сам найти рака-отшельника с актинией.

КАК ЭТО БЫЛО

К истокам «неведомой» реки

Рассказ-быль М. Ковалева

Через непроходимые дебри Африки, душные малярийные туманы, липкие сети лиан — к неведомым истокам загадочного Голубого Нила. Так шли Ливингстон и Стэнли… Так шли десятки и сотни других полвека назад.

Истоптанный подошвами механической обуви, прокуренный трубами колоний, изрезанный чугунными мечами рельсов и гладкими площадками аэродромов, развенчанный страницами бесчисленных «Бедекеров», лежит теперь «таинственный» черный материк. «Неведомые истоки». Где их найти сейчас?..

А между тем за тысячу сто километров от Москвы, в шести километрах от семидесяти-тысячного промышленного города, рокочут струи речки с никому не известными истоками. Сибирь. Нет, не Сибирь даже. Урал…

Ингерманка — не Голубой Нил. По ее руслу шириной в 10–15 метров никогда не зашлепают грузными спицами колес звонко пыхтящие пароходы. Лесная река поднимает лишь двухпарную шлюпку и сплавной лес. Но не довольно ли и этого?..

* * *

Платите. Белый червонец, две зеленых «трешки» и, канареечный рубль. Касса привычно стукнет компостером, и вы отойдете от нее в гулкий сумрак Рязанского вокзала, сжимая картон билета и мятую бумажку плацкарты — право на проезд в столицу Вотской Автономной Области, город Ижевск.

Молодецки ухнет паровоз, запрыгают колеса на бесчисленных стрелках Сортировочной. До Казани все пойдет нормально. Станционные колокола гулким ударом будут подчеркивать аккуратность расписания, газетчики — предлагать неизменный «Крокодил», а суровый ворчун-проводник— угрожать штрафом неряшливому пассажиру. За пыльным окном побегут поля и перелески, извилистые речки, дымки деревень.

Но за Казанью — не прогневайтесь! Дремучий лесной Урал загородит горизонты, и столетним духом патриархального домашнего житья повеет в вагон. Проводник сядет играть в картишки, намного медленнее застучит перепляс колес, раз пятнадцать подряд взвизгнут оберские свистки над захудалым перроном какой-нибудь станции, прежде чем ответит им паровоз. Чаще услышите вы резкую татарскую и звонкую вотскую (вернее — удмуртскую) речь.

Промелькнет уездный город Вотландии — Можга, или Красный. Трехэтажные дома и электрические шары среди столетних сосен. Город в лесу, основанный при революции, дважды сгоравший дотла и дважды возрождавшийся, как феникс из пепла. За ним — Агрыз. Здесь ваш московский вагон, отцепленный от уходящего дальше свердловского поезда, простоит 12–16 часов в ожидании паровоза на Ижевск.

Небыстро проедете вы эти последние шестьдесят километров новой ветки, связавшей Ижевск с миром во время империалистической войны, когда чудовищно усилившийся спрос на смертоносные изделия его огромного завода дал жизнь новому, буйно растущему городу.

Семидесятитысячная столица Вотской Автономной Области — Ижевск, город контрастов. Кривые избушки прижались к каменным великанам жилкооперации. Обрызганные электричеством клубы и кино в хлопотливом центре заглушают дикую поножовщину на пьяных седых окраинах.

Лучшее в Ижевске — это завод и пруд. Завод — отец, пруд — дитя. Дитя питает родителя.

Много лет назад впервые огласил это место веселый гам завода. Сюда, в непроходимые топи, чудовищную чащу уральской тайги, на песчаные берега реки Ижа, при великой… растратчице народного достояния Екатерине пришли люди. Не своей волей. Дворянская плеть согнала крепостных.

Крепостные мерли от малярии, цынги и голода, «по указу государеву» трудились и охотились… на людей. Бродячее племя вотяков-удмуртов, сломленное штыками и кнутами, лишенное свободы, леса и зверя, покорилось, работало, умирало…

Вырос завод. Разлился пруд. Пруд-озеро — на целых двадцать километров. С юга оно преграждено длинным ребром заводской плотины.

С востока — холмами города, с севера — угрюмыми массивами лесов, с запада— устьем двести лет назад запруженного Ижа и сплавной пристанью Воложка.

Слева от города привычно гудит покоренное озеро в мощных турбинах завода.

День и ночь благодаря упорству тридцати тысяч рук гремят и дымят тяжелые корпуса. Жарким дыханием дыма, пара и электричества дышат железные горла труб и слепые зрачки фонарей.

Здесь — индустрия. А на другом берегу пруда — первобытность. Великий сотневерстный лес, неисследованный, неизученный, лишь у самого берега тронутый ядовитым жалом топора и упорной ступней человека.

— До Ирбита иди, не выйдешь, — говорят старожилы.

— Зачем, и до Тобольска дойдешь, — поправляют другие.

Ижевск — Тобольск. Шестьсот тридцать километров.

Среди леса, в шести километрах от городской окраины, в пруд впадает… река, речка, ручей? — со странно звучным вотским названием — Ингерманка. Откуда вытекает она? Какой длины? За двести лет существования Ижевска никто этого не знал и не интересовался этим. Смешно и грустно. Двести лет…

* * *

Собственно говоря, все это дело затеял Вася Капитан — фабзаяц, охотник, спортсмен, и главное, неугомонная голова. Странное прозвище Васи — результат последнего его увлечения: моторные лодки и глиссера.

Случилось так, что Капитан смутил меня и моего товарища, а Ингерманка прельстила тайной. Сначала не хотелось верить. Но справки и единственная, чудом найденная, карта-трехверстка, где белые пятна с лаконической надписью «лес» расплеснулись на тридцати — сорока километровое пространство, сказали то же…

Двухпарная шлюпка, чайник, котелок, кружки, кусок брезента, пальто и пара теплых одеял — вот каково было наше снаряжение, дополненное двадцатью кило продовольствия, берданкой у одного из нас и маленьким браунингом у автора этих строк.

Выехали рано утром. Пуховые ночные облака разлетелись под первым вздохом утреннего ветра. Стыдливо румянившаяся заря широко улыбнулась, наконец, встающим солнцем, исчезла утренняя прохлада, и первые капельки пота выступили на лбу нашего «загребного». Пруд широко расплеснул вокруг свои стальные, покрытые золотой насечкой утра, воды. Левый луговой берег еще клубился маревом тумана. Косматые сосны вплотную подступили к зеленым холмам правого, и под тенью широких крон скользила наша шлюпка.

Выехали рано утром…

Миновали дом отдыха ижзаводов — легкое досчатое здание, окруженное дремучей колоннадой леса. Вместе с ним исчезли «последние следы цивилизации». Тяжелые деревья нависли над водой. Глинистые обрывы захлестывала перепутанная чаща кустарника. Озеро убегало к горизонтам голубой солнечной гладью вод.

Шесть километров позади. Мы — у цели. Разрывая лес, далеко в берег уходит острозубый залив, весь поросший зелеными стволами камыша, лиственной кашей осоки, серебряными колоколами болотных лилий и золотыми бубенчиками ненюфаров.

Где-то здесь, за зелеными ширмами водной растительности, вливается в пруд таинственная Ингерманка.

Оглядываюсь. Ни души кругом. Вода, небо, лес и камыш…

— Вперед! — решительно командует Вася Капитан.

Нос шлюпки, повинуясь упругому нажиму весел, врезается в зеленый частокол тростника. Хрустя ломаются легкие прутья стволов. Мягко шурша, отклоняются, как цепкие щупальцы, тянут весла и руль. Одна минута — и мы в тисках. Дивная перемена! Мгновенье перед тем широчайший светлый простор окружал нас, и вдруг все исчезло. Под мягким ветром насмешливо шуршит непролазная чаща камышей. Зеленая полутьма кругом, и лишь небо над нами.

— Теперь прямо держи! — важно распоряжается наш командир. — Здесь, брат, заплутаться легко. Где он, берег-то? Гляди, не то сами не заметим, как назад выйдем.

Я — у руля. Встаю, надеясь ориентироваться. Тщетно. И берег и пруд исчезли. Зеленые тонкие стволы отгораживают нас от всего мира. Надламываю один у самой поверхности воды. Нескоро меряю «четвертями». Три метра И это — не считая подводной части. Здесь, где весло не достает дна. Ого-го!..

Плывем напролом. Грести трудно. Руль ежеминутно цепляется за крепкие подводные корни. Управлять все равно нельзя. Снимаем его, сплошь опутанный зеленью. Штук тридцать огромных черных пиявок присосалось к крашеной доске.

— Тсс!.. — таинственно шипит загребной, останавливая в воздухе занесенные весла. Показывает на что-то. Смотрим. В двух-трех метрах от нас у самой поверхности мутной воды неподвижно застыло цилиндрическое тело огромной рыбы.

— Щука! — шепчет Вася Капитан.

— Сом! — оспаривает загребной и тянется за берданкой. Освобожденное весло звонко плюхает в воду. Тяжелый хвост с хорошую лопату величиной стремительно расплескивает сияющие брызги. Громадная рыба исчезает под злобную перебранку обвиняющих друг друга гребцов…

Плывем, вернее, ползем, пробивая зеленую чащу. Полчаса, час… Конца не видно.

— Заблудились!..

Предположение превращается в уверенность. Спорим о направлении, продолжая грести. Понижаясь, отступает тростник. Вода — светлее и чище. Перед нами — низкий топкий берег. Лес расступился от него в обе стороны, сливаясь под острым углом в глубине. Треугольник болота разрезан лентой тихо журчащей ясной воды. Мы — у устья Ингерманки. Широкое ее русло, наполненное мерной жизнью течения, пролегает через болотные берега. Там и здесь река усеяна топкими кочками островков. Это внушает подозрение. Пройдем ли?

Четверть часа отдыха, бутерброд, кружка кваса — и мы продолжаем путь. Вася Капитан в картинной позе героя стоит на носу, готовый веслом измерять фарватер. Я гребу. Недавний загребной — у вновь надетого руля. Медленно, но решительно входим в русло.

— Четыре! Четыре! Три! Четыре! — как заправский наметчик, выкликает Вася. — Пять! Пять! Да ну, нажми, чего ползем!.. Видишь, глубоко… Под табак! — эффектно бросает он, наконец, до самой рукоятки погружая в воду длинное весло.

Разгибается. Я наваливаюсь на весла. Шлюпка ускоряет ход. «Трах!..» Резкий удар и… стоп! Рулевой и я с шумом срываемся на досчатое дно. Капитану приходится хуже. Он делает изящное сальто и… плашмя падает в воду. Платает Вася хорошо, вода тепла, лодка рядом, и мы только смеемся, потирая ушибы.

Между тем над водой показывается иссиня-белое лицо. Широко открытый рот отчаянно выдавливает:

— Помо…

Над водой показывается иссиня-белое лицо…

И голова снова скрывается. Вода кипит и баламутится, словно под нею идет ожесточенная борьба. Бледнеем. Лодка кренится на сторону. Я протягиваю весло, товарищ — берданку. Капитан вновь показывается над водой и хватается за эти соломинки спасения.

— Тяните!.. Сильнее!.. Держит!.. — истошно кричит он.

Дергаем изо всех сил. Под водой раздается странный треск, и Вася, как пробка из бутылки, выскакивает из коварных вод Ингерманки.

— Что с тобой?.. Кто держал? — испуганно любопытствую я.

— Сом… акула… кит! Почем я знаю? — раздражается Капитан, отряхиваясь от ручьями текущей с него воды. — Вообще какая-то гадость!

Смотрим с сомнением. Рулевой тщательно приглядывается к воде, опускает в нее руку, что-то тянет, надуваясь от непомерного усилия, и говорит серьезно:

— Китов здесь не водится. Это меч-рыба. Помогите! Держу за хвост!

Помогаем. Над водой показывается огромный сук тяжелой липкой коряги.

— Черный дуб! — невольно вскрикиваю я.

В прозрачной воде смутно виден гигантский круглый ствол, на который и налетела наша шлюпка. Одну из древних ветвей великана, боровшуюся с нашим командиром, мы подтащили к себе.

Инцидент исчерпан. Впрочем, нет. Брюки Васи (в объяснение таинственного треска) разодраны надвое.

Под его возмущенные чертыханья обходим едва не погубивший нашу экспедицию, погребенный на дне реки многотысячный клад. Из-под самого носа шлюпки то-и-дело взлетают пестрые кряквы. С четким клекотом уносится вдаль длинноносая цапля. Сколько здесь плавающей дичи! Охотничий рай!

«Бах, ба-бах!» — трижды грохочет берданка в руках раздевшегося для просушки платья Капитана.

Обед обеспечен.

Болото медленно отходит назад. Русло сужается, и лес вплотную зажимает его. Дуб, береза и хвойные исполины мешают свои пышные кроны над водой. Кустарник, папоротник и жимолость спеленали глинистые берега. Плывем в зеленом душном туннеле. Течение попрежнему медленное. Вода чиста, прозрачна и глубока. Весло, как правило, не достает дна.

Ингерманка почти не извивается. Прямая серебряная лента уводит нас с юго-запада на северо-восток, в самую глубь стоверстного леса.

Плывем до огненного и золотого заката, отмерив километров тридцать по неизвестной реке.

Обед и ночевка — на узкой песчаной косе, как в панцырь, закованной в воду и лес. Ох, этот лес! Средняя Россия не знает его. Только глухая тайга Сибири так же таинственна, величественна и мрачна. Богатырская колоннада стволов подпирает порталы сплошного зеленого свода. Ни кусочка неба. Ни одного луча. Как фундамент колонн, расплеснулись цветы и кустарник. Тысячелетние повалы на каждом шагу. Огромный ствол разлетается в пыльную гнилую труху от самого легкого удара. Ночь… Красные блики костра на сонной воде… Загадочные звуки лесной тьмы и справа и слева. Душное сладкое тепло гнили и жизни…

* * *

Нашего очередного часового разбудил лесник. Косматый страшный дядя забрел на огонек и долго держал нас под прицелом своей трехлинейки.

— Кто таковы? Откудова? По какому полному праву костер?..

Документы успокоили его законное недоверие. Темное лицо расплылось рассветом улыбки. Всю волнующую лесную ночь скоротал он с нами, рассказывая о медведях и лосях, которых здесь «что тараканов в избе», о том, что он уже третий год без, бабы (лихоманкой свернуло) и что сторожит он последний отмеренный квартал лесов Вотской области. Где начинается Ингерманка — лесник также не знал.

Утром пошел мелкий назойливый дождь. Растянув над шлюпкой брезент, мы поплыли дальше. Река, пролегая все в тех же лесных берегах, мелела и суживалась. То-и-дело садились на мель.

За-полдень, когда умчался, оставив за собой белые следы облаков, утомительный дождь и мы подумывали уже о возвращении или дальнейшем пешем пути — кругом развернулось новое болото. Огромное на этот раз. Справка в драгоценной трехверстке сказала нам, что мы находимся, повидимому, на границе Вотской области. Но помеченного здесь леса не было и в помине. Речка снова стала глубже; теперь она поминутно извивалась, и мы продолжали наш путь среди бесконечных полей осоки, топких кочек и липких опасных трясин. Я греб и не видел, как сидевший на носу Капитан внезапно поднял берданку.

— Стой! Кабан! — прошипел он взволнованно.

Я обернулся. Метрах в тридцати от нас утолял жажду в мутной болотной луже грузнобрюхий огромный вепрь. Грязнобурая щетина покрывала его крутые бока. Капли воды и тина скатывались на облепленные влажной землей копыта. Крошечные юркие глазки, серый упругий пятак и пара изогнутых, как кинжалы, белоснежных клыков, нависших над слюнявыми губами, смотрели и грозно и решительно. Кабан увидал нас. С минуту он стоял неподвижно, пронзительно и хищно хрюкая. Потом повернулся и нетерпеливой рысцой затрусил через болото к видневшемуся на горизонте лесу.

Пуля берданки и полная обойма моего браунинга бесцельно загрохотали вслед этому, необычайно редкому на 58-й параллели, зверю. С трудом укротил я с товарищем охотничий пыл готового пуститься в непролазное болото Капитана…

Весь день плыли дальше. К пяти часам вечера, когда лес снова обступил берега, а совершонный путь равнялся, по крайней мере, шестидесяти километрам, мы оставили в кустах шлюпку.

Ингерманка превратилась в ручей. Бойко журча, бежал, он между соснами на северо-восток. Девять с лишним тысяч шагов, отчаянно продираясь сквозь густой кустарник, шли мы вверх по течению. Лес редел и светлел. Ингерманка все уменьшалась. В начале девятого часа, когда серые крылья сумерек распростерлись над землей, а, утомленные ноги отказывались служить, цель была достигнута. Мы нашли истоки Ингерманки…

Полусгнивший сруб лесного колодца, увенчанный досчатым навесом, — вот что давало жизнь «таинственной» реке. Деревянный крест с прибитой к нему потускневшей медной иконкой осенял колодец. Вот и все.

Пусть большего и нельзя было ждать, но все же прозаичный конец пути давил горькой скукой разочарования. Мы еще не знали, что судьба готовит нам «награду»…

Было так. Отдохнув, собрав свои котомки и приготовившись к обратному пути, мы вдруг растерянно застыли на месте…

Над лесом резко и дико пронесся пронзительный гудок паровоза. Где-то совсем рядом загрохотало железо, и что-то тяжелое пронеслось вдаль. Вперегонки ринулись мы вперед и… через две минуты стояли у полотна железной дороги.

В полукилометре от нас возвышался постовой домик. Заспанный ленивый сторож легко удовлетворил наше мучительное любопытство.

Сторож легко удовлетворил наше любопытство…

— Не знаете? Откедова же вы сами-то? Ась? Аль с луны упали?.. Северная дорога, известно. От Глазова семьдесят вторая верста. А до Перми еще девяноста верстов. Что? Пермская губерния, она и есть… Колодец? Каков-таков колодец? В лесу? В лесу — свято-духов колодец. А из его ручеек текеть. Свят-ручеек прозывается. Там и воду берем… Ась? Куда текеть? А кто его знает Текеть и текеть…

Так закончилось путешествие к истокам «неведомой» реки..

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ПЛОСКОНОГИХ

Юмористический рассказ Ричарда Коннель

Его имя было Угобичибугочибипаупаужиписвискививичинбул. На языке индейцев племени Плосконогих это значит: «Маленькая жирная рыжая мускусная крыса, сидящая на еловой шишке, с хвостом, волочащимся по земле». Но в школе, куда его взяли в детском возрасте, учитель назвал его Джорджем Вашингтоном Уг.

Прошло несколько месяцев, и учитель стал сожалеть о своей опрометчивости и решил переименовать его в Уолтера Москрат. Однако Уг отказался именоваться Уолтером Москрат. Он считал, что Джордж Вашингтон был великий белый вождь, обладавший множеством перьев, лошадей, жен и скальпов. Ни угрозы, ни уговоры не подействовали. Уг не откликался на другое имя и отказывался есть. Столкнувшись с таким каменным упорством, учитель сдался: Уг остался Джорджем Вашингтоном.

Учитель всячески старался приобщить Уга к цивилизации. Уг был последним из племени Плосконогих.

— Все эти Плосконогие — атависты[11]) говорил огорченный учитель. — Они так же легко сбрасывают культурный налет, как змея — кожу. Вечером в субботу он в шляре-дерби[12]) будет есть мороженое в кафе и мирно беседовать с клерками о спорте и автомобилях. А в понедельник, как ни в чем не бывало, он снова в перьях и мокассинах отплясывает священный танец племени, выкапывает из земли топор войны и жалуется, что запрещено скальпирование. Я все-таки верю, что из Уга выйдет толк; я его взял к себе малышом. Последний из племени Плосконогих будет самым лучшим. Я его выучу никогда не снимать шляпу-дерби. В конце-концов шляпа — символ культуры.

Учитель много бился над Угом. Правда, он сомневался в том, что Уг; будет выдающимся мыслителем. Но кое-какие крупицы мудрости Уг все-таки усвоил, например, что в 1492 году Колумб переплыл океан; что шестью девять— пятьдесят четыре; что бедренная кость — самая крупная в человеческом скелете, и т. д.

«Во всяком случае, — утешался учитель, — я из него сделаю американского гражданина и полезного члена общества».

И он продолжал обучать Уга.

Когда Угу исполнилось четырнадцать лет, произошло многообещающее событие. Учитель собственными глазами видел, как на школьном дворе Уг поспорил и поругался с Генри Джемсом Серым Медведем из племени Черноногих. Генри Джемс ударил Уга. Обычно такой оборот беседы вызывал немедленную свалку, и учитель уже приготовился разнимать драчунов, но, к его удивлению, Уг воскликнул:

— Я не буду драться с тобой, Генри Джемс Серый Медведь! Учитель говорит, что дерутся только дурные люди. Хорошие люди подают в суд. Если ты меня ударишь еще раз, то вечером я пожалуюсь на тебя отцу небесному, и он тебе задаст хорошую взбучку, Генри Джемс Серый Медведь!

Генри Джемс высказал предположение, что Уг просто его боится, на что тот возразил:

— В хороших книгах говорится, что драться — позор. Чего ты пристал к маленькому! Выбрал бы себе противника постарше!

Проговорив это, Уг не без достоинства удалился. Учитель почувствовал прилив гордости.

«Вот плоды цивилизации!» — подумал он.

Вечером, выйдя прогуляться, учитель проходил дубовой рощицей. Вдруг он услышал странные звуки и остановился. Сперва это были шорох, топот, потом раздались вскрики, перешедшие в визгливое пение. Учитель подошел ближе и, не доходя до поляны, остановился за кустом.

Джордж Вашингтон Уг пел и плясал. Это был дикий танец, состоявший из прыжков, жестикуляции и кружения. Штаны Уга висели на суке вместе со шляпой-дерби. В его черных волосах торчали перья из хвоста индюка. В руке сверкало лезвее перочинного ножика, которым Уг угрожал красному червю-выползку. Уг плясал и пел:

Куопикис, куопикис,

Боббочи чибобо,

Туванда, бонда, бонда, бонда,

Бопокум кобокум…

При этих словах Уг отсек червяку голову.

Уг пел и плясал. Это был дикий танец..

Учитель понял, что пел Уг:

«Помоги мне, о, кровавый дух войны, поразить моего врага, Серого Медведя, как я поражаю эту змею. Дай мне силу его опрокинуть и победить, скальпировать и изрезать на мелкие кусочки!..»

Это был запрещенный змеиный танец, который когда-то воины из племени Плосконогих плясали, выходя на тропу войны…

Учитель рассердился и отодрал мальчика за ухо.

— Что это значит? — спрашивал он Уга. Тот в испуге ответил, что он сам не знает; много лет назад, когда он еще был маленький, как поросенок, отец и другие мужчины плясали так же в уединенном месте. И сегодня он, увидав червя, вздумал повторить этот танец. А почему, он объяснить не может…

Учитель долго думал о проблеме воспитания Уга:

«Я должен не только привить ему культурные манеры. Его надо перевоспитать. Но как? Во-первых, надо поразить его воображение»…

Когда учитель говорил о глаголах и спряжениях, лицо Уга становилось тупым. Но когда начинался урок истории и учитель говорил о Дяде Саме[13]), Уг выпрямлялся, и глаза его блестели. Для опытного педагога это было откровением. Он стал говорить о могуществе Дяди Сама и о его любви ко всем народам, населяющим его владения, в особенности к опекаемым — индейцам и к маленькому Плосконогому индейцу, по имени Джордж Вашингтон Уг. На Уга это произвело огромное впечатление: это было понятно и приятно. Он полюбил Дядю Сама; он считал, что добрый старый джентльмен в сером цилиндре, в жилете со звездами, в брюках со штрипками, с козлиной бородкой, является его другом и покровителем. Уг не совсем точно понимал, что такое «опека», но очень гордился тем, что его опекуном состоит Дядя Сам. Когда старшие обижали его, он говорил:

— Вот погодите, я все расскажу моему Дяде Саму, когда его увижу!.. — И записывал имена обидчиков в дневник.

— Дядя Сам будет огорчен, если ты не будешь этого делать, — говорил учитель, и этого было достаточно.

Уг больше не уклонялся от мытья ушей, чистил свою шляпу-дерби; перестал есть соус пальцами, добровольно отказался держать под кроватью выводок молодых вонючек; перестал на: уроках украшать малышей венками из репейника; подчас он даже выражал желание стать в будущем железнодорожником, киноактером или спортсменом.

Когда Угу исполнилось двадцать лет, учитель решил, что его образование закончено. Собственно говоря, познания Уга были не Очень глубоки. Он все еще думал, что Утах — столица штата Омаха, а шестью шесть — сорок шесть. Но его горячее поклонение и преданность Дяде Саму были вне сомнений. Любовь к Соединенным Штатам и уважение к закону вошли, казалось, в плоть и кровь Уга, — он даже носил национальный флажок в петлице пиджака.

Угу выдали витиевато составленный диплом, новую шляпу-дерби и отпустили его на, все четыре стороны. О будущем Уг не беспокоился: Дядя Сам о нем позаботится. Может быть, он начнет разводить свиней или займется другим делом.

Одной из его драгоценностей была картинка из журнала, снимок атлантического флота в гавани. И Уг любил представлять себе, как по одной его жалобе эти гигантские военные лодки с пушками величиной с сосновый ствол, пыхтя, помчатся по горным потокам защищать права Уга и вселять ужас в сердца его врагов. Конечно, Уг должен ценить такую честь и платить за нее безукоризненным поведением. Эту мысль вместе с дипломом и шляпой вынес Уг из школы, и учитель решил, что этого вполне достаточно…….

Без сомнения, Уг был хорошим индейцем, гордостью учителя и уважаемым, членом общества. Его домик в полторы комнаты был выкрашен в красный, белый и синий цвета. Уг купил цинковую ванну. Он развел мальвы и георгины в саду, носил с собой ножницы в кожаном футлярчике и демонстративно остриг ногти на глазах соседей-индейцев. Он отказался от связи с контрабандистами, послушно и пунктуально подчинялся всем законам, приказам и распоряжениям. В его комнате на стене, как раз против картинки, изображающей атлантический флот, висела большая фотография памятника Вашингтону. Учитель сказал ему что это — один из домов Дяди Сама. Уг выписал из Чикаго синий шерстяной костюм с перламутровыми пуговицами. Он носил целлулоидовый воротничок по воскресеньям, а также четвертого июля, в день рождения Дяди Сама.

Он выбрал себе работу, достойную питомца Дяди Сама. Джордж Вашингтон; Уг сделался фото-моделью. Он благосклонно разрешал проезжим туристам фотографировать себя и за это брал плату. Уг был типичным представителем племени Плосконогих. У него была голова огурцом, потому что, когда он был ребенком, ее зажали в тиски, согласно старому обычаю Плосконогих. Лицо его было кочковато, как мох прерий, а ноздри— как норы крота. Глаза его напоминали пуговицы от ботинок.

Естественно, что, будучи продуктом «цивилизации», Уг мечтал стать капиталистом. Поэтому, скопив чаевые от туристов, он вложил их в доходное предприятие — купил свинью. Свинья была не слишком породистая, к тому же хилая-Уг надеялся, что эта свинья положит начало его богатой и обширной ферме. Заглянув в учебник истории, Уг нарек свинью Генералом Грантом[14]).

Он предоставил свинье подкапывать курятники и столбы забора, а сам продолжал ходить на станцию и позировать проезжим фотографам.

Однажды, вернувшись домой, Уг обнаружил, что Генерал Грант больше не хрюкает на заднем дворе. При всей своей силе, Генерал не мог подрыть забор и уйти. Уг обыскал весь дом. Он заглядывал повсюду — под кровать, в ванну, в ящик фонографа. Генерал Грант исчез… Уг обнаружил следы сапог, подкованных гвоздями. Следы вели прямо к ферме Патрика Дэффи. Тогда к последнему по этим следам и отправился Уг.

Мистер Дэффи только что вышел из-за обеда. Это был гигантского роста мужчина, с копной соломенного цвета волос, с отвислой челюстью и кулаками с боченок величиной.

Уг снял шляпу-дерби, поклонился и вежливо спросил, не видал ли мистер Дэф фи свиньи по имени Генерал Грант.

— Видал! — грубо ответил м-р Дэффи.

— Скажите, пожалуйста, где она?

— В моем хлеву.

— Я ее возьму обратно.

— Ты ее не возьмешь!

— Но она моя! — запротестовал Уг.

— Была, — поправил м-р Дэффи. — А теперь — моя.

— Как так, Пат Дэффи?

Уг начал волноваться. Он слышал кое-что о Дэффи.

— Твоя свинья сожрала мою репу, — заявил м-р Дэффи. — Я собирался послать репу на выставку и получить приз. Репа стоит мне самому одиннадцать долларов, а твоя свинья ее пожрала. Поэтому я и забрал свинью.

— Вы отдадите мою свинью, Пат Дэффи! — крикнул Уг.

— Ты мне отдашь репу! — холодно возразил Дэффи.

— Но Генерал Грант не ест репы. И потом он целый день сидел дома. Вы его увели!

— Слушай, индеец, — сурово сказал м-р Дэффи, — у меня нет времени стоять тут и пререкаться с тобой!

«Слушай, индеец, — сурово сказал м-р Дэффи, — у меня нет времени стоять тут и пререкаться с тобой!»

Уг весь дрожал от ярости и преступных желаний, противоречащих всем правилам школьной морали. Он невольно покосился и на копну волос Пата Дэффи и на лежавший вблизи топор. Потом он стиснул зубы и надел свою шляпу-дерби.

— Ладно, Пат Дэффи, — с достоинством сказал Уг. — Погодите у меня! Я пожалуюсь на вас Дяде! — и Уг повернулся спиной к фермеру.

— Можешь жаловаться и тете, — крикнул ему вдогонку м-р Дэффи, — и двоюродным сестрам. Свинья останется здесь, а если я тебя поймаю на своей земле, то смотри у меня!..

Уг шел домой, нахмурившись. Какая вопиющая несправедливость! Он — друг Дяди Сама, и никто не смеет его обижать, даже Пат Дэффи.

— Дело не в свинье, дело в справедливости, — бормотал Уг. — Ты попомнишь этот день, о, Пат Дэффи! — Уг театральным жестом поднял руку к небу: когда-то он участвовал в представлениях в школе.

Придя домой, он посмотрел на изображение атлантического флота и злорадно представил себе, как огромные пушки разнесут в клочки Пата Дэффи. Потом отправился к своему бывшему учителю, ближайшему представителю Дяди Сама, и рассказал ему о похищении Генерала Гранта. Учитель сочувственно выслушал, но покачал головой: он знал Пата Дэффи, его тяжелые кулаки и политическое влияние. Он сказал Угу, что розыски пропавших свиней не входят в его обязанности и что Уг уже не школьник, а взрослый человек и гражданин. Уг предложил пожаловаться непосредственно Дяде Саму. Учитель сдержанно ответил, что так поступать не принято. Дядя Сам слишком занят, нельзя его беспокоить из-за какой-то свиньи. Дядя Сам, — уверял учитель, — никогда не вмешивается в дела, где замешано меньше миллиона свиней. За другими делами следят его доверенные люди. Учитель согласился, что закон на стороне Уга; надо ему посоветоваться со стряпчим Марцеллусом К. Вигмором в его конторе в Тимберлэк-сити. Вот это вполне культурный способ! Дядя Сам будет вполне доволен.

Уг, слегка разочарованный, но не павший духом, причесался, почистил шляпу и отправился пешком за шестнадцать миль в Тимберлэк-сити. Величие закона, воплощенное в лице стряпчего и советника М. К. Вигмора, обитало в двух пыльных задних комнатах на Главной улице. Сперва Угу было разрешено обождать в первой комнате. По стенам в шкафах громоздились томы законов. Потом Уг увидал стряпчего Вигмора, худого грязного человека с блестящим лысым черепом, во фраке и воротничке, высоком, как забор. Вигмор облизнул сухие губы и важно спросил:

— Чем я обязан честью иметь возможность быть вам полезным, сэр?

«Чем я обязан честью иметь возможность быть вамполезным, сэр?..»

— Пат Дэффи украл у меня Генерала Гранта, — ответил Уг.

— Что такое? — удивился стряпчий Вигмор.

— Он говорит, что Генерал съел его репу. Но Генерал никогда не ест репу.

— Ага! — сказал м-р Вигмор. — Интересная историческая деталь! Но меня не касаются вкусы покойного генерала.

Уг торопливо изложил историю похищения свиньи. М-р Вигмор пробормотал:

— Пат Дэффи… Ах, да, да…

Потом обратился к Угу тоном судьи:

— Мой дорогой сэр, это действительно занятный случай из практики юриспруденции… Да, весьма интересная юридическая проблема. Я бы воздержался от выражения своего мнения по такому спорному вопросу.

Уг слушал почтительно.

— Гм, — откашлялся м-р Вигмор, — с одной стороны, мы имеем вас, истца, с другой — Патрика Дэффи, ответчика; затем мы имеем Генерала Гранта, свинью, точнее, борова, — casus belli[15]). В-четвертых, мы имеем некоторое количества плодов растения, правильнее овоща, — репы. Представитель первой группы заявляет, что представитель второй группы совершил злонамеренную кражу, увел и конфисковал представителя третьей группы потому, что означенный Патрик Дэффи обвиняет Генерала Гранта в незаконном уничтожении и расхищение представителя четвертой группы. Истец заявляет, что может установить alibi[16]) вышеупомянутого Генерала Гранта и что Генерал Грант невиновен в совершении грабительского акта, инкриминируемого[17]) ему представителем второй группы. Правильно ли я изложил дело, сэр?

— Да, — упавшим голосом сказал Уг.

Мистер Вигмор заглянул в книгу в пять кило весом. Несколько минут он хмуро перелистывал страницы, потом сказал:

— Гм. Говоря ex capite[18]), ваш случай отдаленно напоминает дело Булли-питт versus[19]) Мэдд, по которому суд вынес постановление, что незаконное отчуждение животных есть социальное преступление, и, насколько мне помнится, присудил ответчику два доллара плюс стоимость животного. Ваш случай, сэр, явно подходит под это определение. Кроме того, он также имеет прецедент[20]), если память меня не обманывает, — в деле «Интернэйшонал-Ниттец-Найт-Клоз-Корпорэйшен» versus Тумбель. Хотя я должен предупредить вас, сэр, что в данном случае возможно некоторое расхождение в основных принципах. Но вы ведь и сами это замечаете, не так ли?

Уг вздохнул.

Мистер Вигмор глубокомысленно почесал костлявый подбородок.

— Да, — заметил он, — потребуется весьма много труда на подыскание способа вашей защиты. Ваша свинья была поймана на месте преступления, согласно показаний ответчика. Его защитник представит ее в виде соучастника преступления, не так ли?

Уг вздохнул.

— Конечно, можно, — продолжал Вигмор, — обвинить ответчика в самовольном захвате. Весьма вероятно, что возникнет вопрос о правах на репарации[21]).

Я воздержусь от окончательного ответа, не посоветовавшись с ответственными лицами и авторитетами. У вас найдется десять долларов?

Уг уплатил десять долларов, которые исчезли в карманах стряпчего.

— Прошу подождать здесь, — сказал м-р Вигмор. — Я скоро вернусь.

M-p Вигмор вышел в другую комнату, и дверь за ним захлопнулась. Минут десять смотрел он на людей, занятых ковкой лошадей на улице, потом с серьезным лицом вернулся в святилище, где его ждал Уг.

— Дорогой сэр, — мягко сказал. ему м-р Вигмор, — мой совет вам: бросьте это дело.

Уг обомлел.

— И не получить свинью обратно? — пролепетал он.

— Что такое свинья? — философски изрек м-р Вигмор.

— Но она моя! Я требую ее обратно! — Уг чуть не плакал.

— Фактическое обладание, — заметил м-р Вигмор, проявляя признаки нетерпения, — уже девять десятых закона. Вы пришли ко мне за советом. Вы его получили. Закон ничем не может вам помочь. Забудьте о свинье.

— Но это же нечестно! Она моя! Пат Дэффи — вор!

М-р Вигмор рассердился.

— Берегитесь, молодой человек! Против клеветы существуют законы. Мистер Дэффи — уважаемый член общества. Его брат — шериф[22]), зять — окружной судья, а старший сын — поверенный. Добрый день. Не правда ли, какая чудесная теплая погода?..

Уг опомнился только на Главной улице. Он обратился к закону, и тот отказал ему в помощи. Неужели такой ученый человек, как Марцеллус К. Вщ-. мор, может ошибиться?.. Угу казалось, что он имеет право получить свою свинью обратно. Он решил обратиться к другому представителю Дяди Сама, к местному шерифу.

Добряк-шериф часто во всеуслышание говорил о своей любви к индейцам. Он похлопал Уга по плечу и справился о его здоровье. Уг рассказал историю Генерала Гранта. Шериф выразил ему свое соболезнование.

— Как осмелился этот Дэффи захватить собственность одного из моих индейцев! — возмутился он. — Я ему покажу! Не тревожьтесь, мой юный друг. Я лично займусь этим делом!

И он выпроводил Уга из кабинета.

Уг подождал неделю. Свинья не возвращалась. Он надел воротничок из целлулоида и снова пошел к шерифу. Подходя к конторе, он увидал, что шериф занят с каким-то посетителем. Уг замедлил шаги. Теперь он узнал посетителя — сальный блеск рыжих волос и плечи шириной с стог сена. Уг ухмыльнулся; очевидно, шериф ругает. Дэффи за кражу свиньи!.. Но вот м-р Дэффи разразился хохотом, похожим на мычание быка. Шериф также рассмеялся; Уг подкрался поближе к окну. Он увидал, что на столе между собеседниками лежат карты, стоят закуски и бутылка виски…

Он увидал, что на столе между собеседниками лежат карты, стоят закуски и бутылка виски…

Уг ушел так же тихо, как и пришел.

Ему незачем было видеться с шерифом…

Уг снова отправился к учителю. Что ему теперь делать? Написать в Вашингтон одному из людей, которому Дядя Сам поручил заботиться об индейцах, — посоветовал учитель. Уг вернулся в свою лачугу и весь вечер сочинял жалобу. К утру он, наконец, написал:

Уполномоченному по индейским делам.

Вашингтон.

Увы, сэр! У меня была свинья, купленная мной за 3 доллара 45 центов. Ее звали Генерал Грант. Пат Дэффи украл ее. Генерал Грант не ел его репы. Я думаю, что белый человек не имеет права брать индейскую свинью. Я хочу получить свинью обратно. Пожалуйста, скажите Дяде Саму.

Ваш любящий сын Джордж Вашингтон Уг, индеец из племени Плосконогих.

Отправив жалобу, Уг стал ждать спокойно и уверенно. От времени до времени он поглядывал на атлантический флот и с гордостью думал, что по одному его слову все эти грозные суда выступят против рыжего Дэффи. Через одиннадцать дней он получил документ с орлом в углу конверта. Он с волнением вскрыл конверт и прочел:

При ответе ссылаться на № 73965435, карточка 4534, отдел 23.

Дорогой сэр!

Ваше сообщение получено и будет рассмотрено своевременно.

Старший помощник старшего клерка департамента внутренних дел.

Уг был разочарован. Уг рассчитывал на короткий, твердый приказ Патрику Дэффи о немедленном возвращении свиньи. Что значит это «своевременно»? Прошло уже две недели! Уг, потеряв уже терпение, написал письмо уполномоченному по индейским делам:

Уважаемый сэр! Как дело с моей свиньей?

Ваш любящий сын Джордж Вашингтон Уг, индеец из племени Плосконогих.

Через неделю получился ответ:

При ответе ссылаться на № 656565.

Дорогой сэр!

Тщательными розысками нашего департамента не обнаружено свиньи или других животных, вам принадлежащих, и потому мы не имеем возможности уяснить себе значение вашего уважаемого письма от девятнадцатого сего месяца.

Старший клерк бюро пропавших животных.

Уг купил свежий пузырек чернил и два дня сочинял жалобу. Вот какое письмо отправил он в Вашингтон:

Уважаемый сэр! Я честный, скромный индеец. У меня была свинья по имени Генерал Грант. Пат Дэффи украл эту свинью. Он говорит, Генерал Грант съел его репу. Это неправда. Учитель говорит, что я прав. Пожалуйста, скажите Дяде Саму, что я хочу получить свинью обратно.

Ваш любящий сын Джордж Вашингтон Уг, индеец из племени Плосконогих.

Через десять дней Уг получил ответ. Он даже купил банку сгущенного молока для угощения Генерала Гранта по случаю благополучного возвращения домой. В своей лачуге он вскрыл письмо:

При ответе ссылаться на № 4399768554333, отдел 29, подъотдел 9.

Дорогой сэр!

Ваше сообщение получено и приобщено к делу. Ничего не может быть сделано для вас в виду недостатка сведений.

Сообщите размеры свиньи, использовав прилагаемую таблицу для измерения.

Приложите справку, подписанную пятью свидетелями, подтверждающую, что свинья не ест репы. Приложите фотографию свиньи и образец репы, которая была съедена свиньей.

Приложите полное описание Патрика Дэффи, упомянув имя, возраст, пол и приложив фотографию (без шляпы).

Старший клерк бюро жалоб.

Секция Плосконогих.

Угу понадобилось три дня, шесть перьев, два пузырька чернил (один он пролил), чтобы, наконец, ответить на письмо. Он отправил его и стал ждать.

Через две недели Индейское бюро сообщило, что его письмо получено и будет рассмотрено; но поскольку в дело замешана свинья, письмо направлено в министерство земледелия. Секретарь секретаря министерства известил Уга, что письмо его передано в бюро разведения животных. Озадаченный Уг поспешил послать открытку, предупреждая, что у Генерала Гранта супруги не имеется, но на открытку не обратили внимания. Вместо этого он получил извещение, что его жалоба препровождена в министерство юстиции. Уг терпеливо ждал. Министерство юстиции уведомило Уга, что его дело направлено к девятому помощнику генерального прокурора, который изучал его в течение нескольких дней и отослал заведующему Индейским бюро, оттуда запросили Уга, что он потерял— свинью или семью.

Уг написал: «Свинью. Свинь-ю. Свинью!..»

Время проходило. Наконец, потеряв терпение, Уг решился на крайнее средство. Он написал самому Дяде Саму:

«Дорогой Дядя Сам!

Вы меня знаете. Я — Джордж Вашингтон Уг, честный бедный индеец. Я ношу шляпу-дерби. Этот Пат Дэффи взял мою свинью, Генерала Гранта. И я не знаю, как тут быть. Пожалуйста, пошлите броненосцы и заставьте Пата Дэффи отдать обратно мою свинью.

Ваш любящий племянник Джордж Плосконогий».

Теперь дело Патрика Дэффи проиграно! Дядя Сам не может не ответить на такое письмо. Он не допустит, чтобы обижали его родственников. И Уг, улыбаясь, написал на конверте крупными буквами:

«Дяде Саму в Вашингтоне».

Дядя Сам не может не ответить на такое письмо…

Ответ пришел скорее, чем на все другие письма, да Уг и не сомневался, что будет так. Он показал пакет знакомым индейцам. Ему хотелось показать всем, что он, Уг, получил письмо от самого Дяди Сама! Наконец он вскрыл письмо после долгого восторженного созерцания.

Письмо было очень сухое краткое, от министерства почт и телеграфов:

«Лицо по имени «Дядя Сам» в Вашингтоне не значится. Просьба указать точный адрес: улицу и № дома».

Уга словно томагавком по голове хватили! Он немедленно отправился к учителю.

— Как фамилия Дяди Сама? — спросил он.

Учитель покраснел.

— На какой улице и в каком доме живет Дядя Сам? — продолжал Уг. В его взоре мелькнуло подозрение.

Учитель не знал.

— Уг, — сказал он, — теперь ты взрослый человек. Теперь, думается, я должен тебе сказать. Дядя Сам — это не человек; то-есть он не такой человек, как мы с тобой. Он нечто вроде… вроде духа…

— Как бог? — спросил Уг.

— О, нет!.. Не как бог.

— Как елочный дед?

— Да, да, вот именно! — быстро подхватил учитель. — Скорее, как святочный Дед Мороз.

— Учитель, — сказал Уг, и его взор стал тверже лезвия, — три года назад вы мне сказали, что Деда Мороза не существует!..

Учитель избегал смотреть в глаза Угу. Разговор принимал неприятный оборот.

— Ты был послушным мальчиком, Уг, — пробормотал он.

— Да, я старался, — ответил Уг и надел свою шляпу-дерби…

* * *

Патрик Дэффи сидел и курил, когда на террасу кто-то вспрыгнул. Он узнал Уга. Но это был не прежний Уг. У этого Уга сверкали глаза, и говорил он на грубом, диком языке предков.

— Что за чорт! — крикнул Патрик Дэффи.

— Белый человек, ты украл мою свинью! Отдай мою свинью, или я тебя скальпирую!

— Да я тебя… — начал Патрик Дэффи, но закончить фразу ему не удалось. Одна коричневая рука вцепилась в его рыжую шевелюру, другая выхватила нож с длинным клинком. Послышался вой, хриплый и визгливый, как лязг ржавой пилы, наткнувшейся на гвоздь. Патрик Дэффи хорошо знал этот крик; много лет назад такой вой вселял холодный ужас в сердца белых пионеров; эта был боевой клич племени Плосконогих.

Одна коричневая рука вцепилась в рыжую шевелюру Патрика Дэффи, другая выхватила нож…

— Пусти меня — просил Патрик Дэффи. — Я пошутил, честное слово, Уг!

Даже более храбрые люди боялись воинственных Плосконогих… Уг поднялся. Он ухмылялся, глядя на распростертого белого.

— Смотри, белый человек, — сказал Уг, — если я поймаю тебя около своего дома, я тебя скальпирую!

Но по виду Патрика Дэффи Уг понял, что такой возможности никогда не представится.

Уг шел по освещенному месяцем лугу. Перья его прически отбрасывали причудливую тень. Он шел победоносным шагом. И, действительно, он одержал победу: он тащил за собой на веревочке Генерала Гранта…

Для сведения читателей редакция «Следопыта» помещает список книг полного собрания сочинений Джэка Лондона, которые уже выпущены и выйдут из печати в этом году — и намеченных к изданию в качестве приложения к журналу «Всемирный Следопыт» в 1929 году.

СПИСОК КНИГ ПО ТОМАМ НА 1928 ГОД:

I. Жизнь Джэка Лондона. Биография-воспоминания Чармиан Лондон. Дорога. Рассказы. Стр. 256.

II. Морской волк. Роман. — Рассказы рыбачьего патруля. Стр. 302.

III. Приключение. Роман. Стр. 200.

IV. Дочь снегов. Роман. — Северная Одиссея. Рассказы. Стр. 334.

V. Смок Беллью. Рассказы. — Смок и Малыш. Рассказы. Стр. 240.

VI. Игра. — Первобытный зверь. Повести. — Сила сильных. Рассказы. Стр. 192.

VII. Путешествие на «Снарке». Путевые очерки. — На цыновке Макалоа. Рассказы. Стр. 280.

VIII. Сердца трех. Роман. Стр. 288.

IX. Джерри островитянин. Повесть. — Майкель, брат Джерри. Роман. Стр. 368.

X. Сын солнца. Рассказы. — Принцесса. Рассказы. Стр. 232.

XI. Зов предков. Повесть. — Белый клык. Роман. — До Адама. Повесть. Стр. 320.

XII. Межзвездный скиталец. Повесть. — Алая чума. Повесть. — Вечные формы и др. рассказы. Стр. 320 (Печатается).

СПИСОК КНИГ НА 1929 ГОД:

Мартин Иден. Роман. — Бог его отцов. Рассказы. — Мятеж на Эльсиноре. Роман. — Любовь к жизни. Рассказы. — Голландская доблесть. Рассказы. — Путешествие на Ослепительном. Повесть. — Дети мороза. Рассказы. — Потерянный лик. Рассказы. — День пламенеет. Роман. — Лунная долина. Роман. — Храм Гордыни. Рассказы. — Маленькая хозяйка большого дома. Роман. — Рожденная в ночи. Рассказы. — Когда бога смеются. Рассказы. — Железная пята. Роман. — Люди бездны. Повесть. — Джон Ячменное Зерно. Воспоминания алкоголика. Повесть. — Сказки южных морей. Рассказы. — Революция. Рассказы. — Черепахи Тэсмана. Рассказы. — Лунный лик. Рассказы. — Вера в человека. Рассказы. — Черри. Неоконченная повесть.

«СЛЕДОПЫТ» НА ПОМОЩЬ Т. КУЛИКУ

Как уже сообщалось в предыдущем номере «Следопыта», редакция нашего журнала решила присоединить своего сотрудника-краеведа т. Смирнова к экспедиции помощи Кулику, снаряжженной Академией Наук. Начальник экспедиции т. Сытин отбыл из Москвы с сибирским экспрессом в субботу, 22 сентября. Тов. Смирнов, который в последний момент был вызван редакцией из Туапсе, места своего постоянного жительства, мог попасть в Москву только в понедельник, 24 сентября, утром. Вечером того же дня он должен был отправляться вдогонку за Сытиным.

Таким образом сборы в столь трудное и ответственное путешествие поневоле ограничились одним днем. Составив под руководством самого т. Смирнова и заведующего редакцией т. Попова список нужных предметов, сотрудники «Следопыта* разъехались по магазинам и успели закупить все необходимое для экспедиции.

Было куплено охотничье ружье с запасом дроби, пороха и пуль; приобретены мешки для вьюков, спинной мешок, теплая одежда, высокие сапоги-бродни, меховые рукавицы; затем шли продукты: шоколад, кофе, какао, сахар, сушеные фрукты и овощи, противоцынготные средства и т. д. Провизия закупалась из расчета на полтора месяца.

Все купленное свозилось в редакцию. Кабинет заведующего редакцией, превращенный в складочное место, представлял собой живописное зрелище. Предметы снаряжения загромождали редакционные столы и широкий кожаный диван кабинета. Обычный прием в редакции был прекращен, и сам заведующий редакцией принимал деятельное участие в сборах. Во время всей этой суматохи нашему художнику-моменталисту т. Щеглову удалось зарисовать т. Смирнова, а фотографу запечатлеть на снимке сборы.

Тов. Смирнов в кабинете заведующего редакцией «Следопыта» перед отъездом в Тайшет осматривает свое снаряжение. Справа — заведующий редакцией Вл. А. Попов.

За час до отхода поезда т. Смирнов, который показал себя в этот горячий день опытным и хладнокровным путешественником, проверил в последний раз свое снаряжение, и все было уложено во вьюки.

На вокзале т. Смирнова провожали редакция «Всемирного Следопыта» в полном составе и ближайшие сотрудники журнала. Тов. Попов передал т. Смирнову письмо для Кулика. Ровно в десять часов вечера экспресс отошел с Северного вокзала.

Первая телеграмма, полученная редакцией от т. Смирнова, была помечена Красноярском. В ней т. Смирнов сообщал, что в Красноярске встретился с т. Сытиным, который там его поджидал. Совместно с представителями местного Географического общества на вокзале было собрано специальное совещание, на котором решили план экспедиции несколько изменить.

Экспедиция разделилась на две партии: одна — под руководством т. Сытина, другая— под руководством т. Смирнова. Тов. Сытин должен был проследовать до Иркутска и оттуда на самолете перелететь в Кежму на Ангаре — последний значительно населенный пункт маршрута экспедиции. Перелет на самолете должен был дать экономии дней семь. Тов. Смирнов был назначен начальником сухопутной экспедиции, маршрут которой оставался таким же, как он предполагался впервые. Партия т. Смирнова была составлена из нескольких членов Географического общества и заведующего факториями Госторга.

Карта маршрутов спасательных экспедиций т.т. Сытина и Смирнова.

Вторая телеграмма в «Следопыте» была получена из Тайшета — последней железно-дорожной станции маршрута. На этот раз т. Смирнов сообщил, что погода в крае стоит сухая, с небольшими ночными заморозками, и благоприятствует путешествию. Снег еще не выпал. Далее т. Смирнов сообщал, что ему предстоит сделать 500 километров по колесной дороге и 400 километров вьюками. Тов. Смирнов опроверг появившееся в сибирской печати сообщение о том, что Кулику угрожают бандиты. Местные власти оказывают экспедиции полное содействие. Госторг издал распоряжение, чтобы продукты и снаряжение отпускались экспедиции за его счет.

Третья телеграмма была передана в Москву т. Смирновым по телефону с пункта, находящегося в 60 километрах за Тайшетом. В ней он сообщал, что экспедиция успешно продвигается вперед и что слухи о рабочем, будто бы вернувшемся от Кулика и рассказывавшем что-то об ученом, не подтвердились.

По добавочным сведениям, оказалось, что в Иркутске т. Сытин задержался по вине Добролета на целый день. Дальше т. Сытина постигла новая неудача: самолет не смог долететь до Кежмы и вынужден был спуститься около села Братского, пролетев всего около 100 километров. Конец пути т. Сытину пришлось сделать на лодке по Ангаре, покрыв около 300 километров.

Последняя телеграмма т. Смирнова, полученная редакцией 17 октября из Тайшета, гласит:

Восьмого октября экспедиция «Всемирного Следопыта» достигла Кежмы, где соединилась с экспедицией Сытина, прибывшего сюда накануне. Завтра, девятого, совместно выступаем в Тунгу сию на девяти вьючных лошадях при трех рабочих. До района метеорита потребуется около пятнадцати дней пути сплошной горной тайгой, перерезанной множеством рек. Погода сухая, на реках появились кромки льда. Снега нет.

Наше возвращение может задержаться ледоставом до конца ноября. Продовольствия и теплой одежды достаточно.

Выяснились следующие подробности оставления Кулика в тайге. Сытин расстался с Куликом у фактории Вановар на расстоянии двухсот километров от метеорита-Отсюда Кулик должен был, наняв рабочих и купив продукты, вернуться к метеориту. По непроверенному слуху, рабочий Кулика по пути к матеориту умер. Как Кулик дошел до метеорита — неизвестно; других данных нет.

Настоящая телеграмма посылается нарочным восьмого октября из Кежмы в Тайшет. Больше связи не будет до возвращения.

Смирнов».

Своими энергичными действиями т. Смирнов полностью оправдал доверие редакции «Следопыта». Редакция уверена, что т. Смирнов с успехом проделает свое ответственное путешествие и даст читателям «Следопыта» много интересных рассказов и очерков об экспедиции и о загадочной, почти еще не исследованной Средней Тунгусии.

В № 12 «Следопыта» редакция надеется поместить дальнейшие сведения о ходе экспедиции.

Л. А. Кулик за работой в тайге, в районе падения метеорита.

Экспедиция Кулика на реке Ангаре, по пути к району падения метеорита.

Слева направо: Л. А. Кулик, Струков (оператор «Совкино») и В. Сытин (сотрудник Кулика).

Тов. Смирнов, посланный редакцией «Следопыта» на розыски Кулика.

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

«ЗООПАРК» В КРАТЕРЕ ВУЛКАНА

Со времен Стэнли и Ливингстона[23]) «дикие горизонты» Африки все суживаются, и даже «сафари» (туземные охотники) ищут для своих подвигов все более отдаленные закоулки «черного материка». В районе озера Танганайки[24]) сохранился до сих пор совершенно нетронутый дикий уголок. Это — «плоскогорье потухших больших вулканов».

Туда проникла в 1922 Г. экспедиция Росса, который первый сообщил миру об изумительном зверином «вольном питомнике», расположенном в огромном кратере потухшего вулкана Нгоронгоро, где нашли себе убежище чуть ли не все представители африканского животного мира.

Американский натуралист Клерк прошел в 1927 г. по следам Росса и представил чрезвычайно интересный отчет о своей экспедиции.

Железнодорожная ветка заканчивалась у маленького городка Мацл, на юго-западном склоне горы Килиманджаро[25]), откуда путь экспедиции лежал к востоку, через отдаленный, лежащий на границе дикой равнины, пост Аруша.

Несколько дней пути по жаркой безводной равнине Рифт и затем крутой подъем на высоту шестьсот с лишним метров привели экспедицию к краю величайшего в мире кратера вулкана, потухшего многие тысячелетия назад. По всему склону древнего вулкана разрослась густая высокая трава, похожая местами на заросли кустарников. Охотничья тропа вилась такими причудливыми извивами, что одновременно можно было видеть лишь двух человек впереди и двух позади из длинной вереницы сафари и носильщиков, несущих громоздкую поклажу экспедиции.

Приходилось держать ружья наготове: никто не мог ручаться, какая встреча может иметь место в. этих густых зарослях вышиной в рост человека. О присутствии же диких зверей говорили многочисленные следы, пересекавшие то-и-дело тропинку.

На подъем ушел целый день: крутизна давала себя чувствовать весьма ощутительно. Перед закатом солнца экспедиция с большим облегчением добралась до края кратера и остановилась здесь для отдыха. Сквозь прогалину между деревьями Клерк мог окинуть глазом безбрежную равнину внизу и синее небо вверху, и казалось, что это — тот «конец света», о котором так много когда-то писали древние путешественники.

Внизу раскинулась гигантская котловина диаметром около 23 километров, от которой поднимались почти отвесные стены высотой в шестьсот метров. Лежавшие на дне котловины озера, леса и луга казались рельефным узором гигантского ковра; густой лес дикой акации, исследованный впоследствии, казался сверху куском ровно подстриженного дерна. Местами были разбросаны как будто крупинки соли и перца. Взяв бинокль, изумленные путешественники определили, что это — огромные стада зебр и диких коз.

Переночевав на вершине, экспедиция спустилась утром вниз и, достигнув дна кратера, расположилась здесь на несколько недель для изысканий.

Весь кратер представлял площадь около 400 квадратных километров, пересеченную ручьями, озерами, обширными болотами, густо заросшими камышом. Жаркие дни сменялись здесь холодными ночами, и костры не только охраняли от хищников, но и согревали участников экспедиции.

Наверху — общий вид кратера потухшего вулкана Нгоронгоро. Внизу — вид на котловину Нгоронгоро с края кратера. Сквозь прогалину между деревьями видна безбрежная плоская равнина… Глядя на фотографию, трудно поверить, что там, внизу, находятся озера реки и целые леса!

Каких только зверей не встретила здесь экспедиция! Стада слонов бродили лениво между деревьями, быки-буффало нежились в мягкой тине болот, гиппопотамы шумно ныряли в глубокие воды озер, львы рыскали кругом в поисках добычи, зебры, антилопы, гну, обезьяны, козы и невероятно разнообразные представители пернатого мира дополняли этот необычайный «зоопарк».

Экспедиция прибыла к кратеру в феврале, и в это время среди животных не видно было ни маток, ни их детенышей. Заинтересованный этим Клерк пустился на разведку и определил, что все матки травоядных животных отправлялись за несколько дней до появления у них детенышей в огромную конусообразную котловину в центре кратера. Здесь они, повидимому, чувствовали себя в безопасности от хищников. Ранним утром можно было наблюдать, как десятки маток выходили из этого убежища со своими детенышами и присоединялись к стадам, пасшимся поблизости.

Чрезвычайно любопытно было наблюдать издалека за охотой льва на травоядных. При первой же тревоге последние сбивались в одну кучу, огромным стадом в тысячи голов, стараясь держаться подальше от предательских кустарников, где так легко укрыться льву или пантере.

Вообще же животные в этом «зоопарке» оказались живущими очень дружно, — конечно, за исключением хищников, которые держались особняком, но паслись рядом. Особенно зебры оказались здесь абсолютно лишенными родовой сплоченности и упорно вкрапливались в стада гну, антилоп, коз и других животных, при чем последние весьма миролюбиво к ним относились.

Клерк определяет общее количество зверей в кратере приблизительно в 50 000 штук.

Г.-М.

ГИБЕЛЬ ВЯЗА В ЕВРОПЕ

Красавцы-вязы, усеивающие города Голландии, украшающие бульвары Франции, Бельгии, Западной Германии и Норвегии, погибают.

В Гааге в прошлом году пришлось выкорчевать 400 больших вязов. Вслед за ними начали гибнуть сотнями другие… Неизвестная инфекционная болезнь захватила исключительно этот род деревьев. Старые и молодые вязы одинаково погибают, и ученые не могут найти средства, чтобы вернуть их к, жизни. Эпидемия особенно усилилась в 1927 г., и английское министерство земледелия было вынуждено запретить ввоз в страну вязового дерева. Симптомы болезни вяза сказываются в быстром пожелтении и опадании листьев. В разгаре лета и в некоторых случаях — в августе вдруг появляются свежие почки, распускаются слабые бледно-розовые листья, которые быстро увядают. Затем дерево начинает сохнуть. Удаление зараженных ветвей не приостанавливает развития болезни.

Несмотря на то, что болезнь эта уже свирепствует девять лет, ученые не установили ни характера болезни, ни причин, ее вызывающих, ни способов борьбы против этого загадочного недуга, поражающего исключительно вяз и грозящего полным исчезновением этого дерева в Западной Европе.

Р.

БОБРЫ В СССР

Кажется, единственным местом, где еще остались в Европе бобры, является Гомельщина. Ценный своим мехом грызун, некогда водившийся в Европе, повсеместно исчезает с поразительной быстротой.

Гомельское общество краеведения занялось изучением бобровой колонии, расположенной около деревни Шепотовичи и поселка Остров.

Бобровые жилища имеются по реке Сож и частично по реке Липе, в урочище Свенче, где имеется бобровое жилище величиною с большой стог сена. Это жилище построено из глины и лозы. Там живет не менее пяти семей черных бобров. Большинство остальных бобров живут в норах, вырытых в берегах озер. В этом районе, по приблизительному подсчету, на радиусе 6 км имеется не менее 40 семей бобров.

Постройки бобров встречаются в озерах Перекоп, Речище, Старичек, Старик, Иванников-Омут, Ежов Омут, по реке Липе, Мливке и в устье озера Крыс.

В этих местах нередко можно наткнуться на огромные плотины, сооружаемые бобрами для того, чтобы поддерживать воду на одинаковом уровне. Общество краеведения настаивает на необходимости объявления части «бобровой территории» заповедником, так как иначе бобрам угрожает полная гибель от пуль браконьеров-промышленников.

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

Отдел ведется Б. Д. Ильинским

ДВЕ ЗАДАЧИ С ОЧЕНЬ СХОЖИМИ СПОСОБАМИ РЕШЕНИЯ

Белые начинают и дают мат в 4 хода.

ЗАДАЧИ-БЛИЗНЕЦЫ

Белые начинают и дают мат в 3 хода.

Несмотря на то, что разница в этих задачах всего в одну черную пешку f4, при прочем совершенно одинаковом расположении как белых, так и черных фигур, решение этих задач достигается далеко не одинаковым способом.

«БЕССМЕРТНАЯ» ПАРТИЯ.

Очень многим, наверно, известна эта партия, игранная лучшими игроками своего времени— А. Андерсеном и Л. Кизерицким — в Лондоне семьдесят семь лет назад.

Партия, в которой белые (Андерсен), пожертвовав все свои фигуры, кроме трех легких, сделали на 23-м ходу мат черным, сохранившим всю свою материальную силу, произвела прямо ошеломляющее впечатление на современников, и они поспешили назвать ее бессмертной, считая за идеальный образец шахматного искусства такого рода игру.

Но «ничто не вечно»… Семьдесят лет спустя первоклассный игрок нашего времени — Рети — в своей книге «Новые идеи в шахматной игре» дал анализ этой партии, нашел в ней много необъяснимых ошибок, слабостей и развенчал ее «бессмертие».

Приводим эту партию с некоторыми примечаниями Рети.

Белые. — Черные.

А. Андерсен. — Л. Кизерицкий.

1. е2-е4 е7 е5

2. f2—f4 е5:f4

3. Cf1—с4 Фd8—h4+

4. Kpe1—f1 b7—b5

Контр-гамбит, которому нельзя отказать в известной целесообразности, так как черные теперь получают возможность выгодно развить своего слона на b7.

5. Сс4: b5 Kg8—f6

Здесь почти создается впечатление, что черные забыли цель своего предыдущего хода: b5 вовсе не было нужным подготовлением к ходу Kf6.

6. Kg1—f3 Фh4—h6

Ферзь стоит здесь очень плохо и, кроме того, подвергается атаке слона c1.

7. d2—d3 Kf6 — h5

Теперь становится понятной цель хода 6… Фh6; черные угрожают выиграть качество, играя Kg3+, и чтобы создать эту угрозу, которая может увенчаться успехом только в случав просмотра белых, Кизерицкий ставит и ферзя и коня на невыгодные поля.

Так плохо теперь уже не играют.

8. Kf3—h4 Фh6—g5

9. Kh4—f5 С7—с6

На одном фланге не вышло ничего, черные опять желают ход на другом.

10. Лh1—g1! с6: bз

11. g2—g4! Kh5—f6

12. h2—h4 Фg5—g6

13. h4 — h5 Фg6 — g5

14. Фdi — f3 Kf6—g8

15. Cc1: f4 Фg5—f6

Современному шахматисту показалось бы, вероятно, ненужным подвергать своего ферзя постоянным атакам противника и он бы сыграл Фd8. Но в то время играло роль соображение, что с f6 ферзь угрожает брать на b2.

16. Kb1 — с3 …

Теперь опять для черных было настоятельно необходимо улучшить свое положение ходом Сb7, но они опять могут сделать ат жующий ход и потому не вдаются в дальнейшие объяснения.

16… Cf8—С5

В наше время даже очень слабый шахматист настолько обладает опытом, что не сыграл бы Сс5, не обратив предварительно внимания на возможность белых сыграть с выигрышем темпа d3—d4. И действительно 17. d3—d4! с последующим 18. Кс3—d5 выигрывало в несколько ходов, но вместо этого Андерсен сыграл сразу:

17. Кc3—d5? Фf6: b2

18. Cf4—d6! Фb2: a1+

19. Kpf1—c2 Cc5: g1??

Очевидно, черные думали, что играют в поддавки, и потому считали для себя обязательным брать всякую стоящую под боем белую фигуру. Иначе является совершенно непонятным, почему они в этом опасном положении уводят еще и своего слона, чтобы взять безвредную ладью g1. Большой вопрос, выиграли ли бы белые после 19… Фb2!

20 е4—е5!…

Теперь черные должны предупредить угрожающий им мат в два хода и не могут защитить пункта g7.

20… Кb8—а6?

Еще ошибка. Впрочем, черные уже не могут спасти партию.

21. Kf5: g7+ Кре8—d8

22. Фf3—f6+ Kg8: f6

23. Cd6—e7X.

«Конец партии, — говорит Ласкер, — проведен белыми несомненно тонко. Мат являет собой крайнее достижение: имея перед собой всю неприятельскую армию, три легкие фигуры совершают невероятное. Однако начало партии оскорбляет наше чувство, хотя наши предки этого недостатка не замечали.»

ЛЮБОПЫТНЫЙ ЮБИЛЕЙ.

В этом году исполнилось интересное пятидесятилетие.

В 1878 году журнал «Шахматный Листок» напечатал следующее сообщение из-за границы:

«В Нью-Йорке и Гартфорде были играны партии посредством ново-изобретенного телефона, инструмента, передающего звуки на далекое расстояние».

КОНЕЦ ПАРТИИ

Ход белых. Что делать? Силы как будто равны. У черных даже преимущество: два слона. Зато белые в прекрасном атакующем положении. Этим они и воспользовались. Они эффектно пожертвовали ферзя: Фh5—h6, и на пятом ходу после этого дали мат.

Попробуйте найти путь к этому мату самостоятельно.

КОМИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА.

(Автор неизвестен).

Как видите, у черных целы все фигуры, а у белых осталось только 4 фигуры и одна пешка. Правда, черный король стоит несколько открыто, но разве трудно ему в случае нападения закрыться или уйти?

Ведь положение белого короля еще хуже.

Через сколько же ходов белые могут подучить мат?

РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ, помещенных в № 10.

ЗАДАЧА НЕИЗВЕСТНОГО АВТОРА.

Белые: Kph6, Лd7, Kf5, п е4.

Черные: Kph8. Мат в 4 хода пешкой.

1. Лd7—е7

2. Ле7—e8+ Kpg8 — f7

3. Kf5 — d6+ Kpf7 — f6

4. е4—е5x

ЗАДАЧА-ШУТКА.

Белые: Kpf5, Cf4, п е5, f6, h5. Черные: Kph6 п h7. Мат в 3 хода.

Единственный ход, который вообще могли перед этим сделать черные g7—g5.

1. h5: g6+ Kph6: h5

(на проходе)

2. g6: h7 Kph5—h6 (или h4)

3. h7—b8ФХ

Решения остальных задач, а также и помещенных в этом номере, будут даны в № 12 «Всемирного Следопыта».

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫЕ

Два молодых индейца из пригородного селения, расположенного близ города Сан-Хуан-Непомусено в Мексике, бродя по горам в поисках дикого меда, натолкнулись на пещеру.

Углубившись в нее, они обнаружили подземный ход, который вывел их в пространное подземелье. Когда индейцы зажгли огонь, то увидали потрясающее зрелище.

На полу и возле стен в различных позах лежали и сидели люди. Все они были мертвы, и по их позам, а также по напряженным мускулам лиц было видно, что они умерли в страшных мучениях. Трупы не разложились, а высохли, превратившись в мумии. Здесь были и мужчины, и женщины, и дети. Осмотрев мертвецов, индейцы установили, что все они были привязаны веревками один к другому, не исключая детей.

Получив известие об этом открытии, мэр города Сан-Хуан-Непомусено сейчас же снарядил разведывательную партию, которая доставила местному депутату Хуану Чавезу один из обнаруженных трупов-мумий. Последний был отправлен в г. Мексико для исследования.

Осматривая загадочную пещеру, члены разведывательной партии нашли по соседству другую, где были обнаружены подобные же трупы. При тщательном осмотре пещер были найдены предметы, похожие на ножи и секиры, а также какие-то узлы. Предполагают, что в них находится одежда. В виду хрупкости эти узлы были доставлены в ящиках и подвергнуты тщательному обследованию в Мексико.

Что эти люди были заживо замурованы в подземелье, а не погибли вследствие стихийного бедствия, свидетельствует осыпавшееся от времени и, возможно, от землетрясения входное отверстие в пещеру.

По всем данным, заживо погребенные туземцы относятся к эпохе вторжения в Мексику испанцев, как известно, беспощадно истреблявших индейцев.

Р.

КЛЕЙМЕНЬЕ ЖИВЫХ КИТОВ

Наблюдениями ученых и китоловов установлено, что ежегодно с наступлением весны киты в больших количествах направляются, в поисках пищи в северные полярные области, откуда осенью, с приближением периода размножения, перебираются в южные широты. Однако до сих пор остается еще совершенно невыясненным, какими путями идет это передвижение. Чтобы разрешить эту загадку, отправленная в 1924 г. на корабле «Дисковэри» английская научная экспедиция начала клеймить попадающихся ей на пути китов особенными металлическими дисками, снабженными номерами и указаниями, куда их следует передать. Диски изготовлены из нержавеющей стали и насажены на заостренный железный стержень с зазубринами, вонзающийся в тело кита при попадании. Для метания стержня служит небольшая пушка. Всякий раз как удастся заклеймить кита, в судовом журнале делается об этом отметка, записывается номер диска и отмечается местоположение корабля. За представление диска по месту назначения выдается награда.

Подобным способом надеются разрешить спорный вопрос о передвижениях китов.

Б. Вл.

ЛЕСНЫЕ ПОЖАРЫ В МЕКСИКЕ

В конце апреля после шестимесячной засухи в различных частях Мексики вспыхнули лесные пожары. Обыкновенно такие пожары прекращаются с наступлением дождливого периода. Однако в этом году засуха затянулась, и пожары превратились в стихийное бедствие.

Все горные леса штата Сан-Луис-Потози — в огне. Стада пантер, горных львов и других хищных зверей, спасаясь от пламени, наводнили долины и забегают в города и селения. В городе Гарденасе хищники разгуливали по улицам, при чем не было случая, чтобы они бросались на людей. Вид у хищников был до того запуганный, что казалось, будто они ищут людской защиты от рассвирепевшей стихии.

Бежавшие из горевших деревень индейцы рассказывают, что всю дорогу их сопровождали хищные звери. Последние питались спасавшимися от огня животными, но людей не трогали.

Местами приходилось проходить по горным теснинам, куда, рассыпая искры, сваливались горящие деревья. Стаи птиц, словно черные тучи, иногда заволакивали небо, превращая день в ночь. Железнодорожное движение остановилось. Рельсы, находившиеся у подножия лесистых гор, перегораживались обгоревшими стволами деревьев. В горах штата Тамолипас разразилось сразу пять пожаров. Из лесов, пламя начало распространяться по степям, уничтожая на своем пути поселки туземцев.

Б.

В ПОИСКАХ КАУЧУКА

Как известно, мировая монополия каучука принадлежит Англии.

Обладая огромными плантациями каучукового дерева в местах его наилучшего произрастания — в Азии (а также и в Ю. Америке), Англия ставит в зависимость от своей каучуковой промышленности целый ряд государств. Зависимость эта весьма тягостна, особенно для С. Америки, вынужденной ежегодно покупать от английских промышленников огромное количество каучука.

Из всевозможного рода попыток создать искусственный каучук в Америке особенно любопытна попытка американского химика Вихмана из Лос-Анжелоса. Ему удалось получить сок, похожий на каучуковый, из листьев большого американского колючего кактуса (столетника).

Если переломить лист хотя бы обыкновенного кактуса, из него потянется густая маслянистая жидкость. Вот эта-то жидкость, выдавленная под прессом из листьев кактуса, предварительно вываренных при очень высокой температуре, и затем смешанная с некоторыми химическими веществами, и дает массу, по всем своим свойствам и применению напоминающую настоящий, природный каучук. Хотя пока еще неизвестны подробности о способах обработки вновь открытого искусственного каучука, а также о полученных из него фабрикатах, — но если эти способы окажутся экономически выгодными, а фабрикаты по качеству приблизятся к изделиям из настоящего каучука, — мы накануне факта огромного хозяйственного значения.

Кактус далеко не так прихотлив, как каучук, и не требует за собой особого ухода. К тому же кактус уже на третий год своего существования начинает выделять сок, тогда как каучук выделяет его на десятый год.

Применительно к условиям СССР, новому каучуку обеспечено успешное произрастание в целом ряде местностей, особенно в Ср. Азии. Заметим, кстати, что проф. Боссе, занятый, по поручению Института прикладной ботаники, изысканием возможной культуры каучукового дерева на территории Союза, уже произвел в окрестностях Тифлиса, в Ташкенте и Самарканде опытную посадку 55 экземпляров мексиканского каучукового растения, так наз. гваюлы. Каучук привился, дал ростки и местами зацвел.

А. Ч.

ПЛОВУЧАЯ ФАБРИКА

Американский пароход «Этил» представляет собой настоящую пловучую фабрику. Он добывает из океанской воды бромин — вещество, употребляющееся в медицине, в фотографии и в производстве топлива для двигателей. «Этил» накачивает 7000 галлонов океанской воды в минуту и извлекает из нее бромин в количестве 1 кило на 3500 галлонов воды.

Е. Т.

«ПОЕЗДА ХОДЯТ ТОЛЬКО В ДОЖДЛИВЫЕ ДНИ»

В капиталистической Америке наряду с образцами высокого развития техники и победы над природой сплошь и рядом можно встретить исключительную техническую отсталость, которая спокойно уживается рядом с точностью и быстротой американских методов работы.

В штате Пенсильвания до сих пор функционирует железнодорожная линия, на станциях которой вывешено объявление: «Поезда ходят только в дождливые дни». Такое странное явление объясняется тем, что линия проходит через густой лес, в котором не раз вспыхивали пожары от разбрасываемых локомотивом искр.

КАКОЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ БЕЛЬЯ ГИГИЕНИЧНЕЕ

Старый спор гигиенистов относительно того, из какого материала лучше изготовлять белье, повидимому, окончательно разрешен опытами, произведенными недавно французской медицинской академией. Организаторы опытов исходили из предположения, что «идеальное» белье должно обладать следующими качествами: оно должно как можно лучше сохранять тепло, допускать свободный газообмен между кожей и. воздухом, то-есть быть достаточно пористым, и, наконец, хорошо впитывать пот и медленно сохнуть (последнее для того, чтобы предохранить организм от резких колебаний температуры). Опыты показали, что в отношении способности сохранять тепло состав ткани не имеет почти никакого значения: все дело только в достаточной толщине ткани. По проницаемости для воздуха ткани распределяются следующим образом: на первом месте стоит бумажное полотно, потом бумажная фланель, шерстяная фланель и шелковое полотно. Третьему требованию наилучшим образом удовлетворяют все шерстяные ткани, на втором — бумажные ткани и на третьем месте шелк. Таким образом, по заключению французских гигиенистов, наилучшим материалом для холодного белья следует признать бумажные ткани, для теплого — шерстяную фланель.

Ю.

РАСТЕНИЕ, КОТОРОЕ СОХРАНИТ СССР МИЛЛИОНЫ РУБЛЕЙ

Инструктор Первой харьковской государственной кондитерской фабрики тов. Ересько, уже несколько лет занимающийся ботаникой, обратил внимание на странное растение. Ростки его сначала покрылись бледноватым пухом, потом постепенно начали розоветь а к концу лета приняли буйно-красный цвет.

Дети, играя этими цветами, испачкали лицо краской, при чем цвет пятен удивительно напоминал куркуму — дорогую заграничную краску, употребляемую для окраски карамели, макарон и других кондитерских изделий.

У Ересько мелькнула мысль попробовать окрасить карамель цветным пухом.

Первые опыты в лаборатории фабрики дали блестящие результаты. Карамель получилась великолепно окрашенной, чище и прозрачнее, чем при употреблении куркумы, не говоря уже о том, что на 16,3 килограмма кондитерских изделий вместо 12–13 граммов куркумы уходит всего 9 граммов желтого пуха. Исследование показало, что краска Ересько совершенно безвредна.

Значение этого открытия огромно. Только по одной харьковской госфабрике на куркуму затрачивалось до 100 000 рублей в год. В СССР же на куркуму тратились миллионы.

С.

ПРОРАЩИВАНИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНИХ СЕМЯН

Японский ученый Охга исследовал вопрос о причинах сохранения семенами лотоса способности к прорастанию в течение многих столетий. Оказалось, что этим необычайным свойством лотос обязан особому строению оболочки семян, непроницаемой для воды и кислорода. Как сообщает «Японский Ботанический Журнал», для проращивания этих семян лучше всего вымачивать их в течение 24 часов в крепкой серной кислоте, что не вредит жизнеспособности зародыша.

А.

ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ!

Проведенная «Следопытом» в этом году читательская анкета показала, что наши читатели с готовностью поддерживают выдвинутый московской читательской конференцией вопрос о прибавке к подписной плате на 1929 г. 15 копеек в фонд постройки самолета «Земля и Фабрика.

Товарищи читатели! Объявляя в этом номере условия подписки на журнал «Всемирный Следопыт» и его приложения на 1929 год (см. стр. 872–873), редакция и издательство надеются, что каждый подписчик отзовется на призыв помочь Советскому государству в усилении его оборонительной мощи.

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР

(По материалам Центрального Музея Народоведения)

ЧЕРКЕСЫ. Черкесы, или «адыге», как они сами себя называют, лет 60 назад занимали западную часть Северного Кавказа — бассейны верхнего Терека и Кубани. Их земли доходили до устья Кубани и значительно распространялись по Черноморскому побережью. При покорении Кавказа русскими черкесы большею частью выселились в Турцию, где их в настоящее время насчитывают до 1 миллиона человек.

От всего прежнего черкесского населения на Кавказе после эмиграции остались лишь островки, ныне представляющие собой четыре автономных государственных объединения: Кабардино-Балкарскую область, Адыгейскую область, Черкесский округ и Туапсинский район. Черкесы говорят на трех родственных языках — верхне-черкесском (или кабардинском), нижне-черкесском (или кяхском) и убыхском, и имеют много племенных подразделений. Численность в пределах СССР — до 200 000 человек.

Большинство черкесских аулов расположены на ровном месте. Широко раскинувшийся аул, из плетеных и покрытых соломой «мазанок», бывает обычно окружен кукурузными, просяными и пшеничными полями. Аул стоит на берегу речки, которая взяв начало в нагорных ледниках, пробивается на равнину и катит свои бурные волны мимо зеленых полей. шумно вращая колеса водяных мельниц.

Интересны и характерны для быта установленные обычаем праздники, приуроченные к важным моментам жизни аула. Вот, например, вы попадаете в разгар народного праздника в честь окончания сплавки леса; равнины черкесов безлесны, лес сплавляется по бурным рекам из нагорной полосы и ценится очень дорого.

В огромных котлах варится баранина и крутая пшенная каша, заменяющая собой хлеб. Поодаль стоят ведра с хмельным напитком — бузой. На жердях развешено мясо, а низенькие трехногие столики и положенные на землю плетни завалены грудами лепешек, блинов и сдобных печений…

Мирная беседа стариков, сидящих в палатках, прерывается пронзительной музыкой оркестра: пастушечьей дудки, бубна и двух трещоток. На звуки плясовой собирается молодежь и начинаются танцы. В круг танцующих врывается человек в черной войлочной маске, с деревянным кинжалом и таким же ружьем. Он ловко подхватывает одну из девушек и с веселыми прибаутками пускается в пляс.

Это — выборный распорядитель торжества, «асхакаль», который силой своего оружия и авторитетом неписанных законов (адатов) заставляет всех подчиняться веселому уставу праздника. Асхакаль вдруг заметил где-то нарушение закона — какой-то гость сел не на свое место. Избирается суд, и тотчас же начинается шуточное разбирательство дела. На девушку к налагается штраф — танцовать, а парням приходится иной раз раскошеливаться целым бараном для общественного угощения! Каждый год повторяющийся праздник длится несколько дней, и в нем принимает участие все население аула. Лишь замужние женщины, согласно обычаям не имеют правя присутствовать на нем. Издали смотрят они на гулянье и вспоминают свои девичьи годы… Праздник обычно заканчивается скачками с джигитовкой, в которой черкесы большие мастера…

Описанная картинка праздника в ауле подчеркивает основные черты уклада жизни черкесов. «Черкесы — прежде всего земледельцы, скотоводство у них на втором плане, хотя они прекрасные коневоды и очень любят лошадей. Весь праздник проникнут духом «адыге-хабзе»— черкесского обычая, или этикета, выработанного веками: уважение молодежью стариков, сравнительная свобода девушки и бесправное положение замужней женщины…

Впрочем, в отношении последнего, в настоящее время, Советской властью и общественностью проделана большая культурно-просветительная работа, и недалек тот час, когда женщина Кавказа, в частности черкешенка, будет обладать теми же правами, как и мужчина — в жизни, не только по Кодексу.

--------------

ОСЕТИНЫ. Осетины, или «ирон», как они сами себя называют, относятся к иранской ветви индо-европейской расы. Племенные подразделения осетин: ироны, дигоры и ту алы. Численность — до 280 000 человек.

Занимая приблизительно центральное место на Кавказе, осетинская территория одной своей частью лежит в пределах Северного Кавказа, другой — по ту сторону хребта, в пределах Закавказья. Этому географическому делению соответствует и административное: Автономная Область Северная Осетия и Автономная Область Юго-Осетия. Северные осетины имеют соседями: на западе кабардинцев и балкарцев, на востоке — ингушей. Южные осетины окружены грузинскими племенами.

На сколько разнообразны природные и климатические условия (нагорья северного и южного склонов хребта, предгорные полосы, равнины, суровый климат Северного Кавказа и мягкий климат Закавказья), на столько различны и типы хозяйств осетин в разных районах. В одних местах преобладает полеводство, в других — скотоводство и, наконец, в третьих — садоводство и виноградарство.

В жизни осетин можно подметить очень много интересных черт, которые поражают наблюдателя и дают ценные материалы исследователю. Присмотримся к помещаемому нами рисунку. Это «ходзар»— главная по своему значению и старейшая по происхождению часть осетинского жилища. Центром дома является очаг с висящей над ним очаговой цепью. У очага расположен подпирающий потолочную балку, украшенный резьбой очажной деревянный столб. Место против очага считается самым почетным. Здесь по обычаю должно стоять кресло старшего в семье мужчины — главы дома. Правая сторона от очага предназначена для мужчин; левая — для женщин, тут же находятся и примитивные орудия труда женщин: ткацкий станок и прялка.

Еще и до наших дней в наиболее глухих осетинских селах не совсем забыто почитание очаговой цепи как фамильной святыни. В старое же время из-за кражи или оскорбления очаговой цепи могла возникнуть кровная месть. Огонь, который в старину добывался с таким трудом, объединял вокруг себя, перед очаговой цепью и котлом, всю семью, и являлся знаком благополучия и силы того рода, который собирался вокруг него и получал свет, тепло и пищу.

Следы родового быта, то-есть такого общественного устройства, когда вся семья сознавалась как единица, спаянная общими экономическими интересами, ясно прослеживаются при нашем обзоре осетинского ходзара.

Осетинская девушка, выходя замуж, переходит в другой род. Поэтому, прежде чем вывести невесту из родного дома, дружко трижды обводит ее вокруг очага. Перед выездом невесты от родителей жених обязан уплатить особую пеню, так называемый «путь из деревни», тому селу, откуда он берет девушку. При вступлении молодой в дом мужа опять происходит троекратное обхождение очага, а дружко ударяет шапкой по цепи.

Обход этот совершается обязательно в направление от женской половины к мужской, так как в состав рода принимается новый член — молодая. Для молодых в доме отводится особый угол, откуда они не выходят целую неделю.

По сохранившемуся еще кое-где поверью каждый дом имеет своего духа-покровителя бынаты-хицау, а так как все домашнее хозяйство находится в руках старшей в семье женщины, то и бынаты-хицау, как покровитель домашнего благосостояния, обычно связывается с женской половиной жилища: местом его обитания считается кладовая, которая бывает устроена на женской стороне, или угол в женской половине ходзара.

Все эти старые обычаи конечно забываются, идут на убыль, особенно теперь, с ломкой старого быта и насаждением просвещения. Тем не менее ходзар, который мы взяли в качестве примера, с четкостью документа сохраняет нам черты уходящего быта, в своей основе связанного с глубокой стариной.

Черты старины в современном быту вообще характерны для Кавказа с его величественными горами, замыкающими человека от культурных веяний и помогающими сохранить то, что в других, местах давно уже исчезло.

Примечания

1

Перекачка воды в бортовые цистерны применяется для достижения крена, отчего раскачивающееся судно ломает бортами лед вокруг себя.

2

Термин «на траверсе» означает — в направлении, перпендикулярном к линии курса судна (из точки его нахождения).

3

Картушка — круг, на котором нанесены деления компаса.

4

Румбами называются деления компаса. Слова «на румбе» означают, что судно находится на курсе, указанном рулевому.

5

«Пожалуйста, пищей помогите».

6

Яичный коньяк — напиток, приготовляемый из коньяка и растертых с сахаром яичных желтков.

7

Радио-гониометром называется прибор, позволяющий определить направление на станцию, с которой получен позывной сигнал. Если такие сигналы получаются с двух станций, находящихся в разных точках, то показания радио-гониометра дают вершину угла (пересечение двух направлений), определяющую местонахождение воздушного судна.

8

Понтремоли так же, как и все его спутники, находившиеся в момент аварии в килевом коридоре «Италии», исчез вместе с дирижаблем, поднявшимся в воздух после отрыва главной гондолы.

9

Норвежское промысловое судно, зафрахтованное итальянцами для спасательной экспедиции.

10

А. Д. Алексеев, летчик-наблюдатель, — человек огромного роста.

11

Атавизм — возвращение особи к состоянию, уже пройденному ее предками на пути эволюционного совершенствования данного вида животных или растений, — вырождение.

12

Широкополая спортивная шляпа.

13

Дядя Сам — шутливое прозвище североамериканцев, которым часто олицетворяются и САСШ в целом.

14

Генерал Грант (1822–1885) участвовал в войне северных промышленных штатов с южными земледельческими (1861–1865), на стороне северян. Северяне требовали освобождения негров; южане-рабовладельцы отстаивали свои права на дешовую рабочую силу рабов. Грант одержал над южанами ряд крупных побед и в 1865 г. принудил к капитуляции генерала южан Ли со всей его армией. Впоследствии Грант был выбран президентом CACШ.

15

Casus belli (по-латыни) — причина войны;, яблоко раздора.

16

Alibi (юридический термин) — доказательство невиновности, основанное на том, что обвиняемый во время совершения преступления находился в другом месте.

17

Инкриминировать — обвинять в преступлении, вменять в вину.

18

Ex capite (лат.) — вообще.

19

Versus (лат.) — против.

20

Прецедент — явление, аналогичное данному, имевшее место в прошлом; ссылкой на прецедент часто мотивируют то или иное решение в суде и дипломатии.

21

Репарации — возмещение убытков.

22

Шериф — высшая исполнительная власть округа в Соединенных Штатах. Избирается на определенный срок.

23

Г. Стэнли и Д. Ливингстон — известные путешественники по Африке во второй половине прошлого столетия.

24

Танганайка — большое озеро в центральной части Экваториальной Африки.

25

Килиманджаро — самая высокая гора в Африке (6000 метров), представляющая собой давно потухший вулкан. Вершина покрыта глетчерами и вечными снегами.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1928 № 11

СОДЕРЖАНИЕ:

Вниманию подписчиков!

ЭПОПЕЯ «КРАСИНА»

МЕЖДУ МОРЕМ И ПУСТЫНЕЙ

РАК-ОТШЕЛЬНИК

КАК ЭТО БЫЛО

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ПЛОСКОНОГИХ

«СЛЕДОПЫТ» НА ПОМОЩЬ Т. КУЛИКУ

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

«ЗООПАРК» В КРАТЕРЕ ВУЛКАНА

ГИБЕЛЬ ВЯЗА В ЕВРОПЕ

БОБРЫ В СССР

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

ОБО ВСЕМ И ОТОВСЮДУ

ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫЕ

КЛЕЙМЕНЬЕ ЖИВЫХ КИТОВ

ЛЕСНЫЕ ПОЖАРЫ В МЕКСИКЕ

В ПОИСКАХ КАУЧУКА

ПЛОВУЧАЯ ФАБРИКА

«ПОЕЗДА ХОДЯТ ТОЛЬКО В ДОЖДЛИВЫЕ ДНИ»

КАКОЙ МАТЕРИАЛ ДЛЯ БЕЛЬЯ ГИГИЕНИЧНЕЕ

РАСТЕНИЕ, КОТОРОЕ СОХРАНИТ СССР МИЛЛИОНЫ РУБЛЕЙ

ПРОРАЩИВАНИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНИХ СЕМЯН

ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ!

ГАЛЛЕРЕЯ НАРОДОВ СССР

Примечания