Джузеппе Томази ди Лампедуза

Леопард

Новеллы

Серия «Азбука Premium»

Giuseppe Tomasi di Lampedusa

IL GATTOPARDO

Copyright © Giangiacomo Feltrinelli Editore, Milano, 1969, 2002

First published by Giangiacomo Feltrinelli Editore in 1968

Preface to IL GATTOPARDO

Copyright © 2006, Gioacchino Lanza Tomasi

I RACCONTI

Copyright © Giangiacomo Feltrinelli Editore, Milano, 1961, 1988

First published by Giangiacomo Feltrinelli Editore in 1961

Preface to I RACCONTI

Copyright © 2014, Gioacchino Lanza Tomasi

All rights reserved

© Е. Дмитриева (наследник), перевод, 2017

© И. Заславская, перевод, 2017

© М. Заславская, перевод, 2017

© Г. Киселев, перевод, 2017

© Е. Солонович, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Леопард

Предисловие

Джузеппе Томази ди Лампедуза не смог подписать свои произведения в печать. В апреле 1957 года у него диагностировали рак легких, а в конце мая он, лелея последнюю надежду, отправился в Рим, где и умер 23 июля. Целый год он перед этим пытался издать «Леопарда». Представил роман в «Мондадори», но его отвергли; тогда обратился в «Эйнауди» и за несколько дней до смерти получил еще одно письмо с отказом. Однако писатель твердо верил в ценность своего романа. Перед отъездом в Рим он оставил два завещательных письма: одно – жене Александре (Лиси) фон Вольф Штомерзее[1], другое – мне, своему приемному сыну[2]. Тридцатого мая он еще написал Энрико Мерло[3]. Письмо к Энрико и завещательное письмо ко мне были обнаружены в 2000 году Джузеппе Бьянкьери, племянником княгини, в томе «Путешествий капитана Кука». Княгиня усвоила от мужа привычку использовать книги как хранилище тайных бумаг. Бывало, супруги таким образом теряли документы и деньги: забыть, в каком томе они припрятаны, было в те времена все равно что нынче забыть пароль.

К письму Энрико Мерло прилагалась машинописная копия романа с кратким описанием переписки реальных и романных персонажей. Указания для всех однотипные, кроме Танкреди, внешность которого он якобы списал с меня, а политический портрет – с двух сенаторов, Франческо и Пьетро Ланца ди Скалеа. Франческо был в изгнании в Тоскане, а после Объединения королевским указом был назначен сенатором; придерживался умеренно левых убеждений и безуспешно баллотировался на выборах мэра Палермо. Сын его Пьетро был военным министром в кабинете Факты и министром колоний в первом кабинете Муссолини. Профессиональный политик, замминистра во время Ливийской войны, он из умеренно левых переметнулся к правым. Все это соответствует тому, что напишет Томази в неоконченной главе «Леопарда», озаглавленной «Канцоньере дома Салина»: «Танкреди был еще слишком молод, чтобы добиваться каких-либо определенных постов в политике, но благодаря деятельному нраву и недавно нажитым деньгам он сделался востребован повсюду и активно придерживался весьма выгодной позиции „крайне левого в стане крайне правых“ – великолепного трамплина, который впоследствии позволил ему совершить восхитительные и снискавшие восхищение кульбиты; однако интенсивную политическую деятельность он умело скрывал за беззаботной легкостью речей, примирявшей его со всеми».

Во времена, когда все писали от руки, объем корреспонденции измерялся величиной сложенного вчетверо листа. Его исписывали до края и зачастую последнюю фразу и подпись приходилось располагать поперек. Для автора, объясняющего образованному, сведущему сицилийцу смысл своего романа, письмо Мерло следует считать лаконичным. Это явный образец «understatement»[4], пример этики и эстетики того времени.

N. H.[5]

Барону Энрико Мерло ди Тальявиа

30 мая 1957

Дорогой Энрико!

В кожаном пакете ты найдешь отпечатанный экземпляр «Леопарда». Прошу тебя обращаться с ним осторожно, поскольку это единственный экземпляр, который у меня остался.

Прошу также прочесть его со вниманием, ибо каждое слово в нем взвешенно и о многом сказано не прямо, а лишь намеком.

Мне думается, роман представляет определенный интерес, коль скоро в нем повествуется о том, как сицилийский аристократ в момент кризиса (и речь не только о кризисе 1860 года) реагирует на происходящее, как углубляется упадок семьи вплоть до полного разложения; и все это показано изнутри, при некоем сопереживании автора и безо всякого злорадства, в отличие от «Вице-королей»[6].

Излишне говорить тебе, что «князь Салина» и есть князь ди Лампедуза, мой прадед Джулио Фабрицио; все в нем реально: стать, математика, напускная ярость, скептицизм, жена, мать-немка, отказ занять пост сенатора. Падре Пирроне – также личность подлинная, включая имя. Но, похоже, я нарисовал их умнее, чем они были на самом деле.

Танкреди внешне и манерами похож на Джо, а по характеру это смесь сенатора Скалеа и Пьетро, сына его. Анджелика – не знаю, кто такая, но учти, что имя Седара созвучно названию «Фавара».

Доннафугата как селение – это Пальма, как дом – Санта-Маргарита. Мне очень дороги две последние главы: смерть дона Фабрицио, который всю жизнь был один, несмотря на жену и семерых детей; вопрос о наложении печати на все реликвии абсолютно истинный, я сам тому свидетель.

Сицилия такова, какова есть, – и в 1860 году, и ранее, и всегда.

Думаю, все вместе не лишено некой печальной поэтики.

Я нынче уезжаю; когда вернусь – не ведаю; захочешь написать, направляй письма для меня:

Синьоре Бьянкьери

Виа Сан-Мартино делла Батталья, 2

Рим

С наилучшими пожеланиями,

твой

Джузеппе

[На обороте конверта:

Обрати внимание: пес Бендико́ – очень важный персонаж, практически ключ ко всему роману.

Завещательное письмо может быть полезно для понимания глубины писательского таланта. Оно составлено в стиле таких писем, но в то же время выдает доверительные и сердечные отношения с адресатом и свидетельствует о тщательном выборе слов и построении фраз. Не иначе, сказалось чтение Стендаля.

Для Джо

Май 1957

Дорогой Джоитто!

Хочу, чтобы и после того, как опустится занавес, дошел до тебя мой голос, хочу, чтобы ты знал, как благодарен я тебе за утешение, которое давало мне твое присутствие в эти последние два-три года моей жизни, такие тяжкие и темные, что, не будь тебя и милой Миреллы[7], они стали бы воистину трагичными. Наше существование – Лиси и мое – совсем было иссушено тревогами и старостью, когда вы, с присущей вам нежностью и трогательной заботой, озарили нашу мрачную обитель.

Я очень люблю тебя, Джоитто, и думаю, что, даже будь у меня сын, я и его не смог бы любить больше, чем тебя.

<…>

Такого рода письма обычно заканчивают тем, что просят прощения за все, в чем провинились, но я, сколько ни копался в памяти, не смог припомнить какой-либо вины перед тобой. Если же в твоей памяти осело что-то в этом роде – знай, это было невольно, и я тем не менее прошу у тебя прощения.

Еще хочу обратиться к тебе с просьбой: попытайся напечатать «Леопарда». Передай Джованне, Казимиро и Лучо[8], что я им очень, буквально очень благодарен за постоянную доброту, которую всегда находил у них; Пиана – один из немногих оазисов света в непроглядной пустыне моих последних лет. Скажи им, что я прошу их перенести на тебя и Миреллу ту привязанность, какую они, возможно, питали ко мне.

Прошу тебя также прочесть мое письмо к Лиси.

Засим прощаюсь, обнимая тебя и Миреллу с безграничной любовью и от всей души желая счастья вам обоим.

В те же самые дни конца мая он написал завещание с сопроводительной надписью: «Последняя воля частного порядка. Завещание вложено в отдельный конверт».

Из текста можно понять, что человек уверен в скорой смерти.

Настоятельно желаю, чтобы о моей смерти не упоминалось ни в печати, ни где бы то ни было. Похороны должны быть обставлены как можно проще и проведены в неурочный час. Просьба не возлагать никаких цветов, и пусть на церемонии присутствуют только моя жена, мой приемный сын и его невеста.

Желаю, чтобы жена или сын письмом известили о моей смерти инженера Гуидо Лайоло[9] (руа Эверландиа, 1147, Сан-Паулу, Бразилия).

Желаю, чтобы было сделано все возможное для опубликования «Леопарда» (рукописная копия, единственно годная для печати, содержится в оставленной толстой тетради); сие, разумеется, не означает, что роман должен быть опубликован за счет моих наследников; это было бы для меня крайне унизительно.

По выходе из печати экземпляры с посвящением следует направить нижеперечисленным лицам: синьоре Ильяшенко[10], Лолетте[11], дяде Пьетро[12], Коррадо Фатте[13], семейству Пикколо, Франческо Аньелло[14], Франческо Орландо[15], Антонио Паскуалино[16] и инж. Гуидо Лайоло. А также адв. Боно[17], Убальдо Мирабелли[18] и синьору Аридону[19].

Прошу прощения у всех, кому мог нанести обиду, и со всей открытостью заявляю, что не держу в душе зла ни на кого, даже на тех, кто упорно пытался причинить мне ущерб и унижение.

Заявляю также, что из ныне живущих люблю только мою жену, Джо, Миреллу. И прошу не оставить заботами мою Поп[20], к которой я очень привязан.

Похоже, больше сказать нечего, если я что-то забыл, мои наследники наверняка поймут это по букве и духу моей последней воли.

Джузеппе Томази ди Лампедуза

Палермо, 24 мая 1957

Последнюю волю частного порядка было решено включить в издание переписки писателя с женой, коль скоро в ней содержатся и слова, вносящие ясность в многочисленные вопросы относительно текста «Леопарда», утвержденного автором.

В 1926–1927 годах Лампедуза время от времени писал критические статьи о французской истории и литературе в ежемесячном генуэзском журнале «Ле опере э и джорни»; к этой деятельности он вернулся в 1954-м. «Спячка» писателя длилась до совещания, состоявшегося в Сан-Пеллегрино-Терме летом того года. Он сопровождал туда кузена Лучо Пикколо, который, по представительству Эудженио Монтале, вошел в Курзал республики словесности. При ближайшем рассмотрении республика не показалась Джузеппе сонмом полубогов. Далеко не все гении, собравшиеся в Сан-Пеллегрино, создали что-то весомое в литературе. Поэтическое творчество и удача Лучо Пикколо, два дня в Сан-Пеллегрино, вне привычного затворничества, послеобеденные лекции для Франческо Орландо, который в те годы тоже писал стихи и прозу, стали стимулами деятельности. Уже в конце 1954-го Лампедуза взялся за перо и в оставшиеся ему тридцать месяцев жизни писал каждый день, невзирая на неудачи, уготованные ему судьбой. Когда он умер в июле 1957-го, у него в загашнике уже был второй роман – «Слепые котята»; и, возможно, одна или более дописанных глав «Леопарда».

Роман вышел осенью 1958-го под редакцией Джорджо Бассани, и подлинность текста не подвергалась сомнению до 1968 года, когда Карло Мушетта, преподаватель итальянской литературы в Катании, объявил о том, что обнаружил сотни расхождений, и даже значительных, между рукописью и напечатанным текстом. Тогда-то и возникла проблема подлинности издания Бассани, а также достоверности различных источников. Об этом написал Франческо Орландо в своих «Воспоминаниях о Лампедузе»[21]. Как утверждает Орландо, существуют три версии «Леопарда», отредактированные автором для представления издателям. Первая, рукописная, собрана в нескольких тетрадях (1955–1956), версия в шести частях, перепечатанная на машинке Орландо и выправленная автором (1956), переписанный в 1957 году автограф в восьми частях с пометой на титульном листе: «Леопард» (полная версия) – его автор доверил мне перед отъездом в Рим.

Из трех версий первую, конечно, нельзя считать окончательным текстом. Рукописные тетради, с которых автор диктовал печатающему Франческо Орландо, до сих пор не найдены среди семейных бумаг; к тому же и машинописная версия подверглась редактуре, перед тем как в мае 1956 года автор пытался найти издателя. Сначала пять, затем шесть частей, напечатанных на машинке, были направлены графу Федеричи из «Мондадори» с сопроводительным письмом Лучо Пикколо. Таким образом, машинописный текст удостоился авторизации писателя, хотя и временной. Он тщательно выправлен и содержит несколько добавленных автографов: нумерацию страниц и частей; предваряющие каждую часть указания на место действия; месяц и год происходящего; замену некоторых слов. Исследование машинописной версии подтверждает мои воспоминания о порядке работы над романом. Приступая к нему, Лампедуза сказал мне: «Это будут двадцать четыре часа жизни моего прадеда в день высадки Гарибальди»; но спустя некоторое время передумал («Я не смогу написать „Улисса“») и решил обратиться к повествованию, в три этапа охватывающему четверть века: 1860-й – высадка в Марсале; 1885-й – смерть князя (подлинная дата смерти прадеда – не знаю почему – была перенесена на два года раньше, на 1883-й); 1910-й – конец всего. Из машинописного варианта следует, что «Смерть князя» изначально была в третьей части, а «Конец всего» – в четвертой, заключительной. Я уверен, что «Воспоминания детства» были начаты после «Леопарда»: возможно, обилие воспоминаний, вызванных к жизни воссозданием Санта-Маргариты, настоятельная необходимость записать их привели к выходу материала за рамки задуманной схемы.

По мере продвижения работы писателя обуяли коммуникативные волнения. Из его блокнота 1956 года я приведу записи в те дни, в которые упоминается «Histoire sans nom»[22] – так он говорил о романе, прежде чем назвать его «Леопардом». Это частные заметки, в которых обнажены огорчения и увлечения.

22 февраля – С утра светит солнце. Вечером ясно и холодно. В 18:30 ‘the boys’[23]. Джоитто дарит мне Лопе де Вега. Вместе с ним читаем «La moza de cántaro»[24]. Написание романа.

28 февраля – Погода улучшается, почти хорошая. У «Массимо» [первым заведением утренней прогулки была кондитерская «Массимо»] Аридон, которому читаю письмо дяди Пьетро. Внезапное явление Лучо. Есть внушающие надежду новости насчет Виа Бутера. В М. [ «М.» писатель называл кондитерскую «Маццара», куда заходил около десяти] сначала Фатта после возвращения Лучо, потом Аньелло и, наконец, долгожданный Джоитто. С ним и Лучо чудесный и веселый обед у «Ренато». Дома в 16:00. Не явился Орландо. В 18:30 приходит Джо для анализа моих мучений с князищем.

29 февраля – Погода средняя с уклоном к хорошей. Перед уходом звонок Коррао[25]. После «Массимо» иду в палаццо Мадзарино[26] (на вторую встречу с Лучо, который еще в Палермо). С Джо отправление поездом в 10:40. Приезжаю в Сант’Агату и в 13:15 – в Капо-д’Орландо. Дом заброшен, населен лишь новым телескопом и глобусом. Немного погодя прибывает Лучо. После обеда долгий сон Джоитто, а после полдничного молока чтение моей «Histoire sans nom», продолженное после ужина. С переменным успехом, без особого энтузиазма.

1 марта – Погода чудная. Капо-д’Орландо. В 18:00 приходит Данеу[27], остается ужинать и уходит в 21:15. Вечером перечитываю перед большой публикой.

7 марта – У М. Аридон. Потом долго пишу «Histoire sans nom». В 18:30 Джо и Мирелла. И он, и она говорят мне об Аньелло. Ужин с «boys» в пиццерии. Похоже, Мирелла сильно жалуется Лиси на Джо и даже грозится оставить его.

8 марта – Утром погода прекрасная, к вечеру дожди и грозы. У М. Аридон. Потом заканчиваю «Histoire sans nom». В 18:50 Орландо, которому читаю то, что написал сегодня.

17 марта – На улице туманно, но приятно и тепло. У «Массимо» Аридон. В М. Коррадо Фатта. В 16:00 Орландо, которому читаю много Томази и мало «Вертера». В 19:00 (с опозданием) «the boys», которые приносят мне – она трагедии Делла Валле, а он галстук. У Миреллы лекция о Ренессансе; Джоитто хотел бы почитать со мной Гонгору, но терпит чтение Томази. Оба невероятно доброжелательны.

Следующие заметки относятся к редактированию машинописного текста.

16 июня – В М. Джо с плохими вестями относительно здоровья матери Миреллы. В 15:30 отъезд Лиси в Рим. В последний момент прибегает Джо попрощаться. С ним у Орландо, где копирую рукопись. В 18:30 Джо приходит домой («Las famosas asturianas»[28]). Вечером чтение 1-й гл. «Леопарда» синьоре Ильяшенко, которая ничего не понимает.

26 июля – В 15:00 у Орландо копирование «Леопарда». В 17:30 в клинике Ното повторное лечение носа. В 21:00 приходят «the boys», и мы идем ужинать в «Спано», а Лиси – на виллу Иджеа, куда ее пригласил «Ротари» вместе с членами «Сороптимиста». После ужина тоже идем на виллу Иджеа забирать Лиси, а после у Ло Монако[29].

23 августа – В 11:15 иду к Орландо копировать последнюю часть «Леопарда». В 13:30 с Орландо обедаю в «Кастельнуово», потом продолжаем и заканчиваем работу в 17:50. Приходит Джо и отвозит меня домой на машине.

Машинописную копию в те месяцы он также читал дома у Беббуццо Сгадари и давал ее почитать друзьям, среди которых Коррадо Фатта и моя мать[30]. Никто не углядел в нем великого романа, и все в особенности отмечали несоответствие реальным событиям в Палермо былых времен, некую смесь увеселения и отвращения. Только то, что не касалось непосредственно Палермо, принимали благосклонно: встречу с шевалье и смерть князя. Лишь Лиси и отчасти моя мать, не разделявшие местных пристрастий, с самого начала оценили литературные достоинства романа.

8 июня 1956 года в письме свояченице Лолетте Бьянкьери, поблагодарив ее за том Аполлинера, Лампедуза упоминает о написанном романе и надеждах на благополучный исход первой попытки опубликования.

Переходя от Аполлинера к автору низшего уровня, рад тебе сообщить, что моего «Леопарда» (он теперь так называется) Лучо Пикколо отправил в «Мондадори». К нашему величайшему удивлению, обратной почтой пришел ответ в весьма благожелательном тоне, с благодарностью Лучо за представление в издательство столь интересного опуса и с обещанием непременно напечатать его, правда не сразу, а через довольно продолжительное время, ввиду множества предыдущих обязательств. Должен признаться, что мое достойное порицания тщеславие удовлетворено.

Я написал пятую часть, которую помещу между званым обедом в Доннафугате и смертью князя. Там дон Фабрицио предстает на охоте вместе с органистом и излагает свои суждения о политике и о том, как переменился Танкреди. Есть весьма изящные пассажи, но далеко не все. Если мой друг Орландо, который сейчас очень занят подготовкой к экзаменам, выкроит время перепечатать этот кусок, я тебе пришлю его с Лиси; в рукописном виде он нечитабелен. Вы с Лиси решите, надо ли сообщать об этом дяде Пьетро или нет.

Другие письма к жене с июня по ноябрь 1956 года свидетельствуют об интенсивности работы над романом. И в самом деле, «Леопард» был написан в крайне сжатые сроки, как будто Джузеппе спешил сразу перенести свои мысли на бумагу.

Пятница, 29 июня 1956

Лиси

…Je me félicite pour le succès scientifique que je communiquerai comme tu le veux. «After having both been the „scourge of the Woermannscher Partei…“ we are on the way of being both „the scourge of Italian publishers“». Quant à moi je suis en train d’écrire un épisode qui sera le numero 4: il sera suivi par un № 5 (tentative d’adultère de Angelica étouffé par la Principessa pour l’honneur de la famille et l’affection pour Tancredi). Comme ça ce sera un véritable roman et «basta». Ce que j’ai écrit depuis ton départ (première visite de Angelica après ses fiançailles, arrivée nocturne de Tancredi en coupé) n’est pas très mal: malheureusement, poétique[31].

Воскресенье, 8 июля 1956

Лиси

…Moi aussi j’ai été pris par un raptus pour mon «Gattopardo». La nuit passée j’ai travaillé jusqu’à 3 heures de la nuit. Il s’agissait de faire comprendre en six lignes toutes les significations historiques, sociales, économiques et galantes du premier baiser (public) de Tancredi à sa fiancée Angelica. Je crois que cela n’est pas trop mal venu. Le chapitre est presque fini; il sera très long: je n’ai plus qu’à écrire la conversation de don Fabrizio quand on vient lui proposer de devenir sénateur.

Ecris-moi et donne-moi des nouvelles entières et authentiques. Moi aussi avec affaires, mal au dos, «boys» et «Gattopardo», je me sens très fatigué.

Mille et mille bons baisers de ton M.[32] qui t’aime[33].

Понедельник, 9 июля 1956

Лиси

…Demain j’irai chez Orlando pour faire taper le nouveau chapitre du «Gattopardo». Je pense que c’est le meilleur; la première partie est ennuyeuse mais j’ai essayé d’y mettre des tas d’idées sociales: la deuxième (les amours assez poussés de Tancredi et Angelica, leur voyages de découverte dans l’immense palais de Donnafugata) est très vive, pas trop mal écrite comme style, mais je crains, d’un «snobisme» aigu, et peut-être un peu trop poétique. Le spectacle perpétuel des «goings on» des «boys» a produit en moi un attendrissement pour les «goings on» de Tancredi et Angelica. Que dis-tu de la partie nouvelle que je t’ai envoyée?

Vois le médecin! Et n’oublie pas

ton M. qui t’aime

et qui t’envoie mille baisers[34].

Среда, 11 июля 1956

Лиси

…Mon «Gattopardo» est «practically» fini. Demain il sera aussi fini de taper. Il fait affreusement chaud.

Mille et mille baisers affectueux et amoureux

de ton M. qui t’aime[35].

Четверг, 29 ноября 1956

Лиси

…Pendant que j’écrivais cette lettre-ci, chez Mazzara l’avocat Bono est venu pour me rendre le manuscrit du «Gattopardo». Il était secoué par le plus violent enthousiasme: il m’a dit que jamais dans un livre il n’avait eu la sensation plus précise de la Sicile avec son grand charme et ses grands défauts. Il dit aussi que c’est d’une actualité brûlante et il prédit un grand succès de curiosité et de vente. A travers tout ceci on comprenait qu’il était surtout étonné parce que, évidemment, dans le tréfonds de soi-même, il me croyait un âne[36].

Перипетии с публикацией придали новый оборот романтическому мифу непонятого гения. Дело в том, что читатели «Мондадори» и сам Элио Витторини, который проглядел машинописный экземпляр сперва для «Мондадори», а потом уже внимательно прочитал его для «Эйнауди», совершили громадную, не столько критическую, сколько коммерческую, ошибку, ибо признавали талант автора «Леопарда». Личный ответ Витторини застал Джузеппе Томази в Риме. «Отзыв неплохой, но печатать не будут», – сказал он мне накануне смерти. Если Витторини как литератор был способен усмотреть в Томази противника, которого следует опасаться, то как человек он, безусловно, не встал бы на его защиту. Однако он не воспрепятствовал решительно изданию «Леопарда», а посоветовал «Мондадори» взять его на заметку, но, как рассказал мне Витторио Серени, к несчастью, некий дежурный бюрократ, вместо того чтобы ответить автору предварительным письмом, взял и вернул рукопись, отделавшись общими фразами. Восемнадцать месяцев, прошедших с момента отправки рукописи Элене Кроче, которая передала ее Джорджо Бассани, тогдашнему редактору «Фельтринелли», и до выхода романа в издательской серии «Контемпоранеи», были бы не столь уж долгим сроком, не окажись смерть быстрее. Это скорее человеческая, чем литературная трагедия.

В марте 1958 года Джорджо Бассани приехал в Палермо по следам «Леопарда». Рукопись была уже набрана, включая эпизод бала, который в машинописном и отредактированном виде передала ему княгиня. Бассани подозревал, что текст неполон и, возможно, неточен, оттого и нанес визит на Сицилию с целью добраться до источников. Я вручил ему рукопись 1957-го. По ней он кое-что выправил в корректуре семи уже набранных частей и полностью заменил пятую часть («Вакация падре Пирроне»). Княгиня не вручила ему это сельское интермеццо: полагаясь на устное высказывание автора, она сочла нужным изъять этот эпизод из романа. Таким образом, «Леопард» в первом издании «Фельтринелли» (1958) целиком сделан по машинописной копии, за исключением «Вакации падре Пирроне», выверенной по варианту рукописи 1957-го (переходя от машинописного экземпляра к последней рукописной копии, автор внес тысячи исправлений и дополнений, которые Бассани во многом учел в своем издании); было также вставлено аннотированное оглавление отдельных частей; редактор решительным образом пересмотрел пунктуацию оригинала. С этого издания делались также первые переводы, в том числе перевод Арчибальда Колхуна.

До 1968 года, когда роман был переведен, можно сказать, на все языки и вышел фильм Лукино Висконти, издание Бассани никто не оспаривал. Но в 1968-м Карло Мушетта заявил, что опубликованный текст до некоторой степени переписан Бассани. Мушетта получил от Бассани ксерокопию рукописи и обнаружил множество расхождений. Они не меняли сути романа, однако мы сочли уместным осуществить издание по рукописи 1957 года. Оно вышло в 1969-м и стало стандартным изданием на итальянском языке. Как мы теперь знаем, именно на него и указывает последняя воля автора.

Если, как подтверждает письмо, адресованное Энрико Мерло, историческая канва романа сформирована совершенно точными генеалогическими и топографическими данными, еще более ощутимы вкрапления из основательно изученной современной дневниковой литературы; в частности, внешние проявления Танкреди, его пылкую приверженность революции можно найти в «Трех месяцах палермского викариатства» Франческо Бранкаччо ди Карпино[37]. И это один из наименее героических образчиков гарибальдийской дневниковой литературы. Бранкаччо и его друзья относились к революции 1860 года так, как нынче юноши из хороших семей относятся к треску сверхмощных мотоциклов: приключения, бои, никакой дисциплины; а в случае Бранкаччо книга – это возможность причислить к своим закадычным друзьям бо́льшую часть сицилийских титулованных особ, которых далеко не мало. Но реальность Бранкаччо столь искусственна, сколь эмпирична реальность Лампедузы. Такие фразы, как «Я вернусь с триколором», могли быть вложены в уста Танкреди, по мнению Бранкаччо, ибо автор «Леопарда» всегда чувствовал настоятельную необходимость разоблачать эмфазу как оппортунизм. Когда Танкреди и Анджелика выступают в политике от первого лица, они являются единственными персонажами, выстроенными вне хроники и памяти, но у такого упрямого прагматика, как Лампедуза, этот опыт незаменим. Лампедуза был вполне способен обустроить пошловатые, но правдивые дневниковые записи своего деда Джузеппе Томази (там мы находим день, посвященный чтению Розария и благочестивым занятиям, а также страсти к лошадям и – скажем прямо – серости первенца Паоло); то был вполне достоверный опыт, в отличие от бретерской лихости Бранкаччо. Когда ею пронизано поведение Танкреди, Лампедуза позволяет себе выразить свое отношение авторской ремаркой. Эти звуки режут слух великого реалиста своей фальшью, и он считает своим долгом откреститься от нее. В этом смысле вспоминается предложенное Моравиа сопоставление «Леопарда» с «Исповедью итальянца»[38]; оба романа с ностальгической грустью повествуют о закате культуры, но Лампедуза подает сигнал тревоги, едва описательность уступает место показухе, тогда как Ньево на протяжении целых глав предается риторике, посвященной родине и любви. С литературной точки зрения Ньево – великий гражданин Венето и никуда не годный итальянец. А Лампедуза, чей роман разрушил культ Объединения, подобно тому как «Мои темницы»[39] разрушили ныне оплакиваемые блага австрийского правления, всегда был настороже. Риторика Рисорджименто была ему, разумеется, более ненавистна, нежели идеология Рисорджименто, которую он так или иначе разделял (как истинный последователь Стендаля, он не мог не восхищаться идеологиями действия и втайне был приверженцем всех революций, включая Октябрьскую); но, подвигнутый обстоятельствами повествовать о рождении итальянской нации с точки зрения не оправдавшей себя идеологии, Лампедуза пытается литературными средствами компенсировать упадок вкуса, который неизбежно влечет за собой любая идеология.

Вдобавок Бранкаччо порой не гнушается театральными декорациями. К примеру, песню «La bella Gigougìn»[40] у Бранкаччо поют гарибальдийцы, захватившие Милаццо; в «Леопарде» же ее уныло распевают агитаторы в день плебисцита; исторические сантименты Лампедуза допускает лишь в ироничном ключе; песня, поданная Бранкаччо как гимн национального согласия, в Доннафугате становится очередным символом непримиримости сицилийцев и захватчиков. Положительные эмоции сводятся к схемам и крайне редко проникают в дотошное описание того царства одушевленных и неодушевленных ископаемых, которому Лампедуза уподобляет Сицилию. В открытии Бассани и отвержении Витторини не содержится литературного протеста. Бассани и сам считается анатомом побежденных, но неприятие трансцендентности, в том числе и на идеологическом уровне, безмерно раздражает тех, кто уверен, что вносит вклад в мировой прогресс.

Вопрос о подлинности текста «Леопарда» не был полностью закрыт изданием, соответствующим рукописи 1957 года. Самый популярный послевоенный итальянский роман стал излюбленным объектом исследования некоторых филологов, которые обнаружили сорок девять расхождений рукописи с напечатанным текстом. (Расхождений, впрочем, незначительных, не препятствующих пониманию романа.) В 1995 году в «Мондадори» вышел «Меридиан Лампедузы», куда вошли все его литературные произведения. В нем содержится изначальный, впоследствии вымаранный автором фрагмент четвертой части, о котором напомнил Франческо Орландо в своих «Воспоминаниях о Лампедузе». В стиле «Оглавления» он бы мог быть назван «Дон Фабрицио и Бендико́». Этот фрагмент был включен в «Тетрадь № 7 первой редакции», которая обнаружилась в библиотеке писателя в Палермо. Здесь он приводится в приложении как «Фрагмент А».

В 1998 году Джузеппе Бьянкьери, приводя в порядок бумаги тетушки, княгини Александры, наткнулся на различные рукописные и машинописные материалы, связанные с «Леопардом», среди которых был известный мне фрагмент другой части романа. Он приводится в приложении как «Фрагмент Б» и носит авторское название «Канцоньере дома Салина». Из уцелевшего текста никоим образом не следует мотив любви дона Фабрицио к Анджелике. Но тональность «Канцоньере» призвана поведать о страсти князя, замаскированной в собрании сонетов. Лампедуза говорил мне о плане написать еще одну главу, в которой дон Фабрицио предотвратил скандал, явившись загодя в Гранд-отель «Де Пальм», где у Анджелики было назначено свидание с любовником. Дон Фабрицио перехватил любовника Анджелики, по-видимому сенатора Тассони (о связи с ним вскользь упомянуто в части восьмой напечатанного текста), и сорвал политическую и светскую засаду, которую замышляли против этой пары. «Канцоньере» датирован 1863 годом. Эта более поздняя глава должна была располагаться между «Канцоньере» и «Смертью князя», после войны 1866 года и во времена, когда Танкреди в первый раз баллотировался в парламент. Глава так и не была написана. Джузеппе поведал мне ее сюжет, забавляясь своим вымыслом относительно заговора в Гранд-отеле. Его здание было построено как особняк семейства Ингэм[41], а с тех пор как в нем обустроили гостиницу, оно стало излюбленным местом адюльтеров, и сплетни о рандеву в «Пальмах» еще бытовали в Палермо во время написания романа. Помню, как Джузеппе читал мне «Канцоньере», и даже помню, что имя Анджелики должно было фигурировать там в какой-то искусственно-риторической форме – скажем, в акростихе (вроде бы начальные буквы строк должны были складываться в слова «Анджелика моя»), завершающем «Канцоньере».

Дошедший до нас «Канцоньере» не добавляет ничего значительного к роману, к тому же он не окончен. По смыслу он был своего рода литературной шуткой, прерывающей повествование, а сонеты – не более чем экзерсисами на темы любимых Лампедузой поэтических форм, в частности на темы «Сонетов» Шекспира или – если вернуться к итальянскому стихосложению – сонетов Микеланджело. (Мнение Лампедузы о сонетах последнего было таково: сильны по содержанию, посредственны по форме.) Предшествующая им «Ода» падре Пирроне представляет собой ученую пародию на провинциальную иезуитскую культуру в связи с «делом» Пор-Рояля и догматическим легитимизмом, ратовавшим за корректное прочтение истории, которую падре Пирроне пытается изложить на свой ретроградский лад от древности до нынешних времен. Пародия опирается на «Канцонетту», сложенную настоящим падре Пирроне к годовщине свадьбы деда Джузеппе. Восхищение иезуита трагедией Расина «Береника», по причине отсутствия в ней трупов, также подвергается осмеянию. Пирроне считает «Беренику» единственной бескровной трагедией автора, тогда как Лампедуза совершенно иначе отзывается о ней в своей «Французской литературе»: «Тела целы и невредимы, разрушены лишь души», – эту ситуацию падре Пирроне по-иезуитски игнорирует. В двух сонетах отражены поэтико-культурные игры, которые вели в Капо-д’Орландо Лампедуза и Лучо Пикколо. Свидетельством этих игр служит рукописная тетрадь, где собрана бо́льшая часть стихотворений Лучо Пикколо, записанных под диктовку Лампедузой либо мной, а еще фрагмент в подражание трагедии Расина и совершенно иная, преимущественно стихотворная редакция рассказа Пикколо, впоследствии опубликованного и озаглавленного «Похороны луны». Два последних текста укладываются в категорию «wicked jokes»[42], которые были в большом ходу в Капо-д’Орландо. Двоюродные братья с наслаждением изощрялись в литературных пасквилях на друзей и знакомых.

Из этой находки явствует то, что Лампедуза в своем творчестве то и дело превращал зарисовки повседневности в сардонические сценарии и озорные шутки, которые отнюдь не были по нраву объектам насмешек, если случайно становились им известны: якобы он унаследовал это от известных своим опасным злословием сестер Куто́[43]. Язвительный характер главы, зачастую обращенный к узкому кругу знакомых писателя, и трудности стихосложения, думаю, побудили его отказаться от этого замысла. Датируется она осенью 1956 года. Перепечатанный на машинке Франческо Орландо роман в шести частях был направлен в «Мондадори», потом в «Эйнауди», потом Элене Кроче и курсировал по издательствам, в то время как Джузеппе нарастил его частью пятой («Вакация падре Пирроне») и шестой («Бал»), а также взялся за написание «Канцоньере дома Салина».

Этими находками, можно сказать, исчерпывается издательская история «Леопарда». В 2002 году «Фельтринелли» выпустило новое издание, в котором были исправлены сорок девять разночтений, найденных филологами, и в приложении напечатаны два фрагмента, не включенные в роман. Из вышеизложенного можно понять, что это издание представляет собой немало расхождений с изданием 1958-го, по которому осуществлялись переводы на основные языки; те же, что вышли после 1969 года, например перевод на китайский, соответствуют рукописи 1957-го. С 2006 года издание 2002-го является единственным переиздаваемым «Фельтринелли», по которому делаются новые переводы на немецкий и греческий, а также первый перевод на корейский.

Джоаккино Ланца Томази

Часть первая

Май 1860

«Nunc et in hora mortis nostrae. Amen»[44].

Ежевечернее чтение Розария завершилось. В течение получаса ровный голос князя напоминал Скорбные Тайны, и в течение получаса ему приглушенно вторил хор других голосов, сплетаясь в волнистую ткань, на которой золотыми цветами выделялись особенные слова – «любовь», «непорочность», «смерть». На то время, пока звучал этот нестройный хор, зал в стиле рококо, казалось, преобразился: даже попугаи, распустившие свои радужные крылья на обитых шелком стенах, выглядели притихшими, а Мария Магдалина в простенке между окнами из светловолосой, погруженной в смутные мечтания красавицы, какой она была всегда, превратилась в кающуюся грешницу.

Окончание молитвы означало возвращение к обычному порядку или, вернее, беспорядку. В дверь, через которую вышли слуги, вбежал, виляя хвостом, дог Бендико́, обиженный недавним изгнанием. Со своих мест неспешно поднимались женщины, и их скользящие по полу юбки открывали мало-помалу наготу античных фигур на молочно-белых мраморных плитах. Дольше всех оставалась закрытой Андромеда: сутана падре Пирроне, продолжавшего молиться уже в одиночестве, не позволяла ей увидеть серебряного Персея, который, перелетая через волны, спешил освободить ее и прижаться устами к ее устам.

На потолочных фресках проснулись божества. Из морей и с горных вершин сквозь малиновые и пурпурные облака к живописной Конке-д’Оро[45] устремились многочисленные тритоны и дриады, торопясь вознести хвалу дому Салина и нарушая в своем неуемном ликовании элементарные законы перспективы. Старшие боги, боги из богов – молниеносный Юпитер, мрачный Марс и томная Венера, окруженные тесной толпой меньших собратьев, с явным удовольствием поддерживали герб – танцующего на голубом поле леопарда. Они знали, что на двадцать три с половиной часа вилла опять переходит в их безраздельное владение. Обезьянки на стенах взялись за старое и уже снова строили рожи какаду.

Вслед за обитателями палермского Олимпа и смертные дома Салина спешили вернуться из заоблачных сфер. Голубоглазые девушки обменивались взглядами и школьными словечками, расправляли замявшиеся платья. Прошло больше месяца после «беспорядков» 4 апреля 1860 года[46], когда их, воспитанниц монастыря Спасителя, предосторожности ради забрали домой, и они скучали по дортуарам с балдахинами, где поверяли друг другу перед сном свои тайны. Младшие мальчики уже успели сцепиться, не поделив образок святого Франциска. Паоло, герцогу Кверчетскому, первенцу и наследнику, хотелось курить, но курить в присутствии родителей он стеснялся и только сжимал в кармане портсигар из плетеной соломки; лицо его выражало страдание и безысходную тоску, у него были все основания считать этот день неудачным: во-первых, ему показалось, что начал сдавать Гвискардо, ирландский гнедой жеребец, а во-вторых, от Фанни не было очередной записочки на фиолетовой бумаге (не смогла передать или не захотела?). Ради чего в таком случае было воскресать Христу? Княгиня резким нетерпеливым движением бросила четки в расшитый черным бисером ридикюль и взглянула своими красивыми, фанатично горящими глазами сначала на детей-рабов, потом на тирана-мужа, любовного подчинения которому безнадежно желало ее слабое тело.

Сам князь, простоявший всю молитву на коленях, в эту минуту поднимался на ноги. Пол дрогнул под тяжестью крупного тела, и в светлых глазах князя промелькнуло самодовольство от этого весьма сомнительного подтверждения его безграничной власти не только над людьми, но и над миром вещей. Он положил огромный красный служебник на стоявший перед ним стул и убрал платок, который подстилал под колени; взгляд его слегка омрачился, упав на маленькое кофейное пятнышко, посмевшее еще утром осквернить безукоризненную белизну жилета.

Массивный, но не грузный, князь отличался огромным ростом и недюжинной силой: в домах, рассчитанных на простых смертных, он задевал головой нижние розетки люстр; его пальцы сминали дукаты, точно веленевую бумагу, а в ювелирную мастерскую с виллы Салина то и дело носили чинить ложки и вилки, которые он, сдерживая за столом приступы гнева, сгибал дугой. Но те же пальцы были способны и к нежной ласке, о чем, на свою беду, не забывала его жена Мария-Стелла, и к самой тонкой работе: блестящие рычажки, колесики и кнопочки «искателей комет» – телескопов и подзорных труб, заполнявших личную обсерваторию князя под крышей виллы, знали деликатную легкость их прикосновений. Лучи закатного майского солнца добавили румянца розоватой коже и золотистого блеска светлым волосам, выдававшим немецкое происхождение дона Фабрицио по линии матери, княгини Каролины, чья надменность тридцать лет назад приводила в оцепенение развращенный двор короля обеих Сицилий[47]. И хотя светлая кожа и светлые волосы, выделяя князя среди смуглолицых брюнетов и брюнеток, придавали ему особую привлекательность, от бродившей в нем, сицилийском аристократе, закваски немецких предков в 1860 году было больше вреда, чем пользы: крутой характер, непоколебимость моральных устоев, склонность к философствованию трансформировались в гнилой среде палермского общества в самодурство, постоянные угрызения совести и презрение к родственникам и друзьям, которые, по убеждению князя, даже не пытались выбраться из застойного болота сицилийского прагматизма.

Первый (и последний) в роду тех, кто за века так и не научился сложению своих доходов и вычитанию расходов, князь обладал незаурядными способностями к математике. Найдя им приложение в астрономии, он добился общественного признания, не говоря уже о том, что эти занятия доставляли ему огромное наслаждение. Он так гордился своим аналитическим даром, что начал верить, будто звезды подчиняются в своем движении его расчетам (а может, так оно и было?) и две открытые и названные им Салина и Резвый (одна в честь родовых владений, другая в память о любимой гончей) крошечные планеты прославляют на безжизненных пространствах от Марса до Юпитера его дом, а значит, старинные фрески на вилле не столько апофеоз, сколько пророчество.

Унаследовав от матери гордыню и интеллект, а от отца чувственность и легкомыслие, бедный князь Фабрицио неизменно пребывал в недовольстве и, хотя напускал на себя вид Громовержца, безучастно наблюдал за гибелью своего сословия и собственного состояния, ничего не делая и не желая делать, чтобы изменить положение вещей.

Полчаса между вечерней молитвой и ужином были временем относительного умиротворения, и он заранее предвкушал эти минуты пусть и обманчивого, но все-таки покоя.

Следом за Бендико, который, обрадовавшись прогулке, весело бежал впереди, князь спустился по короткой лестнице в сад. Прилегавший одной стороной к дому, а с трех других огороженный стеной, сад больше напоминал кладбище, и это впечатление усиливали ровные ряды насыпей вдоль оросительных канав, похожих на могилы каких-то исхудавших гигантов. На красноватой почве сада растения росли в полнейшем беспорядке, цветы цвели как бог на душу положит, а живая изгородь из мирта по бокам аллеи скорее преграждала, чем направляла путь. Флора в глубине сада, вся в желто-черных пятнах лишайника, продолжала по привычке выставлять напоказ свои более чем вековые прелести; подушки из того же серого мрамора, что и статуя, украшавшие некогда две симметрично стоящие скамьи, сдвинулись с мест и растрескались; и лишь золотой куст акации в углу нарушал картину запустения своим неуместным весельем. Все здесь говорило о стремлении к красоте, быстро побежденном ленью.

Зажатый в четырех стенах, сад этот источал приторный запах гниющей плоти, вызывая в памяти пропитанные елеем святые мощи. Всепроникающая острота гвоздики заглушала церемонное благоухание розы и маслянистый дух разросшихся у стен магнолий; кондитерская сладость мирта смешивалась с младенчески чистым ароматом акации; от земли веяло свежестью мяты, а из апельсиновой рощи по ту сторону стены – первым альковным флердоранжем.

Этот сад мог доставить удовольствие лишь слепому: вид его был оскорбителен для глаз, зато обоняние услаждали запахи – пусть не изысканные, но сильные. Роза Paul Neyron, черенки которой князь лично привез из Парижа, выродилась. Дружно принявшись поначалу, изнежившись на тучной и ленивой сицилийской земле, обгорев под безжалостным июльским солнцем, она стала выглядеть просто непристойно: ее цветки, уже не розовые, а бланжевые, больше напоминали головки брокколи и так бесстыже пахли, что ни один французский садовод не признал бы в них знаменитый сорт. Князь сорвал цветок, поднес к носу, и ему вспомнился запах тела одной балерины из Гранд-опера в минуты их близости. Бендико, которому он тоже предложил понюхать цветок, с отвращением отскочил в сторону и поспешил на поиски более естественных запахов, исходящих от перегноя и дохлых ящериц.

Ароматы, наполнявшие сад, вызвали у князя на этот раз череду мрачных воспоминаний: «Сейчас-то здесь хорошо дышится, а месяц назад…»

И он, передернувшись от отвращения, вспомнил распространившееся по всей вилле тошнотворное зловоние, источник которого не сразу удалось определить: это был труп молодого солдата Пятого егерского батальона, раненного в бою с отрядами бунтовщиков у Сан-Лоренцо. Бедняга дополз до сада и умер под лимонным деревом. Облепленный муравьями, он лежал в густом клевере, уткнувшись лицом в кровавую рвоту, впившись ногтями в землю; под портупейными ремнями растеклись лиловатые кишки. Обнаружил его Руссо, управляющий. Он перевернул разлагающееся тело на спину, прикрыл лицо своим большим красным платком, веткой запихнул кишки обратно в живот, прикрыл рану фалдой зеленого мундира. И все это с подозрительной ловкостью, словно проделывал подобное не в первый раз. При этом он беспрерывно плевался от отвращения, правда в сторону, а не прямо на покойника. «Эти грязные свиньи, – проворчал он, – и после смерти продолжают смердеть». Вот и вся поминальная церемония по усопшему. Когда потрясенные увиденным товарищи по оружию унесли его (вернее, оттащили волоком к повозке, так что кишки вывалились снова, как набивка из разодранной куклы), к вечернему Розарию была добавлена молитва De Profundis – за упокой души безымянного солдата. Воздав таким образом должное погибшему, женщины успокоились, и больше о нем в доме не вспоминали.

Дон Фабрицио попробовал соскрести лишайники с ног Флоры, после чего принялся шагать по саду из конца в конец. Заходящее солнце удлиняло тени, так что клумбы все больше напоминали надгробные холмики. Да, об убитом больше не говорили, и в самом деле, что о нем говорить? В конечном счете солдат есть солдат, ему положено умирать за короля… Но тело со вспоротым животом постоянно всплывало перед глазами и словно молило о покое, обрести который ему было не дано до тех пор, пока князь не найдет неоспоримых доказательств, способных оправдать столь мучительный конец. Ладно, пусть умирать за кого-то или во имя чего-то в порядке вещей, но при этом необходимо знать или, по крайней мере, верить, что тот, кто умер, тоже знал, за кого или за что он отдал свою жизнь. На изуродованном лице застыл вопрос, но ответа у князя не было.

«Да за короля он умер, дорогой Фабрицио, что тут неясного? – ответил бы шурин Мальвика, если бы князь спросил его (этот Мальвика всегда выражал общепринятое мнение). – За короля, который олицетворяет собой порядок, преемственность, приличия, право и, безусловно, честь. За короля – единственного, кто способен оградить Церковь и защитить собственность – истинную цель заговорщиков».

Слова прекрасные, лучше не скажешь, они отвечают и его сокровенным чувствам, но почему тогда на сердце кошки скребут? Да, король… Он хорошо знал короля, того, который недавно умер. Теперешний – семинарист в генеральском мундире; от такого, честно говоря, мало проку.

«Это не аргумент, Фабрицио, – послышались князю возражения Мальвики, – некоторые правители могут быть и не на высоте, но от этого ничего не меняется. На идею монархии отдельные монархи не влияют».

«Ты и на этот раз прав, но согласись, короли, как носители идеи, не могут, не имеют права опускаться ниже определенного уровня, иначе со временем, дорогой шурин, пострадает и сама идея».

Сидя на скамье, князь с полной безучастностью наблюдал за тем безобразием, которое чинил на клумбе Бендико. Время от времени пес бросал на хозяина невинные взгляды, словно ждал похвалы за свой разорительный труд: четырнадцать сломанных гвоздик, поваленная загородка, засыпанная землей оросительная канава. Право, рвение, достойное истинного христианина!

– Молодец, Бендико, подойди ко мне!

Собака подбежала и ткнулась перепачканным носом в руки хозяина, прощая его за то, что он попусту отрывает ее от важного дела.

Аудиенции у короля Фердинанда…[48] Сколько их было! И в Казерте, и в Неаполе, и в Каподимонте, и в Портачи, и черт знает где еще.

Дежурный камергер, с треуголкой в согнутой руке и последними неаполитанскими сплетнями на языке, долго вел его по нескончаемым залам (прекрасную архитектуру которых уродовало убранство столь же отвратительное, как и сами Бурбоны), по тусклым переходам и запущенным лестницам, пока не привел в приемную, где уже ожидали очереди доносчики с пустыми лицами и алчные попрошайки, попавшие сюда по протекции. Камергер, с извинениями освобождая дорогу среди этого толпящегося сброда, провел его в другую приемную – небольшую комнату нежно-голубых тонов, предназначенную для придворных. После недолгого ожидания в дверь постучал лакей, и князя допустили к августейшей особе.

Личный кабинет короля был невелик и нарочито прост: на побеленных стенах портреты короля Франциска I[49] и здравствующей королевы с желчным лицом; над камином Мадонна работы Андреа дель Сарто, казавшаяся растерянной от соседства с расцвеченными литографиями третьеразрядных святых и неаполитанских храмов; на почетном месте восковая фигурка младенца Иисуса с зажженной перед ней лампадкой, а на огромном письменном столе бумаги – белые, желтые, голубые, горы бумаг в ожидании завершающего акта – личной подписи его величества (с неизменным добавлением Божьей милостью).

Сам король – за этими бумажными баррикадами. Уже стоит, чтобы не ронять достоинства, вставая при появлении князя. Большое бледное лицо, обрамленное светлыми бакенбардами, военный мундир из грубого сукна, сползающие панталоны неопределенного цвета морщат на коленях. Король делает шаг вперед, привычно протягивая правую руку для поцелуя, но тут же спохватывается:

– Салина! Благословенны глаза, что видят тебя!

Неаполитанский говор короля режет уши еще сильнее, чем говор камергера.

– Прошу ваше величество извинить меня за отсутствие придворного мундира. Дело в том, что я здесь проездом и не мог упустить случая засвидетельствовать вашему величеству свое глубочайшее почтение.

– О чем ты говоришь, Салина! Ты же знаешь, в Казерте ты у себя дома. Так что, пожалуйста, без церемоний, – отвечает король, садясь за стол и предлагая князю (с небольшим, правда, промедлением) последовать его примеру. – Как там девочки?

В вопросе таится пикантная двусмысленность, и князь решается ее обыграть.

– Какие девочки, ваше величество? – с невинным видом изумляется он. – В моем-то возрасте, и притом что я связан священными узами брака.

Губы короля растягиваются в улыбке, но руки, перебирающие бумаги, выдают раздражение.

– Да как ты мог подумать такое, Салина? Я спросил про твоих дочек, про юных княжон. Кончетта, наша любимица, наверно, уже большая, совсем барышня?

После семейной темы он переходит к науке:

– Ты, Салина, прославляешь не только себя, ты прославляешь все королевство! Наука – великая сила, но она не должна посягать на Церковь.

Затем дружеская маска снимается, ее заменяет строгая маска государя.

– Скажи-ка, Салина, а что говорят на Сицилии про Кастельчикалу?

Много чего говорят. Монархисты – одно, либералы – другое, но дон Фабрицио не намерен предавать друга, поэтому отвечает уклончиво, старается отделаться общими фразами:

– Достойнейший человек, кровь проливал за отечество, но, возможно, в силу преклонного возраста ему уже трудно исполнять обязанности наместника.

Король мрачнеет: Салина не хочет прослыть доносчиком, ну что ж, нечего тогда на него и время тратить. Опершись руками о стол, он собирается распрощаться:

– Столько дел! Все королевство держится вот на этих плечах.

На лице короля снова маска друга; последние слова – как сладкое на десерт:

– Когда будешь в Неаполе, Салина, покажи Кончетту королеве. Знаю, знаю, представлять ко двору ее еще рано, слишком молода, но почему бы не устроить приватный обед, кто нам это запретит? Как говорится, макароны на пользу, дети на радость. Будь здоров, Салина, мы желаем тебе всего хорошего.

Однажды прощанье получилось неприятным. Дон Фабрицио, пятясь назад, уже успел, как положено по этикету, поклониться второй раз, когда король снова к нему обратился:

– Послушай, Салина, говорят, ты завел в Палермо дурные знакомства. Этот твой племянник, Фальконери, почему ты ему мозги не вправишь?

– Ваше величество, но Танкреди интересуют только карты и женщины.

Король вышел из себя:

– Ты совсем рехнулся, Салина? Не забывай, что ты опекун, а значит, за него отвечаешь. Скажи ему, пусть поостережется, а то ведь можно и головой поплатиться. Мы желаем тебе всего хорошего.

Проходя на обратном пути через те же помпезные залы (требовалось еще расписаться в журнале королевы), князь впал в полное уныние. Плебейское панибратство короля было не лучше его полицейских угроз. Блажен, кто верует, будто фамильярность – знак дружбы, а гнев – проявление королевского величия. Ему претит и то и другое. Болтая с безукоризненно вежливым камергером о всякой всячине, он думал про себя: какая судьба ждет эту монархию, уже отмеченную знаком смерти? Бурбонов сменит Пьемонтец[50] – этот фат, поднявший столько шуму в своей заштатной столичке? И что от этого изменится? Скорее всего, только диалект: придется привыкать к туринскому вместо неаполитанского.

Дошли наконец, и он расписался в журнале: Фабрицио Корбера, князь ди Салина.

А если будет республика Пеппино Мадзини?[51] Нет уж, спасибо, тогда он станет просто гражданином Корберой.

За долгий обратный путь он так и не успокоился. Даже предстоящее свидание с Корой Даноло не смогло отвлечь его от мрачных мыслей.

Что делать, если уже ничего нельзя поделать? Держаться за то, что осталось, и смириться? Или все решит сухой треск выстрелов, как это недавно произошло на одной из площадей Палермо? Но даже выстрелы, что они изменят?

– Одним бабах ничего не добиться, правда, Бендико?

Динь-динь-динь – зазвенел колокольчик, созывая к ужину, и Бендико, роняя слюни в предвкушении еды, помчался к дому.

«Ну вылитый Пьемонтец», – подумал Салина, поднимаясь по лестнице.

Ужин на вилле Салина сервировали с претензией на роскошь, увлечение которой захватило в те годы Королевство обеих Сицилий. Одно лишь количество кувертов (на четырнадцать персон, считая чету хозяев, детей, гувернанток и воспитателей) уже придавало столу внушительный вид. Штопаная скатерть из тончайшего полотна сияла белизной под яркой карсельской лампой[52], сикось-накось подвешенной к люстре венецианского стекла под нимфой на потолке. За окнами было еще светло, но белые фигуры на дверных притолоках, имитирующие барельефы, уже слились с темным фоном. Столовое серебро отличалось массивностью, на бокалах из граненого богемского стекла красовались медальоны с монограммой F. D. (Ferdinandus dedit), напоминая о щедром даре покойного короля, но тарелки (тоже с завидными монограммами) были из разных сервизов, почти полностью истребленных посудомойками. Самые большие и красивые, фарфорового завода в Каподимонте, с маленькими золотыми якорями на широкой кайме цвета зеленого миндаля, предназначались лишь для князя, которому нравились внушительные размеры (жена не в счет). Когда он вошел в столовую, все уже были в сборе: княгиня сидела, а остальные стояли позади своих стульев. Перед прибором князя красовалась пузатая серебряная супница огромного размера, на крышке которой танцевал леопард; рядом высилась стопка тарелок. Князь всегда сам разливал суп: не ради удовольствия, а считая эту работу неотъемлемой обязанностью главы семьи (pater familias). Но в этот вечер все замерли, услышав давно не раздававшиеся звуки – самые страшные звуки на свете. Один из сыновей князя, рассказывая об этом спустя целых сорок лет, говорил, что не может их забыть. Это было угрожающее постукивание разливной ложкой по стенке супницы, означавшее закипающий гнев: князь заметил, что за столом нет шестнадцатилетнего Франческо Паоло. Впрочем, тот вскоре появился и со словами «прошу прощения, папа» занял свое место. Князь сдержался, но падре Пирроне, которого статус пастыря как бы обязывал собирать в стадо всех домочадцев, втянул голову в плечи и попросил защиты у Господа. Бомба не взорвалась, но, пролетая, успела обдать сидящих за столом ледяным холодом, так что ужин все равно был испорчен. Все уткнулись в свои тарелки, а князь между тем сверлил каждого своими голубыми, чуть прищуренными глазами, заставляя цепенеть от страха.

И напрасно! Потому что при этом он думал: «Красивая семья!» Дочки свеженькие, пухленькие, с милыми ямочками на щеках и строгой складкой на переносице, передающейся по наследству в роду Салина. Сыновья стройные, худощавые, но не хилые. И аппетит у них отменный: вон как орудуют вилками! Только Джованни, второго по старшинству и самого любимого сына, нет с ними уже два года. В один прекрасный день он сбежал из дома, и два месяца о нем не было ни слуху ни духу. Наконец пришло письмо из Лондона, вежливое и холодное, в котором он извинялся за доставленные волнения, просил о нем не беспокоиться и уверял, будто скромное существование служащего какой-то угольной компании ему больше по душе, чем жизнь «в достатке» (читай: «в цепях») под родительским кровом. Для князя это был настоящий удар. Сердце сжалось от болезненных воспоминаний и тревоги за сына, блуждающего где-то в туманных потемках еретического города, и он совсем расстроился.

У него был настолько мрачный вид, что сидевшая рядом княгиня протянула свою детскую ручку и погладила лежащую на скатерти огромную лапищу мужа. Этот неосознанный сочувственный жест вызвал у князя одновременно раздражение, поскольку он не любил, чтобы его жалели, и неожиданно проснувшееся желание, правда совсем не к той, кто его невольно пробудил. Перед глазами возникла вдруг откинутая на подушки голова Марианнины, и он сухо приказал прислуживавшему за столом слуге:

– Доменико, сходи к дону Антонио и скажи, чтобы заложил двухместную карету. После ужина я еду в Палермо.

Заметив остановившийся взгляд жены, он пожалел о своем жестоком решении, но, поскольку никогда не отменял уже отданных распоряжений, из упрямства подкрепил его еще одним, издевательским:

– Падре Пирроне, вы едете со мной. Сможете навестить своих друзей-профессов[53] и провести два часа в душеспасительных беседах.

Ехать вечером в Палермо без явной причины, да еще в такое неспокойное время, – просто безумие (если, конечно, речь не идет о каких-то любовных делишках), а брать себе в попутчики домашнего священника – это уж форменное самодурство! Так, во всяком случае, расценил выходку князя падре Пирроне, но обиду сдержал.

Едва успели покончить с поданной на десерт мушмулой, как у подъезда послышался шум подкатившей кареты, и, пока слуга подавал князю цилиндр, а падре Пирроне – его черную четырехугольную шляпу, княгиня со слезами на глазах сделала последнюю, опять-таки тщетную попытку остановить мужа:

– Прошу тебя, Фабрицио, сейчас не время… на дорогах разбойники… кругом солдаты… всякое может случиться…

– Глупости, Стелла, – засмеялся он, – чепуха! Что может случиться? Да меня все знают, второй такой каланчи во всей округе не встретишь. Будь здорова. – И поспешно прикоснулся губами к ее гладкому чистому лбу, едва доходившему ему до подбородка.

И то ли запах кожи княгини пробудил в нем нежные воспоминания, то ли безропотно плетущийся позади падре Пирроне – совесть, но, уже подходя к карете, он во второй раз хотел отменить поездку. Однако едва он открыл рот, чтобы приказать кучеру возвращаться в конюшню, из окна внезапно раздался душераздирающий крик:

– Фабрицио, о мой Фабрицио! – У княгини начался очередной истерический припадок.

– Поехали! – крикнул он кучеру, сидевшему на козлах с кнутом поперек живота. – Едем в Палермо, а его преподобие отвезем в монастырь! – И захлопнул дверцу, не дожидаясь, пока это сделает лакей.

Еще не стемнело окончательно, и белая дорога между высоких стен была хорошо видна. По левую руку от нее, сразу за владениями Салина, открылась полуразрушенная вилла, принадлежащая его племяннику и воспитаннику Танкреди Фальконери, беспутный отец которого, муж сестры князя, промотал свое состояние, после чего вскоре и умер. Это было полнейшее разорение, что называется, до нитки – до последнего серебряного галуна на ливреях слуг. После смерти матери, когда четырнадцатилетний Танкреди остался круглым сиротой, король назначил ему в опекуны родного дядю, князя Салину, и тот, прежде едва знавший племянника, быстро привязался к мальчику, покорившему его, человека нетерпимого и вспыльчивого, своим веселым независимым характером, в котором легкомыслие уравновешивалось недетской подчас серьезностью. Князь предпочел бы видеть своим наследником именно его, а не дуралея Паоло, хотя никогда не признавался в этом даже себе. Сейчас Танкреди было уже двадцать, и он проводил время в развлечениях на деньги, которые опекун щедро вынимал из своего кармана. «Что он там вытворяет, этот мальчишка, что у него на уме?» – подумал князь, когда карета поравнялась с виллой Фальконери. Разросшиеся бугенвиллеи уже почти отвоевали калитку и спускались со стены живописным шелковым каскадом, придавая вилле обманчиво роскошный вид.

«Что он там вытворяет?» – повторил про себя князь.

Конечно, король Фердинанд поступил нехорошо, пеняя ему за дурные знакомства, но на самом деле основания для этого у него были. Попав в дурную компанию карточных игроков и девиц так называемого легкого поведения, которые были от него без ума, Танкреди дошел до того, что стал симпатизировать заговорщикам и завел связи с подпольным Национальным комитетом, возможно даже и деньги у них брал; впрочем, он брал их где только мог, не исключая и королевской казны.

После четвертого апреля князю пришлось всеми правдами и неправдами выручать племянника – наносить визиты скептику Кастельчикале и приторно любезному Манискалько, чтобы отвести от мальчика удар. Это было не очень приятно, тем не менее Танкреди он не винил: во всем виновато дурацкое время. Где это видано, чтобы мальчик из хорошей семьи не мог сыграть для своего развлечения партию в фараон, чтобы его тут же не обвинили в подозрительных знакомствах! Да, времена не те пошли, плохие времена!

– Плохие времена, ваше сиятельство, – точно подслушав его мысли, произнес падре Пирроне.

Зажатый в угол кареты своим крупным соседом и задавленный его непререкаемой властью, священник страдал телом и душой, но, будучи человеком недюжинного ума, он понимал, сколь эфемерны его собственные страдания по сравнению с событиями мировой истории. Указав на окружавшие Конку-д’Оро горы, еще не погрузившиеся окончательно в темноту, он сказал:

– Смотрите, ваше сиятельство!

На склонах и на вершинах светились десятки огней. Это «отряды» каждую ночь жгли костры, безмолвно угрожая городу – оплоту королевской и монастырской власти. Словно свечи, горящие ночь напролет у ложа безнадежно больного, эти огни напоминали о смерти.

– Вижу, падре, вижу, – ответил князь и подумал, что, возможно, у одного из тех зловещих костров сидит сейчас Танкреди и своими аристократическими руками подкидывает в него сучья, которые, занявшись, эти самые руки и опалят. «И впрямь опекун из меня получился хоть куда, любую блажь своему подопечному разрешаю, какая только ему в голову взбредет».

Дорога тем временем пошла под уклон, и открылся Палермо, уже окутанный густыми сумерками. Над темными низкими домами нависали громады монастырей, иногда по два-три рядом; их здесь было великое множество: мужские и женские, бедные и богатые, аристократические и плебейские; монастыри иезуитов, монастыри бенедиктинцев, монастыри францисканцев, монастыри капуцинов, монастыри кармелитов, монастыри редемптористов, монастыри августинцев… Тощие купола, похожие на женские груди, в которых не осталось ни капли молока, тянулись вверх, но сами монастыри давили на город, навязывали ему свой мрачный характер и облик, накладывали на него тень смерти, которая не отступала даже под слепящими лучами сицилийского солнца. А в ночные часы, как сейчас, они полностью подминали его под себя. Это им, монастырям, угрожали костры в горах, и зажигали их такие же люди, как и те, что в этих монастырях обитали, – фанатичные и замкнутые, алчущие власти, а проще говоря, как это обычно бывает, – праздности.

Так размышлял князь, пока лошади, перейдя на шаг, спускались вниз. Столь несвойственные ему мысли были вызваны тревогой за судьбу Танкреди и неутоленным желанием, заставлявшим его природу восставать против запретов, воплощением которых были монастыри.

Теперь дорога шла через цветущие апельсиновые рощи, и все другие запахи – запах лошадиного пота, запах сидений, запах падре Пирроне и запах князя – растворились в свадебном запахе флердоранжа, как пейзаж растворяется в лунном свете; все поглотил этот аромат коранических гурий и обещанного исламом райского блаженства.

Даже падре Пирроне расчувствовался:

– Как прекрасна была бы эта страна, ваше сиятельство, если бы…

«Если бы в ней не было столько иезуитов», – завершил про себя фразу дон Фабрицио, сладкие мечтания которого прервал голос священника. Но он тут же раскаялся в своей мысленной грубости и хлопнул старого друга по шляпе своей огромной ручищей.

На окраине города, около виллы Айрольди, карету остановил патруль. Послышались крики «Стой!» с апулийским и неаполитанским акцентом, заблестели под фонарем длинные штыки, но унтер-офицер сразу же узнал дона Фабрицио, сидевшего в карете с цилиндром на коленях.

– Проезжайте, ваше сиятельство, – извинившись, сказал он и даже посадил на козлы солдата, чтобы князя не тревожили на других заставах.

Осевшая карета покатилась медленней. Обогнув виллу Ранкибиле, миновав Террароссе и сады Виллафранки, она въехала в город через Порта-Македа. В кафе «Ромерес», что на Куаттро-Канти-ди-Кампанья, гвардейские офицеры пили из больших бокалов граниту[54] и смеялись, и это был едва ли не единственный признак жизни в городе, безлюдные улицы оглашались лишь мерными шагами патрульных в перекрещенных на груди белых портупеях, а близлежащие монастыри – Бадиа-дель-Монте, Ле-Стиммате, И-Крочифери, И-Театини, – ко всему безучастные, погруженные во тьму, спали, казалось, вечным сном.

– Через два часа я заберу вас, падре, – сказал дон Фабрицио, – желаю хорошо помолиться.

Бедный падре Пирроне несмело постучался в дверь монастыря, а коляска тем временем скрылась в переулках.

Князь оставил карету около своего городского дворца и дальше пошел уже пешком. Идти было недалеко, но нужный ему квартал пользовался дурной славой. Солдаты в полном обмундировании, так что ясно было, что они самовольно отлучились с площадей, где стояли их части, выходили с затуманенными глазами из дверей, над которыми на хлипких балкончиках стояли горшки с базиликом, объяснявшие, почему вход в эти дома был доступен всякому. Озлобленные парни в широких штанах ссорились вполголоса, как это свойственно сицилийцам. Издалека доносились одиночные выстрелы, – видимо, у некоторых часовых сдавали нервы. Дальше улица вела к бухте Ла-Кала, где в старом рыбацком порту покачивались на воде полусгнившие лодки, похожие на облезлых собак.

«Да, знаю, грешник я, дважды грешник! Грешу перед Богом и перед Стеллой, нарушаю святой обет, изменяю жене, которая любит меня. Завтра исповедаюсь падре Пирроне». Князь улыбнулся про себя, решив, что это, возможно, будет излишним, ведь священник и без того догадывается о цели их сегодняшней поездки, но дух самооправдания снова охватил его. «Спору нет, грешен я, но грешу, чтобы удержаться от большего греха, чтобы вырвать занозу, которая заставляет страдать мою плоть, толкая на еще больший грех. Ты же знаешь, Господи, Ты все знаешь». Ему стало жаль себя. «Я слабый человек, – думал он, властной поступью шагая по грязной булыжной мостовой, – бедный и несчастный, и никому до меня дела нет. Стелла! Любил ли я ее? Мы в двадцать лет поженились, Тебе, Господи, лучше знать. Теперь она стала слишком своенравной и постарела к тому же». Уверенность снова вернулась к нему. «Но я еще в силе, и разве может меня удовлетворить женщина, которая в постели крестится перед каждым объятием, а в минуты наивысшего наслаждения только и знает, что повторять: „Иисус Мария!“ Вначале, когда мы только поженились, меня это возбуждало, но теперь… Семерых детей мы с ней сделали, семерых, а я даже ее голого пупка не видел! Разве это справедливо?» Он готов был закричать от нестерпимой обиды.

– Я вас спрашиваю, это справедливо? – обратился он к колоннам портика Катены. – Нет, это она грешница, самая настоящая!

Неожиданное открытие его утешило и приободрило, и он решительно постучал в дверь Марианнины.

Два часа спустя князь уже возвращался назад, сидя в карете рядом с падре Пирроне. Священник был взволнован. Церковные братья, рассказывал он, ввели его в курс дела, и оказалось, что политическая обстановка куда серьезней, чем она представлялась издалека, с виллы Салина. Все со страхом ждут высадки пьемонтцев на южной стороне острова, в районе Шакки; начальство отмечает глухое брожение среди населения; городское отребье, едва почувствовав малейший признак ослабления власти, начнет грабежи и погромы. Братья монахи встревожены, трое из них, самые пожилые, отбыли сегодня в Неаполь вечерним пакетботом, забрав с собой монастырскую документацию. Господи, спаси и сохрани нас и Церковь Христову!

Дон Фабрицио, погруженный в состояние сытого, с привкусом легкого отвращения покоя, слушал священника вполуха. Марианнина смотрела на него ничего не выражающими глазами простолюдинки, была смирной и услужливой, подчинялась ему во всем. Просто Бендико в юбке! В момент полного слияния она не удержалась от возгласа:

– Ай да князище!

Вспомнив это, он ухмыльнулся: это получше, чем mon chat[55] или mon singe blond[56], как называла его в подобные минуты Сара, парижская потаскушка, с которой он встречался три года назад, когда ездил на конгресс астрономов в Сорбонну, где ему вручили серебряную медаль. Да, «князище», бесспорно, лучше, чем «моя белокурая обезьянка» и уж тем более чем «Иисус Мария» – по крайней мере, без богохульства. Марианнина – славная девочка, в следующий раз он обязательно привезет ей пунцового шелка на новую юбку.

И все-таки грустно! Слишком доступно это молодое тело, слишком бесстыдно оно в своей покорности. А сам-то он кто? Свинья, вот кто. Ему вспомнилось вдруг стихотворение, которое он случайно прочел в одной парижской книжной лавке, листая томик какого-то поэта, он уже и не помнил какого, одного из тех, что плодит каждую неделю Франция и каждую неделю забывает. Перед глазами всплыла стопка нераспроданных экземпляров ядовито-желтого цвета, страница, четная, это он запомнил, странные заключительные строчки:

Seigneur, donnez-moi la force et le courage

de regarder mon coeur et mon corps sans dégoût![57]

И пока озабоченный падре Пирроне говорил про каких-то Ла Фарину[58] и Криспи[59], князище, находясь между блаженством и муками совести, уснул, убаюканный рысью гнедых, чьи плотные крупы лоснились в свете каретного фонаря. Проснулся он уже у поворота к вилле Фальконери. «И этот хорош! Раздувает огонь, который его же и пожрет!»

Когда князь вошел в спальню, вид Стеллы, с аккуратно забранными под чепец волосами, посапывающей во сне на высокой медной супружеской кровати, растрогал его до глубины души: «Семерых детей мне подарила и принадлежала мне одному». В комнате стоял запах валерьянки, напоминая о недавнем истерическом припадке. «Бедная ты моя, бедная», – пожалел он жену, взбираясь на постель. Время шло, а он никак не мог уснуть. Господь своей всемогущей дланью смешал в одном бушующем костре пламенные объятия Марианнины, обжигающие строки безвестного поэта и зловещие огни в горах.

А перед рассветом княгине представилась возможность осенить себя крестным знамением.

На следующее утро князь проснулся отдохнувшим и свежим. Выпив кофе, он брился в красном с черными цветами халате у зеркала. Бендико лежал, положив тяжелую голову ему на ногу. Брея правую щеку, князь увидел в зеркале позади себя еще одно, молодое лицо с выражением насмешливой почтительности. Не оборачиваясь и не прерывая бритья, князь спросил:

– И чем ты занимался прошлой ночью, Танкреди?

– Доброе утро, дядя. Чем занимался? Да ничем особенным не занимался, был с друзьями. Святое дело. Не то что некоторые мои знакомые, которые развлекались в Палермо.

Все внимание князя было поглощено неудобным местом под нижней губой. В голосе Танкреди, в его манере произносить слова немного в нос чувствовалось столько молодого задора, что сердиться на него было просто невозможно. Но выразить удивление князь все же себе позволил. Он обернулся и, держа полотенце у подбородка, посмотрел на племянника. Тот стоял перед ним в охотничьем костюме: обтягивающая куртка, высокие сапоги.

– И кто же, позволь полюбопытствовать, эти знакомые?

– Ты, дядище, ты. Я своими собственными глазами тебя видел на заставе у виллы Айрольди, когда ты разговаривал с сержантом. Хорошенькое дело! Это в твоем-то возрасте, да еще и в компании с его преподобием. Старый сладострастник!

На князя из-под прищуренных век смотрели смеющиеся темно-голубые глаза – глаза покойной сестры, матери Танкреди, его собственные глаза. Мальчишка совсем распустился, думает, ему все дозволено! Князь почувствовал обиду, но одернуть зарвавшегося племянника у него не хватило духу: честно говоря, маленький наглец прав.

– По какому случаю ты так разоделся? Едешь на бал-маскарад с утра пораньше?

Молодой человек вдруг стал серьезным, на лице появилось мужественное выражение.

– Уезжаю, дядя, через полчаса уезжаю. Зашел проститься.

У князя сжалось сердце от дурного предчувствия.

– Дуэль? – спросил он.

– Дуэль, дядя, и с очень опасным противником. С королем Франциском Божьей милостью, черт его побери! Я отправляюсь в горы, в Корлеоне, но ты никому не говори, особенно Паоло. Грядут большие события, дядя, и я не хочу сидеть дома. Впрочем, останься я дома, меня тут же схватят.

У князя перед глазами, как нередко случалось, вспыхнуло виденье: жестокий бой в лесу, выстрелы, и вот уже его Танкреди на земле, со вспоротым животом, кишки вывалились наружу, как у того несчастного солдата.

– Ты с ума сошел, сын мой! Быть заодно с этой публикой! Да все они мафиози и жулики. Фальконери должен быть с нами, за короля.

Голубые глаза снова осветились улыбкой.

– Конечно за короля, но за какого? – И вдруг опять этот непостижимый переход к серьезности, который всегда обезоруживал князя. – Если там не будет нас, ты получишь республику. Если мы хотим, чтобы все осталось по-старому, нужно все поменять. Ты понял меня? – Он нежно обнял князя. – До скорого свидания, дядя. Я вернусь с триколором.

Неужели племянник тоже заразился риторикой от своих дружков? Пожалуй, нет, в его тоне князь не услышал никакой напыщенности. Что за мальчик! То всякие глупости выкидывает, то становится таким разумным, что диву даешься. А его родной сын Паоло в это время занят пищеварением своего Гвискардо! Танкреди – вот кто его настоящий сын! Князь Фабрицио сорвал с шеи полотенце, порылся в ящике.

– Танкреди, Танкреди, постой! – И бросился за племянником, догнал, сунул ему в карман мешочек с золотыми унциями, потрепал по плечу.

– Революцию финансируешь? – засмеялся Танкреди. – Впрочем, спасибо, дядя, скоро увидимся, обними за меня тетю. – И побежал вниз по лестнице.

Князь вернул Бендико, умчавшегося за своим другом с громким радостным лаем, добрился, умыл лицо. Вошел лакей, чтобы помочь ему одеться и обуться. «Триколор, триколор! Все уши прожужжали с этим триколором, мошенники! Да что они означают, эти три полосы? Собезьянничали у французов, и все. Разве сравнишь этот безобразный флаг с нашим белоснежным, украшенным тремя золотыми лилиями? Какие надежды могут быть связаны с этим пестрым лоскутом?» Подошел момент завязывать галстук – внушительных размеров шейный платок из черного атласа, а это сложная процедура, поэтому на рассуждения о политике лучше пока не отвлекаться. Один оборот, второй, третий. Большие пальцы ловко придают складкам пышность, расправляют концы, скрепляют шелк головкой Медузы с рубиновыми глазами.

– Подай чистый жилет! Не видишь разве, на этом пятно?

Лакей поднимается на цыпочки, чтобы надеть на него суконный коричневый редингот, потом подает носовой платок, надушенный бергамотом, ключи, часы с цепочкой. Портмоне князь сам кладет в карман, смотрит на себя в зеркало: ничего не скажешь, все еще красавец-мужчина. А этот каналья назвал его старым сладострастником! Посмотрел бы я на тебя в моем возрасте, что от тебя останется? Сейчас-то уже кожа да кости.

Он шел по залам, и от его тяжелых шагов звенели стекла. Дом был тих, светел, наряден. Главное, это был его дом. Спускаясь по лестнице, он вспомнил слова племянника: «Если мы хотим, чтобы все осталось по-старому…» Танкреди далеко пойдет, он всегда это чувствовал.

В конторе еще никого не было, и солнце, пробивавшееся через закрытые ставни, мягко освещало комнаты. И хотя это было не самое благопристойное место на вилле, его обстановка отличалась строгостью и простотой. Вощеный пол отражал висевшие на белых стенах огромные картины в черных и золоченых рамах, изображавшие веселыми красками владения дома Салина: вот остров Салина с горами-близнецами, в кружевном жабо из морской пены, а вокруг покачиваются на волнах галеры с разноцветными флагами; вот Кверчета с низкими домами и церковью Божьей Матери, к которой тянутся вереницы синюшных богомольцев; вот зажатый со всех сторон горами Рагаттизи; вот Ардживокале, совсем крошечный среди просторов пшеничных полей, усеянных трудолюбивыми крестьянами; а вот Доннафугата со своим барочным дворцом, и к ней со всех сторон спешат красные, зеленые, желтые повозки не то с женщинами, не то с бутылями, не то со скрипками; и еще много других поместий, и над каждым лучезарное небо, каждое под защитой усмехающегося в длинные усы леопарда. Эти радостные картины – все вместе и каждая в отдельности – прославляли цветущую империю рода Салина. Наивные творения доморощенных художников прошлого века, они должны были давать представление о владениях, их границах, размерах и видах дохода, так и оставшихся, однако, до конца не выясненными. Богатство за долгие века превратилось в декор, в роскошь, в удовольствие. Отмена феодальных устоев стала не только отменой привилегий, но и отменой обязанностей. Как старое вино, богатство дало осадок – ненасытность, усердие и осмотрительность канули на дно, и не осталось ничего, кроме цвета и пьянящего вкуса. Так богатство уничтожило само себя, превратившись в благовоние, которое, как все благовония, быстро выдыхалось. Одни из тех владений, что так безмятежно выглядели на картинах, давно испарились, оставив о себе память лишь на разрисованном полотне и в названии. Другие еще сохранились, но, подобно ласточкам, собирающимся в сентябре шумными стаями на деревьях, вот-вот готовы были улететь. И все-таки их еще оставалось много, так что конец, казалось, не наступит никогда.

Несмотря на этот жизнеутверждающий вывод, князь вошел в свой кабинет в мрачном, как всегда, настроении. В центре высился письменный стол со множеством ящиков, ниш, полок, углублений и тайников. Эта махина из светлого с темной инкрустацией дерева была, точно театральная сцена, напичкана всякими замаскированными ловушками, вращающимися перегородками и секретными приспособлениями, про которые уже никто не помнил, и разобраться в их устройстве под силу было разве что ворам. Стол был завален бумагами, и, хотя князь заботился о том, чтобы они имели отношение лишь к проблемам бесстрастной астрономии, количество бумаг, не отвечающих этим требованиям, было так велико, что он безнадежно вздохнул. Ему вдруг вспомнился письменный стол короля Фердинанда, тоже заваленный ждущими решения документами и прошениями, создававший иллюзию влияния на ход истории, которая тем временем шла своим собственным путем.

Дон Фабрицио подумал о лекарстве, недавно открытом в Соединенных Штатах Америки. Оно позволяет не чувствовать физической боли во время тяжелых операций и спокойно сносить удары судьбы. Этот вульгарный химический заменитель стоицизма древних и христианского смирения называется «морфин». Бедному королю морфин заменяла видимость управления страной, ему, Салине, более изысканное занятие – астрономия. Прогнав мысли о потерянном Рагаттизи и обреченном Ардживокале, князь углубился в чтение последнего номера «Journal des savants»: «Les dernières observations de l’Observatoire de Greenwich présentent un intérêt tout particulier…»[60]

Но вскоре ему пришлось вернуться на землю из невозмутимых звездных миров, поскольку пришел дон Чиччо Феррара, счетовод. Это был сухой маленький человек, всегда в безупречно чистых галстуках, который прятал за стеклами очков алчность натуры и либеральные иллюзии. В это утро он выглядел бодрее обычного, и князю стало ясно: новости, которые вчера так расстроили падре Пирроне, подействовали на счетовода как освежающий бальзам.

– Тревожное время, ваше сиятельство, – произнес он после почтительного приветствия. – Мы на пороге больших бед. Зато потом, когда стрельба и неразбериха закончатся, все образуется, и для нашей Сицилии наступят новые, славные времена. Лишь бы только поменьше наших сыновей сложили за это головы.

Князь в ответ лишь хмыкнул.

– Дон Чиччо, – сказал он после небольшой паузы, – нужно навести порядок со сбором податей в Кверчете. Уже два года я не получал оттуда ни гроша.

– Вся отчетность в порядке, ваше сиятельство, – произнес счетовод свою неизменную магическую фразу. – Чтобы завершить дело, осталось только написать дону Анджело Мацце. Я сегодня же подготовлю письмо и представлю на подпись вашему сиятельству. – И он принялся рыться в бухгалтерских книгах, куда с двухлетним опозданием тщательно записывал каллиграфическим почерком все расчеты, кроме тех, которые действительно имели значение.

Оставшись один, князь не сразу смог вернуться к своим туманностям из-за охватившего его раздражения. Оно было вызвано не надвигающимися событиями, а глупыми суждениями Феррары, которого он невольно отождествлял со всем классом людей, стремящихся теперь к власти.

«Все, что говорил здесь этот тип, – полная чушь. Он, видите ли, оплакивает сыновей, которые сложат свои головы! Да сколько их там насчитают? Уж я-то знаю, что представляют собой воюющие стороны! Погибших будет ровно столько, сколько понадобится для составления победной реляции в Неаполь или в Турин (что одно и то же). Он верит, что после высадки для нашей Сицилии, как он выразился, наступят новые, славные времена! Такие обещания давались при каждой высадке (а их было не меньше сотни), начиная еще с Никия[61], однако ничего не менялось. И что, собственно, должно было измениться? И что изменится теперь? Будут идти переговоры вперемежку с бесполезными боями, а потом все вернется на круги своя и одновременно изменится». Он вспомнил двусмысленные слова Танкреди и только сейчас понял, что тот имел в виду. Князь успокоился, отложил журнал и стал смотреть на выжженные солнцем, изъеденные бока Монте-Пеллегрино, вечной, как нищета.

Через некоторое время пришел Руссо; князь считал своего управляющего самой значительной фигурой среди остальных подчиненных. В неизменной бунаке[62] из рубчатого бархата, которую он носил не без изящества, хитрый, с цепким взглядом и гладким, без единой морщинки, лбом, что выдавало в нем человека, не знающего сомнений, Руссо был для князя воплощением нового сословия. Всегда почтительный, он даже по-своему был предан князю, поскольку, обворовывая его, искренне верил, что имеет на это право.

– Представляю, как ваше сиятельство обеспокоены отъездом синьорино Танкреди. Но это ненадолго, я уверен, скоро все закончится благополучно.

В очередной раз князь столкнулся с одной из сицилийских загадок. На этом острове секретов, где дома закрываются наглухо, а встречный крестьянин скажет вам, что не знает, как пройти к деревне в десяти минутах ходьбы, которая виднеется на холме и в которой он сам живет, на этом острове, где из всего делать тайну – привычка, стиль жизни, – на этом острове ничто не остается в тайне.

Кивнув Руссо, чтобы тот садился, князь пристально посмотрел ему в глаза:

– Пьетро, поговорим, как мужчина с мужчиной. Ты тоже замешан в этих делах?

Нет, заверил его управляющий, не замешан, у него семья, он не может рисковать. Риск – удел молодых, таких как синьорино Танкреди.

– Да разве я посмел бы что-то утаить от вашего сиятельства, ведь вы мне как отец родной! – (Три месяца назад, однако, он утаил в свою пользу сто пятьдесят корзин лимонов, зная, что князю об этом известно.) – Но скажу честно, душой я ними, с этими отважными ребятами. – Он встал, чтобы впустить Бендико, под дружеским напором которого ходила ходуном дверь, потом сел снова. – Ваше сиятельство и сами понимают, дальше так продолжаться не может: обыски, допросы, на все нужны бумаги, на каждом углу шпионы, порядочному человеку продыху не дают. Если все закончится хорошо, мы получим свободу, уверенность в будущем, снижение налогов, облегчение в занятиях коммерцией. Всем станет лучше, только попы проиграют. Господь не с ними, Он с бедными, такими как я.

Дон Фабрицио улыбнулся: ведь именно он, Руссо, собирался купить через подставное лицо Ардживокале.

– Дни будут неспокойные, но виллу Салина стрельба и беспорядки обойдут стороной, она будет стоять как скала. Вы наш отец, об этом все знают, у меня тут много друзей, так что не сомневайтесь, пьемонтцы войдут сюда, только сняв шляпы, чтобы выразить вашему сиятельству свое почтение. И потом, вы же дядя и опекун дона Танкреди!

Это было унизительно: докатиться до того, чтобы тебе покровительствовали друзья Руссо! Единственное его достоинство, оказывается, в том, что он дядя этого сопляка Танкреди. «Через пару недель, глядишь, мою безопасность будет обеспечивать Бендико, которого я держу в доме». Он с такой силой стиснул ухо собаки, что та взвизгнула от боли, хотя и была польщена оказанной честью.

– Станет лучше, ваше сиятельство, уж вы мне поверьте. Смогут продвинуться порядочные и способные люди. В остальном все останется как прежде.

Князя слова управляющего несколько успокоили: этот народ, эта либеральная деревенщина стремится только к легкой наживе. Больше их ничего не интересует. Ласточки улетят быстрее, вот и все. Но их еще много останется.

– Возможно, ты и прав, кто знает?

Теперь все намеки прояснились. Загадочные объяснения Танкреди, высокопарные фразы Феррары, угодливые, но многозначительные высказывания Руссо открыли ему обнадеживающую тайну: событий произойдет много, но это будет всего лишь комедия, шумная романтическая буффонада с маленькими пятнышками крови на сценических костюмах. Мы не неистовая Франция, мы – страна компромиссов. Впрочем, и во Франции, если не считать июня сорок восьмого года, что уж там такого серьезного произошло? Он хотел сказать Руссо: «Я отлично понял, вы не хотите уничтожить нас, своих отцов, вы просто хотите занять наше место. Любезно, вежливо, возможно даже сунув нам в карман несколько тысяч дукатов. Так ведь? Твой внук, дорогой Руссо, будет искренне верить, что он барон, а сам ты станешь, ну, не знаю кем, допустим, потомком боярина из Московии, хотя твое имя означает лишь, что у твоих крестьянских родичей были русые волосы. Твоя дочь выйдет замуж за одного из нас, например за того же голубоглазого Танкреди с изнеженными руками. Впрочем, она хорошенькая, и если еще приучится мыться… Вот почему все останется как есть, как есть по существу. Одно сословие плавно сменит другое, только и всего. Мои золотые камергерские ключи и алая лента Святого Януария будут лежать в ящике, пока сын Паоло не поместит эти семейные реликвии под стекло. Но Салина останутся в почете, возможно, получат даже кое-какую компенсацию, например место в сардинском сенате или фисташковую ленту Святого Маврикия. Одни побрякушки взамен других». Именно так он сказал бы, если бы его не удержала врожденная воспитанность. Князь встал:

– Пьетро, поговори со своими друзьями. В доме много девушек, нельзя, чтобы их напугали.

– Уже поговорил, ваше сиятельство. На вилле будет спокойно, как в монастыре. – И улыбнулся ласковой, слегка ироничной улыбкой.

Дон Фабрицио вышел с намерением подняться к падре Пирроне, но умоляющий взгляд последовавшего за ним Бендико заставил его спуститься в сад. Волнующие воспоминания собаки о трудах вчерашнего вечера настойчиво требовали достойного завершения начатого. Сад благоухал еще сильней, чем накануне, а золото акации в лучах утреннего солнца не казалось таким ослепительным. «Но как же наши монархи? Как же законная преемственность?» Эта мысль преследовала его, он не мог от нее освободиться и на миг уподобился Мальвике: глубоко презираемые им Фердинанды и Франциски превратились вдруг в старших братьев – надежных, добрых, справедливых, в настоящих королей. Но силы обороны, вооруженные тяжелой артиллерией правовых и исторических аргументов, бдительно охранявшие душевное спокойствие князя, уже спешили к нему на помощь: «А Франция? Разве Наполеон Третий законный монарх? Однако же французы, кажется, счастливы с этим просвещенным правителем, который ведет их к высоким целям. Об этом стоит хорошенько призадуматься. И наоборот, разве Карл Третий был на своем месте? И разве битва при Корлеоне, или Бизаквино, или еще где-нибудь, в которой пьемонтцы разделают нас под орех, не будет походить на битву при Битонто?[63] На битву за то, чтобы все осталось как есть? Если уж на то пошло, даже Юпитер не был законным правителем Олимпа».

Само собой разумеется, что государственный переворот, в котором Юпитер одержал победу над Сатурном, не мог не обратить мысли князя к звездам.

Оставив запыхавшегося Бендико носиться по саду, князь вошел в дом, миновал гостиную, где дочери вспоминали своих монастырских подруг (их длинные шелковые юбки зашуршали, когда они встали при его появлении), поднялся по длинной крутой лестнице и очутился в залитой голубоватым светом обсерватории. Падре Пирроне, успевший отслужить мессу и выпить крепкого кофе с монреальским печеньем, сидел с удовлетворенным видом за столом, погрузившись в алгебраические формулы. Два телескопа и три подзорные трубы с непроницаемыми черными колпачками на окулярах, предохраняющих от слепящего солнца, спокойно, как животные, приученные получать еду только по вечерам, ждали наступления темноты.

Появление князя оторвало священника от его расчетов и напомнило ему малоприятные подробности вчерашнего вечера. Он встал, почтительно поздоровался и, не сдержавшись, спросил:

– Вы пришли исповедаться, ваше сиятельство?

Дон Фабрицио, которого ночной сон и утренние разговоры успели заставить забыть приключение прошлого вечера, удивился:

– Исповедаться? Но сегодня, кажется, не суббота? – Затем, вспомнив, улыбнулся. – Право, святой отец, в этом нет нужды. Вы и так все знаете.

Откровенное навязывание ему князем роли сообщника рассердило иезуита.

– Сила исповеди, ваше сиятельство, не только в том, чтобы рассказать о своей вине, но в том, чтобы раскаяться в дурном поступке. И пока вы этого не сделаете и не убедите меня, что раскаялись, вы будете пребывать в смертном грехе, независимо от того, знаю я о вашем недостойном поступке или нет. – И, старательно сдув с рукава пушинку, падре Пирроне вновь вернулся к прерванному занятию.

Политические открытия, сделанные утром, настолько успокоили душу князя, что он лишь улыбнулся, хотя в другое время воспринял бы подобное высказывание духовника как недопустимую наглость. Он распахнул одно из окон в башне, и перед ним во всей своей красе открылся пейзаж. Каждая деталь его, казалось, парила в мареве знойного солнца, освободившись от своего веса. Море на горизонте выделялось чистым цветом, горы, пугавшие ночью таившимися в них опасностями, теперь походили на рыхлые облака, готовые вот-вот раствориться в небе, и даже угрюмый Палермо мирно жался к монастырям, как стадо овец к ногам пастухов. Иностранные суда на рейде, присланные на случай возможных беспорядков, и те не способны были потревожить это поразительное спокойствие. Солнце, которому в этот утренний час 13 мая 1860 года было еще далеко до апогея своей палящей силы, вело себя как законный властелин Сицилии: жестокое и самодовольное, оно наркотизировало, подавляло волю, погружало все и всех вокруг в рабское оцепенение, в кошмарный сон, от произвола которого не освобождало пробуждение.

«Никаких Викторов Эммануилов не хватит, чтобы отучить нас от этого колдовского дурмана, которым здесь пропитано все».

Падре Пирроне поднялся, оправил сутану, подошел к князю и протянул ему руку:

– Я погорячился, ваше сиятельство. Не лишайте меня своей благосклонности, но послушайтесь моего совета: покайтесь!

Лед был сломан, и теперь князь мог поделиться с падре Пирроне своими политическими предположениями. Но иезуит вовсе не разделял его радужных прогнозов, а даже накинулся на него с упреками:

– Короче говоря, вы, знатные господа, хотите договориться с либералами – да что там с либералами, с самими масонами – за счет нас, то есть Церкви. Ведь совершенно очевидно, что наше достояние, которое по святому праву принадлежит нищим, будет разграблено и беззаконно поделено между самыми бессовестными главарями. Кто тогда накормит многочисленных бедняков, которым сегодня Церковь дает поддержку и указывает путь?

Князь молчал.

– И что тогда сделают, чтобы успокоить массы отчаявшихся людей? А я вам скажу, ваше сиятельство. Сначала им швырнут на съедение одну часть ваших земель, потом другую, а потом и все ваши поместья целиком. Так Господь свершит свою справедливость, пусть и руками масонов. Иисус Христос исцелял незрячих, но как же сделать так, чтобы прозрели слепые души?

Несчастный священник тяжело дышал. Искренняя боль за Церковь, стоящую перед угрозой разорения, соединялась в нем с угрызениями совести за повторную несдержанность и с боязнью оскорбить князя, которого он любил, хотя ему не раз приходилось испытывать на себе и его горячий гнев, и холодную доброту. Настороженно он посмотрел на князя, но дон Фабрицио чистил щеточкой механизмы подзорной трубы и, казалось, был полностью поглощен этим занятием. Наконец он закончил и принялся вытирать тряпкой руки. Его лицо было лишено какого-либо выражения, а светлые глаза внимательно высматривали остатки смазки на лунках ногтей. Внизу вокруг виллы разливалась сияющая тишина, и ее торжественное величие не нарушали, а лишь подчеркивали далекий лай Бендико, провоцировавшего на ссору собаку садовника в глубине апельсиновой рощи, и тупой ритмичный стук ножа, которым повар в кухне рубил к обеду мясо. Великое солнце поглощало все – и волнения людей, и ожесточенность земли. Затем дон Фабрицио подошел к столу священника, сел рядом с ним и принялся рисовать его тонко отточенным, лежащим без дела карандашом остроконечные бурбонские лилии. Он был серьезен и настолько спокоен, что от беспокойства падре Пирроне не осталось и следа.

– Мы не слепые души, дорогой падре, мы всего лишь люди. Мы живем в изменчивой реальности и стараемся к ней приспособиться, гнемся как водоросли в морском потоке. Святой церкви, как известно, обещано бессмертие, нам же, социальному классу, – нет. Для нас паллиатив протяженностью в сто лет – тоже вечность. Мы еще способны волноваться за своих детей, даже за внуков, но перед теми, кого мы уже не надеемся ласкать вот этими руками, наши обязательства заканчиваются. Меня не беспокоит, что будет с моими эвентуальными потомками в тысяча девятьсот шестидесятом году. Церковь – да, ее должно это волновать, поскольку ей суждено жить вечно. Отчаяние поддерживает ее, это ее опора. Неужели вы не думаете, что, если бы сейчас или в будущем Церковь могла бы спасти себя, принеся в жертву нас, она бы этого не сделала? Непременно бы сделала, и была бы права.

Падре Пирроне был так рад, что князь на него не обиделся, что и сам решил не обижаться. Насчет отчаяния он никак не мог согласиться, но за долгую жизнь исповедника научился ценить горький юмор дона Фабрицио. Впрочем, он не мог позволить своему собеседнику праздновать победу.

– Вы должны в субботу покаяться мне в двух грехах, ваше сиятельство, во вчерашнем плотском и в сегодняшнем духовном. Помните об этом.

Теперь, когда оба успокоились, пришло время обсудить сообщение, которое следовало незамедлительно отправить на континент, в обсерваторию Арчетри. Недосягаемые, но подвластные, как казалось, расчетам, невидимые в этот час, но существующие, звезды прочерчивают эфир своими точными орбитами. Пунктуальные кометы являются на свидание с теми, кто за ними наблюдает, минута в минуту. И вовсе они не вестники катастроф, как считает Стелла; их предсказанное появление свидетельствует о триумфе человеческого разума, который стремится к соучастию в высоком небесном порядке.

И пусть разные Бендико гоняются по окрестностям за нехитрой добычей, пусть ножи поваров рубят мясо невинных животных, здесь, наверху, в обсерватории, фанфаронство первых и кровожадность вторых сливаются в безмятежной гармонии. Главное и даже единственное – стараться жить жизнью духа в минуты его наивысшей сублимации, сходной со смертью.

Так размышлял князь, забывая и о своих постоянных страхах, и о вчерашних плотских утехах. Когда он погружался в такое состояние, ему, может быть, даже более полно, чем при формальных отпущениях падре Пирроне, прощались его грехи, и он вновь обретал связь со вселенной. Потолочным божествам и обезьянкам на стенах пришлось этим утром притихнуть раньше положенного срока. Правда, в гостиной никто этого не заметил.

Когда послышался звон колокольчика, князь со священником спустились к обеду вполне умиротворенными – не столько тем, что смогли понять политическую обстановку, сколько тем, что им дано было это понять, и на вилле воцарилась атмосфера необычного спокойствия. Обед в двенадцать часов был главной трапезой дня, и прошел он, слава богу, совершенно гладко. Несмотря даже на то, что у Каролины, двадцатилетней дочери князя, прямо в тарелку упал один из обрамлявших ее лицо накладных локонов, небрежно приколотый шпилькой. Происшествие, которое в другой день могло вызвать досадные последствия, на этот раз лишь всех развеселило. И когда сидевший рядом с девушкой брат взял этот локон и прикрепил себе на воротник, с которого он свисал теперь, как ладанка, даже дон Фабрицио не удержался от улыбки. Об отъезде Танкреди, о том, куда и зачем он уехал, было уже известно всем, и все, кроме Паоло, хранившего за едой молчание, только об этом и говорили. Впрочем, никого это событие особенно не взволновало, только у князя в глубине души таилось чувство тревоги, и Кончетта слегка хмурила свой красивый лоб. «Должно быть, девочка неравнодушна к этому плуту. Что ж, красивая была бы пара, но, боюсь, Танкреди метит выше, то есть, я хочу сказать, ниже». Сегодня, когда политическое просветление рассеяло омрачавшие князя тучи, со всей полнотой открылась его природная доброта. Желая успокоить дочь, он принялся объяснять слабую боеспособность ружей, которыми оснащена королевская армия, говорил об отсутствии нарезки в стволе и слабой убойной силе пули, выпущенной из такого огромного гладкоствольного ружья. Эти чисто технические объяснения, к тому же не очень профессиональные, были неубедительны и малопонятны, но они всех успокоили, поскольку превратили войну из конкретного грязного хаоса, каким она была на самом деле, в чистую диаграмму, наглядно показывающую соотношение сил.

В конце обеда было подано ромовое желе. Это было любимое сладкое блюдо князя, и княгиня, в знак признательности за полученное ночью удовольствие, еще с утра позаботилась о том, чтобы его приготовили. Высокая желейная башня с бастионами и рвами, отвесными неприступными стенами, охраняемыми гарнизоном красных черешен и зеленых фисташек, выглядела грозно. Но при этом она была прозрачной и дрожащей, а ложка погружалась в нее с поразительной легкостью. Когда ароматная крепость оказалась перед шестнадцатилетним Франческо Паоло, чья очередь за столом была последней, бастионы были уже разрушены и сама башня лежала в руинах. Воодушевленный ароматом ликера и нежным вкусом разноцветных воинов, князь с наслаждением принял участие в разрушении крепости, павшей в конце концов под натиском отменных аппетитов. Один из его бокалов еще был наполовину наполнен марсалой; князь поднял его, оглядел сидящих за столом членов семьи, чуть дольше задержав взгляд на голубых глазах Кончетты, и сказал:

– За здоровье нашего дорогого Танкреди! – и залпом осушил бокал.

Буквы F. D., четко выделявшиеся на золотистом фоне марсалы, на пустом бокале были не видны.

В конторе, куда князь вновь отправился после обеда, свет теперь ложился косо, и затененные владения на картинах уже не вызывали чувства сожаления.

– Да благословит Господь ваше сиятельство, – пробормотали арендаторы Пасторелло и Ло Нигро, которые привезли оброк – ту часть арендной платы, которая взималась натурой.

Старательно выбритые, с обожженными до черноты лицами и испуганными глазами, они стояли перед князем навытяжку, и от них пахло овчарней. Князь, перейдя на понятный им сицилийский диалект, участливо расспросил о семьях, скоте, видах на урожай, затем поинтересовался:

– Что вы привезли?

И пока они объясняли, что оброк в соседней комнате, князю стало стыдно за свой вопрос: его разговор с крестьянами напомнил ему аудиенции короля Фердинанда.

– Подождите пять минут, Феррара выдаст вам расписки, – сказал он и сунул каждому в руку по нескольку дукатов, что, скорее всего, превышало стоимость привезенного. – Выпейте по стаканчику за наше здоровье. – И прошел в соседнюю комнату.

На полу стояли четыре торбы с сырами свежего посола, в каждой по двенадцати восьмисотграммовых кругов, но князь скользнул по ним равнодушным взглядом: он терпеть не мог такой сыр. Тут же лежали шесть ягнят последнего помета. Их головы трагически свесились на широкие раны, через которые несколько часов назад ушла жизнь. Из вспоротых животов вылезали лиловые кишки. «Упокой душу его, Господи!» – мысленно произнес князь, вспомнив выпотрошенного солдата. С полдюжины привязанных за лапки кур в панике метались перед мордой любознательного Бендико. «Еще один пример беспричинного страха, – подумал князь. – Собака не представляет для них ни малейшей опасности, она к ним не притронется, потому что от куриных костей у нее будет болеть живот». Вид забитых ягнят и перепуганных кур вызвал у него отвращение.

– Послушай, Пасторелло, отнеси-ка кур в курятник, повару они пока не нужны, и следующий раз ягнят сразу же неси в кухню, незачем здесь пачкать. А ты, Ло Нигро, найди Сальваторе и скажи ему, чтобы прибрал здесь и унес сыры. Да окно открой, чтобы запах выветрился.

Тут и Феррара с расписками появился.

Когда князь вернулся на виллу, в кабинете на красном диване, где он привык днем отдыхать, его поджидал Паоло, первенец и наследник, герцог Кверчетский. Смуглый, худой недомерок, он был похож на маленького старичка. Набравшись смелости, он пришел поговорить с отцом.

– Я хотел спросить тебя, папа, как нам вести себя с Танкреди, когда он вернется?

Отец сразу догадался, о чем речь, и в нем поднялся гнев.

– А что изменилось за это время? Почему ты спрашиваешь?

– Но, папа, он уехал, чтобы присоединиться к этим негодяям, которые взбаламутили Сицилию, – так не поступают. Я уверен, ты тоже этого не одобряешь.

Ревность к двоюродному брату, зависть ханжи к человеку, свободному от предрассудков, ненависть бездарности к таланту – вот что таится за политическими доводами! Дон Фабрицио был в таком негодовании, что даже не предложил сыну сесть.

– Лучше делать глупости, чем целыми днями нюхать лошадиное дерьмо! Танкреди мне теперь еще дороже прежнего. Да к тому же то, что он делает, не такие уж глупости. Если у тебя еще останется возможность писать на своей визитной карточке «герцог Кверчетский», а я сумею перед смертью завещать тебе хоть какую-то мелочь, ты будешь благодарить за это Танкреди и таких, как он. А теперь уходи, я не желаю с тобой больше разговаривать! Здесь я хозяин! – Выпустив пар, он немного успокоился и добавил уже шутливо: – Иди, сын мой, я хочу спать. Поговори лучше с Гвискардо о политике, вы друг друга поймете.

И пока лишившийся дара речи Паоло закрывал за собой дверь, дон Фабрицио снял редингот, разулся, лег на диван, застонавший под тяжестью его тела, и спокойно заснул.

Когда он проснулся, лакей подал ему на подносе газету и письмо. Их привез от шурина Мальвики слуга, прискакавший верхом из Палермо. Немного удивившись, князь вскрыл письмо и прочел:

Дорогой Фабрицио! Пишу тебе в состоянии полной растерянности. Прочти ужасные новости в газете, которую я тебе посылаю. Пьемонтцы высадились. Мы погибли. Сегодня вечером я со всей семьей переберусь на английский корабль, где нам предоставили убежище. Уверен, ты без колебаний последуешь моему примеру. Если хочешь, я позабочусь о месте для вас. Помилуй Бог нашего любимого короля! Обнимаю. Твой Чиччо.

Князь сложил письмо, опустил его в карман и расхохотался: «Ну и Мальвика! Он всегда был трусом. Ничего не понял, только дрожит от страха, как заяц. Оставить дворец на слуг и сбежать! Представляю, что он там найдет, когда вернется! Надо отправить Паоло в Палермо. Пустой дом в такое время – пропащий дом. Поговорю с ним за ужином».

Теперь настала очередь газеты. «Настоящим пиратским актом можно назвать совершенную 11 мая в окрестностях Марсалы высадку вооруженных людей. Согласно поступившим сведениям, высадившаяся на побережье банда состоит примерно из восьмисот человек и командует ею Гарибальди. Едва эти флибустьеры ступили на землю, они, тщательным образом избегая столкновений с королевскими войсками, двинулись, как нам стало известно, в сторону Кастельветрано, наводя страх на мирных граждан, учиняя грабежи и разорение». И т. д. и т. д.

Имя Гарибальди немного встревожило князя. Этот бородатый длинноволосый авантюрист, бесспорно, был мадзинистом. Такой может наломать дров. С другой стороны, раз наш фат Виктор Эммануил прислал его сюда, значит он в нем уверен. «Будем надеяться, его скоро обуздают».

Успокоив себя, он причесался, оделся с помощью лакея и спрятал газету в ящик. Приближалось время молитвы, но в гостиной еще никого не было. Сидя в ожидании на диване, он заметил вдруг, что Вулкан на потолке немного напоминает Гарибальди с литографии, которую он видел в Турине. Князь усмехнулся: «Рогоносец!»

Семья начала собираться. Гостиная наполнилась шелестом шелковых юбок, веселыми шутками молодежи. Из-за закрытых дверей доносились отголоски привычного спора между слугами и Бендико, который всеми правдами и неправдами стремился проникнуть внутрь, чтобы поучаствовать в чтении Розария. Солнечный луч с дрожащими в нем пылинками освещал зловредных обезьянок.

Князь опустился на колени.

Salve, Regina, Mater misericordiae…[64]

Часть вторая

Август 1860

– Деревья! Деревья!

Крики, доносившиеся из первой кареты, достигли слуха тех, кто ехал в остальных четырех, едва различимых в облаке белой пыли, и приникшие к окошкам усталые потные лица осветились долгожданной радостью.

Деревьев, по правде говоря, было всего три, да и те неказистые и корявые, мало похожие на эвкалипты, какими создает их мать-природа; но это были первые деревья с шести утра, когда семейство Салина выехало из Бизаквино. Сейчас время приближалось к одиннадцати, и в продолжение пяти часов путешественники видели лишь лениво изогнутые спины холмов, до желтизны выжженных солнцем. Лошади, споро бежавшие по ровной дороге, то и дело замедляли ход, с усилием преодолевая длинные подъемы и с осторожностью – спуски. Но и шаг, и рысь в равной мере сопровождались неумолчным звоном колокольчиков, отчего начинало казаться, будто это звенит сам зной. Миновали городки с неземными нежно-голубыми домами, переправились через высохшие реки по вычурным, поражающим своим великолепием мостам, проехали под отвесными склонами, казавшимися безнадежно мертвыми, несмотря на заросли дрока и сорго. И нигде ни единого деревца, ни капли воды! Только солнце и пыль. В коляске, закрытой и от пыли, и от солнечных лучей, было нестерпимо жарко – градусов пятьдесят, не меньше. Эти деревья, истомленные жаждой и простирающие ветви к белесому небу, свидетельствовали о нескольких вещах: о том, что до конца пути осталось не больше двух часов, о том, что дальше начинаются земли дома Салина, и о том, что удастся позавтракать и даже, может быть, умыть лицо затхлой водой из колодца.

Через десять минут кареты подъехали к усадьбе Рампинцери с ее огромной постройкой, обитаемой лишь месяц в году, когда во время сбора урожая здесь поселялись батраки с мулами и другим скотом. Над сорванными с петель тяжелыми воротами танцевал каменный леопард, хотя его лапы и были перебиты ударом булыжника. Охраняемый тремя эвкалиптами, глубокий колодец безмолвно предлагал разнообразные услуги: в зависимости от обстоятельств он мог служить бассейном для купания, водопоем, темницей и кладбищем. Он утолял жажду, распространял тиф, скрывал похищенных, принимал трупы и хранил их в себе до тех пор, пока они не превращались в отполированные безвестные скелеты.

Все вышли из карет: князь, ободренный скорым прибытием в дорогую его сердцу Доннафугату; княгиня, которой спокойствие мужа помогало справляться с раздражением и переносить тяготы пути с равнодушным спокойствием; измученные девушки, младшие дети, полные впечатлений и возбужденные, несмотря на жару. Совершенно разбитая мадемуазель Домбрёй, французская гувернантка, вспоминая о годах, проведенных в Алжире, в семье маршала Бюжо, все время повторяла: «Mon Dieu, mon Dieu, c’est pire qu’en Afrique!»[65] – и вытирала свой вздернутый носик. Для падре Пирроне, которого чтение молитвенника сморило в начале пути, время прошло быстро, и он теперь выглядел бодрее всех остальных. Служанка и два лакея, привыкшие к городской жизни, с брезгливым видом осматривались в непривычной для них сельской обстановке. Бендико, выскочив из последней коляски, накинулся на ворон, с мрачным карканьем круживших низко над землей.

Путешественники были в пыли с ног до головы и принялись отряхивать друг друга, поднимая вокруг себя белые облака.

На общем неопрятном фоне сиял элегантностью и чистотой Танкреди. Он ехал верхом и, прибыв в усадьбу на полчаса раньше остальных, успел почиститься, умыться и сменить галстук. Вытаскивая из многофункционального колодца полное ведро, он взглянул на свое отражение в зеркале воды и остался доволен: правый глаз закрывала черная повязка, не столько предохранявшая рану над бровью, полученную три месяца назад в боях под Палермо, сколько напоминавшая о ней; левый глаз светился такой лукавой голубизной, словно принял на себя двойную нагрузку после временно выбывшего из строя собрата; алый кант на белом галстуке явно напоминал о красной гарибальдийской рубашке, в которой Танкреди красовался совсем недавно. Он помог княгине выйти из кареты, стер рукавом пыль с цилиндра дяди, угостил карамельками кузин, ущипнул младших кузенов, чуть не до земли склонился перед иезуитом, обменялся с Бендико бурными приветствиями, утешил мадемуазель Домбрёй – словом, всех насмешил и всех обворожил.

Кучера медленно водили по кругу лошадей, давая им остыть перед водопоем; рядом с благодатным колодцем, в прямоугольнике тени, отбрасываемом постройкой, слуги расстилали скатерти на соломе, оставшейся после молотьбы. Все сели завтракать. Вокруг лежали мертвые поля – желтая стерня с черными выжженными проплешинами. Плач цикад наполнял воздух, и казалось, что опаленная зноем Сицилия тщетно молит о дожде в эти последние августовские дни.

Через час, немного приободрившись, все снова тронулись в путь. И хотя усталые лошади двигались медленнее, последний отрезок пути показался коротким. За окном уже были не пугающие неизвестностью пейзажи, а вполне узнаваемые места прогулок и пикников прошлых лет. Овраги Драгонары, развилка Мисильбези, скоро покажется Мадонна-делле-Грацие – конечный пункт самых дальних пеших прогулок из Доннафугаты. Княгиня задремала, а дон Фабрицио, ехавший вдвоем с женой в просторной карете, пребывал в благостном настроении. Никогда еще он так не радовался возможности провести три месяца в Доннафугате, как в этом, 1860 году. И не только потому, что Доннафугата была родным домом и в тамошних людях еще жил дух феодальной почтительности, но и потому, что, в отличие от прошлых приездов, он совсем не жалел о тихих вечерах в обсерватории и случавшихся время от времени свиданиях с Марианниной. Честно говоря, от спектакля, разыгрывавшегося последние три месяца в Палермо, его уже слегка начинало тошнить. Ему хотелось похвалить себя за то, что он раньше всех разобрался в ситуации и понял, что гарибальдийское тявканье – всего лишь сотрясание воздуха, но он вынужден был признать, что ясновидение не было прерогативой дома Салина. Казалось, в Палермо счастливы все; все, кроме двух кретинов – кузена Мальвики, который позволил полиции диктатора[66] сцапать себя и упрятать на десять дней в каталажку, и сына Паоло, не менее недовольного, зато более предусмотрительного: замешанный в каком-то детском заговоре, он успел покинуть Палермо. Остальные ликовали, ходили с приколотыми к воротнику трехцветными лентами, участвовали в нескончаемых манифестациях и с утра до вечера говорили, ораторствовали, витийствовали. Но если в первые дни оккупации вся эта вакханалия с шумными приветствиями раненых, изредка попадавшихся на главных улицах, воплями «крыс» (агентов побежденной полиции), с которыми расправлялись в переулках, еще имела хоть какой-то телеологический смысл, то после того, как раненые поправились, а выжившие «крысы» завербовались в новую полицию, все это карнавальное безумие, неизбежное и неотвратимое, по мнению князя, в подобных обстоятельствах, превратилось в дешевый балаган. Следовало, впрочем, признать, что все это было лишь чисто внешним проявлением дурного воспитания. Что же касается существа дела, экономического и социального положения, тут все шло вполне удовлетворительно, именно так, как князь и предвидел. Дон Пьетро Руссо сдержал свои обещания, и вблизи виллы Салина не раздалось ни единого выстрела; в том же, что из палермского дворца украли большой сервиз китайского фарфора, виноват был болван Паоло, распорядившийся упаковать сервиз в две корзины, а затем во время обстрела оставивший его во дворе на произвол судьбы, что должно было быть расценено паковщиками как недвусмысленное предложение унести корзины с собой.

Пьемонтцы (князь продолжал для самоуспокоения называть этим словом тех, кого поклонники с почтением именовали гарибальдийцами, а противники с презрением – гарибальдийским сбродом) явились к нему, если и не сняв шляпы, как предсказывал Руссо, то, по крайней мере, приложив пальцы к козырькам своих красных кепи, таких же изношенных и бесформенных, как головные уборы бурбонских офицеров.

Двадцатого июня на виллу Салина пожаловал генерал в красном мундире с черными галунами, но его визит не стал неожиданностью, поскольку Танкреди успел предупредить их за сутки. Явившись в сопровождении своего адъютанта, генерал вежливо попросил разрешения осмотреть роспись на потолке. Такое разрешение последовало незамедлительно, поскольку благодаря Танкреди времени вполне хватило, чтобы убрать из гостиной портрет короля Фердинанда II при полном параде и на его место повесить нейтральную «Овчую купель»[67], что было выгоднее не только в политическом, но и в эстетическом отношении.

Тридцатилетний генерал – бойкий, разговорчивый и несколько самоуверенный тосканец – оказался, впрочем, довольно милым и хорошо воспитанным человеком. Он держался с должным почтением и даже обращался к дону Фабрицио «ваше сиятельство», игнорируя один из первых декретов диктатора. Его адъютант, девятнадцатилетний миланский граф, совсем птенец, произвел на девушек огромное впечатление своими начищенными сапогами и грассирующим «р».

С ними явился и Танкреди, тоже в красном, успевший за время своего отсутствия заслужить чин капитана и слегка осунувшийся от перенесенных после ранения страданий; он изо всех сил старался показать свои близкие отношения с победителями, о чем свидетельствовало взаимное «ты» и обращения типа «мой храбрый друг», которые северяне произносили с юношеским пылом, а Танкреди – слегка в нос, с хорошо знакомой дону Фабрицио скрытой иронией. Князь держался поначалу снисходительно-вежливо, но «пьемонтцы» сумели развеселить его и настолько успокоить, что через три дня были приглашены к ужину. В тот вечер Каролина сидела за роялем, аккомпанируя генералу, решившемуся исполнить в честь Сицилии: «Вас я вижу, места родные»[68], а Танкреди старательно переворачивал нотные страницы, будто для этой цели не существовало палочек. Юный граф тем временем, склонившись к сидящей на диване Кончетте, шептал ей что-то о флердоранже и рассказывал про Алеардо Алеарди[69]. Кончетта делала вид, что слушает, а сама не сводила обеспокоенного взгляда с воскового лица кузена, которое в свете рояльных свечей казалось еще бледнее, чем было на самом деле.

Вечер прошел в атмосфере полной идиллии, а за ним последовали и другие, не менее душевные вечера, в один из которых, в связи с указом об изгнании иезуитов, генерала попросили замолвить слово за падре Пирроне, расписав его немощным больным стариком. Генерал уже успел проникнуться симпатией к его преподобию и, сделав вид, будто поверил в россказни о его плачевном здоровье, предпринял кое-какие шаги, переговорил с влиятельными друзьями-политиками, и падре Пирроне остался. Это еще больше укрепило дона Фабрицио в мысли, что прогнозы его верны.

Генерал очень пригодился и при выправлении дорожных пропусков, без которых в те горячие дни нельзя было сдвинуться с места. Именно ему главным образом семейство Салина было обязано возможностью насладиться в тот революционный год летним отдыхом в Доннафугате. И новоиспеченный капитан получил месячный отпуск, так что смог составить компанию дяде и тете. Но даже несмотря на помощь генерала, подготовка к отъезду оказалась долгим и сложным делом. Много времени ушло на безрезультатные переговоры с доверенными лицами «влиятельных персон» из Джирдженти[70], но в конце концов благодаря посредничеству Пьетро Руссо все закончилось улыбками, рукопожатиями и звоном монет. Этим старым проверенным способом удалось даже получить второй, более важный пропуск. Затем нужно было собрать в дорогу горы вещей и провизию, выслать вперед, за три дня до отъезда, часть поваров и слуг, упаковать маленький телескоп и, разрешив Паоло остаться в Палермо, отправиться в путь. Генерал с адъютантом явились с пожеланиями счастливого пути и букетами цветов. Когда кареты отъехали от дома, долго еще мелькали в воздухе два красных рукава и из окошка кареты высовывался черный цилиндр князя, однако ручка в кружевной перчатке, которую надеялся увидеть юный граф, осталась лежать на коленях Кончетты.

Путешествие длилось три дня и было ужасным. Дороги, знаменитые сицилийские дороги, из-за которых князь Сатриано лишился наместничества, успели превратиться в едва заметные под слоем пыли тропы с глубокими выбоинами. Первая ночь в Маринео в доме знакомого нотариуса прошла еще сносно, но вторая, на постоялом дворе в Прицци, оказалась мучительной: пришлось располагаться по трое на кроватях, кишевших мерзкими насекомыми. Третью ночь они провели в Бизаквино. Клопов здесь, правда, не было, зато князь насчитал в стакане с гранитой тринадцать мух. С улицы и из соседней комнаты, служившей нужником, шел густой запах испражнений, и из-за этого сон князя был тяжелым. Едва забрезжил свет, он проснулся среди этого смрада весь в поту и невольно сравнил свое отвратительное путешествие с собственной жизнью: сначала он ехал по веселой равнине, потом взбирался на крутые горы, срывался в опасные ущелья – и все это лишь для того, чтобы рано или поздно оказаться среди монотонных волн нескончаемой пустыни, безнадежной, как само отчаяние. Для человека средних лет нет ничего хуже, чем просыпаться с подобными мыслями, и хотя дон Фабрицио знал, что за дневными делами они забудутся, все равно страдал; жизненный опыт подсказывал ему, что подобные мысли оставляют на дне души горестный осадок, который, накапливаясь с каждым днем, может стать подлинной причиной смерти.

При свете дня ночные чудовища забились в недоступные сознанию норы. Уже близка была Доннафугата с ее дворцом, журчащими струями фонтана, памятью о святых предках, воспоминаниями незабвенного детства и людьми – простыми, добрыми и преданными. «Но остались ли они после недавних событий такими же преданными, как и раньше? – мелькнула вдруг мысль. – Что ж, поживем – увидим».

Теперь они и в самом деле почти приехали. В окошке кареты показалось оживленное лицо Танкреди.

– Дядя, тетя, готовьтесь, через пять минут будем на месте.

Танкреди из деликатности, чтобы не въехать в Доннафугату прежде князя, попридержал коня и пустил его спокойным шагом рядом с первой каретой.

По ту сторону короткого моста собралось местное общество; за спинами встречающих толпилось несколько десятков крестьян. Едва первая карета въехала на мост, городской оркестр с пылом заиграл «Мы цыганки»[71] – нелепое, но трогательное приветствие, каким уже несколько лет встречали здесь дорогого князя. И сразу же, по знаку мальчишек, высланных в дозор, колокола собора, а следом и монастыря Святого Духа наполнили воздух праздничным перезвоном. «Слава богу, – подумал князь, – кажется, все как обычно». Среди встречающих были мэр дон Калоджеро Седара, перетянутый яркой трехцветной лентой, такой же новой, как и его должность; настоятель собора монсиньор Троттолино, с большим сморщенным лицом; дон Чиччо Джинестра, нотариус, явившийся в парадном мундире капитана Национальной гвардии и с султаном на кивере; доктор дон Тото Джамбоно, малышка Нунция Джарритта, которая преподнесла княгине слегка растрепавшийся букет цветов, всего полчаса назад сорванных в саду дворца. Был здесь и Чиччо Тумео, соборный органист, стоявший, строго говоря, не по чину в одном ряду с представителями городской верхушки, но решившийся прийти в качестве друга и товарища по охоте. Надеясь доставить удовольствие князю, он захватил с собой и Терезину – темно-коричневую легавую с двумя пятнышками цвета грецкого ореха над глазами. Смелость органиста была вознаграждена дружеской улыбкой дона Фабрицио, искренне растроганного встречей. Он вышел вместе с женой из кареты, чтобы всех поблагодарить, и под неистовую музыку Верди и оглушительный колокольный звон обнял мэра и пожал руки всем остальным. Крестьяне стояли молча, и в их неподвижных взглядах читалось беззлобное любопытство, поскольку они ничего не имели против своего снисходительного синьора, нередко забывающего взыскать с них оброк или невысокую арендную плату. А поскольку они привыкли видеть, как усатый леопард танцует на фасаде дворца, на фронтоне церкви, на колонках фонтанов и на керамических плитках над дверями домов, им было интересно посмотреть и на живого зверя в пикейных панталонах, который протягивал всем лапу для рукопожатия и по-кошачьи улыбался.

«Нет, не как обычно, а даже лучше». Танкреди тоже был в центре внимания: но сейчас это был уже не ветреный мальчишка, которого здесь давно знали, а совсем другой человек – либеральный аристократ, боевой товарищ Розолино Пило[72], проливший кровь за свободу Сицилии. Танкреди чувствовал себя как рыба в воде. Его нисколько не смущали шумные изъявления восторга: эти деревенские поклонники казались ему очень забавными. Он говорил с ними на сицилийском диалекте, отпускал шутки, в том числе и в собственный адрес, с юмором рассказывал про ранение. Но когда он произносил «генерал Гарибальди», его голос становился тише, а лицо принимало такое же выражение, с каким церковный служка смотрит на Святые Дары. Дону Калоджеро Седаре (Танкреди слышал про его активность в дни освобождения) он громко сказал:

– О вас, дон Калоджеро, очень хорошо отзывался Криспи.

После чего, оставив всех в полном восхищении, подал руку кузине Кончетте и удалился.

Кареты со слугами, детьми и Бендико проследовали прямо ко дворцу, тогда как остальные путешественники, прежде чем переступить порог дома, по давным-давно заведенному обычаю направились в собор (благо идти до него было недалеко), где в честь столь торжественного события молебствие должно было завершиться пением «Те Deum»[73]. Вновь прибывшие были в пыли, однако выглядели внушительно; встречающие же, хотя и сверкали чистотой, держались подобострастно. Шествие возглавлял дон Чиччо Джинестра, уважение к мундиру которого открывало проход в толпе; за ним под руку с женой шел князь, похожий на сытого смирного льва; дальше следовали Танкреди с Кончеттой, растроганной до слез сладостной мыслью, что идет в храм под руку с кузеном, но при этом огорченной тем, что заботливый юноша так крепко прижимает ее руку к себе с единственной, увы, целью – помочь обойти рытвину и не поскользнуться на очистках, которыми была усеяна улица. Затем в беспорядке двигались остальные. Органист исчез: ему нужно было отвести домой Терезину и успеть вернуться на свой громогласный пост к моменту входа процессии в собор. Без умолку звонили колокола. Надписи на домах: «Да здравствует Гарибальди!», «Да здравствует король Виктор!», «Смерть Бурбонам!», – сделанные два месяца назад безыскусной кистью, выцвели и, казалось, рады были бы спрятаться в стены. Когда поднимались по лестнице, раздались пушечные выстрелы, а при входе маленькой процессии в собор дон Чиччо Тумео, не успев отдышаться от бега, вовремя вдохновенно заиграл «Ах, Альфред мой»[74].

Храм был полон любопытных, частью стоявших между толстых колонн из красного мрамора. Семейство Салина уселось на хорах; до конца службы оставалось недолго, и все это время дон Фабрицио красовался перед людьми во всем своем великолепии; княгиня была на грани обморока от жары и усталости, а Танкреди умудрился несколько раз коснуться золотистой головки Кончетты, делая вид, будто отгоняет мух. Когда старательный монсиньор Троттолино выполнил свою задачу, все преклонили колена перед алтарем, проследовали к выходу и, покинув собор, вышли на нещадно палимую солнцем площадь.

У подножия лестницы местные начали прощаться, и княгиня, выполняя распоряжение мужа, которое тот отдал шепотом во время службы, пригласила вечером к обеду мэра, настоятеля собора и нотариуса. Настоятель был холост в силу своей профессии, нотариус – по убеждению, так что вопрос о женах отпадал сам собой; мэр же получил вялое приглашение прийти с супругой, красавицей-крестьянкой, с которой сам он по целому ряду причин стеснялся показываться на люди, поэтому никто не удивился, когда он сказал, что ей нездоровится; зато удивление вызвала последовавшая затем просьба:

– Если ваши сиятельства позволят, я приду с дочкой, с Анджеликой. Вот уже месяц, как она только и говорит о желании показаться вам теперь, когда она выросла.

Согласие, конечно, было дано; из-за чьей-то спины выглянул при этом дон Тумео, и дон Фабрицио крикнул ему:

– Вы тоже, разумеется, приходите, дон Чиччо, и не один! Почему бы вам не взять с собой Терезину? – И, обращаясь к остальным, прибавил: – А после обеда, примерно в половине десятого, будем рады видеть у себя всех друзей.

В городке еще долго обсуждали эти слова. И если князь нашел, что Доннафугата не изменилась, Доннафугата, напротив, нашла князя сильно изменившимся: никогда прежде она не слышала от него столь сердечных слов; именно с этой минуты началось незаметное падение его авторитета.

Дворец Салина соседствовал с собором. Узкий фасад с семью балконами, выходившими на площадь, не давал представления об истинных его размерах; территория дворца простиралась в глубину на двести метров, включая в себя разностильные постройки, объединенные в одно гармоническое целое вокруг трех просторных дворов, и заканчиваясь большим садом. У главного входа, на площади, путешественников ждала новая приветственная церемония. Дон Онофрио Ротоло, местный управляющий, по обыкновению, не принимал участия в официальной встрече при въезде в Доннафугату. Прошедший суровую школу княгини Каролины, он относился к черни как к пустому месту, а князя числил за границей до той минуты, пока тот не переступал порога дворца; поэтому дон Онофрио и ждал здесь, в двух шагах от входа, – маленький, старый, бородатый человечек. Рядом стояла жена – крупная женщина, значительно моложе мужа, а за спиной слуги и восемь полевых стражников с восьмью золотыми леопардами на шапках и восьмью вовсе не безобидными ружьями.

– Счастлив сказать вашим сиятельствам «добро пожаловать». Передаю вам дворец в том самом виде, в каком вы его оставили.

Дон Онофрио Ротоло был одним из немногих людей, пользовавшихся уважением князя, и, возможно, единственным, кто его ни разу не обокрал. Честность его граничила с маниакальностью, и об этой его честности рассказывали поразительные истории – например, такую: однажды в минуту отъезда княгиня оставила недопитой рюмку наливки, а год спустя нашла ту же рюмку на том же месте, причем содержимое успело испариться, оставив сахаристый сгусток на дне. К рюмке никто не притронулся, «потому что даже капля наливки есть частица княжеского достояния, которое никто не вправе разбазаривать».

После обмена любезностями с доном Онофрио и донной Марией княгиня, едва не падавшая от усталости, поспешила лечь в постель, девушки убежали с Танкреди в жаркую тень сада, а дон Фабрицио обошел с управляющим жилую часть дворца. Все оказалось в образцовом порядке: с картин в тяжелых рамах была сметена пыль, старинные переплеты горели умеренной позолотой, окаймляющий двери серый мрамор сверкал в лучах высокого солнца. Все находилось в том же состоянии, что и пятьдесят лет назад. Оставив позади шумный водоворот гражданских распрей, дон Фабрицио вздохнул с облегчением и сейчас, полный спокойной уверенности, почти с нежностью посмотрел на дона Онофрио, семенившего рядом:

– Дон Онофрио, поистине вы один из тех гномов, что стерегут сокровища. Поверьте, мы вам очень признательны. – Раньше, в другие времена, он испытал бы те же чувства, но не стал бы выражать их вслух.

Дон Онофрио поднял на него благодарно-удивленный взгляд:

– Долг, ваше сиятельство, долг. – Чтобы скрыть волнение, он почесывал за левым ухом длинным ногтем мизинца.

Дальше управляющий был подвергнут пытке чаем. Дон Фабрицио велел принести две чашки, и дону Онофрио, хочешь не хочешь, пришлось выпить ненавистное пойло, после чего он приступил к докладу: две недели назад он продлил на несколько менее выгодных условиях, чем раньше, договор на аренду земельного участка Аквила; ему пришлось пойти на непредвиденные расходы, вызванные ремонтом крыши над комнатами для гостей; итак, в распоряжении его сиятельства в кассе, за вычетом всех расходов, налогов и его, дона Онофрио, жалованья, – 3275 унций.

Затем пошли новости частные, связанные с главным событием года – стремительным ростом состояния дона Калоджеро Седары. Полгода назад истек срок займа, предоставленного им барону Тумино, и дон Калоджеро присвоил его земельные владения, получив за тысячу одолженных унций новые земли, приносящие пятьсот унций годового дохода; в апреле ему удалось купить буквально за кусок хлеба две сальмы[75] земли, а на этом клочке есть карьер по добыче ценного камня – бери и разрабатывай; после высадки он воспользовался неразберихой и голодом, чтобы заключить самые выгодные сделки на продажу пшеницы. В голосе дона Онофрио послышалось огорчение.

– Я тут прикинул: еще немного – и доходы дона Калоджеро сравняются с доходами, которые приносит вашему сиятельству Доннафугата. Надобно сказать, что бо́льшая часть его собственности находится не здесь, а в других местах.

Наряду с богатством росло и политическое влияние дона Калоджеро: в Доннафугате и окрестностях он был теперь главным либералом и не сомневался, что после выборов в парламент станет депутатом и поедет в Турин.

– А как они важничают! Не сам Седара, у него-то ума хватает, а взять, к примеру, его дочку. Вернулась из Флоренции, из пансиона, и разгуливает по улице в кринолинах и с бархатными лентами на шляпке.

Князь молчал. Ах да, Анджелика, что придет сегодня к ужину. Интересно будет посмотреть на разодетую пастушку. Неправда, будто здесь ничего не изменилось. Дон Калоджеро теперь не беднее его! Но это, в общем, можно было ожидать. За все приходится расплачиваться.

Молчание князя встревожило дона Онофрио: он решил, что тому пришелся не по вкусу его рассказ о местных делах.

– Ваше сиятельство, я подумал, что вы захотите принять ванну; она, поди, готова.

Дон Фабрицио внезапно понял, что устал. Время приближалось к трем, значит он уже девять часов без отдыха, на жаре, да еще после такой ночи! Он чувствовал, что весь пропитался пылью, что она въелась в него – в каждую складку тела.

– Спасибо, дон Онофрио, что позаботились об этом. И за все остальное. Увидимся вечером за обедом.

Он поднялся по внутренней лестнице, прошел Гобеленовую гостиную, затем Голубую, затем Желтую; сквозь опущенные жалюзи пробивался свет, в его кабинете негромко стучал маятник Булле. «Какая тишина, господи, какая тишина!» Он вошел в ванную, которая представляла собой небольшую, беленную известью комнату, с отверстием для стока воды в центре неровного кирпичного пола. Исполинская цинковая ванна овальной формы, покрашенная в белый цвет внутри и в желтый снаружи, стояла на четырех массивных деревянных ножках. Незанавешенное окно открывало путь беспощадному солнцу.

На гвозде – банная простыня, на одном веревочном стуле – смена белья, на другом – костюм, еще хранящий приобретенные в сундуке складки. Рядом с ванной – большой розовый кусок мыла, щетка, завязанный узелком платок с отрубями, из которого, если его намочить, засочится ароматное молочко, огромная губка из тех, что присылал ему с острова Салина тамошний управляющий[76].

Дон Фабрицио крикнул, чтобы несли воду. Вошли двое слуг, каждый нес по два полных ведра: одно с холодной водой, другое с кипятком. Так они ходили взад-вперед, пока не наполнили ванну. Князь окунул руку – вода была в самый раз. Он отпустил слуг, разделся, погрузился в воду, которая, приняв огромное тело, едва не перелилась через край. Потом намылился, потер себя губкой. Тепло разнежило его, он разомлел и уже почти задремал, когда в дверь постучали. Боязливо вошел лакей Доменико:

– Падре Пирроне просит разрешения видеть ваше сиятельство. Говорит, срочно. Он дожидается около ванной, когда ваше сиятельство выйдут.

Князь не знал, что и подумать. Если случилась беда, лучше услышать о ней сразу.

– Скажите, чтоб не ждал, пусть заходит.

Спешка падре Пирроне встревожила дона Фабрицио; частью по этой причине, частью из уважения к духовному сану он поспешил вылезти из ванны, чтобы успеть закутаться в банную простыню, прежде чем войдет иезуит. Не тут-то было: падре Пирроне вошел как раз в ту минуту, когда он, уже лишившись эфемерного покрова из мыльной пены, но еще не завернувшись в простыню, возвышался посреди ванной совершенно голый, как Геркулес Фарнезский[77], с той лишь разницей, что от его тела шел пар, а с шеи, рук, живота, бедер стекали ручейки, точно с одной из альпийских громад, где берут начало Рона, Рейн или Дунай. Вид князя в костюме Адама был для падре Пирроне внове. Привыкнув благодаря таинству покаяния к душевной наготе, иезуит имел гораздо меньшее представление о наготе телесной; и если он и бровью не повел бы, услышав на исповеди, скажем, признание в кровосмесительстве, то зрелище невинной наготы стоявшего перед ним великана повергло его в смущение. Пробормотав извинения, он поспешил было ретироваться, но дон Фабрицио, злясь на себя, что не успел вовремя завернуться, естественно, излил свое раздражение на него:

– Не глупите, падре, лучше подайте мне простыню и, если вас это не затруднит, помогите мне вытереться. – Вспомнив один из прошлых споров в обсерватории, князь не удержался и добавил: – Послушайтесь моего совета, падре, примите и вы ванну.

Довольный тем, что сумел дать гигиенический совет тому, кто беспрерывно давал ему советы нравственные, он успокоился. Верхним краем полученной наконец простыни он вытирал голову, лицо и шею, а нижним пристыженный падре Пирроне тер ему в это время ноги. Но вот вершина и подножие горы уже сухие.

– Теперь садитесь, падре, и рассказывайте, почему вам так срочно понадобилось говорить со мной.

Покуда иезуит усаживался, дон Фабрицио собственноручно осушал интимные места.

– Дело в том, ваше сиятельство, что на меня возложена деликатная миссия. Кое-кто, кого вы очень любите, пожелал раскрыть передо мной свою душу и поручил ознакомить вас с его чувствами, надеясь, возможно напрасно, что уважение, которым я имею честь пользоваться…

Нерешительность падре Пирроне тонула в бесконечном словесном потоке.

Дон Фабрицио потерял терпение:

– Да скажите же наконец, падре, о ком идет речь? О княгине?

Поднятая рука князя, казалось, означает угрозу; на самом деле он поднял ее, вытирая подмышку.

– Княгиня устала, она спит, я ее не видел. Речь идет о синьорине Кончетте. – Пауза. – Она влюблена.

Сорокапятилетний мужчина может считать себя молодым до той минуты, пока не обнаружит, что его дети вступили в возраст любви.

Князь почувствовал себя старым; он забыл о милях, которые покрывал на охоте, о возгласе «Иисус Мария!», который ему ничего не стоило вызвать у жены, о бодром самочувствии после столь долгого и мучительного путешествия; внезапно он представил себя седым стариком, приглядывающим за ватагой внуков, когда те верхом на козах катаются по газону виллы Джулия.

– А почему эта дура вздумала откровенничать с вами? Почему ко мне не пришла? – Он даже не спросил, в кого влюблена Кончетта, ему это и так было ясно.

– Вы, ваше сиятельство, слишком хорошо прячете отцовское сердце. Вместо того чтобы видеть в вас любящего отца, бедная девочка видит властного хозяина. Естественно, что, из страха перед вами, она прибегает к помощи преданного домашнего духовника.

Натягивая кальсоны, дон Фабрицио недовольно пыхтел: он предвидел долгие разговоры, слезы, бесконечную нервотрепку; эта жеманница испортила ему первый день в Доннафугате.

– Понимаю, падре, понимаю. Это меня в собственном доме никто не понимает. В этом вся беда. – Он сидел на табурете, капли воды жемчужной россыпью застряли в светлых волосах на груди. По кирпичному полу змеились ручейки, комнату наполнял молочный запах отрубей, миндальный аромат мыла. – И что же, по-вашему, я должен на это сказать?

В комнате было жарко – настоящее пекло, иезуит обливался по́том и теперь, выполнив свою миссию, с удовольствием бы ушел, если бы его не удерживало чувство ответственности.

– Церковь всегда приветствовала желание создать христианскую семью. Присутствие Христа на бракосочетании в Кане Галилейской…

– Вы отвлекаетесь от главного. Меня интересует не брак вообще, а именно этот. Танкреди сделал моей дочери предложение? И если да, то когда?

Пять лет падре Пирроне пытался обучить мальчика латыни; семь лет терпеливо выносил его насмешки и капризы; как и все, он находился во власти его обаяния, но недавние политические эскапады Танкреди оскорбили его, и прежнее расположение теперь боролось в нем с новым чувством – чувством досады. Он не знал, что и сказать.

– Предложения как такового не было. Однако у синьорины Кончетты нет на этот счет ни малейшего сомнения: все более частые знаки внимания, взгляды, намеки убедили это невинное создание. Кончетта верит, что любима, но, будучи почтительной и послушной дочерью, пожелала узнать через меня, что ей надлежит ответить, когда это предложение последует. Она чувствует, что ждать осталось недолго.

Дон Фабрицио успокаивал себя: откуда у этой девчонки может быть опыт, который позволил бы ей разгадать намерения юноши, тем более такого, как Танкреди? Не исключено, что она все придумала, что это просто один из «золотых снов», тайну которых пансионерки доверяют смятым подушкам в будуарах. Говорить об опасности пока еще рано.

Опасность. Князя удивило, с какой отчетливостью это слово прозвучало в его сознании. Опасность. Но для кого? Он очень любил Кончетту: ему нравилась ее неизменная покорность, безропотность, с которой она терпела деспотизм отца. Впрочем, он преувеличивал ее безропотную покорность. Привычка отстранять от себя все, что представляло собой угрозу его спокойствию, не давала ему замечать, как загорались злые огоньки в глазах девушки, когда его самодурство становилось поистине невыносимым. Он очень любил дочку. Но еще больше он любил Танкреди. Покоренный когда-то насмешливой ласковостью мальчика, он несколько месяцев назад получил повод восхищаться еще и его умом, проявившимся в способности быстро приспосабливаться к обстоятельствам, в светском умении находить со всеми общий язык, во врожденном чувстве слова, оттенков речи, когда сказанное им на модном языке демагогии воспринималось посвященными как игра, которой он, князь Фальконери, предавался от нечего делать. Все эти качества забавляли дона Фабрицио, а для людей, обладающих его характером и принадлежащих к тому же сословию, что и он, умение дать себя позабавить определяет на четыре пятых симпатию к человеку. Дон Фабрицио считал, что у Танкреди большое будущее; он мог бы стать знаменосцем аристократии, если бы она, сменив мундиры, перешла в контрнаступление на новый политический строй. Для этого ему не хватало лишь одного – денег: за душой у него не было ни гроша. А деньги для успеха на политическом поприще нужны были немалые, особенно теперь, когда имя уже не играло прежней роли: деньги на покупку голосов, деньги на оказание милостей избирателям, деньги на роскошный дом. Да, дом… Сумеет ли Кончетта при всех присущих ей добродетелях помочь тщеславному и блестящему мужу подняться по скользким ступеням нового общества? С ее-то робостью, сдержанностью, упрямством… Нет, она навсегда останется все той же примерной воспитанницей монастырского пансиона, иными словами, будет висеть гирей на муже.

– Скажите, падре, вы можете представить себе Кончетту женой посла в Вене или в Петербурге?

Падре Пирроне опешил:

– При чем тут Вена и Петербург? Не понимаю.

Не собираясь ничего объяснять, дон Фабрицио снова погрузился в свои мысли. Деньги? Разумеется, Кончетта получит приданое. Но состояние дома Салина должно быть разделено на восемь частей, на восемь неравных частей, потому что девушкам полагается меньше.

И что дальше? Танкреди нужна другая. Мария Санта Пау, например: у нее уже есть четыре своих поместья, да еще дяди-попы оставят ей немало накопленного. Или одна из барышень Сутера – страхолюдных, зато богатых. Любовь. Ну да, любовь… Пламени – на год, пепла – на тридцать лет. Он знал, что такое любовь… А про Танкреди и говорить нечего, женщины будут падать к его ногам, как спелые груши…

Ему вдруг стало холодно, руки покрылись гусиной кожей, кончики пальцев онемели. Сколько мучительных разговоров впереди! Хорошо бы их избежать…

– Пойду одеваться, падре. Передайте Кончетте: я не сержусь на нее, но все это мы обговорим, когда станет ясно, что это не просто фантазии романтической девицы.

Он встал и перешел в туалетную комнату. Со стороны собора слышался мрачный погребальный звон. В Доннафугате кто-то умер, чье-то усталое тело не вынесло убийственного сицилийского лета, кому-то не хватило сил дождаться дождей. «Хорошо ему! – подумал князь, смачивая бакенбарды лосьоном. – Больше не надо заботиться о дочерях, приданом, политической карьере». Минутного сравнения себя с безвестным покойником князю оказалось достаточно, чтобы отлегло от сердца. «Пока есть смерть, есть и надежда, – подумал он, убеждая себя, что смешно впадать в отчаяние из-за желания одной из дочерей выйти замуж, – Се sont leurs affaires, après tout»[78], – заключил он по-французски, всегда переходя на этот язык, когда хотел настроиться на беззаботный лад. Он сел в кресло и задремал.

После освежившего его часового сна он спустился в сад. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи, еще недавно деспотически знойные, освещали мягким светом араукарии, пинии, могучие дубы – славу здешних мест. Центральная аллея, обсаженная кустами лавра, из-за которых выглядывали статуи неведомых богинь с отбитыми носами, плавно спускалась к фонтану Амфитриты, издалека ласкавшему слух сладко-струйным журчанием. Князю захотелось увидеть фонтан, и он быстрым шагом направился к нему. Тонкие водяные струйки, бьющие из раковин с тритонами, из ракушек с наядами, из ноздрей морских чудовищ, звонко ударялись о зеленоватую поверхность воды в бассейне, образуя брызги, пузыри, пену, зыбь, веселые водовороты; от фонтана, от его теплой воды, от камней, поросших бархатистым мхом, исходило обещание наслаждения, которое никогда не обернется болью. На островке, в центре круглого бассейна, изваянный неумелым, но чувственным резцом бойкий Нептун обнимал, улыбаясь, похотливую Амфитриту, чье влажное от брызг лоно блестело в предзакатных лучах: еще немного – и его покроют тайные поцелуи в подводном полумраке. Дон Фабрицио остановился: встреча с фонтаном пробудила воспоминания, сожаления. Остановился и стоял долго.

– Хватит, дядище, смотреть на эти непристойности, ты уже не в том возрасте. Лучше идем, я покажу тебе заморские персики. Кто бы мог подумать, что они созреют?

Лукавая сердечность, звучавшая в голосе Танкреди, отвлекла князя от чувственного созерцания. Он не слышал кошачьих шагов племянника. При виде Танкреди его кольнуло чувство досады: по милости этого стройного красавчика в темно-синем костюме два часа назад он с горечью думал о смерти. Тут же, правда, он понял, что за досаду принял страх: он боялся, что Танкреди заговорит с ним о Кончетте. Однако первые слова и тон племянника не предвещали доверительного разговора на любовные темы, и князь успокоился: единственный глаз юноши смотрел на него с той снисходительно-ласковой иронией, с какой молодежь смотрит на стариков.

«Они могут позволить себе быть любезными с нами, поскольку уверены, что на следующий день после наших похорон станут свободными».

Племянник повел дядю смотреть «заморские персики». Прививка двух деревьев немецкими черенками дала превосходный результат: плодов было немного, не больше дюжины на обоих деревьях, но они были крупные, душистые; два румяных пятна на желтых бархатистых щечках делали их похожими на головки застенчивых китаянок. Князь нежно потрогал их своими чуткими пальцами.

– По-моему, они созрели – в самый раз снимать. Жаль, что их слишком мало для сегодняшнего ужина. Надо будет завтра распорядиться, чтоб собрали, – поглядим, какие они на вкус.

– Вот таким ты мне нравишься, дядя! В роли agricola pius[79], который оценивает и предвкушает плоды своего труда, ты мне гораздо больше по душе, чем минуту назад, когда любовался непристойно обнаженными телами.

– Но согласись, Танкреди, эти персики тоже плод соития, плод любви.

– Да, но любви законной, одобренной тобой, хозяином, и садовником в качестве нотариуса; любви продуманной, плодотворной. Неужели ты думаешь, что та парочка, – он показал рукой в сторону фонтана, откуда сквозь плотную завесу, образуемую кронами дубов, доносился шум воды, – побывала у священника?

Разговор принимал опасный оборот, и дон Фабрицио поспешил направить его в другое русло.

Поднимаясь к дому, Танкреди пересказал ему пикантные новости из жизни Доннафугаты, которые успел услышать: Меника, дочь полевого стражника Саверио, забеременела от жениха, и выход теперь один – ускорить свадьбу; чей-то разъяренный муж стрелял в Коликкио, и тот чудом избежал пули.

– И откуда ты все это знаешь?

– Откуда знаю, дядище? Да мне все рассказывают. Верят, что я посочувствую.

Когда, минуя плавные лестничные повороты и подолгу отдыхая на площадках, они добрались до вершины лестницы, то увидели за деревьями вечерний горизонт: со стороны моря на небо вползали огромные тучи чернильного цвета. Означало ли это, что гнев Господний утолился и ежегодному проклятию, тяготевшему над Сицилией, пришел конец?

В эту минуту к несущим облегчение долгожданным тучам были обращены тысячи глаз; их приближение ощущали в лоне земли миллиарды семян.

– Будем надеяться, что лето позади и наконец начнутся дожди, – сказал дон Фабрицио, и эти слова уравнивали его, надменного аристократа, для которого дождь был лишь неудобством, с простыми крестьянами.

Князь всегда заботился о том, чтобы первый обед в Доннафугате носил торжественный характер: дети на него не допускались, к столу подавали французские вина, перед жарким – пунш по-римски; прислуга была в чулках и напудренных париках. Лишь в одном отношении дон Фабрицио шел на уступку: не надевал вечернего костюма, дабы не смущать гостей, у которых, понятно, вечерних костюмов не было. В этот вечер в Леопольдовой зале, как называлась одна из гостиных, семейство Салина поджидало, когда соберутся все приглашенные. Под кружевными абажурами керосиновых ламп лежали желтые круги света. Очертания внушительных конных предков на огромных картинах были смутны, как и память о них. Уже прибыли дон Онофрио с женой, а также местный настоятель, надевший по торжественному случаю пелерину, спускающуюся с плеч волнистыми складками; сейчас он рассказывал княгине о распрях в колледже Святой Марии. Пришел и органист дон Чиччо (Терезину отвели в кладовую и привязали к ножке стола), который вспоминал вместе с князем удачную охоту в оврагах Драгонары. Все было, по обыкновению, чинно, пока Франческо Паоло, шестнадцатилетний сын князя, не влетел в гостиную с ошеломительной новостью:

– Папа, по лестнице поднимается дон Калоджеро. Он во фраке!

Танкреди оценил важность события на секунду раньше остальных; он усердно очаровывал жену дона Онофрио, но, услышав слово «фрак», разразился безудержным смехом. Князя новость не насмешила, но произвела на него большое впечатление; можно даже сказать, что она поразила его сильнее, чем известие о высадке гарибальдийцев в Марсале. То событие было не только ожидаемым, но и далеким: оно произошло вне поля его зрения. Теперь же ему, человеку, верящему в предчувствия и особые знаки, предстояло лицезреть в виде белого галстука-бабочки и поднимающихся по лестнице его дома двух черных фалд самое революцию. Он, князь, не только не был больше крупнейшим собственником в Доннафугате, но еще вынужден был принимать в дневном костюме гостя, с полным основанием явившегося к нему в вечернем наряде.

Досада его была велика, однако длилась недолго – пока он машинально шел к двери, чтобы встретить гостя: увидев его, он почувствовал некоторое облегчение. Как нельзя лучше продемонстрировав политические амбиции дона Калоджеро, фрак с точки зрения портновского искусства выглядел, прямо сказать, катастрофически. Сшитый из тончайшего сукна по модному фасону, он был просто чудовищно скроен. Последний крик лондонской моды нашел прескверное воплощение в изделии ремесленника из Джирдженти, к которому обратилась неистребимая скупость дона Калоджеро. Концы обеих фалд в немой мольбе вздымались к небу, широкий ворот топорщился, и вдобавок – какой ужас! – ноги мэра были обуты в сапоги на пуговицах.

Дон Калоджеро направлялся к княгине, протягивая руку в перчатке.

– Моя дочь просит прощения, она еще не совсем готова, – сказал он и прибавил: – Ваше сиятельство знает, каковы женщины в подобных случаях. – Эту мысль, тонкости которой позавидовал бы Париж, мэр выразил если и не на сицилийском наречии, то с сильным местным акцентом. – Она будет здесь через секунду. Если вы не забыли, наш дом отсюда в двух шагах.

Секунда продолжалась минут пять; затем дверь открылась, и вошла Анджелика. Первое впечатление – ослепляющая неожиданность. У всех Салина перехватило дыхание. Танкреди почувствовал, как у него застучало в висках. Под натиском ее красоты мужчины лишились способности критически оценить те немалые изъяны, которые у этой красоты имелись; впрочем, в число ослепленных попали и те, кто никогда такой способностью не обладал. Анджелика была высокого роста, по всем меркам хорошо сложена; кожа ее цветом напоминала сливки и должна была пахнуть свежими сливками, а детский рот – земляникой. Густые волнистые волосы были черны как ночь; яркие зеленые глаза смотрели неподвижно, как у статуй, и, как у статуй, недобро. Она ступала медленно, колыхая широкой белой юбкой, и во всей ее фигуре чувствовалось спокойствие красивой женщины, уверенной в своей неотразимости. Лишь много месяцев спустя стало известно, что в момент своего триумфального появления она от страха чуть не лишилась чувств.

Она не обратила внимания на дона Фабрицио, который поспешил ей навстречу, прошла мимо блаженно улыбающегося Танкреди; ее восхитительная спина изогнулась в легком поклоне перед креслом княгини, и эта непривычная для Сицилии форма вежливости придала ее деревенской красоте особое, нездешнее очарование.

– Дорогая Анджелика, как давно я тебя не видела! Ты очень изменилась, и совсем не к худшему.

Княгиня не верила собственным глазам: она помнила неухоженную тринадцатилетнюю дурнушку, какой Анджелика была четыре года назад, и ей не удавалось соединить тот, четырехлетней давности образ с образом чувственной девушки, которая стояла перед ней сейчас. У князя не было воспоминаний, связанных с Анджеликой, но были подозрения, связанные с ее отцом: удар, который тот нанес его самолюбию новомодным фраком, повторила своим появлением дочь, однако на сей раз речь шла не о черном сукне, а о матовой, молочного цвета коже, причем хорошо – и как хорошо! – скроенной. Призывный клич женской красоты не застал его, старого боевого коня, врасплох, и он обратился к девушке с той изысканной почтительностью, с какой говорил бы, будь перед ним герцогиня ди Бовино или княгиня ди Лампедуза:

– Мы счастливы, синьорина Анджелика, видеть в нашем доме столь прекрасный цветок, и надеюсь, часто будем иметь это удовольствие.

– Спасибо, князь. Ваша доброта ко мне равна доброте, которую вы всегда проявляли к моему дорогому папе.

Голос у нее был красивый, низкий; она, быть может, слишком за ним следила; флорентийский пансион стер следы джирджентского выговора, от сицилийского диалекта оставалась только резкость произношения согласных, которая, впрочем, прекрасно гармонировала с ее яркой, но тяжеловатой красотой. И еще во Флоренции ее отучили от обращения «ваше сиятельство».

О реакции Танкреди, к сожалению, можно сказать немного: после того как он по его просьбе был представлен Анджелике доном Калоджеро и с трудом удержался от искушения поцеловать ей руку, его глаз сверкнул голубым огнем, но он тут же вернулся к разговору с синьорой Ротоло, хотя было заметно, что смысл ее слов до него не доходил. Падре Пирроне, сидя в темном углу, предавался духовным размышлениям и вспоминал Священное Писание, которое в этот вечер приходило на память в сменяющихся образах Далилы, Юдифи и Есфири.

Центральные двери гостиной распахнулись, и дворецкий возвестил:

– Кушподн.

Эти загадочные звуки означали «кушать подано», и разнородная компания направилась в столовую.

Прекрасно понимая, что значит предложить гостям, живущим в провинциальном сицилийском городке, обед, который начинался бы супом-пюре, князь нарушал правила благородной кухни тем более охотно, что это отвечало его собственным вкусам. Однако слухи о варварском иноземном обычае подавать на первое какую-то бурду не могли не дойти до представителей высшего общества Доннафугаты, и среди них не было теперь ни одного, кто не дрожал бы от страха перед началом подобных торжественных обедов или ужинов. Поэтому, когда три лакея в зеленых, расшитых золотом ливреях и напудренных париках внесли каждый по огромному серебряному блюду с башней запеченных макарон, лишь четверо из двадцати сидевших за столом не проявили приятного удивления: князь с княгиней, которые знали про запеканку, Анджелика, которая контролировала себя, и Кончетта, у которой не было аппетита. Все остальные (включая, сколь это ни прискорбно, Танкреди) выразили свое облегчение разнообразными звуками – от богатого модуляциями ликующего похрюкивания нотариуса до пронзительного взвизга Франческо Паоло. Впрочем, грозный взгляд, каким хозяин дома обвел собравшихся за столом, тут же положил конец этим непристойным проявлениям радости.

Однако хорошие манеры хорошими манерами, а лицезрение этих монументальных произведений кулинарного искусства вполне оправдывало дрожь восхищения. Глянцевитое золото корочки, источаемое ею благоухание корицы и сахара были всего лишь прелюдией к лакомому содержанию, которое открывалось, когда нож разрезал корочку: сначала наружу вырывался ароматный пар, затем возникали куриные печеночки, дольки крутых яиц, тонкие ломтики ветчины, куриного мяса и трюфелей, начинявшие горячую сочную массу из коротких макарон, которым мясной соус придавал роскошный янтарный цвет.

Начало трапезы прошло, как это водится в провинции, в сосредоточенном безмолвии. Настоятель осенил себя крестным знамением и с молчаливой решимостью бросился на штурм; органист вкушал лакомство с закрытыми глазами: он благодарил Всевышнего, что сноровка охотника на зайцев и вальдшнепов доставляла ему порой подобное наслаждение, и одновременно думал, что денег, в которые обошлась одна такая башня, хватило бы ему с Терезиной на месяц жизни; Анджелика, красавица Анджелика, забыв о тосканских лепешках из каштановой муки, а отчасти и о хороших манерах, ела с аппетитом своих семнадцати лет и с быстротой, которую допускала необходимость держать вилку за середину ручки. Танкреди, пытаясь сочетать галантность с чревоугодием и отдавая должное вкусу душистых макарон, попробовал было мысленно представить себе вкус поцелуев сидевшей рядом Анджелики, но, поняв неуместность такого сравнения, решил вернуться к этим грезам позже, за сладким; дон Фабрицио, хотя и был поглощен созерцанием Анджелики, успел все же – единственный за столом – заметить, что demi-glace[80] получилось чересчур приторным, и подумал, что завтра скажет об этом повару. Мысли остальных были заняты только едой, но никому и в голову не приходило, что такой вкусной она кажется еще и потому, что в дом проник ветерок чувственности.

Все были спокойны и довольны. Все, кроме Кончетты. Да, она обняла и поцеловала Анджелику, она отвергла ее обращение на «вы», предложив говорить друг дружке «ты», как в детстве, но под голубым лифом сердце ее сжимали железные клещи; бешеная кровь Салина заиграла в ней, и за гладким лбом зрели недобрые мысли. Танкреди, сидя между ней и Анджеликой, с щепетильной учтивостью человека, чувствующего себя виноватым, поровну делил между своими соседками взгляды, комплименты и остроты; но Кончетта ощущала, чувствовала животным чувством токи желания, шедшие от кузена к этой чужачке, и хмурая складка на ее переносице делалась глубже. Она сама не знала, чего хотела больше: убить соперницу или умереть самой. Как всякая женщина, она не упустила ни одной мелочи: отметила вульгарную претензию на изящество, с какой Анджелика, оттопыривая мизинец, держала в руке бокал; отметила красноватую родинку у нее на шее; отметила неудавшуюся попытку выковырять пальцами кусочек еды, застрявший между белоснежными зубами; с еще большим удовольствием отметила некоторую неповоротливость ее ума; она цеплялась за эти мелочи, за эти сущие по сравнению с чувственным обаянием пустяки, цеплялась с надеждой и отчаянием, как падающий с крыши каменщик пытается уцепиться за водосточный желоб, и надеялась, что Танкреди тоже заметит их и что его оттолкнет явная разница в воспитании. Впрочем, Танкреди уже все заметил, но на него это – увы! – не подействовало. Пылкая молодость не устояла перед красивой женщиной, и он отдался во власть физического влечения, а заодно и побуждений, скажем так, меркантильных, которыми богатая девушка искушала ум бедного и тщеславного юноши.

К концу обеда разговор стал общим: дон Калоджеро своим корявым языком, но с присущей ему редкой проницательностью рассказывал о закулисной стороне захвата провинции гарибальдийцами; нотариус описывал княгине свой будущий «загородный» (в ста метрах от Доннафугаты) домик; Анджелика, возбужденная ярким светом, едой, шабли и очевидным одобрением, которое она вызывала у всех мужчин за столом, попросила Танкреди рассказать что-нибудь о «славных боях» за Палермо; поставив локоть на стол, она подперла ладонью щеку; лицо раскраснелось, и смотреть на нее было равно приятно и опасно; предплечье, локоть, пальцы, свисающая кружевная манжета образовывали причудливую линию, которую Танкреди находил столь же прелестной, сколь отвратительной находила ее Кончетта. Продолжая восхищаться про себя Анджеликой, юноша стал рассказывать о войне, и в его описании все выглядело несерьезным, несущественным: и ночной марш на Джибильроссу, и бурное объяснение между Биксио[81] и Ла Мазой[82], и атака на Порта-Термини.

– У меня тогда не было этой повязки на глазу, и поверьте, синьорина, я никогда еще так не забавлялся. Особенно мы повеселились вечером двадцать восьмого мая, незадолго перед тем, как меня ранили. Генерал послал нас в монастырь в Орильоне, чтобы мы заняли там позицию наверху. Стучим-стучим, просим впустить нас – не открывают, монастырь-то женский! Тассони, Альдригетти, я и еще несколько человек пытаемся выбить двери прикладами. Ничего не получается. Бежим к разрушенному обстрелом дому, приносим оттуда балку, с размаху колотим этой балкой в двери. Грохот несусветный! Наконец двери падают. Входим – пусто, но за углом коридора слышны отчаянные вопли: затворницы укрылись в капелле и жмутся кучкой к алтарю. Интересно, чего это они так испугались десятка разъяренных парней? Смешно было глядеть на этих трусих в черных рясах: уродливые, старые, с выпученными глазами, они были готовы… принять мученичество. И выли, как собаки. Тассони, он большой весельчак, не выдержал: «Должен вас огорчить, сестры. Нам сейчас не до вас. Вернемся, когда приготовите нам молоденьких послушниц». Мы все от смеха чуть не попадали. А они остались несолоно хлебавши, ведь мы спешили наверх, чтобы оттуда, с верхних террас, открыть огонь по королевским солдатам.

Анджелика – ее локоть по-прежнему опирался о стол – смеялась, обнажая зубы молодой волчицы. Она нашла шутку прелестной, возможность насилия волновала ее, жилка на белой шее дрожала.

– Отчаянная у вас подобралась компания! Как бы мне хотелось быть там с вами!

Танкреди словно преобразился: увлеченность рассказом и сила воспоминания в сочетании с возбуждением, которое вызывала в нем чувственная энергия девушки, на мгновение превратили благовоспитанного юношу, каким он был на самом деле, в грубого солдафона.

– Будь вы там, синьорина, никому бы из нас в голову не пришло заикаться о послушницах…

Анджелике не привыкать было к пошлостям, она наслушалась их дома, но то был первый (и отнюдь не последний) случай, когда она сама оказалась предметом похотливой двусмысленности; однако ей пришлось это по вкусу, ее смех стал звонким, пронзительным.

В эту минуту все уже поднимались из-за стола; Танкреди нагнулся, чтобы поднять страусовый веер, который уронила Анджелика; выпрямившись, он увидел Кончетту: ее лицо пылало, на глаза навернулись слезы.

– Танкреди, о таких ужасных вещах рассказывают исповеднику, а не говорят за столом с девушками, тем более в моем присутствии, – сказала она и повернулась к нему спиной.

Перед тем как лечь в постель, дон Фабрицио несколько минут постоял на маленьком балконе в своей гардеробной. Внизу, погруженный в темноту, спал сад; деревья в недвижном воздухе казались отлитыми из свинца; на соседней колокольне, как в сказке, ухали совы. Небо очистилось: тучи, которым они так обрадовались вечером, ушли неизвестно куда – должно быть, в края менее грешные, коим Божественный гнев судил меньшую кару. Звезды казались мутными, их лучи с трудом проникали сквозь завесу зноя.

Душа князя устремилась к звездам – неосязаемым, недостижимым, дарящим счастье и ничего, решительно ничего не требующим взамен; сколько раз он мечтал очутиться на этих ледяных просторах – чистый разум, вооруженный блокнотом для расчетов, которые при всей их сложности непременно окажутся точными. «Вот единственные по-настоящему чистые существа, единственные порядочные люди, – подумал он, применяя к звездам свои земные мерки. – Кому придет в голову думать о приданом Плеяд, о политической карьере Сириуса, об альковных пристрастиях Веги?» День был скверный, об этом говорила сейчас не только давящая тяжесть в желудке, об этом говорили ему звезды: его взгляд, устремленный вверх, из всех созвездий на привычной картине неба уже в который раз увидел одно-единственное: две звезды вверху – глаза, одна внизу – кончик подбородка, а вместе – насмешливое треугольное лицо; это лицо смотрело на него из звездной глубины всякий раз, когда на душе бывало неспокойно. Фрак дона Калоджеро, история с любовью Кончетты, очевидное увлечение племянника, собственное малодушие и в придачу угрожающая красота Анджелики! Ничего хорошего. Все одно к одному, осыпающиеся камешки, которые предвещают обвал! А каков Танкреди! Его можно понять, спору нет, он даже помог бы ему, но нельзя отрицать, что тот вел себя не совсем благородно. Да он и сам не лучше Танкреди. «Хватит, пора спать».

В темноте Бендико терся мордой о его колено.

– Знаешь, Бендико, ты немного похож на них, на звезды. Так же прекрасно непостижим и не способен доставлять огорчения. – Он поднял голову Бендико, почти невидимую в ночи. – У тебя глаза на одном уровне с носом, у тебя нет подбородка, такая голова не может ассоциироваться со зловещими фигурами на небе.

Вековой обычай требовал, чтобы на следующий день после приезда семейство Салина отправлялось в монастырь Святого Духа помолиться на могиле блаженной Корберы, которая принадлежала к предкам князя, основала монастырь на свои средства, жила там в святости и в святости там умерла.

В монастыре действовали строжайшие правила, и вход мужчинам туда решительно возбранялся. Именно поэтому дон Фабрицио посещал обитель с особым удовольствием, тем более что на него, прямого потомка основательницы, запрет не распространялся, и к этой своей привилегии, которую он делил лишь с королем обеих Сицилий, дон Фабрицио относился ревниво и по-детски ею гордился.

Возможность нарушить непреложный порядок была главной, однако не единственной причиной его любви к монастырю Святого Духа. Здесь ему нравилось все, начиная от непритязательной приемной с изображением леопарда в центре бочкообразного свода, двойными решетками для переговоров, маленькой деревянной вертушкой для получения и передачи писем и надежной дверью, входить в которую из всех мужчин на свете имели право только он и король. Ему нравился вид монахинь с их широкими в мелкую складочку нагрудниками из белоснежного льна поверх грубых черных платьев; он готов был в сотый раз с благоговением выслушать рассказ настоятельницы о наивных чудесах блаженной Корберы и увидеть в печальном саду уголок, где, как уверяла настоятельница, святая монахиня остановила на лету большой камень, запущенный в нее дьяволом, которого она вывела из себя твердостью духа. Князя неизменно поражали два знаменитых, не поддающихся расшифровке письма на стене ее кельи – каждое в отдельной рамочке: в одном блаженная Корбера будто бы призывала дьявола вершить добро, а другое, ответное, якобы выражало сожаление, что он, дьявол, не может внять ее призыву. Нравилось князю и миндальное печенье, которое монахини готовили по старинному, вековой давности, рецепту, нравилось слушать пение хора во время службы, и, наконец, он был рад жертвовать обители немалую часть своих доходов, что было оговорено документами о создании монастыря.

Итак, в то утро все пассажиры двух колясок, только что выехавших из Доннафугаты в направлении монастыря, были в хорошем настроении. В первой коляске ехали князь с княгиней и две дочери, Каролина и Кончетта, а во второй – третья дочь Катерина, Танкреди и падре Пирроне. Двум последним, разумеется, предстояло остаться extra muros[83] и ожидать конца визита в приемной, довольствуясь миндальным печеньем, переданным через вертушку. Кончетта выглядела немного рассеянной, но спокойной, и князь надеялся, что она забыла вчерашние огорчения.

Вход в монастырь – процедура долгая даже для обладателей самого священного из прав. Затворницы формально, но долго демонстрируют сопротивление, что, впрочем, придает еще большую пикантность допуску, хотя заведомо известно: он будет разрешен. В монастыре о предстоящем приезде гостей знали, и тем не менее пришлось некоторое время прождать в приемной. Ожидание уже подходило к концу, когда Танкреди неожиданно сказал князю:

– Дядя, а ты не мог бы сделать так, чтобы меня тоже впустили? Как-никак я ведь наполовину Салина и еще ни разу здесь не был.

В глубине души князь обрадовался этой просьбе, однако решительно покачал головой:

– Сын мой, ты ведь знаешь, что только мне позволено входить сюда, остальным это возбраняется.

Но переубедить Танкреди было нелегко.

– Извини, дядище, но утром я еще раз прочитал в библиотеке акт об учреждении монастыря. Там написано: «…разрешается входить князю Салине и вместе с ним, если дозволит настоятельница, двум дворянам из его свиты». Я готов быть дворянином из твоей свиты, готов быть твоим оруженосцем, готов быть кем ты скажешь. Пожалуйста, попроси настоятельницу.

Он говорил с необычайным жаром: возможно, ему хотелось, чтобы кое-кто забыл его болтовню за вчерашним ужином. Дон Фабрицио был польщен:

– Если для тебя это так важно, дорогой, я попробую…

И тут Кончетта с самой обворожительной улыбкой, на какую была способна, предложила кузену:

– Танкреди, по дороге сюда я видела перед домом в Джинестре бревно на земле. Сбегай за ним, высадишь двери, и ты внутри. Так будет быстрее.

Голубые глаза Танкреди потемнели, по лицу разлилась краска не то стыда, не то гнева, он хотел было что-то сказать опешившему от удивления дону Фабрицио, но его опередила Кончетта.

– Оставь, папа, он шутит, – сказала она на этот раз без улыбки, злым голосом. – В одном монастыре он уже побывал, и хватит с него. В наш ему лучше не заходить.

Загремели отодвигаемые запоры, и дверь открылась. Хлынувшая в душную приемную прохлада внутреннего дворика принесла с собой голоса монахинь, собранных для встречи князя. Начинать переговоры с настоятельницей было слишком поздно, и Танкреди ничего не оставалось, как покинуть приемную и прогуливаться у стен обители под раскаленным небом.

И на этот раз, довольный оказанным приемом, дон Фабрицио, оберегая свой душевный покой, не стал спрашивать Кончетту, что означали ее слова. Без сомнения, это была очередная ребячья выходка, обычная для отношений между ней и кузеном; в любом случае ссора между молодыми людьми отвлекала ее свидетелей от докучливых мыслей, от необходимости вести пустые разговоры, от проблем, требующих решения, и потому ее следовало только приветствовать. На этой волне все смиренно поклонились могиле блаженной Корберы, снисходительно выпили жидкий монастырский кофе и с удовольствием похрустели двухцветным миндальным печеньем. Княгиня провела осмотр монашеского гардероба, Кончетта, как всегда, в меру участливо побеседовала с монахинями, князь оставил на столе в трапезной десять унций, которые оставлял при каждом посещении. Падре Пирроне ждал за порогом монастыря в одиночестве. Поскольку он сообщил, что Танкреди надо было срочно написать какое-то письмо и потому он ушел пешком, все отнеслись к его отсутствию спокойно.

Вернувшись во дворец, князь поднялся в библиотеку, расположенную в центральной части здания под часами и громоотводом. С большого балкона, защищенного от зноя, видна была просторная площадь Доннафугаты с пыльными тенистыми платанами. Часть домов за площадью отличалась кичливыми фасадами, обязанными своей затейливостью какому-то местному архитектору: неуклюжие химеры из пористого, отполированного годами камня поддерживали, согнувшись, крошечные балконы; другие постройки, в том числе дом дона Калоджеро, стыдливо прикрывались ампирными фасадами.

Дон Фабрицио расхаживал взад-вперед по огромной комнате, бросая время от времени взгляд на площадь за окном: на одной из скамей, подаренных им мэрии, жарились под солнцем три старика; несколько сорванцов гонялись друг за другом, размахивая деревянными мечами; привязанные к дереву, стояли четыре мула. Типично деревенская картина, какую трудно представить себе без нещадно палящего солнца. Но вот, проходя в очередной раз мимо окна, князь обратил внимание на стройную худощавую фигуру хорошо одетого человека, явно горожанина. Вглядевшись, князь узнал Танкреди. Хотя тот и был далеко, князь узнал его по покатым плечам и тонкой талии, обтянутой рединготом. Танкреди успел переодеться, сменить коричневое платье, в котором ездил в монастырь, на темно-синее («цвета обольщения», как он сам говорил). В руке у него была трость с эмалевым набалдашником (надо думать, та самая, которую украшали единорог, герб Фальконери, и девиз «Semper purus»[84]); шел он легкой кошачьей походкой, ступая осторожно, как будто боялся запылить башмаки. Следовавший за ним в десяти шагах слуга нес увенчанную бантом корзину с десятком розовощеких персиков.

Танкреди оттолкнул мальчишку, аккуратно обошел оставленную мулом лужу и остановился у дома Седары.

Часть третья

Октябрь 1860

Дождь пришел, дождь прошел, и солнце вновь возвратилось на трон, как возвращается абсолютный монарх, изгнанный на неделю взбунтовавшимися подданными и вынужденный после возвращения соизмерять свой гнев с конституционной хартией. Властные лучи больше не убивали, они позволяли краскам сохранять цвета и не сжигали застенчиво пробивавшиеся из земли ростки клевера и мяты, в которых недоверчивость боролась с надеждой.

Князь целые дни проводил со своим неизменным спутником доном Чиччо Тумео и собаками Терезиной и Смышленым, охотясь от рассвета до заката. Затраченные усилия не шли ни в какое сравнение с результатами, поскольку даже самым опытным стрелкам сложно поразить цель, если таковой перед ними нет, и хорошо еще, если князь по возвращении домой мог передать на кухню пару куропаток, а дон Чиччо, считая, что ему повезло, бросить вечером на стол дикого кролика, который ipso facto[85] немедленно возводился в ранг зайца, как это у нас принято.

Впрочем, количество трофеев было для дона Фабрицио делом десятым; больше удовольствия доставляли ему неотделимые от охоты мелкие детали: бритье, с которого начинался день еще в темноте, при свечах, придававших преувеличенную значительность его движениям в проекции на расписном потолке; обостренное ожидание, с каким он шел по спящим залам, огибая в колеблющемся свете столы с неубранными стаканами, раскиданными в беспорядке фишками и игральными картами, среди которых бросившийся вдруг в глаза валет посылал ему в знак мужской солидарности свое приветствие. Радость наполняла его душу, когда он проходил через сад, еще погруженный в серый полумрак, когда видел, как ранние птички отряхивают с перьев росу, собираясь в полет, когда проскальзывал в увитую плющом калитку, иначе говоря, вырывался на свободу и шел по дороге, уже освещенной первыми лучами; когда встречал дона Чиччо, улыбающегося в пожелтевшие усы и любовно ругавшего собак, у которых от напряженного ожидания играли под бархатной кожей мышцы. Венера, как спелая прозрачная виноградина, одиноко сияла в небе, но уже слышался грохот солнечной колесницы, поднимавшейся за горизонтом по небесному своду. Вскоре им начинали встречаться первые отары, движущиеся ленивыми волнами. Пастухи в кожаных опорках камнями подгоняли овец, шерсть которых пушилась и розовела в лучах восходящего солнца. После улаживания необъяснимого спора за первенство между овчарками и настырными гончими, звучавшего оглушительным интермеццо, охотники спускались по склону и попадали в незапамятную тишь пастушьей Сицилии. И сразу же оказывались вне всего – вне пространства и, главное, времени. Доннафугата с ее дворцом и нуворишами была всего в двух милях, но казалась уже смутным воспоминанием, неясным пятном, каким кажется далекий пейзаж в конце железнодорожного туннеля. С ее нищетой и ее блеском она значила даже меньше, чем если бы уже канула в прошлое, потому что отсюда, из этих неменяющихся, богом забытых краев, представлялась не реальностью в камне и плоти, а видением, мечтой будущего в густой пелене, утопией, пригрезившейся какому-нибудь деревенскому Платону и способной в любой момент принять совершенно иные очертания или исчезнуть вовсе, поскольку видения не обладают даже небольшой энергетической силой, присущей любому явлению прошлого, а потому и не способны пробудить огорчений.

У дона Фабрицио огорчений за два последних месяца было достаточно. Они ползли со всех сторон, как муравьи к мертвой ящерице. Одни вылезали из политических трещин, другие несли ему груз чужих страданий, третьи (и самые мучительные) зарождались в нем самом как бессознательная реакция и на политические события, и на страдания близких, которые он в раздраженном состоянии не хотел считать страданиями и называл капризами. Этим своим огорчениям он устраивал ежедневный смотр, перемещал их, строил в колонны или шеренги на плацу собственной совести, надеясь с помощью изменения комбинаций понять их телеологический смысл, обнаружить намек на целесообразность, чтобы наконец успокоиться, но не находил и не успокаивался. В прошлые годы неприятности случались реже, во всяком случае, пребывание в Доннафугате было для него отдыхом: терзавшие его фурии объявляли перемирие, разбегались по близлежащим долинам и, вынужденные питаться хлебом и сыром, успокаивались, забывали о своем воинственном предназначении, так что их можно было принять за безобидных пейзанок. Но в этом году они остались и всем скопищем нападали на него в его собственном доме. Он чувствовал страх, как полковник, который отдает взбунтовавшемуся полку приказ «Разойдись!» и видит, что солдаты в ответ грозно смыкают ряды.

Сначала оркестр, пушечные выстрелы, звон колоколов, «Мы цыганки» и «Те Deum», потом буржуазная революция во фраке дона Калоджеро, поднимающаяся по ступеням его дома, красота Анджелики, заслонившая благородную грацию его Кончетты, Танкреди, сумевший предугадать ход событий и даже выдать за сердечное увлечение свои материалистические расчеты, плебисцит, наконец, и связанные с ним сомнения. А главное – хитрость и всякие уловки, к которым приходится теперь прибегать ему, Леопарду, привыкшему за жизнь устранять трудности одним взмахом своей мощной лапы.

Танкреди уехал уже больше месяца назад и теперь «стоял на постое» в Казерте, во дворце его, дона Фабрицио, короля. Оттуда он слал время от времени письма, которые иногда веселили князя, иногда раздражали. Князь их читал, а затем прятал в дальний ящик письменного стола. Кончетте Танкреди не написал ни разу, но не забывал посылать приветы со своим обычным милым лукавством. Однажды, правда, он сделал такую приписку: «Целую ручки всем леопардиночкам, а особенно – Кончетте». Отцовская осторожность подвергла эту фразу цензуре, и она не прозвучала во время чтения письма в семейном кругу. Анджелика, раз от разу все соблазнительней, наносила почти ежедневные визиты в сопровождении отца или известной своим дурным глазом служанки. Формально она навещала девушек, подружек, на деле же истинная цель посещений открывалась в тот момент, когда она спрашивала безразличным тоном: «Есть ли какие-нибудь известия от князя?» Слово «князь» в прелестных устах Анджелики относилось, увы, не к дону Фабрицио, а к Танкреди, новоиспеченному гарибальдийскому капитану, и это вызывало у князя Салины смешанное и в целом малоприятное чувство, в котором грубая нить чувственной зависти сплеталась с тонкой нитью гордости за дорогого племянника. Князь всегда отвечал на вопрос взвешенно и следил за тем, чтобы преподнести известия в виде аккуратного букета, предварительно срезав не только шипы (подробности о частых посещениях Неаполя, откровенные замечания по поводу красивых ног Авроры Шварцвальд, танцовщицы из театра Сан-Карло), но и распустившиеся до срока бутоны («Напиши мне, как поживает синьорина Седара», «В кабинете Фердинанда Второго видел Мадонну работы Андреа дель Сарто, она напомнила мне синьорину Анджелику»). Да, он создавал пресный, далекий от истины образ Танкреди, зато не мог упрекнуть себя ни в разрушении чьих-либо планов, ни в сводничестве. Все эти меры, к которым он вынужден был прибегать, хотя и не противоречили настороженному отношению к рассудочной влюбленности Танкреди, но злили и утомляли его, тем более что кривить душой с некоторых пор ему приходилось все чаще. Он с сожалением вспоминал совсем еще недавнее время, когда мог сказать любую глупость, пришедшую ему в голову, не сомневаясь, что каждое его слово будет воспринято как евангельское, а каждая бестактность – как его неотъемлемое право на превосходство. Встав на путь оплакивания прошлого, он в особо мрачные минуты разрешал себе зайти слишком далеко в этом опасном направлении. Так, однажды, кладя сахар в чашку с чаем, протянутую ему Анджеликой, он почувствовал, что завидует тем Корбера и Фальконери, которые жили триста лет назад и могли в угоду своему желанию переспать с какой-нибудь Анджеликой, не нуждаясь для этого в благословении священника, не подсчитывая размеры приданого приглянувшейся простолюдинки (о котором в те времена и речи быть не могло) и не принуждая своих уважаемых дядюшек вертеться как уж на сковородке, чтобы не сказать того, что не следует говорить. Импульс неконтролируемой похоти (которая была не похотью как таковой, а скорее чувственным проявлением лени) оказался настолько сильным, что заставил покраснеть солидного благовоспитанного господина, и душа его, пропитанная, несмотря на многочисленные фильтры, антитираническими идеями Жан-Жака Руссо, устыдилась. Но проснувшиеся угрызения совести лишь усилили отвращение к социальным переменам, в которые князь оказался невольно вовлеченным в последнее время.

В то утро он особенно остро почувствовал, что находится в плену обстоятельств, которые развиваются стремительнее, чем можно было предположить. Накануне вечером почтовая карета, нерегулярно доставлявшая в желтом ящике скудную корреспонденцию, привезла письмо от Танкреди.

Еще не читая, можно было догадаться о важности этого письма по роскошной блестящей бумаге и аккуратному четкому почерку, каким оно было написано. Князь невольно подумал, что для создания подобного чистовика его племяннику пришлось загубить немало листов писчей бумаги. И начиналось письмо не привычным и полюбившимся князю обращением «дядище», а словами «дражайший дядя Фабрицио». У этой формы было несколько преимуществ: она с самого начала настраивала на серьезный лад, исключая даже намек на шутку, заявляла об экстраординарности написанного ниже, позволяла в случае необходимости показать письмо кому-то еще и, что особенно любопытно, восходила к архаичным религиозным традициям, согласно которым через определенным образом написанное имя возможно воздействие на его обладателя.

Итак, «дражайший дядя Фабрицио» уведомлялся о том, что его «любящий и преданнейший племянник» вот уже три месяца жестоко страдает от любви и ни опасности, которые подстерегают его на войне (читай: в парке королевского дворца в Казерте), ни многочисленные соблазны большого города (читай: прелести танцовщицы Шварцвальд) не могут ни на минуту затмить в его сознании и в его сердце образ синьорины Анджелики Седары (с длинным шлейфом эпитетов, превозносящих красоту, грацию, целомудрие и ум предмета его обожания). Чернильная канитель каллиграфических букв должна была убедить его, князя, в глубоких чувствах Танкреди, который, сознавая, что он недостоин такого безупречного создания, всеми силами пытался погасить в себе пожар любви («долгими, но тщетными были мои усилия, когда среди городской суеты или суровых военных будней, окруженный боевыми товарищами, я пытался справиться с охватившими меня чувствами»). Любовь, однако, смела все преграды на своем пути, и потому он умоляет любимейшего дядю от его имени просить руки синьорины Анджелики у ее «достопочтенного отца». «Ты знаешь, дядя, я не могу предложить любимой девушке ничего, кроме своей любви, своего имени и своей шпаги». После столь высокопарной фразы, вполне, впрочем, в романтическом духе того времени, следовали пространные рассуждения о целесообразности, даже необходимости союза между такими семьями, как Фальконери и Седара (дошло до того, что в одном месте Танкреди осмелился назвать семейство Седара «домом Седара»), поскольку подобные союзы способствуют обновлению крови одряхлевших родов и разрушают сословные преграды, что, кстати, является целью итальянского политического движения. Это была единственная часть письма, доставившая дону Фабрицио удовольствие. И не только потому, что подтверждала его предположения и озаряла его ореолом пророка, но потому, что за этими полными тонкой иронии словами волшебным образом оживала фигура его племянника, и князь узнавал его насмешливую манеру говорить в нос, хитрые искорки в голубых глазах, издевательскую усмешку под маской вежливости. Когда же дон Фабрицио заметил, что это якобинское отступление точно уместилось на отдельном листе и, таким образом, если давать читать письмо кому-то еще, можно спокойно изъять этот революционный текст, его восхищение деликатностью племянника достигло предела. Кратко изложив последние военные новости и выразив уверенность, что через год они войдут в Рим, которому «предназначено стать столицей нового Итальянского королевства», Танкреди в заключение благодарил за заботу и любовь, которыми был окружен, и извинялся, что осмеливается просить о посредничестве в деле, от которого «зависит счастье» всей его жизни. Письмо заканчивалось пожеланием здоровья (но только ему, князю).

После первого прочтения этого удивительного сочинения у дона Фабрицио слегка закружилась голова. Он вновь ощутил завораживающее ускорение хода истории. Говоря сегодняшним языком, он попал в положение человека, уверенного, будто садится в один из тех воздушных тихоходов, что курсируют между Палермо и Неаполем, а вместо этого оказался на борту сверхзвукового лайнера, который долетит до места назначения быстрее, чем он успеет перекреститься. Второе прочтение тронуло сердечные струны, и князя обрадовало решение Танкреди осуществить свои эфемерные плотские мечты, добившись одновременно совсем не эфемерного материального благополучия. При этом он отметил чрезмерное самомнение племянника, заранее уверенного в согласии Анджелики. Но под конец все эти мысли вытеснило огромное чувство унижения, когда он представил себе завтрашний разговор с доном Калоджеро на столь деликатную тему: придется быть осмотрительным и дипломатичным, взвешивать каждое слово, а это претило его львиному нраву.

О содержании письма дон Фабрицио сообщил только жене, когда они уже лежали в постели и спальню освещал лишь тусклый голубоватый свет масляной лампы под стеклянным абажуром. Мария-Стелла выслушала новость молча и многократно осенила себя крестным знамением. Затем она сказала, что креститься надо было бы не правой, а левой рукой. После первой реакции на ошеломившее ее известие она дала волю своему пламенному красноречию. Сидя в постели, она комкала пальцами простыню, и ее слова, точно огненные факелы, озаряли вспышками гнева полумрак комнаты.

– А я-то надеялась, что он женится на Кончетте! Все они такие, эти либералы. Предатель! Сначала предал короля, потом нас. Эта лживая физиономия, эти сладкие речи, но на словах-то мед, а на деле – яд. Пригрели змею у себя на груди! – Тут она перешла в атаку на мужа и пустила в ход тяжелую артиллерию. – Я тебе говорила, племянник – это не сын, не родная кровь, но меня никто не слушал. Ты просто голову из-за него потерял, а я всегда терпеть не могла этого красавчика.

На самом деле и на нее действовали чары Танкреди, и она продолжала еще его любить, но ради удовольствия крикнуть «Ты во всем виноват!» – самого большого из всех доступных человеческому существу удовольствий – она готова была пойти наперекор своим чувствам и истине.

– И после всего ему хватает наглости взваливать на тебя, князя Салину, своего дядю и благодетеля, отца обманутого им создания, роль посредника в его постыдной затее, вынуждать тебя разговаривать с этим мошенником, отцом распутной девки! Но ты не должен этого делать, Фабрицио, не должен! Ты этого не сделаешь!

Ее начало трясти, голос становился все визгливей. Дон Фабрицио, не поворачиваясь, проверил взглядом, стоит ли на комоде валерьянка. Пузырек был на месте, и сверху на притертой пробке лежала даже серебряная ложечка. Этот надежный маяк, поблескивая в скудном свете спальни, указывал путь к спасению от истерических штормов. Князь хотел было встать и взять пузырек, но ограничился тем, что сел, как и жена, в постели, чтобы хоть немного поднять свое реноме.

– Что за глупости, Стеллучча, ты сама не знаешь, что говоришь. Анджелика не распутная девка. Возможно, она когда-нибудь станет таковой, но пока она обыкновенная девушка, красивее многих, это правда, и, как многие, слегка влюблена в Танкреди. Да, денежки у нее есть, в основном наши, которыми дон Калоджеро слишком ловко распоряжается. А Танкреди эти денежки очень нужны, потому что у нашего князька большие потребности и амбиции, а карманы дырявые. Кончетте он никогда ничего не обещал, она же, с тех пор как мы сюда приехали, обращается с ним как с собакой. Да и какой он предатель, просто идет в ногу со временем – и в политике, и в жизни. В конце концов, он самый обаятельный молодой человек из всех, кого я встречал, и ты, Стеллучча, знаешь это не хуже меня.

Своей огромной пятерней он ласково погладил маленькую головку жены. Послушно выпив воды, которая затушила пламя гнева, Мария-Стелла всхлипнула. Увидев, что гнев жены сменился печалью, дон Фабрицио понадеялся, что не придется вылезать из теплой постели и шлепать босиком по остывшему полу к комоду с валерьянкой. Чтобы полностью обезопасить себя от этого, он сделал вид, что не на шутку рассержен:

– И вообще, я не хочу слышать криков в своем доме, в своей спальне, в своей постели! Чтобы никаких «ты не должен», «ты не сделаешь», здесь я хозяин! Ты еще знать ничего не знала, а я все уже решил. Хватит!

Ненавидя крики, он сам кричал во всю силу своих легких. Собираясь подкрепить свой крик ударом по столу, но забыв, что лежит в постели, он со всей силой ударил себя по колену, и боль его успокоила.

Жена подскуливала, как испуганный щенок.

– Все, теперь давай спать. Завтра мне рано вставать на охоту. И больше об этом ни слова. Решено так решено. Спокойной ночи, Стеллучча.

Он поцеловал жену сначала в лоб (знак примирения), потом в губы (знак любви), лег и отвернулся. Его тень на голубом шелке стены напоминала горную цепь на фоне небесной лазури.

Мария-Стелла тоже легла, и, когда ее правая нога коснулась левой ноги мужа, она окончательно успокоилась. Имея такого гордого и решительного мужа, что ей думать о Танкреди? Да и о Кончетте тоже…

Хождение по острию ножа на время закончилось; тяжелые мысли отступили на этой насыщенной вековыми запахами земле, если можно так назвать место, где он каждый день охотился: слово «земля» подразумевает труд преображающего ее человека, между тем как роща, прилепившаяся к склону холма, источала тот же букет ароматов, что и во времена финикийцев, дорийцев или ионийцев, когда те высаживались на Сицилии, открывая для себя эту Америку античных времен. Дон Фабрицио и Тумео поднимались, спускались, скользили и продирались сквозь кусты, как какие-нибудь Архидамы и Филостраты двадцать пять веков назад – такие же усталые и исколотые колючками, в мокрой от липкого пота одежде. А вокруг были те же растения, и тот же безразличный ко всему ветер с моря раскачивал без передышки ветки мирта, шевелил дрок, разносил запах тимьяна. Собаки все так же неожиданно замирали, прислушивались, напрягались всем телом, и их торжественная стойка в ожидании добычи была такой же, как во времена покровительницы охотников Артемиды. Жизнь в ее самых существенных проявлениях, очищенная от суетных волнений, представлялась вполне сносной.

Этим утром, когда они уже почти поднялись на вершину холма, Смышленый и Терезина почуяли дичь и начали ритуальный танец: они ползли, замирали на месте, осторожно поднимались на задние лапы, тихо скулили. Через несколько минут в траве мелькнул серенький комочек, и два почти одновременных выстрела нарушили напряженную тишину ожидания. Смышленый принес к ногам князя агонизирующего зверька. Это был дикий кролик, скромная шубка под цвет каменистой почвы его не спасла. Два рваных отверстия зияли на морде и на груди. На дона Фабрицио смотрели остановившимся взглядом два больших черных глаза, которые уже затягивала опаловая пелена. В этом взгляде не было упрека, он лишь выражал мучительное удивление существующим порядком вещей; бархатистые ушки похолодели, лапки судорожно дергались, словно продолжали свой уже бесполезный бег. Зверек умирал, продолжая изо всех сил цепляться за жизнь, надеясь, точно так же как и люди, вырваться из цепких когтей смерти. В порыве жалости князь погладил мордочку несчастного животного, которое, вздрогнув в последний раз, затихло окончательно. Инстинкт обоих охотников был удовлетворен, а дон Фабрицио, помимо радости по случаю меткого выстрела, испытал укрепляющее дух чувство сострадания.

Когда охотники поднялись на вершину холма, сквозь кусты тамариска и редкие стволы пробковых дубов перед ними открылась подлинная Сицилия, по сравнению с которой барочные города и апельсиновые рощи казались ненужной мишурой: уходящие в бесконечность волны выжженных солнцем холмов, гряда за грядой; унылая, непостижимая разумом картина, в которой невозможно было отыскать рациональное зерно; плод внезапного помрачения Творца или море, окаменевшее в тот момент, когда поменявшийся вдруг ветер поднял дыбом его мерно текущие волны. Доннафугата притаилась в одной из складок этой безымянной земли, вокруг не видно было ни единой живой души, лишь шпалеры чахлых виноградников свидетельствовали о присутствии человека. В одном месте за холмами проглядывало синее пятно моря, еще более застывшее и безжизненное, чем земля. Легкий ветер соединял запахи помета, падали и шалфея, все небрежно сметал, сдувал и перемешивал на своем пути, осушал капли крови, оставшиеся от бедного кролика, летел дальше, чтобы где-то там, далеко, растрепать волосы Гарибальди, а потом запорошить мелкой пылью глаза неаполитанским солдатам, в спешке укреплявшим бастионы Гаэты и полным надежд – тщетных, как конвульсивный бег сраженного пулей зверька.

Дон Фабрицио и органист сели отдохнуть в тени пробкового дуба. Они выпили теплого вина из деревянной фляжки, закусили извлеченной из ягдташа дона Фабрицио жареной курицей и муффолетти – нежными, обсыпанными мукой лепешками, которые были с собой у дона Чиччо; отведали непрезентабельного, но очень сладкого винограда «инсолия», утолили толстыми ломтями хлеба голод собак, стоявших перед ними с невозмутимым видом судебных исполнителей, дожидавшихся возвращения кредита. После еды обоих стало клонить в сон.

Но если выстрел охотничьего ружья мог оборвать жизнь кролика, если нарезные орудия Чальдини[86] могли парализовать бурбонских солдат, а полуденный зной – усыпить людей, то муравьев ничто не могло остановить. Привлеченные несколькими испорченными виноградинами, которые выплюнул дон Чиччо, они приближались плотным строем, горя желанием захватить смоченное слюной органиста гнилье. Лихие, полные решимости, они иногда нарушали порядок, останавливались по трое или четверо, видимо, для того, чтобы подбодрить друг друга воспоминаниями о вековой славе муравейника № 2, расположенного на вершине Монте-Морко под дубом № 4, и обсудить возможности его дальнейшего процветания. Затем присоединялись к остальным с намерением продолжить движение к светлому будущему. Блестящие спинки этих насекомых дрожали от энтузиазма, и над их рядами, без сомнения, разносились звуки гимна.

Муравьиная активность вызвала у дона Фабрицио определенные ассоциации, какие именно – значения не имеет, однако в результате этих ассоциаций его сон прошел, и он вспомнил дни плебисцита, состоявшегося недавно в Доннафугате. Кроме чувства удивления, эти дни оставили несколько неразрешенных загадок, и теперь на лоне ко всему безразличной природы (муравьи – исключение) можно было попробовать разгадать хотя бы одну из них. Кролик, подвешенный вниз головой, раскачивался на ветке из стороны в сторону под нестихающим ветром; собаки, распластавшись на земле, спали глубоким сном, но дон Тумео, которого отвлекала ото сна трубка, сидел с открытыми глазами.

– А вы, дон Чиччо, вы сами-то за кого голосовали двадцать первого числа?

Органист вздрогнул. Застигнутый врасплох в тот момент, когда в частоколе, которым он предусмотрительно огораживался, как и все его земляки, появилась брешь, бедняга растерялся и не знал, что ответить.

Князь принял за страх обычное смущение, и это вывело его из себя.

– Кого вы боитесь? – раздраженно спросил он. – Здесь, кроме нас, только ветер и собаки.

Список свидетелей, впрочем, нельзя было назвать удачным: ветер, честно говоря, – известный болтун, сам князь – наполовину сицилиец; полного доверия заслуживали только собаки, и то лишь потому, что не владели членораздельной речью. Между тем дон Чиччо оправился от неожиданности; на помощь пришла крестьянская хитрость, и его ответ прозвучал хоть и уклончиво, но правдоподобно:

– Простите, ваше сиятельство, но вы меня удивляете. Вам хорошо известно, что в Доннафугате все проголосовали «за».

Да, дон Фабрицио это знал, и тем не менее ответ органиста лишь превратил маленькую загадку в историческую тайну. Перед голосованием многие приходили к нему советоваться, и он искренне рекомендовал голосовать «за». Да и в самом деле, как можно было поступить иначе, если все были поставлены перед свершившимся фактом и ничего не оставалось, как придерживаться уже готового сценария? Осознавая историческую неотвратимость событий, он беспокоился, как бы не пострадали за свои убеждения недовольные, когда откроется, что они против нового порядка. При этом он не сомневался, что многие не прислушаются к его совету: верх все чаще брал упрощенный макиавеллизм сицилийцев, принуждавший в последнее время этих добродушных, в сущности, людей возводить на песке грандиозные замки. По примеру тех профессоров, которые гробят больных, назначая им лечение по результатам одного-единственного анализа мочи или крови и не давая себе труда провести более серьезное обследование, тогдашние сицилийцы подталкивали самих себя к гибели из чистейшего упрямства, мешавшего им разобраться в сути проблемы или, по крайней мере, прислушаться к доводам собеседника. Некоторые из них, оказавшись ad limina Gattopardorum[87] (а проще говоря, посетив Леопарда в его логове), не могли поверить, будто князь Салина готов голосовать за революцию (так в этом глухом городке именовались недавние перемены), и искали в его доводах иронический смысл, полностью противоположный тому, который князь вкладывал в слова. Ходоки (а это были лучшие люди) покидали кабинет дона Фабрицио с понимающей, но сдерживаемой из уважения к хозяину ухмылкой, гордясь тем, что разгадали значение его слов, и радуясь собственной проницательности именно в ту самую минуту, когда она их окончательно покидала. Кто-то после разговора расстраивался, приходя к выводу, что князь – либо перебежчик, либо сумасшедший и, значит, слушаться его ни в коем случае нельзя, а надо действовать по старинной пословице: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе». Эти люди не хотели принимать новую реальность еще и по личным причинам: одни из религиозных убеждений, другие, пользуясь привилегиями при прошлом режиме, не были уверены, что смогут так же вольготно существовать при новом; кто-то во время беспорядков недосчитался двух каплунов или нескольких мер бобов, зато обзавелся парой рогов при содействии как добровольцев гарибальдийских отрядов, так и рекрутов бурбонских полков. В отношении по крайней мере десятка человек у князя не было сомнений, что они проголосуют «против», хотя это его огорчало. Конечно, десять голосов – количество мизерное, но для малочисленного электората Доннафугаты показательное. Следовало еще принять во внимание, что к нему приходили лишь самые солидные из горожан, в то время как среди тех нескольких сот жителей Доннафугаты, которые и помыслить не могли переступить порог княжеского дворца, также могли найтись приверженцы старого порядка. По расчетам князя, число тех, кто ответит «нет», должно было быть никак не меньше тридцати.

День плебисцита выдался ненастный, ветер разносил сорванные афиши и мусор. По улицам бродили группы усталых молодых людей, на шляпах которых красовались засунутые за ленту картонки с большими буквами «да», и распевали «Bella Gigougìn» в заунывной арабской манере (такая судьба постигает любую веселую песенку на Сицилии). В трактире дядюшки Менико пара чужаков (приезжих из Джирдженти) расписывала «прекрасное будущее обновленной Сицилии» после того, как она вступит на путь прогресса, присоединившись к возрожденной Италии. Несколько батраков молча их слушали. Отупевшие то ли от непосильной работы в поле, то ли, наоборот, от вынужденного безделья и голода, они смачно отхаркивались и сплевывали, но молчали. Молчали так упорно, что именно тогда (решил потом дон Фабрицио) до чужаков дошло, что важнее всякой риторики простая арифметика.

Около четырех часов дня с падре Пирроне по правую руку и доном Онофрио Ротоло по левую князь отправился голосовать в мэрию. Бледный и хмурый, он шел не спеша, то и дело прикрывая рукой глаза, чтобы защитить их от поднятого ветром мусора и уберечься от конъюнктивита, которому был подвержен. По пути он говорил падре Пирроне о том, что если ветра нет – воздух застаивается и протухает, а если есть – он хоть и оказывает оздоровляющее действие, но приносит с собой немало всякой дряни. На князе был тот же самый черный редингот, что и три года назад, когда он явился в Казерту на аудиенцию к бедному королю Фердинанду, не дожившему, к счастью, до этого исхлестанного грязным ветром дня, который подвел черту под невежественностью королевской власти. Впрочем, так ли уж невежественна была эта власть? Тогда можно сказать, что и заразившийся тифом умирает от собственного невежества. Он вспомнил короля, тонущего в потоках ненужных бумаг, и вдруг понял, что лицо этого несимпатичного ему человека выражало неосознанную мольбу о милосердии. Это открытие вызвало у князя досаду, как бывает всегда, когда понимание приходит слишком поздно, и он совсем помрачнел. Торжественный, в черном рединготе, он словно шагал за невидимыми погребальными дрогами, и лишь яростные удары, которые он наносил попадавшимся под ноги камням, со злостью отбрасывая их со своего пути, выдавали происходившую в его душе борьбу. Излишне говорить, что за лентой его цилиндра не было никакой картонки, но глаз хорошо знающего его человека мог бы уловить в блестящих переливах высокой тульи попеременное мельканье слов «да» и «нет».

Входя в помещение мэрии, отведенное под голосование, князь удивился, что все члены избирательной комиссии, едва только увидели его огромную фигуру в дверном проеме, встали со своих мест; нескольких крестьян, пришедших исполнить гражданский долг до него, оттеснили в сторону, так что дон Фабрицио без задержки смог вручить в патриотические руки мэра Седары свое «да». Падре Пирроне не голосовал вообще, поскольку предусмотрительно не внес себя в список жителей Доннафугаты. В отличие от иезуита, дон Онофрио, повинуясь указаниям князя, выразил свое односложное мнение по сложному государственному вопросу, и его «да» было шедевром лаконизма, сравнимым по своей выразительности с реакцией ребенка на проглоченную касторку.

Затем всех пригласили наверх, в кабинет мэра, «выпить по стаканчику». Падре Пирроне и дон Онофрио, сославшись один на воздержание, а другой на больной желудок, смогли, благодаря столь веским причинам, остаться внизу, так что дону Фабрицио пришлось угощаться без них.

Над столом дона Калоджеро пламенел литографический портрет Гарибальди, а справа от него (логично!) мэр уже успел повесить Виктора Эммануила. Революционер был красив, король – уродлив, но из-за буйной шевелюры, почти закрывавшей лица обоих, их можно было принять за родных братьев. На отдельном столике – блюдо с древним, засиженным мухами до траурной черноты печеньем, а также двенадцать стопок с ликерами трех цветов: четыре красного, четыре зеленого и четыре белого (посередине). Улыбка, вызванная столь простодушным намеком на новый флаг, помогла князю подавить угрызения совести, когда он протянул руку к белому ликеру вовсе не из почтения к бывшему бурбонскому знамени, как потом говорили, а исключительно в надежде, что он окажется удобоваримее. Впрочем, все три сорта оказались одинаково приторными, клейкими и невкусными. У собравшихся хватило такта не произносить тостов: большая радость, как сказал дон Калоджеро, в словах не нуждается. Дону Фабрицио показали письмо из Джирдженти, в котором провинциальные власти извещали трудолюбивых граждан Доннафугаты о выделении средств в размере двух тысяч лир на прокладку в их городе канализации, и работы, заверил мэр, должны быть закончены к началу тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Оговорившись, дон Калоджеро и не подозревал, что совершает один из тех Fehlleistungen, или промахов, механизм которых Фрейд объяснил несколько десятилетий спустя. На том торжество и закончилось.

Под вечер на площади появились потаскушки Доннафугаты (здесь они тоже были, только работали не сообща, а каждая сама по себе); украсив волосы трехцветными лентами, они протестовали таким способом против лишения женщин права голоса, но бедняжкам пришлось быстро ретироваться, поскольку их подняли на смех все, включая самых пылких либералов. Это не помешало газете «Вести Тринакрии»[88] четыре дня спустя сообщить своим палермским читателям, что «несколько добропорядочных представительниц прекрасного пола города Доннафугаты выразили несокрушимую веру в безоблачное будущее своей любимой обновленной Родины, пройдя по площади под общее одобрение патриотически настроенного населения».

После закрытия избирательного участка приступили к подсчету голосов, а когда стемнело, на центральный балкон муниципалитета торжественно вышел дон Калоджеро в трехцветном набрюшнике, сопровождаемый двумя молодыми людьми с зажженными канделябрами, которые тут же, впрочем, задул беззастенчивый ветер. В темноте мэр сообщил невидимой толпе результаты плебисцита в Доннафугате:

– Записавшихся – пятьсот пятнадцать, голосовавших – пятьсот двенадцать, «да» – пятьсот двенадцать, «нет» – ноль.

На темной площади захлопали и закричали «ура». На балконе дома дона Калоджеро появилась Анджелика под охраной чернавки-служанки и тоже принялась аплодировать своими красивыми хищными руками. Зазвучали речи: залпы прилагательных в превосходной степени, шипя суффиксами, рикошетировали по стенам близлежащих домов. Под взрывы петард составили петиции королю (новому, разумеется) и генералу Гарибальди. Трехцветные ракеты несколько раз взлетели над городом и исчезли в темном беззвездном небе. В восемь часов все было кончено, и город погрузился во тьму – как каждую ночь, как всегда.

На вершине Монте-Морко, щедро залитой светом, воздух в этот час был прозрачно-ясным, но воспоминания минувшего вечера продолжали омрачать душу дона Фабрицио. Ему не удавалось определить, что именно его тревожит, и это было особенно мучительно. Тревога не была вызвана теми большими проблемами, решению которых положил начало плебисцит: интересы королевства (обеих Сицилий), интересы его класса, собственные интересы хотя и пострадали в результате последних событий, но пострадали не катастрофически. Учитывая обстоятельства, на большее трудно было даже рассчитывать. Его тревога не имела политической подоплеки, уходя корнями глубже – в ту область, что мы называем иррациональной, ибо она погребена под курганами нашего непонимания самих себя.

Накануне, в пасмурный вечер, родилась Италия; родилась в Доннафугате, в этом захолустном городке, как и в сонном Палермо и в охваченном волнениями Неаполе; не исключено, правда, что при ее появлении на свет присутствовала злая фея, чье имя осталось неизвестным, но главное, она родилась – родилась именно такой, и хотелось надеяться, что ее изначальный облик не изменится, потому что он лучше любого другого. И все же это неотступное беспокойство не было беспричинным; князь чувствовал: пока оглашались сухие цифры, пока произносились высокопарные речи, где-то в глухих закоулках городка, в темных глубинах народного сознания кто-то умер, что-то умерло, Бог тому свидетель.

Прохлада развеяла сонливость дона Чиччо, внушительное спокойствие князя – страхи; в душе органиста осталась лишь обида, гордая, но бесполезная. Он встал и, жестикулируя, заговорил на диалекте – несчастный фантош, который до смешного прав.

– Я, ваше сиятельство, голосовал против. Ответил «нет». Тысячу раз «нет». Я не забыл, что вы мне говорили: необходимость, бесполезность, единство, счастливая возможность. Наверно, вы правы, сам я в политике не разбираюсь. Пусть другие ею занимаются. Но Чиччо Тумео – благородный человек, несмотря на бедность и рваные портки, – при этом он похлопал себя по ягодицам, демонстрируя аккуратные заплаты на своих охотничьих штанах, – он помнит о сделанном ему добре. Эти твари из мэрии заглатывают мой ответ, пережевывают и перемалывают его в нужное им дерьмо. Я сказал «черное», а по-ихнему выходит – «белое»! Единственный раз в жизни у меня появляется возможность сказать, что я думаю, и этот кровосос Седара превращает меня в ноль, в ничто, в пустое место, изображает дело так, будто меня, Франческо Тумео Ла Манна, органиста главного храма Доннафугаты, сына Леонардо Тумео, не существует! Да он мне в подметки не годится! А я еще мазурку ему посвятил, когда у него дочка родилась, эта… – и он укусил себя за палец, чтобы удержаться от крепкого словца, – эта кривляка!

На дона Фабрицио вдруг снизошло успокоение – он наконец разгадал загадку; теперь он знал, кого в тот грязный ветреный вечер задушили в Доннафугате и в сотне других мест. Честность задушили, в колыбели задушили младенца, которого более всего следовало лелеять и который, окрепнув, препятствовал бы новым глупостям и новому разгулу вандализма. «Нет» дона Чиччо, еще пятьдесят таких «нет» в Доннафугате, даже сто тысяч «нет» во всем королевстве не только не изменили бы результата, но придали бы ему весомость, и тогда не было бы нужды калечить души ложью. Полгода тому назад деспотический голос требовал: «Делай, как я говорю, иначе тебе не поздоровится!» Теперь же создавалось впечатление, что угрозу сменили уветливые речи ростовщика: «А кто подписывал вексель, разве не ты? Неужели не узнаёшь собственную подпись? Придется делать, как мы говорим, – векселечек-то вот он! Мы же о тебе заботимся, о твоих интересах».

Дон Чиччо никак не мог успокоиться:

– У вас, господ, свои понятия. Вам имение подари, вы и спасибо не скажете, одним больше, одним меньше, какая разница? А за лепешку поблагодарите, это всенепременно. Другое дело – деляги вроде Седары, у них закон жизни – выгода. А мы люди маленькие, мы живем по своим законам. Как вы знаете, ваше сиятельство, мой отец, царство ему небесное, состоял егерем при королевском охотничьем домике в Сант-Онофрио еще во времена Фердинанда Четвертого, когда здесь были англичане. Жилось тогда тяжело, но зеленая королевская форма и серебряная кокарда обеспечивали положение. Королева Изабелла, испанка, тогда еще герцогиня Калабрийская, отправила меня учиться, и, если б не она, я не стал бы соборным органистом и не имел бы возможности заслужить благорасположение вашего сиятельства. В самые трудные годы, когда моя мать подавала прошения о вспомоществовании, ей выделяли из королевской казны пять унций, и они обязательно приходили, как обязательно приходит смерть. Нас любили в столице, потому что знали, что люди мы порядочные, верные слуги их величеств. Король, когда приезжал, хлопал моего отца по плечу: «Дон Леонардо, побольше бы таких людей, как вы, преданных трону и моей особе». Потом адъютант раздавал золотые монеты. Теперь эту щедрость истинных королей называют милостыней. Специально называют, чтобы самим ничего никому не давать, но то была справедливая награда за преданность. Если сегодня эти святые короли и прекрасные королевы смотрят с небес на землю, что они должны думать? Что сын дона Тумео предал их? Хорошо, что в раю знают правду. Я слышал от вас, ваше сиятельство, да и не только от вас, что милости королевских особ ничего не значат, что их к этому положение обязывает. Возможно, так оно и есть, вполне возможно. Но пять унций мы получали, это факт, они помогали нам перезимовать. И вот теперь, когда представился случай вернуть долг, мне не дали этого сделать. «Ты не существуешь!» Мое «нет» превращается в «да». Я был «верным слугой», а стал «паршивым бурбонцем». Зато они все теперь савойцы! А я ничего савойского не признаю, кроме печенья, которое в кофе макаю! – И, взяв двумя пальцами воображаемое печенье, он окунул его в воображаемую чашку.

Дон Фабрицио всегда любил дона Чиччо, правда в основе его любви лежало сострадание к человеку, который, считая смолоду искусство своим призванием, посвятил ему всю жизнь и, даже убедившись в отсутствии у себя таланта и запрятав подальше неосуществленные мечты, до старости занимается своим делом, пусть и на более низком уровне, чем когда-то рассчитывал. Кроме того, сострадание князя вызывала исполненная достоинства бедность органиста. Но теперь к прежним чувствам примешивалось и нечто похожее на восхищение; голос в глубине, в самой глубине его высокомерного сознания спрашивал: а не повел ли себя дон Чиччо благороднее князя Салины и не преступники ли все эти Седара, начиная с той мелкой сошки, что насиловала арифметику в Доннафугате, и кончая более крупными фигурами в Палермо и Турине? Не преступники ли они после того, как задушили людскую совесть? Дон Фабрицио тогда не мог этого знать, но пассивность, податливость, за которую в последующие десятилетия будут ругать жителей итальянского юга, частью коренилась в бесстыдном посягательстве на первое свободное волеизъявление, прежде для здешних жителей невозможное.

Дон Чиччо отвел душу, раскрыв перед князем два свойства своей натуры: сначала – редко встречающееся врожденное благородство, потом – не менее естественный, но куда более распространенный снобизм. Дело в том, что Тумео принадлежал к «зоологическому» виду «пассивных снобов» – виду, подвергающемуся ныне несправедливому поношению. Разумеется, на Сицилии тысяча восемьсот шестидесятого года слова «сноб» еще не знали, но подобно тому, как чахоткой болели до Коха, так и в те далекие времена были люди, для которых подчинение, подражание и особенно боязнь доставить огорчение тем, кто в их представлении стоит на социальной лестнице выше, чем они, являлись главным законом жизни. Сноб – прямая противоположность завистнику. Тогда снобы именовались по-разному: их называли «преданными», «любящими», «верными», и они жили счастливой жизнью, потому что даже мимолетной улыбки аристократа было достаточно, чтобы наполнить их день солнцем, а если она сопровождалась еще и столь лестными эпитетами, то понятно, почему снобов, поощряемых этими живительными милостями, прежде было больше, чем теперь. По причине все того же природного снобизма дон Чиччо испугался, не обидел ли он, чего доброго, дона Фабрицио, и спешно стал искать способ прогнать сумрак, омрачивший по его, как ему казалось, вине олимпийское чело князя. Самым подходящим и естественным он посчитал продолжить охоту, что и предложил князю.

Несколько несчастных бекасов и еще один кролик, застигнутые охотниками врасплох во время полуденного отдыха, пали под выстрелами, особенно беспощадными в тот день: как Салина, так и Тумео с удовольствием представляли на месте невинных животных дона Калоджеро Седару. Однако ни пальба, ни клочья шерсти, ни перья, которые, сверкая на солнце, разлетались во все стороны, не могли сегодня умиротворить князя: по мере того как приближался час возвращения в Доннафугату, его все более угнетало чувство тревоги, досады и унижения от предстоящего разговора с мэром-плебеем. Что толку, что он мысленно называл убитых бекасов и кролика «доном Калоджеро»? Это нисколько ему не помогло. Но, даже приготовившись проглотить пилюлю, он испытывал потребность получить о противнике более полные сведения, иначе говоря, узнать, как отнесутся люди к тому шагу, на который он уже решился. Поэтому дон Чиччо второй раз за этот день был озадачен прямым вопросом:

– Дон Чиччо, а что на самом деле думают в Доннафугате о доне Калоджеро? Вы тут всех знаете, вот и ответьте мне.

По правде говоря, Тумео казалось, что он уже достаточно ясно высказал свое мнение о мэре; но едва он собрался его подтвердить, как вспомнил доходившие до него толки про нежные взгляды дона Танкреди, обращенные к Анджелике, и пожалел, что дал волю красноречию, которое могло прийтись не по вкусу князю, тем более что все сказанное соответствовало действительности. Одновременно он в глубине души порадовался, что вовремя укусил себя за палец, не успев сказать ничего плохого об Анджелике, и хотя палец еще побаливал, эта легкая боль действовала сейчас на дона Чиччо как целительный бальзам.

– В конце концов, ваше сиятельство, дон Калоджеро Седара не хуже многих других, кто пошел в гору за последние месяцы.

Скромность похвалы позволила дону Фабрицио проявить настойчивость:

– Видите ли, дон Чиччо, для меня весьма важно знать правду о доне Калоджеро и его семье.

– Правда, ваше сиятельство, заключается в том, что дон Калоджеро не только очень богат, но и очень влиятелен и к тому же скуп. Когда дочка была в пансионе, он ел с женой яичницу из одного яйца на двоих, но, если надо, он за ценой не постоит. Поскольку каждый истраченный на свете грош попадает в чей-то карман, вышло так, что многие люди зависят теперь от дона Калоджеро. Скупость не мешает ему быть хорошим другом, и, хотя за аренду земли он дерет с крестьян втридорога и тем приходится из кожи вон лезть, чтобы с ним расплатиться, месяц назад он одолжил пятьдесят унций Паскуале Трипи, который помог ему во время высадки, причем деньги ссудил без процентов, а это самое великое чудо с той поры, когда святая Розалия спасла Палермо от чумы. Впрочем, он умен как черт. Видели бы вы его весной, ваше сиятельство, когда он, без оглядки на погоду, пешком, верхом, на дрожках всю округу избороздил. И где он бывал, сразу возникали тайные кружки, готовилась почва для тех, кто должен был прийти за ним. Прямо наказание Господне! А ведь это, ваше сиятельство, только начало его карьеры! Через несколько месяцев он будет сидеть в парламенте в Турине, а через несколько лет, когда начнется распродажа церковной собственности, купит за гроши землю в Машиддаро и Марке и станет самым крупным землевладельцем в наших краях. Вот что такое дон Калоджеро, ваше сиятельство. Новые люди – они все такие, к великому сожалению.

Дон Фабрицио вспомнил разговор с падре Пирроне несколько месяцев назад в залитой солнцем обсерватории. Если предсказание иезуита сбывается, почему бы не примкнуть к новому движению, чтобы обратить его на пользу своего класса – хоть в чем-то, хоть для кого-то? Кто сказал, что это ошибочная тактика? Мысль о предстоящем разговоре с доном Калоджеро уже не так пугала.

– А другие члены его семьи? Что они собой представляют?

– Жену дона Калоджеро, ваше сиятельство, вот уже много лет никто, кроме меня, не видел. Она никуда не ходит, разве что в церковь, к первой мессе, в пять утра, когда там никого нет. В такую рань служба без органа идет, но я один раз специально поднялся ни свет ни заря, чтоб на нее посмотреть. Она пришла со служанкой. Я спрятался за исповедальней, оттуда плохо было видно, и если я разглядел донну Бастиану, то лишь потому, что под конец службы в церкви стало душно и она сбросила черный платок. Клянусь, ваше сиятельство, она прекрасна, как солнце, и можно понять этого собственника, дона Калоджеро, который старается держать ее подальше от чужих глаз. Но как ни сторожи дом, вести из него рано или поздно просачиваются. Служанки, ясное дело, болтливы, и, судя по всему, донна Бастиана недалеко ушла от животного: читать не умеет, писать не умеет, время на часах определять не научилась, двух слов и то связать не может. Самка похотливая, красавица дремучая, больше ничего, для постели только и годится. Она даже дочку свою не любит. – Дон Чиччо, королевский подопечный и товарищ князя по охоте, весьма гордившийся своими нехитрыми и, по его мнению, безупречными манерами, улыбался, довольный, что нашел способ хоть немного отомстить тому, кто объявил его несуществующим. – Правда, иначе и быть не могло, – продолжал он. – Знаете, ваше сиятельство, чья дочь донна Бастиана? – Повернувшись, он встал на цыпочки и показал пальцем на далекую горстку домов, которые, казалось, сползли бы с крутого холма, если бы не были пригвождены к нему убогой колокольней, – распятое поселение. – Она дочка вашего арендатора из Рунчи, его звали Пеппе Джунта, но это был до того грязный и мерзкий тип, что никто его иначе как Пеппе Дерьмом не называл. Простите за грубое слово, ваше сиятельство. – Довольный собой, дон Чиччо накручивал на палец ухо Терезины. – Через два года после того, как дон Калоджеро похитил Бастиану, ее папашу нашли мертвым на дороге к Рампинцери с двенадцатью дробинами в спине. Дону Калоджеро и тут повезло: отец Бастианы к тому времени совсем обнаглел, просто покоя от него не было.

Многое из этого дону Фабрицио было известно раньше и бралось им в расчет, но прозвище деда Анджелики он слышал впервые, за ним открывались такие исторические глубины, такие пропасти, в сравнении с которыми дон Калоджеро благоухал, как цветочная клумба. Князь почувствовал, что почва уходит у него из-под ног: сможет ли Танкреди такое проглотить? А он сам? Дон Фабрицио пытался мысленно связать родственными узами себя, князя Салину, дядю жениха, с дедушкой невесты Пеппе Дерьмом, но у него ничего не выходило: таких уз не было и быть не могло. Анджелика была сама по себе – вешний цветок, роза, которой прозвище деда послужило лишь удобрением. «Non olet, – мысленно повторял он, – non olet, впрочем optime feminam ас contubernium olet»[89].

– Я внимательно выслушал все, что вы рассказали. Но поймите, дон Чиччо, меня не матери плохие интересуют, не деды вонючие, а синьорина Анджелика.

Тайна матримониальных намерений Танкреди, хотя они до недавнего времени и пребывали в зачаточном состоянии, несомненно, открылась бы, если бы ей, к счастью, не удалось замаскироваться. Частые посещения дома мэра и сладострастные улыбки молодого человека не могли остаться незамеченными; тысячи маленьких знаков внимания, которым в большом городе не придали бы значения, выросли до симптомов буйной страсти в глазах доннафугатских пуритан. Особенно взбудоражил всех первый визит Танкреди в дом дона Калоджеро: старички, жарившиеся на солнце, и дравшиеся на мечах мальчишки все видели, все поняли и все рассказали другим; чтобы проверить приворотные возможности дюжины персиков, обратились к опытнейшим колдуньям и книгам толкователей всяких тайн, в первую очередь к Рутилио Бенинказе[90] – Аристотелю для бедных. К счастью, произошло довольно частое у нас явление: истину скрыли сплетни. У всех возник образ распутного Танкреди: дескать, избрал Анджелику очередным предметом вожделения и норовит соблазнить ее, только и всего. Простая, казалось бы, мысль о намерении князя Фальконери жениться на внучке Пеппе Дерьма даже не пришла в голову этим людям, которые тем самым оказали представителям феодальной знати ту же честь, что богохульник оказывает Богу. Отъезд Танкреди положил конец домыслам, и все разговоры прекратились. Мнение Тумео на сей счет совпадало с мнением других жителей Доннафугаты, и потому вопрос князя вызвал у него веселую улыбку, с какой пожилые люди говорят о шалостях молодежи.

– Синьорина – другое дело, ваше сиятельство, она сама за себя говорит. Какие глаза! Какая кожа! Язык красоты понятен без слов. Думаю, и дон Танкреди его понял. Надеюсь, я не слишком много себе позволяю? Она унаследовала материнскую красоту, но только без дедушкиного запаха хлева. И в отличие от матери, она умна. Видели, как она изменилась за те несколько лет, что провела во Флоренции? Настоящей дамой стала. Полной дамой, – уточнил дон Чиччо, не слишком разбиравшийся в словесных оттенках. – Когда она вернулась из пансиона, то позвала меня к себе домой и сыграла мне мою старую мазурку. Она плохо играла, но смотреть на нее было одно удовольствие. Черные косы, глаза, эти ноги, эта грудь… Ух! Ее простыни не хлевом пахнуть должны, а райское благоухание источать.

Князь рассердился: пошлые похвалы органиста в адрес его будущей невестки оскорбили и без того уязвленное в последнее время классовое самолюбие. Кто дал дону Чиччо право петь непристойные панегирики будущей княгине Фальконери? Правда, бедный органист пребывал в полном неведении относительно предстоящей перемены в жизни Анджелики. Пора было все ему рассказать, тем более что через несколько часов новость станет всеобщим достоянием.

– Успокойтесь, дорогой дон Чиччо, успокойтесь! – Улыбка Леопарда была обманчиво миролюбивой. – Дома у меня лежит письмо от племянника. В нем он поручает мне просить от его имени руки синьорины Анджелики, так что отныне вы будете говорить о ней со свойственной вам почтительностью. Вы первым слышите эту новость, но за такую привилегию вам по возвращении во дворец придется заплатить: вы вместе с Терезиной будете заперты на ключ в ружейной. У вас будет достаточно времени, чтобы почистить и смазать не одно ружье, поскольку на свободу вы выйдете лишь после визита дона Калоджеро. Я не хочу, чтобы тема моего разговора с ним стала известна в Доннафугате раньше, чем состоится сам разговор.

Вся предосторожность, вся предусмотрительность, весь снобизм дона Чиччо вмиг рухнули, как рушатся кегли, опрокинутые метким ударом, и только одно чувство, самое древнее, выдержало удар и устояло.

– Со стороны вашего племянника это свинство! Он не должен жениться на дочери вашего врага, который всегда подкапывался под вас. Я думал, он хочет ее соблазнить, это была бы победа, а так это поражение, безоговорочная капитуляция. Это конец Фальконери, да и дома Салина тоже.

Высказавшись, он уныло понурил голову: больше всего на свете он хотел сейчас, чтоб земля разверзлась у него под ногами. Князь побагровел; даже уши стали красными, даже глаза налились кровью. Он сжал кулаки-кувалды, готовый наброситься на дона Чиччо. Но, будучи человеком науки, он привык взвешивать все за и против; к тому же, несмотря на свой львиный облик, по натуре был скептиком. Последние сутки принесли немало поводов для огорчения – от результатов плебисцита до прозвища деда Анджелики и дробин, застрявших в его спине. Тумео прав, устои – это главное, но он не понимает, что брак Танкреди с Анджеликой станет не концом, а началом всего и никаким устоям не противоречит.

Кулаки разжались, однако на ладонях не сразу исчезли вмятины от ногтей.

– Пошли домой, дон Чиччо. Согласитесь, есть вещи, которые вам не понять. Но друг друга-то мы с вами всегда понимали, верно?

Когда они спускались к дороге, трудно было сказать, кто из них Дон Кихот, а кто Санчо Панса.

Когда ровно в четыре тридцать ему доложили о приходе пунктуальнейшего дона Калоджеро, князь еще занимался своим туалетом и, велев попросить господина мэра немного подождать в кабинете, спокойно продолжал наводить красоту. Он смазал волосы аткинсоновским Lime-juice – лосьоном, приходившим из Лондона целыми упаковками, который на новом месте народная этимология превращала в валосьон, переиначивая непонятное слово точно так же, как она переиначивала слова заграничных песен. Отвергнув черный редингот, он велел заменить его светло-лиловым, более подходящим, с его точки зрения, для встречи по столь радостному поводу. Еще какое-то, пусть и небольшое, время ушло на то, чтобы вырвать пинцетом злосчастный светлый волосок, уцелевший при поспешном утреннем бритье, после чего он приказал позвать падре Пирроне и, прежде чем покинуть комнату, взял со стола оттиск из немецкого астрономического журнала «Blatter der Himmelsforschung» и, свернув трубочкой, им перекрестился (сей благочестивый жест на Сицилии гораздо реже, чем принято считать, соответствует своему религиозному смыслу).

Путь в кабинет проходил через две комнаты, и по дороге он успел представить себя могущественным невозмутимым леопардом с гладкой благоухающей шерстью, который готовится разорвать трусливого шакала. Однако под влиянием невольных ассоциаций (подлинного бича подобных натур) ему на память пришла одна из французских исторических картин, на которой потерпевшие поражение австрийские маршалы и генералы, в лентах, с султанами на шляпах, дефилируют перед насмешливым Наполеоном; они выглядят элегантнее, это несомненно, но победитель-то он, невзрачный человечек в сером мундире. Капитулировавшие Мантуя и Ульм вспомнились явно некстати, и в кабинет вошел уже совсем другой Леопард – рассвирепевший.

Здесь его стоя ожидал дон Калоджеро, маленький, щуплый, плохо выбритый; в нем и впрямь можно было бы усмотреть сходство с шакалом, если бы не светившиеся умом глазки; но ум этот казался коварным, поскольку направлен был на конкретные цели, противоположные тем абстрактным целям, к которым, по искреннему убеждению князя, стремился его собственный ум. Не обладая врожденной способностью князя руководствоваться при выборе костюма обстоятельствами, мэр почел за лучшее одеться едва ли не в траур: он был в черном, почти как падре Пирроне, но если иезуит сел в уголке с отсутствующим каменным лицом, типичным для священников, которых не интересуют чужие решения, лицо дона Калоджеро выражало настолько мучительное ожидание, что на него больно было смотреть. Сразу начался обмен мелкими колкостями, обычно предшествующий большим словесным баталиям. Первым готовность к решительной атаке продемонстрировал дон Калоджеро.

– Ваше сиятельство, – сказал он, – кажется, вы получили хорошие вести от дона Танкреди?

В те времена мэры небольших городков позволяли себе полуофициально контролировать почту, и вид необычно изящного конверта с письмом Танкреди, возможно, привлек внимание дона Калоджеро. Подозрение, что так оно и было на самом деле, возмутило князя.

– Нет, дон Калоджеро, нет. Мой племянник сошел с ума…

Князьям, на их счастье, покровительствует богиня Благовоспитанность: она нередко приходит на выручку леопардам, удерживая их от опрометчивых шагов. Правда, услуги ее обходятся недешево. Подобно тому как Афина Паллада пришла на помощь Одиссею, обуздав его несдержанность, так богиня Благовоспитанность предстала перед доном Фабрицио и остановила его на краю пропасти. Но в качестве платы за свое спасение ему в кои-то веки пришлось выкручиваться. Без малейшей запинки, с необыкновенной естественностью он закончил фразу:

– …сошел с ума от любви к вашей дочери, дон Калоджеро. Он написал мне об этом, письмо пришло вчера.

Мэр сохранял поразительное самообладание. Улыбнувшись, он принялся рассматривать ленту на собственной шляпе. Падре Пирроне изучал взглядом потолок, словно его пригласили проверить, в каком состоянии находятся перекрытия. Князь растерялся: дружное молчание иезуита и мэра лишало его даже минимального удовлетворения, на которое он мог бы рассчитывать, вырази они хоть как-то свое удивление. К счастью, дон Калоджеро нарушил молчание:

– Я знал об этом, ваше сиятельство, я знал. Люди видели, как они целовались во вторник, двадцать пятого сентября, накануне отъезда дона Танкреди. У вас в саду, около фонтана. Живые изгороди из лавровых кустов не так густы, как кажется. Я месяц ждал от вашего племянника соответствующего шага и уже готовился спросить ваше сиятельство о его намерениях.

Эти слова больно укололи дона Фабрицио. Его пронзила животная ревность, знакомая каждому мужчине, еще не чувствующему себя стариком: Танкреди насладился земляничным вкусом ее губ, ему же это не дано. К чувству ревности прибавилось чувство сословного унижения, связанное с тем, что из доброго вестника он превратился в обвиняемого. Осиным жалом обожгла горькая досада на себя, наивно верившего, будто все пляшут под его дудку, и вынужденного признать, что многое в действительности происходит помимо его воли.

– Дон Калоджеро, не будем подтасовывать карты. Не забывайте, что вы пришли сюда по моей просьбе. Я хотел сообщить вам, что получил вчера письмо от племянника. Он признается в любви к вашей дочери, в любви… – тут князь на мгновение запнулся, потому что нелегко порой бывает лгать под буравящим тебя взглядом, но именно таким взглядом смотрел на него мэр, – о силе которой я не догадывался, и в конце письма поручает мне просить у вас руки синьорины Анджелики.

Дон Калоджеро продолжал оставаться невозмутимым, тогда как падре Пирроне из специалиста по перекрытиям превратился в мусульманского святого – соединил руки в замок и крутил большими пальцами то в одну, то в другую сторону, демонстрируя фантазию истинного хореографа. Неизвестно, сколь долго продолжалось бы молчание, если бы князь не потерял терпение.

– Теперь, дон Калоджеро, настала моя очередь спросить: а каковы ваши намерения?

Мэр, не отрывавший глаз от оранжевой бахромы, которой было оторочено понизу кресло князя, прикрыл их рукой, а когда отнял руку, глаза уже были обращены на дона Фабрицио и смотрели простодушно-удивленно, словно он успел за секунду их подменить.

– Простите, князь! – По внезапному исчезновению из обращения к нему «вашего сиятельства» дон Фабрицио понял, что все в порядке. – Как видите, приятная неожиданность лишила меня дара речи. Но я современный отец и смогу дать вам окончательный ответ лишь после того, как поговорю с моим ангелом, с утешением моей жизни. Впрочем, я умею пользоваться священными правами отца и знаю, что происходит в сердце и в мыслях Анджелики, а потому могу сказать вам, что на любовь дона Танкреди, которая всем нам делает честь, моя дочь отвечает взаимностью.

У дона Фабрицио отлегло от души. Да, он проглотил унижение, и во рту было противно, как будто он проглотил жабу; прожеванные голова и кишки спускались по глотке, и оставалось разжевать лапки, но это уже пустяк в сравнении с остальным, главное сделано. Он почувствовал освобождение и одновременно прилив нежности к Танкреди: дон Фабрицио представил себе, как засияют прищуренные голубые глаза, читая благоприятный ответ, представил или, лучше сказать, вспомнил первые месяцы после женитьбы по любви, когда безумие и акробатические причуды страсти лощит и поощряет сонм ангелов, хотя и удивленных, но доброжелательных. Заглядывая в будущее, он видел, как раскроются при обеспеченной жизни таланты племянника, которому отсутствие денег подрезало бы крылья.

Он встал, подошел к не ожидавшему ничего подобного дону Калоджеро, поднял его с кресла и прижал к груди, так что ноги мэра повисли в воздухе. Эта сцена, произошедшая в глухой сицилийской провинции, стала своеобразным повторением одной японской гравюры: гигантский фиолетовый ирис с повисшей на нем большой щетинистой мухой.

«Это никуда не годится, – подумал князь, когда ноги дона Калоджеро коснулись пола. – Надо будет подарить ему пару английских бритв».

Падре Пирроне перестал крутить большими пальцами, встал и пожал князю руку:

– Я разделяю радость вашего сиятельства и молю Господа благословить этот брак.

Дону Калоджеро он не сказал ни слова – только дал пожать кончики своих пальцев. Затем постучал по стеклу висящего на стене барометра: давление падало, предвещая плохую погоду. Он вернулся в угол, сел и открыл молитвенник.

– Дон Калоджеро, – говорил между тем князь, – любовь этих двух молодых людей – единственная гарантия их будущего счастья, мы с вами это понимаем. Но нам, людям в возрасте, приходится заботиться и о многом другом. Нет смысла напоминать вам, насколько знатен род Фальконери, вы это и без меня знаете: Фальконери ступили на землю Сицилии вместе с Карлом Анжуйским, они процветали при арагонских и испанских королях, а также, если позволительно упоминать их в вашем присутствии, при Бурбонах, и я уверен, этот род будет процветать и при новой династии, при Божьей милостью королях с континента. Фальконери были пэрами королевства, испанскими грандами, рыцарями ордена Сант-Яго де Компостела. – У князя никогда нельзя было понять, иронизирует он или что-то путает. – Если они захотят, им достаточно будет только пальцем пошевелить, чтобы стать кавалерами Мальтийского ордена: на улице Кондотти[91] состряпают для них грамоты быстрее, чем булочки с изюмом, по крайней мере, так обстояло дело до сегодняшнего дня. – На этот низкий вымысел можно было не тратить времени, поскольку дон Калоджеро никогда не слышал ни о мальтийских рыцарях, ни об их ордене – ордене Святого Иоанна Иерусалимского. – Я уверен, – продолжал князь, – что своей редкой красотой ваша дочь еще больше украсит старинное родовое древо Фальконери и в добродетели не уступит праведным княгиням, последняя из которых, моя покойная сестра, непременно пошлет с небес свое благословение новобрачным. – Тут дон Фабрицио снова растрогался, вспомнив свою дорогую Джулию, несчастную мать Танкреди, страдавшую от безумных выходок мужа, в жертву которому она принесла жизнь. – Что до мальчика, вы его знаете, а если б не знали, я мог бы всецело поручиться за него. У него тонна достоинств, и не я один так считаю, не правда ли, падре Пирроне?

Иезуит до мозга костей, падре Пирроне, оторванный от своего молитвенника, внезапно оказался перед мучительной дилеммой. Он был духовником Танкреди и знал о его грехах больше других. Хотя они и могли уменьшить на несколько центнеров внушительный вес тех достоинств, о которых говорил дон Фабрицио, среди них не было ни одного по-настоящему тяжкого; впрочем, характер всех без исключения прегрешений Танкреди был таков, что, без сомнений, гарантировал в будущем супружескую неверность. Естественно, ни о чем подобном священник сказать не мог: мешали тайна исповеди и светские приличия. Падре Пирроне любил Танкреди и, хотя в глубине души не одобрял этого союза, никогда не позволил бы себе высказывания, которое если и не поставило бы под сомнение возможность самого брака, то затруднило бы путь к его заключению. На выручку иезуиту пришла осторожность, наиболее гибкая и податливая из главных человеческих добродетелей.

– Достоинства нашего дорогого Танкреди трудно переоценить, дон Калоджеро, и я не сомневаюсь, что благоволение Небес и земные добродетели синьорины Анджелики помогут ему стать образцовым супругом.

Рискованное при всей своей осторожности пророчество не вызвало возражений. Дожевывая последние хрящики жабы, вниманием мэра снова завладел дон Фабрицио:

– Однако если излишне рассказывать вам о древности рода Фальконери, то, к сожалению, равно излишне, поскольку для вас, дон Калоджеро, это не новость, говорить о том, что нынешнее материальное положение моего племянника не отвечает его великородному имени. Отец Танкреди, мой зять Фердинандо, не был, что называется, дальновидным родителем. Его привычка к барской роскоши и легкомыслие его управляющих обездолили моего дорогого племянника и питомца; крупные владения в окрестностях Маццары, фисташковая роща в Раванузе, тутовые плантации в Оливери, дворец в Палермо – все, все ушло. Вы ведь об этом знаете, дон Калоджеро.

Дон Калоджеро действительно об этом знал: то был самый памятный «отлет ласточек», воспоминание о котором, не став для сицилийской знати уроком, наводило на нее до сих пор ужас, а у всех Седара вызывало сытую отрыжку.

– За время опекунства, – продолжал князь, – мне удалось спасти лишь одну виллу, ту, что рядом с моей, да и то благодаря множеству юридических уловок и кое-каким жертвам, – впрочем, эти жертвы я перенес с радостью в память о моей покойной сестре Джулии и из любви к мальчику. Это очень красивая вилла: лестницу проектировал Марвулья[92], залы расписывал Серенарио[93], но в нынешнем своем состоянии она едва ли может служить даже хлевом для коз.

Последние косточки жабы оказались более отвратительными, чем можно было предположить, но в конце концов дон Фабрицио проглотил и их. Теперь оставалось прополоскать рот какими-нибудь вкусными словами, впрочем вполне искренними.

– Однако в конечном счете все эти беды и злоключения пошли Танкреди только на пользу. Уж мы-то с вами, дон Калоджеро, знаем, как это бывает: возможно, для того, чтобы вырасти таким благородным, тонким, обаятельным мальчиком, как он, и требовалось, чтобы его предки разбазарили полдюжины больших состояний. По крайней мере на Сицилии дело обстоит именно так: похоже, это закон природы, сходный с теми, от которых зависят землетрясения и засухи.

При виде лакея, входящего с двумя зажженными лампами, дон Фабрицио замолчал, и, пока тот снимал лампы с подноса, в кабинете царило грустное молчание. Дождавшись, когда за лакеем закроется дверь, он продолжил:

– Танкреди – незаурядный юноша, дон Калоджеро. Он благороден и обходителен, правда мало учился, но знает все, что подобает знать людям его круга: знает мужчин, женщин, умеет разобраться в ситуации, чувствует время. Он честолюбив, и у него есть для этого все основания. У него большое будущее, и ваша Анджелика, дон Калоджеро, не пожалеет, если согласится пройти нелегкий путь наверх рядом с ним. На него можно злиться, всякое случается, но главное, что с ним никогда не бывает скучно.

Сказать, что мэр смог оценить великосветские достоинства будущего зятя, на которые намекал князь, было бы преувеличением, но речь дона Фабрицио в целом подтвердила его собственное мнение о ловкости и беспринципности Танкреди, а в своем доме ему не хватало именно такого человека – ловкого и умеющего пользоваться моментом, только и всего. Себя он считал ничуть не хуже других, поэтому особой радости не выразил, когда заметил, что дочка неравнодушна к Танкреди.

– Знаю, князь, все я знаю, да только что из этого? – Мэр вдруг расчувствовался. – Главное – любовь! Любовь, князь, – это все, я по себе сужу. – Возможно, он действительно так считал, и тогда с ним нельзя было не согласиться. – Но я человек порядочный и тоже хочу выложить свои карты на стол. Я мог бы не говорить о приданом своей дочери. Она кровь от крови моей, плоть от плоти, мне некому, кроме нее, оставить то, что у меня есть, все мое – ее. Но нашим влюбленным лучше заранее знать, на что они могут рассчитывать с самого первого дня. Я собираюсь дать за дочерью землю в Сеттесоли, шестьсот сорок четыре сальмы, или, как теперь говорят, тысячу шестьсот восемьдесят гектаров. Они у меня все под пшеницей, которая любит, чтобы почва была рыхлая и хорошо сохраняла влагу. Еще сто восемьдесят сальм виноградников и оливковых рощ в Джибильдольче. Кроме того, в день бракосочетания я вручу мужу своей дочери двадцать полотняных мешочков с тысячей унций в каждом. Ну а сам по миру пойду, – весело добавил он, понимая, что никто ему не поверит. – Но дочка есть дочка, на эти деньги они смогут починить все на свете лестницы вашего… как его… Марфульи и заново разрисовать все потолки. Анджелика должна жить в хорошем доме.

Помноженная на невежество спесь так и лезла из него, из всех пор, но обещанные щедроты настолько поразили слушателей, что дону Фабрицио, дабы скрыть удивление, пришлось призвать на помощь все свое самообладание. Танкреди достанется больший куш, чем можно было предположить. Кичливость дона Калоджеро вызывала отвращение, но князя в очередной раз выручила, настроив на лирический лад, мысль о красоте Анджелики и об оправданном цинизме племянника. Что касается падре Пирроне, то в ответ на услышанное он прищелкнул языком и тут же, в попытке замаскировать скрипом стула и туфель выданное таким образом удивление, заерзал, судорожно перелистывая молитвенник, но ничего у него не получилось: стул под ним не заскрипел, как не заскрипели и башмаки.

Положение исправил осмелевший к концу разговора дон Калоджеро: он допустил непростительную оплошность, которая тотчас разрядила обстановку.

– Князь, – сказал он, – то, что я сейчас скажу, может, на вас и не произведет впечатления, ведь сами-то вы происходите аж от императора Тита и царицы Береники. Но Седара тоже благородные. До меня моим сородичам не везло, они бесславно похоронили себя в провинции, но у меня в столе лежат нужные бумаги, и придет день, когда вы узнаете, что ваш племянник женился на баронессе Седаре дель Бисквитто – этот титул пожаловал нам его величество Фердинанд Четвертый; в родословной книге города Мадзары мы есть. Чтобы все выправить, одной только ниточки недостает.

Сто лет назад эти «недостающие ниточки», эти «родословные книги», эти титулы, звучащие как пародия, играли большую роль в жизни многих сицилийцев, заставляя одних прыгать от счастья, других страдать от зависти. Однако это слишком важная тема, чтобы говорить о ней походя, поэтому здесь мы заметим только, что геральдическая эскапада дона Калоджеро доставила князю несравненное эстетическое наслаждение, и, оценив по достоинству его умение приспособиться к любым обстоятельствам, он вовремя подавил смешок, чтоб не умереть со смеху.

Дальше беседа растеклась на множество бессмысленных ручейков. Дон Фабрицио вспомнил о Тумео, запертом в темной ружейной комнате, и, в который раз проклиная провинциалов за их долгие визиты, погрузился в мрачное молчание, которое дон Калоджеро истолковал правильно и, пообещав принести завтра утром безусловное согласие Анджелики, откланялся. Князь проводил его через две гостиные и на прощание обнял. Мэр уже спустился по лестнице, а он все еще стоял величественно наверху, глядя, как уменьшается, удаляясь, этот сгусток хитрости, скверно сшитой одежды, золота и невежества, который вот-вот станет членом его семьи.

Со свечой в руке князь пошел освобождать Тумео из ружейной, где тот покорно сидел в темноте, пыхтя своей трубкой.

– Мне очень жаль, дон Чиччо, но поймите, я не мог поступить иначе.

– Понимаю, ваше сиятельство, понимаю. Надеюсь, все прошло хорошо?

– Отлично, лучше и быть не могло.

Тумео пробормотал поздравления, пристегнул поводок к ошейнику Терезины, которая спала, обессиленная охотой, поднял ягдташ.

– Захватите и моих бекасов, вы их заслужили. До свиданья, дорогой дон Чиччо, до скорой встречи. И простите меня.

На прощание князь хлопнул его по плечу, лишний раз подчеркнув этим чувствительным знаком примирения собственное могущество, и последний преданный дому Салина человек отправился в свое бедное жилище.

Когда князь вернулся в кабинет, падре Пирроне там уже не было: наверно, решил, что проще ускользнуть, чем обсуждать результаты переговоров, свидетелем которых он только что был. Тогда князь направился в комнату жены, чтобы рассказать ей о встрече с мэром. Звук его тяжелых быстрых шагов был слышен издалека. Он прошел через гостиную дочерей: Каролина и Катерина сматывали в клубок шерсть и при его появлении поднялись и улыбнулись; мадемуазель Домбрёй быстрым движением сняла очки и, отвечая на приветствие князя, сокрушенно покачала головой; Кончетта сидела к нему спиной и вышивала на пяльцах; она не слышала шагов отца (или сделала вид, что не слышала), поэтому и не повернулась в его сторону.

Часть четвертая

Ноябрь 1860

Благодаря участившимся по случаю предстоящей свадьбы встречам с Седарой, дон Фабрицио, к своему собственному удивлению, начал открывать в будущем родственнике черты, достойные восхищения. Постепенно он перестал обращать внимание на плохо выбритые щеки, плебейское произношение, нелепые наряды и неистребимый запах пота, зато увидел, каким редким умом наделен этот человек. Проблемы, которые самому князю казались неразрешимыми, дон Калоджеро решал в два счета; свободный от оков чести, приличий и просто хорошего воспитания, удерживающих многих людей от определенных поступков, мэр Доннафугаты шел по жизни напролом, точно слон по джунглям, который валит встающие на его пути деревья и топчет все живое, не чувствуя боли, не испытывая состраданья. Взращенный в ласковых, защищенных горами долинах, где веяли вежливые зефиры с их «будьте добры», «премного благодарен», «для меня это высокая честь», «вы очень любезны», князь, беседуя с доном Калоджеро, словно попадал на открытые всем ветрам равнины, и, хотя его сердцу по-прежнему были милы родные края, он не мог не восхищаться мощью горячих ветров, рождающих новую, незнакомую музыку в кронах вековых дубов и кедров Доннафугаты.

Сам не понимая почему, дон Фабрицио начал постепенно вводить дона Калоджеро в курс своих дел – сложных, запутанных и для него самого малопонятных не столько из-за неспособности понять, сколько из-за презрительного равнодушия к подобным вещам, вникать в которые он считал ниже своего достоинства, а по правде говоря, просто ленился, тем более что до сих пор ему удавалось с легкостью выходить из затруднительных положений, продавая время от времени по нескольку десятков из тысяч гектаров своей земли.

Советы, которые давал дон Калоджеро после предварительного обдумывания изложенных князем обстоятельств, всегда казались разумными и сулили результаты при условии применения жестких мер, однако в силу того, что добродушный дон Фабрицио пользовался этими советами с боязливой оглядкой, за ним с годами закрепилась слава прижимистого хозяина. Вовсе не заслуженная, она подрывала его авторитет в Доннафугате и Кверчете, но при этом никоим образом не препятствовала неудержимому распаду его состояния.

Несправедливо было бы умолчать о том, что ставшие почти регулярными встречи с князем оказали определенное влияние и на самого Седару. Прежде общаться с аристократами ему приходилось либо по делам (они продавали – он покупал), либо на торжественных приемах, куда его приглашали редко и после долгих колебаний. В обоих случаях представители данного сословия проявляли себя не с самой лучшей стороны. В результате подобного общения дон Калоджеро пришел к убеждению, что аристократ – это овца, безропотно позволяющая ему, Седаре, состригать с нее дорогостоящее руно и даже готовая дать его дочери свое имя, пользующееся необъяснимым уважением.

Но, познакомившись с Танкреди вскоре после высадки гарибальдийцев, он неожиданно для себя открыл, что молодой человек благородных кровей может быть не менее расчетливым и хладнокровным, чем он сам, способным выменять на свои обворожительные улыбки и высокие титулы женскую красоту и чужое состояние; при этом чисто седаровские методы он облекал в изящную форму и использовал с таким обаянием, которое самому Седаре и не снилось. Не отдавая себе в этом отчета, он даже на себе ощущал воздействие обаяния Танкреди, хотя объяснить, в чем оно заключается, он бы не смог. Когда он познакомился ближе с доном Фабрицио, то поначалу и в нем обнаружил вялость и неспособность к самозащите, свойственные, по его представлениям, всей овечьей породе аристократов, но князь при этом обладал еще и огромной притягательной силой – иного характера, чем у молодого Фальконери, но столь же неотразимой. Еще дон Калоджеро открыл, что энергия князя направлена не на конкретные цели, не на стремление отнять что-то у других, а внутрь себя самого, на поиски жизненных смыслов. Он был поражен этим, хотя отвлеченные устремления князя представлял себе весьма туманно и не мог облечь их в словесную форму, что пытаемся здесь сделать мы. Разгадывая секрет обаяния двух этих аристократов, дон Калоджеро подумал, что не последнюю роль тут играют хорошие манеры, и сделал вывод: чем человек воспитанней, тем он приятней, потому что своим безупречным поведением способен в конечном счете свести на нет проявления многих неблаговидных человеческих свойств и подать пример выгодного альтруизма (формула, в которой эффективность прилагательного позволяла ему примириться с бесполезностью существительного). Мало-помалу дон Калоджеро начинал осознавать, что званый обед совсем не обязательно должен сопровождаться жадным чавканьем за столом и посаженными на скатерть жирными пятнами, что разговор может и не походить на собачью свару; что уступка женщине – проявление силы, а не слабости, как он думал раньше; что от собеседника можно большего добиться, если вместо «ни черта ты не понимаешь» сказать «возможно, я неясно выразился»; и что, если умело пользоваться подобными приемами, от еды, женщин, доводов и собеседников проку будет куда больше.

Было бы опрометчиво утверждать, будто дон Калоджеро сразу же применил на практике обретенные знания, но он стал чаще бриться и реже возмущаться расходом мыла при стирке белья, тем дело, правда, и ограничилось; и все же именно с тех пор он и ему подобные начали постепенно меняться, освобождаться от дурных манер, чтобы через три поколения превратиться из расторопных мужланов в беспомощных аристократов.

Первое посещение Анджеликой семейства Салина в качестве невесты прошло безупречно, словно было тщательно отрепетировано. Девушка держалась настолько хорошо, что за каждым ее жестом, за каждым словом угадывалась рука режиссера. Но поскольку отсутствие в те времена быстрых средств связи вынуждало признать такое предположение несостоятельным, оставалось поверить в гипотезу, что Танкреди подготовил этот визит заблаговременно, еще до официального объявления о помолвке. Тем, кто держал князя Фальконери за человека предусмотрительного, такая гипотеза могла бы показаться смелой, но никак не абсурдной. Анджелика появилась в шесть часов вечера в бело-розовом платье. Шелковистые, заплетенные в косы черные волосы прикрывала летняя, не по сезону, соломенная шляпа с украшением в виде виноградных гроздьев и золотистых колосьев, скромно намекавших на виноградники Джибильдольче и хлебные поля Сеттесоли. Опередив отца, Анджелика легко взбежала по ступеням высокой лестницы и бросилась в объятья дона Фабрицио. Она запечатлела на его бакенбардах два поцелуя, которые тут же были ей возвращены с особым удовольствием, причем губы князя чуть дольше положенного задержались на молодых щечках, от которых исходил аромат гардении. Анджелика покраснела и отступила на полшага.

– Я счастлива, я так счастлива! – Она снова приблизилась и, поднявшись на цыпочки, выдохнула ему в ухо: – Дядище!

Этот порыв искренности и доверительной секретности был счастливой режиссерской находкой, сравнимой по своему эффекту разве что с детской коляской Эйзенштейна: он привел в восторг чистое сердце князя, теперь уже окончательно покоренное невестой племянника. Дон Калоджеро тем временем одолел лестницу и сообщил, как переживает жена, что не смогла прийти: вчера вечером она оступилась, у нее растяжение связок на левой ноге, очень болезненное.

– Представляете, князь, щиколотка у нее раздулась, как баклажан.

Дона Фабрицио развеселило столь изящное сравнение, и он выразил желание немедленно пойти и навестить супругу дона Калоджеро, уверенный, благодаря открытой ему доном Чиччо тайне, что проявленная им вежливость не будет иметь опасных для него последствий. Предложение смутило дона Калоджеро, и ему, чтобы удержать князя, пришлось наградить супругу дополнительным недомоганием, на этот раз мигренью, из-за которой бедняжке больно смотреть на свет и она вынуждена сидеть в темноте.

Князь подал руку Анджелике, и они, едва угадывая дорогу в тусклом свете масляных ламп, пошли через анфиладу сумрачных гостиных, в конце которых сияла огнями Леопольдова зала, где собралась в ожидании вся семья. Их торжественный путь из темноты к свету, к семейному очагу напоминал своей торжественностью церемонию посвящения в масонское братство.

Все столпились у дверей. Княгиня, сдавшаяся под гневным натиском мужа, который не просто отверг все ее возражения, но камня на камне от них не оставил, расцеловала свою будущую красавицу-племянницу и так крепко прижала к себе, что на коже девушки отпечатался контур фамильного рубинового ожерелья, надетого, несмотря на неурочный час, Марией-Стеллой по случаю столь счастливого события. Шестнадцатилетний Франческо Паоло, обрадовавшись, что ему выпала такая редкая удача, тоже поцеловал Анджелику под полным бессильной ревности взглядом отца. Особенно сердечно невесту встретила Кончетта: она была настолько растрогана, что не смогла сдержать слез; ее сестры, окружив Анджелику, выражали свою радость шумным весельем. Падре Пирроне не был бесчувствен к женским чарам, хотя, как человек благочестивый, предпочитал считать их неопровержимым доказательством милости Божьей, но все его обоснования растаяли в лучах сияющей грации (с маленькой буквы).

– Veni, sponsa de Libano…[94] – пробормотал он, с трудом удерживаясь, чтобы не процитировать другие, более пылкие библейские строки.

Мадемуазель Домбрёй плакала от полноты чувств, как и положено гувернанткам, и, сжимая своими не знавшими нежных прикосновений руками цветущие плечи девушки, приговаривала:

– Angelicà, Angelicà, pensons à la joie de Tancrède[95].

И только Бендико, обычно доброжелательный, почему-то глухо рычал, а возмущенный этим Франческо Паоло, у которого еще горели губы от поцелуя, изо всех сил пытался его урезонить.

На венецианской люстре с сорока восьмью подсвечниками зажгли двадцать четыре белоснежные свечи, и каждая из них напоминала девственницу, сгорающую от любви; свесившись вниз на изогнутых стеклянных стеблях, цветы восхищались той, что вошла в зал, и улыбались ей ломкой мерцающей улыбкой. Горел большой камин (его зажгли скорее для парадности: в зале и так было тепло), пламенные отсветы плясали на полу, озаряли неравномерными вспышками потускневшую мебельную позолоту. Это и вправду был настоящий домашний очаг, символ семьи: раскаленные головешки намекали на жгучие желания, тлеющие угли – на удовлетворенную страсть.

Княгиня, обладавшая замечательной способностью подводить все чувства под общий знаменатель, рассказала о самых выдающихся случаях из детства Танкреди, причем с таким восторгом, что можно было и в самом деле поверить, будто Анджелике несказанно повезло с женихом, поскольку в шесть лет он уже был таким сознательным, что позволял без лишних уговоров ставить себе клизму, а в двенадцать – таким бесстрашным, что осмелился стащить горсть черешен. Рассказ о безрассудной разбойничьей выходке кузена вызвал у Кончетты смех.

– От этого порока Танкреди так и не избавился, – сказала она. – Помнишь, папа, как два месяца назад он обобрал все персики, а ведь ты так ими гордился! – И лицо ее вдруг стало мрачным и строгим, словно она представляла интересы всех обворованных владельцев фруктовых садов.

Но тут вступивший в разговор дон Фабрицио переключил внимание на другое: он заговорил о Танкреди сегодняшнем, живом и сообразительном, способном совершать поступки, которые всегда восхищают тех, кто его любит, и раздражают его недоброжелателей. Он рассказал, как однажды в Неаполе Танкреди был представлен герцогине, какой – не важно, и та воспылала к нему страстью и хотела видеть его в своем доме утром, днем и вечером, в гостиной или в постели, значения не имеет, потому что, как она утверждала, никто не умел рассказывать les petits riens[96] так, как он. И хотя дон Фабрицио поспешил уточнить, что Танкреди в то время было еще неполных шестнадцать, а герцогине далеко за пятьдесят, глаза Анджелики вспыхнули, ибо о палермских юношах она была наслышана, а неаполитанских герцогинь помогло нарисовать воображение.

Это еще не дает оснований сделать вывод, что Анджелика любила Танкреди; слишком самоуверенная и амбициозная, она не была способна на самозабвение, пусть и временное, без которого любви быть не может. Кроме того, небогатый любовный и жизненный опыт юной девушки не позволял ей по-настоящему оценить достоинства жениха, которые были завуалированы и скорее угадывались, чем проявлялись. Но, не любя, она была тогда влюблена в него, хотя это совсем не одно и то же; голубые глаза, чуть насмешливая нежность, шутливые нотки, которые неожиданно сменялись серьезным тоном, – при одном воспоминании об этом ее охватывало сильное волнение, и она все время желала только одного – чтобы его руки гладили и ласкали ее; если бы это уже произошло, она смогла бы их забыть и заменить другими руками, как в дальнейшем и случится, но пока она мечтала о его объятьях, и ничьих других. Поэтому намек на возможную связь с другой женщиной (в действительности беспочвенный) так болезненно обжег ее, вызвав в ней самую нелепую из всех видов ревности – ревность к прошлому. Правда, взвесив все чувственные и не только чувственные удовольствия, ожидавшие ее в браке с Танкреди, она успокоилась.

Дон Фабрицио между тем продолжал превозносить племянника, не уступая в красноречии самому Мирабо[97]:

– Он рано заявил о себе, и заявил хорошо. У него большое будущее.

Анджелика согласно кивнула, хотя политические перспективы Танкреди ее не интересовали. Она была одной из тех многих девушек, которым кажется, что общественные события происходят в ином, отдельном от них мире; она и представить себе не могла, что речь Кавура[98] по прошествии времени и по странному стечению каких-то незначительных обстоятельств сможет повлиять на ее жизнь, изменить ее. «С голоду не помрем, и слава богу, – подумала она, – какое там еще большое будущее». Наивность молодости! В дальнейшем она переменит свои взгляды, превратившись с годами в одну из самых язвительных политических пророчиц палаты депутатов и Конституционного суда.

– Вы даже еще и не знаете, Анджелика, – продолжал князь, – до чего же он бывает забавен! Все-то он понимает, во всем способен углядеть что-то необычное. Рядом с ним, особенно когда он в настроении, на жизнь смотришь веселее, а подчас и серьезнее, чем обычно.

То, что Танкреди может быть забавным, Анджелика знала; на то, что он способен открывать новые миры, она не только надеялась, но имела все основания рассчитывать, особенно после знаменательного дня в конце прошлого месяца, когда ее единственный официально зафиксированный поцелуй с Танкреди (но не единственный в жизни) показался ей нежней и вкусней ее первого опыта – поцелуя, которым больше года назад ее наградил мальчишка-садовник в Поджо-а-Кайяно. Душевным качествам, как и уму своего жениха, Анджелика придавала не так много значения, как его милый дядя, действительно милый, хотя и слишком уж «мудреный». С Танкреди она связывала возможность занять достойное место в высшем сицилийском обществе, которое представлялось ей сказочно прекрасным, хотя в действительности таким совсем не было, и мечтала о том, как горячо они будут обниматься. Если Танкреди еще и умный, тем лучше, хотя ей это все равно. Главное – чтобы жизнь была веселой. Сейчас же ей хотелось, чтобы он, не важно, умный или глупый, был здесь и пощекотал бы ей затылок между кос, как обычно делал.

– Господи, как бы я хотела, чтобы он сейчас был здесь, с нами! – не сдержалась она.

Это восклицание, об истинной причине которого никто не догадался, растрогало всех своей неподдельной искренностью и завершило первый и очень удачный визит Анджелики. Вскоре они с отцом откланялись. Идущий впереди провожатый с фонарем, в колеблющемся свете которого пламенели красные опавшие листья платанов, проводил гостей до дверей их дома, вход куда Пеппе Дерьму преградил заряд дроби, разворотивший ему почки.

Когда спокойствие вновь вернулось к дону Фабрицио, он возобновил уже ставшие обычаем семейные чтения. Осенью после вечерней молитвы было уже темно, поэтому в ожидании ужина семья вместо прогулки собиралась у камина, и князь, исполненный достоинства и благодушия, читал вслух какой-нибудь современный роман.

Это были годы, когда чтение романов содействовало формированию литературных мифов, еще и по сей день господствующих над европейскими умами. Но Сицилия, отчасти из-за своей традиционной невосприимчивости к новому, отчасти из-за полного незнания иностранных языков, отчасти, и об этом тоже следует сказать, из-за давящей бурбонской цензуры, которая ставила заслоны на таможнях, понятия не имела о существовании Диккенса, Элиота, Жорж Санд, Флобера и даже Дюма. Несколько книжек Бальзака, правда, попали обходными путями в руки дона Фабрицио, который, прочтя их без всякого удовольствия, от них избавился, взяв на себя роль домашнего цензора. Книги он передал одному приятелю, которого недолюбливал, сказав, что они плод сильного, это бесспорно, но экстравагантного и одержимого ума (тогда еще слово «маниакальный» не было в ходу). Как видно, суждение это было скоропалительным, однако не лишенным остроумия. Уровень литературы, отбираемой для чтения, был довольно низкий, поскольку князь не мог не учитывать стыдливость своих невинных дочерей и религиозных чувств княгини, да и сам он из чувства приличия не мог допустить, чтобы всякие «пакости» оскверняли слух его близких.

Пребывание в Доннафугате подходило к концу, и в тот вечер – кажется, это было десятое ноября – лило как из ведра; слышались далекие раскаты грома, беснующийся мистраль бил дождем в окна; время от времени капли воды, легко находившей дорогу в примитивный сицилийский дымоход, лопались с шипеньем в огне камина, разбрызгивая черные точки по оливковым дровам. Подходило к концу и чтение «Анджолы Марии»[99] – оставалось всего несколько страниц. Описание скитаний несчастной девушки по ледяной зимней Ломбардии заставляло цепенеть сердца сицилийских барышень, сидящих в уютных креслах. Вдруг послышался громкий шум в соседней комнате, и, задыхаясь, вбежал лакей по имени Мими.

– Ваше сиятельство! – закричал он, забыв обо всех правилах этикета. – Ваше сиятельство, молодой синьорино Танкреди приехал, он во дворе, багаж выгружает! Матерь Божья, святая Мадонна, приехать в такую погоду! – И тут же убежал.

Новость застигла Кончетту, когда ее мысли были далеко, и она воскликнула:

– Милый!

Но звук собственного голоса вернул ее к безутешной действительности, и, как легко догадаться, столь внезапное возвращение от горячих тайных мечтаний к холодному настоящему вызвало у нее боль; к счастью, крик ее души потонул в общем радостном шуме.

Вслед за широко шагавшим доном Фабрицио все поспешили через темные гостиные к лестнице. В распахнутую настежь входную дверь врывался ветер, обдавая холодом портреты на стенах, наполняя дом сыростью и запахами земли. Деревья в саду на фоне озаряемого молниями неба качались и трещали, точно рвущийся шелк. Дон Фабрицио был уже почти в дверях, когда с последней ступени темного крыльца ему навстречу шагнула неуклюжая бесформенная фигура в широком плаще пьемонтского кавалериста, который, впитав в себя не меньше пятидесяти литров воды, из голубого превратился в черный. Свет фонаря осветил лицо – лицо Танкреди.

– Осторожно, дядище, не подходи ко мне, я мокрый, хоть отжимай!

Переступив порог, Танкреди расстегнул застежку у ворота, и плащ тяжело шлепнулся на пол. От Танкреди пахло псиной, он три дня не снимал сапог, но для дона Фабрицио, который обнимал его в эту минуту, он был дороже родных сыновей, для Марии-Стеллы – милым племянником, несправедливо обвиненным ею в расчетливости, для падре Пирроне – овечкой, которой случалось заблудиться, но которую неизменно удавалось найти, а для Кончетты – дорогим ей призраком потерянной любви. Даже мадемуазель Домбрёй прижала его, бедняжка, к своим не познавшим ласки губам и воскликнула:

– Tancrède, Tancrède, pensons à la joie d’Angelicà![100] (Ее сердце, за неимением собственных радостей, трепетало от чужого счастья.)

И Бендико обрадовался приезду друга – единственного, кто, играя с ним, умел дуть ему в морду через сложенные трубочкой пальцы; правда, радость он выражал по-собачьи: носился кругами по залу, не приближаясь к предмету своего обожания.

Это был поистине трогательный, хотя и несколько затянувшийся момент: все столпились, радуясь возвращению дорогого им молодого человека, и он сам светился от радости, которую дополняло и то, что вместе с любовью он обретал теперь уверенность в завтрашнем дне. Когда эмоции немного утихли, дон Фабрицио заметил в дверях еще двоих мужчин – таких же мокрых и таких же довольных. Танкреди, проследив за взглядом князя, рассмеялся.

– Простите меня, я от радости совсем голову потерял. Тетя, – обратился он к княгине, – позвольте представить вам моего дорогого друга графа Карло Кавриаги. Впрочем, вы уже с ним знакомы, он много раз бывал на вилле, когда служил под началом генерала Гарибальди. А это, – и он указал на второго, – улан Морони, мой денщик.

Солдат с туповатой улыбкой на честном лице застыл по стойке смирно, с его суконной шинели ручьем стекала вода. Юный граф, в отличие от денщика, сделал шаг вперед, сорвал с головы намокшую и потерявшую форму шапку, поцеловал руку княгине, улыбнулся девушкам, ослепив их своими золотистыми усиками и грассирующим «р».

– А мне говорили, что здесь никогда не бывает дождей! Боже мой, вот уже два дня на нас льет не переставая, это же самый настоящий потоп! – воскликнул он со смехом, а затем обратился к Танкреди: – Послушай, Фальконери, так где же она, синьорина Анджелика? Ты притащил меня из Неаполя, чтобы ее показать. Я вижу здесь много красавиц, но ее нет. – И, повернувшись к дону Фабрицио, продолжал: – Знаете, князь, его послушать, так это настоящая царица Савская – formosissima et nigerrima[101]. Пойдем же скорей, засвидетельствуем ей свое почтение! Пошевеливайся, болван! – Последнее относилось уже к Танкреди.

Кавриаги выразился именно так, и жаргон офицерской казармы, прозвучавший в полутемной прихожей с двойным рядом предков в рыцарских доспехах, всех позабавил. Но если дон Фабрицио и Танкреди знали дона Калоджеро, знали о чудовищно запущенном доме этого богача, о его «дремучей красавице-жене», то наивная Ломбардия о таких обстоятельствах понятия не имела, и князю пришлось спасать положение.

– Погодите, граф, вы полагали, что на Сицилии не бывает дождей, и попали под проливной дождь. Я не хотел бы, чтобы вы, думая, что у нас не бывает воспаления легких, слегли в постель с температурой сорок. Мими, – обратился он к слуге, – скажи, чтобы зажгли камины в комнате синьорино Танкреди и в зеленой гостевой. Пусть приготовят маленькую комнату рядом для солдата. А вы, граф, отправляйтесь хорошенько просушиться и переодеться. Я распоряжусь, чтобы вам подали пунш с печеньем. Ужин через два часа, ровно в восемь.

Кавриаги слишком много месяцев провел на военной службе, чтобы не подчиниться властному распоряжению князя. Он поклонился и беспрекословно последовал за слугой. Морони потащил следом дорожные армейские сундуки и сабли в зеленых фланелевых футлярах.

Танкреди тем временем писал: «Моя дорогая Анджелика! Я приехал – приехал ради тебя. Влюблен по уши, промок до нитки, устал как собака, проголодался как волк. Едва только приведу себя в порядок, дабы не оскорбить своим видом прекраснейшую из прекрасных, сразу же поспешу к тебе. Это будет через два часа. Твоим дражайшим родителям – мое почтение, тебе – ничего (пока)».

Текст был представлен на одобрение князя, и тот, всегда восторгавшийся эпистолярным стилем племянника, с улыбкой его одобрил. Записку тотчас же отправили в дом напротив.

Все были в таком приподнятом настроении, что молодым людям хватило и четверти часа, чтобы умыться, переодеться и присоединиться к остальным в Леопольдовой зале. Сидя у камина, они пили чай и коньяк, красуясь перед собравшимися. В те времена сицилийская аристократия не соприкасалась с миром военных. В палермских гостиных нельзя было встретить бурбонских офицеров, а гарибальдийцы, которых иной раз туда заносило, воспринимались скорее как ряженые, а не как настоящие военные. Поэтому барышни Салина с интересом рассматривали офицерскую форму молодых людей. Оба были в двубортных мундирах, только Танкреди с серебряными пуговицами улана, а Карло – с золотыми берсальера. Высокие стоячие воротники из черного бархата были оторочены оранжевым кантом у первого и пунцовым – у второго. К теплу камина тянулись две пары ног в голубых и черных панталонах. Серебряные и золотые шевроны на обшлагах рукавов меняли свой узор при движениях рук, завораживая девушек, привыкших к строгим рединготам и траурным фракам. Душещипательный роман провалился за кресло.

Дон Фабрицио еще помнил обоих красными, как вареные раки, и весьма неопрятными.

– А что, – спросил он недоуменно, – разве гарибальдийцы больше не носят красных рубах?

Оба подскочили, будто от укуса змеи.

– При чем здесь гарибальдийцы, дядище? Да, когда-то мы были гарибальдийцами, но хорошенького понемножку. Теперь Кавриаги и я – офицеры регулярной армии его величества короля Сардинии, это пока, а очень скоро и всей Италии. Когда войско Гарибальди распустили, можно было выбирать: или разойтись по домам, или остаться в королевской армии. Мы, как и многие, сочли за благо вступить в настоящую армию. С теми нам уже было не по пути, верно, Кавриаги?

– Бог мой, что это был за сброд! – Кавриаги по-детски сморщился от отвращения. – Они только и умели, что кулаками махать да из ружей палить, больше ничего. Теперь мы среди достойных людей, настоящие офицеры, одним словом.

– Знаешь, дядище, нас понизили в чине, не приняли всерьез наш военный опыт. Я из капитана снова стал поручиком, видишь? – И он показал на свои нашивки. – А он из поручика – подпоручиком. Но это все равно как если бы нас повысили. В этой форме мы вызываем куда больше уважения, чем в прежней…

– Я готов это подтвердить, – перебил его Кавриаги. – Люди больше не боятся, что мы станем воровать у них кур. Вы бы видели, как нас встречали на почтовых станциях, когда мы ехали сюда из Палермо! Стоило только сказать: мы офицеры его величества, везем срочный приказ – как лошади появлялись, точно по волшебству. А у нас вместо приказа запечатанный пакет со счетами из неаполитанской гостиницы!

Когда военная тема была исчерпана, разговор стал затухать. Кончетта и Кавриаги сели вместе чуть поодаль, и граф преподнес девушке подарок, привезенный из Неаполя, – «Стихотворения» Алеардо Алеарди в специально заказанном им великолепном переплете. На темно-голубой коже красовались княжеская корона и инициалы Кончетты – К. К. С., а ниже большими готическими буквами было написано: «Той, что глуха». Кончетта весело рассмеялась:

– Почему же глуха, граф? Кончетта Корбера ди Салина отлично слышит.

Лицо графа выражало пылкую юношескую страсть.

– Да, вы глухи – глухи к моим вздохам, к моим страданьям, и слепы тоже, потому что не видите, о чем молят вас мои глаза. Знаете, как я настрадался в Палермо, когда вы уезжали сюда? Все смотрел вслед вашей карете, все ждал, но вы мне даже не кивнули, даже не махнули рукой. Разве не справедливо назвать вас после этого глухой? Я даже хотел написать: «Той, что жестокосердна».

Кончетта своей сдержанностью охладила высокопарное изъявление чувств:

– Вы слишком утомились за долгое путешествие, у вас разгулялись нервы. Успокойтесь и прочтите мне лучше какое-нибудь красивое стихотворение.

Пока берсальер грустным голосом и с полными трагизма паузами читал лирические стихи, улан у камина достал из кармана атласный футлярчик нежно-голубого цвета:

– Вот, дядище, кольцо, которое я подарю Анджелике, вернее, ты подаришь Анджелике моими руками.

Он нажал пружинку и показал кольцо – очень темный плоский сапфир восьмигранной формы в оправе из мелких чистейших бриллиантов. Выглядел подарок, правда, несколько мрачновато, зато вполне отвечал духу смутного времени. И безусловно, стоил тех трехсот унций, что отослал племяннику дон Фабрицио. На самом деле Танкреди он обошелся гораздо дешевле. В те неспокойные месяцы, когда хозяева убегали, оставляя свои дома, было много воровства, и в Неаполе можно было недорого купить прекрасные украшения. Оставшихся денег еще хватило на брошь, преподнесенную на память балерине Шварцвальд. Кончетте и Кавриаги тоже предложили полюбоваться кольцом, но они не проявили интереса: Кавриаги его уже видел, а Кончетта предпочла отложить это удовольствие на потом. Кольцо передавали из рук в руки, рассматривали, хвалили, восхищались хорошим вкусом Танкреди.

– А подойдет ли оно? – спросил дон Фабрицио. – Надо отправить его в Джирдженти, чтобы подогнали по размеру.

Глаза Танкреди сверкнули хитрым огоньком.

– Не беспокойся, дядище, кольцо в самый раз, я заранее снял мерку.

Предусмотрительность Танкреди поразила дона Фабрицио, впрочем он всегда знал: его племянник – настоящий талант.

Футлярчик, сделав круг по рукам, вернулся к Танкреди, и в эту минуту за дверью послышалось тихое «Можно?».

Это была Анджелика. В волнении и спешке она не нашла под рукой ничего, что укрыло бы ее от проливного дождя, кроме огромной грубой темно-синей накидки, какие носят крестьяне. Складки тяжелой негнущейся ткани не могли скрыть стройности ее фигуры, из-под намокшего капюшона смотрели зеленые глаза – тревожные, смущенные, страстные.

Танкреди ошеломила красота Анджелики, засиявшая еще ярче в неуклюжей крестьянской одежде; он бросился к девушке и, не говоря ни слова, прижался губами к ее губам. Футлярчик в его правой руке щекотал ей затылок. Потом он вынул кольцо, уронив футляр на пол, и надел его на ее безымянный палец.

– Это тебе, моя красавица, от твоего Танкреди. И скажи спасибо дяде. – Чувство юмора еще не покинуло его окончательно.

Он снова обнял ее. Оба затрепетали от охватившего их желания. Гостиная вместе с теми, кто в ней находился, начала уплывать от них. Целуя Анджелику, Танкреди почти поверил, что вновь овладевает Сицилией, прекрасной и изменчивой, покорной Фальконери много веков; выскользнув было из рук, она теперь возвращалась к нему уже навсегда, чтобы одарить любовным блаженством и осыпать золотым зерном.

В связи с приездом дорогих гостей отъезд в Палермо был отложен. Начались две волшебные недели. Ненастье, сопутствовавшее молодым офицерам в их путешествии, прекратилось, завершив полосу дождей и ураганов, после чего наступило бабье лето – для Сицилии пора любви. Это сияющее небесной голубизной короткое затишье между одним суровым временем года и другим томит и развращает чувства; его изнеживающее тепло оголяет тайные желания. Здесь, во дворце, о голой эротике говорить было бы неуместно, скорее речь могла идти о чем-то похожем на чувственную экзальтацию, проявлявшуюся тем острее, чем сильнее она сдерживалась. Восемьдесят лет назад дворец Салина был приютом тех темных удовольствий, к которым благоволил агонизирующий восемнадцатый век, но строгое правление княгини Каролины, новые идеалы Реставрации, здоровая чувственность нынешнего хозяина, дона Фабрицио, придали забвению извращенные причуды прошлого. Бесенята в напудренных париках обратились в бегство; они, конечно, не покинули пределов дворца, а всего лишь погрузились в спячку, зарылись в пыль где-то на чердаке. Появление прекрасной Анджелики, как мы помним, едва их не оживило, но только приезд двух влюбленных юношей окончательно пробудил спящие инстинкты. Они покинули свое укрытие и расползлись по дворцу, как муравьи, разбуженные солнцем, – еще безвредные, но уже жизнеспособные. В самом дворцовом декоре стиля рококо с его капризной игривостью угадывались изгибы охваченных желанием тел и тянущиеся к ласкам груди, а дверные шорохи напоминали шуршанье раздвигаемого альковного полога.

Кавриаги был влюблен в Кончетту, но, будучи еще очень юным, причем не только по возрасту, но, в отличие от Танкреди, и по своему развитию, он представлял любовь в созвучных Прати[102] и Алеарди романтических образах, мечтал о похищении любимой при луне, не рискуя даже помыслить, что должно было бы по логике вещей за этим последовать. Впрочем, и сама Кончетта своей «глухотой» убивала такие мысли в зародыше. Кто знает, возможно, уединившись в зеленой комнате, он предавался и более земным желаниям, однако в любовной постановке той доннафугатской осени ему выпало лишь разрисовывать облаками и туманными горизонтами задник, а не выстраивать архитектонику спектакля. Что касается сестер Каролины и Катерины, им тоже достались партии в звучавшей тогда во всех уголках дворца симфонии желаний, куда вплетались и журчащие струи фонтанов, и ржанье возбужденных жеребцов в конюшне, и безостановочное выдалбливание древоточцами брачных гнезд в старой мебели. Ни одна из этих хорошеньких и очень молоденьких девушек еще не была влюблена, но токи, пронзающие других, задевали и их, вовлекая в поток любовного томленья. Часто отвергнутый Кончеттой поцелуй Кавриаги или жадные объятья Танкреди, из которых старалась вырваться Анджелика, отзывались трепетом в их невинных телах, и у них перехватывало дыхание и влажнел сокровенный пушок от просыпающегося желания. В этот бурный водоворот оказалась втянутой даже несчастная мадемуазель Домбрёй; вынужденная исполнять роль громоотвода, она разделила жребий психиатров, которые от общения с безумными пациентами и сами впадают в безумие. Когда после трудного, проведенного в неусыпных заботах о соблюдении морали дня она ложилась в свою одинокую постель, то руки ее тянулись к увядшим грудям, а губы шептали: «Танкреди… Карло… Фабрицио…»

Источником этой сенсуальной энергии, естественно, была пара Танкреди – Анджелика. Объявленная, хотя и еще не близкая свадьба набрасывала покров дозволенности на сжигающие их желания. В силу сословных различий дон Калоджеро полагал, что у аристократов считается вполне естественным, когда жених с невестой надолго уединяются, а княгиня Мария-Стелла думала, что частые визиты Анджелики и определенная вольность ее поведения в порядке вещей у людей вроде Седары, – своим дочерям она такого бы ни за что не позволила. Из-за подобного недопонимания визиты Анджелики становились более длительными, и дело кончилось тем, что она начала проводить во дворце все время. Для приличия она приходила в сопровождении отца, который тут же отправлялся в мэрию, где распутывал (а то и сам плел) тайные козни, или служанки, устраивавшейся в укромном уголке с чашкой кофе, к досаде опасавшихся ее дурного глаза слуг.

Танкреди хотелось показать Анджелике весь дворец, провести ее по всем закоулкам этого запутанного здания; они осматривали старые и новые гостевые комнаты, приемные апартаменты, кухню, часовню, театр, картинные залы, конюшни, пропахшую кожей каретную, душные оранжереи, переходы, коридоры, лестницы, террасы, галереи и добирались наконец до заброшенных, много десятилетий необитаемых помещений, похожих на таинственный лабиринт. Танкреди и не догадывался (а может быть, напротив, отлично знал), что завлекает Анджелику в самый центр чувственного циклона; что же до Анджелики, она в то время хотела того же, чего хотел Танкреди. Путешествия по нескончаемому дворцу длились часами, и им, как настоящим первопроходцам, открывалась терра инкогнита. В самом деле, во многие из затерянных в глубинах замка помещения никогда не ступала нога даже самого дона Фабрицио, впрочем именно это обстоятельство вызывало у князя чувство определенного удовлетворения и позволяло утверждать, что дворец, который изучен вдоль и поперек, недостоин того, чтобы в нем жить. Путь на Киферу к покровительнице влюбленных Афродите лежал через комнаты, погруженные во мрак и залитые светом, скромные и роскошно украшенные, голые и заставленные разностильной мебелью. Перед отплытием вместе с ними на корабль ступали мадемуазель Домбрёй или Кавриаги – поодиночке или вместе (падре Пирроне со свойственной иезуитам прозорливостью в плавании не участвовал), так что внешние приличия всегда соблюдались. Позже ускользнуть от попутчиков не составляло труда: достаточно было свернуть в какой-нибудь коридор (по этим извилистым, узким коридорам с решетками на окнах нельзя было пройти без страха), выйти из него на балкон, с балкона подняться по опасной лесенке – и молодые люди оказывались вне досягаемости, вне видимости и слышимости, одни, будто на необитаемом острове. Лишь какой-нибудь выцветший пастельный портрет смотрел на них со стены подслеповатым (по вине неумелого художника) взглядом да пастушка с облупившегося потолка посылала им свое ободрение. Кавриаги недолго составлял им компанию: он быстро утомлялся, и стоило ему попасть в знакомую комнату или обнаружить ведущую в сад лестницу, он старался улизнуть, чтобы оказать услугу товарищу и получить возможность повздыхать возле холодной как лед Кончетты. Гувернантка была выносливей, но и ей не удавалось продержаться до конца: в какой-то момент голоса молодых людей начинали звучать все дальше, она кричала: «Tancrède, Angelicà, où êtes-vous?»[103] Но зов ее оставался без ответа. Они бродили в тишине и, вздрогнув от мышиной беготни над потолком или от шелеста сброшенного на пол ветром письма столетней давности, прижимались друг к другу в сладостном испуге. Лукавый Эрос сопровождал их повсюду, вовлекая в опасную чарующую игру. Оба были очень молоды, поэтому отдавались игре с радостной детской непосредственностью; им доставляло удовольствие прятаться и находить друг друга, убегать и догонять. Но едва они оказывались близко, их обостренная чувственность требовала выхода, и тогда их руки переплетались и нежное нерешительное касание пальцев кружило им головы, рисуя в воображении более смелые ласки.

Один раз Анджелика притаилась за прислоненной к стене огромной картиной, спрятав на несколько мгновений за «Артуро Корберой при осаде Антиохии» пугающие ее самое желания; когда же Танкреди обнаружил ее, всю в пыли и паутине, и прижал к себе, прошла целая вечность, прежде чем она сказала: «Нет, Танкреди, нет!», прозвучавшее скорее как призыв, поскольку юноша не делал ничего предосудительного, а лишь пристально смотрел своими голубыми глазами в ее ярко-зеленые глаза. Другой раз солнечным и холодным утром она дрожала от холода в летнем платье, и он, чтобы согреть ее, прижал к себе на диване с рваной обивкой. Ее взволнованное дыхание щекотало спадавшие ему на лоб волосы, и оба испытали минуты мучительного восторга, когда желания вызывают боль, а их усмирение – сладостное чувство блаженства.

В заброшенных апартаментах комнаты были безлики и безымянны, и по примеру открывателей Нового Света они присваивали им названия по собственному усмотрению. Так, просторную спальню с альковом, в котором сквозь балдахин, украшенный облетевшими страусиными перьями, проступали призрачные контуры кровати, они окрестили «камерой пыток», ветхую, рассыпающуюся деревянную лесенку Танкреди назвал «лестницей благополучного приземления». Случалось, они и сами не знали, где находятся: из-за беспорядочного кружения, игры в прятки и догонялки, внезапных остановок с прижиманием друг к другу и невнятными словами они теряли ориентацию, и им приходилось выглядывать из незастекленных окон во двор, чтобы определить, в каком крыле дворца они находятся. Иногда, правда, это не помогало, потому что окно выходило не в центральный двор с перспективой сада, а в один из маленьких внутренних, совершенно им незнакомых двориков, единственной приметой которых могла быть дохлая кошка или кучка выброшенных или вытошненных кем-то макарон с томатным соусом, да еще из окна напротив на них смотрели глаза старой горничной, проводившей на покое остаток дней. Как-то во второй половине дня они нашли в огромном треногом шкафу carillons – четыре музыкальные шкатулки, которыми увлекались в жеманном восемнадцатом веке. Три из них, покрытые пылью и паутиной, остались немы, но четвертая, более новая, в плотно закрытом ящике из темного дерева, вдруг ожила: ее медный, утыканный иголками валик стал поворачиваться, задевая стальные язычки, и тишину комнаты наполнили хрупкие серебристо-пронзительные ноты знаменитого «Венецианского карнавала». Губы влюбленных подчинились этим разочарованным звукам, и, когда их объятья разомкнулись, они с удивлением обнаружили, что музыка давно кончилась и уже не она аккомпанировала их поцелуям, а они в своих ласках пытались удержать ее призрачный след.

Однажды их поджидал сюрприз совсем иного рода: в старых гостевых покоях они заметили за шкафом потайную дверь; столетний замок легко поддался их пальцам, возбужденно вздрагивающим от соприкосновений и совершаемых усилий, и за дверью открылась узкая лестница из розового мрамора, которая, мягко закругляясь, вела наверх и упиралась в другую, открытую дверь с ободранной стеганой обивкой. За этой второй дверью находилось странное затейливое помещение, состоящее из среднего размера гостиной и шести выходивших в нее маленьких комнат. Полы из белоснежного мрамора в каждой комнате, включая гостиную, имели уклон к желобу вдоль стены. Низкие потолки украшали цветные фрески, отсыревшие настолько, что на них, к счастью, ничего нельзя было разобрать[104]; большие потускневшие зеркала, одно из которых было расколото чьим-то ударом почти посередине, закрывали почему-то только нижние части стен и соседствовали с витиеватыми светильниками восемнадцатого века. Окна смотрели в глухой, похожий на колодец двор, куда не проникал солнечный свет и не выходили другие окна. В каждой комнате, даже в гостиной, стояли широкие, слишком широкие диваны с зацепившимися за оголенные гвозди лоскутами отодранной шелковой обивки и пятнами на подлокотниках; изящные мраморные камины украшала тонкая резьба, изображающая сцены истязаний и обнаженные тела в исступленных позах, частично изуродованные яростными ударами молотка. Темные пятна проступающей сырости на уровне человеческого роста растекались по стенам странными густыми разводами. Встревоженный Танкреди не захотел, чтобы Анджелика открывала стенной шкаф в гостиной, и открыл его сам. Шкаф оказался очень глубоким и хранил удивительные вещи – мотки тонких шелковых шнуров, пузырьки с испарившимся содержимым, серебряные шкатулочки с непристойным орнаментом и крошечными этикетками, на которых, как в аптеке, изящными черными буквами было выведено: Estr. catch., Tirch-stram, Part-opp; в углу, завернутые в грязную материю, лежали маленькие кожаные хлысты и плетки из бычьих жил: хлысты были с серебряными ручками; плетки до расходящихся хвостов были обтянуты красивым старинным шелком, белым в голубую полоску, на котором можно было разглядеть три ряда темных пятнышек. Еще в шкафу лежали металлические приспособления непонятного назначения. Танкреди стало страшно – страшно за самого себя; он понял, что обнаружил во дворце тайный источник похоти, центр излучения вожделений.

– Пойдем отсюда, дорогая, – сказал он, – здесь нет ничего интересного.

Они плотно закрыли дверь, спустились по лестнице, задвинули на место шкаф. В этот день поцелуи Танкреди были легкими, словно он целовал Анджелику во сне или молил об отпущении грехов.

По правде говоря, хлыстов и плеток в Доннафугате было, пожалуй, многовато – почти столько же, сколько и Леопардов. На следующий день после обнаружения загадочных комнат влюбленным попалась на глаза еще одна плетка, правда совсем иного назначения. И произошло это не в заброшенной части дворца, а в покоях, первозданный облик которых бережно сохранялся с давних времен. В этих покоях, называвшихся «покои Святого герцога», в середине семнадцатого века заточил себя, как в личном монастыре, один из Салина, чтобы неустанным покаянием вымолить путь на небо. Комнаты отшельника были узкими и низкими, с полами из обыкновенного кирпича и выбеленными известкой стенами, как в жилищах бедных крестьян. Последняя из них выходила на балкон, откуда открывался вид на желтые, освещенные равнодушным светом просторы уходящих за горизонт владений Салина. Здесь же на стене было огромное распятие: голова истерзанного Бога упиралась в потолок, кровоточащие ступни касались пола; рана в ребрах походила на онемевший рот, которому жестокие мучения не позволили произнести последних слов о спасении. Рядом с изображением безжизненного тела на вбитом в стену гвозде висела плеть: от короткой ручки тянулись шесть задубевших кожаных хвостов со свинцовыми шариками на концах величиной с лесной орех. Это была disciplina Святого герцога – его орудие самобичевания. В этой комнате Джузеппе Корбера, герцог ди Салина, бичевал себя перед собственным богом и собственными владениями, убежденный в том, что искупает земли, окропляя их своей кровью. Охваченный священным экстазом, он верил, что только после такого искупительного крещения земли эти станут по-настоящему его, как говорится, кровь от крови, плоть от плоти. Но он ошибся: многие из тех земель, что были видны из окна, уже принадлежали другим, в том числе дону Калоджеро, а значит, Анджелике, а значит, и их с Танкреди будущему ребенку. Мысль, что красота может так же служить выкупом, как и кровь, опьянила Танкреди. Анджелика, опустившись на колени, целовала пригвожденные ноги Христа.

– Ты для меня, – сказал он, – как эта плеть Святого герцога, как средство искупления.

Анджелика не поняла и, улыбнувшись, повернула к Танкреди свою прекрасную пустую головку; тогда он бросился рядом с ней на колени и стал целовать ее с таким ожесточением, что поцарапал ей нёбо и поранил губу, и она застонала от боли.

Так проходили их дни – в блужданиях по замку и в грезах наяву: они спускались в бездны ада, откуда любовь выводила их наверх, и поднимались в райские кущи, откуда та же любовь низвергала их вниз. Оба с нарастающим беспокойством чувствовали, что метать банк становится все рискованней и лучше, пока не поздно, остановить опасную игру; тогда они прекращали свои искания и, точно в тумане, брели в самые дальние комнаты, где, сколько ни кричи, никто тебя никогда не услышит. Но они и не думали кричать: сжимая друг друга в целомудренных объятьях, они лишь вздыхали и тихо всхлипывали от переполнявшей их жалости к самим себе. Серьезным испытанием для них были дальние гостевые комнаты, где давно никто не останавливался, но стояли хорошие кровати со свернутыми матрасами: достаточно было одного движения руки, чтобы их расстелить. Однажды Танкреди не по зову разума – разум его безмолвствовал, – а по зову кипевшей в нем крови решил положить этому конец. Анджелика, особенно соблазнительная в то утро, сказала, недвусмысленно намекая на охватившее их при первой встрече желание:

– Я твоя послушница.

И вот уже не женщина – самка откровенно предлагает себя, вот уже самец берет верх над мужчиной… Но в этот момент звуки церковного колокола обрушились на уже готовые слиться тела, подчиняя удары их сердец своему ритму; губы разомкнулись, расплылись в улыбке – они взяли себя в руки. На следующее утро Танкреди должен был уезжать.

Это были лучшие дни в жизни Танкреди и Анджелики, которым впереди суждены были и взлеты, и падения, и неизбежные страдания. Но они еще не знали этого и мечтали о будущем, представляя его себе вполне ясным и не подозревая, что их мечты развеются как дым. Состарившись и став бесполезно мудрыми, они со щемящим сердцем вспоминали эти дни – дни не оставлявшего их и постоянно сдерживаемого желания, побеждаемого каждый раз соблазна, когда дворцовые кровати манили их к себе и когда влечение друг к другу, именно оттого, что они подавляли его, достигало своего высшего накала в отказе, то есть в настоящей любви. Эти дни были коротким, но прекрасным прологом к их браку, оказавшемуся малоудачным во всех отношениях, в том числе и в сексуальном, но прологом, воплотившимся в завершенное целое; так некоторые увертюры переживают сами оперы, сохраняя намеченные с застенчивой игривостью темы арий, забытых впоследствии из-за своей невыразительности.

Когда Анджелика и Танкреди возвращались в мир живых из мира угасших пороков, забытых добродетелей и, главное, неутоленного желания, их встречали добродушной иронией.

– Сумасшедшие! Где это вы умудрились собрать столько пыли? На кого ты похож, Танкреди? – смеялся дон Фабрицио, и племянник шел приводить себя в порядок.

Пока его друг умывался, брезгливо фыркая при виде черной как уголь воды, стекавшей с лица и шеи, Кавриаги сидел верхом на стуле и сосредоточенно курил виргинскую сигару.

– Не спорю, Фальконери, синьорина Анджелика красивая девушка, краше я не встречал, но это не снимает с тебя вины. Ты должен себя хоть немного обуздать. Сегодня вы провели наедине три часа. Раз уж вы так влюблены друг в друга, то, ради бога, венчайтесь скорее и не смешите людей. Ты бы сегодня посмотрел на физиономию ее папаши, когда он вышел из мэрии и узнал, что вы все еще не вернулись из своего плаванья по морю комнат! Тормоза нужны, дружище, тормоза, а с ними у вас, сицилийцев, плохо!

Он витийствовал, радуясь возможности навязать старшему товарищу по оружию, кузену «глухой» Кончетты свой взгляд на вещи. Танкреди замер с полотенцем в руках: слова Кавриаги не на шутку разозлили его. Да он мог бы поезд на ходу остановить, а ему говорят, что у него плохо с тормозами! Впрочем, бесцеремонный берсальер отчасти был прав: нельзя забывать о том, что подумают другие. Конечно, таким блюстителем нравственности Кавриаги сделала зависть, поскольку теперь уже было ясно, что из его ухаживания за Кончеттой ничего не выходит. Но ведь и Анджелика виновата! Когда сегодня он прокусил ей губу, как сладка была ее кровь! И как податливо ее тело в его объятьях! Но Кавриаги прав: это не дело.

– Завтра же идем в церковь, а в качестве эскорта захватим падре Пирроне и монсиньора Троттолино.

Анджелика тем временем переодевалась в комнате девушек.

– Mais Angelicà, est-ce Dieu possible de se mettre en un tel état?[105] – возмущалась мадемуазель Домбрёй, пока девушка умывалась, стоя в одном лифе и нижней юбке.

Прохладная вода остудила возбуждение, и Анджелика должна была признать в душе, что гувернантка права: ради чего так утомляться, собирать пыль, давать повод к насмешкам? Чтобы он заглядывал ей в глаза, чтобы тонкие пальцы касались ее, чтобы… Губа еще болела. «Все, хватит. Завтра останемся в гостиной вместе со всеми». Но завтра тем же глазам, тем же пальцам предстояло снова вершить свое колдовство, и ее с Танкреди ждало продолжение безумной игры.

Парадоксальным результатом сходных, но принятых каждым из них в отдельности решений стало то, что за ужином влюбленная пара вела себя как ни в чем не бывало: не подозревая об иллюзорности собственных благих намерений, Танкреди и Анджелика весело подтрунивали над проявлениями чужих нежных чувств, далеко не таких сильных, как их собственные. К Кончетте Танкреди охладел. В Неаполе его еще немного мучили угрызения совести, и, потащив с собой Кавриаги, он надеялся, что тот займет его место в сердце кузины, – только из жалости к ней он и привез его сюда. Ему хватило доброты и лукавства, чтобы всем своим видом показать ей, будто, оставив ее, он страдает не меньше, чем она. Одновременно он подсовывал ей Кавриаги, правда безрезультатно. Кончетта с прилежностью монастырской воспитанницы плела кружева пустопорожних разговоров и смотрела на сентиментального графа ледяными глазами, в глубине которых можно было прочитать что-то похожее на презрение. Ну не глупо ли? Да что ей, в конце концов, надо? Чего она хочет? Кавриаги красивый малый, у него золотой характер, хорошее происхождение и доходные сыроварни в Брианце. Словом, то, что называется «превосходная партия». Так нет же! Кончетте нужен он, Танкреди, ни о ком другом она и думать не хочет. Одно время он сам не помышлял ни о ком, кроме Кончетты. Она не так красива и далеко не так богата, как Анджелика, но есть в ней что-то, чего никогда не будет в дочери доннафугатского мэра. Однако жизнь, черт возьми, серьезная штука! Кончетте следовало бы это понять. Почему она не сдерживает себя с ним? Взять хотя бы ее выходку в монастыре Святого Духа! А другие случаи? Леопард, настоящий леопард. Но ведь должны быть границы и для этого гордого зверя! «Тормоза нужны, дорогая кузина, тормоза! А с ними у вас, сицилианок, плохо!»

Зато Анджелика Кончетту понимала: Кавриаги не хватало огонька, выйти за него замуж после того, как ты любила Танкреди, – все равно что пить воду после марсалы, которая сейчас стоит перед ней на столе. Да, Кончетту, зная историю ее отношений с Танкреди, она могла понять, но не двух других дур, Каролину и Катерину, которые смотрели на Кавриаги с обожанием, кокетничали и едва не падали в обморок, стоило ему приблизиться к ним. Так почему бы одной из них не попытаться завладеть вниманием Кавриаги, отбив его у Кончетты, – благо отец у них без предрассудков? «В этом возрасте мужчины как собачки: свистни – и прибегут. А самолюбивые дуры так дурами из-за собственной порядочности и останутся, тут и гадать нечего».

Гостиная, куда мужчины уходили курить после ужина, располагала Танкреди и Кавриаги, единственных в доме курильщиков и, значит, единственных изгнанников, к задушевному разговору. Кончилось тем, что Кавриаги признался другу в крушении своих любовных надежд:

– Она слишком красива, слишком чиста для меня, с моей стороны было дерзостью верить, что она меня полюбит. Надежды не оправдались, и я уеду отсюда с раной в сердце. Мне не хватило смелости признаться ей в своих чувствах. Я для нее червяк, всего лишь червяк, так что придется поискать какую-нибудь червякессу, которой я подойду. – В свои девятнадцать лет он еще мог смеяться над собственным фиаско.

Танкреди пытался утешить его с высоты своего прочного счастья:

– Я знаю Кончетту с колыбели, она самое милое создание на свете, зеркало всех добродетелей, но это не мешает ей быть замкнутой, излишне сдержанной. Она сицилианка до мозга костей, ничего, кроме Сицилии, никогда не видела, и еще вопрос, как бы она чувствовала себя в Милане, городе, где макарон не поесть, если не выписать их за неделю вперед.

Намек Танкреди на отличие северной кухни от южной – одно из первых болезненных последствий национального единства – развеселил Кавриаги: он был не из тех, кто долго предается болезненному унынию.

– Да я бы вашими макаронами на всю жизнь ее обеспечил! Только ведь это ничего не меняет. Надеюсь, твои дядя и тетя не рассердятся, что я уезжаю, не добившись того, ради чего приехал, они были так добры ко мне.

Успокаивая его, Танкреди не кривил душой: Кавриаги всем, не считая Кончетты, понравился (а возможно, в том числе и ей) благодаря добродушному характеру, который сочетался в нем с сентиментальной грустью.

Разговор перешел на Анджелику.

– Тебе хорошо, Фальконери, настоящий счастливчик! Откопать такое сокровище, как синьорина Анджелика, в этом – ты уж прости, дружище, – свинарнике! Какая красавица, боже правый, какая красавица! И она позволяет тебе, шельме, часами таскать себя по закоулкам этого дома, огромного, как Миланский собор! При ее красоте она еще и умна, образованна, да и добра к тому же: ее глаза излучают доброту, в них столько милой наивности.

Кавриаги превозносил доброту Анджелики, не замечая насмешливого взгляда Танкреди.

– Кто действительно добр, так это ты, Кавриаги.

Миланский оптимист пропустил эти слова мимо ушей.

– Через несколько дней мы уезжаем. Тебе не кажется, что пора бы представить меня матери баронессы? – спросил он.

Ломбардец оказался первым, от кого Танкреди услышал титул своей невесты. Сначала он даже не понял, о ком идет речь, а когда понял, в нем взбунтовался князь:

– Какая еще баронесса, Кавриаги! Красивая обаятельная девушка, которую я люблю, вот и все.

Это «вот и все» было неправдой, но Танкреди говорил искренне: при атавистической привычке владеть большими состояниями ему казалось, что Джибильдольче, Сеттесоли и холщовые мешочки принадлежали ему со времен Карла Анжуйского, то есть всегда.

– Боюсь, тебе не удастся увидеть мать Анджелики: завтра она уезжает в Шакку лечиться грязями, она очень больна, бедняжка. – Он раздавил в пепельнице недокуренную сигару. – Пора вернуться к остальным, а то сидим здесь, как два бирюка.

В один из этих дней дон Фабрицио получил письмо от префекта Джирдженти: написанное безупречно изысканным слогом, оно извещало его о приезде в Доннафугату шевалье Аймоне ди Монтерцуоло, секретаря префектуры, который должен будет переговорить с ним по вопросу, весьма важному для правительства.

Удивленный неожиданным известием, дон Фабрицио отправил на следующий день на почтовую станцию Франческо Паоло, поручив сыну встретить missus dominicus[106] и пригласить его остановиться во дворце, что было проявлением не только гостеприимства, но и милосердия, избавляющего тело пьемонтского дворянина от встречи с полчищем хищных насекомых, которые не оставили бы на нем живого места, попади оно в убогий трактир дядюшки Менико.

Почтовый экипаж с вооруженным стражником на козлах прибыл вечером, доставив в Доннафугату, кроме шевалье, горстку пассажиров с непроницаемыми лицами. Шевалье легко было узнать по испуганному виду и дрожащим губам. Вот уже месяц, как он находился на Сицилии – в самой сицилийской Сицилии, куда свалился прямо из своего захудалого пьемонтского поместья. Робкий по характеру, прирожденный службист, он чувствовал себя здесь весьма неуютно. Голова его была набита рассказами о разбойниках, которыми сицилийцы любили проверять крепость нервов у приезжих, и неудивительно, что в каждом канцеляристе префектуры он видел наемного убийцу, а в лежащем на письменном столе деревянном ноже для разрезания бумаг – кинжал. А чего стоила жирная местная пища – причина того, что уже целый месяц он мучился животом! И вот он в Доннафугате – стоит со своим серым холщовым саквояжем и настороженно оглядывается, изучая невзрачную улицу, посреди которой его высадили. Надписи «Проспект Виктора Эммануила», выведенной синими буквами на белой стене полуразвалившегося дома напротив, явно недостаточно, чтобы убедить его в том, что это место и край, покинутый им месяц назад, – одна и та же страна; ему не хватает смелости обратиться с вопросом к кому-либо из крестьян, подпирающих, точно кариатиды, стены домов: он уверен, что его не поймут, и боится, как бы из него не выпустили дорогие ему даже в расстроенном состоянии кишки.

Когда Франческо Паоло подошел к нему и назвал себя, он не поверил ему, решив, что настал его смертный час, но честное лицо рослого светловолосого юноши и скромное достоинство, с каким тот держался, подействовали на него успокаивающе; по-настоящему же пьемонтец овладел собой лишь после того, как услышал, к своему удивлению, что его приглашают остановиться во дворце князя Салины. Путь в темноте до дворца показался бы приезжему длиннее, если бы не поединок самых церемонных в Италии политесов – пьемонтского и сицилийского, – начавшийся сразу из-за легонького саквояжа и закончившийся тем, что претенденты на рыцарство несли его вместе.

В первом из внутренних дворов княжеского дворца держали караул полевые стражники, и при виде их бородатых лиц душу шевалье ди Монтерцуоло снова наполнил страх, однако вскоре его развеяли сдержанное радушие князя и очевидная роскошь апартаментов. Отпрыск незнатного дворянского рода, живший в гордой бедности у себя в пьемонтском поместье, он, к великому своему смущению, первый раз в жизни оказался на положении гостя знатного дома. Кровавые истории, которых он наслушался в Джирдженти, зловещий вид городка, куда он приехал, и «наемные убийцы» во дворе (а кем же еще они могли быть?) внушали ему страх, так что к ужину он спустился, терзаемый, с одной стороны, робостью человека, попавшего в непривычную для него обстановку, а с другой – ужасом невинной жертвы, напоровшейся на разбойничью засаду.

За ужином он хорошо поел – впервые с тех пор, как ступил на сицилийские берега. Миловидность девушек, степенность падре Пирроне, безупречные манеры дона Фабрицио убедили его в том, что дворец в Доннафугате не был пещерой разбойника Капраро[107] и что ему, похоже, удастся выбраться отсюда живым. Более всего гостя утешило присутствие Кавриаги, который, как выяснилось, жил здесь уже десять дней и, судя по его виду, прекрасно себя чувствовал; к тому же он оказался близким другом юного Фальконери, что шевалье ди Монтерцуоло, исключавший до этого возможность дружбы между сицилийцем и пьемонтцем, счел совершенным чудом. После ужина он попросил дона Фабрицио уделить ему время для разговора наедине, поскольку намеревался уехать на следующее утро. Леопард хлопнул его лапой по плечу и улыбнулся самой обворожительной из своих улыбок:

– Полноте, дорогой шевалье. Здесь я хозяин, и вы останетесь моим пленником столько, сколько я захочу. Завтра вы не уедете, и, чтобы на этот счет не было никаких сомнений, я лишу себя удовольствия говорить с вами с глазу на глаз сегодня. Поговорим завтра после обеда.

Три часа назад эти слова привели бы милейшего шевалье ди Монтерцуоло в ужас, сейчас же они обрадовали его.

Анджелики в тот вечер не было, и ему предложили сыграть в вист. За карты вместе с ним и доном Фабрицио сели Танкреди и падре Пирроне. Он выиграл два роббера, заработав три лиры тридцать пять чентезимо, после чего удалился в свою комнату, где, отдав должное свежести простынь, уснул спокойным сном праведника.

На следующее утро Танкреди и Кавриаги поводили его по саду, показали картины и коллекцию гобеленов, совершили с ним небольшую прогулку по Доннафугате. В медовых лучах ноябрьского солнца городок выглядел не таким мрачным, как накануне вечером, кто-то на улице даже улыбался, и отношение шевалье ди Монтерцуоло к сицилийскому захолустью постепенно начало меняться в лучшую сторону. Заметившего это Танкреди тут же обуяла типичная для сицилийцев жажда рассказывать приезжим душераздирающие истории – к сожалению, неизменно правдивые. Одну такую историю он преподнес пьемонтцу, проходя мимо причудливого здания с фасадом из рустованного камня.

– Это, дорогой шевалье, дом барона Мутоло. Сейчас он пустует, семья живет в Джирдженти с тех пор, как десять лет назад сына барона похитили разбойники.

Пьемонтец содрогнулся:

– Бедный отец! Представляю, какой выкуп ему пришлось заплатить за освобождение сына!

– Ничего он не платил. Дело даже не в финансовых трудностях, а в том, что, как у всех здесь, у барона не было наличных денег. Но мальчика все равно вернули, только в рассрочку.

– Как-как?

– В рассрочку, я ведь ясно сказал: в рассрочку. То есть по частям. Сначала прислали мизинец правой руки. Через неделю – левую ступню. И наконец, в корзине, под слоем фиников (это было в августе), – голову с вытаращенными глазами и запекшейся в уголках губ кровью. Я сам головы не видел, маленький тогда был, но мне говорили, что зрелище было не из приятных. Корзину оставили под дверью, вон там, на предпоследней ступеньке, ее принесла неизвестная старуха в черном платке.

На лице шевалье застыла гримаса отвращения; он уже слышал эту историю, но одно дело – слышать рассказ о страшном подарке, а другое – видеть залитую ярким солнцем лестницу, где этот подарок оставили.

– До чего беспомощная полиция была у этих Бурбонов! Скоро на этот остров прибудут наши карабинеры и наведут здесь порядок.

– Разумеется, шевалье, разумеется.

Дальше их путь лежал через площадь, мимо городского собрания, перед которым в тени платанов неизменно сидели на железных стульях мужчины в черных костюмах.

Поклоны, улыбки.

– Посмотрите на них, шевалье, запомните эту сцену. Раза два в году один из этих господ находит смерть, сидя здесь: выстрел в сумерках, после заката, – и нет человека. А кто убийца – поди узнай!

Шевалье оперся на руку Кавриаги: все-таки это была рука не сицилийца.

Вскоре на вершине крутой улицы за разноцветными гирляндами сохнущего белья взору открылась церквушка в стиле примитивного барокко.

– Это Санта-Нимфа. Пять лет назад в ней убили священника. Прямо во время службы.

– Какой ужас! Стрельба в церкви!

– А кто говорит про стрельбу? Мы слишком добрые католики, чтоб позволить себе такое бесчинство. Просто в вино для причастия подмешали яд, это и пристойнее, и, я бы сказал, больше отвечает совершению таинства во время литургии. Чьих рук это дело, до сих пор неизвестно: священника все любили, у него не было врагов.

Подобно человеку, который, проснувшись среди ночи и увидев сидящее в изножье постели привидение, пытается, чтобы не умереть от страха, убедить себя, будто это шутка веселых приятелей, шевалье ухватился за спасительную мысль, что над ним хотят посмеяться.

– Забавная история, князь, по-настоящему забавная! С такой фантазией вам бы романы писать, – заметил он, но голос у него дрожал, так что Танкреди стало жаль его, и, хотя по дороге к дому они прошли мимо еще нескольких не менее памятных мест, он решил воздержаться от роли историка и заговорил о Беллини и Верди, одно упоминание которых действует как чудодейственный бальзам на итальянские раны.

В четыре часа пополудни князь послал сказать шевалье, что ждет его в кабинете. Кабинет представлял собой небольшую комнату. На стенах, под стеклом, красовались охотничьи трофеи – чучела считавшихся редкими серых, с красными лапками куропаток; одну из стен облагораживал книжный шкаф – высокий, узкий, набитый годовыми собраниями математических журналов. Над большим креслом для посетителей – созвездие миниатюрных портретов: отец дона Фабрицио князь Паоло, смуглолицый, с чувственными, как у сарацина, губами, в черном придворном мундире с лентой Святого Януария через плечо; княгиня Каролина, уже овдовевшая, светлые волосы собраны в высокую прическу, строгие голубые глаза; сестра князя, княгиня Джулия Фальконери, на скамейке в саду, бордовое пятно справа – раскрытый зонтик, лежащий на земле, желтое пятно слева – трехлетний Танкреди, протягивающий матери букетик полевых цветов (эту миниатюру дон Фабрицио незаметно сунул в карман, пока судебные исполнители описывали имущество на вилле Фальконери). Чуть ниже – Паоло, первенец, на нем обтягивающие штаны для верховой езды, еще секунда – и он вскочит на горячую лошадь с выгнутой шеей и сверкающими глазами; затем несколько безымянных родственниц и родственников: одни выставляют напоказ массивные драгоценности, другие скорбным жестом приглашают обратить внимание на мраморный бюст какого-то предка. Это созвездие венчала, словно Полярная звезда, миниатюра побольше, запечатлевшая самого дона Фабрицио: ему чуть за двадцать, рядом жена, совсем еще девочка, ее темноволосая головка любовно лежит у него на плече; он розовощекий, в серебристо-голубом мундире королевского гвардейца, лицо, озаренное довольной улыбкой, обрамляют по-юношески редкие белокурые бакенбарды.

Не успев сесть, шевалье принялся излагать суть возложенной на него миссии:

– После успешного присоединения, то есть, я хотел сказать, после благополучного объединения Сицилии с Сардинским королевством, туринское правительство намерено назначить некоторых уважаемых сицилийцев сенаторами королевства. В связи с этим властям провинции поручено подготовить список таких людей и представить его на рассмотрение правительства с дальнейшим представлением на утверждение королю. Естественно, что в Джирдженти сразу подумали о вас, князь, учитывая вашу принадлежность к славному старинному роду, ваш большой личный авторитет, научные заслуги, а также независимую либеральную позицию, занятую вами во время недавних событий.

Эта короткая речь была приготовлена заранее: шевалье набросал ее карандашом в записной книжечке, которая сейчас покоилась в заднем кармане его брюк. Лицо дона Фабрицио не шевелилось ни одним мускулом. Взгляд прятался за полуопущенными тяжелыми веками. Поросшая золотистыми волосками лапища целиком покрывала стоящий на столе алебастровый купол Святого Петра.

Уже знакомый с умением словоохотливых сицилийцев придать своему лицу неприступно-мрачное выражение, когда им что-то предлагают, шевалье не дал себя обескуражить.

– Прежде чем отправить список в Турин, мои начальники решили сообщить вам об этом и узнать, как вы отнесетесь к подобному предложению. Просить вас о согласии, на которое в Джирдженти очень рассчитывают, поручили мне, и благодаря этому поручению, этой миссии, которая привела меня сюда, я теперь имею честь и удовольствие познакомиться с вами и с вашей семьей, с этим великолепным дворцом и живописной Доннафугатой.

Лесть соскальзывала с князя, как вода с листьев кувшинки, – таково одно из преимуществ людей не просто гордых, но от рождения гордых. «Судя по всему, этот тип воображает, что приехал оказать мне великую честь, – думал он. – Мне, пэру королевства Сицилия, между прочим, а это почти то же самое, что сенатор. Конечно, дары следует оценивать исходя из того, кто их преподносит: когда крестьянин дает мне кусок овечьего сыра, он делает мне более дорогой подарок, чем Джулио Ласкари, приглашая меня на обед. Беда в том, что от овечьего сыра меня воротит и моя благодарность остается незамеченной из-за написанного на лице отвращения». Надо сказать, что представления князя о сенате были весьма туманными. Как он ни напрягал память, она упорно рисовала ему римский сенат, сенатора Папирия, обломавшего жезл о голову дерзкого галла, лошадь, которую Калигула сделал сенатором (из всех, кого знал дон Фабрицио, эта честь не показалась бы чрезмерной разве что его сыну Паоло); вызывая раздражение, в голове к тому же вертелась фраза, не раз слышанная от падре Пирроне: «Senatores boni viri, senatus autem mala bestia»[108]. Правда, есть парижский сенат, сенат Французской империи, но там сидят одни искатели крупной наживы. Есть сенат и в Палермо, но во что он теперь превратился? В собрание муниципальных администраторов – один лучше другого! Князю Салине не все равно, какое занятие ему предлагают.

– Может быть, вы объясните мне, шевалье, что на самом деле значит быть сенатором? – поинтересовался он. – Газеты бывшего королевства ничего не писали о конституционном устройстве других итальянских государств, а недельного пребывания в Турине два года назад оказалось недостаточно, чтобы просветить меня. Что это? Просто почетное звание, награда? Или нужно выполнять законодательные функции, принимать решения?

Пьемонтец, представитель единственного в Италии либерального государства, возмутился:

– Но, князь, сенат – это верхняя палата королевства! В нем лучшие политические деятели страны, выбор которых определяется высочайшей мудростью государя, рассматривают, обсуждают, принимают или отвергают законы, предложенные правительством либо ими самими для успешного развития государства. Будучи одновременно шпорами и уздой, сенат поощряет добрые дела и препятствует проявлениям радикализма. Если вы согласитесь занять место в сенате, вы будете представлять Сицилию наравне с избранными депутатами, вы заставите прислушаться к голосу этой прекрасной земли, которая, со всеми ее недугами, ждущими исцеления, со всеми ее справедливыми чаяниями, приобщается сегодня к современному миру.

Шевалье мог бы еще долго продолжать в том же духе, если бы Бендико не воззвал из-за двери к «высочайшей мудрости» хозяина, требуя, чтобы его впустили. Дон Фабрицио привстал, собираясь открыть дверь, но пьемонтец его опередил. Бендико придирчиво обнюхал штаны шевалье и, удостоверившись, что имеет дело с приличным человеком, улегся под окном и заснул.

– Послушайте, шевалье, если бы речь шла просто о почестях, о звании, которое можно вписать в визитную карточку, я бы охотно согласился, но полагаю, что в этот решающий для будущего итальянского государства час от каждого требуется сочувствие общему делу, забота о том, чтобы о наших внутренних трениях не узнали в тех странах, что смотрят на нас с опаской или надеждой – возможно, как покажет время, безосновательными.

– Почему же, князь, в таком случае вам не согласиться?

– Не торопитесь, шевалье, сейчас объясню. За то долгое время, что мы, сицилийцы, жили под чужими правителями, которые исповедовали не нашу религию, говорили не на нашем языке, мы привыкли изворачиваться. Только это могло защитить нас от византийских сборщиков податей, от берберийских эмиров, от испанских вице-королей. Именно это сделало нас такими, какие мы есть. Я сказал «сочувствие», а не «участие». За шесть месяцев, что прошли с тех пор, как ваш Гарибальди высадился в Марсале, слишком многое было сделано без попытки узнать наше мнение, и странно теперь требовать от представителя старого правящего класса, чтобы он способствовал завершению того, что было начато без его участия. Я не собираюсь обсуждать уже сделанное – хорошо оно или плохо. Мне кажется, что далеко не все было сделано лучшим образом. Но сейчас я хочу сказать вам другое, то, что вам самому не понять, пока вы не проживете среди нас хотя бы год. Для сицилийцев не важно, плохо делается что-то или хорошо: грех, который у нас на Сицилии никогда не прощают, – это вообще что-то делать. Мы стары, шевалье, очень стары. Вот уже по меньшей мере двадцать пять столетий, как мы несем на своих плечах бремя разных цивилизаций, и все они приходили со стороны, сложившиеся и развитые, ни одну не породили мы сами, ни одну не настроили по своему камертону. Мы такого же белого цвета кожи, как вы, шевалье, как английская королева, но уже две с половиной тысячи лет мы колония. Не подумайте, что я жалуюсь: во многом это наша собственная вина. Как бы там ни было, мы устали, мы опустошены.

Шевалье растерялся:

– Но ведь с этим покончено, Сицилия перестала быть порабощенной землей, теперь это свободная часть свободного государства.

– Поздно, шевалье, хотя и задумано неплохо. Впрочем, я ведь уже сказал вам, что бо́льшая часть вины лежит на нас самих. Вы тут говорили о молодой Сицилии, которая приобщается к чудесам современного мира; что до меня, я, скорее, вижу ее в образе столетней старухи, которую возят в коляске по лондонской Всемирной выставке, а она ничего не понимает, и плевать-то ей на все шеффилдские сталеплавильни, равно как и на манчестерские ткацкие фабрики, одно у нее желание – вернуться скорее к полудреме на своих слюнявых подушках и к своему ночному горшку под кроватью.

Он говорил еще спокойно, однако рука все крепче сжимала купол Святого Петра (то, что при этом он отломил крестик на куполе, князь обнаружил только на следующий день).

– Знаете, чего хотят сицилийцы? Они хотят спать, дорогой шевалье, и они всегда будут ненавидеть любого, кто захочет их разбудить – пусть даже для того, чтобы поднести им самые прекрасные дары. Между нами говоря, я сомневаюсь, что у нового королевства для нас припасено много подарков. Все проявления сицилийского характера, включая самые бурные, связаны с природой сна: наша чувственность – не что иное, как жажда забвения, наши выстрелы и удары ножом – жажда смерти; наша лень, наш пряный шербет – жажда сладострастной неподвижности, а значит, все той же смерти; за нашим сосредоточенным видом – Ничто, пытающееся проникнуть в тайны нирваны. Отсюда самоуправство отдельных людей – тех, кто полуспит; отсюда вековое отставание сицилийского искусства и научной мысли; нас, неспособных открыть дорогу свежим жизненным веяниям, новое привлекает лишь после того, как оно, с нашей точки зрения, умерло; отсюда невероятное явление – современное мифотворчество, возникновение мифов, которыми можно было бы гордиться, будь они на самом деле древними, но ведь это всего лишь пагубная попытка окунуться в прошлое, притягивающее нас лишь потому, что оно мертво.

Похвастаться тем, что он понял все, шевалье не мог. Особенно темной показалась ему последняя фраза: он видел разноцветные повозки и запряженных в них тощих лошадей с яркими султанами, он слышал о театре марионеток в рыцарских доспехах; у него не возникло сомнений, что это подлинно древняя традиция.

– А вам не кажется, князь, что вы несколько сгущаете краски? – сказал он. – Я знал в Турине эмигрантов из Сицилии, назову хотя бы одного из них, Криспи, они вовсе не показались мне сонями.

Князь с трудом сдерживал раздражение.

– Нас слишком много, чтобы не нашлось исключений. Я уже говорил вам о наших полуспящих. Что же до молодого Криспи, то, в отличие от меня, вы, возможно, успеете проверить, не впадет ли он на старости лет в сладкую нашу спячку, – этого никому не удается избежать. Вижу, что я не совсем ясно выразился: я говорил о сицилийцах, а должен был говорить о Сицилии – о географической среде, о климате, о ландшафте. Вот те, взятые вместе, силы, что, быть может, в большей степени, чем иноземные владычества и бесконечное насилие, сформировали сицилийскую душу: это ландшафт – либо приторно-мягкий, либо непременно суровый, без полутонов, которые действовали бы успокаивающе, как подобает ландшафту края, созданного для жизни разумных существ; это остров, где считаные мили отделяют ад в окрестностях Рандаццо от райской, но по-своему не менее опасной красоты таорминского залива; это климат, шесть месяцев в году изводящий нас сорокаградусной жарой. Посчитайте сами, шевалье: май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь – шесть раз по тридцать дней, когда солнце висит над головой. У нас такое же длинное и тяжелое лето, как русская зима, только боремся мы с ним менее успешно; вы этого еще не знаете, но у нас про зной можно, как про холод, сказать: лютый. Если бы хоть один из этих шести месяцев сицилиец трудился в полную силу, он израсходовал бы столько энергии, что в другое время года ему хватило бы ее на три месяца работы. А вода? Воды или нет, или приходится возить ее из такой дали, что каждая капля оплачена каплей пота. Кончается засуха – начинаются затяжные дожди, от их буйства шалеют высохшие реки, и животные и люди тонут там, где две недели назад погибали от жажды. Суровый ландшафт, жестокий климат, бесконечные трудности. Или те же памятники прошлого: они великолепны, но ничего нам не говорят, ибо воздвигнуты не нами и окружают нас, как прекрасные немые призраки. Правителей, с оружием в руках приплывавших неизвестно откуда, которым мы с готовностью бросались служить, потом мы быстро сбрасывали, а вот понимать не понимали никогда, ведь изъяснялись они с помощью загадочных для нас произведений искусства и далеко не загадочных сборщиков податей для пополнения не нашей казны. Все это сформировало наш характер, обусловленный, следовательно, роковыми внешними обстоятельствами, а не только страшной духовной обособленностью.

Адская картина, нарисованная для него в этом маленьком кабинете, ужаснула шевалье больше, чем кровавые утренние истории. Он хотел что-то сказать, но дон Фабрицио был сейчас чересчур возбужден, чтобы кого-то слушать.

– Не отрицаю, шевалье, что кое-кому из сицилийцев, покинувших остров, удается стряхнуть с себя сонливость, но для этого важно увезти их в юном возрасте, пока им нет двадцати, потом будет поздно, они закоснеют и уже не расстанутся с убеждением, что Сицилия, вопреки подлым наговорам, – край ничуть не хуже других, что по законам цивилизации живем как раз мы, а не заграница с ее фокусами. Простите, я увлекся и, вероятно, вам наскучил. Вы ведь приехали сюда не затем, чтобы слушать плач Иезекииля о бедах Израиля. Итак, вернемся к теме нашего разговора. Я весьма признателен правительству за то, что оно вспомнило обо мне в связи с сенатом, и прошу вас передать Турину мою искреннюю благодарность. Но принять сенаторство я не могу. Как представитель старого класса, я скомпрометирован связью с режимом Бурбонов, хотя связывали меня с ним исключительно узы приличия, поскольку симпатий к нему я не питаю и не питал. Я принадлежу к несчастному поколению на грани старого и нового времени, одинаково неуютно чувствующему себя и в том и в другом. Помимо всего – и вы не могли этого не заметить, – я не тешу себя иллюзиями. Ну зачем я сенату, какая ему польза от неопытного законодателя, если он даже себя самого обманывать не научился, а еще собирается вести за собой других. Мы, старики, должны сидеть в углу и смотреть оттуда, как резвятся молодые, кувыркаясь вокруг роскошного катафалка. Вам теперь нужна молодежь, нужны люди расторопные, умные, занятые не столько вопросом «зачем?», сколько вопросом «как?», способные скрывать очевидные личные интересы, я бы сказал, умерять их расплывчатыми политическими идеалами. – Он оставил в покое купол Святого Петра на столе, помолчал, затем спросил: – Вы позволите дать через вас совет вашим начальникам?

– Разумеется, князь. Он будет выслушан с величайшим вниманием, однако совет советом, а я не теряю надежды получить от вас согласие.

– Я знаю человека, которого мог бы рекомендовать в сенат. Его имя Калоджеро Седара, он больше, нежели я, заслуживает этого места. Я слышал, что он отпрыск старинного рода, и если еще не доказал этого, то докажет; в его руках власть, а это важнее того, что вы называете авторитетом; при отсутствии научных заслуг он обладает редкостными деловыми качествами; в его пользу говорит более чем безупречное поведение во время майских событий. Не думаю, чтобы он питал больше иллюзий, чем я, но он достаточно сообразителен, чтобы создать их себе, если понадобится. Это тот человек, который вам нужен. Но вам следует поторопиться: говорят, он собирается выставить свою кандидатуру в палату депутатов.

В префектуре было много разговоров о Седаре, его деятельность на посту мэра и его личные дела были хорошо там известны. Шевалье внутренне содрогнулся: человек честный, он относился к законодательным палатам с уважением, столь же искренним, как и намерения, с которыми приехал в Доннафугату. Поэтому он счел за лучшее промолчать, и правильно сделал, ибо в противном случае навредил бы себе: через десять лет дон Калоджеро уже надел латиклавию[109]. Шевалье был человеком не только честным, но и неглупым; ему не хватало той живости мышления, что на Сицилии зовется умом, однако постепенно, с присущей ему основательностью, он начинал разбираться в происходящем вокруг. Не обладая способностью южан отгораживаться от чужих бед, он понял пессимизм дона Фабрицио, и в памяти возникли картины нищеты, униженности, угрюмого равнодушия, свидетелем которых он был вот уже месяц. В первые минуты он позавидовал аристократической роскоши княжеского дворца, а теперь вспоминал с нежностью свой виноградник, свое Монтерцуоло недалеко от Казале – невзрачное, неприметное, зато спокойное и живое. Князь с его безнадежностью вызывал у него не меньше жалости, чем босоногие дети, измученные малярией женщины и те, не всегда невинные, жертвы, списки которых так часто ложились на стол в его кабинете. Между ними не было разницы: все они были товарищами по несчастью, брошенными судьбой в один колодец.

Он поднялся, решив предпринять последнюю попытку. Голос его звучал патетически:

– Неужели, князь, вы действительно отказываетесь сделать все возможное для облегчения участи народа, вашего народа? Неужели не хотите помочь ему избавиться от материальной нужды и духовной слепоты? Климат можно победить, память о плохих правителях со временем стирается. Думаю, сицилийцы не прочь стать лучше. Если честные люди устранятся, они освободят путь для людей без принципов и идеалов вроде Седары, и еще на несколько веков все останется по-прежнему. Гордая истина ваших слов не должна помешать вам прислушаться к голосу совести. Не отвергайте предложения о сотрудничестве.

Улыбнувшись, дон Фабрицио взял его за руку и усадил рядом с собой на диван.

– Вы благородный человек, шевалье. Я рад знакомству с вами и согласен со всем, что вы говорите. Со всем, кроме одного: вы ошиблись, когда сказали, что сицилийцы не прочь исправиться. Расскажу вам одну историю. За два-три дня до вступления Гарибальди в Палермо мне представили нескольких офицеров английского флота с кораблей, которые стояли на рейде, наблюдая за развитием событий. Кто-то им сказал, что у меня есть дом в Марине, над морем, с террасой на крыше, откуда видны горы в окрестностях Палермо, и они попросили разрешения воспользоваться моей террасой для осмотра тех мест, в которых, по слухам, скапливались гарибальдийцы и которые они не могли контролировать со своих судов. Они прибыли, я проводил их наверх. Несмотря на огромные рыжие бакенбарды, они оказались наивными молодыми людьми. Восторг, вызванный у англичан видом с террасы, буйным разливом света, не помешал им признаться, до чего потрясены они состоянием ведущих к дому дорог – грязных, разбитых, несносных. Я не стал объяснять им, как пытался объяснить вам, насколько все взаимосвязано. Один из них спросил меня потом, что привело итальянских добровольцев на Сицилию. «They are coming to teach us good manners, – ответил я, – but won’t succeed, because we are gods». («Они приходят, чтобы научить нас хорошим манерам, но им это не удается, потому что мы боги».) Они засмеялись, хотя, думаю, не поняли меня. С тем и ушли. Я и вам так же отвечу, дорогой шевалье: сицилийцы никогда не захотят исправиться по той простой причине, что уверены в своем совершенстве. Их тщеславие сильнее их нищеты; любое вмешательство чужих, будь это чужие по происхождению или, если речь идет о сицилийцах, по независимому духу, воспринимается ими как посягательство на утопию о достигнутом совершенстве, способное отравить сладостное ожидание небытия. Притом что они побывали под пятой у десятков разных народов, они считают себя наследниками имперского прошлого, которое дает им право на пышные похороны. Неужели вы действительно думаете, шевалье, что до вас никто не пытался направить Сицилию в русло всеобщей истории? Кто знает, сколько мусульманских имамов, сколько рыцарей короля Рожера, сколько швабских крючкотворов, сколько анжуйских баронов, сколько законников Фердинанда Католика вынашивали эту привлекательную при всей ее безрассудности мечту? А сколько помешанных на преобразованиях испанских вице-королей, сколько чиновников Карла Третьего, сколько еще всяких… Их призывы оставались втуне: Сицилия спала и не хотела, чтобы ее будили. Зачем ей было слушать их, если она богата, мудра, честна, если все ею восхищаются и завидуют ей – одним словом, если она совершенна? Теперь и у нас почитатели Прудона и одного немецкого еврейчика[110] – забыл, как его величают, – твердят, будто во всех наших, да и не только наших, бедах виноват феодализм, то есть я. Допустим. Но феодализм был повсюду, и чужеземные вторжения тоже. Не думаю, чтобы ваши предки, шевалье, или английские сквайры, или французские сеньоры управляли лучше, чем Салина. Все одинаково, а результаты разные. Объясняется различие чувством превосходства, которое вы прочтете в глазах каждого сицилийца; мы называем его гордостью, а на самом деле это слепота. Что есть, то есть, и так будет еще долго, ничего не поделаешь. Сожалею, но политика не для меня: протяни я палец, мне, чего доброго, руку откусят. Рассуждения, которые вы от меня услышали, нельзя позволить себе с сицилийцами; да мне бы и самому не понравилось, если бы все это сказали вы. Уже поздно, шевалье, пора переодеваться к ужину. Несколько часов мне придется играть роль гостеприимного хозяина.

Шевалье уезжал на следующий день рано утром, и для дона Фабрицио, собиравшегося на охоту, не составило труда проводить его до почтовой станции. С ними был дон Чиччо Тумео, который нес на плечах два ружья, свое и дона Фабрицио, а в душе – горькое чувство попранного достоинства.

В бледном свете половины шестого утра пустынная Доннафугата являла собой удручающее зрелище. Вдоль обшарпанных стен валялись остатки убогих трапез – неутешительная добыча жадно рывшихся в них собак. В некоторых домах уже открыли двери, и по улицам расползался смрадный запах жилищ, где люди спят вповалку. При мерцании светильника матери всматривались в трахомные глаза детей. Почти все женщины носили траур – часто по какому-нибудь бедолаге вроде тех, с которыми сталкиваешься на извилистых проселках. Мужчины, прихватив с собой мотыги, выходили на поиски того, кто, если Богу будет угодно, даст им сегодня работу. Тишину нарушали время от времени резкие возбужденные голоса. Со стороны монастыря Святого Духа оловянная заря подбиралась к свинцовым облакам.

Шевалье думал: «Долго это продолжаться не может – наша новая администрация, расторопная, современная, все изменит». Князь не мог отделаться от мрачных мыслей. «Всему этому, – рассуждал он про себя, – должен прийти конец, но все останется так, как есть, так будет всегда, если, разумеется, брать человеческое „всегда“, то есть сто, двести лет… Потом все изменится, только к худшему. Наше время было время Леопардов и Львов. На смену нам придут шакалы, гиены. И все мы, леопарды, шакалы и овцы, будем по-прежнему считать себя солью земли». Они обменялись прощальными любезностями. Шевалье забрался в почтовую карету на высоких грязных колесах. Тощая, вся в язвах, лошадь начала долгий путь.

Скупой свет занимавшегося дня пробивался сквозь поволоку облаков, но его было недостаточно, чтобы преодолеть вековой слой грязи на окне тряской кареты, в которой шевалье был единственным пассажиром. Он послюнявил кончик указательного пальца, потер стекло и приник глазом к очищенному кружочку. За стеклом, в пепельном свете, раскачивалась неискупимая земля.

Часть пятая

Февраль 1861

Падре Пирроне был из простой семьи. Он родился в Сан-Коно, крохотном городишке, который ныне, благодаря автобусам, стал одним из спутников Палермо, однако сто лет назад принадлежал, так сказать, к отдельной планетной системе, находясь в пяти-шести часах езды на лошадях от палермского светила.

Отец нашего иезуита «ведал» двумя земельными владениями по соседству с Сан-Коно, составлявшими собственность аббатства Святого Элевтерия. Это занятие было сопряжено в те времена с опасностью для души, а также и для тела, поскольку вынуждало иметь дело с темными личностями и быть в курсе разных историй, чрезмерное накопление которых в организме могло рано или поздно стать причиной смертельного недуга, что сражал больного наповал (точное слово) у какой-нибудь дальней межи вместе со всеми его знаниями, делая их недоступными для излишне любопытных. Впрочем, дону Гаэтано, родителю падре Пирроне, удалось избежать этой профессиональной болезни благодаря строгому соблюдению гигиены, основанной на умении держать язык за зубами, и предусмотрительному использованию профилактических средств, так что умер он в своей постели от воспаления легких солнечным февральским воскресеньем, когда звонкий ветер перебирал листья цветущего миндаля. Вдову и троих детей (двух дочерей и будущего священника) он оставил в неплохом материальном положении: человек предусмотрительный, он ухитрялся откладывать кое-что из невероятно скудного жалованья, положенного аббатством, и к моменту перехода в иной мир ему принадлежали миндальная рощица в глубине долины, маленький виноградник на склоне горы и небольшое каменистое пастбище выше по склону – владения, бесспорно, скромные, если не сказать бедные, но в условиях нищего Сан-Коно этого было достаточно для придания дону Гаэтано определенного веса. Он был также владельцем домика правильной кубической формы на въезде в Сан-Коно со стороны Палермо: голубые стены снаружи и белые внутри, четыре комнаты внизу, четыре наверху.

Падре Пирроне покинул этот дом в шестнадцать лет, когда успехи в приходской школе и благоволение почтенного настоятеля монастыря Святого Элевтерия открыли ему путь в архиепархиальную семинарию, однако за прошедшие с тех пор годы он трижды возвращался в родные пенаты: чтобы благословить брак сперва одной, потом другой сестры и чтобы дать бесполезное (разумеется, в мирском смысле) отпущение грехов умирающему дону Гаэтано. И вот на исходе февраля тысяча восемьсот шестьдесят первого года, к пятнадцатой годовщине смерти отца, он возвращается сюда опять – в такой же ясный ветреный день, как тогда.

Позади были пять часов тряски на ухабах, когда свисавшие с повозки ноги почти касались лошадиного хвоста, однако, если не считать первоначального чувства омерзения, вызванного свежеразрисованными бортами, на которых патриотическая риторика достигала превосходной степени в изображении пламенно-красного Гарибальди под ручку с покровительницей Палермо святой Розалией цвета морской волны, это были пять приятных часов. Долина на пути от Палермо до Сан-Коно соединяет в себе пышность прибрежного пейзажа и суровый ландшафт Центральной Сицилии; живительные для здешнего воздуха внезапные порывы ветра славятся еще и тем, что способны заставить самую меткую пулю отклониться в полете, отчего стрелки, столкнувшись со сложными баллистическими проблемами, предпочитают искать для своих упражнений другие места. Возчик, хорошо знавший покойного родителя дона Пирроне, не жалел слов, расписывая достоинства дона Гаэтано, и хотя не все подробности этих воспоминаний подходили для ушей сына и священнослужителя, он слушал их не без удовольствия, тем более что такого рода историями его было не удивить.

Дона Пирроне встретили со слезами радости. Он обнял и благословил мать, чью вдовью седину и розовый цвет лица оттеняло неизменное траурное платье, и поздоровался с сестрами и племянниками, смерив неодобрительным взглядом одного из них, Кармело, который по случаю торжественного дня не придумал ничего лучшего, как нацепить на шапку трехцветную кокарду. Падре Пирроне прошел в дом, и тут же сладостным вихрем на него налетели воспоминания юности. Все здесь осталось как было: красный плитчатый пол, нехитрая обстановка, сквозь маленькие оконца проникал тот же свет; пес Ромео, отрывисто лаявший в углу, оказался точной копией своего лохматого прапрадеда, товарища будущего иезуита по шумным детским играм; из кухни доносился вековой аромат варившегося рагу – мяса кастрированного барашка с луком и томатной пастой, которым приправляли анеллетти[111] по особым дням. Все говорило о безмятежной жизни, обеспеченной стараниями блаженной памяти дона Гаэтано.

Вскоре члены семьи отправились в церковь к заупокойной мессе. Сан-Коно в этот день старался, казалось, показать себя с лучшей стороны: крутые улицы щеголяли всеми видами экскрементов; тут и там, не обращая внимания на людей, бегали вездесущие козы с черными отвисшими сосками и черные сицилийские поросята, резвые, как скакунки. С годами падре Пирроне превратился в своего рода местную знаменитость, и неудивительно, что дети сбегались на него посмотреть, а женщины протискивались поближе – кто попросить благословения, кто похвалиться, что помнит былые времена.

В ризнице его как родного встретил приходский священник, а после мессы все направились в соседнюю часовню, где покоился прах дона Гаэтано: женщины, целуя надгробие, оросили мрамор слезами, а сын прочитал вслух молитву на своей таинственной латыни. Когда они вернулись домой, анеллетти были уже готовы и очень понравились падре Пирроне, чьих кулинарных пристрастий не испортила изысканная кухня на вилле Салина.

Под вечер пришли друзья. В его комнате, где они собрались, с потолка свисала медная лампа с масляными светильниками: слабый свет трех фитилей освещал кровать в углу, с разноцветными матрасами и жарким стеганым одеялом, желто-красным; другой угол был отделен плотной рогожей, превратившей его в клеть, где хранилось медового цвета зерно, часть которого каждую неделю отвозилась на мельницу для обеспечения потребностей семьи в муке; со стен смотрели гравюры: на одной святой Антоний показывал божественного Младенца, другая изображала большеглазую святую Лючию, на третьей святой Франциск Ксаверий[112] обращался с речью к толпе разукрашенных перьями полуголых индейцев; за окном, в звездных сумерках, дул в свою дудочку ветер – единственный, кто в этот час, пусть и на свой лад, поминал покойного. В центре комнаты, прямо под лампой, была утоплена в пол большая жаровня, огороженная деревянным, отполированным ногами бортом; и вокруг этой жаровни на плетеных стульях расположились гости: священник, два брата Скиро, оба местные землевладельцы, и дон Пьетрино, старый собиратель трав. Гости как пришли в мрачном настроении, так и сидели мрачные, ибо, пока женщины хлопотали внизу, они говорили о политике и каждый надеялся услышать утешительные известия от дона Пирроне, который приехал из Палермо и, живя среди важных господ, должен был многое знать. Утолить жажду новостей иезуит друзьям помог, а что касается жажды утешения, то тут он их разочаровал, рисуя будущее в самых мрачных красках – отчасти в силу своей искренности, отчасти из тактических соображений. Над Гаэтой все еще развевался флаг Бурбонов, но в осажденной крепости один за другим взлетали на воздух пороховые склады, и там уже нечего было спасать, разве что честь; дружественная Россия была далеко, Наполеон III был рядом, зато отличался вероломством, а о восстаниях в Базиликате и в районе Казерты иезуит говорил неохотно – мешало чувство стыда.

– Приходится считаться с реальностью, – признал он, – и терпеть новое итальянское государство таким, какое оно есть, безбожным и хищным, с его законами экспроприации и солдатчины, которые, подобно холере, доберутся из Пьемонта и до наших краев. Увидите, – заключил он, подтверждая общие опасения, – нам даже глаз не оставят, чтобы плакать.

Ответом на эти слова был хор жалоб. Братья Скиро и собиратель трав уже успели почувствовать силу налоговых тисков: братьев обложили непомерными податями и добавочными процентами, дона Пьетрино огорошили тем, что пригласили в мэрию и предупредили, что запретят торговать снадобьями, если он не будет платить двадцать лир в год.

– Но ведь я за этой кассией, за этим дурманом, за всеми этими святыми травами, созданными Господом, в любую погоду, днем и ночью, по горам лазаю, знаю, какую когда собирать! На солнце их сушу, которое всем принадлежит, в дедовой ступе собственноручно толку! При чем тут эти типы из мэрии? С какой стати я должен отдавать им двадцать лир? Ради их прекрасных глаз? – прошамкал он беззубым ртом. Его глаза потемнели от гнева. – Скажи, падре, разве я не прав?

Иезуит любил дона Пьетрино: тот был уже взрослым и ходил скрючившись из-за необходимости постоянно наклоняться за своими травами, когда сам он еще был мальчишкой и запускал камнями в воробьев. Падре Пирроне нравилось также, что, продавая женщинам свои настойки и отвары, дон Пьетрино, как он слышал, всегда объяснял, сколько раз нужно прочитать «Аве Мария» и «Отче наш», чтобы питье подействовало; осторожность подсказывала иезуиту, что ему не обязательно знать, из чего на самом деле состояли эти смеси и какие надежды возлагали на них потребители.

– Вы правы, дон Пьетрино, сто раз правы. Кто спорит? Но если они не будут обирать вас и других таких же горемык, откуда у них возьмутся деньги на то, чтобы воевать с папой и прибирать к рукам собственность Святого престола?

Неяркий свет лампы дрожал от ветра, проникавшего сквозь щели в массивных ставнях. Разговор затягивался. Падре Пирроне рассуждал уже о неизбежной в будущем конфискации церковного достояния, и прощай тогда, мягкая власть здешнего аббатства, прощай, похлебка, в которой никому не отказывали суровыми зимами; когда же младший Скиро опрометчиво высказал предположение, что некоторые бедные крестьяне получат собственные наделы, иезуит смерил его презрительным взглядом:

– Вот увидите, дон Антонио, вот увидите, все скупит мэр. Часть заплатит, а остальные денежки – поминай как звали. Такое уже было в Пьемонте.

Кончилось тем, что братья Скиро и местный священник ушли еще более хмурые, чем пришли: поводов для ворчания им должно было хватить месяца на два. Остался только дон Пьетрино, который решил не спать в эту ночь: было новолуние, и он собирался в горы за розмарином, даже фонарь принес с собой, чтобы сразу отправиться на промысел.

– Ты, падре, живешь среди господ. А что они-то говорят про эту свистопляску? Что говорит горячий и гордый князь Салина, как смотрит на все это со своей высоты?

Этот вопрос падре Пирроне не раз задавал самому себе, но ответить на него ему было нелегко, главным образом потому, что он пропустил мимо ушей или посчитал преувеличением сказанное доном Фабрицио однажды в обсерватории. Теперь, почти год спустя, у него был ответ, но он не знал, как облечь его в форму, понятную дону Пьетрино, который был человеком далеко не глупым, но смыслил в антикатаральных, ветрогонных и, нечего греха таить, в возбуждающих чувственность средствах больше, чем в подобных абстракциях.

– Видите ли, дон Пьетрино, господ, как вы их называете, понять нелегко, они живут в особом мире; этот мир не был сотворен Богом, они веками создавали его сами своим опытом, своими горестями и радостями; у них исключительно прочная коллективная память, их огорчают или радуют вещи, которые для вас и для меня ровно ничего не значат, а для них жизненно необходимы, потому что связаны с классовыми воспоминаниями, надеждами, страхами. Божественному провидению было угодно, чтобы я стал скромной частицей самого славного из орденов вечной Церкви, призванной восторжествовать на земле. Вы занимаете место на другом конце лестницы, не скажу, что на нижнем, но на другом. Найдя большой куст душицы или гнездо шпанских мушек – вы их тоже собираете, дон Пьетрино, я знаю, – вы вступаете в прямую связь с природой, создавая которую Бог не воздвиг непреодолимой границы между добром и злом, дабы человек имел возможность свободного выбора; и когда к вам обращаются за советом злобные старухи или распаленные похотью девицы, вы спускаетесь в пропасть веков, на дно темных времен, предшествовавших свету Голгофы.

Старик смотрел на него с удивлением: он хотел знать, доволен ли князь Салина новым положением вещей, а ему толкуют про шпанских мушек и про свет Голгофы. «Совсем от книг помешался бедолага!»

– Про господ разговор особый, они живут уже по готовому порядку, в котором таким, как вы, знатокам трав положено снабжать их успокоительным или возбуждающим, а нам, священникам, – обнадеживать их насчет вечной жизни. Этим я не хочу сказать, что они плохие, вовсе нет. Просто они другие; быть может, они кажутся нам такими странными потому, что уже достигли привычного равнодушия к земным благам – той вехи на пути в Царство Божье, которой мало кому дано достичь, кроме праведников. Быть может, поэтому они не обращают внимания на те вещи, что имеют большое значение для нас. Живущим на горах нет дела до комаров внизу, а жителям Египта ни к чему зонты, зато первые боятся обвалов, а вторые крокодилов, тогда как нас с вами обвалы и крокодилы мало волнуют. У господ свои страхи, свои огорчения, нам неведомые: я видел, как дон Фабрицио, при всей его серьезности и уме, впал в ярость из-за того, что ему плохо погладили воротник рубашки, и мне достоверно известно, что князь Лискари целую ночь не спал от злости только потому, что на обеде у наместника его посадили не на то место. Неужели, по-вашему, породу людей, которых выводит из себя плохо выглаженное белье или отведенное место за столом, можно назвать счастливой и, следовательно, высшей породой?

Дон Пьетрино уже совсем ничего не понимал – чушь какая-то, чем дальше, тем больше: воротники, крокодилы. Выручил собирателя трав природный здравый смысл крестьянина.

– Но если это так, падре, тогда все они попадут в ад!

– Не обязательно. Одни попадут, другие спасутся, все будет зависеть от того, как они жили в своем мире – мире, диктующем определенные условия. Салина, например – вот вам крест, – выкрутится: он честно играет, по правилам, не мошенничает. Господь карает тех, кто, зная божественные законы, нарушает их по собственной воле, кто по собственной воле ступает на дурную дорогу; но те, кто следует своим путем, не совершая при этом мерзостей, могут спать спокойно. Если вы, дон Пьетрино, начнете продавать цикуту, выдавая ее за мяту, гореть вам в адском огне. Но если вы однажды сделаете это по неведению, то какая-нибудь тетушка Тана умрет благородной смертью Сократа, а вы на белых крыльях, в белоснежном хитоне отправитесь прямехонько на небо.

Смерть Сократа – это для собирателя трав было уже слишком: он уснул, а что еще ему оставалось делать? Падре Пирроне заметил, что дон Пьетрино спит, и даже обрадовался этому обстоятельству: теперь он мог говорить спокойно, без опасения быть неверно понятым, а говорить ему хотелось – хотелось закрепить в четких, при всей их витиеватости, фразах обуревавшие его смутные мысли.

– Они делают много добра, что правда, то правда. Если б вы знали, скажем, сколько семей давно оказались бы на мостовой, если б им не помогали обитатели дворцов! И ведь они не требуют взамен ничего, даже от мелких воришек не ждут, что те из благодарности перестанут красть. Они поступают так не из кичливости, а в силу непонятного атавистического инстинкта, не позволяющего им вести себя иначе. Хотя может показаться, что это и не так, но они куда меньшие эгоисты, чем многие другие: в блеске их домов, в пышности их празднеств нет самовосхваления, почти как в великолепии церквей и литургии, когда уместно вспомнить выражение «ad maiorem gentis gloriam» – «к вящей славе людской», – что в их случае означает искупление многих грехов; за каждый выпитый ими бокал шампанского они угощают шампанским пятьдесят человек, а когда они кого-то обижают – с кем не бывает? – это не столько их личный грех, сколько вина сословия, упрочивающего свое положение. Например, fata crescunt[113], и дон Фабрицио взял под защиту и воспитал своего племянника Танкреди, то есть спас бедного сироту, не дал ему погибнуть. Вы можете сказать, будто он сделал это потому, что мальчик тоже был из господ, а для другого бы, мол, он палец о палец не ударил. Это так, но зачем бы ему стараться ради другого, если он искренне считает других неудавшимися экземплярами, безделушками из глины, вылепленными настолько топорно, что их и в гончарную печь помещать не имеет смысла?

Если бы вы, дон Пьетрино, в эту минуту не спали, вы бы возмутились, сказали бы, что господа плохо делают, что презирают других, и что все мы, одинаково находясь в двойном рабстве любви и смерти, равны перед Создателем. И я бы согласился с вами, уточнив, однако, что несправедливо обвинять в презрении к другим одних лишь господ, ибо это порок всеобщий. Преподающий в университете презирает учителишку приходской школы, даже если не подает виду, и коль скоро вы спите, могу сказать вам без обиняков, что священнослужители ставят себя выше мирян, а мы, иезуиты, выше всего остального духовенства. Вы, собиратели трав, с презрением относитесь к зубодерам, а они – с неменьшим презрением к вам; врачи, в свою очередь, смеются над зубодерами и собирателями трав, а самих врачей считают ослами больные, которые собираются жить и жить, несмотря на изношенное сердце или бесформенную слизь вместо печени. Для судей адвокаты – зануды, мешающие отправлению правосудия, тогда как книги полны сатиры на тех же судей, чья напыщенность и невежество – далеко не худшие их отличия. Только те, кто не расстается с мотыгой, презирают лишь самих себя; когда же и они научатся потешаться над другими, круг замкнется, и нужно будет начинать все сначала.

Скажите, дон Пьетрино, вы никогда не задумывались над тем, сколько названий разных профессий приобрели обидный характер? От сапожников, извозчиков и носильщиков до reître[114] и pompier[115] у французов. Люди не думают о заслугах сапожников и солдат, они обращают внимание лишь на их недостатки, поэтому все сапожники и солдаты у них пьяницы и грубияны. Пользуясь тем, что вы спите и не можете меня слышать, могу сказать вам, что для меня не секрет расхожее понимание слова «иезуит».

Заметьте, что эти аристократы стыдятся собственных несчастий: я видел одного бедолагу, который на следующий день намеревался покончить с собой и при этом вел себя как ни в чем не бывало, прямо-таки светился, точно ребенок перед первым причастием. Иное дело вы, дон Пьетрино: пока на вас не подействует ваш слабительный сбор, вы оглашаете стонами всю округу. Гнев и насмешка, а не уныние и жалобы – вот что отличает настоящих господ. Хочу дать вам совет: если встретите хнычущего аристократа, приглядитесь к его генеалогическому древу, и вы сразу увидите на нем засохшую ветвь.

По сути дела, это сословие трудно уничтожить, ибо оно постоянно обновляется, успевая, прежде чем умереть, пустить семя. Возьмите Францию: французские дворяне красиво принимали смерть, их убивали, а они живы и, как прежде, остаются дворянами. Я говорю «как прежде», потому что не поместья и не феодальные права создают дворянина, но сознание собственной исключительности. Мне рассказывали про польских графов в Париже, которых восстания и самовластие обрекли на изгнание и нищету: нередко они содержат фиакры и возят в них буржуа, однако смотрят на своих седоков с такой неприязнью, что бедняги, сами не зная почему, чувствуют себя под их взглядом неуютно, как собаки в церкви.

Нельзя забывать, дон Пьетрино, что если этот класс должен будет исчезнуть, как это не раз уже бывало в истории, то ему на смену тут же придет другой, равноценный, с теми же достоинствами и недостатками; возможно, принадлежность к нему будет определяться не чистотой крови, а, допустим, наибольшим сроком жизни в данном месте или лучшим знанием какого-нибудь текста, пользующегося репутацией священного.

В эту минуту на деревянной лестнице послышались шаги матери. Войдя, она засмеялась:

– А с кем это ты тут, сынок, разговоры разговариваешь? Или не видишь, что твой друг спит?

Падре Пирроне смутился и вместо ответа вымолвил:

– Сейчас я его провожу. Бедный старик всю ночь по холоду бродить собирается.

С этими словами он открыл дверку фонаря, вынул из него лампаду и, став на цыпочки, зажег ее от лампы, после чего вернул на место, успев запачкать маслом сутану. Дон Пьетрино плыл по волнам сна; струйка слюны стекала с нижней губы на воротник, образуя на нем мокрое пятно. Падре Пирроне не сразу удалось его разбудить.

– Извини, падре, слишком мудреные вещи ты говорил, вот меня и сморило.

Оба улыбнулись. Спустились по лестнице, вышли на улицу. Весь Сан-Коно, вся долина тонули во мраке, ночь позволяла различить лишь соседние горы, угрюмые, как всегда. Ветер стих, но было очень холодно. Неистово сверкали звезды, излучая тысячеградусное тепло, но согреть бедного старика они не могли.

– Хотите, дон Пьетрино, я принесу вам еще один плащ?

– Спасибо, я привычный. Завтра расскажешь, как князю Салине понравилась революция.

– А я вам и сейчас в двух словах скажу: он говорит, что никакой революции не было и что все останется как раньше.

– Ну и дурак! А это тебе не революция, когда мэр хочет заставить меня платить за траву, которую создал Бог и которую я сам собираю? Может, и ты малость умом повредился?

Мигающий свет фонаря не сразу исчез в плотных, как войлок, потемках.

Падре Пирроне подумал, какой сложной головоломкой мир должен представляться тем, кто не знает ни математики, ни теологии. «Господи, лишь Ты, Всеведущий, мог так все запутать. Сложная у нас жизнь».

Очередное подтверждение сложности жизни он получил на следующее утро. Ему предстояло служить мессу в местной церкви, и когда он спустился вниз, чтобы отправиться в храм, и заглянул в кухню, то увидел там свою сестру Сарину, которая резала лук. В глазах у нее стояли слезы – более крупные, как ему показалось, чем обычно бывает при резке лука.

– Что случилось, Сарина? Ты чем-то расстроена? Не огорчайся: Господь посылает испытания и дарует утешение.

Она больше не сдерживала себя и, уронив голову на засаленный стол, громко разрыдалась – так на бедную женщину подействовал ласковый голос брата. Сквозь рыдания слышались одни и те же слова:

– Анджелина… Анджелина… Если Винченцино узнает, он обоих убьет… Анджелина… Он их убьет!

Засунув руки за широкий черный пояс, так что снаружи оставались только большие пальцы, падре Пирроне смотрел на сестру. Понять было нетрудно: Анджелиной звали незамужнюю дочь Сарины, а Винченцино, чьего гнева следовало бояться, был отцом девушки, его, падре Пирроне, зятем. Единственным неизвестным в этом уравнении оставалось имя возможного любовника Анджелины.

Иезуит помнил ее плаксивой девчонкой, какой она была семь лет назад. Теперь ей должно было быть восемнадцать, и вчера, при новой встрече, он нашел ее дурнушкой: челюсти выдавались вперед, как у многих местных крестьянок, а в глазах застыл страх бездомной собаки. Вчера, увидев племянницу, он в глубине души сравнил ее с Анджеликой. Жестокое сравнение: невзрачная внешность племянницы соответствовала ее плебейскому имени Анджелина, точно так же как имя Анджелика, воспетое Ариосто, соответствовало красоте той, что нарушила недавно покой в доме Салина.

Судя по всему, случилась беда – и немалая. Падре Пирроне понял, что попал в переплет, и ему вспомнились слова дона Фабрицио: есть родня, есть и возня. Лучше бы они ему не вспоминались. Он вытащил из-за пояса правую руку и, сняв шляпу, тронул вздрагивающее плечо сестры:

– Будет, Сарина, успокойся. К счастью, я здесь. Не плачь, слезами горю не поможешь. А где Винченцино?

Винченцино собирался в этот день повидаться в Римато с полевым стражником братьев Скиро и уже ушел. Тем лучше, можно спокойно все обсудить. Сарина продолжала всхлипывать, размазывая по лицу слезы и шмыгая носом, но в конце концов падре Пирроне удалось узнать, в чем дело. Анджелина дала себя соблазнить. Эта ужасная история случилась в бабье лето: она встречалась со своим возлюбленным на сеновале у донны Нунциаты и вот уже три месяца как забеременела. Теперь, умирая от страха, она во всем призналась матери, ведь еще немного – и ее выдаст живот, и тогда от Винченцино не жди пощады.

– Он и меня убьет за то, что молчала. Для такого, как он, на первом месте честь.

Глядя на низколобого Винченцино, с отпущенными на висках патлами – так называемыми кодерами, с походкой враскачку, с вечно оттопыренным от ножа правым карманом штанов, сразу было видно, что это «человек чести», один из тех буйных недоумков, которые всегда найдут повод устроить резню.

У Сарины начался новый, еще более сильный приступ рыданий, на сей раз вызванный нелепым раскаянием: она почувствовала себя недостойной своего благородного мужа.

– Сарина, Сарина, сколько можно! Поплакала – и хватит! Парень должен на ней жениться, и он женится. Я схожу к нему, поговорю с ним, с родителями, все уладится. Винченцино будет знать только об обручении, и его драгоценная честь останется незапятнанной. Но я должен знать, кто этот человек. Тебе-то самой известно, кто он? Тогда назови мне его.

Сестра подняла голову: теперь в ее глазах можно было прочесть уже не тот животный страх смерти, который ожидал увидеть брат, смерти от ножа, а другой, более глубокий, более мучительный страх, пока еще ему непонятный.

– Это Сантино Пирроне! Сын Тури! Он сделал это назло, назло мне, нашей матери, нашему отцу, царство ему небесное! Я с Сантино никогда не разговаривала, от всех слышала о нем только хорошее, а он подлецом оказался, достойным сынком своего сволочного папаши, нечестивцем. Я только потом уже вспомнила, что тогда, в ноябре, часто видела, как он с двумя дружками ходит мимо нашего дома, а у самого за ухом красная герань. Адский огонь, адский огонь!

Иезуит взял стул, сел рядом с сестрой. Понятно, что к мессе он уже не успеет. Дело оказалось серьезнее, чем он думал. Тури, отец обольстителя, приходился ему дядей: он был братом, старшим братом покойного отца. Двадцать лет тому назад они оба работали надсмотрщиками, и оба достойно выполняли свои обязанности – это было хорошее время. Позже братьев разделила ссора, одна из тех непонятно из-за чего возникающих семейных ссор, когда примирение невозможно, поскольку каждой из сторон есть что скрывать и ни одна из них ничего толком не объясняет. Все началось в тот день, когда отец Сарины и иезуита стал владельцем миндальной рощицы. Его брат Тури тут же заявил, что половина рощи принадлежит ему: то ли он внес за нее половину стоимости, то ли вложил половину труда. Купчая была составлена на имя покойного дона Гаэтано. Разъяренный Тури носился по Сан-Коно, изрыгая проклятия в адрес брата: доброе имя дона Гаэтано оказалось под угрозой, зато благодаря вмешательству друзей удалось избежать худшего. Роща осталась за Гаэтано, однако две ветви семейства Пирроне разделяла теперь бездонная пропасть. Тури даже на похороны брата не пришел, и в доме сестры его иначе как сволочью не называли. Все это иезуиту было известно из путаных писем, которые под диктовку Сарины писал приходский священник, и хотя у него был собственный взгляд на эту историю, он из сыновнего уважения предпочитал его не высказывать. После смерти отца роща принадлежала Сарине.

Сомнений не было: любовь и страсть тут ни при чем. Речь шла о подлости, о подлой мести за другую подлость. Падре Пирроне благодарил Провидение за то, что оно привело его в Сан-Коно именно в эти дни, когда все можно было еще исправить.

– Послушай, Сарина, я берусь за два часа все уладить. Но ты должна мне помочь. Половину Киббаро (так называлось место, где находилась пресловутая роща) придется отдать Анджелине в приданое. Другого выхода нет: эта дура вас разорила, – сказал он, подумав, что даже течка у суки помогает Господу вершить свой суд.

Сарина пришла в бешенство:

– Половину Киббаро? Отродью этих мерзавцев? Никогда! Пусть она лучше умрет!

– Ладно. В таком случае после мессы я поговорю с Винченцино. Не бойся, я постараюсь охладить его пыл.

Он надел шляпу и снова засунул руки за пояс. Уверенный в себе, он ждал, что скажет Сарина.

Список возможных проявлений ярости Винченцино, даже после того, как отец-иезуит его тщательнейшим образом отредактировал, оставался неудобочитаемым для несчастной Сарины, которая расплакалась в третий раз; однако всхлипывания мало-помалу становились все реже и вскоре совсем прекратились. Женщина встала.

– Да свершится воля Господня! Уладь это дело, а то жить не хочется. Такая красивая роща! Каждое дерево полито по́том нашего отца.

На глаза сестры снова навернулись слезы, но падре Пирроне их не видел: он уже ушел.

Отслужив мессу и выпив предложенную приходским священником чашку кофе, иезуит сразу отправился к дяде Тури. Он никогда у него не был, но знал, что дядя живет в самой верхней части Сан-Коно, рядом с кузницей мастро Чикку. Он быстро нашел дядину лачугу. Она оказалась без окон, и дверь была открыта, чтобы пропускать немного солнца. С порога, где он остановился, были видны в полумраке сваленные кучей вьючные седла для мулов, переметные сумы, мешки: дон Тури зарабатывал на хлеб тем, что был погонщиком мулов; в последнее время ему стал помогать сын.

– Дорацио! – крикнул падре Пирроне: этой сокращенной формой Deo gratias (agamus)[116] священнослужители пользовались, прося разрешения войти.

– Кто там? – отозвался старческий голос, и сидевший в глубине комнаты человек поднялся и направился к двери.

– Я падре Саверио Пирроне, ваш племянник. Если позволите, хотел бы с вами поговорить.

Приход иезуита не вызвал большого удивления: уже по меньшей мере два месяца здесь ждали если не его самого, то его посланца. Дядя Тури оказался крепким стариком с прямой осанкой; задубелое от зноя и града лицо прорыли зловещие борозды, какими удары судьбы отмечают лица людей недобрых.

– Входи, – сказал он хмуро, пропуская его и делая вид, будто хочет поцеловать ему руку.

Падре Пирроне присел на большое деревянное седло. В доме царила крайняя бедность: в углу копошились две куры, и все здесь пропахло пометом, мокрой одеждой и злой нищетой.

– Дядя, мы не виделись много лет, но я в этом не виноват: как вы знаете, я не живу в Сан-Коно. А вы, живя здесь, никогда не бываете в доме моей матери, вашей невестки. Поверьте, нас это очень огорчает.

– Ноги моей в этом доме не будет! Меня тошнит, даже когда я мимо прохожу. Тури Пирроне, если его обидели, и через двадцать лет обиду помнит.

– Я вас понимаю. Разумеется, понимаю. Но сегодня я взял на себя роль голубя из Ноева ковчега и принес весть, что потоп кончился. Я очень рад нашей встрече и вчера был счастлив узнать дома, что ваш сын Сантино обручился с моей племянницей Анджелиной. Все говорят, что они хорошая пара, и их союз положит конец долгому раздору между нашими семьями, который, не скрою от вас, всегда меня огорчал.

Лицо Тури выразило удивление, чересчур очевидное, чтобы не быть притворным.

– Падре, ежели бы не ваше святое платье, я бы сказал вам, что вы врете. Кто знает, что вам наболтали ваши бабы? Сантино ни разу в жизни не разговаривал с Анджелиной: такой уважительный сын, как он, не пойдет против воли отца.

Иезуит восхищался самообладанием старика, невозмутимостью, с какой тот лгал.

– Выходит, меня ввели в заблуждение. Представляете, дядя? Мне сказали, что вы уже договорились о приданом и сегодня придете с сыном вроде как на смотрины. Ох уж эти женщины – сочиняют от нечего делать всякую несуразицу! Но даже если они что-то присочинили, так исключительно из добрых побуждений. Ну, я пошел. Первое, что я сделаю дома, – отругаю сестру. Надеюсь, дядя, вы меня простите. Рад был найти вас в добром здравии.

На лице дона Тури появились признаки жадного интереса.

– Постойте, падре. Хоть еще немного посмешите старика байками ваших женщин. О каком таком приданом болтали эти сплетницы?

– Понятия не имею! Если я не ослышался, разговор был про половину Киббаро. Они души не чают в Анджелине, и, по их словам, нет такой жертвы, которую они не принесли бы ради мира в семье.

Дону Тури расхотелось смеяться.

– Сантино! – вскочив, позвал он зычным голосом, каким понукал упирающихся мулов. Никто не откликнулся, и он заорал громче: – Сантино!.. Куда ты запропастился, бога мать?..

Заметив, как вздрогнул падре Пирроне, он с неожиданной готовностью прикрыл рот рукой.

Сантино занимался во дворе мулами. Вид у него, когда он вошел, был испуганный, в руке он держал скребницу. Красивый двадцатидвухлетний юноша, он был высоким и сухощавым, как отец, – только взгляд еще не успел сделаться жестким. Вчера он видел иезуита на улице и сейчас сразу его узнал.

– Познакомься, Сантино. Это твой двоюродный брат падре Саверио Пирроне. Благодари Бога, что он сейчас здесь, не то бы я тебе уши оторвал. Что это за шуры-муры, про которые я, твой отец, ничего не знаю? Сыновья рождаются для отцов, а не для того, чтобы за юбками бегать.

Юноша выглядел растерянным, стыдясь, скорее всего, не сыновнего ослушания, а сговора с отцом, и не знал, что сказать; в поисках выхода из неловкого положения он опустил скребницу на пол и подошел поцеловать руку священнику. Падре Пирроне улыбнулся, обнажив зубы, и благословил непутевого родственника:

– Да хранит тебя Господь, сын мой, хоть ты этого, сдается мне, не заслуживаешь.

Старик продолжал:

– Твой двоюродный брат так меня просил, что в конце концов уговорил дать мое согласие. Но почему ты мне раньше не сказал? Теперь тебе надо умыться и почиститься: мы идем к Анджелине.

– Погодите, дядя, погодите. – Падре Пирроне считал, что должен сначала поговорить с «человеком чести», ввести его, так сказать, в курс дела. – Дайте им приготовиться к вашему приходу, я знаю, что вас ждут вечером. Вечером и приходите, будем рады вас видеть.

На прощание отец и сын обняли его.

Когда падре Пирроне вернулся, его зять Винченцино был уже дома, и, чтобы успокоить Сарину, брату не оставалось ничего другого, кроме как подмигнуть ей из-за спины гордого мужа – знак, понятный любому сицилийцу. Затем он сказал зятю, что ему нужно поговорить с ним, и оба направились под засохший виноградный навес позади дома. Разлетающийся на ходу подол сутаны очерчивал вокруг иезуита нечто вроде непреодолимой границы; жирные космы «человека чести» угрожающе развевались. Впрочем, разговор принял неожиданный для падре Пирроне характер. Если «человек чести», согласившись с неизбежностью замужества Анджелины, отнесся к поведению дочери с каменным равнодушием, то после первого же упоминания о приданом глаза его вылезли из орбит, вены на висках вздулись, и походка из качающейся стала дергающейся; рот изрыгал грязные, непристойные ругательства, сопровождаемые самыми кровожадными угрозами, а рука, не пошевельнувшаяся, чтобы защитить честь дочери, нервно ощупывала правый карман штанов, что говорило о готовности защищать миндальную рощу до последней капли чужой крови.

Падре Пирроне дал исчерпаться потоку сквернословия, довольствуясь тем, что мелко крестился всякий раз, когда ругательства переходили в богохульство; на жест, предвещавший смертоубийство, он не обратил никакого внимания.

– Пойми, Винченцино, – сказал он, воспользовавшись паузой, – я не меньше твоего хочу, чтобы все уладилось. Как только приеду в Палермо, я порву бумагу, которая обеспечивает мою часть наследства, оставленного покойным отцом, и в разорванном виде пришлю тебе.

Действие этого бальзама оказалось мгновенным. Винченцино умолк, занявшись мысленной оценкой стоимости обещанной части наследства. В холодном солнечном воздухе послышалось фальшивое пение: это пела Анджелина, подметая дядину комнату.

Ближе к вечеру пожаловали Тури и Сантино, оба чистые, в белоснежных рубахах. Жених и невеста, сидя рядом на стульях, то и дело молча переглядывались и при этом громко смеялись. Они были явно довольны: она – тем, что «пристроилась» и заполучила этого красивого малого, он – что последовал совету отца, в результате чего у него теперь будет служанка и половина миндальной рощи. За ухом у него снова была красная герань, но на этот раз она никому не казалась отблеском адского огня.

Два дня спустя падре Пирроне покинул Сан-Коно, чтобы вернуться в Палермо. Дорогой он приводил в порядок свои впечатления. Не все они были приятными: грубая любовь, созревшая бабьим летом, злосчастная половина миндальной рощи, захваченная при помощи умышленного ухаживания, напомнили ему о печальной стороне других событий, свидетелем которых он оказался в последнее время. Знатные господа были сдержанны и непонятны, крестьяне разговорчивы и понятны, но дьявол равно обводил вокруг пальца и тех и других.

На вилле Салина он нашел князя в отличном расположении духа. Дон Фабрицио спросил, хорошо ли он провел эти четыре дня и не забыл ли передать от него привет своей матери. Князь был с ней знаком: шесть лет тому назад она гостила на вилле, и ее вдовья умиротворенность пришлась по душе хозяевам дома. О привете иезуит совершенно забыл и потому оставил последнюю часть вопроса без ответа, сказав только, что мать и сестра просили выразить его сиятельству их почтение (это было всего лишь выдумкой, а выдумка не так страшна, как ложь).

– У меня к вам просьба, ваше сиятельство, – добавил он. – Если можно, прикажите предоставить мне завтра карету: я должен съездить в Палермо, чтобы получить разрешение архиепископа на брак моей племянницы с двоюродным братом.

– Разумеется, дон Пирроне, разумеется. Какой разговор? Но послезавтра я сам собираюсь в Палермо, и вы могли бы поехать со мной. Неужели нельзя подождать до послезавтра?

Часть шестая

Ноябрь 1862

Княгиня Мария-Стелла вошла в карету, опустилась на голубой атлас сиденья и, насколько возможно, подобрала и оправила шуршащие складки платья. За ней следом поднялись Кончетта и Катерина. Они сели напротив матери, и от их одинаковых розовых платьев пахнуло тонким фиалковым ароматом. Затем экипаж на высоких рессорах резко накренился: это тяжело ступила на подножку нога дона Фабрицио. Теперь в карете нельзя было пошевельнуться: вздымавшиеся волны шелка, сталкивающиеся металлическими обручами кринолины почти закрывали лица; шелковые башмачки барышень, золотисто-коричневые туфельки княгини, огромные лаковые туфли князя, с трудом умещаясь на тесном пространстве пола, мешали друг другу, и трудно было разобрать, где чьи ноги.

Но вот подножка с двумя ступенями закинута. Лакей, получив приказ: «Во дворец Понтелеоне!», занимает место на козлах, конюх, державший поводья, отступает в сторону, кучер едва слышно прищелкивает языком, и карета трогается.

Семья Салина отправляется на бал.

Палермо в то время переживал очередной период бурной светской жизни: бесконечные балы следовали один за другим. После появления пьемонтцев, злодеяния на горе Аспромонте[117] и миновавшей угрозы экспроприации и насилия двести человек, составлявшие высший свет, непрестанно собирались в одинаковом составе, чтобы поздравить друг друга с тем, что они все еще существуют.

Разные и в то же время одинаковые приемы стали настолько частыми, что семейство Салина, дабы не тратить время на почти ежевечерние поездки из Сан-Лоренцо в Палермо и обратно, перебралось на три недели в свой городской дворец. Женские наряды привозили из Неаполя в длинных черных, похожих на гробы коробках; по дому сновали модистки, парикмахеры, сапожники; задерганных слуг гоняли с отчаянными записками к портнихам. Предстоящий бал во дворце Понтелеоне для всех был самым важным в этом коротком сезоне по причине высокого положения хозяев, роскоши их дворца и большого количества приглашенных, но для княжеской четы Салина он был важен вдвойне, поскольку на нем они намеревались представить свету невесту своего племянника – прекрасную Анджелику.

Было еще только половина одиннадцатого вечера – слишком рано для таких гостей, как Салина, которых положение обязывало появляться на балу, когда веселье уже в полном разгаре. На этот раз, правда, они решили поторопиться, чтобы быть уже на месте, когда прибудут отец и дочь Седара (бедняжки, не разбираясь в тонкостях этикета, наверняка явятся точно в указанное на красивом картонном приглашении время). Добыть такое приглашение для них, людей никому не известных, стоило определенных усилий, и княгиня Мария-Стелла, взявшись за эту миссию, нанесла за десять дней до бала визит Маргерите Понтелеоне. Все, разумеется, прошло гладко, тем не менее по милости Танкреди в нежные лапы Леопарда впилась очередная заноза.

До дворца Понтелеоне было недалеко, лошади в темноте шли шагом. Улица Салина, улица Вальверде, спуск деи Бамбинаи – такой веселый днем с восковыми фигурками на прилавках и такой мрачный ночью. Звон подков отдавался эхом в черных стенах домов – спящих или притворявшихся спящими.

Девушки, этот особый народ, для которых бал – праздник, а не утомительная светская обязанность, радостно переговаривались вполголоса; княгиня Мария-Стелла ощупывала сумочку, желая убедиться, что она не забыла флакончик с нюхательной солью; дон Фабрицио предвкушал, какой эффект произведет красота Анджелики на тех, кто увидит ее впервые, и как те же люди, слишком хорошо знавшие его племянника, воспримут известие о выпавшей ему удаче. И только одно омрачало приятное ожидание князя: что за фрак будет на доне Калоджеро? Не тот, надо надеяться, в котором он явился тогда к нему в Доннафугате? Позаботиться о фраке князь поручил племяннику, и Танкреди передал будущего тестя в руки лучшего портного и даже присутствовал на примерках. Судя по всему, причин для беспокойства нет, хотя Танкреди и сказал ему на днях по секрету: «Фрак сидит как положено, но отцу Анджелики не хватает шика». С этим не поспоришь. Зато Танкреди дал слово, что Седара будет чисто выбрит и обут в приличную обувь, а это уже кое-что.

В конце спуска деи Бамбинаи против апсиды церкви Святого Доминика карета остановилась: послышался хрупкий звон колокольчика, и из-за поворота появился священник с дароносицей. Идущий перед ним служка нес в левой руке толстую зажженную свечу, а правой изо всех сил звонил в серебряный колокольчик; второй служка, следовавший позади священника, держал над его головой белый, вышитый золотом зонт. Это шествие могло означать только одно: в одном из наглухо закрытых домов лежит умирающий, ждет последнего причастия. Дон Фабрицио вышел на тротуар и опустился на колени, женщины в карете перекрестились, звон колокольчика стал таять, удаляясь по переулку в сторону церкви Святого Иакова, экипаж тронулся, везя своих седоков, омраченных напоминанием о бренности жизни, к уже близкой цели.

И вот они перед дворцом, выходят из кареты; карета отъезжает, чтобы затеряться в огромном, наполненном шумами дворе, где виднеются прибывшие раньше экипажи.

Пропорции лестницы отличались благородством, что компенсировало скромность ее отделки. Простые цветы по обеим сторонам издавали резкий аромат. Темно-красные ливреи двух слуг в париках, неподвижно стоявших на площадке между двумя анфиладами, выделялись живым ярким пятном на жемчужно-сером фоне. За двумя высокими окнами с золоченой решеткой слышались смех и детские голоса: внуки князей Понтелеоне, не допущенные на праздник, в отместку передразнивали гостей. Дамы расправляли шелковые складки, дон Фабрицио, держа gibus[118] под мышкой, стоял позади ступенькой ниже, но все равно был выше их на целую голову. В дверях гостей встречали хозяева – седой обрюзгший дон Диего, неплебейское происхождение которого мог доказать разве что его надменный взгляд, и донна Маргерита, чье остроносое лицо, заключенное между сверкающей диадемой и изумрудным ожерельем в три ряда, придавало ей сходство со старым каноником.

– Вы сегодня рано, ну и прекрасно! Не беспокойтесь, ваши приглашенные пока не появились. – (Еще одна заноза впилась в чувствительные лапы Леопарда.) – А Танкреди уже здесь.

Действительно, племянник, элегантный и стройный, стоял в противоположном углу зала, окруженный несколькими молодыми людьми, и смешил их до упаду своими, судя по всему, пикантными историями, не отрывая при этом неспокойного взгляда от входных дверей. Танцы уже начались, и через анфиладу гостиных сюда из бального зала доносились звуки небольшого оркестра.

– Мы ждем еще полковника Паллавичино, который так хорошо повел себя на Аспромонте.

Эта фраза князя Понтелеоне прозвучала вполне невинно, хотя таковой вовсе не была. На первый взгляд она как будто не имела политического оттенка; в ней лишь слышалось одобрение того, как деликатно, бережно, если не сказать нежно, пуля Паллавичино вонзилась в правую лодыжку Гарибальди, а также восхищение последовавшим за этим коленопреклонением и целованием руки раненого героя, который улыбался, лежа под каштаном на калабрийском взгорье. Он улыбался растроганно, а не иронично, что было бы в его положении более естественно, но генерал, увы, был полностью лишен чувства юмора. Про себя дон Фабрицио согласился со словами князя Понтелеоне, потому что, если рассматривать действия полковника с тактической точки зрения, он достоин одобрения за правильный выбор позиции и расстановку своих батальонов, в результате чего ему удалось одолеть противника, с которым по необъяснимым причинам не справился Ланди при Калатафими[119]. В глубине души князь тоже считал, что полковник «повел себя хорошо», поскольку ему удалось остановить, победить, ранить и пленить Гарибальди и тем самым удержать достигнутое с таким трудом равновесие между старым и новым положением вещей.

Вызванный лестными словами или еще более лестными мыслями, на лестнице материализовался полковник. Он шествовал под звяканье цепей, цепочек, шпор и наград в двубортном, отлично сидящем на нем мундире, держа в согнутой правой руке украшенную султаном шляпу, а левой придерживая эфес сабли. Светский человек с безупречными манерами, он уже успел прослыть на всю Европу специалистом по многозначительному целованию рук, и каждая дама, к пальцам которой в тот вечер прикоснулись его надушенные усы, могла во всех подробностях представить себе исторический момент сражения на Аспромонте, уже увековеченный на популярных литографиях.

Выдержав поток похвалы, обрушенный на него князем Понтелеоне, пожав два пальца, протянутые ему доном Фабрицио, Паллавичино погрузился в ароматную пену дамского облака, из которого над обнаженными плечами всплывало время от времени его самодовольное мужественное лицо и слышались обрывки фраз: «Он плакал, графиня, плакал, как ребенок…» или «Он был прекрасен и спокоен, как архангел…». Мужская сентиментальность полковника приводила в восторг женские сердца, уже успокоенные выстрелами его берсальеров.

Анджелика с доном Калоджеро опаздывали, но, когда Салина собрались уже перейти в другие гостиные, Танкреди бросил вдруг свою компанию и как ракета полетел к входу: долгожданные гости наконец прибыли. Первой шла Анджелика в розовом, плавно колыхающемся кринолине; ее спина, белые плечи, сильные и нежные руки были великолепны; маленькая головка надменно сидела на молодой гладкой шее, украшенной нарочито скромным жемчугом. Длинные лайковые полуперчатки обтягивали не узкие, но безупречные по форме кисти рук; на безымянном пальце сверкал неаполитанский сапфир. Дон Калоджеро шел за ней следом, точно страж, оберегающий сокровище. На этот раз его наряд выглядел вполне пристойно, хотя и без претензии на элегантность. Единственный промах он допустил, надев недавно полученный крест итальянской короны; впрочем, орден вскоре перекочевал из его петлицы в один из потайных карманов фрака Танкреди.

Жених уже успел обучить свою невесту невозмутимости – основе аристократизма («Шуметь и выражать свои чувства можно только со мной наедине, дорогая; со всеми остальными ты должна вести себя как будущая княгиня Фальконери, которая выше многих и равна лишь некоторым»), поэтому ее поклон хозяйке дома был хорошо взвешенной смесью невинной скромности, невежественной самонадеянности и юного очарования.

Что бы ни говорили, но обитатели Палермо – тоже итальянцы, они даже больше других восприимчивы к красоте и ценят деньги. Ни для кого не было секретом, что Танкреди не имел ни гроша за душой, поэтому, несмотря на свою привлекательность, считался неподходящей партией (и совершенно напрасно, как выяснилось потом, когда уже было поздно); его больше ценили замужние женщины, чем невесты на выданье. Все эти, вместе взятые, обстоятельства послужили причиной того, что Анджелика была принята с неожиданной теплотой. Правда, кое-кто из молодых людей вздохнул с сожалением, что не ему повезло откопать столь прекрасную амфору, полную монет, но Доннафугата была одним из владений дона Фабрицио, и если он нашел там этот клад и передал своему любимчику Танкреди, то огорчаться по этому поводу можно не больше, чем если бы он обнаружил на своей земле месторождение серы, – это его и ничье больше, тут и говорить нечего.

Но даже и такие почти безобидные мысли улетучивались от одного взгляда прекрасных сияющих глаз. Через некоторое время к Анджелике выстроилась целая очередь молодых людей, желавших ей представиться и пригласить ее на танец, но она с улыбкой на земляничных губах показывала каждому свой cornet[120], в котором под всеми польками, мазурками и вальсами стояла одна и та же подпись: Фальконери. Барышни наперебой предлагали ей перейти на «ты», и уже через час Анджелика чувствовала себя своей среди всех этих людей, даже не догадывавшихся о том, что представляют собой ее мать и отец.

Вела она себя безупречно: никто не заметил, чтобы невеста Танкреди глазела по сторонам, оттопыривала локти или старалась перекричать других дам, чей «диапазон» и без того был достаточно высок. Накануне бала жених сказал ей: «Учти, дорогая, мы, а теперь и ты тоже, больше всего на свете гордимся своими домами, фамильными ценностями, обстановкой, и ничто не может оскорбить нас больше, чем пренебрежительное к ним отношение. Поэтому на все обращай внимание и все расхваливай, тем более что дворец Понтелеоне стоит того. Но помни, ты уже не наивная провинциалочка, которую восхищает все подряд, у тебя появился кругозор, ты можешь сравнить то, что видишь, с тем, что видела раньше, блеснуть знанием прославленного образца». Длинные экскурсии по доннафугатскому дворцу многому научили Анджелику, так что, восхищаясь в этот вечер гобеленами Понтелеоне, она не преминула заметить, что у гобеленов во дворце Питти бордюры красивее; расхваливая «Мадонну» Дольчи, вспомнила «Мадонну дель Грандука», заметив, что Рафаэль лучше выразил печаль; даже о куске торта, принесенном ей одним заботливым молодым кавалером, она сказала, что он превосходен и почти так же вкусен, как торты «мсье Гастона», повара князя Салины. И поскольку «мсье Гастон» был, видимо, Рафаэлем среди поваров, а гобелены дворца Питти – такими же шедеврами, как изделия «мсье Гастона», никто не осмеливался возражать, более того, подобные сравнения казались весьма лестными, так что начиная с того вечера за Анджеликой на всю ее долгую жизнь закрепилась слава (на самом деле незаслуженная) деликатной и в то же время строгой ценительницы искусства.

Пока Анджелика собирала лавры, Мария-Стелла сплетничала на диване с двумя старыми подругами, а Кончетта и Катерина замораживали своей застенчивостью даже самых любезных молодых людей, дон Фабрицио бродил по гостиным. Он целовал руки знакомым дамам, похлопывал по плечу знакомых мужчин, но при этом чувствовал, что настроение постепенно портится. Прежде всего ему не нравился дом: уже семьдесят лет Понтелеоне не обновлял обстановки, она была все та же, что во времена королевы Марии-Каролины, и дона Фабрицио, считавшего себя человеком современным, это возмущало. «Бог мой, да с такими доходами, как у Диего, ничего не стоит выбросить все эти потускневшие зеркала, заказать красивую мебель из палисандра, с плюшевой обивкой! И самому было бы удобней жить, и гостей не вынуждал бы бродить по этим катакомбам. Надо ему сказать». Но он, конечно, ничего не скажет, потому что думает так сейчас только из-за плохого настроения и из присущего ему духа противоречия; когда он успокоится, эти мысли забудутся, тем более что сам он тоже ничего не меняет ни в Сан-Лоренцо, ни в Доннафугате. Но успокоиться не удавалось, настроение все ухудшалось.

И женщины ему здесь не нравились. Две-три из них, уже пожилые дамы, были когда-то его любовницами; глядя на них, обремененных годами и внуками, он пытался вспомнить, как они выглядели двадцать лет назад, и досадовал, что потратил лучшие годы на завоевание таких уродин. Молодые тоже ничего особенного собой не представляли, достойными внимания князь счел лишь двоих – совсем молоденькую княгиню ди Пальма, с восхитительными серыми глазами и спокойной грацией, и еще Туту Ласкари, из которой он сумел бы, будь хоть чуточку моложе, извлечь неповторимые аккорды. Но все остальные… хорошо, что из мрака Доннафугаты возникла Анджелика, пусть палермцы посмотрят, что такое красивая женщина.

В те годы частые браки между родственниками, продиктованные сексуальной ленью и земельными интересами, бедная протеинами, зато богатая крахмалом пища, отсутствие свежего воздуха и постоянная неподвижность наводнили светские гостиные неимоверно низкорослыми, невероятно смуглыми и невыносимо щебечущими девицами, которые держались тесной кучкой, отпугивая своими дружными призывными взглядами молодых людей. Их роль, казалось, сводилась только к одному: служить фоном для трех-четырех созданий вроде золотоволосой Марии Пальмы или прекраснейшей Элеоноры Джардинелли, которые, точно лебеди, проплывали по лягушачьему пруду. Чем дольше князь смотрел на этих девиц, тем сильнее раздражался. Ему, привыкшему в сосредоточенном одиночестве размышлять на отвлеченные темы, в какой-то момент вдруг показалось, что у него галлюцинация: проходя по длинной галерее, в центре которой на пуфах расположилась многочисленная колония этих существ, он вдруг представил себя смотрителем зоологического сада среди обезьян. Ему почудилось, что они вот-вот вскарабкаются на люстры и, зацепившись хвостами, выставив напоказ зады, начнут раскачиваться, кидаться ореховой скорлупой, визжать и скалить зубы на мирных посетителей.

Как ни странно, но от этого зоологического наваждения его спасло религиозное чувство: сбившиеся в кучку мартышки в кринолинах монотонно и безостановочно бубнили священное имя: «Мария! Мария!» «Мария, какой красивый дом! Мария, какой красавец полковник Паллавичино! Мария, у меня ноги болят! Мария, как я хочу есть, когда откроют буфет?» – разносилось по галерее. Призыв к Непорочной Деве в исполнении хора непорочных дев вновь вернул обезьянам женский облик, потому что до сих пор никто не слышал, чтобы эти обитатели бразильских лесов обращались в католичество.

Почувствовав отвращение, князь перешел в соседнюю гостиную, где обосновалось другое, не менее враждебное племя – мужчины. Молодежь танцевала в бальном зале, а здесь собрались люди пожилые, почти все его приятели. Он немного посидел с ними. К Царице Небесной тут не взывали, зато в воздухе носились плоские замечания и прописные истины. Среди этих господ дон Фабрицио слыл оригиналом; его интерес к математике воспринимался почти как грех, как извращение, и если бы он не был князем Салиной, отличным наездником, неутомимым охотником и умеренным женолюбом, то мог бы из-за своих параллаксов и телескопов оказаться в полной изоляции. Да и так с ним неохотно вступали в разговор: холодный взгляд голубых глаз из-под насупленных бровей парализовал собеседников, и вокруг него воцарялось молчание – не почтительное, как ему казалось, а испуганное.

Он поднялся. Грусть переросла в настоящую черную тоску. Зря он приехал. Стелла, Анджелика, дочери прекрасно обошлись бы здесь и без него, а он бы блаженствовал сейчас у себя на Виа Салина, в кабинете, выходящем на террасу, и, слушая журчанье фонтана, мысленно ловил бы за хвосты кометы. «Но я уже здесь, и уходить неприлично. Пойдем взглянем теперь, как танцует молодежь».

Бальный зал был золотым: позолоченные гладкие карнизы и резные дверные наличники; позолоченные, с более светлыми, отливающими серебром дамасковыми инкрустациями сами двери и плотно закрывавшие окна ставни, которые, полностью изолируя зал от недостойного внешнего мира, придавали ему сходство с непроницаемой шкатулкой. Это не была вульгарная позолота, которую предпочитают теперешние декораторы, считая, что чем ярче, тем роскошней; золото бального зала было блеклым, бледным, как волосы северных девочек; оно стремилось скрыть свою ценность под скромным нарядом из почти утраченного драгоценного материала, демонстрировавшего свою красоту, но не цену этой красоты; цветочные гирлянды в стиле рококо на стенных панелях уже почти потеряли собственный блеск, и казалось, что они лишь отражают сияние люстр и канделябров.

Однако, несмотря на солнечную тональность зала, на веселые блики и игру светотени, сердце дона Фабрицио продолжала сжимать тоска, и, стоя в своем строгом черном фраке на пороге этого роскошного патрицианского зала, он видел другие, сельские картины в той же цветовой гамме – бесконечные хлебные поля Доннафугаты под гнетом солнца, исступленно молящие о милосердии. И в этом зале, как и на его земельных угодьях в середине августа, урожай был давно снят, спрятан в амбары, и воспоминание о нем сохранилось лишь в цвете жнивья – сухого и бесполезного. Вальс, звуки которого пронизывали горячий воздух, казался всего лишь подражанием непрерывной музыке ветров, что оплакивают самих себя над выжженными солнцем просторами; эта музыка звучала вчера, звучит сегодня, будет звучать завтра и всегда, всегда, всегда. Толпа танцующих, в которой он насчитал немало знакомых (но не друзей), показалась ему вдруг нереальной, сотканной из того же вещества, что и глубоко запрятанные в нас воспоминания, – еще более мимолетного, чем вещество наших снов. Потолочные боги, беззаботные и неумолимые, как летнее небо, смотрели вниз, склонившись со своих золоченых тронов. Они считали себя вечными. Бомба, созданная в городе Питтсбурге штата Пенсильвания, должна была в 1943 году доказать, что они заблуждались.

К нему подошел Седара:

– Великолепно, князь, просто великолепно! При нынешних ценах на чистое золото такого больше уже не делают. – Бесчувственный к красоте, но неравнодушный к ее денежному выражению, он окидывал цепким взглядом зал.

Дон Фабрицио вдруг почувствовал к нему прилив ненависти: это из-за него, скупого и алчного, из-за сотни таких, как он, поднимающихся наверх благодаря темным интригам, над этими дворцами нависла тень смерти; это из-за него и его сообщников с их злобной завистью, чувством неполноценности и неудовлетворенным тщеславием ему, дону Фабрицио, танцующие мужчины в черных фраках напоминают стаю воронья, которая кружит над затерянными в горах долинами, выискивая падаль. Он хотел ответить что-нибудь резкое, сказать, чтобы Седара ушел с его дороги, не путался под ногами, но он не смог обидеть гостя, отца дорогой Анджелики, который, возможно, тоже был несчастлив, как многие другие.

– Да, дон Калоджеро, это великолепно, но наши дети еще великолепнее.

Как раз в эту минуту мимо них провальсировали Анджелика с Танкреди. Правой рукой в перчатке он обнимал ее стан, ее левая рука лежала на его плече, они не отрывали глаз друг от друга. Два цвета – черный цвет его фрака и розовый ее платья – переливались, как драгоценный сплав. Эти танцующие влюбленные представляли собой восхитительное зрелище; не видя недостатков друг друга, не слыша предостережений судьбы, представляя себе жизненный путь гладким, как пол бального зала, они были похожи на неопытных актеров в роли Ромео и Джульетты, от которых режиссер утаил предусмотренные сценарием склеп и яд. Ни он, ни она не были ангелами, у каждого имелись свои расчеты и свои тайные цели, но оба были милы и трогательны, потому что их не слишком чистые, но простодушные амбиции растворялись в шутливой нежности слов, которые он нашептывал ей на ухо, в запахе ее волос, в сплетении их тел, обреченных на смерть.

Пара удалилась, ее сменили другие, менее красивые, но такие же трогательные в своей ослепленности эфемерными надеждами. Сердце дона Фабрицио смягчилось: неприязнь сменилась сочувствием к этим существам, которые торопились насладиться краткой вспышкой света в мраке небытия, из которого они пришли и куда снова вернутся, испустив дух. Как можно сердиться на тех, кому суждено умереть? Как можно опускаться до уровня торговок рыбой, которые шестьдесят лет назад поносили на рыночной площади приговоренных к смерти? И мартышек на пуфах, и этих старых болванов, своих приятелей, он должен любить и жалеть за одно то, что у них нет спасения, что они приговорены, как скот, который гонят по ночным улицам на бойню. Звон того колокольчика, который он слышал три часа назад у церкви Святого Доминика, рано или поздно достигнет уха каждого из них без исключения. Вечность – только она и достойна ненависти!

Но все эти люди, толпящиеся в гостиных, – некрасивые женщины, неумные мужчины, тщеславные ничтожества обоих полов, – были одной с ним крови, такие же, как он. Только с ними он мог находить общий язык, только с ними чувствовал себя свободно. «Возможно, я умнее их, образованнее, но мы из одного теста, и я должен держаться их».

Седара уже разговаривал с Джованни Финале о ценах на сыр качкавал, и надежда поднять на него цену смягчала взгляд дона Калоджеро, придавая ему кроткое выражение. Теперь Седару можно было покинуть без угрызений совести.

До этого момента князю придавало сил кипевшее в нем раздражение; теперь, расслабившись, он почувствовал усталость. Было уже два часа ночи, и ему захотелось найти тихое место подальше от всех этих людей, пусть близких ему и даже почти родных, но таких скучных. Вскоре он нашел его: это была библиотека – маленькая, тихая, освещенная и пустая. Он сел в кресло, потом встал, подошел к столику и налил себе воды. «Ничего нет лучше чистой воды», – как истинный сицилиец, подумал он и даже не стер оставшихся на губах капель. Напившись, он сел снова. Здесь, в библиотеке, ему было хорошо и уютно, да и сама библиотека не возражала, что он расположился в ней по-хозяйски, поскольку ее собственный хозяин сюда редко заглядывал: не тот человек Понтелеоне, чтобы, сидя здесь, терять драгоценное время. Внимание дона Фабрицио привлекла висевшая на противоположной стене картина; это была хорошая копия «Смерти отца семейства» Грёза. Умирающий старец лежал на постели в складках белоснежных простыней, окруженный убитыми горем внуками и внучками, воздевающими кверху руки. Девушки были милы и соблазнительны, беспорядок в их одежде свидетельствовал скорее о фривольности, чем о скорби, и было ясно, что именно они – главные фигуры в изображенной художником сцене. Он удивился, зачем Диего понадобилось держать постоянно перед глазами столь грустную картину, но потом подумал, что тот вряд ли заходит сюда чаще одного раза в год.

И сразу же в голове мелькнула мысль: а будет ли его собственная смерть похожа на смерть этого старца? Возможно, да, разве что белье окажется не столь безупречно чистым (он знал, что простыни умирающих всегда перепачканы слюной, испражнениями и лекарствами), и надо надеяться, Кончетта, Катерина и другие женщины оденутся более прилично. В остальном – никакой разницы. Как обычно бывало, он успокоился, думая о собственной смерти, хотя мысли о неизбежности смерти других его всегда расстраивали. Может быть, дело в том, что смерть представляется всегда не собственным концом, а концом всего сущего?

Тут же вспомнилось, что семейный склеп в монастыре капуцинов[121] нуждается в ремонте. Жаль, что покойников больше не разрешают подвешивать за шею, чтобы потом наблюдать, как они постепенно превращаются в мумии; он, с его ростом, отлично смотрелся бы на стене и пугал бы девушек длиннющими пикейными брюками белого цвета и хохочущей гримасой на ссохшемся лице. Но его, конечно, нарядят парадно, может быть даже в этот самый фрак, что на нем сейчас.

Открылась дверь.

– Дядище, ты сегодня неотразим, твой фрак просто безупречен. А что ты тут разглядываешь? Заигрываешь со смертью?

Танкреди держал Анджелику под руку, оба еще были возбуждены танцем. Анджелика устало опустилась в кресло и попросила у Танкреди носовой платок, чтобы промокнуть виски. Дон Фабрицио протянул ей свой. Молодые люди с полным безразличием посмотрели на картину. Для обоих смерть была отвлеченным понятием, непреложным фактом, о котором они знали чисто умозрительно; смерть – да, безусловно существовала, но была уделом других, осознание ее неизбежности еще не пронзило их до мозга костей. Дон Фабрицио подумал, что именно от незнания того, что смерть есть высшее успокоение, молодые острее чувствуют боль потери, чем старики: последние ближе к спасительному выходу.

– Князь, – сказала Анджелика, – мы узнали, что вы здесь, и пришли сюда передохнуть и еще кое о чем вас попросить. Надеюсь, мне вы не откажете. – Ее глаза лукаво смеялись, рука легла на рукав его фрака. – Я хотела бы попросить вас станцевать со мной следующую мазурку. Ну пожалуйста, скажите «да», все знают, каким великолепным танцором вы всегда были.

Князь воспрянул духом, распетушился. К черту склеп в монастыре капуцинов! Его лицо расплылось от удовольствия. Правда, идея мазурки немного испугала: этот танец военных с подскоками и пируэтами уже не для его суставов. Опуститься на одно колено перед Анджеликой, конечно, приятно, но удастся ли потом снова подняться на ноги?

– Спасибо, Анджелика, ты возвращаешь мне молодость, слушаюсь и повинуюсь. Я с радостью станцую с тобой, только не мазурку, подари мне следующий вальс.

– Видишь, Танкреди, какой твой дядя хороший? Его не нужно уговаривать, как тебя. Знаете, князь, он не хотел, чтобы я вас просила, потому что ревнует.

– Будешь ревновать, имея такого красивого и элегантного дядю, – засмеялся Танкреди, – впрочем, сегодня я не против.

Теперь они смеялись все втроем, и дон Фабрицио не понимал, было ли их предложение желанием доставить ему удовольствие или, напротив, над ним подшутить. Впрочем, какая разница, оба они такие милые!

Уже уходя, Анджелика провела рукой по обивке кресла:

– Очень приятная, и цвет красивый, но в вашем доме, князь… – Корабль продолжал двигаться заданным курсом.

– Хватит, Анджелика, – перебил ее Танкреди, – нам все равно, разбираешься ты в мебели или нет, мы и без того оба тебя любим. Так что оставь в покое кресла и пошли танцевать.

По пути в бальный зал дон Фабрицио заметил, что Седара продолжает разговаривать с Джованни Финале. До него донеслись названия ценных сортов посевного зерна – русселла, приминтио, марцолино, и князь предположил, что за этим непременно последует приглашение посетить Маргароссу – имение, которое из-за агрономических нововведений Финале грозило ему разорением.

Пара Анджелика – дон Фабрицио выглядела великолепно. Огромные ноги князя передвигались с удивительной деликатностью и ни разу не оказались в опасной близости с атласными башмачками дамы. Его лапища с мужской уверенностью обнимала ее талию, подбородок почти касался летейских волн ее волос; от ее декольте пахло духами «Bouquet à la Maréchale»[122], но еще тоньше был аромат ее молодой гладкой кожи. Князю вспомнилась фраза Тумео: «Ее простыни должны райское благоухание источать». Откровенно сказано, грубо, но точно. Этот хитрец Танкреди…

Анджелика выглядела довольной: ее врожденное тщеславие, ее упорное честолюбие были удовлетворены.

– Я так счастлива, дядище, – говорила она, – все так добры со мной, так любезны! Я люблю Танкреди, и вас я тоже люблю, потому что только вас должна за все это благодарить. Нет, Танкреди, конечно, тоже, но, если бы вы не захотели, ничего бы этого не было.

– Я тут ни при чем, дочь моя, ты за все должна благодарить только себя.

Князь говорил искренне: никакой Танкреди не мог бы устоять перед ее красотой и богатым приданым. Он все препятствия преодолел бы, лишь бы на ней жениться. Сердце пронзила боль за Кончетту, он представил себе ее взгляд – гордый взгляд неудачницы. Но боль тут же прошла, и он, с каждым кругом освобождаясь от груза прожитых лет, почувствовал себя снова двадцатилетним, когда в этом же зале танцевал со Стеллой и еще не знал, что такое разочарование, скука и тому подобное. Несколько мгновений он готов был верить, что смерть – «удел других».

Он был полностью поглощен переполнявшими его чувствами, в которые вплетались счастливые воспоминания, и не сразу заметил, что они с Анджеликой танцуют вдвоем. Остальные пары, возможно не без содействия Танкреди, перестали танцевать и глядели на них. Супруги Понтелеоне тоже стояли здесь и казались растроганными: они люди пожилые, должны все понимать. Стелла тоже далеко не молода, но ее взгляд мрачен. Когда смолкла музыка, аплодисментов не последовало: царственный вид Леопарда удержал присутствующих от такого неприличия.

После вальса Анджелика пригласила дона Фабрицио поужинать с ними. Он был тронут, но промелькнувшие и такие живые воспоминания молодости удержали его от соблазна: он представил себе, как скучен будет для юных влюбленных ужин за одним столом со старым дядей, особенно на глазах у Стеллы. «Влюбленным хочется быть вдвоем, в крайнем случае – с чужими, но со стариками и, что хуже всего, с родственниками – никогда».

– Спасибо, Анджелика, но мне не хочется есть. Возьму себе что-нибудь с общего стола. Иди с Танкреди и обо мне не думай.

Подождав, когда молодые люди удалятся, он также направился в буфетный зал. В глубине его стоял длинный узкий стол, освещенный двенадцатью канделябрами из позолоченного серебра, знаменитыми тем, что они были пожалованы деду Диего испанским двором по окончании его посольской миссии в Мадриде: помещенные на высокие основания из сверкающего металла, шесть мужских атлетических фигур, чередуясь с шестью женскими фигурами, держали на своих головах ствол дерева с двенадцатью ветвями, каждую из которых венчала зажженная свеча. Лукавому мастеру достало таланта придать позам атлетов спокойную легкость и подчеркнуть напряженную грациозность юных дев, удерживающих непомерную для них тяжесть. Двенадцать подлинных шедевров. «Сколько же сальмов земли можно на них купить!» – сказал бы бедняга Седара. Дон Фабрицио вспомнил, как однажды Диего показал ему обтянутые зеленым сафьяном футляры для этих канделябров – каждый с золотым трехчастным щитом Понтелеоне и золотыми инициалами дарителей.

Под канделябрами, под пятиярусными вазами, возносившими к небесам пирамиды всегда остающихся нетронутыми профитролей, – утомительное изобилие обычных для таких балов кулинарных изысков: кораллового цвета лангусты, сваренные живьем, вязкое желтоватое фрикасе из телятины, плавающие в соусе серебристые окуни, очищенные от костей бекасы на янтарных холмах подрумяненных хлебцев, посыпанных фаршем из потрохов, жирные розоватые печеночные паштеты под желатиновым панцирем, галантины, прозрачные, как утренняя заря, и еще с десяток других трудноперевариваемых деликатесов самых разных цветов и оттенков. По краям стола – две монументальные серебряные супницы с отливающим темным золотом консоме. Чтобы все это приготовить, поварам на больших дворцовых кухнях пришлось, вероятно, с прошлой ночи трудиться без отдыха.

«Сколько же добра, черт побери! Донна Маргерита знает, как принимать гостей. Жаль только, что все это не для моего желудка».

Даже не обратив внимания на стол с напитками, сверкавший справа хрусталем и серебром, он направился к левому столу со сладостями. Золотистые бисквитные бабы с шапками из взбитых сливок высились там, как заснеженные монбланы, миндальные дофины с фисташками красовались бело-зелеными узорами, горки шоколадных птифуров, темных и жирных, как перегной в долине Катании, из которого путем долгих превращений они, по существу, и произошли, соседствовали с разноцветными пломбирами – розовым, цвета шампанского, цвета беж, и, когда в них входила лопатка, они отслаивались с легким хрустом. Красные засахаренные черешни, стопки желтых кисловатых ананасных кружочков, «триумфы чревоугодия» с зеленой кромкой из молотых фисташек, бесстыдные «пирожные Девственницы»… Последних дон Фабрицио попросил положить ему два, и теперь, с пирожными на тарелке, представлял собой кощунственную карикатуру на мученицу Агату[123], выставившую напоказ свои отрезанные груди. «Почему же Святая канцелярия, когда еще была в силе, не додумалась запретить эти пирожные? Или те, что возносят хвалу чревоугодию? Чревоугодие ведь смертный грех! Груди святой Агаты пекут в монастырях и за милую душу поедают в праздники, ну и ну!»

Стоя посреди пропитанного запахами ванили, вина и сахарной пудры зала, дон Фабрицио огляделся по сторонам в поисках свободного места. Заметив его, Танкреди похлопал по пустому стулу возле себя, давая понять, что место для него за их столиком осталось неприкосновенным. Сидящая рядом с ним Анджелика смотрелась в перевернутое серебряное блюдо, чтобы убедиться в безупречности своей прически. Дон Фабрицио улыбнулся, помотал головой в знак отказа и продолжал обводить глазами зал. От одного из столиков до него донесся самодовольный голос Паллавичино: «Самое сильное впечатление моей жизни…» Рядом с полковником было одно свободное место. Не стоит ли, уже довольно наслушавшись этого краснобая, предпочесть пусть не совсем искреннюю, но все равно располагающую сердечность Анджелики и колкие остроты Танкреди? Нет, лучше скучать самому, чем нагонять скуку на других. Попросив разрешения, он сел рядом с полковником, который поднялся ему навстречу, чем несколько смягчил сердце Леопарда. Он не спеша ел бланманже, наслаждаясь изысканным сочетанием фисташек с корицей, и разговаривал с Паллавичино. Без своих приторных фраз, предназначенных в первую очередь дамам, полковник производил совсем иное впечатление: он явно был не дурак и, главное, «синьор», как и сам князь. Глубокий классовый скептицизм, обычно не смевший и носа высунуть из-за пламенеющего воротника берсальерского мундира, обнаруживал себя, когда Паллавичино оказывался в окружении людей своего круга, вдали от жеманных поклонниц и казарм с их неизбежной риторикой.

– Теперь левые готовы меня распять за то, что тогда, в августе, я приказал своим ребятам стрелять по отряду Гарибальди. Но скажите, князь, что я мог сделать, имея письменный приказ? Должен, однако, признаться: когда там, на Аспромонте, я увидел сотни оборванцев, одни из которых показались мне неисправимыми фанатиками, а другие – профессиональными бунтовщиками, то счел для себя за счастье выполнить этот приказ; если бы мы не открыли огонь первыми, эти люди сделали бы из моих солдат и из меня отбивную котлету. Возможно, потеря была бы невелика, но в конечном счете наше поражение спровоцировало бы французское и австрийское вмешательство, а за ним и волну беспорядков, в которой захлебнулось бы чудом возникшее Итальянское королевство. Действительно, мне до сих пор непонятно, как это произошло. Я вам больше скажу, только это между нами: наше молниеносное наступление в первую очередь оказалось на руку самому Гарибальди, оно освободило его от прилепившегося к нему сброда, от всех этих типов вроде Дзамбьянки[124], которые использовали его в своих целях, возможно и благородных, но совершенно непригодных, а может быть, даже, кто знает, в интересах Тюильри и палаццо Фарнезе[125]. Какой разительный контраст с теми, кто высадился в мае шестидесятого в Марсале: те люди или, по крайней мере, лучшие из них были искренними приверженцами объединения Италии, хотя и считали, что к цели надо идти революционным путем и действовать теми же методами, что и в сорок восьмом. И он, генерал, понимал это, потому что в момент моего всем уже известного коленопреклонения пожал мне руку с большой симпатией, какой просто невозможно ожидать в отношении того, кто пять минут назад всадил пулю тебе в ногу. И знаете, что сказал мне тихим голосом этот человек – единственный порядочный человек из всех, кто находился тогда на вершине этой злосчастной горы? «Спасибо, полковник». Спасибо за что? – позвольте спросить. За то, что я сделал его хромым на всю жизнь? Безусловно, нет! Он благодарил меня, что я открыл ему глаза на хвастовство, больше того, на подлость его так называемых единомышленников.

– Прошу прощения, полковник, но вы не находите, что слегка переусердствовали с расшаркиванием, комплиментами, целованием рук?

– Откровенно говоря, нет! Это было искреннее проявление чувств с моей стороны. Надо было видеть этого великого человека, беспомощно лежащего на земле под каштаном, страдающего телом и еще больше – душой. Как его было жаль! Несмотря на бороду и морщины, он показался мне ребенком, да он всегда и был им, неосмотрительным, доверчивым, наивным ребенком. Меня мучили угрызения совести, я всем сердцем сожалел в эту минуту, что выстрелил в него. Я, князь, целую только женские руки, и тогда я тоже поцеловал руку-спасительницу – спасительницу королевства – синьору, которой все мы, военные, должны отдавать почести.

Князь подозвал проходившего мимо лакея и попросил принести ему кусок бабы и бокал шампанского.

– А вы, полковник, ничего не хотите?

– Нет, ничего, впрочем, может быть, тоже немного шампанского.

Он продолжал говорить, и было видно, что эти воспоминания о считаных выстрелах и бессчетных хитростях и уловках не отпускают его и продолжают волновать, что характерно для таких людей, как он.

– Когда мои берсальеры разоружали людей генерала, те ругались и проклинали – кого бы вы думали? Его, Гарибальди, расплатившегося собственной кровью. Подло, но вполне естественно. Они понимали, что этот великий и бесхитростный, как дитя, человек ускользает из их рук, а с ним ускользает и единственная для них возможность спрятать концы в воду, скрыть свои темные дела. И даже если моя признательность этому человеку может показаться чрезмерной, я не жалею о своем поступке. У нас в Италии любезности, реверансы и целования рук никогда не бывают лишними, это самые сильные наши политические аргументы.

Он выпил шампанского, которое ему принесли, но оно лишь добавило горечи его словам.

– Вы не бывали на континенте после образования нового королевства, князь? Тем лучше для вас, впечатление не из приятных. Никогда еще мы не были так разобщены, как теперь, после объединения. Турин хочет остаться столицей, Милан считает нашу администрацию хуже австрийской, Флоренция опасается, что у нее отнимут произведения искусства, неаполитанские мошенники боятся лишиться куска хлеба, а здесь, на Сицилии, зреет большая, непоправимая беда… В настоящее время, во многом благодаря усилиям вашего покорного слуги, о красных рубашках не вспоминают, но скоро вспомнят, поверьте моему слову. Сейчас другой цвет в моде, но красные рубашки еще вернутся. Вы спросите, чем все это кончится? Говорят, надо надеяться на итальянскую Звезду[126]. Что ж, блажен, кто верует. Но вы-то лучше меня знаете, князь, что даже постоянные звезды на самом деле совсем не постоянны.

Он начал пророчествовать, возможно, шампанское слегка ударило ему в голову. У дона Фабрицио сжалось сердце от тревожных мыслей.

Бал продолжался, а между тем было уже шесть часов утра. Все изнемогали от усталости и давно мечтали о своих постелях. Но уехать рано – значит обидеть хозяев дома, дав им понять, что праздник не удался, а ведь они потратили на него столько сил!

Лица женщин стали серыми, дыхание – тяжелым, платья помялись. «Мария, как я устала!», «Мария, как я хочу спать!». У мужчин сбились в сторону галстуки, лица пожелтели и опали, во рту появилась горечь, они все чаще навещали комнатку за хорами, на которых располагался оркестр. В этой комнатке стояли в ряд двадцать огромных урильников, к этому часу уже полных до краев, а то и переполненных. Видя, что бал подходит к концу, сонные лакеи перестали менять свечи в люстрах, и короткие дымящиеся огарки распространяли тусклый безрадостный свет. В пустом буфетном зале – нагромождение грязных тарелок, бокалы с остатками вина, которое слуги, оглянувшись по сторонам, в спешке допивали. Через щели ставен по-плебейски навязчиво пробивался утренний свет.

Праздник приближался к неизбежному концу, и вокруг донны Маргериты уже образовалась группа прощающихся. «Великолепно!», «Сказочно!», «Как в старые добрые времена!». Танкреди стоило немалого труда разбудить дона Калоджеро, спавшего в кресле с откинутой назад головой; его брюки задрались до колен, и над шелковыми носками была видна полоска кальсон, какие носят крестьяне. Полковник Паллавичино, хотя у него появились мешки под глазами, уверял тех, кто еще готов был его слушать, будто домой не собирается, а прямо из дворца Понтелеоне направится в казарму, такова, мол, железная традиция, которую ни один приглашенный на бал офицер не позволит себе нарушить.

Когда Мария-Стелла с дочерями села в карету (сиденья были влажными от утренней росы), дон Фабрицио сказал, что вернется домой пешком: у него, дескать, немного побаливает голова и он хочет подышать свежим воздухом. На самом деле ему хотелось посмотреть на звезды, неизменно помогавшие ему обрести душевный покой. Подняв голову, он, как всегда, сразу же приободрился. Еще сиявшие в зените редкие звезды были далеки и всемогущи, но в то же время послушны его расчетам (в отличие от людей, слишком близких, беспомощных и всегда непослушных).

Улицы понемногу оживали: двигались повозки с горами мусора, в четыре раза выше тащивших их серых осликов. На длинной открытой телеге везли с бойни уже разрубленные на четыре части свежие бычьи туши, с бесстыдством смерти выставлявшие на обозрение свои гениталии. Время от времени густая красная капля падала на брусчатку.

С одной из узких улочек ему открылась восточная часть неба в стороне моря. Венера была там, в дымке осенних туманов. Она всегда ему верна, всегда ждет его по утрам – и в Доннафугате, перед охотой, и здесь, в Палермо, после бала.

Дон Фабрицио вздохнул. Когда же она наконец согласится на настоящее свидание и назначит ему встречу вдали от грязи и крови, в подвластных ей пределах незыблемых истин и вечного покоя?

Часть седьмая

Июль 1883

Дону Фабрицио давно было знакомо это чувство. Уже много лет он ощущал, как флюиды жизни, силы жизни, сама жизнь, а может быть, даже и желание жить, медленно, но неуклонно покидают его, вытекают из него неспешной и непрерывной струйкой, словно песчинки через узкую горловину песочных часов. Порой неотложные дела или сосредоточенные занятия отвлекали его от этого ощущения невосполнимой потери, но стоило ему хоть на короткое время остаться наедине с собой, погрузиться в себя, как в ушах снова начинал стучать маятник, напоминая о своей бесперебойной, хотя и не всегда слышной работе.

Обычно ему достаточно было лишь на секунду прислушаться, чтобы уловить легкое шуршание песчинок времени, ускользавших из его жизни навсегда. Поначалу это ощущение не было прямо связано с недомоганием; скорее наоборот, неуловимое исчезновение жизни воспринималось как непременное условие самой жизни, доказательство ее, так сказать, самоутверждения; ему, привыкшему исследовать безграничные пространства над собой и бездны в самом себе, казалось совсем не страшным, а вполне естественным это безостановочное, частица за частицей, разрушение жизни, неотделимое от смутного предвкушения ее воссоздания вне пределов личности, в форме менее сознательной (слава богу), зато более продолжительной. Эти песчинки не исчезали безвозвратно: утекая, они скапливались где-то в другом месте, чтобы соединиться в более прочную и долговечную массу. Впрочем, масса, размышлял он, имеет вес, так что это не то слово, да и песчинки – не совсем то; скорее можно говорить о частицах водного пара, об испарениях, поднимающихся над водоемом и преобразующихся наверху в легкие свободные облака. Иногда он удивлялся, что его собственное водохранилище или, точнее говоря, жизнехранилище за прожитые годы не обмелело окончательно. «Видно, оно большое, как пирамида». Но чаще ему доставляло удовольствие с гордостью думать о том, что он едва ли не единственный, кто замечает этот безостановочный бег времени; окружающим, по его наблюдениям, подобные мысли в голову не приходили, что служило для него достаточным основанием их презирать, подобно тому как старый солдат презирает новобранца, принимающего свистящие вокруг него пули за назойливых мух. В таких мыслях почему-то не признаются, оставляя возможность близким самим о них догадываться, но никто вокруг него никогда ни о чем не догадывался: ни дочери, представлявшие себе загробную жизнь точно такой же, как здесь, – с судами, поварами, монастырями, часовщиками и всем таким прочим, ни Стелла, которую сжирал диабет и которая унизительно цеплялась за свое мучительное существование. Только Танкреди, возможно, что-то однажды понял, когда спросил его со своей убийственной иронией: «Заигрываешь со смертью, дядище?» Теперь с играми покончено: красавица сказала свое «да», к бегству все готово, купе в поезде забронировано.

Потому что теперь уже дела обстояли иначе, совсем не так, как прежде. Он сидел в кресле на балконе гостиницы «Тринакрия», вытянув свои длинные, укутанные одеялом ноги, и слышал, как жизнь покидает его, откатывается мощными волнами, и прощальный рокот этих волн вызывал в памяти несмолкаемый рокот Рейнского водопада. Был полдень, понедельник, конец июля; перед ним, как собака, которой кажется, что, вжавшись в землю, она станет невидимкой и избежит гнева хозяина, неподвижно лежала глянцевая Палермская бухта, но беспощадное солнце, стоявшее прямо над ней, хлестало ее без всякой жалости. Под этим высоким солнцем, в абсолютной тишине природы дон Фабрицио отчетливо слышал, как жизнь вырывается из него, оставляет его навсегда.

Утром, всего несколько часов назад, он возвратился из Неаполя, куда ездил на консультацию к профессору Семмоле. Это путешествие в сопровождении сорокалетней дочери Кончетты и внука Фабрициетто было долгим и мрачным, как похоронная церемония. Портовая сутолока в Палермо при отплытии и потом в Неаполе, спертый воздух в каюте, безумный галдящий город довели его до бешенства, до того жалкого старческого бешенства, которое отнимает у человека последние силы и выводит из терпения окружающих, у которых еще вся жизнь впереди. Обратно он захотел вернуться поездом. Врач пытался возражать против неожиданного решения, но он настоял на своем: даже остатка былой твердости ему хватило, чтобы тот сдался. В результате пришлось тридцать шесть часов провести в раскаленном купе, задыхаясь от дыма в туннелях, повторявшихся, как навязчивые сны, слепнуть от солнца на открытых местах, неприглядных и грустных, как сама действительность, и, испытывая унижение, прибегать к помощи испуганного внука по сугубо интимным надобностям. Поезд шел мимо угрюмых гор, малярийных болот; и эти безжизненные виды Калабрии и Базиликаты казались ему дикими, хотя на самом деле они ничем не отличались от сицилийских. Железная дорога еще не была закончена: не доходя до Реджо, она сворачивала к Метапонто, и пейзажи за окном на этом последнем отрезке пути, сохранившие, точно в насмешку, волнующие героические названия Кротоне и Сибари[127], производили впечатление лунных. В Мессине, после лживой улыбки пролива, сразу же, словно уличая его в обмане, – выжженные Пелоританские холмы. Еще один крюк, нудный и утомительный, как затянувшаяся бюрократическая процедура, затем спуск к Катании, снова подъем, к Кастроджованни, который паровоз, взбиравшийся на эти древние склоны из последних сил, казалось, уже не одолеет, и, наконец, последний спуск, к Палермо. На перроне – близкие в улыбающихся по случаю его благополучного возвращения масках. Эти улыбки встречающих, слишком бодрые и веселые, чтобы быть искренними, открыли ему глаза на истинное положение вещей, хотя профессор Семмола во время консультации постарался обнадежить его ни к чему не обязывающими успокоительными словами. И когда он, сойдя с поезда, обнимал одетую в траур сноху, принужденно улыбающихся детей, Танкреди, не сумевшего скрыть своей обеспокоенности, и Анджелику, в плотно обтягивающем ее зрелые формы шелковом платье, – именно тогда он услышал грохот водопада.

Должно быть, он потерял сознание, потому что не помнил, как очутился в карете. Придя в себя, он обнаружил, что лежит в неудобной позе с затекшими ногами на сиденье и рядом с ним только Танкреди. Карета еще не тронулась, до его слуха доносились голоса близких: «Ничего страшного», «Поездка была слишком долгой», «В такую жару любой сознание потеряет», «Он очень устанет, если везти его на виллу». Теперь сознание его полностью прояснилось, и он обратил внимание на то, что Кончетта и Франческо Паоло озабоченно о чем-то разговаривают, что Танкреди, как всегда, элегантен в своем костюме в серо-коричневую клетку и коричневом котелке и что обычно насмешливая улыбка племянника омрачена заботливой грустью. «Он любит меня и знает, что я обречен, – подумал дон Фабрицио с радостью и грустью одновременно, – вот почему его всегдашняя ирония уступила место нежности». Карета тронулась и свернула направо.

– А куда мы едем, Танкреди? – Звук собственного голоса удивил его, он показался ему эхом грохочущего водопада.

– Мы едем в «Тринакрию», дядище. Ты устал, тебе надо отдохнуть. Сегодня переночуешь в гостинице, а домой завтра поедешь. Надеюсь, ты не против?

– Тогда лучше поехать в наш дом на море, он ведь еще ближе.

Впрочем, он и сам знал, что это невозможно: дом не был жилым, там даже кроватей не было, туда наведывались от случая к случаю, чтобы пообедать на открытом воздухе и полюбоваться морем.

– В гостинице тебе предоставят все удобства, там гораздо лучше, дядя.

С ним обращались как с младенцем. Впрочем, он и был уже беспомощным младенцем.

Первым из предоставленных удобств оказался врач: его, вероятно, вызвали, когда он потерял сознание. Только это был не улыбающийся доктор Катальотти, в неизменном белом галстуке и очках в дорогой золотой оправе, пользовавший его обычно, а черт-те кто, лекарь из бедных кварталов, беспомощный свидетель тысяч агоний своих неимущих пациентов. В изношенном до дыр рединготе, с изможденным, покрытым седой щетиной лицом, он производил впечатление разочарованного и плохо питающегося интеллигента. Когда он достал из кармашка часы без цепочки, дон Фабрицио заметил на их корпусе зеленоватые разводы в тех местах, где слезла фальшивая позолота. Похоже было, что и из него вытекала жизнь, как незаметно, капля за каплей, вытекает оливковое масло из старого прохудившегося бурдюка. Врач проверил пульс, выписал камфарные капли, обнажил кариозные зубы в улыбке, которая, вместо того чтобы успокоить, расстроила его окончательно, и тихо удалился.

Вскоре из соседней аптеки принесли капли, от них ему стало лучше: слабость немного уменьшилась, но время, покидавшее его, не замедлило своего бешеного бега.

Дон Фабрицио бросил взгляд в зеркало платяного шкафа и узнал свою одежду, но не себя: длинный худой старик с ввалившимися щеками и трехдневной бородой, он был похож на тех одержимых англичан, что кочуют по обложкам книг Жюля Верна, которые он дарил к Рождеству своему внуку Фабрициетто. Да, Леопард выглядел хуже некуда. И почему Бог не хочет, чтобы, умирая, человек сохранял свой облик? Почему все до единого умирают в масках, даже молодые? И тот солдат с лицом в крови и рвоте, и Паоло, сброшенный на землю лошадью, вдогонку за которой бежали по пыльной дороге люди, а он лежал с застывшим разбитым лицом… Даже если в его старом теле так неистовствует уходящая жизнь, с каким же грохотом должны опустошаться молодые тела, наполненные жизнью до краев, когда она в одно мгновенье утекает из них в бездонную воронку? Если бы он мог, то постарался бы нарушить это нелепое правило насильственной маскировки, но он уже не мог: сейчас поднять бритву было все равно что в молодые годы поднять письменный стол.

– Надо позвать парикмахера, – сказал он Франческо Паоло и тотчас же подумал: «Нет, условия игры хоть и неприятны, но обязательны для всех, и не стоит их нарушать. Меня побреют потом» – и, обращаясь к сыну, добавил: – Я передумал, сделаем это в другой раз. – Мысль о том, что последний раз парикмахер склонится уже не над ним, а над его трупом, его нисколько не испугала.

Вошел слуга с тазиком теплой воды и губкой, снял с дона Фабрицио пиджак, рубашку и вымыл ему лицо и руки – осторожно, как моют младенцев, как обмывают мертвецов. Копоть, которой он покрылся за тридцать шесть часов, проведенных в поезде, окрасила воду в траурный цвет. В комнате с низким потолком дышать было нечем от настоянных на жаре запахов – запаха пыльного плюша, лекарственного запаха, сохранившего память о десятках раздавленных тараканов, застарелого запаха мочи из-под ночного столика. Он попросил открыть ставни: окна выходили на теневую сторону, но отраженный от металлической поверхности моря свет резал глаза. Все равно лучше, чем дышать вонью в этой тюремной камере. Велел вынести на балкон кресло; опираясь на чьи-то руки, с трудом дошел до него и сел в изнеможении, чувствуя после нескольких пройденных метров такую же усталость, как в былые времена после нескольких часов охоты в горах.

– Передай, чтобы меня не беспокоили, – сказал он слуге. – Я чувствую себя лучше и хочу вздремнуть.

Его и правда клонило в сон, но он посчитал, что позволить себе сейчас задремать так же нелепо, как есть торт перед званым обедом. Он улыбнулся: «Я всегда знал толк в хорошей еде». Сидя в кресле, он прислушивался к царившей вокруг тишине и к оглушительному грохоту в себе.

Ему стоило большого труда повернуть голову налево. В просвете между Монте-Пеллегрино и горной грядой можно было разглядеть два холма; где-то там, у подножия этих холмов, стоял его дом – недостижимо далекий. Он вспомнил свою обсерваторию, телескопы, которым суждено теперь покрыться многолетним прахом, бедного падре Пирроне, уже превратившегося в прах, картины с изображениями его владений, обезьянок на стенах, огромную кровать с медными спинками, где умерла его Стеллучча; вспомнил множество вещей, казавшихся отсюда ненужным хламом, несмотря на свою ценность; вспомнил причудливые металлические сплетения, тканые узоры, полотна с нарисованными на них зелеными полями – все то, с чем связана была его жизнь и что скоро исчезнет, канет в пустоту, в забвение, в небытие. Сердце его сжалось; думая о неминуемом конце этих ни в чем не повинных дорогих ему бедных вещей, он забыл о собственном скором конце. Плотный ряд домов за спиной, горная преграда, исхлестанные солнечными лучами пространства мешали ему ясно представить дворец в Доннафугате: он казался смутным видением и словно бы больше ему не принадлежал. Ему ничего уже больше не принадлежало, кроме немощного тела, кусочка пола под ногами, потока непроглядной воды, устремленного в пропасть. Он потерпел кораблекрушение, он один на утлом плоту, и этот неукротимый поток вот-вот поглотит его.

Конечно, у него были дети. Но единственного, кто был на него похож, сына Джованни, больше нет. Раз в несколько лет он присылал весточку из Лондона; углем он давно перестал заниматься, стал торговать бриллиантами. Когда Стелла уже умерла, на ее имя пришел конверт, а чуть позже – посылочка с браслетом. Все, что от него осталось. Отрекшись от семьи, он тоже «заигрывал со смертью», приручал ее, если возможно приручить смерть, продолжая жить. А остальные… Внуки у него тоже были… Фабрициетто, самый младший в роду Салина, такой красивый, живой, такой любимый…

И такой чужой. Потому что со своими сибаритскими замашками, со своей тягой к буржуазной роскоши он не Салина, а Мальвика, вдвойне Мальвика. Не стоит себя обманывать: последний Салина – он, обессиленный гигант, ждущий смерти на балконе гостиницы. Смысл знатного происхождения только в одном – в традициях, в живой памяти, а он – последний хранитель особенных воспоминаний о прошлом, непохожем на прошлое других семей. Что будет вспоминать Фабрициетто? Банальные вещи, точно такие же, как и его товарищи по гимназии: как они завтракали на большой перемене, как издевались над учителями, покупали лошадей, считая, что чем лошадь дороже, тем лучше. Имя утратит свой исконный смысл, станет лишь признаком престижа, но постоянная тревога, что чей-то престиж окажется больше, не будет давать покоя его обладателю. Гоняться за богатыми невестами станет обычным делом, а не отважной охотой, как это было с Танкреди. Прекрасные, дорогие сердцу гобелены Доннафугаты, миндальные рощи Рагаттизи, возможно даже – кто знает? – и фонтан Амфитриты ждет незавидная участь скоропортящегося паштета из гусиной печенки или кафешантанных певичек, сходящих со сцены еще быстрее, чем стирается их грим. О нем же будут вспоминать как о холерическом старике, несносном деде, которого угораздило помереть именно в июле, чтобы расстроить поездку внука на морские купанья в Ливорно. Да, он говорил когда-то, что род Салина навсегда останется родом Салина, но он ошибался. Последний Салина – он. Гарибальди, этот бородатый Вулкан, в конце концов победил.

Из соседней комнаты, выходившей на тот же балкон, до него донесся голос Кончетты: «Без этого нельзя. Его необходимо было позвать. Я никогда бы себе не простила, если бы его не позвали». Он сразу понял: речь идет о священнике. В первую секунду ему захотелось закричать, отказаться, наврать, что он прекрасно себя чувствует, что не нужен ему никакой священник, но он тут же понял, насколько смехотворен его протест: он – князь Салина, а князю Салине не положено умирать без священника. Кончетта права. И потом, почему он должен отказываться от того, чего желают тысячи других умирающих? Он напряг слух, ожидая услышать звон колокольчика. Тот бал у Понтелеоне, вальс с Анджеликой, она пахла как цветок… Вскоре он услышал его – колокольчик последнего причастия: церковь Милосердия была почти напротив. Серебристый веселый звон поднимался по лестнице, приближался по коридору и резко ударил в уши, когда открыли дверь. Вслед за швейцарцем-управляющим, недовольным тем, что у него в гостинице умирающий, в номер вошел приходский священник отец Бальзано с дароносицей в кожаном футляре. Танкреди и Фабрициетто подняли князя вместе с креслом и внесли в комнату, где уже стояли на коленях остальные. Голос не послушался его, и он жестом показал, чтобы все вышли. Он хотел исповедаться. Уж если делать, то делать как положено. Все вышли, но, когда настало время говорить, он понял, что говорить-то особенно нечего: припомнилось несколько безусловных грехов, но они казались ему сейчас настолько ничтожными, что, право, не стоило докучать ими солидному человеку, да еще в такую жару. Нет, он не считал себя безгрешным, напротив, он был виноват, но не в том или ином поступке, а во всей своей жизни; вся его жизнь была одним сплошным грехом, настоящим, большим грехом, но у него уже не осталось времени, чтобы об этом говорить. Священник, заметив беспокойство в глазах князя, принял его за раскаяние, что в определенном смысле соответствовало истине, и отпустил грехи. Голова князя так низко свесилась на грудь, что священнику пришлось опуститься на колени, чтобы всунуть ему в рот облатку. Потом он скороговоркой пробормотал положенные слова последнего напутствия и удалился.

Кресло уже не стали выносить на балкон. Фабрициетто и Танкреди сели рядом с князем, каждый взял его за руку. Мальчик смотрел на него не отрываясь, с вполне понятным любопытством, поскольку впервые видел, как умирает человек, впрочем не человек, а старый дед, что не одно и то же. Танкреди крепко сжимал его руку и говорил – говорил оживленно, без остановки, стараясь вовлечь в разговор и его, делился планами на будущее, комментировал политические события, рассказывал забавные случаи, выдавал чужие секреты. Он был депутатом, ему уже обещали место посла в Лисабоне. Манера племянника говорить чуть в нос, его юмор украшали пенистой каймой грохочущие потоки утекающей жизни. Князь был благодарен Танкреди за болтовню и, собрав все силы, попытался сжать его руку, правда почти безрезультатно. Потом он перестал его слушать и начал подводить баланс своей жизни: ему хотелось найти в кучке пепла, оставшегося от прошлого, золотые крупицы счастья. Сколько их набирается? Две недели перед свадьбой, шесть недель после свадьбы, полчаса после рождения Паоло, когда он испытал чувство гордости, что смог добавить веточку к родовому дереву князей Салина (теперь он знал, его надежда не оправдалась, но тогда он был горд по-настоящему). Несколько бесед с Джованни до того, как он исчез, вернее, если быть честным, монологов, которые он произносил в надежде найти в душе сына отклик своей собственной душе; долгие часы в обсерватории, проведенные в отвлеченных вычислениях и в погоне за недостижимым. Он вдруг засомневался, можно ли внести эти часы в свой жизненный актив: может быть, они были щедрым авансом обещанного после смерти блаженства? Впрочем, не важно, главное – они были.

Внизу, на набережной перед гостиницей, остановился шарманщик, рассчитывающий тронуть сердца приезжих, которых в это время года здесь не бывает, и завел: «Ты, на небо отлетая»[128]. Дон Фабрицио подумал о том, сколько горечи может добавить эта механическая музыка всем, кто умирает сейчас в Италии. Танкреди, чуткий, как всегда, выбежал на балкон, бросил вниз монету и знаком велел шарманщику убираться прочь. Снаружи стало тихо, грохот внутри продолжал нарастать.

Танкреди. Многое из того, что связано с ним, можно вписать в актив: его чуткость, особенно ценная тем, что была окрашена иронией; его умение ловко преодолевать жизненные трудности, доставлявшее князю почти эстетическое наслаждение; нежная привязанность племянника к нему, своему «дядище», замаскированная, естественно, насмешкой. Еще собаки: Фуфи, толстый мопс его детства; верный друг, неугомонный пудель Том; резвый, с кротким взглядом милый упрямец Бендико; Поп, пойнтер с мягкими лапами, который ищет его сейчас под кустами или в доме под креслами и больше никогда не найдет; несколько лошадей, но к ним он так сильно не привязывался. Еще первые часы после приезда в Доннафугату – ощущение незыблемости традиций, вечность, воплощенная в воде и камне, остановившееся время; потом радостное предвкушение охоты, щемящая жалость к убитым кроликам и куропаткам, добродушный обмен шутками с Тумео, томительные минуты в монастыре, где пахло вареньями и печеньем. Было ли еще что-то? Да, было, только это уже совсем мелкие крупицы, неразличимые в сером пепле: удовольствие, когда удавалось высмеять дурака; чувство торжества, охватившее его, когда он открыл в красоте и характере Кончетты родовые черты Салина; несколько коротких мгновений, когда он испытывал любовное наслаждение; радость, когда он неожиданно получил письмо от Араго[129], в котором тот поздравлял его с безошибочными вычислениями сложной орбиты кометы Хаксли. А что в этом зазорного? Овации, когда ему вручали медаль в Сорбонне; нежный на ощупь шелк его галстуков, запах сырой кожи, манящие, смеющиеся незнакомки, как раз вчера ему встретилась такая на вокзале в Катании: в коричневом дорожном платье, в замшевых перчатках; она, прежде чем смешаться с толпой, искала, как ему показалось, взглядом его измученное лицо за грязными стеклами вагона. На перроне сутолока, крики: «Толстые бутерброды!», «Вестник острова!», потом пыхтение задыхающегося поезда, фальшивые улыбки родных, сорвавшийся в бездну водопад…

Пока не сгустилась тень, князь торопился подсчитать, сколько же времени он прожил по-настоящему; цифры путались в его слабеющем мозгу: три месяца и двадцать дней, итого шесть месяцев, шестью восемь… восемьдесят четыре… сорок восемь тысяч… кубический корень из восьмисот сорока тысяч… Потом мысли прояснились. «Мне семьдесят три года, из них я жил – жил по-настоящему – от силы два-три. Тут и считать нечего: семьдесят лет в остатке».

Он заметил, что его руки теперь свободны. Танкреди быстро поднялся и вышел. Рвущийся из него поток превратился в бушующий океан, неистовые пенистые валы обрушивались один за другим…

Должно быть, он снова впал в беспамятство, а когда пришел в себя, заметил, что уже лежит на постели и кто-то щупает ему пульс; отраженное в море солнце слепило глаза, в тишине слышались какие-то свистящие звуки. Это было его собственное дыхание, но он этого не знал. У постели столпились люди, они смотрели на него с испугом. Постепенно он узнал их: Танкреди, Кончетта, Анджелика, Франческо Паоло, Каролина, Фабрициетто. Пульс ему щупал доктор Катальотти. Он попытался улыбнуться врачу, но его улыбки никто не заметил. Все, кроме Кончетты, плакали, даже Танкреди, который все время повторял: «Дядя, дядище, дорогой!»

В этой группе он увидел вдруг молодую даму – стройную, в коричневом дорожном платье с высоким турнюром, в соломенной шляпке, украшенной вуалью с мушками, не скрывавшей лукавой прелести ее лица. Извиняясь, притрагиваясь рукой в замшевой перчатке к локтю то одного, то другого из плачущих, она приближалась к нему. Он узнал ее, это была она, вечно желанная, она пришла за ним. Странно, такая молодая и подчинилась его зову. До отхода поезда оставалось совсем немного. Когда она склонила свое лицо к его лицу, то подняла вуаль. Целомудренная, но готовая отдаться, она показалась ему еще прекрасней, чем прежде, когда он пытался представить ее себе, вглядываясь в звездные просторы.

Рокот моря стих навсегда.

Часть восьмая

Май 1910

Те, кто навещали старых барышень Салина, почти всегда замечали на стуле в прихожей по крайней мере одну шляпу священнослужителя. Барышень было три, они неустанно вели тайную борьбу за домашнюю гегемонию и, будучи женщинами с характером, каждая со своим, имели трех разных исповедников. В 1910 году еще было принято исповедоваться у себя дома, а частые угрызения совести принуждали сестер к частым покаяниям. И если добавить к вышеназванной тройке духовников одного капеллана, являвшегося каждое утро служить мессу в домашней капелле, одного иезуита, осуществлявшего общее духовное руководство в доме, монахов и священников, приходивших выпрашивать пожертвования на тот или иной приход либо на богоугодные дела, то станет вполне понятно, что из-за этого непрестанного хождения лиц духовного звания прихожая виллы Салина нередко напоминала одну из тех лавок на римской площади Минервы, где в витринах выставлены всевозможные головные уборы служителей Церкви – от пламенно-красных кардинальских до цвета копоти, которые носят сельские священники.

В майский день 1910 года скопление таких головных уборов в прихожей было поистине беспрецедентным. Большая шляпа из дорогого касторового сукна изумительного цвета фуксии, расположившаяся на стуле в паре с одной шелковой перчаткой (правой) того же изумительного цвета, свидетельствовала о присутствии на вилле генерального викария, а о присутствии его секретаря – черная шляпа из блестящего ворсистого плюша, тулью которой опоясывала тонкая фиолетовая лента; две шляпы из простого темного фетра подчеркивали непритязательность и скромность прибывших в дом отцов-иезуитов. Стул, стоявший в стороне от остальных, как и положено обвиняемому, занимал головной убор капеллана.

В самом деле, собрание того дня имело совсем немаловажную причину. Согласно папскому распоряжению, кардинал-архиепископ начал проводить инспекцию частных молелен архиепископства с целью удостовериться в том, заслуживают ли права лица, имеющие разрешение на проведение богослужений, делать это и впредь, соответствуют ли устройство и оформление молелен церковным нормам, а также являются ли подлинными почитаемые в этих молельнях реликвии. Домашняя капелла сестер Салина была самой известной в округе и одной из первых, которую его преосвященство решил посетить. Именно для того, чтобы предупредить о назначенном на следующее утро осмотре, монсиньор викарий и приехал на виллу Салина. Неизвестно, как и через какие источники, но до архиепископской курии каким-то образом докатились тревожные слухи; нет, не о самих хозяйках капеллы и не об их праве исполнять религиозный долг у себя дома: такие вопросы даже не обсуждались, поскольку ни регулярность, ни продолжительность священных обрядов сомнений, естественно, не вызывали, и в этом отношении никаких нареканий не было и быть не могло, если только не принимать во внимание упорного, но, впрочем, вполне понятного нежелания сестер допустить к богослужению людей посторонних, не входящих в узкий семейный круг. Кардинала заинтересовала почитаемая за святыню картина капеллы и хранимые в ней реликвии, десятки реликвий; разговоры об их подлинности вызывали все большую тревогу, и желательно было этот вопрос прояснить. Капеллан, священник высокообразованный, подававший большие надежды, получил серьезный выговор за то, что не приложил должных стараний, чтобы открыть старым барышням глаза на их заблуждения; ему, если можно так выразиться, устроили хорошую «тонзуромойку».

Собрание проходило в парадной гостиной виллы, в той самой, с обезьянками и попугаями. На синем диване с красным кантом, купленном тридцать лет назад и плохо сочетавшемся с блекнущей роскошью гостиной, сидели синьорина Кончетта и монсиньор викарий; справа и слева от них на таких же, как диван, креслах – синьорина Каролина и отец Корти, один из двух иезуитов; синьорина Катерина с парализованными ногами оставалась в своем кресле на колесах, а остальным священнослужителям пришлось довольствоваться обитыми тем же шелком, что и стены, стульями, которые, по общему мнению, не шли ни в какое сравнение с «завидными» креслами и диваном.

Сестрам было около семидесяти (чуть больше и чуть меньше); борьба за первенство, о которой уже было сказано, давно закончилась победой Кончетты, и потерпевшие поражение сестры больше не пытались оспаривать ее положение старшей в доме. В ее облике еще угадывались следы прежней красоты: полная и величественная, в строгих платьях из черного муара, с белыми волосами, собранными в высокую прическу, открывавшую чистый, почти без единой морщинки лоб, с высокомерным взглядом и суровой складкой над переносицей, она производила властное, почти царственное впечатление, так что однажды ее внучатый племянник, увидев в какой-то книге портрет знаменитой русской императрицы, стал называть ее Екатериной Великой. Непристойное (если учитывать целомудренную жизнь Кончетты) прозвище в устах не имеющего никакого представления о русской истории внучатого племянника звучало совершенно невинно.

Разговор продолжался уже час, кофе был выпит, день клонился к вечеру. Викарий еще раз изложил суть вопроса:

– Его преосвященство по-отечески заботится о том, чтобы богослужения в частных капеллах проводились в строгом соответствии с канонами Святой матери церкви. Как добрый пастырь, он потому в первую очередь обратил свое внимание на вашу капеллу, что знает: дом ваш, как маяк, светит палермским мирянам. Его преосвященство желает лишь удостовериться в подлинности почитаемых за святые предметов, что будет только на пользу и вам, и всем верующим.

Кончетта молчала, но Каролина, старшая, не сдержалась:

– Нас что же, в чем-то обвиняют? И как мы будем выглядеть теперь в глазах наших знакомых? Простите меня, монсиньор, но идея инспектировать нашу капеллу вообще не должна была прийти в голову его преосвященству.

Казалось, разговор забавляет генерального викария.

– Синьорина, – с улыбкой сказал он, – вы даже не представляете себе, как радует меня ваша горячность. Она – свидетельство истинной, абсолютной веры, столь угодной Церкви и, безусловно, Господу нашему Иисусу Христу. И чтобы способствовать еще большему расцвету этой веры, ее очищению, его святейшество рекомендовал провести ревизии, которые, кстати сказать, вот уже несколько месяцев идут по всему католическому миру.

Ссылка на папу была, по правде говоря, не совсем уместна: Каролина относилась к разряду католиков, убежденных в том, что они обладают гораздо более глубоким знанием религиозных истин, нежели преемники святого Петра. Ее уже и прежде приводили в отчаяние некоторые вполне умеренные нововведения Пия X, в частности отмена кое-каких второстепенных церковных праздников.

– Лучше бы этот папа своими делами занимался, – сказала она и, испугавшись собственной дерзости, перекрестилась и пробормотала: – Gloria Patri[130].

Кончетта решила вмешаться:

– Не спеши с необдуманными выводами, Каролина. Какое впечатление сложится о нас после твоих слов у монсиньора?

Но тот, надо сказать, улыбался еще добродушнее, чем прежде, думая про себя, что перед ним неразумное старое дитя, которое из-за ограниченности своего мышления пребывает во тьме, а потому требует к себе снисходительности.

– У монсиньора сложилось впечатление, что перед ним три святые женщины, – сказал он.

Иезуит падре Корти решил разрядить обстановку:

– Я, монсиньор, как никто другой, могу подтвердить ваши слова. Падре Пирроне, память о котором хранят все, кто его знал, часто рассказывал мне, тогда еще послушнику, о духе святости, в котором воспитывались синьорины. Впрочем, имя Салина само за себя говорит: достаточно его назвать, чтобы исчезли всякие сомненья.

Викарий вернул всех к конкретным делам:

– Ну что ж, теперь, когда мы все выяснили, я хотел бы, если вы позволите, синьорина Кончетта, посетить капеллу, чтобы подготовить его преосвященство к завтрашнему знакомству с вашими святынями.

Во времена дона Фабрицио на вилле не было капеллы: вся семья по праздникам посещала церковь, а бедному падре Пирроне для совершения ежеутреннего молитвенного обряда приходилось проделывать изрядный путь. Но когда после смерти князя, в результате всяких сложностей с делением наследства, о которых скучно рассказывать, вилла стала исключительной собственностью трех сестер, они сразу же позаботились об устройстве домашней молельни. Для этой цели выбрали одну из дальних гостиных с полуколоннами под мрамор, благодаря которым она немного напоминала романскую базилику, счистили с потолка роспись неуместного мифологического содержания, установили алтарь, и капелла была готова.

Когда викарий вошел в нее, ее освещало заходящее солнце, и картина над алтарем, почитаемая сестрами за святыню, была залита светом. Выполненная в манере кремонской школы, она изображала хрупкую, очень приятную юную особу, с поднятыми к небу глазами и густыми темными волосами, рассыпавшимися в изящном беспорядке по полуобнаженным плечам. В правой руке она держала смятое письмо, и в ее лице, в ее чистых сияющих глазах застыло трепетное, почти счастливое ожидание. На заднем плане зеленел мягкий ломбардский пейзаж. На картине не было ни младенца Иисуса, ни нимба над головой девушки, ни змей, ни звезд – одним словом, ни одного из тех символов, что сопутствуют изображениям Богоматери; художник, видимо, полагал, что выражения девственной чистоты вполне достаточно, чтобы убедить зрителя в своем намерении изобразить именно ее. Викарий подошел ближе, поднялся на одну ступеньку к алтарю и, не осенив себя крестом, застыл перед картиной на несколько минут с радостно-восхищенным видом, как настоящий ценитель искусства. Сестры за его спиной крестились и повторяли: «Ave Maria».

Затем викарий спустился со ступеньки и сказал:

– Прекрасная картина! Очень выразительная!

– Это чудотворный образ, монсиньор, самый что ни на есть чудотворный! – объяснила бедняжка Катерина, высунувшись из своей коляски, похожей на пыточную машину. – Сколько чудес она совершила!

– Это Мадонна с письмом, – продолжила объяснение другая сестра, Каролина. – Пресвятая Дева запечатлена в тот момент, когда она хочет вручить Святое послание Божественному сыну и молит Его защитить народ Мессины. Господь внял ее мольбе, защитил город, об этом свидетельствуют многие чудеса, которые случились два года назад во время землетрясения.

– Прекрасная живопись, синьорина! Что бы ни было изображено на картине, она великолепна, берегите ее.

Затем он обратился к реликвиям. Их было семьдесят четыре, и они густо покрывали две стены по бокам от алтаря. Каждая была заключена в рамку и снабжена табличкой с описанием предмета и с номером, отсылавшим к подтверждающему подлинность документу. Сами документы, многие из которых выглядели весьма внушительно и имели печати, хранились в покрытом дамаском ларе. Рамки были всевозможные: из чеканного серебра и из гладкого, медные и коралловые, даже черепаховые; были рамки из филиграни, из редких пород дерева, например из самшита, из красного и голубого бархата, большие и маленькие, восьмигранные, квадратные, круглые и овальные; рамки, стоившие целое состояние, и рамки, купленные в магазинах Боккони; все они, висевшие вперемежку, были одинаково дороги этим набожным существам, охваченным религиозным восторгом от сознания того, что именно они – хранительницы сверхъестественных сокровищ.

Истинной собирательницей коллекции была Каролина: она откопала где-то донну Розу – толстенную старуху-полумонашку, у которой были связи со всеми церквами, со всеми монастырями и со всеми богоугодными заведениями Палермо и его окрестностей. И эта донна Роза примерно раз в два месяца приносила на виллу Салина очередную священную реликвию, завернутую в веленевую бумагу. Она рассказывала, какого труда ей стоило заполучить ее в одном из бедных приходов или в обнищавшей аристократической семье. Имя продавца держалось в тайне из соображений деликатности (причина вполне объяснимая и даже похвальная), зато с самими реликвиями все было яснее ясного, они никаких сомнений не вызывали: донна Роза обязательно приносила и вручала подтверждающие подлинность документы, написанные либо на латыни, либо, о чем свидетельствовали таинственные буквы, на греческом или сирийском. Кончетта, управительница и казначейша, платила. Потом начинались поиски рамок для этих реликвий, и невозмутимая Кончетта снова платила. Был такой период, он длился года два, когда мания коллекционирования не давала Каролине и Катерине покоя даже по ночам: утром они пересказывали друг дружке свои сны о чудесных находках и мечтали, чтобы эти сны сбылись, что иной раз и случалось, особенно после того, как они посвящали в них донну Розу. Что снилось Кончетте, не знал никто. Потом донна Роза умерла, и источник реликвий почти иссяк, впрочем к этому времени уже наступило заметное пресыщение.

Викарий бегло осмотрел рамки, чуть задержав взгляд на тех, что привлекли его внимание.

– Сокровища, – сказал он, – настоящие сокровища. Рамки – просто чудо.

Потом, поздравив сестер с «прекрасной утварью»[131] (он так именно и выразился, дантовскими словами) и пообещав вернуться завтра утром с его преосвященством («да, ровно в девять»), он встал на колени, перекрестился, обратившись лицом к скромно висевшей сбоку Мадонне Помпейской, и покинул капеллу. Стулья разом овдовели, духовные лица вышли во двор к поджидавшим их архиепископским каретам, запряженным вороными конями.

Генеральный викарий пожелал, чтобы капеллан, падре Титта, сел в его карету, и тот почувствовал себя польщенным оказанной честью. Кареты тронулись, уже миновали богатую виллу Фальконери с ее великолепно ухоженным садом и увивавшими стену бугенвиллеями, однако монсиньор викарий хранил молчание, и только перед самым спуском к Палермо, когда они проезжали через апельсиновые рощи, он обратился к капеллану:

– Как же вы, падре Титта, осмелились столько лет служить святую мессу перед этой девицей? Перед девицей, которая получила письмо от возлюбленного и ждет с ним свидания? Только не говорите, что вы тоже поверили в чудотворную силу этой картины.

– Знаю, монсиньор, я виноват. Но с сестрами Салина не поспоришь, особенно с синьориной Каролиной. Вы даже не представляете себе, какой у нее характер.

При упоминании о синьорине Каролине викария передернуло.

– Представляю, сын мой, – сказал он. – И это будет принято во внимание.

Каролина отправилась изливать свой гнев в письме к сестре Кьяре, которая, выйдя замуж, жила в Неаполе; Катерина, устав от долгих и мучительных разговоров, легла в постель; Кончетта удалилась в свой приют одиночества. Ее комната, как комнаты многих людей, если не сказать всех, имела два лица: одно лицо – маска, его видят непосвященные; другое – настоящее, открытое лишь тем, кому известны все обстоятельства жизни хозяек, и в первую очередь самим хозяйкам, от которых не может укрыться их безрадостная сущность. Комната Кончетты была солнечная и смотрела вглубь сада. В углу – высокая кровать с четырьмя подушками (из-за больного сердца Кончетта спала почти сидя); красивый, белый с желтыми прожилками, мраморный пол без ковров; прелестная шкатулка со множеством ящичков, отделанных камнями твердых пород и слюдой; стол письменный, стол в центре комнаты – вся мебель в стиле Маджолини[132], но в местном исполнении, с инкрустациями на охотничьи сюжеты: янтарные охотники, собаки, птицы на темном фоне палисандра. Самой Кончетте эта обстановка казалась старомодной и даже безвкусной, но, проданная на аукционе после ее смерти, она теперь предмет гордости одного богатого комиссионера, и когда его супруга приглашает знакомых на коктейль, те лопаются от зависти. На стенах портреты, акварели, изображения святых, кругом порядок, чистота. Вызывают удивление только четыре стоящих один на одном больших деревянных сундука зеленого цвета с висячими замками и изъеденная временем шкура, которая топорщится перед ними на полу. Несведущему человеку вид этой комнаты говорил лишь о добропорядочности и аккуратности старой девы.

Для тех же, кто знал Кончетту, для самой Кончетты комната была кладбищем мучительных воспоминаний. В четырех сундуках хранились дюжины сорочек, ночных рубашек, домашних платьев, наволочек, простыней, аккуратно разделенных на «хорошие» и «расхожие»; это было приданое Кончетты, приготовленное понапрасну пятьдесят лет назад. Замки этих сундуков никогда не отпирались из страха перед демонами прошлого, и вещи от всепроникающей палермской сырости желтели, ветшали, превращались в никому и никогда не нужное тряпье. На портретах были давно уже нелюбимые покойники, на фотографиях – друзья, которые при жизни принесли столько страданий, что их и после смерти нельзя забыть. Дома и места на акварелях были по большей части давно проданы, точнее сказать, спущены за бесценок расточительными внуками; святые на стенах походили на призраков, в которых не верят, но которых боятся. Приглядевшись к побитой молью шкуре, можно было разглядеть два коротких стоячих уха, морду из черного дерева, желтые стеклянные глаза: это был Бендико, умерший сорок пять лет назад и сорок пять лет назад превращенный в чучело. Прибежище моли и пауков, он вызывал ненависть прислуги, давно уже просившей у хозяйки разрешения выбросить его вон. Но Кончетта не соглашалась: ей не хотелось расставаться с единственным воспоминанием прошлого, не вызывавшим у нее мучительных мыслей.

Но ее сегодняшние мучительные мысли (с определенного возраста каждый день доставляет свои мучения) относились исключительно к настоящему. Более выдержанная, чем Каролина, более сообразительная, чем Катерина, Кончетта сразу поняла смысл визита генерального викария: теперь надо ждать изъятия всех или почти всех реликвий, замены картины в алтаре, возможно даже повторного освящения капеллы. В подлинность этих реликвий она и раньше мало верила и покупала их с тем же равнодушием, с каким отец покупает детям игрушки – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. О самих предметах она нисколько не жалела, они были ей безразличны; но что ее действительно беспокоило, что неотвязно преследовало целый день, это мысль о том, в каком неприглядном свете предстанет теперь семья Салина перед церковными властями, а очень скоро и перед всем городом. Замкнутость была одним из главных достоинств Церкви на Сицилии, но это мало что значило: уже через месяц или через два все станет известно, как всегда становится известно на этом острове, которому больше бы подошло сравнение не с треугольником[133], а с сиракузским «Дионисиевым ухом»[134], разносящим на далекие расстояния каждый звук, даже самый тихий вздох. Кончетта дорожила уважением Церкви, тем более что имя Салина постепенно утрачивало свой авторитет. Раздел и передел наследства привели к тому, что их состояние, по самым радужным подсчетам, не превышало состояний других, менее именитых семей и не шло ни в какое сравнение с состояниями богатых промышленников. Но в отношениях с Церковью Салина продолжали сохранять свое превосходство. Надо было видеть, как архиепископ встречал трех сестер, когда они наносили ему визит в Рождество. А теперь что будет?

Вошла служанка:

– Ваше сиятельство, приехала княгиня. Автомобиль уже во дворе.

Кончетта встала, поправила прическу, набросила на плечи черную кружевную шаль и вернула взгляду привычное величавое выражение. Когда она вышла в прихожую, Анджелике уже оставалось преодолеть последние ступени наружной лестницы: она страдала расширением вен, и ноги плохо держали ее, так что ей приходилось опираться на руку своего слуги, который, поднимаясь, подметал лестницу полами черного пальто.

– Кончетта, дорогая!

– Дорогая Анджелика! Как давно мы не виделись?

Со времени последнего приезда Анджелики прошло ровным счетом пять дней, но близость между двумя женщинами (сравнимая по чувствам и по расстоянию, на каком они жили друг от дружки, с близостью, которая через каких-нибудь несколько лет заставит брататься итальянцев и австрийцев, подняв их из соседних окопов[135]) была такова, что и пять дней могли показаться долгим сроком.

Анджелике было уже под семьдесят, но ее черты сохранили немало следов прежней красоты; пройдет три года, и болезнь, уже начавшая свое действие, изменит ее до неузнаваемости, превратит в тень, но пока еще недуг таился где-то в глубине; зеленые глаза были глазами прежней Анджелики, только несколько потускнели с годами; морщины на шее были не видны – их закрывали мягкие черные ленты шляпы, которая должна была означать тоску по прошлому и которую она, вот уже три года как вдова, носила не без кокетства.

– Ты права, – говорила она Кончетте, пока они, обнявшись, направлялись в гостиную. – Ты права, но из-за предстоящих торжеств в честь пятидесятилетия похода гарибальдийской «Тысячи» у меня нет ни одной свободной минуты. Представляешь, я получила предложение войти в Юбилейный комитет. Разумеется, эту честь мне оказали в память о нашем Танкреди, но теперь у меня столько хлопот! Со всей Италии съедутся участники похода, те, что еще живы, и всех нужно будет устроить, а при распределении приглашений на трибуны позаботиться о том, чтобы никого не обидеть. Необходимо также обеспечить участие всех сицилийских мэров. Кстати, дорогая, на острове Салина мэр оказался клерикалом и заявил, что отказывается участвовать в шествии, и тогда я сразу подумала о твоем племяннике Фабрицио: он как раз заехал ко мне, и я его – цап! Фабрицио не смог мне отказать, так что в конце этого месяца мы увидим, как он шагает в рединготе по улице Свободы впереди транспаранта с надписью крупными буквами «Салина». Замечательно, правда? Представитель рода Салина воздает почести Гарибальди! Это ознаменует неразрывную связь между старой и новой Сицилией. Я подумала и о тебе, дорогая: вот приглашение на почетную трибуну, справа от королевской. – И она вынула из своей парижской сумочки пригласительный билет на плотной бумаге того же красно-гарибальдийского цвета, что и шелковый шейный платок, который одно время носил Танкреди. – Каролина и Катерина обидятся, – продолжала она тоном третейского судьи, – но я могла получить только одно место, и у тебя на него больше прав, чем у них: ты была любимой кузиной нашего Танкреди.

У нее была хорошая, правильная речь. Сорок лет жизни с Танкреди, жизни бурной и прерывистой, давно уничтожили последние признаки доннафугатского выговора и доннафугатских манер: она оказалась настолько переимчивой, что даже усвоила милую привычку Танкреди скрещивать и теребить пальцы. Она много читала, и на столе в ее гостиной последние книги Франса и Бурже чередовались с книгами Д’Аннунцио и Серао; в палермских салонах она слыла знатоком архитектуры французских замков на Луаре, говоря о них зачастую с восторженной приблизительностью и противопоставляя (быть может, бессознательно) их спокойный ренессансный стиль тревожному барокко доннафугатского дворца, который она вспоминала с неприязнью, непонятной тем, кто не знал об ее угнетенном детстве замарашки.

– Ну что у меня за голова! Забыла тебе сказать, дорогая, что сейчас сюда приедет сенатор Тассони, он гостит у меня, на вилле Фальконери, и хочет с тобой познакомиться: он был большим другом Танкреди и его товарищем по оружию. Кажется, Танкреди рассказывал ему о тебе. Дорогой наш Танкреди!

Извлеченный из сумочки платок с узкой черной каемкой промокнул слезы на все еще прекрасных глазах.

Время от времени Кончетте удавалось вставить какую-нибудь фразу в непрестанное щебетание Анджелики, однако при упоминании имени Тассони она промолчала. В памяти, словно в перевернутом бинокле, возникла далекая, но отчетливая картина: за большим белым столом сидят те, кого уже нет в живых; рядом с ней сидит Танкреди, которого тоже уже нет, да и она сама, в сущности, уже мертва; его вульгарный рассказ, истерический смех Анджелики, ее собственные не менее истерические слезы. То был поворот в ее жизни: она ступила тогда на путь, который привел ее сюда, в эту пустыню, не обитаемую ни любовью, поскольку любовь угасла, ни обидой, поскольку она прошла.

– Я узнала, что у тебя сложности с курией. Вот уж кому назойливости не занимать! Но почему ты мне сразу не сказала? Я могла бы что-нибудь сделать: у меня добрые отношения с кардиналом. Боюсь, что теперь уже слишком поздно. Но я буду действовать, оставаясь за кулисами. Хотя и так все обойдется.

Сенатор Тассони не заставил себя долго ждать. Это был бодрый элегантный старичок, чье огромное и постоянно растущее богатство, завоеванное в борьбе с соперниками, не только не истощило его сил, но помогло ему сохранить кипучую энергию, необычную для его лет. Всего за несколько месяцев службы в Южной армии Гарибальди он успел приобрести боевой задор, который сохранил навсегда, что, в сочетании с обходительностью, поначалу обеспечивало ему немалый успех у женщин, а теперь, с учетом большого числа имеющихся у него акций, как нельзя лучше помогало терроризировать правления банков и прядильно-ниточных фабрик; добрая половина Италии и значительная часть балканских стран пришивала пуговицы нитками фирмы «Тассони и К°».

– Синьорина, – обратился он к Кончетте, присаживаясь у ее ног на низенький табурет, приличествующий пажу и поэтому именно выбранный им. – Синьорина, наконец-то сбылась мечта далекой моей молодости! Сколько раз холодными ночами в лагере на берегу Вольтурно или у стен осажденной Гаэты, сколько раз наш незабвенный Танкреди говорил мне о вас! Мне казалось, что я вас знаю, что я бывал в этом доме, где прошла его неукротимая молодость; я счастлив возможности, пусть и с таким опозданием, принести дань уважения той, что была утешительницей одного из самых честных героев нашей борьбы за свободу!

Кончетта не привыкла беседовать с людьми, которых не знала с детства, да и читать она не очень любила, так что не имела возможности приобрести иммунитет к риторике; более того, она легко подпадала под ее чары, бессильная им противостоять. Растроганная словами сенатора, она тут же забыла ратную историю полувековой давности и теперь видела в Тассони не осквернителя монастырей, глумившегося над перепуганными монахинями, а старого искреннего друга Танкреди, говорившего о нем с любовью и сумевшего через топи времени, которые редко кому из канувших в небытие дано преодолеть, донести до нее, тени, весть от покойного.

– И что же вам говорил обо мне мой дорогой кузен? – тихим голосом спросила она с такой застенчивостью, словно в этом соединении черного шелка и седых волос ожила восемнадцатилетняя девушка.

– Он говорил о вас очень много, почти столько же, сколько о донне Анджелике: она была для него любимой, а вы – образом нежной юности, которая у нас, солдат, так быстро проходит.

Холод снова сжал старое сердце, а Тассони уже обращался к Анджелике:

– Помните, княгиня, что он сказал нам десять лет назад в Вене? – И вновь повернулся к Кончетте, объясняя, что он имеет в виду: – Я приехал туда с итальянской делегацией для заключения договора о торговле; Танкреди гостеприимно пригласил меня жить у него в посольстве, оказав другу и соратнику самый сердечный прием и проявив поистине царское радушие. Быть может, его растрогала встреча с товарищем по оружию в этом враждебном городе, и в те дни он без конца говорил о своем прошлом! В опере, в комнатке за ложей, между двумя актами «Дон Жуана», он со своей неподражаемой иронией покаялся нам в грехе, непростительном, как он выразился, грехе перед вами, да-да, перед вами, синьорина. – На мгновение он остановился, предвкушая эффект, который собирался произвести продолжением своего рассказа. – Представьте, он признался нам, как однажды вечером за столом в Доннафугате позволил себе сочинить для вас некую байку и одним из героев этой солдатской байки времен баталий под Палермо сделал меня, а вы приняли его выдумку за чистую монету и возмутились, потому что для тех времен, пятьдесят лет назад, такой рассказ был непозволительно смелым. Вы даже сделали ему выговор. «Она, – рассказывал Танкреди, – была так мила, когда сверлила меня гневным взглядом, сердито надув губы, как обиженный щенок, была так мила, что я с трудом сдержался от желания тут же заключить ее в объятия на глазах у двадцати человек и у моего грозного дяди». Вы, синьорина, наверно, этого не помните, а Танкреди, с его добрым сердцем, помнил, хорошо помнил еще и потому, что совершил эту оплошность в тот самый день, когда впервые увидел донну Анджелику. – И он указал на княгиню широким почтительным жестом правой руки в традиции комедий Гольдони, унаследованной сенаторами королевства.

Некоторое время беседа еще продолжалась, однако нельзя сказать, чтобы Кончетта принимала в ней большое участие. В первые мгновения неожиданное открытие, медленно проникнув в ее сознание, даже не причинило ей чувствительных страданий. Когда же посетители уехали и она осталась одна, смысл услышанного постепенно сделался для нее яснее и, следовательно, болезненнее. Она давно уже прогнала призраков прошлого, но они никуда не ушли, они прятались повсюду, придавая горечь еде и уныние разговорам, пусть уже много лет и не показывая своего истинного лица; теперь же оно проявилось в трагикомическом ореоле непоправимых бед. Разумеется, нелепо было бы думать, будто Кончетта все еще любит Танкреди: любовная вечность длится не пятьдесят лет, а много меньше, но подобно тому, как человек, исцелившийся от оспы пятьдесят лет тому назад, носит на лице оспины, хотя, быть может, забыл уже, как он мучился, так Кончетта в теперешней своей гнетущей жизни хранила рубцы своего почти исторического разочарования, исторического настолько, что его пятидесятилетию посвящали официальные торжества. Однако до этого дня, когда она, пусть нечасто, мысленно возвращалась к случившемуся в Доннафугате тем далеким летом, ей придавало сил сознание своего мученичества, чувство незаслуженной обиды, враждебность к покойному отцу, предавшему ее, мучительная любовь к Танкреди, которого уже тоже не было в живых; теперь же исчезали и эти чувства, служившие остовом всему ее образу мыслей; у нее не было врагов, кроме нее самой: свое будущее она погубила собственной несдержанностью, приступом гнева, которым подтвердила принадлежность к роду Салина; теперь, как раз когда воспоминания спустя десятки лет оживали, она лишалась утешительной возможности винить других в собственном несчастье – обманчивого лекарства отчаявшихся.

Если все было так, как говорил Тассони, тогда те долгие часы, что она проводила перед портретом отца, упиваясь ненавистью к нему, то упорство, с каким она прятала фотографии Танкреди, чтобы не возненавидеть и его, были глупостью, даже хуже – жестокой несправедливостью; и ей стало больно, когда она вспомнила, как горячо, как настойчиво Танкреди умолял дядю взять его с собой в монастырь; эта просьба была словами любви к ней, словами непонятыми, обращенными в бегство гордостью, отступившими с поджатым, как у побитого щенка, хвостом перед ее резкостью. Открывшаяся истина накрыла Кончетту своей волной: из вневременной глубины ее существа поднялась черная боль.

Но была ли это истина? Нигде в мире жизнь истины не бывает так коротка, как на Сицилии: факт случился пять минут назад, а его подлинная суть уже исчезла, скрыта, искажена, задавлена, уничтожена вымыслом и корыстью; стыд, страх, великодушие, недоброжелательность, соглашательство, милосердие, все чувства, добрые и злые, набрасываются на факт и рвут его в клочья: только что он был и вот уже его нет. Несчастная Кончетта хотела найти истину в невысказанных, а только смутно угадываемых полвека назад чувствах. Но истины больше не было: на смену ей, недолговечной, пришли долгие терзания.

Тем временем Анджелика и сенатор заканчивали короткий путь на виллу Фальконери.

– Анджелика, – сказал он (тридцать лет тому назад у них был недолгий роман, и Тассони сохранил ту исключительную близость в отношениях с ней, на которую дают право несколько часов, проведенных под одной простыней), – боюсь, я чем-то обидел вашу родственницу. Вы заметили, какой она стала неразговорчивой в конце нашего визита? Жаль, если это так, тем более что она мне понравилась. Милая дама.

– Ну конечно обидели, Витторио! – ответила Анджелика, томимая пусть и беспочвенной, но все-таки ревностью. – Ведь она была безумно влюблена в Танкреди, а ему это было все равно.

Так еще одна лопата земли упала на могильный холм истины.

Архиепископ Палермо был поистине святым человеком. Его давно уже нет на свете, но в памяти все еще живы воспоминания о его милосердии и благочестии, хотя при жизни архиепископа все обстояло совсем не так: он не был сицилийцем, даже южанином или, на худой конец, уроженцем Рима и потому, оставаясь северянином, многие годы пытался размягчить дрожжами то инертное и тяжелое тесто, каким представлялся ему духовный мир сицилийцев в целом и здешних представителей Церкви в частности. Первые несколько лет кардинал наивно верил, что с помощью привезенных с родины двух или трех секретарей ему удастся победить зло, очистить почву от пагубных камней. Скоро, однако, он вынужден был признать, что пользы от его попыток не больше, чем от выстрела в кипу пакли: дырочка от пули мгновенно заполнялась тысячами дружных волокон, и все оставалось по-прежнему, если не считать расходов на порох и до смешного бессмысленной траты времени и усилий. За кардиналом, как за каждым, кто пытался тогда что-либо изменить в сицилийском характере, быстро утвердилась слава дурачка (а кем же еще мог показаться сицилийцам человек с его наивностью?), и он вынужден был ограничиться милосердными деяниями, что, впрочем, еще сильнее уменьшало его популярность, поскольку требовало от лиц, им облагодетельствованных, приложения хотя бы минимальных усилий – например, необходимости явиться к нему во дворец, чтобы получить вспомоществование.

Итак, кардинал, отправившийся утром четырнадцатого мая на виллу Салина, был человек добрый, но разочарованный, чье отношение к подопечным свелось в конце концов к презрительному милосердию (иногда старого прелата можно было понять), что объясняло его грубость и резкость, все больше затягивавшие святого отца в трясину мизантропии.

Три сестры Салина, как мы уже знаем, были глубоко оскорблены предстоящей проверкой их капеллы, однако, будучи женщинами, да к тому же по-детски наивными, они при этом предвкушали удовольствие принять у себя князя Церкви и показать ему всю роскошь дома Салина, которая, по их искреннему убеждению, нисколько не потускнела; особенно же их радовала возможность в течение получаса любоваться залетевшей в дом великолепной красной птицей, восхищаться гармоничным богатством оттенков пурпура и переливами тяжелого муарового шелка. Правда, и этим скромным надеждам бедной троицы не суждено было сбыться. Когда сестры спустились по наружной лестнице и увидели кардинала, выходившего из кареты, оказалось, что его преосвященство приехал в будничном платье: лишь маленькие пурпурные пуговки на строгой черной сутане свидетельствовали о его высоком ранге; притом что лицо его выражало оскорбленную добродетель, кардинал выглядел не внушительнее настоятеля доннафугатского собора. Он был вежлив, но холоден и недовольство прозябающими сестрами с их внешней набожностью благоразумно уравновесил почтением к роду Салина и к личным добродетелям синьорин; он оставил без внимания слова восхищения монсиньора викария по поводу убранства гостиных, по которым они проходили, отказался от специально приготовленных для него прохладительных напитков («Спасибо, синьорины, если можно, только глоток воды: завтра день моего святого, и накануне я пощусь»), даже не присел. Он проследовал прямо в капеллу, на секунду преклонил колени перед Мадонной Помпейской, бегло осмотрел реликвии. Правда, выйдя из капеллы, он с пастырским смирением благословил опустившихся на колени хозяек дома и прислугу, после чего обратился к Кончетте, на лице которой лежал отпечаток бессонной ночи:

– Синьорина, три-четыре дня в капелле нельзя будет совершать богослужений, но я сам позабочусь о том, чтобы как можно скорее она была снова освящена. Полагаю, что Мадонна Помпейская имеет все основания занять место картины над алтарем, а та, в свою очередь, сможет пополнить ряд прекрасных произведений искусства, которые я видел, проходя по вашим гостиным. Что до реликвий, то я оставляю здесь своего секретаря падре Паккиотти, человека весьма сведущего: он изучит все документы и сообщит вам результаты своих исследований. Прошу отнестись к его решениям как к моим собственным.

Он милостиво разрешил всем присутствующим поцеловать свой перстень и с трудом поднялся в карету.

Экипажи кардинала и его небольшой свиты еще не успели скрыться за поворотом к вилле Фальконери, когда Каролина, сверкая глазами, процедила сквозь зубы:

– По мне, этот папа – самый настоящий басурманин.

Катерине стало дурно, и ей давали нюхать эфир. Кончетта спокойно беседовала с доном Паккиотти, который в конце концов согласился выпить кофе с бисквитом.

Подкрепившись, священник получил ключ от ящика с документами и попросил разрешения удалиться в капеллу, предварительно вынув из своей сумки молоточек, пилку, отвертку, лупу и два карандаша. Он прошел курс Ватиканской школы палеографии и был к тому же пьемонтцем, так что работал тщательно и потому долго. Слуги, проходившие мимо дверей капеллы, слышали удары молоточка, скрип винтов и пыхтение. Когда через три часа он вышел, сутана его была в пыли, руки черные, но безмятежное выражение лица и глаз за очками говорило о том, что он доволен проделанной работой. В руке он держал плетеную корзину из ивовых прутьев.

– Я позволил себе воспользоваться этой корзиной, чтобы сложить в нее то, что забраковал, – объяснил он. – Могу я поставить ее здесь? – И он поставил в угол свою тару, доверху наполненную разорванными бумагами, табличками, коробочками с костями и хрящами. – Рад сообщить вам, что обнаружил пять несомненно подлинных и достойных почитания реликвий. Остальные там. – И он указал на корзину. – Вы не скажете, синьорины, где бы я мог почиститься и помыть руки?

Пять минут спустя он вернулся, вытирая руки большим полотенцем, на краю которого плясал красный вышитый леопард.

– Простите, я забыл сказать, что аккуратно сложил все рамки на столе в капелле. Среди них есть очень красивые. – Он собрался уходить. – Мое почтение, синьорины.

Катерина отказалась целовать ему руку.

– А что нам делать с тем, что в корзине?

– Все, что угодно, синьорины. Можете оставить у себя, можете выбросить в мусорную яму: они не представляют никакой ценности.

Кончетта хотела приказать, чтобы подали карету, но он отказался:

– Не нужно, синьорина, не утруждайте себя, я пообедаю у ораторианцев, это отсюда в двух шагах. – И, уложив свои инструменты в сумку, он удалился легкой походкой.

Кончетта ушла в свою комнату; ею овладело безразличие, у нее было такое чувство, что она живет в знакомом, но чужом мире. Этот мир больше не посылал привычных импульсов, он состоял из застывших форм. Портрет отца представлял собой лишь сколько-то квадратных сантиметров холста, а зеленые сундуки – сколько-то кубометров дров. Через некоторое время ей принесли письмо. На конверте с черной каймой была вытиснена корона.

Дорогая Кончетта, я узнала о визите его преосвященства и радуюсь, что часть реликвий удалось спасти. Я похлопочу о том, чтобы первую мессу в заново освященной капелле отслужил монсиньор викарий, – думаю, он не откажется. Сенатор Тассони завтра уезжает, он надеется, что оставил по себе bon souvenir[136]. Скоро приеду повидаться, а пока что нежно обнимаю тебя, Каролину и Катерину. Твоя Анджелика.

Она ничего не могла с собой поделать, в душе была пустота. Только чучело в углу пробуждало смутное раздражение. Это становилось невыносимо: даже бедный Бендико вызывал горькие воспоминания. Она позвонила в колокольчик:

– Аннетта, мне надоел запах псины. К тому же шерсть собирает слишком много пыли. Унесите эту собаку прочь, выбросьте ее.

Когда чучело уносили, стеклянные глаза посмотрели на нее с кротким укором вещей, от которых избавляются, отказываются навсегда. Еще несколько минут – и то, что осталось от Бендико, было выброшено из окна и очутилось в углу двора, куда каждый день наведывался мусорщик. В полете фигура Бендико на мгновение ожила: казалось, в воздухе пляшет четвероногое существо с длинными усами и угрожающе поднятой правой передней лапой.

И все упокоилось в горстке серого праха.

Приложения

Послесловие Джоаккино Ланцы Томази

Полемика насчет подлинности текста «Леопарда», проникшая в печать, не утихла даже после издания, «соответствующего рукописи 1957 года», вышедшего у «Фельтринелли» в 1969-м и постоянно переиздаваемого. Здесь не место вдаваться в эти проблемы, однако стоило бы перепечатать «Леопарда», исправив отступления от рукописи, замеченные филологами (таких исправлений насчитывается всего 49). К тому же в последние годы были найдены различные автографы, относящиеся к «Леопарду», которые обогатили бы настоящее издание.

Опираясь на эти находки, я могу подтвердить порядок следования различных отрывков романа. В частности, следует отметить, что около двух третей правки в машинописном экземпляре, полученном из рук самого автора, были перенесены в рукопись 1957 года. Таким образом, настоящее издание является окончательно выверенным текстом «Леопарда», который оставил нам Джузеппе Томази.

Обнаружение «Канцоньере»

В 1968 году в интервью «Фьера леттерариа» (XLIII, № 12, 21 марта 1968) я упомянул о находке других материалов, касающихся «Леопарда». Я напомнил, что автор сочинил несколько стихотворений от имени дона Фабрицио, в которых тот якобы изъявляет свою любовь к Анджелике. Среди найденных материалов имеется неизданный фрагмент еще одной части романа, озаглавленной «Канцоньере дома Салина». Уцелевший текст не свидетельствует о любви дона Фабрицио к Анджелике. Но смысл «Канцоньере дома Салина» сводится к тому, что признание, содержащееся в двух последних сонетах, обращено именно к ней.

«Ода» падре Пирроне представляет собой высокопарную пародию на основе канцонетты, сложенной подлинным падре Пирроне по случаю бракосочетания деда Джузеппе. В качестве оправдательного документа приводится та самая канцонетта падре Пирроне.

ГЕРЦОГУ ДИ ПАЛЬМА

НА ВОСЬМУЮ ГОДОВЩИНУ СВАДЬБЫ

Простершись ниц у алтаря,

Молил я Небеса помочь мне

Узреть избранницу свою

И среди чистых, непорочных

Душ, запертых в земном плену,

Найти чистейшую одну.

С такой мечтой я обходил

Жилища, и под каждым кровом

Встречал я благородных дев,

Что так милы и всем готовы

С любовью душу распахнуть

В обмен на дар какой-нибудь.

Но вот в спасительных лучах,

В сиянии прозрачном тая,

Средь сонма ангелов ко мне

Нисходит Дева Пресвятая,

Мария, Избранная Мать,

Сама Любовь и Благодать.

«О сын Томази, – слышу я, —

Возрадуйся счастливой доле

И понапрасну не ищи

Избранницу в земной юдоли.

Гляди, спускается с небес

Та, что дарована тебе».

С невинной ангельской души

Слетают бренные покровы.

Как много скрыто в ней тепла,

Как много щедрости любовной!

Как бескорыстна и легка

Протянутая мне рука!

Успела восемь раз Земля

Пройти по солнечной орбите

С тех пор, как ангел для меня

Покинул горнюю обитель.

И я восьмое лето уж

Счастливейший на свете муж[137].

20 апреля 1875

«Канцоньере» был обнаружен в синей тетради, содержавшей «Отдых падре Пирроне», «Светский раут» (шестая часть в версии 1957 года будет озаглавлена «Бал») и собственно «Канцоньере дома Салина». Первые два текста были включены в редакцию 1957-го, а третий вымаран, что в точности соответствует воле автора. В итоге часть осталась неоконченной. Два сонета были начертаны на вложенных листочках, видимо изъятых соответственно из первого и второго вариантов текста. «Ода» же присутствовала в чистовой версии и входила в авторскую нумерацию страниц.

Фрагмент А

(предварявший часть четвертую)

В общее мрачное и, что называется, метафизическое уныние хозяина привязанность к собаке может внести истинное облегчение; если же причины для кручины точно обрисованы и обоснованны (написание неприятного письма, просроченный вексель, предстоящая нежелательная встреча), тут уж никакое виляние хвостом не поможет; бедные твари то и дело подкатываются к хозяину, неустанно предлагая утешение, но нет, без толку; их преданность обращена к более высоким, более универсальным областям человеческих чувств, а против отдельных невзгод их поползновения бессильны: сколь болонку ни гладь, жаб не легче глотать.

Одним из первых признаков вновь обретенного покоя было возобновление братских отношений с Бендико; и как не полюбоваться завораживающим зрелищем: человек-великан прогуливается по саду с исполинским псом. Пес пытался привить человеку вкус к бескорыстным удовольствиям, сообщить ему немного своей подвижности; человек же тщился научить пса, если не абстрактному созерцанию, то хотя бы наслаждению роскошной, величавой праздностью; ни тому, ни другому это, ясное дело, не удавалось, но их это нисколько не огорчало, ибо счастье, как говорится, состоит в стремлении к цели, а не в достижении оной.

Фрагмент Б

(разделявший части шестую и седьмую)

Канцоньере дома Салина

В годы, последовавшие сразу за образованием Итальянского королевства и предшествовавшие 1866-му, в который это самое королевство постиг первый кризис, провозвестник дальнейших, более глубоких, семейство князя Салины обрело то блаженное равновесие, какое иногда ненадолго дается нам в этом изменчивом мире.

В 1863-м дону Фабрицио стукнуло полвека, и, как не без оснований полагали в те времена, его следовало числить старым и безвозвратно удалившимся на покой; покой, естественно, от того, что касалось эротических, светских, а также ученых занятий; в том же, что относилось к фамильной империи, обязанностей у него не только не убавилось, но даже и прибавилось, как раз в связи со свертыванием прочих фронтов.

Княгиня Мария-Стелла в данном вопросе последовала примеру супруга; последовала настолько, что обрядилась в старушечьи одеяния эпохи; с тех пор ее видели не иначе как в балахонах из шелка дымчато-серого цвета или цвета сухих листьев, почти скрытого под волнами черных кружев, а лицо с глазами, горящими прежним огнем юности, представало в неизменном обрамлении капора с широкими лентами – этого свидетельства о рождении, которое изобрели модистки и которое сродни флагу, приспущенному военным кораблем, когда вражеский обстрел делает его неспособным к дальнейшему маневру.

Первенец Паоло, герцог Кверчетский, похоже, обделил свое семейство всякой привязанностью, решив уйти в приемные сыновья к собственным лошадям; клички последних постепенно менялись с модных при Бурбонах норманнско-рыцарских на англосаксонские. Руфус монаршей и одновременно английской кличкой обозначил эту перемену; за ним милости юного патриция стали оспаривать Свифтшур, Дестройер и Леди Фэйр. Под попонами и новыми именами они оставались все той же непокорной, недоверчивой, нечистокровной скотиной, которая, забыв о сыновних заботах Паоло, ставила не раз под угрозу саму жизнь приемного сыночка. В те годы Паоло стал вдобавок ухаживать за кузиной Анниной из семейства Мальвика; возможно, получить благословение приемных родителей ему бы и удалось, да только не дона Фабрицио, который на сей счет выказывал истинно сицилийское предубеждение против любых матримониальных планов потомства, и предубеждение это подкреплялось в данном случае изматывающим действием, какое оказывала фамилия Мальвика на отцовские нервы. Тем не менее это ухаживание, загасив тлеющий огонек родительской неприязни, окончилось заключением брачного союза несколько лет спустя.

Другие сыновья подрастали; старшие становились мужчинами и даже отваживались на тайные оргии в Палермо, а не в Палермо, так хотя бы в Неаполе. Вокруг барышень, юных и прекрасных, мало-помалу сгущалась голубовато-пепельная стылая аура, предвещавшая стародевство.

После затянувшейся помолвки, чья длительность была оправдана крайней молодостью Анджелики, Танкреди все-таки женился и, отягченный полотняными мешочками и двойными благословениями Леопарда и Седары, исколесил за год с женою всю Европу: Париж, Баден, Венеция, Лондон и Спа любовались этой очаровательной, расточительной парой; воистину несравненная красота юной княгини покорила – чисто платонически – немало даже очень привередливых сердец; а блестящее остроумие и аристократизм супруга привели к не столь платонической капитуляции немало женщин – хоть графинь, хоть гостиничной прислуги.

Тем временем на вилле Фальконери завершались обширные реставрационные работы, руководимые доном Фабрицио и финансируемые доном Калоджеро, так что голубки́ по возвращении обрели гнездышко, в котором плюшевые диваны и минтонские статуэтки не сумели полностью затмить благородных античных пропорций, однако полностью искоренили раболепный дух, слишком долго омрачавший эти покои. Танкреди был еще слишком молод, чтобы добиваться каких-либо определенных постов в политике, но благодаря деятельному нраву и недавно нажитым деньгам он сделался востребован повсюду и активно придерживался весьма выгодной позиции «крайне левого в стане крайне правых» – великолепного трамплина, который впоследствии позволил ему совершить восхитительные и снискавшие восхищение кульбиты; однако интенсивную политическую деятельность он умело скрывал за беззаботной легкостью речей, примирявшей его со всеми.

Падре Пирроне оказался вовлечен в запутанные и опасные распри своего семейства; с удовлетворением заметим, что ему удалось распутать эти козни, проявив добросердечие и мудрость, коих и следовало ожидать от столь благочестивого мужа, который даже из низости человеческой сумел вывести крайне любопытные обобщения.

Дворец Доннафугаты по-прежнему возвышался в барочном сладострастии орнаментов и фонтанных струй посреди самой черной сицилийской нищеты; под неусыпными заботами депутата и мэра дона Калоджеро Седары Доннафугата обогащалась будущими школами, коих были заложены лишь первые камни, и вырытыми канавами обещанной канализации.

Шевалье ди Монтерцуоло добился повышения и перевода в Гроссето, просидев год в Джирдженти и два – в Трапани; прежде чем покинуть Сицилию, он явился засвидетельствовать князю свое почтение и отблагодарить за явленную мудрость.

В атмосфере преходящей безмятежности дома Салина расцветала поэзия. Пусть это не покажется странным: в прошлом веке весьма непритязательная литературная продукция, именно в силу своей низкопробности, не была, как нынче, отгорожена от массы простых смертных и не становилась заповедной территорией немногих владеющих особым стилем и загадочными аллюзиями; немало лиц, даже обладавших весьма поверхностной культурой, изливали в стихотворных строфах свои чувства, не претендуя на их опубликование, однако питая тайные надежды препоручить эти вирши вечности, что явствует, как правило, из ревностного их сохранения. Не станем скрывать, что содержание той поэзии было по преимуществу до странного непристойным, до невозможного площадным; и все же в какой-то части этих сокровенных опусов под убогой невладелостью обнаруживаются довольно сильные и нежные чувства, какие едва ли можно углядеть в биографиях и портретах авторов. Читая некоторые дилетантские стихи, порой испытываешь ощущение, будто наткнулся на могучий дух, бьющийся в темнице мелочного существования, куда нет доступа высокой поэзии; иначе говоря, мокрая вязанка, если ее поджечь, дает много дыма и мало огня, но огонь от этого не перестанет быть благородною стихией; да, испытываешь то же самое ощущение, какое возникает при чтении сонетов Микеланджело или трагедий Альфьери; либо, если уж мы хотим прослыть воистину учеными, – итальянских стихов Мильтона или Гёте.

По иронии судьбы, под бомбежками нередко пропадают ценные вещи и выходит наружу всякий хлам, сваленный и забытый в чуланах; таким образом и была найдена среди развалин густо засыпанная известкой плотная синяя папка, озаглавленная (надеемся, что в шутку) «Канцоньере дома Салина». В ней содержалась тоненькая, отпечатанная в Палермо брошюрка («типогр. Э. Педоне Лорьель, 1863»), чей титульный лист гласил: «Ода, воспевающая благородный дом князей Салина-Корбера, по случаю пятидесятых именин его светлости дона Фабрицио Корберы, князя Салины и т. д. и т. п., сочиненная и освященная членом ордена иезуитов, достопочтеннейшим Саверио Пирроне». За нею следовали листочки неодинакового формата и разной бумаги, исписанные изящным почерком дона Фабрицио; около трех десятков сонетов (двадцать семь, если быть точными); а далее еще несколько листочков, внизу также подписанных рукою князя «Сочинения дорогого Танкреди».

Здесь мы приводим целиком оду падре Пирроне – разумеется, не в силу ее поэтических достоинств, а единственно чтобы пролить свет на ту социальную среду, в которой добрый иезуит взрастил немудрящие, но трогательные цветы своего поэтического дара.

Как ни жаль, опубликовать все сонеты дона Фабрицио нам не удастся: трудности, с которыми столкнулся Леопард, распутывая хитросплетения просодии и метрики своего времени, оказались для нас непреодолимыми. В тех сонетах, по-видимому казавшихся автору более чем ясными, читатель наших дней не понял бы ничего – настолько замысловат их синтаксис, так много в них несуразных слов и лишних либо недостающих слогов. Вследствие этого мы сочли неуместным выставлять личность, во многих областях глубокоуважаемую, на посмешище публики, которая мирится с непонятной поэзией, лишь когда она преднамеренна, а не исходит, как в данном случае, из неумения выразить свои мысли; посему мы предпочли подвергнуть эти творения строжайшей цензуре и выносим на суд лишь два опуса с наименьшими изъянами; они откроют вам неожиданную сторону личности дона Фабрицио и, надеемся, смягчат сердца тех, кто не поленится пройти до конца по бесплодным равнинам этих страниц.

Стихотворные опыты Танкреди столь малочисленны и легковесны, что их мы также решили отбросить, ибо они ничего не добавляют к манящему образу этого «героя нашей борьбы за свободу».

Мы также просим читателя о снисхождении к некоторым необходимым примечаниям, которые хотя и утяжеляют текст, но проясняют кое-какие личные или семейные моменты этих несовершенных сочинений.

ОДА, ВОСПЕВАЮЩАЯ БЛАГОРОДНЫЙ ДОМ КНЯЗЕЙ

САЛИНА-КОРБЕРА, ПО СЛУЧАЮ ПЯТИДЕСЯТЫХ ИМЕНИН

ЕГО СВЕТЛОСТИ ДОНА ФАБРИЦИО КОРБЕРЫ, КНЯЗЯ САЛИНЫ,

ГЕРЦОГА КВЕРЧЕТЫ, МАРКИЗА ДОННАФУГАТЫ И Т. Д. И Т. П.,

СОЧИНЕННАЯ И ОСВЯЩЕННАЯ ЧЛЕНОМ ОРДЕНА ИЕЗУИТОВ,

ДОСТОПОЧТЕННЕЙШИМ САВЕРИО ПИРРОНЕ

Хвалу прославленным родам

Не стану петь, судьбу гневя.

Из праха был рожден Адам

От шелковичного червя.

Усталый Петр в речной воде

Удил рыбешку для продаж.

В конюшне бедной и в нужде

Был явлен нам Спаситель наш.

Еще слыхали мы не раз,

Оттуда в вечность Рим шагнул,

Куда убогий волопас

Случайно посох свой воткнул.

Вблизи селения Манреса,

Во мраке каменной пещеры,

В благой тиши густого леса

Зажегся светоч вечной веры[138].

От полудиких лиходеев,

От неприкаянных бродяг,

От нищих, сирых, от злодеев,

От искалеченных вояк

Родятся короли, герои,

Те, кем гордятся времена,

Как будто яркою звездою

Их колыбель освещена.

Тот, кто в Лютеции царит,

Рождая ропот и молву,

На Корсике – она гласит —

Зачат в овечьем был хлеву[139].

И лишь Салины славный род,

Возлюбленное племя,

Струит свой свет из года в год,

Над ним не властно время.

Как истинный державы столп,

Любовию взлелеян,

Несешь почтенный ореол,

Бессмертием овеян.

На древнем Палатине

Твое начало свито,

Ведешь свой род поныне

От Береники с Титом[140].

Священной Иудеи

Печать в душе хранима,

И, силою владея

Божественного Рима,

В грядущее свой взор

Орлиный устремляешь

И стихотворцев хор

К осанне призываешь.

А чтимый мной Корнелий

Трагедью изваял

И род твой в самом деле

В три слова оболгал[141].

Расиний же, недаром

Отвергший янсенизм,

Своим великим даром

Прославил классицизм.

И лирой вдохновенной

Воспел он жизни нить,

Сказав, что во вселенной

Негоже крови лить[142].

Хотя жрецы порока

Шипят среди тенет:

«В отечестве пророка,

Как говорится, нет».

Пусть костью в горле станет

Хула тем шептунам.

Мой стих, он не обманет,

И я желаю нам

Под сению старинной,

Средь сицилийских нег

Восславить род Салина

Отныне и вовек!

СОНЕТЫ ДОНА ФАБРИЦИО

Лежит, словно мрамор зеленый, вода,

Сковал ее зной в догорающем лете.

Застыла река, ожидая, когда

Ударит холодный сентябрьский ветер.

Нет, воды бегут, но, подобно годам,

Струятся так тихо, что трудно заметить.

Без толка и смысла текут в никуда,

Играя на гальке лучами, как дети.

Когда же вода в этом русле спадает,

Становится виден позорный осадок —

Отбросы и черви, покрывшие дно.

Там корчится солнце, грехи расцветают,

Там всякое благо приходит в упадок

И вся красота обращается в гной[143].

* * *

Коль в сердце вновь амур поселится моем,

Где жили до него уныние да грусть,

Все двери распахну кудрявому, и пусть

Он полюбуется изношенным старьем.

Как мумия без пут[144] на солнце вешним днем,

Иссохну плесенью[145] и коконом свернусь.

Я самому себе теперь сказать боюсь,

Что опален любви безжалостным огнем.

Тиран был в юности, а в старости палач,

Я жизней не щадил и ведал только смерть,

А ныне душу жжет мне безмятежный взгляд,

И рвутся из груди стенания и плач,

И давит на меня заместчивая твердь,

И черная рука подносит в склянке яд.

Новеллы

Предисловие

Роман «Леопард» вышел осенью 1958 года. Стремительный успех, обеспеченный единодушными откликами прессы, а еще больше – количеством проданных экземпляров, всего через восемь месяцев после выхода из печати достиг апогея в 1959-м с номинацией на премию «Стрега». Такое признание – факт довольно редкий – получила книга, еще не сошедшая с прилавков. Ореол литературной премии сам по себе эфемерен, и «Стрега» в этом смысле не исключение. Читательская благосклонность, как правило, не совпадает с изначальным критическим анализом. Если книга остается в сердце публики – а «Леопард» остался в сердцах читателей всего мира – это значит, что черты, связанные с личной историей автора, его окружением, его страной, побуждают читателя к нежданному соучастию, иными словами, множество людей разного происхождения и опыта сумело распознать себя в темах и персонажах романа, темах, близких каждому человеку, таких как судьба и смысл жизни, переход от стремления завоевать мир, свойственного молодым, к смирению, осознанию всей тщетности таких усилий, что сопровождает зрелый возраст и приближение смерти.

Джузеппе Томази ди Лампедуза известен своим романом («Леопард»), сборником из четырех рассказов («Рассказы»), эссе, посвященном Стендалю («Лекции о Стендале») и довольно неупорядоченными лекциями по французской литературе («Введение во французскую словесность XV века»). В двух книгах воссоздана его биография: «Джузеппе Томази ди Лампедуза» Андреа Вителло и «Письма к Лиси» Катерины Кардоны. И несмотря на скрупулезность, с которой Вителло собрал и проиллюстрировал документы его жизни, Томази и поныне остается ускользающей от нас фигурой.

Было немало сомнений в подлинности текстов, переданных в печать; в случае с «Леопардом» это во многом оказалось необоснованным, в чем можно было убедиться после выхода издания по рукописи 1957 года. В остальном наследии писателя столь запоздалого призвания – литературном и человеческом – удивительным образом переплетены культурные опыты и порывы, счастливые воспоминания и разочарования, неутоленные страсти, скрытые под давно остывшей золой прошлого, и трогательно-детские черты, которые вдруг всплывают из сухих констатаций и перечислений. Многое из этого наследия до сих пор скрыто от нас – то ли оттого, что недоверчивая вдова опасалась слишком нескромных глаз, то ли оттого, что связь судьбы и литературы у Томази настолько персонализирована, что сама жизнь, скупая на деликатность, решила все-таки явить милосердие. Те, кто любили его, сочли уместным уважить покой человека, чья сдержанность была, помимо прочего, знаком того, что он не вписывался в рамки своего времени.

Но успех, не убывающий и через много лет после выхода произведений, призывает к некоему их переосмыслению. Возможно, главное достоинство всякого писателя состоит в склонности путать личное с публичным, и как раз это может стать ключом к толкованию неповторимости Томази ди Лампедузы, к восприятию культуры как решетки, сквозь которую просматриваются частные обстоятельства, полнее предстает игра страстей, диалектика желаний и отчаяний, вобравшая в себя смысл и магию его творчества.

«Рассказы» – четыре опуса разного происхождения, собранные и представленные Джорджо Бассани в 1961 году под таким названием, были напечатаны на машинке и отредактированы вдовой писателя, Александрой фон Вольф Штомерзее. Поиск оригиналов позволил, по крайней мере доныне, обнаружить лишь один целый автограф рассказа, названного «Места моего раннего детства». Автографы «Утра испольщика» и «Радости и закона» не найдены. Что до «Лигии» – нашелся один лист рукописи с фрагментом чудесной встречи у берега Ионического моря. Это лишь первоначальный набросок, впоследствии расширенный и переработанный. Еще одним текстовым источником стала магнитофонная запись голоса автора, читающего четыре пятых текста.

Четыре рассказа были написаны в следующем хронологическом порядке: «Места моего раннего детства» (лето 1955), «Радость и закон» (осень 1956), «Лигия» (зима 1956/57), «Утро испольщика» (зима – весна 1957). Здесь они следуют в том же порядке, но три из них под другими названиями: «Воспоминания детства» (как в автографе), «Радость и закон» (установить, менялось ли название, пока не удалось), «Сирена» (заглавие, упоминаемое автором), «Слепые котята» (так Томази планировал назвать свой второй роман, началом которого и явилась эта новелла). Таким образом, наследие, вышедшее под заголовком «Рассказы», включает в себя рекогносцировку памяти, две новеллы и начальную главу романа.

Сначала я рассмотрю три прозаических опуса, а в заключение несколько подробнее остановлюсь на воспоминаниях, которые заслуживают более пристального внимания.

Не могу с уверенностью утверждать, что рассказ «Радость и закон» был перепечатан на машинке еще при жизни автора; скорее всего, нет, поскольку Франческо Орландо в конце 1956 года отдалился от Лампедузы, а он был единственным переписчиком на машинке, которым пользовался писатель (Орландо под диктовку изготовил машинописную версию «Леопарда»). К тому же на машинке Лампедузы печатать было невозможно. Рассказ был написан осенью 1956-го, почти как отвлекающий маневр, когда издательство «Мондадори» отвергло «Леопарда». В наследии Лампедузы это, пожалуй, самое литературное произведение, в том смысле, что оно стоит в стороне от личных авторских страстей. Машинописную копию, переданную в «Фельтринелли», редактировала Ольга Бьянкьери, сестра вдовы Лампедузы. Текст выглядит вполне достоверно, если не считать нескольких ошибок: все-таки язык неродной для составительницы и редактора. Правка в настоящем издании эпизодическая и в основном сводится к исправлению орфографических ошибок. Что до названия – сдается мне (хотя с полной уверенностью утверждать не могу, как и в случае с «Сиреной»), что автор хотел назвать его «Панеттоне», согласно новеллистической традиции вводить центральный предмет в заглавие, как, например, «Кувшин»[146] или «Шинель». Это самое неличностное литературное произведение Лампедузы, отсюда и меньшее одобрение или интерес к нему; недаром его не стали переводить на английский язык.

«Сирена» была написана на рубеже 1956 и 1957 годов. Автограф ее фрагмента приведен в приложении. Отличия от изданного текста очень существенны. Язык не столь изыскан и носит следы диалекта. Почерк стиснут недостатком места и неудержимой жаждой уместить все на тонком листе писчей бумаги. Этот листок я нашел в папке вместе с двумя перепечатанными стихотворениями Лучо Пикколо. Теперь он хранится у меня дома в Палермо.

В конце февраля 1957 года Джузеппе Томази пришел ко мне (я жил тогда в палаццо Мадзарино, на Виа Македа), чтобы записать на магнитофон «Сирену». Он именно так называл свой рассказ, которым очень гордился. Моя невеста Мирелла Радиче на день рождения (11 февраля) подарила мне мой первый в жизни магнитофон, самый лучший «Грюндиг», какой тогда можно было купить. Джузеппе прочитал весь рассказ, но в первой части, где действие разворачивается в кафе, микрофон стоял слишком далеко, поэтому голос его потонул в фоновом шуме. Эту часть мы стерли, и чтение начинается с фразы «Думаю, что и он проникся ко мне взаимной симпатией»: встречи старика и юноши все еще происходят в кафе, но в их отношениях стремительно наступает оттепель.

Джузеппе читал по рукописи; палермский акцент прошлого поколения ныне совсем исчез, но он воспроизводил его намеренно, давая понять скрытое между строк. У него с двоюродным братом Лучо Пикколо была общая черта – вкус к декламации. В Капо-д’Орландо они вечно соревновались в чтении стихов и забрасывали друг друга цитатами. А чтение «Леопарда» (глава за главой) и новелл доставляли ему ни с чем не сравнимое удовольствие всякий раз заново блеснуть перед маленькой аудиторией. Эти выступления вдобавок давали ему возможность лишний раз убедиться в правильности воссоздания обстановки и в который раз насладиться восхищенным молчанием, сопровождавшим читку главы, где князь Салина выходит «на люди»; тем самым Schweigender Beifall[147], каковое, по словам Моцарта, сопровождало первые исполнения «Zauberflöte»[148]. Не скупился он и на язвительные упреки в свой адрес за то, что поддался соблазну тщеславия и чувствительности. «Не хотел бы я, – заметил он как-то, – уподобиться королю, что жил „в Фуле дальной“[149], и повторить строку „Die Augen gingen ihm über“ в столь же высокопарном контексте. Это было бы совсем а-ля Беббуццо, что вываливает на всех тонны музыки». Тут он не упускал случая походя лягнуть и своего доброго приятеля Беббуццо Сгадари, барона Ло Монако, музыкального критика из «Джорнале ди Сичилия», который щедро пересыпал свои рецензии «тоннами музыки» и «тоннами сантиментов».

«Лигией» рассказ назвала вдова; в издательстве «Фельтринелли» машинописная копия не сохранилась. Изданный текст был значительным образом выправлен: там, где обнаруживались несоответствия, предпочтение отдавалось магнитофонной записи. Было замечено несколько ошибок, связанных с неверным истолкованием автографа, с которого Лиси Лампедуза перепечатывала рассказ, отправленный затем в «Фельтринелли». «Канарейка» вместо «щегла», «ежики-малявки» вместо «ежиков-северян» и т. п. К тому же пропала столь характерная авторская риторическая аллитерация: «и ты окажешься в сонме снов» было заменено в издании на «и ты утолишь свою жажду забвения».

Чтение вскрывает связь подспудных воспоминаний – по крайней мере, для тех, кто, подобно мне, помнит иные чтения. Очаровавшие князя Салину ягодицы Амфитриты в фонтане парка Санта-Маргариты связаны с эротической тоской по ягодицам сирены. Письма матери Джузеппе, Беатриче Мастроджованни Таска ди Куто, сыну, «добровольцу на год» в Аугусту в 1916 году, обнаруженные Дэвидом Гилмором среди развалин палаццо Лампедуза, отсылают к реальному пейзажу Ионического моря, на фоне которого могла состояться фантастическая встреча.

«Утро испольщика» (такое название предложила вдова писателя для первого издания «Рассказов») – последнее произведение Лампедузы, написанное в марте – апреле 1957 года. В конце апреля у него обнаружили опухоль в легких, и он скончался в июле, три месяца спустя.

На самом деле этот рассказ должен был стать началом второго романа, у которого, как у «Леопарда», были бы черты исторического пасквиля. Сам автор хотел дать ему название «Слепые котята». В начале рассказа мы встречаем дона Бальдассаре Иббу, основателя династии новых латифундистов: в этом повествовании он предстает отнюдь не испольщиком и, уж конечно, не крестьянского происхождения. Его жестокости и грубому невежеству противопоставляется изнеженность аристократов из клуба «Беллини». Вводная глава ненаписанного романа, таким образом, выявляла разрыв между социальными классами, между двумя разными мирами. Образы выписаны ярко, иронично и смешно. Бесподобна сцена в клубе, где Лампедуза выказывает новую изобретательность, не имеющую ничего общего с сицилийской литературой XIX века. На ум приходит довод, которым Джованни Верга объяснял свой отказ заканчивать роман «Герцогиня Лейра»: аристократия не поддается стереотипному описанию, а природа ее непостижима для буржуазного писателя.

Герой романа в этой вводной главе не появляется. Им должен был стать сын Бальдассаре Иббы, а сюжет этого социополитического пасквиля предполагалось посвятить новому классу земледельцев (баронов Гарибальди), который сложился после объединения Италии и был хотя и более грубым, но столь же подверженным слепоте, как и его предшественник. Проблемы буржуазии, которая не могла по-настоящему развиваться на Сицилии с 1860 по 1955 год, автор хотел показать на примере сына Иббы, богатого барона, прибывшего покорять Палермо. Не лишенный высоких моральных качеств, а также интереса к культуре и творчеству, он рассчитывает высоко подняться в столичном сицилийском обществе. Вторая мировая позади, перед молодым Иббой вот-вот откроются все двери, вот-вот его допустят к Ареопагу (так писатель называл клуб «Беллини» в своих письмах из Лондона), и вот-вот уже все оценят его гражданские таланты, но тут происходит аграрная реформа, и путь новой династии обрывается, словно жизнь слепого котенка, не успевшего увидеть свет.

Трудно предположить, как автор нашел себя в главном герое, в этом человеке будущего, который и привлекал его, и одновременно отталкивал. И все же вопрос вполне закономерен, ведь, по мнению Лампедузы, такая связь необходима для глубины повествования: в своем анализе творчества Шекспира он педантично выявляет то одного, то другого театрального персонажа, с которым мог идентифицировать себя автор. В глазах Лампедузы большой писатель не может состояться без реального участия в жизни. «Слепые котята» должны были стать вызовом тем, кто хотел загнать его в рамки автобиографического романа, должны были продемонстрировать всем, что писатель, а следовательно, и жизнь его – это многоголосый хор, а не единственная ария, воспевающая семейные воспоминания. Уже и в «Сирене» был намек на то, что леопард не расположен смывать свои пятна.

Как и в случае с «Сиреной», от «Слепых котят» не найдены ни автограф, ни машинописный экземпляр, переданный в «Фельтринелли», поэтому редактирование текста свелось к исправлению мелких огрехов, свидетельствующих о недостаточном знакомстве вдовы с сицилийскими реалиями.

До сих пор разночтения в текстах можно считать относительно незначительными, проще сказать – деталями, которые не меняют сути. Иначе обстоит дело с «Местами моего раннего детства», как озаглавила это произведение Александра Томази ди Лампедуза. Редактируя рассказ, вдова преследовала двоякую цель: 1) избежать личных ориентиров в тексте мемуарного характера, поэтому следовало изменить имена, названия мест и вымарать целиком воспоминания анекдотического характера; 2) превратить текст, дошедший до нас в виде заметок, собрание счастливых воспоминаний, в частности о блаженных временах, проведенных в имении Санта-Маргарита Беличе, которое было призвано стать студией или трамплином для прыжка за пределы первой части «Леопарда», в связное повествование; отсюда перераспределение, иной порядок частей текста.

Автограф «Воспоминаний детства» обнаружился в общей тетради школьного формата в мелкую клеточку. Он сейчас хранится у Джузеппе Бьянкьери, старшего сына Ольги Вольф Штомерзее. Название написано на обложке, внизу, справа. Рукопись то и дело прерывается: между одним и другим фрагментом пропущено несколько чистых листов. Разделов всего четыре; в рукописи они расположены в следующем порядке, и каждому предпослан заголовок: 1) «Воспоминания»; 2) «Введение»; 3) «Детство – места»; 4) «Детство – места – другие дома»; (чуть дальше) «Судьбы этих домов»; (еще дальше) «Путешествие». Две авторские пометки, однако, рекомендуют поставить «Введение» перед «Воспоминаниями», а «Путешествие» поместить перед описанием «дома» в Санта-Маргарите.

1. Во «Введении» излагаются намерения и мотивы замысленной повести. Время – середина июня 1955-го. Лампедуза уже отшлифовал первую часть «Леопарда»; похоже, ему надо перевести дух, прежде чем продолжать. На двух страничках «Введения» проглядывают трогательные черты дилетанта, не владеющего мастерством. Писатель перечитал «Анри Брюлара» Стендаля и решил воспользоваться его «методом… быть может, даже нарисовать „планы“ основных мест действия». В заключение он объявляет о намерении разделить «Воспоминания» на три части: «Первая – „Детство“ – приведет к моему поступлению в лицей. Вторая – „Юность“ – продлится до 1925 года. Третья – „Зрелость“ – до нынешнего дня, то есть до того дня, когда, по моему разумению, начинается старость».

2. «Воспоминания» (написанные раньше «Введения») побуждают восстановить хронологию событий. Доминирующим моментом выступает тяга воссоздать «дом», палаццо Лампедуза, разрушенный бомбардировкой 5 апреля 1943 года. Чтобы придать зрительной памяти осязаемость, Лампедуза набрасывает два «плана»: туалетную комнату матери и общий план первого этажа.

За ними следуют чистые листы, видимо означающие временной разрыв с написанием «Введения».

3. «Детство – места». Заявленный во «Введении» проект обретает плоть. Мы находимся в разделе «Детство» – так будут озаглавлены два рассматриваемых места действия. Первое – палаццо Лампедуза. Описание родного дома очень подробно, я бы сказал, педантично подробно. Джузеппе как будто хочет восстановить все его уголки, все предметы. Отдельные помещения мелькают перед нами, словно вписываясь в начерченный автором план, и каждое несет в себе заряд авторской привязанности.

4. «Детство – места – другие дома». Мы по-прежнему в разделе «Детство». Лампедуза перечисляет сельские «владения», которые подчеркивают очарование «отчего дома»: палаццо Филанджери Куто в Санта-Маргарите, вилла Куто в Багерии, палаццо в Торретте, сельский дом в Рейтано. Другой подзаголовок – «Судьбы тех домов». Автор переходит к описанию палаццо Филанджери Куто в селении Санта-Маргарита-Беличе. Длинное поэтичное повествование завершает дань памяти Онофрио Ротоло, домоправителя имения Куто в Санта-Маргарите. Затем писатель возвращается вспять и посвящает шесть страниц прогулке по Санта-Маргарите (в автографе она озаглавлена «Путешествие»); он объясняет эту вставку в сноске, прежде чем продолжить описание палаццо Санта-Маргариты.

По окончании «Путешествия» его память возвращается к другим овеянным любовью предметам: музыкальной шкатулке, громадным таинственным шкафам, где спрятаны старинные скатерти или необычные канцелярские принадлежности XVIII века. Потом он переключается на ежегодные поездки в Венарию, где семейство владело охотничьим павильоном, и по другим местам, вокруг колдовского сельского имения. И наконец, автор дает несколько портретов местной знати, а затем завершает первыми, весьма продуктивными уроками чтения, преподанными восьмилетнему отпрыску княжеского рода сельской учительницей. На этом рукопись обрывается.

Те, кому выпала честь именоваться друзьями Джузеппе Томази, – а многие из его читателей могут считать себя таковыми, – несомненно, были тронуты самоочевидной, неистовой эмоциональностью этого документа. «Воспоминания детства» больше, чем просто литературное произведение, раскрывают истинные чувства и личность автора, высвечивают в писателе человека. Эти воспоминания преследовали опять-таки двойную цель: а) вновь обрести любимые и, увы, утерянные предметы и б) собрать основной материал для центральной части «Леопарда». Магматические выбросы материала были внимательно, один за другим, просмотрены самим автором, и я уже упоминал об указанном им порядке следования – ином, нежели он представлен в рукописи. Кроме того, в рукописном тексте имеются вычеркнутые места. Они в настоящем издании напечатаны курсивом. В особенности эти вымарки касаются дотошной топографии палаццо Лампедуза. Вычеркнуты они явно самим автором, стремившимся сделать текст более читабельным, литературным, чему порой мешает чрезмерная погруженность в детали частного порядка. Цензура коснулась фактов чересчур личного свойства, которые могли бы нанести обиду родным и друзьям. Например, презрительного отзыва о доме на Виа Бутера («не мой дом») или воспоминаний о странных орфографических убеждениях дяди Пьетро Томази делла Торретта, касающихся слова «республика», ибо тот никак не мог взять в толк, зачем это слово пишется по-итальянски с двумя «б», о чем Джузеппе говорит в тоне язвительной иронии, которую разделял с кузеном и поэтом Лучо Пикколо. Под стать предкам Алессандро Таска Филанджери ди Куто и его сестрам Марии Таска Филанджери и Беатриче Томази ди Лампедуза, они оба влекли за собой длинный шлейф рассказов об их злословии – причине ярой антипатии ближайших родственников и дражайших друзей, которые становились их жертвами. Меня, по счастью, миновали их «wicked jokes», возможно, и в этом, помимо прочего, был залог нашей дружбы.

Есть подозрение, что другие купюры вызваны возможными перекличками с текстом «Леопарда». По крайней мере в одном случае это подозрение более чем обоснованно. Пассаж в романе, где дон Онофрио ревностно сохраняет недопитую княгиней рюмку наливки, зачеркнут в «Воспоминаниях» особо тщательно, так чтобы уж никто не смог восстановить его. Но для чего, спрашивается, надо было пересматривать тексты, заявленные исключительно для частного использования человеком, далеким от литературной жизни, каким был Джузеппе в 1955 году? Возможное объяснение заложено в том чувстве игры, в фантазии сновидений, что сопровождала запоздалый творческий прорыв. Джузеппе на «ты» с великими авторами и не придает значения той детали, что официально не является литератором, – это, кстати, черта характерно аристократическая, поскольку художник-аристократ, в отличие от буржуазного художника, не считает себя членом творческого цеха. С другой стороны, инфантильная черта человека творческого, который надеется установить контакт с публикой, присутствует в каждом литературно-художественном призвании, и не важно, что оно проявляется в довольно пожилом возрасте. Даже курс «Английской литературы», прочитанный в порядке импровизации одному-единственному слушателю – Франческо Орландо, Томази перечитал и разложил в папки, ибо взрослый разум решительно противился тому, чтобы дидактическая и даже научная инициатива основывалась на его личных вкусах.

Не подвергнутые цензуре «Воспоминания детства» открывают читателю счастье, обретенное 59-летним мужчиной. Это новое осознание семейного прошлого на Сицилии, коему он является единственным уцелевшим хранителем. Его упоение аристократическими привилегиями, помимо ностальгии, выражается в том, с каким подспудным ехидством, но без всякого нажима черпает он из богатого и милого сердцу источника семейных анекдотов и возвращает сюжету, казалось бы, утраченные личностные черты. К примеру, отравление керосином Джованнино Каннителло было одной из любимых «jokes» во время встреч Джузеппе с Лучо Пикколо в Капо-д’Орландо, и Лучо, следуя язвительному предписанию д-ра Монтелеоне, мимически изображал, как самоубийца на почве несчастной любви вставляет в пищевод фитиль, чтобы потом его поджечь. Еще одной любимой темой кузенов были анекдоты про Алессио Черду, о котором, к сожалению, помимо забавного описания его «мягкого мундира», Джузеппе лишь пообещал поговорить в так и не написанных воспоминаниях.

Кроме возвращения к свету и целостности в коллективном сицилийском контексте его класса, после долгого забвения, связанного с личными обстоятельствами, «Воспоминания детства» приоткрывают завесу над творческой лабораторией писателя в эпоху создания его шедевра. Как уже было сказано в предисловии к «Леопарду», изданному по рукописи 1957 года («Фельтринелли», 1969), действие первой части должно было вместить в 24 часа всю ткань романа. Эта часть была тщательно отредактирована и (несмотря на расширение в технике «обратного кадра» за счет аудиенции у Фердинанда II), конечно, не исчерпывала всего сицилийского и семейного аполога, что входил в намерения князя. Вот тут-то и обретали плоть «Воспоминания детства». Литературное произведение чахнет без опоры на опыт. Его необходимо приблизить к жизни. И эту задачу мало-помалу выполняют «Воспоминания детства». Начало рассказа (воссоздание «дома» Лампедузы) болезненно, щемяще личное, но, когда речь заходит о доме в Санта-Маргарите, автор переключается на мемуарный тон, который одерживает верх над болью утраты. И ритм повествования убыстряется, как будто некие детали отставлены в сторону, чтобы вернуться к ним позднее. Например, описание громадной передней в Санта-Маргарите прерывается перечнем «(Стражники – фуражки, мундиры, ружья, зайцы)», который будет развит в описании домашней свиты дона Онофрио, вышедшего встретить князя. Или же в путешествии, за словами «Поднималась пыль» в «Воспоминаниях» следует: «[Анна I, которая сподобилась побывать в Индии]», это замечание на странице романа трансформировалось в: «Совершенно разбитая мадемуазель Домбрёй, французская гувернантка, вспоминая о годах, проведенных в Алжире, в семье маршала Бюжо[150], все время повторяла: „Mon Dieu, mon Dieu, c’est pire qu’en Afrique!“»[151] Контаминация «Воспоминаний» и романа продолжается несколькими строками ниже: «Путешественники были в пыли с ног до головы». Надо полагать, это признаки одновременного написания «Воспоминаний» и второй части романа.

Более того, любое «обстоятельство места» в «Воспоминаниях» соотносится с «Леопардом». Топонимика Санта-Маргариты – практически полностью; любой сколько-нибудь заметный интерьер в «Леопарде» имеет аналог в «Воспоминаниях». Даже описания залов дворца Понтелеоне, особенно дорогие писателю, выстроены по образу интерьеров XVIII века в палаццо Лампедуза. Это позитивный знак, некая нить Ариадны, протянутая от памяти к фантазии. Литературная конструкция «Леопарда» претерпевает ускорение, типичное для романа или желанного сна. Романная канва насыщена контаминациями. Самое ценное из запасников памяти перемещается в «непроницаемую шкатулку» бального зала Понтелеоне. Роман, таким образом, приобретает смысл компенсации за все недоданное и несохраненное жизнью. Путь к счастью, которым обделила судьба, и тяга к прекрасной смерти обусловливают превращение личного опыта в образцовый, достойный того, чтобы его прожить. Решение личных проблем в художественном ключе не переходит из экзистенциального плана в метафизический, подобно началу Катехизиса Пия X («Зачем Бог создал нас?»); чарующую власть такого решения испытали на себе многие читатели, и, возможно, в нем, более, чем в прочих достоинствах, заключена неувядающая слава этой книги.

Джоаккино Ланца Томази

Воспоминания детства

Введение

Воспоминания детства состоят у всех, как мне кажется, из ряда зрительных впечатлений, многие из которых весьма отчетливы, однако лишены какой бы то ни было хронологической связи.

Написать «хронику» собственного детства, по-моему, невозможно: при самых благих намерениях вы неизбежно создадите фальшивое впечатление, чаще всего основанное на ужасающих анахронизмах. Поэтому я буду следовать методу объединения аргументов и попробую создать некое обобщенное пространство вместо временно́й последовательности. Я вспомню места моего детства, людей, его окружавших, мои ощущения, не пытаясь, однако, проследить «априори» их развитие.

Я мог бы пообещать не говорить ничего ложного. Но не хочу говорить всего. И оставляю за собой право солгать путем умолчания.

Разве что передумаю.

На днях (в середине июня 1955-го) я перечитал «Анри Брюлара»[152]. Я не перечитывал его с далекого 1922 года. Как видно, я был тогда одержим «абсолютной красотой», «личным интересом», и помнится, книга мне не понравилась.

Теперь же не могу не признать правоту тех, кто считает книгу едва ли не шедевром Стендаля. В ней есть непосредственность чувств, явная искренность, восхитительное стремление соскрести позднейшие слои воспоминаний и добраться до сути. А какая прозрачность стиля! Какое обилие впечатлений, тем более ценных, чем более обыденных!

Я попытаюсь сделать то же самое. Теперь я считаю это прямо-таки своей обязанностью. На склоне лет необходимо собрать как можно больше ощущений, посетивших наш организм. Мало кому удастся создать из них шедевр (подобно Руссо, Стендалю, Прусту), но у всех должно получиться сохранить то, что без этого небольшого усилия будет утеряно навсегда. Обязанность вести дневник или в определенном возрасте писать мемуары должна на всех «налагаться государством». Материал, накопленный за три-четыре поколения, будет неоценим: многие психологические и исторические проблемы, гнетущие человечество, будут разрешены. Нет воспоминаний (даже написанных совершенно незначительными персонажами), которые бы не содержали важнейших социальных или художественных ценностей.

Чрезвычайный интерес, какой вызывают романы Дефо, заключен в том, что они являются почти что дневниками, гениальными, хотя и апокрифическими. А представьте, каковы были бы подлинные его дневники?.. Представьте себе дневник парижской сводни времен Регентства или воспоминания слуги Байрона в венецианскую эпоху?..

Я попытаюсь по возможности придерживаться метода «Анри Брюлара», вплоть до того, что нарисую «планы» основных мест действия[153].

Но не могу согласиться со Стендалем относительно «качества» воспоминаний. Он трактует свое детство как время пережитой тирании, деспотизма. Для меня же детство – потерянный рай; все были добры ко мне, я был королем в доме. Даже лица, которые позже стали ненавистны мне, тогда, что называется, «aux petits soins»[154]. [Экономические условия были полным процветанием… что в то время мои родители питались бесподобно… но что до денег…][155]

Я разделю эти «Воспоминания» на три части. Первая – «Детство» – приведет к моему поступлению в лицей. Вторая – «Юность» – продлится до 1925 года. Третья – «Зрелость» – до нынешнего дня, когда, по моему разумению, начинается старость.

Воспоминания

Одно из самых давних воспоминаний, которые я способен точно датировать, ибо связано оно с историческим фактом, восходит к 30 июля 1900 года, то есть к моменту, когда мне было несколькими днями более трех с половиной лет.

Находился я в тот момент с матушкой[156] и ее горничной (вероятно, туринкой Терезой) в туалетной комнате. Эта вытянутая в длину комната освещалась с противоположных сторон двумя балкончиками, из коих один выходил в убогий садик, отделявший наш дом от часовни Святой Дзиты, а другой – во внутренний дворик. Туалетный стол имел овальную форму (сквозь верхнюю стеклянную столешницу просвечивали розовая ткань и ноги, полускрытые неким подобием белой кружевной юбки) и стоял возле балкона, выходившего в садик; на нем, помимо щеток и прочих причиндалов, громоздилось огромное зеркало в раме, также зеркальной и украшенной звездами и другими стеклянными украшениями, что мне безмерно нравились.

Дело было утром, около одиннадцати; яркое летнее солнце проникало в комнату сквозь открытые ставни, но опущенные жалюзи.

Матушка причесывалась с помощью горничной, а я, не зная, чем себя занять, сидел на полу посреди комнаты. Не помню, была ли с нами нянька моя Эльвира, родом из Сьены, но вроде нет.

Внезапно мы услышали торопливые шаги вверх по внутренней лесенке, что вела в покои моего отца[157] в нижнем мезонине, прямо под нами; он без стука вошел и взволнованным тоном произнес какую-то фразу. Я прекрасно запомнил именно тон, а не слова и смысл их.

Но вижу, как сейчас, произведенное ими действие: матушка уронила серебряную щетку на длинной ручке. Тереза же воскликнула: «Гуспуди буже!» – и вся комната погрузилась в уныние.

Отец объявил об убийстве короля Умберто[158], что произошло в Монце накануне вечером, 25 июля 1900 года. Повторяю, что вижу полосы света и тени от балкона, слышу взволнованный голос отца, звон щетки о стекло туалетного стола, пьемонтский акцент доброй Терезы и ощущаю общую растерянность, охватившую всех. Но все это в личном восприятии моем никак не связано с вестью о кончине короля. Ее, так сказать, исторический смысл мне объяснили уже позже, возможно, оттого упомянутая сцена так задержалась в моей памяти.

Еще одно четкое воспоминание сохранилось у меня о землетрясении в Мессине (28 декабря 1908 года). Сильные толчки ощущались и в Палермо, но их я как раз не запомнил; по-видимому, они не прервали моего сна. Однако ясно вижу дедовы громадные английские часы с маятником – они тогда висели, непонятно зачем, в большой зимней зале и остановились в роковой час 5:20 – и слышу, как мой дядя (не иначе, Фердинандо, маньяк часовых механизмов) объясняет мне, что остановились они из-за землетрясения, случившегося прошедшей ночью. Еще помню, вечером, примерно в половине восьмого, сидел я в столовой деда и бабки[159] (я нередко присутствовал при их трапезах, поскольку они предваряли мою), как вдруг дядя – вероятно, все тот же Фердинандо – вошел с вечерней газетой, объявлявшей о «многочисленных разрушениях и жертвах утреннего землетрясения в Мессине».

Я говорю «в столовой деда и бабки», хотя следовало сказать, одной «бабки», так как дед мой год и месяц назад упокоился[160].

Это воспоминание зрительно не столь отчетливо, как первое, хотя с точки зрения «свершившегося факта» оно намного точнее.

Спустя несколько дней прибыл из Мессины мой двоюродный брат Филиппо[161], лишившийся отца и матери. Он поселился у моих двоюродных Пикколо[162] вместе со своим двоюродным братом Адамо, и помнится, я ходил к Пикколо повидать его дождливым зимним днем. Помню, что привез он фотографический аппарат (еще тогда-то!), который озаботился взять с собою из дома на разрушенной Виа делла Ровере, и помню еще, как рисовал он за столом силуэты военных кораблей, обсуждая с Казимиро калибр орудий и расположение орудийных башен; манеру абстрагироваться от ужасающего несчастья, его постигшего, в семействе осуждали, однако снисходительно приписывали «шоку» (тогда говорили «впечатлению»), пережитому всеми уцелевшими. Впоследствии ее обоснованно отнесли на счет холодности нрава, приходившего в возбуждение лишь от таких технических приспособлений, как фотоаппараты и орудийные башни дредноутов.

Кстати, о мессинском землетрясении; я помню еще скорбь матери, когда несколько дней спустя мы получили известие о том, что найдены тела ее сестры Лины и зятя. Вижу, как мать рыдает, сидя в большом кресле зеленой гостиной – кресле, в которое никто никогда не садился (правда, вижу я и сидящую в нем прабабку); на плечи матери накинута короткая пелерина из «каракуля с муаровым рисунком». Помню также громадные военные грузовики, что проходили по нашим улицам и собирали одежду и одеяла для беженцев; один из них проехал по Виа Лампедуза, под нашим балконом, и мне велели протянуть солдату, который стоял в кузове, прямо на уровне балкона, два шерстяных одеяла. Солдат тот был артиллерист в синей пилотке с оранжевым кантом; как сейчас вижу его румяную рожу и слышу голос с эмильянским акцентом: «Шпашшибо, пашшанчик!» Помню, все говорили, что беженцев селят повсюду, даже в театральных ложах, где они общаются промеж собой «самым непотребным образом», на что отец мой с улыбкой замечал: мол, «неймется им заместить покойных»; мне этот намек был уже вполне понятен.

О тете Лине, погибшей во время землетрясения (с ее гибели началась трагическая череда насильственных смертей матушкиных сестер – бедствие, убийство, самоубийство)[163], я не сохранил никаких воспоминаний. Она редко наезжала в Палермо; однако мужа ее помню: у него были живейшие глазки за стеклышками очков и всклоченная бородка с проседью.

Еще один день навсегда отпечатался в моей памяти: дату уточнить не могу, но было это наверняка гораздо раньше мессинского землетрясения и, пожалуй даже, вскоре после смерти короля Умберто. Мы гостили на вилле семейства Флорио, во Флавиньяне, в разгар лета. Помню, как нянька Эрика пришла меня будить раньше обычного – семи еще не было, – провела мне холодной влажной губкой по лицу и одела с великим тщанием. Потом меня сволокли вниз, через боковую дверцу вывели в сад и заставили подняться на главную веранду, спускающуюся к морю шестью-семью ступеньками. Помню слепящее солнце того июльского или августовского утра. На веранде, прикрытой от солнца громадными шторами оранжевого полотна, которые ветер с моря надувал так, что они хлопали, как паруса (как сейчас слышу эти хлопки), сидели на плетеных стульях матушка, синьора Флорио («божественная краса» Франка)[164] и другие. В центре этой группы восседала престарелая дама, согбенная, с крючковатым носом, окутанная вдовьими одеяньями, бешено развевавшимися на ветру. Меня подвели к ней; она сказала несколько слов, коих я не понял, скрючилась еще больше и поцеловала меня в лоб (должно быть, я был очень мал, коль скоро сидящей старухе пришлось наклониться, чтобы поцеловать меня в лоб). Затем меня вновь утянули обратно в мою комнату, сняли с меня парадный костюмчик, переодели во что попроще и повели на берег, где уже бегали мальчишки Флорио и какие-то другие; с ними после купанья я долго играл под палящим солнцем в нашу любимую игру – раскопки песка в поисках обломков ярко-красных кораллов, коих было там довольно много.

Потом, после обеда, мне поведали, что та старая дама – не кто иная, как бывшая императрица Франции Евгения, чья «яхта» стояла на приколе прямо против Флавиньяны; Флорио пригласили ее отужинать накануне (я об этом, естественно, ничего не знал), а утром она нанесла хозяевам прощальный визит (с истинно монаршим равнодушием не подумав о том, какие муки доставила моей матери и синьоре Флорио, явившись в семь утра); вот ей-то и решили представить отпрысков. А непонятная фраза, которую она произнесла, прежде чем поцеловать меня, похоже, была «Quel joli petit!»[165][166]

Детство

Места

Прежде всего наш дом[167]. Я любил его самозабвенно. И люблю до сих пор, хотя вот уже двенадцать лет, как от него осталось одно воспоминание. За несколько месяцев до его разрушения я спал в комнате, где родился, в четырех метрах от кровати, на которой меня рожала мать. И в том доме, в той самой комнате, наверное, был бы рад благословенно умереть. Все остальные дома (их не так уж много, если не считать гостиниц) были всего лишь кровом, защищавшим меня от дождя и солнца, а вовсе не ДОМАМИ в изначально почитаемом смысле слова. В особенности тот, который у меня сейчас и который мне совсем не нравится; я купил его, чтобы порадовать жену, и с удовольствием отписал ей, поскольку это и впрямь не мой дом.

Мне будет весьма мучительно воскрешать в памяти кончину моего любимого дома, каким он был для меня до 1929 года[168], во всей своей целостности и красоте, и каким оставался вплоть до 5 апреля 1943-го, когда бомбы, принесенные из-за Атлантики, высмотрели и разрушили его[169].

Первое возникающее во мне ощущение – его громадность. Это ощущение вовсе не порождено детством, когда все кажется огромным, нет, так было на самом деле. Площадь пространства, загроможденного уродливыми руинами (мне не забыть, как я увидел их), составляла 1600 м^2. В одном крыле жили только мы, в другом – бабка и дед со стороны отца, на втором этаже – мои неженатые дяди; и целых двадцать лет весь дом был в моем распоряжении с его тремя дворами, четырьмя террасами, с его садом, с его внушительными лестницами, с его входами, коридорами, конюшнями, с небольшими мезонинами для прислуги и конторщиков – подлинное царство для одного мальчишки, то пустое, то наполненное любящими людьми.

Ни в каком месте земли – я в этом уверен – не простирается небо столь яростной голубизны, как над нашей крытой террасой; ничто так не обласкано солнечными лучами, проникавшими сквозь приоткрытые ставни «зеленой гостиной», нигде пятна сырости не предстают в столь волнующе фантастических формах, как на внешних стенах моего дома, выходящих во двор.

Все мне нравится в нем: асимметрия стен, обширность гостиных, штукатурка на потолках, противный запах из бабкиной кухни, фиалковый аромат в туалетной комнате матушки, духота конюшен, приятность чистой седельной кожи, странность неотделанных апартаментов на втором этаже, громадный сарай, где стояли коляски; все это было окутано милой таинственностью, полно вечно новых и бесконечно дорогих неожиданностей.

Я был его абсолютным хозяином и носился по обширным его пространствам, поднимаясь со двора вверх по «большой» лестнице в «лоджию» на крыше, откуда было видно море, и Монте-Пеллегрино, и весь город до Порта-Нуова и Монреале. Коль скоро я умел искусно огибать обитаемые комнаты, то чувствовал себя единоличным диктатором, за которым часто и восторженно следовал по пятам лишь возлюбленный мой Том, вывалив розовый язык из славной черной морды.

Дом (мне угодно называть его домом, а не дворцом, ибо это слово теперь изуродовали, навязав фаланстерам в пятнадцать этажей) притаился в одной из самых потайных улиц старого Палермо, на Виа Лампедуза, 17, в номере, обремененном дурными предчувствиями, которые тогда лишь приправляли странноватым привкусом источаемую им радость. (Когда же конюшни превратились в склады, номер дома, по нашей просьбе, изменили, и он стал 23-м, который и повлек его к концу; номер 17 приносил только счастье.)

Улица была хотя и потайная, но не узкая, хорошо вымощенная и вовсе не грязная, как можно было предположить, ибо против нашего главного фасада, по всей длине его тянулось древнее палаццо Пьетраперциа, на первом этаже которого не было ни лавок, ни жилья, а был лишь суровый, но чистый бело-желтый фасад, как водится утыканный множеством окон, забранных мощными решетками, что сообщало зданию благородно-унылый вид старого монастыря или казенного дома. (Разрывы бомб впоследствии зашвырнули эти тяжелые решетки в наши комнаты, само собой изрядно повредив старинную лепнину и переколотив люстры муранского стекла.)[170]

Виа Лампедуза, по крайности вдоль всего нашего фасада, выглядела достойно, чего не скажешь о прилегающих улицах: Виа Бара аль’Оливелла, ведущая к Пьяцца Массимо, зияла нищетой и убожеством; ходить по ней было мало радости. Чуть лучше становился вид, когда ее пересекала Виа Рома, однако еще порядочный отрезок оставалось проделать среди грязи и нечистот.

Фасад дома не мог похвастаться архитектурными изысками: просто белый, с широкими выемками дверей и окон сернисто-желтого цвета, в самом что ни на есть сицилийском стиле XVII–XVIII веков. По Виа Лампедуза дом тянулся метров на шестьдесят, насчитывая по фасаду девять больших балконов. Входов было два, почти что по углам дома, безмерно широких, как строили прежде для поворота экипажей даже с узеньких улочек. И в самом деле, в них с легкостью заезжали даже четверки, которыми мастерски правил отец в славные времена скачек в королевском парке Фаворита.

За проемом, откуда мы всегда входили, сразу же слева, если глядеть на фасад, почти что на углу Виа Бара, вам представали зарешеченное окно привратницкой и мощеный проход меж двух оштукатуренных боковых стен, сводившихся к невысокой лесенке. Слева в каморке, за красивой дверью красного дерева, в центр которой было вставлено большое матовое стекло с нашим гербом, сидел привратник (из каморки сразу же можно было пройти в его квартиру). А дальше, опять-таки слева, две ступени вели на «большую лестницу» со своей двустворчатой дверью, также красного дерева со стеклянными вставками, но прозрачными и без гербов. Справа, в конце оштукатуренной стены, против лестницы тянулась крытая галерея с колоннами великолепного серого камня из Биллиеми[171], что поддерживали верхний «токкетто». Против входа был широкий мощеный двор, выложенный зубчатыми плитами. Он оканчивался тремя большими арками (опять-таки с колоннами из Биллиеми), несущими террасу, которая в этом месте соединяла два крыла дома.

Под первым портиком, справа от входа, росло немало деревьев, в основном пальм в зеленых деревянных кадках, а в глубине его возвышалась в полный рост гипсовая статуя уж не знаю какого греческого бога. Там же, в глубине, параллельно входу виднелась дверь в конюшню.

Роскошная парадная лестница была вся облицована серым биллиемским мрамором; два ее пролета, по пятнадцати ступенек, тянулись меж двух желтоватых стен. Второй пролет начинался широкой скошенной площадкой, на которой располагались две двери красного дерева, выходящие каждая на свой пролет, – та, что глядела на первый, вела в антресольный этаж, отданный под конторские помещения, именовавшиеся «Счетоводческой»; другая же – в каморку, где лакеи надевали ливреи.

На дверях этих были ампирные наличники, тоже биллиемского камня, над каждой из них на высоте первого этажа располагался гнутый позолоченный балкончик, и за обеими были небольшие лесенки, ведущие в покои деда с бабкой.

Да, еще забыл сказать, что сразу у входа на лестницу, но с наружной стороны, со двора, висел красный шнур колокола, в который привратник должен был звонить, предупреждая прислугу об отъезде хозяев или о приезде гостей. Число ударов колокола, в который били только привилегированные привратники, добиваясь – уж не знаю, каким образом, – отчетливого и раздельного звучания, без унылого перезвона, было строго запротоколировано: четыре удара касались моей бабушки-княгини, два – приехавших к бабушке визитеров, три – матери-герцогини, один – визитов к ней. Случались, правда, и недоразумения; так, иной раз возвращались в одной коляске матушка, бабушка и ее приятельница, которую они подхватили по дороге, и тогда привратник исполнял целый нескончаемый концерт из 4 + 3 + 2 удара. Хозяева мужского пола (мой дед и отец), а также дяди мои не удостаивались колокольных проводов и встреч.

Поднявшись по второму пролету, вы попадали в просторный, залитый светом «токкетто», то есть анфиладу, комнаты которой меж колонн были загорожены удобства ради большими дверями с ромбовидными вставками матового стекла. В «токкетто» мебели было немного; массивные портреты предков да большой стол слева, на который клали прибывающие письма (именно там я прочитал открытку из Парижа, адресованную дяде Чиччо, в которой какая-то французская шлюшка написала: «Dis à Moffo qu’il est un mufle»)[172], два прекрасных ларя и гипсовая статуя Пандоры, открывающей роковой ящик, в окружении растений. В глубине, напротив лестницы, виднелась вечно запертая дверь, которая вела прямо в «зеленую гостиную» (эта дверь много лет спустя стала входом в наши покои), а справа от лестницы была всегда открытая, затянутая красным стеганым атласом дверь в «большую залу», и над нею в верхней части были по стеклу выписаны красками гербы – наш и Вальдины.

«Большая зала» была громадным помещением, выложенным белыми и серыми мраморными плитами, с двумя балконами, глядящими на Виа Лампедуза, и одним – во двор, тупиковое продолжение Виа Бара. Зала была разделена аркой на две неравные части – первая поменьше, вторая намного обширнее. К вящему сожалению моих родителей, убранство ее было сплошь современным, так как в 1848 году туда угодила бомба, разрушив прекрасный расписной потолок и безвозвратно погубив настенные росписи. Сколько мне помнится, там долгое время рос прекрасный фикус. Залу отреставрировали, когда женился мой дед, а именно в 1866-м или 1867-м[173], и была она целиком оштукатурена белоснежною известкой с бордюром из серого мрамора. В центре потолка обеих частей был выписан герб; напротив входной двери помещался большой стол орехового дерева, куда визитеры клали шляпы и пальто; а еще там было несколько скамей и кресел. По этой большой зале за спинами сидящих слонялись без дела лакеи, готовые метнуться в «токкетто» на звук пресловутого колокола.

По входе в красно-атласную дверь, о которой я упомянул, все сворачивали налево к стене, в которой была прорублена еще одна дверь, также задрапированная тканью, но зеленой, и вела та дверь в наши покои; повернув налево, надо было пересечь все помещение, пока не дойдешь до лестнички по правую руку и до двери, ведущей в покои деда с бабкой; именно там и начиналось упомянутое маленькое «зальце» с двумя балкончиками, выходящими на лестницу.

Войдя в задрапированную дверь, вы попадали в «переднюю», увешанную шестью рядами портретов предков над балконной дверью и двумя другими дверями с драпировкой серого шелка; там были и другие картины, а также немного темной мебели. И глаз выхватывал перспективу гостиных, тянувшихся одна за другой по всему фасаду. Здесь начиналось для меня волшебство света, который в таком выжженном солнцем городе, как Палермо, поражает сочностью и разнообразием, в зависимости от времени суток, даже на узких улочках. То он разольется по шелковым шторам, задергивающим балконы, то воспламенит какую ни есть золоченую раму или желтый дамаск кресельной обивки; то погруженные в полутьму (особенно летом) гостиные вдруг озарятся проникшим сквозь планки жалюзи прямым и четко очерченным, словно синайским, лучом, наводненным мириадами пылинок и поджигающим неизменный рубин ковров во всех комнатах. Настоящее святотатство цвета и освещения, навеки очаровавшее мою душу. Порой в каком-нибудь старинном дворце или церкви обнаруживаю я этот мучительный свет, что всякий раз бередил бы мне душу, не будь я всегда готов отогнать его одной из «wicked jokes»[174].

За передней шла комната, именуемая «бордюрной», так как на половине высоты была выложена бордюром резного орехового дерева; за нею зала «ужинов», со стенами, задрапированными оранжевой цветастой тканью (эта ткань частично уцелела и до сих пор служит обивкой в комнате моей жены). А бальная зала с лаковым полом и потолком, на котором прелестные желто-золотые завитушки обрамляли сцены античной мифологии, с поистине деревенской щедростью представлявшие всех порхающих богов Олимпа. А дальше «будуар» моей матушки, очень красивый, с красочными лепными цветами и ветками на старинном потолке, сплетавшимися в приятный и выпуклый, словно музыка Моцарта, узор.

Из будуара был вход в спальню матушки, воистину необъятную; самая длинная стена, за которой помещалась угловая комната дома с балконом (последним), выходящим на Виа Лампедуза, и другим, что смотрел на сад и часовню Святой Дзиты[175].

Деревянные, алебастровые и живописные украшения этой комнаты были самыми красивыми в доме.

Из «бордюрной» гостиной, свернув налево, вы попадали в «зеленую гостиную», из нее – в «желтую», оттуда – еще в одну комнату, которая поначалу была моей «day-nursery»[176], а после ее переименовали в «маленькую красную гостиную», откуда я не вылезал, так как впоследствии в ней была устроена библиотека. В этой комнате слева (если входить из желтой гостиной) было окно в большой двор и на той же стене застекленная дверь на террасу. Под прямым углом к этим проемам прежде располагалась дверь (впоследствии замурованная), что выходила в маленькую ванную моего деда (там даже мраморная ванна стояла), куда я складывал свои игрушки, и еще одна застекленная дверь, выходившая на маленькую террасу.

Детство – места – другие дома

Однако «дом» в Палермо имел тогда ответвления в деревне, которые добавляли ему притягательности. И было их четыре: Санта-Маргарита-Беличе[177], (вилла) Багерия[178], (палаццо) Торретта[179] и (сельский дом) Рейтано[180]. Были еще дом ди Пальма[181] и замок Монтекьяро[182], но туда мы ни разу не ездили.

Судьбы тех домов

Любимым пристанищем была Санта-Маргарита, где мы месяцами жили даже зимой. Таких красивых сельских домов я, пожалуй, больше не видал. Воздвигнутый в 1680-м, где-то в 1810-м он был полностью перестроен князем Куто́[183] по случаю длительного пребывания в нем Фердинанда IV и Марии-Каролины, принужденных в те годы скрываться на Сицилии, пока в Неаполе правил Мюрат. Но и после дом не был заброшен, как случилось с прочими домами на Сицилии; напротив, его постоянно обихаживали, подновляли, приукрашали, поскольку моя бабушка Куто[184], которая до двадцати лет жила во Франции и не унаследовала свойственного сицилийцам отвращения к деревенской жизни, проживала там почти постоянно и привела его в состояние «up to date»[185] (в эпоху Второй империи оно, ясное дело, не слишком отличалось от того «комфорта», что царил в Европе аж до 1914 года).

Путешествие

Тяга к приключениям, к неведомому, что составляет часть моих воспоминаний о Санта-Маргарите, начиналась с путешествий туда. То было предприятие, полное тягот и прелестей. В те времена автомобилей у нас еще не было; году в 1905-м в Палермо курсировал один лишь «электромобиль» старой синьоры Джованны[186] Флорио. Поезд отходил от вокзала Лолли в 5:10 утра. Вставать поэтому надо было в 3:30. Меня будили в этот неурочный час, который становился для меня еще более ненавистным, поскольку именно в это время меня заставляли принимать касторку, если болел живот. Мы рассаживались в двух закрытых ландо – в первом мать, отец, гувернантка, скажем, Анна I и я. Во втором – Тереза или Кончеттина – словом, кто-то из матушкиной прислуги, счетовод Феррара, который наезжал в Санта-Маргариту к семье, и Паоло, слуга моего отца. Вроде бы за нами следовал и третий экипаж с багажом и корзинами провизии для завтрака.

Бывало это обычно в конце июня, и на пустынных улицах уже начинало светать. Через площадь Политеама и Виа Данте (тогда называлась она Виа Эспозицьоне) мы прибывали на вокзал Лолли. И там садились в поезд до Трапани; вагоны в то время были без коридоров и, следственно, без отхожих мест, и, когда я был еще мал, за мной таскали специально для этого купленный кошмарный ночной горшок из коричневой глины, который перед прибытием выплескивали в окно. Контролер обходил вагоны снаружи: внезапно в окне появлялись фуражка с галуном и рука в черной перчатке.

Несколько часов я смотрел на прекрасный своей унылостью пейзаж западной Сицилии: думаю, именно таким он предстал высадившейся здесь «Тысяче». Карини, Чинизи, Дзукко, Партинико; потом линия тянулась вдоль моря, казалось, рельсы положены прямо на песок; солнце уже вовсю пылало и калило наш железный ящик. Термосов не было, и на станциях нечего было и думать освежиться; потом состав поворачивал вглубь острова и тащился через каменистые горы и поля уже скошенной пшеницы, желтые, как львиная шкура. В 11:00 мы наконец прибывали в Кастельветрано, далеко не тот нарядно-претенциозный городок, каким он выглядит сейчас: тогда это был мрачный поселок с открытыми сточными канавами, свиньями, важно разгуливавшими по главной улице, и миллиардами мух. На станции уже шесть часов томились, поджидая нас, наши экипажи – два ландо с окнами, завешенными желтыми шторками.

В 11:30 мы отправлялись до Партанны: примерно час ехали по ровной и гладкой дороге через приятный, ухоженный пейзаж; ехали, узнавая знакомые виды: две черные майоликовые головы на столбах ворот, железный крест – поминание об убийстве; но за Партанной картина менялась: к нам подъезжали трое карабинеров – бригадир и двое рядовых верхами; затылки прикрыты белым платком, как у всадников Фаттори; они провожали нас до Санта-Маргариты. Дорога становилась ухабистой: вокруг, насколько хватал глаз, простирался ландшафт феодальной Сицилии, запущенной, без единого дуновения свежести, задавленной свинцовым солнцем. Мы искали хоть какое-то дерево, под которым можно было бы расположиться позавтракать, но нет – вокруг виднелись лишь чахлые оливы, не отбрасывающие тени. Наконец нам попадалась заброшенная, полуразрушенная крестьянская хижина с наглухо закрытыми окнами. В ее тени мы рассаживались перекусить – как правило, чем-нибудь сочным. Чуть поодаль с аппетитом закусывали распаренные солнцем карабинеры, получив от нас хлеб, мясо, сласти, вино. По окончании трапезы бригадир приближался к нам с полным стаканом в руке:

– От имени своих солдат позвольте выразить благодарность вашей светлости! – и осушал до дна пышущий жаром не менее сорока градусов стакан.

Один из рядовых также поднимался на ноги и с подозрительным видом обходил вокруг дома.

Мы снова забирались в карету. Было уже два, поистине страшный час на Сицилии. Лошади шли шагом, поскольку начался спуск к Беличе. Все молчали; средь топота копыт слышался лишь голос карабинера; он напевал: «Лишь испанки умеют так любить». Поднималась пыль. Анна I, которая сподобилась побывать в Индии.

Затем мы переезжали Беличе, что считалась на Сицилии настоящей рекой, коль скоро даже какая-то вода плескалась на дне русла, и начинали затяжной подъем, шаг за шагом накручивая повороты среди выжженной пустоши.

Казалось, этот путь не кончится никогда, однако все на свете кончается: на вершине склона лошади вставали, обливаясь потом; карабинеры спешивались, мы тоже выходили, чтобы размять ноги. И оттуда трогались уже рысью. Матушка непременно предупреждала:

– Гляди в оба, скоро слева увидишь Венарию[187].

И впрямь мы вскоре достигали моста[188], и слева я замечал зелень тростника и даже апельсиновую рощу. Это было Дагали, первое имение Куто, попадавшееся нам на пути. А за ним, за Дагали, круто подымался холм, по которому до самой вершины тянулась кипарисовая аллея, ведущая к Венарии, принадлежащему нам охотничьему павильону.

Значит, мы уже близко. Матушка, побуждаемая любовью к Санта-Маргарите, не могла усидеть на месте – высовывалась то в одно окошко, то в другое.

– Мы в Монтеваго[189], мы дома!

Мы и впрямь проезжали Монтеваго, первый очаг жизни за четыре часа пути. Но что за очаг! Широкие пустынные улицы, в равной мере истерзанные нищетой и неумолимым солнцем, ни одной живой души, несколько свиней да кошачьи трупы.

Однако за Монтеваго жизнь шла на лад. Дорога становилась прямее, ровнее, пейзаж веселел.

– Вон вилла Джамбальво! Вот Мадонна делле Грацие с ее кипарисами! – Мать радостно приветствовала даже кладбище. – Вот Мадонна Трапани! Приехали! Вон уже мост!

Пять вечера. Мы проводили в пути двенадцать часов.

Выстроившийся на мосту муниципальный оркестр грянул польку. Мы, все грязные, с белесыми от пыли ресницами и саднящим горлом, из последних сил улыбались и благодарили. Короткий проезд по улицам – вот она, площадь, вот уже видны принаряженные ливрейные нашего дома, въезжаем в ворота: первый двор, арка, второй двор. Прибыли! У подножия наружной лестницы группа «родни» во главе с великолепным доном Нофрио[190], лилипутиком под пышной белой бородой, а рядом могутная жена.

– Добро пожаловать!

– Как мы рады, что приехали!

Наверху, в гостиной, дон Нофрио приготовил лимонные граниты, никудышные, но все равно манна небесная. Анна тащит меня в мою комнату и, невзирая на мое сопротивление, окунает в еле теплую ванну, приготовленную все тем же предусмотрительным доном Нофрио, а моим несчастным родителям выпадает мученье приветствовать знакомых, которые уже начали прибывать.

Дом

Поставленный в центре деревеньки, прямо на тенистой площади, он тянулся нескончаемо, насчитывая больших и малых аж триста комнат. Это был некий замкнутый и самодостаточный комплекс, что-то вроде Ватикана, чтоб вам было понятнее, комплекс, включавший представительские апартаменты, комнаты для гостей, пансион на тридцать человек, комнаты прислуги, три громаднейших двора, конюшни и сараи, частные театр и церковь, огромный великолепный сад и обширный огород.

А какие комнаты! У князя Никколо был отменный, почти что уникальный для своего времени вкус, благодаря чему он умудрился не испортить обстановку XVIII века. В главных апартаментах все двери были украшены старинными серомраморными фризами в удивительно гармоничной асимметрии, и каждый переход из одной залы в другую сопровождался звуками фанфар. Из второго двора на террасу вел один широкий пролет лестницы с балюстрадой зеленого мрамора; над дверью на террасу красовалась гирлянда из колокольчиков.

С террасы был также вход в грандиозную переднюю, всю увешанную портретами выходцев из рода Филанджери с 1080-го до бабушкиного отца – все портреты в полный рост и в разнообразных костюмах – от крестоносцев до придворных Фердинанда II; несмотря на весьма посредственную живопись, портреты эти придавали бесконечной передней, безусловно, живой и колоритный вид. Под каждым белыми буквами по черному фону были написаны имена, звания и свершения, например: «Риккардо оборонял Антиохию от неверных»; «Раймондо, ранен при обороне Акри»; еще один «Риккардо, главный зачинщик восстания на Сицилии» (то есть Сицилийской вечерни); «Никколо I, повел два полка гусар против галльских орд в 1796»[191].

А над каждой дверью и окном висели панорамные планы «феодов», тогда почти все они еще состояли в вассальной зависимости. По четырем углам четыре бронзовые статуи воинов в доспехах – уступка веянию времени – поддерживали простые керосиновые лампы. На потолке Юпитер, окутанный пурпурным облаком, благословляет Анжера[192], возглавившего нормандское завоевание Сицилии, а морские тритоны и нимфы в безумном экстазе плещутся вокруг галер, готовых обуздать перламутровые волны. [Стражники – фуражки, мундиры, ружья, зайцы.]

Однако, переступив эту горделивую прелюдию, дом являл вам свой уют и ласку или, лучше сказать, скрывал свою гордыню под аристократической куртуазностью. Была в нем библиотека, запертая в шкафах изумительного сицилийского стиля XVIII века, нередко именуемого «монастырским стилем», подобным венецианскому в пору расцвета, правда, поскромнее, не столь слащавому. Почти все творения просветителей в рыжих с золотом переплетах: «Энциклопедия», Вольтер, Фонтенель, Гельвеций, Вольтер в великолепном издании Келя (что, интересно, подумала Мария-Каролина, если читала их?)[193]; далее «Victoires et Conquêtes»[194], собрание наполеоновских военных сводок и реляций, коим я упивался в долгие, умиротворенные послеобеденные часы, улегшись животом на один из пуфов немыслимого размера, занимавших весь центр бальной залы. Одним словом, крайне странная библиотека, если учесть, что собирал ее Никколо, известный реакционер. Там были даже переплетенные подборки сатирических журналов Рисорджименто – «Фискьетто» и «Ло спирито фоллетто», – несколько превосходных изданий «Дон Кихота» и Лафонтена, биография Наполеона написанная Норвеном, с изумительными иллюстрациями[195] (эта книга хранится у меня до сих пор), полное или почти полное собрание сочинений Золя, желтые переплеты которого довольно-таки вульгарно выглядели на этом «mellow»[196] фоне, еще кое-какие романы низкого пошиба; но при этом и «Семья Малаволья»[197] с авторской дарственной надписью.

Не знаю, удалось ли мне донести мысль о том, что я был необщительным ребенком и меня больше привлекало общество вещей, а не людей. Коли удалось, то вам будет легче понять, что образ жизни в Санта-Маргарите был для меня идеальным. По гигантским изыскам дома (12 человек на 300 комнат) я блуждал, как по волшебному лесу, и в лесу этом не было драконов; напротив, он был полон чудесных сюрпризов, заложенных даже в названиях комнат: «комната птичек», вся задрапированная складчатым шелком грязно-белого цвета, на котором среди бесчисленных причудливых веточек и цветочков были и разноцветные, расписанные вручную птички; «комната обезьян», где на тропических деревьях сновали пушистые лукавые «игрунки»[198]; «комнаты Фердинанда», которые поначалу навевали мне образ моего белокурого смешливого дяди, но на деле сохранили это имя от частных апартаментов жестокого насмешника, Носатого короля[199], о чем свидетельствовало громадных размеров ампирное «lit-bateau»[200], матрас которого был крыт темно-зеленым сафьяном, которым, по слухам, обивают королевские ложа, и на нем были часто-часто вытиснены тройные позолоченные лилии Бурбонов, придавая ему сходство с переплетом громадной книги. Стены опять-таки были обиты шелком, тоже зеленым, но посветлее, с вертикальными полосами – одна блестящая, одна матовая, в рубчик, точь-в-точь как в «зеленой гостиной» дома в Палермо. «Штофная» была той самой залой, где впоследствии проходили сходки некой зловещей организации; там висели восемь больших картин на темы «Освобожденного Иерусалима». Одна из них изображала конный поединок Танкреда и Арганта; у одного из коней был до странного человеческий взгляд, на что я потом наткнулся в «Метценгерштейне» Эдгара По[201]. Эта картина тоже до сих пор хранится у меня[202].

Как ни странно, вечером мы почему-то всегда были в бальной зале, центральном помещении первого этажа, которое восемью своими балконами выходило на площадь, а четырьмя – на первый двор. Эта бальная зала напоминала наш дом в Палермо. Доминантой салона было золото. Обойный штоф был нежно-зеленый, весь расшитый вручную золотыми цветами и листьями, а деревянные плинтусы и ставни, громадные, как ворота дома, были целиком выкрашены тусклым золотом высокой пробы с нанесенными по нему узорами блестящего золота. И когда зимними вечерами (мы в самом деле прожили две зимы в Санта-Маргарите – матушка не могла с нею расстаться) мы сидели в центре перед камином, при свете немногих керосиновых ламп, что причудливо выхватывали из полумрака цветы штофа и дверные украшения, казалось, будто мы заперты в волшебном ларце. Дату одного из таких вечеров я могу восстановить точно: помнится, нам принесли туда газеты, возвестившие падение Порт-Артура[203].

Те вечера не всегда были чисто семейными; да почти и никогда они таковыми не были. Матушка всю жизнь старалась сохранять традиции своих родителей, которые поддерживали сердечные отношения с местной знатью, и теперь многие ее представители в свою очередь ужинали у нас, а два раза в неделю собирались играть в скопоне[204] как раз в бальной зале. Матушка знала их с детства и любила, и мне они, все как один, казались добрыми людьми, что, возможно, было и не так; был среди них дон Пеппино Ломонако, палермец, принужденный от материальных тягот удалиться в Санта-Маргариту, где у него был крошечный домик с крошечным кусочком земли; страстный охотник и закадычный друг деда, он пользовался в нашем доме особым расположением, во всяком случае, он был, по-моему, единственным, кто завтракал каждый день у нас и обращался к матушке на «ты», тогда как она почтительно величала его на «вы»; это был пряменький, сухонький старичок с голубыми глазками и длинными висячими усами, очень респектабельный и даже не чуждый элегантности в своем поношенном, но отлично скроенном сюртуке; сейчас у меня закралось подозрение, что был он бастардом дома Куто[205], иначе говоря, матушкиным дядей; он играл на фортепьяно и рассказывал охотничьи небылицы, якобы случавшиеся с ним и дедом в чащах и рощах, восхищался необычайными достоинствами своих собак (Дианы и Фуретты) и захватывающими дух, впрочем, довольно безобидными встречами с бандами разбойников Леоне и Капраро[206]; бывал у нас также Нене Джакконе, крупный землевладелец тамошних мест, с задорной эспаньолкой и таким же неистребимо задорным нравом; в деревне его числили большим «жуиром», коль скоро каждый год он проводил два месяца в Палермо, где селился в гостинице «Милано» на Виа Эмерико Амари, прямо рядом с «Политеама», что считалось «fast»[207].

Захаживал и кавалер Марио Росси, чернобородый коротышка, бывший почтовый чиновник, неумолчно говоривший о Фраскати («Сами понимаете, герцогиня, ведь Фраскати – это почти что Рим»), где служил несколько месяцев; был и Чиччо Неве, краснолицый, с бакенбардами а-ля Франц Иосиф; у него еще была сумасшедшая сестра (если хорошо знать сицилийскую деревню, там всегда найдется немало сумасшедших); школьный учитель Катания, бородатый, как Моисей; Монтальбано, тоже крупный землевладелец, подлинный «сельский барон», грубый и упрямый, отец, если не ошибаюсь, нынешнего депутата от коммунистов[208]; Джорджо Ди Джузеппе, главный интеллигент всей компании: проходя вечером под его окнами, можно было услышать на фортепьяно ноктюрны Шопена в его исполнении; Джамбальво, непомерно толстый и жизнерадостный; доктор Монтелеоне с черной эспаньолкой, учившийся в Париже и то и дело заводивший разговоры про «rue Monge»[209], где он пережил немало удивительных приключений; дон Коликкьо Терраза, престарелый и почти совсем опростившийся, со своим сыном Тото, известным обжорой; и многие другие, которые бывали у нас пореже.

Вы заметили, что я упоминаю только мужчин; жены, дочери, сестры оставались дома, как потому, что деревенские женщины (в 1905–1914 годах) не ходили в гости, так и потому, что их мужья, отцы и братья не считали их презентабельными; им мои мать и отец сами наносили визиты один раз в сезон, а к Марио Росси, чья жена Билелла славилась своими гастрономическими способностями, иногда заглядывали даже на завтрак; а бывало, что после сложной системы предупреждений и сигналов она посылала нам с парнишкой-прислужником, который галопом пересекал площадь под слепящим солнцем, огромную супницу, полную дзити[210] по-сицилийски с мясным фаршем, баклажанами и базиликом, которые, сколько мне помнится, были пищей первозданных сельских богов. Парнишке было велено поставить их на обеденный стол, когда мы все за него усядемся, и, прежде чем уйти, он изрекал: «Синьора указует: с качкавалом»[211]. Очень мудрое предписание, которому мы никогда не следовали.

Из этого отсутствия женщин было одно исключение – дочь Нене Джакконе Маргарита, которая воспитывалась в «Сакро Куоре» и была красоткой с огненно-рыжими волосами, как у отца; вот она иногда у нас бывала.

Теплые отношения с населением противостояли натянутым отношениям с властью: мэр, дон Пьетро Джакконе[212], у нас не показывался, равно как и приходский священник, хотя дом Куто имел право патроната; отсутствие мэра объяснялось постоянными распрями насчет «муниципального пользования»; мэр был, вообще-то, весьма галантен и одно время держал при себе шлюшку, выдававшую себя за испанку по имени Пепита, которую выудил и выкупил (!) в каком-то кафешантане, и она стала разъезжать по деревне на сером пони, впряженном в двуколку. Мой отец как-то раз стоял у ворот и увидал, как парочка проезжала мимо в своем изящном экипаже; отец, мгновенно замечавший такие вещи, увидел, что колесо вот-вот соскочит с оси, и, несмотря на то что не был официально представлен кавалеру мэру и что отношения оставались натянутыми, побежал за двуколкой с криком: «Кавалер, осторожней, правое колесо разболталось!»

Кавалер остановился, поприветствовал отца движением кнута и произнес: «Благодарю вас, я учту». И продолжал путь, даже не удосужившись слезть с таратайки. Метров через двадцать колесо и впрямь приказало долго жить, и кавалер мэр кубарем выкатился на землю вместе с Пепитой в платье из розового шифона. Оба отделались легкими ушибами, и назавтра нам были доставлены четыре куропатки с карточкой: «От кав. Пьетро Джакконе, мэра Санта-Маргариты, в благодарность за добрый, но не выслушанный совет».

Тем не менее знак наметившейся разрядки последствий не имел.

[Последний и самый большой из трех дворов дома Санта-Маргариты именовался «двор пальм», ибо весь был обсажен высоченными пальмами, что в это время года были увешаны гроздьями несъедобных фиников. При входе в него из второго двора, справа тянулся длинный ряд низких конюшенных строений, завершавшийся манежем.]

В центре двора, оставив по правую руку конюшенный двор и манеж, вы упирались в два высоких столба желтого пористого камня, украшенных масками и завитками; эти столбы стояли по бокам лестницы, спускавшейся в сад. Лестница небольшая (всего-то десять ступеней), но на этом коротком пространстве архитектор дал волю своим дьявольским барочным прихотям, расположив вперемежку высокие и низкие ступеньки, натыкав, где можно и нельзя, крученых колонн, неизвестно зачем нужных площадок с нишами и скамьями, с тем чтобы создать на столь небольшой высоте целую систему схождений и расхождений, резких противоречий и сердечных согласий, создававших на лестнице атмосферу размолвки влюбленных[213]. Сад, как все сады на Сицилии, был разбит на самом нижнем уровне усадьбы, видимо, для того, чтобы иметь ближний доступ к бьющему из земли источнику. Сад был громадный, и тамошним переплетением аллей и аллеек мы любовались из многих окон дома. Сад был весь засажен лиственницами и араукариями, по бокам аллей тянулись миртовые заросли, и в разгар лета, когда источник мелел, все пространство наполнялось райским, чуть суховатым благоуханием душицы и котовника, что свойственно многим садам Сицилии, как будто созданным для ублажения носа, а не глаз.

Широкая аллея, опоясывающая сад с четырех сторон, единственная отличалась прямотой; в остальных архитектор (судя по прихотливому своеволию, тот же, что строил лестницу) накрутил поворотов, извилин и закоулков, сообщив им приятной таинственности, присущей всему дому. Однако все пути этого лабиринта неизбежно сходились к большой центральной площади, как раз там, где обнаружился источник, ныне закованный в роскошную темницу и питавший своими звонкими струями обширный фонтан, в центре которого, на островке искусственных развалин богиня Изобилия с развевающимися волосами и одеяниями, наполняла потоками воды глубокий бассейн, создавая в нем плавную волну. Фонтан был обнесен балюстрадой, являвшей взору там и сям тритонов и нереид в позах готовности к погружению; каждая поза в отдельности казалась нелепой, но вместе они составляли некое сценическое единство. По кругу фонтанной площади стояли каменные скамейки, почерневшие и поросшие вековым мхом, ибо густая листва заслоняла их от солнца и ветров.

Но для ребенка сад был полон неожиданностей. В углу его громоздилась оранжерея, засаженная кактусами и редкостными кустами, – царство Нино, главного садовника и моего большого друга, рыжего, как многие «маргаритяне», не иначе, благодаря нашествию норманнов Филанджери. Были там густые бамбуковые заросли вокруг второго фонтана, в тени которого располагалась игровая площадка с качелями, упав с которых, будущий военный министр Пьетро Скалеа[214] еще задолго до меня сломал руку. На одной из боковых аллей в стену была вделана клетка, некогда предназначенная для обезьян; в этой клетке мы с моей кузиной Клементиной Тригоной заперлись однажды воскресным утром, как раз когда сад был открыт для посетителей, которые, разинув рот, глазели на макак в человеческих одеяниях. Был там «кукольный дом», построенный для игр матушки и ее четырех сестер; красного кирпича, с оконным проемом, выложенным из светлого камня; ныне крыша обвалилась, внутренние перекрытия рухнули, и дом оставался единственным бельмом на глазу огромного сада, обихоженного Нино, который тщательно подрезал деревья, посыпал песком дорожки и содержал в порядке каждый клочок живой изгороди.

Раз в две недели приезжала из ближнего Беличе телега с большой бочкой угрей; ее выливали во второй фонтан (за бамбуковыми зарослями), служивший питомником; оттуда повар посылал поварят сачками вылавливать угрей для кухонных нужд.

Повсюду на углах аллей возвышались бюсты неведомых богов, как правило, с отбитыми носами, и, как в любом уважающем себя Эдеме, там скрывался змей, приняв обличье кустов клещевины (очень, кстати, красивых, с продолговатыми зелеными листьями, окаймленными красным); однажды этот искуситель преподнес мне горький сюрприз: раздавив алую гроздь, я почувствовал запах, легший единственным мрачным пятном на те мои счастливые года. Я дал понюхать измазанную соком руку любезному Тому, что бежал за мной, и до сих пор вижу, с какой мягкой укоризной он слегка приподнимает черную верхнюю губу, как обычно делают воспитанные собаки, чтобы выказать отвращение и при этом не обидеть хозяев.

Сад, как я сказал, был полон неожиданностей. Впрочем, одной из них была сама Санта-Маргарита; никогда больше не видел я дома, где на каждом шагу таились шутливые ловушки. Откроешь дверь в коридор и видишь анфиладу комнат, погруженных в полумрак за притворенными ставнями, и стены с французскими гравюрами, изображающими Итальянскую кампанию Бонапарта; наверху лестницы, ведущей на второй этаж, почти сливалась со стеной узкая дверь, а за ней просторное заповедное помещение, стены которого до потолка увешаны картинами, точь-в-точь как на литографиях парижского «Салона» XVIII века. Один из портретов предков в передней отодвигался, и за ним открывались охотничьи залы моего деда, зверолова пред Господом Богом[215]. За стеклянными витринами красовались наши славные трофеи: краснолапые куропатки, безутешные бекасы, лысухи из Беличе; а еще стойка с весами, гирьками, мензурками для изготовления патронов; застекленные шкафы, забитые разноцветными гильзами; цветные гравюры, изображающие самые опасные приключения (как сейчас помню бородатого следопыта в белом, который бежит, разинув в крике рот, от настигающего его зеленоватого носорога), – все это волновало и очаровывало детскую душу. Со стен свешивались другие гравюры и фотографии легавых, пойнтеров и сеттеров, излучавших спокойное достоинство собачьей породы. А внутри огромных стеллажей были выставлены ружья, маркированные номерами согласно реестру, и под каждым было обозначено число сделанных выстрелов. Из одного ружья – кажется, из богато изукрашенной дамской двустволки – я сделал в саду первый и последний выстрел своей охотничьей карьеры: какой-то бородатый мужлан заставил меня выстрелить в стайку ни в чем не повинных малиновок; две, к несчастью, упали, и кровь обагрила трепещущие серые перышки; и коль скоро они еще дышали, мужлан свернул им шейки пальцами.

Несмотря на чтение «Victoires et conquêtes» и то, как «l’épée de l’intrépide général comte Delort rougie du sang des ennemis de l’Empire»[216][217], эта сцена привела меня в ужас; как видно, кровь меня восхищала лишь в метафорическом виде чернил на гравюрах. Я бросился к отцу, по чьему указанию была устроена эта бойня, и заявил ему, что никогда больше не стану ни в кого стрелять.

Десять лет спустя мне пришлось из пистолета застрелить боснийца, а уж скольких христиан погубили пушечные залпы – кто знает. Но я не испытал и десятой доли того ужаса, какой внушила мне смерть несчастных малиновок.

Была в доме и «каретная комната», громадное темное помещение, где стояли две необъятные кареты XVIII века: одна парадная, вся золоченая, со стеклянными окнами и дверьми, на желтом фоне которых в технике «vernis Martin»[218] были выписаны пасторальные сцены; сиденья – для шестерых по меньшей мере – были обиты выцветшей желтоватой «тафтой»; вторая – для путешествий, оливково-зеленого цвета, с золотой резьбой, гербами на дверях и зеленой сафьянной обивкой. Под сиденьями были так же точно обитые ящики, должно быть для провизии в дорогу; я-то нашел в них лишь одинокую серебряную тарелочку.

Потом была «кукольная кухня» с миниатюрным очагом и подходящей по размеру медной кухонной утварью; эту кухню бабушка завела дома в тщетной попытке приобщить дочерей к домашнему хозяйству.

И потом, были в доме церковь и театр с волшебными подходами к нему, но о них я расскажу позже.

Среди стольких великолепий спал я в совершенно непритязательной комнате, выходившей в сад; называлась она «розовая комната», оттого что была выкрашена как раз в цвет розы Маршал Ньель[219]; с одной стороны от нее была туалетная со странной овальной медной ванной, поставленной на четыре высокие деревянные лапы; помню купание в воде с растворенным в ней крахмалом или с опущенным в воду мешочком отрубей, из которого сочилась пахучая жидкость мучнистого цвета; «bains de son»[220], о которых можно прочесть в воспоминаниях о Второй империи, вероятно, были привычкой, переданной матушке бабушкой.

В соседней комнате, такой же, как моя, только небесно-голубого цвета, спали мои гувернантки Анна I и Анна II, обе немки, и француженка-мадемуазель. Над моим изголовьем висело подобие шкафчика светлого дерева а-ля Людовик XVI, и в нем хранилось три статуэтки слоновой кости – Святое семейство на красном фоне. Этот шкафчик чудесным образом уцелел и теперь висит над изголовьем спальни, где я ночую на вилле моих кузенов Пикколо в Капо д’Орландо. На этой вилле я обнаружил не только Святое семейство, но и след, хотя и слабый, но неизгладимый, моего детства в Санта-Маргарите, вот почему я так люблю туда ездить.

Была там и церковь, даже собор Санта-Маргариты. Из каретной комнаты налево, по лестнице вы поднимались в широкий коридор, который оканчивался «комнатой ученья», своего рода классом с партами, доской и картами на видных местах, где в детстве учились матушка и ее сестры.

Прежде чем достичь этой комнаты, надо было миновать две двери слева в комнаты для гостей, самые привлекательные, оттого что выходили на террасу, которой оканчивалась большая парадная лестница. А справа от каретной, меж двух белых «консолей», располагалась большая желтая дверь. Из нее вы попадали в маленькую продолговатую комнату со стульями и различными полочками, уставленными образами святых; помню большое глиняное блюдо с нарисованной в центре усеченной главой Иоанна Предтечи в натуральную величину, с запекшейся внизу кровью. Из этой комнаты был вход на кафедру, которая на высоте первого этажа упиралась прямо в главный алтарь, окруженная прекраснейшими перилами расписанного узорами и позолоченного железа. Там находилась молельня со скамьями и многочисленными четками; оттуда каждое воскресенье в одиннадцать мы слушали мессу, исполнявшуюся без излишнего рвения. Сама церковь была большая, красивая, сколько помню, в стиле ампир, с огромными уродливыми фресками, вписанными меж белых потолочных плит, точно так же, как в церкви Оливеллы в Палермо[221], только в уменьшенном размере.

Из той же каретной, которая, как я теперь понимаю, была чем-то вроде «plaque tournante»[222] меж других, менее посещаемых частей дома, вы, свернув направо, попадали в целое скопище переходов, чуланчиков, лесенок, вызывавших ощущение чего-то непроходимого, что часто возникает во сне, но в итоге оно все-таки оканчивалось театром. Это был настоящий театр, с двумя рядами по двенадцать лож в каждом, с галеркой и, разумеется, партером. Он вмещал по меньшей мере триста человек. Зал бело-золотой, кресла и ложи обиты голубым бархатом, сильно поблекшим. Театр был декорирован в сдержанно-элегантном стиле Людовика XVI. В центре располагалась полная аналогия королевской ложи, то есть наша ложа находилась прямо под громадной конструкцией позолоченного дерева с нарисованным на ней двуглавым орлом. А на более позднем занавесе был изображен Риккардо Филанджери, защищающий Антиохию. (Оборона эта, если верить Груссе[223], была не столь героической, как хотелось бы живописцу.)

Зал освещали позолоченные керосиновые лампы в кронштейнах, укрепленных под первым рядом лож.

Самое прекрасное заключалось в том, что театр этот (у него, само собой, имелся и вход для публики с деревенской площади) часто давал представления.

То и дело наезжала комическая труппа – «бродячие комедианты», которые, как правило летом, переезжали на телегах из деревни в деревню и в каждой давали по два-три представления. В Санта-Маргарите, где был настоящий театр, они задерживались на более долгий срок, недели на две.

В 10 утра являлся первый комик в визитке и цилиндре, дабы испросить разрешение; его принимал обычно мой отец, а если отца не было, то матушка, которая разрешение, конечно же, давала, а от арендной платы отказывалась (вернее сказать, они составляли договор на символическую плату в 50 чентезимо за две недели) и вдобавок покупала у него абонемент в нашу «ложу». После чего первый комик уходил, чтобы вернуться через полчаса и испросить взаймы мебель. Из декораций у этих трупп был разве что разрисованный задник, а мебели никакой – уж больно громоздкий и дорогостоящий багаж. Мебель им выдавали, и вечером мы всегда могли узнать на сцене наши кресла, наши столики, наши вешалки (увы, они никогда не были из лучших). В момент отъезда все до последнего комедианты возвращали, порой кое-что даже было подлакировано, но так топорно, что следующие труппы мы просили воздержаться от этой благонамеренной практики. Однажды, насколько помню, пришла к нам и премьерша, толстая добродушная феррарка лет тридцати, которая в прощальный вечер должна была играть «Даму с камелиями»[224]; она сокрушалась, что ее гардероб не соответствует торжественности спектакля, и пришла просить вечерних туалетов у матушки; так, мы увидели «Даму с камелиями» в сильно декольтированном платье «vert Nil»[225], усыпанном серебристыми блестками.

Разъезды комедиантов по деревням отошли в прошлое, а жаль. Постановка оставляла желать лучшего, актеры были, скорее всего, плохие, но играли с воодушевлением и старанием, и «присутствие» их было, безусловно, более ощутимо, чем выцветшие истертые пленки – единственное нынешнее развлечение.

Представление давали каждый вечер, и репертуар был обширен – можно сказать, все драмы XIX века: Скриб[226], Роветта[227], Сарду[228], Джакометти[229] и даже Торелли[230]. Однажды играли «Гамлета»; кстати, тогда я увидел его впервые. Публика, состоявшая отчасти из крестьян, слушала внимательно и все принимала на ура. В Санта-Маргарите, по крайней мере, этим труппам гастролировать было весьма выгодно: помещение, декорации задаром; лошади накормлены и обихожены в нашей конюшне.

Я ходил в театр каждый вечер, кроме одного раза в сезон, так называемого черного вечера, когда представляли какой-нибудь «pochade»[231], считавшийся непристойным. Назавтра наши деревенские друзья приходили обсудить эту фривольную постановку и всякий раз выражали свое разочарование, ибо ожидали бо́льших неприличий.

Меня этот театр очень развлекал, равно как и моих родителей; лучшим труппам в конце гастролей устраивали нечто вроде «garden party»[232], с немудрящим, но обильным «буфетом», ублажавшим нередко пустые желудки этих славных комедиантов.

Но в последний год моего долгого пребывания в Санта-Маргарите, в 1921-м, комедианты уже не приезжали; вместо этого показывали стрекочущие «фильмы». Война сгубила даже эту живописную нищету бродячих трупп, обладавших определенными артистическими достоинствами и, по моему разумению, ставших наследниками многих великих итальянских актеров XIX века, в том числе и самой Дузе.

Однако я забыл рассказать про обеденную залу в Санта-Маргарите, которая была особенной в силу ряда причин. Прежде всего в силу самого существования: думаю, существование в доме XVIII века помещения, специально отведенного под дневные трапезы, было большой редкостью; обедали тогда в любой из гостиных, то и дело меняя их, что я делаю и сейчас.

А в Санта-Маргарите обеденная зала была. Не слишком большая: с удобствами она вмещала не более двадцати сотрапезников; два ее балкона выходили во второй двор. Туда можно было попасть через три двери: главную, ведшую в «картинную галерею» (не ту, о которой я говорил); ту, что вела в «охотничьи залы»; и третью, ведущую в «кабинет», откуда веревочный лифт опускался в кухню ниже этажом. Эти двери были белыми, в стиле Людовика XVI, с большими наличниками со всякими рельефными орнаментами и позолотой зеленоватого и матового оттенка.

С потолка свисала «масляная» люстра муранского стекла[233]; на сероватом фоне были нарисованы нежные цветы.

Князь Алессандро, обставлявший эту залу, задумал изобразить на стенах самого себя и свое семейство за трапезой. Громадные холсты покрывали целиком все стены от пола до потолка, и фигуры были написаны почти что в полный рост. На одном семья восседала за ранним завтраком: князь и княгиня[234], он в зеленом охотничьем костюме, в сапогах и шляпе, она в белом дезабилье, но в брильянтах; супруги сидят за маленьким столиком, готовясь пить шоколад, который подает им мальчик-мавр в тюрбане. Она скармливает бисквит нетерпеливой легавой; он подносит к губам большущую голубую чашку в цветочек. Другая картина представляла завтрак на траве: несколько господ и дам сидят вкруг расстеленной на лужку скатерти, уставленной роскошными сладостями и оплетенными бутылями; в глубине видны фонтан и деревья, еще совсем юные, низенькие; видимо, дело происходило именно в саду Санта-Маргариты, только что высаженном.

Третья картина, самая большая, запечатлела торжественный обед господ в кудрявых париках и расфуфыренных дам; княгиня в изумительном платье розового шелка, «broché»[235] серебром, в «collier de chien»[236] на шее и большом рубиновом ожерелье на груди. Лакеи в парадных ливреях с позументом вносят громадные фантастические блюда.

Были там еще две картины, но запомнил я только одну, поскольку она вечно маячила у меня перед глазами, это был детский полдник: две девочки лет десяти-двенадцати, худенькие, затянутые в корсеты, напудренные, сидят против мальчика лет, пожалуй, пятнадцати, в оранжевом камзоле с черными лацканами, со шпажкою у пояса, и старой дамы в черном (наверняка гувернантки) и кушают большое остроконечное мороженое странно-розового цвета из трубочек, вставленных в широкие стеклянные кубки.

Еще одной странностью обеденной залы в Санта-Маргарите был центр стола. Несъемный: на большой серебряной подставке стоит Нептун с трезубцем, угрожая людям, тогда как Амфитрита[237] с ним рядом подмигивает им не без кокетства. Оба поставлены на скалы, высящиеся в центре серебряного бассейна, где плещутся дельфины и морские чудовища, которые при помощи часового механизма, спрятанного в центральной ножке стола, выпускают из пастей водяные струи. Весь ансамбль был, безусловно, пышен, но излишен, так как неудобно было застилать стол скатертью с большим отверстием в центре, из которого должен был высовываться Нептун. (Края этой дырки маскировали цветами и листьями.) Буфетов не было, но были четыре высокие этажерки с полками розового мрамора; вся зала была выполнена в розовой гамме, от мрамора и розового туалета княгини на большой картине до обивки стульев, также розовой, не старинной, но точно в тон.

Как видите, дом Санта-Маргариты был своего рода Помпеями XVIII века, в которых все чудесным образом сохранилось в целости, что, в принципе, большая редкость и нечто уникальное на Сицилии, ибо она, при своей нищете и нерадивости, является разрушительницей, каких свет не видывал. Уж не знаю, чем объяснить эту феноменальную долговечность, то ли тем, что прадед мой[238] между 1820 и 1840 годом провел там долгие годы своеобразной ссылки, впав в немилость Бурбона вследствие неких непристойностей, совершенных на флоте[239]; то ли рьяными заботами моей бабушки[240]; и наверняка тем, что в Онофрио Ротоло обрела она единственного управляющего, который, сколько мне известно, не был вором.

При мне он еще был жив, этакий гном, малюсенький-малюсенький, с длиннющей белой бородой; жил он с высоченной, невероятно толстой женой в одной из множества пристроек к дому, с отдельным входом. О его усердии и щепетильности ходили легенды; о том, как, скажем, когда дом пустовал, он каждую ночь со свечой в руке обходил его, чтобы убедиться, что все окна закрыты, а двери заперты на засовы; о том, как драгоценный фарфор он якобы доверял ополаскивать только жене; как после каждого приема (в бабушкины времена) ощупывал винты под стульями «cannées»[241]; [как, вернувшись после… многомесячного отсутствия, дед обнаружил ополовиненную рюмочку «коньяку», прикрытую бумажкой. «Он представляет собою ценность, ваше сиятельство, я не мог его вылить»]; как зимой он целыми днями надзирал за отрядами слуг, драивших и вычищавших грязь из всех самых недоступных уголков мастодонта, каким был наш дом. Жена его, ввиду почтенного возраста и давно утраченной юной прелести, отличалась недюжинной ревностью, и временами до нас доходили слухи о чудовищных скандалах, которые она ему закатывала, заподозрив в чрезмерном внимании к какой-нибудь молоденькой служанке. Я точно знаю, что не раз он пылко упрекал мою мать в непомерной расточительности и, само собой, бывал оставлен без внимания, а то и обруган. Его смерть совпала со скоротечным концом этой прекраснейшей из всех прекрасных вилл. Да будут эти строки, пусть даже никем не прочтенные, данью светлой ее памяти.

Мальчишеские приключения в Санта-Маргарите таились не только в неведомых помещениях и лабиринте сада, но и в отдельных предметах. Подумать только, каким источником чудес мог служить центр столешницы! Но была там и «boîte à musique»[242], обнаруженная в ящике: большая штуковина с часовым механизмом, в которой цилиндр, неравномерно утыканный шипами, вращался вокруг своей оси, нажимая микроскопические клавиши и издавая еле слышную благозвучную музыку.

Были там комнаты с огромными шкафами желтого дерева, от которых были утеряны ключи; даже дон Нофрио не знал, где они, а это что-нибудь да значит. Он долго колебался, но потом все-таки вызвал кузнеца, и дверцы отворились. В шкафах обнаружились залежи постельного белья, дюжины и дюжины простыней, наволочек, коих бы хватило на целую гостиницу (притом что в доме их и так было предостаточно в известных нам шкафах); в других хранились одеяла настоящей шерсти, посыпанной перцем и камфарой; в третьих – столовое белье, камчатные скатерти и салфетки, крохотные, побольше и непомерные, и все с дыркой посередине. Каждый слой этого домашнего богатства был переложен мешочками лаванды, давно превратившейся в пыль. Но самым интересным шкафом был тот, что содержал канцелярию XVIII века: он был немного меньше других и битком набит громадными листами истлевшей писчей бумаги, гусиными перьями, аккуратно связанными по десять, красными и зелеными «pains à cacheter»[243] и длиннющими стержнями сургуча.

Были и прогулки вокруг Санта-Маргариты – чаще всего к Монтеваго, поскольку дорога шла по равнине, и не слишком далеко (около 3 км в каждую сторону), и цель вполне определенная, хотя и очень завлекательная – сам Монтеваго.

Потом была прогулка в противоположную сторону, по проселочной дороге к Мисильбези[244]; мы проходили под огромной зонтичной сосной и по мосту Драгонары, неожиданным образом окруженному густой зеленью, которая напоминала мне сцены из Ариосто, какими они представали мне в те времена на иллюстрациях Доре[245]. По прибытии в Мисильбези – разбойничий пейзаж, свидетель всего насилия и злоупотреблений, каких, по моему разумению, уже не было тогда на Сицилии (несколько лет назад увидал я некое местечко неподалеку от Санта-Нимфы[246], Рампинцери называется, в котором признал злодейский, но милый сердцу лик Мисильбези), выжженное солнцем старинное здание почты на перекрестке трех пыльных и пустынных дорог, что скорей уж должны были вести в Дите, а не в Шакку или Самбуку, – возвращались мы, как правило, в коляске, так как установленный лимит в семь километров был давно превышен.

Коляска следовала за нами по пятам, время от времени останавливаясь, чтобы не обогнать, а затем снова нагоняла неспешно, тем самым перемежая стадии тишины и своего исчезновения за поворотами со стадиями приближающегося цоканья.

Осенью прогулки имели целью виноградник Тото Феррары, и там, усевшись на камни, мы лакомились сладчайшим крапчатым виноградом (винным, потому что в 1905–1910 годах столовый виноград у нас не выращивали), а затем проходили в полутемное помещение, в глубине которого здоровый парнище топотал как оглашенный в бочке, давя виноград, и зеленоватый сок его стекал по деревянному желобу, а в воздухе разливался тяжелый запах муста.

«Веселье, танец, песня, звон кимвала…»[247]

Да нет, какое веселье! На Сицилии никакого веселья нет, тем более когда народ работает; припевки тосканских сборщиц винограда, ливонские обмолоты, сопровождавшиеся пирушками, песнями и соитиями, нам чужды; всякая работа «как чума»[248], ниспосланная богами нашим «lotus-eaters»[249].

В дождливые осенние дни прогулки не простирались далее Муниципальной виллы. Она стояла у северной оконечности деревни, прямо на краю оврага, откуда открывался вид на широкую долину, бывшую, не иначе, главной восточно-западной осью Сицилии или, во всяком случае, одним из немногих явственных географических признаков.

Виллу отписал муниципалитету мой дед[250], и была она беспредельно унылой: довольно длинная аллея, окаймленная молодыми кипарисами и старыми лиственницами, доходила до голой площадки с часовенкой Мадонны дель Трапани на дальнем краю, с цветущей клумбой красных и желтых канн в центре, а слева с чем-то вроде палатки-церковки под круглым куполом, откуда можно было любоваться панорамой.

И она того стоила. Прямо перед глазами простирался длинный гребень низких гор, весь желтый от сжатой пшеницы, с черными пятнами выжженной местами стерни, напоминающий притаившегося хищного зверя. Меж ребер этой львицы или гиены (в зависимости от настроения наблюдателя) едва виднелись деревушки, чьи дома желтовато-серого камня с трудом позволяли различить их на общем фоне: Поджореале, Контесса, Салапарута, Джибеллина, Санта-Нимфа, раздавленные нищетой, зноем и подступающей темнотой, на которую они не отзывались ни единым проблеском огня.

Часовенка в глубине площади носила следы антиклерикальных выступлений студентов-юристов из Санта-Маргариты, приезжавших на каникулы. Зачастую там читали написанные карандашом строфы «Гимна Сатане»: «Славься же, о дьявол, / О стезя восстанья, / О отмщенье мысли, / Разума и знанья!»[251] И когда матушка (кстати, знавшая наизусть «Гимн Сатане» и не восхищавшаяся им лишь из эстетических соображений) послала наутро садовника Нино пройтись кистью, обмакнутой в известку, по не слишком крамольным стихам, через два дня на их месте появились и вовсе святотатственные: «Я лицемера гнусного, проныру, / Святошу отлучаю» – и прочие строки, коими славный Джозуэ счел своим долгом заклеймить гражданина Мастаи[252].

В овраге под палаткой можно было набрать каперсов, правда с немалым риском расквасить себе рожу; по слухам, там еще водились шпанские мушки, из которых изготавливали сильный порошок-афродизиак; я в то время был совершенно уверен в том, что они там водятся, но кто, когда и зачем сообщил мне об этом – по сей день остается тайной. Так или иначе, шпанских мушек – живых или дохлых, в виде насекомых или порошка – я никогда в жизни не видел.

Вот такими были мои ежедневные беззаботные прогулки. Были, однако, и более длительные и сложные – «экскурсии».

Экскурсией главным образом считалась поездка в Венарию, тот охотничий павильончик, что стоял на небольшом возвышении, не доезжая Монтеваго. Эту экскурсию можно было совершать только в компании два раза в сезон; в ней заключалась некая комическая традиция. Мы решали: «В будущее воскресенье завтракаем в Венарии». И утром, около десяти, мы пускались в путь – дамы в коляске, мужчины на ослах. Хотя все или почти все имели лошадей или, по крайней мере, мулов, традиционными были поездки на ослах; восставал против этого только мой отец, нашедший способ обойти эту докуку, объявив себя единственно способным на здешних дорогах править «догкартом»[253], в котором сидели дамы, а в тайные ящики под сиденьями, предназначенные для собак, были убраны бутылки и десерты для завтрака.

Со смехом и шутками кавалькада трогалась в путь до Монтеваго. В центре окутанной пылью группы полз догкарт, где матушка, Анна (или, скажем, «мадемуазель»), Маргарита Джакконе или еще кто-нибудь пытались укрыться от пыли под серыми шалями почти мусульманской непроницаемости; вокруг скакали ослы (вернее, даже «ослицы», потому что по-сицилийски «осел» женского рода, как «корабль» по-английски), хлопая ушами. Бывало, кто-то заупрямится всерьез, из ослиной строптивости, а иной раз упрямство было притворным, лишь бы повыпендриваться. Мы проезжали Монтеваго под негодующий хор местных собак и у моста Дагали спешивались; оттуда начинался подъем в гору.

Аллея была поистине грандиозной – метров на триста тянулся подъем на вершину холма, с обеих сторон ограниченный двойным рядом кипарисов. И не плюгавеньких, как в Сан-Гуидо[254], а здоровенных, столетних, с каждым сезоном упрочивающих свой терпкий аромат. Ряды их то и дело прерывались скамейками, а один раз фонтаном, маска которого и поныне с перерывами плевалась водой. Так, в душистой тени, мы поднимались к Венарии, что утопала наверху в жгучих солнечных лучах.

Охотничий павильон был построен в конце XVIII века и считался «малюсеньким», хотя на деле содержал не меньше двадцати комнат. Возведенный на холме со стороны, противоположной той, с которой мы подъезжали, он глядел, наклонясь, на долину, ту самую, что открывалась с Муниципальной виллы, а та отсюда, свысока, выглядела еще более безнадежно запущенной.

Вот ее престранный план.

Повара выезжали из Санта-Маргариты в 7 утра, и к нашему приезду все уже было готово; едва мальчишка на стреме объявлял о приближении кавалькады, они ставили в печи монументальные макаронные запеканки а-ля Талейран[255] (соус и т. д.)[256], с тем чтобы по прибытии у нас оставалось время вымыть руки и тут же проследовать на открытую террасу, где уже стояли два накрытых стола. Макаронные запеканки, облитые сверху легчайшей «глазурью», под хрустящей несладкой корочкой были пропитаны ароматами ветчины и трюфелей, нарезанных тонюсенькими, как спички, ломтиками.

Следом вносили блюда с холодным лавраком под майонезом, затем фаршированных индеек и лавины картошки. От такого изобилия до несварения рукой подать. Толстяка Джамбальво оно однажды и настигло, но ведро холодной воды в лицо и благоразумный отдых в полутемной комнате спасли его. Чтобы все расставить по своим местам, подали замороженный торт, каковые готовить повар Марсала был большой мастер. Вопрос вин, как и всегда в трезвой Сицилии, большого значения не имел. Главное для сотрапезников – чтоб стакан был наполнен по самый край («Дополна, дополна!» – кричали слуге), но этого «дополна» осушали один раз, от силы два.

На закате трогались обратно в Санта-Маргариту.

Я употребил «экскурсии» во множественном числе, но, если подумать, «экскурсия» была всего одна, в Венарию; в первые годы бывали и другие, но о них у меня сохранились крайне смутные воспоминания, хотя «смутные» – не то слово. Лучше было бы сказать «трудновыразимые». Зрительное восприятие сохранилось в мозгу очень живо, но в те времена оно не было облечено в слова. В Шакку, например, мы ездили в карете завтракать к семейству Бертолино, когда мне было, наверное, лет пять-шесть; о завтраке, о людях, что встречали нас, о пути туда я ничего не помню. Образы же самой Шакки или, вернее, прогулки над морем отпечатались в мозгу с фотографической четкостью и полнотой, настолько, что когда два года назад я впервые возвратился в Шакку через добрых полвека, то смог с легкостью сравнить представшую мне картину с той старой, оставшейся в уме, при этом обнаружить много сходного и лишь несколько отличий.

Как всегда, мои давние воспоминания особым образом сопряжены со «светом»: в Шакке я вижу синее-пресинее, почти черное море, яростно искрящееся под южным солнцем, и небо, затуманенное зноем в разгаре сицилийского лета, и парапет, ограждающий спуск к морю, и какое-то кафе слева от того, кто смотрит на море. (Оно и теперь на том же месте.)

Небо же, хмурое, с бегущими по нему тучами, набухшими дождем, напоминает мне Каннителло, маленький дом в деревне, стоящий на крутом холме, к которому надо было ехать по извилистой дороге и – непонятно почему – галопом. Вижу ландо с его синими пыльными подушками (именно этот синий цвет свидетельствует о том, что экипаж не наш, а нанятый), матушку, которая сидит в углу и, хотя сама напугана, пытается меня утешить, а мимо проносятся и исчезают с быстротой ветра редкие деревья, и понукания кучера сливаются с щелканьем кнута и бешеным звоном бубенцов (нет, экипаж явно не наш).

О доме в Каннителло могу сказать, что с виду он был хоть и господский, но нищенский; в те времена я, разумеется, не мог вывести такого социально-экономического суждения, зато могу с уверенностью сформулировать его сейчас, мысленно рассмотрев фотографию, только что извлеченную из архива памяти.

Я говорил о разных людях, которые часто посещали дом в Санта-Маргарите; осталось поговорить о гостях, приезжавших на несколько дней или несколько недель.

Скажу сразу, что таких гостей было немного. Автомобилей тогда не было, то есть были, но три или четыре во всей Сицилии, и ужасающее состояние дорог позволяло владельцам этих «rari aves»[257] пользоваться ими только в городе. А Санта-Маргарита далеко от Палермо, по тем временам двенадцать часов пути – куда там!

Среди гостей в Санта-Маргарите помню мою тетю Джулию Тригону[258] с дочерью Клементиной и ее гувернанткой, костлявой и ужасно строгой немкой, совсем не похожей на моих улыбчивых Анн. Джованна (теперь Альбанезе) еще не родилась, а дядя Ромуальдо, уж не знаю где, демонстрировал свое тело и свои безупречные костюмы.

Клементина была и есть парень в юбке. Решительная, резкая, задиристая (впоследствии эти качества оказались отрицательными), она была замечательной спутницей игр шести-семилетнего мальчишки. Помню наши бесконечные гонки друг за другом на трехколесных велосипедах, не только по саду, но и по дому, от передней до «гостиной Леопольдо» (туда и обратно метров четырнадцать). Я уже рассказывал историю нашего превращения в обезьян в садовой клетке; и помню ранние завтраки на железном столике в саду. Правда, боюсь, что это «псевдовоспоминание»: от тех ранних завтраков в саду осталась фотография, и, возможно, я принимаю действительное воспоминание о фотографии за давнее воспоминание детства. Такое вполне вероятно и бывает очень часто.

Надо сказать, что в этом плане я не сохранил никаких воспоминаний о моей тете Джулии: вероятно, нас с Клементиной за взрослый стол еще не сажали.

Зато очень живы мои воспоминания о Джованнино Каннителло, то есть о владельце дома Каннителло – я о нем уже упоминал. Джованни Джербино Ксакса, барон Каннителло, – вот как его звали полностью – принадлежал к знатному местному подвассальному роду Филанджери, который имел редчайшее и вызывавшее зависть право заводить в своих феодах по два вассала на поколение. Бароны Джербино (они занимали должности «имперских» судей) пользовались этой привилегией, оттого-то бабушка и называла его «средь моих вассалов первейший вассал»[259].

Джованнино Каннителло казался мне тогда глубоким старцем, на деле же ему вряд ли было более сорока. Был он высокий, очень худой и очень близорукий (несмотря на свое «пенсне» с толстенными линзами, которое своей тяжестью уродовало его нос, он все равно ходил согнувшись, видимо в надежде разглядеть хотя бы смутные очертания того, что его окружало). Умер бедняга совсем слепым, не далее чем лет двадцать назад.

Добрейшей души, но небольшого ума человек, он посвятил свою жизнь погоне за элегантностью, на что спустил почти все свое состояние. С точки зрения гардероба ему это, бесспорно, удалось: никогда я не видел на мужчинах более строгих, лучше скроенных и менее бросающихся в глаза костюмов. Он был один из тех мотыльков, влекомых на лампу семейства Флорио[260], в экстазе кружащихся вокруг нее и в конце концов падавших на скатерть с опаленными крылышками. С Флорио он не раз ездил в Париж, останавливался там не где-нибудь, а в «Рице» и о Париже (его «boîtes»[261], шикарных борделях и продажных женщинах) хранил ослепительные воспоминания, уподобляясь тем самым доктору Монтелеоне, о котором я говорил, – с той лишь разницей, что воспоминания доктора вращались вокруг «Quartier latin» и «École de Médecine»[262]. Между прочим, доктор Монтелеоне и Джованнино Каннителло друг друга недолюбливали, возможно именно соперничая из-за милостей «Ville Lumière»[263]. Долгое время в нашем семействе бытовал анекдот о том, как доктор Монтелеоне, разбуженный ночью вызовом в дом Каннителло, который якобы выпил литр керосина (от несчастной любви к хорошенькой горничной), всего лишь перевернулся на другой бок и сказал: «Вставьте ему в желудок фитиль и подожгите».

Дело в том, что Джованнино Каннителло – его, по следам французской истории с мадемуазель Сампель, прозвали «le grand Esco», то есть «le grand escogriffe»[264], – был сентиментален и вдобавок необычайно галантен. Не счесть случаев, когда он покушался на собственную жизнь (путем предусмотрительного употребления керосина либо паров «жаровни»[265] перед открытым окном) вследствие нежных чувств, отвергнутых жестокосердою прислугой.

Несчастный Каннителло, почти совсем ослепнув и обеднев, скончался не так уж давно (году в 1932-м) в своем доме на Виа Аллоро, что по соседству с церковью деи Коккьери[266]. Матушка навещала беднягу до самой его кончины и возвращалась едва ль не в слезах: он так сгорбился, что, сидя в кресле, почти касался носом пола, и, чтобы с ним говорить, надо было усесться на подушку прямо на полу.

В первые годы частым гостем в Санта-Маргарите был также Алессио Черда. Потом он ослеп, и, хотя мы постоянно видели его в Палермо, в Санта-Маргарите он больше не показывался. Сохранилось его фото в мундире лейтенанта Корпуса разведчиков – мягкий берет, мягкие сапоги, мягкие перчатки наших несчастных воинов 1866 года; вся эта мягкость окупилась в Кустоце[267]. Но об Алессио Черде[268], любопытнейшем персонаже, у меня еще будет случай поговорить.

Паоло Скалетта приезжал лишь однажды, как раз на одном из первых автомобилей. По-моему, к нам он попал случайно: ехал в свое имение Вальдина в Менфи, неподалеку от Санта-Маргариты, а машина возьми и сломайся. Вот и пришлось ему попросить нашего гостеприимства.

Вокруг Санта-Маргариты крутятся мои многочисленные воспоминания, приятные и нет, но все крайне важные.

В Санта-Маргарите меня уже в не слишком нежном возрасте восьми лет научили читать. Сначала мне читали вслух: через день – по вторникам, четвергам и субботам – «Священную историю», что-то вроде краткого изложения Библии и Евангелия; а по понедельникам, средам и пятницам… классическую мифологию. Я, таким образом, довольно крепко усвоил оба направления: до сих пор могу сказать, сколько братьев было у Иосифа, и дать им характеристики, а также более или менее разбираюсь в запутанных семейных отношениях Атридов. Еще до того, как я научился читать, бабушка, по доброте душевной, однажды целый час читала мне «Королеву Карибов» Сальгари[269], и я, как наяву, вижу ее отчаянные попытки не уснуть во время чтения о доблести Черного корсара и фанфаронстве Кармо.

Наконец было решено, что религиозной, классической и приключенческой культуры с меня хватит и пора меня вверить заботам «донны Кармелы», учительницы начальной школы в Санта-Маргарите[270]. Нынче в начальной школе заправляют бойкие нарядные особы, которые рассуждают о методах Песталоцци[271] и Джеймса[272] и велят именовать себя «госпожа учительница». А в 1905-м на Сицилии начальный класс вела старушонка, едва ли не крестьянка, в очочках и черной шали; однако научить умела как следует, во всяком случае, через два месяца я уже умел читать, писать и не путался в двойных согласных и ударных слогах. Целыми неделями в «синей комнате», выходившей во второй двор и отделенной от моей «розовой» лишь коридором, я писал диктанты по слогам – «дик-тан-ты по сло-гам» – и десятки раз повторял «над ди, до, да, фо, фа, фу, кви и ква ударение не ставится». Мука мученическая, благодаря которой никогда меня, в отличие от известного сенатора, не постигнет опечатка, преследующая газеты и манифесты и предписывающая писать «республика» с двумя «б»[273].

Как только я научился писать по-итальянски, матушка научила меня писать и по-французски; говорить-то я на нем уже говорил и много раз бывал и в Париже, и во Франции. Но читать научился в Санта-Маргарите. До сих пор вижу, как матушка сидит со мной за письменным столом, веля аккуратно выводить «le chien, le chat, le cheval»[274] в столбик в тетради с синей блестящей обложкой, и объясняет, что «ch» во французском читается, как по-итальянски «ширма и Шакка».

[С той поры и до лицея проводил я все послеобеденные часы у деда с бабкой со стороны отца, на Виа Лампедуза, сидя с книжкой за ширмою в гостиной. В пять вечера дед звал меня в кабинет и давал полдник: кусок черствого хлеба и большой стакан сырой воды. Она по сию пору осталась моим любимым питьем.][275]

Торретта

Была еще Торретта. Насколько я любил Санта-Маргариту, настолько же ненавидел Торретту. Она всегда была и остается для меня символом и аккомпанементом болезни и смерти.

Торретта – это деревня километрах в двадцати от Палермо, в глубине острова, на высоте пятисот метров над уровнем моря. Из-за этой высоты слыла она местом здоровой свежести, на деле же была втиснута в узкую долину, над которой со всех сторон нависали горы, голые и отвесные; при отсутствии канализации, водопровода, почты и электричества это было одно из самых нездоровых мест на свете; заболевшие в моем доме и отправленные туда на поправку слабели, грустнели и месяца через три умирали. А народ жил в деревне грязный, темный – ни дать ни взять крысы, что бегали по тем вонючим переулкам.

Наш дом был «господским» и потому стоял на главной площади. Как и дом в Санта-Маргарите, но с немалыми отличиями. Во-первых, площадь Санта-Маргариты была широкая, зеленая, солнечная и окруженная домами, по меньшей мере приличными; а площадь Торретты была узкая, мрачная, замкнутая, с вечно влажным булыжником и золотистыми лепешками мульего помета. В центре ее располагался уродливый барочный фонтан, изливающий из трех труб единственную воду, какая была в деревне, и потому днем и ночью окруженный кольцом женщин и ребятишек с бидонами в руках и подлинно сицилийским презрением к любой форме порядка и очередности: крики, толкотня, свары и даже драки[276]. Дом наш был немаленький, но казался микроскопическим по сравнению с домом в Санта-Маргарите; с пяти его балконов открывался вид на площадь. Фасад, к сожалению, не прельщал типично сицилийскими радостными бело-желтыми красками, но был целиком белый с серыми провалами окон и балконов, настолько темными, что они казались оттененными выцветшим черным и напоминали родовую могилу, мрачную именно своим недобрым пророчеством.

Вследствие неумолчного гомона и неутихающей суеты вокруг фонтана жизнь наша протекала в основном в глубине дома; там комнаты выходили на террасу, обращенную к долине, одной из тех голых и унылых сицилийских долин, за которыми далеко-далеко виднеется синий лоскуток моря. С этой стороны воздух был бы свежим, а покой – абсолютным, если б под террасой, в десятке метров, не стояла громадная каменная чаша, куда женщины Торретты весь день шастали, поставив на плечо горшки, чтоб вывалить туда свои нечистоты. Поэтому от вони в Торретте нельзя было спрятаться ни с той, ни с другой стороны дома.

Вдыхая это зловоние, мы входили в дом Торретты по большой лестнице в два пролета, которая вела в переднюю…

Счастье и закон

В автобусе он всем мешал.

Пухлая папка с чужими бумагами, громадный сверток в левой руке, размотавшийся шарф из серого плюша, готовый раскрыться зонт – все это мешало ему достать обратный билет. Пришлось положить сверток на столик кондуктора, со столика посыпалась мелочь, он попытался нагнуться, чтобы собрать невесомые монетки; на задней площадке послышалось ворчание пассажиров, которые опасались, что из-за его возни автоматически закрывающаяся дверь прищемит полы их пальто. Он с трудом втиснулся в плотный ряд людей, державшихся за поручни. Он был худой, но неудобная ноша делала его объемистее монахини в семи юбках. Скользя по грязному полу и продираясь сквозь ненавистный хаос полного автобуса, он вызывал всеобщее недовольство: он наступал на ноги, ему наступали на ноги, его ругали, а когда он в довершение ко всему услышал за спиной некое словечко из трех слогов, намекавшее на неверность супруги, гордость заставила его обернуться, и ему показалось, что он сумел придать своему потухшему взгляду угрожающее выражение.

Автобус двигался по улицам, вдоль фасадов в стиле неуклюжего барокко, тщившихся прикрыть нищету домов, которая тем не менее выглядывала на каждом шагу. Мимо проплыли желтоватые огни магазинов, построенных лет восемьдесят назад.

Подъезжая к своей остановке, он нажал на звонок, чтобы предупредить водителя, что собирается выходить, в последний раз споткнулся о зонтик и наконец очутился на принадлежащем ему одному квадратном метре неровного тротуара. Тут он поспешил убедиться, что его дешевый бумажник цел и невредим, и облегченно вздохнул, наслаждаясь собственным счастьем.

В бумажнике покоились тридцать семь тысяч двести сорок пять лир – «тринадцатая получка»[277], врученная ему час назад и сулившая избавление от многих неприятностей: от объяснений с домовладельцем, тем более настойчивым, что тот сам испытывал финансовые затруднения и потому жаждал получить наконец с него девятимесячный долг за квартиру; от визитов пунктуальнейшего представителя магазина, где был приобретен в рассрочку кроличий жакет жены («Он тебе идет гораздо больше, чем манто: в нем ты выглядишь намного стройнее, дорогая»); от презрительных взглядов торговца рыбой и зеленщика. С этими четырьмя крупными купюрами можно было также не бояться очередного счета за свет, не страдать, глядя на рваные ботинки детей, не следить с тревогой за дрожащим пламенем жидкого газа. Конечно, эта сумма не означала богатства, совсем нет, но она предвещала временное избавление от мучений – истинное счастье бедняков. Возможно даже, что после всех расходов останется какая-нибудь пара тысяч лир для праздничного рождественского обеда.

Но он слишком много раз держал в руках «тринадцатую получку», чтобы считать мимолетную радость, испытываемую при этом, источником своего блаженства. А сейчас он действительно блаженствовал и все вокруг рисовалось ему в розовом свете. Да, в розовом-розовом, как упаковка драгоценной ноши, от которой ныла его левая рука. Час назад он вышел из конторы с семикилограммовым рождественским куличом, в нем-то и крылась причина его приподнятого настроения. Нельзя сказать, чтобы он был в восторге от этой сомнительной смеси муки, сахара, яичного порошка и изюма. Напротив, если разобраться, она ему никогда не нравилась. Но семь килограммов такой роскоши сразу! Однобокое, но все-таки изобилие в доме, где продукты покупали граммами и полулитрами! Кулич в шкафу среди дешевеньких этикеток на пустых коробках! Как обрадуется Мария! В какой восторг придут дети, которые две недели кряду будут путешествовать по неведомой стране изобилия!

Но то были радости для других, этот ванилин, цветной картон, этот кулич. Он лично испытывал радость другого рода – духовную, с оттенком гордости и нежности: да-да, господа, духовную!

Вручив служащим деньги в конвертах и поздравив всех с Рождеством, глава канцелярии со снисходительным великодушием, свойственным старым начальникам, каковым он и являлся, объявил, что семикилограммовый рождественский кулич, полученный конторой в подарок от одной крупной фирмы, будет преподнесен наиболее достойному и что он просит дорогих сотрудников демократическим путем (он так и сказал) немедленно избрать счастливчика.

Кулич в это время красовался в центре письменного стола, тяжелый, в герметической упаковке, «обремененный предчувствиями», как сказал бы в подобном случае тот же глава канцелярии двадцать лет назад, когда носил черную рубашку. Коллеги начали, смеясь, переговариваться, потом все, и в первую очередь сам директор, назвали его фамилию. Он почувствовал себя счастливым, решив, что его работой довольны и что в ближайшее время ему не грозит сокращение, – одним словом, это был полный триумф. И ничто потом не могло испортить его приподнятого настроения: ни триста лир, которые ему пришлось выложить в баре на первом этаже при свете бурного заката и неяркого неона, когда он угощал друзей кофе, ни тяжесть свертка, ни оскорбления в автобусе, которые он прекрасно расслышал, ни даже тот факт, что в глубине души он смутно понимал, что к нему отнеслись с обидной жалостью, как к наиболее нуждающемуся из служащих; он действительно был слишком беден, чтобы позволить сорной траве гордости пробиться там, где это было неуместно.

Он направился к дому по старой улице, отделку которой пятнадцать лет назад завершили бомбардировки. Эта улица привела его на маленькую площадь, где в углу стоял домик, похожий на карточный.

Он весело приветствовал привратника Козимо, зарабатывавшего больше, чем он, и потому относившегося к нему с презрением. Девять ступенек, три ступеньки, девять ступенек: на этом этаже жил кавалер N. Подумаешь! Правда, у него был «Фиат-1100», но зато уродливая и старая жена-потаскуха. Девять ступенек, три ступеньки, после которых он поскользнулся и чуть не упал; девять ступенек: квартира доктора Семпронио. Хуже не придумаешь! Сын – бездельник, помешанный на мотороллерах, прихожая всегда пустая. Девять ступенек, три ступеньки, девять ступенек: его квартира – квартира человека порядочного, честного, уважаемого, премированного – выдающегося бухгалтера.

Он открыл дверь и очутился в узком коридорчике, наполненном запахом жареного лука. Положив на огромный сундук тяжелый сверток, папку с чужими делами и толстый шарф, он громко позвал:

– Мария, иди скорее сюда! Полюбуйся, какая красота!

Из кухни показалась жена в небесного цвета халате со следами жирных пятен; ее красные от стирки маленькие руки покоились на животе, потерявшем от родов всякую форму. Сопливые дети залопотали вокруг розового монумента, не решаясь прикоснуться к нему.

– Так… А зарплату ты принес? У меня не осталось ни единой лиры.

– Вот она, дорогая. Я оставляю себе мелочь – двести сорок пять лир. Но ты только посмотри на это чудо!

Некогда Марию можно было назвать хорошенькой: еще несколько лет назад у нее было остренькое личико, озаренное лукавыми глазками. Теперь от споров с лавочниками голос ее огрубел, плохое питание испортило цвет кожи, а вечные мысли о будущем, покрытом туманом и усеянном рифами, погасили блеск в глазах. От прежней Марии оставалась только святая душа, правда уже несколько зачерствелая и не склонная к нежности, глубокая доброта, вынужденная проявляться в ворчании и запретах, а также кастовая гордость, упрямо не желавшая умирать: Мария была внучкой знаменитого шляпника с улицы Индипенденца и не испытывала восторга по поводу происхождения своего Джироламо, которого, однако же, обожала, как обожают глупого, но любимого ребенка.

Ее равнодушный взгляд скользнул по яркому картону.

– Прекрасно. Завтра мы пошлем его адвокату Ризме. Мы ему очень обязаны.

Два года назад адвокат поручил ему сложную счетную работу и не только оплатил ее, но и пригласил супругов на обед в собственную квартиру, украшенную абстрактными картинами и сверкавшую металлом. Сидя в гостях, бухгалтер страдал, как последняя собака, проклиная тесные туфли, приобретенные специально для этого визита. И теперь из-за какого-то законника, который ни в чем не нуждался, его Марии, его Андреа, его Саверио, малютке Джузеппине, ему самому приходилось отказываться от единственной за столько лет возможности насладиться изобилием!

Он помчался в кухню, схватил нож и принялся разрезать золотую тесьму, так красиво завязанную старательной миланской работницей, но его плеча коснулась красная рука.

– Джироламо, не будь ребенком. Ты же знаешь, что мы должны отблагодарить Ризму.

Это говорил Закон – Закон непорочных шляпников.

– Дорогая, но ведь это премия, признание моих заслуг, знак внимания!

– Оставь. Разве твои коллеги способны на деликатные чувства? Это милостыня, Джиро́, милостыня, и ничего больше.

Она назвала его Джиро́, как в то время, когда он ухаживал за ней, ее глаза, в которых он один мог найти былое очарование, улыбались ему.

– Завтра ты купишь другой кулич, поменьше, – нам хватит, и четыре красные витые свечи, из тех, что выставлены в витрине магазина Станда. И у нас будет большой праздник.

На следующий день он действительно приобрел кулич неизвестного происхождения, не четыре, а две изумительные свечи и через специальную контору послал своего мастодонта адвокату Ризме, что обошлось ему еще в двести лир.

Кроме того, после Рождества ему пришлось купить еще один кулич, который он нарезал тоненькими ломтиками и отнес на работу, ибо коллеги шутя упрекнули его в том, что он не предложил им попробовать хотя бы крошки от своей роскошной премии.

А судьба первого кулича канула в неизвестность.

Он заглянул в агентство «Молния», чтобы справиться, дошел ли его подарок по назначению. Ему нахально ткнули в нос книгу расписок в получении, где вверх ногами стояла подпись лакея адвоката.

Правда, после Крещения пришла визитная карточка «с глубочайшей признательностью и наилучшими пожеланиями».

Честь была спасена.

Сирена

Поздней осенью далекого 1938-го я переживал острейший приступ мизантропии. Дело было в Турине. Пока я спал, «фифа» № 1, старательно обшарив мои карманы в поисках вожделенных сотенок, обнаружила письмецо от «фифы» № 2. Означенное письмецо, при всей своей орфографической непроходимости, все же не оставляло и тени сомнения насчет характера наших отношений.

Мое пробуждение было незамедлительным и бурным. Квартирка на улице Пейрон огласилась залпом эмоционально окрашенных высказываний на местном наречии. Отчаянную попытку выцарапать мне глаза удалось предотвратить лишь после того, как я легонько выкрутил левое запястье незадачливой вертячки. Прием вынужденной самообороны положил конец едва разразившемуся скандалу, а заодно и воцарившейся было идиллии. Девица поспешно оделась, швырнула в сумочку пудру, губную помаду, платочек, сотенную «за все мытарства», запустила в меня напоследок тройным «кобелем» и выскочила за дверь. Ни разу не была она так прелестна, как в эти четверть часа полного остервенения. Из окна я различил тающую в утреннем туманце фигуру: высокую, стройную, исполненную вновь обретенного изящества.

Больше я ее не видел. Ни ее, ни черного кашемирового свитера, стоившего бешеных денег и обладавшего тем роковым достоинством, что одинаково годился и для мужчин и для женщин. Единственным напоминанием о ней стали две оброненные на постель волнистые шпильки-невидимки.

В тот же день у меня было назначено свидание с № 2 в кафе на площади Карло Феличе. Однако за «нашим» столиком в западном углу второго зала я узрел не каштановую гриву как никогда желанной девахи, а плутоватую физию Тонино, ее двенадцатилетнего братишки, только что заглотившего порцию шоколада с двойными сливками. Завидев меня, он вскочил с нарочитой туринской учтивостью.

– Монсу́, – изрек он. – Пинотта не придет. Она просила отдать вам эту записку. Покеда, монсу́, – и был таков, захватив с собой пару притомившихся на тарелке пампушек.

Записка – тщедушный обрывок картона цвета слоновой кости – оповещала меня о полном отвороте-повороте, мотивированным моей гнусностью и «южным бесстыдством». Из чего я заключил, что № 1 разыскала и подговорила № 2, а также что я попросту остался с носом.

За каких-то полдня я лишился двух весьма удачно дополнявших друг друга ветрениц плюс бесценного свитера; мало того – мне пришлось оплатить и несоразмерные аппетиты инфернального Тонино. Мое сицилийскойшее себялюбие было посрамлено. Я оказался в полных дураках и решил на некоторое время покинуть мирскую суету и ее утехи.

Более подходящего места для затворничества, чем кафе на улице По, нельзя было и представить. Как бродячий пес, я наведывался туда в любую свободную минуту – и непременно по вечерам, после дневного корпения в газетной редакции. То был эдакий Ад, населенный бескровными тенями отставных полковников, судей и учителей на пенсии. Все эти пустотелые призраки играли в шашки или домино; днем – в полумраке портиков и смога, вечером – в полусвете огромных зеленых абажуров. Они никогда не повышали голоса, точно опасаясь, что слишком высоко взятая нота разорвет непрочный уток их мнимых обличий. Лучшего Лимба и не придумаешь.

Как покорное животное, я неизменно садился за один и тот же угловой столик, скрупулезно приспособленный для того, чтобы доставлять посетителю максимум неудобств. Слева от меня два призрака старших офицерских чинов играли в триктрак с двумя фантомами советников апелляционного суда; военные и судебные кости беззвучно вываливались из кожаного стакана. Слева же постоянно сидел господин довольно преклонного возраста в поношенном пальтеце с облезлым каракулевым воротником. Он без передышки читал иностранные журналы, курил тосканские сигары и непрестанно сплевывал. Закрывая початый журнал, он будто прослеживал в дымных завитках навеянное минутой воспоминание. Потом снова принимался читать да поплевывать. У него были на редкость неказистые, узловато-багровые руки; под ногтями, которые он, верно, обрубал топором, чернела грязь. Но стоило ему натолкнуться на журнальную фотографию античной греческой статуи с отрешенным взглядом, размытым носом и двусмысленной улыбкой, как, к моему великому удивлению, его уродливые пальцы начинали поглаживать изображение с какой-то царственной милостью. Почувствовав, что за ним наблюдают, он сердито фыркнул и заказал еще кофе.

Эта история так и была бы окрашена его скрытой неприязнью, если бы не один счастливый случай. Как правило, я приносил из редакции кипу газет. Однажды в их числе оказалась и «Газета Сицилии». В те годы Минкульпоп[278] особенно свирепствовал, поэтому все газеты были решительно на одно лицо. Этот номер ежедневного палермского листка был до крайности зауряден и отличался от миланских или римских собратьев разве что количеством типографских опечаток. Я в два счета пробежал невзрачные страницы и положил газету на столик. Но не успел я предаться созерцанию очередного детища Минкульпопа, как услышал голос моего соседа:

– Прошу прощения, сударь, не дозволите ли взглянуть на вашу «Газету Сицилии»? Я сицилиец, однако уже лет двадцать не читывал родных газет.

Голос был явно поставленным, произношение – безупречным; серые стариковские глаза смотрели на меня с глубоким безразличием.

– Ради бога. Я, знаете ли, тоже сицилиец. Хотите – я могу приносить эту газету каждый вечер.

– Благодарю. Пожалуй, не стоит. Это чистое любопытство. Если Сицилия все та же, что и в мое время, полагаю, там не происходит ничего путного, как и за последние три тысячи лет.

Он просмотрел газету, сложил ее, вернул мне и углубился в чтение какой-то брошюры. Под конец вечера он собирался потихоньку уйти, но тут я первым встал и представился. Он пробормотал свое имя так, что я, как водится, ничего не разобрал. Руки он мне не протянул, зато уже на пороге обернулся, приподнял шляпу и громко произнес:

– Привет земляку!

Он растворился в анфиладе портиков, оставив в недоумении меня и подняв волну недовольства в стане игравших теней. Я совершил магический ритуал, необходимый для материализации официанта, и спросил, указывая на пустующий столик:

– Кто это был?

– Это? Сенатор Розарио Ла Чиура.

Имя сенатора говорило о многом даже моей колченогой журналистской культуре. Он принадлежал к тем считаным итальянцам, чья репутация является общепризнанной и непререкаемой. Это был один из крупнейших эллинистов нашего времени. Вот и объяснение толстым журналам, обласканной репродукции, строптивому нраву и скрытой утонченности.

Назавтра в газетном архиве я порылся в редкостной картотеке, содержащей заблаговременные некрологи на еще здравствующие души. Карточка «Ла Чиура» была тут как тут; время от времени она пополнялась чьей-то участливой рукой. Из карточки следовало, что сей выдающийся муж появился на свет в Ачи-Кастелло, близ Катании, в малоимущей семье мелких служащих; благодаря поразительным способностям к изучению греческого, именным стипендиям и не по возрасту основательным трудам в двадцать семь лет он получил место на кафедре греческой литературы в Павийском университете; впоследствии был приглашен в Туринский университет, где преподавал до выслуги лет; затем читал курсы лекций в Оксфорде и Тюбингене и, будучи дофашистским сенатором и действительным членом Академии Линчей, совершил немало длительных путешествий; он являлся также доктором гонорис кауза в Йеле, Гарварде, Нью-Дели и Токио, помимо, разумеется, известнейших европейских университетов от Упсалы до Саламанки. Далее шел длиннющий перечень его работ. Многие из них, в особенности посвященные ионическим диалектам, считались фундаментальными. Достаточно сказать, что именно ему, единственному иностранцу, поручили редактировать тойбнеровское издание Гесиода, для которого он написал непревзойденное по научной глубине предисловие на латыни. И наконец, главное его достижение: он не был членом Академии Италии[279]. От прочих наинаучнейших коллег его отличало живое, почти карнальное чувство классической Античности. Ярче всего оно проявилось в сборнике итальянских очерков «Люди и боги», проникнутых, по всеобщему мнению, не только высокой эрудицией, но и неподдельной поэтичностью. Словом, этот человек был «гордостью нации и светилом науки мирового масштаба» – к такому заключению приходил составитель карточки. Ему было 75 лет; жил он отнюдь не в роскоши, но в полном достатке, на пенсию и сенаторское пособие.

Ла Чиура был холост. Что и говорить, мы, итальянцы, дети (или отцы) Возрождения, ставим Великого Гуманиста выше любого смертного. Возможность повседневного общения с виднейшим представителем столь тонкой области знания, относящейся едва ли не к чародейству и к тому же не очень-то доходной, была для меня лестной и одновременно волнующей. Я испытывал примерно те же чувства, какие испытывает американец, представленный господину Жиллетту[280]: робость, уважение и особенную форму белой зависти.

Вечером я сошел в Лимб совсем с другим настроем. Сенатор уже сидел на своем месте. В ответ на мое почтительное приветствие он буркнул что-то невнятное. Дочитав статью, он сделал кое-какие пометки в записной книжке, повернулся ко мне и на удивление напевно произнес:

– Земляк, судя по тому, как ты меня величаешь, один из этих призраков уже нашептал тебе мое имя. Забудь его, а ежели еще не забыл – выкинь из головы и аористы, что зубрил в лицее. Скажи-ка лучше, как твое имя: вчера ты что-то там промямлил; я же, в отличие от тебя, не в силах расспрашивать кого ни попадя про незнакомца, которого здесь в упор никто не знает.

Он говорил с холодным презрением. Видно было, что я значу для него не больше козявки или былинки, кружащейся как попало в солнечных лучах. Однако ровный голос, точно подобранные слова и снисходительное «тыканье» придавали нашему разговору ощущение ясности и спокойствия, присущее платоновским диалогам.

– Меня зовут Паоло Корбера. Я из Палермо. Окончил юридический факультет. Сейчас работаю в редакции «Стампы». Дабы развеять ваши сомнения, сенатор, признаюсь, что на выпускных экзаменах я получил по греческому два с плюсом; плюс накинули единственно для того, чтобы вручить мне аттестат.

– Спасибо за откровенность, – усмехнулся он, – так-то лучше. Не выношу людей, уверенных в своих знаниях, а на поверку – жалких полузнаек. Вроде моих университетских коллег. Они затвердили внешнюю сторону греческого, его выверты и заскоки. Им неведом живой дух этого языка, наивно называемого мертвым. Им вообще ничего не ведомо. Хотя что с них возьмешь: разве могут эти бедолаги уловить дух греческого, если ни разу не слышали его?

Надменность надменностью – в любом случае это предпочтительнее ложной скромности, но мне показалось, что тут сенатор перегибает палку. У меня даже мелькнуло подозрение, что с годами этот блестящий ум начал давать слабину. Его незадачливые коллеги имели столько же возможностей услышать древнегреческий, сколько он сам, то есть ни одной.

– Паоло… – продолжал он. – Тебе повезло, ты носишь имя единственного апостола, наделенного кое-какой культурой и некоторым литературным дарованием. Хотя Иероним было бы лучше. Все остальные ваши христианские имена ничтожны и презренны. Это имена рабов.

Я все больше разочаровывался. Прямо-таки отъявленный антиклерикал с налетом ницшеанствующего фашизма. Быть того не может!

Он продолжал говорить с увлечением и жаром, словно после долгого молчания:

– Корбера… Постой, уж не знатный ли это сицилийский род? Помнится, мой отец каждый год вносил небольшую арендную плату за наш дом в Ачи-Кастелло управляющему одного из имений Корбера ди Палина или, как там его, Салина. Отец еще всякий раз приговаривал в шутку: уж эти денежки ни в жизнь не попадут по прямому назначению. А ты и впрямь из тех Корбера или отпрыск какого-нибудь крестьянина, взявшего фамилию господина?

Я подтвердил, что и впрямь. Более того, что я – единственный сохранившийся экземпляр рода Корбера ди Салина. Все излишества и прегрешения, все невзысканные арендные платы и неоплаченные долги, короче, все отрыжки аристократизма собрались во мне одном. Как ни странно, моя исповедь вроде пришлась сенатору по душе.

– Так-так. Уважаю родовитые фамилии. В них теплится память. Не бог весть какая, однако покрепче, чем в прочих семьях. Это высшее достижение, на какое только способен ваш брат человек в извечном стремлении к физическому бессмертию. Жениться тебе надо, Корбера. И не тяни с этим делом. Ваш брат не придумал ничего лучше, как разбрасывать где попало свое семя ради продолжения рода человеческого.

Нет, он определенно начинал меня раздражать. «Ваш брат, ваш брат…» Какой еще брат? Жалкое людское стадо, не удостоившееся чести быть сенатором Ла Чиура? Сам-то он что, уже достиг физического бессмертия? Судя по морщинистому лицу и грузным телесам, едва ли.

– Послушай, Корбера ди Салина, – продолжил он как ни в чем не бывало, – ты не обидишься, если я и дальше буду с тобой на «ты», уж больно ты похож на моих студентиков, таких до поры до времени молоденьких?

Я искренне заверил его, что для меня это не только честь, но и приятная неожиданность. Подведя итог протокольной части, мы перешли к Сицилии. Лет двадцать не ступал он на родную землю. Последний раз мой собеседник провел в низовье (именно так, на пьемонтский манер, выражался сенатор) всего неделю, обсуждая в Сиракузах с Паоло Орси[281] вопросы чередования полухоров в классических представлениях.

– Помню, мне предложили доехать из Катании до Сиракуз на машине. Я согласился лишь тогда, когда узнал, что в Аугусте автомобильная дорога пролегает вдали от моря, а поезда идут прямо по взморью. Расскажи мне о нашем острове; чудный край, даром что населен ослами. Там пребывали боги, а может, пребывают и поныне, в нескончаемые сицилийские августы. Только ни слова о горстке ваших новоявленных храмиков – все равно ты ни бельмеса в этом не смыслишь.

Мы говорили о вечной Сицилии, о ее природе, о благоухании розмарина на Неброди, о вкусе меда из Мелилли, о колыхании нив вокруг Энны ветреным майским днем, о безмолвных далях под Сиракузами, о душистых потоках воздуха из апельсиновых рощ, овевающих Палермо, как гласит молва, на закате в начале лета. Мы говорили о дивных летних ночах в заливе Кастелламарэ, когда звезды отражаются в спящем море, и если лечь навзничь в зарослях мастикового дерева, то дух теряется в небесном водовороте, а напряженное тело с тревогой ждет приближения демонов.

Без малого пятьдесят лет сенатор был в нетях, однако память его на удивление ясно запечатлела тончайшие штрихи:

– Море! Сицилийское море самое яркое, сочное, романтичное из всех, что я видел. Вот уж чего вам никогда не испортить за пределами городов. В рыбных ресторанчиках еще подают рассеченных пополам колючих морских «езей»?

– Подавать-то подают, только мало кто их заказывает: боятся тифа.

– Что ты говоришь! Да слаще этих кровавых хрящиков там еще ничего не придумали. Такие нежные, ароматные, солененькие, с привкусом водорослей – ни дать ни взять женские прелести в готовом виде. Какой там, к шутам, тиф! Они не более опасны, чем прочие дары моря, приносящие людям как смерть, так и бессмертие. В Сиракузах я ими от пуза наедался. А до чего смачные – пища богов! Лучшее воспоминание за последние пятьдесят лет!

Я был смущен и очарован одновременно: такой человек – и вдруг непристойные сравнения, ребячливая ненасытность, да еще по поводу каких-то морских ежей, эка невидаль!

Беседе нашей, казалось, не будет конца. Уходя, сенатор расплатился за нас обоих. Возражать было бесполезно. («У этих юнцов из аристократических семеек за душой, вестимо дело, ни гроша», – не преминул он вставить в своей нахрапистой манере.) Мы расстались закадычными друзьями, если не считать полстолетия, разделявшего нас по возрасту, и тысячи световых лет, размежевавших наши культурные уровни.

Теперь мы виделись каждый вечер. И хотя пары́ моего человеконенавистничества постепенно выветривались, я взял себе за правило во что бы то ни стало встречаться с сенатором в царстве теней на улице По. Сенатор был не особо разговорчив. Он, как всегда, читал, брал что-то на заметку и время от времени одаривал меня репликой. Вырвавшись на свободу, речь его изливалась благозвучным потоком, в котором соединялись спесь и наглость, туманные намеки и недоступная мне поэзия. Сенатор по-прежнему сплевывал, но только когда читал[282]. Думаю, что и он проникся ко мне взаимной симпатией, однако не строю на сей счет никаких иллюзий. Если это и была симпатия или привязанность, то вовсе не та, что «наш брат» (как сказал бы сенатор) испытывает к себе подобным; то была привязанность старой девы к собственному щеглу: дева понимает, сколь безответна и незатейлива ее пташка, но с ней всегда можно поделиться своими горестями и печалями, а не будь ее – дева напрочь бы зачахла в невосполнимом одиночестве.

И действительно, я приметил, что всякий раз, когда мне случалось запаздывать, надменный взгляд сенатора был устремлен на врата Ада.

Прошло около месяца. Сенатор метко и ехидно высказывался обо всем на свете, но лишь теперь мы стали затрагивать и нескромные темы – верный признак того, что между нами установились вполне доверительные отношения. Сказать по правде, заводилой был я. Меня натурально раздражала эта его привычка неустанно сплевывать (впрочем, не меня одного: стражи Преисподней в конце концов водрузили у его столика сверкающую медную плевательницу). Так вот, как-то вечером я набрался смелости и спросил, почему он не лечит свой назойливый катар.

Спросил, но тут же спохватился, ожидая, что сенаторский гнев с минуты на минуту обрушит на мою голову потолочную лепнину.

Вместо этого, чеканя каждый слог, он сухо заметил:

– Любезный мой Корбера, нет у меня никакого катара. Такой внимательный наблюдатель, как ты, должен был бы заметить, что, сплевывая, я не откашливаюсь. Я плюю не потому, что болен, а потому, что здоров. Умственно здоров. Я плюю из отвращения к прочитанному вздору. Если ты наберешься терпения и сумеешь исследовать содержимое этой штуковины, – указал он на плевательницу, – то обнаружишь в ней совсем немного слюны и вовсе не обнаружишь слизи. Мои плевки глубоко символичны и высококультурны. Коли тебя с них воротит – возвращайся в свои родимые салонушки, где никогда не плюют лишь оттого, что сами чистокровные чистоплюи.

На сей раз сенатор достиг вершины заносчивости, подернутой лишь рассеянным взглядом: видно, мыслями он витал где-то далеко. Мне захотелось встать и уйти. К счастью, я вовремя сообразил, что сам же опрометчиво его спровоцировал. Я остался, а бесстрастный сенатор тотчас перешел в наступление:

– Зачем в таком случае ты наведываешься в этот Эреб, населенный тенями и пропитанный катаральной слизью, в этот затхлый сундук, битком набитый неудачниками? Ведь в Турине хватает вожделенных для вашего брата созданий. Всех дел-то – смотаться в нумера Кастелло, Риволи или, скажем, в банные заведения Монкальери, и блуди себе сколько влезет.

– Откуда такая осведомленность, сенатор? – не сдержал я смеха, услыхав из уст ученого мужа точные координаты здешних домов терпимости.

– Откуда, откуда – от верблюда! Ничего более путного от всех этих академиков с политическим уклоном ты не услышишь. Надеюсь, тебя не нужно убеждать, что ваши мерзостные услады не для Розарио Ла Чиура?

Убеждать меня не было нужды: по тому, как сенатор держался и говорил, можно было сделать однозначный вывод (расхожее выражение тридцать восьмого года) о его половой воздержанности, никак, впрочем, не связанной с возрастом.

– Если откровенно, сенатор, то для меня это место с самого начала было чем-то вроде временного пристанища. Здесь я спасался от мира. Попал в переплет с двумя девицами, как раз из тех, кого вы тут припечатали. И поделом.

– Что, наставили тебе рога, Корбера? А может, подхватил кой-чего?

– Ни то и ни другое. Сбежали. Обе. – И я поведал ему о своих комичных злоключениях двухмесячной давности.

Теперь, когда рана, нанесенная моему самолюбию, зарубцевалась, я с легкостью обернул это шуткой. Любой другой на месте этого окаянного эллиниста начал бы надо мной подтрунивать, ну или, на худой конец, посочувствовал бы мне. Какое там, безжалостный старикан только взбеленился:

– Вот что бывает, Корбера, когда спариваются больные да убогие. То же самое я бы сказал о тебе и тем двум потаскушкам, если бы, на свою беду, повстречал их.

– Больные, вы говорите? Да обе просто цветут и пахнут. Видели бы вы их в «Спекки»: наворачивают так, что за ушами трещит. Убогие? Ничуть не бывало. Очаровашки. И у каждой – своя изюминка.

Сенатор презрительно сплюнул:

– Говорят тебе, больные, значит больные. Лет через пятьдесят-шестьдесят, а может, гораздо раньше, они отдадут концы. Так что больны они уже сейчас. И убоги. Хороши изюминки: дешевые безделушки, уворованные шмотки да кокетливые ужимки, подсмотренные в кино. Хороша и щедрость: все мыслишки о том, как бы выудить из кармана любовничка замусоленную банкноту, вместо того чтобы подарить ему, как дарят иные, розовые жемчужины и коралловые ветви. Вот что бывает, когда путаешься с размалеванными каракатицами. И не противно же вам – им и тебе – осыпать поцелуями ваши будущие скелеты, елозящие по зловонным простыням?

– Простыни всегда были свежими, – вставил я некстати.

– При чем здесь простыни? – взъярился сенатор. – От вас неотвратимо разит трупным смрадом. Как можете вы прожигать жизнь с им и тебе подобными?

– Но нельзя же спать только с их светлейшествами? – выпалил я в сердцах, тем более что недавно положил глаз на прелестную белошвейку.

– А кто тебя укладывает с их светлейшествами? Это такая же убойная скотина, как и остальные. Впрочем, тебе, голубчик, этого все одно не понять. И напрасно я тут горячусь. Тебе и твоим подружкам, видно, на роду написано погрязнуть в болоте распутства. Мало кто знает об истинном наслаждении. – Уставившись в потолок, сенатор ухмыльнулся с отрешенным видом, затем протянул мне руку и вышел.

Он не показывался три дня. На четвертый день в редакции раздался звонок:

– Монсу́ Корбера? Это Беттина, горничная сенатора Ла Чиура. Он велел передать вам, что простудился, что сейчас ему уже лучше и что он хочет видеть вас нынче после ужина. Приходите на улицу Бертола, восемнадцать, в девять часов; третий этаж… – Тут нас прервали, и приглашение вышло безапелляционным.

Номер 18 по улице Бертола оказался старым, обшарпанным домом. Впрочем, квартира сенатора была просторной и прибранной, надо думать, благодаря стараниям Беттины. Начиная с прихожей, по всей квартире тянулись ряды неброских книг в дешевых переплетах, какие встретишь во всякой живой библиотеке.

Первые три комнаты были сплошь уставлены книгами. В четвертой восседал сенатор собственной персоной. На нем был свободный, балахонистый халат из верблюжьей шерсти, необычайно тонкой и мягкой. Позже выяснилось, что шерсть была вовсе даже не верблюжьей, а какого-то редкого перуанского зверя; халат же – даром Академического сената Лимы. При моем появлении сенатор и не подумал встать, однако выказал искреннее радушие. Ему действительно было лучше; он даже собирался выйти на улицу, как только спадет волна холода, захлестнувшая в те дни Турин. Сенатор предложил мне смолистого кипрского вина, дара Итальянского института в Афинах, нарумяненно-приторного рахат-лукума, дара Археологической миссии в Анкаре, и самых что ни на есть рациональных туринских пирожных, купленных рачительной Беттиной. Настроен он был до того благодушно, что улыбнулся целых два раза во весь рот и даже извинился за свои эскапады в Аду.

– Знаю, Корбера, я хватил через край в выражениях, хотя, поверь, был сдержан в понятиях. Не принимай близко к сердцу.

А я и не принимал. Наоборот, питал искреннее и глубокое уважение к этому старику, который, сдавалось мне, был несчастнейшим человеком, несмотря на свои звучные титулы и завидное положение.

Сенатор невозмутимо уписывал немыслимый рахат-лукум.

– Сладости, Корбера, должны быть сладкими – и точка. Если у них другой привкус – это как поцелуй извращенца.

Щедрые крохи лукума перепадали Эаку, крупному боксеру, вдруг возникшему у ног хозяина.

– Вот этот зверюга, Корбера, хоть с виду и безобразен, но стоит только заглянуть в его нутро, и мы поймем, что он куда ближе к Бессмертным, чем эти твои загребущие прелестницы.

Показывать мне библиотеку он отказался.

– Тут кругом одна классика. Такого морального второгодника по-греческому, как ты, она вряд ли заинтересует.

Зато провел меня по комнате, где мы сидели; это был его кабинет. Книг совсем немного; помню томик пьес Тирсо де Молины, «Ундину» де ла Мотта Фуке, одноименную драму Жироду и, к моему удивлению, собрание Г. Уэллса[283]. Недостаток книг восполняли развешенные по стенам большие фотографии античных греческих статуй в натуральную величину. То были не дешевенькие фотоподелки, коим несть числа, а подлинные произведения искусства, очевидно выполненные на заказ и с превеликим тщанием доставленные из разных музеев мира. Среди этих восхитительных созданий были «Всадник», хранящийся в Лувре, и берлинская «Сидящая богиня», найденная в Таранто, дельфийский «Воин» и акропольская «Кора», «Аполлон из Пьомбино» и «Лапифянка», «Феб» из Олимпии и знаменитый «Возничий»… Казалось, комната сияла от их изумленных и вместе насмешливых улыбок, ликующих в отдохновенном высокомерии величественных поз.

– Вот это, Корбера, я еще понимаю, не то что твои «фифочки».

На каминной полке застыли амфоры и античные кратеры: привязанный к мачте Одиссей и сирены, падающие с крутой скалы на острые камни в наказание за упущенную добычу.

– Все это бредни, Корбера, мещанские бредни стихоплетов. От сирен никому не уйти; а хоть бы кто и ушел – не станут сирены убиваться из-за такой мелочи. Да и как они вообще могут умереть?

На столике, в простенькой рамке, – старая, выцветшая фотография: двадцатилетний юноша, почти нагой, с растрепанными кудрями, редкими по красоте чертами лица и вызывающим видом.

Озадаченный, я на мгновение остановился в смутной догадке.

– А это, земляк, был, есть и будет (сделал он ударение) Розарио Ла Чиура.

Несчастный сенатор в домашней хламиде был некогда юным богом.

В тот вечер мы говорили обо всем на свете. Перед моим уходом сенатор показал мне письмо на французском от ректора Университета Коимбры. Это было приглашение принять участие в почетном комитете конгресса греческих штудий; конгресс состоится в Португалии в мае.

– Превосходно. В Генуе я поднимусь на борт «Рекса» вместе с участниками конгресса из Франции, Швейцарии и Германии. Как Одиссей, я законопачу уши, чтобы не слышать россказней этой сирой братии. Меня ожидает чудесное плавание: солнце, голубое небо, запах моря.

Проходя мимо книжного шкафа, в котором покоились сочинения Уэллса, я осмелился высказать свое недоумение по поводу самого факта их пребывания в этом доме.

– Ты прав, Корбера, тут явный промах. Есть там к тому же романишко, после которого, перечитай я его теперь, отплевывался бы месяц кряду, не меньше. А ты, комнатная собачонка, просто зашелся бы от возмущения.

После той встречи наши отношения стали вполне сердечными. Во всяком случае, с моей стороны. Я изрядно попыхтел, чтобы заказать из Генуи свежих морских ежей. Узнав, что их все же привезут, я раздобыл сицилийского вина из окрестностей Этны, крестьянского хлеба и робко пригласил сенатора посетить мое обиталище. К несказанной радости устроителя вечеринки, сенатор охотно согласился. Я заехал за ним на своей таратайке, и мы доползли да улицы Пейрон, что у черта на куличках. Ехать со мной сенатор побаивался, явно не доверяя моему шоферскому навыку.

– Уж я-то тебя знаю, Корбера: если нас угораздит встретить какую-нибудь кикимору в юбке, ты, ясное дело, разинешь рот, и мы расшибем себе лбы о первый попавшийся угол.

Мы не встретили ни одной страхолюдины и потому доехали целыми и невредимыми. Впервые за время нашего знакомства я видел, как сенатор смеется. Это произошло в тот момент, когда мы переступили порог моей спальни.

– Стало быть, Корбера, это и есть средоточие твоих жеребячьих потех?

Окинув взглядом немногочисленные книги, он заметил:

– Так-с, так-с. А ты, видно, не такой невежда, каким кажешься. Этот вот, – добавил он, взяв с полки том Шекспира, – этот вот кое в чем смыслил. «A sea change into something rich and strange»[284]. Или хотя бы: «What potions have I drunk of Syren tears?»[285]

Когда добрейшая синьора Карманьола вошла в гостиную, неся поднос с морскими ежами, лимонами и прочим, сенатор только ахнул:

– Глазам своим не верю! Откуда ты знаешь, что это мое любимое лакомство?

– Можете смело вкушать, сенатор, еще утром они плавали в водах Ривьеры.

– Вот-вот, а вы все те же, с вашим гнилым декадентским подобострастием; денно и нощно прислушиваетесь к звукам шаркающей походки Смерти. Бедняги! Спасибо, Корбера, ты оказался преданным рабом. Жаль, что эти гады не из нашего моря; они не укутаны в наши водоросли, и, уж конечно, их шипы ни разу не пролили божественной крови. Да, ты сделал все, что мог. Только эти твои ежики, почти что северяне, наверняка дремали где-нибудь на хладных рифах Лигурийского моря.

Он принадлежал к числу тех сицилийцев, для которых Лигурийская Ривьера – тропики в представлении миланцев – была чем-то вроде Исландии. Разъятые морские ежи выставили напоказ свою уязвленную кровоточащую плоть, непонятно как поделенную на равные доли. Прежде я никогда не обращал на это внимания, однако теперь, после необычных сравнений сенатора, они и вправду казались мне сечениями невесть каких деликатных женских органов. Он поглощал их с жадностью, но без особого оживления, сосредоточенно и чуть ли не сокрушенно. И не захотел попрыскать на них лимоном.

– Вечно вы норовите все перемешать! Еж, видите ли, должен отдавать у вас лимоном, сахар – шоколадом, а любовь – раем!

Насытившись, он глотнул вина и закрыл глаза. И тут я приметил, как из-под набухших век сенатора выкатились две слезинки. Он встал, подошел к окну и украдкой утерся.

Обернувшись, сенатор спросил:

– Бывал ли ты когда-нибудь в Аугусте, Корбера?

– Я провел там три месяца новобранцем. На время увольнения мы с товарищами брали лодку и плавали себе в прозрачных бухтах.

Он помолчал, затем раздраженно осведомился:

– А в той бухточке, за мысом Иццо, прямо под скалой, нависшей над солончаками, вы, салажата, плавали?

– Еще бы, это самое красивое место на всей Сицилии. Хорошо, что о нем пока не пронюхали массовики. Берег совсем дикий, верно, сенатор? Кругом ни души и ни единой постройки. Море – павлиньего цвета. А прямо напротив, поверх переливчатых волн, вздымается Этна. Другого такого вида не найти. Вулкан спокоен, могуч, поистине божественен. Здесь начинаешь понимать, что значит этот вечный остров, который так беспечно отмахнулся от своего исконного предназначения быть пастбищем для солнечного стада.

После недолгого молчания сенатор сказал:

– Ты славный малый, Корбера. Не будь ты таким неучем, из тебя наверняка вышел бы толк[286].

Шагнув ко мне, он поцеловал меня в лоб:

– А теперь ступай за своим драндулетом. Мне пора.

В последующие недели мы продолжали видеться как обычно. Теперь мы совершали ночные прогулки; шли вниз по улице По, пересекали солдафонскую площадь Витторио, смотрели на торопливую реку и холм, там, где они привносят чуточку фантазии в геометрическую строгость города. Наступала весна, трогательная пора отчаянной молодости. Вдоль берегов занималась ранняя сирень; самые рьяные из бесприютных парочек попирали сырую траву.

– А там уж, поди, припекает солнышко, цветут водоросли. При ясной луне рыбы плещутся у самой поверхности и видно, как переливается чешуя в светлой пене. А мы торчим у этой мутной, пустопорожней лужи, пялимся на казарменные ночлежки, выстроившиеся, точно солдаты или монахи, и вдобавок внимаем надрывным стонам агонизирующих совокуплений.

Впрочем, мысль о предстоящем путешествии вселяла в него радость. До отплытия оставалось совсем немного.

– Одиссея обещает быть приятной. Махнул бы со мной, а? Жаль только, что это не сборище балбесов в области греческого. Я-то тебя пойму, а вот если в разговоре с Цукмайером или Ван дер Вусом ты не обнаружишь знания всех неправильных глаголов – твое дело табак. Хотя, быть может, греческий дух ты чувствуешь лучше. Разумеется, не в части познаний, а в части животного инстинкта.

За два дня до отъезда в Геную он объявил, что на следующий день не придет в кафе, а будет ждать меня дома, в девять вечера.

Церемониал был тем же, что и в прошлый раз. Лики богов трехтысячелетней давности излучали молодость, как печь излучает тепло. Поблекшая фотография юного божества полувековой выдержки, казалось, обескуражена собственным перерождением, убеленным сединами и утопающим в мягком кресле.

После того как было испито кипрское вино, сенатор призвал Беттину и отпустил ее отдыхать:

– Я сам провожу синьора Корберу, когда он уйдет.

– Видишь, Корбера, раз уж я залучил тебя сегодня, расстроив твои блудливые планы, значит ты мне действительно нужен. Завтра я уезжаю, а когда уезжаешь в таком возрасте, вполне возможно, что в дальних краях придется застрять навсегда – особенно если плывешь морем. Знаешь, ведь в глубине души я тебя люблю. Твоя наивность меня трогает. Твои нехитрые уловки забавляют. И потом, насколько я понимаю, тебе, как некоторым наидостойнейшим сицилийцам, удалось соединить в себе чувства и разум. Так что ты заслужил: я не оставлю тебя несолоно хлебавши и объясню причину моих чудачеств, а заодно и смысл некоторых речей, которые ты уж наверняка списал на счет моего меркнущего рассудка.

– Я многого не понял из сказанного вами, – попытался я возразить, – но твердо знаю, что дело вовсе не в помрачении вашего ума, а в ограниченности моего.

– Полно, полно, Корбера, тем более что это одно и то же. Все мы, старики, кажемся вам, молодым, малость того, хоть зачастую все обстоит с точностью до наоборот. В общем, для полной ясности придется рассказать тебе одну необычную историю. Произошла она, когда я был вон тем юнцом, – и он кивнул на фотографию, – аж в 1887-м. Для тебя это небось доисторическая эпоха. А для меня – нет.

Он встал со своего места за письменным столом и пересел на диван рядом со мной.

– Извини, мне придется говорить вполголоса. Важные слова нельзя произносить громко. «Вопли любви» или ненависти встречаются разве что в дешевых мелодрамах да у записных невеж; впрочем, они друг дружку стоят. Так вот, в 1887-м мне было двадцать четыре. Выглядел я точь-в-точь как на этой фотографии. К тому времени я окончил факультет античной филологии, опубликовал две брошюрки, посвященные ионическим диалектам и наделавшие небольшой переполох в моем университете, и уже год как готовился к конкурсу в Павийском университете. Кроме того, я ни разу не был близок с женщиной. Откровенно говоря, с женщинами я не сходился ни до, ни после того года.

Мне казалось, что мое лицо было при этом мраморно-непроницаемым. Но я заблуждался.

– Что ты моргаешь, как деревенщина, Корбера? Я сказал тебе истинную правду. И горжусь этим. Говорят, что мы, уроженцы Катании, способны обрюхатить даже собственную кормилицу. Наверное, так оно и есть. Только не в моем случае. Когда день-деньской проводишь, подобно мне, в окружении богинь и полубогинь, поверь, нет ни малейшего желания шастать по борделям. Впрочем, тогда меня сдерживала и набожность. Право слово, Корбера, тебе надо что-то делать с глазами – они постоянно тебя выдают. Да-да, ты не ослышался, именно «набожность». И именно «тогда». Сейчас я от нее избавился. Хотя в этом отношении она оказалась совершенно бесполезной.

Ты, Корберуччо, вероятно, получил место в газете по рекомендации какой-нибудь важной птицы. А посему понятия не имеешь, что значит готовиться к приему по конкурсу на университетскую кафедру греческой литературы. Целых два года нужно горбатиться до умопомрачения. По счастью, язык я знал уже неплохо, то есть так, как знаю теперь; говорю это не ради красного словца… Но чего стоит все остальное: александрийские и византийские списки текстов; вечно небрежные цитаты, приводимые латинскими авторами; бесчисленные отсылки к мифологии, истории, философии, различным наукам! С ума сойти! Вкалывал я как вол, а чтобы расплатиться за городское жилье, давал уроки оболтусам-лицеистам. Питался я, можно сказать, маслинами и кофе. Вдобавок ко всему летом 1887-го грянул такой адский гром, каких у нас до той поры не случалось. По ночам Этна изрыгала весь солнечный жар, накопленный за пятнадцать дневных часов. Притронешься в полдень к балконному поручню – и можно вызывать «скорую». Мостовые из лавы, казалось, вот-вот снова перейдут в жидкое состояние. Изо дня в день сирокко хлестал по лицу липкими крыльями летучих мышей. Я уже отдавал концы. И тут на выручку пришел один приятель. Он встретил меня на улице: в полувменяемом состоянии я шел куда глаза глядят и бормотал греческие строфы, толком не понимая, о чем они. Видок у меня был соответствующий. «Слушай, Розарио, – сказал он. – Еще немного – и ты, как пить дать, свихнешься. Тогда прощай, конкурс. Я уезжаю в Швейцарию (у этого парня водились деньжата). В Аугусте у меня домишко на отшибе; три комнаты в двух шагах от моря. Собирай монатки, прихвати свои талмуды и дуй туда на все лето. Зайдешь за ключами через часок. Ей-богу, не пожалеешь, это то, что надо. На станции спросишь, где тут дачный домик Каробене. Всякий покажет. Не тяни резину, езжай прямо сегодня».

Я последовал его совету и уехал тем же вечером. Утром вместо канализационных труб, по обыкновению салютовавших мне из дворового жерла предрассветным залпом, я лицезрел бескрайнюю морскую гладь; вдалеке высилась уже присмиревшая Этна, окутанная утренним маревом. Место было совершенно необитаемым, каковым, судя по твоим рассказам, пребывает и поныне. Неповторимая красота! В домике, порядком запущенном, меня поджидали кушетка, стол, три стула, кое-какая глиняная посуда и старая лампа. На заднем дворе имелся колодец и росла смоковница. Короче говоря, рай. Я добрел до ближайшей деревни и уговорился с местным крестьянином, что два-три раза в неделю тот будет снабжать меня нехитрой снедью и керосином. Масло у меня было свое, то самое, что моя бедная матушка прислала мне в Катанию. Я взял в наем простенькую лодчонку, которую тамошний рыбак пригнал вместе с вершей и крючками, и твердо намерился скоротать тут месяц-другой.

Каробене оказался прав: это было то, что надо. Жара стояла нещадная, даже в Аугусте. Только здесь она уже не изливалась от самых стен и вызывала не животную подавленность, а скрытый восторг. Солнце, сбросив угрюмую маску палача, довольствовалось ролью злорадного чародея-лучедарца, вставлявшего искрящиеся алмазы в оправу из морской ряби. Учение перестало быть в тягость. Под мерное покачивание лодки, в которой я проводил часы напролет, каждая новая книга казалась мне не замысловатой препоной, но ключом к вратам мира, явленному моему взору в одном из его волшебных образов. Я читал вслух из греческих поэтов, и мнилось мне, что имена забытых и для большинства неведомых богов вновь скользили по зеркальным волнам, взмывавшим некогда в неукротимой буре или стихавшим в покорном безветрии при одном только упоминании о них.

Мое уединение было полным. Его нарушал лишь крестьянин, изредка доставлявший провизию. Он задерживался на пять минут; вероятно, мой восторженно-взъерошенный вид не оставлял у него сомнений относительно моего неминуемого умопомешательства. И то сказать: солнце, одиночество, бессонные ночи, проведенные в круговерти звезд, тишина, скудное питание, познание глубокой древности словно завораживали меня, приуготовляя к явленному чуду.

И чудо явилось – утром пятого августа, ровно в шесть. Я проснулся раньше обычного и сразу сел в лодку. Несколько ударов веслами, и пляжная галька отхлынула вспять. Остановился обок могучего утеса; его тень укроет меня от солнца; оно уже вставало, неистово раздуваясь и окрашивая золотистой лазурью утреннюю белизну моря. Я декламировал стихи, как вдруг почувствовал, что лодка резко накренилась на правый борт, словно кто-то ухватился за корму. Я обернулся и увидел ее: из воды выступало гладкое личико совсем юной девушки; две тоненькие руки сжимали обшивку. Отроковица улыбалась: бледные губы слегка разомкнулись, обнажив острые белоснежные клычки, как у собаки. Ее улыбка совсем не напоминала все эти ваши усмешки и ухмылки, хиханьки да хаханьки. Это была улыбка, выражавшая лишь самое себя, почти животную радость существования и божественное веселье. Она подействовала на меня как заклинание, приоткрывшее неземное блаженство забытого умиротворения. Капли морской воды стекали с ее растрепанных волос цвета солнца на огромные зеленые глаза и невинную детскую мордашку.

При всей своей готовности наше пугливое сознание встает на дыбы перед лицом чуда. Сталкиваясь с ним, мы цепляемся за избитые объяснения. Вот и я в своей простоте решил, будто это купальщица. Осторожно подавшись вперед, я наклонился и протянул руки, чтобы подсадить ее. Но моей помощи не понадобилось. Без малейшего усилия она взметнулась из воды по самый пояс, обвила мою шею руками и, овеяв меня небывалым ароматом, скользнула в лодку. Пониже спины и паха ее тело было покрыто бисером перламутровой рыбьей чешуи и завершалось раздвоенным хвостом, легонько шлепавшим о днище лодки. То была сирена.

Запрокинув изящную головку на скрещенные руки, она с невозмутимым бесстыдством предъявляла мне нежный пушок подмышек, распростертые груди и безупречный живот. Сирена источала младую негу и волшебное благоухание моря, которое я неуклюже назвал ароматом. Мы были в тени; поодаль прибрежное море отдавалось на произвол солнца и подрагивало от удовольствия. Моя почти неприкрытая нагота плохо скрывала свое возбуждение.

Она заговорила, и звук ее голоса опутал меня новыми чарами, более могущественными, чем волшебство ее улыбки и запаха. Голос был тихим, слегка гортанным и необычайно благозвучным; на донышке слов глухо шелестел ленивый прибой летнего моря; вздыхала оседающая на берегу пена; гулял по лунным волнам ночной ветерок. Никакого пения сирен, Корбера, нет и в помине. Единственная музыка, от которой не спастись, – это музыка их голоса.

Она говорила по-гречески. Я понимал ее с большим трудом.

– Я слышала, как ты говорил сам с собою. Твой язык похож на мой язык. Ты нравишься мне. Люби меня. Я – Лигия. Я дочь Каллиопы. Не верь всем этим сказкам о нас. Мы никого не убиваем. Мы только любим.

Я навалился на весла, не отрывая взгляда от смеющихся глаз. Причалив к берегу, я взял на руки ее благовонное тело.

С раскаленного пляжа мы перешли в густую тень; а она уже вливала мне по капле в рот то сладострастие, которое сравнимо с вашими земными поцелуями, как терпкое вино сравнимо с пресной водицей.

Сенатор по-прежнему говорил вполголоса. В глубине души я наивно считал, что уж его-то пресным романам нипочем не сравниться с моими амурными похождениями. Из этого я, несмышленыш, возомнил, будто могу быть с ним на короткой ноге. Тут-то меня и осадили. И по любовной части он оказался на недосягаемой высоте. В правдивости его рассказа сомневаться не приходилось. Полагаю, любой маловер на моем месте уловил бы в тоне старика безусловную искренность.

– Так начались эти три недели. Описывать их во всех подробностях было бы неуместно, а по отношению к тебе еще и немилосердно. Достаточно сказать, что во время наших соитий я испытывал прилив одновременно духовного и стихийного блаженства, лишенного тех его социальных оттенков, какие присущи одиноким пастухам, соединяющимся в горах со своими козами. Ежели подобное сравнение и вызовет у тебя отвращение, то лишь потому, что ты не в состоянии совершить необходимый переход от животных чувств к сверхчеловеческим, которые в моем случае наложились друг на друга.

Вспомни о том, что́ Бальзак не осмелился выразить в рассказе «Страсть в пустыне». От ее бессмертных членов исходила такая жизненная мощь, что всякую мою усталость как рукой снимало, а силы еще и приумножались. В те дни, Корбера, я любил столько, сколько целая сотня ваших Дон Жуанов не любила за всю жизнь. И что это была за любовь! Вдали от обителей и злодейств, гнева Командоров и скабрезностей Лепорелл. В ней не было сердечных притязаний, притворных вздохов, лживых уверений, которые неизбежно марают ваши жалкие лобзания. Впрочем, в первый день некий Лепорелло нам все же помешал, один-единственный раз. Около десяти я заслышал перестук крестьянских башмаков по тропинке, ведущей к морю. Едва я накинул простыню на неуемное тело Лигии, как он уж возник на пороге. Увидев ее обнаженные голову, шею и плечи, Лепорелло решил, что это моя здешняя зазноба, и тотчас проникся ко мне явным уважением. Он задержался меньше обыкновенного, перед уходом подмигнул мне левым глазом и, закрутив большим и указательным пальцем правой руки воображаемый ус в уголке рта, двинулся в обратный путь.

Мы провели вместе двадцать дней. Только не подумай, что все это время мы жили как муж с женой, деля супружеское ложе, насущный хлеб и домашние заботы. Лигия частенько отлучалась. Ни с того ни с сего она могла нырнуть и не появляться несколько часов кряду. Обычно она возвращалась ранним утром. Не застав меня в лодке, Лигия вылезала наполовину из воды, отталкиваясь от гальки руками, и ложилась на спину. Одолеть подъем ей было невмоготу, и она взывала о помощи. Она окрестила меня Заза́ – я сам научил ее этому ласковому имени. В такие минуты, стесненная своим телом, столь проворным в воде, Лигия пробуждала во мне сострадание, точно раненое животное. Хотя подобные чувства мигом улетучивались при виде ее озорных глаз.

Питалась Лигия только живыми тварями. Я не раз наблюдал, как, вынырнув из воды, она разрывала зубами еще трепыхавшуюся серебристую рыбку; ее шелковистое тело переливалось на солнце, а кровь расчерчивала тонкими струйками подбородок. Надкушенную рыбешку – треску или морского карася – она отбрасывала назад, облизывалась и с щенячьим визгом окуналась в обагренную воду. Однажды я дал Лигии отведать вина: пить из стакана у нее не получалось. Тогда я плеснул ей вина прямо в ладошку, крохотную, с зеленоватым отливом; и она выпила, точнее, вылакала вино вполне по-собачьи. Диковинный привкус мгновенно отразился в изумленном взгляде. Она сказала, что ей нравится, однако потом неизменно отказывалась от вина. Временами она подплывала к берегу с полной пригоршнею устриц и мидий. Пока я силился открыть раковины ножом, Лигия без затей разбивала их камнем и всасывала подрагивающего моллюска заодно с мелкими осколками раковины, нимало о них не заботясь.

Говорю тебе, Корбера, Лигия была животным, но она же была и Бессмертной. Увы, словами не выразить той цельности, которую Лигия с абсолютной простотой выражала в своем теле. Не только в совокуплении проявляла она нежную игривость, противную низменной звериной случке. Самая ее речь была чарующе-непринужденной; такую встретишь разве что у величайших поэтов. И неудивительно, ведь она – дочь Каллиопы.

Лигия знать не знала ни о какой культуре, слыхом не слыхала о людской премудрости и свысока смотрела на любые нравственные запреты; но она была частью единого источника всеобщей культуры, всеобщего знания, всеобщей нравственности и являла это первородное превосходство в своей грубоватой красоте.

«Я все, потому что я – невозбранное течение жизни. Я бессмертна, потому что все смерти сливаются во мне – от смерти той рыбки до смерти Зевса. Соединившись во мне, они снова становятся жизнью, только не отдельной и ограниченной, а самородной и, значит, свободной».

«Ты молод и красив, – говорила она. – Сейчас тебе самое время уйти со мной в море. Ты убережешься от хворей и старости. Ты войдешь в мою обитель под толщей недвижных, темных вод, где все – молчаливый покой, столь привычный, что обретший его даже не замечает этого. Я возлюбила тебя, и запомни, когда ты устанешь, когда силы твои будут на исходе, склонись над морем и позови меня: я окажусь рядом, ибо я всюду, и ты окажешься в сонме снов».

Она рассказывала о жизни в морской пучине, о бородатых тритонах, аквамариновых пещерах; но и они, говорила она, были лишь жалкими видениями; истина крылась гораздо глубже, в непроницаемом, безмолвном дворце из самотекущих, вечных вод, без проблесков, без шорохов.

Однажды Лигия сказала, что отлучится надолго, до вечера следующего дня.

«Я отправляюсь на самый край света. Там я, наверное, добуду тебе подарок».

И вот она вернулась – с восхитительной коралловой ветвью пурпурного цвета, покрытой наростом раковин и морской плесени. Много лет я хранил ее в одном из ящиков комода и каждый вечер целовал места, обласканные пальцами Хладнодушной и Благодетельной. Кончилось тем, что Мария, предшественница Беттины на посту домработницы, стащила ее и отдала своему коту-сутенеру. Погодя я отыскал ветвь у одного из ювелиров на Понте Веккио – оскверненную, выскобленную и вылизанную до неузнаваемости. Я выкупил ее и ночью бросил в Арно: она прошла через столько нечестивых рук!

Еще она рассказывала о своих любовниках из человеческого рода за все время ее тысячелетнего отрочества: о греческих, сицилийских, арабских и каприйских рыбаках и мореходах; о потерпевших кораблекрушение, несомых по волнам на скользких обломках мачт; она возникала перед ними на миг – как вспышка молнии в разыгравшейся буре, чтобы обратить их предсмертный хрип в сладостный стон.

«Все они откликались на мой зов и неизменно возвращались; кто сразу, а кто спустя долгое – для них – время. Лишь один так и не вернулся. Это был белокожий, рыжеволосый красавец. Мы соединились на диком бреге, там, где наше море перетекает в море-океан. От него разило сильнее, чем от вина, коим ты потчевал меня второго дня. А не вернулся этот баловень оттого, что был мертвецки пьян и, верно, принял Лигию за местную рыбачку».

Те памятные летние дни пролетели, как скоротечное утро. Лишь со временем я понял, что в действительности прожил века. Это плотоядное дитя, этот безжалостный зверек была еще и премудрой Матерью. Одним своим присутствием она рассеяла мои пустые верования, изгладила самообман ума. Тонкими, вечно окровавленными пальчиками она начертала мне путь к истинному, вечному покою, к жизни воздержанной, вытекающей не из отказа от радостей жизни, а из невозможности принять низкопробные ее радости. И уж я не стану вторым человеком, который не откликнется на зов Лигии; я не отвергну дарованной мне языческой Благодати.

Под стать ее неукротимости, лето стремительно пришло к концу. На исходе августа появились первые робкие тучки; с неба скатилось несколько теплых, как кровь, капель. Ночи окрасились медленной чередой далеких бесшумных зарниц, возгоравшихся одна от другой, словно божественные помыслы. Поутру море голубиного цвета, будто горлица, печаловалось о тайных своих тревогах, а к вечеру покрывалось рябью неуловимого бриза, играя разнообразными оттенками серого: от пепельного до стального и жемчужного; все они источали особенную нежность, лаская взгляд еще пущим блеском. Где-то у самого окоема клочки тумана касались воды: должно быть, возле греческих берегов уже шел дождь. Настроение Лигии тоже менялось; некогда искрометное, оно все больше отражало ласковые переливы серого. Лигия то и дело замолкала; часами пролеживала она на утесе, всматриваясь в тонкую полоску, разделявшую небо и море и постепенно таявшую вдали.

«Дай мне побыть с тобой еще немного. Если я сейчас уплыву, мои товарищи уже не отпустят меня. Ты слышишь? Они зовут Лигию».

Иногда я точно улавливал какой-то необычный звук, более низкий, чем резкие вскрики чаек, и замечал молниеносные всплески у самых рифов.

«Они трубят в морские раковины – призывают Лигию на торжество бури».

И буря разразилась на рассвете двадцать шестого дня. С нашего утеса мы видели, как надвигается ветер, зыбящий далекую волну. Уже невдалеке лениво и размашисто вздувались свинцовые буруны. Вскоре вихревой порыв долетел и до нас, завыл в ушах, прибил к земле иссохшие розмарины. Море под нами разорвалось; пенясь белесым гребнем, накатилась первая большая волна.

«Прощай, Заза. Ты не забудешь».

Грохочущий вал разбился о скалу. Сирена низринулась в разноцветные брызги и больше не показалась, словно растворившись в пене.

Наутро сенатор уехал. Я провожал его на вокзале. Сенатор был, как всегда, строптив и язвителен. И только когда поезд тронулся, он протянул из окна руку и коснулся пальцами моей головы.

На рассвете следующего дня в редакцию позвонили из Генуи. Ночью сенатор Ла Чиура упал в море с палубы «Рекса», отплывшего в Неаполь. Хотя на воду немедленно спустили шлюпки, тело так и не нашли. Через неделю было вскрыто его завещание. Беттине отошли все банковские сбережения сенатора и домашняя обстановка. Библиотека завещалась Университету Катании. Согласно последней приписке, я унаследовал греческий кратер с фигурами Сирен и увеличенную фотографию акропольской Коры. Оба предмета я отправил домой в Палермо. Затем началась война. Пока я перебивался с хлеба на воду в Мармарике, «Освободители» разрушили мой дом. Когда я вернулся, фотография была изрезана вдоль и поперек: во время ночных грабежей мародеры пустили ее на факелы. Кратер раскололи на куски. Самый большой из них представлял собой ноги Одиссея, привязанного к мачте. Я храню его до сих пор[287]. Книги сложили в подвале университета. На стеллажи не хватает фондов. Так что книги медленно тлеют, обращаясь в прах.

Слепые котята

Угодья Ибба, изображенные в масштабе 1:5000, занимали целую полосу парафиновой бумаги два метра длиной и восемьдесят сантиметров высотой. Впрочем, не все, что было нанесено на карту, принадлежало семье: был, например, на юге краешек моря – у этих берегов, окаймленных сетями для ловли тунца, оно оставалось бесхозным; были на севере необитаемые горы, которые Ибба никогда и не стремились захватить; было там еще немало немаленьких белых пятен вокруг лимонно-желтых владений семьи – либо те земли, которые не удалось выкупить, поскольку хозяева их сами были богаты; либо земли доступные, но отвергнутые по причине полной их негодности; либо земли вожделенные, чьи владельцы уже обрабатывались, только не достигли пока нужной степени готовности к сделке. И было там совсем немного участков, перекрашенных из желтого в белый цвет, так как их продали в трудные, неурожайные годы, чтобы приобрести другие, получше. Эти белые вкрапления (только по краям карты) не умаляли величия желтого пространства: от его яйцевидного ядра – Джибильдольче[288] и окрестностей – тянулась широкая лапа, на востоке она сужалась, а затем вновь полнела и расходилась на два щупальца – одно тонким кончиком дотягивалось до моря, другое обрывалось на севере, у подножия отвесных и бесплодных гор. Экспансия на запад была еще внушительнее: там лежали бывшие церковные земли, уступавшие натиску Ибба послушно, как свиной жир – натиску ножа. Для захвата небольших участков Сан-Джачинто и Сан-Нарчизо хватило легкой экспроприационной атаки, зато оборонительная линия у реки Фаваротта[289] продержалась долго, однако и она была сломлена, и сегодня, 14 сентября 1901 года, тет-де-пон находился уже по ту сторону реки благодаря приобретению Писпизы, маленького, но жирного именьица на правом берегу.

Новые владения пока не успели покрыться желтой краской на карте, но тушь и кисточка на письменном столе уже ожидали появления Кальчедонио – он один в доме умел ими пользоваться как следует. Сам дон Бальдассаре Ибба, глава семьи и полубарон, попробовал себя в этом деле десять лет назад, заполучив участок Шиддико, но потерпел фиаско: всю карту залил желтым, и пришлось выложить кучу денег на новую. Впрочем, тушь в том флаконе не закончилась до сих пор. На сей раз дон Бальдассаре не рискнул приложить руку, только водил за кисточкой наглым крестьянским взглядом и думал, что отныне даже на общей карте Сицилии можно видеть угодья Ибба, огромные, что твоя блоха, по сравнению с необъятным островом, и все же вполне различимые.

Дон Бальдассаре был доволен и раздражен одновременно: такие эмоции часто соседствовали в его душе. Этот Феррара, этот поверенный князя Салины, прибывший утром из Палермо заключать сделку, кочевряжился до самого подписания – нет, ну прямо до подписания! – и даже потом, да еще и сумму заломил в восемьдесят розовых купюр Банка Сицилии вместо векселя, который уже был для него приготовлен; а ему, дону Бальдассаре, пришлось идти наверх и доставать сверток из самого потайного ящика письменного стола, что было связано с немалым риском, ведь в эти часы Марианнина и Тото наверняка крутились где-то поблизости. Правда, поверенный дал себя облапошить, уступив тысячу шестьсот лир от капитализированной стоимости земли ради этих восьмидесяти лир годовой арендной платы, взимаемой фондом Церкви, хотя дон Бальдассаре (как и нотариус) знал, что арендная плата девять лет назад была опротестована другим поверенным князей Салина. Но это не имело значения – любое, даже самое ничтожное противодействие его воле, особенно в денежных вопросах, выводило дона Бальдассаре из себя: «Им деваться некуда – только что продать, а еще от векселей нос воротят, банкноты им подавай!»

На часах было четыре, до обеда оставался час. Дон Бальдассаре открыл окно, выходившее в маленький двор. Выжженный, вываренный и жгучий сентябрьский зной просочился в полумрак комнаты. Внизу усатый старик готовил потеху для барчуков, намазывая птичий клей на тростниковые прутья.

– Джакомино, седлай лошадей, мне и себе. Я спускаюсь.

Он решил съездить в Шиддико и оценить ущерб, нанесенный поилке для скота: утром ему доложили, что какие-то озорники вышибли один из камней в резервуаре; пробоину уже кое-как залепили щебнем и грязью, смешанной с соломой, которой вокруг поилок всегда полно, но Тано, арендатор Шиддико, требовал поскорее провести серьезный ремонт. Опять морока, опять расходы, и ведь если не поедешь лично посмотреть, счет за работу тебе выставят несусветный. Он проверил, висит ли на поясе кобура с тяжелым «смит-вессоном»: так давно привык носить его с собой, что даже не ощущал. Спустился во двор по сланцевой лестнице. Батрак уже заканчивал седлать лошадей, дон забрался на свою по трехступенчатой стремянке, всегда стоявшей тут, у стены, взял поднесенный мальчиком хлыст и подождал, когда Джакомино вскарабкается в седло (без поддержки барской стремянки). Сын батрака распахнул бронированные ворота, впустив во двор лучи летнего полуденного солнца, и дон Бальдассаре Ибба со своим телохранителем выехал на главную улицу Джибильмонте.

Ехали они едва ли не впритирку, только лошадь Джакомино на полголовы отставала от хозяйской; двустволка батрака моталась над лукой то вправо, то влево, поблескивая вороненой сталью; конские копыта шаркали не в такт по булыжнику угловатых улочек. Женщины пряли у своих дверей и не здоровались. «Берегись!» – кричал Джакомино всякий раз, когда какой-нибудь карапуз, совершенно голый, собирался проскочить между ног лошади; архипресвитер, сидя на стуле и упершись затылком в стену церкви, делал вид, что спит. Здесь чтили не богатея Иббу, а разоренных и покинувших этот край Сантапау[290]. Лишь бригадир карабинеров, в одной рубашке, без мундира, приветственно наклонился с балкона казармы. Они выехали из села, стали подниматься пастушьей тропой к поилке. За ночь убежало много воды, и она огромной грязной лужей растеклась вокруг; смешавшись с глиной, с кучками соломы, с навозом и коровьей мочой, наполнила воздух резкой аммиачной вонью. По счастью, дыру заделали неплохо: сквозь заплату меж камней вода уже не лилась, а только сочилась, и слабой струи, которую толчками испускала старая труба, вполне хватало для восполнения водяного запаса. Особенно радовало, что починка ничего не стоила, а ее временный характер дона Бальдассаре не смутил: «Да будет тебе, Тано! Резервуар в отличном состоянии! Ничего тут делать не надо. Пускай лучше тот олух, если он мужчина, следит, чтобы всякие сопляки не портили мое добро. А коли он ни черта не может, так сам отыщи их отцов и поговори с ними».

На обратном пути тропу перебежал потревоженный заяц, лошадь дона Бальдассаре испугалась, взбрыкнула задними ногами, и землевладелец, который ездил в прекрасном английском седле, но вместо стремян использовал веревочные петли, оказался на земле. Ничего не повредил, и привычный Джакомино крепко взял кобылу под уздцы; спешенный дон Бальдассаре жестоко хлестал ее по морде, ушам и бокам, а та, вся в пене, непрерывно дрожала. Воспитательная процедура завершилась пинком под брюхо, после чего дон Бальдассаре вернулся в седло, и спутники двинулись к дому, который уже виднелся вдали.

Поверенный Феррара, не зная, что хозяин уехал из дому, зашел к нему в кабинет, обнаружил его пустым и присел подождать. Там стояли козлы с двумя винтовками, несколько папок на полках («Налоги», «Документы на право собственности», «Страховки», «Ссуды» – гласили этикетки на коричневом картоне); на столе лежал подписанный два часа назад акт купли-продажи; на стене висела карта.

Феррара встал и подошел к ней, чтобы получше разглядеть: по роду деятельности и по неофициальным данным, которые поступали к нему непрерывным потоком, он хорошо знал, как создавалось это огромное имение, – то была целая эпопея ухищрений, сделок с совестью и плевков на законы, эпопея несгибаемости, везения и отваги. Феррара подумал, что интересно было бы изобразить эту схему в ином стиле, как рисуют захват Италии Савойским домом в школьных учебниках: каждую ступень экспансии раскрашивают отдельным цветом. Зародыш появился здесь, в Джибильмонте; шесть могильных холмов, полгектара виноградников и домик из трех комнат – вот все, что получил в наследство Гаспаре, отец дона Бальдассаре, неграмотный гений. Еще совсем юным он соблазнил глухонемую дочь «горожанина», мелкого-премелкого собственника, чуть менее бедного, чем он сам, и посредством этой вырванной зубами свадьбы удвоил свое состояние. Неполноценная жена прекрасно вписалась в его образ жизни: отказывая себе во всем, чета сумела немножко скопить – даже крохотная сумма имела вес на Сицилии, где экономика, как в древних городах-государствах, была целиком основана на лихоимстве.

Он стал давать очень продуманные кредиты, на эксклюзивной основе: только тем, у кого была собственность, но доходов не хватало для удовлетворения всех потребностей. Еженедельные завывания Марты, жены Гаспаре, обходившей на закате округу, чтобы взыскать долги, вошли в поговорку: «Коли Марта заблажит, вся сторонка задрожит». За десять лет мимического общения с должниками, за десять лет воровства пшеницы маркизов Сантапау, у которых Гаспаре работал на испольщине, за десять лет борьбы с голодом состояние семьи увеличилось впятеро; ему было всего двадцать восемь лет, а нашему дону Бальдассаре – семь. Случались и неприятности, например когда бурбонским судебным властям взбрела блажь расследовать дело самого обыкновенного трупа, каких находили в округе то тут, то там, и Гаспаре долго не показывался в Джибильмонте, а его жена доводила до всеобщего сведения, что он поехал к двоюродному брату в Адерно учиться тутовник выращивать, хотя, по правде, сентиментальный хозяин каждый вечер наблюдал с окрестных гор за дымком, поднимавшимся из трубы его мирного жилища. Потом пришла «Тысяча» Гарибальди, все пошло кувырком, компрометирующие документы куда-то пропали из канцелярии, и Гаспаре Ибба официально водворился в родной дом.

Жить стало не в пример лучше прежнего. Именно тогда Гаспаре задумал совершенно безумный, как и все гениальное, маневр: если Наполеон под Аустерлицем рискнул оголить центральный корпус, чтобы зажать австро-русских болванов в клещи мощными флангами, то Гаспаре заложил со всеми потрохами таким трудом нажитое хозяйство и несколько вырученных тысяч лир дал в беспроцентный кредит маркизу Сантапау, который слишком щедро одаривал Бурбонов, на том и погорел. В результате два года спустя Сантапау лишились имения Балате[291], которое, впрочем, ни разу не посетили и считали, судя по названию, бесплодным, залог с имущества Ибба был снят, Гаспаре стал «доном Гаспаре» и привык по субботам и воскресеньям лакомиться бараниной. А когда он взял барьер в сто тысяч лир, дальше дело пошло само, как в четко отлаженном механизме: церковные земли отходили ему за два первых взноса от их мизерной стоимости, то есть за десятую ее часть; со всеми своими постройками, водными источниками и пролегающими через них дорогами они приносили такую прибыль, что скупать близлежащие частные территории за бесценок становилось все легче; доходы росли, позволяя приобретать или экспроприировать новые участки, все более отдаленные.

Умер дон Гаспаре еще молодым, оставив после себя весьма впечатляющие владения, однако они, подобно прусским территориям в середине XVIII века, были всего лишь островками среди чужих земель. Его сыну Бальдассаре досталась почетная миссия: собрать островки в единое целое и расширить границы этого целого до самых дальних пределов. Виноградники, оливковые рощи, кусты миндаля, пастбища, арендованные участки и прежде всего посевные площади пожирались и переваривались, доходы от них стекались в скромную контору в Джибильмонте, откуда очень быстро уходили почти нетронутыми, чтобы превратиться в новые земли. Ветер неустанной удачи надувал паруса галеона «Ибба»; это имя на всем нищем сицилийском треугольнике стали произносить с благоговением. Женился дон Бальдассаре в тридцать лет, да не на убогой, как его почтенная родительница, а на крепкой девахе Лауре, восемнадцатилетней дочке нотариуса из Джибильмонте. В приданое она принесла ему собственное здоровье, приличную сумму, ценный юридический опыт отца и абсолютную покорность при условии удовлетворения ее неслабых сексуальных аппетитов; живым доказательством этой покорности явились восемь детей. В доме Ибба царило суровое и беспросветное счастье.

Счетовод Феррара был человеком чувствительным – редчайший для Сицилии тип людей. В бурные времена, еще при старом князе Фабрицио, его отца взяли в администрацию Салина, и сын вырос в тепличной атмосфере их дома, а потому всегда мечтал о спокойной, пусть даже и заурядной жизни; ему было довольно, если перепадало сгрызть кусочек сыра с княжеского стола. При взгляде на эти два квадратных метра парафиновой бумаги Феррара воображал превратности судьбы и борьбы за место под солнцем, претившие ему, по натуре не хищнику, а уж скорее грызуну. Словно он перечитывал выпуски «Истории неаполитанских Бурбонов» Ла Чечилии[292], которые каждую субботу покупал для него отец, пламенный либерал; правда, в той книге еще описывались легендарные оргии Казерты, а здесь, в Джибильмонте, все было строго, практично и пуритански угрюмо. Ему стало не по себе, и он вышел из комнаты.

Вечером за ужином собралась вся семья, кроме первенца: Гаспаре уехал в Палермо пересдавать выпускные экзамены в лицее (ему уже исполнилось двадцать). Стол был простым, деревенским: все приборы, довольно тяжелые и дорогие, были свалены в середине стола, и каждый мог вытащить из этой кучи, что ему понадобится. Слуги Тото и Марианнина упорно всем подавали еду с правой стороны. Синьора Лаура воплощала собой идею здоровья и цветущей тучной красы, сложенной из многих компонентов: округлый подбородок, нежный носик, глаза, озаренные семейным счастьем и затерянные в пышных волнах свежего, упругого, аппетитного сала; огромное тело окутано черным шелком в знак постоянно возобновляемого траура. Сыновья Мелькьорре, Пьетро и Иньяцио, дочери Марта, Франческина, Ассунта и Паолина демонстрировали забавное сходство с родителями, странную смесь отцовских хищных черт и ласковых материнских. Ни в ком и ни в чем не было никакого изыска: женщины в набивном кретоне (серый на белом фоне), мальчики в матросских костюмчиках, даже старший из присутствующих – семнадцатилетний Мелькьорре, который со своими пробивающимися усами походил на настоящего матроса королевского флота. Разговор или, лучше сказать, диалог между доном Бальдассаре и Феррарой касался исключительно двух тем: цен на землю в окрестностях Палермо по сравнению с ценами здесь, вокруг Джибильмонте, и анекдотов из жизни высшего палермского общества. Дон Бальдассаре полагал, что аристократы все поголовно помирают с голоду, включая и тех, чье состояние, даже не считая старинных коллекций и текущих доходов, не уступало его собственному. Почти никуда не выезжая, разве что порой в центр области или уж совсем редко – в Палермо, чтобы «понаблюдать» за процессами в кассационном суде, он из этих аристократов ни одного лично не знал, потому представлял себе умозрительные типажи, подобные маскам Арлекина или капитана Фракасса. Князь А. – транжира, князь Б. – волокита, герцог В. – просто зверь, барон Д. – игрок, дон Джузеппе Э. – бретер, маркиз Ф. – эстетик (он имел в виду «эстета», используя сей эвфемизм как самую страшную хулу), и все в таком духе. Они были для него сплошь отрицательными кукольными персонажами. Дон Бальдассаре обладал замечательным даром заблуждаться буквально в каждом из этих суждений, ведь ни один его эпитет не подходил тому, для кого предназначался, а всякий вымышленный им порок был чудовищно преувеличен, тогда как истинных пороков тех людей он и близко не знал, ибо мыслил абстрактно и явно наслаждался нравственным превосходством клана Ибба над испорченной знатью.

Феррара о реальном положении вещей был осведомлен чуть лучше, но тоже не досконально, и теперь, изредка пытаясь оспорить наиболее фантастические утверждения, не находил достаточных аргументов; к тому же его слова вызывали в доне Бальдассаре такое благородное негодование, что он предпочел вовсе умолкнуть, а тут и ужин подошел к концу.

Ужин, на вкус Феррары, был превосходен: донна Лаура не витала в кулинарных эмпиреях и накрыла совершенно сицилийский стол, даже сицилийский в кубе, что подразумевало губительные объемы блюд и соответствующее количество приправ в оных. Макароны натурально тонули в масле, еще и погребенные под сугробами качкавала, мясо было нашпиговано жгучими колбасками, «быстрые» пирожные содержали в три раза больше алкермеса, сахара и цукатов, чем полагается; но, как уже сказано, Феррара считал все это самой изысканной высокой кухней, поскольку редкие завтраки в доме Салина всегда казались ему удручающе пресными. Однако на другой день, вернувшись в Палермо и передав князю Фабрицьетто семьдесят тысяч двести лир, он расписал вчерашнюю восхитительную трапезу в самых мрачных красках, так как князь предпочитал coulis de volaille[293] из «Лё Пре Катлан»[294] и timbales d’écrivisses[295] из «Прюнье»[296]. Салине так это понравилось, что позже, за партейкой покера в клубе, он подробно все пересказал друзьям, жадным до вестей о легендарных Ибба, и общий хохот не утихал до тех пор, пока бесстрастный Пеппино Сан-Карло не выложил четыре дамы.

Как упоминалось выше, интерес к семье Ибба в кругах палермской знати был весьма высок, а любопытство идет рука об руку с басней, и, конечно, самые разные легенды о такой невероятной удачливости рождались одна за другой. Это свидетельствовало не только о бурной детской фантазии властей предержащих, но также об их подсознательном отказе признать, что сейчас, в начале двадцатого столетия, можно нажить огромное состояние на одних лишь землях; по горькому опыту каждого из тех господ, такой вид богатства был слишком недолговечен и не подходил для возведения прочных конструкций. Будучи сами помещиками, они поняли, что стремительный взлет Иббы до уровня владетельного феодала прошлых веков, вроде Кьярамонте и Вентимильи[297], иррационален и для них опасен; они глухо роптали, и не только потому, что свое могущество Ибба построил по большей части из материалов, принадлежавших им, но и потому, что видели в нем столпа анахронизма, который тормозит ход сицилийских колес, – этот анахронизм видят все, но никто не способен избавиться от него или хотя бы пойти с ним на компромисс.

Повторим, что их недовольство не выходило за пределы коллективного бессознательного, прорываясь исключительно в форме побасенок и острот, как и подобает в кругу людей, не склонных к философии. Первым и простейшим типом басни следует назвать завышение цифр, которые в пересказе всегда отличаются гибкостью. И хотя проверить данные не составляло труда, капиталы Бальдассаре Иббы оценивались в несколько десятков дюжин миллионов, а какой-то смельчак договорился однажды до «почти миллиарда», правда был тут же освистан, поскольку это число, нынче вполне обыденное, в 1901 году употреблялось столь редко, что не многие знали его истинное значение; в эпоху золотой лиры слово «миллиард» звучало примерно как «ничего». Не только объемы богатства, но и сама его история вызывала аналогичные пересуды. Скромное происхождение дона Бальдассаре мало кому удавалось расцветить байками (старый Коррадо Финале, чья мать была из рода Сантапау, намекал, хоть и не впрямую, что Ибба доводился сыном его шурину, жившему какое-то время в Джибильмонте, но этой сплетне почти никто не верил, зная за Финале обычай присваивать себе и своей семье тайное родство со всякими знаменитостями, будь то победоносный генерал или известная примадонна); зато обыкновенный труп, некогда причинивший дону Гаспаре столько беспокойства, размножился до десятков и сотен мертвецов, и не было ни одного убийства среди тех, что совершились на острове за тридцать лет (а совершилось их порядочно), в котором не подозревали бы клан Ибба – вполне, кстати, заслуженно. Как ни странно, именно эти слухи были самыми добрыми на фоне других, ведь насилие, оставшись безнаказанным, скорее восхищало здесь, на Сицилии, где даже у святых кровавые нимбы.

Помимо собственноручно выращенных легенд, попадалась и чужая рассада: вдруг всплыла, например, басня, ходившая веком ранее про Тестасекку, который велел вырыть канавку, согнал к ней сотню коров и тысячу овец и приказал доить их всех одновременно, чтобы предъявить королю Фердинанду Четвертому бегущий к нему ручей из пенистого парного молока. Так вот этот миф, не лишенный пасторальной поэтичности, которая выдавала авторство Феокрита, теперь налепили на дона Бальдассаре, лишь заменив короля Фердинанда на Умберто Первого; и как ни легко было доказать, что нога последнего никогда не ступала во владения Иббы, сказка эта приклеилась к нему намертво.

Из-за этой злобы, смешанной со страхом, по окончании покера беседа вновь свернула на тему Иббы. Около десятка членов клуба собралось на террасе, выходившей в тихий дворик, затененный кроной высокого дерева, с которого лепестки сирени осыпались на этих по большей части пожилых господ. Слуги в красно-синей униформе разносили напитки и мороженое. Глубоко угнездившись в кресле из ивовых прутьев, Санта-Джулия подал раздраженный, как всегда, голос:

– А можно ли вообще узнать, сколько всего земель у этого проклятого Иббы?

– Отчего же нельзя, все давно знают. Четырнадцать тысяч триста двадцать пять гектаров, – отвечал хладнокровный Сан-Карло.

– И только-то? Я думал, больше.

– Четырнадцать, как бы не так! Те, кто бывал там, говорят, у него не меньше тридцати тысяч гектаров, чтоб я сдох; и все преотменные.

Газета «Трибуна», которой генерал Ласкари, казалось, был очень увлечен, вдруг резко опустилась, открыв обществу его брюзгливое лицо, испещренное желтыми морщинами; на их фоне резко и даже немного зловеще выделялись белоснежные зрачки, будто глаза у некоторых греческих статуй из бронзы.

– Двадцать восемь тысяч, ни больше ни меньше! Мне племянник говорил, а его кузина замужем за префектом. И все, довольно, нечего тут больше обсуждать.

Пиппо Фоллоника, случайный гость, проездом из Рима, рассмеялся:

– Послушайте, если вам так интересно, послали бы кого-нибудь в кадастр – чего проще? Спросите, и узнаете сразу всю правду, по крайней мере об этом.

Столь практичное предложение приняли с прохладцей. Фоллоника не постигал, что сутью их дискуссии была не статистика, а страсть: они выплескивали друг на друга свою зависть, свои обиды и тревоги, которые ни одна кадастровая справка унять не может.

– Если я что-то говорю, значит так оно и есть, и не надо никаких кадастров-раскадастров! – пришел в ярость генерал, но из учтивости по отношению к гостю тут же смягчился. – Вы просто не представляете, дражайший князь, что у нас тут за кадастры. Переход собственности никто не регистрирует, те, кто числится там владельцами, давно уж землю продали и доживают свой век в богадельне.

Такой обстоятельный контраргумент заставил Пиппо сменить тактику:

– Допустим, точную площадь в гектарах трудно установить. Но хотя бы общую стоимость имущества этого мужлана узнать можно!

– Зачем устанавливать, она всем известна: восемь миллионов ровнехонько.

– Как бы не так! – С этих слов Санта-Джулия упорно начинал каждую фразу. – Как бы не так! Двенадцать, и ни чентезимо меньше!

– Вы прямо все в облаках витаете! Совершенно не в курсе дела! У него двадцать пять миллионов стоит одна земля, а еще есть доход с аренды, и капиталы, не переведенные пока в недвижимость, и цена скота. Это пятнадцать миллионов сверху по меньшей мере.

Генерал разволновался, газету отложил. Его безапелляционность много лет раздражала членов клуба, ведь каждый из них мечтал об уникальном праве провозглашать неоспоримые суждения, потому против генеральского слова мгновенно сплотилась коалиция неприятелей, и какой бы ни была истинная стоимость имущества Иббы, в глазах этого собрания она стала стремительно падать.

– Что тут рассуждать, про деньги да про Бога никто не знает много. Даже если у Бальдассаре Иббы только десять миллионов, сумма все равно порядочная.

Цифра была взята с потолка, в пылу спора, но, поскольку она отвечала общим чаяниям, стоило ей прозвучать, как все угомонились, кроме генерала, который продолжал размахивать руками в своем кресле, бессильный против девяти оппонентов.

Слуга внес длинную деревянную палку с проспиртованной горящей тряпкой на конце. Мягкие закатные лучи уступили резкому свету газовой лампы. Римлянин забавлялся от души; будучи на Сицилии впервые, он за эти пять дней в Палермо успел нанести немало визитов и начинал думать, что местные – вовсе не такие провинциалы, какими их считают: обеды здесь изысканны, гостиные красиво обставлены, дамы грациозны. Однако этот пламенный спор о состоянии человека, которого никто из присутствующих не знал и знать не хотел, эти очевидные преувеличения, эта бешеная жестикуляция на пустом месте вновь его охладили: вот так же вели себя простаки из Фонди или Палестрины, где Фоллоника бывал, объезжая свои владения, а еще он невольно вспомнил Безюке, смешного аптекаря из «Тартарена»[298], и предвкушал, как будет рассказывать эти истории друзьям через неделю, когда вернется в Рим. И напрасно. Как светский человек, он видел лишь то, что лежит на поверхности, глубже копать не привык, а ведь в этой комедии провинциальных масок не много было комизма; напротив, в ней было трагическое озарение для людей одного класса, бессильно наблюдавших за утратой своего помещичьего приоритета, а значит, и смысла жизни, и общественной роли; в таких вот хитрых преувеличениях и натужных преуменьшениях находил выход их гнев, усмирялся их страх.

Поскольку правда восторжествовать не могла, разговор ушел в сторону, и хоть не покинул пределов темы Бальдассаре Иббы, но переключился на его личную жизнь.

– Живет как монах. В четыре утра встает, идет на площадь нанимать батраков, весь день ведет дела, ест одну пасту с овощами и маслом и в восемь вечера уже спит.

– Жена и восемь детей, хорош монах, – возразил Салина. – Мой поверенный провел у него целые сутки: дом, конечно, некрасивый, но большой, удобный и, в общем, вполне приличный; жена, верно, была когда-то красавицей; дети хорошо одеты, один даже учится в Палермо; еда пускай тяжела, зато обильна, как я вам уже говорил.

Генерал твердо держался своих позиций:

– Ты, Салина, веришь всему, что тебе расскажут. А скорее, поверенному твоему, остолопу, напустили пыли в глаза. Хлеб, сыр да масляная лампа – вот и все, чем Ибба на самом деле живет, но стоит явиться кому-нибудь из Палермо, он принимается шиковать, чтобы нас облапошить, как будто это возможно.

Санта-Джулии так не терпелось огласить новые сведения, что он забился в своем кресле, его прекрасные ботинки застучали по полу, руки задрожали, пепел с сигареты посыпался на костюм.

– Господа, господа, вы ничего не знаете, вы в совершенном неведении! Мне одному известно, как обстоят дела. Жена моего батрака родом из Торребеллы, а это в двух шагах от Джибильмонте, где живет ее сестра с мужем; она часто бывает у нее, и та ей все рассказывает. Уж это, мне кажется, самый верный источник.

Убежденный в своей правоте, он тем не менее поискал поддержки в глазах слушателей и легко ее нашел, потому что все заинтересовались. Тогда, хоть и не было здесь целомудренных ушей, Санта-Джулия заговорил тише: без этого мелодраматического приема эффект от рассказа был бы не тот.

– Дон Бальдассаре выстроил себе небольшой дом в четырех километрах от Джибильмонте и обставил его так роскошно, как вам и не снилось, – мебель из Сальчи[299] и тому подобное. – В его фантазии явно проступили ностальгические воспоминания о строках Катюля Мендеса[300], о парижских домах свиданий и о страстях, годами лелеемых, но неутоленных. – Пригласил из Парижа великого художника Рошгросса[301], тот ему все комнаты расписал фресками. Три месяца пробыл в Джибильмонте и за каждый брал по сто тысяч лир.

Двумя годами ранее Рошгросс в самом деле на Сицилии был: провел здесь неделю с женой и тремя детьми, без всякого шума посетил Палатинскую капеллу, Седжесту и каменоломни в Сиракузах, а затем уехал.

– Это же целое состояние! Но что за фрески! Такие работы могут мертвых воскрешать! Обнаженные, совершенно обнаженные женщины танцуют, пьют, сходятся с мужчинами и друг с другом, во всех позах, всеми возможными способами. Шедевры! Энциклопедия, уверяю вас, настоящая энциклопедия наслаждений! А чего еще ждать от парижанина, который в месяц получает сто тысяч лир. И вот там Ибба принимает женщин десятками: итальянок, француженок, немок, испанок. Отеро[302] у него тоже побывала, точно вам говорю. Словом, Бальдассаре устроил себе там Олений парк, как Людовик Шестнадцатый[303].

На сей раз Санта-Джулия сразил своих слушателей наповал: они замерли с раскрытыми ртами. И не то чтобы поверили, но сочли эту басню весьма поэтичной, да еще позавидовали миллионам Иббы, о которых можно слагать такие великолепные баллады. Первым от романтических мечтаний пробудился генерал:

– Ты-то откуда знаешь? Сам в этом домике бывал? В качестве одалиски или евнуха?

Все рассмеялись, даже Санта-Джулия.

– Сказал ведь, те росписи видела жена Антонио, моего батрака.

– Поздравляю! Твой батрак – рогоносец!

– Как бы не так! Она ходила туда отнести постиранные простыни. Ей даже войти не разрешили, но все было видно через открытое окно.

Этот воздушный замок, сложенный из девичьих ляжек, из неслыханных непристойностей, из великих полотен и банковских билетов в сто тысяч лир, был хоть и очень хрупким, но столь прекрасным, что никто не решился дунуть и разрушить его.

Салина вытащил часы:

– Батюшки! Восемь уже! Надо ехать домой, переодеваться. В Политеама нынче «Травиату» дают, можно ли пропустить «Альфред, Альфред» в исполнении Беллинчони? Встретимся в ложе[304].

Примечания

1

Психоаналитик, дочь Бориса Вольфа фон Штомерзее и Аличе Барби, знаменитой итальянской певицы, исполнительницы камерной музыки, чье искусство на склоне лет высоко ценил Иоганнес Брамс, выступивший аккомпаниатором на одном из ее концертов. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примечания автора статьи.)

2

Джоаккино Ланца ди Ассаро, дальний родственник Лампедузы, усыновленный им в 1956 г. Профессор истории музыки и музыкальный антрепренер; некоторое время был попечителем Фонда театра Сан-Карло в Неаполе.

3

Энрико Мерло, барон ди Тальявиа, советник Счетной палаты по Сицилийскому региону. Его имя числилось в кратком списке ближайших друзей Лампедузы, и он один из немногих признавал себя таковым. Мерло и Лампедуза почти каждый день встречались в знаменитом кафе «Кафлиш».

4

Занижения (англ.).

5

Nobilis Homo – Его Благородию (лат.).

6

«Вице-короли» – знаменитый роман Федерико Де Роберто (1861–1927).

7

Мирелла Радиче – невеста, затем жена приемного сына Лампедузы, Джоаккино Ланцы ди Ассаро.

8

Джованна, Казимиро и Лучо Пикколо ди Калановелла – двоюродные сестра и братья Лампедузы по материнской линии. Казимиро увлекался живописью и фотографией, Лучо – сочинением стихов. Его как поэта открыл Эудженио Монтале. Стихи Лучо опубликованы в издательствах «Мондадори» и «Шайвиллер» и переведены на многие языки.

9

Гуидо Лайоло – инженер, бывший вместе с Лампедузой в плену в лагере Шомбатели во время Первой мировой войны. Затем он эмигрировал в Бразилию. Они состояли в переписке, а в 1953 г. встречались в Палермо.

10

Людмила Ильяшенко – подруга детства княгини Лампедуза. Она жила в Палермо и давала уроки иностранных языков.

11

Ольга Вольф Штомерзее Бьянкьери – сестра княгини.

12

Пьетро Томази делла Торретта – дядя Лампедузы, посол Италии в Лондоне с 1922 по 1927 г. Писатель навещал его в посольстве, где и познакомился с будущей женой, дочерью Аличе Барби от первого брака; вторым мужем певицы был Пьетро Томази делла Торретта.

13

Коррадо Фатта делла Фратта – историк и большой друг Лампедузы. Основным его трудом была биография Генриха VIII.

14

Франческо Аньелло входил в кружок молодежи, сформировавшийся вокруг Лампедузы в последние годы жизни. Впоследствии Аньелло стал выдающимся музыкальным антрепренером.

15

Франческо Орландо – любимый ученик Лампедузы. Именно для него были написаны «Английская литература» и «Французская литература» – серии лекций, которые дважды в неделю писатель читал ему начиная с 1954 г. Франческо Орландо является преподавателем теории и техники романа в пизанской «Скуола Нормале».

16

Антонио Паскуалино входил в кружок молодежи, сформировавшийся вокруг Лампедузы. Впоследствии стал хирургом и видным антропологом.

17

Адвокат ди Мисильмери, отец двоих пациентов Лиси Лампедузы.

18

Убальдо Мирабелли – искусствовед и журналист. Многие годы был директором театра «Массимо» в Палермо.

19

Джузеппе Аридон – управляющий наследием семейства Лампедуза, служивший писателю и его кузине Каролине Томази.

20

Собачка супругов Лампедуза.

21

Франческо Орландо. Воспоминания о Лампедузе. Милан: Шайвиллер, 1962.

22

История без названия (фр.).

23

Здесь: детишки (англ.).

24

«Девушку с кувшином» (исп.).

25

Франческо Коррао – врач, психоаналитик, ученик княгини.

26

Палаццо Мадзарино на Виа Македа, где жил я, принадлежало тогда моему отцу Фабрицио Ланце, графу ди Ассаро.

27

Антонио Данеу – крупнейший антиквар Палермо.

28

«Знаменитые женщины Астурии» (исп.). Комедия Лопе де Вега. (Примеч. перев.)

29

Пьетро Эмануэле Сгадари (Беббуццо), барон Ло Монако, – музыковед и искусствовед. Он держал очень гостеприимный дом, и сам был, что называется, катализатором для Лампедузы и его молодых друзей и учеников.

30

Кончита Рамирес де Вильяуррутия – дочь испанского дипломата и историка Венсеслао Рамиреса де Вильяуррутии, министра иностранных дел в последнем правительстве Альфонсо XIII.

31

…Поздравляю себя с научным успехом, о котором сообщу, как ты того хочешь (фр.). «После того как мы оба побывали под бичом Вёрманшерской партии (нем.), нам обоим теперь грозит бич итальянских издателей» (англ.). Что до меня, я теперь пишу эпизод, который станет номером 4; за ним последует № 5 (попытка адюльтера Анджелики, пресеченная княгиней ради фамильной чести и привязанности к Танкреди). Как будто это настоящий роман и «баста». То, что я написал со времени твоего отъезда (первый визит Анджелики после обручения, ночное прибытие Танкреди в почтовом экипаже), – неплохо, к сожалению, поэтично (фр.).

32

Ласкательное прозвище Джузеппе, данное ему женой, – Мури.

33

Я тоже пребываю в неистовстве из-за моего «Леопарда». Минувшей ночью работал до 3 часов. Надо было в шести строчках дать понять все историческое, социальное, экономическое и любовное значение первого (публичного) поцелуя Танкреди и его невесты Анджелики. Мне думается, это вышло не так уж плохо. Глава почти закончена; она будет слишком длинной; мне осталось лишь написать разговор дона Фабрицио, когда ему предлагают стать сенатором.

Пиши мне и сообщай свои новости подробно и достоверно.

Тысячи и тысячи нежных поцелуев от твоего М., который любит тебя.

34

…Завтра пойду к Орландо перепечатывать новую главу «Леопарда». Я думаю, она лучшая; первая часть довольно скучна, но я постарался вставить в нее кучу общественных идей; вторая (довольно тщательно выписанная любовь Танкреди и Анджелики, их странствия по громадному дворцу Доннафугаты) написана очень живо и неплохо с точки зрения стиля, но, боюсь, не чужда высоколобого «снобизма» и, пожалуй, слишком поэтична. Вечные «перипетии детишек» (англ.) умиляют меня, навевая «перипетии» Танкреди и Анджелики. Что ты думаешь о новой части, которую я тебе послал?

Покажись врачу! И не забудь

твоего М., который любит тебя

и посылает тебе тысячу поцелуев (фр.).

35

…Мой «Леопард» «практически» (англ.) окончен. Завтра будет закончена перепечатка. Стоит ужасная жара.

Тысячи и тысячи нежных и любовных поцелуев

от твоего М., который любит тебя (фр.).

36

…Пока писал это письмо, в «Маццару» пришел адвокат Боно вернуть мне рукопись «Леопарда». Он объят неудержимым энтузиазмом; сказал мне, что никогда еще не испытывал от книги столь точного ощущения Сицилии с ее безмерным очарованием и непомерными изъянами. Он также отметил его жгучую актуальность и предсказал ему громадный успех в смысле читательского интереса и продажи. Во всех его речах сквозило невероятное удивление, поскольку в глубине души он, видимо, считал меня ослом (фр.).

37

Francesco Brancaccio di Carpino. Tre mesi nella vicaria di Palermo, 1860. Palermo, 1900.

38

Роман Ипполито Ньево. (Примеч. перев.)

39

Дневниковый роман Сильвио Пеллико о его заключении в крепости Шпильберг. Хрестоматийные тексты о Рисорджименто утверждают, что «Мои темницы» нанесли Австрии не одно поражение.

40

Песня на ломбардском диалекте, изначально фривольного содержания, в эпоху Рисорджименто превратившаяся в патриотическую.

41

Известные английские виноторговцы. Во время наполеоновской блокады торговли с Англией открыли свои винные погребки на Сицилии.

42

Ядовитых шуток (англ.).

43

Сестры Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто: Беатриче, мать писателя, Тереза, мать братьев Пикколо, Джулия, по мужу Тригона ди Сант’Элиа, Лина, по мужу Чанчафара, и незамужняя Мария. Их мать Джованна Филанджери ди Куто воспитывалась в Париже, а сестры получили более демократичное космополитическое образование, довольно распространенное в аристократических кругах Палермо.

44

«Ныне и в час нашей смерти. Аминь» (лат.).

45

Конка-д’Оро – долина в окрестностях Палермо, своим названием (Золотая Раковина) обязана золотоносному некогда песку реки Амиральо. – Здесь и далее примечания переводчика.

46

4 апреля 1860 г. в Палермо вспыхнуло народное восстание, направленное против власти Бурбонов и Церкви. Подавленное в столице, оно еще продолжалось некоторое время в ее окрестностях.

47

Государство, просуществовавшее с 1815 по 1860 г., было создано после поражения Наполеона по решению Венского конгресса и объединило два королевства – Неаполитанское и Сицилийское. Неаполь был возвращен королю Фердинанду IV, который принял титул короля обеих Сицилий под именем Фердинанда I.

48

Фердинанд II (1810–1859) – с 1830 г. король обеих Сицилий. Властолюбивый и ограниченный, он не оправдал надежд неаполитанских либералов, и все его царствование было отмечено борьбой с оппозицией.

49

Франциск I (1777–1830) – сын Фердинанда I, в 1812–1815 гг. правитель Сицилии, с 1825 г. король обеих Сицилий. В молодости отличавшийся либеральными взглядами, затем отрекся от них и во время своего царствования всячески боролся с либерализмом.

50

Имеется в виду Виктор Эммануил II (1820–1878), последний король Сардинии и первый король объединенной Италии.

51

Пеппино – сицилийское уменьшительное от Джузеппе. Имеется в виду Джузеппе Мадзини (1805–1875), вождь итальянского Рисорджименто – движения за национальное освобождение и объединение Италии, основатель «Молодой Италии», участник революции 1848–1849 гг.

52

Карсельская лампа, или карсель, названа по имени ее изобретателя, снабдившего масляные лампы поршневым механизмом и добившегося в результате большой яркости, правильности горения и постоянства света. До распространения электричества использовалась в богатых домах Западной Европы. Во Франции сила ее горения была принята за единицу света.

53

Одна из высших степеней в иерархической структуре иезуитского ордена.

54

Гранита – прохладительный напиток из фруктового сока или кофе с мелко дробленным льдом.

55

Мой котик (фр.).

56

Моя белокурая обезьянка (фр.).

57

Заключительные строки стихотворения Бодлера «Путешествие на остров Цитера» («Цветы зла», CXXVI) (перевод Эллиса): «О, дай мне власть, Господь, без дрожи отвращенья / И душу бедную, и тело созерцать!»

58

Джузеппе Ла Фарина (1815–1863) – революционный деятель Сицилии, боровшийся против власти Бурбонов и Церкви.

59

Франческо Криспи (1818–1901) – участник Рисорджименто, в 1887–1891 и в 1893–1896 гг. премьер-министр Италии.

60

«Журнала ученых»: «Последние наблюдения Гринвичской обсерватории представляют исключительный интерес…» (фр.)

61

Никий – афинский военачальник. Вместе с Алкивиадом возглавил в 415 г. до н. э. вторжение на Сицилию, закончившееся поражением афинян.

62

Бунака – охотничья куртка с большим задним карманом.

63

В битве при Битонто 1734 г. испанцы одержали победу над австрийцами, после чего власть в Неаполитанском королевстве перешла к Бурбонам.

64

Слава Тебе, Царица Небесная, Матерь милосердная… (лат.)

65

Боже мой, боже мой, это хуже, чем в Африке! (фр.)

66

После установления на Сицилии революционно-демократической диктатуры Гарибальди принял звание диктатора Сицилии, а после взятия 6 сентября Неаполя и формирования нового правительства – диктатора обеих Сицилий.

67

Упоминаемая в Евангелии (Ин. 5: 2) Вифезда (Овчая купель) была местом паломничества жаждущих исцеления во времена Иисуса Христа.

68

«Vi ravviso, о luoghi ameni» (ит.) – ария графа Родольфо из оперы Винченцо Беллини «Сомнамбула».

69

Алеардо Алеарди (1812–1878) – поэт-романтик, участник революции 1848 г. Его патриотическая лирика пользовалась большим успехом у современников.

70

С 1927 г. – Агридженто.

71

«Noi siamo zingarelle» (ит.) – хор масок-цыганок из оперы Верди «Травиата».

72

Розолино Пило (1820–1860) – сицилийский патриот, один из организаторов народного восстания на Сицилии; пал в боях под Палермо.

73

«Тебя, Бога, (хвалим)» (лат.) – церковный гимн, исполняемый в конце заутрени во время Великого поста, а также в особо торжественных случаях.

74

«Amami, Alfredo» (ит.) – ария Виолетты из оперы Верди «Травиата».

75

Сальма – единица земельной площади, равная 1,746 гектара.

76

Данный абзац, входящий в корпус первого издания, в издании, по которому осуществлен настоящий перевод, дается в примечании внизу страницы.

77

Статуя высотой 5,3 метра, найденная при раскопках в термах Каракаллы и украшавшая до передачи ее в неаполитанский Национальный музей римский дворец семейства Фарнезе, представляет собой мраморную копию знаменитой бронзы греческого скульптора Лисиппа.

78

Это их дело, в конце концов (фр.).

79

Добродетельного земледельца (лат.).

80

Мягкое мороженое (фр.).

81

Джероламо (Нино) Биксио (1821–1873) – один из ближайших соратников Гарибальди, участник похода на Сицилию, генерал.

82

Джузеппе Ла Маза (1819–1881) – сицилийский патриот, участник гарибальдийской «Тысячи».

83

Вне стен (лат.).

84

Всегда безупречный (лат.).

85

Самим фактом, в силу самого факта (лат.).

86

Энрико Чальдини (1811–1892) – генерал и политик.

87

У пределов леопардовых (лат.).

88

Тринакрия – античное название Сицилии.

89

«Не пахнет… не пахнет… женщиной и ложем пахнет превосходно» (лат.). Прозвище Пеппе вызывает у князя ассоциацию с налогом на общественные уборные, введенным римским императором Веспасианом. О деньгах, полученных таким образом, Веспасиан сказал, что они не пахнут.

90

Рутилио Бенинказа (1555 – ок. 1626) – ботаник, астролог, ученый писатель, автор известного трактата «Непрерывный календарь» («Almanacco perpetuo»).

91

Улица в Риме, на которой находится представительство Мальты в Италии.

92

Венанцио Марвулья (1729–1814) – палермский архитектор и скульптор.

93

Гаспаре Серенарио (1694–1759) – палермский художник.

94

«Со мною с Ливана, невеста!» (лат.) Песнь песней, 4: 8 (у Лампедузы порядок слов не совсем соответствует библейскому).

95

Анджелика, Анджелика, подумаем о радости Танкреди (фр.).

96

Пустяки (фр.).

97

Оноре Габриель Рикети Мирабо (1749–1791) – граф, деятель Французской революции, пламенный обличитель абсолютизма.

98

Камило Бенсо ди Кавур (1810–1861) – один из лидеров итальянского Рисорджименто, инициатор либеральных реформ, после объединения Италии – глава итальянского правительства.

99

Роман миланского писателя романтического направления Джулио Каркано (1812–1882) о страданиях девушки, оставленной ее возлюбленным.

100

Танкреди, Танкреди, подумаем о радости Анджелики (фр.).

101

Красивейшая и чернокудрая (лат.).

102

Джованни Прати (1814–1884) – поэт-романтик.

103

Танкреди, Анджелика, где вы? (фр.)

104

В описании садистских апартаментов четыре пассажа, размеченные курсивом, были вставлены в рукопись 1957 г. и отсутствуют в машинописном варианте, продиктованном Франческо Орландо. Текст третьего пассажа в машинописи выглядел так: «Шкаф был глубок, но пуст, если не считать стоящего в углу рулона грязной материи».

105

Боже мой, Анджелика, как можно доводить себя до такого состояния? (фр.)

106

Посланца Господня (лат.).

107

Капраро – известный разбойник, терроризировавший во второй половине XIX в. один из западных районов Сицилии.

108

Сенаторы – добрые мужи, сенат же – дурной зверь (лат.).

109

Ирония автора облачает дона Калоджеро в окаймленную широкой красной полосой тунику римского сенатора.

110

Имеется в виду Карл Маркс.

111

Вид домашней лапши.

112

Святой Франциск Ксаверий (Франсиско Хавьер) (1506–1552) – испанский иезуит, миссионер.

113

Здесь: судьба сложилась, обстоятельства повелели (лат.).

114

Рейтар (фр.) – солдат тяжелой кавалерии; употребляется в значении, идентичном русскому «солдафон».

115

Пожарный, человек, работающий с насосом, помпой (фр.); используется как характеристика авторов помпезных, плоских, рассчитанных на внешний эффект произведений искусства.

116

Богу благодарность (вознесем) (лат.).

117

Битва на Аспромонте состоялась 29 августа 1862 г. между отрядами Гарибальди, собиравшимся в поход на Рим, и правительственными войсками под командованием полковника Эмилио Паллавичини (у Лампедузы – Паллавичино), в задачу которых входило остановить Гарибальди. Стараясь предотвратить братоубийственную стрельбу, Гарибальди встал между противоборствующими сторонами и был ранен.

118

Складной цилиндр, шапокляк (англ.).

119

Битва близ города Калатафими (15 мая 1860 г.) между плохо вооруженными гарибальдийскими волонтерами и регулярными частями бурбонской армии под предводительством генерала Ланди закончилась сокрушительным поражением последних.

120

Бальная книжка, блокнот (фр.).

121

В этом монастыре со Средних веков хоронили знатных жителей Палермо, трупы которых, благодаря сухости воздуха, не разлагались, а высыхали, как в пещерах Киево-Печерской лавры. Все склепы и коридоры монастыря были увешаны и уставлены одетыми трупами.

122

«Букет маршала» (фр.) – известные духи, созданные кардиналом, маршалом де Ришельё.

123

Агата – христианская мученица III в., покровительница Катании. За отказ стать женой городского префекта Квинтилиана была осуждена на пребывание в публичном доме, затем брошена в тюрьму, где ей отсекли обе груди, и в конце концов приговорена к смерти и сожжена на костре.

124

Каллимако Дзамбьянки (1811–1860) – сподвижник Гарибальди, участник похода «Тысячи».

125

Имеется в виду французское правительство и его посольство в Риме.

126

Эмблема в форме пятиконечной звезды над фигурой женщины, символизирующей Италию, – знак счастливой судьбы.

127

Кротоне и Сибари – некогда могущественные древние греческие города Кротона и Сибарис, не сохранившие и следов былого величия.

128

Финальная ария Эдгара из оперы Гаэтано Доницетти (1797–1848) «Лючия ди Ламмермур».

129

Франсуа Араго (1786–1853) – французский физик и астроном, директор Парижской обсерватории.

130

Слава Отцу (лат.) – начало католического гимна.

131

Данте. Божественная комедия. Ад, XXIV, 138.

132

Джузеппе Маджолини (1738–1814) – мебельный мастер неоклассического стиля, знаменитый своими инкрустациями.

133

Греческое название острова (Тринакрия) дословно означает «трехконечная».

134

«Дионисиево ухо» – одна из сиракузских пещер, в которой благодаря ее причудливой форме возникает очень громкое и отчетливое эхо.

135

Вероятно, речь идет о братании итальянских и австрийских солдат в последние недели Первой мировой войны.

136

Добрую память (фр.).

137

Перевод М. Заславской.

138

Поэт воспевает скромнейшие истоки Общества Иисуса. И впрямь, в одной из пещер близ испанского селения Манреса Игнатий Лойола замыслил создание своего ордена.

139

Поэт рассуждает о неприятии Церковью Наполеона III, который допустил отход немалой части Папской области к Королевству Италия, и намекает на незаконное рождение императора.

140

В этой и последующих строфах поэт ссылается на традицию считать род Салина порождением любви императора Тита и царицы иудейской Береники.

141

Корнелий – Публий Корнелий Тацит, который «в три слова» («dimisit invitus invitam» – «нехотя услал приглашенную» – лат.) подвел черту под той любовной драмой. Поэт, невзирая на свое восхищение Тацитом, клеймит историка за опровержение своей версии о состоявшемся бракосочетании влюбленных.

142

Расиний – французский драматург Жан-Батист Расин, которого поэт, будучи истинным иезуитом, славит за неприятие (предполагаемое) янсенистской доктрины. Трагедия «Береника» является единственным «бескровным» произведением Расина, что также в глазах автора достойно всяческих похвал.

143

Перевод М. Заславской.

144

Сверху слов «мумия без пут» автор написал «призрак без глазниц», но не обозначил преференций.

145

Сверху слова «плесенью» автор написал «скверною», но не обозначил преференций.

146

La Giara. Новелла 1906 г. Луиджи Пиранделло.

147

Молчаливым одобрением (нем.).

148

«Волшебной флейты» (нем.).

149

Из стихотворения Гёте «Фульский король» в переводе Б. Пастернака. «Die Augen gingen ihm über» – «И слезы утирал» (нем.).

150

Тома Робер Бюжо (1784–1849) – маршал Франции. С 1843 г. генерал-губернатор Алжира. Настоящая мадемуазель Домбрёй была гувернанткой и учительницей французского языка и литературы у юного Джузеппе Томази ориентировочно с 1910 г.

151

«Боже мой, боже мой, это хуже, чем в Африке!» (фр.)

152

Стендаль. Жизнь Анри Брюлара. Неоконченный автобиографический роман (1832–1836).

153

Курсивные куски были вычеркнуты в рукописи, по большей части – женой, но иногда и автором. Пассажи в квадратных скобках, заключенные в них и в рукописи, были частично вычеркнуты и восстановлены в настоящем издании.

154

Сдували пылинки (фр.).

155

В частично неразборчивом, целиком вычеркнутом пассаже уже зрелый автор, видимо, сокрушается по поводу расходов, которые не соответствовали доходам и свидетельствовали о деградации сицилийской аристократии.

156

Беатриче Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто (1870–1946).

157

Джулио Томази (1868–1934), 10-й князь ди Лампедуза и 11-й герцог ди Пальма.

158

Умберто I (1844–1900), король Италии. После двух неудавшихся покушений в 1878 и 1897 гг. был убит анархистом Гаэтано Бреши.

159

Джузеппе Томази (1838–1908), 9-й князь ди Лампедуза и 10-й герцог ди Пальма, а также Стефания Папе-и-Ванни (1840–1913).

160

Воспоминание неточно: дед умер два месяца назад, 19 октября 1908 г.

161

Филиппо Чанчафара (1892–1982), сын Франческо Чанчафары и Лины (Николетты) Мастроджованни Таска ди Куто (1872–1908).

162

Агата Джованна Пикколо ди Калановелла (1891–1974), Казимиро Пикколо ди Калановелла (1901–1969) – дети Терезы Таска Филанджери ди Куто и барона Джузеппе Пикколо ди Калановелла (1866–1928).

163

Лина Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто погибла во время мессинского землетрясения; Джулию Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто (1876–1911) зарезал любовник Винченцо Патерно дель Куньо; Мария Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто (1887–1923) покончила с собой.

164

Франка Флорио (1873–1950) – одна из знаменитых палермских красавиц Прекрасной Эпохи, была женой Иньяцио Флорио (1869–1957), наследника громадного финансового и промышленного состояния. Иньяцио Флорио и Алессандро Таска Филанджери ди Куто, брат Беатриче Томази ди Лампедуза, умерли нищими в доме приютившей их Джулии Флорио, княгини ди Трабья.

165

Какой прелестный малыш! (фр.)

166

В 1980 г. епископ Андре Дежарден, живущий в Канаде, направил произведения Лампедузы Маргерит Юрсенар, на что писательница ему ответила надписью на присланном издании «Леопарда» (1969): «Превосходно, и два первых рассказа великолепны! Пассаж о бывшей императрице Евгении незабываем, а „Лигия“ правдивее всякой „литературщины“, возможно в силу жуткой детали о рыбе, съеденной заживо. Меня тронула история семейства Лампедуза. Бедняга был не признан при жизни, зато избежал немалой докуки, связанной со славой…» (16 апреля 1990).

167

Палаццо Лампедуза на Виа Лампедуза в Палермо было построено в конце XVI в. для Оттавио д’Арагона Тальявиа, генерала и адмирала, отличившегося в битвах на Средиземном море в начале XVII в. Примерно в 1750 г. дом приобрел Фердинанд II Мария Томази (1697–1775), четвертый князь Лампедуза и пятый герцог ди Пальма. Это был первый Лампедуза, приобретший в столице общественное лицо (три раза избиравшийся мировым судьей Палермо). Интерьеры в стиле рококо были оформлены по его приказанию во второй половине XVIII в.; стиль стал более строгим при его преемнике Джузеппе Марии (1717–1792).

168

Родители писателя жили в основном на приданое Беатриче, а оно было частью судебно оспариваемого наследства астронома Джулио Фабрицио (1813–1885), восьмого князя ди Лампедуза и девятого герцога ди Пальма. Залог был возвращен после Второй мировой войны в девальвированных деньгах. В 1929 г. отец Джузеппе сдал третий этаж газовой компании. Дом потерял статус hortus conclusus, но комнаты и террасы еще хранили былое великолепие.

169

Крах дома выступает в качестве покушения на личность во всех литературных опусах Лампедузы. Например, см. «Леопард», с. 235: «Потолочные боги, беззаботные и неумолимые, как летнее небо, смотрели вниз, склонившись со своих золоченых тронов. Они считали себя вечными. Бомба, созданная в городе Питтсбурге штата Пенсильвания, должна была в 1943 году доказать, что они заблуждались». А также в приложениях к роману, с. 293: «По иронии судьбы под бомбежками нередко пропадают ценные вещи и выходит наружу всякий хлам, сваленный и забытый в чуланах…»

170

Палаццо Бранчифорте Пьетраперциа было построено в конце XVI в. Обращенное фасадом к палаццо Лампедуза, оно имело огромные кованые ворота, которые, если верить wicked joke, бомбардировка в апреле 1943 г. перебросила через улицу так, что они повредили старинную лепнину XVIII в.

171

Карьеры серого мрамора находились на землях Лампедузы, полученных от Траины. Колонны Биллиеми были нередким даром семейства Лампедуза церквам, связанным с историей семьи. Например, церкви Сан-Джузеппе деи Театини, где служил кардинал Томази.

172

«Передай Моффо, что он хам» (фр.). Моффо – судя по всему, носивший это прозвище Винченцо Сгадари, который приходился дядей Пьетро Эмануэле Сгадари, барону ди Ло Монако, в свою очередь прозванного Беббуццо (Пупсик), музыкальному критику, писателю и большому другу Лампедузы. Винченцо был женат на американке Лилиан Гудсол; о его беспардонности ходили анекдоты, распространяемые, в частности, племянником.

173

На самом деле свадьба состоялась в 1869 г.

174

Ядовитых шуток (англ.).

175

См. план на с. 328.

176

Дневной детской (англ.).

177

Замок Манзил-Синди изначально был жилищем берберов, восходившим к Х в. (долина Беличе была в действительности захвачена берберами). Когда Фридрих II Свевский переселил в Апулию сицилийскую мусульманскую общину, эти земли сделались необитаемы. Замок впоследствии был превращен в баронское владение королем Мартином I по прозванию Молодой, коронованным в Палермо, когда он сочетался браком с Бьянкой, дочерью последнего короля Фридриха IV по прозванию Простак, последнего представителя Арагонской династии на Сицилии. В 1433 г. баронское владение было выкуплено каталонским семейством Корбера, представители которого служили в арагонском войске со времен короля Арагона Педро III, призванного повстанцами Сицилийской вечерни принять корону Сицилии. Владение состояло из одиннадцати феодов общей площадью семь тысяч гектаров.

Санта-Маргарита, составлявшая, наряду с домом в Палермо, счастье единственного обожаемого сына, имеет немало топонимов, включая Доннафугату. Воспоминания и озарения наслаиваются в уме ребенка, проводившего добрую часть дня в библиотеке палаццо Филанджери. Именно там он представил себе историю как жребий, как игру случайностей. Недаром с губ писателя нередко слетал афоризм Бальзака: «За каждым большим состоянием кроется преступление». По утверждению Джузеппе, барочный дворец Санта-Маргариты был построен в 1680 г., но это, как и многое другое, не более чем изустное воспоминание. Должно быть, начавшаяся в том же году перестройка древнеарабской башни была давней мечтой семейства Корбера.

178

Вилла Куто ди Багерия была построена в 1712–1716 гг. по проекту монаха Джузеппе Мариани. Мать писателя после утери Санта-Маргариты пыталась отстоять свои владения для блага сына. Есть фотография Джузеппе по его возвращении с Первой мировой войны в гостиной, уже носящей следы запустения. Попытка Беатриче потерпела фиаско, и в 1923 г. Джузеппе и другие совладельцы Куто продали виллу семье новых местных предпринимателей. Ныне вилла, находящаяся в собственности муниципалитета Багерии, отреставрирована; в ней проводятся культурные мероприятия.

179

Феоды Фальконери и Торретта были частью богатого приданого Розалии Траины, супруги Джулио Томази, второго герцога ди Пальма, и внучки епископа Агридженто Франческо Траины, известного своим богатством и надменностью. На открытке начала XX в. изображены дворец и фонтан, в точности соответствующий описанию в «Воспоминаниях детства» (см. с. 345–346). На более позднем снимке виден лишь фасад дворца.

180

Поселок Рейтано в холмистой местности, близ Мистретты, был собственностью Колонна Романо, герцогов Рейтанских. Сельский дом не раз упоминается в дневниках князя Джузеппе Томази, деда писателя. Он достался семейству в качестве приданого Марии Катерины Колонна Романо, которая в 1766 г. сочеталась браком с Джулио Марией Томази, шестым князем Лампедуза.

181

Дом ди Пальма был выстроен в 1634 г. Карло Томази вместе с братом-близнецом Джулио. Карло в 1640 г. отказался от титула герцога ди Пальма и стал монахом-театинцем. Его брат Джулио, прозванный Святым герцогом, женился на Розалии Траине, которая и принесла ему в приданое Торретту и Фальконери. Первый герцогский дворец Джулио отдал под бенедиктинский монастырь, куда удалились три его дочери, а рядом построил второй дворец. Во времена писателя имуществом ди Пальма распоряжалась Церковь, и у семьи не было поводов посещать дальнее поместье; после Первой мировой войны добраться туда можно было лишь за пять часов, поскольку на тридцать километров ужасной дороги от Агридженто уходил целый час.

182

Замок Монтекьяро высится на скале над морем, между Пальмой и Агридженто. Там некогда, перед поступлением в таможню, хранилось зерно, предназначенное для отправки на экспорт.

183

Никколо I Филанджери-и-Филанджери (1760–1839), второй сын Алессандро III Филанджери-и-Ла Фарины (1740–1806), пошел по стопам отца в общественной и военной деятельности. Окончил военную школу в Неаполе. В 1812 г. лорд Уильям Бентик, посол и военный атташе на Сицилии, не поладил с королевой Марией Каролиной, которая называла его «лютым зверем», и сослал ее в королевский дворец Фикуцца под строгий военный надзор. Говорят, Никколо Филанджери, переодевшись крестьянином, перелез через ограду и пробрался к ней; ходили даже слухи об их любовной связи. Филанджери уговорил королеву бежать в Вену. В ожидании корабля она должна была остановиться у Никколо в Санта-Маргарите. Таким образом, Санта-Маргарита на четыре месяца стала королевским дворцом, где давались балы и театральные представления.

184

Никколо I Филанджери ди Куто завещал муниципалитету Санта-Маргариты три феода под названиями Аквила, Фикарацци и Калькара; земли, оставшиеся наследникам Антонио Корберы, были включены в баронские владения Мизилиндино.

185

Современное (англ.).

186

Джованна д’Ондес Тригона (1848–1917).

187

Охотничий павильон входил в феод Аквила и после Объединения стал частью муниципальной территории Монтеваго.

188

Мост на проселочной дороге Монтеваго – Партанна, за которым начинались владения Куто.

189

Поселение Монтеваго, входившее в упомянутую баронию, было основано на землях феодов Адринья, Джаппонери и Серафино.

190

Дон Онофрио Ротоло, домоправитель Филанджери в Санта-Маргарите, родился в 1843 г. и был в услужении семейства с 1870 г. до самой своей смерти в 1912 г.

191

Риккардо Филанджери (1195–1254/1263) – полномочный представитель Фридриха II в Шестом крестовом походе; оставался в Святой земле до 1242 г. Сражался с франкскими баронами, которые отказывались подчиниться императору. Потерпев поражение в Тире, вернулся на родину, где был арестован. О Раймондо Филанджери, помимо его участия в осаде Акри, иных достоверных сведений не имеется. Другой Риккардо, действовавший во время Сицилийской вечерни, по-видимому, был сыном первого.

192

Анжер (ум. 1104) – рыцарь из свиты Роберта Гвискара (ок. 1015–1085), одного из полководцев, осуществивших нормандское завоевание Южной Италии и Сицилии. Анжер является родоначальником семейства Филанджери (от лат. filii Angeri – сыновья Анжера). Один из сыновей Анжера – Танкреди – присутствовал на коронации Рожера II (25 декабря 1130 г.) в Палермском соборе.

193

«Энциклопедия», изданная между 1751 и 1772 г. под ред. Дени Дидро (1713–1784) и Жана Лерона Д’Аламбера (1717–1783), – крупнейшее справочное пособие эпохи Просвещения.

Первое издание Франсуа-Мари Аруэ по прозванию Вольтер (1694–1778) курировал Пьер Огюстен Карон де Бомарше (1732–1799): семьдесят томов, напечатанных в Келе с 1787 по 1791 г. и распространяемых по подписке.

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – французский писатель и, по уверению Исайи Берлина, один из наиболее культурных людей своего времени, да и последующих.

Клод Адриан Гельвеций (1715–1771). Самое противоречивое его сочинение – «Об уме» – было публично сожжено, ибо ставило под сомнение как религиозные, так и гражданские принципы. Почему Лампедуза, которого раздражало просветительское наукообразие, вдруг решил упомянуть о нем? Не случайно Франческо Орландо в своих воспоминаниях об авторе замечает: «Лампедуза перескочил XVII в., заявив, что писать о нем скучно…»

194

Victoires, Conquêtes, Désastres, Revers et Guerres Civiles des Français de 1792 à 1815 [Победы, завоевания, беды, невзгоды и гражданские войны во Франции с 1792 по 1815 г. (фр.).] под ред. генерала Шарля Теодора Бове. Одна из самых популярных книг в начале XIX в. Общий ее тираж составил четыре миллиона экземпляров; выходило также несколько продолжений и дополнений.

195

Histoire de Napoléon par M de Norvins с ил. Раффе, Париж, 1841. Жак Марке де Монбретон, барон де Норвен (1769–1854). Биография впервые вышла в 1827 г. Издание, хранившееся у Лампедузы с гравюрами Раффе, относится к эпохе Второй империи. Дени Огюст Мари Раффе (1804–1860) был одним из крупнейших художников-графиков своего времени.

196

Сдержанном (англ.).

197

Знаменитый роман Джованни Верги (1840–1922), вышедший в 1881 г.

198

Маленькие южноамериканские обезьяны.

199

Фердинанд I (1751–1825) – король обеих Сицилий.

200

Ложе-корабль (фр.).

201

«Метценгерштейн: История в немецком стиле» – первый опубликованный рассказ Эдгара Аллана По. Был напечатан в 1832 г. филадельфийским еженедельником «Сатердей курьер».

202

Насчет сюжета «этой картины» Лампедуза ошибся: на ней Есфирь готовится к встрече с Артаксерксом.

203

Русская крепость Порт-Артур была сдана японцам 20 декабря 1904 г. (2 января 1905 г.).

204

Карточная игра.

205

По поводу бастардов князя Алессандро IV ходило много легенд. После женитьбы на Терезе Мерли Клеричи он признал двоих детей от второй жены – Николу и Маргариту. Но вполне вероятно, что и от других женщин у него были дети, которые жили в Санта-Маргарите.

206

Добрый разбойник Винченцо Капраро орудовал на территории Шакки и Менфи и, бывало, помогал беднякам, раздавая им награбленное. Романтическая традиция облагораживать разбойников нашла продолжение в бандите Джульяно и «доброй» мафии. В 1868 г. на Капраро написали донос, и в 1873-м он был убит.

207

Здесь: фривольным (англ.).

208

Джузеппе Монтальбано, врач Мадзини, после плебисцита выдвинул вопрос о возвращении муниципалитету Санта-Маргариты трех феодов, отписанных ему Никколо I Филанджери-и-Филанджери. Монтальбано много раз подвергался угрозам и запугиванию и в конце концов 3 марта 1862 г. был убит, по всей видимости наемниками Филанджери.

209

Улицу Монж (фр.).

210

Макароны в виде коротких, слегка изогнутых трубочек.

211

«Синьора указует: с качкавалом». Сыр качкавал необычайно вкусен в плавленом виде с томатным соусом, но в благородных домах того времени – вольно или невольно – его не употребляли.

212

Мэром Санта-Маргариты с 1902 по 1914 г. в самом деле был кавалер Джузеппе Джакконе.

213

Громадная лестница палаццо Филанджери ди Куто в Палермо также изобилует барочной лепниной, нависающей над пилястрами, словно гигантские волны. Строил эту лестницу архитектор Джованни Дель Фанго. Возможно, Алессандро II ему и поручил реконструировать палаццо в Санта-Маргарите.

214

Пьетро Ланца ди Скалеа (1863–1938) – крайне правый политик, фашист. Военный министр в правительстве Луиджи Факты (1922). После похода на Рим, в 1924 г., баллотировался по фашистскому списку и был назначен министром колоний в первом кабинете Муссолини.

215

Библейская цитата (Бытие, 10: 9): «…сильный зверолов, как Нимрод, пред Господом [Богом]»; а может быть, и отсылка к Данте. Ад, XXXI, 77–78: «То царь Немврод, чей замысел ужасный / виной, что в мире не один язык». Перевод М. Лозинского.

216

«Шпага бесстрашного генерала, графа Делора обагрилась кровью врагов империи» (фр.).

217

Барон (а не граф) Жак Антуан Адриан Делор (1777–1846). Не иначе, Лампедуза походя вспоминает сражение при Аустерлице или Испанскую кампанию, где особо отличился Делор.

218

Лак Мартен (фр.). Способ лакировки, который четыре брата Гийом, Жюльен, Робер и Этьен-Симон Мартены разработали в эпоху Людовика XV.

219

Маршал Ньель – сорт очень душистой плетистой розы, выведенный в середине XIX в., только цвет у нее не розовый, а бледно-желтый, даже зеленоватый.

220

Отрубяные ванны (фр.) успокаивающе действуют на раздраженную кожу.

221

Церковь Сант’Иньяцио аль’Оливелла с прилегающими часовней и монастырем отцов-ораторианцев. Церковь выходит на Виа Бара, которую Лампедуза помнит как убогую улицу, ведущую к палаццо Лампедуза. Была она построена в начале XVII в. по проекту Антонио Муттоне. В здании монастыря ныне находится Археологический музей Антонио Салинаса.

222

Перекрестка (фр.).

223

René Grousset, Histoire des Croisades et du Royaume franc de Jérusalem. vol. 3. Paris, 1934.

224

«Дама с камелиями» – драма в 5 действиях Александра Дюма-сына. Драма была написана на основе автобиографического романа, опубликованного в 1848 г., и широко ставилась в театрах, независимо от успеха «Травиаты».

225

Цвета «нильский зеленый» (фр.).

226

Эжен Скриб (1791–1861) – весьма плодовитый драматург и автор либретто своего времени. Каталог его работ насчитывает свыше четырехсот названий.

227

Джероламо Роветта (1851–1910) – романист и драматург. Его самыми известным произведениями были роман «Mater dolorosa» и пьеса в 4 действиях «Романтизм».

228

Викторьен Сарду (1831–1908) – автор множества кровавых драм конца XIX в. Писал трагедии для Сары Бернар («Тоска») и Элеоноры Дузе.

229

Паоло Джакометти (1816–1882). От историко-патриотических тем («Карл II, король Англии») перешел к темам избавления от буржуазных табу («Семья преступника»).

230

Акилле Торелли (1841–1922) – автор не столь известный, в отличие от предыдущих.

231

Скетч (фр.). Род парижской комедии 2-й половины XIX в. с эротическим подтекстом и остроумными репликами. Подобно выражению «insalata russa» («русский салат»), не является употребительным на родине; французы обычно говорят «водевиль».

232

Приема в саду (англ.).

233

Есть несколько фотографий интерьеров Санта-Маргариты между двумя войнами. Люстра на одном из снимков являет собой образец муранского стекла; стиль переходный от Реццонико к а-ля Людовик XVI. Рожки ее не полностью стеклянные, а составленные из круглых и овальных бусин матового стекла, нанизанных на железные остовы, как на моделях Реццонико. Сам шар люстры не помещен, как обычно, в клетку, а тоже надет на железный стержень. Об оригинальности и сохранности люстры в 20-е годы трудно что-либо сказать. Нередко светильники Мурано составляли из деталей разного происхождения. Эпитет «масляная», возможно, дан люстре из-за круглых шаров, нанизанных на прутья и напоминающих колпаки для масляных ламп. Или же – как мне случалось видеть в районах, где нет электричества, – из-за керосиновой либо масляной лампы, которую подвешивали под рожковую люстру.

234

Алессандро II Филанджери-и-Гравина (1696–1761) и жена Франческа ди Джованни-и-Морра (ум. 1761).

235

Затканном (фр.). Broché – это ткань, затканная орнаментами другого материала, которые обычно расположены полосами на ткани основы.

236

Ошейнике (фр.).

237

В греческой мифологии Амфитрита – жена Посейдона (Нептуна у римлян).

238

Алессандро IV Филанджери, муж Терезы Мерли Клеричи.

239

Единственное упоминание об этих «непристойностях» содержится в предисловии Арчибальда Колхуна к «Two Stories and a Memory» (New York, 1962, p. 110); сноска: «Правил коляской совершенно голый». В комментарии к литературному наследию опус Колхуна представлен в виде легенды. Возможно, во время своих наездов в Палермо он имел возможность познакомиться со сведущими людьми (либо он почитал их таковыми) и получить от них конфиденциальные сведения, давшие повод для этой сноски.

240

Дочь Алессандро IV Джованна Филанджери, законная наследница феодов Филанджери, жена Лучо Мастроджованни Таска Ланца, графа ди Аламерита.

241

Плетеными (фр.).

242

Музыкальная шкатулка (фр.).

243

Облатки для запечатывания корреспонденции (фр.).

244

Хутор Мисильбези находился на том берегу Драгонары. Фотография до землетрясения была опубликована Сальваторе Скудери и Джузеппе Скудери в «Santa Margherita di Belìce nella storia siciliana» (p. 370). Мисильбези лежал на уничтоженном ныне перекрестке Палермо – Шакка, близ озера Аранчо. Следы былых дорог еще узнаваемы, но от хутора ничего не осталось. Территория Беличе, и в особенности Санта-Маргариты, полностью трансформирована реставрационными фондами; сегодня на месте муниципальной виллы раскинулась долина, засаженная виноградниками.

245

Гюстав Доре (1832–1883) – популярный иллюстратор времен Второй империи. Все величайшие произведения литературы того периода выходили в изданиях ин-фолио с его иллюстрациями.

246

Лампедуза упоминает о своем посещении Поджореале, когда в 1942 г. был мобилизован. Он уверял, будто бы тогда не поехал в Санта-Маргариту, чтоб избежать душевных мук. Но, возможно, это excusatio non petita.

247

Джон Китс. Ода соловью. Перевод Е. Витковского.

248

В оригинале: «na camurria» – на сицилийском диалекте венерическое заболевание (триппер, гонорея); в данном случае имеет значение «хронической докуки».

249

Лотофагам (англ.). Лотофаги пребывали в вечной праздности. Когда Одиссей высадился на острове лотофагов, ему пришлось силой уводить оттуда своих спутников, отведавших плод забвения.

250

Лучо Мастроджованни Таска Ланца, граф ди Альмерита. Часовенка в Санта-Маргарите была копией той, что по воле деда выстроили на вилле, доставшейся в приданое матери писателя, Беатриче Ланца Бранчифорте.

251

Джозуэ Кардуччи. Гимн Сатане. 1863. Перевод Э. Отиса.

252

Строки из первой книги Кардуччи «Ямбы и эподы» (1867–1869): «Того, кто слезы льет о судьбах мира, / Благой любви не чая, / Я лицемера гнусного, проныру, / Святошу отлучаю. / Понтифик, ты навис кровавой тучей / Над жизнию народа. / Тебе, как жрец Юстиции могучей, / Я крикну: „Прочь с дороги!“ Поэт клеймит в стихах предательство папы Пия IX, в миру графа Мастаи Ферретти. Последнее стихотворение сборника – «Песнь любви» – он завершает строками: «Я кубок поднимаю за свободу. / Пей, гражданин Мастаи!»

253

Небольшой однолошадный экипаж с одной или двумя скамьями для пассажиров.

254

«Перед Сан-Гуидо» – для тех, кто не знает: это стихотворение все того же Кардуччи («Два ряда величавых кипарисов / Из Болгери в Сан-Гуидо приведут»), но Лампедуза-то знал и не упускал случая лягнуть Кардуччи в своих литературных рассуждениях. Тем не менее кипарисы нынче в Болгери по-прежнему громадны и величавы, а в Венарии их давно продали на дрова.

255

Всеобъемлющий очерк о чувственных кулинарных воспоминаниях Джузеппе Томази написала Донателла Ла Монака. В области кулинарной техники Лампедуза был бесспорным приверженцем классицизма. Так называемая кухня «monsù» на Сицилии была явным французским заимствованием и славилась своей изысканностью и трудоемкостью исполнения. Существовала также народная кухня, которую Томази ценил, хотя и с некоторой долей отстраненности. К первой группе относились запеканки, ко второй – пудинги с кисло-сладким томатным соусом и качкавал или соленая рикотта вместо пармезана.

256

Еще один вычеркнутый фрагмент, в котором удалось расшифровать лишь начало.

257

Редких птиц (лат.).

258

Джулия Мастроджованни Таска Филанджери ди Куто (1876–1911), супруга графа Ромульдо Тригона ди Сант’Элиа (1870–1929). У них было две дочери – Клементина (1897–1972) и Джованна (1904–1988).

259

Знатные сицилийские фамилии, как правило, располагали титулами князей и герцогов. Старший сын, пока был жив отец, носил герцогский титул. А младших баронов или синьоров иногда возвышали до маркизов или графов. Утверждать, что Джербино были подвассалами Филанджери, неверно. Джованни Антонио Джербино в 1637 г. приобрел на публичном аукционе феоды Каннителло и Гуллотта и, как следствие покупки, получил от вице-короля титул барона, а его земли стали именоваться баронией.

260

Баронский род, немало способствовавший росту предпринимательской деятельности на Сицилии и экспорту сицилийской продукции в XIX в.

261

Здесь: кабаре (фр.).

262

Латинского квартала, медицинского факультета (фр.).

263

Города-светоча (фр.).

264

Верзила (фр.).

265

В мои юные годы бо́льшая часть старых домов отапливалась «жаровней», состоявшей из большого жестяного поддона диаметром 40–50 см. Этот поддон ставили на медную треногу в виде львиных лап соответствующего размера. А сверху это сооружение накрывали куполом, тоже медным, с более или менее искусно просверленными отверстиями, и на нем восседал орел (по крайней мере в Палермо хозяева считали своим долгом заказывать ремесленникам предметы с символом города). В поддон насыпали тлеющие древесные угольки. Зимой семья усаживалась вокруг жаровни; каблуками все опирались на толстые пучки каштановых веток, выложенных вкруг жаровни, а подошвы ставили на купол. В 1953 г. я познакомился с семейством Пикколо; на их вилле не было центрального отопления, поэтому в гостиной ставили жаровню. В холод все закутывались в шерстяные шали. Испарения от жаровни наверняка были ядовитыми, поэтому помещение тщательно проветривали.

266

Церковь находится на площади Коккьери, сбоку от Виа Аллоро, метрах в пятидесяти от палаццо Ланца Томази, в квартале Кальса.

267

Битва во время Третьей войны за независимость. 24 июня 1866 г. итальянские войска, несмотря на численное превосходство, потерпели поражение от австрийцев в Кустоце.

268

Алессио Сантостефано делла Черда, дядя Фулько Вердуры (1898–1978), большого друга Пикколо и Лампедузы, с которым они состояли в переписке до середины 20-х. Фулько после Первой мировой войны переселился в Париж и вскоре весьма преуспел благодаря своему таланту общественного аниматора. Он работал у Коко Шанель, делал эскизы драгоценностей, потом открыл ювелирную фирму; среди его клиентов было много знаменитостей из Соединенных Штатов и оси Нью-Йорк – Лондон – Париж. Из Парижа он информировал Лучо Пикколо и Лампедузу о литературных новинках (Валери, Аполлинер). Алессио родился в Палермо в 1848-м. Влачил жалкое существование, торгуя антиквариатом, и запомнился всем своим сварливым нравом, но, несмотря на это, относились к нему хорошо.

269

Эмилио Сальгари (1862–1911) – итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов, в том числе о пиратах. «Королева Карибов» (1901) – второй роман цикла «Корсары Южных морей», включавшего пять названий. Кармо – хвастун, всецело преданный Черному корсару.

270

Учительницу звали Кармела Мауро. Ее фотография в книге Сальваторе и Джузеппе Скудери полностью совпадает с описанием Лампедузы.

271

Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог, один из учредителей этой дисциплины.

272

Уильям Джеймс (1842–1910) – философ и педагог, брат писателя Генри Джеймса.

273

Wicked joke или, вернее, nasty joke – злая шутка в адрес дядюшки Пьетро Томази делла Торретта. Сицилийцы любят удваивать согласные, и Джузеппе утверждает, что дядя считал двойное «б» в слове «республика» орфографической ошибкой. Впрочем, все словари XIX в. предлагают двоякое написание – с одним или двумя «б».

274

Собака, кошка, лошадь (фр.).

275

Пассаж, заключенный в квадратные скобки, фигурировал только в первом издании «Рассказов», которое редактировала вдова Лампедузы. В рукописной тетради его нет, но, возможно, он был накарябан на отдельном листке, а потом вырван. С другой стороны, этот штрих Джузеппе часто упоминал в разговорах, уверяя, что его любимый напиток – сырая вода. Мы с ним часто обедали вместе в двух ресторанах, которых уже нет: «Да Ренато» и «Паппагалло», один на площади Политеама, другой на Виа Принчипе ди Гранателли. И Джузеппе заказывал вино только для меня.

276

В коллекции открыток, адресованных семейству Пикколо, есть открытка с господским дворцом Торретты, на которой Беатриче пишет сестре Терезе о том, что ждет не дождется весны, чтобы вновь увидеться с нею в Палермо. Изображение на открытке полностью соответствует описанию Лампедузы.

277

В Италии рабочие и служащие иногда получают в конце года денежную премию в размере месячной зарплаты.

278

Министерство народной культуры; осуществляло контроль информации, управляло цензурой и распространением пропаганды режима.

279

Основана фашистским режимом в 1926 г. Академиками избирались ученые, сочувствующие режиму.

280

Кинг Кэмп Жиллетт (1855–1932) – американский предприниматель, изобретатель одноразовой бритвы.

281

Паоло Орси (1859–1935) – выдающийся археолог и классицист. Его имя носит археологический музей в Сиракузах. По его наущению граф Гаргалло поручил эллинисту Этторе Романьоли организовать классические представления в 1913 г.

282

Отсюда начинается магнитофонная запись (см. предисловие).

283

Тирсо де Молина (1579–1648) воспевал сирену как геральдическое существо; Фридрих де ла Мотт Фуке (1777–1843) – автор повести «Ундина», в которой водной нимфе нужна любовь человека, чтобы обрести бессмертие. (Лампедуза знал всего лишь три оперы – так как жанр этот был ему ненавистен – на сюжеты соответственно Э. Т. А. Гофмана, Альберта Лорцинга, Антонина Дворжака.) Жан Жироду (1882–1944) написал на этот сюжет пьесу, пользовавшуюся успехом. У Герберта Уэллса (1866–1946) также есть рассказ о сирене, написанный с типичным англосаксонским юмором. Рассказ этот, как сказал бы Ла Чиура, – полное позорище, однако есть причина держать его в библиотеке.

284

Он не исчезнет, будет он / лишь в дивной форме воплощен. «Буря», I.

285

«Каким питьем из горьких слез Сирен / Отравлен я…» Сонет 119. Перевод С. Маршака.

286

В этой wicked joke проглядывают его теплые чувства ко мне. В 1957 г. я и впрямь был ученым неучем.

287

Здесь магнитофонная запись заканчивается.

288

Джибильдольче – район, где находится замок Монтекьяро. Лампедузе нравилось брать топонимы из семейных владений.

289

Река Фаваротта ближе к устью протекает в 16 километрах от Пальма-ди-Монтекьяро, отделяя Ликату от герцогских земель.

290

Одна из известных каталонских семей, прибывших на Сицилию с Педро Арагонским, князья Бутера. Фамилия зачахла в XVI в., влившись в норманнский род Баррезе. В 1603 г. наследница династии Доротея Баррезе Сантапау вышла замуж за Джованни Бранчифорте-и-Тальявия, графа ди Мадзарино. В 1805 г. наследница династии Стефания Бранчифорте-и-Бранчифорте вышла замуж за Джузеппе Ланца Бранчифорте. В XV в. дворец Мадзарино в Палермо принадлежал семье Сантапау. Внутренний дворик в стиле Ренессанса был создан при Доротее Баррезе.

291

Один из феодов герцогства Пальма, между Пальмой и замком Монтекьяро.

292

Джованни Ла Чечилия (1801–1880) – итальянский писатель, политик и революционер. Возможно, цитата приведена из произведения «Тайные истории королевских фамилий, или Секреты личной жизни французских, испанских, неаполитанских и сицилийских Бурбонов и Габсбургов Лотарингских в Австрии и в Тоскане» (том 4, Палермо, 1862). Книга содержала множество исторических анекдотов и потому имела большой успех. Однако Ла Чечилия не считался достоверным источником, и после эпохи Мадзини его подозревали в получении денег от пробурбонской партии.

293

Пюре из дичи (фр.).

294

Знаменитый парижский ресторан в Булонском лесу.

295

Тимбаль (фр.) – блюдо французской кухни, запеканка круглой формы из макарон и раков.

296

Альфред Прюнье открыл свой ресторан в 1872 г. Прюнье первыми начали развивать торговлю свежей рыбой и производить икру импортированных во Францию осетров. В 1924 г. открылся ресторан «Прюнье» на улице Виктора Гюго. Он был одним из культовых мест в Париже 1920-х и до сих пор остается звездой в сети люксовых ресторанов.

297

Кьярамонте и Вентимилья – два древних рода латинской Сицилии в эпоху Арагона. Андреа Кьярамонте, граф Модика, был обезглавлен в 1392 г., при короле Мартине Младшем, перед своим дворцом Стери в Палермо. С его казнью на Сицилии окончилась эпоха четырех викариев и господства пусть и автономной, но все же арагонской династии; был учрежден титул вице-короля. Впоследствии дворец был передан инквизиции, а сегодня в нем находится ректорат Университета Федериго Второго. Семья лигурийского происхождения Вентимилья перебралась на Сицилию в XIII в.; сначала они были графами, потом маркизами Джерачи и князьями Кастельбуоно. Джерачи был одним из крупных сицилийских феодов.

298

«Необычайные приключения Тартарена из Тараскона» – знаменитый роман Альфонса Доде (1840–1897).

299

Сальчи – город в провинции Перуджи, известный своими мебельными фабриками.

300

Катюль Мендес (1841–1909) – основатель парнасской школы, автор многих произведений, в том числе нескольких эротических рассказов.

301

Жорж Рошгросс (1859–1938) – французский художник-символист и декоратор. Одна из самых известных его картин – «Рыцарь цветов», где изображен сад Клингзора и девушки-цветы из второго акта оперы «Парсифаль».

302

Каролина Отеро (1868–1965), известная как Прекрасная Отеро, по происхождению испанка, стала королевой «Фоли-Бержер». Известная куртизанка, она была фавориткой королевских особ и магнатов, среди которых Иньяцио Флорио.

303

Олений парк, павильон для эротических свиданий Людовика XV в садах Версаля, на самом деле был возведен по приказу мадам де Помпадур, которая желала присматривать за любовницами государя. Название стало элегантным синонимом борделя. Не исключено, что монархов автор перепутал намеренно, ведь его герой Санта-Джулия хорошо разбирается в скабрезностях, а не в истории.

304

Джемма Беллинчони (1864–1950) прославилась именно в операх Верди: в 1904 г., когда она пела в Палермо, Лампедузе было уже семь лет, и он хорошо помнил ту шумиху вокруг ее сопрано. Беллинчони стала для него ностальгическим символом детских лет. Он только сцены перепутал: «Травиату» ставили в театре «Массимо», а не в «Политеама».

Content

Джузеппе Томази ди Лампедуза
Леопард
Новеллы

Леопард

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Приложения

Новеллы

Предисловие

Воспоминания детства

Введение

Воспоминания

Детство

Детство – места – другие дома

Судьбы тех домов

Путешествие

Дом

Торретта

Счастье и закон

Сирена

Слепые котята

Примечания