Мастер Лабиринта

Глава 1. Рыбий город

Глава 1 Рыбий город

1.1. Вниз, в Рыбий город

Я спустился в Рыбий город найти ответы.

Вместе с утренней сменой рабочих миновал главные ворота и вестибюль. Съежился, когда дежурный дефендор завернул идущего рядом мясного - я и не заметил, что он выпивший. Пропуск, одолженный у Мая, я перевернул лицевой стороной вниз, и оделся в свою самую простую одежду. Стараясь не выделяться, сутулился и смотрел в пол. Взгляд деджова, дежурившего на раме ЭЛ-искателя, скользнул над моей макушкой и я пошаркал к эскалатору.

Лента змеиной шкурой выползала из-под пола. Я застыл на секунду. Сзади толкнули, лишая равновесия. Я шагнул вперед - и встал на движущуюся ступень. Вцепился влажными пальцами в резиновый поручень, сражаясь с головокружением: эскалатор спускался под острым углом, показалось, что я сейчас полечу вниз, с воплем ввинчиваясь в черную пустоту.

Я рискнул поднять взгляд - и задохнулся от ужаса и восторга.

Стены и укреплённые нервюрами своды главного коридора вспыхнули кислотными цветами, голографическая реклама закружилась, призывая купить-попробовать-только взглянуть, предлагая запрещённые наверху товары и услуги. Краски вспыхивали так ярко, что у меня глаза жгло, простые мелодии лились из невидимых динамиков, сражаясь между собой, извиваясь, пульсируя щебечущим гулом - как в парке весной, когда прилетают птицы. Здесь оказалось так здорово, так... по-настоящему. Так всего много, и это всё я могу рассмотреть и запомнить, если останусь ещё на час, или ещё на два. Как будто наступил День независимости, и я получил целую гору подарков.

Эскалатор въехал в волну сладкого густого запаха. Я вдохнул его глубоко, чтобы узнать лучше это место, пропитаться им... и замер, парализованный холодным ужасом: сейчас Она меня заметит. Сейчас Она на меня набросится.

Сладко-янтарный тубер струился из узких жабр вентиляционных щелей. Я зажал рот и нос руками. Мужчины и женщины вокруг сопели, жадно втягивая бесплатную городскую дозу. Старик впереди закашлялся и сел на ступеньку, задрав лицо к последним струйкам наркотика.

Я сдерживал вдох, пока не почувствовал, что лёгкие вот-вот лопнут. Затем закрыл губы рукавом куртки и дышал через неё - до Большого Зала нулевого уровня.

Один вдох... как сильно тубер расшатал мою защиту? Я здесь - как человек без иммунной системы в чумном городе. Нужно было взять маску. Нужно было остаться дома. Я представил, как Рыба чернильной кляксой просачивается в меня. Голова закружилась. Оттого что я задерживал дыхание, оттого что тубер действует, или это уже тварь объедает моё сознание?

В Рыбьем Городе под Озером мне запрещено появляться законами Атхен и «Экосферы». Отец убьёт, если узнает. В переносном смысле. Я для него важен. Рыба убьёт, если почувствует. Проглотит, и я буду заперт во тьме, пока в моей голове разрываются сосуды.

Но на нулевом уровне опасность минимальна. Здесь тысячи людей, Она меня не почует. Не должна почуять. Всё равно жутко.

Я мысленно развернул карту и пошёл к боковым коридорам Большого Зала. Найду Риттера. Узнаю, что с моими глазами. Вернусь домой. Простой план.

Пойму, что творится со зрением - буду решать, что делать дальше: знание - это свобода. У меня её так мало, что пора рискнуть.

В центре Большого Зала было столпотворение: человек двадцать дефендоров, затянутых в чёрную жаркую форму, то ли сдерживали кого-то, то ли сопровождали. Может быть, они знают, что я нарушил правила. Знают, что я спустился в Рыбий город, и караулят меня. Схватить, провести через весь уровень - так, чтобы все увидели меня, увидели, что я натворил - и только после этого доставить отцу.

Я побежал. По периметру зала. По лестнице вверх, на второй ярус. По железному грохочущему коридору с прутьями-перилами и прутьями-полом, мимо длинного ряда дверей, изуродованных граффити. Последнюю украшала чёрная табличка: Социальный врачебный кабинет. Я распахнул её и заскочил в помещение со стучащим гулко сердцем, свёрнутыми в тугой узел внутренностями и взмокшей спиной.

Здесь пахло старостью, горьким потом и медикаментами. Риттер, одетый в шерстяной полосатый свитер, спал за столом, откинувшись на спинку кресла, обняв себя скрещёнными руками и уронив подбородок на грудь. Длинный и костлявый, ещё худее, чем я его помнил. Сквозь стянутые в конский хвост грязно-серые волосы просвечивала пятнистая кожа скальпа.

Риттер старик, он спит, а я вошёл не спросив. Жар стыда плеснул мне в лицо.

Я повернулся, собираясь тихонько выскользнуть. Притворюсь, что не заходил, и Риттер не узнает, что я видел его уязвимым - стыдно от такого вранья будет ещё сильнее. Вздрогнул, представив, как стою снаружи кабинета, на узком балконе из железной решётки, заметный и подозрительный.

Я постучал кулаком в дверь - с этой стороны. Потом ещё раз, громче, до твёрдой боли в костяшках.

Риттер вздрогнул. Дёрнул головой. И, не открывая глаза, чётко ответил:

- Ожидайте. Я почти закончил.

Крохотный кабинет завалили журналы, книги, ящики со стеклянными колбами. В центре стояло старое железное кресло с передвижными стержнями, позволяющими менять высоту и наклон сидения, и блестящими зажимами для рук, ног и головы. Усадив в такое кресло, можно и роды принимать, и зубы рвать. Или подсоединить контакты и казнить, как на электрическом стуле.

От электричества я бы быстро умер. Но больнее всего.

Я переступил с ноги на ногу и пол скрипнул.

- Минутку. - Повторил старик. - Я уже почти...

Ему за семьдесят. Не знаю точно. Знаю, что он компьютерный биолог, а не дипломированный врач. Похож на большую усталую обезьяну, исхудавшую и неловкую.

Риттер выпрямился и, растирая пальцами переносицу, принялся искать очки на столе. Не нашёл. Поднял светлый старческий взгляд и замер. Узнал .

- Здравствуйте. - Я поклонился на одну треть, как положено старшему по возрасту, но младшему по статусу. Привычное чувство: почтение, приправленное страхом. Поклон как триггер, а я - слюнявая собака Павлова. Ничего с собой не могу поделать.

Старик рванул вперед, задев стопку журналов, и те посыпались со стола:

- Вон отсюда! Вон отсюда, пошёл вон отсюда! - Риттер упёрся мне руками в грудь, толкая в сторону двери.

От неожиданности я попятился. Представил, как он выталкивает меня в коридор и за балюстраду - и я лечу спиной вниз со второго этажа на цементный пол торгового зала. Падаю. Дёргаю руками секунду. Замираю, а из-под моей головы растекается тёмная лужа. Рабочие толпятся и глазеют, голодные к зрелищу смерти. Дефендоры обступают тело, командуя жестами: «проходите, проходите, все под контролем». Риттер стоит на площадке рядом с кабинетом, зажав распахнутый в ужасе рот дрожащим сухими пальцами.

- Нет! - Я вцепился в коробку двери, не давая себя вышвырнуть. Толкнулся вперёд, так, что старик попятился. - Я не уйду. Пожалуйста, перестаньте!

Если отступлю - это конец. Бессмысленная жалкая трусость, и то, что я рискнул спуститься под Озеро, ничего не изменит. Глупость, которой буду стыдиться.

Маленький послушный Олег внутри меня требовал поклониться Риттеру, попросить прощения и убраться как можно быстрее - туда, где нам не помешают оплакать последний потерянный шанс.

- Уходи отсюда! - Старик скрестил руки на груди.

Отвернулся. Набросил врачебный халат на одно плечо, и тот болтался, словно накидка римского ветерана:

- Мне не нужны проблемы. И я не собираюсь из-за тебя, избалованный мальчишка, терять лицензию. Я тебя не видел, уходи!

- Хасан сказал, что вы поможете, если мне нужна будет помощь... Что я могу к вам обратиться, если...

Я не хотел врать, я сочинил объяснение заранее, но передумал говорить. Вырвалось. Но Хасан Вэй ведь мог посоветовать прийти к своему единственному другу, а значит, это не совсем ложь.

Упоминание старого учителя подействовало. Риттер сделал ещё один шаг назад.

- Мне нужна помощь. Очень. Пожалуйста.

- Уходи, Лирнов.

Гнева в его словах меньше. Страха тоже. Немного вины - и много скорби.

Хасан Вэй был моим учителем рисования. Младше Риттера, но полгода назад он попал в больницу с инсультом, а потом умер. Я не успел забрать из его дома две своих картины - те, что Вэй выставлял под своим именем. Думал, он поправится.

Я занимался в частном порядке - у Вэя дома, по вечерам. Там и видел Риттера. Они с Хасаном, пока я рисовал бесконечные кубы и шары, пили херес и решали в какой степени нынешние времена хуже прежних. Раньше Риттер заведовал отделом влажного мозго, но потом его корпорацию поглотили, а ситуация с Рыбой ухудшилась. И вот он выгоняет меня из допотопного врачебного кабинета, в котором, наверное, делает аборты и ставит пломбы тем, у кого нет корпоративной страховки.

- Я заплачу.

- Зачем мне твои деньги, если у меня отберут лицензию?

- С деньгами и без лицензии лучше, чем без лицензии и денег. - Вырвалось быстрее, чем я прочувствовал, что говорю.

Угрожаю старику. Позор какой.

- Извините. Извините, я не имел в виду. Мне просто очень нужен... кто-то. Кто разбирается. И кто не служит корпорациям.

- Нечто новое. - Риттер сел на край стола, крепко обхватив узловатыми пальцами колено. - Венерическое?

- Что? Ээ... Н-нет.

От стыда хотелось сжаться. Я позволил себе это. На секунду. Снял с плеча рюкзак и присел, ставя его на пол. Собирая мысли и слова, как будто они там, на полу.

- Перестаю видеть цвета. - Вытолкнул я из горла признание. О гонорее, наверное, говорить легче. - Временами. Сейчас хорошо вижу. Иногда... Всё блёкнет. Или перекручивается.

- Перекручивается?

- Красный кажется жёлтым, зелёный - красным, пурпурный серым. С разводами.

- Дейтерия?

- Мне так говорят. Дейтерическая форма болезни Рейна-Клаттера.

Я не верю в это, поэтому я здесь. Рискую будущим и настоящим, рискую потерять статус, спускаясь в Рыбий город, запретный для ариста всех корпораций.

- Рисовать не можешь, значит? - Усмехнулся Риттер как будто всё понял.

Я вновь прижил сложенные лодочкой ладони к скрученному страхом желудку и поклонился. Заставил себя чувствовать уважение, а не раздражение.

- Хасан говорил, что ты одержимый. - Риттер сидел на столе, но даже так смотрел на меня сверху вниз. - Что если бы он столько проводил за эскизами, сколько ты - давно ослеп. Может, оно к лучшему.

К лучшему? То, что я перестаю видеть?

- Как-то это не смешно. - Я вновь переступил с ноги на ногу, скрипнув полом.

- Что от меня тебе нужно? - Риттер обвёл рукой кабинет, показывая, что мне не помогут ни его книги, ни укрытые марлей железки - угрожающие, как все медицинское, ни едва видимый под массой коробок старый телефонный автомат, рядом с «тревожной» кнопкой на стене.

Вот и ответ: он не отказал, потому что не получал моих сообщений. Я оставлял на автоответчик, по номеру, указанному в справочнике, но телефоном Риттер, похоже, давно не пользуется.

- Подтвердить. Или опровергнуть. Я сомневаюсь в том, что это болезнь Рейна-Клаттера.

- Об этом Хасан тоже говорил: все время сомневаешься. Почему?

- Отказали в пересадке.

Риттер хмыкнул.

- Тебе сколько, четырнадцать? Что удивительного? Ради того, чтобы ты отличал красное от зелёного, Эко не рискнёт такой инвестицией. Я бы на твоём месте порадовался, что у парня, которому не повезёт с тобой совпасть, глаза останутся.

Моральный вопрос, который я уже решил. Ходячее мясо с удовольствием расстанется с глазами, руками, почками - да хоть мозгом! - лишь бы заплатили. Чужая способность видеть и не понимать, что видишь, тысячу раз стоит моих самых плохих акварелей.

- Шестнадцать. Мне скоро шестнадцать. Нет. В-вы так рассуждаете, потому что вы обычный человек. Я здоровый, я ценный - и мне можно сохранить зрение. Я хочу знать, почему они не хотят.

- Может, не такой ценный?

- Или не такой здоровый. Я же вообще не должен болеть. Профессор Риттер, вы посмотрите, что с моими глазами?

Просьба, ради которой я пришёл. Которую столько раз репетировал.

Старая обезьяна Риттер молчал. Прежде он мне казался лучше. Не тем, кто будет упиваться коротким моментом власти.

- Осмотр - семьдесят тхен. - Наконец сказал он. - По прейскуранту.

Я кивнул. Присел к рюкзаку и достал из внутреннего кармана всё, что было, оставив лишь россыпь монет - для эскалатора наверх. Положил на стол, не считая.

Риттер махнул в сторону жуткого кресла.

- Можно я здесь? Я не хочу. Оно, наверное, грязное, и... - Ладони мгновенно вспотели. И это я ещё не представлял в образах, кто в нём и по каким причинам до меня сидел.

- Можешь проваливать. - Взгляд Риттера впился, как отвёртка. Он что-то решал, что-то подсчитывал. Если я не сделаю, как он хочет - то уйду ни с чем.

Я стянул куртку, положил на рюкзак. Приблизился к креслу медленно и опустился на самый край пластиковой обивки.

Передняя часть сидения был чуть выше задней, так, что приходилось балансировать, чтобы не опрокинуться. Опереться спиной не на что - разве что на прут за позвоночником. Приходилось напрягать поясницу и шею, чтобы не завалиться. Ноги мои до пола не доставали.

- Внизу есть поручни.

Я обернул ладони манжетами рубашки, прежде чем нащупать горизонтальные трубки под сидением. Вообразил, как на них теснятся три миллиарда микробов. Даже если Риттер дезинфицирует. Старик вдруг схватил меня за голову и толкнул назад. Металлические щелчки - вокруг моего лба сомкнулся обруч.

- Эт-то не обяз-зательно.

- Помолчи. И смотри на потолок.

Надо мной нависало большое параболическое зеркало. А в нём съёжился крохотный, перевёрнутый вверх тормашками Олег.

У меня светлые, словно выбеленные, волосы, ресницы и брови. Треугольное лицо с острым подбородком и тонким ртом. Глаза цвета серой платины, с покрасневшими от напряжения веками.

Взгляд пустой. Моргать забываю. Омерзительно. И весь я... Я все ещё жду, когда начну расти. Слишком худой и низкий для своих почти шестнадцати. Слишком худой и низкий для аристы.

Я похож на маму, а брат похож на отца. В школе меня дразнят молью. Мама называет меня Синичкой. Сам я себе напоминаю пиранью. Мелкие зубы, мелкие хищные черты лица, слишком много костей.

Я оделся в худшую одежду, из той, что нашёл в шкафу: джинсы, рубашка цвета фиолетовой пастели.

Риттер включил и подкрутил лампу, свет разгорелся, обжигая глаза. Вновь в поле зрения он появился в очках, с нижней частью в виде полумесяцев, увеличивающих так, что я видел все тонкие капиллярные прожилки в его белках.

- Вверх смотри, я сказал. И хватит вертеться.

- Извините. Из-зви... - Если бы он не пристегнул меня к креслу - я бы вырвался.

Я совершил ошибку. Нельзя доверять человеку, в кабинете которого так пахнет.

Риттер капнул мне чем-то едким в левый глаз. И, когда я проморгался, в правый.

Потолок, голова врача, лампа поплыли, теряя резкость - мир заволокло обжигающими мутными плёнками. Сухие холодные пальцы с острыми ногтями оттягивали мне веки, разглядывая то левый, то правый зрачок.

Расплывчатый Риттер исчез, чтобы появиться через пару секунд с увеличительным стеклом, разглядывая мои глаза теперь через него.

Слева, чернильной кляксой, наползало облако тьмы.

Я вцепился пальцами в поручни. Попытался сбросить облако быстрыми движениями глаз. Иногда помогает.

- Да не дёргайся ты!

Тьма накрыла меня волной. Смыла потолок, Риттера, всё. Я - во тьме. Сжатый обручем кресла, во власти старик, которому нельзя верить.

Где-то в этой тьме Рыба, которая охотится на меня. У неё чуткие длинные конечности. Она слепа, слепа - но она видит лучше меня. Потому что её глаза - это её руки. Она касается ими стен и воздуха, может прикоснуться ко мне. Тогда она узнает меня, почувствует меня. Я почувствую скользящее прикосновение к лицу. Влажное и прохладное. Последнее, что я почувствую перед тем, как она меня проглотит.

Но сейчас единственное влажное - мои ладони и моя спина. Я в темноте. Я скован.

- Всё в порядке? - Голос Риттера надо мной. Его дыхание - тёплое спёртое облако без запаха.

- Д-да. Да, в порядке. К-капли жгут.

- Ты давно заикаешься?

Я сжал губы. Нужно медленнее дышать. Спокойнее. Вдох. На счёт. Медленный выдох. Как учил Андрей. Один, два, три - вдох. Маленькая задержка. Выдох. Три, два, один. Задержка. Не паниковать.

Надо мной тонны земли. Земля, и вода. Рыбий город находится под Озером, в стороне от настоящего города, от Атхен. Когда несущие конструкции обрушатся, все уровни подземелья затопит. Погребёт в тоннах воды и грязи. И металла, разломанного металла. Я представил так ярко, что почувствовал химический привкус озёрной воды. Моей Рыбе-осьминогу в такой воде будет хорошо. Она животное воды. В ней она чувствует дальше и лучше - мельчайшие колебания течения, которые создаёт глупая слепая добыча. Я.

Я не вижу ничего. Совсем ничего. Это пройдёт. Главное, дышать. Медленно и под счёт.

Я не сказал Риттеру правду. Я никому не сказал. В таком не признаются, это позор. Я точно знаю, что у меня не дейтерия Рейна-Клаттера.

От неё не слепнут.

- Я не вижу. - Голос Риттера далёкий и трескучий. Я разделил внимание - на дыхание и на его слова. Угу, я тоже не вижу.

-... Не вижу вирусных кластеров. Даже если бы они у тебя в принципе могли быть. - Продолжил Риттер. - Здоровая сетчатка. Я бы тебе сказал, что у меня нет соответствующего оборудования, и это правда... но здоровые глаза я от больных могу отличить. Всё с тобой нормально.

Тьма вокруг. Я замурован в неё.

Обруч щёлкнул и отпустил. Я прижал ладони к вискам, унимая пульсацию крови. Встать не пытался.

- Конечно, будь у меня оборудование, я бы тебе многое мог сказать... Хотя бы электронный микроскоп. Ты сам видишь, в наше нищее время... В порядке твои глаза. Уставшие, но в порядке. К психиатру тебя водили? Может быть истерическое.

Истерическое. Я что, пришёл, чтобы меня оскорбляли?

- Я пишу много. Можно я ещё посижу? От капель всё плывёт.

Я пишу много, потому что когда потеряю окончательно способность различать цвета - последняя стадия диагноза, или, когда ослепну окончательно - если за очередным наплывом тьмы не последует просветление, стану никем. Что за художник без зрения? Пытаюсь успеть - нарисовать лучшее из того, на что способен. Всё - не то. После каждой картины, после каждого наброска я себя ненавижу. Я недостаточно хорош. Недотягиваю. Мне нужно время: научиться, понять, почувствовать, сделать лучше. Не спешить.

-... раз проблема не в сетчатке - значит, в голове. - Голос Риттера отдалялся. Он отошёл к столу, заваленному журналами полувековой давности. Старики не могут приспособиться к новому миру. Чем-то там позвякивал и шуршал.

- Меня много раз обследовали.

- Не рад, что правильно сомневался?

Не знаю. Нет, не рад. Теперь у меня даже вопросов нет, не то, что ответов. Зачем меня обманывать? Ведь если Риттер не соврал сейчас - а я ему склонен верить (я сейчас что угодно склонен, лишь бы не думать о Рыбе), значит, меня опять обманывали. Четыре долгих месяца. Я капал капли, от которых хотелось глаза себе выцарапать.

Те ночи, когда я не вижу спасающейся бегством Золушки, мне снится, что я иду по коридорам, касаясь руками стен, и у меня сухие дыры вместо глаз. Сны о Золушке - отдых по сравнению с ними.

- Я не знаю что делать... Что мне делать, профессор Риттер?

Я льстил специально, никто его больше не называет профессором. Хасан последний, кто называл.

- Раз проблема в мозге - то тебе нужен тот, кто занимается мозгами. Я знаю кое-кого. Доктор Девидофф... не врач, но учёный. Лаборатория на четвёртом уровне. Только тебе туда нельзя ведь?

- Мне и сюда нельзя.

Ещё ниже точно нельзя.

-... Девидофф работает с головами, и там есть всё, что только люди придумали. Кого только нагнуть пришлось, чтобы достать... РЭГ, рентген, ЭЭГ, томограф на 7 тесла, и ещё один ПЭТ... - Риттер перечислял приборы, словно заклинание. Сомневаюсь, что они там есть. Но слушать его было успокаивающе. Он как будто пел, называя смертельно опасные вещи и сожалея об их запрете.

Пел колыбельную.

Я вскочил с кресла. Споткнулся, зацепившись за свой рюкзак, едва не упав и не потеряв направление на дверь и на голос Риттера.

- Сел на место!

Колени дрогнули - я едва не подчинился.

- Вы их вызвали. - Выдохнул я. - Вы их вызвали. Вы же всегда ненавидели корпорации, как вы...?

- Деджовов. Тебя выведут наружу, пока с тобой не случилось.

Наружу, где передадут Экосфере.

Всё всегда происходит именно так, именно худшим из возможных способов.

Я рванул к двери.

Риттер схватил меня за одежду цепкими руками - рубашка затрещала.

- Это мой долг. - Шёпот в ухо. - У каждого из нас свой долг, и ты свой знаешь... найди Девидофф. Или дефендоров, и...

Я вывернулся. Потерял секунду, нащупывая дверную ручку. Я помнил, где она, у меня отличная память. В голове развернулся образ кабинета Риттера: направления, расстояния, формы и цветы.

Выскочив в коридор второго яруса, я поскользнулся и едва не полетел вниз, через балюстраду. Схватился за шершавые перила и почти лёг на них, сбегая по лестнице вниз.

Чернота передо мной, только чернота.

Риттер не преследовал меня. Я слышал, как он вышел, шаркая, и остановился.

Вдогонку донеслось:

- Извини, пацан. Это для твоего же добра. - Громко. Чтобы слышал не только я, но и случайные прохожие. Хитрая старая обезьяна.

Ступеньки закончились. Я нащупал рукой стену, и пошёл вдоль неё так быстро, как мог.

Бежать нельзя - иначе я привлеку внимание деджовов. Риттер вызвал их, они где-то рядом. Стук сердца в висках, в глазах, подгоняет. Ощущение тонн земли надо мной подгоняет. Нельзя этому повиноваться.

Может быть, дефендоры уже идут за мной. Может быть, сейчас мне на плечо ляжет тяжелая рука. Меня будут тянуть силой, не понимая, что я слеп, а не сопротивляюсь. Толкая сквозь толпу мяса. Мимо пустоглазых усталых людей, которые целый месяц будут обсуждать, как видели аристу, задержанного охраной в самом Рыбьем городе.

Я пришел к Риттеру за помощью, потому что он единственный доктор, из всех кого я знаю, который не работает на корпорации. Я хотел ему верить потому, что они дружили с Хасаном. Потому что у меня есть деньги... были... а люди жадны. Я поверил, что Риттер ненавидит Экосферу больше, чем боится. Наслушался стариковских рассуждений за хересом.

Выберусь и забуду обо всем. Как о сне без смысла.

- Эй! - Голос за спиной. Я дернулся и ускорил шаг. Это не мне. Не мне. - Эй, стой! Гленд, он слева!

Я побежал. Споткнулся. Не упал только потому, что держался за стену. Врезался в кого-то. Оттолкнул человека. Извинился. Рванул вперед на всей скорости.

Моя опора вдруг провалилась, и я грохнулся на пол. Вскочил. Справа чернел проем, и я отшатнулся от него, перепуганный взглянувшим на меня мраком.

Но это мрак иной, чем мрак слепоты. Не светлее, но... тоньше. Легчайшие градации черного и темно-серого переливались на границе зрения: возвращалась способность видеть.

Совсем темно в этом коридоре быть не может. Просто мне так кажется. Я нырнул в него. Расставил руки, проверяя, что могу коснуться обеих стен - как в своем кошмаре. И вновь помчался.

Я заставлял себя бежать, переставлять тяжелые ноги, хватать сухим горлом густой застоявшийся воздух, пока стопа не подвернулась. Упал в липкую, наверняка полную болезнетворных бактерий лужу.

Мне нужна лишь секунда. Секунда успокоить дыхание. Передохнуть. Я встану, через секунду...

Я поднялся, цепляясь пальцами за стену, и побежал опять. Спотыкаясь обо всё, что попадало под ноги - а попадало много: большие мягкие хлюпающие предметы, мелкие твердые острые предметы.

Поворот, гора гнилых ящиков, преграждающих путь. Я перебрался через них, стараясь не шуметь и не влезть в плесень руками. Рекламная музыка визгливыми напевами зудела позади - всё дальше и тише.

Не думать ни о чем. Важно лишь добраться до следующего поворота, не упасть в вот эту масляную лужу, и не слышно ли шагов позади.

Я выбирал каждый раз правые повороты, это хорошая стратегия, если коридоры не замкнуты в петли.

Только когда зрение восстановилось, и я убедился: меня никто не преследует, я перешел на шаг. Ноги заплетались. Может быть, за мной и не гнались?

Меня трясло от холода и от напряжения, во рту стоял гнилой привкус, а сердце колотилось в горле, мешая дышать. Мерзкое чувство в животе - как стальной кислый ком. И в спине. Будто за мной следят. Будто мне вслед тянется щупальце осьминога... Нет, я об этом не буду думать.

Не буду думать о Рыбе, ждущей меня, ищущей меня. Она меня проглотит, стоит ей узнать где я и кто я такой.

Лучше бы меня поймали дефендоры.

Лучше бы я сидел дома.

Я все еще могу вернуться.

Коридоры сузились. Пол закрывал неровный слой мусора: бумаги, рваные пакеты, каша продуктовых отходов, остовы из ржавого железа, расползающиеся картонные коробки и деревянные ящики. Как они сюда попадают? Нет ни двери, ни люка, через которые их могли бы бросать - и через которые я бы мог выбраться в Рыбий город. Я на его изнанке.

Я шел - и вокруг разгорался свет: щелкая, как тараканьи крылья, под потолком включались белые лампы. Они с операционной яркостью высвечивали мусор, пятна на моих руках и коленях, вытягивали длинные острые тени - и гасли у меня за спиной, погружая коридор в изначальную темноту. Я нёс свет этому месту. Свет и грязь.

Запаха почти не слышно, если не считать едва ощутимого сладкого аромата тубера. Я не мог им не дышать. Испарения гнили и разложения, и застоявшейся воды всасывали кондиционеры. Сквозняк шевелил полиэтиленовые пакеты и влажную бумагу, волосы у меня на голове.

Между стенами и полом проступила черная масляная жидкость, как пот или сукровица. Коридор шел под уклоном вниз, и она постепенно разлилась по всему проходу. Я наступал на коробки и островки мусора, чтобы не касаться ее туфлями. В жидкости мне чудились насекомые и личинки. Я зацепился за железку и упал лицом вниз. Успел выставить руки. Но прежде чем подняться, вдохнул ее испарения. Она пахла железом и химией, и бензином. Какое-то техническое вещество.

Мусор хлюпал - черное масло покрыл тонкий, не смешивающийся с ним слой воды. Мои туфли промокли вместе с носками. Пальцы на ногах сводило короткими судорогами от холода.

Еще через два поворота жидкость поднялась мне до щиколоток. Я несколько раз скользил на подводной гнилой мерзости, хватаясь за грязные стены, чтобы не упасть. После чего яростно тер ладони о брюки, пытаясь избавиться если не от грязи, то хотя бы от памяти прикосновения.

Очередная развилка, двадцать седьмая. Дойду до тридцати - поверну назад. Еще три - и я возвращаюсь. Я ведь не заблудился, я считаю. Отыщу тот коридор, в который влетел, сбегая от дефензивы... и выйду к ним, грязный и виноватый. Деджовы отведут меня наверх. К солнцу, свежему воздуху, открытому пространству. И Комитету Этики Экосферы.

Я хотел свернуть направо.

Нарисованная на стене алая стрелка изгибалась влево. Не технический знак: кто-то изобразил её похожей на речного угря, с вытянутой головой и глазами. Плохой, детский рисунок, но я сделал, как он велел: выбрал левый коридор.

Слабый легкий гул заставлял звучать стены камертоном. От него мелко вибрировал воздух, бежала рябь по воде, и хотелось почесать шею. По мере того как я шел - звук усилился.

Источник звука был впереди. Я побежал к нему, больше не думая о поворотах.

Как стая ос, летящая мне навстречу, гул приближался.

1.2. Пророк

Я шагнул в гудящий звук, и оказался в круглом зале, сияющем таким ярким янтарным светом, что заныл затылок.

В центре зала - сине-серые шкафы с ветвистыми тяжёлыми рогами прутьев, на рогах, как вуаль, наброшена паутинная антенна. Некоторые шкафы без створок: видна рыже-золотая обмотка на сердечниках, каждый из которых размером с меня.

Свежий металлический привкус в воздухе. Как будто скоро гроза.

Трансформаторы. И они работают. Все.

Я отшатнулся.

Отбежал в грязную безопасность коридора. Остановился, прижавшись к стене и быстро дыша. Пытаясь проглотить ужас, который требовал, чтобы я бежал-бежал-бежал, не останавливаясь, пока не забьюсь в маленькую тесную норку.

Этот зал - трансформаторная. Здесь плотность электромагнитного поля зашкаливает. Оно приманивает Рыбу как косяк хорошей жирной макрели. Я должен бежать отсюда, пока она не почувствовала меня, пока не пришла к еде.

Но сейчас её здесь нет. Иначе я бы уже был мёртв. Сейчас её здесь нет, и это - единственный выход из застеночных коридоров, который я нашёл.

Я оттолкнулся руками от стены и вернулся в зал. У меня внутри всё дрожало так же, как дрожал здесь воздух.

Здесь должны быть выходы, или хотя бы карты эвакуации на стенах.

Выдох. Железный скрип. Движение на границе зрения.

Мозг - милосердное устройство. Он показывает не то, что есть, а то, что ты готов увидеть.

В центре треугольника из трансформаторов свернулась большая серая собака. На полу рядом с ней стояла миска с присохшей едой, вокруг миски - белые круглые пятна, ещё одна плошка - с водой. Собака лежала на боку и скребла лапами дверь шкафа, обдирая старую, слоящуюся чешуёй, краску.

Спустя секунду и один сдвиг в восприятии, я понял, что это не собака.

На полу, в позе зародыша, лежал человек, прикованный цепью к трансформаторам, и выцарапывал рисунки. Ногтями.

Единственное пятно света: яркая зелёная полоска на запястье его поднятой руки - браслет рыбьего монаха. Волосы сбившиеся, и кое-где голова блестит от проплешин. Одежда износилась до бесформенного серого тряпья. Его держала не одна цепь, а две. По цепи на каждую ногу. Звенья были из белого, чистого, словно сияющего пластика.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть (и запомнить, потому что я нарисую его потом обязательно), и закашлялся от пронзительного запаха. Он вонял горечью немытого тела и экскрементами.

Нечистота, которой я могу быть отравлен, к которой мне нельзя приближаться, даже смотреть на которую нельзя.

Но если он служитель, если делает это добровольно - то это благородно, и заслуживает уважения, которое я обязан проявить. Может быть, ему воды принести?

Монах повернул голову - оказалось, что у него неоново-зелёные молодые глаза. Он старше меня, но не на много. Лет восемнадцать-двадцать, хотя поза его перекрученная, стариковская. Жёлтая кожа на руках и на шее слазит лохмотьями, обнажая розовые пятна.

Чёрная корка крови под ногтями. Он царапал ими круги и линии на створке железного шкафа.

Нормальный человек не сделает с собой такого добровольно.

Он не нормальный. Он - пустая оболочка, кожа, выеденная Рыбой. И оболочку оставили здесь ждать, пока тварь вернётся.

Я сел на корточки перед монахом, заглядывая в измождённое лицо.

- Извините, если я вас беспокою. - Мой голос терялся в зале, за гулом электричества. Казался фальшивым. - Но... вам нужна помощь?

Пустой монах молчал, тоже рассматривая меня. Слева от его верхней губы темнела татуировка-родинка, а у уха - маленькая чёрная спираль, как схематичный локон.

- Вам нужна помощь? - Немного громче. - Вывести вас отсюда?

Я не знаю пути. Но, может быть, он знает? Может быть, он ещё может говорить?

Монах беззвучно открыл рот - продолговатое тёмное отверстие, с неподвижным серым языком. Вдохнул.

И заорал.

Пронзительный длинный вопль, ударивший в меня потоком ледяной отрезвляющей воды. С безумьем не говорят. От безумья бегут.

Я вскочил, отпрыгивая от него. Рванул прочь. Поскользнулся на полу. Бежать, бежать, бежать отсюда. Мне почудились геометрические структуры под потолком - того же цвета, что и его глаза, тех же форм, что он выцарапывал. Сияюще-зелёные линии и спирали.

Монах кричал, пока я нёсся по длинной хорде через трансформаторный зал. На его вопль кто-нибудь придёт. Охрана, или монахи. Те, кто его здесь спрятали.

Слева от выхода из зала на стене алела карта. Её рисовала та же неумелая рука, что и стрелку-угря, той же аэрозольной краской. Под картой неровно выведено: «III уровень».

Я нырнул в очередной тёмный коридор. Вопль нёсся мне вслед акустическим хлыстом. Вопль - и стыд. Привычный стыд, которому меня так хорошо обучили. Стыдно, что он спит на полу, что он потерял разум - и я ничем не могу ему помочь. У меня есть больше, чем даётся многим. Но... я не просил этих долгов. И всё равно - спать на цементе, есть с пола... Я должен был помочь ему. Я даже себе помочь не могу.

Монах орал. На долгой пронзительной ноте. Не делая вдоха. Не заканчивая выдох.

Я обернулся, прежде чем поворот скрыл от меня трансформаторный зал.

Над тёмными шкафами мерцала радуга. Тонкая паучья цветная сеть. Переливающаяся, ясная. Убийственная.

Зелёное в ней набирало насыщенность, теряло её, переливалось в медно-жёлтое. Жёлтое - в персиковое и охру. Охра в баклажанно-синее и черноту. Опасного красного не было. Только розоватые переливы над рогами трансформаторов. Я смотрел на нёбо Рыбы - открывшей пасть и питающейся.

Отвернулся, зажмурился и побежал.

1.3. Клиника Мертвая Голова

За миг до того как зрение опять погасло. Резко, будто выключили.

Стена ударила мне в лицо. Короткая ломящая боль - от зубов в челюсть и затылок, как колокол. Железный вкус во рту.

Удар остановил меня лишь на миг. Задыхаясь от ужаса, прижав одну руку к пульсирующему лицу, а вторую выставив вперёд, я опять бежал.

Тьма давила со всех сторон, смыкалась чёрной коробкой, выжимала меня из меня. Чтобы я тоже стал пустой раковиной для Рыбы. Моё сознание - уже, чем коридор, тоньше, чем луч. Это от страха, или это конец - и Рыба проедает мои глазницы, чтобы проникнуть в череп?

Что-то ударило в колено, и я упал. Попытался встать, но ноги не слушались. Я прижался лбом к стене. Пульс так частил, что казалось, меня сейчас вытошнит собственным сердцем. Крохотным дёргающимся чёрным комком. Чёрным, потому что всё здесь чёрное.

Кроме радужной электрической плёнки, застрявшей в моей памяти. Она у меня под веками, она у меня в голове. Я - жирный вкусный червяк для Рыбы. И как червяк, я свернулся вокруг центра своего тела, обхватив себя руками и дрожа.

Нужно встать и бежать, бежать, пока тварь не выследила меня. Не почуяла мой запах, мою уязвимость.

Воздуха не хватало. Чернота смешивалась сама с собой, становясь ещё гуще.

Я отключался.

Мне нельзя терять сознание. Не здесь.

Вдохни, Олег. Не так. Медленно. Долго. Плавный ласковый вдох. Медленный вдох. Медленный выдох. Я или успокоюсь, или потеряю себя и никогда не вернусь... Буду есть с пола из алюминиевых мисок.

Долгий вдох. Задержать дыхание, не обращая внимания на то, как вопят рефлексы. Я человек, у меня есть воля. Значит, я дышу - как хочу. Сейчас я думаю о дыхании, только о нём. Не об ищущей меня в коридорах Рыбе.

Сердцебиение частило, дыхание вырывалось с хрипами, но я вернул способность думать. А с ней и лёгкое серое зрение. Стены проступили вокруг меня, как стражи.

Спасаясь от Рыбы, я влетел в тупик. Маленькое узкое убежище, с пустыми железными полками с двух сторон.

Я закрыл глаза, досчитал до тридцати, вновь открыл. Углы и линии обрели чёткость, грани просветлели.

На стене напротив кто-то нарисовал аэрозолем большой чёрный круг, обведя им длинную старую панель управления.

Я переполз ближе, чтобы рассмотреть. Ряд крупных кнопок, возле каждой - цифра и буква. АА-0, А0В-1, А-2... до четырёх. В0А-0, В00-1, ВАВ-2... Рядом с DFA-4 - хвост стрелки-угря.

Моё убежище - грузовой лифт. Буквы - обозначение сектора, а последняя цифра уровень под землёй и условный код опасности.

- Спасибо, Атхена. - Выдохнул я шёпотом. И со всей силы вжал кнопку А9В-0.

Лифт с железным скрипом дёрнулся вверх-вниз, раскачиваясь. Медленно, со щелчками шестерней древнего механизма, начал подниматься на нулевой уровень. Оттуда я добегу к эскалатору, а по нему в Атхену. Домой. К свету, открытому пространству и безопасности.

Туда, где Рыбе будет непросто достать меня. Я видел её. Видел её челюсти. Много ли арист их видело и осталось в живых?

Я рассмеялся тихо. И оборвал смех.

Ни один.

Потому что будь это Рыба - во всей своей силе, я бы лежал там, с выеденным мозгом, обмочившийся и пускающий слюни. Может быть, мне просто показалось. Не первый раз, когда я вижу то, чего нет.

Я вернусь домой, к свету, к рисункам, к урокам. В следующий раз, когда зрение отключится, меня будет тошнить от сожаления. Потому что я был так близко к возможности получить ответ - и сбежал от неё. Испугался.

Я ударил ладонью по всему ряду кнопок с цифрой «4» чтобы вторым нажатием остановить движение лифта. Вместо того чтобы замереть, он ускорился, и я ударил ещё раз. Нашёл «СТОП», но кнопка заела, и я налёг всем телом, утапливая её в старую панель.

Вверху хрустнуло, лифт дёрнулся и остановился.

Риттер упоминал, что клиника доктора, который мог бы мне помочь, на четвёртом. Он мог соврать, и там, на последнем, ближайшем к Рыбе уровне, меня ждёт специальный отряд деджовов. Но даже если старик не обманывал - четвёртый огромен, как я найду?

Правильно оставить это, признать, что я не справился, и вернуться домой.

Стрелка-угорь указывала на DFA-4.

Я коснулся рисунка, слушая его. Затем нажал кнопку. И кабина рванула вниз.

Лифт остановился резко - колени подогнулись по инерции, и я сел на пол. Вцепился в нижнюю полку - кабина ещё несколько раз дёрнулась вверх-вниз.

Когда колебания погасли, по ту сторону отсутствующей двери серел бетонный пол, а по полу нетерпеливо притопывали сапоги густого винного цвета.

Я поднял взгляд.

Высокая женщина, затянутая в кожу - от короткой юбки до корсета, обхватывающего крепкую грудь, смотрела на меня с брезгливым любопытством.

Вишнёвая рубашка под корсетом - в цвет крапинок, вспыхивающих на тёмно-коричневой, почти чёрной радужке, подведённых золотом глаз. Уверенный чувственный рот, сильный подбородок. На шее - бархотка с золотой вышивкой. Чёрные прямые волосы до лопаток, широкие плечи и длинные руки, упёртые в бедра. Ей больше двадцати лет, но меньше сорока.

Если бы я рисовал её, то в коллаже с мчащимися скаковыми лошадьми: холёная порода и страстное стремительное движение, заключённое в подходящую для бега или борьбы тело.

Женщина притопнула сапогом на месте, и вокруг разбежалось звонкое эхо. Она спрашивала что-то, но я не расслышал в первый раз.

- Что ты делаешь тут? Кто такой? - Низкий хрипловатый голос.

Она схватила меня за плечо и выдернула из лифта в огромный, загромождённый высокими цистернами зал. В воздухе висел густой выворачивающий внутренности сладкий запах, который не могли скрыть химически-горькие ароматы дезинфекции.

Я метнулся за ближайшую цистерну, и меня стошнило желудочной кислотой прежде, чем я понял, почему здесь так пахнет. Рядом с лифтом громоздилась куча зелёных полиэтиленовых пакет со знаком: маленькая буква Ч внутри буквы О, и ниже - алые логотипы Дворца развлечений.

ЧО - человеческие отходы.

Так корпорации называют тела своих рабочих, после того, как те уже не могут выполнять оговорённые контрактом функции. У Дворца Развлечений самый большой процент трудовых потерять. Не удивительно, учитывая «желание клиента - высший приоритет». Тела нужно куда-то девать. Я прежде не задавался вопросом - куда. Те, кто умирают «на службе» в подземном городе, здесь и остаются, слишком опасно поднимать на поверхность. Поэтому их свозят на свалку. На четвёртый уровень. Ближайший к захороненной Рыбе.

Уровень, где хранятся радиоактивные и химически отходы, ограждённый от верхних этажей дополнительным слоем бетона, свинца, и земли.

Мне не просто нельзя сюда. Сюда ни одному нормальному человеку нельзя. Да ни один нормальный человек сюда и не пойдёт.

- Проблефался? - Крикнула женщина. Эхо разбежалось волнами. Она не видела меня, но я всё равно почувствовал как удушающе краснею.

Я вернулся к лифту. Брюнетка перекладывала пакеты из кучи на полки грузового транспорта, легко их поднимая. Может, там не тела? Они меньше, чем взрослый человек.

- Простите, что я вас отвлекаю. - Я поклонился коротко, но женщина даже не обернулась.

Черноволосая - не из дефензивы. Она на каблуках - значит, я смогу от неё убежать. К тому же, ей, кажется все равно, что я не имею права здесь находиться. Может быть, она тоже не имеет.

- Я ищу лабораторию доктора Девидофф. Подскажите, как мне добраться? Это ведь здесь?

- В прафильную сторону бежал. - Полки закончились, и женщина бросила пакет на пол лифта. Развернулась, скрипнув кожаной юбкой. Насмешливым взглядом провела по мне снизу вверх - как карточку считала:

- Фперед иди. И не оглядыфайся.

Зал тянулся во все стороны, пока не исчезал в сером полумраке искусственного горизонта. Без всякого порядка в нём стояли и лежали цистерны, каждая - размером с грузовик, между ними - редкие ящики и шкафы, тонкие колонны и лифтовые шахты. Красные, чёрные и жёлтые маркировки опасности на цистернах подтверждены печатью города.

Желудок все ещё нехорошо сжимался, и я дышал поверхностно, но запах уже не ощущался так остро. Я поймал себя на том, что вновь и вновь брезгливо тру ладони о брюки.

В цистернах едкая химия, и человеческие тела, и секреты, которые нужно скрыть. Здесь всё нечистое, всё может навредить моему дэ. Но, несмотря на отвращение, я шёл вперёд и мне становилось как-то... спокойнее. Всё это омерзительно, гадко, противно и хочется чесаться. И всё же это - настоящее. Настоящая опасность и настоящая смерть.

Рядом со смертью, которой можно коснуться, мои проблемы со зрением, с корпорацией, с отцом - такие маленькие и надуманные.

Я направлялся к единственному выделяющемуся ориентиру: белому контейнеру, такому огромному, что я принял его сначала за стену. По поверхности контейнера змеились тонкие опасные трещины. Бока его алели предупреждением, от которых у меня кожа на руках сжалась: «электронное оборудование / полупроводники».

Сразу за контейнером прятался куб с дверью, а за кубом - лифт, на этот раз пассажирский.

Дверь куба закрывала опущенная решётка, под которой блестела золотистая табличка без корпоративного логотипа: «Мёртвая голова». Ниже мелким: «Клиника. Д-р Девидофф». И ещё мельче номер телефона для «экстренного вызова».

Я подёргал решётку, убеждаясь, что заперто. Просунув под неё пальцы, нажал на дверной звонок, но ничего не услышал.

Что за название клиники такое? Кто придёт в клинику на уровень, открытый только монахам и охране?

«Мёртвая голова» - оттенок коричнево-жёлтой краски. Когда-то её делали из кусочков мумий. Вряд ли тут производят художественные материалы.

- Так что ты хотел?

Я подскочил на месте. Брюнетка в коже стояла у меня за спиной, как будто там материализовалась.

- Ты немношко больной, да? - Она отодвинула меня плечом. - Затормошенный, как тормос.

Женщина звякнула ключами и отворила сначала решётку, а затем дверь с табличкой. Лестница за дверью уводила ещё ниже, и оттуда повеяло холодным и горьким от антисептика воздухом. Очень холодным.

Четвёртый уровень - уровень свалки и опасных отходов. Никто не будет строить здесь больницу. «Мёртвая голова» это не клиника. Это морг.

И доктор Девидофф сейчас скроется за его порогом.

Я застыл на пороге, а дверь «Мёртвой головы» плавно закрывалась передо мной. Она права: я медленно думаю и медленно действую.

- Подождите. - Я шагнул следом за женщиной, и замер на верхней ступени.

Доктор Девидофф развернулась на каблуках:

- Ты не мой клиент.

- Что?

- Не клиент. Уходи.

Дверь захлопнулась с герметическим чваканием .

Женщина, будто меня и тут нет, спустилась на пять ступеней - в крохотную больнично-зелёную приёмную, из которой пронизывающий сквозняк вымывал запахи дезинфекции и разложения.

- Мне нужна консультация.

- И кто у тепфя умер? - Усмехнулась доктор краем алого рта.

- Зрение.

Девидофф вскинула брови. Я шагнул вперёд, отвоёвывая право находиться здесь.

- У меня атрофия цветового зрения. Так мне сказали. Мне нужна консультация: проверить или опровергнуть. Независимый специалист. Вы ведь такой?

Девидофф перестала улыбаться и уставилась на меня немигающим взглядом. Не с ног до головы - а словно насквозь. Или на что-то за моей спиной. Её зрачки, похожие на проёмы в диафрагме фотоаппарата, медленно расширились.

Она подсчитывала, сравнивала, выстраивала варианты и отбрасывает их. Я знаю, как это выглядит со стороны. Меня этому учили.

На будущее: Девидофф сложнее, чем кажется. Она размышляет долго и интенсивно.

Надо выбрать момент и сказать ей, что она тоже тормоз.

- Почему ко мне?

- У вас бывают... пациенты с Рейна-Клаттера. Вы знаете, как это выглядит в последней стадии. Вы можете определить как далеко мне до неё.

Не буду упоминать вердикт Риттера. Два независимых мнения лучше одного.

- Ты мне пока ничего не сказал.

- Болезнь Рейна-Клаттера. Мне поставили такой диагноз. Я хочу знать, правда ли...

Девидофф ткнула пальцем мне в лоб. Я отшатнулся - она шагнула следом. Обвиняя, нажимая мне между бровей острым маникюром:

- Ты ариста.

Я задохнулся от стыда. Как будто меня кипятком ошпарили. Будто я сам нырнул в кипяток. С меня слезет кожа и она увидит, все увидят, что я такое.

Позор, ошибка, испорченный экземпляр.

Поэтому я не мог сознаться мучившим меня врачам Экосферы, что слепну. Поэтому я не сказал Риттеру. Мне хотелось сбежать. Спрятаться, чтобы никто никогда меня больше не видел.

Я закрыл глаза. Досчитал до двух. Открыл.

- Я не должен болеть. - Прошептал я. - Со мной что-то не так.

Девидофф расхохоталась. Запрокидывая к потолку породистую голову, открывая крупные белоснежные зуб. Царапая меня изнутри стыдом.

Я сжал кулаки, сдерживая позорное желание ударить.

Отсмеявшись, женщина подошла к стенному шкафу и распахнула его. Ведра, швабра, две старые серые тряпки.

- Иди, убери за собой, ариста. - И, словно дирижёр, указала винным ногтем на меня, на тряпки, на выход. - Шиво, шиво, шиво!

Если Девидофф хотела унизить меня ещё сильнее, чем я чувствовал себя из-за сбоя в наннитах, у неё не получилось. Я взял моющие принадлежности, воду в бутылке, и ушёл - наводить порядок там, где меня стошнило. Это только справедливо: я создал грязь - я уберу. И рвоту, и своё ДНК в ней.

Девидофф могла бы запереться, и просто не пустить меня назад. Я этого боялся, но тогда и говорить не о чём. Не заперлась.

Я спустился в приёмную клиники. Поставил вещи на место. Сполоснул ещё раз ладони - и вошёл в служебную дверь, словно специально приоткрытую для меня.

За ней царил ледяной холод, загнавший иглы в мои влажные руки, и обжёгший горло. Я закашлялся. Эхо проскрипело в ответ, дразня и издеваясь.

Зал показался огромным, как и то, что вверху. Но вглядевшись, я понял, что это иллюзия: её создавали металлические пол и потолок, перегородки, начищенные до зеркального блеска, пули капсул, выстроенные в ряды и тянущиеся вверх, подмигивающие цветными индикаторами, словно будто вот-вот взлетят.

Дыша на руки, я подошёл к ближайшей. За стеклянной вставкой, в мутной жёлтой жиже просматривались абрисы мужского торса и головы. В следующей капсуле, подвешенный на сети проводов и штифтов, свернулся ребёнок. Индикаторы состояния светились красным.

Я вцепился в них взглядом, и несколько секунд смотрел только на лампочки. Не на ряды запаянных в криогенные шкатулки людей.

Я снова ошибся. Это не морг. Это действительно клиника.

Клиника для мертвецов.

- Опять блефать? - Девидофф за моей спиной.

На этот раз я не дёрнулся. Качнул отрицательно головой.

- Я рассмотрю? - Попросил я.

Отражение женщины, вытянутое изогнутой стенкой, кивнуло.

Я медленно двинулся вперёд, изучая их: несовершенные формы несовершенных тел. То, что было человеком, стало вещью. Или частью вещи: стекло скрывало многое, но не рваные раны, разбитые как тыквы головы, огрызки конечностей. Однажды я стану таким же: затвердевшая уродливая плоть. Кривые линии. Распахнутый рот, закатившиеся глаза, вспухший живот. И, может быть, доктор Девидофф, или какой-то другой врач, будет хранить мой кожух, надеясь воскресить однажды. Но одежда оживает только в страшных сказках.

Доктор следовала за мной, и эхо от её каблуков расходилось, словно круги по воде. Металлический клацающий звук, само время, наконец-то нашедшее путь в вечное хранилище.

Ярко синее мазнуло на границе зрения, и я повернул туда. Вдоль перегородок, разделивших хранилище на сектора, тянулись полки с маленькими капсулами, похожими на снежные игрушки: начиненная электроникой подставка и куполообразный верх. Тысячи голов, запаянных в стекло.

Но не все. Некоторые - мумифицированы. На них легче смотреть, они похожи на куклы. С зашитыми глазами и ртами, сжавшейся коричневой кожей и волосами, осыпающимися на полку шкафа. Серьги, оставшиеся в маленьких мёртвых ушах, казались огромными, как насмешка. Люди, люди, люди...

У одной из кукольных голов, ещё не сморщенной, вместо глаз были вставлены синие камни. К ней я шёл.

Потянулся снять - безумный импульс. Поймал себя в последний момент, с гулко стучащим сердцем убирая руки. Я ариста - мне нельзя касаться мертвецов.

Голова казалась смутно знакомой, будто я видел этого человека и недавно. Светлые короткие волосы, сжатые бескровные губы, заостренный смертью нос.

- Почему у него нет глаз? - Я медленно повернулся к женщине. Её зрачки всё ещё были расширены, а ноздри напряжены. - ... У всех здесь?

Девидофф смерила взглядом длинные, словно поезд смерти, полки. Резко:

- Не люблю, когда на меня смотрят.

- Но они же не... - Я осекся, заметив своё отражение в зеркальной перегородке.

Это не о трупах доктор говорит. Не только о трупах. Сейчас мои глаза такие же живые, как кружки пенопласта или галька.

- Извините меня. - Я опустил голову, пряча пустой взгляд и мечтая провалиться сквозь землю - пусть даже и на инфицированный уровень.

Девидофф поправила мёртвую голову, как если бы та криво стояла:

- Фперед иди.

За следующей металлической перегородкой вместо мертвецов на полках громоздились папки с бумагами и друзы разноцветных кристаллов. В центре рабочей зоны - длинный каменный стол, и как стража вокруг него - здоровенные штуковины под коричневыми старыми чехлами. Оборудование, о котором говорил Риттер. В дальнем углу - стол из ольхи и растянутый над ним свиток-монитор.

Подключённый монитор. По нему плыли зелёные линии заставки. Где-то рядом тихо гудел процессор. Может быть, не один. Может быть, целая серверная станция.

Я сглотнул холодную слюну.

В трансформаторной опасно потому, что там полно сырой сильной энергии. Но в этом месте она упорядочена, гармонизирована, несёт информацию. Вторая любимая еда Рыбы.

- Это всё здесь... здесь это... - Я обернулся к Девидофф. - Оно в сети?

Женщина подтолкнула меня. Я сделал шаг... и как будто переступил стену водопада. Колючая ледяная волна прошла через голову, через руки, больно обожгла подмышками и в паху.

На полу блестела влитая жёлтая полоса металла. Извиваясь, она обходила все приборы, заключив их в защитный круг.

- Клетка? - Переспросил я. - Клетка Фарадея?

Девидофф не удостоила ответом. Обошла меня, взяла свиток-монитор и переставила, закрепив тонкие ножки за столом. Указала на него рукой.

Я знаю, что она на нём делает: отрезает части тел, которые будут сохранены, от тех, что пойдут в утиль. Как мясник, спускает кровь. Заклеивает силиконом пробитые дыры. Сшивает раны и рты.

Я подошёл и сел на край столешницы.

Экран оказался за моей спиной. С двух сторон ударили лучи света: красный и белый. Девидофф, как дирижёр, взмахнула в воздухе руками, передвигая их, пока оба луча сошлись на моем лице. Я зажмурился.

И получил лёгкую пощёчину.

- На меня смотри.

Женщина наклонилась, заглядывая мне в глаза. Прищурилась - до внимательных тонких морщинок. Затем вложила мне в ладонь гладкий овальный камень, тёплый и как будто пульсирующий.

- Мне говорили, у вас есть старые приборы. ЭМРТ, или что-то такое. Чтобы можно было...

- Тебе приборы нужны или отфет?

- Ответ.

- Тохда заткнись.

Девидофф ничего не делала. Просто таращилась на меня. В меня. За меня.

Я терпел. Хотелось закрыть лицо - от этих лучей, под которыми грелась кожа, от её взгляда. Пересесть - нога занемела. Сглотнуть, моргнуть, почесаться.

Оглянуться.

Убедиться, что за моей спиной не стоит ещё один Олег. Тот, на которого она смотрит.

Я не выдержал. Обернулся на миг. Девидофф схватила меня за подбородок, и вернула голову в прежнее положение. Я успел заметить три проекции своего черепа на экране. Похоже на рентген, но зоны мозга пульсировали и переливались как в замедленном фейерверке.

- Так кто тебе диахнос такой поставил?

- Док... ээ... я не помню его имени. Тот, который лечил.

Не могу я ей сказать кто. Тогда она узнает, из какой я корпорации. Кто я.

С нехорошей ухмылкой Девидофф протянула:

- Так тебпя ещё и лечили?

Она удерживала мой подбородок, и кончики ногтей кололи шею.

- Долхо?

Я сглотнул.

- Три месяца. Последних. Я не...

Ногти доктора царапнули мою кожу - я дёрнулся от короткой обжигающей боли. Две тёплых капли крови скользнули за воротник.

-... полторы секунды. - Подытожила Девидофф время, за которое закрылась царапина. - Твои нанниты в рамках нормы. Какая партия?

- Я не...

- Склерос?

Конечно, я помню. Но не скажу.

- Так фот, - Женщина подалась ещё ближе, нос к моему носу. - Послушай меня, маленький упрафленец.

В её тёмно-коричневой радужке разгорались и гасли золотые точки. Как звёздочки.

- «Рейна-Клаттера» - нет такой болесни. Если ты десять лет не собирал на третьем уровне контуры. А если собирал - сначит тепя твой профсоюз «полечил». Ты же не сопирал?

- Хотите сказать, - прошептал я, - Это был не вирус, а искусственное. Ради... ради чего?

Девидофф приподняла верхнюю губу в брезгливой улыбке:

- Спроси у сфоих.

- Но со мной что?

Женщина запустила руку мне в волосы. Как будто хотела погладить - но надавливая пальцами до боли. Прошлась так ото лба до затылка. И ещё раз.

- Вот это. - Девидофф нажала на старый шрам у меня на затылке.

- А... это... это - нет. Это я упал. И давно, а глаза недавно.

- Тохда понятно. - Серьёзно.

- Что?

- Понятно, отчего ты итиот.

Понятно, отчего она работает, только с мёртвыми клиентами. Если с живыми так общается.

Девидофф взяла мои пальцы и провела ими по шраму. Ровный, маленький, круглый и под волосами его не видно.

- Ты на шунт упал? - Спросила женщина. - Или на дрель для трепанации?

Я вывернулся из-под её руки и вскочил.

- Вы говорите... глупости! - Сердце подскочило к горлу, быстро и перепугано стуча. - Вы говорите глупости!

Девидофф схватила меня за горло и толкнула спиной вперёд. Так, что я снёс экран и ударился лопатками о стену.

- Ещё не закончили.

В зале стоял ледяной холод, но рука Девидофф была горячей. Не тёплой - горячей. И становилась горячее.

Я схватил её за запястье двумя своими, но не мог отодрать.

- Зачем тебя послали? - Женщина сжала пальцы до острой боли в трахее.

Я брыкнулся... но удар не достал. Я сам его остановил: она старше, она специалист, она женщина. Мне нельзя её бить.

- Зачем. Тебя. Послали?

Опять заглядывая мне в глаза. Я пытался дышать - короткими лёгкими глотками, через тугую боль. Девидофф пахла густыми сладкими цветами и костром. Гарью.

- Спрошу ещё раз. - Предупредила женщина. - Потом сломаю.

Она улыбнулась:

- Ты поправишься.

Я опять брыкнулся. Вцепился ей в большой палец, пытаясь отогнуть. Я мог бы так же сражаться со шкафом. Она сильнее меня. В десяток сотен тысяч раз сильнее.

Жар от руки Девидофф стал нетерпим. Я извивался, хватая воздух открытым ртом.

Девидофф чуть ослабила хватку - я вдохнул.

- Никто не послал! Никто меня не послал, я искал...

- Плохой ответ. - И она вновь сжала моё горло.

На её лице не было ни восторга от того, что она причиняет боль, ни усилия. Только ожидание.

- Риттер. - Прохрипел я прежде, чем она искалечит мне гортань. Прежде, чем понял, что у старика легко узнать, моё имя.

- Кто такой? - Нахмурилась Девидофф.

- Врач. Врач, он...

Женщина разжала пальцы.

Я упал, хватаясь руками за горло. На коже, омерзительно-мягкие, вспухали пузыри ожога.

Девидофф отступила, недовольно хмурясь.

- Кто тебя послал _на самом деле_?

Меня привёл крик безумного монаха, Рыба, что за мной гналась, и стрелка в виде угря. Но это полное безумие, безумие... кто поверит, что я шёл по знакам? По крошкам - к ведьме мертвецов.

Никто.

Я вскочил и побежал. Перевернув по пути приборный столик. Перескочив длинным прыжком контур клетки Фарадея, извернувшись всем телом, когда Девидофф вытянула когтистую руку, чтобы меня поймать.

Она не преследовала меня. Я промчался через зал с трупами, через приёмную, и заскочил в лифт. Наверх, наверх, прочь отсюда.

Горло горело.

Но пока кабина тарахтела, поднимаясь со скоростью полумертвого таракана, я сидел на полу и щупал затылок.

Она права. Шрам круглый.

Глава 2. Художник

Глава 2 Художник

2.1. Рисунок монахов

Дверь лифта остановилась, я рванул вперёд - и врезался в Мая.

Он обхватил меня двумя руками, удерживая от падения. Одну секунду. Это было... тепло. Как будто он рад мне, ждал меня, спрячет меня. Я едва не обнял его в ответ.

- ... Май. - Я расплылся в радостной улыбке. - Май, пожалуйста, уведи меня отсюда.

Май уловил запах свалки и отодвинулся, сморщил тонкий ровный нос.

У Мая вытянутое лицо, с высокими скулами и крупным подбородком. Глаза цвета ясного морозного неба, и волосы цвета спелой пшеницы, которые он стягивает в строгий хвост. Май высокий и длиннорукий - манжеты бежевой вязаной куртки заканчивались выше округлых косточек кисти и выше зелёного браслета монаха. Ему двадцать три, всего на год старше моего брата.

Мне захотелось провалиться - в самую глубину озера, где Рыба меня проглотит и спрячет от ледяного взгляда.

- Май, я...

- Молчите. Я ничего не хочу знать.

- Но я не...

- Я не желаю знать: вы меня услышали? - Май потянул меня к посту дефензивы.

Я вывернулся:

- Постойте... Отведите меня наверх. Пожалуйста. Это всё, что я прошу. Не нужно никаких... посторонних.

Губы Мая сжались, а шея дёрнулась - проглатывая слова, которые вертелись на языке.

- Вы сейчас понимаете, что натворили? - Сквозь зубы. Взгляд, как рушащийся ледник - вот-вот раздавит. - Ваша игра зашла слишком.

- Я ничего н-не... Май, пожалуйста. Уйти нужно. Отведите меня в город. - Лифт хлопнул створками и прогрохотал, вызванный снизу. - Или от-тойдите и не мешайте. И от-отдайте.

Через плечо Мая был переброшен мой рюкзак- тот, который я забыл у доктора Риттера.

Мы стояли в центре человеческого потока, на меня не оглядывался только слепой. И тот, у кого нет нюха.

- Вы этого все время добивались? Чтобы меня уволили? - Май втолкнул рюкзак мне в руки.

В животе началась мелкая злобная дрожь. Рядом с Маем тяжело говорить - язык не слушается. Сейчас все хуже в тысячу раз: я не понимаю о чём он. Я сам спустился в Рыбий Город, он-то здесь причём? Злость Мая была больной, холодной. Лучше бы он орал, или ударил. Я бы знал, что делать.

Не может он.

- Идите за мной. - Ракхен развернулся на сто восемьдесят градусов, иглой впиваясь во встречный человеческий поток. Сейчас шум магазинов и голоса, и сладкие пыльные запахи первого уровня меня угнетали. Хотелось забиться в какую-нибудь дыру. Или хотя бы спрятаться за Маем. Он шагал широко, и мне приходилось бежать, чтобы не отстать. Бежать и извиняться перед теми, кого я задевал локтями.

- Вы меня искали? - Я догнал его на пустом участке улицы. - Профессор Риттер вам позвонил?

- Да. - Удивление на лице обернувшегося Мая.

Несложно вычислить: мой рюкзак он мог его взять только у врача. А доктор Риттер мог выйти на Мая только по телефону, записанному на обложке «алгебры». И «архитектоники». И «лингвистики». Я немного одержим этими цифрами.

Май вдруг замер, вглядываясь в моё лицо.

- Что не так?

- У вас кровь идёт.

- Где?

- Из носа.

Я не чувствовал. Провёл ладонями по лицу, по верхней губе. Правда, кровь. Только жёлтая. Опять цвета неправильные.

- Со мной все в порядке.

Но Май уже рассматривал меня профессионально-внимательно. Взгляд задержался на моем лице, на шее, на ладонях. На мокрых ногах.

Май не обращает внимания на людей. Сначала меня это раздражало. Теперь кажется, это оттого, что весь объем его внимания занимают мысли. Душу бы отдал, узнать, о чём он думает. Или о чём чувствует.

- Вам нельзя в таком виде наверх. - Пришёл он к выводу. - И перестаньте называть меня по имени.

- Ну, извините, фамилия у вас та ещё. Я как её слышу, думаю, что кто-то горло прочищает.

Я раздражаю Мая сейчас - а меня бесит, что он раздражается. Я устал, и мне нужна помощь... Я бы на его месте помог.

Май взял меня за локоть, и отвёл к стене. Достал пакет одноразовых носовых платков и вытер мне лицо, жёстко и неприятно. Я не сопротивлялся. Даже когда он разорвал один из платков, и пропихнул кусочки мне в нос. Словно я маленький и беспомощный, и меня нужно чистить как первоклассника.

Мы с Маем всего пару раз наедине беседовали. Он перечислял, насколько неудачно я выбрал краски для приличной, наверняка срисованной откуда-то графики. А я набирался смелости сказать, что видел его картины на выставке, что они - классные, что я мечтаю быть как он... Не в смысле монахом, или учителем в школе, а писать как он. С таким чувством, и так открыто - сделать мои глаза и моё сердце, и мои пальцы - единым живым и свободным инструментом.

У Мая под ногтями краска: зелёная и синяя. Я заметил ещё в его первый день в школе. Она навечно въелась в кожу. Это в нём самое замечательное.

- Где вы были? - Убирая руки от моего лица, и отступая. Жест, чтобы я дальше следовал за ним. На этот раз Май Ракхен сбавил шаг, а не мчался, пытаясь сбежать от меня.

Он сам требовал, чтобы я не рассказывал, поэтому я промолчал.

- Доктор Риттер мне позвонил на служебный номер. - Произнёс Май. - У меня смена в мастерской. Вымоетесь там и переоденетесь. И будете вести себя как юный скромный горожанин. Потом я провожу вас наверх. Мы договорились?

Взгляд Мая переменился: небесная синь не середины зимы, а начала марта, когда с востока ветер приносит запах тепла и цветов.

- Вполне. Если вы меня не выдадите. Мне можно называть тебя Маем?

- Ни в одном из возможных миров.

- Юный горожанин обращался бы к вам «Ракхен» и «учитель»?

- Можете вообще никак ко мне не обращаться.

Май провёл меня через анфиладу серых сводчатых комнат в зал, где работало человек тридцать: в штатском, как и Май, или в коричневых рясах водов. Не дав осмотреться, Ракхен захлопнул за моей спиной дверь душевой кабинки.

Прозрачные стенки потемнели. Не знаю, как взрослым, но мне было тесно. Поэтому, а еще, потому что душ примыкал к залу, полному незнакомцев, я не стал раздеваться. Ужасно смущает - ведь я знаю, что за стеклом люди, и они знают, что я тут. Моюсь.

Вода унесла запахи свалки, а поток горячего воздуха высушил влагу. Ногтями я отскрёб грязь с рук, и шкурку, слезшую с обожжённой шеи. Но от рубашки пятна не мылись, пришлось всё-таки её снять и запихнуть в мусороприемник.

Выскользнув из душевой, я достал из рюкзака куртку и застегнул на все пуговицы. Плотная ткань царапала голую кожу, напоминая об уязвимости.

Ничего страшного. Я скоро домой. Всё забудется, навсегда. Всё уже забывается.

Зал от пола до куполообразного потолка покрывала ровным слоем «синяя ночь». От стен вверх поднималась панорама: охряно-коричневая пустыня, со скалами, вынырнувшими из песка, из которых ветер вырезал голодные драконьи зубы. В их тени - пирамидки из зелёных и пурпурных камней, не то алтари, не то покинутые ульи. На потолке - крохотные белые точки-звёзды. Такие далёкие, что кажутся сверкающей взвешенной пылью. В этом месте царило безмолвие. Прозрачное, хрустальное и фиолетово-нежное.

У меня ныли пальцы, так захотелось прикоснуться к этому месту. К этим камням и скалам, к пронзительному прозрачному воздуху. Зрение раздвинулось, открывая крохотные и значительные детали. Они как будто дрожали и выступали вперёд - благодаря технике «яркое по чёрному».

Май сидел на пластмассовой циновке, в окружении кистей и палитр, выписывая огненно-бардовую канву валуна в форме большой фасолины.

Этот камень - центр пейзажа. К нему стягивались все нити цветов, все едва ощутимые пунктиры звёзд. Он нёс на себе груз веков и смыслов, которые я не мог понять - не мог понять издали.

Май гениален. Я всегда знал. Сейчас я это чувствовал глазами, которые - моя кожа. Мои щупальца. Мой эхолокатор.

Я пошёл к нему, не отрывая взгляд.

- Эй, парень! - Что-то мягкое под стопой. Я отскочил.

- Извините. Я не хотел. Не видел. Извините.

Пятеро служителей сидели на полу вокруг курильницы, перебирая чётки и вдыхая фиолетовый дым. Я чуть не отдавил одному руку.

- Извините. - Я склонился, подчиняясь чувству глубокого, трепетного уважения перед теми, кто ищет взор Рыбы, резонанс с сознанием упрятанной в подземелье твари. Рискует жизнью ради общего блага. И однажды она их съест.

Всё здесь кроме картины временное. Стоянка на час. У Мая даже кресла нет.

Я сел рядом с ним. Хотел сказать Маю, как он крут. Или ничего не говорить, просто смотреть, затаив дыхание, и учиться.

- Можно я помогу? - Вырвалось у меня. - Пожалуйста, можно я помогу? Это так... Величественно.

Май опустил кисть в растворитель и обернулся. Кивнул едва заметно, и я решил - можно. Я ведь не так много прошу. Пальцы дрожали в предвкушении лакированной ручки кисти.

И тут Май передумал:

- Зачем тебе?

Я закусил губу, не зная как ответить. У меня дыхание перехватывает, так мне нужно прикоснуться к темноте космоса, к рассыпчатости охряного грунта. К созданию места, которое требует быть воплощённым.

- Зачем тебе всё это, Олег?

О, уже не «вы». Это мой шанс. Шанс, что Май наконец-то увидит, что перед ним не бестолковый надоедливый ариста, что я - больше.

Я снял с плеча рюкзак и достал синюю папку с набросками. В синей - лучшее. Я не расстаюсь с ней с тех пор, как Май появился в школе.

- Посмотри, пожалуйста.

Май поднял золотистые брови.

- Пожалуйста, посмотри. Я рисую хорошо. У меня не всё всегда с первого раза получается, но я рисую хорошо. Здесь эскизы и акварели. Акварели старые, но хорошие. Сейчас я в основном графику. Май, можно я тебе покажу графику?

Я едва не оторвал металлическую защёлку, спеша открыть папку. Руки опять дрожали. Два листа вылетели - я подхватил их, спасая от капель краски на полу.

Каждое утро перед школой я перекладываю рисунки в папке, выбирая лучший порядок и лучшие работы. Пейзажная акварель - аллея в парке со школы, ещё одна акварель - вид из моего окна на город. Чернилами: бегущая сквозь лес Золушка, с бледным и юным лицом, испуганная до белизны, потому что мчится от смерти - и к смерти. Трехэтажное здание с плоской крышей и деревьями, сцепившими над домом корявые голые ветки. Портрет Мая - в профиль, когда он стоял возле доски, показывая цветными мелками как передать волны на воде и волны в траве.

- Это я рисовал у Вея, я занимался у него дополнительно. - Положил я первую акварель. - Когда он преподавал - ещё до тебя.

- Ты хотел сказать «срисовал у Вея». - Май разложил листы в ряд, сравнивая друг с другом - словно выискивая ошибки на контрольной работе. На свой портрет даже не глянул

Мне стало нехорошо. Мутно. Спасаясь, я зацепился взглядом за бегущую Золушку.

- Олег, ты меня за идиота держишь? - Май отложил в сторону все мои рисунки, и встал.

- Что?

- Что - что? Кто я, по-твоему, - наивный? Или слишком испуганный? Ты прав, я буду молчать, потому что ты через пару месяцев окончишь школу, станешь сертифицированным аналитиком - и я тебя не увижу. А мне служить дальше. Поэтому ты думаешь, что я проглочу это? Я знаю, чего ты хочешь, уже поставили в известность. Это одержимость, она ни к чему хорошему не приведёт. Ты, может быть, и сможешь стать известным - перерисовывая картины мастеров, и выдавая за свои. Затыкая рот всем, кто это понимает, влиянием своей семьи - но меня от этого уволь. Я не участвую в твоей... - Жест на наброски, - в этом.

Я сглотнул холодный ком и собрал рисунки. Железная защёлка хлопнула, прижав мне палец - так, что навернулись слезы.

Я мечтал о том, как покажу Маю мои работы. Пусть даже он найдёт в каждой миллиард ошибок... Но он их увидит. Он меня увидит! А он увидел придурка, который пользуется положением отца и смертью учителя, чтобы сорвать немного славы.

Это я рисовал. Честно - я. Я не мог выставлять картины, из-за Лирнова. Хасан пошёл мне навстречу, и когда зимой была междугородный обмен, три моих работы уехали вместе с пятью его. Подписанные «Хасан Вей». Если бы их купили - мы бы поделили деньги пополам. Если нет - спустя три месяца я бы получил картины назад. Работы кто-то приобрёл - все три моих, но, ни одной из написанных моим старым учителем. А сам он умер.

Теперь Май думает, что я обманщик.

Когда-нибудь кто-нибудь будет к Маю столь же жесток, как он ко мне сейчас.

- Ракхен, - окликнул сзади высокий плотный монах в коричневой рясе, из-под которой выгадывали белые брюки.

Рядом с ним, неровно стуча каблуками, шла светловолосая женщина.

- Ракхен, если вам нечем заняться, помогите герре найти выход. - Велел монах.

- Вы видели моё разрешение. - Отрезала женщина. - И подпись мэра...

- ... не здесь. - Оборвал монах. - Не место для женщин. Уходите спокойно, вам оно нужно - неприятности?

- Ваша организация не подчиняется городу? - Опасный вкрадчивый вопрос.

Я поднял на неё взгляд. Золотая грива волос, крупные волосы мягко спускаются на плечи, подведённые золотистыми тенями тёмные обжигающие глазами, точёное, словно фарфорово-кукольное лицо идеальной овальной формы с пухлыми алыми губами. Высокая шея и округлые плечи, спрятанные в пиджак цвета спелой земляники. Длинные ноги под обтягивающими серебристыми брюками. И туфли - с высокими тонким каблуком.

Не удивительно, что её выгоняют. Слишком красива.

- Я имею право здесь находиться. - С хрипловатым нажимом сказала она. - Я имею право где угодно здесь находиться.

Монах потянулся к локтю золотоволосой:

- Не смейте. - Отдёрнула руку женщина.

- Герра, - вмешался Май, примирительно выставив ладонь. - Зачем?

- Мария Дейке. Представитель Мастера Седека. - Девушка чуть приподняла углы губ и протянула Маю плотную брошюру. Ещё три выглядывали из переброшенной через плечо сумки.

Она шагнула к нему так близко, что захотелось встать и оттолкнуть. Я знаю таких женщин: вокруг Андрея они вьются как пчёлы, даже сейчас, когда есть Лиан.

Дейке опустила голову, встречаясь со мной взглядом.

И я понял, что ошибался.

Неровная улыбка быстро появилась и быстро исчезла на её лице: правый уголок рта поднимается чуть выше левого. Не привычка - травма. Правый угол подведённого глаза наоборот опущен. Я её как будто видел уже, но не могу вспомнить где... Почти-узнавание. Зудящее неприятное чувство.

Мария Дейке была прекрасна, словно дорогой спортивный автомобиль, попавший в аварию, отремонтированный... но ничто не бывает прежним.

Её тень упала на рисунок Мая, и закрыла камень. Тёмный контур тени светился золотым, и бока валуна засияли.

Я прищурился, и подался ближе, рассматривая эффект. Под камнем мерцали крохотные спиралеобразные ракушки с надколотыми краями. Из самой поверхности, словно тончайшие усики, тянулись фиолетовые нити. Колыхались в невидимых потоках воздуха. Выходили вперёд из картины - и вглубь неё. Чем дольше я смотрел, опасаясь сморгнуть иллюзию, тем яснее видел: камень обретал голографическую глубину. Фон чуть отступал. Изгибался - как изгибалась бы поверхность планеты с горизонтом ближе, чем у Земли. Танцевали прозрачно-белые снежинки, опускаясь на коричневую почву с чёрных небес. Только это был не снег. Не бывает снежинок столь ровных и столь одинаковых. Семена? Песок? Дрожащий, едва заметный, танец. Небо проваливалось, в бесконечную чёрную глубину, увлекая меня с собой.

Я моргнул и иллюзия ослабла, но не пропала.

Голографические краски. И техника, конечно. Но в первую очередь - краски.

Монах, девушка и Май спорили надо мной, их голоса сливались в неровный раздражающий гул.

Я перебрался на место Мая. Теперь на камень падала моя тень - и всё повторилось. Глубина пейзажа, колодезный провал неба, дрожащие, едва прорисованные детали, которые я бы иначе никак не заметил: ворсинки, шероховатости, тончайшая сеть «снега». Отсветы на глянцевых боках камня. Его форма была странной - как у огромного семечка. Тончайшие прожилки насыщенно-красного на поверхности - выступивший, словно кровь, минерал. Отблески оранжевого и багрянца, переливающиеся под невидимым солнцем

Я подвинулся ещё ближе.

Здесь было несоответствие. Неправильность. Что-то... неверное. Или лишнее? Нет, недостающее.

Я задел ткань, которой Май вытирал кисти, под ней лежал белый глянцевый лист. Автоматически я перевернул его. И уставился на миниатюрную копию рисунка. С тёмно-синим небом, холмами и камнями, алым и чёрным, охрой и зеленью. Сгенерированный компьютером безжизненный рисунок.

Обман. Меня словно столкнули с горы, куда я с таким трудом забрался. Забрался - и оказалось, что меня ждёт не захватывающий дух пейзаж, а картонная съёмочная площадка. Всё - обман. Они ремесленники. Перерисовывают изображение на больший формат. Потому что это дешевле, чем печатать на ткани такого размера. А гигантский масштаб нужен, чтобы те пятеро, в центре зала, таращились на созданную сцену и воображали, будто попали в неё. Чтобы глупая инстинктивная тварь поверила и примчалась, надеясь, что это ещё одна планета, которую можно съесть.

Планета, а не созданный из нулей и единиц муляж.

Май обманул меня. Обвинял, что я повторял рисунки Хасана - а сам трудолюбиво, изо дня в день, копировал сгенерированное тупым процессором. Старательно. Сотни часов подряд. Когда мог бы писать сам то, что у него в душе - и у него в глазах. Если он вообще ещё пишет. Я восхитился, когда увидел его в первый день: у него были пальцы в краске. И я решил, что он - как я.

А он имитатор.

Я взял тонкую кисть, палитру, добавил сепии, смешивая с алым, доводя его до глухих тёмных оттенков, и подвинулся к холсту.

Голос Мая над моей головой расписывал Марии Дейке какого-то мальчишку. Трудолюбивого. Усидчивого. Вот, что он, оказывается, ценит. Май обязательно даст его контакты, только, герра, пожалуйста, уходите.

Слева от камня не хватает тени... Тени от чего? Тени от сложенной из округлых камешков башни. Она высокая и тонкая. Крепится белыми длинными штуковинами к основанию седлообразного камня. И озерца, заполненного чистым оранжевым. Его вода сверкает, отдавая света больше, чем принимает. В ней можно рассмотреть россыпь звёзд и край тусклого, ушедшего в глухой инфракрасный солнца.

"Голод по свету", вот имя этого полотна. Когда голый разум пересекает пустыни космоса - места, где нет ничего-ничего-ничего, и это ничто раздувает Вселенную, как истончающийся мыльный пузырь, он тоскует по свету. У него болят горло и глаза, ибо нет ни единого кванта в пустоте. Я понимаю, я так себя тоже чувствую. Когда же, наконец, он встречает свет - пусть слабый и тусклый - это чистая радость. Чистый пир. Восторг и счастье.

Я рисовал мир за миг до гибели. За миг до пришествия Рыбы. Таким, каким она его видела.

Крохотные прямые строения - это живое. Или там внутри живое. Оно менялось под кончиком моей кисти, выстраивало само себя. Я исправлял картину - а картина исправляла меня. Небольшие, едва ощутимые изменения. Даже за мгновение до уничтожения, здесь было место для радости. Для оранжевого, для охры, для нитей фиолетового и белёсых хрупких снежинок.

Жирный чёрный мазок перечеркнул долину и изуродовал горизонт, когда меня схватили за запястье и дёрнули руку в сторону.

- Ты что делаешь?! - Встряхнул мою руку монах, и брызги с кисточки разлетелись оспой.

Нос монаха, крупный и ярко-розовый от сетки сосудов, гневно раздувался.

- Рисую.

- Рисовать имеют права только мастера. Ты что, мастер?! Отвечай мне, ты что...?! Ты вообще, кто такой и что здесь делаешь?!

Я выдернул запястье из его хватки и вскочил.

- Вы тут с распечатки срисовываете! Это мастерство, да?

- Олег, умолкни. - Май. Монаху:

- Герр, он со мной. Это мой ученик.

- Что твой ученик в мастерской делает?! Выведи отсюда посторонних, немедленно! Всех - посторонних!

- Герр, это мой ученик из... - Попытался объяснить Май.

- Май, я уберу пятно. - Прежде чем он договорил «мой ученик из Экосферы». - Пятно, которого бы не было, если бы меня за руки не хватали.

- Герр, я исправлю всё. - Пообещал вместо меня Ракхен.

- Когда? В рабочее время? - Монах заметил, что большинство копировальщиков отвлеклись от обязанностей и прислушиваются. Понижая голос:

- Уплатишь штраф. - Процедил он. - Как положено. Потом перерисуешь. Тут не только твой труд, к твоему сведению.

- Штраф? - Голос Мая дёрнулся и сел.

- Да. По квоте. Возвращайся к работе. Убери этого... ученика. Чтоб я больше его не видел. И женщину заодно выведи.

Вод пошёл прочь, широкими шагами человека в гневе, но выполнившего свой долг.

- Май, - я попробовал привлечь его внимание. - Это же мелочи.

Для меня - мелочи. Май на уроки приходит в одном и том же пиджаке. Рубашки меняет, а костюм у него один. Омерзительный светло-коричневый и потёртый на локтях.

- К тому же теперь пейзаж намного лучше. - Нашёл я другой плюс.

- Зелёным?! Ты сделал его зелёным! - Взорвался Май. - Ты соображаешь, хоть иногда?! Хоть для разнообразия, голову ты включаешь?

Рисунок с камнем стал правильнее. Всё, что я добавил, гармонировало с общим цветом. Издали даже сложно отличить мой фрагмент: коричневое, густо-красное, белое. Сложно отличить издали - мне.

- Зачем ты это делаешь? Зачем ты всегда это делаешь, когда я пытаюсь тебе помочь?!

Я отступил от Мая на шаг. И ещё. Пока не прижался сзади к мягкому и тёплому.

Показалось, что это спрут меня догнал, и теперь обнимает со спины гибкими руками-глазами.

- По-моему, это хорошо. - Хрипловатый голос позади. Это женские ладони у меня на плечах, а не щупальца спрута. - Смело.

- Можно я его уведу ненадолго? - Спросила девушка.

Я ждал, что Май возразит - но он кивнул. Развернулся и пошёл догонять герра. Хочет переубедить. Как будто я не помогу ему выплатить этот штраф. Как будто я не знаю, что он откажется от моей помощи.

Мария Дейке обошла меня и поманила за собой - в тот угол зала, где рисунок с инопланетным пейзажем заканчивался. Видимо, чтобы я больше ничего не испортил.

Насколько серьёзна для Мая сумма? Наверное - очень. Я должен что-то предпринять. Может быть, Андрея попросить, чтобы он поговорил с этим герром? Не хочу, чтобы Май хотя бы полдня переживал.

Дейке прислонилась плечом к стене, перенеся вес на одну ногу, а вторую поставив на закруглённый, словно маленькое копытце, носок алой туфли. Скучающая ленивая поза. Она стояла и разглядывала меня. А я разглядывал её.

Красива, словно дорогой автомобиль. Девидофф похожа на породистую лошадь. Но лошадью рождаются - а автомобилем становятся. Собирают из запчастей. Наносят слои краски. Меняют обивку салона и шины на зиму.

Мария Дейке была искусно красива. Знала это, и пользовалась этим.

- Ты слышал, что я говорила о конкурсе? Ты тоже можешь участвовать.

Этот автомобиль побывал в аварии. Едва различимая тёмная полоса, как тень, которой не должно быть, изгибаясь, вела вниз от правого глаза, через угол рта и к подбородку.

Знакомое выражение темно-карих глаз: цель. Как у девушек Андрея, может, поэтому она мне кажется знакомой? У них всех есть цель, и есть страх - пропустить единственную в жизни возможность. Только Дейке не стремиться запрыгнуть на шею к моему брату.

- Что вам нужно от меня? - Спросил я устало.

- Ты же хочешь уехать из города? - Вкрадчиво. - Увидеть другие места, и...

- Я принадлежу корпорации. - Оборвал я.

Мария нахмурилась в замешательстве:

- Какой?

- Экосфере. Контракт по рождению. Так что я не бедный городской мальчик, и не внезапно талантливый монах. Я не знаю, что вам надо... Но это не ко мне.

- Мастер мог бы выкупить твой контракт. - Произнесла она неуверенно.

Затем кивнула своим мыслям. Локон упал ей на лицо, скрыв правый глаз, и Дейке его не убрала. Тверже:

- Но ты хочешь уехать?

Конечно, я хочу. Не столько уехать - сколько избавиться от клейма на руках, и от обязательств в моём идентификаторе.

- Мастер может увести тебя, - продолжила Дейке, - если ты достаточно смел, чтобы нарушать каноны, и достаточно талантлив - чтобы это прощалось.

Я не шёл ничему вопреки, наоборот. Подчинялся импульсу. Да и мало пользы от меня будет её Мастеру, когда я окончательно ослепну.

- Мы уезжаем через неделю, сразу после завершения конкурса. - Искушала женщина. - Выиграй - и место кампоньонажи твоё, а с контрактом мы разберёмся.

Вдруг это мой шанс? Шанс остаться слепым вдалеке от Атхены. В чужом незнакомом городе и без связей. Но чем слепота здесь - лучше? Хуже только. Эти самые связи меня посадят в четыре стены со шрифтом Бройля, выбитым на каждой.

- Конкурс уже начался. - Дейке чуть наклонилась ко мне. - Первый отборочный этап. Завтра последний день, но ты успеешь. Нужна хорошая большая картина. Наброски не подойдут, Мастер любит завершённость и судит только по ней.

У меня есть картина. Я закончил позавчера. На ней - образ, который мучит меня с зимы: мчащаяся сквозь лес девушка - лет четырнадцати, или даже младше. Она тонкая и белая - от холода, от страха, из-за естественной светлости кожи. На ней только футболка - разорванная по центру тела, так что виден тощий живот и рёбра. Кровь на рёбрах. Старые джинсы тоже изорваны. Одна штанина чёрная от пропитавшей её крови. Девушка мчится сквозь лес, и голые осенние ветки царапают её лицо, шею, руки. Всю обнажённую светлую кожу, оставляя тонкие полоски. По шее у неё течёт кровь - из раны сбоку головы. Эта рана самая опасная. Потому, что с неё капает. На старую землю, на старую траву. И там, где она пробегает - остаётся след крови. След, по которому её легко найдёт преследователь. Я не вижу его - только тень, похожую на лесного кабана. Девушка видит. Она оглянулась - и глаза её широко распахнуты в ужасе, а рот приоткрыт.

Я зову её Золушкой. Она потеряла кроссовок и хромает, наступая на опавшие сухие ветви.

Я никогда не смогу спасти её, никогда не смогу найти. Плод моего воображения. Но я рисую её. Всё, что я могу сделать для Золушки, обречённой на вечный бег - и вечное ожидание смерти.

- Эй! - Мария щёлкнула пальцами у меня перед носом, и я отмахнулся от её руки, тронув тёплую гладкую кожу.

«Эй» царапнуло несоответствием. Она выглядит как дама, а сказала сейчас - как плебейка.

- Нет, извините. Мне не интересно.

Мария склонила набок голову, рассматривая меня из-под локона:

- Ты хочешь жить, чтобы рисовать?

- Я живу, чтобы рисовать.

- Тебе кто-нибудь помогает?

- Нет.

Мария протянула мне брошюру. Я пролистал, но не смог прочесть ни слова: буквы казались похожими друг на друга, каксолдаты на параде. Тоже из-за зрения, и тоже пройдёт.

- В тебе есть что-то. - Дейке зачем-то тронула мои влажные волосы.

- А в вас? Я вас видел где-то. - Объяснил я. - Не могу вспомнить. Где я вас видел?

Актриса, может быть? Или в новостях давала интервью? Нет, интервью я бы запомнил. Чувство узнавания на грани сознания, как с головой у Девидофф - но намного сильнее. Кажется, что вот сейчас поймаю ответ - но он ускользает.

Мария Дейке легко рассмеялся, и у меня по коже пробежал холодок - а затем тепло. Смех её я тоже как будто знал. Нечто очень, очень, очень знакомое. И откровенное.

Мгновенное преображение, словно кто-то повернул рубильник, встроенный Дейке за лопатками: прогиб позвоночника углубился на миллиметр, голова приподнялась, взгляд потеплел и стал пристальнее. В девушке не изменилось ничего - но изменилось всё. Хотелось обнять её и рассказать все тайны - похвастаться всеми достижениями и поделиться проблемами, коснуться её руки, попробовать её губы. Гладкое требовательное ласковое чувство, заставившее меня качнуться вперёд. Лёгкость, от которой хочется смеяться - и драться.

Если она и снималась в фильмах, то в тех, которые мне запрещено смотреть этическим комитетом.

- Мог видеть. - Мария перевернула проспект у меня в руках, в последний момент избежав прикосновения.

С обратной стороны тонкой книжки был её портрет. Заключённая в овальную раму, Мария прямо смотрела на меня из картины, чуть опустив подбородок и закрыв волнистыми сияющими волосами виски, шею, ключицы. Портрет заканчивался там, где начиналась грудь - но плечи светились светлой молочной кожей. Родинка ниже левой ключицы. Полуулыбка, застывшая на подкрашенных розовым губах.

Я уверен, что она позировала обнажённой. Только у обнажённой женщины может быть такой взгляд.

Затравленный.

Техника работы от совершенства модели сильно отставала. Не то чтобы плохо... недостаточно хорошо. Заметно даже на крохотном листке. Дурак безглазый, такой ракурс испортил.

- Ты ненастоящая здесь. - Я забылся и перешёл на «ты». Но Дейке нахмурилась не из-за фамильярности.

- У настоящего и ненастоящего свои меры. Мне нравится.

- Ты красива, а тут нарисовано банально. И с ошибками.

- Нарисуй лучше. Если сможешь. - Вся её притягательность, сладкая, как мякоть абрикоса, исчезла. Мария сузила недобро глаза, готовая защищать плохую работу.

- Извините. Я не хотел.

- Ты всё время извиняешься?

- Я всё время чувствую себя виноватым.

Май подошёл сзади, и на губах женщины вновь заиграла мягкая улыбка. Волна сексуальности на этот раз была направлена на Мая - и не задела его. Он злился, и не заметил. Он мало что замечает.

- Уйдите. - Сказал Ракхен. - И не разговаривайте больше с моим учеником.

- Агха. - Отлипнув от стены, блондинка двинулась в сторону выхода.

Май вынул брошюру из моих пальцев, добавляя к тем, что уже держал. Похоже, Мария со многими тут переговорила, прежде чем её остановили.

- Она мне дала!

- Это не для тебя. - Вполголоса, наклоняясь ко мне. - Олег, прекращай эту игру. Она не приведёт ни к чему хорошему. Ты знаешь кто ты, и всё это - не для тебя.

- Почему это? - Каждый из нас живёт в мире своей головы. Мир головы Мая какой-то особенный.

- Потому, что в тебе больше самомнения, чем таланта. Потому, что ты можешь отобрать шанс у того, кто его заслуживает. Того, для кого подобные мероприятия - единственная в жизни возможность показать себя.

- Этим? - Кивнул я на двух молодых монахов, отмывающих пол там, где я забрызгал краской.

Злость поднялась густым тёмным комом, просачиваясь через запреты пристойного поведения, через обязанность уважать и взвешивать слова:

- Этим? Или тебе? Я думал - ты художник. Восхищался тобой. А ты ремесленник. Рыбий. Ремесленник.

- Подними свои вещи. - Май собирался выпроводить меня на поверхность. Избавиться от меня - как избавлялся после уроков, когда я пытался поговорить с ним.

Потому, что мне не с кем больше говорить. Только с учителем-монахом, который считает меня бездарным снобом. Наверное, я совсем не уважаю себя, раз пытаюсь каждый раз. Но... я же вижу, он мог бы меня понять. Он пишет не потому, что должен, а потому, что у него это в глазах и в пальцах. Я видел, как он на уроках рисует, он - настоящий.

Настоящий Май думает, что я ничтожество.

Я вернулся за рюкзаком, бросив взгляд на участок панорамы, который испортил. Они правы: я испортил. Вместо охры пестрело изумрудно-зелёное пятно - глаза подвели, и я ошибся с цветами.

Один из мальчишек, что мыли пол, застыл, приоткрыв рот и распахнув васильково-синие глаза. Он тоже смотрел мой участок картины. Монах вдохнул судорожно - и закричал.

Долгая ровная нота вопля, пока не закончилось дыхание. Монах кричал от боли, они всегда кричат от боли, пока Рыба перехватывает контроль.

Вод раскинул руки в стороны, запрокинул голову к нарисованному небу - так резко, что я слышал, как хрустнула шея - и помчался. Вперёд, на картину, пытаясь в неё вбежать. Натолкнулся на красноносого монаха, бросившегося ему наперерез. Сбил его с ног, отскочил, как бильярдный шар, и побежал в другую сторону.

Монахи брались за руки, замыкая одержимого в круг. Он будет носиться, не пытаясь вырваться, отскакивать от препятствий, мчатся в другую сторону, пока усталость не подломит ему ноги. Тогда или Рыба его бросит, оставив измотанного парня с осколками воспоминаний о космосе и голоде, или его свяжут, обколют препаратами и будут надеяться, что однажды его разум вернётся. Таков протокол.

Май спешил занять место в круге. Я рванул ему наперерез.

За миг до того как потерял разум, вод смотрел на нарисованный мной участок. Участок, за который ответственен Май.

- Наверх. - Упёрся я кулаками в грудь Мая. - Отведи меня наверх. Сейчас же!

Ракхен глянул на закрывшийся круг, на мечущегося в нём парня - на меня. Вероятность семьдесят процентов, что Рыба бросит сосуд - и перепрыгнет в другого. Самого восприимчивого. Например, в аристу с механикой в крови.

Май схватил меня за руку и побежал к выходу.

Рюкзак больно бил по спине - особенно когда я перепрыгивал через вещи, брошенные на полу монахами. Я задыхался. Когда терял темп - Май толкал меня в спину, тоже больно. Сзади донёсся крик. Ещё один. И ещё один.

Рыба, перебирала одного вода за другим, или, может быть, захватывала сразу нескольких.

Мимо золотой ланью промчалась Дейке. Туфли в одной руке - сумка в другой. Она бежала так быстро, что могла бы выиграть городской марафон. Несмотря на хромоту.

Что-то было не так с её стопой.

Мария Дейке обернулась - и я узнал её.

Продолговатое фарфоровое лицо. Испуганные тёмные глаза. Высокая благородная шея и руки, раньше - тонкие, как у всех подростков, сейчас - холёные и женственные. Под взметнувшимися волосами - изуродованное ухо и рыжие шрамы, тянущиеся по шее вниз.

Я споткнулся и упал.

Май подхватил меня, вздёргивая вверх, и вновь толкнул вперёд.

Мария исчезла, опередив нас. Я не видел, куда она побежала. Я не смог, бы её догнать.

Но теперь я узнал её, и она не скроется.

Она - Золушка.

Старше, красивее, много лет прошло. Но она - Золушка, которая погибла в моём сне.

Не только мы стремились покинуть подземный город. По коридору-улице нёсся человеческий поток. Рабочие, бросив обязанности, спешили к эскалаторным лестницам. Не давка, но возбуждённое перепуганное течение, грозящее в неё перерасти.

Май увлёк меня в сторону, в пространство между двумя вцементированными киосками. Узко и пыльно, и очень тесно - потому, что втолкнув меня, Май шагнул в укрытие следом. Ему пришлось развернуться боком, он закрывал мне обзор - и закрывал меня от возможных ударов.

Почти сразу на железные стенки киосков набросился прилив ударов от локтей и коленей. Стенки дребезжали. Болезненные вскрики, свистки дефендоров, хрипящий громкоговоритель.

Человеческая река, вышла из берегов, и это сделал я.

Рыба, конечно. Но её вызвал - я. Я не знаю как.

Я зажмурился, слушая, как несётся поток. Дышит, шумит, вскрикивает. Запоминал, чтобы потом нарисовать: не образ, но впечатление.

Май повернулся и встряхнул меня, заставив открыть глаза. В полумраке не разглядеть мои зрачки, но он пытался.

- Я нормально. - Перекричал я шум. - Я - это я.

Я не подхватил Рыбу.

Я - человек без иммунной системы, гуляющий в чумном городе. Рыбьем городе.

Гул уменьшился.

- Сейчас пойдём. - Попытался успокоить то ли меня, то ли себя Май.

- Ты же вод. Ты не должен бояться.

Май Ракхен нервно рассмеялся, и выбрался из укрытия. Рукав его куртки оторвался, а татуировки на предплечьях прочертили длинные царапины.

Эскалатор отключили, как и цветную праздничную рекламу. Подниматься наверх пришлось изнуряюще долго и в почти полной темноте. Мне всё казалось, что из этой тьмы, со всех сторон, на меня глядит Рыба, и она сейчас на меня бросится. Что это она шепчет, а не шаркают стопы идущих рядом людей. Я не мог не дрожать, и не мог не цепляться за руку Мая. Это стыдно, но все силы уходили на то, чтобы не вопить и не мчаться вперёд, зарождая ещё одну давку.

А у самого выхода я сбежал. Выдернул из кармана Мая мятую брошюру с портретом Золушки, и рванул - не останавливаясь, даже когда Май звал меня по имени.

Ему нужно будет вернуться вниз, к обязанностям монаха. А мне - подумать. Я пришёл в Рыбий город за ответами, и я получил их. Искусство является ответом.

2.2. Рыбослужение

- Все на месте? - голос из коридора.

Лирнов ворвался в храм - он всегда врывался: широкими чуть шаркающими шагами, хлопая дверью. Взгляд отца скользнул по нам, пересчитывая, инспектируя.

Я поклонился, положив обе ладони на сердце. Желудок испуганно сжался, когда моих туфель коснулась его тень. Замерла, принюхиваясь, выискивая недостатки. Мазнула чёрным языком и ушла к Андрею.

Предстоит вытерпеть очередное скучное рыбослужение.

- Вчера воды наткнулись на новую планету. - Прошёл Лирнов в центр храмовой комнаты. - Вероятность тридцать процентов, что по соседству была другая. Это на два порядка выше нормы, так что у нас хороший шанс и надо постараться. Один из трёх, почти один из трёх.

Линров потёр запястья, которые обнимала чёрная лента джаута. Такая же лента закрывала его лоб. Джауты есть только у главных семей, это дорогая штуковина с тонкой наладкой.

Храм настраивался на частоту мозговых волн моего отца, и на его стенах проступили плавающие жемчужные разводы.

- Так. Время. - Поторопил Лирнов.

Вопреки обыкновению, он не опоздал сегодня, и я не успел спросить у мамы, кто мою комнату убирал, и куда перенесли картины. Сегодня она надела воздушное кремовое платье, и выглядела отсутствующей. С ней иногда такое бывает.

Андрей взял маму за руку, и повёл к серебристому кругу, нарисованному на полу. К разводам на стенах добавились полосы черноты и кобальтово-синего. Я занял место напротив мамы. Лиан - напротив Андрея.

Отец закрыл глаза в центре круга. Открыл.

- Нет, дорогая. - Лирнов взял Лиан за локоть, и вывел из радиуса действия устройства. - Сегодня без тебя, дело ответственное.

«Ты ещё чужая» - имел он ввиду.

Я сместился, так, чтобы треугольник получился равносторонним.

Лирнов высокий. Сначала замечаешь это - а потом ширину плеч и длину рук. Сегодня на нём чёрный деловой костюме и такая же рубашка. На похоронах был, что ли?

У моего отца тёмные волосы, седеющие на макушке и висках, крепкая бульдожья челюсть, серый тяжёлый взгляд, быстрые неаккуратные жесты и громкий голос. Как будто он всё время орёт на собеседника. Когда же он злится, можно оглохнуть.

- Планета, планета, планета. - Расфокусированный взгляд Лирнова ушёл мне за плечо.

Лёгкое-лёгкое головокружение, когда храм принялся нас настраивать: согласовывая меня, маму и Андрея с отцом. Сердцебиения, дыхание. Сначала цикл кровообращения - затем ритмы мозга. Дальше неприятно: я в два раза легче отца, в четыре - младше, его пульс реже, а мозг совсем другой. Тело сопротивляется, но нанниты его заставляют.

Стены храма почернели, приобретая глубину далёкого космоса. Мрачная темнота. Я обхватил себя руками, сжимая желание бежать от неё в ужасе прочь.

Зрачки приспособились, чёрное выцвело в тёмно-серый. На стенах проступил рисунок созвездий: тонкие, едва различимые меловые линии. Лирнов словно делал набросок, легко прикасаясь белым стержнем к чёрному бархату. Линии стали пунктиром, пунктир распался на точки. Это звёзды.

Далёкие-далёкие, ровно горящие во тьме. Красноватые из-за расстояния и облаков пыли... Нет. Не звёзды. Слишком далеко. Слишком их мало. Галактики. - Я всматривался до рези в глазах, и точки вытягивались в пятнышки и овалы.

Мама, как и я, застыла, обхватив себя руками за плечи, но смотрела не на звёзды, а в пол. За спиной прямого Андрея, Лиан, как ангел-хранитель, обняла моего брата за талию. Отец запрокинул голову вверх. Его напряжение передавалось нам, переходило в нас. Даже боль в шее и нытье в коленях. Пульс отдавался в горле - громко и медленно.

Ещё одно красивое, но скучное рыбослужение: отец проецирует картинку, украденную или купленную его людьми, на стены и потолок храма - как на полотно. Его сознание автоматически достраивает её до целостности, наши - усиливают и помогают удерживать, а слепок общих квалиа передаётся по цепи дальше - до рецептора Рыбы. Если место верное - устройство храма зафиксирует отклик и оборвёт соединение: чтобы Рыба не явилась к нам в дом.

Риск пренебрежимо мал.

Тонкое назойливое чувство: как будто холодные пальцы трогают поясницу. Хотелось прижаться лопатками к стене, чтобы стереть невидимое касание, или обернуться, чтобы убедиться: никто не напрягает лапы для прыжка

Пятнышки галактик неуловимо сместились. Меня накрыло мучительное ощущение складывающейся картинки. Так бывает, когда просыпаешься в незнакомом месте. Сначала не знаешь где ты. Потом - знаешь.

Я понял, где я.

Это место, которое рисовали монахи. Которое завершил я, прежде чем случился выброс. Немного с другой стороны, и только небо, без планеты - но Рыба увидит, что это ТО, и найдёт ещё один общий, помимо рисунка, элемент. Меня. Я был там, я сейчас здесь. Она тоже сейчас явится.

Я метнулся к отцу и сорвал с него повязку джаута. Металлическая застёжка раскрылась, хлестнув его по уху - а меня по пальцам.

Отец качнулся, дезориентированный потерей контакта. Я отскочил, и он промахнулся, хватая меня за плечо.

Звёздное пространство вокруг нас потускнело и покрылось белыми и розовыми разводами.

- Ты...! - Тяжёлый хриплый выдох. Лирнов вытянул вперёд руку, ладонью вверх. Требуя, чтобы я отдал джаут. - Немедленно.

Я попятился. Обмотал джаутом запястье и спрятал руку за спину.

В ушах гудел пульс, тело заливал густой парализующий ужас. Я отступал от Лирнова.

- Ольгерд, перестань, что ты делаешь...? - мама.

Джаут был противно тёплый, согретый кожей отца.

Нужно что-то сказать. Нужно что-то сказать, чтобы он не понял, что я знаю, чтобы не понял, почему я прервал. Чтобы он не понял, где я был.

- Нет. Меня достало. - Лепет из непослушного горла. - Хватит с меня ваших поисков.

- Вернулся на своё место! Повязку мне. Быстро! - От крика Лирнова задрожал пол. Или мои колени. Он шагнул за мной, с вытянутой рукой - уверенный, что я подчинюсь.

Я пятился к двери. Лирнов взял в сторону, чтобы обойти меня и не дать выскочить из храма. Он в два раза тяжелее, и у него руки длиннее.

Может быть, я не прав, может быть, ничего не случится... Я бы был даже рад, если бы Рыба влезла ему в голову, и выела мозги. Но здесь мама.

Нельзя, чтобы он продолжал.

- Где мои работы?! - Держа руки за спиной, я ощупью искал контакты на ленте джаута. - Куда вы дели мои рисунки?

Андрей двинулся с противоположной стороны, зеркально отцу - они окружали меня.

- Олег, ты в себе? - Зло спросил брат. И, совсем иначе, почти мольба: - Хватит.

Отец и Андрей замерли, когда я наконец нащупал крюкообразные выступы на ленте.

- Сколько ваша разведка над этим работала? Полгода? - Я подцепил контакт ногтем. Он меня убьёт, если это я сделаю. Лирнов меня убьёт. - Я три месяца над Золушкой работал! Где моя картина?!

- Если ты сейчас... - Прорычал Лиров.

- Почему? Чем я вам мешаю? Я не вторгаюсь в ваши дела, я не общаюсь с журналистами, я не участвую НИ В ЧЁМ. Почему вы уродуете мою жизнь?!

Пальцы вспотели и ноготь соскользнул. Я зацепил ещё раз - для страховки. Я боялся дёрнуть, боялся испортить джаут. Он дороже отцу, чем мы все. Крохотный крюк сам выпал мне в ладонь. Я бросил его на пол и наступил - как на насекомое.

- Потому что ты неблагодарный выродок! - Шея Лирнова, а затем лицо, налились багровым. - Мелкий неблагодарный выродок, которому важнее мазня, чем выполнение обязательств. Обязательств, перед семьёй! Что ты, я тебя спрашиваю, полезного сделал? Где результат?! Я не собираюсь терпеть, я говорил тебе!

Пятясь, я сорвал микроприсоску и раздавил ещё одну микросхему. Чем больше я уничтожу - тем дольше будут восстанавливать прибор.

- Вместо учёбы, дрочишь на порнографию! Ты извращённый выродок, которого я не потерплю...!

- Что? - Стена толкнула меня в спину, и я прижался к ней.

- ...как рыбий смерд! Хочешь жить как раб? Пожалуйста. Но прежде я тебя в отделе этики сгною. Ты, позорище! Отдай джаут - и чтоб я тебя не видел!

- Порнография?

- Не строй из себя идиота. Хватит с меня. Каракули твои с непристойностями! Что, мало тебе мать денег даёт? На дворец не хватает? Педофилия дорого стоит?

У меня есть наброски обнажённых женщин и мужчин, срисованные из альбомов. Но не детей. Только... Золушка бежит сквозь лес, её одежда изорвана, и ей лет четырнадцать. Надо ли быть взрослым, чтобы быть педофилом?

Я нашёл ещё два контакта и сломал их пальцами.

- Вы можете меня разрезать на части. Как Рыбу. - Вытолкнул я слова из сжатого спазмом горла. - Я никогда не буду работать на Экосферу.

Лирнов раздул покрасневшие ноздри, но вместо того, чтобы опять орать, сказал негромко:

- Хорошая идея. Разделать тебя и узнать, какая часть в твоей голове лишняя.

Сердце замерло на секунду, перепуганное ещё больше, чем я. Он серьёзно. Он может приказать найти в моём мозге то, что делает меня не таким, каким я ему нужен. Вырезать. Встроить. Исправить.

Может быть, к этому всё и шло? Я бы ослеп - полностью или на цвета. Я был бы в отчаянии. И мне бы предложили «выход»: не Лирнов лично - мама, или Андрей, или врач. Возможность больше не хотеть, не мучиться. Стать полезным и счастливым.

- Я никогда не буду на тебя работать. - Запретная фамильярность застряла в горле, слова я скорее выкашлял, чем сказал.

Контакт джаута, который я ломал, впился мне под ноготь.

- Я лучше умру. - Сказал я.

- Ольгерд, перестань. - Это Андрей. Он такой же, как все. Послушный сын и преданный работник.

- Олег, перестань! - мама.

Я обернулся. Отвёл взгляд от отца и врага. И задохнулся от отвращения.

Яркие огромные образы сменяли друг друга на стенах храма, кружа в тошнотворном калейдоске.

Доктор Девидофф склонилась над серым телом, разложенным на столе - словно для четвертования. Она провела ладонью от паха трупа и до горла, открывая конверт плоти. Развернула кожу, раскрыла влажную мокрую плоть. Голова мертвеца упала в сторону. Моя голова. Мой острый подбородок, мои глаза, закатившиеся вверх. Образ лопнул красным и чёрным, и ошмётками плоти, словно рванула спрятанная в трупе бомба. Из алой пульсации проступили ряды голов с зашитыми глазами и ртами. Бесконечные полки колб, мумий, черепов, минеральных друзов и увеличительных стёкол.

Мама закашлялась и опустилась на одно колено. Лиана обняла её сзади, поддерживая. Маму рвало.

Лирнов расплылся в злой улыбке победителя.

- Нет. - Отец схватил меня за голову и развернул в сторону женщин. - Смотри, что ты наделал!

Мамино воздушное платье покрылось брызгами. Волосы свесились, пачкаясь, и пряча лицо. Её сотрясали спазмы, хотя, кажется, рвать было уже нечем.

Я схватил Лирнова за запястья, пытаясь освободиться. В спине вспыхнула жжением растянутая мышцы - отец готов свернуть мне шею, но не отпустить.

На стенах храма, словно в дурном фильме тянулись и тянулись вереницы мёртвых голов. Затем провалились назад, в тёмную бесконечность. Я обрадовался было, что сломал джаут и он прекратил считывать образы из моей головы.

Лиана, спроецированная на стену, была как настоящая. Только голая. Она стояла прямо, остановив на нас спокойный ореховый взгляд. Рыжие веснушки покрывали не только её лицо, но плечи, и грудь, и бедра. Словно кто-то брызнул краской на все её тело. Круги сосков, рёбра, выступающие под грудью, рыжие волосы в паху.

Лиана-настоящая подняла голову повернулась к образу на стене.

Изображение раскинуло руки - и закричало. Без звука, храм не транслирует звук. Но я слышал крик в голове: болезненный, долгий, захлёбывающийся. Так кричит животное, когда его убивают. Из рыжих точек на теле Лианы рванули ростки. Во все стороны - тонкие зелёные сильные побеги, разрывающие её кожу. Ломающие рёбра. Оставляющие красные кратеры обнажённой плоти и желтоватой кости. Там, где веснушек нет - шевеление корней под кожей.

Лиана стояла, словно распятая на стене, и из неё рвались наружу растения. Вскоре стебли покрыли её всю, скрывая в зелёном клубке. Масса сотрясалась, а вопль все ещё звучал у меня в голове (почему-то уже не её, а безумного, брошенного в коридорах, монаха) - растения убивали Лианау, они разрывали её тело, но она была ещё жива. Питала их, как субстрат.

Это не настоящее. Этого во мне нет. Я не представлял такого никогда.

Лирнов отшвырнул меня, кривясь от отвращения.

- Вон отсюда! В свою комнату!

- Это не я! - Я стянул джаут с руки, разламывая - как получалось. Отец отобрал повязку прежде, чем я смог повредить её ещё больше.

Клубок растений медленно таял.

- Мои рисунки... - выдохнул я.

Кулак Лирнова летел мне в лицо. Выбить зубы, сломать нос... Заставить замолчать.

Кожи коснулся лишь ветер.

Брат стоял за моей спиной, обхватив кулак отца ладонью. Его рука дрожала от напряжения. Они оба выше меня. Оба - больше и тяжелее. Оба выходили на ринг.

- ...Если вы его ещё раз тронете..., - Процедил Андрей.

Брат и отец смотрели друг на друга поверх моей головы - мне чудится треск ломаемых о доспехи копий.

- Если отправите на психокоррекцию. Или если с Олегом случится... несчастье. - Андрей оттолкнул руку Лирнова прочь - так, что тот пошатнулся.

Я ощутил тепло почти физически: тепло защищенности. Как в детстве. У меня за спиной брат.

Андрей опять всё разрушил:

- Олег, иди отсюда.

- Уйти? - Я обернулся. - Ты перед ним сразу извинишься, или подождёшь пока я дверь закрою?

- Прекращай, ты уже достаточно...

- Ты не понимаешь, что он меня и без психокоррекции калечит?!

Мама и Лиана - бледные, со светящимися в темноте лицами, словно женщины с религиозного полотна.

На границе зрения мелькали картины: Лиана, ставшая зелёным холмом. Золушка, мчащаяся сквозь лес. Андрей и Лиана, занимающиеся любовью. Дверь с табличкой «Мёртвая голова».

Зелено-красный развод наполз на лицо Андрея. Это не джаут транслирует. Это мои глаза врут.

Пятна и световые блики - как предупреждение. Я сейчас ослепну.

Я сделал то, чего они от меня так хотели. Сбежал.

Рванул к двери, споткнулся о порог, восстановил равновесие. Промчался по коридору от храмовой комнаты в свою, и рухнул на колени.

Боли падения я не почувствовал - её перекрыло давление в голове. Я затолкал рукав в рот, глуша крик, и свернулся на полу. Ковёр пах лавандой, ворсинки кололи щёку - но я его уже не видел.

Передо мной колыхался занавес из мяса. Волокна мускул, способные сжиматься и расслабляться. Кровавый, но не кровоточащий. Живой. Я видел его, и в то же время - был им. Чувствовал его вес, его склизкую упругую плотность. Его боль.

Нечто рвало занавес с той стороны. Волокна расходились, лопались связи.

И когда он раскрылся - Я пропал.

Золотоволосая Золушка бежит сквозь лес, скользя по старой коричневой листве. Прошлогодние еловые иголки и земля прилипли к её рукам, высоким голеням, подбородку, темнели в прорехах футболки. Она задыхается. Кровь струится по её шее, скапывая из раны на голове, остаётся чёрными следами на земле, вытекая из голой стопы. Кроссовок она держит в руке.

Золушка зацепляется за камень и летит вниз. Катиться по оврагу. Когда падение останавливается - долгую секунду дрожит, свернувшись клубком на земле. Встаёт на четвереньки и ползёт. Её плач тихий и беспомощный, она слизывает слёзы пересохшим языком. Слёзы солёные, они не утолят жажду.

Сев, всхлипывает, обняв раненую ногу. Отряхивает её от прилипшей грязи - и впихивает с силой в кроссовок, задохнувшись от боли. В кровавом месиве её стопы не хватает двух пальцев. Мизинца и предпоследнего.

У Золушки огромные перепуганные глаза. С третьей попытки она поднимается. И вновь бежит.

Я не могу обернуться, не могу подойти к ней ближе - меня здесь нет, я - посторонний взгляд. Который не выбирает, на что смотреть.

Теперь я вижу её сзади: спина с выпирающими лопатками, узкие костлявые плечи. Она оглядывается. Через разорванную футболку мелькают поцарапанный бок и грудь. Она старше, чем я думал. Просто худая.

Золушка белеет, увидев преследователя - а я вижу лишь его тень. Щетинистую, огромную.

Вепрь.

Он настигает её у дуба, чьи ветви слишком высоки, чтобы забраться вверх и спастись.

Вепрь врезается изогнутыми длинными клыками ей в живот. На лице Золушки боль и удивление. И упрямство. Свинья пригвоздила её к дереву. Девушка бьёт её руками по ушам. В кулаке у неё что-то блестящее и тонкое. Бесполезное оружие выпадает из немеющих рук.

Ветка - не дубовая, а длинная и гибкая, захлёстывает шею девушки и тянет вверх.

Тело Золушки дёргается, а затем застывает в неподвижности. Вепрь отступает, ветка расплетается, девушка падает. Зверь топчет её копытами - а затем жрёт. Вырывая куски плоти из живота и груди. Поглощая вместе с тканью футболки. Вместе с прилипшими листьями. С землёй.

Мария Дейке - не моя Золушка.

Я слышу свистящий звук, которому здесь, в мире безмолвия, не место. И ещё долго не понимаю, что это я плачу. Плачу по Золушке.

Я любил её.

Я очнулся от рёва. Отец орал так, что вибрировали стены. Ни слова не разобрать, но мой живот подводило от страха так, что казалось его проткнули копьём. На Андрея кричит, на женщин Лирнов не повышает голос. Ответов брата я не слышал.

Пытаясь спрятаться, я достал краски и чистый холст. И... время пропало. Размазалось длинным штрихом в бесконечном «сейчас» работы.

Я закончил в половину третьего ночи. Луна мерцала голубым и жёлтым, вытянутая рыбьей мантией в переливающийся эллипс.

Мышцы правой руки от локтя и до пальцев болезненно дёргались, в левом глазе тоже. Всегда напрягаюсь, прописывая детали. Детали важны. Они, а не замысел, создают настоящее, и ими легче всего испортить работу.

Завершённая картина - как окно в другой мир. Мир холодной осени, влажной и безжалостной. Мир, в котором Золушка бежит по старому лесу, и ей никогда не спастись.

Я убрал краски, вымыл кисти. Подождал немного, сидя на кровати, и разглядывая холст. Получилось... очень хорошо. Я не видел ни травинки, которую нужно добавить, ни линии, которую можно убрать. Конечно, дневной цвет работу преобразит - но сейчас было хорошо.

Я настоящий художник. Нет, я гениален! Вот. Я восхитительно, Атхена всех проглоти, сногсшибательно талантлив. Однажды они это увидят. И будут мной восхищаться. Будут у меня прощения просить.

Брошюра Марии Дейке валялась на полу. Я поднял и перевернул, сравнивая портрет Марии с портретом Золушки.

Так похоже, как будто это она. Взрослая, красивая. Живая.

Но я же знаю, что Золушка умерла. Её сожрал вепрь, её задушило дерево.

Я лёг и попробовал задремать. Пальцы дёргались, продолжая рисовать. Образы Марии и Золушки сливались в один - и расходились. Похоже - не похоже, она - не она?

Я встал. Проверил рюкзак: две рубашки, носки, белье, блокнот для набросков, карандаши и нож, чтобы их чинить. Папка, которую я показывал Маю. Только она осталась: из моей комнаты убрали все картины, все мои эскизы, даже энциклопедии и журналы. На стенах светлеют следы - там, где висели репродукции, где был мамин портрет.

Брошюра Марии состояла в основном из иллюстраций. Текст скупо сообщал, что Мастер Седек организует ежегодный конкурс на место компаньенажи-подмастерья. Победа: и я получаю возможность учиться у него, путешествовать с ним, знакомиться с работами мастеров других городов. Всё, что я создам, конечно, становится его собственностью. Проигрыш: в качестве платы за участие, питание и проживание во время конкурса у Седека остаются все мои работы, созданные в процессе экспресс-обучения и трёх отборочных туров. Включая первую «проходную».

Золушку придётся отдать.

Я встал, открыл окно и сбрызнул высохшее полотно закрепителем.

Затем опять лёг, рассматривая то Марию на брошюре, то Золушку.

Наверное, я уснул. В дверь стучали, свет из окна щекотал нос.

- Сейчас. - Я вскочил. Хотел одеться. Понял, что лежал одетым. Забывшись, дёрнул ручку двери.

- Олег, открой, пожалуйста. - Опять постучала Лиана.

- Меня, вообще-то, тут заперли. - Сказал я замку. - Если ты не знаешь.

Удаляющиеся шаги. На часах - половина шестого. В такое время родители ещё спят, Андрей обычно тоже.

Опять шаги и дёргающийся скрежет ключа. Как будто она никак не решит: открывать меня или нет. Может, я наброшусь и искусаю.

Я прислонился виском к дверному косяку.

- Доброе утро. - Лиана приоткрыла дверь. Затем отворила шире.

Невеста моего брата сутулилась и выглядела невыспавшейся.

У Лианы короткие рыжевато-коричневые волосы, плоское лицо, с веснушками на носу и щеках, ясные ореховые глаза. Кобальтово-синий костюм ей шёл, а синие перчатки - нет. Она всегда в перчатках - говорит, что аллергия, но, по-моему, просто стесняется веснушек на руках. Она немного долговяза - но мой брат всё равно выше.

Лиана не такая красивая, как прошлые девушки Андрея, но к ней хочется прислониться - и тогда мир становится лучше и теплее, правильнее. Когда Лиана у нас, Андрей от неё не отходит. Сейчас она была одна.

Скоро Лиана станет женой моего брата, а брат однажды сменит отца в корпорации. Поэтому ей можно присутствовать на рыбослужениях.

Шею и уши залил жар - я удушающе покраснел, вспомнив образ, который спроецировал джаутом на стену храма.

- Я не хотел. Это случайно... это даже не случайно, а.... - Вытолкнул я сквозь стыд. - Я не знаю почему. Прости меня. Это все из-за того, что имя... ассоциации. Понимаешь? Мне ужасно жаль.

Девушка отступила, растерянно моргнув.

- Лиана, я очень сожалею. Мне сейчас себе голову прострелить хочется, только это же не поможет. Я никогда не думал о тебе ничего такого. .... Злого или неподобающего.

- Я не поэтому пришла.

По коридору к нам шёл Андрей.

- Ты должен встретиться с одним человеком... - Произнесла быстро она. И умолкла, когда брат обнял её за талию.

Андрей старше меня на десять лет. Он высокий и широкоплечий, его кулаки с тяжёлыми гладкими костяшками, когда я был младше, он всегда вступался за меня. Потом перестал. И вот вчера опять.

Мы с ним оба унаследовали мамины тонкие черты - но он своё лицо испортил на ринге: переносица сплющена, ниже на носу - белый шрам. Скулы у него тоже более плоские, чем нужно. Подбородок - очень мужской, жёсткий... после того неудачного боя Андрею вставили чуть ли не килограмм протезов в лицо. Заодно превратив острый мамин подбородок в тяжеловесный отца. Я думаю, врачи специально. Глаза Андрея тоже серые, но чуть темнее моих. Волосы, наоборот, чёрные. Он всё-таки на отца больше похож.

Через плечо брата переброшена спортивная сумка и, как и Лиана, он был в тёмном и немарком.

- Мы уходим. - Сказал Андрей. - Ты с нами?

- В смысле? Вы - бегать? Нет, ты же знаешь, я спорт не очень.

- Мы уходим. - Повторила за братом Лиана. Тронула моё плечо. - Совсем.

Андрей отодвинул меня, и шагнул в мою комнату. Долгую секунду без всякого выражения смотрел на картину.

- Собирайся. - Велел он. - Родители через час проснутся, нужно успеть пересечь границу города. О, ты уже...

Мой рюкзак лежал рядом с распахнутым шкафом. Брат подхватил его.

- Андрей, стой. Подожди, ты не можешь.

Брат вдруг поймал меня за плечо и прижался лбом к моему лбу. Зрачки Андрея расширены, как будто он выпил.

- Ты сам вчера сказал. - Быстрым шёпотом. - Он тебя убивает. И ты прав, я не могу это позволить. Так что мы уходим.

Андрей пугал. Пугал и заражал нервным радостным возбуждением.

- Куда? - Так же шёпотом спросил я.

- Моя подруга сейчас в Наджине. - Лиана. - Она поможет нам перебраться дальше.

- ...но мама...

- Ты ей больше не нужен. - Отрезал брат. - Ты с нами или нет?

Сбежать из дома.

Сердце стучало быстро-быстро, я смотрел на Андрея как загипнотизированный.

Не просто сбежать: сбежать вместе с братом. У него есть план, у него есть деньги, у него есть друзья. Отец не найдёт нас, и не вернёт.

Я сглотнул и кивнул.

- Нет, сам понесу. - Отобрал я рюкзак.

Андрей пошёл вперёд, я - следом. Вспомнил, метнулся в комнату, натянул куртку, схватил картину за подрамник и догнал брата и Лиану на лестнице.

Тринадцать этажей вниз - и мы больше никогда, никогда не вернёмся в дом Экосферы.

Мы спускались молча. Лиана держалась за руку брата. Или, может быть, держала его за руку.

Рот пересох, а ладони взмокли. Пальцы дрожали - я неудобно нёс картину за подрамник, боясь повредить холст. Вместо того, чтобы успокаиваться принятым решением, я чувствовал себя всё муторнее. С каждым шагом. С каждым этажом. Как будто Лирнов спеленал меня резиновыми нитями, я шёл - и нить-поводок натягивалась, сжимая меня. Душа.

Я ухожу. Сбегаю. Лирнов будет искать нас. Мы будем бежать вновь и вновь, дальше и дальше. Он - Экосфера, а у Эко самые длинные руки.

Я никогда не остановлюсь. Никогда не назову никакой город своим. У меня не будет выставок, не будет дома полного света и картин. Я буду бежать, бросая за спиной людей и полотна, даже не зная - может, Лирнова сбросили или он скончался от старости.

Возле подъезда ждал маленький электромобиль Лианы. Андрей сгрузил сумку в багажник, кивнул на картину:

- Давай это сюда.

Если я убегу сейчас, моя жизнь всё равно будет разломанной. Но это лучше, чем остаться. В тысячу раз лучше... я больше не увижу маму. Не увижу Мая. Не увижу Марию Дейке, и не узнаю, не было ли у неё младшей сестры.

Если останусь - буду трусом, и никогда больше не увижу брата.

Защищать себя, защищать право на искусство означает оставаться в опасности и в одиночестве.

От страха и мучительного выбора меня тошнило. В горле застрял крик: ни спросить, ни сказать. Ни попрощаться.

Я посмотрел на Андрея. Посмотрел на Лиану. Вдохнул, развернулся - и побежал прочь, ныряя в кишкообразное сплетение улиц Атхен.

Глава 3. Учиться у Мастера

Глава 3 Учиться у Мастера

3.1.Конкурс

Мастер Седек снимал особняк на окраине восточного «крыла» бабочки-Атхен. Здесь жили люди второго круга, их коттеджи, расписанные фресками, разделяли сады. Деревья, как шеренги чёрных мертвецов, вытянувших вверх пальцы-ветки, издавали костяной шелестящий звук, склоняясь под порывами ветра. Особняк Седека располагалось в конце длинной улицы, перед пустырём, глядящим на Рыбий Город. Ветер дул с этой стороны. Зубы стучали, так я замёрз.

По закону несправедливости: у ворот особняка меня догнал дребезжащий, пахнущий чёрно-густым бензином автобус.

- Уроды! - Высокая тонкая с платиновыми волосами девчонка выскочила из автобуса и швырнула на асфальт жёлто-коричневый, цвета камели, чемодан.

Её «лакированная» красная куртка едва прикрывала бедра, а лимонные лосины обтягивали длинные-предлинные ноги. Девушка буцнула чемодан тяжёлым защищённым ботинком. Тот отлетел на полметра.

- Уроды, уроды, уроды! - Оставляя на боку чемодана вмятины, взмахивая руками на каждом ударе.

Следом за ней из автобуса, с ещё одним таким же чемоданом, выбрался высокий белокурый мужчина, его рот обрамляли глубокие морщины, а глаза казались усталыми. Поймав мой взгляд, он легко улыбнулся.

Девчонка попинала ещё немного чемодан. Вздохнула и села на него, спрятав лицо в ладонях. Показалось сначала, что её руки испачканы чёрным... но это была не грязь. Корка засохшей крови на костяшках. Она отняла ладони от лица и подняла воротник куртки.

У девушки было лицо в форме сердца, розовые маленькие губы, широко посаженные голубые глаза - как вода в бассейне, манящая и дезинфицированная, и стриженые под машинку платиновые волосы. В мочках - серьги в форме мышек. Фиолетовый синяк на скуле уродовал нежную, как сливочное мороженное кожу, а чёрные линии штриховой татуировки - шею, спускаясь под воротник.

Я инстинктивно попятился.

- Да-да. - Сказала девушка хрипло. - Давай, проваливай.

Такие татуировки набивают ссыльным. Три длинных полоски - от мочки уха вниз, до левого соска. Три линии - три года. Она выше меня, но не старше. Значит - отсроченный приговор? ... должно быть стыдно носить на себе полосы мэрии.

Не менее стыдно, чем печать корпорации.

- Извини. - Смутился я. - Я не хотел.

Блондинка ещё раз поправила воротник и поднялась с избитого чемодана. Подхватила его и с трудом дотянула до ожидающего её мужчины. Рама, на которой держались колесики чемодана, выгнулась и царапала землю. Одно из колёс осталось лежать на асфальте.

Мужчина пригладил её волосы и легко поцеловал блондинку лоб:

- Успокоилась?

- Я говорила взять машину. Я говорила, что не поеду как сардина... - Опустив голову, пробормотала она: - Так что ты сам виноват.

Вместо того чтобы сказать, что с родителем так не разговаривают. Сделать ей сотню и одно замечание, указывая на нарушение этики и естественной иерархии - он положил ей в карман шоколадный батончик, и ещё раз тронул губами её лоб.

Холодная игла зависти провернулась у меня в груди. Отец девчонки смотрел на неё так, как будто горд. Будто она сделала что-то хорошее, отпинав чемодан и нагрубив ему.

Невежливо смотреть, но я не мог отвести от них взгляд. Может быть, если я их нарисую, станет не так больно.

Девушка потянулась ко второму чемодану, но мужчина её опередил:

- Я тебя провожу.

- Ну, нет, я сама. - Резко. - Я же сказала, что могу сама.

- До двери.

- Отстань ты от меня! - Блондинка попыталась отобрать у отца второй чемодан. Выронила тот, который избила.

Отец девчонки внезапно поднял взгляд на меня. Я пожалел, что все ещё не провалился сквозь асфальт.

- Ты на занятия?

Я пожал плечами. Потом кивнул.

- Присмотришь за ней?

Мы оба на конкурс. Мы соперники. Будь это конкурс среди третьего круга - нам бы и разговаривать друг с другом нельзя было.

Девчонка выглядела такой недовольной, что меня дёрнуло чувство противоречия:

- Да. Да, конечно. Можно? - Указал я на выпавший багаж.

Пока она не успела сказать «нет» - сунул картину под руку, взял её чемодан, и пошёл к особняку. Неудобно, но не очень тяжело.

- Отвори, пожалуйста. - Попросил я девушку возле боковой калитки. Она толкнула дверь ногой так, что та отлетела, отскочила от упора - и ударила бы меня по лицу, если бы я не отступил.

- Всего доброго. - Попрощался я с отцом блондинки так тихо, что он вряд ли услышал, и, когда девчонка всё-таки отворила калитку нормально, шагнул на дорожку, ведущую к зданию.

Мастер Седек поселился в трехэтажном доме из красного кирпича. От фронта под острыми углами отходило два крыла, а всё строение оплетал чёрный вьюнок. Не растение, как казалось издали, а чугунная наружная арматура, удерживающая особняк от разрушения. Так укрепляли здания после того, как Атхены, Наджина и Фирхар объединились в триплет и появился вирус, разъедавший бетон. Старое здание захотелось нарисовать до боли в пальцах.

Дорожка к портику особняка пестрела яркими плитками: тигровыми, цвета папоротника, оранжево-коричневыми и алыми.

Девушка шла позади, шумно сопя. Злясь. На полпути догнала, вынула у меня из-под руки картину, и взялась за ручку избитого чемодана, касаясь моей ладони своей. Лёгкое, очень приятное чувство от прикосновения. Неуместное, но я руку не подвинул.

- Мы не опоздали? Я без часов... - Спросил я пятнадцать зелёных плиток спустя.

- Нет, как раз. Я Фред.

- Олег. ... А по-настоящему как зовут?

Блондинка фыркнула. Через два шага:

- Фредерика. Это что? - Приподняв мою картину. - Я посмотрю?

Она может её случайно повредить. Или намеренно. Будь она аристой - конечно, намеренно. Но она приехала на автобусе, и одежда у неё дешёвая.

- Моя вступительная работа.

- Ты ничего не сдал?!

- Я вчера о конкурсе узнал. Это плохо?

- Ну, - прищурилась Фред. - Ты зря тащишься. Сто тринадцать человек на место. И я это место получила. Ничего тебе не светит.

В животе свернулся тугой больной узел. Если конкурс такой сумасшедший - прав был Май: на что я рассчитываю? Развернуться и уйти сейчас? Хотя бы не опозорюсь. Хотя бы не услышу "уже поздно, приходи в следующем году". Сохраню остатки гордости.

- Жутенько. - Вынесла она вердикт, бросив на мою картину единственный взгляд. - Если ты будешь так медленно тащиться - мы точно опоздаем.

Я почти остановился, оттягивая миг позора:

- Ты давно рисуешь?

Может быть, принеси я на конкурс ту, первую Золушку, которую у меня забрали - у меня бы был шанс. Сейчас, после «жутенько» картина показалась мне... никакой. Уродливой и тёмной.

Фредерика зачем-то посмотрела на свои ноги, прежде чем ответить:

- Я балерина.

Что-то я напутал. Напутал, и сейчас меня прогонят... Зачем Мария пошутила надо мной? Может, тоже работает на отца? Ткнуть меня лицом в очередную невозможность. Чтобы я смирился, и перестал дёргаться.

Дорожка все не заканчивалась. Я шёл и мучился необходимостью каждого шага. Позором, когда мне скажут, что я зря поверил, зря пришёл.

На плитках дорожки были выбиты буквы. Или символы? Ни одного знакомого.

Мы с Фред поднялись по широкой опасно-гладкой лестнице портика к двери.

- Мне позвонили вчера и сказали, что я зачислена. Если тебя не приглашали - ты пролетаешь. - «Успокоила» меня Фредерика. - К тому же, один художник уже есть. Точно пролетаешь.

Стучать не пришлось - дверь распахнула низенькая стройная женщина. Скользнула по мне равнодушным взглядом и тепло улыбнулась Фредерике.

Её каре цвета тёмного шоколада как будто укладывали под линейку, на лице вуаль мелких морщин. Ей лет пятьдесят, но серое платье из тонкой шерсти, как перчатка, обтягивало плоскую фигуру - от горла и до щиколоток. Талию обхватывало жемчужное ожерелье, его подвески, спускались к полу.

- Здравствуйте, Агата. - Фредерика переступила порог особняка, и внесла внутрь мою картину. Я поставил её чемоданы у двери и склонился перед Агатой в официальном рэй-дэ.

- Здравствуй. Твоему другу нельзя. - Агата преградила мне путь. - У нас строгие правила. Оставьте вещи здесь, и...

- Он не друг. Он Олег.

«Не друг» - неприятно резануло, пусть я её всего десять минут знаю.

- Мне о конкурсе сказала Мария Дейке. Поздно, да? - Спросил я, втягиваю голову в плечи.

Начищенный паркет холла светился, как жёлтое зеркало. Из-за большой двери из синего стекла доносился невнятный шум.

- Я пойду. - Пробормотал я. - Не хочу мешать, вы извините.

Агата вдруг повела рукой, приглашая внутрь:

- Тот Олег? Мария зарезервировала для тебя место.

Женщина забрала у Фред картину.

- Это она, да? - Агата рассматривала холст на вытянутых руках, словно врач новорождённого младенца. - У Марии - чутье. Ты должен отнести работу Мастеру. Окончательное решение принимает он, но я уверенна: ему понравится.

Агата возвратила полотно:

- Оба - оставьте вещи здесь. Их отнесут. Вам в главный зал.

- Мне нужно переодеться. И ему тоже. - Вмешалась Фредерика.

- Хорошо. - Улыбка Агаты не поднималась выше «вежливо». - Я провожу Фредерику. А ты иди, поздоровайся с Мастером и покажи работу. Официальный список конкурсантов вот-вот огласят.

На корне языка пересохло, но я кивнул. Сделал два шага к стеклянной двери - и попятился, узнав тихий гул.

Там, за дверью, люди. Много людей. Ходят, разговаривают. Пьют напитки из хрустальных бокалов. Шепчут официантам гадости.

Конкурс - публичное мероприятие, его официальное открытие - это приём. С прессой.

Я попятился:

- Нет, извините.

Я сглотнул ком:

- Я не пойду туда.

Не пойду. Не могу. Нельзя мне. Журналисты знают моё лицо. Если я попаду на полосы - отец меня своими руками задушит.

- Что за глупости?! - Агата нахмурилась. - Иди и отнеси картину. Или ты не сможешь участвовать.

Я отступил. Агата продолжила мягким голосом манипулятора:

- Мария поручилась за тебя, ты её подведёшь.

- Я не могу. Отнесите вы? Я буду здесь. В конце концов, какая разница, кто...

- Он захочет посмотреть на тебя. Иди, и не...

- Фред... - Я повернулся к девушке. - Ты туда все равно пойдёшь. Отнеси мою работу? Пожалуйста.

- Тебе зарезервировали место. - Повторила услышанное Фредерика. Сузила взгляд: - Это же не отборочные туры проходить. Готовиться. Сражаться. Сам неси.

- Ты сейчас показываешь картину Мастеру, - отрезала Агата, - Или покинешь здание.

- Пойдём, девочка. - И Агата увлекла Фредерику к узкой лестнице на второй этаж.

Я остался в паркетном зале, перед синей дверью. По ту сторону вступил квартет, его музыку заглушили аплодисментами.

Мучаясь, я стоял под дверью. Слушая визгливые струнные и делая то шаг вперёд, то шаг назад.

Я не могу туда войти. Мне просто нельзя. Я войду - и меня узнают. Отцу доложат, где я, и он придёт за мной. Вернёт, и всё станет, как было - только хуже. Но если я не войду - куда мне идти?

Квартет сменил темп на рондо, я приоткрыл дверь и проскользнул в зал. Представляя себя маленьким, серым, незаметным мышонком.

Пол зала был зеркальным, и казалось, что гостей человек сто, или даже больше. Красивые люди, в красивых одеждах. Блуждающие от картин к фотографиям, от скульптур к инсталляциям, от одной группы сплетников к другой. Полотна не висели на стенах, а стояли в вычурных стойках, так что не всегда получалось понять, где инсталляция, а где рама на ножках.

Красться по периметру зала было плохой идеей: здесь располагались работы. В центре кружились три бальные пары: мужчины - в снежном-белом, женщины - в алом. В самом конце, на кафедре, стоял трон, а на троне восседал мужчина с осанкой короля.

Я съёжился и пошёл к нему.

Стараясь никого не задеть, стараясь не привлекать внимания. Сделать вид, что это не я несу картину в руке, и это не на меня оглядываются.

Надежда найти Марию и попросить передать работу вместо меня разбилась. Одна из женщин, кружащихся в зале, прогнулась гибко в руках партнёра - и я узнал в ней Дейке.

- Ольгерд Лирнов! - Грянул громкоговоритель. Я подскочил на месте. Метнулся в тень скульптуры из проволоки. Поздно: все уже оглядывались.

- Ольгерд Лирнов, очень вовремя. - Повторил отовсюду голос. - Подойди сюда, мальчик.

Вспышки фотоаппаратов. Замечания громче, язвительнее.

Кислая горечь на языке, лицо от жара взмокло. Ком из желудка подскочил к горлу.

Я втянул голову в плечи и пошёл к трону. Путаясь в своих ногах и в картине.

- Лирнов! - Сказал Мастер в микрофон в третий раз. Как будто тут был ещё хоть один человек, кто не услышал.

Из-за фотовспышек в глазах плясали яркие слепящие зайчики: тёмный контур человека преградил путь. Я хотел обойти, он схватил меня за локоть - той руки, в которой я держал картину - и сжал так, что боль пронзила до плеча.

- Это я возьму. - Незнакомец вынул из моих онемевших пальцев Золушку. Бросил картину под стену.

Он развернул меня и толкнул туда, откуда я пришёл.

- Двигайтесь. - Велел мужчина. - Улыбайтесь и шагайте.

Я упёрся. Он нажал сильнее - и я задохнулся от боли в руки. Подчинился, потому что подчинялось тело.

Гости Мастера Седека смотрели. Мария остановилась и смотрела. Я шёл, хватая воздух ртом. Солёный вкус во рту - от боли слёзы катились сами собой. Атхена, какой же позор.

Позор - и облегчение. Наверняка это человек отца. Он увезёт меня домой, и всё закончится.

- Секунду, если позволите. - Путь преградил тощий тип в белом костюм - он тоже только что танцевал.

Шагнул ещё ближе, прижимаясь ко мне и тому, кто меня выводил. Он был ниже и меньше человека Лирнова, и старше - лет сорока.

- Отпустил. - Сказал он.

Я не видел, что он сделал, но мой сопровождающий дёрнулся.

- Отпустил. - Повторил тип. - И ушёл.

- У меня приказ.

- А мне просто нравится. - Растянул губы в холодной улыбке тощий тип. Зубы у него были редкие и желтоватые. Худое вытянутое лицо украшал длинный острый нос, а пепельные волосы были связаны в гладкий хвост.

Хватка на руке пропала и я всхлипнул. Человек отца отступил, обошёл меня - и поспешил к выходу. Один раз обернулся - я прежде его не видел. Квадратный подбородок и опущенные уголки глаз я бы запомнил.

- Я отведу тебя к Мастеру. - Сказал тощий. - Только сопли подбери.

Локоть ныл. Невыносимо хотелось спрятаться - все на нас смотрели, даже музыканты. Я вытер мокрое лицо рукавом, поднял картину и пошёл через зал - к Мастеру Седеку.

На подходе к кафедре я остановился на миг. Расправил плечи, выдохнул, и пошёл медленнее.

Мастер Седек был седым и длинноволосым: пышная шевелюра спускалась ему на плечи, контрастируя со смуглым вытянутым лицом и чёрными глазами. Широкий нос с тонкой переносицей, выдавали, что в нём много кавказской крови. Может быть, вся.

Даже сидя, он казался высоким. Монументальным. Полосатый плед закрывал его ноги и опускался в пол, пряча колёса инвалидной коляски, которую я принял за трон. На лацкане пиджака цвета зелёного хрома - микрофон.

Я поставил картину на пол, прислонив к колену, и, прижав кулаки напротив сердца, отдал Мастеру рэй-дэ. Кланяясь глубже, чем предписывали правила. Уважение затопило меня по самую макушку. Человек передо мной будто стал больше и ещё более важным, а я уменьшился.

- Я рад, что ты смог прийти. - Сказал он, и микрофон разнёс его слова по залу. Жест в сторону картины. - Ты покажешь нам?

Я кивнул. Помедлил ещё. Повернул полотно к нему.

- Подними выше, Ольгерд, и подойти, я не вижу.

Я пробормотал извинения - и выполнил. Было тихо: за нами наблюдали обе толпы: и та, что стояла и та, что перевёрнутой затаилась под зеркальным полом.

Меня вновь ослепили вспышки фотоаппаратов.

- Великолепно!

«Великолепно» громыхнуло, и это трижды повторило слова Мастера.

На глаза опять навернулись слезы, горло перехватило, а в груди сладко сжалось сердце. Как будто готовясь взорваться.

Я знал, что однажды это услышу. Я всегда знал. Я ждал.

- Великолепно. - Повторил Мастер Седек. - Твой талант, мальчик, как алмаз. В нём вытравлены не все грани, но он уже сияет. Поставь туда.

«Поставь туда» - это было не мне, но я дёрнулся выполнять. Голос Мастера Седека звучал магнетически: низко и пробираясь в подкорку.

Секунда борьбы: тощий тип, прогнавший человека отца, вынимал из моих пальцев картину - а я не хотел отдавать. Заставил себя отпустить руки. Странное чувство: словно у меня часть тела отбирают. Но оно прошло. Почти сразу.

- Нет, подожди Фишер. - Остановил его Мастер. - Поверни к нам. Ольгерд, подойди сюда.

«Сюда» - на кафедру. Я споткнулся, забираясь на неё.

Задумку Мастера Седека я понял, когда стало поздно. Фишер развернул мою картину к зрителям и фотографам. Рядом - мы с Мастером. Оба в кадре. Вспышки, вспышки, вспышки...

Я вскинул руку, пряча лицо. Яркий неритмичный свет вогнал тысячи иголок в мозг.

К тому моменту, когда я проморгался и смог видеть мир вокруг, а не зелено-синие пятна, Золушку закрепили в раме на ножках - в ряду других картин, а Мастер внимательно меня рассматривал.

- Я - коллекционер. - Произнёс он, обращаясь ко всем вокруг, но не отрывая от взгляд. - Я собираю не вещи. Я собираю таланты. Ты, Ольгерд, можешь быть крупной жемчужиной. Ты участвуешь.

Редкие аплодисменты из зала. Я понял, что значит «ты участвуешь» секундами позже. Иногда хорошо подтормаживать, люди принимают за хладнокровие.

- Это - мои таланты. - Указал Мастер широким жестом на работы в зале. На его пальце ярко сверкнул золотой перстень. - Художники. Скульпторы. Дизайнеры. Поэты. Здесь есть все.

Вспышки фотоаппаратов возобновились. Я закрыл глаза. Свет причинял боль даже через мясную красноту век.

- Я нахожу их. - Говорил Мастер Седек. - Я довожу их до блеска и отправляю завоёвывать мир. Это мой вклад в нашу культуру. В наше время. Чего ты хочешь добиться от жизни, Ольгерд?

Я хочу славы.

Я хочу, чтобы на меня смотрела так, как здесь и сейчас смотрят на Мастера.

Я хочу, чтобы мои картины будили в зрителях то, что они сами не могут назвать, не могут осознать, не могут включить без моей помощи в свою жизнь - я и сам не знаю имени этому. Образы, которые обретают цвет и плоть.

Я хочу денег. Путешествовать из города в город. Даже если это означает провести треть жизни в карантине.

Я хочу увидеть море. И горы. Нарисовать великие пирамиды в Гизе, пока их не съел песок, и нарисовать звёзды над южной полусферой, пока их не затуманила Рыба.

Но я не хочу, чтобы из моего творчества делали цирковое представление.

Поэтому я молчал.

Меня холодной волной облило понимание: я хочу учиться. А Мастер хочет привлечь к своему мероприятию внимание, даже если это внимание - скандал. Поэтому Мария «зарезервировала» место. Она всё-таки узнала меня там, в Рыбьем городе. Или выяснила позже, кто я.

Седек вовсе не считает мою картину великолепной.

Как надкусить яблоко - и обнаружить, что оно гнилое внутри. Выплюнуть нужно. Вот только... Я смертельно голоден. Если продолжать метафору.

Вспышки прекратились. Теперь нервы терзала тишина. Я открыл глаза.

- Наверное, того же, что и другие ваши ученики. - Сказал я, потому, что Мастер Седек ждал. Зал ждал. Мария Дейке ждала. - Стать лучшим.

Седек отключил микрофон на своём лацкане.

Наклонился немного ко мне.

- Если бы тебя попросили ответить искренне, что бы ты сказал? - Спросил он негромко, с низкой завораживающей интонацией:

Я не собирался отвечать. Но почему-то сказал, загипнотизированный чёрным глубоким взглядом мужчины:

- Я хочу быть свободным.

Седек медленно кивнул:

- Зачем?

- Чтобы рисовать.

- Зачем?

Глупый вопрос. Потому, что я хочу. Потому, что у меня получается. Потому, что я должен.

- Что-то страшное грядёт.

Мастер Седек медленно откинулся на спинку кресла.

Хотел спросить ещё что-то, но его бестактно перебили:

- Вы же уже отдали это место.

Май пробрался через зал и неприглашенным встал к нам на кафедру. Что он вообще здесь делает? Но здорово, что он тут.

Я шагнул к нему, улыбаясь его ужасному коричневому костюму, косе цвета спелой пшеницы, и даже возмущённому тону. Пока не заметил парня, шагающего за Маем следом.

- Вы же уже подтвердили его участие. - Сказал Май.

Седек перевёл взгляд с парня на меня. С меня на парня. Сплёл пальцы, устроив их домиком под подбородком.

Май привёл мальчишку, о котором говорил Дейке. И Мастер его уже принял. Одно место действительно оставалось. А я - я опоздал. Но я Лирнов, и сейчас он прогонит этого парня.

И Май будет до конца моей жизни меня ненавидеть. Но, Атхена, Седек же сказал, что берёт меня! Куда мне деться, если нет?

- Вы только что огласили, что я участвую. - Мой голос прозвучал словно издалека. Будто и не мой вовсе. Холодный и ровный. - Вы нарушите своё слово, своё дэ. И моё тоже.

Седек улыбнулся тонко из-под пальцев и не ответил. Хотя мне самому стало жутко оттого, чем я угрожаю.

Протеже Мая выглядел немного смущённым, но больше - скучающим. Среднего роста, крепко сбитый. Зеленоглазый шатен с широким лицом и острым подбородком. Очень обычное лицо. Двигался он необычно: лениво и плавно, как кот, сохраняющий силы перед броском.

Он отвернулся от Седека к моей картине.

- Это ты нарисовал? - Задал самый очевидный из вопросов парень. - Это круто.

Я кивнул. Это круто, если бы ещё Май видел. Если бы он хотя бы глянул на полотно.

- Я не буду. - Вдруг произнёс парень громко.

- Что? - Май.

- Ладно вам, - лениво отмахнулся зеленоглазый. - Вы сами знаете: это не мой уровень. Я не буду участвовать.

- Не глупи. - Отмахнулся Май. - Когда...

- Ты подписал договор. - Спокойно напомнил Мастер Седек.

- Вы же хотите его. - Кивнул парень на меня. - Так я не против, если...

- У тебя не будет другого шанса. - Попытался вразумить парня Май. - Никогда.

Зеленоглазый пожал неопределённо плечами.

Седек перевёл тяжёлый, как будто окутывающий тьмой, взгляд на меня:

- Ты хочешь участвовать?

Я хотел извиниться. Поклониться ему, поклониться залу, попросить прощения у Марии - и уйти. Лишь бы прекратить этот разговор, лишь бы на меня не смотрели, лишь бы Май на меня так не смотрел. Но вместо этого услышал, как говорю:

- Да.

- Ты хочешь участвовать? - Тёмный взгляд обратился к зеленоглазому парню.

Долгая тяжёлая пауза. Он сглотнул перед ответом:

- Да.

Седек опустил руки на подлокотники.

- Вас должно было быть четверо. Будет пятеро. - Вынес он вердикт.

У меня сжалось всё внутри. Затем отпустило. Я смог вдохнуть и смог выдохнуть. Вытер украдкой вспотевшие ладони о брюки.

Мастер кивнул неопределённо вперёд:

- Идите. Посмотрите другие работы. - Вежливое «аудиенция закончилась». - Герр Ракхен, к вам один вопрос...

Ноги плохо слушались. Спускаясь с кафедры, я споткнулся, и полетел бы лицом вперёд, если бы зеленоглазый парень меня не удержал.

- Спасибо. - Выдохнул я.

- Да не за что. Я Константин. Пишу стихи. - Парень протянул ладонь для рукопожатия, как будто мы равные. - Так ты сын Лирнова? Того Лирнова? Какой он?

- Обычный. - Я легко тронул его пальцы - Я Олег. Почему ты хотел отказаться?

- У меня дурное предчувствие. Не смейся. - Я и не думал. - Пойдём, познакомимся с другими.

3.2. Первый урок.

Перед уроком мы с Константином перекусили сладостями в столовой. Ещё раньше я немного подремал, а поэт сочинял, валяясь на соседней кровати. Я уснул - он сочинял. Проснулся - сочинял.

Приём всё длился, но струнный квартет сменило неразборчивое пение, а автомобили гостей один за другим разъезжались с урчащим довольным звуком.

- Видел когда-нибудь такое? - Остановился Константин у входа в класс.

Поэт провёл пальцами по резьбе на дверном косяке. Треугольники, внутри которых другие треугольники, пересекающиеся с большими тонкими треугольниками. Схема повторялась на репродукциях, развешанные на стенах, на гардинах, даже на ложках в столовой.

По-моему ничего особенного, просто навязчивое украшение.

- Эй, ты же ломаешь! - Испугался я, когда Константин клацнул отставшей от косяка деревянной полоской. «Резьба» оказалась приклеенной.

Поэт пожал плечами и первым вошёл в класс-аквариум.

Одна из стен класса была стеклянной, другая - белым экран. Вместо парт, на горько-розовом ковре, в шахматном порядке разложены разноцветные подушки, а в углу по размеру и назначению сложены инструменты. Музыкальных устройств в ней хватило бы на городской оркестр: от барабанов до синтезатора. Три готовых мольберта манили чистотой бумаги, ещё дальше - мокрый таз с глиной, и штуковины, которые я видел впервые в жизни.

- Проходи в зал. - За моей спиной стояла Агата со стопкой папок в обнимку.

Я сел рядом с Константином, а он - рядом с Фред, что-то ей негромко сказав. Фредерика переоделась и теперь ещё больше походила на сладкое сливочное мороженное: свободные белые брюки и белая блузка, газовый белый шарф скрывает татуировки.

Кроме меня, Константина и Фредерики, в зале было ещё двое учеников: смуглая девушка в синем сари и Ксавье Дитер. Что он вообще тут делает? Он же... старый. Ему уже больше двадцати лет, и его работы наштампованными расходятся по городу: картинки для полиэтиленовых пакетов и скатертей. В основном море и морские мотивы.

Я видел его на приёме. Дитер, под руку женой, разряженной в сверкающее платье, прогуливался от картины к картине и недовольно кривясь. Он высокий и темноволосый, и худой как щепка. Вблизи оказалось, что у Дитера запавшие щёки и круги под глазами. Серый спортивный костюм на нём висел, а у рта залегли тонкие сухие морщинки. Может, он болен чем-то?

Ксавье поймал мой взгляд, нахмурился и отвернулся.

Агата сгрузила папки на единственную тумбу и замахала на нас руками:

- Рассредоточиться. Вы не должны друг другу мешать. Никоим образом. Как можно дальше. - Когда она говорила, кончик ее заостренного носа забавно двигался. Как у большой мыши.

Я встал и перешёл в конец зала. Ближе к инструментам, дальше от Агаты. Опустился на подушку недалеко от девушки в сари.

- Я Индия. - Шепнула она, чуть сдвинувшись ко мне. - Мне понравилась твоя картина. Всё как настоящее.

Я чуть не переспросил «кто-то?». Индия была маленькой и худой, как и я. И пахла странно: сандал, а под ним - сладкий и густой, незнакомый ароматом. Узкое смуглое лицо, широковатый тонкий рот, прямые длинные чёрные волосы. Капля бинди на лбу оттягивала взгляд от глаз.

- Олег. - Хотя она, наверное, уже знала моё имя. - Ты рисуешь?

- Нет. Я не...

- Сядьте как можно дальше друг от друга. - Повторила громко Агата. - И не разговаривайте. Сегодня нам предстоит объёмная и сложная работа.

Но прежде были юридические детали.

Агата вручила мне, Фредерике и Индии папки с договорами. Ксавье и Константин свои подписали раньше.

Пять страниц, мелкий шрифт, я склонился над бумагой, продираясь через формулировки.

- Быстрее, пожалуйста. - Агата уже собрала у девушек подписанные документы и остановилась надо мной.

Оставалась ещё одна страница текста. Я поборол желание дочитать кое-как, не вникая смысл.

- А он быстрее не умеет. - Хмыкнул Ксавье. - Это же смердовское занятие - читать.

Согласно договору, я был обязан: посвящать все свои силы учёбе и не разглашать подробности образовательной программы, жить следующие две недели на полном обеспечении Мастера Седек - чтобы не отвлекаться ни на что кроме творчества, а все продукты моего труда - начиная с первой конкурсной работы - и до последней созданной за время учёбы, вне зависимости от того, выиграю я конкурс или нет, передать в собственность Мастера. Не предъявлять исков в случае проигрыша или не способности участвовать далее в конкурсе. На время конкурса все мои обязательства перед городом и корпорациями приостанавливались. Этот пункт был вписан в самом конце от руки, а не напечатан. Наверное, только в моём договоре. Мария Дейке не соврала.

Я не хочу оставлять Мастеру Золушку. Но если я выиграю - а я должен - то буду там же, где и картина. Рядом с Седеком.

Я подписал.

- Вас всех выбрали за отточенную технику. - Произнесла Агата, возвращаясь к лекторскому месту напротив экрана. - Однако, дело не в технике. За эти две недели вы должны до абсолютной, кристальной ясности выработать внутренне содержание.

- Многим жизни не хватает. - Пробормотал Константин.

- Поэтому вам и предстоит крайне интенсивная работа. - С нажимом ответила Агата. - Мастер выберет лучшего из вас для дальнейшего индивидуального обучения. Вы все посвятили себя разным областям творчества. Поэтому «лучшего» Мастер определит не на основании привычных для вас критериев - а на основании вашей способности учиться. Чем дальше вы шагнёте от своего теперешнего уровня - тем вероятнее, что выиграете тур. У нас будет несколько отборочных туров. До окончательного финального. И ряд оцениваемых уроков, этот - первый.

Индия и Фред переглянулись. Дитер поёжился. Константин расслабленно вытянул ноги.

Я уткнулся взглядом в свои руки, которые начали дрожать.

Чтобы выиграть нужно стать лучше себя нынешнего - на несколько порядков. Вывернуться из кожи. И мы все пятеро будем стремиться к этому «лучше».

Нахлынуло сюрреалистическое чувство... будто это сон, чужой сон, и я вот-вот проснусь. Я же терпеть не могу соревноваться, что я тут вообще делаю?

- В доме есть места, куда вам запрещено заходить. - Агата задержала взгляд на мне. Глаза у неё были карие, но - холодные. Словно у осьминога. - Во-первых, это вопрос техники безопасности. В доме идёт ремонт, как вы заметили. Во-вторых, вы нарабатываете структуру эти две недели. Структура означает наличие запретов. В-третьих, не тратите своё время на прогулки. Тратите на самосовершенствование.

- В какие не ходить? - Индия неуютно шевельнулась на подушке.

- Те, что заперты. Ещё вопросы?

У нас больше вопросов не было. Точнее, у них. У меня были - но я решил прояснить в другой раз. В безопасной обстановке.

Чувство нереальности усилилось.

За стеклянной стеной, положив на неё обе ладони, одетая в красное платье стояла Мария Дейке и смотрела на меня. Нет, показалось. Никого там нет, просто отсвет из коридора. По спине пробежали мурашки.

- Сейчас каждый из вас, по очереди, подойдёт к инструментам - и выберет себе один. - Произнесла Агата. - Индия, пожалуйста.

Девушка в сари поднялась, взяла синтезатор и села на место, поглаживая клавиши как собачку.

- Мне не надо. - Отозвалась Фред.

Константин глянул на неё и тоже отказался.

- У меня здесь. - Постучал он себя пальцем по лбу.

Долговязый Ксавье брал то один холст, то другой, то одну коробку красок, то другую, рассматривал кисточки, как будто собирался на них жениться. В итоге сел на место, унеся с собой широкий лист и набор плакатных красок.

Я выбрал фактурную рисовую бумагу и уголь, не рискнув использовать цвета - вдруг зрение опять подведёт.

- Теперь ваша задача - взять свой любимый образ и разрабатывать его. - Агата достала связку чёрных предметов из тумбы. Я не сразу увидел что это. А когда увидел - не сразу понял, что вижу.

- Но в новых условиях.

Женщина подошла к Константину и надела ему на голову плотную чёрную повязку.

- Зачем это? - Рассмеялся поэт и потянул повязку вниз. Агата звонко шлёпнула его по пальцам.

- Ничто не должно мешать вам. В том числе - обратная связь. - Отрезала она и перешла к Фредерике.

- Нельзя рисовать в темноте. - Сказал Ксавье, получив повязку и затычки для ушей.

- Ну так скатертью дорога. - Фред. - Нам же легче.

Я поймал себя на том, что трогаю рисовую бумагу так же, как Индия свой синтезатор. Длинными успокаивающими касаниями. Когда Агата вручила мне повязку - заставил себя надеть её и не вздрагивать под пальцами женщины, проверяющей, чтобы ни один смутный луч не проникал под ткань.

- Вам нельзя менять место, - продолжила Агата, расхаживая между нами - словно полководец между шахматными фигурами. - Нельзя разговаривать друг с другом. Нельзя прерывать работу, пока я не подам сигнал. Нельзя менять тему. Если всё понятно - используйте беруши, и начинаем.

У меня ладони взмокли, и я прежде не пользовался такими штуковинами. Дёрнулся, когда невидимая Агата, помогла мне их запихнуть в уши.

Сейчас Константин в самом выгодном положении, раз у него память хорошая. Потом Фред. Потом Индия - она хоть и не слышит себя, но каждой следующей нотой не испортит предыдущую, а память тела подскажет её звуки. Для нас со штамповщиком условия наихудшие: нужно помнить, где ты наносил линии, где закрашивал, помнить размеры листа - чтобы не рисовать каракули слой за слоем.

Агата не сказала, сколько у нас времени. Специально, наверное.

Повязка не пропускала ни кванта света. Сначала мой ум сражался с этим, подбрасывая обманчивые блики и облака мясных оттенков. Затем понял, что мы в темноте.

Темнота - это слепота. Дрожь прошла по моему телу, словно к позвоночнику подключили электричество. Тьма кружилась вокруг меня. Затягивала меня. Я слышал стук собственного пульса в закрытых резинками ушах. Поскрипывание сжатой челюсти. Шершавый голос суставов в пальцах.

В темноте мне всегда кажется, что на меня смотрят. Тьма выпивает мой взгляд, присваивает себе - и обращает на меня. Я даже не знаю - голодный это взгляд или просто чуждый. Сейчас я точно знаю - смотрят. Агата смотрит. Мария Дейке, которой там нет, смотрит из-за стекла.

Дрожь перешла в холод: взмокли спина и шея. Сорвать повязку хотелось так же сильно, как хочется вдохнуть, если зажать на минуту рот и нос. Невыносимо. В этом нет воли, в этом нет выбора - это закон. Я должен сделать вдох. Я должен сбросить ткань.

Поэтому я сел на свои руки. Спрятал ладони и дёргающиеся пальцы под бедра, обездвижив сам себя, чтобы не сдёрнуть пелену тьмы. Потому что если я это сделаю - вылечу из конкурса.

Я медленно вдохнул и медленно выдохнул - как учил Андрей. Прислушиваясь к шуму воздуха в трахее. Отказываясь принимать его за звук осьминога, который ползёт ко мне, подтягивая шершаво одну мясистую конечность за другой.

Я должен справиться. Я должен выиграть этот конкурс. Я должен стать лучшим.

Но остальным - остальным же не так плохо. Ксавье наверняка уже рисует, а я не начал даже.

Мне нельзя проиграть. Я должен идти дальше. Не останавливаться.

Как Золушка не останавливалась ни на миг - спасая свою жизнь. У неё, наверное, тоже разрывались от боли лёгкие. И ей, наверное, тоже выворачивал кости ужас. Предчувствие неизбежной смерти. Силы, которой все равно кто ты, что ты чувствуешь, которая в миллиарды раз больше тебя - и которая равнодушна, словно волна цунами.

Медленно, вдох за вдохом, я пробился через стену паралича.

Освободил руки, нащупал жирный стержень угля и согнулся над листом бумаги, словно в молитве старому богу.

Осьминог-тьма смотрел мне в позвоночник, ждал, пока я сброшу повязку и обернусь. Это была бы моя последняя победа в жизни. Существа вроде него не любят, когда их застигает взгляд.

Память вела меня: бег Золушки. Тёмный фактурный лес: линии, кривые пальцы деревьев, камни на земле, старые стебли травы, вросшие намертво в твёрдую почву.

Я вновь ловлю Золушку в той же секунде, что и на последних двух картинах: она обернулась в три четверти. Её взгляд в ужасе расширен, чёткий рот приоткрыт. В волосах - мусор и листья. По шее струится кровь. Из-под разодранной футболки видна худая девичья грудь и живот, и выступающие рёбра. Тень приближается к ней. Тень вепря. Она видит его целиком - и это миг её смерти. Я вижу лишь тень зверя.

Нет, не так.

Картинка расслоилась, разошлась под моими пальцами.

Золушка не в лесу. Она стоит так же, и взгляд у неё такой же. Но она не в лесу, а на плоской крыше и за её спиной - оранжевые огни фабрик, высунувших трубы из воды Озера. Ветер разобрал сложную причёску на пряди, и они золотом вьются вокруг идеального овала её лица.

На Золушке не рваная детская футболка, а длинное гладкое платье, алое, как артериальная кровь.

Она не похожа на ту себя. Но у неё тот же взгляд. Взгляд человека, который знает, что сейчас умрёт.

И я, соучастник её убийства, словно в детской книжке-переводке, обводил углем контуры её тела, край крыши, холмы пустыря и гладь озера за её спиной. Механическое успокаивающее занятие, уводящее меня от пропасти, в которую я заглядывал минуту назад... или год назад, неважно. Пропасть - она всегда рядом. Раскрыла глотку, готовая меня проглотить.

Я отступаю от неё мелкими шагами, штрих за штрихом. Золушка, наоборот, подходит к ней - пятясь от своей смерти, шаг за шагом приближается к краю крыши.

Картина углублялась. Приобретала трехмерность и болезненную чёткость.

Визг.

Кричали здесь, в классе. Рядом со мной. Так пронзительно, что я услышал через беруши.

Вскинул руки - сбросить повязку.

Замер, сжимая в пальцах края ткани.

Если я сделаю это сейчас - то нарушу правило.

Но кому-то здесь нужна помощь. Так просто не орут. Кому-то рядом со мной срочно нужна помощь. Но - правило...

Если это - жизнь и смерть? Если это очень важно? ... Если это испытание? Насколько я сосредоточен. Насколько я целеустремлён.

Я вслушивался - но крик не повторился. Грифель лопнул в напряжённых пальцах, уголь жирно размазался по рукам. Я с силой потёр ладонями о брюки, пытаясь стереть чёрное с кожи. Саму тьму, прилипшую ко мне.

Если продолжу рисовать - испорчу картину.

Я прижал ладони к глазам, чтобы сорвать повязку.

По ту сторону стеклянной стены "аквариума" стоял Мастер. Он был высок, широкоплеч, и похож на горца-короля. Мария прильнула к его боку. Она красива сейчас, кажется, даже светится - как мадонны на старых картинах: золотые блестящие волосы, изысканные руки - одну ладонь она прижала к щеке Мастера. Она самая красивая женщина, из всех, что я видел в своей жизни. Рядом с ней хочется упасть на колени и плакать от радости.

Нет. Нет, это всё не так. Какая же она женщина? Ей едва четырнадцать. Она болезненна худобой недоедающего подростка. Длинноногая и длиннорукая. Веточки и листья в гриве золотых волос. Приоткрытый яркий рот - она разбила его, падая.

Это Золушка, а не Мария, прижалась доверчиво к Мастеру.

Мне больно на это смотреть. Потому, что Золушка - моя.

Я отвёл взгляд.

Справа от меня Индия, сложившись, словно от боли в животе, раскачивается над клавишами синтезатора. Я не вижу, играет она или нет - заслоняют длинные, двигающиеся, словно водоросли в воде, волосы. Не слышу ни звука.

На ней все ещё повязка. Как и на Константине. Как и на Ксавье, который рисует стремительными мазками - используя пальцы, вместо кисточек.

Как и на Фредерике.

Которая дерётся с чёрным человеком, швыряя в него руки и ноги. Защищаясь от его ударов блоками и уклонами. Она спортивная и сильная, но все же не столь сильная, как взрослый мужчина. Чёрный человек бьёт её по бедру и она падает. Он бьёт её в живот, а потом в голову. Она не кричит больше - ей нечем дышать. Но она вскидывает ноги, ударяя его пяткой в подбородок.

Я вскочил, собираясь ей помочь, и вдруг понял, что чёрный человек - её тень. И нет никаких ударов.

Фредерика вновь была на ногах, продолжая танец-сражение.

Я прижал ладони к глазам и ощутил ткань повязки. И всё же, видел, как танцует Фред, изображая убийство. Как раскачивается Индия, словно инструмент причиняет ей боль. Как Агата застыла, глядя на нас.

Как Мастер и Золушка, из-за стекла, одинаковыми взглядами впились в меня.

Я дёрнулся, когда кто-то прикоснулся к плечу. Сорвал повязку. Агата стояла рядом со мной, а не там, где я её секунду назад «видел». Ни Мастера, ни Золушки за стеклом «аквариума» не было.

Агата что-то сказала. Я качнул головой отрицательно. Вытянул затычки.

- Время вышло. - Повторила женщина. - Работу.

Я вспотел, словно выловленная из ведра мышь. В голове гудело. В глазах дёргало. Ладони - тёмные от угля.

В чёрных абрисах на листе передо мной смутно проглядывались очертания человека, но - не более. Слишком много линий, слишком они жирные и продавленные. Пятна там, где я размазал уголь. Ничего похожего ни на Золушку, ни на Марию - детские уродливые каракули.

И всё равно жалко отдавать их Агате. Она подняла лист сама.

Ксавье широко улыбнулся, увидев мой рисунок. Перед ним лежала трёхцветная симметричная мандала, в которой чередовались цвета жжёной сиены, индиго, и шартреза. Листки мандалы ровные и продолговатые, как будто он рисовал их под лекало. Он лучше. Он всегда будет лучше, ненавижу его.

Агата собрала остальные работы. Автоматически выполненную нотную запись Индии - оказалось, что синтезатор с механо-электронной начинкой (неприятный холодок по коже - не у меня одного, судя по тому как Индия потёрла запястья). Запись танца Фред, сделанную на старую плёночную камеру, рисунок Ксавье.

- Я ничего не придумал. - Равнодушно пожал плечами Константин, когда Агата подошла к нему. - Ну... так получилось.

- Я вернусь через несколько минут. Решение принимает Мастер. - Произнесла Агата, и оставила нас в классе.

- Ты чуть все не испортил. - Константин, не вставая с пола, передвинулся ко мне ближе. - Что это с тобой было? Я слышал, как ты вставал.

- Слышал?

- У меня хороший слух.

Фредерика и Индия тоже разговаривали, склонившись над клавишами: тёмная голова и светлая голова.

- Мне показалось, что Фред кричала. Это иллюзия. Так бывает, когда закрываешь уши. Почему ты ничего не сдал? Ничего не придумал?

Он же сочинял весь день, мог что-нибудь готовое Агате отдать.

- Да нет. Придумал. - Константин потёр затылок. Глянул на прозрачную стену класса. - Но... Это не для них. Понимаешь, иногда... необходимо скрывать. Чтобы не исчезла сила из слов. Понимаешь?

Немного. Мне не всегда хочется показывать свои картины - но я обычно переступаю это. Потому что сильнее, чем спрятаться, хочу быть замеченным.

Я кивнул.

Поэт вдруг облизал губы и подвинулся ко мне ещё ближе - ближе приличного. Прикрыв ладонью рот, Константин без всякого выражения, словно инструкцию, прошептал мне на ухо:

- Ты ищешь знак? - Вот знак:

Рыбак, одетый в сеть,

Вскрывает горло рыбо-человеку.

Вливает кровь его в развёрнутую реку

Грядущего.

Никто из нас не лучший.

Я отодвинулся. Взгляд Константина был лихорадочным, как будто у него жар:

- Это для меня? - Тихо уточнил я.

Слова звучали как пророчество. Злое жестокое пророчество. Или для всех нас? Не я один хочу лучшим быть, оставить всех - за спиной, далеко позади.

- Да. Никому?

- Конечно. - Никому не скажу.

Я повторил хокку шёпотом, запоминая. Константин поправил, когда я запнулся на третьей строфе.

Я бы подумал, что он надо мной смеётся. Но он был серьёзен. Даже пугающе серьёзен.

Агата зашла в класс - но всего на два шага, и не затворяя за собой дверь.

- Фредерика лучшая. - Вынесла она вердикт. - Индия. Ксавье. Олег. Отстаёт - Константин.

- Таков ваш результат сегодня. В следующий раз постарайтесь лучше. Сейчас - перерыв полчаса. Класс не покидайте.

Женщина направилась к выходу. Я поднял руку - как в школе, но она не заметила.

- Извините. Можно я выйду? - Попросил я вдогонку.

Промокшая рубашка холодила тело, мне нужно переодеться, умыться.

И понять, что это было.

- Трусы сменить? - Ксавье.

Он улыбнулся криво, с чувством превосходства, которое испытывает только второй круг перед рабочими.

Фредерика смотрела на меня странно. С сочувствием. И ещё чем-то неприятным. Индия - то же. Даже Константин.

Гадливость. Вот что отразилось в их взглядах. И Они знают. Они знают, насколько я испуган был.

Константин заговорил со мной сейчас и стих свой не отдал потому, что опять меня пожалел. Он хороший, но мне не нужна его жалость и его покровительство. Мне ничего ни от кого не нужно.

- Недолго. - Позволила Агата. Это же выражение в её глазах. В её голосе.

Краска горячо залила мне шею и щёки.

Они все поняли, насколько я перепугался. Я рванул прочь из класса.

На соседней кровати в нашей общей спальне лежала куртка Константина, а из её кармана выглядывали сигареты.

Я переоделся и теперь сидел, гипнотизируя белую, с синей полоской пачку. Надо возвращаться в класс, но... то, как все на меня смотрели. Не могу. Не хочу.

Это же не воровство, если я возьму одну штуку. Константин сам бы предложил, будь он здесь.

Я аккуратно вытянул сигареты из его кармана - как будто они под сигнализацией. Взял одну... ещё одну, и вернул пачку на место.

Застегнул куртку на все пуговицы, сжал сигареты в кулаке, и вышел из спальни. Нужно убедиться, что вид с крыши не такой, как мне пригрезилось, или, что на неё вовсе не забраться - а потом пойду на улицу курить.

Узкая лестница привела сначала на третий этаж особняка, а затем, после одного короткого пролёта - на цокольный этаж. Приоткрытая дверь приглашающе пошатывалась на сквозняке.

На крыше, у края без ограждения, стояла Мария Дейке. В пиджаке из тёмного фиолетового бархата, поверх алого платья, а не так, как мне пригрезилось.

В животе нехорошо похолодело: вид был такой же. Холмы пустыря, хвосты фабричных труб на горизонте, металлическая полоса озера.

- Мария? - Позвал я. Женщина обернулась.

Золотые волосы она связала в свободный хвост - они вились, прикрывая оба уха и шею. В её ладони был длинный кремовый мундштук с тонкой дамской сигареткой.

Я подошёл и коротко поклонился:

- Я вам очень благодарен. За то, что вы оставили для меня эту возможность... место.

- Ты же не хотел раньше.

Язык прилип к небу. Я собирался сказать, что запутался. Что у неё изысканный овал лица. И, «вы никогда не бегали полуголой в лесу от вепря?».

Вместо этого я достал сигарету и, разжигая, щёлкнул по огневому кончику.

- Сейчас - очень хочу. - Сознался я. - Очень хочу победить. Посоветуйте мне? Что лучше делать? Как мне вести себя? Это же... Я понимаю, что дело не в мастерстве - дело в Мастере.

Нужно нравиться ему - в первую очередь. А не создавать самые лучшие работы. Какие скрытые требования у этого человека? Она должна знать - она же его ассистентка. И она может мне сказать - раз до этого оказывала протекцию.

Мария Дейке отвернулась, изучая что-то внизу.

- Мастер не любит выскочек. Будь скромным. - Наконец сказала она.

Я проследил за её взглядом. На внутреннем дворе особняка вилась странная бело-розовая структура. Словно змея, свернувшаяся в маленький запутанный храм: с хитросплетениями комнат и коридоров, но без крыши. Взгляд застревал в нём, пытаясь проследить каждую изогнутую танцующую линию.

- Что это за штука?

- Лабиринт. Вы будете там работать. Мастер не любит когда рисуют его, или его людей. Это прямая дорога к тому, чтобы покинуть конкурс.

- Кроме вас? Всех можно рисовать - кроме вас?

- Почему я должна быть исключением? - Дейке прищурилась: от ветра, от дыма - и от неодобрения.

Во время приёма, среди картин я насчитал двенадцать портретов, и на всех - Мария. Плюс рисунок на обороте буклета. Я забыл его в своей комнате. Вот как отец понял, где меня искать.

На крыше дул холодный ветер, и меня начало слегка морозить. Горечь дыма царапнула лёгкие, и я закашлялся.

- Старайся хорошо. - Произнесла Мария Дейке. - Вот и всё.

- Все участники будут стараться. До кровавых мозолей на пальцах. Этого недостаточно, чтобы выиграть.

Мария вдруг развернулась спиной к краю крыши и села на корточки. Неженская, некрасивая и опасная поза.

- Создавай структуру в своих произведениях. - Сказала она жёстко. - Крепкую, как кости святого. Создавай целостность - убирай всё, что можно убрать. Вырезай лишнее, пока у тебя из души не пойдёт кровь. Добивайся ясности восприятия: никакого заумного экспрессионизма или абстракций. Никаких треугольников Кандинского. Ты меня понял?

Звучало как угроза.

Я кивнул.

Вот почему Ксавье со своей идеальной мандалой - не лучший.

- Удерживай композиционный центр. Выбрасывай все красивости. Рисуй так быстро - как можешь. Ещё быстрее. Подчини главное второстепенному - и убирай второстепенное.

Мария затянулась. Выдохнула ментоловый дым вниз:

- Структура, Олег. Она должна быть во всём. В картинах. В набросках. Внутри тебя: в том, как ты ходишь, говоришь, думаешь. Тогда ты станешь первым.

- Агата сказала, что мы должны в первую очередь вынимать внутреннее содержание...

- Ты меня спросил, как он оценивает - а не кто что говорит.

- Вы у него учились?

Золушка встала. Не глядя, завела руку назад и стряхнула пепел. Дёрнула неопределённо головой: это могло быть и «да» и «нет».

- Давно? - Переспросил я.

- Да, Мастер Седек меня обучал. - Акцент, на который я не обращал внимания, жёстко резанул слух.

- Откуда вы родом? Как вы попали к Мастеру?

Я сделал шаг к ней - и это была ошибка. Мария выдернула из мундштука сигарету и швырнула вниз - так, словно это меня хотела сбросить с крыши.

- Никогда больше не подходи ко мне. Никогда не заговаривай со мной. Ты нарушаешь правила.

Чьи правила? Созданные для меня - или для неё?

Но она уже шла прочь, легко прихрамывая.

У двери на лестницу, ведущую с крыши, стоял Фишер.

Они с Марией столкнулись будто упрямые подростки: плечами и бёдрами. Оба - высокие. Но Фишер тощий, неподвижно-опасный. Ветер разметал его пепельные волосы недобрым флагом.

Обмен словами - точно не извинениями. Фишер схватил Дейке за локоть. Мария сбила руку и отшагнула. Я побежал к ним, но женщина ускользнула, её каблуки неровно стучали по лестнице.

- Я доложу Мастеру, что ты носишься в запрещённой зоне. - Фишер схватил он меня за рукав и потянул выходу. Словно мальчишку, пойманного за курением в школьном туалете.

Не очень далеко от истины. Сигарета выпала, Фишер не обратил на неё внимания.

- Почему запрещённая? Здесь открыто, и...

- Умолкни. И шагай.

Если он не врёт - зачем ему врать? - то меня могут выгнать. Почему Мария не сказала, что мне нельзя сюда? Специально?

Фишер отпустил меня на лестнице.

- На урок. Живо.

И развернулся, возвращаясь на крышу.

«Рыбак, одетый в сеть...» - Никакой сети на Фишере я не заметил. Почему Константин его в стихотворение включил?

Впрочем, Фишер больше похож а острозубую нутрию, чем на рыбака.

Если я не знаю правил, если они постоянно их меняют, как же я могу стать лучшим?

Я побежал вниз - догнать Марию Дейке и всё-таки спросить, не она ли Золушка, но лестница уже опустела.

3.3. Вход в Лабиринт

- Вы должны копать до грунта. - Агата расхаживала между нами, заглядывая в лица.

Фредерика медленно кружилась на месте, её руки взлетали, вплетаясь в общий рисунок танца, и падали.

Константин раскачивался в углу, зажав ладонями уши и ритмично бормоча. Ему мешал шум, который извлекала из синтезатора Индия.

У меня от асинхронных аккордов ломило зубы. Одни и те же. Одни и те же, одни и те же. Индия искала гармонию за нагромождением резких больных звуков, её можно было предчувствовать - но, самое раздражающее - не удавалось поймать.

Ксавье рисовал, сложившись над большим листом. Время от времени поднимал голову и буравил меня взглядом, как будто пытался снять кожу. Агата разрешила ему писать мой портрет, а я не смог сказать, что не хочу этого. Каждый его взгляд отвлекал от скетчбука, сбивал сосредоточенность.

- Продолжай, пожалуйста. - Подошла ко мне в очередной раз Агата. - Не останавливайся, не останавливайся.

На границе зрения плавали чёрные пятна, предвещая приступ слепоты. Моим глазам и рукам нужен воздух, а телу - кислород. Тут душно, мы уже много часов в комнате-аквариуме. Или дней? Я потерял ощущение времени. Я пять раз затачивал карандаш ножом, и он стал в два раза короче.

Ничто не мешает отложить линер, сказать, что с меня хватит, встать и уйти. Конечно, в этом случае я проиграю конкурс. Мелочь по сравнению с возможностью отдохнуть.... И совсем не мелочь по сравнению с тем, что что-то происходило. Что-то менялось внутри меня с каждой секундой. Мои рисунки изменялись.

Я должен научиться этому.

В начале урока Агата произнесла лекцию: о том, что большинство людей останавливаются слишком рано. Что если бы они продолжили ещё десяток минут - ещё час - ещё день - перешли через холодную белую пустыню, когда, как кажется, нет ни одного слова и ни одного звука, они бы добыли сокровище. Сокровище, которое не достать иными способами. Клад - он всегда зарыт. И поэтому мы должны «копать до грунта».

Мне никогда не приходила в голову мысль идти дальше. Если тема, которую я разрабатывал, исчерпывала себя - я был доволен завершением и брал новую. Золушка не считается.

Агата заставляла, давила авторитетом взрослого и старшего, (она орала на меня! Два раза.) и мой скетчбук заполняли непривычные фигуры и формы.

Я рисовал окружающие предметы: музыкальные инструменты, шар для гимнастики, стопку книг. Они расслаивались на геометрические примитивы, чтобы собраться другими. Я повторял один и тот же предмет двадцать-тридцать-сорок раз, а когда чувствовал, что передал суть - повторял ещё. Вещи этим очищались. В них что-то менялось. Или во мне менялось. Я не знаю. Казалось, достаточно поставить точку - и в этой точке уже будет всё, что я хочу сказать.

Я пытался передать образ предмета минимумом штрихов - за счёт скорости. Никаких исправлений, только целостность. Это более чем работа глаза. Это работа души.

Но глаза болели. Чёрные линии пылали для меня огненным оранжевым и синим. Тьма подкрадывалась из-за спины, кисти рук ломило от напряжения. Я менял руки, часто моргал и закрывал глаза, когда Агата отворачивалась.

Мне давно нужен отдых. Нам всем.

Грохот - колени Фред подкосились, и она упала на пол. Подтянула ноги, и продолжила танцевать сидя. Двигая руками и плечами, и торсом, и головой. Я могу превратить рисунок её танца в орнамент. Длинный, повторяющийся, исходящий из её талии и опоясывающий весь класс меандр. Могу передать этим её суть, зафиксировать всю Фредерику в пространстве листа.

- Достаточно. - Скомандовала Агата, когда я провёл первую витую линию. - Отложите инструменты.

Карандаш из моих пальцев выкатился, и я даже не пытался его удержать.

- Теперь вам предстоит небольшая экскурсия. - К моему ужасу сказала Агата. - Поднимайтесь. Вставай, Фредерика.

Я хотел помочь девушке, но меня опередил Константин - и это его, а не меня, Фред раздражённо оттолкнула. Её верхняя губа и лоб блестели от мелкого бисера пота, белая блузка была мокрой на спине и под руками.

- Экскурсию проведу я. - Я вздрогнул от голоса Фишера. Он стоял у стены в дальней части класса, высокий и острозубый, в неприглядном коричневом костюме. Впрочем, может, и не коричневом - цвета плыли. Я не видел, как он входил, вообще не замечал его все эти часы.

Фишер широкими шагами направился к двери. Не оборачиваясь:

- Никого не жду. Торопитесь.

Я засидел ноги до состояния, когда даже мурашек не чувствуешь. Встал с трудом.

Всё это время я ждал, что Агата меня выгонит за то, что я был на крыше. Или хотя бы прочтёт очередную лекцию о концентрации и прогулках. Но Фишер, похоже, ей не сказал.

Небо за окнами коридора было ночным, но свет не включили. Мы шли по тёмному этажу молчаливой шаркающей процессией, растянувшись за Фишером в длинную неповоротливую цепочку. Фредерика - последней. Я притормозил, чтобы не потерять её. Оранжевые кружащиеся пятна усталости освещали полумрак. Хоть какая-то от зрительных иллюзий польза.

Мы спустились по лестнице на первый этаж и вышли во внутренний двор через узкую деревянную дверь. Впереди что-то светилось. Стена.

Я всё-таки ускорил шаг, пытаясь рассмотреть что там.

Светящаяся бело-розовым стена, высотой в два моих роста. В ней - проем, но за проёмом, почти сразу же - ещё одна стена.

Фишер остановился, поджидая, пока все соберутся. Я подошёл ближе к строению и положил ладонь на его шершавую поверхность. Это был промышленный коралл, лёгкий и пористый. Его применяет Делла для самых дешёвых зданий. Он быстро растёт, но быстро портится. Иногда его используют как каркас - заливая бетоном, когда коралл достигнет нужной высоты и умрёт. Для этого раствор нужен особого сорта, и выигрыша в себестоимости нет. Этот коралл ещё рос, поэтому фосфоресцировал. Мне даже показалось, что он пульсирует под ладонью. Неровные колючие границы роста, поры в поверхности - в самую большую я просунул палец.

- Это Лабиринт.- Сказал Фишер. - Он создан для вас. Ваша задача...

Человек-нутрия вошёл в проём в стене - и сразу же повернул направо. Мы потянулись цепочкой следом.

- ...найти в Лабиринте центр и творить в нём. - Я слышал голос Фишера, сухой и резкий, но не видел его. - У каждого свой центр. Так что мешать друг другу не будете.

- Как я узнаю, что нашла? - Уточнила невидимая Индия.

Если тропа разветвляется, Фишера легко потерять. Я ускорил шаг. Ксавье тоже сообразил, и опередил меня, толкнув плечом. Мог обойти, места в коридоре хватало.

- Мастер узнает. - Голос Фишера удалялся.

Стены из коралла светились тускло и неровно. Кое-где ярко, как слабые лампочки, а там, где камень уже умер, было темны. Я перепутал одно такое большое пятно тьмы с проёмом и стукнулся лбом.

Стены защищали от ветра и излучали слабое тепло, так что здесь было не так холодно, как снаружи. Жаль, что коралл погибает. Но с этим ничего не поделать.

- Когда ваша учёба завершится Лабиринт будет превращён в художественный памятник, - говорил Фишер. Мы вышли на прямой участок, и я видел его спину - за спинами Индии, Константина и Ксавье. - Он останется в собственности Атхен. Мастер делает такой подарок городу каждый раз. Лабиринт дважды уникален: он будет хранить структуру, созданную Мастером и ваши произведения. Хранить ещё много лет после вашей смерти.

Жуткая мысль: оставить часть себя в костенеющем животном-строении.

- Нам можно план этого... Лабиринта? - Ксавье. Прокашлявшись: - Если кто-то из девушек потеряется...

- Потерялась одна, - Проскрипел Фишера. - В позапрошлом году. Я нашёл её через три дня. С гангреной. Сказала, что её укусил Минотавр.

Ксавье, спустя миг, рассмеялся. Больше никому шутка не понравилась.

- Это паук? - Индия.

- Наполовину человек - наполовину бык. - Константин. - Из греческой мифологии. Ты что не знаешь?

- Меня эта страна не интересует. - Будто её о чем-то неприятном спросили.

Фишер специально нас пугает. Точно так же, как Агата специально заставляла творить до изнеможения. Я понимаю это, но все равно неуютно.

- Ещё, - продолжил удаляющийся голос Фишера. - Если вы надолго останетесь в одной камере или в одном коридоре - то Лабиринт, почувствовав тепло, начнёт расти в вашу сторону. Тот, кто уснёт здесь, рискует проснуться закованным в камень. Как в могилу.

- Живой коралл не распилить. - Продолжал он пугать. - Чтобы достать вас, мы будем ждать, пока он естественным образом погибнет.

Теперь даже Ксавье не смеялся. Это сказка. Коралл растёт быстро - но не настолько, чтобы похоронить заживо. Можно только закрыть выход из коридора, если кто-то специально польёт место питательным раствором.

Меня что-то тревожило. Не только слова Фишера и мерцающий полумрак. Какой-то недостаток.

Недостаток шагов Фредерики.

Я остановился. Мы прошли длинный прямой коридор. А до этого поворачивали дважды направо. Слышал ли я её на повороте? Или уже нет?

Я развернулся и бегом двинулся назад.

Фред сидела на углу второго коридора, прислонившись спиной к коралловой стене. Лоб прижат к коленям. Руки - к животу. Светлая кожа бледнее обычного, платиновые волосы слиплись от пота и стоят ёжиком.

- Фредерика? - Я присел рядом. Она тут же подняла голову.

- Чего? Чего ты вернулся? Иди, догоняй.

- Угу. Подожди, я позову Фишера, и...

- Нет! - Вцепилась она пальцами в мой бицепс. - Не смей ему говорить!

Тогда её могут выгнать. Не выдержала. Отстала. Очень метафоричное получается «отстать».

Я посмотрел в темноту коридора. Посмотрел на Фред. Обёрнул рукавом ладонь, вытер пол, и сел рядом с девушкой.

- Сахар в крови упал. - Проворчала Фредерика. - Сейчас пройдёт. Я вас догоню. Иди.

- Ты же дороги не знаешь.

- Как будто ты знаешь.

Я прикрыл веки, которые все ещё жгло как от песка, и вспомнил те несколько секунд, что видел Лабиринт сверху, его линии, узлы и повороты. У меня хорошая память, но эту конструкцию и запоминать не нужно - она застревает в голове, как навязчивая мелодия.

Так что да, я знаю. В любом случае, к одному из двух выходов я смогу нас вывести.

- Могли хотя бы покормить... - Пробормотала Фред.

Я не был голоден, я редко голод чувствую, и ем, потому, что вспоминаю, что надо поесть. Мы завтракали с Константином - это было в начале дня. Сейчас вечер. В отличие от нас двоих, Фредерика все время двигалась. Все время танцевала.

- Ты должна была сказать мне. Я бы что-нибудь придумал.

- Что? Потребовал перерыв, да?

- Может.

- И тебя бы вышвырнули. Может. Ты не привык, что тебе отказывают, да? Что мир в твою сторону не прогибается? Что правила есть?

Обидно. Я из-за неё остался, а она оскорбляет.

- Ты с этим штамповщиком беседовала, что ли?

- С кем?

- Дитером. По его эскизам мануфактурят поделки для Деллы. Считает себя большим спецом во всём, что касается творчества и места художника в жизни города.

Секунда тишины.

- Урод он. - Фредерика встала, цепляясь пальцами за коралл. Я помог ей, проигнорировав попытку отмахнуться.

Девушка оказалась тяжёлой. У Фред кружилась голова. Сильно - судя по тому, как её заносило. И по тому, что она больше не сопротивлялась, а шла, держась за моё плечо и хмурясь, оттого, что я её обнял. Через одежду на тонкой талии прощупывалась твёрдость пресса.

- Здесь два выхода. - Сказал я. - Тот, через который мы вошли - и противоположный. Мы сейчас идём туда. Я так думаю: Фишер проведёт экскурсию длинным путём. Мы можем подождать его в коридоре возле выхода и сделать вид, что всё время были рядом. Он не заметит.

За те полчаса, что мы прошли с Фишером по лабиринту, он ни разу не оглянулся, чтобы пересчитать нас.

- Откуда ты знаешь?

- Я сверху лабиринт видел. С крыши. Наверное, поэтому нам туда и запрещено ходить. Меня Фишер поймал и прогнал - но я помню куда идти.

Она хорошо пахнет. Фиалками. Странно, что девушка со сбитыми костяшками пахнет цветами.

- Вы с Индией дружите? - Спросил я, чтобы не спросить про руки или татуировку.

- Она интересная. Про восток много знает. Говорит, что ей покровительствует Ганеша, и это благодаря ему она оказалась на конкурсе. Выиграет - и уедет в Индию навсегда. Она оттуда родом. Непонятно только, как у нас оказалась.

- Она, правда, существует?

- Кто?

- Индия.

Фред глянула на меня в темноте так, что захотелось провалиться к земному ядру.

- Страна. - Объяснил я. - Девушка существует. В этом я уверен.

Фредерика пожала плечами:

- Тебе лучше знать. Ты же вроде из аристы.

- Из третьего круга, да. - Я сказал - и почувствовал смущение, а не гордость. Фред даже не из второго. Она - "мясо".

- Никогда никого из вас не видела. - Вполголоса. Фредерика споткнулась о собственные ноги, и я с трудом её удержал.

- Откуда ты знаешь? Ты же обо мне не знала, пока Дитер не начал дразниться...

- Константин тоже немного странный. - Произнёс я вечность спустя. - Сейчас нам налево. ...Можно я спрошу?

- Что? Куда нам поворачивать? Ты ведёшь. Я не знаю.

- Нет. Кого ты хочешь убить?

Молчание.

- Я видел твой танец. Он как бой - только танец. Я не разбираюсь в этом, но я знаю как тренируются. Фред, не злись, но... Можно я тебя нарисую? Когда ты танцуешь. И того, кого ты пытаешься достать.

- Зачем?

- Нет никакого «зачем». Ты красивая.

Девушка фыркнула.

- Сноб. Куда нам теперь?

Тройная развилка. Я остановился.

Направо надо. Но... здесь не должно быть такого разветвления. Должно быть два коридора. Я ошибся? Нет, я же точно помню куда...

Я свернул направо, уводя с собой Фредерику.

Вместо прямого коридора на десять шагов мы вышли к ещё одной развилке.

Мы вернулись к тройной вилке. Я выбрал средний путь, за ним действительно был длинный коридор. Но, вместо того чтобы свернуть влево, выводя к следующей развилке, он расходился на два коридора уже. Там мы вдвоём не могли бы пройти. Только по одному и боком.

- Олег?

- Подожди.

- Мы заблудились?

- Нет, мы не заблудились. Я точно знаю куда идти.

Но я не знал.

Мы вернулись опять. Третий и самый левый коридор привёл к каскадному ветвлению. Я пошёл туда, надеясь, что выбирая через раз правые и левые коридоры, удастся сохранить прямое направление движения.

Меня придавили тяжёлый гнетущий страх и стыд, и недоверие. Как я мог потерять путь? Я же точно помню, куда идти. Я помню!

- Я знаю куда идти. - Повторил я, останавливаясь. - Сейчас.

Я прислонил Фредерику к стене. Достал из кармана скетчбук и набросал по памяти лабиринт и наш путь в нём.

- Мы заблудились. - Произнесла уверенно Фредерика.

И тут упала тьма.

Погасло мерцание стен Лабиринта. Непроглядно тёмным стало небо - с той стороны, где отсвечивала иллюминация города, и с той - где мерцали окна особняка. Тьма везде. Она просочилась мне под веки. Она забила мне рот и горло, заполнила лёгкие и поселилась под кожей. Я не мог дышать - потому что вдохнуть значило захлебнуться ею.

Лабиринт - тёмная гудящая структура, и нечто тянулось ко мне по его живым податливым коридорам. Длинное. Внимательно-голодное. Слепое - но его глаза - это его щупальца. Спрут.

Нужно бежать. Нужно спасаться. Но ноги приросли к земле. Словно я тоже - коралл. Не растение - но ещё не животное, и я не могу бежать от опасности. Не могу ничего, кроме как ждать, пока он откроет пасть и проглотит меня, втягивая в пустые мешкообразные внутренности.

- Олег, что случ...?

- Тихо. Тихо, он услышит. - Вытолкнул я сквозь сжатое горло. Я выдал наше присутствие. Фредерика выдала.

Жуткий образ: достать из кармана нож для заточки карандашей и ткнуть ей в горло. Чтобы она молчала. Не привлекала внимание твари. Не звала своим цветочным лёгким запахом.

- Кто? Что ты...

Я оттолкнулся ладонью от шершавой костяной стены - и побежал. Стопы скользили по полу, по тонкому песку, который когда-то был частью кораллового скелета. Я вот-вот врежусь в поворот лбом. Я видел тьму, я мчался в её извилистых объятьях. Сворачивая - когда меня заносило, ударяясь плечами и локтями, отталкиваясь и продолжая бежать.

Чувствуя, как спрут тянет своё тело по коридорам. Стремительный, бескостно-мягкий, подвижный как волна. Он слышит меня, чувствует - я не могу замереть, словно мышка в углу, молясь о том, чтобы слепота спасла от его взгляда. Я не могу - здесь иные законы вселенной. Иные законы биологии. Воздух застрял в горле - я не могу ни выдохнуть его, ни вдохнуть. Сердце колотиться в животе и в пустых глазницах.

Я не сразу понял, что тяжесть на моем плече - это Фредерика. Она то бежала рядом, то пыталась остановить, упираясь стопами в землю. Сейчас меня сможет остановить разве что стена. Невидимые стены расступались как створки устрицы. То ли сомкнуться и сожрать - то ли дать убежище.

Я бежал и задыхался от предчувствия скользящего следом ужаса.

Я врезался.

Короткий миг затмения. Удар под колени. Твёрдый пол - о лопатки и затылок. Жёлтая вспышка света: и я одну секунду вижу мерцающие стены коридора и Фредерику, растрёпанную и раскрасневшуюся, навалившуюся на меня всем весом.

Девчонка прижала руками мои руки и прижала всего меня собой, впилась в меня острыми коленями и локтями. Не позволяя двигаться. Необходимость мчаться захлестывала чёрной масляной волной. Так, что рот раскрылся для крика, а тело изогнулось дугой. Я едва не сбросил её. Мне едва не удалось.

Волна схлынула. Омыв сознание, но оставив песок страха.

Сердце колотилось до пульсирующей боли. Я задыхался. Ничего не гнало меня вперёд. Только знание, что нужно бежать.

- Фред, пусти. Нам надо б-бежать. Оно идёт за нами. - Я говорю быстро и шёпотом. - Пусти, надо спрятаться.

- У тебя шиза, придурок. - Сквозь зубы. Не отпуская меня.

- Уже рядом. Т-ты что не слышишь? Ты же слышишь...

- Ничего не... - Фредерика вдруг замолчала. Я чувствовал её вес и её короткую растерянность.

Шершавое скольжение в коридоре - там, где мы были минуту назад. Тянущееся. Медленное. Ощупывающее.

По телу девушки прошла дрожь. Крупная, как от морозного ветра.

Пол Лабиринта вибрировал - по мере того, как оно приближалось. Может быть, оно уже нас слышит: дыхание, голоса, сердцебиение. Запахи. Тепло. Мысли. Миллиард способов выдать себя.

- Это что? - Так тихо, что я едва слышу. Скорее догадываюсь по выдоху у лица.

- Спрут. П-помоги встать.

Фредерика вздёрнула меня на ноги. Теперь она бежала впереди - а я не отпускал её руку.

Она видела путь - я был ведомым. Слышащим её шаги (словно это я - спрут, кожа без глаз), повороты её тела. Я мчался изо всех сил. Боялся, что ладонь выскользнет из её ладони.

Внезапно Фредерика остановилась, и я вписался боком в стену.

- Что там? Что случилось? - Она видит что-то?

Девушка развернулась лицом к опасности. Её голос звенел от злости:

- Ну, нет. Не буду я бежать. Эй вы, придурки! Если это очередной тест - то тупой!

- Нет, пожалуйста. Пожалуйста, нам нужно бежать. Перестань, иначе оно...

Фредерика стряхнула мою руку.

- Самый тупой тест, из тех, что можно придумать! - И она бросилась в темноту на то, что преследовало нас.

Я не видел спрута, но чувствовал его голод и его упругое податливое тело. Фредерика бросилась на него с голыми руками. Стремительная и обозлённая.

Я звал её. Она не отвечала. Ни слов, ни звуков. Лишь мой голос. Лабиринт глотал его. Я зажал рот руками. Я выдаю где нахожусь. Оно найдёт меня.

Но я больше не чувствовал спрута так остро, как миг назад. И Фредерики не чувствовал.

Я побрёл туда, куда умчалась Фред. Ощупывая стены расставленными в стороны руками - каждый миг ожидая лёгкого ответного прикосновения к груди, или шее, или лицу.

- Фред? Фред, это не весело...

Я нащупал поворот - и свернул. Вошёл в арку.

В лицо ударил свет. Белоснежно-яркий, обжигающий сетчатку. Я голоден по свету, и я не закрыл глаз. Быстро огляделся в этой вспышке: я в круглой камере Лабиринта. Напротив - разбитые деревянные ящики и лежащий на боку умывальник. Картина складывалась в мозаику узнавания. Будто я все ещё рисую - и вычленяю неосознанно главное и второстепенное. Ящики, умывальник, ржавые трубы - второстепенное. Главное - длинная белоснежная выбеленная стена. Она тянется по всему помещению, как огромный изогнутый холст. У меня непроизвольно дёрнулись пальцы. Это стена, на которой нужно рисовать.

Свист - и обжигающее касание к спине. Боль длинной полосой осталась на коже. От правой лопатки до левого бедра. Словно пробный росчерк того, кто собрался рисовать на мне. Я вдохнул. И заорал.

Свет погас. Я больше ничего не видел. Ни стены. Ни вещей. Ни, обернувшись, того, кто ударил.

Свист. Ещё один удар. Горизонтально, по плечам. Я упал от его силы. Так больно, что сначала даже не чувствуешь ничего.

Пополз в сторону. Камни впились в ладони - я ощутил, как прорвалась кожа.

Свист. Я вскочил, и удар прошёлся рядом, взметнув пыль в лицо. Эйфорическое облегчение, что не попало.

На меня обрушился град ударов-порезов. Я прикрыл голову руками, отступая. Заставил себя опустить руки - они важнее лица. Натянул на голову куртку, разорванную первыми ударами на спине, и мокрую от тёплой крови. Я пятился. Вскрикивал каждый раз, когда удар полосовал мою кожу, мои мускулы.

Обжигающе больно. Несправедливо. Я не вижу кто это и почти рад, что не вижу.

Я пятился, натыкаясь на стены. Стены, стены... И свистящая жалящая разрывающая мою кожу боль. Лишающая возможности соображать, сужающая сознание до болезненного здесь-и-сейчас. От которого мне нужно скрыться. Спрятаться. И не падать. Иначе я не встану. Вся жизнь - между ударами.

Ладонь поехала по стене. Потому что стена влажная. Влажная от брызг крови.

Я уже был здесь. Он гоняет меня кругу.

Это какое-то дурацкое испытание. Как сказала Фред. Может быть, это Агата или Фишер, или даже Золушка, пользуется тем, что я слеп - и выливает на мне гнев ко всем людям моего сословия. Или всем людям. Я хотел крикнуть, что я это понял. Хотел крикнуть, чтобы прекратили, но воздуха не было. Я остановился - и на меня обрушилась новая серия ударов.

Жгучее прикосновение к макушке, череп вот-вот расколется. Хватаюсь пальцами за стену, чтобы не упасть.

Свистит рядом. Угрожая следующим ударом рассечь шею. Ещё раз рассечь мне скальп. Кожу на спине.

Я останавливаюсь - и кто бы это ни был - бьёт меня сильнее. Заставляя ходить по кругу. По кругу...

Нет, это не круг. Не круг. Я проходил рядом, а не здесь.

Это не круг. Это спираль.

Оно меня гонит в центр. Ближе к себе.

Я оцепенел от этой мысли.

Я не пойду ближе к этому. Я не кусок мяса, чтобы бежать от боли.

Я извернулся, сбрасывая джинсовую куртку - исполосованную, но частично смягчающую удары. Не сдержал вопль - от следующего. И следующего. Свернулся, животом и лицом к стене. Комкая ткань, оборачивая вокруг рук. Спина - не важно. Голова - не важно. Но без рук я - никто.

Повернулся боком, и, услышав свист - попытался поймать бич. Или это лезвие. Я даже не знаю, что это. Обжигающе мазнуло по предплечьям. По шее. Порох пыли - от стены, в которую обрушился основной удар.

Я не смогу победить.

Свист. Я пропустил удар. Он пришёлся по спине - и я заорал. Это было больнее всего, сильнее всего, что прежде. Мне почудился звук проломанных костей. Лишь почудился.

Третий удар я поймал. По завёрнутым в джинсовую ткань ладоням скользнул язык кнута. Дёрнул кистью, наматывая его на отходе. И рванул изо всех сил на себя. Отобрать оружие и врезать тому, кто избивал меня. Хотя бы узнать кто это.

Хруст, похожий на ломаемое сухое дерево. Сопротивление рывку. Я не ослабил хватку. Я почти отобрал плеть.

Я держал её в руках. Я был не готов.

Удары обрушились со всех сторон. Ослепляющий, сводящий с ума град.

То, что меня било было не человеком. Человек не может быть многорук. Спрут. Это - спрут? Это он догнал, заманил в ловушку, вынимает из меня боль и кровь?

Я сжался в комок, пряча голову. Я никогда не выйду отсюда. Меня сейчас забьют здесь до смерти.

Держась к стене лицом, я развернулся, и пополз назад. В противоположную сторону от того направления, куда гнал кнут. Лицо, кожа, я весь - сплошная кровь и порезы. В раны впивался песок. Я чувствовал его едва ли не острее, чем каждый следующий удар. Они участились, когда существо поняло, что я пытаюсь уйти.

Я падал. Не знаю, сколько раз. Много. Вставал на колени и полз к выходу. Задыхаясь. Мысленно умоляя прекратить - я даже не мог вслух просить.

Миг передышки - я подумал, что оно отступило. Что я выбрался за пределы его кнута. Постарался ползти быстрее.

Но я ошибся. Я не выбрался.

Оно ударило вновь - и я задохнулся криком. На этот раз удар не ушёл. Он застрял в моем теле. Лезвие крюка раскрыло кожу и мясо плеча и зацепилось за кость.

Оно дёрнуло меня назад. Я подчинился: раньше не было больно, вот сейчас - по-настоящему больно. Я не соображал. Ничего не соображал. Крюк зацепил мою ключицу, и тянул меня назад-назад-назад.

Я вскинул незащищенные руки, пытаясь освободиться. То, что меня держало, оказалось чем-то вроде многожильной проволоки с мокрым лезвием на конце.

Оно тянуло меня, словно насаженного на удочку червяка. И я поддавался.

У меня есть нож. У меня есть нож для заточки карандашей.

Я потерял несколько метров, доставая его. Вцепился в проволоку и попытался перерезать. Перепилить - когда с первого раза не вышло. Проволока с крюком дёргала назад. Но жилы поддавалась. Или показалось?

Второй удар - под рёбра. Вновь - крюк. Проволока и изогнутое лезвие, впившееся в кость. Я извернулся от этого удара - и выронил нож. Упал на землю, пытаясь его найти. Ножа не было.

Я прополз ещё несколько шагов подчиняясь боли. Поддаваясь тому, кто волок меня.

Третий удар скользнул по пояснице, но зацепил не тело, а ремень брюк. Я больше не мог сопротивляться. Я позволял себя тянуть. Я полз, куда оно хотело. И ужас от этой мысли был сильнее боли.

Я зацепился за что-то и растянулся на земле. Проволока, которую я надпилил, лопнула под моим весом. От выворачивающей боли на миг накатило беспамятство. Очнулся и, ещё не поняв, что делаю, рванулся вперёд - чтобы опять едва не потерять сознание.

Коралловая пыль, смешавшись с моей кровью, стала грязью.

Я нащупал в этой грязи потерянный нож. Я сделал круг.

Я рубанул по оставшемуся в моем теле канату. Повернулся, упираясь стопами в край стены - не давая себя больше тянуть, на следующий поворот. И перепилил скользящим в ладони ножом жилы проволоки.

Каким-то образом смог уклониться от следующего свистящего удара. Выдернул крюк из ремня. И рванул вперёд.

Сначала - на четырёх. А затем поднявшись, бегом. Хватаясь за стены, чтобы не упасть. Спасаясь из зала с белой нерасписанной стеной и тем, что в нём хотело меня затянуть к себе.

Я мчался в Лабиринте, оставляя кровавые отпечатки . Не разбирая куда бегу, ощущая на каждом шаге, как двигается лезвие, застрявшее в плече, и лезвие, оставшееся в рёбрах. Кожа пылала.

Ровно и горячо бежала кровь - со спины, с головы, с боков. Я истеку здесь кровью, просто истеку кровью.

Я потерял все вещи, кроме ножа. Я потерял направление.

Потерял направление.

Я останусь здесь - и никто никогда меня не найдёт. Стану удобрением для коралла.

Мир вращался. Дикое ощущение: головокружение в темноте.

Я прижался лбом к стене, чувствуя её тёплую пульсацию. Точно так же пульсировала вся моя кожа. Я ощущал тело как никогда - я был единым целым со своим телом. Раскалённым. Каждый вдох, каждая секунда - они обжигали. Это правда: тот, кто смог присутствовать в "сейчас" испытывает бесконечные страдания. Впрочем, они имели границу. Границу моей кожи. Моих глаз. Моего ума.

Далёкий сухой голос. Я не узнал его сразу. Пошёл туда, откуда он звучал. Медленно. Спотыкаясь.

- ...имеет значение. - Говорил Фишер справа. - Ваш первый день будет посвящён тому, чтобы обнаружить особенное для вас место Лабиринта. Большинство занятий пройдут...

- Ваш первый день был посвящён тому, чтобы дать обнаружить себя в особенном месте Лабиринта. - Сказал слева второй Фишер. Более близкий. Слегка искажённый. Голос не такой резкий, и чуть выше.

- ...Соблюдать расписание. - Первый Фишер удалялся. - Сейчас - вечерняя медитация и ужин.

- Может, сначала ужин, а? - Ксавье. Усталые интонации. - Какая, в конце концов, разница...

- Соблюдать положение. - Голос второго Фишера приближался ко мне.

Очередная ловушка.

Во рту стало кисло, организм выбросил в кровь ещё одну порцию гормонов "беги-дерись, Олег". Если я побегу - то упаду через несколько шагов. Ноги дрожат. Вокруг всё ещё темно.

Может быть, на этот раз зрение никогда не вернётся. Я навсегда останусь в Лабиринте. Слепым и беспомощным. Мёртвым.

- Сейчас у вас - ужин и вечерняя медитация. - Произнёс с опозданием второй Фишер.

Я прижался спиной к стене и закрыл ладонями глаза. Стоял, слушая, как оба Фишера уводят экскурсию. Ужинать. Медитировать. Я бы очень-очень-очень хотел быть среди них. Как скоро меня начнут искать? А Фред? Как скоро начнут искать Фредерику? Фишеру будто все равно, что он потерял двоих.

Меня трясло. Я не открывал глаз. Так легче, можно думать, что это моя воля - оставаться в темноте.

Я медленно отвёл руки от лица.

Стены лабиринта фосфорно мерцали. Тучи над моей головой прорывались тонкими лакунами, через которые подмигивали звёзды. Далеко за спиной светился всеми окнами особняк Мастера.

Я стоял прямо возле выхода из Лабиринта.

Если бы я пошёл на голос Фишера - любого из Фишеров - то вновь углубился в него.

Я выглянул через проём: никто не ждал заблудившихся учеников.

Я поковылял прочь. Прочь от Лабиринта. Прочь от особняка. Прочь от Марии Дейке. Прочь от Мастера. Прочь от всего этого. Как можно дальше, дальше, дальше отсюда.

Забор. Я не искал калитку. Выдохнул - и протиснулся сквозь решётку, оставляя на ней кровь и обрывки куртки.

Возле забора, освещая территорию особняка и проезжую часть, горел фонарь. На его столбе кто-то нарисовал стрелку-угря. Она указывала на особняк Мастера.

Я остановился и подставил свету дрожащие руки. Медленно, замирая от ужаса, развернул. С моих ладоней свисали лохмотья кожи. В раны забился песок и грязь.

Никакие знания такого не стоит.

У ворот особняка Мастера стоял автомобиль. Я прижался к забору, двигаясь в тени, чтобы тот, кто сидел в салоне - а там точно кто-то был - меня не заметил. Но он заметил. Она.

Дверь отворилась, из авто выглянула Лиана и помахала мне рукой.

Я выдохнул от облегчения. Почувствовал, как лицо расплывается в улыбке. Она может увезти меня отсюда. Домой.

- Что ты здесь делаешь? Это здорово, что ты тут... - Выпалил я, подбежав к ней, забыл её поприветствовать. Всё забыл.

- Садись в машину, Олег.

- Да. Я только...

Они же с Андреем уехали. Что она делает среди ночи, под домом Мастера?

Я дёрнулся назад - прочь от неё. Лиана отшвырнула перчатку и выбросила руку вперёд. Как кобра.

Только не ужалила - а тронула.

Лёгкое прикосновение ко лбу, тёплая ласковая рука. Нежная.

Я задохнулся от всепоглощающей нежности.

На Лиане был бежевый костюм - мамин любимый цвет - и я любил её сейчас так же, как любил маму. Чище. В тысячу раз чище и сильнее, чем маму. Она была моей мамой. Моей женщиной. Моей богиней. И чем-то намного-намного-намного большим. Огромным. Ласковым. Всеобъемлющим.

Она была всей любовью мира - я буду счастлив, лёжа у её ног.

Колени подкосились. Круговращение: небо, особняк, угол лабиринта. Жёлтый фонарь отразился трижды - в стёклах автомобиля, в луже у колеса, в глазах Лианы.

Всё стало тьмой. Тёплой любящей красноватой тьмой. Не той, что выпивает разум, лишая света. Другой. Тьмой, в которой тепло и безопасно, тьмой, которая мой дом и мой мир. Весь мир - моя богиня, и я завернут в неё. Согретый, сытый, спокойный. Убаюканный сердцем мамы.

Глава 4. Ловцы жемчуга

Глава 4 Ловцы жемчуга

4. 1. Знакомство с Саградовым

Странный такой сон. Без образов, только ощущение, что все хорошо. Даже пробуждение - как в первый день весны, предвещающий светлое и славное.

В первом дне весны было холодно.

Надо мной покачивался серый потолок, а от меня удалялась знакомая спина с широкими плечами и точёной талией. Я приподнялся на локте, но чтобы сесть, пришлось долго ждать, пока комната перестанет кружиться.

Доктор Девидофф осторожно, как что-то очень ядовитое, складывала в мусорный пакет крохотные цветные склянки. Она опять была в коже: чёрный корсет поверх небесно-синей блузы, кожаная юбка-пенал и ботфорты на высоченных каблуках. Лазурная лента перехватывала длинные волосы в мягкий хвост. Склянки позвякивали.

Меня знобило потому, что я лежал голый под простыней. Рядом доктор мертвецов. Я умер?

Видение вынырнуло из памяти: как женщина вскрывает меня, словно большой белый пакет. Зубы сами собой клацнули.

Но я не в «Мёртвой голове». Здесь пахло жилым помещением, а не химией и медикаментами. К тому же тело болело. Руки, лицо, но больше всего - ключица и область почек.

Я содрогнулся, вспомнив свисающую с ладоней кожу. Обе моих руки перетягивали десятки слоёв бинта. Я потянул край завязки, чтобы посмотреть.

- Если ты это сделаешь - я тебя скручу. - Предупредила ровно Девидофф. В карих глазах женщины полыхнули алые искры: - Не лезь под бандаж.

- Не лезу я.

Сон выпил краски из вчерашнего дня. Я вспомнил урок Агаты, разбивающий мир на геометрические узоры. Золушку... то есть Марию на крыше. Фишер, который что-то от неё хотел, а я помешал. Экскурсию в лабиринт. Темноту и нечто, что волокло меня к себе, в центр лабиринта.

Вина, как лезвие воткнулась в живот. Я бросил там Фредерику. Я бросил Фредерику в лабиринте.

- Который сейчас час? - Может быть, я успею назад? Может, ничего страшного с ней не случилось? - Я долго спал?

- Утро уже. Сколько нужно - столько спал. Одевайся, с тобой хотят поховорить. - Девидофф кивнула на кресло, где лежали мои брюки и не моя рубашка. Опустила пакет со склянками в контейнер и закупорила его.

Доктор выглядела усталой: веки, подведённые золотым, опухли, уголки уверенного яркого рта опустились.

Я коснулся ключицы, бока. Кончики пальцев, свободные от бинтов, нащупали швы и горячие опухшие участки кожи.

Рядом в лотке на столике, высилась гора окровавленной ваты и использованных хирургической нити. И ещё пузырьки с кровью. Я поспешил отвести взгляд.

Вместо благодарности я задохнулся острым, как кипяток, смущением. Девидофф видела меня голым. Снимала с меня одежду, чистила уже закрывшиеся раны от грязи, бинтовала.

- Так какой у тебя штамм? - Спросила «между прочим« доктор.

Я вновь глянул на кровь. И вновь отвернулся. Тут достаточно, чтобы провести анализ и определить без моего ответа.

- А12-ЄКС-20-68.

Девидофф задрала вверх острую бровь:

- Тебе... четырнадцать?

- Шестнадцать!... скоро.

- ... вообще не тот. Но сходство есть...

- Вы не сможете использовать выделенные нанниты. - Предупредил я. - Это только для зародышей. И компания...

Девидофф фыркнула. Подошла и сдёрнула с меня простынь.

- Не смейте так...! - Я схватил простынь и потянул назад, она треснула и разошлась разрывом.

- Фставай и одефайся. Он не любит ждать.

- Да отвернитесь вы! - Жар прилил к щекам, к шее. Чувствуя, что краснею, я ещё больше смутился. - Кто не любит?

- Никто не любит. - Девидофф не отвернулась. Наоборот, села в свободное кресло, закинув ногу за ногу и положив руки на подлокотники. С любопытством энтомолога, который поспорил с другим энтомологом, наблюдала, как я пытаюсь встать.

Меня здорово шатало. На руках и ногах алели длинные красные следы - как от царапин. Но это было неважно. Важно было понять, что менее оскорбительно: повернуться к ней фронтом или в профиль, пока я одеваюсь.

Я дошагал до кресла, на котором была разложена одежда, схватил её и спрятался за спинкой.

Недоставало белья, носков, туфель, куртки:

- А...м.. мои.... где?

- Да. Буду фсем ходить и рассказывать, что ты без трусоф, кофбой.

Я поспешно натянул брюки. Ниже колен их словно ножницами искромсали, и на бёдрах появилось несколько мелких разрезов, открывающих кожу.

Рубашка была в зелёную клетку, большой на меня - и чужой. Я окаменел, держа её и не зная, как поступить - бросить и бежать мыть руки, или аккуратно положить на место. Хотелось отшвырнуть.

Мне нельзя надевать чужую одежду. Её же, наверняка, даже не ариста, а какое-нибудь мясо носило.

- Или буду. Ходить. Рассказывать. Всем.- Произнесла медленно Девидофф. Угрожающе: - Одевайся.

- Это не моя.

- Тфоя ушла в рфанье. Будешь демонстрировать нам сфой мускулистый торс?

Я обхватил себя руками, прикрывая решётку рёбер.

- Я н-не могу.

Ну не могу. Она же чужая. Она пахнет стиральным порошком - но все равно её носили. Я это знаю. Моё тело это знает. Моё дэ, которым я так глупо рискую, это знает.

Я стоял и конфузился. И был не готов к тому, что произошло дальше.

Девидофф шагнула ко мне. Схватила с кресла рубашку и силой впихнула мои руки в рукава чужой одежды. Развернула, и вытолкнула меня из комнаты. За спиной щёлкнул замок.

Я вывернулся из рубашки и, аккуратно сложив, оставил её на подоконнике узкого окна. Солнечные лучи, проникая через витражи, установленные вместо стёкол, раскрашивали пол и ряд дверей в зелёные и синие треугольники. На полу стояли глиняные вазы всех форм и размеров, в которых цвели фиалки и деревья-бонсай. Из-за ближайшей приоткрытой двери влажно и прохладно пахло землёй.

Я постучал и заглянул в комнату.

Мужчина, сидящий за широким столом, тут же отодвинул книгу.

- Проходи. - Он повёл рукой, приглашая. - Проходи. Ты отдохнул?

Вся комната - в растениях. Они росли в кадках на полу, в висячих сооружениях на стене, высокими вазами и крохотными плошками загромождали стол хозяина кабинета и пол вокруг стола. Чуть сбоку и за спиной мужчины высился стеклянный шкаф, в котором, среди странных научных приборов, плавало в пробирках и цвело в закупоренных колбах зелёное.

Я поклонился до средней линии, «пробуя» как звучит уважение к хозяину этого кабинета. Мужчина с опозданием встал.

Он был невысокий и коренастый. Казался ещё шире из-за пушистого коричневого свитера, и «квадратов» на которые распадались черты его лица (урок Агаты давно закончился, а я все ещё видел мир как набор геометрических примитивов). Короткие волосы цвета тёмного дерева мужчина зачёсывал назад, открывая мясистое лицо и решительную челюсть. Он походил на медведя из комиксов - очень серьёзного, учёного медведя. За прямоугольными очками, которые он суетливо снял, светились внимательные болотно-зелёные глаза.

Светились в буквальном смысле. Опять зрение выделывает шутки.

Из-под свитера мужчины выглядывал ворот рубашки, похожей на ту, от которой я отказался.

Я прошёл в центр комнаты:

- Что я здесь...?

- В гостях. Ты здесь в гостях. Пока ты на моей территории тебя никто не тронет. Присаживайся, не мнись.- Медведь указал на широкое кресло напротив стола.

В кабинете отца кресла для посетителей твёрдые, как железо. Это оказалось мягким мешком, я сел в него и утонул.

- Дмитрий Саградов. - Протянул он мне руку через стол. Ладонь Дмитрия была такая шершавая, что почти царапалась, а рукопожатие - крепкое, но аккуратное.

- Олег. Но вы, наверное, знаете кто я.

Дмитрий всматривался в меня не моргая. Затем кивнул:

- Лучше чем ты сам.

- Что это значит? Вы... - Я внутренне содрогнулся. - Психиатр? Или кто-то... вроде?

Мужчина так резко мотнул головой, что хрустнули суставы шеи. Развернулся, перенёс с подоконника поднос и поставил передо мной:

- Ешь, тебе надо восполнить энергию.

На подносе стояли тарелка с бутербродами, чашка с бульоном и бутылка энергетика.

- Натуральная пища. - Добавил он, потому что я медлил.

Я сжался. Они меня поймали? Всё... так закончится?

- Экосф...?

- Ешь. Нет, здесь нет «Чистых»! Я что, похож на «чистого»?

Дмитрий Саградов выглядел как типичный средней управленец. Или мозгоправ, пытающийся казаться «своимх». Я пожал плечами и уткнулся взглядом в тарелку.

Два сэндвича. Между поджаренными золотистыми ломтями хлеба ломтики помидора, зелень и сыр. Капелька горчицы. В животе нежно засосало.

- Отпустите меня. Мне нужно идти.

- Куда идти?

Меня сюда заманила Лиана, я вспомнил. Она в курсе моего положения в семье. Значит, человек-медведь знает, что идти мне некуда. Совсем. Разве что вновь к Мастеру. Я обхватил себя руками, зубы клацнули.

Опять этот взгляд... Саградов ждёт, что я взорвусь, что ли?

- Кофту дать? Тут холодно, я знаю. Климат-контроль приходится выдерживать ради циннамон.

- Нет. Где я?

- Я тебе уже ответил. Помнишь же? - Нахмурился он.

«В гостяхх» это не ответ. Шторы кабинета были распахнуты, но вместо стёкол окна закрывала мутная белая плёнка.

- Ешь. - Напомнил Саградов. - Ты среди своих сейчас, никто тебя не отравит.

Каких - «своих»? Он же сказал, что не из Экосферы.

Бульон я отодвинул как можно дальше от себя.

- Можно мне вилку? Я не могу руками...

- Бутерброды едят руками.

-...или перчатки для еды.

Мужчина вздохнул и достал из ящика стола приборы. Зубцы вилки звякнули о край тарелки, я опять дёрнулся.

- Извините.

- Что происходит у Седека? - Спросил он, пока я протирал салфеткой вилку, и разворачивал сэндвичи по слоям. Будто ничего нет на свете важнее.

- Почему вы спрашиваете?

- Это мой город. Мне нужно знать. Может быть, не тебе одному там нужна помощь. Расскажешь мне?

Скрывать особо нечего, но я не хотел вспоминать лабиринт и тьму. Сначала разберусь сам. Может, у меня галлюцинации. Скорее всего. А Медведь - какой-нибудь хитрый нанятый доктор.

- Нет, извините.

- Ты чувствуешь, что я на тебя не давлю? - Саградов наклонился вперёд, налегая на меня взглядом. - Можешь рассказать - можешь не говорить.

- Да. Спасибо.

- Когда расскажешь - нам будет легче тебе помочь.

- Мне не нужна помощь. - Помощь означает, что ты слабый. Я не могу быть слабым.

- Клара с тобой возилась всю ночь.

- Простите... кто?

- Девидофф. Доктор.

- Она на меня напала. - Сознался вдруг я. - В прошлый раз. Я пришёл к ней за помощью - а она на меня напала. Я ничего ей не должен.

Саградов моргнул растерянно:

- Конечно, не должен.

Поправил листья лимонного дерева, которое росло на его столе. Так нервничающий человек мог бы поправлять манжеты. Наклонился немного вперёд:

- Извини её. Она приняла тебя за другого человека.

- За кого?

- Того, кто однажды её обидел.

Да уж. Попробуй такую обидь.

Я отковырял от сэндвича кусок, но, глотая, под пристальным сверкающим взглядом Саградова подавился. Горло сжимал нервный спазм.

- Я бы хотел увидеть Андрея. - Попросил я, откашлявшись. - И Лиану.

- Твоего брата здесь нет. Лиана тоже уехала, как только доставила тебя. Она перепугалась твоего состояния.

Ну да, вот прям привезла сюда - а не в больницу Эко.

- Почему сюда? - Хмуро спросил я.

Саградов замялся, подбирая слова:

- Видишь ли, она... очень больна. У меня есть лекарство для неё, и Лиана очень разумно решила, что я могу помочь и тебе.

Я нахмурился, вспомнив оброненное невестой брата «Тебе нужно встретиться с человеком.» Чем больна? Знает ли Андрей? И... получается Саградов её шантажирует. Очень хитро: через Лиану добраться до Андрея, а через Андрея - до отца. Только я причём?

- Извините. - Я отодвинул тарелку. - Чего вы от меня хотите?

Хозяин кабинета оторвал от лимонника листок. Смял, выбросил.

- Хочу, чтобы ты мне доверял. Но пока что без особенного успеха.

Доверял? Точно мозгоправ.

- Видишь ли, - Саградов взял с подноса салфетку и оттёр зелень листка от пальцев. - Я являюсь руководителем организации, которая объединяет людей... не совсем обычных талантов.

Я сглотнул через спазм в горле. Шёпотом:

- Какой корпорации?

- Да никакой! - Медведь хлопнул ладонью по столу. Посуда звякнула. Я опять дёрнулся.

- Никакой корпорации. - Повторил он тише. Подвинул ко мне чашку с бульоном. - Мы полностью независимы и реализуем только свои цели. Организация называется Ловцы Жемчуга... не я, мой предшественник название придумал.

- Никогда не слышал. Так вы... тоже рисуете?

Медведь усмехнулся. Покачал отрицательно головой. Затем кивнул неопределённо.

- Наши таланты уникальны. Но... другие. - Как будто ему нужна помощь: - Ты вообще не понимаешь о чём я?

Вообще не понимаю. Пусть так и останется. Чем меньше я знаю - тем больше вероятность, что меня отсюда выпустят.

- Послушайте, - я встал. - Я пойду.

Саградов молчал.

- Я пойду. - Повторил я. Сердце зачастило, мешая думать. - Не могу я тут оставаться. Я не понимаю, чего вы хотите. Что вы все от меня хотите. Спасибо за сэндвичи, и... всё остальное. Я пойду. Не буду вам досаждать. Спасибо.

- Сядь.

Я попятился.

- Сядь, я сказал.

Я отступил ещё.

Саградов поднялся.

4.2. Один буйный сын.

Пол вдруг дёрнулся так, что я упал.

Весь дом тряхнуло, как от воздушного удара, только без звука.

Саградов подхватил меня под локоть, подняв рывком с пола, и выскочил в коридор.

- На второй этаж! - Толкнул он меня в сторону лестницы. - Гостиная защищена. Живо!

Деревянные панели коридора с сухим перестуком сложились, открыв чёрный лаз. Клара Девидофф выступила из проёма. На щеке женщины набухала кровью широкая царапина. Она где-то потеряла часть рукава и акцент:

- Ты нужен. - Саградову. Мне достался короткий недовольный взгляд.

От доктора дохнуло таким чёрным запахом гари, что я закашлялся. Она развернулась, и скрылась в проёме.

- Наверх. - Повторил Саградов, и нырнул следом за доктором. Ширма со щелчком схлопнулась, а пол завибрировал как от работающего рядом лифта.

Дом вздрогнул ещё раз.

Это Экосфера? Отец? За мной?

Я побежал, куда велено. По коридору, затем - два пролёта по лестнице вверх... снизу донёсся отголосок протяжного крика, и я споткнулся.

Второй этаж, как и первый: длинный коридор с рядом дверей, распахнутых дрожью дома. В настенных кашпо тяжёлыми маятниками раскачивался плющ.

На языке цветов плющ означает зависимость. По-моему, стремление вверх, даже если у тебя нет хребта - самая самостоятельная вещь на свете.

Почему я побежал, куда велел Саградов? Почему я слушаюсь старших? Нет, я знаю, так положено и так правильно, но... зачем?

Я схватился пальцами за настенные панели, и не выпускал, пока тряска не успокоилась. Затем развернулся, и, перескакивая ступеньки, рванул обратно.

Найду выход и убегу. Или, хотя бы, узнаю где я, и что здесь творится.

Деревянная лестница спускалась в подвал. Вниз, вниз и вниз, единым пролётом.

Здесь было холодно до мурашек, вгрызающихся в кости. На стенах и поручне лестницы выступал конденсат. Я старался ничего не трогать.

Крик повторился. Крик гнева, а не боли. У меня от него позвоночник болел.

Чем ниже я спускался тем, вопреки всякой логике, сильнее сотрясалось здание. Дрожь проникала в позвоночник через босые стопы, через сам воздух. Если я что-то помню из городского строительства, такая тряска опаснее, чем одиночные толчки.

Дом сейчас обрушится, и я окажусь заваленным. Умру тут. Раздавленный камнями и землёй. Меня никто никогда не найдёт. Но прежде, чем умру, прижатый стенами, с перебитыми ногами и спиной, я сойду с ума, царапая сорванными ногтями бетонный пол и мечтая выпустить крик, застрявший в моём воспалённом горле. В глухой темноте, от которой вылазят глаза.

Всё это есть. Всё это - было.

Я под бетонными обломками, зажатый со всех сторон. Умирающий. Кричащий безмолвно, обезумевший от ужаса. Всё это было, я помню ясно и чётко. Но ещё помню, что вспоминал уже много раз, и забывал - как сон.

Потом, в этой удушающей тьме, с запахом пыли и крови, появляются красные скачущие огоньки и люди-волки в комбинезонах, привязанные к огонькам алыми нитями. Согнувшиеся к прикладу оружия, словно волки, вздыбившие холки. Я теряю сознание от ужаса, когда они меня находят. Мои ноги и спина ещё целы. Мои руки уже изранены попытками выбраться. Мой ум - в темноте.

Тогда меня спасли волки.

Когда?

Когда, когда, когда...?

Я развернулся и побежал обратно. Наверх, к тёплому воздуху, к жёлтому электрическому свету. Делая самое глупое - спасаясь бегством от клаустрофобии. От ощущения, что сейчас потолочная плита рухнет и размажет мне макушку. Как будто я - божья коровка, попавшая под ботинок.

Я нигде не сворачивался, но вместо коридора с витражами и декоративными растениями, лестница привела меня в узкий и тёмный коридор.

Я остановился. Прижался лбом к холодной стене - заталкивая ужас назад в сердце. Медленно и рвано вдыхал и выдыхал. Глаза привыкли: тут было темно, но не непроглядно. Это... успокаивало.

Под аккомпанемент гулко бьющегося сердца я пошёл вперёд. Куда-то же он меня выведет, да? Коридор извивался червём, но не ветвился. «Не потеряюсь», - повторял я, поворачивая. В лабиринте можно потеряться, но это же не лабиринт.

После двенадцатого поворота от каменных стен отразилось серое мерцание. Его источник был впереди, за изгибом номер тринадцать. Горько-кислый запах, на который я прежде не обращал внимания, усилился.

Я выглянул из-за поворота.

Коридор-кишка переходил в широкий вытянутый «желудок», освещённый яркими дневными лампами.

В трёх метрах, боком ко мне, замер высокий парень в смирительной рубашке. Его светлые волосы свисали сосульками, прикрывая тонкую шею и занавешивая лицо. Рукава фиксировали руки за спиной. Пижамные штаны в мелкую розовую клетку потемнели на уровне паха, на шее болталась связка разноцветных бус. Он дёргался как в припадке - бусины трещали, ударяясь друг о друга деревянными краями, пол и стены дома вздрагивали в ответ.

Парень закричал: гнев и боль, и отчаянье. Короткий вдох - и ещё один крик, складывая вопли в звукоряд. Похоже на слова, но от попытки их понять, моя голова едва не лопнула.

Блондин орал, дёргался - и смотрел, как к нему медленно, словно к перепуганному опасному животному, подбирается Саградов. Дмитрий говорил что-то, успокаивающе гладил руками воздух, но за воплями парня я не слышал ни слова.

Саградов с ним справится. Если не успокоит - то скрутит. Он здоровенный, а парень хоть и высок - но связан и очень худ...

Саградов вдруг замер. Его локти упали, как если бы на него набросили лассо и затянули. А затем дёрнули верёвку вперёд, к парню, и Саградов рывком подошёл к нему. Дмитрий застыл, на его висках и шее вздулись вены, а лицо налилось краснотой. Рот распахнулся и перекосился.

Прошёл долгий миг, прежде, чем картинка сложилась.

Нечто невидимое душило Саградова. Шея мужчины напрягалась, он пытался силой мышц удержать стискивающие гортань прозрачные руки. И не мог. Ни вдохнуть, ни освободиться.

Саградов тянул пальцы опущенных обездвиженных рук в сторону парня. Неловко, как марионетка, шагнул ещё ближе к нему. Колено мужчины подкосилось, и он, задыхаясь, завалился на стену. Связанный парень смотрел на него, наклонив голову и вопя.

У Саградова, наверное, инфаркт. Или инсульт. Вот что. Конечно, это, а не будто его душит невидимка. Нужно убрать от него блондина.

Я шагнул вперёд и толкнул парня в спину

Вкладывая всю силу, весь свой вес. Блондин не сдвинулся ни на миллиметр - словно я толкал каменную статую.

- Не трогай! - Девидофф, из противоположного конца коридора-желудка.

Парень в рубашке медленно повернул ко мне голову. Я хотел обойти его - но прирос к полу. Ноги не двигались. Руки не двигались. Я дышал, проклиная испуг-паралич. Глядя распахнутыми до боли глазами как он разворачивается.

У него оказался длинный острый нос, продолговатое лицо с выступающими скулами и бескровным тонким ртом. Блондин поднял верхнюю губу, оскаливаясь как пёс, готовый укусить. Мелкие зубы парня пачкала кровь. Его глаза светились болотно-зелёными, как у Саградова, но были пусты, как опорожненная бутылка.

Я знаю такой взгляд. Я сам так смотрю. Сквозь, мимо реальности. В глухое ничто.

Он меня даже не видит!

Он хочет меня убить, но он меня даже не видит.

Руки и ноги не слушались. Тело - как коробка, в которой я заперт.

Парень с глазами Саградова раскачивался, уставившись сквозь меня. Дмитрий хватал воздух широко открытым ртом и, цепляясь пальцами за голую стену, тяжело поднимался. Девидофф побежала к нам, а затем остановилась. Её волосы, потеряв ленту, струились за спиной чёрным плащом.

В моих крепко сжатых, не подчиняющихся пальцах, дрожал нож для заточки карандашей. Из кармана? Я не помнил, когда его туда положил, и как извлёк.

Но нож был у меня в руке. Прямое лезвие отразило мой приоткрытый рот, бескровные губы, ярко-красный шрам под глазом.

Сын Саградова стал ко мне впритык. Я задохнулся от запаха: кислый металл, озон, гарь. Неорганическая смесь, бьющая в нос, а через нос - в голову. От её едкости навернулись слёзы.

Моя рука с ножом дёрнулась вверх - и упала на тонкую шею парня.

Я рванул всем телом в сторону. Изо всех сил.

Получилось. Немного. Нож опустился на его плечо, а не на яремную вену. Моя рука вновь поднялась - и вновь ударила в тонкую шею.

Я крохотный, я далеко-далеко внизу болезненно-медленно бреду по спирали лабиринта. В изгибе коридора, завёрнутого как ушная раковина, - огромное чёрное дерево. Оно выше самой высокой башни города, толще дубов в зоосаде. Его ветви, лишённые листьев, оплетают ствол витками, подобными коридорам лабиринта и расходятся веерами в стороны. Серебристые лианы свисают с нижних ветвей, дерево тянет их ко мне. Вздрагивает в предвкушении в ответ на каждый мой шаг. Я иду, иду, иду к нему.

Деревья не умеют ждать. Оно швыряет в меня лозу, увенчанную серпом. Загоняя меня к себе - ближе и ближе. Когда я останавливаюсь - захлёстывает и цепляет. Волочит меня по земле. Моя кровь пачкает серебро чёрным. Я маленький и ничтожный.

Рядом с деревом, прислонившись к ребристому стволу, увешанный бусами и блестящими медальонами стоит блондин в розовой пижаме. Его волосы убраны назад, на лице - уверенная ждущая улыбка. В глазах ум, а не пустота. Он выглядит нормальнее, чем я, бредущий по лабиринту и разбрызгивающий кровь.

Лезвие, зажатое в моей непослушной руке, вошло в мягкое и застряло в твёрдом. Тёплое брызнуло мне на шею и подбородок.

Я отказывался смотреть на то, что натворил. Я не закрывал глаз, но я не хотел - и не видел. Я видел гигантское дерево и парня под ним, а не того, в кого я воткнул нож.

Кто-то что-то выкрикнул - и зрение прояснилось.

Саградов стоял, сжав в кулаке лезвие. Это его кость остановила мой нож в сантиметре от тонкой шеи парня.

Я изо всех сил попытался «отдёрнуть» себя. Сбросить оцепенение, не оставляющее во мне места для меня. Смог лишь моргнуть. Колени подогнулись - и я всем телом налёг на Саградова. На его руку, пытаясь перерезать её - и добраться, наконец, до горла. До артерии.

Страсть. Выжигающая злая страсть затопила меня, чёрная и непереносимая.

Свободы! Я должен, хочу, жажду свободы и последней тьмы. Это моя артерия. Это моя шея. Это я убиваю себя. Это мне Злые Люди пытаются помешать.

Блондин больше не кричал. Он скалился, вытягивая шею так, чтобы когда ладонь Саградова соскользнёт,в неё воткнулся нож. Саградов отталкивал меня свободной рукой - но я не двигался. Его мышцы дрожали от напряжения, но я не чувствовал усилия. Совсем.

Как будто фильм смотрел.

Сейчас я убью человека. Нарушу все законы, все правила. Уничтожу себя и своё дэ.

Неважно, что это не моя воля - это моя рука. Я убью человека - и погублю себя.

Паника сковала поверх паралича. Двойная броня, которую не разрушить.

- Пожалуйста. - Сказал Я-в-Лабиринте, повернувшись к блондину-под-деревом. - Отпусти. Не делай этого со мной. Пожалуйста.

Парень-под-деревом широко и хищно улыбнулся. Открывая рот для вдоха и ответа - но ничего не произнося.

В кисти хрустнуло. Я закричал - от ужаса, что сломал руку, а не от боли.

Нож выпал из моих пальцев и звякнул о каменный пол. Саградов толкнул меня назад. Я отлетел и плюхнулся на ягодицы, больно ударившись бёдрами.

Дмитрий сжал в объятьях своего взрослого сына. Обездвиживая. Не давая биться головой о стену, мешая извиваться. Безумец вопил на одной оглушающей высокой ноте. Выкручивался, стремясь если не ударить, то хотя бы укусить Саградова.

С другого конца коридора мчалась Девидофф. В её руке сверкнуло что-то похожее на шприц.

Дом вздрогнул, как будто из-под него выдернули фундамент. Треск дерева. Треск бетонных плит. Двери, крашеные под камень, распахнулись все разом. Сверху на меня обрушился поток каменной крошки и пыли, а на Девидофф сорвалась с потолка лампа. Женщина проскочила, прикрываясь руками от стекла и электрических искр.

Дверь рядом с Саградовым взорвалась, как будто начиненная динамитом: хлопок и разлетевшиеся щепки, куски, доски.

Осколки двери пола не коснулись. Они закружились вихрем вокруг Саградова и его сына. И, сделав несколько вращений, прицельными стрелами летели в них.

Саградов повалил парня на пол, прикрывая. Закрывал ладонями его шею. Пытался завернуть его голову под себя, чтобы защитить.

Я пополз назад. Прочь от вихря, от трещащей проводки. От запаха, который выкручивал внутренности. Так быстро, как мог, отталкиваясь от пола ногами и одной рукой. Прижимая правую к себе, боясь повредить её ещё больше. В спину сзади толкнула стена. Слишком близко. Я все ещё возле эпицентра безумия.

Некуда отступать.

Доктор Девидофф, бежала к вихрю, в её волосах тлели электрические разряды. С глухим болезненным звуком она налетела на невидимую стену. Отскочила. Выбросила пустую руку вперёд, растопыривая пальцы с острым маникюром.

Воздух перед Девидофф загорелся.

Вспыхнул оранжево-жёлтым, переходящим в красное. Формируя двухметровую фигуру из полупрозрачного пламени. Волосы огненной женщины пылали раскаленно-алым, а лицо белизной.

Вихрь щепок развернулся и понёсся к Девидофф. Огромная женщина распростёрла руки, закрывая доктора. Деревяшки, камни, мусор - всё сгорало короткими вспышками, соприкасаясь с пламенной кожей. Огненная пошла вперёд, а вслед за ней, прикрыв согнутой рукой голову, двигались Клара.

С каждым её шагом на меня обрушивались волны жара. Кожа на скулах натянулись до боли, под веками жгло сухостью от потоков горячего воздуха. Но я не мог не смотреть. Отвернусь - и буду жалеть до конца жизни.

В глубоких глазницах огненной женщины, прикрывающей Девифдофф, сияли ярко-зелёные зрачки.

Саградов закрывает от вращающихся обломков сына. Огненная женщина - Девидофф.

Меня закрыть некому.

В дальней части коридора сорвалась с петель дверь. В отличие от других - она не взорвалась. Развернувшись ребром, она полетела сзади на Клару - там, где её не защищал щит олицетворённого огня.

Я хотел крикнуть, предупредить. Но задохнулся, втянув в лёгкие раскалённый воздух.

Огненная фигура разделилась, потеряв человекоподобность, и сверкающим коконом обернулась вокруг Девидофф.

Снаряд-дверь скользнул краем по пламени, вспыхнул - но не сгорел, а изменил траекторию, отброшенный по касательной.

На меня.

Обожжённый край двери стал красно-коричневым. Там, где прежде крепились петли, темнел искорёженный кусок железа, а разорванный замок блестел чистой неокисленной сталью. Всё так изумительно чётко, так ясно. Так близко.

Дверь летела на меня ребром. Сейчас она снесёт мне череп.

Я не двигался.

Уже поздно. Поздно для меня.

Рывок - за щиколотку. Едва не вывернув мне ногу из сустава, сдёрнув меня на пол. Протянув в сторону по грязному серому полу.

Ветерок рядом с моим виском. Треск. Я сначала увидел, а затем осознал, что вижу - угол доски, врезавшийся в стену в сантиметре от моей головы.

Прежде чем дверь всей массой рухнула на меня, ещё что-то упало сверху. Тяжёлое и ребристое. Я решил, что это - смерть. Но разве смерть дышит?

Я задёргался. Накатил ужас. Ужас быть раздавленными. Быть сжатым. Темнота. Темнота, я ничего не вижу. Нет, вижу. Пол, в который меня воткнули лицом.

Свет. Лёгкость. Ещё рывок - сзади подхватили под руки. Оттаскивая прочь от вихря, прочь от осколков двери. Некоторые из них ещё падали.

Я брыкнулся, сам отпихиваясь ногами от пола, отползая в дверной проём. Задевая голыми ногами горячие куски дерева.

Дерево чуть не убило меня второй раз.

Смешно.

Я закрыл рот ладонью, чтобы не смеяться - или чтобы не орать. Не знаю.

Саградов поднял извивающегося парня - и Клара набросила на его шею круглую бляху на верёвке. Блондин обмяк, его оскаленный рот расслабился и опустился углами вниз. По телу парня прошла крупная дрожь, но вместо очередного приступа он сжался, подтягивая ноги к груди, и сморщился, словно младенец.

Я не сразу понял, что он плачет.

Никогда не видел, как плачут взрослые.

Впрочем, разве он взрослый? Это был тонкий детский плач. Со всхлипываниями и блестящими дорожками слез. Саградов, с руки которого текло красное, прижал к себе парня, легко укачивая. Волосы Саградова поседели от каменной пыли.

Девидофф выпрямилась, стоя рядом с ними, как страж. Нахмурилась до глубокой морщины на лбу - и до коричнево-алых вспышек в глазах. Огненный вихрь рядом с ней растворился, как красная капля в графине с водой.

Доктор смотрела на меня... нет, на того, кто стоял у меня за спиной. Парень на полу уставился туда же широко распахнутыми глазами. Забился в руках Саградова, пытаясь вырваться и отползти.

Я съёжился и, готовый увидеть льва, который сейчас одним укусом отгрызёт мне голову, обернулся.

- Порядок? - Спросил незнакомый мужчина.

Он сидел на корточках, поддерживая меня за плечи. Это он выдернул меня из-под двери, протянув несколько метров, и это на него она плашмя упала, а не на меня.

Незнакомец выглядел как управленец, стремящийся к повышению. Тёмный деловой костюм, под которым - серая рубашка, выглаженная до ровности бумаги, чёрный в тонкую зелёную полоску галстук. Цвет глаз не определить - их прикрывали очки с радужными стёклами. Продолговатое благородное лицо, прямой нос, высокий лоб. Волосы цвета кофе уложены двойным пробором: эталонно-ровные линии справа и слева, отделяют короткую стрижку, от длинной пряди по центру, прихваченной сзади заколкой. Чуть выше среднего роста, чуть старше тридцати. Весь - воплощение спокойствия и благородного равнодушия. Жилка на его шее билась как до смерти перепуганная птица.

- Ты в порядке? - Ровно переспросил он.

Я кивнул. Попробовал встать. Мужчина в галстуке помог.

Коридор заполняли запахи озона, химии, горелого... и дорогой и тонкий аромат «Утреннего бриза» от незнакомца. Этой водой обливается заместитель отца. Не запах - визитная карточка «я могу себе это позволить».

Я повернулся к Саградову с сыном. Если бы я рисовал их сейчас, то назвал картину «зависть». Парень здорово не в себе. Сумасшедший. Пугающий. Он хотел убить и себя, и Саградова, и всех вокруг - я не понимаю как - но знаю, что хотел. А Дмитрий обнимает его, и держит, так, словно собирается защищать от всего мира.

Зависть - как ромбовидное лезвие кинжала, входящее в моё сердце.

Я бы не выдержал, наверное, если бы Саградов не отстранил сына, и не встал.

Саградов шагнул вперёд, указывая на меня окровавленным пальцем:

- Я тебе говорил: не появляйся! Чтоб я тебя здесь не видел!

- Я не... Извините.

Мужчина сжал мои плечи пальцами и передвинул меня в сторону. Словно я - невысокая тумба. Взбешённый взгляд Саградова остался на месте.

- Я тебе что сказал?! - Орал он на того, кто спас мою жизнь. - Повтори, что я тебе сказал!

- Не подходить к нему, я хорошо помню. Дмитрий, вы потеряли контроль, мне пришлось вмешаться.

- Так какого ты лешего припёрся, если помнишь! - Саградов толкнул его двумя руками - так делают мальчишки в школе, прежде чем начать драку. Выбивают себе право на созревшую злость.

У Саградова из руки шла кровь. Лицо стало красным, а под носом - мокрым. Он был готов расплакаться секунду назад - сейчас багровел от гнева, глаза белели - и он кричал. Отталкивая противника дальше и дальше - к стене.

- Ты... - Саградов ударил его кулаком в живот. Мужчина прижал руки к солнечному сплетению, хватая воздух. Зная, что его сейчас ударят, он даже не пытался защититься. - Ублюдок... будешь меня слушать?

После «ублюдок» - гулкий удар в грудь.

- Я тебе сказал не лезть сюда! Я тебе что говорил?!

Сын Саградова вновь начал выть. Зажмурившись и ударяясь головой о бетон, он полз прочь извивающимся червяком.

Мужчина вскинул руки, прикрывая лицо от кулаков, задел дужку очков и они полетели в сторону. ...специально? Специально, чтобы не попало по стёклам? Саградов опять двинул ему в живот.

Я не мог пошевелиться. Не так, как когда блондин пытался убить себя моими руками. Я не мог сдвинуться с места от страха.

Хотя бы шагнуть в сторону, чтобы не попасть под очередной замах Саградова.

Человек, с которым я недавно разговаривал, сыну которого завидовал, превратился во взмыленного гризли.

Никто ничего не говорил. Никто ничего не делал. Девидофф хмурилась. Парень на полу подвывал. Мужчина, спасший меня, сжимал крепко губы в ответ на рычащее «я сказал!».

Стены коридора опять мелко и быстро тряслись. Щепки и камешки подпрыгивали, как блохи.

- Я тебе что сказал, ублюдок, не лезь! Не приближайся к моему сыну! Не смей к нему...!

Наверное, также страшно было Андрею, когда он в первый за меня вступился. Тоже - с опозданием.

Мой брат тогда уже занимался боксом. Но ещё не был высоким. Не был сильным. Таким сильным, как наш отец ни мне, ни ему не стать.

Я иногда слышу во сне: «Прекрати, или я убью тебя». - Я не видел этого, в тот момент я ничего не видел. Но я помню голос брата. Он сказал это, имея в виду, что сказал. Он был готов убить отца, которого любил, которым восхищался, - или умереть защищая меня. Как позавчера на рыбослужении.

Саградов стоял впритык к мужчине, которого избивал. И он бил, стремясь не выключить, а причинить как можно больше боли.

Рука Саградова пошла вверх в замахе. Сейчас он ударит по голове человека, спасшего мне жизнь. Я увидел это так ясно, будто это уже случилось: удар, и как незнакомец «потечёт» по стене, теряя сознание.

Я подхватил с пола свой нож - но времени на угрозы не было.

Было лишь на то, чтобы скользнуть под руку Саградова - и кулак опустился на моё плечо. То, за которое меня волокло дерево, с ноющей от боли ключицей. Волна тупого онемения - стрелой по руке, до кончиков пальцев, и вниз по телу, до живота. Бесполезный нож выпал из разжавшейся ладони.

Саградов застыл, занеся кулак для следующего удара - и не опуская. Я толкнул его в грудь второй рукой. Просто толчок, требуя отойти на шаг - и он отступил.

Красное лицо, сетка сосудов на носу и щеках. Побелевшие губы и побелевшие глаза. Бисер пота на напряжённой шее. Осмысленность медленно возвращалась в его взгляд. - Он же взбешён до потери контроля. Чистый, не знающий «нет», гнев.

- Хватит. Вы... Вы... Отвалите! - Даже если его гнев вернётся - я не отступлю. Потому что это неправильно - бить человека, который не защищается. Бить человека, который не хотел ничего дурного. Вообще, бить человека.

- Отойди. - Через сцепленные зубы прорычал он.

Нет. Нет, я не уйду.

Моя правая рука болезненно онемела, от страха перед тем, кто сильнее, кому легко раздавить меня, одним шлепком, знобило.

- Тронь его ещё раз - и я убью тебя. - Услышал я свой голос.

Он не громкий. И не сильный. Моё горло сжато, и слова получались шершавые и серые. Но я не заикался, и голос не дрожал. Сейчас я - это больше мой брат, чем я. Я всегда хотел быть на него похожим. Хотя бы один раз.

Саградов колебался.

Я мешал ему. Я не дал ему сделать того, что он хотел. В его доме. В области его власти. Но, даже если ты в гневе до предела - глупо застыть, подняв руку в замахе, и думать-думать-думать.

Наверное, Саградов ещё долго бы так стоял.

- Собираетесь мериться писками?! Так тафай, тостафай...! - Девидофф встала между нами - и толкнула одной рукой Саградова от меня, а другой - меня от него. Мне некуда отступать, разве что в стену. Я упёрся, Саградов тоже.

- Идти успокой ты его! - Женщина указала пальцем на блондина. Тот захлёбывался плачем, пытаясь выпутаться из рубашки и обвивающих шею украшений.

Саградов в два шага оказался рядом с сыном и опустился перед ним на колени. Обнимая, укачивая, и крепко сжав губы. Вновь и вновь он проводил рукой по его голове, оставляя на белых волосах кровавую грязь.

- Шли бы фы. - Скривила Девидофф яркие губы. - ...отсюда оба.

4. 3 Молитвенный браслет

Я поднял свой нож и чужие очки. Спрятал в карман. Помог встать мужчине. Взгляд его плыл в сторону - в сторону Саградова и его сына. Девидофф сместилась, закрывая обзор.

Глаза у мужчины странные: ярко-ярко-ярко зелёные, словно дым, из которого материализуются злые арабские джины. Такие я рисую безумцам.

Он вынул из моих пальцев очки и спрятал радужки.

- Пойдём. - Сказал зеленоглазый, держась рукой за живот.

Он двинулся вперёд - не очень быстро, и иногда останавливаясь. Мы прошли насквозь два тёмных коридора и душную оранжерею, поднялись по лестнице и остановились перед одной из одинаковых дверей второго этажа. Кадки с плющами кое-где сорвались и пол запачкала чёрная земля.

- Я прошу прощения. - Сказал вдруг мой спутник.

- Да нет, вы тут не...

- ...за то, как Дмитрий себя вёл. Он редко не справляется с раздражительностью, только когда дело касается Максима. Это была маловероятная ситуация, и я вмешался, зная возможные исходы. Он неплохой человек. Но очень многое на кону сейчас. Поэтому, прошу, извини его.

Одна из пуговиц зеленоглазого оторвалась, а галстук сбился набекрень. Проследив за моим взглядом, он аккуратно его поправил. Лучше не стало.

Зеленоглазый говорил мне «ты», хотя младше по статусу. Можно бы было обидеться, но... если это предложение равенства - я его принимаю. Это приятно.

- Ты должен знать. - Продолжил он. - Ты среди своих. Здесь никакие твои черты характера не вызовут неприятие. Никакие твои проблемы не будут «слишком сложными».

Хотелось бы верить, что где-то это в принципе возможно. Хотя «здесь» о моих проблемах не имеют ни малейшего представления.

- Он тебя очень сильно ударил по голове. - Сделал я единственно правильный вывод. Вполголоса: - Ничего у тебя покупать не буду.

Мужчина усмехнулся и открыл дверь, проходя первым в просторный кабинет.

Железные ставни, плотно закрывавшие окна, создавали в кабинете густой сумрак. Зеленоглазый тут же включил теплый электрический свет.

Обычное офисное помещение со столом, креслами, книжным шкафом, перегруженными папками и золотыми грамотами на стенах. В центре комнаты - большой зеленый диван. На столе тихо гудел компьютер. Я отшатнулся, ладони вспотели мгновенно, а сердце подпрыгнуло к горлу.

- Здание защищено. - Зеленоглазый включил еще несколько ламп. - Не пугайся приборов. Риск заражения минимален, тебе нечего боятся.

Конечно, нечего. Вот, Олег, акула с тобой в одном бассейне. Ты не бойся, у нее одного глаза нет, почти ручная.

- Я вернусь через четыре минуты. - Произнес мужчина и скрылся за неприметной дверью. Уборная, наверное.

Я сразу же забрался под стол, и, нащупав провод, выдернул вычислительную машину из сети.

Затем прошел по периметру кабинета, высматривая другие включенные машины. Судя по дипломам, зеленоглазого звали Игорь Каладиан, и занимался он математикой и экономикой: тут были поощрительные грамоты, благодарственные письма и сертификаты, скрепленные смешными загадочно-привлекательными печатями и иных городов.

Бумаги на столе лежали белой стороной вверх. Я развернул и просмотрел: записи летящим шифром из косых штрихов - ничего не понять. Последний свернутый трижды лист оказался подробной картой Атхен. Красная группа точек на карте перекрывала район Экосферы, а синяя лежала в жилом районе Дворца развлечений.

Я коснулся пальцем сильно продавленных, многажды правленных знаков.

- Это я тебя искал. - Я подскочил от неожиданности. Каладиан стоял сзади, заглядывая в карту через мое плечо.

Голова мужчины была влажной, он снял пиджак, оставшись в черной рубашке, но не снял галстук. И вообще выглядел в норме. Может, тоже ариста?

- Такая бифуркация называется "часы", - пояснил Каладиан, кивнув на карту. - Две области с одинаковым распределением. У них разные площади, как ты видишь. Поэтому логично начинать с меньшей, там, где концентрация событий выше.

Каладиан улыбнулся и положил узкую ладонь мне на плечо:

- Рад, что ты здесь. Нам сейчас очень нужен ясновидящий. Меня зовут Игорь, ты это уже знаешь.

Я хотел в ответ представиться - и тут меня накрыло. Дрожь зародилась в позвоночнике и захватила всё тело. Сердце, подскочило горлу, чтобы выпрыгнуть и сбежать. Цветные пятна на границе зрения складывались в свежие картинки-воспоминания.

Замах Саградова и его бешеный взгляд. Он был готов убить, а не ударить.

Шея блондина, тонкая как у гусёнка, в сантиметре от лезвия. Кровь Саградова, брызнувшая мне на губы.

Обожжённый край двери, готовый размазать мой череп.

Лабиринт. Дерево, волочащее меня к себе серпами-ветками, чтобы сожрать.

Ноги стали далёкими-далёкими, но ковёр все равно приближался.

Зеленоглазый подхватил меня, не дав упасть лицом вниз, и дотянул до дивана. Он что-то говорил, слова сливались в пульсирующий гул. Усадил меня и исчез из поля зрения. Я не мог отвести взгляд от своих коленей, сотрясающихся в крупной дрожи.

Каладиан сунул к моему рту чашку - её край клацнул о зубы. Руки плясали так, что я даже обхватить её не мог - и Каладиан держал, чтобы я сделал глоток.

И ещё глоток. Не вода. Неприятный, словно горячий, вкус и кофейно-лимонный запах, щекочущий нос. Жидкость согрела пищевод, и, спустя минуту, бережными пальцами распутала узел, который меня душил. Который меня держал.

- Сам. - Выдохнул я, чуть закашлявшись. Оттолкнул руку мужчины. - Я сам.

Одним глотком прикончил то, что было в чашке. Каладиан добавил, и я выпил второй раз тоже.

Я узнал бутылку в его руках: продолговатая как колба, с жидкостью цвета тёмного солнца. У нас в столовой стоит такая же, но прежде я коньяк никогда не пробовал. Невкусно. Зато дышать легче. Вот зачем он нужен оказывается.

Я хотел выпрямиться - и меня повело.

- Когда ты ел? - Придержал меня Каладиан за плечи.

Не помню я. «Натуральные» сэндвичи у Саградова я распотрошил, но не тронул. Не до того было.

Я пожал плечами. Каладиан встал. Переставил из холодильника завёрнутые в полиэтилен тарелки в белую коробку. То, что я принял за коробку. Когда она начала гудеть - я чуть не спрятался за диван: СВЧ-печь. Микроволновое излучение! Кошмар пострашнее настольного ЭВМ.

- Откуда всё... всё это?

- Саградов приобрёл. Мне нужны приборы для работы.

Зеленоглазый улыбнулся углами рта:

- Жить с ними тоже приятнее. Не нужно так волноваться. Я занимаюсь расчётами вероятности и знаю, о чём говорю, когда говорю что это безопасно. - Он поставил передо мной журнальный столик, а на столик - вынутую из микроволновой печи тарелку с рисом. Он источал пар и нежно пах томатной подливой.

Не уверен, что это безопасно. Но один раз, разогретая СВЧ-излучением пища, разве убьёт меня? К тому же так вкуснее, чем холодное. Зеленоглазый мужчина показался вдруг бесконечно родным. Он из мира, в котором я живу: запах его туалетной воды, хвастовство дипломами и устройствами, экспортный галстук, палочки для еды с дорогой колючей инкрустацией - всё это привычно, а значит - безопасно.

Напряжение отпустило, стало легко-легко и очень уютно. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Я извинился, и проверил действительно ли за той дверью уборная. Не глядя в зеркало, ополоснул лицо и тщательно вымыл пальцы.

- В смысле - вероятности? - Переспросил я, присаживаясь опять на диван, и подвигая к себе тарелку.

- Вероятности событий. Это очень интересно, ты же знаешь. Последствия расходятся волнами от невидимого триггера. Изучая их распределение можно понять в какой точке мира, какой формой ляжет очередная волна. Глобальные законы распределения, конечно, сохраняются, но локальный уровень вариабилен.

- Ты хочешь выиграть у Дома развлечений? - Сказал я, не подумав, а затем почему-то рассмеявшись.

Каладиан отвёл взгляд. Угадал я, что ли?

- В последние две недели я фильтровал нарушения дорожного движения, падения прохожих, и подобную мелочь.

- Зачем?

- Искал тебя. С помощью способности ты выбираешь самый удачный маршрут на работу - но поскольку «самый удачный» отличается от «самого вероятного», следствием становится нарушение вероятностного распределения других событий. К примеру, ты выбрал, где пустой перекрёсток и, несмотря на красный свет - перешёл успешно. Водитель, который тебя видел, чуть притормозил. Всё это вызывает волну.

- Так я - триггер? - Я не перестал жевать. Не уставился на Каладиана во все глаза. Вообще сделал вид, что не заметил, какую чушь он несёт. На какую «работу» я, по его мнению, хожу? Когда это я нарушал правила дорожного движения? У меня от мысли на «стоп» пойти ноги немеют. И ничего я не выбираю.

- Да. Конечно. Как мы все.

- Значит, ты можешь любо так найти?

- Не совсем. Есть множество естественных причин. Из астрономических событий сочетание определённых планетных циклов также работает как триггер. Помехи от Левиафана вносят значительные колебания, и учёт их... скажем, непрост.

Мне все ещё было легко и хорошо, но рис вдруг стал горек и чёрен. Это гормоны. Адреналин, норадреналин, другие перепуганные гормоны. Искажают вкус, путают ощущения.

- Можно мне ещё немного? - Кивнул я на бутылку. Крест-накрест отложил палочки, показывая, что с едой закончил.

Игорь подлил коньяк, и я вновь всё выпил.

Странно, что он откровенничает и считает меня «своим». Хотя, судя по тому, что один «свой» его бьёт в живот, а другая «своя» смотрела как на червяка, ему остаётся только с компьютером разговаривать.

- Показать остальные инструменты? - Предложил он. - Тебе тоже понадобятся некоторые.

- Да. Но если тут рабочая серверная - не говори. Я боюсь этих штук.

Игорь рассмеялся лёгким высоким смехом. Встал и достал из ящика стола широкий золотой браслет.

- Попробуй. - Обернул он украшение вокруг моего запястья поверх бинтов, заправляя каждое второе звено внутрь предыдущего. Браслет укоротился и обхватил руку так туго, что под ним забился пульс.

Жёлтый металл полоски украшали тёмно-красные камни, орнамент казался неуловим знакомым, от тепла моего тела он неприятно разогревался. Между двух камней, по золоту - извилистая, явно намеренная царапина. Стрелка... или узкая рыбка? Рыбка-угорь. Захотелось сорвать эту штуку.

Но если начну вопить «сними это с меня немедленно!», что Каладиан подумает? Хотелось выглядеть в его глазах лучше, чем я есть. Смелее и сильнее.

Он похож на того отцовского секретаря, который однажды устроил мне экскурсию по главному офису Экосферы. Отец узнал - и больше я его не видел.

- Что это? - Потрогал я украшение.

- Усилитель. Он считывает нужные ритмы твоего мозга и синхронизирует работу отдельных участков за счёт магнитного резонанса. Усилитель отрегулирован под меня, пусть настроится.

Объяснение показалось знакомым:

- Это вроде джаута на одного?

- Не читал о такой вещи. Что это?

- Тоже синхронизирует, но нескольких человек вместе. Его применяют в Эко для поиска Рыбьих планет.

Каладиан легко рассмеялся:

- Ты что-то путаешь, это даже теоретически невозможно.

Больно ты знаешь, зеленоглазый.

- Попробуй сейчас применить способности, ты почувствуешь. - Предложил Каладиан.

Я буду лучше с этой штукой рисовать?

- Можно мне бумагу и карандаш?

Браслет, без сомнения, усиливал. Мою растерянность. Я положил лист на папку, которую дал Каладиан, а папку - на поднятые колени. Сидел, смотрел на белый лист и ждал вдохновения.

Комната плавно и нежно покачивалась. Хотелось отвернуться, прислониться плечом к спинке дивана, прикрыть глаза - и позволить мягкому кружению себя убаюкать.

Это коньяк, наверное. Или я просто устал.

- А у тебя с ним получалось?

- Да, но... на меня усилитель действует скорее метафорически.

Я набросал профиль Каладиана. Рука двигалась широко и неаккуратно, словно вращающаяся комната сопротивлялась, придерживая меня за локоть.

Каладиан стоит в низком гроте. Его одежда разорвана, а волосы вздыблены ветром, он - в центре смерча.

В центре смерти. Вокруг - длинные гибкие лезвия, разрезающие всё на своём пути: воздух, камни, одежду и кожу мужчины. Он смотрит в сторону, на его поднятой руке браслет, а по иссечённому лицу бежит кровь.

Сверху, словно знак конца, обрушился занавес из мяса. Алые волокна, тянущиеся вниз - это мои натянутые мышцы, моя плоть. Упругая, чуть скользкая, обнажённая, беззащитная. Вопящая от боли.

Мясной занавес треснул, раскрываясь. В глаза вогнались спицы, и я оказался по ту сторону, где чистая животная боль вымывает всякое Я.

И ниже - тьма. Глухая жуткая чёрная тьма.

Мои глаза пропитываются тьмой, становятся такими же чёрными и слепыми, и лишь тогда я вижу в ней линии и точки. Неуловимо похожие на отметки на карте Игоря. Тончайшая подвижная паутина объединяет их в спутанный цельный рисунок. Каждая её линия - след одного атома. Но их много, и поток, который вновь вымывает меня из меня, их не повреждает. Структура паутины, линий, связей, колышется. Это законы и причины, лежавшие в основе события. Это последствия и отношения. Это часть грандиозного - но очень простого, самоповторяющегося замысла без смысла. Узора без содержания.

Опалево-белый квадратный глаз ламантина смотрел на меня.

Из этой тьмы, из центра этой паутины. На меня таращился глаз ламантина, слепой и пронизывающий.

Я захлебнулся ужасом.

Толчок оглушил мой ум. Меня вышвыривало «вверх», словно ныряльщика с разрывающимися лёгкими. Вой воды, проходящей насквозь - когда я стал невесом, или слишком тяжёл, или слишком Я, чтобы оставаться в глубине.

Последний образ: серая книга в моих руках. Алые капли падают сверху - мне на руки и на старые страницы.

Какой-то звук. Впервые - звук. Долгий, хрипяще-высокий. Царапающий уши, и, почему-то, горло.

Потому, что это я ору.

Мне нечем дышать, я не могу двигаться. Мои руки пульсируют, мои глаза вот-вот взорвутся.

Увиденное исчезает, растворяется в каждом судорожном вдохе. Я терял образы, как теряют глубокий и важный сон.

- Ламантин. Рыба в паутине. Рыба в паутине! Она слепая!

Я повторял слова-ключи, пытаясь зацепить растворяющиеся образы, сохраняя их во рту, и не зная, что принёс.

Сорвал с руки омерзительно-тёплый браслет и швырнул через всю комнату.

Каладин с радужными стёклами вместо глаз смотрел на меня как на чокнутого.

Бумага, карандаш, перевёрнутые тарелки - всё лежало на полу. Тело казалось маленьким и далёким, не моим словно, в горле - песок. А в правой руке все ещё бился пульс сброшенного браслета.

- Рыба слепая. Она слепая. Совсем слепая. - Пробормотал я ещё раз, чтобы не забыть.

Она смотрит на меня белым опаловым квадратным глазом. Смотрит на меня. В этом нет смысла.

Рыба слепа, но она смотрит на меня, смотрит через меня.

Меня пробрал озноб. Я крепко зажмурился, прижимая пальцы к векам. Чтобы тьма спасла меня, слепота спасла меня от судьбы быть отверстиями, через которые Левиафан заглядывает в мир.

Если кто-то узнает - меня убьют. Нет, меня ослепят.

Минос выкалывал глаза тем, кого бросал в Лабиринт к минотавру. Они шли, с кровоточащими глазницами, туда, где их ждал Астерикс - звёздный человек с головой быка, брат своего убийцы, сын бога.

Как избавиться от её взгляда? Как вынуть его, выцарапать?

Белый глаз ламантина, опалево-светящийся, в обрамлении тонких чёрных складок. Слепая рыба смотрит в меня. Продолжает смотреть.

Я нажал ногтями на веки, так, будто хотел вырвать глазные яблоки. До зелёных продолговатых пятен на фоне мясной темноты.

Я заражён ею. Я потерял своё дэ. Потерял власть над собой, над другими, всё потерял. Потерял право на зрение.

Спуститься в лабиринт под городом, пусть она сожрёт меня? Минотавр с двухлезвийным топором, пусть он найдёт меня и отсечёт голову. Или я найду его первым, найду первым - в тех коридорах со ржавыми выступающими трубами, с льющейся по каменным плитам водой - вода проходит сквозь мои стопы, сквозь меня.

Дыхание вырывалось с хриплыми ржавыми всхлипами, царапающими грудину.

Раз - я делаю вдох. Два, три - это ещё вдох. Задержать дыхание. Раз, два, три. Раз - я делаю выдох. Два и три - это ещё выдох. Не дышу... Раз - это вдох.

Я считал шёпотом, загоняя панику глубоко в живот, словно нож себе в кишки. Сейчас не время и не место для паники. Иначе меня действительно... Не знаю, не знаю, что эти люди могут со мной сделать? Кто они, что им всем нужно? Почему они меня в покое не оставят? Я хочу - рисовать. Единственное, чего я хочу.

Раз - это вдох... Два - это всё ещё вдох...

Сын Саградова, Максим, носил бусы. Я вдруг вспомнил - как фотографию под лупой разглядывал. На каждой крупной бусине был выжжет символ, и на амулетах, размером с ладонь ребёнка. На его шее и кистях темнели круговые татуировки.

- Я в порядке. - Открыл я глаза. - Полный порядок.

Каладиан протянул к моему лицу руку, но так и не коснулся. Убрал.

- Я прошу, извини меня. - Пробормотал он. - Я не представлял, что на тебя так подействует браслет. Он из новых приобретений...

Может быть, не знал. Но хотел испытать. Узнать «что будет». И ещё лучше: что будет, если предварительно напоить меня. Больше доверяй незнакомцам, Олег.

- Отвези меня в город.

- Я позову Клару, она..

- Отвези меня в город!

Я оттолкнулся от диванной спинки и встал.

Игорь Каладиан тоже поднялся - и попятился.

Вот почему Девидофф брезгливо изгибала губы, глядя на него. Он надел костюм управленца, развесил дипломы на стены, но на самом деле - он трус. Просто трус, который даже защищаться боится.

- Я понимаю, что ты хочешь уйти. Не уходи сейчас? Ты знаешь слишком мало, чтобы быть в безопасности.

Как будто безопасность существует. Как будто он вправе решать за меня, что безопасно, а что нет.

- ...в город!

- Я... ты прав, удерживать тебя здесь - это противозаконно. Я отвезу.

Каладиан потерянно оглянулся - словно выискивая себя среди дипломов. Саградов убьёт его, если он меня отпустит, у него на меня какие-то планы. Не мои проблемы.

- Вы все хотите меня использовать. - Сказал я.- Все вы.

- Подожди, я найду тебе обувь.

Обувь. Куртка. Снаружи холодно.

Каладиан принёс носки, рубашку, свитер и туфли. Здоровые туфли, из которых я вывалюсь, даже если надену. Но носки и рубашку я взял. Они были упакованные.

- Подари мне этот браслет. - Кивнул я на устройство, когда оделся. Молочно-белая рубашка болталась на мне как на вешалке.

- Зачем?

- Затем, что я прошу.

- Я не могу. Это опасно, выносить инструменты из...

Я подошёл и взял сам. Сунул усилитель в карман. Погладил невидимо горячие камни.

- Я его забираю.

Не станет же он отнимать браслет силой? Нет, не станет. Девидофф могла бы. Или Саградов. Но не Каладиан. Высокий, зеленоглазый, в дорогущем костюме - и бескостный.

Мне его жаль. Неприятное, неправильное чувство, из-за которого я ещё больше разозлился.

Мы вышли в коридор, но далеко не ушли.

Навстречу бежал парень: высокий, бледный и с русыми волосами. Черты его лица растекались, как плохая акварель. От вида плывущего в сторону курносого носа и светло-голубых глаз на меня накатил приступ тошноты. Это болезнь. Глупая избирательная болезнь зрения.

Каладиан ему улыбнулся.

- Игорь, Игорь! - Парень подскочил и хлопнул зеленоглазого по предплечью. - Ха, вот и ты. Уже идёшь?

- Куда?

- Старик созвал собрание.

Парень повернулся ко мне, и к моему ужасу, подмигнул спустившимся на подбородок глазом:

- Ты ещё что за чучело?

- А у тебя уха нет.

Он моргнул растерянно - тем самым глазом.

- Так в чём дело, почему собрание? - Спросил Каладиан.

- Клара нашла твоего ясновидящего. По частям. Идёшь?

4. 4. Двойник

Маленькая душная комната названия «зал для конференций» не заслуживала. Его весь занимал тёмный «артуровский» стол с креслами по кругу. У входа к стене прижимался узкий кожаный диван. Я присел на его мягкий подлокотник.

- Рядом с Дмитрием - брат Яна-Фокусника, - кивнул Каладиан на русоволосого парня, сидящего слева и через пустое кресло от Саградова. - Его зовут Ян-с-Хлыстом. Он тоже мой друг.

Яном-Фокусником звали Расползающееся лицо. Ян-с-Хлыстом был очень похож на него - русые волосы также встрёпаны, тот же рост, но его лицо я видел: с курносым носом, тремя веснушками на левой щеке, ранними морщинами в углах светло-голубых глаз и широко улыбающимся тонким ртом.

- Остальных ты знаешь, - пробрался Каладиан на место по левую руку от Саградова. По правую сидела Девидофф.

Я готов их всех, даже Яна-Фокусника, даже пустое кресло, приготовленное мне, рассматривать до бесконечности. Лишь бы не смотреть в центр стола.

Туда, где на серебряном блюде лежала повёрнутая в три четверти голова.

Не может же она быть человеческой. Наверняка кукла, символ или угроза-напоминание.

- Ну что, раз все соизволили наконец-то явиться... - Встал с кресла Саградов, сделав конференц-зал клаустрофобично маленьким. - Олег, присаживайся...

«Все соизволили», но Лианы нет. Значит, она не одна из них?

- Олег, будь добр...

Я не подойду ближе. Ни за что.

Голова косилась на меня ярко-синим камнем, вставленным в глазницу. Её кожа пожелтела и натянулась на тонком носе и вокруг сшитого рта. Светлые лёгкие волосы едва прикрывали обмякшие уши.

Это та самая, которую я видел в клинике доктора Девидофф. Зачем она её принесла? Зачем позорить мёртвого человека, выставляя словно вещь...

Не буду я сидеть за столом с таким украшением. Бормоча про себя, «я не буду, ни за что», я прослушал всю речь Саградова.

- ...знаете. - Произнёс он тоном конферансье, объявляющего дрессированных собачек... - Олег Лирнов, наш новый ясновидящий.

Всего лишь аналитик недоучившийся. Вечно мясо придумывает нам сверхзнания. И если я уж «чей-то», то Эко и Мастера, с которым подписал контракт.

- Олег, я приглашаю тебя третий раз...

- Я не подойду, пока на столе ЭТО. Уберите, пожалуйста. Уберите, смотреть же невозможно...

- Кишки вертятся? - Ян-Фокусник с расплывающимся лицом. - «Это» нельзя убрать. Это улика.

- Он прав, - Саградов. - Предмет, из-за которого я вас собрал...

- Это не предмет, это человек!

Ян-Фокусник прав, меня мутит. Глянув раз на мертвеца, я больше не мог отвести взгляд. Высматривал в нём то ещё одну волосинку, то расширенную пору, то шов у века. То своё вытянутое бледное отражение в яйцеобразном камне-глазе.

Мир качнуло, Каладиан подскочил, поймав меня за плечо. Я кивнул и перебрался с подлокотника на диванную подушку. Зеленоглазый мужчина опустился передо мной на корточки, заглядывая в лицо так, словно он пёс - а у меня во рту колбаса.

- Совсем плохо? - Обеспокоенно спросил Игорь. - Принести что-нибудь?

- Что, коньяк? - Вырвалось у меня.

Каладин отдёрнул голову, будто я его ударил. Встал и ушёл.

Я такой же жестокий, как мой отец. Но мне не нужна ничья жалость. Тем более такого, как он.

Зеленоглазый вернулся спустя минуту с широкой деревянной пиалой, предусмотрительно налитой лишь на треть. Прозрачная жидкость пахла вишней.

Руки дрожали, я взял аккуратно.

Вместо того, чтобы уйти Каладиан замялся.

- Лирнов? - Переспросил он.

Я попробовал чай, потом кивнул.

Игорь, ещё более растерянный, присел на диван рядом.

Лирнов. Всегда - Лирнов. Всегда - сын своего отца. Но... кем он меня считал? «Ты», «переходишь улицу», «на работу»? И заявил, что искал.

Не меня. ... я опять таращился на мертвеца... его искал.

- Всё, хватит. - Саградов оперся о стол двумя ладонями. - Потом разговоры. У нас дело.

- Игорь вычислил ясновидящего по сбоям вероятностей. Это вы все знаете. - Продолжил Саградов, выложив на стол пачку тонких чёрных папок. - Только поздно. Как всегда. Клара нашла его задушенным.

Ян-Фокусник, словно секретарь, обнёс каждого папкой. Отдав последнюю Каладиану, передо мной он демонстративно развёл пустыми руками в стороны:

- Тебе не досталось. Не рассчитывали мы на тебя. Но тебе же и не надо, правда? Ты и без бумажек всё можешь... вииидеть.

- Я даже на твоё лицо не могу смотреть, чтобы меня не тошнило. - Буркнул я, отводя взгляд.

Фокусник отступил.

- Почему вы не поставили меня в известность? - Спросил Каладиан. - Кто ведёт сейчас расследование? Если Дворцы узнали о его способностях, у нас возникают серьёзные сложности. Известно, кто виновен в его смерти?

- Я, - тяжело уронил Саградов, (я вздрогнул, решив было что это признание вины), -... ещё не закончил.

Яны синхронно кивнули.

- Парня нашли мои. - Произнесла Клара, - Спустя семь-фосемь часов после смерти. Его затушили руками. Потом ещё истыкали ножом. Фото у фас в документах, любуйтесь. Изфестно о нём почти ничего. Жил в кфартале Тфорца, платил им процент от работы. На улице его знали как Алика. Кроме лицензии, документов нет. Ф базах его тоже нет, даже иммигрантской. По крови - у него девять прифифок, я пока определила маркеры только семи горотоф. Или быфший курьер, или тействующий шпион.

При упоминании лицензии Яны хихикнули. Тоже одновременно.

- Что такого смешного? - Вырвалось у меня.

- Разве не забавно? - Вновь Фокусник. - Всезнайка отдаёт себя напрокат тому, кто через полчаса раздавит ему трахею.

- Прокат? - Я все ещё не понимал.

- Убийцей мог быть и не клиент. - Возразил Саградов.

- Кто в это верит, поднимите руки. - Объявил Фокусник, и они С-Хлыстом вытянули вверх ладони.

- Прокат? - Повторил я, потому что мне никто не ответил.

- Он работал на улице. - Пояснил Каладиан.

Они все какие-то странные. Я даже что они говорят, не понимаю. А потом - понимаю. Голова на столе, глядящая мёртвым взглядом, словно одолжённым у Рыбы, стала мне столь отвратительна, что я едва не выбежал из комнаты. Я защищал его... думал о нём как о человеке, и порицал, что к нему относятся как к куску консервированного мяса.

Корпорация Дворец Наслаждений, прокат, «работал на улице» - Блондин был самым дешёвым хостес.

Мне даже смотреть на него, опозорившего себя, нельзя.

Мёртвая голова косилась на меня липким спрутьим взглядом.

- Каладиан, Олег - вы этим займётесь. - Приказал Саградов.

- Простите, чем? - Я опять потерял нить разговора.

- Выясните всё о парне. Кем был. Что делал. Кто его убил. Я помню, что ты спрашивал. - Игорю, только тот приоткрыл рот. - Клара забрала тело... как видите. Во Дворце начали расследование, как пропавшего. Они будут копать - пока что не в нашу сторону. Выясняйте, случайность это, или кто-то охотится на нашей территории на ясновидящих.

«Нашей» звучало как «моей».

- Потому что у нас теперь необученный ясновидящий. - Подвёл итог Саградов. - Начнёте с того, что Олег посмотрит его недавнее прошлое. Клара сохранила голову и захватила пару вещей. Есть с чем работать.

- Так что давай, накладывай руки, и делай своё моджо-моджо. - Улыбка перечеркнула лицо Фокусника надвое.

Они все на меня смотрели. Все ждали.

Я читал о таких шоу для мяса: аналитик касался макушки человека и выдавал что-то вроде «у вас была жена, но вы её не любили», и, дрожа от напряжения: «вы работали строителем в Делле!»

Они хотят, чтобы я касался мертвеца. Плохо жившего мертвеца, плохо умершего. Мне даже находиться с ним в одной комнате нельзя. Фарс, сплошной фарс.

- Я в этом не участвую. - Поднялся я.

- Чистоплюйство, да? - Засмеялся Фокусник. - Брезгуешь к расчёске шлюхи прикасаться?

- Я не собираюсь...!

- Как же ты будешь - один? - Спросил Ян-с-Хлыстом, впервые заговорив со мной. Хмурясь до тонкой морщины между бровей.

- Нет. Всего доброго. - Повернулся я к выходу. Играйте сами в свои игры.

- Подожди. Прочти это сначала. - Каладиан развернул папку. - На четвёртой странице.

- Не буду я!

- Игорь прав. - Саградов. - Посмотри.

Три фотографии в папке. На первой - пустое и странно-умиротворённое лицо, лопнувшие сосуды заведённых вверх глаз, синие приоткрытые губы. Будто он знает, что для него всё уже неважно.

На втором снимке - лицензия, о которой шла речь. Я моргнул, но то, что я видел, не изменилось. Буквы гласили, что мертвеца звали Ольгерд Лирнов. Ольгерд Брацлович Лирнов.

Его лицо... сходство притягивало, но узнавание ускользало, когда я смотрел на забальзамированную голову. Светлые волосы, тонкие рот и нос. Серые глаза с кровоизлияниями. Ему примерно двадцать. Я не видел его никогда прежде. Но мертвец был похож на меня, словно у нас одни и те же родители. Между мной и Андреем и то меньше сходства.

- Я не знаю его! - Оттолкнул я руку Каладиана с фотографиями.

Третий снимок выскользнул из папки и упал на пол. На нём - сфотографированная под углом стена комнаты. На полу, как на уличной выставке-продаже, стоял ряд картин. Каждая - в новой деревянной раме. Мамин портрет. Портрет Андрея. Золушка, мчащаяся через лес. Неудачный натюрморт с маской и яблоком. Мои картины.

- Это моё! Отдайте мне их.

Картины, которые, как я думал, выбросил Андрей по приказу отца, с которыми я простился, и которые оплакал. На фото не все. Но, может быть, там, в грязной испорченной комнате - остальные?

- В-верните мои картины!

- Они фсе ещё там. - Произнесла Клара. - Люди Тфорца заперли жилье. Если ещё не унесли - ты можешь сходить и забрать. Собирая материалы для работы.

Дворец не будут искать убийцу светловолосого Алика. Они будут строить компромат против Экосферы.

Потому что Алик так похож на меня. Потому что у него моё имя. Потому что у него мои вещи.

- Я не собираюсь ничего анализировать.

Да я и не умею. Стыдно признаваться: я по дедукции получаю в лучшем случае «удовлетворительно». Я не аналитик, я - художник.

- Что-то ты сильно отпираешься.- Качнулся на ножках кресла Фокусник. - Может, это ты его убил?

Фокусник повернулся к Саградову и к Кларе, словно к благодарнейшей публикой:

- Может, это он убил его, а? Мотив есть: тощая шлюха присвоила имячко Лирнова, вещи Лирнова. Такое не прощают, за такое мстят. Он же у нас прозорливый, мог хитро все подстроить. Кто ещё обманет ясновидящего, как не другой ясновидящий?

- Затушил? - Засмеялась Клара. Глубокий, но негромкий смех. - Руки смотри.

У меня не хватило бы сил задушить.

- Мог кого-то нанять. Своими же руками - грязно. Да?

Ян-Фокусник говорил злые глупости. Но по моим щекам и шее разлился жар стыда. Просто потому, что меня обвиняют.

Я бы не смог человека убить, никогда. Никто из моей страты не сможет. Так нас воспитывают. Одна эта мысль... она омерзительна. Но Фокусник прав, я мог бы запросто нанять «мясного».

Голова Алика глядела на меня лазурно-удивлёнными камнями. Обвиняя. Уличая. Словно вампир, выпивая моё дэ.

- Он - собственность корпорации. - Произнёс Ян-с-Хлыстом. - И если...

- Я не собственность!

- Покажи татуировку, Лирнов. - Ян-Фокусник. - Когда же мы, смерды, ещё сможем посмотреть на настоящее тавро?

- ...если он на них сейчас работает - то мы все в опасности. - Продолжил Ян-с-Хлыстом. - Они же бультерьеры. Вы привели его сюда, в наше убежище. Что, если он здесь - чтобы проникнуть к нам, и уничтожить нас? Дмитрий, вы обещали, что мой брат будет в безопасности.

Саградов нахмурился, обдумывая токсичное обвинение. Наблюдая за моей реакцией. Как и Девидофф.

Ждут, когда я начну доказывать, что я ни при чём?

Я сделал медленный, незаметный вдох. Пусть Яны говорят. Выплёвывают подозрения, претензии - и мысли.

С-Хлыстом умолк, будто слова закончились. Я молчал.

Зависшая, как балерина в стоп-кадре, пауза.

- Ян, ты говоришь глупости. - Сорвал её Каладиан. - К тому же - невежливые. Это неправильно.

- Ну, он всегда может доказать, что не работает на корпорацию. - Сказал вкрадчиво Фокусник. - Может доказать, и остаться с нами. На-все-гда.

Не буду я ничего никому доказывать.

- Каким образом? - Спросил вместо меня Каладиан.

С-Хлыстом улыбнулся. Легко. Почти тепло. Я ждал главной опасности от него. Я ошибся.

Ян-Фокусник потянулся вперёд, схватил голову Алика с блюда - и швырнул в меня. Тяжёлый, неудобный снаряд. Я вскочил и дёрнулся в сторону - но не успел. Вскрикнул от ужаса, когда упруго-мягкий шар ударил меня в подставленную руку и отлетел на пол. Голова не откатилась, а застряла в ковре у моих ног, уставившись на меня слепым синим взглядом. Пиала с недопитым чаем перевернулась и залила диван.

Если бы в меня бросили крысой с кишками наружу - я бы чувствовал себя менее грязным. Принялся тут же отчищать след прикосновения с ладони. Было так отвратительно, что я боялся лишний раз вдохнуть.

- Отвези меня в город. - Повернулся я к Каладиану, расчёсывая руку.

- Давай убьём его? - Спросил Фокусник у брата.

Диван упирался мне в голени, отступать некуда.

- Олег, он шутит. - Каладиан. - Не пугайся. У Янов специфичный юмор.

Как будто я не знаю выражение глаз, будто я не знаю тембра голоса. Яны не шутят. Они хотят меня убить, а Каладиан дурак.

Оба парня - и тот, что с лицом, и тот, что без лица, всего на пару лет старше меня. Но они - вдвоём. И они - старше. Поэтому они меня пугают.

Я представил, как они, с таким же синхронно-страшным блеском в глазах лежат в засаде. Подстерегая неосторожного глупого прохожего, широко и спешно шагающего по тёмной улице. Они лежат за мусорными баками. Две склонённых друг к другу головы. Не разговаривают. Им не нужно, у них одинаковые мысли. Они думают о том, что у глупца есть наличные - у него должна быть наличность! Они уже несколько дней питались тем, что находили у задней двери ресторана - чужие, смешанные в однородную кучу, остывшие ужины. У одного из них от такой пищи остро разболелся живот - и второй тоже перестал её есть. Им нужны неотмеченные тхены. На чистую воду, на чистую еду. В кулаке нежно блестит продолговатое лезвие. Две улыбки не размыкая губ. Жертва видит отблеск ножа. Останавливается, всматриваясь - что там, в грязной тьме, может быть? Они бросаются одновременно. Два маленьких голодных пса, не считающих существо напротив чувствующим, разумным или даже живым. Просто - добыча. Добыча, которая ещё не знает, что она мертва.

Фокусник скользнул ко мне. Остановился, вторгнувшись в личное пространство. Так близко, что я ощущал тепло его тела. Он выше - пришлось поднять голову, чтобы смотреть в плывущее лицо-маску.

- Ну? - Шёпотом спросил он. - Что ты видел? Меня или Алика?

Он качнулся всем телом - неустойчивое положение, нависая надо мной. Сантиметры между нами.

- То, как ты убил Алика? А, ясновидящий? Мы выясним это, ты, мелкий корпоративный крыс. Выясним, и тогда тебе непросто не жить. Саградов закопает тебя - а мы с братом помочимся на твою могилку.

Там, где должен быть рот, у Фокусника то появлялась, то исчезала прорезь. Сейчас в ней мелькнул язык, облизывающий зубы.

- Думаешь, что можешь приходить сюда, требовать к себе внимания, а, маленькая тварь? Покажи татуировки. Давно я их ни с кого не срезал.

Я застыл, сердце перепугано трепыхалось в горле, в позвоночнике поселилась мелкая-мелкая дрожь.

Ни Саградов, ни Девидофф, ни даже Каладиан не вмешивались. Потому что это проверка. Я не знаю что сделать, чтобы пройти её - и что, чтобы не пройти.

- Я думаю, что это вы убили этого парня. - Медленно произнёс я. Кивнул на С-Хлыстом, который тоже приблизился. - Ты - и твой брат. Раз вы так боитесь ясновидящих.

Доктор Девидофф хмыкнула. Громко.

Тело вдруг пронзила острая боль. От пяток - до макушки. Словно с меня, как перчатку, стягивали кожу. Я задохнулся, не в состоянии даже кричать. Весь я - сплошная, выжигающая мозг, боль.

Колени подкосились, и Ян-Фокусник подхватил меня.

- Хэй, что с тобой? - Даже голос его причинял страдания - будто в уши спицей вталкивали стекловату.

Чистая белоснежная боль пульсировала в каждой клетке тела. И это он виноват.

Я двинул Фокусника кулаком в живот и, падая, утянул его на пол. Попытался ещё раз ударить... получил коленом в бедро. И рукой в подбородок. И ещё, кажется. Я не разбирал, куда он бьёт. И не разбирал, куда бью его. Боль выкручивала тело - ударов Фокусника я почти не чувствовал.

- Да разнимите вы их! - Рык Саградова.

- Фот ты и разнимай. - Доктор Девидофф. - Десять тхен - что Ян.

- Врежь ему, врежь! - Ян-с-Хлыстом приплясывал рядом, примеряясь как бы двинуть мне носком туфли в голову.

Я вцепился пальцами в лицо Яна-Фокусника и оно подалось под рукой как хорошо нагретый пластилин.

Это не иллюзия. У него действительно такое лицо. Такое... ненастоящее.

Фокусник воспользовался моим ужасом - и двинул меня коленом в солнечное сплетение. От удара в диафрагме щёлкнуло.

Я бы задохнулся, если бы дышал. Я не дышал. Грудь и горло парализовала ослепляющая белоснежная боль.

Что-то круглое подвернулось под руку. Я схватил - и двинул им Фокусника по затылку. Ещё раз, изо всей силы. Хруст. Влажный жёсткий звук. Я пробил ему череп? Я убил его?

Я действительно раскроил голову.

Но это была голова не Фокусника. Это была охрупченная обработкой мумия Алика. Неприятно-шершавая, она лопнула под моими пальцами и едко пахнущая бурая жижа выплеснулась и растеклась по лицу Яна.

По моим рукам. По моей груди, пропитывая чужую рубашку, добираясь до кожи.

Я вскрикнул - потому что вдруг смог дышать. Рванул в сторону от Фокусника, все ещё сжимая разрушенную голову. Хотел отшвырнуть - но пальцы застряли. Сдёрнул её и свободной рукой отбросил. И полз, полз, полз прочь по ковру - пока не упёрся спиной в дверь.

Хриплая ругань, от которой в иных обстоятельствах у меня бы случился культурный шок.

- ...тупфые особи! Тупфые, тестостероновые осопи! - Отшвырнула доктор Девидофф Фокусника, потянувшегося было к разбитой мумифицированной голове. - ...Мой образец! Хоть представляешь ты, бельмондо, что ты испортил! Мозг ясновидца. Здоровый мозг ясновидца!

Я не сразу понял две вещи. «Бельмондо» - это я. И мой мозг - нездоров.

- Пойдём. - Каладиан попытался меня поднять. - Пойдём, я отведу тебя в ванную. Ты в порядке?

Я грязный.

Я окончательно грязный.

Они испортили меня. Уничтожили меня. Хотелось свернуться и расплакаться. От обиды даже, не от боли. Мгновенная и острая, совершенно беспричинная боль прошла.

Каладиан вывел меня из «конференц-зала», и довёл до крохотной ванной в конце коридора. Я закрыл дверь перед его лицом.

Содрал рубашку, царапая в спешке кожу. Снял и выбросил бинты, закрывавшие ладони - нанниты уже всё вылечили.

Отвернул кран в умывальнике на холодную воду - я не заслуживаю горячей - и лихорадочно счищал коричневое мерзкое вещество, пока мои руки и грудь не стали сначала полосато розовыми, а затем - белыми от переохлаждения.

Девидофф пошутила: жижа пахла воском и краской, а не полуразложившейся органикой. Меня всё равно трясло от омерзения.

Я набросил на плечи короткое полотенце и сполз на пол под раковиной. Свернулся, надеясь, что никто-никто-никто никогда сюда не войдёт.

Если не никогда - то хотя бы пока я не перестану складывать разбившийся, как голова Алика, мир воедино.

Было так обжигающе больно потому, что мне причинили боль. Не Ян-Фокусник. Другой Ян, чьё выражение глаз и нетерпеливый трепет ноздрей я заметил. Голодный, жадный к чужому страданию. Умеющий причинять боль - так, как не умеет больше никто. Поэтому его называли С-Хлыстом.

Признав, что человек может причинить боль, лишь пожелав этого - приходилось признать и другое.

Глаза мне врут, но руки - нет. Лицо Яна-Фокусника как тесто, как гнилой расползающийся фрукт. И все почему-то считают это нормальным. Каладиан умеет чувствовать вероятности. Саградов... что-то связывает его с зелёным миром, возможно. Его безумный сын швырялся предметами, не касаясь их, и загипнотизировал меня - без слов, одним пристальным взглядом. Девидофф воспламеняет вещи и создаёт образы из огня.

Лиана... я так хорошо себя чувствовал, когда она коснулась меня рукой без перчатки. С ней и прежде всегда было хорошо рядом, но это другое. Это как сладость, и свет, и дом. Может быть, как наркотик. И она на поводке наркотического счастья увела моего брата.

Есть ненормальные люди которые так умеют. И они считают меня одним из «своих». Пока что.

Это хорошо.

- Хорошо. - Прошептал я, прижимая пальцы к глазам.

Если бы они поняли, что ошибаются, то... что? Убьют меня? Да, наверное. Ведь Яны правы.

Я обязан сообщить отцу.

Пусть он и Экосфера, и магистрат разбираются с Саградовы и его маленькой тайной корпорацией. Или только отцу сказать? Если он получит перевес, используя этих людей, может быть, от меня отстанет?

Нужно выбираться отсюда. И нужно, чтобы они продолжали думать, что я вижу прошлое, будущее и ещё боги знает что.

- Вы что-то говорили? - Приоткрыл дверь Каладиан. Ну вот, я - «вы». Потому, что Лирнов. Надо было запереть на задвижку.

Я встал, зеленоглазый отвёл взгляд. Деликатно, но небыстро:

- Я принёс чистую одежду.

- Спасибо.

Каладиан пристроил стопку вещей на полку, но вместо того, чтобы уйти, ждал.

На этот раз оказалось, что голубая рубашка - мне по размеру, как и брюки из синей шерсти, как и новые тёплые ботинки. Когда я оделся, Каладиан протянул мне тонкое чёрное пальто, которое держал переброшенным через руку.

- Откуда всё это?

- Служба доставки. Дмитрий заказал.

- Мне было комфортнее, когда ты меня на «ты» называл. И будет приятно, если будешь вновь.

- Не думаю, что это уместно.

- Не думаю, что уместно всё, что сегодня случилось. - Я присел на табурет в углу, обуваясь.

Нужно всё проанализировать. Но более, чем спокойствие и информация, нужны доказательства. Отец не поверит на слово.

Зашнуровав правый ботинок, я решился спросить:

- Что ты об этом думаешь? Убийство, и всё такое. Саградов сказал, что это не первое. Что не так с «ясновидящими»? Почему вы их находите мёртвыми?

- Четвёртое. - Игорь скрестил руки на груди. - Я не знаю. Первый и последний ясновидящий, с которым я общался до вас... до тебя - бывший руководитель Организации. Тот, которого сменил Саградов. Один из парней сошёл с ума и наложил на себя руки. Ещё два - несчастные случаи. Теперь вот - насильственная смерть. Каладиан провёл ладонью по виску, пропуская волосы сквозь пальцы, и дёрнул себя за короткую прядь.

- Я опять опоздал его найти. Знал, кто он - но все откладывал личную встречу, мне нужно было подготовиться, всё учесть.

И там, в коридоре, он решил, что я - Алик. Шлюха с моим именем.

Рискнул бы Каладиан, чтобы спасти меня, если бы знал, что я нормальный?

- Так что ты об этом думаешь?

- Думаю, что вам... Нам стоит этим заняться, как и сказал Дмитрий. Алик не просто так выдавал себя - за вас. Он видел будущее. Он знал, что идёт к смерти.

Мне не нравились выводы. Совершенно.

- Кто-то хотел вас убить. - Озвучил их Каладиан. Я не смотрел на него, я запутался в шнуровке: - И искал вас так же, как искал я. Алик сделал всё, что мог, чтобы стать вами и подставиться под удар вместо вас. Олег, вы его точно не знали?

Я не верил Каладиану. Не верил Саградову, Девидофф, Лиане. Ни единому их слову. От неверия внутри - как песочная засасывающая яма.

Я поднялся.

Я осквернён теперь, так просто это не отмыть. Но в чистой одежде стало легче. В благодарность я сказал правду:

- Я вообще не понимаю, что происходит.

Глава 5. Первая смерть

Глава 5 Первая смерть

5.1. Май в Лабиринте

Автомобиль дёрнулся, и я проснулся, как будто меня выдернули из-под воды.

- Это место? - Спросил Каладиан, останавливая машину у ворот Мастера. - Что здесь?

В сером полуденном свете особняк и белеющий край Лабиринта казались нестрашными. Всё равно очень-очень туда не хочу идти.

Я вернусь к отцу и сдам Экосфере Саградова и его людей, расскажу про Лиану и то, что это она виновата, а не Андрей - может, Лирнов простит брата. Но прежде есть два дела, которые я должен завершить: контракт с Мастером... и Фред. Я бросил её в Лабиринте. Если она не выбралась сама, и если её не нашли (если её не съела та жуть), я должен вернуться. Я обещал её отцу присмотреть за ней, и не справился.

Я застегнул подаренное пальто и выбрался из машины. Сложил руки пальцами у живота и коротко поклонился Каладиану пралаи дэ, выказывая уважение равного, но не чувствуя его. Меня бесит его притворное спокойствие, переходящее в трусость, но я же сам знаю как это - быть тем, кто вечно боится. Мы похожи и он мне симпатичен... когда не бесит.

Дёрнуло вдруг предупредить Каладиана. Сказать, чтобы уезжал из Атхен - и ехал, ехал, не останавливаясь до самой границы здорового мира.

На поклон Игорь ответил неопределённым суетливым жестом - как будто не знал, как реагировать.

Я отвернулся и пошёл к зданию, быстро, чтобы не видеть, как он уезжает.

Когда я взялся за ручку входной двери, она масляно поддалась, словно кто-то потянул с другой стороны. Пустой холл освещали все лампы сразу. Празднично блестел паркет, сверкали острые углы картинных рам и железных скульптур, тепло сияли бронзовые поручни.

Казалось, что отовсюду смотрят невидимые призраки. Я передёрнул плечами и побежал вверх по лестнице.

Распахнутая дверь в спальню девочек раскачивалась. Обе кровати расстелены, вещи разбросаны. На раскладном столике - большая жёлтая статуя Ганеши. На шее бога-слона пестрело ожерелье из разноцветных конфет.

Если Фред спала здесь ночью, значит, всё в порядке? Можно уходить и не беспокоиться о ней?

В нашей с Константином и Ксавье спальне тоже никого, и тоже бардак. Мой рюкзак задвинули под кровать, на кровати Кости белел листок из его рабочего блокнота.

Я хотел зайти и взять - может быть, это записка, или ещё одно загадочное стихотворение. Но замер, чувствуя присутствие за спиной. Тепло тела того, кто без звука, без дыхания замер рядом. Волоски у меня на затылке приподнялись. Я застыл, уверенный, что стоит скосить взгляд - оно меня съест. Одним длинным чёрным глотком.

- Где ты был?!

Я подскочил, рывком оборачиваясь.

В шаге от меня стояла Агата. Она сменила платье на темно-темно коричневое, но скроено как прошлое - прямое, узкое и длинное, тот же пояс со стеклянными подвесками украшал её талию. Как она подкралась, что он не звякнул?

- Впрочем, неважно. - Заострённый кончик её носа двигался, словно у мыши, почуявшей кровь. - Следуй за мной. Один ты остался.

Агата развернулась и двинулась вперёд по коридору.

Три шага я шёл за ней на автомате:

- Что вы от меня хотите?!

Агата обернулась. Удивление на узком морщинистом лице:

- Ты опоздал на урок. Все уже начали.

- Что начали?! Нет, я даже знать не хочу. Мне нужно увидеться с Мастером. Я собираюсь...

«Расторгнуть контракт» застряло в горле.

В конце коридора, в бежевой вязаной куртке, с сумкой на плече, неуютно спрятав руки в карманы и рассматривая настенную гравюру, покачивался на пятках Май. Лампы подсветили его волосы, связанные в свободный хвост, так, что из цвета спелой пшеницы они отливали в рыжеватое золото.

Я сорвался с места прежде, чем понял, что бегу. Проехался по паркету последние метры, и, взмахнув руками, замер рядом с учителем, смяв порыв обнять его.

Я не видел его, кажется, вечность. Сердце стучало быстро и требовательно. Словно я должен сказать что-то важное, и оно мне напоминает (тук-тук, тук-тук, говори, бамбук), но я не соображу, что именно сказать, и как.

Май вдруг широко, не размыкая губ, улыбнулся - до ямочек на щеках, и сделал то, что прежде никогда не делал: потрепал мне волосы.

Май спорил с Мастером и говорил, что такой конкурс - не для меня, что рисовать - не для меня. Он мне никто. Чужак с красивым лицом и морозным взглядом. Почему я так отчаянно радуюсь?

- Что ты здесь делаешь? - Я отшагнул Ракхена, уходя от фамильярного и тёплого жеста.

- Олег, бегать - неприлично для молодого человека. - Догнала бесшумная Агата.

- Извините.

Улыбка с лица Мая стекла.

А ведь он ненавидит, что мы в школе постоянно просим прощения. Как я раньше не понял? Я недостаточно подготовился к экзамену, извините. Сегодня снег, извините. Я существую, извините.

- Что с лицом? - Спросил Май.

Я провёл ладонью ото лба до кончика носа, подозревая, что вымазался в чем-то. Нет, пальцы чистые.

- Прекора Ракхена пригласил Мастер. - Объяснила Агата. - Преподавать. Он поможет вам в Лабиринте.

Моё скачущее как дурной щенок сердце пропустило удар. И, вместе со мной, провалилось куда-то на уровень подземного города.

Они не только намерены вернуть меня Лабиринт. Они завлекают туда Мая.

Мая, который, оказывается, не просто вод, а вод уровня прекора. Выше только те, у кого мозги раскрыты, как коробка с завтраком для Рыбы.

- Прекор Ракхен объяснит вам задачу. - Агата развернулась, отплывая прочь.

- Нет! - Я сглотнул, заталкивая панику. Тише: - Нет, этого не будет.

Шаг, подходя к Маю неприлично близко.

- Май, - Шёпотом, чтобы не слышала Агата, - Это плохое место и не те люди. Пойдём отсюда? Мне осталось вещи забрать и расторгнуть контр...

До меня дошёл смысл слов Агаты. Май будет здесь преподавать. Значит, тоже подписал контракт с Мастером.

- Олег, это у вас цель такая? - сквозь стиснутые зубы.- Разрушить мою жизнь? Я вам что, особенно не нравлюсь?

- ...нет.

- Или нравлюсь особенно?

Взгляд такой, словно он мне пощёчину готов дать. Я отшатнулся, но Май удержал меня, впившись длинными пальцами в плечо.

- Я не собираюсь терять такую работу. И такие деньги. Проглотите это - и идите за мной. Сегодня нужно многое успеть.

- Причём тут деньги?

- За них еду покупают.

- ...я не понимаю...

Нет, не это, конечно. Не может Май работать и здесь, и в лицее, и у монахов внизу. Его уволили.

- ...из-за меня? - Тихо спросил я.

Его уволили из-за меня? Из зала, где он стену расписывал, а я вмешался и испортил работу. Или и из лицея тоже? Если отец выяснил, что это я был в подземном городе, и Май знал, но не сообщил. Что бы я ни делал - все приводит к катастрофе.

Он прав, я разрушаю его жизнь.

- Вы удивительно мало думаете как для человека, которого учили только этому. - Май отпустил моё плечо. - Не отставайте.

Ракхен пошёл вперёд, уверенный, что я за ним следую. Пришлось опять догонять бегом.

Я прикусил язык, сдерживая «извини». От стыда навернулись слёзы и перехватило горло. Руки дрожали.

Я молчал всю дорогу до Лабиринта.

Май остановился у прямоугольного проёма, который вёл в первый, разветвляющийся как язык змеи, коридор.

- Ваша задача, - Май говорил, глядя поверх моей головы, как на уроке, - Не пройти лабиринт, а найти в нём особенное место. Некую комнату, или коридор, которые будут вас особенно привлекать. Или ощущаться родственными. Когда найдёте - украсить это место рисунками и важными для вас знаками. У нас с вами три часа, так что не стоит терять...

- Я не пойду туда.

Глубина коридора как будто удлинилась и тянула меня.

Там нет ничего пугающего. Сейчас светло, зрение при мне. Май рядом. Но я не мог и не хотел двигаться с места.

В ключице возобновилась тупая горячая пульсация. Я вспомнил, как хотелось кричать, когда мою кожу разрывали удары, - мне нужно было кричать - может быть, я даже кричал, но никто не пришёл меня спасти.

Теперь они хотят, чтобы я вернулся туда и привёл с собой Мая. Мая, которому раз за разом порчу жизнь.

- Олег, что за ерунда... Вы сами затеяли с этим конкурсом.

- Я не пойду, не пойду, не пойду туда!

В глубине лабиринта играла свирель. Несколько тактов - и тишина. Повтор восходящей мелодии - и вновь пауза. Тот же мотив, что Индия играла на уроке.

Если люди Мастера следили за лабиринтом, они знают, в каком состоянии я из него выбежал.

Май здесь не для того, чтобы учить меня. Он здесь, чтобы заставить меня войти внутрь. Вот зачем его пригласил Мастер. Седек понял. Догадался по тому, как я себя вёл на приёме...

- Олег, это макет. - Сдерживая раздражение. - В нём нельзя потеряться. И я буду рядом с вами. Пойдёмте.

Я обнял себя руками, сдерживая быструю нервную дрожь.

- Достаточно. Шагайте вперёд! - Ракхен схватил меня за предплечье, собираясь, наверное, силой втянуть в проём. Почувствовал, как меня колотит - и отдёрнул пальцы.

Секунда тишины. Во взгляде Мая недоумение, затем понимание, и опять недоумение.

Я отвернулся от него, но Май наклонился близко, всматриваясь в меня.

- Если вас здесь... обижают... вам, конечно, лучше уйти. - Негромко сказал он.

Вот почему он про лицо спрашивал. Синяки от потасовки с Яном уже посветлели, но ещё не прошли.

Меня накрыл стыд за то, каким он меня видит. Избитым худым дёрганым мальчишкой. Когда я на самом деле не такой. Ну... такой, но я могу с этим справиться.

- Нет. - С трудом ответил я. - Никто не обижает. Это не то.

- Но вы хотите уйти?

Что будет с Маем, если он расторгнет контракт? Какой штраф? Какой урон его несчастливой репутации? Если Мастер все понял обо мне, о том, как я к Маю отношусь, то насколько далеко он готов пойти в угрозах? Чем я сейчас рискую? Тюремным заключением для Ракхена? Его жизнью? Его душой? Что страшное Мастер с ним сделает?

Или я просто себя накручиваю?

Я не могу больше так, не могу больше ломать Маю всё.

- Олег, что бы с вами ни произошло, но...

- Нет. - Я вскинул взгляд на монаха. - Нет, всё нормально со мной! Ты прав, это блажь. Я пойду туда. Только... дай мне минуту. Мне надо собраться. Всё такое. И хватит мне выкать. Воротит.

Я не могу войти в лабиринт. Не могу.

Ужас накатывал волнами - каждый раз вслед за воспоминанием о том, что преследовало, затем било, а затем волокло меня в его коридорах.

Казалось, что я вот-вот сделаю шаг вперёд. И следующий шаг. И ещё один. Но я застыл, не в состоянии сдвинуться с места.

Если я не пойду - с Маем случиться что-то плохое. Если я пойду - то со мной. И, может быть, с Маем тоже.

Небо темнело. На ладонях выступили бисеринки холодного пота.

Май вдруг развернулся и пошёл к лабиринту. Широким шагом преодолел порог и, не сбавляя темп, двинулся по коридору.

Я смотрел, как он уходит, окаменев от ужаса. Май свернул вправо и скрылся из вида. Я сорвался и побежал следом.

Май ждал за поворотом.

Я отвернулся и, как маленький, взял его за руку. Ладонь Мая была сильная и тёплая, немного шершавая. Моя стыдно потела.

Мне запрещено за него хвататься. За кого угодно хвататься. Но это ведь - Май, он особенный, на него правила не должны распространяться. Так мне кажется.

Кажется, что когда я за него держусь, я становлюсь настоящим. Собой, а не коллективной галлюцинацией по имени Олег Лирнов. Может, он спасёт меня? Не даст провалиться во тьму, которая всегда здесь, за барьером зрения. За моим затылком.

Май двинулся вперёд лёгким шагом человека, у которого нет проблем, сворачивал уверенно. После трёх поворотов я понял, что он не выбирает, куда идти. Просто шагает, куда придётся.

Стены лабиринта за ночь выросли на локоть, от едковатого запаха свежих кораллов у меня закружилась голова.

- Это должен быть твой путь. - Произнёс Ракхен, останавливаясь на развилке. - Ты веди.

Я выбрал наугад, и на меня нахлынуло острое дежавю. Я будто знал дорогу на мгновение вперёд, но это было бесполезное знание, проявляющееся, когда выбор уже сделан. Особенно бесполезное потому, что я никак не мог решить: ощущение уже прожитого приятно, или я хочу сломать его.

- Я вижу, я кажусь сейчас психом. - Коридор сузился так, что идти рядом стало тесно и неприлично. Я всё равно не отпустил руку Мая. - Я мало спал. В последнее время - совсем. Ты прав, прав во всём. Тут мой путь.

- Что случилось - расскажешь? - Узкий коридор уткнулся в клинообразный тупик. Я развернулся, выбираясь из него, и перехватил ладонь Мая другой рукой.

Я запоминал повороты, сравнивал их с видом лабиринта сверху - не хватало заблудиться, как тогда с Фред. Дежавю сгустилось, стало вязким как смола. Как целая река из смолы, текущая навстречу.

- Олег, с кем ты подрался?

- Не мешай, пожалуйста.

Я свернул, становясь против потока. Поток проходил сквозь меня, надавливая на лицо и грудь. Он задерживал меня и вымывал из меня что-то. Важное или неважное - я не знаю. После очередного поворота показалось, что сейчас потеряю сознание.

Это сознание из меня вымывает поток.

Май сопротивления будто не чувствовал.

Похожее было после джаута, когда я видел бегущую Золушку. И когда я надел золотой браслет Каладиана. Но тогда чувство было сильнее, тогда я потерял себя.

Сейчас я цеплялся взглядом за витки кораллов на стенах коридора, за неровные грани углов. За руку Мая, тёплую и живую. Такую хорошую, что хотелось прижать её к щеке.

Под напором потока я согнулся.

- У тебя что-то болит? Олег? - Май схватил меня за плечи, заглядывая в лицо.

Я качнул головой отрицательно и выпрямился. Нужно идти туда, откуда дует этот ветер.

Теперь я выбирал повороты, ориентируясь на давление.

Поток был не везде одинаков и не везде дул в одну сторону. Я избегал поворотов, куда от меня подталкивал. Идти против этого ветра было страшно, но подчиняться ему - ещё страшнее. Я зажмурился. Голова кружилась как карусель. В висках бился пульс, в переносице бился пульс.

- Это место? - Допытывался Май, когда я остановился передохнуть. Всего один вдох. Одно мгновение. - Олег? Ты слышишь меня?

Я кивнул. Слышу. Хотелось лечь под стеной, свернувшись в компактный комок, и чтобы Май сидел рядом, пока я не отключусь.

Вместо того чтобы сворачиваться, я выпрямился, опираясь о руку учителя. Поток, который проходил сквозь меня, затих, «жидкость» здесь давила успокаивающе, а не больно. Как будто я в озере.

Мы стояли в прямоугольном зале с белыми стенами. Подходящее место для граффити. Будем считать, что я выбрал.

- Ну... - вздохнул я сквозь зубы.- Нормальное вроде место...

- Здесь? - Переспросил Май. - Хороший выбор.

Я кивнул. Ракхен освободился от моей руки и сел на корточки у стены. Закрыл глаза, тяжело к ней прислоняясь. Не один я устал.

Впрочем, Май тут же поднялся, вспомнив, что забыл. Достал из сумки пенал с набором углей и вручил мне.

- Теперь ты должен расписать стены. Придумал уже сюжет?

- Не знаю. Нет пока.

Путь по лабиринту вымотал меня, я выбрал это место, как компромисс. И стены годятся.

Такие же белые, ровные и мёртвые стены были в дизайнерском отделе Экосферы, куда меня приводил Андрей. Я мог работать там, а не в статистике. Отцу бы не понравилось, но аналитик-то из меня ужасный. Я отказался от дизайна. Компромисс - это длинный и болезненный путь к смерти.

Рисовать в этом зале не хотелось.

Я взял слегка сглаженный уголь, который, наверное, до меня держал Май и подошёл к стене. Её покрывал тонкий, похожий на белоснежную пудру слой мела. Это место выросло одним из первых, и кораллы здесь давно умерли.

Голова закружилась, как будто я проваливался внутрь стены. На меня смотрело нечто из белой бездны, тянулось ко мне - и тянуло меня к себе.

Спрут одним из своих щупалец. Максим, притаившийся у дерева-с-ножами. Само дерево. Мёртвая сухая белизна. Скелеты, на которых я должен рисовать свою душу.

Я отшатнулся от стены и швырнул в неё уголь. Тот раскололся надвое и упал, не оставив след.

Сеть из тысячи тонких невидимых линий давила на голову, заталкивая в меня быстро сменяющиеся образы. Сверху словно упала мусорная гора из лиц, из форм, из быстро вращающихся текстур.

- Пойдём отсюда. - Я схватил Мая за руку и потянул, вытаскивая из квадратного зала в хитросплетение лабиринта. - Пойдём, пойдём, пойдём...

Я почти бежал. С каждым выбранным поворотом тонкая сеть, вцепившаяся мне в голову, как будто таяла. Спрут всегда будет тянуться за мной, смотреть на меня слепым квадратным глазом Рыбы...

- Что за капризы? - Поравнялся со мной Май.

Я не знал, как объяснить ему - и не объяснял.

- Нет, этого достаточно. - Май развернул меня к себе.

Золотые брови сведены до морщины, губы раздражённо сжаты.

Нужно промолчать. Май - как гроза. Быстро злиться - быстро остывает.

Молчать я смог ровно секунду.

- Я знаю что делаю! - Стряхнул я его руку. - Хватит относиться ко мне как к ребёнку. «Капризы?» Я давно не ребёнок. Никогда им не был. Хватит, Май. Относись ко мне по нормальному.

- Тогда не веди себя как дурной мальчишка. Чем тебе та комната не понравилась? Тем, что я её одобрил? Прогуливаешь школу. - Неопределённый жест, указывая на всего меня. - Дерёшься с кем-то.

Как он может видеть мельчайшие оттенки цвета на влажных лепестках гибискуса, и не замечать того, что во мне?

Синий лёд во взгляде Мая Ракхена прожигал насквозь. Я развернулся и пошёл прочь.

- Нет, теперь ТЫ послушай. - Догнал меня Май. - Из-за твоих прихотей страдают другие. Что, думаешь, только я? Как, по-твоему, учителям в питомнике?

- Что - учителям? - Я ошибся поворотом и влетел в маленькую круглую комнату с седлообразным камнем посредине.

- Каково им, ты когда-нибудь думал? Ты знаешь, насколько это... унизительно?

- Ты о чём вообще?

Причём тут учителя? Меня только Май волнует.

- О твоих оценках. О твоих прогулах. Ты же умный парень, но ведь тебе больше нравится пользоваться положением, чем умом, да, Олег? Каково это - не делать ничего, и получать «проходной» из-за того, что тебя боятся? Твоего отца бояться?

- Это - неправда.

- Ты пользуешься своим статусом. Все время. Избалованный ребёнок, считающий, что по праву рождения он лучше других. Ты не лучше. Ты хуже. Потому что лодырь и наглец. А твоё участие здесь...!

Он правду говорил. Ну, часть правды. И эта часть меня душила. Я дышал учащенно, больше всего на свете желая ударить Мая по лицу. Или в живот. Лишь бы он замолчал. Но это докажет, что он прав. К тому же - разве я могу его ударить? Никогда не смогу.

- А ты - не пользуешься? - Глухо спросил я. Небольшой шаг вперёд, впиваясь взглядом ему в глаза. - Ты знаешь, как я отношусь к тебе. И отыгрываешься за это. Всё время. Каждый раз. Ты мстишь мне так? За то, что мой отец влиятельный? За то, что моя семья богатая? За то, что я вынужден ходить в лицей для зомби? Ты спросил, почему я красный с зелёным перепутал?! Нет, ты решил, что я просто так, да? Издеваюсь, заставляю хорошую отметку поставить. Да я их в гробу видел. Твои оценки. Спасибо за неуд.

Я развернулся и побежал, боясь его ответа. Боясь его взгляда. Забыл, что эта комната - тупик, и промчался по её периметру. Май схватил меня за руку и толкнул к стене.

Звук свирели прозвучал далёким и печальным переливом. Вынимающий душу мотив Индии стал ещё дисгармоничнее.

Май стоял так близко, что я чувствовал касание его одежды и его дыхания.

- Ну, так скажи. Почему?! - Встряхнул он меня.

У него очень красивое лицо. Чистое. Даже злой несправедливый гнев ему идёт. Жёсткие скулы, золото растрёпанного хвоста, голубые глаза обжигают. Он весь меня обжигает - как близость к электросварке.

Я смотрел на Мая так долго, что лёд его взгляда переплавился в недоумение.

- Отпусти меня. - Мрачно сказал я. - Ради всех богов, Май, отпусти меня.

Он отпустил.

Из меня как будто стержень вынули. Я сунул руки в карманы пальто и побрёл прочь. Обернулся у выхода из кельи.

Май стоял на том же месте и изучал ржаво-коричневый отпечаток моих лопаток на стене. Будто я сзади был измазан краской.

Я вернулся к отпечатку, и к Маю. Прижал ладонь к стене. След моей пятерни остался на ней ярко-оранжевым, который постепенно выцвел в рыжину, но не пропал.

Май тоже приложил руку, но от его пальцев следа не было.

- Мы пришли вроде... - Выдохнул тихо я. - Наверное, это здесь.

Я не чувствовал ни давления воды, ни влечения потока. Обычная комната. Ничто мне не пыталось выжечь мозги и глаза. Или сердце. Если не считать учителя рисования.

Май сел на камень в центре зала, следя за мной взгляд.

А меня вдруг захватило: я ходил по келье, ставя на стены то точки пальцами, то запятые, то рисуя отпечатки стоп сложенным кулаком. Забавная штука... Здесь даже уголь или краска не нужны, чтобы здесь рисовать.

- Думаешь, тут нано-материал? - Спросил Май.

- Нет. Какой?

- Настроенный на твою генетику.

Я обернулся от недорисованной птицы:

- Что тебе мои гены покоя не дают? Они такие же, как у тебя! Я весь - такой!

- Ты уверен?

Нас всего лишь иначе воспитывают. Точнее, это их, других, иначе воспитывают.

Я фыркнул. Рассмеялся негромко:

- Только не говори, что в глупости такие веришь. И не шевелись, пожалуйста. Я хочу тебя нарисовать.

Не считая корявых отпечатков, Май будет первым, что останется на этих стенах.

Как это было, когда доисторический человек открыл, что его следы и он - разные, но связанные вещи? Что отпечатки могут жить сами по себе, обретать скрытые смысл и значение, стоит отвернуться.

Восхитительно. Вот как это было. Я рассмеялся, Май спросил, в чём дело. Пришлось рассказать то, что я понял про собственную жизнь следов и теней.

- Ты думал об этом? - Спросил я.

Я рисовал его быстро. Чёткие чёрные линии, обозначающие прямой нос и прямой лоб, сильный подбородок и дугу бровей. Рыже-белый Май получался суровее, чем трёхмерный и цветной, но зато и честнее. Глядя на портрет не обманешься: Май Ракхен как звезда вечерняя холоден и далёк.

- Нет. Но... в этом есть что-то.

- Страшное?

Зря я спросил. Май удивился, выражение лица изменилось, и портрет пришлось заканчивать по памяти.

- Нет, но очень... характерное для тебя. Отстраняться от результатов своего труда, всегда оставлять их незавершёнными - и не желать заканчивать.

- Это неправда, я так не делаю.

- Делаешь. Я за это тебе снижаю отметки.

Не понимаю я о чём он.

- Поясни?

Наверное, то, что он говорит полезно, но я не слушал. Из голоса Мая ушли обида и злость, а появились лёгкость и солнце. Я наслаждался теплом его звучания и думал о своём.

О том, зачем я должен был найти комнату, в которой будет нечто особенное.

О словах Саградова и Каладиана. Они думают, что я могу видеть будущее. Я не могу, конечно. Но... как бы было, если бы мог? Как бы я себя чувствовал?

Я прижался к стене лбом. Представил календарь и завтрашний день на нём, отмеченный кругом. Мёртвая, статичная картинка. Представил Мая рядом с календарём. Список события ближайшего будущего не спешил появляться.

- Олег?

- Да, я слушаю, слушаю...

Левой рукой я нащупал в кармане браслет. Он нагрелся от моего тела, а гладкие камни неприятно скользили под пальцами. Я сунул запястье в кольцо браслета. Металл к коже не прилегал, но руку все равно окутала слабая пульсация.

Правой я продолжил рисовать, на этот раз, изображая не Мая, а его голос: высокое холодное солнце над чёрной равниной, ещё не проросшей травами. Следы животных на подтаявших клочках снега. Зубчатая полоса леса на горизонте. Высота и обнажённость, и свет. Разделение воздуха и земли. Земля и Воздух - вот кто Май. В нем нет тепла, ни единой капли. Не стоит даже надеяться, что у него для меня найдётся сочувствие, или хотя бы уважение.

- Олег, тебе плохо?

От моей головы на коралле оставался тёмный отпечаток. Как будто кровь натекала.

Я прервался, затянув крепко браслет, и опять спрятал левую руку в карман.

- Я плохо спал. Мало спал. - Повторил я. - Очень хочется.

Сердце ускорило ритм. Оно испугалось раньше меня, раньше меня почувствовало, что я сейчас провалюсь, запертый в видениях как в карцере.

- Тебе лучше прилечь. - Сказал Мая, подходя ближе. Всё-таки он беспокоится. Отражённый свет от луж - почти тепло.

Май взял меня за плечи и повёл в сторону от стены, я все ещё видел равнину и солнце потому, что рисовал с закрытыми глазами.

Послушно сел рядом с Маем на седлообразный камень. А затем лёг - плечами на его колени.

Всё это внезапно было так хорошо. Так хорошо, что хотелось плакать. Пульсация браслета захватила руку от пальцев до плеча. Я не совсем в себе. Не совсем адекватен. Я понимал это, но нежность и благодарность к Маю переполняли меня, и от нужды прикоснуться к нему болели руки.

Господи, как же я влип...

Головокружение усилилось. Будущее. Я хочу видеть будущее для Мая. Пусть оно будет хорошим.

- Я немного подремлю. - Сказал я. - Совсем чуть-чуть. Не уходи, пожалуйста. Не бросай меня здесь одного.

Поток, центр которого в моей голове, раскручивался как широкий вихрь. Все дальше от меня, всё больше в меня.

Движение, затем - тепло. Вид сверху: Май снял пальто и укрыл меня, свернувшегося в позу зародыша. Лицо у меня белое, глаза под закрытыми веками двигаются, словно я сплю и вижу сны.

- Что здесь происходит? - Вопль Агаты, приглушённый стенами лабиринта. - Прекратить! Прекратить немедленно!

Музыка Индии, на которую я уже не обращал внимания, оборвалась слабым вдохом, за которым не последовало разрешения трезвучия.

Темнота. Что-то рвалось. Словно мясо, отделяемое от костей и мясо, отделяемое от мяса. Алая гладь перед моим взором. Мясо - это я.

Боль такая, что сознание разрывается и кровоточит. Захлёбывается само в себе, трещит, лопаясь.

Я успеваю пожалеть о том, что наделал. Успеваю испугаться. Понять, как же сильно сглупил, не сказав ему, действуя из страха, а не силы.

Холодная длинная игла паники, пришпиливает меня к темноте, а после неё - к ничто.

Я - ничто.

Раскрытая пасть бесконечности. Серость - на триста шестьдесят градусов на все времена вечности. Пустая замкнутость. Это - ничто. И я - в нём. Поэтому я тоже - ничто.

Здесь есть только ужас. Ужас осознания собственного несуществования.

5. 2. Смерть

Май склонился надо мной, его лицо пылало жёлтым тёплым огнём. Я поднял руку и спугнул сон. Почесал нос, согретый солнечный лучом, который пробился сквозь щель между штор.

Константин, сунув подушку под живот, чёркал в блокноте, лежал на соседней кровати. Ксавье спал лицом к стене, укрывшись с головой полосатым одеялом.

- Правилами это запрещается. - Заметил поэт. Повернулся ко мне, улыбаясь широко, как чеширский кот. - Ладно, я не выдам.

- Что? - Тихо переспросил я. Сел, растирая пальцами веки.

- С девушками гулять. Не парься, Фред рассказала.

Я прикусил язык, чтобы не спросить в порядке ли она. Видимо, в порядке. Зря я беспокоился. Но... что рассказала?

- Почему он спит? - Кивнул я на Ксавье. - Который час сейчас?

- Потому, что рань. - Константин потянулся. - Половина седьмого. Мне не заснуть. Слова, слова в голове. Как пчёлы. Жуть.

- А вчера...

- Вы оба от усталости вырубились в лабиринте. Мастер предупреждал, что такое может случиться.

Как и в прошлое пробуждение, я был без одежды - аккуратно сложенная, она лежала на тумбе. Браслет с запястья пропал.

- Фишер с Марией . - Поймал мой взгляд Константин. - Они и тебя, и Ксавье раздевали. Вы вообще были... как тушки.

Жар ударил в лицо. Я прижал ладони к пылающим щекам.

Константин рассмеялся глубоко и негромко:

- Забавный ты парень. Мария роскошная женщина. Я бы не отказался, чтоб меня пощупала.

- И Фишер?

- Эти двое идут в комплекте. - Фыркнул поэт. - К сожалению.

Я собирался уйти отсюда. Забрать вещи, расторгнуть контракт - и уйти. Ничего проще: вот мой рюкзак, вот пальто. Но я предам Мая, если уйду. Предам ещё раз. А если останусь, то предам себя.

- Позавтракаем? - Поднялся Константин. - Мне как-то стрёмно одному, такой дом громадный...

Можно ведь немедленно не решать, а потянуть время, замерев между двумя вариантами событий.

- Давай. Я сейчас.

Я спрятался в уборной: умыться, одеться, посмотреть на себя в зеркало. В ответ на меня глядел Олег с пустыми глазами. Словно мёртвый, и никого там, в черепе, нет. Я потрогал отражение пальцами.

Я - ничто. Вот что я. Ничто, которое в ужасе от самосознания.

- У меня был браслет, - спросил я, вернувшись в спальню, и приглаживая влажными пальцами волосы. - Ты не видел где он?

Константин опять писал, тихо и ритмично бормоча.

- Что? А... Нет. Ценный?

- Как память.

Как память. И золотой.

- В лабиринте выронил?

Может быть. Но я помню, что затягивал его на руке.

По пути в столовую мы раз десять останавливались. Константин сочинял, и спешил записать, пристраивая блокнот то к стенам, то к своей руке.

- Слушай, может, я пойду, я же мешаю...? - Сказал я, после того поэт замер в очередной раз.

- Не выдумывай. Рядом с тобой хорошо пишется. Даже отлично.

- Ну ладно...

Столовая - маленькое помещение, пропитанное густым ванильным запахом. Чуть сбоку - рукомойник, в высоком шкафу - упакованные в полиэтилен тарелки с порциями и посудой, чайник на плите. Похоже, здесь самообслуживание.

За одним из двух столов ела рыбу золотоволосая Золушка... в смысле - Мария Дейке. Длинные алые ногти впивались в белое раскрытое мясо, отрывали блестящие кусочки и отправляли их в припухший алый рот. Она смотрела вниз, на блюдо, и выражение её лица было холодным и жестоким. Сегодня на ней был тёмно-зелёный костюм с высоким жёстким воротом. Рукава она подвернула.

- Я хотел спросить... - подошёл я к Золушке, - на мне был браслет. На левой руке - жёлтый браслет с...

- Не подходи ко мне! - Вскинулась Дейке. Я отшатнулся от её тона. - И не разговаривай со мной.

Мария вытерла салфеткой губы, оставив алый след помады, швырнула её на стол, развернулась, и выскочила из столовой.

- Это что было? - Подошёл Константин.

Я пожал плечами. Так оглушающе неприятно, как будто меня лицом в ледяную воду окунули. Она просила не заговаривать с ней... но я ведь по делу.

Мы с Константином ополоснули руки и, взяв в шкафу упакованные тарелки, заняли столик у окна. Я последовал примеру Марии и остановил выбор на рыбе. Вкус у неё оказался вязкий и незнакомый.

- Ты своё место в лабиринте нашёл? - Поэт передвинул кресло так, чтобы смотреть на пустую подъездную дорожку и забор.

- Да, вроде бы. Я рисовал.

- А что Мастер сказал?

- Я не видел его.

Остро захотелось написать вид снаружи. Камни с впечатанными странными знаками, изгибы заглядывающего в окно дерева, тонкую пикообразную решётку. Поймать образы предметов, и сложить из них образ места. Я потянулся к блокноту Константина - он накрыл его ладонью, не позволяя коснуться.

- Извини.- Я опустил взгляд. - Извини, я автоматически.

- Здесь мои стихи. - Произнёс Константин с нажимом.

- Извини. Я не хотел брать. Я не буду. - Чтобы сменить тему: - А ты? Ты нашёл в лабиринте нужное место?

- Нет. Мастер сказал, что зал, где я остановился, не тот. Буду искать дальше.

Я ковырнул невкусное филе.

Когда я доел, Константин все так же сидел над нетронутым обедом и смотрел в сторону. Его губы беззвучно шевелились.

- Эй! - Я дёрнул его за рукав. Поэт вздрогнул и растерянно улыбнулся.

- Ты завис. - Произнёс я. - Что-то случилось?

- Нет. Нет. - Константин прикрыл двумя руками лицо и жёстко потёр его. - Норма.

Глянул на свою тарелку. Он заказал соевую котлету и рис. Омерзительное сочетание: зеленовато-коричневое и желтовато-белое.

- Мне вдруг пришло в голову, что моё место здесь. - Сказал он.

- Мм... в столовой?

- На столе. На месте курицы. - Константин не улыбнулся. Отодвинул от себя блюдо. - Хотя эта дрянь - не курица. Не буду я это есть. Тебе чай взять? Или что тут ещё...

Я отрицательно качнул головой. Он поднялся и пошёл к шкафу с чашками, но по пути свернул к рукомойнику. Отвинтил воду на полную и сунул голову под струю.

Я заглянул в его блокнот. Четверостишья выглядели как тире разной длины: он вымарывал до чёрных полосок каждое написанное слово.

Поэт вернулся без чая, с водой капающей с волос на плечи, и опять смотрел в окно.

- Мне кажется, - сказал я после долгой неуютной тишины, - у Мастера какие-то другие цели. Не те, что он говорит. И... я хочу уйти. Хотел уйти.

- Так уходи. - Удивлённо.

- Он пригласил Мая Ракхена. Ты знал?

- О. Это здорово! Ракхен тут будет учить? Или в качестве кого?

- Учил. ...Учить. У нас с ним был урок.

- Ракхен чуток странный, - Константин провёл пальцами по волосам, стряхивая воду. - Но мировой.

- Извини, что я спрашиваю... - Давно хотелось спросить. Я замялся: - Кто тебе Май? Он тебя привёл...

- Вот тебе оно надо?

- Извини. - Я наклонил голову, - Извини, мне просто кажется, что Мастер Седек специально, чтобы...

- Как раз то, что я слышал об ариста! - Константин поднялся. Хмыкнул. - Паранойя, ваше имя паранойя.

- Я другое слышал. - Буркнул я.

- Вокруг тебя тут всё не вращается. - Константин добродушно положил мне руку на плечо, нарушая разом десяток правил. - Пойдём в галерею лучше? Беспокойся об учёбе, а не ищи заговоры.

В галерее на каждом полотне Золушка. Видеть её, нарисованную другими, не хотелось:

- Когда я смотрю на чужие картины, то чувствую себя так, будто подглядываю, как взрослые занимаются сексом.

Константин хохотнул легко:

- Тоже мне, невзрослый. Так где поищем вдохновения?

- Пойдём в Лабиринт.

Улыбка с лица Константина исчезла.

- Ты сможешь вновь поискать нужное место.- Пояснил я. - У тебя должно получиться.

- А тебе это зачем?

- Может, браслет найду.

Мы сгрузили тарелки на стол для грязной посуды и незамеченными прокрались по коридорам особняка.

Лабиринт был заперт. Кованая решётка закрывала вход, а тяжёлый замок - решётку. Я вздохнул с облегчением.

Мне нужно туда, чтобы понять, что со мной в нём творится. Но один я боюсь. Впрочем, вдвоём тоже боюсь. Решётка - как разрешение не ходить. Я попытался, у меня не получилось, никто не виноват, и я не трус.

- Неудача. - Подёргал Константин преграду.

- Пойдём отсюда... - Попросил я, потому, что поэт все ещё стоял, осматривая замок. - Когда у нас следующий урок, не знаешь?

- Тебя что, это останавливает? - Усмехнулся он, ткнув в «это» пальцем. - Не так уж высоко, перелезем.

- Так нельзя. Заперто же.

Константин подошёл к стене, высматривая удобный участок. За ночь коралл вырос ещё на двадцать сантиметров. Чем он моложе - тем более пористый. В крупные каверны наверху можно просунуть пальцы, а некоторые из них даже годятся для носков ботинок. Если дотянуться.

Вчера последовать за Маем было невыносимо тяжело, но я сделал это, потому что боялся его потерять. Сейчас я пришёл сам, и Константин меня подбивает нарушить правила. Нельзя входить туда, где закрыли специально. Если у тебя нет полномочий - не положено.

- Давай сюда. - Подтолкнул меня к стене поэт.

Из-за этого «не положено» пальцы онемели и едва слушались. Я вцепился ими в ближайшую лакуну. Затем - в следующую выше. Константин обнял меня под коленями и подтолкнул вверх. Я проехался животом по кораллу и застыл на долгий миг, лёжа грудью на крае стены и не чувствуя опоры ногами. Осторожно подтянул всего себя вверх. Перебросил ноги на ту сторону, и, оглянувшись дважды, спрыгнул в лабиринт.

Поэт спрыгнул рядом и, морщась, потёр висок.

- Поверху пойдём? - Кивнул он на стену, через которую мы перебрались. - Оттуда хорошо все видно.

- Нас в том числе. Если из особняка Агата заметит?

- Твоя правда. - Константин двинулся вперёд первым.

Чувство неправильности засело занозой. Мы забрались в лабиринт через стену рядом с главным входом. Я хорошо помнил схему конструкции, но никак не мог сообразить, где мы.

Первый же поворот, который мы с Константином выбрали, привёл в тупик.

И следующий.

И следующий.

... Вокруг темно и я вновь бегу от хлещущих со всех сторон лезвий. ...то Фредерика горячей тяжестью висит на моем плече и мы идём, идём... что я шлёпаю промокшими ботинками по масленой жиже в Рыбьем городе, и лампы гудят как голодные насекомые.

- Да что ж это такое...? - Поэт сжал виски двумя руками. - Не пойму куда идти. Мысли скачут.

Мои, наоборот, текли, как вязкий липкий мёд. Я выдрался из обрезков воспоминаний, окончательно потеряв ощущение маршрута. Меня поразил топографический кретинизм, о котором я слышал, но в существование которого не верил.

- Надо назад вернуться, а затем вправо. - Предложил я.

- И куда придём?

- Не знаю. Пойму, где мы находимся.

- Ты тоже это чувствуешь? - спросил Константин через пару шагов.

- Что? - Мой мозг - вермишель. Скользкая, непослушная и бесконечная.

- Мы словно в раковине моллюска. И она пустая.

Я прикрыл глаза, прислушиваясь.

Никакого течения, вымывающего сознание. Никакого ощущения чужого присутствия. Мне больше не казалось, что из-за угла вот-вот выпрыгнет спрут, или нападёт дерево. Как будто здесь нет никого кроме нас. Пустой заброшенный старый дом.

- Уйдём отсюда. - Предложил я.

- Нет. Там, впереди. Видел? - Ускорил шаг Константин. - Там что-то есть.

Впереди блестела вода. Коридор лабиринта плавно опускался, и сверкающая тёмная гладь застилала его. Жидкость доставала до щиколоток, кое-где даже выше.

В Рыбьем городе тоже было полно воды.

- Обойдём? - Повернулся ко мне нахмуренный Константин. - Подтопило откуда-то...

- Нет. Нам вперёд. - Обходного пути нет. А если и есть - он не для нас.

Я пошёл первым, обгоняя страх, свернувшийся на пояснице скользкой змейкой. Сквозь новые ботинки жидкость пока не просачивалась, но всё равно ноги мёрзли. Противно так.

- Что там? - Вновь первым заметил Константин коричневое на стене. Мы свернули в боковой коридор.

Прибитая к кораллу висела стандартная до жути табличка-предупреждение: «Выключите электрические приборы!» Ниже, мелким шрифтом: «Отключите прибор. Отсоедините блок питания.». Предупреждения подземного города, призванные защитить от вмешательства Рыбы.

Я обхватил себя руками крест-накрест. Константин нервно рассмеялся:

- Зачем это здесь?

- Мы в Рыбьем городе. - Так я чувствовал. Несмотря на то, что над нами - ясное высокое небо, а не подземный свод. Мы в Рыбьем городе.

- Ерунду ты говоришь.

- ...все ещё думаешь, что раковина пустая?

Мы развернулись одновременно. Одновременно побежали, разбрызгивая воду - друг на друга, на стен. Несколько капель попали мне на губы, и я слизнул их. Вода горчила.

В то, как я думал и чувствовал, заползал туман, смазывал всё. Как раньше. Знакомое больное чувство. Давление на виски, давление в глазах. Невозможность полностью помнить себя. Мысли длинные, но глупые - я сам понимал что глупые. Мысли - змеи, переплетающиеся в клубок-риозу, невозможно проследить начало или конец каждой пёстрой цепочки: геометрические ленты, квадраты и треугольники на чёрных матово-чешуйчатых телах, лица и руки, каждая наполнена смыслом и содержанием. Это мои мысли, но у них нет истока, ни вывода, лишь энергия и структура.

Коридор раздвоился змеиным языком. В миг, когда я это увидел, мой ум тоже разошёлся на два. Я мыслил две мысли одновременно - но ни одну из них не осознавал. Змеиный ритм превратился в глухое неразборчивое бормотание.

Нет, это не я. Это Костя бормочет. Слова без значения, предложения без смысла. Ритмично, одно и то же - по кругу.

Поэт остановился, прижавшись лицом и телом к стене. Как будто хотел влипнуть в неё. Упасть в неё. Врасти и стать единым целым с Лабиринтом.

Я попятился - пока сам не прижался спиной к противоположной стене коридора. Она дрожала в том же ритме, что и говорил Константин.

Это Рыба просыпается. Мы вошли в Рыбий город и разбудили Рыбу.

Пальцы Константина скребли податливый коралл. Парень повернул голову, вглядываясь в меня пустыми, словно космос, глазами. И вдруг, вместо тарабарщины:

- Нет, это я. Я - это я.

- Точно? - Точно его не захватила Рыба, и он не сошёл от этого с ума?

- Да, да, да! Я! Я! Я!

Константин оттолкнулся от стены и побежал по коридору. Я помчался за ним следом.

Это я сюда его привёл. Я отвечаю.

Мой друг бежал целеустремлённо, не колеблясь ни мига на поворотах. Будто на каждой стене - указатели. Он дважды влетал в залы, которые мне казались тупиками, и выскакивал из них через скрытые лазы. Я бежал следом.

Очередной зал. Клинообразный, с полом из неровных крупных плиток. Одни плитки подняты вверх над уровнем воды, другие вдавлены под углом вниз, так, что если шагнуть на них - а я шагнул дважды - нога соскальзывала, проваливаясь по колено в воду. В углу - конструкция из старой ржавой арматуры, прислонённая к стене.

Весь зал ритмично и быстро дребезжал. Словно мы - в коробке с железными шарами и её встряхивают. Дрожь проходила по полу, по стенам, создавала рябь на воде.

- Я буду здесь. - Константин пошёл к дальней стене. - Здесь всё уже есть. Готовая чернь и известь.

Он одержим. Нет, не Рыбой. Собой. В этом зале, с ржавчиной в углу, с забрызганными водой розовато-серыми стенами, было что-то очень похожее на Константина. Тот же паттерн в линиях, повторение форм и образа под образом: простая, но сильная округлость, прочность минимализма.

- Не бросай меня. - Повернулся вдруг Константин. - Вернётся судья. Я не знаю, кто я. Я не знаю кто я.

- Я буду здесь. - Повторил я его слова. Поэт выдохнул, широко раздув ноздри. Подобрал кусок ржавого металла, выступающий из воды, и провёл им по стене, оставляя мокро-рыжий след.

- В зале ржавой подписи. - Сказал он, беря трубу двумя руками. - В зале ржавой подписи, все скреплены документы... все знаки начертаны, нет в венах ничего, ни на слово не наберётся, исчерпанный колодец. До дна, до дна, до дна... до ила, до земли, до сна. До костей обглоданы слова.

Я отступал спиной вперёд. До того места, где часть пола поднималась над водой, и я смог там присесть. Колени, пальцы, кости дрожали.

Нельзя мешать Константину шумом. Он не в себе, сильно не в себе, мало ли...

Поэт бормотал, декламировал, выкрикивал. Писал размашисто на стене ржавчиной - но ни слова не прочесть. Или язык незнакомый, или это просто каракули.

Жутко смотреть на него. Было ли так же жутко Маю, когда я рисовал его профиль в своей келье Лабиринта? Я думал, что вменяем. Но если я был таким же?

Константин раскачивался, на его губах блестели капельки слюны, пальцы до белизны сжимались на железе.

Я запоминал его, чтобы позже нарисовать.

- ...до костей, до крови у ногтей, до белизны моей. До дна морей, до дна войны. Война изменит «я» на «ты», мы отменили страх судьбы, не бойся больше, он не спит. Он не спит, он никогда не спит. Он смотрит сны, мы в них - засечки и зародыши. Снов маленьких икринок. Так боги делают всегда. Они желают бесконечности, они вселяются в своих детей - чтобы в дурную бесконечность перейти... до моря, до крови. До белизны кости. Слова, слова, слова... как пчёлы.

Константин рассмеялся холодно и ритмично. Освободив меня на миг из плена декламации, скрежета железа по кораллу, размеренных хлюпающих шагов и судорожных вдохов.

-...у Ариадны нет меча, она мечтает о мече. Она глуха, расплата за нарушение закона. Всё на кону - она же знала. Знала, она теперь без дома. Без дома, без отца, без брата. У брата Ариадны два рога, он Пасифаи сын, он враг Тесея. У Ариадны тоже есть рога? Нет, я посею здесь слога, я посею здесь цветы, я посею здесь растенья-кости. Они растут везде, где бросить. Они - зелёные колосья. Они - рождаются и просят: снимите нас с земли, земля колюча и жива... когда уже жнива? когда уже жнива, когда уже жнива... не уходи, не уходи, я знаю - впереди другие дни. Не уходи.

- Я здесь сижу. - Тихо ответил я. Не зная, ко мне ли его слова, но в них слышалась мольба.

В коридоре, на границе зрения мелькнуло быстрое, едва уловимое движение. Агата или Фишер? За нами? Было бы здорово, чтобы они увели Константина, может быть, он успокоится. Нет, показалось, ничего там...

Я отвёл взгляд - и вновь в коридоре метнулась серая тень. Я поднялся тихо подошёл к выходу из зала - и тут же отшатнулся.

Весь коридор опутывала тончайшая прозрачная паутина. Она влажно блестела, подрагивала от моего дыхания. Впереди таилось то, что её создало.

Огромный серый мешкообразный паук.

Паук прижимался к стене и облизывал её жвалами, похожими на крюкообразные руки.

Он лизал стену в том месте, где я её касался.

- Костя!

Я рванул к царапающему коралл поэту.

- Костя! Хватит! Там...! - Он отшвырнул меня, прежде, чем я заговорил. Одно движение руки, от всего корпуса - и я полетел спиной назад. Упал в воду, мгновенно пронзившую тело холодом. Ударился о выступающие плитки затылком, вокруг вспыхнул короткий жёсткий фейерверк.

Константин царапал на стене закорючки, выкрикивая невразумительные рифмы.

Я перевернулся, пытаясь подняться и поскальзываясь в воде. Замер, глядя на паука. Тварь перебиралась через сплетённую им же паутину, добавляя к ней новые и новые слои. Густые белые волокна выходили из его широко открытой пасти, и выплетались жвалами-руками. Вдруг показалось, что это не слои клейкой дряни, а слова. Что из его рта выходят слова, и это он то кричит, то шепчет, а не Константин.

Паук спрыгнул в комнату и рванул ко мне. Он перескакивал через воду, перебираясь с одной каменной кочки на другую, цепляясь за них тонкими многочисленными лапами. Вместо глаз, в центре паучьей головы блестел единственный лазурный камень - как на мумифицированном лице Алика.

Я нащупал под собой железку и швырнул её в тварь. Попал в лапу. Паук пошатнулся. И опять прыгнул в мою сторону, сокращая дистанцию.

Я сгрёб всё, что было под водой и рядом. Камни, мусор, ржавые куски. Швырял без разбора в паука. Пятился. Попадал. Когда я попадал, паук пошатывался на месте и останавливался на секунду. Стоило промахнуться - он прыгал и приближался ещё на несколько шагов.

Я бросил камень - и попал в подпрыгнувшего паука. С пронзительным визгом он упал в воду. Здесь было мелко, но тварь перевернулась на спину, барахтаясь, выбрасывая тонкие лапки в стороны и не в состоянии подняться.

Я побежал к выходу. Выхватил нож для заточки карандашей, и воткнул его в паутину, которая оплетала проём белёсой мембраной. Прорезать нам выход, забрать отсюда Костю и бежать.

Нож едва замечал паутину. Она оказалась легче воздуха и разорванные нити плавно и медленно поднимались. Липли к лицу, привлекаемые теплом дыхания. Цеплялись к рукам. Оседали на коже, оставались тонкими линиями татуировок. Я пытался их содрать ногтями, потом - ножом. Раздирал себя до крови. Моя кожа покрылась тонким рыжим паутинным рисунком, а выход я все ещё не расчистил.

Я глянул вперёд по коридору - и остановился. Лабиринт пропал. Паутина преграждала путь в место, где было высокое серое небо и коричневое поле, усеянное сухими растениями - до самого горизонта. Обрывки паутины кружились в воздухе волосами ангела.

Этого всего не может быть. Это всё ненастоящее.

Паук-мутант, паутина которая тает, место которого нет.

Горизонт по ту сторону неестественно вытянут.

Если горизонт дальше, это значит - я смотрю не на Землю. Там - вид другой планеты. Всё это - это всё Рыба. Мы в подземном городе. А кто в нём обитает? Мутанты, создаваемые Рыбой. Образы, создаваемые Рыбой. Яд Рыбы.

Хлюпающие звуки стихли. Я обернулся: одна из тончайших паутинок вертикальной линией опустилась сверху, с нашего, ещё голубого, неба, к пауку. Паук, зацепившись за неё жвалами, перевернулся на ноги коротким сверкающим рывком. Живот твари блестел сталью.

Сейчас я близко. Он меня достанет.

Я рванул к арматуре, выстроенной у стены. Хотел взобраться на неё, но ветхая ржавая конструкция обвалилась под моими руками и ногами.

Паук меня не преследовал.

Он прыгнул сзади на Константина, все ещё записывающего слова, которые хлестали из него как кровь из перебитой артерии. Паук впился жвалами поэту в шею - два широких пальца-лезвия вошли под подбородок моему другу. И соединил их, перерезая поэту горло. Как ножницами.

Широкий мазок алого брызнул на стену, замазав последние нацарапанные строчки. Хруст: паук впился маленьким ртом в рану и перегрызал хрящи и жилы. Голова поэта, наполовину оторванная, откинулась назад.

Тело, заваливаясь, качнулось вперёд.

Это я кричал. Больше некому.

Я закрыл себе рот руками. Проглатывая вопль. Заталкивая внутрь ужас.

- Харравард, белли, дже, саанастра. - Поставленным глубоким голосом произносил Константин, продолжая расписывать стену. Вся она покрылась коричнево-рыжими письменами.

Ни паука, ни паутины, но крови. Ржавая конструкция в углу зала все ещё разваливалась, потревоженная моим прикосновением. Константин был жив, цел и исступлён.

- ... настра, джери, фе, доам! Дре раад хенри! Доат до ту! Ре! Тирре до уна саалжи фагарари, дезореми, Ре! Фаллиа Ре! - Выкрикивал поэт.

В исковерканных, придуманных словах, мне чудился смысл. Чудился, потому что я не мог его ухватить. И это пугало.

Также как пугала белизна кожи поэта и мелкий пот, усеявший его лицо.

Мысленно я все ещё видел его мёртвым. Убитым. Съеденным.

Это всё - галлюцинации. Отец правильно говорил: я совершенно чокнутый. Только чокнутый видит смерть друга. Такую смерть. Я виноват, я во всём виноват. Я пришёл сюда, едва не украв у Константина его шанс на будущее. Я сам не смогу стать ничем. Я болён. Я обречён, я с самого рождения обречён. Меня купили ещё до рождения, меня сделали ещё до рождения собственностью Экосферы. Я сопротивляюсь, я сопротивляюсь, зачем, зачем? Я здесь - я не должен быть здесь. Я схожу здесь с ума быстрее. Все мои рисунки, все образы, что мне приходят... это сумасшествие. Я - зря. Всё моё Я - зря.

Сердце частило. Горьковато-солёный адреналиновый привкус заполнил рот. Я знаю, что галлюцинирую, но моё тело не знает - для него всё ужасно и реально. Меня трясло: от страха, от ужаса - и от отчаянья.

Это конец. Всё здесь - для меня конец.

- Хааги. - Охрипнув, перешёл на шёпот Константин. - Нееша. Фаармагаари, Зелр, Зелр, Зелр, Вассад, Ллеа. Нуоваши дорва митои. Никше тои. Тои ни реджа, же сефаи. Рра де те. Ре! Фаллуа Ре!

Новый поток слов был тише, спокойнее. Звук голоса подчинил моё перепуганное тело и бессмыслица успокоила, как колыбельная. Заполнила пустоту, которую выгрыз своим появлением паук. Тонкие ручейки спокойствия входили в меня. Очищали дыхание и взгляд.

Тихое спокойствие. Лёгкое и ничего не обещающее. От него мир светлел.

Я слушал гипнотические слова, что нашёптывал Константин. Смотрел на странные надписи, что он процарапывал в мягком коралле, и позволял их ритму подхватить моё дыхание и пульс моих мыслей. Почему я решил, что все так ужасно? Я знаю почему, но чувства и объективные причины - это ведь разное. Отдельное. Я смешал их и запутался. Как запутываюсь в лабиринте, думая, что он целостен. Он не целостен, в нём главное - пустоты.

Ритм странных слов освобождал место для вдоха, место для Я, потому что сам был пустотой. Формой без содержаний. Ячейками, куда я могу поместить своё беспокойство - и не беспокоится ни о чём.

Я сидел с открытыми глазами, чуть покачиваясь, обняв себя - чувствую себя странно, но, это светлое и приятное состояние. Впервые за много месяцев я спокоен.

Константин мягко осел, прочертив на стене косую линию вниз. Расслабленно лёг на бок, на залитый водой пол. Вода поднималась по его одежде, пропитывала её, словно тянущийся к солнцу вьюнок.

Преодолев желание тоже свернуться клубком, я подошёл и присел рядом.

Константин улыбался. Он сжимал ржавую железку, которой писал - до белизны в пальцах и синевы у ногтей.

Спокойствие внутри мягко уверяло: пусть будет, что будет. Что бы ни было - всё правильно.

Поэт шевельнулся неловко. Я помог ему сесть и прислониться спиной к стене. Он так и сидел, в воде, закрыв глаза и улыбаясь. С влажным уставшим лицом и подрагивающими губами.

Я подошёл к исписанной стене. Поднёс ладонь к буквам. Они отстали от поверхности коралла, притягиваясь к пальцам, как наэлектризованные кусочки бумаги. Я смогу снять их, достаточно «потянуть» воображением - как в старой игре да Винчи. Угадывая образы, предчувствуя.

Спокойствие переполняло меня. Уверенность. Благодарность. Буквы из коричневых переливались в черноту и двигались за моей рукой, они были частью меня. Родными мне.

Я могу управлять линиями, из которых они состоят, словно оружием.

Линии - это оружие.

Творчество - это оружие.

Пьянящая восторженная сладкая мысль. Вот - истина. Линии - оружие против бесформенности. Они прекрасны и могущественны. Они порождают высшую форму. Поэтому я могу ими взять любую из форм, любой из образов, исправить его или создать. Или уничтожить несовершенное.

Но даже действие не имеет высшего значения. Высшее значение - у осознания, что эта власть в моих в руках. Она всегда была со мной. Это власть то, как я вижу, и как оживают линии, уходя из-под грифеля карандаша.

Буквы, написанные Константином, мерцают на стене. Отделяются от поверхности коралла, выступая на несколько сантиметров. Тянутся ко мне.

Я шёл по периметру зала, и вёл пальцами по стене, улыбаясь тому, как начертанное подчиняется мне. Само. Я не делаю ничего для этого. Это физика нового мира, новые законы, которые я открыл. Мне так радостно, как радостно первооткрывателям.

Константин сполз по стене и завалился лицом вниз. Уснул. Ничего, пусть отдохнёт. Я понимаю, он устал. Проходя рядом с поэтом, я переступил через него.

Он много сделал для меня - теперь я всемогущ. Силы, вложенные им в эту комнату, проснулись, переполнили сосуд - и вошли в меня. Сияющая золотая радость: я создаю оружие, а не произведения искусства. Вот, что это такое - на самом деле поймать образ и понять как это изменяет меня. Я смотрел в прошлое и сейчас мог в деталях описать, как мой мозг менялся каждый раз, когда я изображал на бумаге окружность, или куб, или вазу. Или лицо Мая. Нет языка, чтобы описать это. Если бы был человек, способный понять меня взглядом - он бы понял. Если бы была такая речь - я бы рассказал. Это заняло бы бесконечно много времени. Время - свёрнутая сама в себя лемниската.

Я смеялся от радости, понимая всего себя как единое целое. Своё творчество, свой путь. Ещё многое нужно увидеть, но я уже знаю что делаю, зачем делаю. Я уже знаю, кто я. И мне смешно всё то, что вгоняло минуту назад в отчаянье. Оно не стало мене значимым, нет. Но утратило могущество. Потому что это я - всесилен.

Всё это переполняет так, что я должен вынести знание наружу. Должен передать. Впечатать на носитель. Иначе давление открытия переполнит под давлением каждую клетку моего мозга, и я умру, взорвусь этим знанием, разлечусь кусками по миру.

Мне нужно выразить его целостным. Ясность - она не навечно, она поблёкнет, и я сам забуду все, что понял в ней. Или не смогу себе поверить. Поэтому нужны доказательства.

Я провёл длинную линию пальцем по стене, уверенный, что останется отпечаток - как оставались следы в моей келье.

Но здесь чужое место, оно с трудом принимает, что я даю. Прикосновения мало.

У меня есть нож.

Нож, которым я резал несуществующую паутину. Её следы на моих руках светятся золотым.

Я провёл лезвием по пальцам, преодолевая инстинкт самосохранения - словно прорывая мембрану. На подушечках открылись остро-больные порезы, капающие кровью сквозь рассечённую кожу.

Сжав пальцы пучком, я провёл по шершавой коралловой стене широкую длинную линию, вкладывая в неё всё, что переполняло меня.

Успев за миг до того, как чувство ясности потускнело, а нанниты перекрыли кровотечение, затягивая порез.

Прямая длинная линия. Великолепная. Идеальная. Неразрушимая.

Могущество вытекло из меня через эту линию, через мою кровь. Не в никуда, но куда-то вверх, на другой, ещё плохо осознаваемый уровень. Впиталось в стену лабиринта и в лабиринт.

Один долгий миг я чувствую целостность спутанности: он - живая роза, ушная раковина, моллюск на дне океана, вечно внимательный радар и изгибы внутри собачьего носа. Мозг. Парсеки данных, свёрнутых в тугой кокон.

Ощущение единства с лабиринтом погасло, но осталось чувство связи. Порезанные пальцы болели. Морщась, я сполоснул их в воде, вымывая из ранок коралловые крошки.

Сидя в воде на корточках, опустошённый, как после многих часов рисования, я любовался восхитительной влажно-рыжей линией, которую обрамляли чужие непонятные слова, всё ещё тёмно-мерцающие. Это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Самое восхитительное. Самое настоящее.

- Константин? - Слабо позвал я. Звук фальшив по сравнению с тем, на что глядят мои глаза, сам процесс «слышать» кажется уродливым. Но я должен позвать поэта, мне нужен свидетель. Мне нужен зритель.

Свидетель овеществляет.

- Костя? Проснись. Посмотри. Посмотри на это.

Он не отзывался. Я ждал ещё недолго. Ждал, запоминая, впитывая в себя вид этой линии... впитывая свои чувства. Пока они совсем не поблёкли.

- Константин, ты должен тоже...

Я обернулся, и слова застряли в горле.

Он лежал так, как я его оставил. Лицом в тёмной воде. Коричнево макушкой вверх.

Это галлюцинация.

Это - очередная галлюцинация. Я видел, как его разорвал паук. Я многое видел, что неправда. А теперь - это. Это тоже неправда. Неправда, нет, мне кажется. Может быть, я даже сплю. Это не может быть...

Поэт лежал лицом в воде, и он давно не дышал.

Тяжёлый и мокрый, с холодной кожей. Я упал на колени и толкнул его всем телом, переворачивая. Вскрикнул, когда что-то острое попало на раненые пальцы. Попытался его приподнять, но это было так тяжело... Я тормошил Константина, всё - как в замедленной съёмке.

Его зубы оказались накрепко сжаты. Я пытался разомкнуть ему челюсть, чтобы вылить воду. Используя железку, которой он рисовал, как рычаг. Хрустнул отлетевший зуб. Я услышал, как бормочу извинения.

Я извинялся, переворачивая его на бок и вытряхивая льющуюся и льющуюся изо рта воду. Извинялся, когда бил его по спине. И когда тянул туда, где суше.

И только вталкивая в его лёгкие воздух, прижимаясь ртом к холодному рту, смог замолчать.

Я никогда ни с кем не целовался.

Глупая мысль. Идиотская.

Первые губы, к которым я коснулся, были губами мертвеца. Я знал, что у меня не получится. Ненавидел себя за это знание. За желание сдаться.

Я не умею реанимировать. Нас учат только в теории. Зачем третьему кругу такое? Нам нельзя ни мёртвых, ни живых трогать.

Сейчас всё, что я читал, напрочь вылетело из моей головы. Надо было проверить дыхательные пути..., Атхена, я забыл это... Я сунул порезанные пальцы ему в рот - и отдёрнул, перепугавшись касания к холодному и влажному. Всхлипнул и заставил сделать это ещё раз... что-то гладкое застряло у него в горле. Я достал и выбросил.

Вновь выдыхал в рот поэта - пока моя грудная клетка не начала разрываться от боли. Нажимал ему на грудь - но, кажется, это даже не район сердца. Я не знаю. Я не разбираюсь в этом. Я не знаю, не знаю, не знаю. Меня никогда не учили...

Я прекратил, когда больше не мог сделать ни вдоха в его рот, ни удара в его сердце. Руки болели. Горло. Трахея. И я задыхался.

Константин смотрел вверх, на его ресницах блестели капли. Я не мог закрыть ему глаза. Пусть смотрит.

Он хотел отказаться от конкурса, был готов уступить мне место. А я привёл его в Лабиринт. И перешагнул через него, когда он захлёбывался водой.

Я не мог ничего больше сделать. И не делал.

Сидел над телом человека, которого мысленно уже звал другом, и рыдал.

Я виноват в его смерти. Он доверился, он просил не оставлять его одного. Ведь он чувствовал, что его ум уносит - и поэтому он просил остаться с ним. Присмотреть за ним. А я отключился. Всемогущий я.

Его смерть - на моей совести.

Не просто на совести. На моих руках. Я убил его. Для меня это - конец. Конец учёбы у Мастера, шанса убраться из Атхен. Конец статуса. Не потому, что кто-то узнает - нет, поэтому тоже, поэтому тоже - но из-за того, что я сам так чувствую. Я потерял дэ. Я потерял всё, всё что можно. Эгоистичные мысли. Мне стыдно за них - но Константин уже мёртв, и я думал о себе. О том, что я касался мертвеца. Руками, и ртом. И о том, что я не спас его. И о том, что моя кровь - у него на губах.

Я отвернулся. То, что я вытянул из его рта - камень. Сначала показалось, что это проклятый глаз Алика, но он был не лазурный, а обычный. Тёмно-серый, почти чёрный от воды. Наверное, Костя его вдохнул. С какой силой нужно пытаться дышать, чтобы вдохнуть такой большой?

Пытаться дышать, пока я рассматривал своё «творчество». Линия. Одна линия. Что на меня нашло? Что на меня нашло?

Я не мог плакать беззвучно. Я даже не хотел. И почти не боялся, что кто-то услышит.

Все равно меня обнаружат здесь. Рано или поздно. Лучше - поздно.

Неровные, хлюпающие по лужам, приближающиеся шаги. Я боялся посмотреть в сторону звука. Сидел, уткнувшись взглядом в свои руки, и плакал.

Белые резиновые сапоги остановились рядом. Выше сапог - зелёная тёмная юбка и вся Золушка. То есть Мария.

- Я его убил. - Сказал я хрипло.

Она ничего не ответила. Протянула руку и я, схватившись за неё, встал. Мария Дейке обняла меня за плечи.

Она даже не проверила, жив ли Константин. Прищурилась, изучая разрисованную стену. Я хотел спросить, но Золушка приложила палец к моим губам. Развернулась и потянула прочь.

Я шёл, сжимая зубы и хмурясь, чтобы остановить слезы.

На пятикратной развилке Мария замерла и прижала ладони к стене, опираясь на неё так, словно хотела толкнуть.

Мимо нас, из одного коридора в другой, прошли Фишер и Фредерика. Я отступил за Дейке. Фишер монотонно бубнил - как учитель, которого совершенно не интересует тема, Фред шла за ним на порядочном расстоянии. И Фишер и Фред должны были нас заметить... но не заметили.

Мария оттолкнулась руками от стены, и вновь повела меня вглубь лабиринта.

К чёрному входу в особняк мы прошли путём, который я не знал.

Мы зашли в крохотную комнату на первом этаже. Здесь было только узкое непрозрачное окно и три швабры в углу. Мария села на подоконник, переобуваясь в туфли с супинаторами.

- Это несчастный случай. - Отрезала Золушка, вставая. - Тебя в лабиринте не было.

- А где я был? - спросил я через спазмированное горло.

- На уроке. Со мной. В галерее. Тебе ясно?

Страшно это. Страшно и противно.

Я не умею врать. Но я кивнул.

Потому что это она меня сюда пригласила. Поручилась за меня. Атхена, сколько же ещё людей из-за меня пострадает?

Смерть Константина не удастся замять. Я ведь и не хочу этого... Это несправедливо. Для Кости - несправедливо.

Кажется, что ему не всё равно. Кажется, что там, в лабиринте, он жив. Может, спит. Спит, а мы его бросили. Так всегда: сначала не веришь, потом злишься.

Андрей говорил, не нужно пытаться верить. Нужно действовать, а не циклиться на чувствах.

Мои руки порезаны и в крови. Одежда - мокрая и грязная. Я развернул ладони, рассматривая дрожащие пальцы.

Золушка тоже посмотрела на мои руки долгим холодным взглядом.

- Ладно, пойдём. - Мария опять приобняла меня, выводя из каморки. - Пойдём...

- Мои картины - это оружие. - Тихо произнёс я. Мне нужно было это сказать, почувствовать, как звучит. Сделать мысль словами, а слова - звуком.

- Всё настоящее искусство - это оружие.

- Как ты меня нашла?

- По разрыву. В разрыв оно и входит.

- Кто? - Спросил я, шагая рядом с золотоволосой женщиной, которая пытается меня спасти.

- Искусство. Ты пытаешься быть «наполовину» там, и здесь - наполовину, это приводит к разрыву. В разрыв оно и входит. Искусство, которое оружие.

- Я не понимаю.

- Что тут понимать? Всё что убивает - оружие.

Мария привела меня в спальню и ждала за дверью, пока я переодевался. Я старался не смотреть на кровать Кости. Затем забрала мою грязную одежду и унесла.

А потом отвела в галерею и разделась, сев на высокий табурет модели.

Передо мной сидела прекрасная обнажённая женщина - а я не мог ни смотреть на неё, ни рисовать. Но мне пришлось.

5.3 Золушка

- Что он принял? Телос? Инфекция? Вы принимали это вместе? - Кайл Реган поставил на стол локти, а пальцы сложил домиком так, что образовавшийся угол указывал на меня. - Вы были с бедным парнем все утро. Вы видели. Вспоминайте, Олег. Вы внимательный молодой человек, должны помнить.

Кайл Реган изменился с нашей прошлой и единственной встречи. Постарел. Он крупный человек, с длинными руками и широкими перекачанными плечами. Мне нравятся его глаза: зелёные, с золотыми крапинками, в обрамлении пушистых рыжих ресниц. Четыре года назад у него на голове был такой же пушистый рыжий ёжик. Сейчас ёжик бел, как пух одуванчика и сквозь него просвечивает по-старчески пятнистая кожа, а морщин на круглом лице Регана стало намного, намного больше.

С лацкана деджова пропала звезда старшего дознавателя. Я помню её: восьмилучевая блестящая штуковина, с кроваво-красной точкой в центре, мне всё время хотелось потрогать.

Для «интервью» Регану выделили длинную узкую комнату с единственным окном. Заходящее солнце прогрело помещение, как в парнике. Деджову в его глухой чёрной форме из полиэстера жарче всех.

Я прикрыл лицо ладонью от солнечных лучей. Жаль, от духоты так не спрячешься. Пульс в затылке бился болезненно медленно.

Я забыл, какой тяжёлая голова после того, как поплачешь.

Левую руку я держал под столом, вцепившись в тёплый пластик - он казался мягким и живым.

- Ничего я не принимал. Я проснулся. Мы беседовали. Пошли завтракать. Встретили в кафетерии герру Дейке. Герра забрала меня на урок - а Костя сказал, что не спал всю ночь, и пойдёт ляжет.

Реган спрашивал одно и то же уже седьмой раз. И седьмой раз получал один и тот же ответ. В галерее Золушка заставила меня повторять его, пока язык не начал заплетаться.

Всё равно деджов Реган знает, что я вру. Я знаю, что он знает. Он знает, что я знаю, что он знает. - И как он будет вести разговор, зная, что я знаю, что он знает?... Мысли с трудом ворочались, я запутался. Зря прогуливал техники допросов.

А ещё деджов понимал, как мне больно лгать - и пытал меня ложью. Тяжело и гадко врать о человеке, который умер (нет, я ещё не верю), и который был мне важен. Каждое моё слово измазано в вонючей липкой грязи. Поэтому так хотелось прикрыть губы ладонью. Поэтому нужно контролировать руки.

- Деджов, вы задали достаточно вопросов. - Мария, подпиравшая угол этой пропитанной душным солнцем комнаты.

Реган повернулся к ней всем телом, освобождая меня от тяжёлого взгляда:

- В вашем заведении парень скончался от передозировки. Я задам столько вопросов - сколько нужно.

- В нашем заведении вы по приглашению Мастера. Пока он его не отозвал. - Мария чуть наклонилась вперёд, будто готовилась прыгнуть на деджова.

- Константин не принимал наркотиков при мне. - Устало повторил я.

- Йасай. - Поправил Реган.

- Константин Йасай. Он ничего не вдыхал, не колол, не глотал, не предлагал мне. Все время бормотал рифмы и записывал в блокнот. Мы мало общались.

- Кроме вас он ни с кем не общался.

- Я знаю. Мне его так...

Жаль. Не хватает. Горько.

Дейке оттолкнулась лопатками от стены и подошла к Регану. Наклонилась, заглядывая к нему в лицо, и положив длинную ладонь на плечо мужчины.

- Мы пошли навстречу вашей... организации. - Мария невесомо поправила воротник чёрной формы Регана. - Студентам пора возвращаться к учёбе. Этому студенту тоже.

- Мария... - Попытался я предупредить.

Зачем она оскорбляет город? Дефендоры - руки и уши магистрата, а магистрат может в любой момент вышвырнуть её из Атхен. Нельзя, чтобы они сцепились.

- ...Пожалуйста, найдите виновного. - Сказал я Регану, поднимаясь. - Но я не могу ничего больше добавить...

Реган встал резко - Мария пошатнулась, и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Деджов уставился на меня давящим взглядом не по-мужски красивых глаз.

Когда я входил в эту комнату, то споткнулся. Потому что понял, что он узнал меня. Дёргался вначале тоже поэтому. Впрочем, нет, я боюсь дефензивы, и это правильно их бояться - неважно, что её представляет хороший человек.

- Выйдите. - Повернулся Реган к Золушке. Мария не сдвинулась с места.

- Выйди, пожалуйста. - Повторил я его просьбу. Оставаться с ним наедине не хотелось, но я должен знать, что Регану нужно сказать.

- Нет.

- Мария, пожалуйста?

Золушка скрестила руки на груди и поставила ноги на ширине плеч. Не уйдёт.

- В прошлую нашу беседу я вам кое-что предложил. - Напомнил мне деджов. - Это предложение ещё в силе.

«В следующий раз это будет не разбитая голова и поломанные пальцы», - сказал Реган, пока мой брат неловко давал взятку хирургу в другом конце коридора. К счастью, врач их умел брать. «В следующий раз никого может не оказаться рядом, чтобы его остановить».

Тогда я дал себе слово, что не будет ни секунды, когда мы с отцом останемся наедине. Я сдержал его.

- Нет. По-крайней мере сейчас, - ответил я мужчине. Четыре года назад я отвернулся к стене. Четыре года назад у него под началом служило семь человек. Я кивнул на его лацкан, где прежде была красивая звёздочка. - Мне жаль. Из-за меня это?

- Вы не пуп земли, Лирнов. Разговор не окончен. - Деджов глянул грозно на Золушку и вышел, унося пустой комплект для анализа крови. У меня он её брать не имеет права. В отличие от других.

Дверь за деджовом закрылась с влажным герметическим шлепком.

- Что это значит: «По-крайней мере сейчас?» - сузила взгляд Мария.

- Вы даёте нам наркотики?

- Нет, конечно. Это было наглое и лживое обвинение.

- Костя мёртв. Это не моя вина... не только моя вина, раз он захлебнулся потому, что был под кайфом. - Так сказал Реган. А он честный до боли в зубах. Был честным.

- Тише...

- Это не моя вина. - Понизил я голос. Пытаясь убедить себя, убедить её. Я не виноват, просто я был рядом... был рядом, и не спас.

- В здании нет и не было запрещённых веществ.

- Тогда что со мной происходит?

Дейке молчала. Наркотики - это бы всё объяснило. Почти всё.

Я развернул скетчбук, который брал с собой на допрос - с ним спокойнее. Пролистал до последней страницы и протянул Золушке.

Набросок я сделал, ожидая под дверью, пока Реган беседовал с Индией. На нём лес и холм, и знакомые, десятки раз нарисованные кусты и деревья. По склону, в разорванной и окровавленной одежде мчится Золушка. Вепря ещё нет, но тень его огромна и застилает пейзаж.

На этом рисунке вместо девочки, которую я всегда рисовал, холёная женщина со старыми увечьями.

Мария побелела и швырнула скетчбук на стол.

Прежде чем я успел забрать, схватила его и выдрала страницу. Сложила четырежды и спрятала в карман.

- Есть ещё? Здесь есть ещё я? - Дейке пролистала лихорадочно блокнот. - Ты ещё рисовал меня... так?

- Нет...

Мария шагнула ко мне - я отступил, испугавшись вдруг золотоволосой женщины. Страх на разное толкает... нехорошее.

- Точно? Больше нет таких рисунков? Ты уверен?

- Только тот, что я принёс к началу конкурса.

- На нем не разглядеть. - Отмахнулась Дейке. - Больше нет?

Я качнул головой отрицательно, потом вспомнил про полотна, украденные Аликом.

- Никто не должен знать. Не должен видеть. Никогда. Не рисуй больше меня... такой. Обещай, что не будешь!

- Или что? Из конкурса выгонишь? Что в них такого?

- Или мы оба мертвецы.

Тогда, четыре года назад, когда отец сломал мне пальцы, чтобы я не рисовал, Регану не повезло - именно он дежурил в городской больнице, куда со мной примчался Андрей. Реган хотел, чтобы я публично требовал справедливости. Каждый имеет на неё право. Предлагал хорошего обвинителя от магистрата, как будто можно идти против Брацлава Лирнова войной. Мне было двенадцать, но это я, а не он, понимал, что не будет никакой войны. Регана отправят куда-нибудь на третий уровень рыбьего города - присматривать за рабочими с ай-кью ниже восьмидесяти, или сразу задушат. А для меня дома все будет так же - только хуже.

Но Мастер - не мой отец. Если бы я сказал дознавателю дефензивы «уведи меня отсюда», или, ещё хуже, правду - то он бы увёл. Обеспечил убежище и защиту. Может быть, даже возможность рисовать.

Но здесь останутся Май, и Фредерика, и Индия, и Ксавье, хоть он и плохой человек. И Золушка.

Мария Дейке отвернулась к окну, расправила вырванный лист и склонилась, рассматривая.

- Расскажи мне, пожалуйста. - Я хотел её коснуться, но не посмел. - Пожалуйста, я должен знать. Иначе мне не выпутаться.

Мария выпрямилась и пошла к выходу.

- Пойдём, найдём место удобнее. - Сказала она от двери.

Мы поднялись на второй этаж. Мария отперла дверь одной из комнат и пропустила меня вперёд. Войдя следом, закрыла на ключ.

Гостиную заполняли холодные цвета лета: синий диван у стены, золотые обои и золотой мягкий ковёр на полу, окна и выход на балкон занавешивали тёмно-зелёные портьеры. В трёх углах комнаты - три кресла, все разных оттенков синего. В длинном книжном шкафу - единственная книга, на тумбе - пасьянс из странных цветных карт.

Комната пахла Марией. Женщина, не обращая внимания на меня - я едва успел отвернуться - разделась, на ходу сбросив пиджак и брюки.

- На остальном шрамов нет. - Сказала Мария Дейке. - Ты же видел.

- Не поэтому. Просто неприлично...

Дейке некрасиво фыркнула.

Тем более неприлично, что это, кажется, её комнаты.

Я повернулся. Мария завязывала пояс тяжёлого золотисто-зелёного халата. Её волосы струились густым сверкающим каскадом - хотелось намотать их в кулак, чтобы убедиться, что они настоящие. Что вся она настоящая.

Она подтвердила, что она - Золушка. Ведь так? Она - девушка из моих снов, которую я мечтал спасти?

Мария опустилась на диван, сбросила туфли под полами халата, скрывая стопы, и села, подвернув под себя ноги. Похлопала ладонью рядом, подзывая меня как собачку. Я пожал плечами и сел.

Только с другой стороны.

Мария вытерла ладони о край дивана, прежде чем вновь достать набросок и впиться в него взглядом. За это я простил ей все плохие дела прошлого и половину плохих дел будущего. Не считая манер.

Она разглядывала эскиз, а я разглядывал её.

Я изрисовал десятки листов, на которых молодая Золушка бежит сквозь лес, падает, прячется за деревьями. Играет на флейте, спит, свернувшись дрожащим клубком. Везде юная, прекрасная в промежуточном совершенстве. Я видел её почти ребёнком - но предчувствовал, какой она вырастет.

Очень красивой.

Очень сильной.

Золушка провела ногтем по краю кабаньей тени и нахмурилась.

- Что-то не так? - Тихо спросил я.

- Ты не это должен был видеть.

- Не «это»? А что?

- Буфера. - Дейке подняла на меня карий взгляд. Серьёзно: - Ты должен был видеть буфера. Тебе же пятнадцать.

Я вскочил. Прошёлся из угла в угол. Опять мне про возраст! Да сколько же можно?!

- Шестнадцать мне почти! Что я должен был видеть? Как ты это делаешь? Зачем?

Получается, она намеренно мне снилась все эти месяцы. Мучила меня. Но это... это ведь и прекрасно было. Прекрасно и мучительно.

- Я же думал, что ты умерла! Что эта тварь убила тебя! Я же... Зачем?

- Всем нужна муза. - Спокойно. - Я это умею.

В галерее десятки портретов Марии, написанные разными людьми. Она им всем снилась? Всем приходила как нечто... высшее, значимое. Образ, который пытаешься удержать кончиками пальцев. И прикусываешь их в отчаянье, когда на бумаге получается - «не так».

Все ученики Мастера видели её во сне, как я? С её... буферами. В смысле - грудью?

Наша встреча не была случайной, она охотилась за мной по приказу Мастера. Не зная, кто я, но входя в мою голову. Выманивая. Что было бы, появись её портрет на выставке? Меня бы тут же пригласили к Мастеру учиться? Для этого Алик забрал мои работы? Выставиться где-то? Или чтобы я не выставлялся? Нет, нет, это уже безумие...

- Где те, кто рисовал тебя прежде? - Я вернулся на диван.

Ученики Мастера, которым она являлась голая в сны, где они? Я ревновал и боялся одновременно - самое глупое сочетание на свете.

- Живых нет.

Мария Дейке откинулась на диванную спинку, ожидая реакции. Какой? Что я вскочу и убегу? Начну вопить в ужасе, чтобы Реган меня забрал? Не поверю ей?

Я реагировал никак. Уставился на неё серым взглядом отца.

Мария умеет сниться, хуже - становиться навязчивой идеей. Она такая же, как Саградов и его люди. - Раз.

Мария из другого города. Как и Мастер. Как и Девидофф с её переменным акцентом и Каладиан со своими дипломами. Дом Саградова стоит за чертой города потому, что он тоже, наверное, приезжий, и не получил права на строительство в Атхене. Лиана родилась в Атхене, но она трижды уезжала. - Два.

Лиане был нужен Андрей. Саградову я. Мастеру тоже нужен я. Но не я один. Здесь слишком много людей, чтобы поймать только меня. Конкурс Мастер организует не впервые. - Три. Но Фред, Ксавье, Константин, Индия - они не ариста. Следовательно, Мастеру нужен я не потому, что я - ариста, и не потому, что сын Лирнова. - Четыре.

Живых учеников Мастера нет. Художников - точно. Если верить Золушке. - Пять.

Кто-то убивает ясновидящих. - Шесть.

- Анализируешь? - Сбила меня Дейке.

- Нет. Считаю.

- Ты можешь больше.

И она туда же.

Я нарисовал её прошлое. - Семь. Нет, не семь. Раз она умеет внушать, то могла подсознательно поделиться травмирующим инцидентом.

Семь - это то, что я иногда вижу с закрытыми глазами. И вижу страшное.

- Вы ненормальные. - Сказал я шёпотом. - Ты, Мастер, Фишер, Агата. Вы ненормальные, вы находите таких же... больных. Ломаете их сначала, а потом убиваете.

Смешно, больно и горько. А ведь я думал, что она - Золушка, волшебная четырнадцатилетняя фея, которую нужно спасти.

- Агата - нет. - Мария встала и, прихрамывая, подошла к тумбе с пасьянсом. Достала из неё бутылку с оранжевым соком. Налила в два стакана, один протянула мне.

- Реган говорил про наркотики. - (Восемь) Напиток дрожал в стакане. Моя рука дрожала.

Дейке обняла пальцами мои пальцы, прижимая сверху, поднесла мой стакан к губам и отпила коротко. Отдала. Затем села на место и выпила разом половину из своего стакана.

- Примерно так. - Мария облизала губы. - Но всё сложнее.

Мария Дейке коснулась влажными пальцами моего виска. Погладила быстро бьющуюся жилку. Меня бросило в жар от того, как она близко.

- Ты мне доверяешь? - Спросила Золушка.

- Довольно сложно доверять, после того, как узнаёшь, что тебя хотят убить.

Она хмыкнула. Допила сок, забрала у меня стакан, из которого я так и не попробовал, и поставила его на пол.

Это глупо и, наверное, часть её чар. Часть её волшебной золотой ненормальности, но да, я ей верил.

Дейке вдруг наклонилась и прижалась здоровым ухом к моей груди. Шевельнулась, устраиваясь удобно и оплетая меня руками. Она пахла нежно и сладко - я и в снах чувствовал этот запах.

Сердце от неожиданности подскочило к горлу и начало быстро-быстро маршировать. В груди, там, где она касалась - плавилась сердцевина трепетного и сладкого металла. Я замер, словно мотылёк на булавке.

- Закрой глаза. - Шепнула Золушка.

Я закрыл. Прислушивался к ощущению её щеки и её сверхъестественно мягкой груди. Может, это лишь повод? И Мария Дейке просто хочет прислониться ко мне. Обнять меня. Ради себя, или ради меня.

Золушка фыркнула.

Тонкий щуп протянулся в моё сознание. Он был создан из материи моего ума - как моя же мысль, только эта мысль не гасла, а длилась и длилась, в ней не было слов - лишь присутствие и направление. И управлял ею не я.

Щуп вытягивался, как растущее нервное волокно. Касался моих мыслей и страхов (они вспыхивали и тут же гасли, уходя в скрытый порядок небытия), но искал глубже: в намерения, настроения, глубокие тёмные желания.

Слабая музыка пропитывала зондирующую меня мысль. В ней сменяли друг друга то фортепиано, то скрипка, то флейта. Мелодия, нежно-белая, как ландыши, переливалась, не умолкая и не теряя чистоты гармонии. Вот чем была Золушка. Музыкой.

Юная Мария Дейке бежала по лесу. Её дыхание хрипело, сучья с треском ломались под её ногами. Она ойкнула неудачно став. Кровь оставалась на земле там, где ступала её раненая стопа. В холодном воздухе дыхание собиралось паром вокруг бледного перепуганного лица.

Она обернулась к преследующему её вепрю, но встретила вдруг мой взгляд. Впервые увидев меня.

- Мы остановим Мастера. - Прошептала Мария Дейке, как будто опасалась, что и здесь её могут подслушать. - Но мне нужна твоя помощь.

Я хотел сказать «всё что угодно», но она перебила:

- Ты должен покинуть конкурс.

Глава 6. Диссоциация

Глава 6 Диссоциация

6.1 Сом в Подземелье.

Золушка проводила меня в комнату с прозрачными стенами, где проходил наш первый урок. Остановилась, привлекая молчаливым присутствием внимание учеников.

- Вы все слышали, о трагедии. - Произнесла она тихо. - Но это не должно стать преградой для творчества.

Она так легко говорит «творчество», когда сама созналась что цель конкурса - искалечить нам психику. Как я вообще могу ей верить?

Мария осмотрела класс, заглянув в лицо Фред, Индии и Ксавье:

- Наоборот, творчество должно быть вашей помощью и вашей отрадой. Вы должны уметь переплавлять в него любые эмоции.

И, мягко улыбнувшись, Золушка поманила к себе Индию:

- С тобой хотят поговорить ещё раз.

Маленькая девушка вышла, шурша оранжевым сари и обдав меня сандаловым ароматом. Уши Индии закрывали большие наушники.

Комната выглядела мрачно. Ксавье обрисовал свободную стену синими, чёрными и красными остроугольными треугольниками. Он и сам был - синее, чёрное и углы. Фред была в чёрном, и повязала на голову чёрную бандану.

Фредерика пнула ногой в собственную тень, прогнулась мостиком, переступая через подушку, и оказалась рядом со мной. Цепочки на её джинсах звякнули рваным аккомпанементом. Топ с тонкими бретелями открывал загорелый крепкий живот, мускулистые руки и приподнятую грудь. По шее, под край топа, стекала длинная штриховая линия татуировки. Я не пялюсь, она просто красивая... ладно, пялюсь.

- Что у тебя... спрашивали? - Фредерика ещё не отдышалась после боя-танца, который прервала Золушка. На её ключицах созвездиями блестели капельки пота. Она единственная, кого Реган ещё не допрашивал.

- Видел ли я, как Костя принимал наркотики.

- А ты видел? - Фред стянула платок с головы и вытерла им шею.

- Нет. Я не думаю, что это...

- Хорошо, что блондин убрал поэта. - Поднялся со своего угла Ксавье. Меня пронял озноб: откуда он знает?

Ксавье шатался, шагая к нам. Его худое лицо растянулось в широкой уродливой улыбке человека, который не привык отвечать за свои слова. Или у которого есть доказательства.

- Это же ты его убил. - Повторил он довольно. - Чтобы меньше конкуренция. Теперь тебя за это заберут.

Я молчал.

- Я скажу, что это ты. - Ксавье улыбался так широко и напряжённо, что треснули серые пересохшие губы. Он облизал выступившую кровь.

- Это был несчастный случай. Агата сказала... - Фред.

- Не имеет значения. Достаточно шепнуть кое-кому...

Он прав. Экосфере хватит «неназванного источника», малейшего повода, чтобы расторгнуть мой кратковременный договор с Мастером и силой меня увести.

- Блондинчик же у нас корпорации принадлежит. - Продолжал Ксавье. - Его заберут на исследования. В черепушку заглянут. Может быть, там есть что-то ценное. Корпоративно-оплаченное.

Фред на него бросилась.

Взорвалась как миниатюрный чёрный вихрь. Обрушилась мельницей ударов ног и рук - по корпусу, по бёдрам, целясь кулаками Ксавье в шею, а ногами - в пах. Ксавье отскочил. Ударил её в ответ - в лицо.

Фредерика налетела на его кулак, её голова дёрнулась назад, зубы клацнули.

Ксавье застыл, удивлённый, кажется, сам. Фредерика встряхнулась и прыгнула на него вновь. Озлобленная, быстрая и прекрасная.

Её удары доставали высокого художника, он отступал и размашисто бил в ответ. Фред просто не могла ударить достаточно сильно. Она танцовщица, а не боец.

А у Ксавье длинные руки, и совсем нет тормоза.

- Хватит! Вы, хватит! - Я сбросил оцепенение и встрял между ними. Кулак Фредерики влетел мне в ухо - до гулкой боли в самом центре черепа. Нет, она не слабо бьёт. - Хватит, хватит, перестаньте!

Фредерика смела меня, ударив снизу по ноге - так что я полетел на пол. Я мешал ей - она убирала препятствия. Она уберёт все препятствия на своём пути.

- Кхааргв! - Крик Фишера ударил по барабанным перепонкам.

Тощий пепельноволосый мужчина, похожий на нутрию, влетел в класс. Отшвырнул Фред и Ксавье друг от друга - словно те ничего не весили:

- Кто начал?

- Олег и Фредерика на меня напали. - Прогундосил Ксавье. Из его ноздрей текла кровь, сбегая на верхнюю губу и расходясь в стороны - как гротескные усы.

- Это не...- Начал было я, но заткнулся под взглядом Фишера. Показалось, что он сейчас вцепится острыми зубами мне в горло.

- Молчи. - Одёрнула меня Фред, шёпотом. Подошла и помогла подняться.

- За мной следуйте. - Процедил Фишер, разворачиваясь на каблуках. - Вы двое.

Ксавье победно улыбнулся сквозь заливающую рот кровь.

Фредерика, убедившись, что Фишер не видит, показала пальцами Дитеру знак пениса. А я захватил по пути пальто. Если это - время бежать.

Мы шли по коридору и отпечаток кулака Ксавье на лице Фредерики из розоватого становился красным и вздувался. Удар задел её губы и щёку, и скулу. Что за уродом надо быть, чтобы ударить женщину? Мне даже смотреть больно.

Фред злилась, и поэтому я молчал. А ещё она боялась Фишера - держалась от него на приличном расстоянии и дёргалась, когда он шаркал. Её страх как тёмно-синее желе, через которое приходилось проталкиваться, чтобы сделать шаг вперёд. Фишер и на меня навевал жуть, но я пошёл чуть впереди - закрывая Фредерику от помощника Мастера.

По пути мы не встретили никого, хотя особняк кишел дефендорами. Фишер вёл нас вниз по лестнице и в подвал. После первой же открытой двери в лицо дохнуло холодом и влагой.

- Куда мы идём? - Процедила сквозь зубы Фредерика.

Девушка обхватила себя руками за плечи. Я снял пальто и протянул ей. Удостоился продолжительного и недоброго взгляда.

- Пожалуйста, возьми.- Шёпотом сказал я. Фред открыла рот, чтобы возмущаться.- Возьми. Ты же меня защищала.

Фред крепко сжала губы. Потом передумала, невнятно пробормотала благодарность и поспешно заползла в рукава.

- Там замки магнитные. - Подсказал я, заметив, как она водит пальцами по лацканам.

- Разберусь.

Фишер отпер дверь-решётку и пропустил нас вперёд.

- Так куда мы идём? - Повторила Фредерика, оглядываясь.

Помощник Мастера щёлкнул переключателям. Свет зажёгся слабый, и сильнее не разгорался:

- В лабиринт.

Я знал, до того как он ответил: выметающее давление сжало моё сознание. Сначала, как тонкий едва заметный поток, затем - полноводная река, проходящая через глаза и затылок. Сродни боли.

Как и с болью, казалось, что поток станет меньше, если ему поддаться. Не потому, что река уменьшится - просто я стану крошечным. Сила потока пропорциональна площади поверхности, что оказывает сопротивление.

Стены коридора выстилали старые трубы, кое-где ржавые, кое-где обмотанные лохматой изоляцией. Он плавно уходил вниз.

- Но лабиринт ведь наверху...? - Фред зябко ёжилась, так и не справившись с застёжками.

- По-твоему, у лабиринта всего один вход? - Усмехнулся Фишер.

- А выходов сколько? - Спросил я. Хотелось коснуться стен. Хотелось сделать что-то, чего я не делал прежде, чтобы разрушить захлёстывающее дежавю. Не получалось. Каждый шаг был повторением других шагов, каждая мысль - других мыслей, уже приходивших, но забытых. Я на рельсах, с которых не свернуть.

- У лабиринта нет выхода. Только центр. Хватит разговоров.

Фишер ускорил шаг - и Фред тоже, чтобы успевать за ним. Я всё-таки остановился. Коснулся ближайшей трубы. Она была горячей.

Фишер вёл нас не наверх - не в тот лабиринт, где тело Кости фотографировали, исследовали и упаковывали дефендоры. Там везде моя ДНК. Золушка сказала, всё смыла вода. Она не знает, что Реган будет искать ответы, пока не найдёт. Это мне в нём нравится. И это меня в нём пугает.

- Олег? - Окликнула Фредерика шёпотом. Я встряхнул головой и догнал бегом. Эха не было.

Поток усиливался пока мы не пришли в квадратную тёмную комнату. Здесь он усилился так, что у меня волосы вставали дыбом, а глаза хотелось вынуть пальцами из черепа.

В комнате лишь два источника света - мутная полоса из коридора и её отражение от квадратной штуковины в центре комнаты. Зеркало там, что ли?

Фишер положил на пол два включённых фонарика.

- Какая сегодня задача? - Притопнула ногой Фред. - Что мне делать...?

Фишер развернулся и ушёл, закрыв за собой дверь в коридор. Замок щёлкнул, как переломанная ветка.

В темноте живёт нечто злое, ждущее... Ждущее, пока я войду в её покои, как в клетку со зверем. Не только спрут. Спрут - самый голодный, и самый близкий ко мне. Есть и другие.

Я бросился к фонарику. Он испускал пятно света размером с ладонь. Так что у нас с Фред две ладони на двоих - ощупывать тех, кто притаился во тьме.

- Осмотримся, да? - Мой голос сорвался.

Жёлтые лучи выхватывали запылённый потолок, рыжие пятна, покрывающие стены. Глаза медленно приспосабливались, чёрная тьма выцветала в тёмно-серое, а из него - в пепел. Пятна на стенах, стоило присмотреться, оказались росписью: подделкой под наскальные изображения. Здесь были огромные черноглазые бизоны, чья шерсть свалялась и спускается до копыт. Кошки... или что-то похожее на кошек, с длинными передними зубами и короткими хвостами. Медведь, вставший на дыбы - я отшатнулся от него, показалось, что сейчас бросится. Десятки отпечатков рук. Ещё бизоны.

Это было чьё-то место для рисования. Пропитанное его душой и его навязчивыми образами. Или её.

- Почему они не изображали растений? - Спросил я.

- Чего?

- Растений. Почему пещерные люди их не рисовали?

- Тебе думать больше не о чём?

Фредерика пошла к блестящей штуке в центре зала. Я последовал за ней.

Ладони-лучи отразились от тёмной поверхности и ушли вверх, освещая потолок с непривычно соединёнными рисунками созвездий. Левее карты звёздного неба, расставив угловатые крылья, парил орёл.

Немного света проникло за зеркальный барьер водной глади. Мы стояли у квадратного озера под самым лабиринтом. На дне тёмного водоёма лежали круглые белые камни.

Фред встала на колени, заглядывая вниз.

- Здесь глубже, чем кажется. - Предупредил я.

Она во что-то всматривалась. Я тоже опустился на колени, наклоняясь над водой.

Четыре натянутых цепи с крупными железными звеньями обвивали камень. Но чем дольше я вглядывался, тем яснее видел: на цепи огромная, обросшая наростами и серым налётом, рыба. Глаза, выступающие из широкой морды, заросли шкурой. Жабры медленно открывались - и закрывались. Усы двигались, колышась лёгким водным потоком. На дне лежал старый слепой прикованный цепями сом.

Фредерика взяла камешек и бросила в животное.

Камень утонул мягко и в стороне. Она бросила ещё один.

Я набрал пригоршню гальки и тоже запустил в спящую рыбу.

- Я бы такого не делал. - Раздался голос у меня за спиной.

Мы с Фред вскочили одновременно. Камни из кулака высыпались в воду и на каменный пол.

В перекрестье дрожащих лучей наших фонарей стоял Мастер Седек. Он был так высок, что его тень закрыла разом всю настенную живопись. Пышная шевелюра цвета перец-с-солью спускалась ему на плечи. От света он щурился.

Я начал кланяться, Мастер остановил жестом.

- Почему? - Спросила Фред, опустив фонарь вниз - на его ноги. - Мы ничего такого... хотели только посмотреть.

- Потому что это мой питомец. - Голос Мастера звучал низко и магнетически. Как будто под каждой фразой он подразумевает больше, чем говорит. - Так же, как и вы. Он чувствительный.

В прошлый раз Мастер сидел в инвалидной коляске, и выглядел лет на пятнадцать старше. Сейчас - как будто ему слегка за пятьдесят. Он силен, как сильны здоровые крепкие люди. Тёмный костюм, золотой перстень и золотая цепь с квадратной эмблемой на шее. Смуглое вытянутое лицо, тонкий в переносице и широкий у основания нос, внимательный взгляд пробирающий насквозь. Он подходил к нам - и будто занимал всё пространство. Можно или пятиться - или остаться на месте, погрузившись в его присутствие. В его уверенность, спокойствие. Защиту.

- Как вы провезли рыбу через границу? - спросил я. - Ведь таможня...

- Приобрёл в Атхене. Роскошный, верно?

Верно. Сом огромен. Кажется, что он тут, на дне искусственного водоёма, прожил вечность. И ещё вечность проживёт. Мне захотелось его нарисовать.

Но есть более важные вещи. Например, скажет ли Мастер Фредерике, что Ксавье прав. Что это я убил Костю. Золушка наверняка ему доложила. Тогда я потеряю ещё одного почти-друга... Захотелось нырнуть в озеро и уснуть в нём, рядом с чудовищной слепой рыбой - лишь бы никто не винил меня в смерти поэта.

Но это я сам себя обвиняю. В первую очередь - я. Потому что это я виноват. Больше никто.

- Почему вы не работаете? - спросил Мастер.

Фредерика пожала плечами:

- Нет настроения.

- Вы должны уметь творить в любом настроении. - Повторил Мастер слова Золушки.

- Горе - не настроение. - Прошипела Фредерика.

Эхо, которого прежде не было, завопило «ение!», «ение!» Так пронзительно, как будто отвёртку впихнули в ухо. Ноги подкосились, и я упал на одно колено.

Сом очнулся и заметался из стороны в сторону. Цепи, протянутые через его тело, натянулись. Кровь из открывшихся ран колыхалась вокруг рыбы тёмными грозовыми облаками. Бедная тварь. Бедное обречённое животное.

Я задохнулся от жалости и вины.

Мастер держался за висок, будто ему тоже больно. Фредерика переводила растерянный взгляд с него на меня. Она ничего не чувствовала.

Боль отступила медленно, впиталась в череп как в губку. Мастер убрал руку от головы. Рыба на дне озера успокоилась.

- Фишер давно на вас работает? - Спросила вдруг Фред. - Кто он такой?

- Уже много лет. Что ты хочешь знать?

- Хочу знать зачем он вам. - Вполголоса.

- Почему ты спрашиваешь?

- Он меня отвлекает. - Мрачно. - Я не хочу больше видеть этого человека...

- Он тебя вдохновляет. - Поправил Мастер с ласковой улыбкой. - Я знаю это. И ты это тоже знаешь, моя дорогая.

Вокруг сома клубилась, растворяясь, чёрная рыбья кровь.

Показалось, что она красная. Как у людей. Красная кровь на сером асфальте. Искорёженные куски железа по всей дороге. Автомобили, тормозящие - или проезжающие мимо места автокатастрофы. Густая лужа, перетекающая через пунктир разделителя, словно язык.

- А меня отвлекает Май. - Произнёс я, сморгнув непрошенную фантазию. Если можно Мая отсюда убрать...

Я повернулся к Мастеру и встал напротив. Он выше Саградова, но ниже моего отца - все равно приходилось задирать голову.

- Я хочу, чтобы вы его уволили. - Встретил я его взгляд.

- Ты хочешь? - Губы Мастера изогнула улыбка.

- Да. Хочу. Я прошу вас об этом. Пожалуйста. Чтобы я его больше не видел.

- Почему же он тебя отвлекает, Ольгерд? - Все с той же улыбкой.

Всё он знает. Он нанял Мая, чтобы я не ушел. Он сейчас спрашивает меня - и спрашивает при Фредерике, зная, что я не могу ответить. И Май останется. Здесь, где меня едва не убило дерево с серпами. А Константина убило что-то... что-то, помимо моей безответственности. Здесь, где у нас то ли галлюцинации, то ли видения. Где, Золушка что-то задумала. Май и без того из-за меня попадал в неприятности. Это вопрос его безопасности. Его жизни.

Если он уйдёт, я его не увижу больше. Вообще никогда. Не самая высокая цена.

И всё равно - очень тяжело сказать.

- Потому что он работает на моего брата. Следит за мной. - Голос дрогнул и ушёл вверх. Ох, Атхена, когда же я научусь лгать?

- Хм... - Улыбка Мастера тёплая, покровительственная - и пугающая до дрожи в позвоночнике. - Это уже не имеет значения, Ольгерд.

- Почему? - Хрипло спросил я.

- Ты нашёл своё место в Лабиринте, твой учитель больше не нужен. Я его отпущу. - Мастер неуловимо приблизился. - Если выполнишь одно условие.

- Какое?

- С Золушкой ты тоже не будешь видеться. Разговаривать с ней. Рисовать её. ...Отвлекаться на неё.

Поток давления усилился, накатывая новой волной дурноты. Мешая думать, мешая понимать. Мастер знает о Мае. Знает меня так, как я не знаю сам. И он назвал Марию Дейке Золушкой. Откуда ему известно, как я зову её мысленно?

Нужно уйти отсюда. Уйти, а то я сейчас отключусь... Я отвернулся и опустился на колени, спиной к Мастеру - лицом к воде.

Нет, я не люблю Марию. Это всё... навеянное и гормоны. Она очень красивая. Мне хочется её писать. Хочется её защищать. Знать, что с ней все в порядке. Хочется быть с ней рядом. Но я её не люблю.

- Что ты видишь в воде? - Наклонился ко мне Мастер

Спиной вперёд я отполз от бассейна - пока не упёрся в ноги Седека, который почему-то оказался сзади, а не сбоку. Дальше отступать некуда.

- Рыбу я там вижу. - Буркнул я.

Вздрогнул, поняв, что выдал нечто важное.

Отражение Мастера улыбнулось. Присело на колено за моей спиной:

- Всмотрись лучше. - Произнёс он. - Всмотрись лучше.

Седек нажал мне на плечи - и я передвинулся, подчиняясь. Оказываясь над водой. Заглядывая в воду.

Мои волосы светились мертвенно-белым, широко раскрытые стеклянные глаза смотрели в никуда. Я наклонился ещё ниже, заглядывая вглубь.

Когда Костя лежал лицом в воде, концы его прядей плавали вокруг. Как мусор. Он ещё был тёплым. Но его волосы, его тело, его жизнь - всё это уже было мусором.

Потому что я рисовал, когда он умирал. Потому что для меня искусство важнее человека. Линия из крови, квинтэссенция искусства, впитала моё могущество и впитала жизнь моего друга. Я убил его: я привёл его в лабиринт, я не следил за ним. Увлёкся галлюцинациями. Пауки и творчество. Это всё - я. Он мне доверял, он хотел уйти, а я теперь...

Мастер не усиливал нажим - я сам подался ближе к воде. Там очень глубоко. Я наклонялся и наклонялся. Сила тяжести сделает за меня то, на что у меня самого не хватает духа.

Я должен умереть. Давно должен был. Чтобы не мешать, чтобы никто больше не погибал из-за меня. Всем так лучше будет. И маме, и брату. И Маю. И Золушке.

И мне, наверное.

Всё закончить - это будет почти свобода. Я ведь хочу свободы. Максим хотел, чтобы я его убил и помог освободиться. А я даже этого не смог, жалкий ариста.

Тело хочет жить. Клетки моей кожи, крови, печени, костей хотят жить. Миллиарды крохотных наннитов корпорации хотят жить. Меня сотрясает крупная дрожь. Я смотрю на дно, в темноту. Там, где ждёт безглазый сом. Волокна моего мяса, разбухшие от воды, станут его пищей сегодня. Будет от меня хоть какая-то польза.

- Поэт должен был выиграть конкурс. - Мастер ласково положил руку мне на затылок. Как в детстве, когда мама успокаивала мой страх темноты. - Это была его награда. Он шёл к ней всю жизнь, всю жизнь. Его награда и его шанс. Он ведь говорил тебе, что он из приюта? Что он работает с десяти лет, чтобы оплачивать книги и бумагу? Он должен был выиграть. Иметь свой дом. Ему этого очень хотелось, мальчик. Дом, семью. Ты забрал у него все это. Как берёшь у других. Потому что тебе стоит лишь захотеть... ты такой. Ты ничего не сделаешь с этим. Ты как Чумная Мэри - разрушаешь жизни, которых касаешься.

Это правда. Я уничтожил жизнь Мая. Моего брата, ...убил Алика, убил Костю.

На дне водоёма лежал мёртвый поэт. От него расходились сияющие золотые лучи. Тёплые, словно солнце. Острые, словно звезда старшего дознавателя. Всматриваясь в один из лучшей, я увидел Костю живым. Взрослым. Стареющим. Видел его ругающимся с красноволосой женщиной - и занимающимся с ней любовью на кухонном столе. Видел его сборники - жалкие тонкие тетради. Видел, как он читает вслух стихи то одним людям, то другим. То в одиночестве. Хмурясь и шевеля губами. Я не слышу его. Я - зрение.

Маленькая квартира со старой мебелью и пыльными шкафами. Ребёнок с подбородком, как у Кости. Мужчины, с которыми он спорит и пьёт.

Жизнь.

Не слава и признание, не поездки в другие города. Но жизнь. Может быть, серая, может быть простая... откуда я могу знать? Я не знаю.

- ...он писал светлую поэзию. - Говорил Мастер. - Прославляющую дружбу и мечту, всё то, чего так не хватает этому миру. Он создавал великие вещи. Он мог стать гениальным, пройти на пласты бытия, что тебе никогда не приснятся, Ольгерд... ты лишил его этого. Ты лишил всех этого. Ты все забрал, мальчик, как забираешь всегда...

Меня как будто свернули и сунули в крохотную коробку, и в ней встряхивали. Зубы стучали. Я всхлипывал - сухой голый звук, такой же пустой, как и я. У меня нет слёз, нет слез, чтобы оплакать моего друга, ни его жизнь, ни его смерть.

В отражении лицо кривится, как будто передразнивает. Шут на пиру смерти.

В глубине озера вырываясь, дёргается сом. Натягивает цепи, сдвигает зубцы невидимого, удерживающего его механизма.

Справа от меня отражение окаменевшей Фред прозрачно-серое. Её лицо искажено и неподвижно - как маска.

Маска гнева.

- ...конечно, мир забудет Костю. - Ещё мягче, ещё тише, говорил Мастер. - Он всегда забывает. Всегда забывает всех. Великих и убогих. Каждая жизнь священна, но есть жизни священные и бесценные... Есть те, которым суждено гореть как фонарь в ночи. Когда их гасят...

- Убила бы его. - Процедила Фред сквозь зубы. - Убила бы того, кто убил нашего поэта.

Я тоже. Я бы тоже его убил. Я хочу этого. У меня нет больше дэ, чтобы остановить меня. Чтобы жалеть о поступке, который нелицеприятен. У меня больше нет лица. Только эта смешная, сжавшаяся в спазме, рожица. Разве это я? Костя заслуживает отмщения. Заслуживает расплаты. Пусть хоть так, пусть даже это ничего не исправит... но может быть, я очищусь, очищусь смертью. Этой водой.

Или хотя бы станет не так больно. Вина душит и разрывает мне сердце.

Но всё равно - я не могу сам.

Я раскачиваюсь, сидя на краю. Ладонь Мастер подталкивает меня к бассейну, словно старого идола. Каждый раз чуть-чуть ближе. Я не могу сам. Мне нужна помощь.

Фред ведь мой друг, у неё нет дэ, которое нужно беречь. Она поможет. Это нам всем принесёт свободу.

Я сделал вдох, чтобы произнести «это я». Чтобы Фредерика закончила за меня то, на что неспособен я сам.

В воде, ниже моего искривлённого лица мерцало второе отражение. Не моё, но очень похожее на моё.

Такие же глаза (пустые). Такие же волосы. Тоже - худой. Но он старше. У него нос другой. И тонкая чёрная серьга в ухе. Алик.

Алик умер на второй день после приезда Мастера. (Девять).

- Ты не сможешь ничего исправить. - Тёплый шёпот Мастера мне в шею. Его губы задевают волоски на затылке. - Не исправить уже ничего, Ольгерд. Но ты можешь попробовать...

- Что? - Голодный вопрос. - Что, я могу?

- ...сгладить вину. - Мастер вновь коснулся дыханием моих волос. - Сгладить волны на поверхности событий.

Мастер опустил руку в озеро и сдвинул невидимый рычаг. Со скрежетом и влажным железным шумом цепи под водой натянулись и поползли, поднимая безглазую рыбу к поверхности.

Свет фонарика перетекал по её блёклой серой шкуре, по чёрным звенья цепей, пропущенным через растопыренные жабры. Рыба широко раскрывала рот и спазматически била брюшными плавниками. Она была лишь немногим меньше меня.

- У тебя есть нож. - Мягко сказал Мастер.

Моя голова дёрнулась, как будто сама хотела сбросить его касание:

- Я знаю, у тебя есть нож. - Повторил Мастер Седек с нажимом. - Достань его.

Я извлёк нож для заточки карандашей из кармана, выдвинул лезвие и протянул мужчине. Он не взял.

Я скривился: даже этой милости меня лишают.

Меня трясло. Как заезженная киноплёнка в голове прокручивались образы: лежащий лицом вниз Костя, попытки вдохнуть в его холодный рот жизнь. Кровавая линия на стене. Паук, разрезающий поэту горлу.

Крик застрял в лёгких, мешая дышать.

- Что в тебе столь же ценное, как жизнь другого человека? - Мастер ласково погладил меня по затылку - и наклонил носом к водной глади. - Подумай хорошо.

Во мне ничего нет.

- Хорошо подумай, Ольгерд. Что ты в себе ценишь больше всего?

- Дэ. - Выдохнул я.

- Что ты сказал?

- Д-дэ. Моё дэ. Но я... я его... я потерял. Я всё-таки потерял.

- Потерял. Но что осталось? Что ценнее всего в тебе, Ольгерд? Посмотри на себя.

Я хотел плакать, но не мог. Слёзы бы отравили рыбу, ей нельзя в солёноё.

Глаза у меня пустые. Серые глаза. Таков взгляд моего отца. Таков взгляд моего брата. Мой - хуже. На меня из зеркал смотрит сама пустота. Та, что отнимает вдох, отнимает зрение, отнимает видимое.

Я так ценил свои глаза, так ценил свою способность видеть мир... но теперь я слепну, а когда всё-таки вижу - они мне врут. Испорчены, как я сам.

Нож в пальцах дрожит. В отражении его лезвия - тоже я. Слишком много моих взглядов вокруг.

Я зажмурился - но не перестал видеть. Зрение, наоборот, прояснилось, как будто я снял тонкую пелену.

- Пальцы. - Сказал я.

Лёгкое удивление мелькнуло на лице отражённого Мастера.

- Мои пальцы. Я рисую ими. Без них меня нет. Это моё самое... ценное. Самое ценное во мне.

Я теперь знаю что делать.

Сом открыл пасть, повернувшись, как будто видел заросшими глазами. Левая ладонь крепко обняла рукоять ножа. Я вытянул над водой правую руку, растопырив дрожащие непослушные пальцы. Поднёс лезвие к основанию указательного.

Это нож для карандашей. Не скальпель, и не топор. Лишать им себя пальцев, один за другим будет долго и очень больно. Я должен суметь. Это моя плата.

Тварь съест их и насытится. Её рот уже распахнут. Может быть, если накормить её, закроется дыра в моей груди, может быть, не будет так больно, если я отдам самое дорогое как плату...

Я встретил тёмный и глубокий взгляд Мастера Седека в отражении - и меня наполнили решимость и спокойствие.

Решимость, сила и спокойствие. Я знаю, что делать. Я должен это сделать. Сейчас я сделаю это. Это просто: рвануть ножом по мясу, доломать надпиленную кость. Он будет гордиться мной. Я смою вину.

Вкус наполняющей меня силы знаком. Я дышал ею, когда мой друг дышал водой.

Это - настоящее?

Я действительно так должен действовать? Конечно, это правильно. Сейчас правильно. А завтра - завтра не существует, не хочу я никакого завтра.

Золушка садится на табурет для модели, болезненно выпрямляя спину. Перекрашивает лодыжки - так, чтобы за здоровой ногой спрятать повреждённую. Тщательно прикрывает золотыми прядями дыру там, где прежде было ухо. У неё красивые уши: маленькие аккуратные раковины, словно созданные для тяжёлых драгоценностей, для ласкового шёпота, для касания губами к упругой тёплой мочке.

Я не люблю её, это неправда. Это не может быть правдой. Я беспокоюсь о ней. Мне хочется, чтобы она была в безопасности. Но она умеет защищать себя, постоять за себя. ...Это не помогло ей там, в лесу. Когда тварь откусила ей ухо, пальцы на ноге, оставила длинные шрамы на шее...

Мысль беспокоит. Её могу оформить её в слова или в образы, но она уже есть, я предчувствую её. Предчувствую изменения, которые она несёт. Что-то очень важное.

- Ты должен. - Негромко говорит Мастер. - Твой долг в том, чтобы всё исправить. Ты виновен - и ты вынес себе приговор. Теперь черёд кары. Таковы правила.

Десять: есть только один зверь, который, уже победив, оставляет жертву живой. Зверь, который подчиняется приказам.

Вепрь гнал Золушку до дерева, и дерево сжало её гибкими ветвями. Обездвижило, чтобы он прикончил её: испуганную, больную, отчаянную.

Я видел её смерть, десятки её смертей. Но они лишь варианты несбывшегося. Навязчивые, но чуть-чуть... неправильные. Всё было не так. Нельзя доверять тому, что видишь. Зрения недостаточно.

Золушка пятится от выступающего ей навстречу зверя, и её лицо белеет до пепельного. Поворачивает голову, вслушиваясь в шёпот - ласковый шёпот, стоящего за спиной Мастера. Поддерживая, он обнимает её за плечи.

В её руке острый камень - она подобрала его падая.

Со всхлипом, одним широким жестом, Золушка проводит осколком по своей голове. Вместе с хрящом срывает кожу скальпа и прорезает линию на шее. Сразу не получается, она беззвучно кричит. Ещё один удар - срезая всё, что осталось от уха. Брызжущая на камни и на дерево кровь. Золушка захлёбывается немым плачем.

Чтобы выжить она отдала вепрю тонкий слух музыканта. Она сделала это с собой сама. Как сейчас я сделаю. Она ведь была - ребёнок. Девочка, потерявшаяся в лесу. Затравленная. Красивая.

Мне хочется обнять её, хочется успокоить. Она - вся нежность и ранимость мира. Тонкая шея, подвижные лёгкие руки, золотые волосы, испачканные в пыли и крови.

Я сочувствую ей. Сочувствовать так хорошо и больно, что это сейчас разорвёт мне сердце. Эта боль - она золотая. Проясняющий сознание свет.

Свет, который вытянул меня из глубокого-глубокого колодца. Я оторвал взгляд от воды и повернулся к Мастеру, такому уверенному в том, что истина, а что нет. Знающему, в чём мой долг. Знающему, в чём я виновен.

- Я не буду. - Услышал я свой удивленный голос.

Мужчина поднялся и отступил на два шага.

- Фредерика, Ольгерд убил поэта. - Произнёс он ровно. - И отказывается это искупить.

Фред бросилась на меня прежде, чем он договорил. Мы упали на камни, она прижала меня всем весом. Не очень большим. Её тело горячее, грудь мягкая-мягкая, а тазовые кости такие твердые, что у меня останутся синяки. Фредерика вывернула мне руку, отнимая нож. Схватила за вторую - занося над водой, чтобы сделать то, чего не мог я сам. Отрезать мне пальцы - и скормить их рыбе.

Её лицо - жестокая застывшая маска. Будто это не она вовсе.

Я задёргался, пытаясь освободить руку, стряхнуть девушку с себя - но Фред не пускала. Сумел приподняться и схватить за локоть, отводя руку с лезвием.

Она ткнула меня кулаком в грудь, и я закашлялся.

Фредерика бросила нож и, схватив мою ладонь двумя своими, окунула в озеро.

Ледяная вода обожгла кожу.

Сом рванул вперёд, натягивая цепи. Толстогубая пасть раскрылась, по клыкам-иглам, как по клавишам, пробежали блики света. Рыба сомкнула челюсти и вогнала зубы в руку Фред и в мою руку, пришпилив нас друг к другу.

Боль пронзила конечность до плеча. Фред завопила.

Рыба потянула нас в воду. К себе.

Я вырывался - но на мне лежала девушка, мне не было за что ухватиться, и я был так близко к краю. Мелкие камни с шелестом осыпались в воду. Я сейчас тоже упаду.

От холода сердце остановится прежде, чем я прекращу дышать. Тварь разорвёт меня прежде, чем остановится сердце.

Рука вдруг освободилась. Острые колени Фредерики впились мне в бок, девушка оттолкнулась - и окунулась вниз, в бассейн.

Я схватил её за одежду, чтобы удержать. Ткань треснула и вывернулась, пальцы скользнули по телу Фредерики. Я успел схватить её за джинсы, дёрнул на себя - и закричал, такой обжигающей болью полыхнула спина. Фред молотила ногами, ударяя ботинками меня по груди и голове.

Я тянул её вверх и сам ехал к обрыву. Ткань выскальзывала из мокрых пальцев.

Фредерика изогнулась змеёй и вынырнула. Я втянул её на берег.

Толкнув меня, Фред откатилась и свернулась клубком на каменном полу. С её одежды текла вода, а с ладоней - кровь. В кулаке левой она сжимала мой нож, неловко вывернув руку и рискуя на него напороться. Фредерика судорожно дышала, заталкивая в себя сухие рыдания.

Я хотел коснуться её - она отбила мою руку.

Хотел встать - и не смог. В спине горячо и резко бился пульс, ноги и вообще всё тело выше плеч не двигались. В голову ударила тёмная дурнота: упало давление, упал сахар в крови.

Я закусил губу. Всё правильно, всё правильно. Нанниты обездвижили меня и нагоняют кровь в место повреждения. Сейчас пройдёт. Нужно полежать и поесть, и всё пройдёт. Фабрики в почках и запасные, под татуировками на предплечьях, изматывающе ныли.

Медленный глубокий вдох. Короткий выдох. Кислород тоже нужен, а вот паника не поможет. Медленный вдох.

Не думать о том, что я мог сломать спину и теперь буду до конца дней ползать. Отвлечься. Не слушать, как плачет Фред, и не паниковать. Руками я подтянул себя к краю бассейна и заглянул в воду.

Рыба дёргалась. Замирала. Дёргалась. Больше не дёргалась. На её широкой голове, в заросших отверстиях глаз чернели тонкие прорезанные раны. Расползающаяся кровь колыхалась стыдливым занавесом, прикрывающим смерть. Медленно вода успокаивалась.

Зрелище умирания ужасало и завораживало.

Я запомнил. Затем отодвинулся и отвернулся. Никого, кроме нас с Фред, в зале не было. Ни Фишера, ни тем более, Мастера Седека. Один из фонариков разбился, второй откатился к стене.

С моей правой руки на камни ровными крупными каплями срывалась кровь. В ладони, словно перфорация, зияли три круглых дыры от зубов сома. Мясо, кровь. Кости, кажется, целы. Я рассматривал рану долгую минуту, прежде чем её пронзила острая боль. Повреждённый нерв лихорадочно задёргался - от кисти через локоть и почему-то в голову.

Извиваясь, как паралитик, я достал из кармана носовой платок и разорвал надвое. Затянул место укуса, чтобы не попала грязь. Ткани не хватало, но - сколько есть.

Подполз к Фред и поймал её запястье. У Фредерики было пять круглых ран, а не три, с тыльной стороны ладони свисал полусодранный клок кожи. Её рука опухала на глазах, и Фред смотрела на неё с недоумением. Дрожащими пальцами я вытянул из самой маленькой ранки застрявший длинный зуб и перевязал вторым куском платка так туго, как мог.

- Больно? - Шёпотом спросил я.

Фред мотнула отрицательно головой:

- Вообще нет. Здесь был Фишер. - Она передёрнула плечами. Перевела расширенный взгляд с руки на меня: - Он убийца. Я знаю убийц. Он убил одного, потом другого, он хотел меня убить.

- Мастер. - Поправил я.

- А? А... да. Сначала Мастер. Потом Фишер.

Эхо проснулось и прогрохотало, словно мы сидели в огромной жестяной кастрюле. В ответ на звук ноги дёрнулись сами собой. Я сжал и разжал стопы, превозмогая судорогу. Осторожно подтянул колени к груди.

- Пойдём отсюда. - Попросил я.

- Куда? - Фредерика глянула в сторону выхода. Дверь с решёткой Фишер запер на замок.

- Не обратно. Вперёд. Где-то там должен быть второй выход. И не один, наверняка. Пройдём через лабиринт под землёй.

- Я с ума схожу? - Фредерика подняла взгляд. - Я видела Мастера. Но он ...старый. Он не мог здесь быть. Он не может ходить, Агата говорила - уже давно не может. А я видела...

- Ты завтракала? В столовой?

- Что...? Ну... да. Я, да, ещё до того как сказали что Костя...

- А Ксавье?

- Спал всё время.

Я подполз к стене и поднялся, цепляясь за выступы. Спина горела не только от работы наннитов, но и от взгляда девушки. Я протянул Фред руку, предлагая помощь, но, к счастью, она встала сама. И ничего не спросила.

- А Индия?

- Нет... не знаю... не помню. К чему это?

- Дознаватель говорил, у Кости в крови нашли что-то вроде тубера, только очень сильное.

- Это глупость. Он не наркоман...

- Мы тоже с ним завтракали в столовой.

Вот почему мы здесь. Фишер привёл нас сюда не в наказание, и не учиться. Он нас спрятал. Реган бы вернулся с разрешением магистрата взять у меня анализы. А у Фред, которую должны были допрашивать следующей, взяли бы сразу. Вот почему Дейке позвала на «интервью» не Фредерику, а повторно Индию. Мария соврала: они нам давали наркотики. Я галлюцинирую.

- Я собиралась тебя... тебе... он мне сказал, и я думала, что это нужно... потому что это ты его...

- Убил его? Нет, нет, это не моя вина. Пойдём, надо выбираться отсюда.

Пальто на Фредерике пропиталось водой и весило как доспех. Очень осторожно, стараясь не трогать лишний раз ни её прокушенную руку, ни свою я снял его с девушки. Кое-как отжал, и положил на пол. Холодно. Фред ещё холоднее. С её одежды и волос текло. Нож я аккуратно забрал.

- Ты очень смелая. - Я приобнял Фредерику за талию, чтобы немного согреть. Она меня отпихнула.

- Что?

Я кивнул на мёртвую рыбу.

- Что? Нет... нет, я не... нет, я не собиралась. Не поэтому. Ему было... он рыдал. Мне... стало жалко. Не смотри на меня так! Мне стало жалко его, и всё.

Я опустил взгляд. Сражаться со страхом - это всегда проигрыш. Есть и другой путь? Был миг, когда у нас с Золушкой билось одно сердце на двоих. Одно заходящееся в ужасе и решимости сердце. Я вырвался, потому что мне было больно за неё. А Фредерике стало жалко рыбу...

- Разве у сома есть зубы? - Спросил я.

6.2. Диссоциация Фредерики

- Он переехал её и не остановился. По грудной клетке, раздавив все кости. Почему она не умерла сразу, Олег? Почему она сразу не умерла, почему она ждала медиков? Ей было очень больно. Красный автомобиль, с номерами на «СА». Много таких номеров, как ты думаешь?

- Угу. - Механически кивнул я. Ответы не имеют значения.

Светлая нежно-гладкая кожа Фредерики пошла алыми пятнами, лицо и ёжик платиновых волос взмокли от пота, глаза цвета дезинфицированной воды лихорадочно сверкали.

Последние десять минут и три поворота она раскачивалась, словно её сбивал ветер. Я обнял Фред за талию, помогая идти. Потолочные лампы-панели зажигались, стоило подойти к началу секции. Впрочем, иногда автоматика не срабатывала, и я включал фонарик. Старые промышленные коридоры всё тянулись и тянулись. Ни указателей, ни других ориентиров. Чисто, если не считать пыли. Плохой знак: люди приносят с собой грязь, бумажки, обрывки, дыхание... здесь давно не проходили люди.

Я вновь потерял цветовое зрение. Мир был сер, и лишь на периферии извивались радужные ленты.

Спина больше не болела, но рука, залечиваясь, горела и зудела, и иногда дёргалась сама собой. И так хотелось есть, что сводило зубы.

При свете ламп я рассмотрел руку Фред. ...Лучше бы не смотрел. Фредерика же смерила дырки и полуоторванный кусок мяса равнодушным оценивающим взглядом и примотала его назад мокрой от крови тряпкой. Наверное, очень плохо, что Фред ладони не чувствовала, но я был рад.

Я должен как-то ей помочь. Я за неё отвечаю.

- Семьсот двенадцать. Семьсот двенадцать красных автомобилей. Никто ничего больше не видел. Фишер свернул на тротуар, сбил мою маму, переехал ей грудь передним колесом и даже не остановился. Сдал назад и умчался. У неё были длинные волнистые волосы, чёрные. Очень красивые. И татуировка раскрывшейся розы на руке. Правда, лабиринт похож на розу?

- Очень похож. - Мы шли уже час. Может быть, больше. Коридор извивался безумным длинным червяком. Я ждал выход за каждым следующим поворотом - но за каждым поворотом был лишь ещё один поворот. Устал ужасно. От рассказов Фредерики тоже.

- Похож. Похож на розу. Лист за листом - его надо съесть. Он переехал её, и не остановился. Прямо по грудной клетке, и все кости треснули. Царапали ей сердце на каждом ударе. Лёгкие разорвались. Это был красный автомобиль с номером на «СА». Красный автомобиль. «СА». Красный автомобиль, «СА» в номере. Её звали Натали Дезане. Натали Дезане. Тёмные волнистые волосы, татуировка с розой. По грудной клетке, по верхним рёбрам.

- Твоё родовое имя Дезане?

Фред умолкла на полуслове. Выпрямилась, сбрасывая мои руки, и пошла вперёд сама. Я повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. Догнал её.

- Может быть, стоит вернуться? - спросил я. Фредерика шагала уверенно и прямо. В стену.

Я успел поймать её и скорректировать путь. Пустой взгляд, за которым никого нет:

- Фредерика? Давай мы вернёмся?

Девушка вздрогнула.

- Семьсот двенадцать автомобилей. - Сказала Фред, глядя на меня. - Её звали Натали Дезане, с розой.

- Я понял. Давай пойдём назад? Кажется, лучше дождаться в том зале...

- Нет! Нельзя!

- Почему?

- Нельзя проходить одним и тем же путём. Это ...это запрещено. Фишер убил мою маму. - Подытожила Фредерика. Её здоровый кулак сжался, а зубы обнажились в оскале.

Я потянул девушку за очередной поворот.

- Фишера тогда в городе не было, Фред. - Я говорил это уже. Так же безрезультатно.

Фредерика продолжила твердить литанию: про смерть Натали Дезане, розу и волосы.

- Держись. Мы отсюда выберемся. - Пообещал я. - Отведём тебя в больницу. Там тебе станет легче.

Надежда - острый винт, вгрызающийся в живот после каждой ошибки. После каждого поворота. Когда оказывалось, что впереди не выход, а ещё сотни метров коридора, зажигающиеся мутные лампы, лохмотья пыли на стенах - и неизвестность. С руки Фредерики в усыпляющем ровном ритме срывались большие и тёмные капли. Оставались кляксами на полу. По ним нас легко найти - если бы кто-то искал.

Коридор разошёлся на два прохода и я остановился. Гул, как от далёкой музыки с мощными басами, щекотал стопы через обувь.

Мы возле первого уровня Рыбьего Города.

Знает ли кто-нибудь, что город под озером раскинулся до самых жилых кварталов Атхен? Или... и дальше? Может быть, улицы и небоскрёбы стоят над ним - готовые провалиться, как только кто-нибудь отчаявшийся пожелает достаточно сильно.

Фред шатаясь, направилась в правый коридор. Я догнал.

- Нет, нам не сюда. Ты слышишь? Звук оттуда громче. - Кивнула я в другую сторону.

Девушка развернулась и поплелась обратно.

Не нужно было её останавливать. Левый коридор закончился тупиком со следами дверного проёма, давным-давно заложенного кирпичом и залитого бетоном.

Фредерика пробормотала что-то непонятное. Я тронул пальцами её лоб, сняв каплю пота. Жар - не меньше тридцати восьми по Цельсию.

Она выбрала изначально верный коридор, а я не послушал. Надеюсь, что верный. Что, если и там не пройти? Жуткая мысль. Я столько раз предлагал ей пойти назад... но разве она сможет преодолеть этот путь ещё раз? Оставить её, а самому уйти? Один я быстрее, и я мог бы привести помощь. Нет, я уже Константина оставлял...

Мы вернулись. Правый коридор тянулся стрелой, и мы почти бежали, воодушевлённые прохладно-металлическим вкусом лёгкого сквозняка.

Фредерика увидела решётку первой. Споткнулась. Оттолкнула меня и съехала вниз по стене, усаживаясь на пол. Прикрыла здоровой рукой лицо, быстро и легко дыша.

Я дошёл до конца. Выход из коридора и вход в подземный город перекрывала дверь из тонких железных брусьев.

Я прислонился к ней лбом. Если покричать, кто-нибудь нас услышит? Услышит, и что? Охрана придёт. Фредерике медицинскую помощь окажут... Если не услышат - буду выглядеть идиотом. Глупо, я всё ещё этого боюсь.

Слева от решётки темнела запылённая сенсорная панель замка. Старая модель, стандарты безопасности уже как семь лет требуют, чтобы в нижнем городе применялись только механические устройства. Если отбить на панели неверный код, она заблокируется навсегда.

Я закрыл глаза, держась пальцами за решётку, и чуть расслабляя ноги. Мышцы голеней дрожали. Я могу не встать, если присяду. Не захочу вставать. Постою так ещё немного. Две минуты. Всего две минуты. Потом пойдём обратно.

Через моё плечо к сенсорной панели потянулись тёмные от жевательного тубера пальцы, и отстучали код. Замок пискнул, решётка отъехала вверх...

Я отскочил с перепугу на полтора метра.

Дверь заперта, никого постороннего.

Я пятился, пятился пока не прошёл мимо Фредерики. У меня галлюцинации. Просто опять галлюцинации, ничего больше.

Фред вдруг наклонилась вперёд, и её стошнило.

- Пошёл вон! - Прошипела она. - Пошёл от меня вон!

Она не видениям. Она - мне. Лицо Фредерики перекосили ненависть и брезгливость.

- Ты воняешь страхом. - Выплюнула она. - С-сстарой мочой.

Фредерика зажала рот и нос, будто и правда чувствовала запах. Зашлась сухими болезненными спазмами.

Я развернулся и отступал от неё в обратную сторону, пока не прижался спиной к решётке.

Я боюсь, конечно. Я всё время боюсь. Страх - основа уважения и осторожности. Уважение и осторожность - вот добродетели тех, кого рождают управлять городом. Но... зачем она так? Я ведь вернулся за ней к Мастеру, я вытянул её из воды.

Горло перехватило от обиды.

- Трус! - Выкрикнула Фредерика.

«Трус! Трус! Трус!», грохнуло эхо, которого прежде не было.

Я прислонился пылающим лбом к прутьям решётки. Так близко к выходу. Так близко, но не выбраться.

Всё теперь понятно: нам подмешали в пищу что-то, и поэтому видится всякое. Это не настоящее. Не настоящей была рука. У меня нет никаких замечательных способностей - помимо умения рисовать и влипать в неприятности.

Потому что если настоящее... если я увидел кадр прошлого... это катастрофа. В Экосфере меня запытают опытами. Под руководством отца. А добрый дефендор Кайл Реган, если узнает, пристрелит на месте. Это может быть Рыба. Может быть, я давно под властью Рыбы, и не осознаю этого. Нет, ерунда, просто галлюцинации.

Это легко проверить.

Дёргающимися, как будто через меня пропускали ток, пальцами я сдвинул защитную крышку сенсорной панели. Смотрел на неё долгий миг, не решаясь. Затем выдохнул, и, зажмурившись, повторил код, который набрала привидевшаяся мне рука.

Звукового сигнала не было. Решётка вверх не поехала.

Не может человек видеть прошлое, как мне вообще такое в голову пришло?

Я коротко рассмеялся и открыл глаза.

Под сенсором мигал зелёный индикатор, сообщая что замок разблокирован.

Нет, нет, это не может быть...

Ох, Атхена, выход открыт!

Я толкнул решётку вверх - и она со скрежетом поддалась до половины. Потом застряла.

- Фред. - Позвал я. - Фредерика! Здесь выход!

Она не отвечала. Я вернулся и поднял девушку с пола. Её знобило.

- Быстрее. - Торопил я. - Пошли, пошли...

Мы нырнули под решётку, и шагнули в коридоры подземного города. Я задержался, чтобы тем же кодом запереть за нами.

Лифт оказался совсем рядом. Кабина ехала горизонтально и чтобы удержать Фредерику на ногах, пришлось прижать её собой к стене.

Остались сущие мелочи: подняться на поверхность.

На общественном эскалаторе нас остановят дефендоры. Это не то, чтобы плохо... но они решат, что Фред одержимая. А ей нужно в больницу, а не в карантин.

- У тебя есть деньги? - Заглянул я в опущенное лицо девушки. - Хоть какие-нибудь? Нужно полтхены на платный подъёмник.

- Натали Дезане. Красный «СА». Дезане. Фредерика Дезане. Фред Дезане.

- Понятно. - После секундного колебания я совершил поступок, близкий к абсолютному злу: проверил карманы её джинсов. Пусто.

- Ничего. - Успокоил я и её, и себя, - Ничего, Фред, мы со всем разберёмся...

Лифт привёз нас в главный зал первого уровня. В море людей, которое шаркая, разговаривая, сплёвывая, текло мимо. Я дёрнулся, решив было, что мы попали в выброс Рыбы, но не было ни паники, ни спешки. Только тупая медлительность.

Фредерика смотрела на рабочих расширенным остановившимся взглядом. Зажала раненой рукой нос и коротко дышала сквозь зубы, как будто тут воняет так, что приходится сражаться с тошнотой. Я никакого запаха, помимо привкуса тубера, не чувствовал.

- Это вечерняя смена уходит. - Попытался я её успокоить. - Всё в порядке.

Может, удастся подняться с толпой? Я вытянул шею, заглядывая вперёд. На подходе к эскалаторам человеческий поток просеивала целая стена дефендоров. Охрану усилили втрое. А у нас ни пропусков, ни денег... и кровь на обоих.

- Пойдём сюда. - Потянул я Фред в сторону.

- Куда? - Первый осмысленный вопрос.

- Чуть дальше и на второй ярус. Там клиника моего знакомого. Он, конечно, не очень хороший человек, но это лучше, чем...

- Я не могу идти.

Фред никогда прежде не говорила «не могу». Ни разу.

Я повернулся к ней всем телом. Бледная, лицо блестит от пота, глаза - огромные чёрные провалы зрачков.

- Давай сюда. - Потянул я её в закуток между жестяными коробками магазинов и помог сесть. Фред отпустила моё предплечье. Её пальцы так и остались скрюченными.

- Я приведу его. Быстро. - Пообещал я.

Фред кивнула.

Я развернулся и побежал навстречу медленной толпе. Меня толкали и пихали, и ругались вслед. Уши горели от грязных слов, а спина ныла от желания поклониться и попросить прощения. И от того, что фабрики работали на полной мощности, конечно. Я не останавливался.

Атхена, пожалуйста, пусть Риттер будет на месте.

Я взлетел по грохочущей железной лестнице и трижды стукнул в дверь, прежде, чем толкнуть её.

Заперто.

Я обернулся, высматривая сверху светлую голову Фредерики. Разглядел. Затарабанил вновь, надеясь, что старик внутри, просто уснул. Прижал ухо к двери, но ни шаркающих шагов, ни храпа не расслышал. За то заметил нарисованную знакомую закорючку на стене, у самого пола.

Стрелка-угорь. Её острие указывало на пустую тумбу для мусора.

Я перевернул её. Под треугольным основанием белел приклеенный конверт. Когда я его оторвал, из конверта выпал медный зеленоватый ключ.

- Извините, - попросил я шёпотом прощения у Риттера и вставил ключ в замок его двери. Ключ провернулся мягко и легко.

В кабинете царил полумрак, пахло медициной и прогорклой старостью.

Я захлопнул и побежал за Фредерикой.

- Запей этим. - Я протянул Фред, свернувшейся на топчане, бутылку с водой.

Она сначала долго пила, затем бросила в рот горсть таблеток, и опять пила.

Я сел за стол Риттера и перечитал записку, нацарапанную на крафт-бумаге. Как и ключ, она лежала в конверте.

Небрежная линия разделяла широкий лист на две колонки. В левой, под заголовком «Дай ей», был список лекарств, которые я нашёл в кабинете, и которые Фред только что проглотила. Антибиотики в основном. В правой колонке - три пункта: 1. Анатолис Г. Кристиан. 2. Неплохо рисуешь. У меня дома. 3. Андреас Лирнов.

Незнакомый корявый почерк, подписи нет, но рука та же, что рисовала все встреченные мной угри-стрелки. Если бы кролик, было бы хоть понятно, куда я падаю. Впрочем, и без подписи ясно, кто автор.

Алик, который торговал собой в квартале Дворца. Которого Саградов считал ясновидящим, и который выдавал себя за меня.

Если бы это был я, что бы я хотел оставить миру после смерти? ...ну, я бы длинное письмо сочинил. Про рисунки - это указание на то, от кого сообщение, и где мои картины, это я уже знаю. Первый пункт... если Алик хотел мести (а я бы хотел), то Анатолис Кристиан - имя того, кто его убил. Но это мне ни о чём не говорит. Как и то, причём здесь мой брат.

- И если бы это был я, - сказал я вполголоса, - я бы сначала поздоровался...

Я перевернул лист. И выронил его. В самом центре было выведено: «Всё идёт правильно, но время заканчивается. Привет, Олег».

- Ох, Атхена...

Атхена, он и правда всё знает. ...Знал. Он знал, что умрёт. Он знал, кто убьёт его. Он видел будущее.

Я растёр руками лицо.

Поднял выпавшую записку. Под «привет» ютились ещё две мелкие строки: «Деньги в столе, купи себе что-нибудь», и «торопись, он скоро придёт».

Машины чинили меня и высасывали из тела энергию. Есть хотелось неимоверно. Но тхены, которые я уже и сам нашёл - те самые, что я отдал Риттеру... вечность назад, кажется, я взять не мог. Достаточно того, что мы без спроса одолжили лекарства.

Внизу записки - вновь стрелка-угорь. На этот раз в окружении разноразмерных рыбок: круглого ската, морского окуня, двух омаров и нестрашного осьминога. Фрагмент из «океанической» мозаики в Помпеях. Алик перерисовал не с репродукции, а с одного из моих детских, полных ошибок, набросков. Я должен был узнать раньше.

- Алик, я ослепну? - Спросил я. Раз он видел всё наперёд из своих Помпей. Вопросы в том числе. - Или это временно? Я... мой брат в порядке?

В записке был ещё один рисунок. Не рисунок, а так... каракули, повторяющиеся и одинаково некрасивые. Два человечка, и один отрубает другому голову. Или перерезает горло. Или один лежит на чем-то круглом, а второй занёс нож. Жуткое неразборчивое пророчество для самого себя.

- Спасибо. - Поблагодарил я на всякий случай. Повернулся к Фредерике: - Если я вызову дефендоров сейчас, ты сможешь подтвердить...?

Фред спала. Закутавшись в драный плед, вздрагивая во сне и разлив недопитую воду. Я убрал бутылку и вновь тронул её лоб. Кажется, лекарства действуют. В любом случае ей нужно в больницу.

Чёрная татуировка, протянулась по шее Фредерики, пересекая ключицы и уходя под топ. Напоминание о том, что стоит ей оступиться, попасть под малейшее подозрение, и её вышвырнут из города.

Если я вызову дефензиву, дадут ли они нам шанс объяснить?

Я поправил плед так, чтобы прикрыть знак отложенного приговора на коже девушки.

Если не дефензиву, то кого? За ворохом бумаг Риттера я нашёл старый кнопочный телефон, и, положив его на колени, сел в кресло врача. Руки опять дрожали.

Клара Девидофф тоже доктор. Если бы я знал телефон её клиники для мертвецов... Или Саградова. Или Каладиана. Но они так верили, что я могу заглядывать в будущее и прошлое, что не удосужились дать свои контакты. А я так спешил сбежать, что не спросил.

Экосфера. Я могу позвонить в корпорацию, и меня заберут. Конечно, будет скандал из-за того, что я забрёл в Рыбий город. Но моё участие в конкурсе - это уже скандал. Они не выдадут Фред дефензиве, чтобы его замять. Они сами сделают с ней что-нибудь плохое. Я нажал первую цифру на телефоне - и сбросил.

И тогда я набрал номер, который помнил на память, и который клялся никогда не использовать.

- Кайл Реган. - Произнёс сиплый, но не сонный голос. - С кем говорю?

Я дёрнулся. Думал, он уже дома, и я просто оставлю сообщение, а он на рабочем месте. Маленькие грязные часы показывали половину десятого вечера.

- Это Олег. - После того, как Реган второй раз переспросил. - Мы говорили с вами. Днём.

Мгновение напряжённой тишины. Если я скажу «Лирнов» автоматически включится запись.

- Слушаю.- Собранно и напряжённо.

Я как будто держу палец на спусковом крючке - но не вижу, куда направлено оружие. Сейчас я его выжму - что случится?

- Вы правы насчёт наркотика. - Сказал я. - Он в еде, которую нам дают. Для того чтобы мы создавали произведения искусства, которые остаются по договору у Мастера. Необычные произведения. Вы можете меня и других забрать?

- Основания? Вы раньше могли сказать, а не...?!

- Извините.

Тишина. Я закрыл глаза и представил Регана. Как он зажал трубку плечом, а сам нажимает на кнопки крохотного, подсоединённого к телефону прибора.

- Олег, вы что сейчас в подземном...?

- Извините. - И я нажал отбой.

Положил телефон и закрыл руками лицо. Думай, Олег. Надо понять, что делать - и делать. Никто меня, кроме меня не выручит.

Снаружи прогрохотали шаги: кто-то бегом поднимался по лестнице.

Быстро же Реган определил, где я. Целый отряд за мной отправил?

Дверь распахнулась и в кабинет ворвался Фишер.

Я поднялся, телефон полетел на пол. Фишер схватил меня за волосы, ударил головой сначала в стену сзади, а затем - о стол.

Вот куда был направлен тот пистолет. В лоб словно выстрелили, и он разлетелся на тысячу осколков. Под веками вспыхнул фейерверк из белых острых звёзд. Мир закрутился в спираль. Фигура Фишера росла, вытягиваясь - потому что я оседал.

Он не дал мне упасть. Вздёрнул на ноги и швырнул к стене.

- Кому ты звонил? - Фишер почти касался носом моего носа. Показалось, что сейчас он вцепиться мне в лицо острыми зубами.

- Н-н-никому. Н-никому я не...

Подручный Мастер ударил меня ещё раз.

- Кому ты звонил?

- Я не... я не успел.

Фишер толкнул меня к выходу.

И швырял как куклу весь путь от кабинета и вниз, не давая ни упасть, ни остановится. Я оглянулся раз - Фишер перебросил через плечо завёрнутую в плед Фредерику. Мир вращался безумной юлой. Глаза заливала кровь из разбитого лба, я почти ничего не видел. Кажется, едва не свалился с лестницы. Кажется, Фишер меня удержал. Кажется, нас пытался остановить Риттер... или лишь кажется?

В лифте, держась двумя руками за распадающуюся голову, я кое-как выпрямился. Мы ехали наверх. Перевёрнутую Фредерику вырвало водой на спину Фишера. Он ударил меня ещё раз по голове. Я успел прикрыться локтем от его руки - но стукнулся виском о стенку лифта.

Всё кружилось, вертелось, переворачивалось. ...И остановилось. Холодные злые руки втолкнули меня в автомобиль, и я упал на пол салона.

- Ты убил её. - Бормотала Фредерика, съёжившись на сидении и неотрывно глядя мне за спину. - Ты убил её, ты убил её, ты убил её. ...Как же я вас всех ненавижу!

6.3. Прорыв Рыбы.

Я то ли заснул, то ли потерял сознание - к особняку Мастера Седека мы приехали очень быстро. Его окна светились желтым теплом, а у меня от страха перехватило горло.

Золушка ждала, сидя на корточках под воротами. Поднялась, цепляясь пальцами за черную ковку, и пошла навстречу автомобилю.

Концентрированный запах бензина ударил в нос. Фредерика закричала что-то неразборчивое. Фишер вдавил педаль газа, и крутанул руль - разворачивая машину на Дейке.

Автомобиль врезался в столбик ворот, нас с Фредерикой швырнуло сначала на спинки передних сидений, затем назад.

Фишер выскочил из автомобиля. Отпрыгнувшая от бампера Золушка стояла, раскрыв широко глаза и сжимая-разжимая кулаки. Пепельноволосый мужчина подошел к ней и сказал что-то. Дейке оттолкнула его, восстанавливая дистанцию.

Обошла по большой дуге и отворила дверцу автомобиля, помогая Фред выбраться. Мария повела её в здание, мягко нашептывая что-то на ухо. Мне достался лишь короткий взгляд поверх светлой головы Фредерики.

Фишеру, который смотрел на Марию как на пирожное, и того не досталось.

Он обернулся ко мне - я рефлекторно отшатнулся в глубину салона. Но человек-нутрия сделался каким-то... другим. Вытянутое лицо Фишера смягчилось. Плечи расслабились, он больше не походил на проглотившую палку крысу.

- Ольгерд, идите за мной. - Позвал он спокойно.

Ненависть, которую Фишер излучал весь последний час, мне словно почудилась. Как будто это не он бил меня по голове, и не он раздувал ноздри, бросая на нас с Фред голодные взгляды через зеркало водителя.

Путаясь в руках и ногах, я выбрался из машины. Подручный Мастер положил мне ладонь на плечо, легко подталкивая вперед.

- Я понимаю, - протянул он носовой платок, - как тяжело дается тебе учеба.

Я вытер платком лоб, счищая засохшие чешуйки крови. Кожа саднила, пульс в черепе бился ровно и больно. Фишер придержал шаг, чтобы идти со мной вровень.

Округлые камни дорожки, ведущей к особняку, мерцали как вылизанные океаном кусочки лавы, гранита и слюды, которые бросают в аквариум к рыбкам. На некоторых камнях темнели выбитые знаки - шифр, причуда, или игра.

- Нагрузка очень большая, - продолжал Фишер. - Естественное желание - переключить внимание на внешний мир. Развеяться.

Так теперь попытка бегства называется?

Фишер свернул на тропу, уводящую за левое крыло здания.

- Завтра первый отборочный тур. Вопреки тому, что ты нарушил правила конкурса, и девушку на это подбил, Мастер Седек позволяет тебе еще ненадолго остаться.

- Откуда вы знаете, что он «позволяет»?

- Знаю, Ольгерд. - Мягко улыбнулся высокий мужчина. - Определенно точно знаю. Ты можешь выбыть на общих основаниях, это убережет наши с тобой репутации. Или можешь остаться. Можешь еще выиграть, и получить... что ты хочешь ?

Вопрос, который мне уже задавал Мастер. Ответ не изменился. Только теперь относится и к нему тоже.

- Свободу. - Сказал я.

- Свободу. Но сперва для этого нужно закончить задание, которое ты пропустил, бегая под землей.

Мы обогнули особняк и вышли во внутренний двор. Тропа вела к воротам Лабиринта. Рука Фишера на моем плече потяжелела, придавливая к земле и не позволяя замедлить шаг. Я не хотел туда идти.

- Ты должен завершить роспись своего места. У тебя есть время - до утра, Ольгерд. Иначе, - легкий сожалеющий вздох, - придется признать, что ты не выполняешь программу.

Коралловые стены фосфоресцировали, но для рисования этого света не хватит. Из шкафа, пристроенного у входа в лабиринт, Фишер достал фонарь и узкий пенал.

Мы вошли в первый коридор вместе, и с каждым шагом Фишер казался всё более ненастоящим и серым. Его горло обвивал полупрозрачный шнур, вьющийся за нами как нить Ариадны. Если бы не рука на моем плече, я бы решил, что он призрак.

Я помнил путь в комнату, которую выбрал для себя. Фишер тоже помнил. Мы двигались в желтом пятне света, по жемчужным умирающим коридорам. Ни один из нас не ошибся поворотом и не замедлил шаг.

В мою келью Фишер не зашел. На пороге он отдал мне фонарь и пенал, в котором оказались угли для рисования.

- Тебе нужно еще что-нибудь?

Я сначала качнул головой отрицательно. Затем кивнул:

- Пить. И еда. Калорийная.

- Считай, что ты оставлен без ужина в наказание за нарушение дисциплины.

Я сначала виновато опустил взгляд. Затем разозлился.

- Мне нужно что-нибудь съесть. - Повторил я громче. - Вы ударили меня. Машины работают на пределе на восстановление. Я усну, а потом впаду в кататонию, если...

- Это я ударил тебя?

По коридору прошелестел ветер. Я обхватил себя руками за плечи, скрывая дрожь. Фишер и раньше был жутким, а сейчас, когда он так стоит и спокойно переспрашивает, хочется с воплем бежать прочь.

- Начинай работать.

Фишер ушел, я остался в лабиринте один. Ежась сел на камень в центре кельи. Здесь было теплее. Коралл рос и умирал, поскрипывал и стонал, отвечая болезненному пульсу в моих висках. Почки ныли.

Реган придет за мной. Наверняка он уже сообщил отцу, и скоро, вот уже почти сейчас, здесь будет вся СБ Экосферы. Нужно тянуть время.

Со стены с укором смотрел Май.

- Я не буду рисовать. - Сказал я ему. - Ты что, смеешься?

- С кем ты разговариваешь?

Я подпрыгнул на месте. Фишер застыл на пороге кельи, не переступая четкую границу света от фонаря и тьмы в коридоре, и протягивал через неё сверток и бутылку. Когда я подошел и взял, наши руки соприкоснулись на границе.

Фишер вдруг цапнул меня за запястье - я отпрыгнул. Мужчина усмехнулся, сверкнув острыми зубами. Опустился на корточки, не спуская с меня взгляд.

Я отступил ещё и сел на камень.

В еде и воде могли быть наркотики или вообще яд, но это меньшее зло по сравнению с техническими проблемами. Я выпил нежную солоноватую воду до последней капли. Затем развернул сверток.

На салфетке теплым жиром истекала куриная ножка. Желудок свело так, как будто меня в него ударили. Горло перехватило. Я сморщился от голода и отвращения.

- Вы издеваетесь? - Спросил я.

Еще одна хищная усмешка в ответ. Конечно, издевается.

- Извините. - Я завернул курицу назад. - Я не ем мяса животных.

- Чистенький? - Хмыкнул Фишер. - Чистенький, правильный ариста.

Он вновь был тот, изначальный. И это жутким образом успокаивало.

- Мне нельзя. - Я подошел и протянул ему завернутые в саван салфетки белки, жиры и калории. Фишер не сдвинулся с места.

- А как же кататония? Приврал, слабину почувствовал?

Я качнул головой отрицательно.

И вернулся в центр кельи.

Он прав: если я отключусь, никому лучше не станет. Уж точно не мертвой сваренной птице. И это ведь не то, чтобы запрет... Это просто рекомендация. Очень строгая рекомендация.

Тело требовало еды.

Я вспомнил птицебойню: густой запах крови, высокие птичьи крики, удары молота.

Вина сжала сердце, мешая дышать. Но я развернул бумагу, отщипнул маленький кусочек мяса и положил в рот.

Земля не разверзлась, небо не упало... просто я сам себе стал очень противен. Но я же уже попробовал... я уже виноват. Разве может быть хуже? Не чувствуя вкуса, я проглотил и отщипнул ещё.

Достал нож для карандашей, вытер об одежду и отковырнул плотный кусочек мяса лезвием. Внутри курица была полусырой.

Фишер приклеился взглядом к моим рукам. Горло то и дело перехватывало отвращение. Меня слегка тошнило. Но я должен поесть - и я ел.

- Любишь ножи? - Спросил вдруг Фишер.

- ...что?

- Носишься всё время с ним. Любишь ножи?

- Нет, это...

- Я видел, что ты сделал со старым Усатым. - Фишер расплылся в довольной улыбке человека, поймавшего другого на вранье. - Ты любишь ножи.

Он бросил мне длинный предмет. Тот перевернулся в воздухе, ударил меня по колену и отскочил. Я вытер ладони о брюки и поднял его.

Это был кинжал.

Это было произведение искусства.

По стали длинного тонкого треугольного лезвия вились светлые и темные завитки разводов. Прямую рукоять из белой кости украшала резьба, повторяющая паттерн узоров на стали, и две изысканные «коронки», в которых крепились продолговатые красные и синие камни. Кинжал был теплым - Фишер хранил его на теле.

Я представил, как он стоит на мосту, глядя вниз, в черную, бегущую быстро воду, и её волны повторяют узоры ковки. Руки и одежда Фишера в крови. Он наклоняется вниз, словно пытаясь разглядеть отражение, но отражения нет. Ниже, ниже и ниже. Всё ближе к бурлящей нетерпеливо реке.

Кто-то кладет ему руку на плечо, и Фишер выворачивается, целясь ножом незнакомцу в горло. Чужие пальцы перехватывают кинжал у рукояти, останавливая его.

Я встал и, держась за лезвие, вернул нож Фишеру.

- Ты его запомнил? - Спросил он.

- Да.

- Хорошо.

Мужчина-нутрия поднялся и пошел прочь.

А я вернулся в центр комнаты и похоронил под камнем куриную кость. Мысленно попросив у птицы прощения. И у тех, кого однажды ночью зарезал Фишер.

Могут ли Мастер или Фишер, узнать рисую я тут или нет? Если буду сидеть без дела, а здесь встроены камеры, они поймут, что я жду того, кому звонил.

Логичнее притвориться. Всё равно ведь делать нечего.

Я взял уголь из пенала, перенёс фонарь ближе, и подошёл к стене.

Впервые в жизни мне не хотелось.

Не хотелось портить белизну, не хотелось ничего изображать. Образы не рвались из моего ума, словно свора собак в гоне.

Дворнягу? Птицу? Розу? Медведя?

Я начал с медведя. Когтистые лапы кривые и устойчивые... нет, не получается. Это - не лапа, а корень дерева, вылезший из земли. Это дерево с серпами на концах ветвей, и Фред висит на нём вверх ногами.

Словно плод рядом болтается голова задушенного Алика. И ещё одна голова Алика. И ещё одна. Каждая следующая - проще, пока рисунки не превратились в пиктограммы.

Алик пытался изобразить свою смерть, но не вышло. Просто он не умел рисовать. И видел, наверное, не так хорошо, как хотел. Я могу помочь.

Я повторил общие черты одной из его карикатур и, деталь за деталью, развернул её в полноценный набросок. Затем свернул назад в схему.

Саградов хотел, чтобы я увидел смерть Алика. Я не хочу, но... он не отстанет, если я этого не сделаю. Алик, не Дмитрий. Он либо всё продумал, либо намеренно создал иллюзию плана, чтобы направить меня по пути, который ведёт... куда? В засыпанные прахом Помпеи?

Я повторил пиктограмму, теперь разворачивая её и вглядываясь за поверхность стены. «За поверхностью» Алик не умирал, пригвожденный к круглому камню, а сидел между ног мужчины.

Лирнов не зря обвинял в неподобающем, раз мне такое в голову приходит. К горлу подступили жар и тошнота, и я густо зарисовал картинку чёрным.

Но мотив, выйдя на поверхность, застрял в мыслях, и избавиться от него можно было, только нарисовав правильно. В каждом следующем наброске, что я делал на стене, повторялись стыдные образы, один откровеннее другого. Клиентурой Алика были мужчины. Я мог бы и раньше понять, ведь его убил тот, кто сильнее.

И всё же... Алик не то, чем казался. В смысле: он хотел казаться мной, но он - не я. И если его ум мог невероятное, зачем было унижать себя худшим из способов? Нет, дело не в проституции. Дело в другом. Осталось понять в чём.

Я прижался лбом к рисунку.

- Что ты задумал? - Спросил я у мёртвого Алика. - Что ты задумал? Что ты задумал, что ты от меня хочешь...?

Тонкие линии образовывали едва заметное кольцо вокруг двоих на рисунке. Я выронил уголь и обвёл круг пальцем, оставляя рыжий след поверх чёрного.

Алик был в центре окружности. Нет, не так. Алик был центром.

Я был центром. Осью, вокруг которой вращается мир. Я прозрачный и какой-то... однонаправленный... Я линза, внутри которой свет движется только к фокусу. Разве это не определение чёрной дыры? Разве не определение Рыбы? Пожиратели света, ускорители энтропии.

Картинка оживала, проваливалась в трехмерность. В центре груди разгорался жар, лучистое пятно-фокус, через которое можно вывернуться наружу. Не иллюзия, настоящее тепло разогнало мою кровь, согревая окоченевшие пальцы. Зрение прояснилось, как будто я вымыл глаза.

Нужно зафиксировать это, чтобы потом вернуться. Мне нужен знак, в котором сплавлены все пиктограммы с Аликом. Вот что он пытался создать. Знак, а не форму.

Я был пятном - и я нарисовал пятно. Точку диаметром в расширенный зрачок.

Правильно. Но - мало.

Я обвёл точку в круг, замыкая и фиксируя.

И ещё круг... и ещё круг... и ещё круг... Пальцы двигались магнетически. Я следил за ними, не видя линий. Я вдруг вспомнил: мои пальцы - непослушные, маленькие пухлые отростки. Сжимая их, смеюсь, потому что чувствую прикосновение себя к себе, и это странно и уютно. Почти как мама. У меня есть эта фиолетовая пластмассовая штука, которую я сжимаю в кулаке и веду ею по белоснежной шершавой бумаге. От восторга перехватывает дыхание: фломастер оставляет след. Я веду медленно, заворожённый тем, как рождаются линии и спирали, и круги, и чёрточки там, где прежде царили белизна и пустота. Если надавить сильнее, лист сопротивляется как живой и его фактура щекочет пальцы. Это волшебство. Мир подчиняется мне, ощущается мной - и я смеюсь от восторга.

Лёгкий светлый смех сорвался с моих губ и растворился в облачках выдыхаемого пара. Звук отвлёк, возвращая в действительность.

Я водил по стене, очерчивая бесконечные спирали вокруг единой точки-пятна. Удаляющейся от меня, или наоборот... я не мог остановиться. Я не мог отвести взгляд.

Когда умер Костя я рисовал линию. Сейчас - меньше, чем линию.

Рука двигалась против моей воли. Будто ею завладел маленький Олег, впервые взявший фломастер, и узнавший, что рисовать - это счастье. Упрямый и глупый.

Это не спираль. Это коридор.

Тот самый, с коричнево-ржавыми перекрытиями, с белым краем стены, со сваленными в углу непонятными предметами. Конечно, всего этого здесь нет. Есть лишь раскручивающаяся линия, в гипнотизме которой я застрял. И в то же время - это тот самый коридор.

Может быть, здесь, на дне колодца, смерть Алика? Я перестал сопротивляться, тем более что это не помогало, и потянулся вперёд, в черноту начального пятна. Оно - сингулярность и аттрактор. Я представил лицо Алика и попытался разглядеть там, в конце коридора.

Спирали было недостаточно.

Я взялся правой рукой за запястье левой и остановил её. Мир продолжал вращаться. Я не мог увести руку в сторону, не мог убрать взгляд - но прекратил завинчивать круги. Чего не хватает?

Отпустив руку, я провёл прямые линии, связывающие круги в единое целое и смыкающиеся в точке. Усиливающие структуру. Так правильно. Так коридор - это коридор, а не рваная дорога.

Уже не коридор.

Коридор-спираль превратился в ячеистую сеть. Я застреваю в ней прочнее, чем застревал в витках.

В точках пересечения линий вибрируют полупрозрачные бусины. Блестя и подрагивая ртутью, они отражают друг друга сферическими идеальными зеркалами. Волна за волной по неподвижной сети проходят импульсы, сотрясающие бусины.

Глаза жжёт от невозможности моргнуть. Холодные слёзы срываются с ресниц, капли застывают, вплетаясь в дрожащий узор.

Точка-аттрактор тянет меня, я падаю в неё, связанный голодной неумолимой сетью.

В ней застряло Нечто.

Далеко впереди оно натягивает её и деформирует, продавливая своей тяжестью. Это оно - источник гравитации и источник изменений.

На поверхности бусин разворачивается история, выученная мной до фактуры облаков: Золушка бежит по лесу. Её карма - вечно мчаться, раня ноги - и не успевать. Моя - смотреть беспомощно. Я виноват. Тогда, давно, я не спас её. Это было лет десять назад, как я мог её спасти?! Десять лет назад, я верил, что мои родители добрые и всемогущие, что Экосфера - исправит наш разрушенный мир, и что это Атхена оставляет под порогом конфеты в первый день весны. Неважно, что я был ребёнком. Причины и следствия безжалостны.

Отражения переплетаются, взаимодействуют, вытягиваются к аттрактору. Вот бусина, где на Золушке не футболка, а яркое синее платье. Вон в той сфере - царапины с другой стороны лица и нож в руке, вместо острого камня. Чуть дальше - Золушка упала, скатившись с холма, и больше не двигается.

Близко друг к другу, словно любовники, Мария Дейке и Фишер стоят на лестнице. Но её жесты резки, а на лбу Фишера выступили злые вены. Золушка вскидывает подбородок, из её рта вылетает ядовито-зелёное облачко, в котором, как в комиксе, что-то написано. Не успеваю прочесть. Фишер отвечает - и она толкает его двумя руками в плечи. Он катится кубарем по ступеням, но, не достигнув последней, распадается на две сферы: чёрную и красную. В обеих юлой вращается нож с костяной ручкой.

Золушек вокруг меня - триллиарды. Зеркальные бусины складываются в картину Пикассо: взрослая Мария Дейке сидит в позе Джоконды.

Мой мозг - воспалённое пульсирующее чудище. Ладони и лоб прижаты к стене. Неспособный вырваться, я, как червяк на крючке, трепыхаюсь в образах. «Трепыхаюсь» - не метафора. Я - отражение в отражениях. И я дёргаюсь всем телом, как будто через меня проходит электроток.

Мария Дейке, одетая в тяжёлый зелено-золотой халат, сидит на полу, обхватив руками голову, пытаясь защититься от невыносимого звука. Её лицо бело, а глаза черны от боли.

Всем телом, всем сознанием, я дёрнулся, вырываясь из сети. В мир, где есть Золушка, и где есть Май, и где я могу моргать и двигаться.

По стене под моими руками побежали трещины. Стирая, разрывая, уродую нарисованные линии. Натянутые связи лопались, обжигая меня отдачей.

Мария закричала. Её крик повторился дважды: в моей голове, и со стороны особняка.

Дейке запрокинула лицо к потолку:

- Остановись! - По её щекам бежали слёзы. - Остановись, хватит!

Я бы остановился. Я бы позволил сети утянуть себя в бездну, лишь бы не причинять ей зла.

Просто было поздно.

От точки-аттрактора поднялась тяжёлая и густая волна. Она была - чёрное тысячетонное бытие, прилив высотой в башню Экосферы. Волна хлынуло в путь, который я, вырываясь, проложил словно триггер, бегущий перед молнией.

Пытаясь остановить прилив, я бросился ей навстречу. Чтобы восстановить повреждённую сеть, я хватал разорванные нити, но они ускользали, прорезая мои пальцы до костей.

Чёрная стеной прилива выросла, и я задохнулся от детского ужаса быть раздавленным.

Тьма, скорость и Бытие обрушились на меня.

Но волна не смяла меня, не разорвала , и не завертела.

Она прошла насквозь. Хлынула в меня по тонким выгравированным путям, как будто я всё ещё линза. И, как линза, я усиливал и фокусировал её. Она ревела в моих ушах. Она схватила судорогой мои мышцы. Она сделала меня таким тяжёлым, что я упал. Сейчас я раздавлю Землю, и планета под стопами лопнет гнилым орехом.

Через меня волна выплеснулась в Лабиринт.

В груди застыл крик - но я не мог кричать.

Потому что не мог дышать.

Я лежал лицом вниз. Так же, как умер Константин.

Я застрял в изломанной сети: пришпиленная муха, парализованный червяк на крючке. Я всё понимаю, я всё чувствую, я пытаюсь втянуть воздух - но тело как мешок. Я не слышу ни своего дыхания, ни своего сердца. Вместо них - голоса, которые то приближаются, то удаляются.

- ...убраться! - Крикнул Фишер.

Ответом ему - звук ломающегося дерева.

- ...нет оснований. Какие у вас могут быть основания, когда..?! - Вопрос Агаты переходит в визг.

Что-то тяжёлое падает несколько раз.

Зрение взрывается кислотными красками. Я весь - цвета и формы, линии и тени. Глаз, смотрящий сам в себя.

По особняку чёрными муравьями снуют дефендоры. Структура лабиринта экстатически прекрасна. Коридоры, протянувшиеся под землёй, конвульсивно извиваются и схлопываются. Туша мёртвого сома переворачивается тонкими крокодильими лапками вверх.

Длинная чёрная трещина перечеркнула мир, и из неё - сквозь меня - хлещет концентрированное Бытие. Я - распахнутый зрачок, выпускающий тьму.

- Где Лирнов? - В третий раз требует Реган. Деджову никто не отвечает, пока он не выбивает дверь в комнату Золушки. Мария Дейке сидит на полу, из её ушей идёт кровь.

- В Лабиринте. - Дейке тянется за шалью на спинке дивана, но едва не падает. - Я вас проведу.

Её взгляд блуждает, словно она не знает, на что смотреть. Или словно она ищет того, кто на неё смотрит.

Отряд дефендоров вступает в лабиринты коридора. Они в чёрных бронежилетах, на лицах - бульдожья тупая свирепость. С ними рации и ещё какие-то приборы. Они сами - приборы. Тесные, но приемлемые вместилища.

Пространство за пределами лабиринта жжётся как кислота. Оно разъедает меня-тьму, и тьма, отклеиваясь от меня, прячется от разрушающей боли в раковинах железных и костяных коробок. Вливается в людей, технику и птиц в небе. Переполняет примитивные умы, нагнетая давление - и взрывая их, не помещаясь.

Первому из идущих по лабиринту деджовов на плечо падает мёртвый скворец. Птицы всегда погибают сразу.

Зрение сужается в точку.

Не потому, что что-то изменилось в мире. Потому что я умираю. Вот он, предел моих сил.

Последняя победа увидеть, где ты заканчиваешься. Последнее облегчение.

Мария Дейке ругается словами, которых я не знаю.

Пальцы впились мне подмышки, и меня вздернули на ноги, разворачивая лицом к стене.

- Давай, мальчик, зашьем это. - Произнес Мастер.

Я хотел сказать, что у меня не бьется сердце, а он - старый калека в инвалидном кресле, и держать на весу меня, словно щенка, просто не может. Но мало ли что я хотел...

Нарисованная сеть мерцала, словно в её линии влили флюоресцентную краску. Аттрактор - округлая плоская глазоподобная бездна - приближался. Я в него падал. Мы падали.

Спасаясь от падения, я попытался сосредоточиться на бусинах, на схожести ячеек с чешуей, на хватке под руками, но внимание - такая же плотная часть, как и мои конечности, не подчинялось.

Оно скользило по нарисованным нитям, и когда подходило к разрывам в сети, преодолевало сосущую пустоту между линиями, оставляя тонкий набросок того, как должно быть. Природа мира - пустотность. Ничто не в состоянии преодолеть пустоту, даже Будда. Будда обитает в ней, но не выходит из нее. А я стал иглой, царапающей новые дорожки в реальности.

Тупой костяной иглой в руках виртуозного хирурга. Или даже топором. Неолитическим топором, которым Мастер выполнял нейрокоррекцию.

Я попытался отстраниться, представить всю сеть разом. Седек встряхнул меня, напоминая, кто здесь инструмент, а кто - Мастер.

Он отторгал от меня мою же часть - родную, но неосознаваемую, не имевшую прежде имени, истончал её до лескообразной нити и вкладывал в разрезы реальности. Расплетал меня, как плохое полотно, и штопал мною сеть, ограничивая аттрактор структурой и обрывая черный поток, струящийся в мир.

Пятно-аттрактор задергалось, пытаясь освободиться. И, словно безумная галактика, выстрелило в меня джетом. Мы столкнулись. Сознание разорвали взрывы расширяющихся инфляционных Вселенных. Тело опять задергалось в конвульсиях - я двинул затылком в подбородок Мастера и он меня выронил.

Было очень больно.

Очень-очень.

Мастер «выхватил» меня из обжигающего потока энергии почти сразу. И отобрал боль, переводя пытку на новый уровень. Боль застыла смолой, из которой Мастер сделал густую чешуйчатую решетку, чтобы закрыть аттрактор.

Последний разрыв чернел в одной из ячеек. В нем, как в раме, растянулись коричневое поле и фиолетовое небо, украшенное тончайшими звездами. Лезвия их лучей впивались в сухую почву, и выходил с той стороны планеты, пронизывая её насквозь.

На её коричневом поле росли... жили.. строились.. такие же коричневые и колючие штуковины. Под их шипастой кожурой нежными белесыми витками корней, словно вата, словно тончайший поцелуй, свернулась смерть. Зерна ждали хозяев.

В их изгибах повторялся тот же паттерн, что и в растительности, которая в моем видении разорвала Лиану. Тот же, что я рисовал на стене в подземном городе, испортив Маю работу. Тот же паттерн, что таился в глубине влекущей меня сингулярности.

В нём я прочёл имя: Левиафан.

Я зову его Рыбой.

Мастер вытянул из моего сердца нити и сплел их в сияющий знак, объединяющий символ Юпитера и скрипичный ключ. Швырнул его на место последней прорехи и она схлопнулась.

Знак разбросал нас в разные стороны: поле Зерен - к Рыбе, меня - в тело.

Я задохнулся от пронизывающей судороги. Она сжала в камень мои руки, ноги, ребра, лицо, всё внутри. Как когда просыпаешься среди ночи, и можешь только свернувшись в комок и кривясь, отдирать сведенную мышцу от кости. Но в тысячу раз сильнее.

Мастер усадил меня под стеной и опустился на колено. Твердыми безжалостными пальцами он растёр сначала мои грудь и горло, затем - лицо и руки. Судорога отпустила, и я хватал воздух короткими всхлипами.

Сколько всё длилось? Больше минуты, меньше двух. Но разве можно верить чувствам?

Мастер, похожий на старого умудренного битвами горца, выглядел усталым. На смуглом вытянутом лице залегли тени, седые длинные волосы стали еще светлее, припорошенные коралловой крошкой. Она испачкала и его ярко-зеленую рубашку, и серые брюки, и дорогие туфли из крокодила.

- Сможешь уже идти? - Спросил мужчина.

Я кивнул.

Он помог подняться. Отпустил. Стоять я стоял, но когда шагнул - пришлось хвататься за стену, чтобы не упасть. Конечности не повиновались, тремор дергал всё тело.

- Понятно. - Недовольно произнес Седек. Поддерживая, обнял меня за талию: - Никогда не говори, что можешь, Ольгерд, - если не можешь.

Мастер повёл меня прочь из кельи. В дверном проеме я обернулся: там, где я стёр часть узора ладонью, высвободив Волну... высвободив Рыбу, Седек дорисовал сеть.

На каждом шаге ноги норовили подвернуться, я сосредоточился только на том, чтобы не упасть.

Шаркая так же неуверенно, как и я, из-за поворота вышел молодой деджов. Он держал ЭМГ за дульный раствор, как дубинку и, увидев нас, растянул губы в широкой страшной улыбке. Вместо передних зубов у него алели залитые кровью обломки. Из расширенных до пределов зрачков на меня смотрело нечто, что меня узнало.

Мастер ускорил шаг, потянув к ближайшей развилке, а затем - к еще одной развилке. Одержимый Рыбой плелся следом, но первый же коридор выбрал неверно. Шаркающие шаги и звуки ударов, когда деджов наталкивался на стену, удалялись.

- Он... - выдохнул я. - Он... он же...

- По крайней мере, им будет теперь чем заняться. - Спокойно произнес Мастер. - Твоим друзьям из дефензивы.

- Их нужно остановить.

- Те, кто приходит в мои владения без приглашения, получают что заслуживают.

Меня пробрал холод. Я повернулся, заглядывая Мастеру в лицо.

- Такого больше не будет. - Пообещал я шепотом.

Я был тьмой, хлынувшей из разрыва в лабиринт. Я чувствовал умы каждого в отряде, что пришел мне на помощь. И сейчас они в плену того, чего я боюсь больше всего на свете, больше даже чем Седека.

В плену Рыбы.

- Не будет. - Согласился Мастер.

На выходе из лабиринта Кайл Реган стоял на четвереньках и рыл скрюченными пальцами твердую землю.

Он поднял голову, и я не отвел взгляд.

В его расширенных зрачках темнело то же, чуждое до ломоты в костях, сознание. Но не только оно.

Реган находился на краю Лабиринта, и его ум - не прочищенный нейрокоррекцией ум солдата. Поэтому Рыба вошла в него, но не вышвырнула Регана прочь. Не сожрала всё его Я. Он ещё здесь, во влажном от пота черепе, и он в ужасе.

Реган замычал, силясь сказать что-то, но Рыба сцепила ему рот, запечатав этот участок мозга.

Он всего лишь хотел помочь мне.

Колени подогнулись, Мастер удержал меня от падения.

- Вышвырни этого. - Кивнул Седек Фишеру на деджова. Фишер отлепился от стены лабиринта, которую подпирал худым плечом.

- Пусть с ним свои разбираются. - Закончил Мастер, и повел меня к особняку.

Фишер толкал в спину, в плечи, в голову то идущего прямо, то опускающегося на четвереньки, Регана, направляя его к воротам.

- Где Май? - спросил я когда Реган и Фишер скрылись в предутренней темноте.

- Я его уволил. Как мы условились.

Еще через пять шагов я сознался:

- Я сейчас потеряю сознание.

- Не советую. Пустого места не бывает.

Даже Бездна не пуста.

До особняка было еще очень далеко. Я вновь обернулся, выискивая взглядом Регана.

Но увидел не его, а Костю, лежащего на кровати, и записывающего стихи в блокнот. Я потянулся, и прочёл через его плечо:

«Взгяд - щуп. Стремясь увидеть бездну

Ты падаешь. Недолго. Бережет

Бездонность светлоглазых дураков - чтоб взгляд забрать.»

Глава 7. Проигрыш

Глава 7. Проигрыш

7.1. Треть-финал

Фишер не отходил от меня ни на шаг. Я терпел, пока давление в мочевом пузыре не переросло в боль, а затем, багровея от стыда, всё-таки смирился с его присутствием в уборной. Как будто этого было мало, пока я облегчался, Фишер таращился и крутил в пальцах нож. Но зато не остановил, когда я открыл окно, чтобы покурить.

- Время идти в класс. - Сказал он, - Время всё закончить.

В кабинете с прозрачными стенами царил бардак: подушки валялись на полу, инструменты, прежде аккуратно сложенные в углу, рассыпались кучей. Фредерика разминалась, прислонив к стене поднятую вертикально вверх ногу, на ковре темнели следы её ботинок.

Фред была в зелёной тунике с фиолетовыми черепами, коричневых бриджах, с перебинтованной рукой и в недобром настроении. Поймав мой взгляд, девушка отвернулась.

Ксавье стоял на четвереньках над листом огромного ватмана и широкими мазками изображал выходящих из моря лошадей. Цвет воды был таким же зелёным, как туника Фредерики.

Я пересчитал учеников ещё раз.

- А... где Индия? - Мой голос прозвучал хрипло и слабо. Фред и Ксавье скрестили на мне взгляды, словно синхронно проткнули тренировочную мишень.

Молчание в ответ.

- Где Индия? - Повторил я громче.

- Её забрали родители. - Фредерика миллиметр за миллиметром стянула вниз ногу.

- Когда?

- Ночью.

С плеч свалился камень, позволяя чуть глубже дышать. Хорошо, что она уехала. Хорошо, что хотя бы один из нас в безопасности.

Камень привёл друзей и вновь упал на меня сверху.

Фредерика пристроила на стену вторую ногу, и, взявшись за щиколотку, тянулась подбородком к носку.

Я подошёл к ней.

- Ты это видела? - Спросил я тихо.

- Что? Родителей Инди? Нет, я спала.

- Когда ты видела её в последний раз?

Фред резко повернула голову:

- Отвали от меня, со своими фантазиями! Из-за тебя я проигрываю!

Но зрачки её светло-голубых, словно дезинфицированная вода, глаз расширились. Выдавая, что Фредерика задумалась о моих словах. Или что ей я очень нравлюсь. Вряд ли второе.

Смерть Кости, исчезновение Индии. Откуда она знает, что Индию забрали родители, а не её тело унёс Фишер, спрятать в подвалах особняка? Или облить питательным раствором в Лабиринте, чтобы его съел коралл?

Я передёрнул плечами, представив как маленькая Индия, укутанная в оранжевое сари, ударяется головой о стены, пока Фишер волочит её, словно куль, по полу.

- Ты провонялся страхом. - Скривилась Фредерика. - Я серьёзно: отвали.

Я отошёл.

Сел в центре комнаты, не зная чем заняться. Спать уже не хотелось, рисовать не хотелось тем более. Поймал себя на том, что обгрызаю ноготь.

- Он скоро придёт. - Сказала вдруг Фредерика. - Сам Мастер. Сегодня полуфинал.

- Одного выгонят - двое останутся. - Хмыкнул Ксавье. Швырнул на ковёр измазанную в зелёной краске кисть. - И знаешь, кто вылетит?

- Перестань. - Оборвала его Фредерика. На меня она, кажется, просто злится, а Ксавье терпеть не может. Мне:

- Займись лучше делом. Мастер будет оценивать те работы, которые мы успеем создать до его прихода. А он неизвестно когда явится. Может, сейчас, может, в конце дня. Такие вот условия.

- Во мне больше нет ничего, чтобы нарисовать. - Сказал я.

Фред пожала плечами и отвернулась.

Я пустой. В моем сердце, в моей голове, в глазах не осталось ни одного едва ощутимого образа, который можно проявить на бумаге. Я закрыл ладонями лицо.

Седек и не ждёт, что я буду рисовать. Недаром же Фишер привёл меня сейчас, а не к началу. Мастер явится с минуты на минуту, оценит Фред и Ксавье, а меня выпроводит с конкурса.

Я сам хочу уйти отсюда.

Мастер отпустит? После того как бросил вызов Лирнову, не позволив забрать меня, после того как назвал меня фаворитом перед газетчиками. После того как я прошёл по коридорам особняка до самого Рыбьего города - хотя они ни на одной карте не тянутся так далеко. После того как узнал, что он подмешивает в пищу конкурсантам дурман, и что он способен управлять самым страшным хищником нашего времени.

Золушка созналась, что не осталось в живых никого из тех, кто рисовал её. Алик умер, притворяясь мной. Фишер сказал «Время всё закончить».

Спине стало холодно, словно будущее лизнуло меня холодным языком вдоль позвоночника.

Я поднялся и взял верхний лист из стопки бумаги, и два первых подвернувшихся угля: чёрный и красный. Вернулся в центр зала, сжимая их в кулаке так, что красный сломался натрое. Чтобы не пачкать ковёр, я бросил разломанный уголь в карман.

Мастер собирается официально исключить меня из конкурса. Но он меня не отпустит. Я исчезну, как исчезла Индия.

Белый лист сиял тошнотворной невинной чистотой, высасывая импульсы и замыслы. Чтобы остаться, я должен выиграть этот тур, и тогда Фишер не сможет задушить меня по-тихому, как только я выйду с вещами за ворота. Я должен нарисовать что-нибудь.

«Должен» уничтожало саму возможность провести линию на бумаге.

Я не могу оставить Золушку здесь. Может, ей моя помощь и не нужна, но... она больше, чем красивая женщина в беде. Она больше, чем красивая женщина, которая заставляет меня чувствовать себя одновременно героем и дураком. Она важна.

И Фред тоже. И даже Ксавье. И даже этот проклятый лист, на который не ложится ни один образ. В самом начале, когда только пришёл, я так хотел доказать, что стою чего-то. Что я тоже важен. Что я могу.

Фредерика с упорством поставленной на повтор кассеты, отрабатывала странное па. То быстро, то болезненно-медленно. поднимала согнутую в колене ногу, разворачивала бедра, выбрасывала ногу назад.

Сжав чёрный уголь, я жирно обводил контуры её тела в напряжённые статичные мгновениях этого упражнения, и намекал их летящими сквозными линиями, когда её поза менялась. Вскоре на листе целая толпа Фредерик взмахивала ногами, хмурилась и иногда теряла равновесие.

Фредерика-оригинал вдруг прыгнула ко мне и выхватила лист так, что уголь прочертил жирный след вниз.

Я вскочил.

- Придурок! - Прошипела девушка. Она смотрела на меня, а не на рисунок. - Ты как смеешь?! Тебе что, разрешал кто-то?

- Извини. Я не... не хотел, в смысле... я. Размять руку, и...

- Размять ОБ МЕНЯ руку?

- Извини, я не то хотел. Я в смысле... ты красивая... тебя приятно... рисовать. Я не хотел вмешиваться. Или в частное. Это лишь контур. Всего лишь абрис, Фред, честно.

Девушка подняла лист над головой, зачем-то пытаясь просмотреть плотный картон на свет.

- Почему красное? - Спросила она спокойнее.

Красный уголь разломался, я рисовал чёрным. Но Фред была права: все линии её тела алые. И туника Фред не зелёная, а фиолетовая, и никаких узоров на ней нет. Опять зрение врёт.

- Красный означает огненную энергию. - Нашёлся я.

Фред скривила рот в сторону.

Ещё красный означает смерть.

Девушка вдруг коротко рассмеялась:

- Я не такая. - Фред смущённо взъерошила пальцами платиновый ёжик: - Это не я.

- Такая. Себя со стороны очень сложно...

Наброски хорошо получились. Даже не верится, что я начинал через силу и через отчаянье. Множество танцовщиц отражали многообразие сущности самой Фред, противоречивой, как всякая женщина. Будто их три десятка - но все они - она. Может быть, через меня Фредерика увидит, насколько красива.

- Ты разбираешься. - Обернулась Фред к подошедшему Ксавье. - Это похоже на меня?

- Мазня жалкая. - Оскалился он. Тыкнул зелёным пальцем в совмещённые изображения: - Это что, третья нога из живота растёт?

Дитер вернулся к своей старой песне:

- У тебя, Лирнов, руки и глаза на одном месте находятся. Что, думал с талантом рождаются? Как с татуировками?

От откровенной грубости мои мысли словно окаменели, а в желудок сжался спазмом. Я мог бы сказать, что быть аристой - честь. Но я утратил честь, утратил дэ. Поэтому я отвернулся, скрывая лицо.

На картине Ксавье белопенные лошади галопом выбегали из моря. Казалось, что они сейчас выскочат и растопчут меня. Разорвут зубами, разметают копытами. Рисунок был одновременно реалистичный, фантастический, пугающий... и гениальный.

Он прав, по сравнению с ним, я - полное ничтожество.

- Ты все уродские наброски свои так близко тулишь? - Не унимался Дитер. - Чтобы идиоты не могли понять, что за дерьмо ты тут нарисовал?

- Эй! - Возмутилась Фредерика. - Это не дерьмо - это я.

Фред вдруг дёрнула меня за плечо:

- Чего ты молчишь?!

Слова Ксавье застревали в животе отравленными кольями. Он завидует моему статусу, и поэтому такой ядовитый, но... он прав. За несколько дней у Мастера его техника, его стиль очистился, обрёл объем и индивидуальность. Такую густую, что даже слишком. Он создавал настоящее.

Потому что в отличие от меня, Ксавье выполнял указания Агаты, и рисовал-рисовал-рисовал.

Я бы тоже так мог.

- Фред... можно я тебя нарисую? - попросил я.

Мгновение тишины. Фредерика вернула лист.

- Рисуй. Только не мешай готовиться.

- Ты в своём уме?! - Ксавье. - Ты зачем ему помогаешь? Мы же решили не...

Они сговорились против меня? Ксавье ладно, но Фред... Обида сжала горло.

- Да, Дитер, это же не упаковку для Эко расписывать. - Вырвалось. - Думаешь, я не знаю, что ты на них работаешь?

Я сглотнул:

- Думаешь, я не видел твой контракт?

- Это правда? - Отступила от Ксавье Фредерика. - Ты работаешь на Экосферу?

- Думаешь, это не я, - Я подчеркнул голосом «я», - одобрил твой контракт?

- Ты лжёшь. - Скривил губы Дитер. - Лжёшь, как...

- Я ариста. Я не говорю неправды.

Я не лгу, просто поворачиваю истину другим углом. Маленькая часть пазла сложилась: Дитер ненавидит меня потому, что я для него - Экосфера, а корпорация связала его обязательствами не меньше, чем меня. И он тоже стремится вырваться. Андрей приносил эскизы наклейки на бутылки и спрашивал, хорошие ли. Я сказал, что мне нравится, потому что это было похоже на тот рисунок Мая, что он сделал мелками на доске во время урока. А Май видел его раньше потому, что восхищается Дитером и следил за его творчеством. Вот когда я в первый раз встретил этот мотив: вода, которая не вода, а сила. И только после море и лошади начали украшать изделия Экосферы.

Ксавье сжимал и разжимал кулаки, неотрывно глядя мне в ключицу. Я представил, как сейчас его кулак врежется мне в грудь, но он промажет ниже кости. Я упаду. Он ударит ещё раз, Фредерика вмешается. А Мастер будет смотреть и ждать, кто победит.

Я обернулся. Скрестив на груди руки за стеной «аквариума» стоял Мастер Седек.

Перехватив мой взгляд, он кивнул и вошёл в класс. В сером костюме, с золотыми украшениями на шее, в ушах и на пальцах, с седыми волосами, связанными в короткую косу он выглядел просто и дорого. Мастер словно выжимал нас к краям комнаты своим присутствием. В классе стало тесно и душно.

Следом за Седеком, как две разноразмерные тени, вошли фотограф и репортёр из «Магнита».

Мастер опирался на трость с золотым набалдашником, но скорее символически.

- Один из вас сегодня нас покинет. - Взгляд Седек скользнул по нам, и я зажмурился, прячась.

- Таковы правила. - Продолжил хозяин особняка. - Один - получает преимущества в дальнейшем обучении и новую программу. Один - должен будет выложиться на тысячу процентов, чтобы догнать лидера. С этим нет вопросов?

Мы молчали.

Ледяные пальцы Фред крепко сжали мою ладонь. Это я за неё схватился, или она за меня?

- Показывайте работы. - Велел Мастер, занимая место в центре зала.

Я отпустил руку Фред и шагнул вперёд, желая быть первым. Одновременно с Ксавье. Художник усмехнулся и показал пальцем вниз.

Мой рисунок залила синяя мокрая краска. Она расплавила всех Фредерика и капала на ковёр и на мою обувь. Краска цвета моря с картины Ксавье.

Не знаю как, но он испортил мою работу. Мою нежеланную работу. Но... в ней я. Не только Фред, но и я. Горло перехватило, я сейчас расплачусь от обиды и сожаления.

- Можно мне выйти? - Попросил я шёпотом. - Мне нужно выйти.

- После. - Отрезал Мастер. Сложил руки на набалдашнике трости: - Фредерика, ты первая. У тебя сорок секунд.

Сорок секунд для танца.

Фред взорвалась вихрем. Она стала пламенем. Фиолетовым - в цвет её одежды. Трещащим - в звук браслетов на ногах, которые я не заметил вначале. Стремительным, бешеным, несдержанным. Заключённым в квадрате метр на метр. Танцуя, она почти не перемещалась. У её тела словно не было ни костей, ни границ.

В конце она упала, как погашенная пальцами свеча. Затем медленно, принимая форму человека, а не огня, встала и распрямилась. Тяжело и быстро дыша, она развернула плечи и подняла подбородок.

Это были сорок секунд, когда ни образ Золушки, ни образ Мая, не царапали мне сознание. Когда я был свободен от них.

- Гери Диттер? - Обратился Май к Ксавье, зависшему, как и я. Тот встрепенулся. Бегом рванул к своей картине. Принёс её и развернул к Седеку.

Плечи и пальцы Ксавье сжимал страх.

Мастер рассматривал его картину долго. Чем дольше он смотрел - тем неуютнее мне становилось. Ненавижу экзамены. Ненавижу когда оценивают.

Мужчина перевёл взгляд с картины Ксавье на меня.

Я приблизился, и, словно фальшивый щит, выставил перед собой мокрый испорченный лист.

- Что это? - Холодно.

- Это моя работа. До того как её затопило водой с картины Дитера.

С листа сорвалась капля краски и, падая, разбилась крохотными синими брызгами.

- Дурная шутка. - Заключил Мастер.

Я пожал плечами. Аккуратно сложил лист вдвое. Вчетверо. В шесть раз. Скомкал и бросил на пол.

- Средства программности? - Спросил Седек у Фредерики, нервно обгрызающей губы. Фотограф несколько раз щёлкнул затвором. Дитер застыл неподвижно, не дыша даже.

А я сейчас должен буду улыбаться и делать вид, что мне всё равно, когда он скажет «Ольгерд, ты не прошёл». Я как будто падал, проваливался, и не за что было схватиться. Я же ариста, я обязан быть лучшим!

Фред выпалили:

- Ярость. Мой танец называется ярость, и...

- Достаточно. - Прервал её Мастер.

Что ответил Дитер, я не понял, так он заикался.

- Ксавье.... - Позвал Мастер, и мне долгий миг казалось, что это введение к тому, чтобы его выгнать. Но Седек улыбнулся ему: - Я горд тобой. Фредерика, тебе нужно обратить внимание на содержательность, а не хореографию. Смысл не должен быть подавлен...

Я пошёл прочь из класса. Репортёр из газеты Магистрата преградил выход, встав в дверном проёме. Спросил что-то, я поднырнул под его вытянутую руку и выскочил из класса. Вслед донеслось почти сочувствующее:

- Ольгерд не прошёл.

Фишер дежурил у главного выхода особняка. Агата маячила у бокового. Я рванул в туалет, распахнул окно, оставленное едва прикрытым, спрыгнул на асфальт - и побежал.

7.2. Смерть от воды.

Обычно зима в Атхенах тёплая... последние сто лет она везде тёплая. Но не настолько, чтобы разгуливать в одной рубашке. С низкого неба срывалась крупа, стучала о стены лабиринта, но почему-то не залетала в мою келью - ни льдинками, ни дождём. Коралл останавливал ветер и излучал лёгкое тепло.

Следовало сбежать. Нестись, не останавливаясь, пока не ворвусь в управление дефензивы, или в СБ Экосферы - я так и не решил, кто скорее поверит. Но вместо этого я по большой дуге обошёл особняк Мастера и спрятался в лабиринте. Надеюсь, Седек, который знает, как я боюсь этого места, не сообразит меня здесь искать.

Обхватив колени и прижимаясь к умирающей стене, я смотрел на портрет Мая и пытался понять, что изменилось. Ничего. Всё. Лабиринт пугал, всё так же изматывающе давил на каждую клетку мозга во всех коридорах и залах, кроме этой кельи. Но ещё он притягивал, как будто я тоже попал в сеть. Как Рыба.

От особняка несколько раз отъезжал и приезжал транспорт, Мастер дважды громко сказал «Найди его». Впрочем, я иногда проваливался в сон, так что могло почудиться.

План простой: дождаться глубокой ночи, вернуться в дом, одеться, забрать свой рюкзак и картину с Золушкой - и уже тогда окончательно уходить.

«Знание нужно украсть» - шепнул кто-то. Я вскинулся, оглядываясь. Коралл светился. На востоке небо серело предчувствием солнца. Ноги замёрзли так, что не согнуть пальцев.

- ...если так надо. - Произнёс нерешительно удаляющийся голос.

- Это твоя тема, Ксавье. - Настаивал Мастер. - Но ты не допускаешь вариаций. А ими должно обогащать основной сюжет, пока он не перейдёт в противоположную тему, иначе то что ты показываешь - не более, чем догма.

Мастер упоминал «новой программе» для победителя. Поэтому привёл среди ночи Ксавье в лабиринт?

Я выглянул из кельи. В коридоре ни Дитера, ни Мастера. Наверняка они идут к месту Ксавье. Я найду их там.

Ориентироваться в Лабиринте стало не сложнее, чем в коридорах школы. Я ощущал оставшуюся за спиной расписанную келью, как будто она - магнитный полюс. Чувствовал, куда повернуть, чтобы выйти в спиральную загогулину, где играла в последний раз Индия - её музыка въелась в коралл тремя повторяющимися тактами. И знал, куда идти, чтобы найти место Ксавье.

Мутное лунное пятно в небе подёргивалось за перекатами Мантии. Кораллы светились ярче обычного и, потрескивая, тянулись живыми костями вверх. Треск сливался в шум прибоя, как будто они скучают по воде.

Океана нет, это мой ум создаёт целостный звук, везде ищет закономерности и когерентную историю. Как увидеть настоящую картину, за тем, что я себе нафантазировал? Может, Индия дома, и я мог бы тоже уйти домой.

Океан гудел из кельи Ксавье. Я заглянул - и оказался на краю густого синего, чудовищного шторма. Нет берега, нет точки опоры. Со всех сторон смыкалась тёмная, смертоносная вода и вздыбленные волны, а от горизонта поднимался вал цунами.

Я задохнулся от неописуемой огромности океана, от его жажды влиться в меня и поглотить.

Краска покрывала стены, покрывала пол, забивала поры коралла и, кажется, новые верхние участки лабиринта, которые только росли, тоже были темны и наполнены ею.

Нарисованное Ксавье чудовищно. Чудовищно и выходит за пределы...всего.

Я тоже так хочу.

Если бы я доверился Мастеру, то научился бы. Это страшно, как всякая стихия, но лишь такое творчество имеет право на жизнь. Оно и есть жизнь. Зря я считал Дитера штамповщиком, это я жалок по сравнению с ним. А он... он болен. Болен и великолепен.

Раз уж я здесь, почему бы не украсть то знание, которое Мастер собирается подарить Ксавье? Может быть, это изменит и меня.

Не выдерживая близости к стихии, я отступил в соседний коридор. Повернул направо - и оказался в зале со скульптурами. Десяток Марий, выполненных в разных стилях и материалов, замерли в изящных и холодных позах. В основном композиции были из белоснежного пластика, одна - из дерева, ещё две - из мотков проволоки. Зачем их сюда поставили? Кто и когда их сделал? Скульпторов на конкурсе не было, а в галерее Мастера я этих работ не видел.

За уродливой кубической Марией на стене был выбит и разукрашен охряной краской маленький, размером с кошку, бизон. Как будто сбежал из давно затопленных неолитических пещер.

- Сторожи. - Велел я ему и погладил рыжую спину.

Позади раздались невнятные голоса.

Я выскочил из зала с Золушками и притаился на развилке. Но это были не Мастер и Дитер.

- ...моя очередь. - Голос Агаты. - Я могу одна, так что сопровождать - это лишнее, Грегор.

- Нет, не твоя.

Я опустился на корточки за плавным изгибом стены, ожидая пока они пройдут.

- Ты слабая. А за ним сегодня нужен присмотр, всё уже близко.

Я выглянул. Агата куталась в светлую кружевную пелерину, а Фишер шаркал и сутулился. После секунд молчания женщина ответила:

- Я не смогу смотреть, если все пойдёт не по плану.

- Я о том же. Ты слабая. Отвернёшься.

Он вдруг резко обернулся. Я спрятался, за миг до того, как его взгляд мог скользнуть по мне. Сердце быстро-быстро стучало в горле.

- Что такое? - Прерывисто спросила Агата. - Он за нами?

- Нет. Он впереди. Не останавливайся.

Я встал и двинулся следом. Вслушиваясь в тишину так же, как в звуки. Сердце не успокаивалось.

Фишер и Агата разделились, я пошёл за женщиной.

Агата остановилась на тройной развилке, сняла пелерину, положила на землю и села. Стена за её спиной гладко изгибалась - я двинулся по большой дуге, обходя её, пока не заметил острую тень Фишера.

Подручные Мастера с двух сторон окружили один из длинных овальных залов лабиринта. Незамеченным, я прокрался по параллельным коридорам, вышел ближе ко входу в эту комнату, и заглянул.

Оштукатуренные стены светились бело и ярко. Стоя спиной ко мне, Ксавье смотрел вперёд, на картинку, созданную лучом переносного проектора на стене. Мастер, сгорбившись и тяжело опираясь на трость, расхаживал по залу. Осколки коралла под его ногами хрустели, как снег.

Они не заметили меня, так что я рискнул выглянуть ещё раз.

Луч проецировал на стену заснеженную равнину и статую древнего, почерневшего от времени, божка. Камера дрожала, периодически теряя фокусировку. Затем рывком поехала в сторону - к китайской шелкографии с астрами.

Мастер, вновь похожий на старика, говорил что-то, но я не слышал ни его, ни звуков фильма, если они были. Ксавье кивал. Затем опустился, неудобно складывая на земле длинные ноги.

У дальней стены зала, на высоких изогнутых ножках, стояла большая ванная. Её до краёв заполняла тёмная блестящая вода. Из моего рта, когда я выдыхал, шёл пар, но не от ванны.

Если буду стоять в проёме, меня заметят. К тому же я слишком далеко, чтобы хоть слово разобрать.

Я крался по внешнему периметру вокруг зала, пока не нашёл угол, где смыкались стены, и, цепляясь пальцами за поры коралла полез наверх. Замирая от ужаса каждый раз, когда казалось, что меня услышали. Или что сейчас под моими руками рассыплется полумертвая опора. Она и сыпалась. Мелом на пол, мелом на меня.

Пальцы горели, горели мышцы спины и плеч, и я запыхался раньше, чем рассчитывал. Обещаю, честное слово, я займусь физкультурой, когда это все... завершится. Честное слово.

Я всё-таки забрался. Цепляясь пальцами за пористые новые кораллы, проковырял ногами маленькие выемки в меловой поверхности, и вставил в них носки ботинок. Лучше не думать, как буду спускаться.

Чтобы унять жжение в ладонях, я облизал их, снимая острую коралловую крошку.

Теперь Ксавье и Мастер стояли прямо подо мной, но фильм сбоку было почти не разглядеть.

- ...корни всех этих сил лежат в глубинах искусства. - Шелестел голос Мастера. - Оно питает их, как соки питают плоды растений. Понимаешь? Как кровь питает мозг, омывая его. Искусство трансформирует, а мы, погружаясь в него, становимся обладателями этой силы. Трансформируемся сами и несём её, приливной волной, наружу.

Ксавье, высокий и темноволосый, кажущийся потерянным и больным, сидел неподвижно, впившись остановившимся взглядом в экран. На стене вразнобой мерцали синие и белые пятна, я прикрыл рукавом заболевшие от их чехарды глаза.

Слова Мастера... резонировали. И что-то внутри меня отзывалось, болезненно подтверждая: «истина».

- Эту трансформацию нельзя пройти плавно, как нельзя шаг за шагом входить в ледяную воду. Она преодолевается этапами. Скачками. Процесс стадиален, но бесконечен. В него нужно погрузиться полностью, отдав себя без остатка - и тогда ты получишь ответ. Понимаешь, о чём я?

Голова Ксавье дёрнулась: вниз - вверх.

Я не понимал, но тоже кивнул.

- В чём мой дар? - Задал Ксавье жуткий вопрос.

Он нарисовал воду, в которой я чуть не утонул. Рисовать - его дар. Как можно не понимать этого? И все же он спрашивает. А я вслушиваюсь в ответ.

- Ты должен погрузиться в это чувство, чтобы понять. Понять сам. Найти его на дне своей души. Итак... в чём твой дар?

Мастер положил ладонь на макушку Дитера, словно благословляя. Ксавье, не отрываясь, смотрел фильм, наверное, там было что-то важное. Вспышки проектора световым эхом отражались за моим затылком.

- Я заставляю ...заставляю других переживать то, что чувствую сам. - Произнёс Ксавье так тихо, что я едва расслышал.

Искусством? Ведь он - про искусство?

Рядом с Ксавье я испытывал злость и раздражение, а сегодня даже - зависть. Может ли это быть навеянным? Нет, думать так - это снимать с себя ответственность, а все мои чувства - моя ответственность.

- Ты вдохновляешь. - Мягко сказал Мастер. - Это твой талант. Не стыдись его.

Мария говорила, что её талант быть музой.

Не отрывая Дитера от созерцания фильма, Седек опустился на колени сбоку от него и заглянул художнику в лицо.

- Ты вдохновляешь настроениями и идеями. Но твой дар сейчас - тень того, что будет. Ты должен растворить барьер.

- Барьер?

- Преграду, которая препятствует выходу искусства из тебя. Искусство - источник. Источник и исток. Камень перекрывает его внутри тебя. Ты же чувствуешь?

Ксавье кивнул.

И я кивнул.

Я всегда это знал: есть тяжесть, которая не позволяет реализовать замысел так, как нужно, искажает его кривым зеркалом. В какой-то мере она и есть этот замысел, потому что настоящее творчество бесформенно и текуче. Оно должно преобразовывать форму, не будучи формой. Свободное от форм и структур - таким должно быть искусство, которое может превратить тебя в большее, чем ты есть.

Мышцы голеней и бёдер дрожали. В спине, которую я повредил, вытягивая Фред из воды, дёрнуло так, что я задохнулся и едва не упал. Крошки кораллов и мела полетели вниз со стуком. Я пригнулся, сжимаясь и мечтая стать невидимым. На фоне неба мои белые волосы - как флаг, достаточно Мастеру поднять взгляд.

Чтобы замаскироваться, я расстегнул рубашку и натянул её сверху на голову. Ткань впилась под руки, голую спину лизнул холод. Я пригнулся как можно ниже: глаза, выглядывающие из-за края, белые пальцы на белом коралле.

Сежек говорил и говорил. Одно и то же, но по-разному. Каждое его слово звучало свежо и истинно. Я не смогу долго висеть так, сражаясь со своими мышцами за каждую секунду и каждое слово, услышанное от Мастера.

Как я ни отводил взгляд, от мерцания проектора боль в голове и глазах нарастала по закону логарифма. Мигающие белое и синие сменилось на знакомые оттенки индиго и неоново-зелёного. Ксавье вскрикнул удивлённо.

Я подтянулся и заглянул: проектор показывал выбегающих из прибоя бешеных лошадей. Ту самую картину Дитера, за которую Мастер ему отдал первенство сегодня.

Проектор создаёт полупрозрачное бледное изображение, но это было ярким до боли, увеличенным, таким, что казалось, твари сейчас вырвуться и раздавят одной только тяжестью сверх-реальности своего присутствия.

- Чьё это? - Вскочил Ксавье. Оглянулся на Мастера, который поднялся с помощью трости. - Чьё это?! Кто это нарисовал? Скажите мне! Это... это, это гениально, это как бы...

- Хорошо, что ты находишь работу недурной. - Медленно кивнул Седек.

- Недурной?! Да она... это все что... это как перевернуть мир, вы же понимаете?!

Я закусил костяшки пальцев, заставляя себя молчать - и даже не дышать.

Седек усилил картину с помощью лазерной подсветки - так делают ярче полотна старых мастеров, убирая дефекты и проясняя краски. Технология требует оснащения, но несложная. Вот только почему проектор дёргается, имитируя неисправность? И почему Ксавье не узнал то, что рисовал всего несколько часов назад?

- Ты должен скопировать её. - Приказал Мастер.

Ксавье уставился на мужчину распахнутыми до боли в веках глазами.

- Обведи контуры. Перенеси на стену. Как можно точнее. - Мастер вложил в руку художника маркер. Подтолкнул его к мерцающей яркой картине.

- Это не искусство. - Ксавье отвечал глухо, нехотя, снимая слова с моего языка. - Это ремесло. Я так стану... ремесленником.

- Это и есть подлинная глубина искусства. - Произнёс медленно Мастер. - Только отказываясь от результата, ты можешь полностью погрузиться в действие. Растворить тот камень, что сдерживает твоё дыхание, твою руку, парализует твой взгляд. Сделай это.

Ксавье побрёл вперёд, словно обречённый к месту казни. Пересёк луч проектора - чудовища с телами коней выступили на его спине, прорываясь из лопаток и поясницы.

Он начал рисовать, жирными быстрыми линиями насыщенно-синего отмечая головы, и вскинутые ноги, и зубцы волн.

- Познание идёт из глубины. - Слова Мастера успокаивали. Ровным рокочущим ритмом погружали вниз-вниз-вниз. - Из самой тёмной глубины, из средоточия, где нет волнений, из внутренности, что вскармливает силы. Погрузись в неё, дай ей омыть себя. Дай ей напитать себя. Свою руку и свой глаз. Растворись в ней - чтобы она приняла тебя. Все сокровища океана. Почувствуй, как он пульсирует в твоих венах. В руках. В висках. В паху. На кончике языка. Его приливы и отливы. Отливы и приливы. Ритм, поднимающий твою руку. Ритм, опускающий её. Пульс влаги под кожей - вот что ведёт тебя. Почувствуй, Ксавье, как волна проходит внутрь...

Седек сказал «Ксавье» и я вздрогнул, едва не упав, быстро моргая и несколько секунд не понимая где я, и что вижу.

Волосы на загривке приподнялись - как будто в спину глядит, пуская слюни, адская гончая. После долго страшного мига колебаний я оглянулся.

За моей спиной притаился Лабиринт.

Нужно убираться отсюда.

Но если я уйду... что я унесу с собой? Гипнотические фразы Мастера? Они, может быть, и имеют какой-то смысл... смысл, над которым нужно хорошо подумать. Но я не научился ещё ничему, не украл знание.

Невозможно научиться со слов.

Ксавье старательно перерисовывал своих лошадей, дрожащий свет придавал его коже мёртвые бледно-голубые и бледно-зелёные оттенки. Я не увидел когда, но он разделся до белья, и одежда Ксавье лежала разбросанной вокруг, как сдёрнутые тени.

Если я хочу украсть это знание, я тоже должен рисовать. Но мне нельзя терять голову.

Я перенёс вес на правую руку, а левой достал уголь из кармана. Он мазал влажные от пота пальцы. Плечи и ноги дрожали, я не продержусь долго.

Но ведь долго и не нужно. Я чуть-чуть. А затем уйду.

- Каждая волна проходит сквозь твою кожу. - Говорил Мастер. - Проходит сквозь твою кожу, проникает через воронки пор внутрь. Она движет твою руку. Она омывает образ, образ становится чист. Чист и свеж. Чист и ясен. Рука следует за ним с лёгкостью. ...Волна уходит, уходит, как ты выдыхаешь, и уносит лишнее. Лишнее, ненужное тебе. Уносит структуру и беспокойство. Размывает структуру. Размывает сомнения. Ты точно знаешь как. Ты знаешь всем телом, всей жидкостью в теле. Она все делает за тебя, она есть - глубинный источник. Ты чувствуй его. Позволь ему обнять твою кожу тёплой влагой. Как кровь. Как молоко. Как летнее озеро.

Болезненно остро меня касался раздел воды и воздуха. Обнимал меня. Даря чувство чистоты и надёжности... и ужаса. Потому что сила, что стремилась в меня, бесконечна, а я - конечен, и если она войдёт - то разорвёт. Разбросает по вселенной клочки моей кожи - как шкурку лопнувшего воздушного шара.

Не впустить её невозможно.

Она давила не только снаружи, но и изнутри. Из верхней части глаз, требуя опустить веки. Убаюкивая.

Мне нельзя спать. Я упаду.

Упаду в бездну. Тёмную плотную бездну бесконечного океана. Ни живого, ни мёртвого. Имеющего волю - но не желание её прикладывать.

Отрешившись от содержания и смысла, линия за линией я, как и Ксавье, копировал его лошадей. Я не рисковал сильно смещать руку и рисовал на крохотном участке стены, так что его лошади были в натуральную величину, а мои - с ладонь.

Короткий уголь счесался. Я смял пальцами крошки и продолжил рисовать. Сначала оставляя чёрные следы, затем, когда и они закончились, процарапывая ногтями мягкий, только выросший коралл. Тонкие костяные отростки впивались в мои пальцы, след из чёрного стал красным.

Овеществляя метафору, я опять рисовал кровью.

- Ты делаешь все правильно. - Говорил Мастер. - Все правильно. Она ведёт тебя. Сила ведёт тебя, сила делает тебя орудием воли своей. Заполняет тебя - как вода океана заполняет сосуд. Принося не только влагу, но и историю. Тебе не следует об этом беспокоиться. Чувствуй, как приходит прилив...

Я хотел остановиться, но рука не слушалась.

Головокружение усилилось, я больше не знал, где верх, а где низ. Распластался на стене, вцепившись в неё изо всех сил пальцами второй руки. И рисовал. Не глядя на то, что рисую. Перед глазами троилось и расплывалось. В воздухе разлился густой солёный запах океана и запах железа, привлекающий акул. Мастер должен был давно услышать, ведь он - старый аллигатор.

Я не мог остановиться. Я не мог не рисовать. Моё тело не принадлежало мне - и ум не принадлежал. Что-то глубоко неспокойное во мне паниковало и вопило, и билось в истерике, пытаясь вырваться.

- Хорошо, Ксавье. - Сказал Мастер.

Я отдёрнул остро саднящие пальцы от стены. Сунул их тут же в рот, высасывая отколовшиеся кусочки коралла.

Мастер положил ладони на плечи Дитера и потянул его назад - от стены, ровно закрашенной синим.

- Хорошо. - Повторил он. - Теперь иди и умойся.

Ксавье обернулся. Лицо его было чёрно-белым и украшенным полосами, словно он надел маску. У него шла кровь: из глаз, очерчивая глубокие носогубные складки, из носа - заливая губы и подбородок.

Седек тянул Ксавье от рисунка, легко встряхивал его, повторяя приказ умываться и называя по имени. Ксавье не реагировал, взгляд его ничего не выражал. Но, каждый раз когда он говорил чужое имя, меня отпускало.

Конечности занемели, сердце колотилось лихорадочно, пальцы пульсировали так, что хотелось плакать. Предвещая потерю зрения, вокруг меня разворачивались яркие цветные полосы.

Ксавье побрёл к ванной. Остановился рядом с ней, глядя на своё отражение.

- Я не могу. - Уныло возразил он. - Я не могу... я не-е могу-у.

- Ты должен проломиться сквозь барьер. - Мастер обнял его за плечи и вместе с Ксавье заглянул во тьму воды. - Проломись через страх, чтобы стать чем-то большим. Чтобы стать настоящим.

Затем вдруг, почти буднично, Мастер приказал:

- Умойся.

Ксавье окаменел. Он боролся с ужасом, и этот ужас затапливал меня. Поднимался из той глубины, о которой так долго говорил Мастер. Из бездны, из тьмы, которой и я боюсь.

Может быть, это его страх парализовал меня. Может быть, то, что я долго провисел на стене без движения.

Я хотел остановить его.

Я открыл рот, чтобы крикнуть - но голос застрял в горле, и вышел лишь сип, который ни один из них не услышал.

Я потянул себя вверх, перечеркнув отпечатком кровоточащей болезненно-пульсирующей руки всё, что нарисовал. Хотел перебросить непослушное тело через стену - и свалиться с той стороны. Может быть, я бы сломал руки. Или разбил голову. Но я бы остановил его.

Тело не слушалось.

Ксавье шагнул к ванной.

Медленно наклонился, сближаясь со своим отражением. Словно хотел поцеловать его в приступе нарциссизма.

Взялся руками за бортики.

Его пальцы соскользнули - и художник ушёл головой вниз, в ледяную воду.

Вместо того чтобы вынырнуть, Ксавье перебросил ногу и весь забрался в ванную. Тёмная вода толчками выплеснулась через край. Лицом вниз, Дитер свернулся на дне.

Меня обняло ледяное, успокаивающее давление. Оно просачивалось внутрь сквозь поры в коже, сквозь распахнутые глаза и раскрытый приглашающе рот.

В лёгких оранжевым кислотным костром разгоралась нужда вдоха. Так требовала природа. Так вопила природа. Я бы вопил с ней, если бы мог. Вода надо мной. Вода подо мной. Она мягко выдавливала глаза. Она, первая из всех матерей, стремилась принять меня, поглотить, растворить, разрушить... съесть.

Природа победила.

Я судорожно вдохнул, и дышал быстро и часто, насыщая ткани кислородом. Яркие ленты на границе зрения выцвели и уползли, словно испугавшись.

Я дышал, а неподвижного Ксавье полностью скрыла вода. Мастер стоял рядом, созерцая длинное тело парня, в котором я так ошибался.

Никто не может так долго не дышать. А Ксавье - не пловец на длинные дистанции. Он лишь жалкий копировальщик реальности... как и я.

И когда я уже с ужасом осознал, что Дитер мёртв - он вынырнул. Разбрасывая широким фонтаном брызги, чудом не окатив водой отшатнувшегося Мастера, цепляясь за бортик, Ксавье встал на колени. Он хватал ртом воздух - его губы посинели, а тело била крупная дрожь. Его глаза светились. Лицо светилось. И он широко, безумно, яростно улыбался.

- Я могу. Я могу! Я сделал это! - Смеялся Ксавье.

Шатаясь, выбрался из ванной и бросился обнимать Мастера - тот с улыбкой отступил, предупреждающе ставя перед собой руку.

- Я могу!

Из Дитера, жёлчного и злого, хлестала чистая, как родник радость. Её хотелось пить. Я чувствовал её кожей, так же как прежде чувствовал ужас, и мои губы сами собой растянулись в улыбку. Будь я ближе, я бы его обнял. Ксавье кашлял, сморкался водой, разбрасывал воду - и светился от счастья.

Все вокруг стало светлее и ярче, как будто я снял солнцезащитные очки.

Мастер прав, Ксавье навевает эмоции. Хотелось смеяться от жажды жизни, радости жизни, от того как миллиард идей дрожали в воздухе - лишь хватай их пальцами. От гордости Дитером. Гордость искрилась, как глоток шампанского, как пена, как подъем на вершину. Она, словно волшебная пыль, серебрила мне руки. Так хотелось рисовать!

Ксавье жив. У него получилось. Всё в порядке.

- Всё в порядке. - Тихо-тихо прошептал я. Я больше не прятался, но ни Седек, ни Ксавье меня не замечали.

- Мои поздравления. - Мастер пожал мокрую руку Ксавье, и вручил стопку полотенец. Он тоже улыбался, и улыбка делала его лицо добрым.

Ксавье набросил одно полотенце на плечи, а вторым принялся вытирать голову. Мастер указал на изображение, транслируемое проектором и раскрашенную стену за ним.

- Чувствуешь теперь, что было не так?

Ксавье кивнул.

- Чувствуешь теперь, где твой страх перекрывал поток?

- Да. - Негромкий ответ.

Ксавье знал ответ. А я не знал. Но не расстраивался. Ужасно хотелось спуститься со стены и сделать колесо.

Мастер выключил проектор. Мерцание осталось, только теперь в противофазе мигал мир, а не изображение.

- Исправь теперь. - Велел Мастер и пошёл прочь.

Ксавье, отряхиваясь, попрыгал на одной ноге к стене.

Восторг переполнял меня. Хотелось рисовать: больше всего на свете. Это ведь смысл моей жизни, именно так я её выражаю. У нас с Ксавье это общее, и надо будет с ним подружиться. Может, мы бы могли нарисовать что-нибудь вместе. Согласен даже на лошадей.

Я подёргивался на месте, нетерпеливо ожидая, пока уйдёт Мастер. Потом побегу в свою келью - нарисую Дитера, оседлавшего синюю лошадь. Но сначала попрошу у Ксавье маркер. Хотя он наверняка не даст. Но именно этим, синим и жирным маркером, так хотелось его нарисовать. Он замечательный.

Мастер куда-то делся. Только что был тут - но уже не в комнате, и не в коридоре. Не возле выхода.

Выход закрывала сплошная коралловая стена и из её пор толчками била вода. Пенная, жутко-бурлящая, она заливала ровным слоем пол и быстро поднималась.

За три секунды вода достигла щиколоток Ксавье. Художник обернулся и попятился. Отступил ещё на несколько шагов, не веря, в то, что происходит.

Я тоже не верил.

Воде неоткуда взяться. Тут нет труб, а если бы и были - то она бы пролилась и на мою сторону.

Ксавье рванул к выходу. Остановился, поняв, что выхода нет. Заозирался, заметил меня. Кажется, сказал что-то, но вода, бурля, уже поднялась ему до бёдер.

Я толкнулся ногами, забрасывая себя выше. Лёг на неровный острый край стены, коралл давил в желудок и бедренные кости.

- Давай! - Я свесил руку вниз.

Сейчас Ксавье вцепиться в меня и перетянет на свою сторону. Он выше и тяжелее. А я не умею плавать.

Он тоже не умеет. Иначе вода бы не вгоняла его в панику.

- Быстрее, шевелись! - Закричал я.

Ксавье застыл в двух метрах от меня. Вода поднялась ему до груди.

Я сжимал вытянутую руку в кулак и разжимал, не доставая до Дитера. Я орал на него, обзывая словами, которых не должен знать. И шептал какую-то ерунду, пытаясь на контрасте вывести его из ступора.

Радужки Ксавье приобрели тёмно-синий цвет краски. Он невидяще смотрел в сторону. А я - в его глаза. Пока коричнево-белая пена не залила их, а затем - и всего его, по макушку.

Прибывая, вода лизнула мои пальцы.

В этом не было смысла, но я продолжал тянуться.

Я не мог поверить. Не мог поверить, что это на самом деле.

И правильно.

Влажный холод поднялся до моего запястья - и пропал.

Не было ни воды, ни пены, ни Ксавье.

В сухом чистом зале, рядом с ванной на коленях стоял Мастер. На крае ванны, свесив верхнюю часть тела через бортик, лежала кукла. У неё были тёмные волосы, светлые костлявые плечи и красные длинные перчатки на руках. С головы манекена капала вода, пропитывая брюки Мастера.

Седек смотал длинную ало-белую ленту, сполоснул её в ванной, отчищая от красного, и сунул в рот. Шевельнул челюстью несколько раз, с усилием пережёвывая и проглатывая. Сдвинув куклу, в ванной сами собой возникли и опали волны.

Мастер взялся за безвольную руку и срезал ещё один лоскут кожи, обнажая алое от запястья до локтя. И, сосредоточенно хмурясь, съел.

Это не кукла. Это Ксавье.

Седек обернулся и встретил мой взгляд. Лента кожи свешивалась на его подбородок как длинный язык. Он затолкал её в рот окровавленными пальцами.

Я должен бежать, бежать, пока есть шанс. Но вместо этого смотрел, замерев. А Седек смотрел на меня.

Горло Мастера конвульсивно дёрнулось, когда он проглотил кожу.

- Стоять! - Гаркнул Мастер.

Руки разжались, носки ботинок выскользнули из расшатанной меловой опоры, и я упал спиной назад, в коридор. Удар вышиб дыхание. Барахтаясь, как коротконогая черепашка, я не успел встать.

Седек выскочил из зала и схватил меня за руку. Я вывернулся, дрыгнул ногами и нечаянно подбил трость, на которую он опирался. Мастер пошатнулся. Я схватил палку снизу и дёрнул на себя, вырвав из его рук. Перекатился, вскочил, и побежал.

Побежал, а Мастер Седек с красным от крови Ксавье ртом, прихрамывая, бежал за мной следом.

Чёрная волна прилива поднялось из недр лабиринта, и неслась за нами. Она была беззвучна, но я её слышал, нечувственна - но давила на мою кожу, незрима - но я видел её затылком.

Седек развернулся и закричал на цунами, выбрасывая вперёд руки. Оно не остановилось. Оно его поглотило. А затем сбило меня, и я покатился по коридору, ударяясь спиной и головой о стены, цепляясь пальцами за коралл и не в силах за него удержаться.

Тяжёлая тьма накрыла с головой.

Последнее, что я видел - блеск рубина в глазу набалдашника-крокодила. Я так и не выпустил трость Мастера из рук.

Глава 8. Убежище

Глава 8. Убежище

8.1 Друг моего друга

Глубоко-глубоко в черепе пульсировала боль. Я успел сесть, прежде чем стошнило.

К счастью, не было никого, кто увидел бы мой позор. Только серые пористые стены тёплой охраной окружали меня. А на них: дерево, как плодами украшенное головами Алика, сотни рыжих бизонов, перепуганным стадом мчащиеся от вставшего на задние лапы медведя, портрет сурового Мая. ...И картина, от которой я спешно отвёл взгляд: Мастер, свежующий Ксавье, и съедающий его кожу.

Что за больная у меня фантазия, надо же придумать такое...

На полу, у моей ноги, лежала трость Седека. Рыжие кровавые следы въелись в крокодилью голову набалдашника.

Меня опять вырвало.

Я отполз от лужи жёлчи, упираясь ладонями в землю, и в запястьях горячей птицей забился пульс. Упал и свернулся вокруг своих рук. Кисти опухли, вены выступили синим рисунком паутины, раны на кончиках пальцев взялись толстой корочкой, но всё ещё обжигающе болели. В глазах рябило, как если бы я прошёл через толпу фотографов, а затем, чтобы хорошенько просушить склеру, стоял перед вентилятором. Зато голове немного полегчало.

Мастер бежал за мной, а потом что-то... нахлынуло. Съело его? Было бы справедливо. Я не помнил, как забился в свою келью лабиринта, но вспомнил как, очнувшись среди ночи, дополз до стены и рисовал. Нужно было вышвырнуть из себя то, что я увидел. Иначе я бы сошёл с ума.

Это из-за ночи рисования глухая пустота в мыслях и чувство, словно мне уменьшили гравитацию.

Пустота - это плохо. Вставай, Олег, и соображай... ну ладно, лежи и соображай. По порядку. Первое... что первое?

Первое: мне надо бежать отсюда. Как можно быстрее. Как можно дальше. Немедленно.

Бежать сразу не вышло. Встать тоже. Я поднялся на колени, и лишь минутой после, держась за расписанную стену, на ноги. Когда я мазнул ладонью по буйволиной выгнутой спине, новых следов от моей руки не возникло, как будто келья переполнилась и больше не желала рисунков.

Нет, всё проще: коралл не вступает в реакцию с химией моей кожи и не меняет цвет потому, что умер. Как Ксавье.

Шаркая и преодолевая головокружение я двинулся к выходу. Постоянно прислушиваясь, ожидая нападения - но лабиринт был тих и пуст. Остановился, отдыхая, на повороте, через два коридора от которого находился зал, где Мастер утопил и сожрал Дитера.

Если я пойду туда и увижу Ксавье, лежащего в ванной - этот кошмар станет не только кошмаром дня вчерашнего, но и сегодняшнего. Хотя бы буду знать, что не привиделось. ...А если его там нет - начну сомневаться в своём ли я уме. Сомневаться опасно.

Путь из Лабиринта был длинным и утомительным. А особняк, когда я к нему вышел, таращился чёрными пустыми окнами.

Я подкрался ближе. Небрежно прикрытая входная дверь болталась на сквозняке, из тёмного коридора не доносилось ни звука. Дом был пуст, как выеденная раковина.

В разорванной рубашке и с пятнами крови на руках нельзя в дефензиву. К тому же, если какой-нибудь журналист меня в таком виде поймает - отец сделает что-нибудь плохое. С нами обоими.

Если никого нет, самое умное - это вернуться к изначальному плану: прокрасться в спальню, забрать свои вещи, переодеться - и уже тогда идти к властям.

Не касаясь двери, я скользнул внутрь.

В доме стоял такой же холод, как и на улице. Я рискнул проверить свет и трижды щёлкнул выключателем, но здание, уходя, обесточили. Пропали картины со стен и панели с геометрическими узорами, которые нравились Константину, дорогие абажуры и гардины, и даже тёплый запах отполированного паркета.

Лестница больно скрипнула, когда я поднялся наверх. Дверь в девчоночью спальню была заперта, а в нашу - распахнута настежь.

Завёрнутый в одеяла, отвернувшийся к стене, на своей кровати спал Ксавье.

Я вскрикнул. Рванул к нему, хватая за плечо... и отпрыгнул, когда «плечо» расползлось под пальцами. Долгий миг я видел его расчленённый труп, лежащий под одеялом. Потом полумрак расступился и «голова» превратилась в плотно сбитую подушку, а «тело» в спортивную сумку.

Я стоял ещё несколько секунд, прежде чем решился поправить подушку. Убедиться, что это вещи, а не тело Дитера. В груди опять поселилась мелкая беспокойная дрожь.

Зачем Ксавье оставил муляж? Кого он хотел обмануть?

Я потёр лоб, отказывающийся соображать, и отвернулся. Моя постель была перевёрнута, как будто там что-то искали. Подчинившись густому иррациональному стыду, я бросился её заправлять, оставляя на покрывале пятна грязи и ржавой засохшей крови. Выравнивая ткань, как будто это самое важное дело в мире.

- Ксав, ты здесь? ...Олег? ...эу, что с тобой случилось?

Сердце подскочило к горлу, я развернулся резко.

В дверном проёме, словно мальчишеская комната - запретная территория, застыла Фредерика.

Оранжевый, как стоп-сигнал, топ выставлял напоказ её живот с пирсингом в пупке и зелёным синяком сбоку, коралловые воздушные шаровары облаком обнимали ноги. Она была такой же, как когда мы встретились: лицо в форме идеального сердца, нежная как сливочное мороженое кожа, голубые, как дезинфицированная вода, глаза.

А я себя чувствовал осколками от прошлого Олега.

- Н-нич... н-ниччего. Нничего. Извини.

Мая, и, наверное, не только его, раздражает, что я всё время извиняюсь.

- Прости, я не хотел это говорить. Т-то есть... ну, т-ты...

- Ты видел Ксавье? - Перебила Фредерика.

- Нет, я не знаю... не знаю, где он. Я не...

- Ты видел Ксавье. - Фред шагнула в комнату. Она не спрашивала. Она утверждала.

- Извини, мне нужно п-переодеться. И в душ. Ты не могла бы...? - Я неопределённо указал на выход. Мысли разъезжались, как ноги пьяного на льду.

Фредерика заглянула мне в лицо:

- Он не вышел, да? - Голос девушки дёрнулся. - Из лабиринта. Он не вышел? Как... как Индия?

Углы её губ ушли вниз, рот застыл, сжавшись перевёрнутым полумесяцем. Фред запрещала себе плакать. Отвернулась, обняв себя скрещёнными руками за плечи.

- Фред, я не...

Не спас Ксавье. Как не спас Костю. Как не спас Индию. Как не могу спасти тебя, если ты мне не поверишь. Как не могу защитить Золушку, потому что я даже не понимаю от чего её надо защищать. Лишь чувствую опасность над ней - того самого зверя, раскрывшего полную слюны пасть над её головой, и готового поглотить.

- ...мы должны были с ним уйти сегодня. - Глухо произнесла Фредерика.

- Уйти?

- Я, по-твоему, что, дура?! - Развернулась она. - Или Ксав - дибил? Мы сегодня должны были свалить отсюда!

- Вы... д-договорились? А контракт?

Договорились сбежать от Мастера, и - без меня?

- Только вдвоём? - Вырвалось обиженно. Я же её не бросал никогда. Мучился, не зная как забрать отсюда, но даже в мыслях не бросал.

- Тебя отпустили. Зачем ты... вообще здесь?

Я отвернулся, и полез под кровать за своим рюкзаком. Нет смысла тратить время на нытье. ...Но всё равно обидно.

- Ксавье больше нет. - Я вытряхнул содержимое рюкзака на кровать и перебирал блокноты в поисках носков. И не находя ни их, ни другой чистой одежды. Я привык к тому, что выглаженные и пахнущие освежителем вещи всегда там, где я хочу их найти. Даже не подумал, что закончились.

Правую руку горячо и коротко дёрнуло. Я всё-таки занёс грязь. Теперь пальцы набухнут желтоватым гнилостным гноем, пытаясь от неё избавиться. Сначала пальцы, затем предплечья, разовьётся гангрена... И я умру, источая такую вонь, что никто ко мне не подойдёт.

У арист, конечно, не может быть гангрены, я просто видел в муниципальной больнице женщину с гниющей ногой. Но всё страшно.

- Если ты не передумала, и обещаешь не орать и не драться - сбежим вместе. - Предложил я не оборачиваясь. - Я приведу себя в порядок, а то я заметный очень - и пойдём. Ты не ответила про контракт?

Фредерика достала из кармана шаровар сложенные вчетверо листы. Что-то мелкое и блестящее скользнуло на пол. Фред показал мне оба контракта - свой и Ксавье - и вновь спрятала.

- А мой?

- Остался в столе.

- Ты их... украла? У Мастера?

Ох, Атхена, нужно вдвойне поспешить.

- Они уехали. Не из города, но... я не поняла куда. Седек, Мария и... Этот.

Тьма не проглотила Мастера в Лабиринте. Может быть, даже не навредила ему. Зря я надеялся.

- А Агата?

Фредерика опустила взгляд. На стеклянную подвеску, выпавшую из её кармана. Такие болтались на поясе Агаты.

- Она должна была меня забрать. - Невнятно ответила девушка.

- Что с Агатой? - Повторил я громче, глядя не на Фред, а на сумку Ксавье. Может, у него найдётся чистая рубашка?

- Я её убила. Вроде как.

Показалось, что я ослышался.

Фредерика подняла подвеску и сунула в карман. Скрестила руки на груди:

- Я не знаю, понял! Не знаю я! Я не хотела, она, овца тупая, сама! Схватила за руку, и я её, ну, двинула кулаком... и она не дышала. Я не знаю!

Ох, Атхена, Атхена, Атхеа!

- Где она?

Если Агата без сознания, или ей ещё можно помочь, я должен. Надо быстро.

- В кабинете. Нет! - Фредерика встала наперерез. - Нет, не ходи туда. Не ходи, не надо, ну, пожалуйста...

Фред поймала меня за запястье и больно сжала:

- Пожалуйста, я прошу тебя. Не ходи, не гляди на это.

- Почему?

- Крови много.

Я замер.

Агата... женщина в сером, занудная и строгая, но она никому из нас не причиняла вреда. Как Фред могла? Нет, я знаю, как она могла. Фредерика же взрывается, как собака Павлова, по звоночку в голове.

Шею Фредерики тремя выбитыми линиями сковывал приговор магистрата. Отложенный приговор, отложенная ссылка. Я не спрашивал... может быть, Агата не первая, кого она лишила жизни?

Фред отпустила мою руку и прикрыла татуировку.

- Ты убрала тело? - Тихо спросил я.

Девушка кивнула.

- И свою одежду?

Ещё одно резкое движение головы.

- В лабиринт. - Хрипло добавила она. - Там найдут... не сразу. Если вообще.

Я представил, как она заворачивает тяжёлое тело Агаты в портьеру, и тянет его по коридору, по длинным ступеням особняка, по каменным плитам и по проходам лабиринта. Как трёт стол в кабинете Мастера, где Агата её застала за воровством, пытаясь убрать кровь, и как смывает, захлёбываясь плачем, алое со своих рук и волос.

Я же видел, что ничем хорошим её привычка махать кулаками не закончится.

Бедная Фредерика.

Деджовы сами по себе вряд ли будут серьёзно искать Агату - она приезжая, для магистрата ценность её жизни нулевая. Мастер дефензиву не вызовет, не после выброса Рыбы. Он предпочтёт разобраться сам. Фред от него нужно спрятать.

- Хорошо. - Выдохнул я. - Хорошо. Вещи свои захвати. Переобуйся. И... надень сверху что-нибудь. Не расклеивайся, пожалуйста. Один я не смогу.

Я схватил сумку Ксавье:

- Я быстро. - Пообещал я. - Очень быстро!

И я убежал в душ. Потому что стоять рядом с Фред - такой отчаянной и такой виноватой, за которой я не уследил - а ведь её отец просил меня! - стало невозможно.

В руке опять больно дёрнуло воспаление.

Наверняка в книге рекордов был раздел по скоростному принятию душа. Если да, я его побил. С форой, потому что вода лилась ледяная и всё утончающийся струйкой, а единственным светом служила полоска из-под двери.

Вымывшись, я содрал с пальцев корочки и намылил раны, выдерживая секунды пока жгло так, что дыхание перехватило. Осколки кораллов вышли с пеной, кровью и сукровицей, голубоватой от симбиотических роботов.

Сумка Ксавье магнитом притягивала взгляд.

Вещи мертвецов сжигают или закапывают. Это старинный обычай, ещё со времён Падения, когда не умели определить, отчего погиб человек. Разумнее было уничтожить предметы, а иногда - и жилье, чем рисковать подцепить рыбий вирус.

Мясо давно так не делает, но не мы. Это правильно, потому что Рыба может добраться почти через что угодно, а моя страта по определению уязвима. Поэтому мне нельзя прикасаться к мертвецам. И нельзя прикасаться к вещам мертвеца. Это... скверна.

Я расстегнул змейку на сумке.

Одежду Ксавье хранил отсортированной, выглаженной до хруста и завёрнутой в пищевой полиэтилен.

Я вытряхнул из упаковки сменные манжеты и перевязал плёнкой пальцы, защищая, пока ранки не закроются.

Взял в руки его майку, его рубашку... и застыл. Я просто не мог их надеть. Как не может нормальный человек шагнуть с моста. Как не может отрубить себе палец. Запрет внутри меня, он в моих клетках - в буквальном смысле.

Снаружи холодно, я же не могу в зиму - голым. И к Фред выйти голым я тоже не могу.

Я вдохнул глубоко, задержал дыхание, и влез в огромную на меня майку. Застыл, вцепившись пальцами в раковину, чтобы с визгом не содрать с себя ткань. Как будто надеваешь чужую непрожитую судьбу, сброшенную сухую шкурку. Даёшь обещание, которое никогда не сможешь сдержать.

Медленно-медленно, словно капля чернил, растворяющаяся в воде, омерзение выцвело и поблёкло.

Я постоял ещё немного, привыкая. Рассматривая в полумраке зеркала свои прилизанные влажные волосы, осунувшееся лицо - глаза блестели нездорово и кожа вокруг них воспалилась, а губы белели, будто я страдаю анемией.

Я склонился к крану и долго пил. Я не голоден, но надо что-нибудь перехватить, чтобы не свалиться. Что-нибудь без галлюциногенов в начинке.

Затем надел и тщательно застегнул самую дурацкую из рубашек Ксавье - светло-розовую. Как будто если взять нелюбимую, он не обидится. Она висела на мне как на вешалке, рукава пришлось подвернуть. Я отряхнул свои от коралловой крошки и понадеялся, что так сойдёт.

Чего у Ксавье в сумке не было - так это принадлежностей для рисования. Как будто он больше не хотел их касаться. Никогда. В боковом кармане лежала фотография его жены и сорок муниципальных тхен. Я извинился, забрал деньги и затолкал сумку, вместе со своей грязной одеждой, в шкаф под умывальником.

Когда я вышел, Фред сидела на моей кровати, комкая пальцами ткань шаровар. Она накинула свою красную лакированную куртку, застегнув на единственную верхнюю пуговиц, и перебросила накрест через плечо тонкую девчачью сумочку. Я боялся чемоданов.

- Я не поеду домой. - Произнесла она.

- Я знаю. Там нас найдут.

- Он нас найдёт. - Поднялась Фредерика. - Он у нас под кожей.

Я думал, она про Мастера. Но Фред повернулась к окну, за которым изгибался край лабиринта. Её голос стал жутковато-ровным:

- Он у нас под кожей. Как и его хозяин. Он найдёт и вернёт нас. Как всегда возвращал.

Выходя из спальни, я бросил последний взгляд, проверяя, не забыл ли что-нибудь.

Забыл. На крае Костиной кровати белел клочок бумаги, который я заметил, ещё когда пришёл от Саградова, но Агата меня остановила прежде, чем я его взял. На блокнотном листке темнел столбик слов - стихотворение Константина. Я сунул его в карман.

По коридору и по лестнице Фредерика бежала, так, что я не мог за ней угнаться. Но в паркетной прихожей остановилась и обернулась к двери из синего стекла. Той, за которой был зал, где нас приветствовал Мастер.

- Ты слышишь музыку? - Спросила она.

Я отрицательно качнул головой.

Фред поёжилась:

- Здесь всё умерло.

- Ты подождёшь? Я кое-что проверю.

Я толкнул синюю дверь и вошёл в пустой зал. Все картины и статуи, которые Мастер гордо демонстрировал своим гостям, исчезли. Особняк был готов принять следующих недолгих постояльцев.

У стены, там, где её поставил Фишер, заключённая в раму-инсталляцию, бежала моя Золушка.

Седек знал, что я за ней вернусь.

Ножом я вырезал полотно из подрамника, скрутил , спрятал в болтающийся рукав, и вышел из зала.

Я покидал этот дом так же, как приходил. С той же девушкой, той же картиной, в спешке. С дырой неуверенности в груди и разрастающейся опухолью страха.

До ворот оставалось полпути, когда к ним подъехал автобус. Мы побежали - и успели только потому, что водитель ждал.

- Спасибо. - Я схватился за поручень, проворачиваясь на нём от толчка тронувшегося автобуса. Фредерика забралась в самый конец салона, не дожидаясь пока я расплачусь тхенами Ксавье.

Здесь пахло резиной, землёй и бензином. Три усталых женщины сидели в разных углах салона, одна из них обнимала корзину тюльпанов.

Фредерика развернулась всем телом и провожала взглядом удаляющуюся ограду особняка. Я незаметно сунул ей в сумку свёрнутую Золушку.

- Порядок? - Я чуть толкнул Фред плечом.

- Я не поеду домой. Я не могу, ты не понимаешь. Отец ждёт, что я выиграю. Я ему обещала. Он так надеется, что я... чего-то стою. Только не домой.

- Угу. - Там её в первую очередь искать будут. Но... куда-то нам надо деться. В гостинницы нельзя - там спросят документы. К себе домой я с Фредерикой не могу явиться. Андрей бы обязательно помог... но его здесь нет.

- Мы же не должны долго прятаться. - Прошептала Фред. - Всего лишь... я не знаю сколько... неделю? Пока виза Мастера открыта.

Мне в голову не приходило. Но, если Мастер не продлит разрешение, он, и Золушка, и Фишер, уедут как приехали. Достаточно подождать.

- Он, наверное, не планировал оставаться здесь дольше конкурса, да? Значит, полторы недели. Надо где-то пробыть десять дней. Это ведь легко, да?

- Легко.

Я должен сказать, что мы справимся. Что у меня есть мега-классный план, который я обдумываю. Она убила Агату, нас будут разыскивать - а прежде Мастер, или Фишер, или Золушка всегда без проблем меня находили.

- Я не знаю что делать. - Произнёс я тихо.- Нас найдут.

Автобус остановился, дружелюбно открыл зубчатые створки дверей - и в салон вошли двое представителей муниципальной охраны. Чёрная форма из полиэстера на широко развёрнутых плечах, одинаковые коротко стриженные головы, одинаковые рыскающие взгляды.

Я дёрнулся выскакивать, но дверь уже захлопнулась. Неужели Мастер сообщил? Неужели нас уже ищут? Но даже если нет... у меня больные наркоманские глаза, перевязанные руки, и я в чужой розовой рубашке, когда снаружи минус три. Нас остановят.

Представители дефензивы медленно шли по салону.

Сердце подскочило к горлу и стучало всё быстрее, требуя, чтобы я сделал какую-нибудь глупость. Выпрыгнул в окно, например.

Фред пристроила локоть на спинку переднего сидения и положила здоровую ладонь мне на лицо - на левый глаз и щёку. Лёгкое и тёплое прикосновение, от которого внутри потеплело, несмотря на то, что её рука дрожала, а в венах пульсировал адреналин.

Я закрыл глаза. Другой стороны лица коснулось дыхание. Пальцы Фред, двигаясь неровно и медленно, погладили мне бровь и лоб.

- Ты психуешь. - Шепнула девушка мне в губы. - Не дёргайся так. Это же заметно.

- Угу. Угу. Я не могу... я нервный.

Дефендоры заняли места в одном ряде от нас. Я не мог их не бояться. И я не мог не чувствовать запаха крема и нежности ладони Фредерики, так волнующе отличную от корочек на заживающих костяшках.

Я запомнил тепло её кожи, внимательность прикосновения. Толчки и плохой бензиновый запах автобуса. Контраст натянутых до предела нервов и нежного спокойствия руки Фредерики на моем лице.

- Мастер упоминал одного человека. - Нарушила тишину Фред, когда автобус остановился, но никто не вошёл и не вышел. - Сахарова? Кажется, Сахарова. Я подслушала. Он его боится, или зол на него, или и то и другое.

Я повернулся немного и уткнулся лбом в плечо Фредерики. Её рука сместилась мне на волосы, легко поглаживая.

- Саградова? - Переспросил я.

А Саградов спрашивал про Мастера, и говорил, что тот на его территории.

- Да, вроде так. Точно. Знаешь, кто он такой?

Я кивнул.

- Они враги? Враг моего врага...

Очень плохое место - между двумя врагами.

- Фред, они, по-моему, даже лично не знакомы.

- Ну и что? - Быстрым шёпотом. - Может быть, он сможет нас спрятать. Ты подумай! Давай поговорим с этим человеком.

- К нему очень далеко.

Саградов живёт за городом, к нему Атхена знает сколько ехать. Но... за городом - значит, вне юрисдикции дефензивы. Он мне предлагал присоединиться к их кружку по интересам, может быть, Фред ему тоже нужна? Может быть, хотя бы её он спрячет.

- Поехали к нему. - Решительно произнесла Фред. - Надо что-то делать. Вставай!

Согревшись у неё на плече, я немного расслабился. Девушка толкнула меня, возвращая в реальность. На следующей безлюдной остановке мы выскочили, как будто только сообразили, что нам пора.

Мы ещё не покинули спальный район второго круга, с его фасадной роскошью и высокими заборами, но здесь рядом с остановкой работал магазин.

Я отдал Фредерике деньги Ксавье и она сначала купила нам плоские вчерашние булочки, а затем вызвала такси. Оказалось, что в отличие от меня она совершеннолетняя, и в отличие от меня она захватил документы, это подтверждающие.

- А адрес ты знаешь? - Спросила Фред.

- Сдачи не надо.

- Крошка, ты ещё пол тэ должна.

Фредерика улыбнулась смущённо и отступила. Я, желая больше всего провалиться сквозь землю, порылся в карманах, зная отлично, что недостающих тхен там нет. Водитель махнул рукой, развернулся и уехал.

Я запомнил номер такси, чтобы потом найти его и отдать долг, сколь бы мал он ни был.

Далеко впереди, у самого горизонта, светлой короной небоскрёбов вытянулись Атхены. Тонкая башня Экосферы блестела золотом, а купол давно закрытого Дома Собраний выступал чёрным холмом. Я едва нашёл среди строений три тонкие линии Пограничных столбов. Атхены переросли заданные Текнис границы и в стороны, и вверх. С такого расстояния город казался игрушечным и прекрасным. Хрупким.

- Ничего так домик. - Протянула Фред, и я обернулся.

Дом Саградова, в отличие от особняка Мастера, был... домом. С красной треугольной крышей, прочными каменными стенами, огромными окнами, раскидистым дубом рядом. И глубоким-глубоким подвалом, насколько я помню. Любимое, ухоженное и хорошо обжитое место, с одной стороны от которого тянулись виноградники и теплицы, а с другой шелестела роща молодых деревьев.

Это было то место. Оно ощущалось, как то. Как дом, где можно обрести защиту.

- Вход где-то здесь. - Пошёл я вдоль правой стороны здания.

Стены дома были сложены из больших серых валунов, скреплённых цементом. Окна располагались так высоко, что заглянуть в них не получалось даже подпрыгнув. Гараж и дорожку, ведущую к гаражу, мы нашли сразу... но входа не было. В смысле - ни во что входа не было.

Мы обошли дом по кругу. Трижды обошли гараж. Обе длинных теплицы. Затем ещё один раз вокруг дома.

Ни одной двери.

- Что за ерунда. - Рассмеялась Фредерика. Взъерошила светлые волосы. - Это что, шутка какая-то?

Если так, то очень дурная шутка.

Или очень ясное «убирайтесь отсюда».

Я же помню вход. Помню массивные деревянные двери и три ступени, ведущие к ним. И старинный фонарь над входом, и решётку для чистки обуви.

Злясь на себя, я топнул ногой.

Двинулся по периметру здания в третий раз. Всматриваясь в стены. Выискивая контуры двери, которые от меня так мастерски спрятали. Наверняка, навороченная голо-маскировка, вроде тех что раньше использовали военные. Несмотря на любовь Саградова к прочному и натуральному, он с безумным бесстрашием использует технику до-Падения, так что здесь наверняка голография.

Придётся ощупывать стены. Или смотреть внимательнее.

Я брёл, вглядываясь до рези в глазах в камень, выхватывая из линий - линии, которые бы напоминали прямоугольные очертания входа. Находил похожие, всматривался, отбрасывал неподходящие.

- Олег. - Позвала Фред.

- Да, сейчас...

Вот здесь, здесь должно быть. Я же помню! Вот это пятно похоже на тень от фонаря. Тень замаскировать сложнее, чем объект - ведь тени не существуют. Да, это, кажется, он. Значит, рядом должно быть что-то похожее на ступени и контуры двери. Надо выделить их из чехарды линий, увидеть за пятнами и кривыми.

- Олег!

- Я почти нашёл. Не мешай мне, пож...

Я сделал шаг - и наткнулся на что-то твёрдое.

Саградов стоял передо мной, сложив на груди руки и чуть улыбаясь:

- Зачем ты мой дом ломаешь?

- Что?

- Я спрашиваю, зачем ты мой дом ломаешь?

Из многочисленных карманов серой клетчатой рубашки и накладок брюк цвета хаки, в которые был одет Дмитрий, топорщилось инструменты. Коричневые волосы он зачёсывал, как и в первую нашу встречу, назад, но сейчас они немного засалились, а на руках Саградова темнела грязь.

Нас не ждали, и мне стало стыдно.

Чувствуя, как багровею уши, я медленно поклонился.

- Простите. - Попросил я, глядя вниз, на босые и тоже испачканные в земле стопы мужчины.

Я начал произносить длинное церемониальное извинения, но Дмитрий прервал:

- Ничего. Ну... я рад гостям, но лучше предупреждай. Твоя девушка?

Я закашлялся, подавившись вдохом. Мучительная волна жара опять залила горло и уши.

- Фредерика. - Шагнула вперёд Фред. - Нет. Олег хотел вас кое о чём попросить. Пока не подхватил воспаление лёгких.

- Ты скажешь? - Толкнула она меня. Я кивнул, но Фред всё равно опередила:

- Мы участвовали в конкурсе Мастера Седека. И нам кажется, он замышляет что-то... плохое. Олег предположил, что вы могли бы нас спрятать. Ненадолго.

Фредерика улыбнулась, показывая ямочки на щеках:

- Пожалуйста?

Дмитрий, который до этого смотрел на нас как на заблудившихся котят, нахмурился, выдвигая вперёд квадратную челюсть. Мне:

- А ты что скажешь?

Я сглотнул. Со стороны Атхен повеяло зимним холодом, деревья в роще застучали голыми ветвями друг о друга.

- Вы были правы. - Произнёс я сквозь ком в горле. - Некто убивает всех... всех талантливых людей, и этот некто - Мастер. Остались только мы с Фред, из пяти человек.

- Девушка знает? - Всмотрелся во Фредерику Саградов.

Ксавье понимал, что в его способностях есть нечто сверхчеловеческое. Костя даже не подозревал. В курсе ли Фред? Я не осмелился спросить.

- Не представляю. - Сознался я. - Вроде бы нет.

Фредерика улыбнулась недоуменно и зябко поёжилась.

- Конечно. - Саградов повёл рукой и там, где я подозревал дверь - возникла дверь. Голографическое поле, само собой. - Заходите в дом.

8.2. Под обломками

Я сидел в обманчиво-мягком кресле, обнимал ладонями горячий травяной чай с запахом розы и земли, и следил за Дмитрием, который расхаживал по комнате и отщипывал то листочек, то веточку от расставленных в библиотеке бонсай. Маленькие деревья росли на книжных полках рядом с толстыми зачитанными фолиантами, в кадках между шкафами, свисали воздушными корнями с потолка, покачиваясь в нитяных «колыбельках».

- Вы занимаетесь дизайном? - Спросил я. - Мне кажется, я где-то видел...

Саградов отмахнулся:

- Значит, Седек способен управлять Левиафаном?

- В какой-то мере. Да, наверное.

- И ты можешь?

Я покачал отрицательно головой. Поёжился.

Сейчас Дмитрий знал всё. Ну, кроме того, что Фредерика, спящая в комнате для гостей, убила Агату, и что мне нужно спасти Золушку.

- Седек не может быть ответственным за смерти ясновидящих, рождавшихся до тебя. - Саградов прислонился бедром к высокому подоконнику, - Его здесь не было.

- На него трое человек работают. И один из них жутко жуткий. И потом... я же сам видел, как он Ксавье... - Мой голос погас. Я глотнул ещё чая. Наверное, Саградов намешал в него успокоительных - узел в груди, мешавший дышать, понемногу развязывался.

- Не переживай. Я вызвал Клару и Игоря. - Саградов по-медвежьи оскалился: - И мы на моей территории.

Я кивнул. Он обещал нам с Фред защиту. И, кажется, готов действительно защищать. Хотя цена ещё не обсуждалась, и это смущает.

- Почему вы здесь? - спросил я. - Вы, доктор Девидофф, Каладиан. Седек тоже. В смысле: почему в Атхенах? Вы все приехали...

- Тут один из самых крупных ганглиев Левиафана, а наши способности усиливаются рядом с его сосредоточием. К тому же, - Саградов погладил пушистую крону крохотного алого клёна, - тут климат хороший.

- Шор осенью может поднять автомобиль и перенести через весь город. - Улыбнулся я недоверчиво. - Зимой грязно, летом жарко и мокро. У нас не...

Рядом с домом Саградова стоят хрупкие теплицы и растут молодые деревья. А здание даже не в городе, где от северного ветра защищают холмы.

- Здесь здоровая земля и сильная циркуляция воздух. - Возразил мужчина. - Вы, конечно, загадили Озеро отходами, но подземные воды ещё...

Что-то грохнуло. Дом дёрнулся. Чай в моей чашке качнулся, а стекла противно звякнули.

- ...это ваш сын? - Поднялся я. - Максим... опять?

Опять вышел из себя, швыряется вещами и стремиться заставить других его убить?

Саградов шевельнул губами, как будто беззвучно задал вопрос. И рванул к двери.

- Это не из лазарета. - Донеслось из коридора. - Сиди здесь!

Я допил чай одним глотком - и побежал за ним.

Догоняя Дмитрия, я сбежал по лестнице на первый этаж. Дверь в кабинет Саградова перекосилась, с потолка сыпалась каменная крошка, растения с вывернутыми из земли корнями разбросало как мёртвых солдат. Густая взвесь клубилась в воздухе молочным туманом.

Кашляя, какой-то человек выскочил справа, и рванул мимо меня в подвал. Я выбросил руку и через перила схватил его за куртку. Мужчина не остановился, перила ударили меня в грудь, и я едва не перевалился через них - но не выпустил рукав кожанки.

- Отойди! - Заорал Саградов с другой стороны коридора.

Мужчина обернулся, стряхивая меня - и замер, узнав.

Рот и нос Андрея закрывал чёрный шарф, пыль припорошила брови и волосы. На лбу алела длинная царапина.

- Олег, отойди! - В голосе Саградова звенело напряжение.

От него к нам с Андреем по коридору неслась белая волна цементной крошки и камней, сквозь фронт глаза Саградова светились болотными огнями. Поток налетел на горшок с геранью и подхватил его, превращая в снаряд. В облаке короткой зелёной молнией вспыхнуло электричество.

Двумя руками я толкнул брата вниз с лестницы. И сам, не удержавшись, кувыркнулся через перила, упав на его место.

Мир развернулся вверх тормашками и полетел с грохотом в ад. Рядом со мной в ад неслась герань.

Меня окружила земля. Густая жирная, рассыпчатая. Я лежал на ней, и она, словно масляное море, проседала, обнимая мои плечи и таз. Забивала уши и осыпалась на лицо. Закрывала неумолимо-тяжёлой ладонью веки и придавливала, придавливала. Нажимала на грудь, мешая дышать. Проникала в ноздри и в приоткрытый рот - наполнить влажно-смертельным запахом и рассыпчатой горькой текстурой. Опускалась на бедра, распространяя медленный приятный пульс, словно преддверие томления - или его послевкусие. Я не знаю.

Дышать нечем, жжение в гортани и в груди нарастает. Но боль - это половина боли. Я не оцениваю, и потому не беспокоюсь. Медленное погружение, неспешная декомпозиция тела, вибрирующее ощущение тайной глубокой жизни, разворачивающейся вокруг: корней растений, извивающихся в темноте червей, проедающих себе путь насекомых. Камней, растущих неспешно, словно дыхание самой Земли. Мои кости станут камнями, а плоть - почвой.

Влажную и густую, я вдохнул её.

И закашлялся, рывком садясь.

Жирный чернозём сыпался на лицо медленным ручейком. Я отмахнулся от него, и от ладони Саградова лбу. Подо мной - каменная лестница, сверху - следующий пролёт. Но сердце заходилось от ужаса, что земля вот-вот расступится и поглотит меня. Я лихорадочно ощупал стопы и каменный пол, убеждаясь, что всё твёрдое. Кажется, у этой фобии даже нет названия.

- Легче. Не спеши. - Саградов надавил мне на плечи, укладывая назад, но я вывернулся. - Цел? Должен быть цел.

В груди болело. И копчик тоже болел. Я им ударился, упав на ступени. Нет, не упав.

Саградов швырнул меня в стену. Без рук.

Я икнул.

- Я же сказал тебе, сидеть в комнате. - Буркнул мужчина. - И сказал отойти, а не опять под удар лезть. Вставай.

Дмитрий потянул меня за руку, но я упёрся.

- Вставай, - повторил Саградов, - ничего с тобой не случилось. Я только краем задел. Этот ублюдок вниз побежал?

- Н-нет. Нет, я не... не видел.

На лицо Дмитрия наехал ярко-оранжевый эллипс и прилип к нему. Вокруг танцевали оранжевые, зелёные и фиолетовые пятна, а мир между ними выцветал в чёрно-белое. Я потёр пальцами глазами, фигуры раздробились и закружились ещё быстрее. Предупреждение, что я вот-вот перестану видеть.

- Вы меня... вы меня бросили. Я... я вам не сумка с книгами! Я... как вы это сделали?

Тяжёлый взгляд в ответ.

- Вы... все так умеете, не только Максим? И доктор Девидофф? И... Ян? Яны. И Игорь?

Внезапная, острая как нож надежда:

- Я так могу?

Если я так могу, но пока что просто не научился - что мне бояться Мастера с его лабиринтом? Что мне бояться отца с его корпорацией? Я бы был... крут. Крут, почти всемогущ. Я бы...

- Головой приложился? - Саградов стряхнул с моих волос мусор.

Значит, не могу.

Почему всё так несправедливо? Только я поверил в выходящее за пределы возможного - как оказывается, что есть ещё и более фантастические вещи. Только не для меня.

- Нужно найти этого урода. - Сказал Саградов. - Так и знал, нельзя была тебе открывать.

- Что?

Дмитрий развернулся в сторону подвала - туда, куда убежал Андрей.

Я схватил его за руку:

- Вы слышите?

Саградова нужно было задержать, но звук я не придумал. Тихий, как мяуканье, он доносился с разрушенной стороны коридора. Мяуканье или стон. Вот опять.

- Вас в кабинете кто-то ждал? - Спросил я тихо.

Саградов качнул головой отрицательно. Прислушался. И бросился к комнате, которую Андрей зачем-то хотел взорвать. Упёрся руками в перекосившуюся дверь, пытаясь её сдвинуть и открыть вход. Та дрожала, но не поддавалась.

- Клара?! - Опять налёг на дверь Саградов. - Клара, ты там?!

- Нет. Нет, с другой стороны что-то держит. - Выдохнул я, доковыляв до него.

У самого пола снятая с одной петли дверь и кусок стены, вываленный взрывом, образовали узкое треугольное отверстие. Я присел, а затем лёг на живот, всматриваясь через него в комнату.

Сглотнул вязкую от пыли слюну.

- Тут угол чего-то большого и серого, - доложил я, - полно щебня на ковре, и... тут женщина.

Точнее, узкая стопа в мокасине - сама женщина была чуть дальше, я её не мог рассмотреть.

- Что держит дверь? - Потребовал ответ Саградов. - С какой стороны?

Дмитрий подхватил меня подмышки и вздёрнул вверх.

- Не смейте! Я вам не Петрушка! - Я дрыгнул ногами в воздухе и попал ему в колено.

Лицо Саградова наливалось алым. Он вновь меня встряхнул:

- Что ты видишь?! Смотри!

Под «смотри» он имел в виду «смотри ясновидением». Которого у меня нет и никогда не было. И эту службу он потребует за защиту Фредерики.

- Вы в детстве ломали игрушки, которые вас не слушались? Не смейте меня трогать!

Саградов разжал руки.

Хочет ясновидение? Будет ему ясновидение. Классическое Экосферное «ясновидение», сданное на «уд.»

Я упёрся кулаком Дмитрию в грудь, вынудив отступить и не нависать надо мной. Вздохнул спокойнее:

- Не мешайте, пожалуйста.

Зажмурился, представляя обстановку кабинета, в котором мы с Саградовым познакомились. Стол, столы, столы, столы. Растения. Вообразил взрывную волну: откуда могла идти и что задеть, чтобы заблокировать вход.

- Металлический шкаф. - Сказал я, - Тот, что в левом углу. Он перевернулся, и стоит на двух ножках. Верхом упирается в дверь.

- Если вы приоткроете её, - предупредил я, подняв на него взгляд, - шкаф упадёт. Внутрь.

- Там... - Саградов сглотнул. - Там Клара?

Я качнул головой отрицательно. У доктора большая устойчивая нога, и я ни разу не видел её без каблуков.

- Ладно. - Выдохнул Саградов. Провёл руками по лицу, стирая смешавшуюся с потом пыль. - Ладно, значит, будем иначе.

Из кабинета Дмитрия вновь донёсся слабый стон-выдох.

Я лёг на пол и опять заглянул за дверь. Это был не просто проём, а узкий коридор из шкафов, завалившихся друг на друга и удерживающих друг друга как карточный домик.

Пытаясь рассмотреть лучше, я забрался плечами в отверстие.

Камень обступал со всех сторон. Душил меня. Надвигался, готовый сжать, стиснуть, выдавить мне кишки через все отверстия. Горло перехватил спазм, а ноги сами собой дёрнулись от необходимости бежать прочь. Извиваться, вопить и бежать.

Вместо этого я вытянул руку, едва не вывернув из плеча сустав и, достав, схватил женщину за щиколотку. Пульс под пальцами стучал быстро и слабо, но когда я легко подёргал за ногу, женщина не отреагировала.

- Она... вроде живая. - Выдохнул я. - Но без сознания.

- Давай её сюда. - Приказал Саградов. - Хорошо держишь?

- Да. ...нет. Нет! - Из такого положения я не смог бы достать и кошку.

Но Саградов всё равно потянул сзади, в вывернутом плече треснули суставы, боль вспыхнула и разлилась огненной рекой. Я захрипел и разжал пальцы.

Саградов вытянул меня и разочарованно нахмурился.

На глаза навернулись слёзы, и я кривился, быстро моргая, чтобы их сдержать. Я отполз к стене, подобрал ноги и опустил голову, нянча пульсирующую руку.

Это рефлекс, просто болевой рефлекс. Но я... закончился. Всего этого много для меня. Май, которому я не интересен. Мастер, которому я интересен слишком, который мной связал Рыбу и съел Ксавье. Золушка, которая выросла и Лабиринт, который никогда не отпустит. Фред права: вот он, обступил со всех сторон и давит-давит-давит. Я же так надеялся отдохнуть здесь, всего лишь отдохнуть.

- Прекрати это. - Как-то неуверенно сказал Саградов. - Прекрати это, ну хватит. Я же не намеренно. Перестань, Олег, не реви. Не будь девкой.

От спины и до локтя волнами накатывала боль, пальцы дёргались в ответ на её приливы. Влажные, но не от слёз. Я понюхал: вязкая жидкость пахла химией.

Реагенты, хранящиеся в шкафах, разлились и впитались в ковёр, а я протянул по нему рукой, пытаясь коснуться женщины. Наверняка быстродействующий яд, или кислота, от которой кожа слезет с пальцев, а сквозь расступающуюся рыхлую плоть выступят острые мелкие косточки.

- Всё. Не реви. - Саградов потрепал меня по голове. - Из нас двоих, только тебе туда пролезть. Развернёшь по диагонали плечи - и пропихнёшься. Я сзади помогу. Кто бы это ни был, надо его достать. Службы из города к нам не приедут, сам понимаешь. Вставай.

Пролезть. В узкую острую щель. Когда с той стороны готовые рухнуть мне на головы шкафы, потолочные балки и само небо. Когда тело со всех сторон сжимает камень. Сверху, снизу, с боков. Весь вес дома. Весь вес земли. Её густое тёмное давление. Миг ужаса перед смертью, растягивающийся на бесконечность. Крик, застывающий в груди, потому что чтобы кричать - надо вдохнуть, а вдохнуть нечем.

Ладони и спина взмокли, сердцебиение барабанным ритмом отдавалось в животе.

Мир распался на тысячу деталей, не сходящихся в целостную картину. Вот расширенный зрачок Саградова. Вот - его нос, с большими ноздрями и тонкими ветвистыми кровеносными сосудами, вот его губы - шевелятся. Он говорит что-то. Ноги дрожали - так хочется быть сейчас в другом месте. Вскочить и сбежать. Бежать, бежать, бежать не останавливаясь. И кричать.

- Да. - Согласился я, понятия не имея, о чём он спросил. - Да. Да, сейчас. Я... минутку. Минуту. Сейчас. Я сейчас ид-идду.

Почти как когда Андрей уговаривал подниматься в школу, а я читал всю ночь, и глаз никак не открыть. Минутку. Сейчас. Почти. И - невозможность шевельнуться сквозь сковывающую ватность сна.

Я не спал, и у меня не было минуты. Я не знал кто там, в кабинете Саградова. Это неважно. У неё нет минуты. (Я могу развернуться и уйти, я не обязан помогать незнакомке. Может быть, она мне враг. Может быть, я ошибся и она уже мертва.)

Я оттолкнул мужчину, который что-то внушал, или обещал - может быть даже угрожал, и пополз к дыре.

Протискиваясь через страх. Локтями и плечами прокладывая себе путь во чреве Левиафана. Давясь рваным дыханием и надеясь, что Саградов не слышит, а если слышит не примет за рыдания.

Я развернул плечи, оцарапав их о выступающую арматуру стены. Зацепился, дёрнулся и что-то из одежды с треском порвалось. Сзади мешал Саградов, подталкивая меня в стопы и колени. Чтобы перебраться, пришлось развернуться лицом к невидимому потолку - паника накатила, выбивая дыхание. Я ухватился за выступающую сверху железку и подтянулся, вытаскивая себя из узкого коридора. Мышцы рук горели, ноги скользили по полу, что-то хрустело, а нос заложило, и я едва мог дышать.

Зрение сузилось до серого тоннеля - я впечатывал в память всё, что успевал заметить: целые, но покрытые следами шрапнели оконные стекла, перекосившийся железный шкаф с разбитыми створками (я был прав), осколки и жидкость на полу, сломанные растения и разбросанные комья земли, развороченный надвое дубовый стол. Должно быть, именно здесь стояло взрывное устройство - потолок над столом чернел от копоти.

На полу, головой в сторону взрыва, среди стеклянных обломков, лежала Лиана.

Серый тоннель сузился до точки, и зрение погасло.

- Кто там? - Саградов спрашивал уже не в первый раз, но я не понимал о чём. - Ты сказать можешь, кто там?! Олег?!

- Лиана. - Я сел на корточки.

Я маленькая божья коровка, которую сейчас расплющит тьма.

- Это Лиана! - Повторил я громче, не услышав ответ. - Без сознания. Я не вижу... не вижу что с ней.

Я вообще ничего не вижу.

- Я сейчас попробую её подтянуть к...

- Не прикасайся! - Саградов закричал так, словно ему сломали ногу. - Не трогай её! Отойди от неё! Быстро!

От неожиданности я потерял равновесие и плюхнулся на зад. Конечно, лучше не трогать человека, если не знаешь, чем он ушибся, может быть перелом спины или черепа. Но зачем так кричать?

Я потянулся к Лиане и пространство как будто... шевельнулось. Сдвинулось с места, обнажая нечто, и это нечто потянулось в ответ ко мне. Волоски на шее встали дыбом: я чувствовал бурление гравитации, клубящийся ком места, само движение координатной сетки. И она разматывалась.

- Что происходит? - Спросил я у Саградова. - Что п-п-происходит?

- Что ты видишь? - Голос Саградова сотряс землю, от него завибрировало железо и стены, и задрожали мои кости. Но голос бесполезен.

Ничего я не вижу. Я ослеп.

- Двигается. - Хрипло ответил я. - Что-то двигается. В-в-вокруг или в-в Лиан. Я н-не... не...

- Слушай меня. - Нарочито спокойно. Так в фильмах говорят с идиотом, сидящим на бомбе. Я знал, знал, знал, что не стоит сюда лезть... - Не прикасайся к ней голыми руками. Или ногами. Ничем. У стены диван... если он там ещё есть... возьми с него покрывало. Видишь диван?

- И ч-что д-дальше?

Я уже трогал ногу Лианы. До этого. Или это не считается?

- Возьми покрывало. Оберни её - и подтяни ко мне. Мне нужен контакт, чтобы остановить рост.

Рост чего?

Когда джаут был в моей руке, я не хотел, но спроецировал на стену святилища как корни шевелятся под кожей невесты моего брата. Прорываются наружу, прокалывают её плоть, выбираясь через точки-веснушки. Дурная фантазия. Но сейчас, даже без зрения, я знал: из неё рвутся корни.

Я схватился за ближайший шкаф и встал. Медленно, как старик, пошаркал к тому месту, где прежде стоял диван. Удерживая в голове два образа комнаты - как видел её за миг до слепоты, и как видел, когда ещё всё здесь было целым. Детали перегрузили оперативную память, голову вело как тяжёлую, переполненную до краёв чашу.

Диванная подушка ткнулась в колени, я подался вперёд, хватаясь за спинку, чтобы удержаться на ногах.

Нащупал ткань, содрал, и двинулся назад - быстрее, но так же болезненно-неуверенно. Слишком быстро. Зацепился и упал.

Препятствие оказалось мягким, выступающим... дышащим. Я отдёрнул пальцы от лица Ли и спешно вытер их о брюки. Затем понюхал. Жидкость пахла медью.

Из головы Лианы шла кровь.

Может быть, она взорвётся, разъедаемая изнутри растением-паразитом. Но это же... Лиана. Лиана, которую любит Андрей. За которую держится. Я как-то рисовал карикатуру с братом в роли Тарзана. Он упадёт без неё.

Я ощупал голову девушки через покрывало.

Под её мягкими волосами двигались тоненькие нитеобразные черви. Почуяв прикосновение, они ускорились, закружились. Это они вращали пространство, смещали его и прогрызали.

От омерзения передёрнуло, но я заставил себя продолжить, убеждаясь, что нигде из-под её кожи не торчит кость, и что я не рискую испачкать пальцы в вытекающем мозге.

- Сейчас. - Пробормотал я. - Сейчас, Ли. Сейчас. Подожди. Я почти. Почти уже...

Вместо того чтобы набросить покрывало на Лиану, я глубже завернул в него руки.

- Что там происходит? - Позвал Саградов.

- Сейчас! - Я просунул завёрнутые в неудобный ком ладони под бок Лианы, и попытался её приподнять. Она оказалась такой тяжёлой, что я лишь едва сдвинул.

Я встал на колени и сунул руки ещё глубже под Ли. Толкнул бессознательную девушку по усыпанному обломками, мокрому от химической дряни ковру туда, откуда доносился голос Дмитрия.

- Дай мне её руку!

В спине тонко и напряжённо хрустнуло, а затем полыхнуло огнём. Я уронил Лиану и упал на четвереньки. Стоял несколько секунд, пока боль успокаивалась. И вдруг понял, что потерял направление.

Как далеко до проёма? Я не сдвинулся на сантиметр? Или наоборот тянул Ли в противоположную сторону?

- Что? - Крикнул я. - Что сделать?

Дмитрий повторил - его голос оказался ближе, чем я рассчитывал.

Завёрнутой в покрывало рукой я нащупал плечо, а затем предплечье Лианы, собираясь развернуть её в сторону Саградова. И выронил от отвращения. Под кожей Ли кишела подвижная жизнь, сожравшая кости, сухожилия, мясо - всё, кроме веснушчатой оболочки.

Я всхлипнул. Я ничего не вижу, я не понимаю, что происходит, и из невесты моего брата вот-вот вылезут триффиды.

Скользящий звук, стук отодвигаемого щебня.

- Что-то ползёт! - Вскинулся я.

- Это я руку просунул. - Проворчал Саградов. Пугающе спокойно: - Не паникуй. Сними с неё перчатки и надень. Надо ещё немного помочь.

- Я слепой.

Тишина в ответ.

- Я слепой! Я не вижу, где перчатки!

Саградов зарычал. Выдохнул длинное жуткое ругательство, от которого стало ещё страшнее.

- Значит, увидь! Разувай глаза. Сними с неё перчатки. Кожи не касайся. Надень на руки.

Не совсем то, чего ждёшь, когда выталкиваешь из себя такое стыдное признание. «Доктор, я парализованный. - Вставай, козел!»

- Лови.

Невесомый комок ударил в колено. Я отмахнулся. Потом схватил, узнав скользящее прикосновение шелка - одна из перчаток Ли. Саградов, похоже, дотянулся до её руки, снял, и швырнул мне.

Путаясь в пальцах, я расправил ткань. В перчатке хлюпала влага, я переборол омерзение и сунул в неё пальцы - но они застряли из-за полиэтиленовой повязки. Пришлось размотать плёнку, прежде, чем, содрогаясь от чувства ткани, проезжающей по раздёрганным ранам, надеть перчатку.

Второй раз ладонь Лианы я искал защищённой рукой. Через шею. Мягкую грудь (отдёрнув ладонь, а затем вернув). Нащупал плечо и спустился до пальцев.

Перчатка застряла, и я потратил минуту прежде, чем вспомнил, что на правом запястье у Лиан часы, и их нужно расстегнуть. Девушка шевельнулась и застонала.

- Сделал? - голос Саградова.

- Да.

- Не молчи, и отвечай когда заканчиваешь! Времени нет. За моим столом подвесной шкаф. Видишь шкаф? - Я не стал повторять, что вижу лишь тьму. - Верхняя полка. Возьми бокс с зёрнами.

Я помню этот шкаф. С прозрачными стенками и научными штуками в нём. Но сейчас сзади стола - чёрный закопчённый взрывом камень.

Ладно, куда он упал?

Я жмурился представляя. Вот он висел. Вот медленно идёт взрывная волна. Разбивает стекла. Расшвыривает предметы. Шкаф слетает с петель - и заваливается на пол нижней частью. Переворачиваясь, падает вперёд, створками вниз, по закону Ньютона, занимая наиболее устойчивое положение.

То, как я нашёл Лиану, противоречило этому сценарию.

- Он разбился. - Произнёс я, обернувшись в сторону, где, по моим расчётам был упавший предмет мебели. Но Лиана не так лежит, значит, я ошибся и запутался. Значит, этой модели нельзя доверять, и я в настоящей тьме.

Саградов требовал, чтобы я не молчал - но сам брал паузы длиной в вечность.

- А бокс? - Спросил хозяин кабинета.

Я могу вообразить траекторию падающего шкафа. Но я не представляю, куда полетела коробка.

- Олег, мать твою!

- Я НЕ ВИЖУ!

Зато я слышал.

Вокруг, в промокшем как болотная тина, ковре, тонко и нежно что-то шипело.

За каждым ласковым тихим «шш» следовало такое же лёгкое «чпок». Шшш - чпок. Шшш -чпок. Шшш...

- Бокс с зёрнами тоже разбился. - Произнёс я спокойно. Может быть, оттого, что ещё не поверил в то, что слышу. - Эти зерна... они шелестят, когда растут?

Секунды тишины. Только моё колотящееся сердце, и «чпок-шипение» вокруг.

- Нет. Когда погибают. - Голос Саградова дёрнулся. - Так... видишь щипцы? Они лежали рядом с контейнером.

Я в темноте, я бесполезен. От меня никогда никакого толка. Лиана умрёт, лопнет как перезревший персик, разрываемый изнутри корнями, а я даже не увижу этого. Только почувствую слизь и кровь на лице, и густой запах растекающихся внутренностей.

- Ты должен взять ими ещё не почерневшее зерно, - говорил Саградов из-за двери - и вложить ей в рот. Чтобы проглотила. Понял меня?

- Я слышу. - Слышу, но не понимаю. - Они... опасны? Э-эти штуки...?

- Нет, если не коснёшься открытой кожей. Зёрна на Этой стороне и без носителя. Действуй. Скажешь, когда сделаешь.

Я пошёл сюда добровольно, но Саградова все равно манипулирует мной, называя по одной задаче за раз. Залезь и посмотри. Подтяни её руку. Найди бокс. Возьми не умирающее зерно. Специально, чтобы я не отказался, поняв как много всего нужно сделать... И насколько оно странное.

Мир раскачивался, и единственная устойчивость в нём - голос человека, обещавшего мне защиту. Которому я перестал верить.

- Зачем? - Я водил руками над полом, прислушиваясь к движению воздуха или теплу - хоть каким-нибудь признакам, указывающим на распухающее и лопающееся мёртвым ростком зёрнышко. - Я ничего не стану делать, если вы не скажете зачем!

Крохотные участки пространства выворачивались, росли инфляционным пузырём... - и схлопывались. Немного похоже на водоворот, которым меня увлекал лабиринт. Всего на миг. Только над Лианой пространство извивалось как клубок риозы и тянулось ко мне голодно и хищно. Омерзительное чувство, от которого я буду долго отмывать руки. Когда-нибудь. Позже.

- Лиана заражена таким же зерном. - Ответил Саградов когда я уже думал, что не дождусь объяснений. Глухо: - Они опасные твари. Но к счастью даже друг для друга. Если найдёшь живое и заставишь её проглотить, то, что в её теле почует его - и они оба гибернируют. А я потом разберусь.

- Сильно... - мой голос дёрнулся. - Сильно опасные?

- Съедают за полчаса. Но те, что у меня, в стазисе. Я готовил их для тинктуры. Ты должен спешить, если хочешь ей помочь.

Смогу ли я так же, на ощупь, заметить ещё живое? Оно может быть рядом. Может быть, под ногой, или я уже раздавил то единственное...

- Они все мёртвые. - Всхлипнул я. - Все... лопаются.

Я ждал, что Дмитрий будет настаивать. Требовать. Выдвигать идеи. Но голос Саградова прозвучал далеко и устало:

- Понятно. Уходи оттуда.

Я вновь провёл рукой над Лианой - корни внутри неё шевельнулись быстрее. Дмитрий больше не мог или не хотел сдерживать растение.

Оставалось оттянуть девушку, которую я не спас, в сторону - и выбираться через проём. Ощупью и быстро. Пока она не взорвалась, как хлопушка конфетти.

В последнюю очередь я решился поискать под Лианой и наткнулся на разбитую бутылку. Влага, оставшаяся в её круглом изгибе, тут же насквозь пропитала перчатку.

Когда Ли упала, эта штука была в её в руке.

Саградов говорил, что Ли больна, и что у него есть лекарство, которое ей помогает. Не говорил только, что шантажирует её этим. Наверное, так и заставил меня привести. Он не знает, что Лиана и Андрей хотели сбежать.

Но чтобы освободиться, ей нужен запас лекарства.

Это жидкость из разбившегося сосуда пропитала всё вокруг. Убила зёрна, которые могли помочь - кроме того одного, что прорастало под её кожей.

Я представил, как Лиана говорит Андрею, что справится быстро, и нет, она - сама, а он должен охранять снаружи. Как открывает сейф Саградова - она знает где, она много раз видела, как он достаёт тинктуру и отмеривает дозу из пипетки. Как аккуратно ставит на его стол сумку с бомбой. Как коротко и недобро улыбается, предчувствуя разрушения и злость Дмитрия - крохотная месть и большое сокрытие следов. Он никогда не узнает, что это она. Мало ли у него врагов? И как хмурится за миг до взрыва.

Слишком рано, слишком рано. Ли успевает присесть и, может быть, крикнуть Андрею. Поэтому она не упала спиной вперёд - её немного защитил стол, немного кресло.

Но лекарство разбилось, а взрыв спровоцировал дрянь, которую она в себе носила.

- Олег, уходи оттуда!

Я пробежал пальцами по лицу девушки, разжал ей губы и влил в них жидкость, что остались в разбитом сосуде. Отбросил стекло и отжал перчатку, пытаясь добавить ещё хоть одну каплю.

Ли дёрнулась.

Я вскрикнул, обрадовавшись, что она очнулась. Но движение принадлежало не ей. Под кожей её щёк извивались корни. Я закрыл ладонью рот Лианы и потянул голову девушки вверх, надеясь, что она проглотит лекарство. Корни, перекатываясь, щекотно двигались под пальцами - быстрее и быстрее.

- Олег, выбирайся! Немедленно!

Так и надо сделать. Уйти, бросив Лиану. Я пытался помочь Ли. Я очень пытался. Но разве это моя ответственность? Это дом Саградова, это вина Лианы.

- Не работает! - Крикнул я. - Это не работает!

- Уходи, дурак! Она сейчас провалится!

Я знаю Лиану полгода. Она хорошая. Она мне нравится. Но она мне никто.

Просто Андрей её очень любит.

Дыхание рвалось из моего горла с быстрым сухим хрипом. В такт ему пульсировала тьма. Пульсировала... и отступала. Из неё вынырнули сначала светло-серые островки. Затем белые. Первая точка вспыхнула так ярко, что я вскрикнул и закрыл глаза локтем. Зрение вернулось рывками и радужными переливами, прожигающими зрачки.

Сбоку высилась неустойчивая стена шкафов. На полу блестело стекло и чернела разбросанная земля, пахло химией и почвой, и ещё чем-то сухим и горьким. Лиана лежала на мокром от лекарства ковре, из её распоротой щеки сочилась кровь, а из раны медленно выбирались тонкие белые нити.

Мир закружился, к горлу подступил кислый ком, и я впился пальцами в хлюпающий ковёр, пытаясь устоять хотя бы на четвереньках.

Лиана застонала, отвернув от меня голову. Её тело... опускалось. Вниз, в ковёр.

«Она провалится», сказал Саградов. Не «она умрёт» или «её разорвут на части», а «она провалится».

Лиана погружалась вниз, вниз, вниз... и я с ней. Обломки, камни, семечки, стол Саградова, перевёрнутое лимонное дерево.

Мои колени и ладони прошли сквозь пол. Я не чувствовал препятствия, только видел. Мокрый ковёр поднимался - а я погружался вниз, словно в топь.

Головокружение въелось, выдавливая меня, разрывая глаза и голову. Я зажмурился и задержал дыхание.

Ничего не происходило.

Я ждал, ждал, с колотящимся в горле сердцем и пальцами, сжавшими синтетические ворсинки, но, ни падения, ни топи, ни удушья.

Я открыл глаза.

Во все стороны простиралось коричневое поле. Редкие тонкие стебли растений, увенчанные длинными бутонами, тянулись к зениту глухого чёрного неба, проткнутого блёклыми точками-звёздочками. Линия горизонта, подёрнутая желтоватым свечением, почти не изгибалась и была так далеко, что от противоестественности пейзажа накатило острое желание его исправить.

На границе земли и неба, словно неуверенная штриховка, танцевали тончайшие линии паутины или, может быть, дождя. Абсолютная темнота закрывала бы всё пологом, если бы сам воздух не излучал бледное лимонное сияние.

Я уже видел это место. Я уже рисовал его.

Неудачной вклейкой сбоку - единственная стена кабинета и стальные шкафы, вздрагивающие под ударами Саградова.

Лиана лежала на ложе из смятых стеблей. Растения шевельнулись, словно подул невидимый ветер, и потянулись в мою сторону. У них не было листьев, но на конце каждого стебля раскачивался усыпанный шипами вытянутый костяной бутон.

Я попятился - от внимания цветов щекотно шевелились волосы на шее. Разломанный стол Саградова боднул в спину, и я забрался на него.

Коричневые бутоны мелко дрожали, нацелившись на меня. Внутри их тихо опасно потрескивало. В неподвижном воздухе разлился горький запах, застревая жёстким комом в горле. Лимонный свет сгустился и липнул к рукам и лицу. Словно я цель, над которой держат фонарь.

Бежать некуда. Поле - бесконечно. А Саградов, пытаясь прорваться, завалил проход, по которому я пролез в его кабинет... и оказался здесь. Спрятаться негде.

Большому взрослому человеку негде.

За столом, лежал перевёрнутый сейф-шкаф, в котором прежде хранился бокс с зернами и другие, наверное, важные вещи. Одна из его стеклянных створок раскололась, вторая съехала набок и держалась на единственной петле.

Я спрыгнул со стола, толкнул шкаф, выравнивая, вышвырнул прочь разбитые полки, и нырнул внутрь. Стекло хрустело подо мной, но выбрасывать его не было времени. До боли в шее пригнув голову, подобрав ноги и удерживая пальцами единственную уцелевшую створку, я забился в угол шкафа.

Я ждал чего-то подобного, но всё равно вскрикнул, когда ударил град из семян. Шкаф качнулся. Крохотные снаряды стучали о его стенки, выбивая похожую на дождь дробь.

И стучали, стучали не прекращая.

Пространство вздыбилось и изгибалось червеобразными волнами, словно его выкручивали спазмы. Едва не опрокидывая, оно раскачивало и сотрясало моё укрытие.

Это длилось... бесконечно. Дрожь, удары, перекаты почвы. Словно я в бочке, брошенной в море, и на море шторм. Из-за горького запаха, заполнившего укрытие, вело голову. Желтоватый свет, разлитый в воздухе, сгустился в лескообразные нити, пронизавшие шкаф насквозь - шкаф, но не меня. О мою кожу они разбивались, наполняя воздух мутным сиянием.

- Атхена. - Позвал я. Земля толкнула снизу, шкаф подпрыгнул и перевернулся. Стенка треснула меня по макушке так, что отдалось в челюсти.

- Атхена, помоги мне. - Все красивые длинные молитвы напрочь вымело из головы. Ни начала, ни середины, ни конца. Казалось важным вспомнить, но со всех сторон меня обстреливали семена, и пространство вздыбливалось штормом. Ни единого верного слова в голове.

- Атхена, пожалуйста, помоги, ты же знаешь, я...

Прекратилось.

Ни звука, лишь моё дыхание болезненно громко.

Я перевернулся, ёрзая, но занимая достойное человека положение: головой вверх. Надо мной оказалась стеклянная створка, а ещё выше - чёрное немое небо. Небо, под которым богиня моего города никогда не ответит.

Противоположная часть шкафа треснула снизу. Из раскола, раздвигая проволочным стеблем щепки, потянулся росток. Вытянутый, прямой, и тонкий он рос вверх, набухая длинным костяным бутоном.

Я застыл. Я просто смотрел.

Он был уродлив.

Неправильный, неуместный, такой же чуждый под этим небом, как и я. Он уничтожит меня.

Бутон цветка упёрся в осколок разбитой дверцы. Внутри, за костяными пластинами мелькнуло белое и светящееся, разбросав вокруг тени. Оболочка со щелчком захлопнулась, и бутон развернулся в мою сторону.

Кто-то распахнул створку шкафа, за которую я держался, и выдернул меня наружу и вверх. Сзади застучала шрапнель семян.

- Попали? - Андрей ощупал меня. Быстро, поверхностно. Мешая себя обнять.

Я мотнул головой отрицательно.

Земля под ногами хрустела от сброшенных костяных коробочек. Кажется, все цветки распустились - и выстрелили - почти одновременно. Сейчас они вытягивали новые бутоны, готовя следующий залп.

- Нет, нет, на мне нет. - Отмахнулся я от брата. - Вроде нет.

Адрей стянул кожанку и набросил мне на плечи:

- Надевай, застёгивай. Мы двигаем. Уже... - взгляд на угол, откуда грохотали удары Саградова. - Уже давно пора.

Часть поля была вывернута. Как будто кто-то вспахал его, размолотив растения, разбросав комья тяжёлой сухой земли. Чёрная полоса шла от горы из шкафов, и до самого горизонта, задев и те растения, которые служили периной спящей, словно Элли в маках, Лиане. Теперь она лежала на земле.

Андрей подбежал к девушке. Наклонился ощупывая. Затем быстро поцеловал в губы. И ещё раз. Подхватил на руки и обернулся, как будто что-то высматривая. ...Кого-то.

8.3. Предательства и побеги.

- Не смотри туда. - Заметил Андрей, что я пытаюсь отследить его взгляд. «Туда» - это за завал, который дрожал под ударами Саградова.

Брат перебросил Лиану через плечо, схватил меня за руку и пошёл вперёд - по взрыхлённому участку поля.

Я оглянулся - Саградов, считая, что я всё ещё в опасности - что он отправил меня в опасность, пытался докричаться. Брат тянул вперёд, почти причиняя боль.

- Что это за место? - Спросил я.

- Другая сторона. Давай пробежимся. Вон дотуда. - Неопределённый кивок вперёд. - Кто быстрее?

Шарф съехал с лица Андрея на шею и болтался как удавка. Лоб и переносица белели от пыли, а губы блестели оттого, что он их постоянно облизывал.

- Мне не десять. - Выдернул я руку. Перчатка съехала, оставшись в ладони Андрея. - Перестань, пожалуйста. Ты мне должен объяснения, прежде чем я сдвинусь с места.

- Так не веди себя как в десять. Через полторы минуты Поле вновь созреет. Нужно уйти, прежде, чем...

Лиана застонала. Андрей перевернул её, удерживая одной рукой.

- Что это за место? - Потребовал я.

Андрей вдруг подался вперёд, схватив меня за затылок и прижавшись лбом к моему лбу. В его расширенных зрачках я отражался маленьким и перевёрнутым. Неправильным.

- Олег. Я. Не знаю. Пойдём.

Один из шкафов с грохотом полетел вниз. Саградов опять позвал меня по имени.

- Тут мой брат! - Крикнул я, хотя вряд ли он услышит. - Я с ним!

Андрей кивнул, отпустил меня и побежал. Я побежал следом.

Оттого, что я бросил Дмитрия без объяснений, внутренности выкручивало ничуть не меньше, чем тянущиеся вверх растения выворачивали пространство. И оттого, что я не знал, правильно ли поступаю. Я дважды оглянулся и дважды споткнулся, прежде чем перестал слышать голос зовущего меня мужчины.

Поле тянулось бесконечно. Проволочные стебли разворачивались к нам, цепляли за колени и локти. Иногда в его глубине вспыхивал короткий ослепляющий свет, и после взгляд застилали неоновые плавающие пятна.

Я бежал, всё время отставая от брата, больше всего боясь потерять из вида его тёмную голову. Сердце колотилось в горле, лёгкие горели, а к ногам словно привязали две гантели, которые с каждым шагом становились всё тяжелее и как будто дальше. Атхена, я начну бегать, честное слово, пусть всё это закончится, я буду каждый день делать кросс и отжиматься, и даже завтракать.

От недостатка кислорода зрение сузилось, дыхания не хватало, Андрей сильно обгонял.

Неожиданно поле сменилось пологим склоном, и я сбежал в низину.

Ни одного стебля вокруг, только коричнево-чёрная земля, сухая и голодная. А далеко-далеко впереди высокие, как небоскрёбы, тянулись вверх белые стены лабиринта. Я подавился воздухом и закашлялся.

Показалось, что сейчас упаду, и я перешёл на шаг. Сердце стучало быстро и больно, голова кружилась. В трахее скребло и болело. Хотелось остановиться и лечь.

Остановлюсь, когда догоню Андрея.

Брат отдыхал, упираясь руками в колени и положив девушку на землю.

Скажу, что ему нужно чаще бегать с невестой на руках. Надо придумать какую-нибудь шутку. Хорошую добрую шутку, чтобы мы оба посмеялись, и узел, сжимающий горло, отпустил. И чтобы брат понял, как я рад его видеть.

Андрей приподнял Лиану и опять её поцеловал. Только не в губы, а в щеку. Нет, не поцеловал.

Я остановился, как будто налетел на стену.

Андрей ещё раз лизнул щеку Лианы. Правую, в которой прежде шевелились белые нити, и из которой сочились сукровица и кровь.

Я заставил себя подойти. Медленно. Не выдержал:

- Что... что она с тобой сделала?

Брат поднял взгляд. Облизал губы и выпрямился:

- Ты мелкий и ничего не поймёшь.

Я помню прикосновение обнажённой руки Лианы к своей коже. Помню нахлынувшее чувство, будто я дома, и всё хорошо, и меня любят безусловно и полностью. Лживое сладкое чувство, потому что так не бывает, нет такой любви.

- Она - наркотик. - Выдохнул я. - Она всё время манипулировала...

- Вот видишь, - резко, - ничего ты не понимаешь. Нам нужно уходить, потом морализаторствуй.

Вокруг чёрная земля и чёрное небо. За спиной опасное поле зёрен, впереди - Лабиринт и Мастер. Куда идти?

- Ли знает. - Понял мой вопрос брат. - Её надо... разбудить.

- Её ударило взрывной волной и из неё чуть триффиды не вылезли!

- Кто?

- Ты знаешь!

- Зерно? - Андрей погладил волосы Лианы. Я содрогнулся, ожидая, что он опять будет её облизыват, но он просто погладил. С нежностью.

Брат ощупал одежду девушки:

- Здесь должно быть...

- Бутылка разбилась. - Замирая от ужаса, что опять ошибся, я сознался: - Я ей влил в рот, что осталось.

Но Андрей выдохнул прерывисто и с облегчением:

- Спасибо. Это... плохо. Без тинктуры она недолго выдержит...

- Саградов может сделать ещё...

- Ты ничего о нём не знаешь.

Я опустился на корточки рядом с Ли и Андреем:

- Я ничего о тебе не знаю.

- Ты всё запутал. - Андрей потёр виски, как если бы у него болела голова. - Всё, что от тебя нужно было - взять вещи и просто идти за мной. А ты... Атхена, Олег, ты представляешь, что натворил?!

Я покачал отрицательно головой. Очень хотелось пить.

- Ты украл мои документы и мои картины, чтобы отдать их Алику. - Произнёс я. - Чтобы его убили вместо меня. Чтобы... зачем?

- Чтобы защитить тебя, конечно. - Андрей поднялся. - Мы же семья.

Сердце, всё ещё не успокоившееся после бега, остро и сладко дёрнуло. Горло сжалось.

- Правда? - Переспросил я. Чтобы он ещё раз сказал.

Андрей положил мне ладонь на плечо.

- Но и мама - семья... - Возразил я. Я не хотел её бросать. Я же люблю и её тоже. Как вообще можно выбрать между ними? Как можно заставлять меня выбирать?

Пальцы брата сжались:

- Так ты не понял? Она ждёт ребёнка, Олег. Ей... не до тебя.

Андрей сказал «ждёт ребёнка», и мне представилось, что какой-то ребёнок должен прийти к нам в гости, может быть, мама опять преподаёт. Я моргнул.

Маму тошнило в зале вызова - значит, это не из-за тех картинок, что я сделал... не только из-за них. И в последнее время она была совсем отсутствующей. Обычно, она принимает лекарства от сплина. Значит, сейчас она его не пьёт.

Я мог и сам догадаться.

Но у родителей разные спальни уже много лет, и это мама осталась в большой, выдворив Лирнова.

- Она же старая! - Вырвалось у меня. - В смысле, нет, конечно, но... слушай... это же... фу... и они что до сих пор в смысле... то есть...? Фу...

Я представил как Лирнов её касается, как целует и передёрнулся от омерзения. Значит, мама с Лирновым опять... фу... или он её принудил?

- Ты какую-то ерунду думаешь. - Прервал Андрей, вглядываясь в моё лицо.

- У меня...у нас... Будет брат? - С внезапной радостью понял я. - Слушай, это же...

Замечательно. Здорово. У мамы будет маленький, которого она сможет любить и который будет её радовать. А у меня будет брат, и я буду смотреть, как он растёт, и, может быть, помогать ему с рисованием в школе, когда он пойдёт в школу.

- Ерунду. - Оборвал Андрей. - Включай голову.

Я включил.

И попятился.

- Ты всё правильно тогда понял. - Сказал он. - Интуичишь ты лучше, чем думаешь.

В семьях ариста главная инвестиция - это второй ребёнок. Первый - всегда риск, неизвестно как сочетаются два набора генов плюс нано-роботы. Принято ждать, не проявятся ли скрытые дефекты, прежде чем планировать второго, поэтому у нас с Андреем такая разница в возрасте.

Но Андрей здоров, как тур. И со мной всё должно быть в порядке.

Никаких приступов слепоты. Никакого замедленного роста (ладно, может, я нормален здесь, но почему я ещё не двухметровый?). Никаких видений.

И никакой строптивости.

У родителей будет ещё один ребёнок. Но Лирнов сможет меня заменить в запланированной корпоративной лестнице, только если меня не будет.

Осталось две недели до моего совершеннолетия. Две недели, в течение которых Лирнов ещё может отдать меня на психокоррекцию. Которая всегда может пойти «не так». Нет, вряд ли убьют. Но падение IQ, например, это уважительная причина, чтобы вычеркнуть из списков.

Или слепота.

- Давно это? - Спросил я.

- Два месяца.

Я ведь никогда не верил, что Лирнов серьёзно собирается меня переделать. Я же не буйный, я не говорю чужим лишнего, я всего лишь хочу жить так, чтобы быть счастливым. Но терять зрение я начал полгода назад. Конечно, он мог спланировать... нет, не сходится.

- Олег... ты реветь собрался?

Я качнул головой отрицательно. Отвернулся, пряча сморщенное лицо.

Плевать на Лирнова. Я не нужен маме.

- Вот поэтому мы уходим. - Сказал брат.

Лиана опять застонала, её веки дёрнулись. Андрей тут же оказался перед ней на коленях, что-то нашёптывая и гладя по щекам.

- Помоги мне её поднять. - Попросил он.

- Извини... как?

Андрей справился сам, подхватив Лиану подмышки и удерживая вертикально.

- Ли? Милая, просыпайся. - Нежно позвал он. И совсем не нежно её встряхнул: - Мы вывернулись. В какую сторону идти? Посмотри...

Лиана шепнула что-то, и опять потеряла сознание.

На холме мелькнуло красное пятно. Затем ещё раз, словно горячий огонь свечи.

- Не смотри! - попытался перекрыть обзор Андрей.

Но я уже смотрел.

К нам, танцуя, спускалась Фредерика. Изгибаясь, вращаясь, выбрасывая тонкие руки вверх - и сминая себя, чтобы почти взлететь в следующем движении. Её танцем нельзя было не восхищаться, даже если уже видел его. А я видел - именно его она показывала Мастеру. Огонь в ночи, манящий и обещающий. Тысячеликий, горячий, по-женски мягкий, и по-женски хаотичный.

А за Фредерикой, словно привязанная следовала высокая тощая фигура в розовых пижамных штанах.

- Двигаем. - Выдохнул Андрей, подхватывая Лиану на руки. - Быстрее, пока...

- Пока что? - Голос за моей спиной. Я не успел обернуться, шею ниже кадыка сжали пальцы, болезненно мешая дышать, а в рёбра справа что-то ткнулось. Пытаясь освободить горло, я вцепился в чужое запястье - но даже ослабить его не хватало сил.

- Мы так не договаривались. - Предупредил Андрей, отступив от угловатой тени, вытянувшейся от меня к нему. Единственной тени в этом месте со светящимся воздухом.

Я до боли скосил взгляд вниз - на нож, упирающийся мне в печень. Его костяную рукоять украшали алые и синие камни.

Фишер тоже шагнул назад, увеличивая расстояние между мной и Андреем.

«Пожалуйста», шепнул я брату. Пожалуйста, не дай ему забрать меня. Руки и ноги онемели, став далёкими... чёрными как будто и непослушными. Кашель душил, и я боялся ему поддаться - а потом всё-таки закашлялся, и Фишер сжал моё горло ещё сильнее.

- Мы так не договаривались. - Повторил Андрей. - Отпусти его.

- Заставь меня. - Ухмылка в голосе Фишера. Он дышал тяжело и хрипло, а ещё... самое гадкое... его пах упирался мне в спину, и он был возбуждён.

«Договаривались»? Андрей с ними... заодно? Но ведь он хотел спасти меня.

Картина сложилась с холодным металлическим хрустом.

Мастер выбрал Фредерику, а не Ксавье. Или, точнее, предназначил их для разного. Она уже знала, для чего готовит свой танец... для кого. И теперь Максим, словно глупый зверёк, шёл за ней.

Ксавье собирался сбежать, но Мастер опередил. Может быть, они действительно условились вместе с Фред, а она выдала Седеку.

Фредерика сказала, что ударила Агату и убила, но я же видел её руки - одна до сих пор едва сжимается из-за укуса сома, на другой лишь старые ссадины. И если бы Фред спрятала тело Агаты в лабиринте, я бы услышал, пока там сидел. Фредерика уговорила привезти её к Саградову, о котором, наверное, ей сказал Мастер, а Саградов отпер скрытую маскировкой дверь - и Андрей с Лианой смогли войти. Андрей после взрыва спрятался где-то в подвале - там, где Саградов держит буйного сына. Он изначально туда шёл.

Седек менял нас лабиринтом, а потом сводил с ума, чтобы съесть. Но Максим уже полностью и абсолютно тронутый. И он в тысячу раз сильнее меня, Ксавье, Индии, Фредерики даже умноженных друг на друга.

Золушка говорила, что хочет остановить Мастера. И что для этого я должен уйти.

Не зная, что такое Мастер, я сбежал к нему на конкурс, испортив планы Андрея. Жертва Алика оказалась напрасной, и чтобы выручить меня, брат разменял чужого ферзя на свою пешку.

Нечто страшное грядёт.

Я дёрнулся. Фишер опять сдавил мне горло. Затем отпустил.

- Ты сам пойдёшь. - Шепнул он. - С радостью. А почему?

Я мотнул головой. Нет, я не знаю. Не знаю, и не хочу идти с ним. Ни за что.

Так тихо, что мог слышать только я. Со смехом, который мог слышать только я:

- Потому что мой хозяин жаден.

Я перевёл взгляд на танцующую Фредерику и на Максима, который преследовал её, вытянув руки и смеясь, словно маленький ребёнок бабочку. Его светлые волосы торчали в разные стороны, худое остроносое лицо сияло от радости, а торс был костляв и гол.

- Ну, стооой! - Максим опять попытался схватить Фред. - Ну, стооой!

По лицу Фредерики градом катился пот. Гибким пируэтом она вывернулась, уходя от вытянутых рук парня, и оказываясь рядом с нами.

- Поцелуй меня хотя бы! - Улыбался Максим. - Поцеловать же можешь?!

Голос сына Саградова оказался приятным, пусть и чуть высоковатым. И все его лицо... изменилось. Он выглядел весёлым, пьяным, больным - но не имбецилом.

- Последнее желание, - сказал он. - Ты же мне обещала, ну куда ты опять...?

Фишер царапнул ножом мой бок, требуя ответ.

- Вы... вы отдадите ему не только Макс... его... но и Фред? - Прохрипел я.

- Я? Я всего лишь верный пёс, мальчик. Ну что может принести пёс? Кости. - Фишер плотнее вдавил лезвие, и по моим рёбрам в брюки потекла кровь. - А Ему нужно мясо.

Фишер специально держал кончик ножа в царапине, ожидая пока с жаром и болью моя плоть, затягиваясь, сомкнётся вокруг стали. Я хныкнул не сдержавшись.

- Мария?

Мастер собирается сожрать Марию Дейке? На это Фишер намекает?

- Зря ты влез. - Протянул он тоскливо. - Будь она моей - я бы её не отдал.

- Отпустите. - Попросил я Фишера. Он прав: не могу позволить, чтобы Золушку, как и Ксавье освежевали и съели. Если Фишер не врёт... он не врёт, я знаю, я должен хоть что-нибудь сделать. - Пожалуйста. Вы правы, я сам пойду. Слово...

Фишер чуть ослабил хватку.

- Обещания аристы. - Каркнул он, - Как громко, и как пусто...

Андрей положил Лиан на землю. Глядя на Фишера снизу вверх, густым и царапающе-неприятным голосом он приказал:

- Отпусти моего брата.

Рука, в которой Фишер держал нож, расслабилась. Я дёрнулся всем телом, вырываясь - но он опять впился пальцами мне в горло так, что я захрипел. Густой волной накатила тошнота.

- Неплохо для самоучки. - Подытожил Фишер. - Жаль, что стар.

- Отпусти моего брата. - Повторил Андрей.

И швырнул в нас с Фишером горсть земли.

Я успел зажмуриться, он - нет.

Удар Андрея развернул меня в сторону, нож полоснул по боку - я двинул локтем назад, в живот Фишера. Полетел на землю, сверху придавили. Кто-то ударил меня в поясницу, и я заорал от острой, пронзившей всё тело боли.

Почувствовав, что свободен, откатился в сторону.

Андрей прижал Фишера к земле и замахнулся.

Сейчас его кулак впечатается человеку Мастера в нос, во все стороны полетит кровь, голова Фишера глухо стукнется о землю, а глаза закатятся.

Андрей замешкался. Фишер воткнул нож ему в солнечное сплетение и брат захрипел.

Рука Андрея упала, так и не донеся удар.

- Сопляки. - Фишер выдернул лезвие и столкнул с себя моего брата. Андрей зажал руками рану, силясь встать на колени.

Фишер же его добьёт сейчас, почему мой брат не сопротивляется? Чемпион, боксёр, почему он не сопротивляется?

Потому же, почему и я. Нас так воспитали. Дэ связало нам руки.

Я схватил камень и бросил в Фишера. Снаряд пролетел мимо, но зато Фишер отвлёкся. Андрей толкнул его и тяжело, но быстро поднялся.

Фредерика дала себя поймать, и, вцепившись в кисти Максима, целовалась с ним. Вскрикнула вдруг - Максим отстранился. Теперь он её держал.

- Как ожидаемо. - Протянул блондин, глядя куда-то мне за спину.

Я обернулся.

В облаке камней, тумана, выдранных с корнями стеблей приближалась широкоплечая фигура. Волосы Саградова стояли дыбом, в пылевом облаке вокруг него сверкали молнии, и глаза его сияли холодным бешеным болотным огнём.

Камень, который я бросил в Фишера, подскочил сам собой, и полетел в человека-нутрию. Фишер прикрыл голову, камень скользнул по его локтю. Но в него уже летел следующий. И следующий. И следующий. Сбивая, заставляя отступать. В попятившегося Андрея тоже полетели камни, я крикнул, что это мой брат, но Саградов не слышал - подхваченный вихрем вокруг него гудел воздух.

Вместо того чтобы искать укрытия, Фишер выпрямился - и бросил в Саградова нож.

Было далеко, больше двадцати шагов и Саградова окружало плотное пылевое облако. Фишер не мог достать. Он никак не мог достать.

Нож по рукоять вошёл Дмитрию в горло.

Камни и пыль рухнули вниз.

Максим отшвырнул Фредерику и закричал.

Так, как он орал там, в подвале. Отчаянно, бестолково, безумно. На одной выбивающей сознание ноте.

Парень вытянул руку с растопыренной ладонью, как будто пытался коснуться отца. Земля этого страшного места затряслась. Небо затряслось. Фредерика упала и поползла прочь. Вопль Максима стал отчаяннее.

Под ногами Фишера раскрылась трещина, и почва рухнула в неё. Человек-нутрия попятился - Максим шёл к нему, вопя и вытянув руку. Вытаращив светящиеся глаза. Трещина превратилась в глубокий бесконечный расширяющийся проём. И она тянулась, как длинный язык, преследуя отступающего мужчину.

Андрей схватил Лиану, которая едва не скатилась в разлом и, шатаясь, пошёл назад. Из его груди, пропитывая рубашку и пачкая девушку, текла кровь.

Одно из разветвлений трещины подступало и ко мне. Я попятился, но разломы окружали, расходясь во все стороны.

В провал, глупо взмахнув руками, упало тело Саградова. Та же самая трещина, словно раздираемая снизу гигантом, поглотила пятящегося Фишера.

Колени Максима подкосились и он сел на землю, царапая её сведёнными судорогой пальцами.

Почва мелко и опасно затряслась. Я перепрыгнул одну трещину, другую. Побежал со всех ног к брату, земля под которым была неподвижна.

Казалось, что я успею. Что я уже почти успел.

До Андрея было два шага, когда поверхность ушла из-под моих ног.

Я вытянул руку, уверенный, что брат схватит.

Он смотрел на меня расширенным чёрным взглядом. И я в этот долгий миг знал всё, что он думает, как будто сидел у него в голове. Знал каждое вычисление, каждое предположение.

Чтобы поймать меня, нужно отпустить ту руку, которой он поддерживает Лиану под колени, и шагнуть вперёд. Нанниты закрывают повреждения, но рана его ослабила. Рука может не выдержать нагрузки и невольно отпустить Лиану, и тогда не только я, но и она упадёт в провал.

Но это лишь «может», вероятность от тридцати до пятидесяти. Он сильный, а я - лёгкий. Достаточно подойти и вытянуть руку.

Андрей сделал один длинный шаг назад.

А я рухнул во тьму.

Глава 9. Лабиринт

Глава 9. Лабиринт

9.1 Хищник в лабиринте.

Я упал во тьму.

Удар пришёлся на пятки и прошёл вверх до затылка, зубы щёлкнули, в рот брызнула кровь, ноги погрузились во что-то рассыпчатое, взметнув тяжёлое облако пыли. Я шлёпнулся на четвереньки, ладонями в колючую крошку. Долгий миг стоял так, убеждаясь, что не убился.

Затем медленно выпрямился.

Пахло старыми носками. Сквозь узкий проём, через который я упал, лился тусклый желтоватый свет. Он отражался в чешуйках слюды, проступающих на стенах колодца, и придавал им золотой блеск вверху и коричневый у земли. Толстые корни растений пронизывали стены, выступая как венозные барельефы. Казалось, что выход недосягаемо высоко, но я ведь не расколол себе все кости, и даже не сильно ударился, глубже пяти метров здесь не может быть. С другой стороны, что пять, что тридцать - до выхода не дотянуться.

Куча, на которую я упал, расползалась с сухим шелестом. Я стряхнул с ладони прилипший листок, и он закружился вертолетиком. Крылышко, а не листок. Старое хитиновое крылышко.

Я стоял на горе из жёстких оболочек, надкрыльев и жвал, в блёклом столбе прорвавшегося вниз света. Как под прицелом.

Жгучее трещащее облако налетело на меня. Оно впилось в руки и в лицо, лезло в глаза и ноздри. Я слепо рванул в сторону, скатившись с кучи, которая хрустела и кололась так же больно, как живые твари.

Насекомые окружили меня, я бестолково махал руками и жмурился, но всё равно видел каждое крохотное создание, словно выписанное талантливым и больным художником. У одних три пары крыльев вращались в разных плоскостях, другие скакали на длинных вывернутых назад украшенных зубцами лапках, третьи, бескрылые, цеплялись липкими ртами к летучим. Со жвалами рогоносцев, скорпионов и беззубыми жёсткими челюстями, они были не больше пчёлы и щипались, а не кусались.

Я толстокож для них, и на мне куртка Андрея. Надо вытряхнуть тварей и застегнуться. И не паниковать, не паниковать.

Жук с муравьиной головой и округлым телом впился в рёбра - там, где кожу процарапал нож Фишера.

Я отодрал его и сжал, пытаясь раздавить твёрдый хитин. Жук завибрировал, как заводная игрушка, и вырос - за две секунды увеличившись от размеров мухи до здоровенного рогача.

Я швырнул его в стену, но он не долетел. Насекомые набросились на него и разорвали, жёлтая и красная жидкости брызнули во все стороны.

Эволюция в действии: твари, сожравшие этого жука, тоже выросли, и их укусы стали кислотно-обжигающими.

Я застыл, вытянув руку, обёрнутую чёрным копошащимся облаком. Твари лезли за шиворот, цеплялись за волосы, впивались в царапины, стремясь добраться до мяса. До нежного бьющегося сердца, к костям, которые они обглодают до светлой благородной желтизны.

Когда я закричу, они нырнут мне в рот, к языку и горлу, к пищеводу и лёгким. К мягким вкусным внутренностям, которыми я полон. Черно-зелено-синяя масса облепит и я упаду. Картинка врезалась в сознание, словно грузовик. Я вздрогнул - и сбросил оцепенение.

Зажмурившись и крепко сцепив губы, я побежал. На бегу сдирая с себя вновь и вновь цепляющихся к коже щёлкающих, дребезжащих, кусающихся созданий. Те, которым удавалось слизнуть с меня кровь или отщипнуть кусочек кожи, увеличивались и тяжелели.

Я врезался в стену, пахнущую землёй и влагой. Развернулся, и, как пёс, заёрзал по ней плечами и лопатками, счищая и давя налипших насекомых. Выступающие из стены вены-коряги и кости-камни царапались, но помогали. Я срывал жуков с лица и шеи и топтал, давил ладонями, дёргался от горячих укусов. Один присосался к моему боку и вырос до размеров мыши - я расплющил его ладонями.

Это было омерзительно... и хорошо.

Я знал, что делать. После каждого жука был следующий жук. После каждого гадкого «чавк» было следующее «чавк». Они кусались, и в ответ я мог раздавить того, кто причиняет боль.

Нажравшись моей крови, они росли, делилась неповоротливыми, а те, что прежде летали, падали на землю. Поэтому их становилось меньше.

В висках набатом пульсировала кровь. Я топнул, разбивая шестикрылую тварь, и закричал.

Длинный жук полез мне в рот, и я позволил ему, чтобы раскусить пополам - зубы болели так, что мне нужно было во что-нибудь вгрызться. Я бил по ним, слишком сильно бил - вокруг разлеталась надкрылья, желтоватая кровь, и моя кровь из рассаженных рук тоже, и я был рад боли.

Меня ничто не держало. Мне никто никогда не запрещал убивать жесткокрылых.

Я растоптал последнего.

Отошёл от места бойни и долгую минуту стоял согнувшись, всхлипывая, сплёвывая и брезгливо счищая застрявшие в одежде жвала и лапки. Руки и лицо чесались - но это нервное, а не от смертельной дозы яда. Наверное.

- Молодец, Олег, - прошептал я, - Нашёл противника по размеру.

Рассмеялся, и тут же проглотил смех.

Шелест, как будто тяжёлое и влажное волокут по земле. Бескостный удар, когда оно преодолевает препятствие. Сильный рывок - и опять медленный длинный шелест.

Нечто приближалось.

Я всегда знал этот звук. Всегда его предчувствовал. Сначала настигают мокрые длинные шлепки, а лишь за ним - гладкое гибкое тело, слепо ощупывающее перед собой путь.

Спрут пришёл за мной. Он ползёт ко мне, и мне от него не скрыться.

Чтобы не закричать я впился зубами в ладонь, горькую от крови насекомых.

Тяжёлый шелест приближался, источая запах холодной воды и железа. То, что шло ко мне из тьмы, было огромным.

Нужно спрятаться. Немедленно спрятаться. Спрут слеп, он не увидит меня, если не прикоснётся. Исчезнуть, зажмуриться, задержать дыхание. Я забьюсь в угол, я стану маленьким...

Инстинкты, о которых я и не знал прежде, вопили, что это не поможет.

Из коридора, извилистого будто его прогрыз плотоядный жук, медленно перекатывая тело, выполз осьминог.

Его чёрную блестящую шкуру усеивали присоски, похожие на слепые глаза. Мясистые щупальца в полумраке сливались друг с другом и с самой тьмой. Среди волн руко-ног мелькнула непропорционально маленькая округлая голова, лишённая рта и глаз, но украшенная серыми пятнами-приманками. Он свяжет меня конечностями, наползёт и раздавит каждую кость в теле, а потом высосет глаза и мозг. Я закричу, и тогда он проглотит и мой голос.

Я никогда не рисовал спрута. Я всегда знал, как он выглядит. Этот был именно таким, каким я его боялся.

Именно таким, как я его увидел на обложке «Тысячи лье».

Я отступал от приближающегося чудовища, пока спина не прижалась к дальней стене пещеры.

- Ты н-не настоящее. - Сказал я осьминогу. - Ты не настоящее!

Это сон. Дурной страшный сон. Атхена, ну какие осьминоги в нашей земле? У нас даже сельдь не вырастает длиннее ладони.

- Ты не настоящий! - Заорал я. Стены заглушили мой крик, смяли в мышиное слабое возмущение: - Отвали от меня! О-отвали от меня, т-тебя нет!

Осьминог медленно-медленно приближался. Его голова влажно шлёпнула по своду коридора. Моргая, единственный огромный лимонно-жёлтый глаз затянулся белесой плёнкой.

У моего страха глаз нет. Это ненастоящее.

Тварь остановилась, как будто почувствовала, что совершила ошибку - но не понимала в чём.

- Тебя нет. - Выдохнул я с облегчением. - Ты просто очередной глюк.

Осьминог откатился. А затем вывернулся. Через рот, сокрытый в щупальцах, как рубашка, которую поворачивают наизнанку.

Перекручиваясь между двух форм, животное, неустойчиво шагнуло ко мне. Теперь были ноги. Оно знало, что мне некуда бежать.

Повеяло острым звериным запахом: смесью мускуса и старой падали.

Хрустнули позвонки: медведь отлепил морду от того, что было головогрудью, и впился в меня умными маленькими глазами.

Он был огромен. Обтекаемое мощное тело занимало весь проход, и когда он встал на задние лапы, его голова коснулся свода пещеры. Длинную шерсть зверя облепила земля, но на груди и под шеей она была грязного светло-жёлтого цвета. Чёрные изогнутые кинжалами когти царапнули стену, а из пасти торчали длинные саблеобразные клыки.

Земля содрогнулась, когда медведь упал на четыре лапы и побежал на меня.

Я не мог крикнуть, что он ненастоящий. Потому что он был здесь самой настоящей, самой яркой, самой чётко очерченной вещью. Он был реальнее стен, корней, раздавленных насекомых. Реальнее меня. Настоящими были когти, которые сейчас разорвут меня, и зубы, которые сломают мне шею.

Мир разошёлся на триста шестьдесят градусов, во все стороны, как будто я стал одним огромным немигающим глазом. У меня болели веки, так крепко я зажмурился, но я все равно видел несущегося зверя, и глубину стены за спиной, и сплетение коридоров чуть дальше, и толщу породы надо мной и подо мной, корни в ней и металлические прожилки.

Волокна изогнутой ветки, лежащей у моей ноги.

Я схватил её, и когда зверь выдохнул на меня гнилым мясом, ударил ею, словно битой, по клыкастой морде.

Ветка сломалась.

Туша, тяжёлая как сама вселенная, врезалась в меня. Тень лапы (саму лапу я не успел увидеть) полоснула по голове, ослепительный скрежет процарапал череп.

Рёбра лопнули. Когти вошли в мои внутренности, выдирая их наружу.

Ужас подавил боль. Ясность подавила ужас. Животное рвало моё тело, я был - вкусный кусок мяса, и неважно, что он знал, что я - осознаю себя, что у меня есть душа. Точно так же, как я знал это о звере. Я знал, что сейчас умру. Он знал, что я сейчас умру. Ни у него, ни у меня, не было ко мне жалости.

Ясность обострилась почти до боли. «Почти». Меня переполнили спокойствие и тишина. Зверь чавкал и топтался. Удивительно, что может быть так тихо в центре медвежьего ворчания и глотков. Потому что источник этой тишины внутри. Я сам - тих. Ни страха, ни беспокойства, ни вины, ни стыда. Их отсутствие - почти как счастье.

Длинная спокойная секунда на пути в ничто. Брызги, хлещущие из разодранной шеи, зависали надо мной как чёрное конфетти.

Мгновение умиротворения длилось и длилось, растягиваясь как время в окрестностях сингулярности, в которую я падал.

Длилось - и рухнуло.

Топчась по мне, медведь замотал головой из стороны в сторону, словно пытался сбросить петлю. Попятился, оставляя влажные кровавые следы. Его морда, вся его шерсть, вымокли в моей крови.

Невидимый аркан тянул его назад. Он упирался. Когти скрежетали по камням, по корням, по моим костям.

Нечто огромное, стоящее за спиной медведя, оттягивало от меня зверя. Его тень не помещалась в это места, она не помещалась в этот мир.

Я пополз от неё прочь. Я должен быть мёртв, разорван и раздавлен, но я полз, быстро перебирая подгибающимися руками, преследуемый густым сладко-тёмным запахом крови и острым духом старого зверя.

Когда медведь закричал - я дёрнулся. Медведи - они рычат. Они ворчат. Они нападают. Но они не кричат. Вибрирующий высокий вой перешёл в хрип. Стену сотряс удар - зверь, убегая, врезался в неё боком.

В коридоре стало ясно, как будто под потолком подвесили раскачивающиеся лампочки. Свет по пещере двигался полосами, чередуясь с плотными тонкими линиями теней. Кровь из земли, воздуха и со стен исчезла - она вошла в камень, и в ответ на её зов, проступили старые охряные рисунки: буйволы, большие коты, киты, носороги, косули, крокодилы. Я видел их уже. Нет, не видел. Изображал на стенах своей кельи. Медведя нарисовал тоже я. В углу кельи, вставшим на дыбы и глядящим голодно и умно.

Тело болело. Лицо и грудь, и ноги, и вообще всё. Сердце стучало так, словно хотело разлететься на части и выскочить из ушей - туда, где не так страшно, где безопаснее. У меня есть сердце. Работает.

Дёргающейся рукой я провёл сначала по лицу - целому. Затем - по шее и животу. Внутренности были там, где положено - под кожей.

Но моя одежда пропиталась кровью, запахом зверя и мочой.

9.2 Убить Фишера

- Нет, смотреть, как ты сам себя ешь - никакого удовольствия. - Вышагнул из тени пепельноволосый и тощий Фишер. Тёплая улыбка преобразила его, сделав почти красивым.

От щенячьей яркой радости я едва не вскочил ему навстречу: Фишер - человек. Не жук, не спрут, не саблезубый медведь, я не один в этом ужасном месте.

Не один, и Фишер видит меня окровавленного, едва способного двигаться и обмочившегося от ужаса. Стыд накрыл удушающей волной, я спрятал в ладонях потерянное лицо, больше всего на свете желая, чтобы мужчина растаял призраком. Но всё равно вцепился пальцами в его ногу, когда он присел рядом.

- Хочешь воды?

Я собирался сказать «Пожалуйста, да, я буду очень благодарен», но меня заело на «П-п-п». Фишер поднёс к моему рту бутылку, на этикетке которой прибой превращался в лошадей.

- Он ошибается. - Фишер поддержал за донышко, пока я пил. Руки тряслись, всё внутри тряслось, я проливал больше, чем глотал. Вода была неприятно тёплой. - Ты довольно обычен. И слаб, к тому же. Так что особенной пользы Ему от тебя не будет.

Шоколадно-карий взгляд Фишера светился благодушием.

- С-спасибо. Всё. - Отодвинул я его руку. Сел прямее.

Фишер вылил остатки воды на каменный пол и швырнул бутылку в темноту.

- В чём удовольствия? - Вспомнил я за его первую фразу.

- Смотреть, как ты сам себя сожрёшь. - Ласково пояснил мужчина. - Забавно, конечно. Но никакого экстаза.

Опираясь на руки, не отрывая от него взгляд, я медленно отодвинулся. Спина прижалась к холодной щетинящейся корнями стене. Мне некуда отступать. Я хотел встать, но ноги разъехались.

Улыбка ещё блуждала на губах Фишера, но глаза выцвели. В руке, словно из воздуха, появился нож, которым он убил Саградова.

- М-мастер ... я н-нужен ему. Н-нужет живым. - Вспомнил я его же слова.

Мужчина ответил смехом:

- ... как будто он узнает.

Я толкнул непослушное тело в сторону, к крупному корню, выступающему из стены. Схватился за него и потянул себя вверх, вставая на ноги.

Это был не корень.

В стене торчала мумифицированная женская рука с конвульсивно изогнутыми длинными пальцами. Перчатка из марли удерживала её целой, и когда я перенёс вес - рука сухо затрещала.

Я отскочил.

Больше нельзя было смотреть - и не видеть. Как с картиной-загадкой: когда ключ получен, мозг прозревает и теперь это старуха, а не девушка, теперь это никогда не было девушкой. Теперь это предметы, а не рисунок теней. Тела, а не предметы.

Со стен пропали наскальные узоры, светящиеся охрой и золотом. Их место занимали, преображаясь, охотничьи трофеи: кошки, собаки, птицы. Расчленённые маленькие тушки, выделанные шкуры и завёрнутые в полотнища мумии. И люди.

Много людей, и ещё больше человеческих частей. Руки. Ноги. Торсы. Как на бойне. Развешенные куски мяса, с которых позабыли снять дешёвые стальные колечки, рабочие комбинезоны, нейлоновые колготки и туфли. На многих проступали чёрные и синие пятна, вздувшаяся гниль и пушистая белая плесень. Другие украшали полукружья человеческих укусов.

Чуть в стороне, скапывая живой кровью, висела группа из свежих обнажённых тел, связанных как паутиной длинной алой лентой. У каждого не хватало кожи на животе, или на ногах, или на руках.

Падая в видения, я прорывался через занавес из своей плоти. А Фишер создал мембрану из плоти чужой. Болезненная, но очень похожая картина.

Крайним в этом ряду мертвецов висел Алик. Кончик крюка пронзил его шею насквозь и вышел над ключицей, кулаки разведённых и привязанных к тонкой железной балке рук, что-то сжимали. Балку украшали алые бумажные цветы: гибискус и розы. Алик был голым, с его шее чудовищным украшением свисало ожерелье из мужских гениталий, а на предплечье блестел золотой браслет, который я отобрал у Каладиана и потерял в лабиринте.

Я смотрел. Зрелище кусочками мозаики застывало в моей голове. Я не мог его осмыслить, даже не пытался. Я просто смотрел.

Фишер медлил, позволяя оценить выставку.

Затем вдруг схватил за волосы и дёрнул мою голову назад и вверх, занося нож над открытой шеей.

Наслаждаясь моментом своей власти и моей беспомощности. Ужаса в моих глазах и боли.

Он убьёт меня, как убил Алика. Украсит цветами и тиарой из выдранных глаз в своём зале славы. Может быть, снимет с меня что-нибудь, и будет носить в кармане - до следующей жертвы.

- Анатолис Грегори Кристиан. - Прошептал я.

Так передал Алик в записке, а «Г» - это Грегори.

Все ещё улыбаясь, Фишер нахмурился. Он пах сладкой удушающей гнилью, будто сам был старым трупом.

Я ударил его мумифицированной женской рукой. Она оказалась тяжёлой - с железным стержнем внутри.

Я бил в шею, но промахнулся, рука мазнула Фишера по лицу, а длинный алый ноготь впился в край глаза.

Он вскрикнул. Я вывернулся и побежал.

Я бежал, но не отдалялся. Коридоры, стягиваясь в спираль, поворачивали под тупыми углами друг к другу. Каждый следующий виток был уже, свисающие с потолка корни - ниже, а воздух тяжелее. Пространство замкнулось в узел и тянуло меня к Фишеру.

Перед глазами стояли его трофеи и холодное, ненастоящее лицо Алика, так похожее на моё.

Ноги заплетались, боль в груди жгла и распирала, как будто я проглотил кусок пустыни, вместе с песком, разжаренными камнями и сухим солнцем. Оглядываясь, я видел вытянутую, угловатую, неторопливую тень Фишера. Она гнала меня, как глупую слабую мышь. Я спотыкался, хватал ртом густой воздух, и, как мышь, искал укрытие. Впивался взглядом в стены, но не было места, где я мог бы спрятаться.

Запах медведя то усиливался, то ослабевал. Я боялся встретить его почти так же сильно, как хотел. Зверь убьёт милосердно, в отличие от Фишера

Поворот, и чтобы удержаться на подкосившихся ногах, я вцепился пальцами в выступающие из стены узловатые корни. Я всего секунду, всего секунду отдохну... шаги сзади ровные и быстрые. Подгоняющие бежать, спасаться от ножа Фишера и его сладко-трупного запаха. Пещерный зверь и тот пах лучше.

Да, зверь. Здесь вонь ярче.

По ногам повеяло прохладой. Между стеной и полом чернела узкая щель: как раз для меня, если выдохнуть и не бояться расцарапать плечи. Я смогу там затаиться. Успокоить ум и тело, успокоить пульс, который вот-вот меня разорвёт. Фишер в ней меня не увидит, а увидит - не достанет.

Чем дольше я стоял, тем сильнее хотелось рискнуть и забраться в щель. Да, это выход, наконец-то есть выход...

Вокруг отверстия веером раскинулись короткие царапины. Зверь, мельче медведя, но не менее вооружённый, регулярно залазил туда и выбирался обратно.

Я заставил себя пойти прочь.

Спираль сомкнулась, и я шагнул в зал, куда Фишер меня гнал.

В центре сводчатой пещеры чёрным зеркалом блестело озеро, в толще его воды метались создания, отливающие багровым на изгибах тел. Прежде на дне этого озера спал скованный цепями сом-крокодил и его укус свёл Фредерику с ума. С потолка свисали короткие и толстые, похожие на незрелые грибы, сталактиты. Стены пещеры терялись в темноте, и где-то в ней притаился Фишер... Здесь вода, а моё горло - сковорода, на которой жарится галька.

Я подкрался к озеру и опустился на колени у самого края. После секунды колебания и двух оглядок наклонился, зачерпывая в горящие ладони воду. Сначала умыться, снять корку пыли с губ. Затем - глоток. Всего один, он холодной волной омоет моё горло и сделает меня самым счастливым человеком в мире.

Чёрный длинный угорь выскочил из озера, целясь мне в глаз.

Я отшатнулся, расплескав воду. Рыба шлёпнулась назад, обдав ледяными брызгами и ледяным страхом.

За спиной каркнул смех. Я медленно-медленно обернулся.

Фишер вошёл в пещеру. Неоново-зелёный канат, словно поводок добермана, плотно опутывал его шею, и, натянутым, уходил в темноту. Ядовитой свет, отражаясь, мерцал в глазах Фишера, озёрной воде, и лезвии ножа в его руке.

Я вскочил и пятился, пока спина не упёрлась в стену. Потом - отходил в сторону, шаг за шагом, глядя на Фишера, но не глядя, куда иду. Под ногами хлюпнуло: дальше была лишь вода, камни, выстилающие пол пещеры закончились. Такие же ровные сглаженные квадраты с выдавленными странными знаками вели к дому Мастера. Некоторые из них шатались, грозя обвалиться в воду.

Все здесь создано из осколков уже виденного: камни, озеро, рыбы, пещера, медведь, сошедший с моих рисунков, Фишер с поводком на шее.

Маленький перепуганный Олег внутри меня вопил, требуя бежать.

В лезвии медленно приближающегося Фишера то появлялось, то исчезало перекошенное отраженье чьего-то белого, как мел лица... а, это моё лицо.

У меня тоже есть нож. Нож, которым я затачиваю грифель до игольной остроты. Трясущейся рукой я ощупал карманы брюк. Из правого, где он должен был лежать, высыпались карандаши. Я похолодел, решив, что потерял. А потом нашёл нож в левом.

Я выдвинул непрочное лезвие.

Фишер сильнее меня, выше меня, и он сумасшедший. Он загнал меня в угол - я хотел бы стать безумцем, чтобы не отдать свою жизнь бесплатно. Хотел бы... но не могу.

Фишер рассмеялся, скрипучий холод облачком вылетел из его рта. Разжал пальцы - и красивый дорогой нож пропал, не достигнув пола.

Может быть, он уйдёт? Может быть, он оставит меня в покое?

Фишер прыгнул вперёд и схватил меня руками за горло. Лишая воздуха и лишая надежды. Он смеялся потому, что мне до него не дотянуться.

Фишер сдавливал медленно. Я втянул голову в плечи, но это почти не помогало. Тёмный зал подземелья подёрнулся багровой пеленой.

Алик лежит на кровати вверх лицом, на его щеках проступают алые пятна, а глаза широко раскрыты. Из распахнутого рта прерывисто рвётся хрип. Вытянутые руки подрагивают на простынях - он пытается, но не может их поднять. Не может защититься.

Серое пальто оборачивает Фишера, словно саван. Он, как ночной кошмар сидит на груди Алика и сжимает его горло. Медленно. Медленно-медленно-медленно. Отпускает, даруя захлёбывающийся вдох. Стискивает длинные белые пальцы. На Алике только растянутая зелёная майка. Глаза моего двойника переполняет ужас. Ужас отражается во взгляде Фишера - он пьёт его как вино.

Я был неправ. Алик не хотел умирать. Он хотел спастись. Просто не мог.

Фишер сжимал моё горло так же: я то отключался, и меня выбрасывало в смерть Алика, то отпускал, позволяя судорожно вдохнуть, чтобы вновь душить. Это не Алика хрипит. Это я.

Человек-нутрия приблизился, чтобы слышать лучше. Чтобы видеть лучше. Чтобы впитать мою смерть, как голодный спрут.

Руки Алика лежали вдоль его тела. Мои опущены. Алика парализовало что-то другое... меня парализовал страх. Я хуже его, потому что слабее.

Я вновь отключился. Вновь - комната, где погиб ясновидящий. Вновь Фишер его душит.

Глотнул воздух, и видение расступилось серым тоннелем. На дне его - лицо Фишера с приоткрытым ртом и жадно распахнутыми глазами. Он ближе. Много ближе.

Боясь, что тонкая рукоять выскользнет из влажной ладони, я так крепко сжал нож, что пальцы свело судорогой.

Я ударил им Фишера в горло.

Я хотел им ударить Фишера в горло.

Доля мгновения: я видел, как край лезвия войдёт в его кожу. Как кровь брызнет мне на лицо. На губы. В стороны.

Рука затормозила сама собой, нож шлёпнул плашмя по плечу Фишера, не дойдя до шеи.

Я не могу ударить. Я не могу убить. Даже такого человека - не могу.

Я ничтожество.

- Слабак. - Фишер отпустил меня и толкнул в сторону от озера.

Я схватился за стену и заковылял прочь. Споткнулся. Ускорил шаг.

Фишер выждал и пошёл следом. Он давал фору - чтобы догнать.

Я побежал.

Фишер - тоже. Смеясь, как будто мы играем в самую лучшую, в самую забавную в мире игру. Я бежал к тёмному проёму, ведущему прочь из зала в замкнутые спиралеобразные коридоры. Но выхода не было. Ни этого, ни какого-либо другого.

Фишер шёл следом, то замедляясь, то переходя на бег. Гоняя меня по кругу. Отпуская. Настигая. Отпуская. И меняя это место.

Зал с озером преображался в его галерею славы. Трупы людей и животных свешивались с потолка и выступали из стен. Запах гнили появлялся и исчезал.

Я побежал, огибая инсталляцию из переплетённых человеческих тел. Из их рёбер, ртов и анусов торчали штыри, в центре инсталляции сиял белым бюст Марии. Я не мог смотреть на это. Но и не смотреть тоже не мог. Я споткнулся и упал.

Фишер настиг меня в два шага. Вздёрнул вверх, выворачивая мне руку, и полоснул ножом по щеке.

Кровь разлетелась, как в невесомости. Попала на мёртвых людей. На Фишера. На гипсовую Марию. На землю. В блестящую воду озера.

Он отшвырнул меня, и я вновь побежал.

Когда я оглянулся, озеро кипело - рыбы дрались за растворённые капли, а Фишер слизывал кровь с лезвия.

Он будет меня гонять, пока я вновь не упаду. Это случится скоро. Я опять был у края озера.

Расшатанные и скользкие камни под моими стопами поехали. Я взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие, и выронил нож - он ушёл в воду у самого берега, тут же закрытый облаком рыб. Миг, когда казалось, что я устою - и земля ударила в колени.

Фишер наклонился ко мне, собираясь продолжить эту игру: душить-отпускать. Душить-отпускать. Пока я не сойду с ума. Пока я не прекращу дышать, потому что шея опухла, а трахея не толще нити.

Камень, из-за которого я упал, вывернулся из земли. Я схватил его и двинул Фишера в ухо.

Он привык, что я не несу угрозы. Он не защищался.

Камень коснулся его головы и соскользнул - чересчур тяжёлый, чтобы я мог удержать, но удар всё равно лишил Фишера равновесия.

Взгляд его поплыл, утратив радостно-страшное выражение, а сам Пёс Мастера шагнул в сторону, балансируя на границе земли и воды.

Непереносимо медленно я замахнулся на Фишера. Самоубийственно-медленно. Я не мог быстрее.

Мужчина вскинул руку, прикрывая лоб.

- Хочешь знать...? - Спросил он невнятно.

Я должен ударить его второй раз. Пока он дезориентирован. Пока у меня есть шанс. Я должен. Быстрее.

- ...почему я убил... эту шлюху?

Алик. Он про Алика.

- Почему? - Вырвалось у меня. Камень тянул руку вниз. Я не двигался. «Почему?» - вопрос, на который я не вижу ответ. Алик всем нужен был живым. Моему брату. Саградову. Мастеру. Никто не хотел его смерти. Он был важен, он был ясновидящим. Не то, что я.

Неоново-зелёный поводок, тянущийся от шеи Фишера в бесконечность, разгорелся, в нём забился яркий лихорадочный пульс, напитывая мужчину силой.

- Потому что захотел. - Выпрямился Фишер. Он сказал это чётко, глядя на меня в упор, а не блуждая расфокусированно.

Ему нужны были эти несколько секунд - и я их ему дал.

Я выронил камень, развернулся и побежал - на три шага в сторону, туда, где потерял нож. Рыбы схлынули, лезвие мерцало в тёмной толще воды, как заблудшая ущербная луна.

Фишер попытался перехватить меня. Я дёрнулся в сторону - и он в сторону, шагнув на шатающиеся плитки. Его пятки, а затем и обе ноги скользнули в воду. Фишер ушёл в озеро по бёдра, рыбы набросились на него, обвивая чёрной массой.

Он упёрся руками в камни, выбираясь. Я толкнул Фишера в лоб, назад в водоём. Он схватился за меня - и потянул за собой. Я грохнулся на колени, чтобы не упасть в озеро, но окунулся в воду левой рукой.

Рядом с ножом.

Выхватил его - с илом и камнями, и впившейся мне в запястье тощей рыбой. Рубанул ножом по ярко-зелёной нити, соединяющей Фишера с чем-то невидимым и далёким. Она натянулась, сопротивляясь лезвию, как будто это не свет, а струна.

Я ударил ещё раз, и нить лопнула.

Фишер закричал гортанно и дико. И упал, увлекая меня за собой в кишащую тёмными рыбами воду.

Озеро обняло меня. Ледяной холод сжал грудь, парализовал дыхание. Сковал распахнутый взгляд. Течение, в разы сильнее, чем в лабиринте, влекло вниз, в чёрную глубину. Оно тянуло и поворачивало, рыбы хватали за руки, и за спину, и за ноги, раздёргивая незажившие после насекомых царапины.

Фишер тяжёлый, он тонул быстро. Рыбы рвали его лицо, оставляя багровые округлые раны, но он не отпускал моего плеча.

Я извивался, пытаясь освободиться. Хотел ударить лезвием по запястью Фишера, но выронил нож. И хотя я не дышал, вода все равно попадала мне в рот, на язык, в нос. Она пахла кровью.

Темнота смыкалась.

Нож есть у Фишера. Я забился, пытаясь перехватить рукоять. За рукоять он держал крепко. Я схватил за лезвие и дёрнул изо всех сил.

На хлынувшую кровь набросилось облако угрей и мурен.

Фишер ударил меня ногой в живот, отталкивая. Переворачивая. Внизу, вместо дна, нас ждала круговерть чёрных, багровых и белых рыб.

Их тела ткали и разрушали узоры: дерево с серпами, колыхающееся и тянущиеся ко мне ветвями. Золушка, играющая на флейте. Алик... или Максим... или я? - на земле, со вспоротым горлом.

Я вывернулся. Каким-то образом вывернулся из хватки Фишера - и из потока. Течение, на этот раз идущее поднимающееся, вышвырнуло меня на поверхность.

Берег оказался на расстоянии вытянутой руки, я вцепился в плитки и выбрался. И только когда отполз от озера, смог вдохнуть.

Я весь - лёгкие, и трахея, и кожа. Дыхание и дрожь. Фишер остался в толще воды кормить рыбёшек, а я тут, я дышу, и это так хорошо, так невероятно, одуряюще, восхитительно хорошо... Хотелось вопить и танцевать. Я бы так и сделал, если бы мог сдвинуться с места.

Вечность спустя, я подтянул колени, сжимаясь в дрожащий клубок. Раскрыл кулаки, ожидая увидеть обглоданные рыбами кости, но, если не считать глубокого пореза на ладони, я был цел, и даже чист - вода смыла кровь и запахи. Я цел! Опять галлюцинации, здесь ничему нельзя верить.

- Спасибо, Атхена. - Прошептал я.

Вселенная ответила всплеском с другой стороны озера.

Фишер, схватившись за бордюр, словно за бортик бассейна, вытянул из воды длинное тело. Он потерял пальто, но он не потерял нож. Ран на нём тоже не было. Почувствовав взгляд, он обернулся и медленно, широко растянул в улыбке губы.

Игра закончилась. Моя кровь, разбавленная водой, попала ему в рот. Предвкушение сменилось вкусом. Фишер пошёл ко мне.

Без всякого ясновидения я увидел своё будущее: подвешенный на крюке, я вспорот вдоль, и пальцы Фишера двигаются в моей печени.

Я не Алик.

Меня все время с ним сравнивали. Я себя все время сравнивал. Будто его судьба - дубликат моей. Но я не Алик, чтобы умирать без сопротивления, позволять предвкушать свою смерть и упиваться властью надо мной.

Тело слушалось плохо, но в нём кипели адреналин и боль. Я бросился на Фишера.

Моё плечо врезалось ему в бок и проскользнуло, - столкнуть его в озеро не получилось. Фишер двинул сверху, но тоже вскользь.

«Не останавливайся. Никогда-не-останавливайся». Не важно - достал удар цели, или нет. Бей. - Так учил Андрей. Я смеялся, потому что был уверен: мне никогда не придётся драться. Я же Лирнов.

Я врезал Фишеру локтем по лицу, и вновь - в горло-в горло-в горло, куда наносятся смертельные удары.

Не попадал даже по уху.

Последним отчаянным толчком я двинул ему в бок - и Фишера неожиданно отшвырнуло к стене.

Я занёс сцепленные руки, чтобы обрушить кулаки ему на переносицу... и остановился.

Не могу... просто не могу.

Трижды у меня был шанс убить его. Трижды я этого не сделал.

- Кишки тонкие. - Рассмеялся Фишер.

Я ограничен правом и правилами. Вся моя сущность - против. И Фишер уверен, что он в безопасности рядом со мной. От этого его игра лишь слаще.

Он не человек. В нём давно нет ничего человеческого. Он упивается чужой смертью и чужой болью, и это сделало его настолько чужеродным, что рядом с ним больно находиться.

Но я всё равно не могу его убить.

Поэтому я отступил. Вновь - отступил.

Фишер шагнул вперёд и скрутил меня. Вывернув обе руки мне за спину и вверх, прижав щекой к стене.

Он поднёс нож к моему лицу. Подержал, давая разглядеть. Провёл плоской стороной лезвия по моему лбу. Переносице.

Я задыхался: от ужаса, от запаха, который он источал.

За спиной Фишера из пустого пространства, медленно проступили его жертвы: животные и люди, свешивающиеся с потолка. Не тела, но наброски. Почти одинаковые, почти нестрашные. Алик болтался чуть в стороне. На его обнажённом теле извивались татуировки в виде угрей-стрелок, ни на что больше не указывая.

Фишер повернул лезвие, раскрывая кожу на моей брови. Кровь закапала, заливая глаз - и тут свернулась, слепляя ресницы.

- Сейчас... - прошептал он. - Сейчас...

Нож уткнулся мне в нижнюю губу.

- Поцелуй его. - Шепнул Фишер. - Того, кто узнает вкус твоей плоти... поцелуй его. Один маленький поцелуй, а, аристократик?

Я задыхался, и я оцепенел.

Фишер хуже Рыбы. Хуже тьмы. Хуже хищников. Хуже моего отца.

Всю жизнь я боялся не того.

- Да... я начну с языка. Ну же, открой рот, маленькая... - Нож Фишера был омерзительно-тёплым.

- Ну же, кхаагр, - шептал Фишер мне в лицо, ласково улыбаясь. - ...Ты же послушная маленькая...

Он завопил. Пронзительно, так что у меня заложило уши.

Рука, в которой Фишер держал нож, словно в замедленной съёмке, разрывалась на две части: то, что выше локтя, то, что ниже локтя. Лохмотья одежды, клочья мяса, желтизна кости в алом обрамлении.

Нечто невидимое щёлкнуло у моего лица и дорезало конечность мужчины. Фишер кричал. Запах крови перебил исходящую от него гниль.

Третий удар швырнул Фишера на меня, приложив лицом и грудью о стену.

Миг темноты, и я вновь в комнате Алика. Сейчас на Алике лежит не Фишер, а другой человек. С худой веснушчатой спиной, узкими бёдрами и русой, низко склонённой к ясновидящему, головой.

Алик (голые ноги, смятая зелёная майка) остро вскрикивал, вжимаясь лицом в подушку. Я не задавался вопросом: от боли или нет.

На его раскинутых крестом руках, на плечах, на подёргивающихся икрах, с каждым толчком лежащего на нём человека открывались длинные рты порезов. Не успев проступить кровью, они смыкались - чтобы вновь раскрыться.

Голос звучал, но звуки не складывались в человеческую речь. Я сел, тут же поплыв в сторону, подхваченный головокружением. Попытался отбиться от удерживающих за плечи рук. Замер, оглушённый воспоминанием о видении: Алик, подставляющийся тому, кого я знал как Ян-с-Хлыстом. Вот она, его способность - «хлыст». Он умел причинять боль. Любил причинять боль. Поэтому Алик не сопротивлялся Фишеру: Ян ушёл, оставив его парализованным. Беззащитным.

- ...не ранен? Олег, отвечай! - Игорь Каладиан встряхнул меня. - Ты цел?

Какое имеет значение, цел ли я? Фишер убьёт меня - медленно и больно. Я не выберусь. Никогда не выйду из этой пещеры. Запертый между маньяком и смертью своего двойника.

- Лирнов! - Каладиан замахнулся, собираясь отвесить мне пощёчину - но не решаясь.

Долгий миг казалось, что лицо вот-вот обожжёт отрезвляющий злой удар. Но Каладиан опустил руку.

Здесь нет теней потому, что нет источника света. И все же - я вижу.

Игорь выглядел скверно. С бортов тёмно-коричневого пиджака и с галстука в полоску стекала вода. Криво сидящие очки не прятали ни безумную зелень взгляда Каладиана, ни красновато-жёлтых воспалённых склер. На щеках проступила неровная серая щетина, волосы цвета кофе стояли дыбом. Он пригладил их пальцами, заметив мой взгляд. И от него густо пахло алкоголем. Не дорогим коньяком, а плохим сивушным духом.

Бесшумный и длинный Фишер стоял за спиной Игоря. В его единственной руке тусклым зелёным блеснул камень.

- Лирнов, прекращай так смотреть. Поднимайся. Неподходящее место, чтобы...

Я открыл рот, чтобы предупредить. Закричать. Но что-то внутри испортилось, потому что я не мог издать ни звука.

Зрачки Каладиана расширились, отражая моё вытянутое лицо.

Зеленоглазый мужчина оборачивался - и вокруг него свистел ветер. Веер тончайших металлических нитей возник в воздухе и опередил разворот тела. Они полоснули по лицу Фишера, превратив в изрезанную маску. Человек-нутрия даже не отшатнулся. В отличие от первого, внезапного, удара, оставившего его без руки (я не смотрю, я не смотрю на обрубок) он остался цел. Цел и взбешён.

Нити продолжили вихреобразный путь, захлёстывая как неуправляемый бич Каладиана - а с ним и меня. Зеленоглазый мужчина закричал, вскинув вверх кулаки. Разрезанные рукава пиджака распались, открыв предплечья Каладиана, иссечённые алыми новыми и белыми старыми шрамами и широкий золотой браслет, обхвативший запястье. Его щека вспухла длинными влажными царапинами, но мимо моего уха нити лишь щекотно прошелестели не задев.

- Беги! - Игорь оттолкнул меня. - Беги!!

Я вскочил и помчался - на противоположную сторону крошечного зала с циклопичным сводом. Выход в коридор пропал, дальше некуда.

Возле Каладиана павлиньим хвостом разворачивалось сверкающее, воющее, вращающееся колесо стали. Из веера оно превратилось в торнадо, обёрнутое вокруг мужчины. Фонтаны крошки взлетали вверх от разбиваемых камней. Фронт металла расширялся, приближаясь ко мне. Мне некуда бежать. Негде скрыться.

Фишер, обнимая одной рукой обрубок другой, пятился.

- Беги отсюда! - В третий раз крикнул Каладиан. Вращаясь как дервиш, он поворачивался вместе с вихрем, удерживая взгляд на Фишере.

Каладиан раскрыл руки, его волосы развязались, костюм рваным полотнищем крутился в воздухе. Он развернул само пространство в режуще-острый, раскалывающий и рассекающий край.

Анализ.

Его оружие - анализ. Разделение. Рассечение.

Хорошо, что он у меня логику не вёл.

Подступая, тонкие лезвие щёлкали и шелестели у моих ног. Острая обжигающая вспышка - удар попал по голеням. Брюки разошлись, и кожа, наверное, тоже. Я вскрикнул. Каладиан, вращаясь, задержал на мне взгляд и затормозил. Нити захлестнули его подгоняя.

Аналитик двигался и ускорял режущий фронт, чтобы только тот не попал по нему. Но так не выдержать вечно.

А я не смогу вечно отступать. Сейчас он нарежет меня, как филе в конвейере мясообработки. Сейчас он поймёт, что больше не может, остановится, и нарежет на филе сам себя.

На щеках Каладиана, на лбу, на руках, раскрывались тонкие лезвийные раны.

Игорь глянул на меня. На свисающий с потолка каменный выступ. Вновь на меня. Я кивнул. Лезвия набросились на камень стаей голодных змей и прогрызли его тонкое основание. Сталактит хрустнул и упал, разбросав пыль и каменную дробь.

Я рванул к нему, в облако взвеси, прочерчиваемое зелёными, как яд, вспышками лезвий.

Фишер тоже побежал к упавшему валуну. Я был ближе. Я успел первым.

Я сжался за камнем, обнимая кровоточащие ноги. Втягивая голову, сворачиваясь. Мечтая стать самым маленьким существом в мире.

Зажмурился, спасая глаза от острых крошек. Спасая себя от того, что увижу, если буду смотреть.

Но с закрытыми глазами я видел только лучше.

Зал развернулся на триста шестьдесят градусов. Я был везде, я видел всё. Я был глаз, глядящий внутрь.

Земля у ног Каладиана почернела от крови: он ранил себя неуправляемыми лезвиями. Вихрь ускорялся. Сила ударов увеличивалась. Они выбивали длинные шрамы на стенах и на камне, за которым я свернулся маленькой креветкой.

Веер лезвий коснулся Фишера. И не останавливаясь, прошёл его насквозь.

Фишер застыл - с глупым удивлённым выражением лица, когда металлические нити, сделав круг, вошли с одной стороны его тела - а вышли с другой.

Превращая его в груду мяса.

Мяса, костей, нарезанной одежды, жидкостей. Кровь и крохотные кусочки плоти, брызнули на стены, рисуя фрактальные разводы.

Каладиан не остановился.

Он вращался, окружённый стальным кольцом. Его лицо покрылось коричневой коркой из пыли и крови. Все быстрее. Быстрее и быстрее. Он распахнут рот в беззвучном крике и неестественно развернул плечи - скорость вращения вынимала их из суставов.

Он не остановится.

Зеленоглазый мужчина стал сердцевиной в торнадо из лезвий. Свист металлических нитей превратился в гул, голос ветра делался всё громче, всё яростнее.

На камень, за которым я прятался, на стены, на потолок сплошной чередой сыпались удары. Пещеру сотряс мелкий противный дребезг, проникающий сквозь стопы по позвоночнику в древние отделы мозга. Те, которые знают, что от землетрясения надо бежать так, словно за тобой мчится медведь.

- Уходи! Уходи немедленно! - Голос Каладиана утонул в гуле. Я не расслышал - я прочёл по губам. Я все ещё каким-то образом его видел.

Камень, за которым я сижу, не выдержит.

Пещера не выдержит.

Но бежать некуда. Так глупо... я погибну от руки того, кто меня дважды спас.

Что-то влажное и тёплое скользнуло по шее, заползая под воротник. Я снял механически. И едва не выскочил под разрывающие воздух лезвия, стряхивая в панике кусочки Фишера. Швырнул один за спину, и сзади кто-то ругнулся.

Прячась за мной, как я прятался за камнем, на корточках сидел Алик. Он передёрнулся всем телом, избавляясь от ошмётка, попавшего на плечо. Его руки всё ещё были привязаны к перекладине, костлявое голое тело покрывали татуировки рыб, а с шеи свисало омерзительное ожерелье.

Прерывистый вдох застрял, воздух в груди сначала застыл комом, а затем растёкся под кожей ледяной жутью.

- Хватит таращиться. - Алик сжался весь, прячась от очередного удара рассекающих нитей. - Помоги мне!

Он был не просто худ - измождён до крайности. Вблизи вряд ли бы кто-то перепутал со мной. И он был здорово старше. На губах и ушах Алика темнели точки от снятого пирса, выбеленные волосы безжизненно обрамляли лицо, а глаза алели лопнувшими сосудами.

Я зажмурился, пытаясь сбросить наваждение. Перестать его видеть, перестать его слышать. Это не может быть Алик. Алик мёртв. Мёртв, его препарировала доктор Девидофф, вставив вместо глаз синие камни, а я разбил его череп, испачкав дэ.

Алик пнул меня босой пяткой в бедро.

- Прекрати. - Прошипел он. - Хватит. Помоги мне лучше.

Металлические нити ударили по камню. Я вздрогнул, Алик вздрогнул.

Мёртвые не боятся, что их располосует на части. Ведь так? Наверное, так. Должно быть так.

Задержав дыхание, я трясущимися руками распутал проволоку, которой кисть Алика была примотана к балке. Вторую он освободил сам. Подался вдруг вперёд и закрыл мне глаза ладонью, как будто я могу так перестать видеть.

Прикосновение было... никаким. В смысле - нормальным, тёплым и немного влажным.

Уверенный, что я не подглядываю, Алик сорвал с себя и швырнул под лезвия Каладиана ожерелье из гениталий. Скривился, беззвучно всхлипнув, его лицо избороздили некрасивые мелкие морщины. Проморгался, глядя в сторону, и убрал от меня руки.

- Как его остановить? - Спросил я шёпотом. - Как мне остановить Игоря?

Алик всё предвидел. Он должен знать. Наверное... Парень рядом не казался всезнающим. К счастью, мёртвым тоже не казался. Но... это ведь он меня вёл, расставляя указатели ближе и ближе к месту, где всё разрешится.

Алик сжался, спасая макушку от свистящих сверху лезвий.

- Что есть неделимого? - Потребовал ясновидящий. - Что нельзя расчленить?

Он мог сейчас попросить двузначные числа сложить, и я бы не справился. Я вообще не понимал, чего он хочет. Воздух свистел. Капли Фишера остывали на полу, а задушенный им парень спрашивал о философских вещах.

- Я... я не знаю. Я не... - Я зажмурился.

Алик опять пнул меня в бедро. Я не удержсял на корточках и сел на каменный пол.

- Э...э... атом? - Оттолкнулся я от очевидного. Думать не получалось. - Пространство? Мысль?

- Ты можешь ему под руки подставить атом?

- Н-нет. Нет, я не... Не знаю. Что?

У него ведь есть все разгадки. Все ответы, всё будущее.

- Найди что-нибудь. - Алик пригнулся ещё ниже. - Потому что я немного... не в форме.

Если в основе режущих линий лежит способность Игоря к анализу, значит их может остановить нечто неразбиваемое. Исходно целостное. Но вокруг лишь кусочки мяса (я позже буду воспринимать это как Фишера, много позже, не сейчас, сейчас нельзя), пригибающийся к земле недавно мёртвый Алик, каменная крошка, камень, который вот-вот разломается под ударами, и балка к которой были привязаны руки Алика.

Я наткнулся на серый взгляд ясновидящего. Он ждал.

Он знал ответ, и не говорил мне.

Потому что хотел, чтобы я сам его нашёл. А найдя, изменил себя.

Точка неделима.

Я смотрел в точку, я был точкой, когда Рыба выплеснулась через меня в Лабиринт. Тяжестью точки я проделал дыру в ткани мира, что сдерживала её. И я-точка не имел иных мыслей, иных чувств, иного счастья, кроме бытия.

Линия неделима.

Ритм и безумные стихи Константина пробудили во мне власть над линией, и пока я упивался восторгом, Константин захлёбывался водой. Я не видел этого. Став линией я был целостен и бесконечен.

Я уже дал ответ на вопрос. Я уже сказал «пространство». Но... я не испытывал его.

- Тебе придётся. - Алик смотрел с сочувствием. - Иначе мы оба умрём. Все умрём, точнее.

- Кто - все?

Вой рассекающего вихря стал громче. Под ним проявился ещё один звук: Игорь кричал.

- Ты. Я. Он. - Ясновидящий облизнул губы. - Весь этот грязный город. Старик ошибается, у него ничего не получится. Почти наверняка.

- Не получится что?

Алик подтянул к себе балку.

- Спасти нас, конечно. - Улыбнулся он половиной рта. - Ну как? Ты прекратишь это? Или я?

Я схватил Алика за запястье. Зажмурился.

Я помню чувство линии. Власть над линией. Помню, как её нужно было овеществить, чтобы не лопнуть. Помню пронизывающее, законченное, прекрасное чувство точки.

И помню, к чему это привело. Смерть Кости, выброс Рыбы, и взгляд деджова Регана, запертого в своей черепной коробке.

Кто остановит меня, если я сделаю что-то жуткое и непоправимое? Точно не Алик. И что за ужасы - ужасные ужасы могут произойти, если я стану пространством этого места, его застывающим воздухом и его объёмом? Если стану недостаточно - Каладиан рассечёт меня на миллиард маленьких Олегов.

Я держался за руку Алика, как за якорь.

Я вспоминал. Концентрацию и липкость, единство крохотного пятнышка на стене, просверливающего ткань несовершенного мира. Если точку протянуть, если перешагнуть через бесконечность и протянуть её в бесконечность, опоясать ею мир вокруг себя - от левой руки и до правой, от прошлого, где Вселенная - лишь зерно событий, лишь план, в будущее, где она - свершившийся факт, и потому - ничто... Если протянуть точку бытия она становится линией. Она становится временем, а время - движением, и за ним уже не угнаться.

Вселенная пронизана мировыми лучами, исходящими из Большого Взрыва. Они разноцветные, они мчатся во все стороны из единого истока, никогда не пересекаясь. Создавая своим движением само пространство, раздирая его. По пути сворачивая, подкармливая, расталкивая галактики - так небрежно, как садовник выращивает красивый неприхотливый вьюнок. Звёздные системы образуют тончайший рисунок сети, наброшенный на полотно, растянутое мировыми линиями.

Пульс Алика под моими пальцами ускорялся.

Я вздрогнул, когда он прижался щекой к моей щеке, а затем весь вжался в меня. Камень уже почти не укрывал нас, нити-лезвия захлёстывали, подбираясь ближе и ближе. Игорь Каладиан захлёбывался криком.

Само пространство - побочный продукт линий. Не протянутой как рулон прямой (прямые и параллельные - наивная человеческая иллюзия, их нет и никогда не было), а страдающее раздираемое мириадами разнонаправленных лучей Ничто. Бог, казнённый в миг рождения, разорванный Осирис, жертвенный бык. И оно мстит, мстит, лопаясь чудовищными дырами Чего-то, прорехами в реальности, поглощающими его и умеющими поглощать разноцветные звенящие безжалостные мировые линии.

- Никто из них тебя не поймёт. - Сказал Алик. - Они будут хотеть больше. Они всегда хотят больше. Не зная, что ты выворачиваешь не только себе душу... выворачиваешь Вселенной душу. Держишь её за яйца. И готов их оторвать.

Я никого не держал.

Я хотел вопить.

Вселенная, натянутая на подрамник мировых лучей, развернулась в моей голове. Мчалась, видоизменяясь, деформируясь, эволюционируя. Я не понимал и сотой доли того, что чувствовал, и миллиардной того, что видел.

Натянутая, развёрнутая - убиваемая - она застыла. Не потому, что время остановилось - я был выше времени, во всех временах сразу и нигде.

Прикосновение Алика исчезло.

Я был нигде - но и здесь, в подземной пещере где-то я тоже был. Сомнения, не галлюцинирую ли я, отключившись на ковре в кабинете Саградова, пропали. Удерживая в голове почти Всё, я знал, что это реальное место. С какими-то другими координатами - но реальное, физическое. Смерть здесь будет настоящей последней смертью.

Я сидел зажмурившись за камнем, и, помимо копьеподобных мировых лучей, видел, как Алик встал, перехватил удобнее металлическую трубу и пошёл к Каладиану.

Игорь, стоя по бёдра в озере, застыл вытаращив глаза и раскинув в стороны исцарапанные руки. Его вены вздулись от напряжения, а из приоткрытого рта лилась кровь.

Длинные светящиеся линии, расходящиеся веером от его пальцев, застыли в воздухе, как в янтаре. Они гудели высоковольтно, пытаясь прогрызть путь в пространстве, но это было невозможно. Это просто невозможно, когда пространства нет.

Единственное неделимое - это Ничто.

Я встал из-за камня и развернулся к Игорю и идущему к нему, тщательно избегающему гудящих нитей, Алику.

Мировая линия Алика была светло-светло салатного, едва различимого цвета. Она рассекала прошлое сильным зелёным побегом, но, однажды истончившись, лохматилась судьбой частей его тела, одежды и воздуха, которым он дышал. Слабым намёком линия возникла из небытия лишь здесь, в этом месте и в этот миг. В будущее она уходила, медленно наливаясь цветом. Вновь становясь живой.

Алик прыгнул в воду, добрел до Каладиана и ударил трубой его по бедру.

Игорь упал. Алик схватил его и потянул к берегу, на ходу сорвав с запястья Каладиана золотой браслет и разломав на две части. Усилитель залило кровью, и его алые камни сверкали ещё ярче.

Изрезанная лезвиями Игоря порода не выдержала и свод пещеры сначала лениво, а затем - сплошным потоком, рухнул вниз. Камнепад серым дождём преградил зрение.

Я вновь видел только глазами.

И мне негде было спрятаться.

Глава 10. Мастер Лабиринта

Глава 10. Мастер Лабиринта

10.1 Зерно погибели

Пещера гудела пустым колоколом. Вода, когда в неё падали обломки, шлёпала до стен, выбрасывая извивающихся оранжевых рыбок. Один из камней пролетел, едва не счесав мне нос, и я, наконец, отшатнулся от срывающихся сверху кусков породы.

Если весь свод рухнет - мне конец. Земля станет моей колыбелью, моей могилой. Раздробит кости ног, тяжёлым грузом ляжет на веки. Сожмёт в крепкий удушливый кулак.

Дыша сквозь зубы, я втиснулся лопаткам в ребристую стену. Каменная пыль оседала на языке известково-пресным вкусом. Камни падали сначала густо, а затем реже и реже, как утихающий дождь. Постепенно вовсе перестали. Потолок удержался.

Прошли долгие вязкие минуты, прежде чем я рискнул отлипнуть от стены и шагнуть вперёд.

В своде пещеры зияло щербатое вытянутое отверстие, а за ним чернело небо. Островок породы насыпался у края озера и с шелестом разъезжался в стороны.

Я поднял жёлтую рыбку, извивающуюся у моих ног, и швырнул обратно в озеро. Вряд ли я её спас. Прозрачно-чёрная вода посерела от пыли.

Я никогда никого не спасаю.

- Алик? - Позвал я шёпотом. И громче, убедившись, что голос не обрушит камни: - Алик?!

Шорох, шелест, шлепки в воде. Вдобавок к мелкой перепуганной дрожи, поселившейся внутри, желудок скрутил узел тревоги. Я побрёл вокруг озера, высматривая Алика или Игоря, раздавленных упавшим с потолка валуном. Мёртвых, окровавленных, неподвижных. Настоящих.

Никто не отзывался. Но и тел тоже не было.

Я видел, как Алик оттянул Каладиана в сторону, прочь от центра камнепада. Но куда они делись?

- Это не смешно. - Пробормотал я. - Правда, уже не смешно. ...Пожалуйста, не прячься. ...Пожалуйста?

В пещере я был один.

Не считая нахлынувшего запаха медведя. Может быть, их зверь утянул? Уволок в берлогу, чтобы медленно обсасывать кости. Нет, ерунда, ерунда. Но он где-то близко, и надо уходить, если я не хочу стать его завтраком.

- Алик, отзовись. - Совсем тихо попросил я.

Ворчание. Когти, скребущие по камню.

Сердце подскочило к горлу, требуя бежать-бежать-бежать. Ноги, наоборот, отдалились, как будто я вырос таким высоким, что нужно ждать минуту, прежде чем конечности шевельнуться.

Раньше из пещеры не было выхода. Она, словно герметичный сосуд, закупорила меня наедине с больными желаниями и извращённой фантазией Фишера. Но теперь выход есть. На высоте трёх моих ростов.

Я ещё раз обошёл зал, высматривая место, где мог бы зацепиться и забраться наверх: изломы породы, или лохмотья корней, свешивающиеся с потолка. Сначала ничего не было. Но чем тщательнее я вглядывался, тем яснее казалось, что есть. Пока из рисунка камня не проступили линии толстых, извивающихся ступеньками корней растений.

Медведем пахнуло так близко, как если бы он стоял за моим плечом. Я подпрыгнул, хватаясь за ближайший корень, и стремглав полез наверх. Корни холодили пальцы, извивались неудобно, но были прочными и старыми. Там, где их порезал Каладиан, не выступило ни капли влаги. Они давно умерли.

Руки болели, в спине несколько раз натянулось и остро дёрнуло. Я останавливался - вынуждал себя отдыхать, превозмогая накатывающую волнами панику, и опять полз.

Когда я почти уже выбрался, край откололся под моими пальцами, и я едва не грохнулся, чудом удержавшись левой рукой. Обернулся, провожая осыпающиеся камни.

Внизу был медведь.

Огромный, грязный. С умным коричневым взглядом и длинными жёлтыми саблями, торчащими изо рта. Он ждал меня.

Я схватился за край, дрыгнул ногами в воздухе - и выбрался. Встал на четвереньки и пополз от отверстия. Дальше, дальше, дальше, подгоняемый взглядом зверя. Он знает, что я вернусь. Знает вкус моего мяса и знает, что в конце всего я буду лежать в его желудке.

Я упал и свернулся клубком. Небо было чёрным. Земля была чёрной. Между ними на горизонте, словно заплата, в желтоватом свечении застыли тонкие косые нити. С уровня земли уходящий в бесконечность горизонт уже не казался таким вопиюще неправильным. Наверное, на этой планете жили жучки.

Пальцы свело судорогой, я даже не пытался их распрямить. В спине, перекатываясь, мелко кололо, а в голове поселилась назойливая сверлящая боль. Тело не важно. Даже привкус камня во рту и мельтешение мировых линий под веками не важны. Казалось, всё сейчас происходит с кем-то другим, не со мной. Впрочем, глаз я не смыкал, а то шпаги мировых линий меня бы точно разорвали.

То, что я сделал в пещере, было... неполным. Не таким страшным, как в прошлые разы. Не таким реальным. Оно не вскипятило мне мозг и, надеюсь, никого не убило. Оно было контролируемым.

И Алик жив.

Я не знаю где он, но точно знаю что где-то - и жив. Своей цели он достиг: использовал меня и Фишера, чтобы вернуться из небытия, а значит, его подсказок я больше не получу.

В небе проступила единственная далёкая звёздочка.

Андрей бросил меня. Так старался оградить от происходящего - а потом бросил. Выбрал Лиану.

Саградов мёртв.

Фишер тоже. Его ничуть не жаль. Жутко, не верится, но не жаль. Алик, наверняка, и это предвидел. Точнее, и это подстроил. Нарисовал на внутренней стороне браслета угря-стрелку, чтобы я его забрал у Каладиана. И когда Фишер заметил у меня усилитель - тот, что не успел снять с убитого им ясновидящего - забрал в свой извращённый зал славы, в своё логово. Принёс, надел на Алика - и помог ему стать реальным. Чтобы затем Игорь снял браслет, потерял контроль над разделением и убил человека-нутрию. Иначе у Каладиана не хватило бы духу. У меня не хватило.

Привела ли Фредерика Максима к Мастеру? Не против его воли - точно, но... я не знаю.

Отступит ли Мастер теперь, не получив ни Максима, ни меня? Или сожрёт всех, до кого дотянется? Золушка собиралась его остановить. Если не врала. И её уже давно не видно... Может быть, она закончила как Ксавье. Или хуже.

Это меня не касается. Она взрослая, она понимает, что делает. Она меня использовала, в конце концов. И как бы она мне ни нравилась, я не могу за неё отвечать.

Мне нужно позаботиться о себе.

Для начала выбраться отсюда.

Полежу немного ещё.

Выбраться отсюда. Но как? Вернуться к остаткам кабинета Саградова? Если я разберу завал из шкафов, что я за ним найду? Выход? Пустоту? К тому же дорогу туда преграждает поле зёрен.

Впереди, на полпути к горизонту, - высокие белые стены лабиринта. Может быть, это другой лабиринт. Но, кажется, сама эта конструкция - мост. Где я окажусь, если пройду его? В лабиринте Мастера? В подземном городе? В каком-нибудь другом городе? Было бы хорошо.

Было бы здорово, идти-идти, и выйти на проспект, заполненный людьми, которые меня не знают, которым ничего от меня не нужно, которым я ничего не должен. Где меня никогда не найдут.

Я поднялся.

Вот он - выход. Нужно лишь добраться. Лёгкость мурашками разбежалась по телу, наполнила надеждой израненные руки и ноги. Боль почти утихла, свернулась уютным клубком, но почки раздражающе ныли, намекая, что хотя нанниты и подлечили ушибы, фабрика и тело истощены.

Я двинулся в сторону лабиринта.

Потом побежал. Устал быстро, и опять перешёл на шаг.

Я всего лишь хочу рисовать. Рисовать, и чтобы оставили в покое. А вместо этого иду по чёрной пустыне, на неизвестной планете, и меценат, обещавший мне славу, съел другого художника, а Золушка, которую я всегда хотел спасти, о которой всегда мечтал, оказалась ещё красивее, но - взрослой, хитрой... и в беде.

Кому я вру, я же знаю что она в беде.

Знаю, что Фишер сказал правду: Мастер её уничтожит. Даже если она не пошла против него. Даже если она всё ещё его верная соратница - Мастер сделает с ней то, что однажды почти сделал.

Съест.

Я опять побежал.

Бег проветривал голову.

Нужно удостовериться, что Золушка в порядке. Или, что её здесь нет. Просто проверю. Не потому, что так требует дэ, не потому даже, что у Марии золотые волосы, нежные руки и дыхание перехватывает, когда я гляжу на неё. Просто потому, что она мне снилась так часто, что я воспринимаю её не как живого человека, а как один из придуманных образов, и люблю её так же. Я не смог оставить у Мастера картину, настоящую Марию я тем более не могу бросить.

Земля была ровной, но к лабиринту я мчался легко, как будто с горки. За его стенами ждала принцесса.

Я бежал, бежал всё быстрее, наполняясь фальшивой наркотической свободой. Когда показалась полоса тонких высоких растений, перейти на шаг было почти больно. Цветки покачивали костяными бутонами на неестественно длинных стеблях, иногда приоткрывая их и ярко сверкая спрятанной сердцевиной.

Поле зёрен преграждало путь к лабиринту.

Преодолевая настойчивость потока, я свернул, но полоса растений не заканчивалась, она лишь расширялась, опоясывая лабиринт. Пространство над ней тянулось, перекатывалось, вертелось, как больной на ложе смерти.

Я сглотнул, поняв, почему ощущение, что вызывали растения так похоже на поток лабиринта. Пространство над полем, словно в кипящем котле, бурлило извивающейся, тянущей и толкающей силой. А лабиринт целенаправленно - но точно так же - влёк меня вперёд, к своему центру.

Лабиринт стоял посреди растений, питался их силой, упорядочивал и направлял её. Поле зёрен не обогнуть.

В небе раскатисто грохнуло.

Жёлтое свечение пришло в движение, потекло, приближаясь, со всех сторон горизонта. Не как дым или тучи, а как пласты несмешивающихся жидкостей. Несогласованными сердцами в них пульсировали бесцветные молнии.

В худшие дни, когда солнечная активность на максимуме, а магнитосферу сотрясают бури, мантия похоже собирается над Атхенами. Бледнее, светлее, но похоже. Застилает небо, застилает солнце, и кажется, что сейчас она накроет город и высосет из него похороненное ядро Рыбы. Но на Земле мантия никогда не покидает своих безопасных высот.

Наэлектризованные газы раскрылись как крылья плаща, обнажая сияющее полотнище плазмы. Величественно вращаясь, мантия опускалась на лабиринт.

Но лабиринт - всё равно самое безопасное место. Может быть, не везде, но келья, где я рисовал - точно. После смерти Ксавье она защитила меня от Рыбы, хлынувшей в коридоры, укрыла от Мастера. Значит, и от мантии может спасти. Ведь сброшенная оболочка - не Рыба, она лишь кожура без разума и почти без инстинктов.

Моя келья должна защитить и сейчас. Обязана. В ней... безопасно. Так я чувствую. (Чувства могут врать, они только это и делают. Разве мне не понравился Мастер в нашу первую встречу?).

Путь к лабиринту преграждало поле зёрен.

Дёргающимися руками я застегнул куртку Андрея и натянул воротник на голову.

В видении корни разрывали Лиану, вырываясь из каждой её веснушки. Раздувая тело и погребая его под шевелящейся голодной массой. Точно так же они съедят изнутри меня, двигаясь под кожей и ища выход - через поры, через рот. Щекотные, острые, высасывающие. И, спасибо наннитам, моё тело и прорастающее зерно будут долго бороться, превратив меня в кровавое поле боя.

Я не мог туда пойти.

Просто не мог, и всё.

Стоял и смотрел, как опускается жёлто-серая наэлектризованная масса облака. Как смертоносные бутоны поворачиваются к нему, дрожа и стуча - будто переговариваясь. Как в воздухе, сами собой, возникают короткие змейки молний.

Меня тошнило от страха и ненависти к себе.

Тонкий разряд выстрелили из-под моей стопы, прорастая в небо шипящим электрическим деревом.

Как дурной конь я сорвался с места. В сторону, и - к лабиринту.

Я бежал зажмурившись, втянув голову под куртку, спрятав кисти в рукава, низко согнувшись.

Залп зёрен ударил в спину сухим дождём. Застучал по прикрытому затылку, по лопаткам и бёдрам. Тысячи крохотных неумелых паучков атаковали и отскакивали от куртки. Если хотя бы один коснётся меня... Ещё быстрее.

Я мчался, и духота забивала лёгкие. Коричнево-красная мясная темнота под веками пульсировала. Стопы скользили и путались в жёстких стеблях.

Я помнил направление на участок лабиринта, похожий на вход. Главное не сбиться, не споткнуться и быть быстрее, пока тонкая растительная смерть не впилась, проникая под кожу и убивая за минуты.

Я бежал, бежал... я уже должен был пробежать поле и влететь в коридор. Если я не ошибся. Если это коридор, а не тень, и не глухой угол. Если я промахнусь - мне конец.

Я чуть замедлился, ожидая, что вот-вот врежусь лицом в коралл.

Стены все не было, и не было.

Врезался. Я выставил согнутые руки и не стукнулся лбом, но зато ударился кистями и локтями. Тяжело дыша, всем телом прижался к кораллу.

Представил, как зёрна-паучки ползут по мне, выискивая, где пробраться под одежду. Отряхнулся, как делают собаки, и, касаясь стены плечом, отступил на несколько шагов в сторону. Ещё раз отряхнулся. Вновь отошёл. Ещё раз, на этот раз - сбивая с себя завёрнутыми в рукава ладонями те зерна, что могли вцепиться в ткань. Прошёл дальше и, наконец, выглянул из-под одежды. Холодной воздух был таким свежим и вкусным... ясным, как небесно-голубые глаза Мая.

Я осторожно снял куртку и отряхнул в сторону. На землю выпало несколько маковых бисеринок.

Но я прошёл поле.

Я расхохотался. Я хитрый и быстрый! Так меня не остановить. Какое-то там поле из растений, ха!

В голове от бега и духоты пульсировала кровь, грудь болела, а я смеялся.

Все ещё растягивая рот в победной улыбке, я шагнул в лабиринт.

Три красные капли брызнули на белоснежную стену.

Острый укус - под левой бровью, проникая в глаз. Короткая боль сменилась долгой и тонкой, как будто под глазным яблоком протягивали нить.

Я застыл, распахнув рот на середине вдоха. Мне показалось. Атхена, пусть это мне показалось.

На ладонь лёг невесомый парашютик, сбросившего оболочку зерна.

Тонко и уверенно, как пальцы хирурга, корни скользнули в мозг. Я закричал - больше от ужаса, опалившего ледяной водой позвоночник, чем от боли. Боль потеряла остроту, но не силу. Разошлась от глаза в центр головы. От центра головы - на затылок и в шею. В спинной центр. Зерно пожирало меня. Я ощущал каждый миллиметр его пути.

Оно выедало моё зрение. Выедало цвет. Я распахнул глаза - а мир бледнел, как сжигаемая графика. Выцвел в чёрно-белый. Налился пепельной серостью, с едва обозначенными контурами. Я смотрел, пока мог.

В глазу и в спине проснулся чужой пульс. Он стучал вразнобой с моим.

Слева мир почернел - поражённый глаз перестал видеть, а в правый цвета вернулись и налились пронизывающей яркостью. Тоненькие раскалённые нити разрастались: от глазницы (и глаз хотелось чесать-чесать-чесать, пока я его не выну) в коробку черепа.

Сколько у меня времени?

Я оттолкнул стену и выпрямился. Посмотрел на свои руки, не веря, не в силах поверить, что это - конец. Я - самодовольный идиот, и это - конец. Вернулся озноб, и я механически застегнул куртку. Уже не имело значения, что на ней могут быть зёрна. Сколько у меня времени?

Минута?

Три?

Семь?

Горечь. Горечь всего, что я не сделал. Всего что не нарисовал.

Я не заслужил. Не заслужил такого. Я ведь... пытался помогать другим. Всегда пытался. И ничего-ничего-ничего не получалось. Вот тебе расплата, Олег. Вот за это тебе - расплата. Ты потерял дэ. Ты потерял жизнь. Потерял все, что мог бы создать и кем стать. Мая, Золушку, брата, Фредерику, Костю. Вот за это ты и умрёшь, в лабиринте, корчась, когда через твое тело прорастут проволочные стебли. Удобрение. Дерьмо. Отец всегда думал, что я лишь на это гожусь.

Сесть здесь, в углу, и разреветься. Оплакать себя, потому что никто не оплачет. У меня есть минута. Или семь. ...или десять?

Зерно вгрызалось в глаз - и я побежал. Побежал, будто можно сбежать от заразившей меня смерти. Я ещё не верил. Не до конца верил. Но я поверю. Знание, что это конец, проникало в меня так же быстро и так же больно.

Лабиринт пах Мастером. Нет, «запах» неправильное слово, но самое близкое. Присутствие Седека пропитало коралл, и я чувствовал его так же ясно, как чувствовал медленный рост и медленную смерть стен, и мантию Левиафана, раскрывающую над лабиринтом воронку рта.

Мастер однажды сдержал Рыбу. Это же почти всемогущество. Может быть он вылечит меня? Как Саградов вылечил Лиану. Конечно, он может, это же всего лишь растение. Потусторонний хищный сорняк, зарывшийся мне в голову.

Но Седек - абсолютное зло... он меня не спасёт, а съест. Как съел Ксавье. И, наверное, Индию. Может быть, уже и Марию. Он меня съест.

Я бежал, поскальзываясь и спотыкаясь на ровном, не в силах вырваться из закольцованной мысли: «съест». Гнал прочь образы тонких белых корней, ворочающихся в живом мясе. Она возвращалась ужасом и приступами боли. Они меня съедают. Меня все съедают. Отец всегда хотел сожрать. Сожрать, переварить, сделать своей маленькой управляемой копией. Сожрать меня, сожрать. Корпорацией, школой, домом.

Мастер хочет того же. В буквальном смысле. Как съел Золушку, которую я любил, оставив золотую оболочку, преданную ему, предающую его, запутавшуюся и запутавшую меня в паутине преданности и предательства.

Зерно меня съедает прямо сейчас. Убивает прямо сейчас.

Может, я неправ, и Мастер выдернет это из меня! Даже если прав, то пусть... нет, это неправильно.

Схватившись за край стены, я затормозил. Голову вело, мысли скакали. Может быть, я стану идиотом, прежде чем растение убьёт меня. Не понимающим, отчего так больно, пускающим слюни и ноющим.

Если Мастер меня съест, то он заразится Зерном. Если он хотя бы будет рядом, когда оно прорвётся - он заразится. Умрёт. Больше никого не искалечит, как Марию. Ничью жизнь не поглотит.

Пусть это будет моя... нет, не жертва... вклад. Пусть это будет мой вклад. Если я не могу принести в мир искусство - то хотя бы смерть.

Я обернулся, оценивая путь, который пробежал - как будто свою короткую дурацкую жизнь.

Меньше, чем казалось. На стенах коридора проступали копии моих картин.

Все, что я рисовал с раннего детства. Многое, о чём забыл. Те наброски, что я порвал, злясь на ошибки. Полотна, что украл Алик, и те, что жили задумками в голове. Я смотрел, и они мерцали, как на выставке.

Всегда хотел, чтобы мои работы висели в галерее. Чтобы на них смотрели. Чтобы я сам на них мог указать и сказать: вот он я.

- Вот он я. - Произнёс я.

Позади светились мамины портреты - от хороших до глупых и неудачных. Стаканы, яблоки, кубы, растяжки цвета. Пейзажи. Нарисованные книжные полки и мячи. Андрей. Андрей, обнимающий Лиану. Золушка, Золушка, Золушка. Звери и цветы из зоосада. Май.

Я отвернулся и побежал дальше.

Мастер ждёт в моей келье. Я знал это, как знал дорогу.

Я бежал по памяти, подгоняемый червячным шевелением в не видящем глазу. И едва не врезался в глухую стену там, где должен был быть поворот.

Развернулся и побежал обратно - до знакомой развилки. Где-то здесь ошибся. Я хорошо помню лабиринт, не мог же он за день разрушить одни стены, а вырастить другие.

Или это иной лабиринт, или законы реальности изменились.

Эту развилку я не знал. Никогда здесь не был, и не представлял куда идти дальше.

Сердце зачастило, чужеродный пульс в голове отозвался ускорившись.

Я заблудился.

- Нет-нет-нет. - Я прижал ладонь к невидящему глазу. - Нет-нет, ещё времени, немного, не сейчас, пожалуйста...

Зерно не понимало. Оно хотело жить. Как и я.

Если забраться на стену, сверху будет видно куда идти. Я запрокинул голову, но стены как будто ещё выросли, а мантия вздымалась и опускалась, словно море в бурю. От этого зрелища накатила дурнота.

Нужно спешить.

Но начну с того, чтобы признать реальность: я заблудился.

Я побежал обратно, «отматывая» маршрут, пока не выскочил в узел, из которого, словно раскрытая ладонь, расходились пять коридоров. Я остановился напротив «большого пальца», вслушиваясь в пронизывающий лабиринт поток, развернулся и выбрал «мизинец». Побежал. Запоминая путь, впечатывая в память мельчайшие детали. Камень на земле - здесь. Рытвина - там. Голову, как раздутый воздушный шар, распирало не только от заражения, но и от перегрузки оперативной памяти. Чтобы снизить её, я группировал камни, выщерблины и неровности, на которые ориентировался, сначала по трое, затем - по пять.

Выбрал ещё один правый коридор. Спустя сорок шагов вышел из «большого пальца», оказавшись в начале петли. Лабиринт - тренажёр ошибок. В боку кололо. Из порезов... всех порезов... шла кровь. Даже из крошечной ранки под бровью, которую проделало зерно, проникая мне под кожу. Тонко тёплой струйкой она скапывала на щёку. Нанниты сражаются, и их не хватает, чтобы закрыть рану.

Может быть, они победят? Удачи вам, маленькие паразиты.

Моё время заканчивалось, но мне все равно надо отдохнуть. Хоть немного. Я стоял, проклиная себя за то, что не двигаюсь.

Мне почудился запах.

Сначала - как воспоминание, а не сам запах. Острый звериный пот, чёрный привкус падали, воняющая старым самцом шерсть.

Медведь преследует меня.

Я побежал в «безымянный палец», но коридор уводил в сторону от давящего на сознание течения, и я вернулся. Там, где я прошёл, остались тёмные капли: на стене, на земле. Медведь идёт по следу моей крови.

Его запах обострился до тошноты.

Я вспомнил рвущие меня когти, как нога лопнула под его весом, свои празднично блестящие внутренности, и зажал ладонью рот, сдерживая крик. Он вернулся за мной. Сейчас я услышу топот позади или вылечу прямо на пещерную тварь.

Я выскочил в другой рукоподобный узел.

Выбрал. Побежал. Выбежал.

Я в петле.

Я действительно в петле? Я запоминал повороты, но в голове путалось. С каждым шагом - больше. Казалось, изгибы лабиринта сглаживаются, коридоры сужаются и разрастаются, пробивают новые ходы. Казалось, что я блуждаю не снаружи - а внутри. Внутри зерна, ставшего растением, по его стеблям и его корням. В его риозе. Пульс в глазу говорил мне, что так и есть.

Зрение начало мерцать. На этот раз - в обоих глазах. И в том, которым я ещё видел, и в том, в котором уже была тьма. Дрожа, она сменялась серостью. Я сейчас ослепну. Ослепну, и умру без глаз. Умру в темноте.

- Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... - Я вцепился пальцами в голову.

Нет богов, кроме того, что раскрыл надо мной рот. Никто меня не услышит, никто меня никогда не слышит.

В мигании то появляющегося, то пропадающего мира чудилось, что стены сдвигаются, подкрадываются специально медленно - чтобы я не мог заметить наверняка и сомневался, пока не станет поздно.

Воздух как будто загустел, как ни вдыхай. Я расстегнул куртку и рубашку, но это не помогло, оба моих сердца - в груди и в голове - сговорились и душили частящим пульсом. Я упёрся спиной в одну из стен и таращился на другую. Движущуюся на меня. Или не движущуюся? Или мне кажется?

Крохотный треугольный камень у основания стены. Если она сейчас подвинется... подвинется к нему... вот я моргнул... на миллиметр... и ещё на несколько - я увижу по камню.

Но как я ни смотрел, расстояние между наезжающей стеной (медленно-медленно) и ориентиром не изменялось. Ошибка восприятия. Просто ошибка. ...Или камень смещается вместе с ней?

Может быть, всё пространство сжимается, чтобы втиснуть меня в крохотную коробку, и если я не помещусь - он переломает мне руки и ноги.

Я побежал, не разбирая пути. Лишь бы оказаться там, где смогу дышать. Где больше места. Где нет стен. Или хотя бы нет движущихся стен. Я бежал. Падал. Поднимался. Бежал. В горле горело. На шее будто вновь длинные пальцы Фишера, сжимающие, отпускающие, сжимающие. В голове разворачивалась смерть. Сколько прошло минут? Сколько мне осталось? Всё спуталось.

Коридор свернул под острым углом, и я едва удержался на ногах, вбегая в зал. Стены здесь были далеко, и я глубоко вдохнул влажный воздух с привкусом старого железа и сладкого дурманного тубера. Так пахло в Рыбьем городе. И так же звучало: механическая музыка, адская смесь из десятка реклам, шаги, далёкие голоса и шумы машин.

Дальнюю стену украшала длинная фреска из рыб. Фосфоресцирующие, контрастные, вытянутые и круглые, зубастые и полосатые, рыбы плыли в разные стороны, охотились друг на друга, таращились друг на друга выпуклыми глазами. Слепыми выростами на месте глаз. Усиками и чуткими акульими полосками на боках. Они разные, но писала их одна рука. Не знаю, сколько сотен... тысяч часов на это понадобилось. Рыбы перекрывали друг друга, как будто жили в параллельных мирах, проникали друг другу в хвосты и головы. Казалось, что они танцуют в едва уловимом круговом ритме.

Хотят меня загипнотизировать.

Хотят спрятать очертания узкой двери, из-за которой доносились звуки подземного города.

Я подбежал и дёрнул ручку. Она даже не повернулась.

Медленные шаркающие шаги за спиной.

Словно во сне, или как сквозь воду, я обернулся.

Измождённый мужчина в спецовке литейщика, пошатываясь, брёл ко мне и смотрел в меня, как будто я - колодец. Глаза его переливались бледными цветами.

Рыба-ламантин с белыми опаловыми зрачками, вынырнула из разрисованной стены, заместив собой приближающегося одержимого. Огромная. Слепая. Она ринулась на меня ...и я ослеп.

Тьма упала как занавес.

Как стартовый выстрел. Я рванул прочь от человека-рыбы.

Лёгкое-лёгкое прикосновение к шее сзади. Кончиками пальцами.

Или щупальцами.

Осьминог нашёл меня. Увидел меня. Тварь, живущая во тьме, смотрящая прикосновениями. Он вопьётся присосками и высосет из меня цвета и формы, пятна и линии, все, что у меня в глазах, все, что у меня в голове.

Я видел осьминога, хотя он был тьмой во тьме. Он раскачивался, приближаясь, перетаскивая щупальцы и с трудом удерживая тяжёлую продолговатую голову, которая и голова - и желудок. Он тянулся, тянулся, тянулся ко мне, видя прикосновением.

Он касался меня изнутри, прижимался присосками-ртами к миелиновой оболочке нервов, неразборчиво нашёптывал что-то. Я впился ногтями в бровь, пытаясь выдрать его из себя. Из шеи, из лица, из глаза, из мозга. Это не осьминог, это зерно. Пробует меня, облизывает рецепторами на скользких руко-ногах, чтобы высосать до бесформенности и тьмы.

Растение разорвёт меня на части, но сначала прорастёт в каждый орган, каждый сосуд, каждую клетку.

Не растение.

Я должен был понять, но я не понял. Я почувствовал.

Зерно - не растение. Оно живёт на земле, поглощённой и усвоенной Рыбой, оно её часть. Икринка, из которой вылупится чудовище. Всё здесь её икринки, потому что я - в животе Рыбы.

Я бежал, натыкаясь на какие-то предметы. Разбивая руки и колени. Держась за голову и пытаясь выдрать из себя прикосновение, лишаем расползающееся под кожей.

Я двигался, пока мог. Когда уже не мог - упал, сжавшись в позу эмбриона. Обняв себя, потому что больше меня некому обнять.

Темнота втекала в мои поры, в мой рот, в мои уши, в зажмуренные глаза. Особенно - в глаза. Лёгкие покрывались чернильной пленкой, и я задыхался.

Зачем я сопротивляюсь? Ведь я уже мертвец. Хуже, я уже переваренный мертвец.

Нужно перестать паниковать, нужно думать о другом. Не о мраке, выедающем внутренности, раздирающим память и волю. Хоть о чем-то. О ком-то. У меня ничего нет, никого нет, о ком я могу думать, умирая, за кого я могу зацепиться...

Май учил их рисовать море и поля. Их - не меня. Для меня это элементарно. Но я не пропускаю его уроков. Моя парта предпоследняя, ряд у двери. Самое неудобное место, если хочешь учиться. Я обычно не хочу. Сегодня я тяну шею вверх, чтобы видеть, как под быстрыми пальцами учителя на белой доске вздымаются барашки морских волн и колышется на ветру пшеница. Видеть его предплечья - рукава рубашки подвёрнуты до начала татуировки, но отсюда не разглядеть, что на ней изображено. Видеть его стянутые в свободный хвост золотые волосы, его прямые скулы. Он изрисовал всю доску... волны и барашки, и перегибы, но Май не стирает то, что выше - я знаю, что ему жаль. Мне тоже жаль. Больно от мысли, что когда урок окончится, все это уничтожит губка. Май приседает на корточки, рисуя в самом низу доски. Я почти теряю его из вида.

Я бредил формой его глаз, формой его носа, формой его губ. Я хотел бы видеть его во сне, но вместо Мая мне снится Золушка. Её волосы почти того же цвета, что и хвост Мая. Так же вьются. Странно, что они так похожи. Так непохожи. Золушка бежит, все время бежит по омерзительному тёмному лесу - мне её никогда не спасти. Но я могу мечтать о том, что найду её под сухим деревом, возьму сияющий меч (ведь это мечта), или лучше - автомат, и выпущу всю обойму в преследующего её вепря. Его тонкие лапы подломятся, и он кубарем скатится с горы, замирая мёртвой и уже нестрашной тушей у её ног. Золушка будет спасена и перестанет каждую ночь умирать. Может быть, тогда она меня поцелует. Нет, лучше я её поцелую. Даже если это будет неловко.

Андрей смеялся, когда я спросил, как это люди целуются и им хватает воздуха. Они так надолго задерживают дыхание? Надо тренироваться, чтобы не опозориться? Не помню, что он ответил. Кажется, ничего. Но я помню, что он говорил, когда нашёл меня запертым в рыбьем Святилище. В углу, в темноте, хватающим ртом воздух - и неспособным вдохнуть. Надо сделать медленный-медленный вдох. Не такой, чтобы распирало лёгкие, но медленный. Надо слушать, как воздух щекочет ноздри. Щекочет носовую перегородку. Как он сладким свободным ветром входит в гортань и в бронхи. Как выходит. Свободный ветер. Свободный ветер. Воздух - свободный ветер. И я - свободный как ветер.

Плавный вдох. Плавный выдох. Чувствовать воздух. Воздух, а не шевеление тонких щупалец под скальпом.

Когда я убрал руки от лица, дышать было все ещё тяжело, но уже возможно, а сердце не трепыхалось от ужаса - оказалось, что я вижу. Хотя тут особенно не на что смотреть: серое индустриальное место. Коридоры. На этот раз - я в здании с потолком. Лабиринт незнакомый, бетон вместо кораллов. Трубы, тянущиеся вдоль стен, обмотаны ворсистым утеплителем. Эхо пульсировало в этом месте, билось в ракушку коридора и не угасало.

Нельзя здесь оставаться. Поэтому эхо и подгоняет.

Я поднялся и пошёл прочь, хватаясь для равновесия за трубы. Одни были холодные, другие - такие горячие, что не удержаться. Левый глаз болел. Я им ничего не видел, только чувствовал пульсацию и как корни пробираются к щеке и к носу. Расходятся под волосами. Хотелось взять что-нибудь острое и вырезать. Поздно. Я чувствовал, что поздно. Наверное, так же ощущают себя одержимые Левиафаном за секунду до того, как потерять контроль над нервной системой.

Моя Рыба - зародыш Рыбы и у меня есть время. Надеюсь, что есть. Голова раскалывалась

Одна из труб лопнула, и вода тонкой струйкой стекала по стене и собиралась в лужу на полу.

Я подставил руки и набрал немного. Вода была ржавая и холодная, и в ней наверняка больше тяжёлых металлов, чем я выпил за всю жизнь. Но она пахла нормально. Я умылся и сделал три маленьких глотка. Протёр влажными руками одежду и запылившуюся обувь. Снял рубашку и, докуда достал, обтёр тысячу раз взмокшую спину. От холода кожа покрылась пупырышками.

Вряд ли я стал выглядеть хорошо. Но почувствовал я себя чуть-чуть лучше. Умру не грязным.

Я потерял время и направление, я не успею найти Мастера.

Я ещё немного попил. Отломил ржавый кусочек железа от трубы и отошёл к противоположной стене. Она была белой. Или стала белой? Штуковины, сваленные под стеной, показались смутно знакомыми. Неважно. Здесь нужно двигаться, но двигаться можно и иначе.

Ржавчиной по белизне я провёл линию.

Смешно, как просто оказалось согласиться, что я умру. Не завтра, не через час, а вот-вот.

Но пока «вот-вот» не наступило, я делал то, что умел лучше всего. Рисовал.

Я хотел написать Золушку. Её волосы, и губы, и рассеянный взгляд - как она смотрит насквозь и будто видит все внутренности, все скрытые желания. Но разве я ей мало отдал? Бумаги, себя. Я остановил руку до второй линии - это должна была быть линия её скулы.

Затем решил, что последним, кого я увижу, будет Май. Но Май ушёл, бросил меня здесь. Конечно, я сам просил его покинуть Мастера, но я не хочу его рисовать. Мама? Она тоже меня оставила. Тогда, когда больше всего была нужна. Мне некого нарисовать? Мне некого сейчас нарисовать?

Перекрывая дыхание, ком в груди взорвался сотней ледяных шипов. Нет, не расплачусь. Не получите. Я не буду. Но... мне некого рисовать.

Я обернулся, глядя вдаль коридора - туда, откуда пришёл. Трубы, и бетон, и серость. Сухие старые лампочки под потолком. Плохой свет для последней картины.

Рыба преследует меня. Огромная слепоглазая рыба, ламантин подводных глубин. Её опаловые глаза прямоугольны. Она слепа, и никогда не узнает, что её зрачки блестят, как драгоценности.

Я повернулся к своему последнему холсту и начал рисовать Рыбу. Её продолговатое мясистое тело, очертания которого теряются во тьме. Её квадратную голову со впалыми челюстями. У неё нет рта. Зачем ей рот, если у неё есть взгляд? Её сильную широкую шею и обтекаемую голову. Это, конечно, не рыба совсем. Она больше похожа на морского зверя, рождающегося подо льдом, живущего подо льдом. Дышащего последними выдохами утопленников.

Её глаза огромны. Широкие, чуть выступающие, блестящие таинственно и мертво. Она смотрела на меня из стены - и впервые, глядя на меня не могла видеть. Она столь многое видела... я бы отдал всё... жизнь... чтобы побывать там, где была она. Все эти миры, которые Рыба пролетела и сожрала, прежде чем залипнуть в микросхемы компьютеров. Глупая космическая тварь, попавшая в силиконовые сети.

Говорят, пролетая через солнечную систему, она погасила солнце - на долгих шесть секунды. Секунды, за которые некоторые города, некоторые корпорации, некоторые люди успели понять, что происходит, и отключили от сети, вынули батарейки, раздавили конденсаторы всех работавших приборов. Мало что спасли, конечно. Индукционные токи не дают электричеству погаснуть мгновенно.

Когда рыба попала во всё это: микросхемы, лазерные цепи, пульсацию радиоволн вокруг Земли, её разорвало на сотни агонизирующих, запертых, сжигающих контакты, осознающих себя частей.

Она успела понять, что мы такое. Из-за Иносаку-индастриз успела узнать какие мы на вкус. Иносаку были пионерами по подключению нервной системы, и те девятеро, что жили в сети компании, сгорели вместе с тостерами и микроволновками, став первыми одержимыми Рыбой.

Минотавр, вот она кто. Мы живём в лабиринте, бегая от неё. Потому что нельзя не пользоваться техникой. Потому что такова наша эволюция. Её эволюция требует сожрать... но прежде - изучить. Уже семьдесят пять лет мы играем с ней в прятки.

Почему я об этом думаю сейчас? Не знаю. Нет, знаю. Я хочу рассказать то, что понял, прежде чем корни разорвут меня, и я запачкаю рисунок кусочками своих внутренних органов. Я узнал о ней что-то такое, что нельзя выразить иначе, чем прямыми, тенями, формами... изгибами её голодного сильного тела.

Мне стало гадко.

Она - паразит. Паразит, хищник, она меня убивает, а я рисую её! Посвящаю ей последние секунды, последнюю картину!

Ну нет!

Я швырнул ржавый обломок на пол. Затем схватил - левой, своевольной рукой, и перечеркнул нарисованную Рыбу широкой жирной линией справа налево. Слева направо. И ещё раз. И ещё.

Я исступлённо закрашивал то, что только что так сосредоточенно выписывал. В животе клокотала ярость. Хотелось орать, топать ногами, бить кого-нибудь. Я зачёркивал её, закрашивал, уничтожал. Я нарисовал её для того, чтобы уничтожить. Как будто это может вытравить корни из моей головы, из моего глаза. Я их чувствовал, они не исчезали.

Я орал, и зачеркивал-зачеркивал-зачеркивал. Только так можно уничтожить что-либо: дать ему жизнь, полюбить его - потому что нельзя внести в реальность то, что не любишь - и уничтожить. Если хватит любви. Эхо вопило на меня в ответ, искажая, коверкая, делая мой голос голосом отца. Оно смеялось, что я слабак, что я ничего не стою, что я - зря вложенные деньги. Что я ничтожество.

Я кричал нарисованной рыбе «Умри, умри, умри!», выцарапывая её всевидящие опалы, а Лирнов откуда-то с потолка выплёвывал оскорбления и правду.

Чтобы заткнуть его, надо остановиться. Надо самому закрыть рот. Я понимал это, но меня было два. Один - спокойный, взвешенный я. Наблюдающий все это, запоминающий и слегка удивлённый. Второй - маленький, топающий ногами, беспомощный.

Я выронил осколок и опустился на пол. Зажмурился до точек перед глазом, загоняя маленького Олега внутрь. Боль в голове возросла в разы. Просто боль, без гадкого шевеления стеблей. Наверное, они уже добрались до мозга. Я слышал, в нем нет рецепторов. Нет, это все неважно... неважно. Отец прав: моё рисование ничего не стоит. Вот куда оно меня привело.

Сверху - испачканная ржавым стена, мой последний рисунок превращён в бесформенное пятно, от левого глаза Рыбы осталась светлая на ржаво-кровавом фоне точка. Надо и её зачеркнуть.

Я смотрел на точку в несуществующем глазу, и на меня накатило знакомое ощущение целостности. Ощущение особого, абсолютного смысла. Точка заключала в себя всё искусство мира, всё искусство меня. Точка. Крохотный знак - светлое на тёмном. В нём уже есть всё. Свёрнуто в будущий высший порядок, зашифровано. Всегда готово прорасти.

Я поднялся, глядя на неё. Эйфории, как в прошлый раз, не было. Только присутствие, острое осознание «я есть». Густое, черное-белое-цветное чувство.

Я отвернулся и пошёл прочь.

В этом чувстве не было ничего нового. Оно всегда рядом: на крае сознания, на крае зрения. Раньше я не присматривался. Сейчас изучал его - с отстранённым восхищением. Оно было хорошим. Правда, хорошим. Не как восторг, или оргазм. Не как тёплый вечер, с кистями и красками, или захватывающей книгой, в одиночестве и тишине. По-другому. Как всё это вместе - и как ни одно из них.

Голова болела. Глаз болел. Руки тоже - уже давно, вообще-то, но я не замечал. Сейчас я замечаю всё. Каждую выщерблину на стене. Напряжённость своих шагов. То, как каждый шаг отличается от предыдущего. И каждый вдох. И каждая мысль. Повороты. Они все разные.

Иногда я прикасался к стене, или шершавой пыльной трубе, или к шее, пробуя свой пульс, чтобы ощутить пальцами жизнь так же, как я ощущал глазами.

Ноги вели меня, я выбирал коридоры не думая. Я представлял перед собой огромную многомерную карту. Она включала лабиринта Мастера, подземелья Рыбьего города, Атхены и вообще весь мир. Часть в целом, целое в части, повторы никогда не повторы.

Поняв, что петляю, я не расстроился, а просто откорректировал маршрут и пошёл дальше. Я могу умереть в любой момент. Поэтому каждый миг, и каждый вдох особенные. Как листы в альбоме искусств, их можно рассматривать до бесконечности. Я этого не хочу, я переворачиваю.

Отец прав: я не стою тех денег, что он и корпорация в меня вложили. Я не хочу их стоить. Я выбросил из головы так много из того, чему меня учили, как мог. Чтобы, подобно Шерлоку Холмсу, заполнить галерею ума (кому понравится жить на чердаке?) цветами, формами, работами мастеров, ассоциациями и цепями связей. Нет страшного в том, что я ничего не стою. Я и не хочу стоить. Я же не вещь.

Мною всю жизнь манипулировали. Всеми нами манипулируют. Моими одноклассниками, например. Теми, кто учился у Мастера. То, что нам говорят, не информация - а стимул. Стимул для определённой реакции. Мы не задумываемся, мы реагируем. Я тоже все время реагировал, просто не так, как ждали.

Я должен был смириться с тем, что настанет день, и я потеряю цветовое зрение. Что за художник без цветов? У меня бы началась депрессия, и мною было бы легче управлять - а потом я бы перерезал вены ножом для заточки карандашей. Хотя нет, школьный психолог писала, что мне не хватит смелости. Она права. Поймав на мыслях о самоубийстве, меня бы законно отправили на психокоррекцию, и я был бы ей рад. Делал, что хочет отец. Что хочет корпорация. Что хочет брат. Но появилась Золушка и позвала к Мастеру, и я запутал всем карты. Пошёл в подземный город. Скомпрометировал своё дэ. Встретился с Кларой, огненной госпожой мертвецов. Через неё меня бы нашёл Саградов, и, пообещай он мне зрение, я бы согласился работать на него.

Но я все запутал. Влюблённостью в Золушку. Влюблённостью в Мая. Влюблённостью в рисование. Нет, это - не влюблённость. Это - моя суть.

Запутал, и развязать этот узел нельзя. Только разрубить. Жаль, нечем. Разве что разгрызать зубами. Так и делаю.

Я шёл улыбаясь.

Ошибаясь в поворотах, я отмечал их равнодушно. Двигался дальше. Раньше я бы впал в отчаянье. Сейчас - нет. Сейчас каждый шаг имел смысл, даже если он вёл не туда. Я все ещё жив. Зерно в моей голове странно затихло.

Цепь коридоров привела к узкой прямоугольной двери, запертой на цифровой замок с ручкой, серой от пыли.

Я таращился на него, пока не появился образ тонких женских пальцев, которые набрали на панели семизначный код. Я запомнил и повторил. Дверь отворилась.

Машинный зал, уровень Рыбы. Я очень глубоко.

Поток здесь набрал силу и втягивал меня, как вихрь. Я ощущал его в мыслях и ощущал его телом. Похоже на двойную реку.

Старые агрегаты выстроились по залу, как статуи китайских воинов, погребённых вместе с императором. Короста ржавчины покрыла внутренности распахнутых шкафов. Другие, маркированные предупреждающим алым и распушившие хвосты кабелей, тревожно гудели. Я приложил к одному ладонь и почувствовал не только гул, но и текучий электрический стук рыбьего сердца.

Вместо потолка надо мной развернулось чужое небо. На его пульсирующей плоскости, синхронно сердцу Рыбы, разгорались и гасли звёзды. Крошки того, что было праздничным пирогом, когда Рыба мчалась сквозь пустоту, подбирая их.

Во времена, когда мир был горячим, когда облака газа излучали, вылизывая друг друга как коты, были еда и насыщение, и радость. Но тогда была и скука. Сейчас - тоска. Это другое.

Звёзды сложились в карту лабиринта. Или я создал её? Не знаю.

Я поглядел ещё немного - и пошёл дальше. Небо, которое ищут корпорации, и память о котором бережно хранит в своих внутренностях Левиафан, останется со мной навсегда.

На стене висел план эвакуации, но я не в Рыбьем городе. Я в месте, частью которого является этот участок Рыбьего города. Это другое.

Я нашёл железную дребезжащую лестницу с опасно узкими ступенями. Она закончилась прежде, чем я по-настоящему испугался высоты, и вывела на рифлёную площадку, пройдя которую я вошёл в коралловый лабиринт Мастера.

Я заставил себя сохранять прежний ленивый темп, изучая повороты и коридоры так, словно был здесь впервые. Это помогало. Я видел их иначе, новым, незамутненным взором.

Справа потянуло густыми сладкими запахами сандала и иланг-иланга. Я пошёл туда, и, преодолев два коридора, шагнул в маленький жёлтый зал, в углу которого стояла пластмассовая фигурка Ганеши, а под ней рассыпалась горка конфет. Благовония будоражили и тревожили душу, слоновья голова следила за мной нарисованными глазами, а в самом центре комнаты, словно замороженный стон, тянулась и тянулась последняя диссонансная нота, сыгранная Индией.

- Ты, вообще-то, должен был её защитить. - Сказал я раскрашенному богу. Собственный голос звучал надтреснуто и искусственно. - Это твоя работа, а не моя.

Ганеша не ответил. Вместо него, как мягколапый зверь, подкрались сомнения, шепча на разные голоса. (Зачем я иду вперёд? Зачем я ищу Золушку и разыскиваю укрытие от мантии Рыбы? Я же всё равно вот-вот умру.) Я встряхнул головой и мысленно топнул на них. Они не исчезли, и не пригнулись к земле.

Я принял решение, я буду действовать соответствующе. Остальное неважно.

Я прошёл насквозь келью Индии и шагнул в свою.

10.2 Против Мастера

Стены овального зала украшали яркие цветные, словно выступающие в реальность, сцены жизни и смерти. Вот мчащиеся бизоны. Вот пещерный медведь поднялся на задние лапы, его крохотные глаза смотрят сосредоточенно, но без злобы. Я хорошо его нарисовал.

Золушка, спасающаяся бегством от вепря.

Прохладно улыбающийся Май. Ещё раз Май, будто уснувший на асфальте, в луже машинного масла и крови.

Дерево с серпами, тянущееся ко мне, как медуза. Алик, Алик, Алик...

Мои рисунки. Но их раскрасили, и как-то неуловимо изменили.

В дальней части зала, на одном колене, словно рыцарь, стоял Май, и исправлял незамеченные мной недочёты. Он прав: мне нужно многому учиться. Но... как он смеет?! Это моё! Если где-то сбита пропорция, то, может быть, это я так хотел, и это - моя индивидуальность!

Седек сказал что-то Маю, кивнув на фрагмент росписи. Мастер двумя руками обнимал кого-то, прижимая спиной к своей груди. Обернулся, почувствовав, что я смотрю.

Он вновь выглядел максимум на сорок лет, сила радиировала из него как свет, делая самым настоящим из нас. Май рядом с ним, и я, и даже лабиринт - эскизы, тени. Лишь Седек, похожий на седовласого мудрого горца, повидавшего и битвы и жатвы, обладал трехмерностью и цветом. Определял пространство, будто он - тяжёлый столб в центре мира.

Май не только дополнил и исправил мои картины. Он нарисовал новое: пейзажи других планет - скалистые и водные, омерзительно-чужие, звёздные карты, искажённые человеческие лица.

Я двинулся по периметру кельи, рассматривая рисунки и стараясь не обращать внимания на давящий, преследующий взгляд молчаливого Мастера.

Картину, на которой умирал Алик, Май изменил, сделав до боли подробной. Ясновидящий лежал головой на сером, седлообразном камне, вытянув руки вдоль тела и задрав вверх подбородок. Вместо глаз на его лице зияли алые мясные отверстия, кровь струилась по вискам, пропитывая светлые волосы и лужей собираясь на земле.

Только у Алика тоньше губы, и острее - до болезненности - скулы. И он выше.

Это не Алик. Это я.

Я вздрогнул и отвернулся. Мастер одобрительно улыбнулся.

Я все ещё гоняюсь за похвалой.

Я не могу прекратить уважать Мастера, даже зная, что он чудовище и не стоит моего уважения. Но он... старше. Я обязан уважать старших. Слушаться старших. Боятся старших. Как отца.

Мой путь закончится рядом с Мастером и Маем. И Максимом, который бессознательной куклой обвис в объятьях Седека.

Прижав ладони к груди я низко поклонился седому мужчине. Я насквозь механичен и предсказуем. Я не могу себя изменить.

Не удивительно, что меня загнали в ловушку и сейчас съедят.

Я сделал ещё шаг - к Маю. Он в опасности из-за меня, но я рад его видеть. Будет здорово успеть сказать, что у него восхитительная улыбка, что он хороший человек, и что он важен.

- Привет. - Я наклонился, пытаясь поймать взгляд Ракхена. - Май, слушай... тебе надо уйти. Извини, но тебе надо сейчас уйти. Хорошо?

Май закрашивал тень под очередным бизоном и как будто не слышал.

- Ракхен! - Я поймал его предплечье, мешая рисовать, чтобы он на меня наконец-то глянул.

Май стряхнул меня так резко, что я отлетел на шаг.

- Май, тебе нужно уходить!

- Я не могу. Не могу. Не сейчас. - Губы Мая едва шевельнулись. - Ещё не закончено. Не закончено. Не закончено, никогда. Когда будет закончено. Полуповорот. Когда оно летит на тебя - земля тебя любит, любит, давит, обнимает, погружает вниз, за запястья. Полуповорот. Всё входит в это. Ты идёшь ниже и ниже. По спирали. Спираль пожирает. Ещё не закончено.

Я отшатнулся. Внутренности свернулись в ледяной узел.

Взгляд у Мая был больной и твёрдый. Неподвижный. Губы - сухие, с белыми корочками. Он здесь давно. Очень давно. Он измождён и обезвожен.

И он выполняет мою обязанность: заканчивает то, что не дорисовал я. Густой горькой волной нахлынула вина: Май - совершенно, полностью, съехал с катушек. Из-за Рыбы, Мастера, Лабиринта. Из-за меня.

Как хирургическая нить, которую протягивают под кожей, шевельнулось зерно.

- Зачем? - Повернулся я к Седеку. Зачем он это сделал с Маем? Ведь Май не такой, как я. Не такой, как Ксавье, или Максим.

- У всего есть цена, Ольгерд. - Мягко сказал Мастер. - Жаль, что ты вынужден платить её так.

Седек протянул руку, как будто хотел погладить меня по волосам. Я отступил.

- Зачем?!

- Твой учитель гениален, но лишён силы. Мальчик Саградова наполнен ею, но абсолютная бездарность. Для проекта нужны обе составляющие.

Мастер развёл руки, позволяя сыну Саградова соскользнуть на пол. Я подхватил его, смягчая падение. Прижал пальцы к шее Максима - его кожа была прохладной, но пульс прощупывался.

- Потом закончишь. - Обернулся Мастер к Маю, - Оставь нас.

Май поднялся, цепляясь ногтями за стену.

От затылка Мая к животу Мастера тянулся зелёный мерцающе-нематериальный жгут. Как будто Май - его кукла. Такой же точно поводок обвивал шею Фишера.

Ракхен уходил, кажется, даже не узнав меня. Когда он перешагнул порог и покинул келью, дверной проём поплыл, смещаясь, растягиваясь... и исчез.

Комната замкнулась так же, как когда Мастер утопил Ксавье.

Далеко прогрохотало. Я думал молния, но вслед за раскатом задрожала земля, а мне в лёгкие будто попала песчинка. Крохотная, но острая, мешающая невероятно - и приближающаяся.

Нет, не мне. Лабиринту. Кто-то взломал одну из его стен и насильно проник внутрь. Лабиринту больно - и мне больно.

Песчинка скребла. Мастер закашлялся, прикрыв рот платком. Затем едва заметно улыбнулся.

Загрохотало опять, бессознательный Максим покатился по сотрясаемой земле. Он нужен Мастеру не только, чтобы съесть. У действий Седека всегда несколько целей: Мастер заманил в Лабиринт всю организацию Саградова. Потому что Саградов пришёл бы за Максимом даже в ад... даже из ада. И доктор Девидофф пришла бы.

Он примется за них, закончив со мной.

Я шагнул к Мастеру, намереваясь... не знаю, наверное, ударить. Все стало неважным. Я шёл потому, что так положено. Механически, без желаний, или эмоций.

Мастер указал рукой на камень в центре зала. Вечность назад мы сидели на нём с Маем.

- Ложись. - Приказал Седек.

Я подошёл и лёг лицом вверх, подставляя шею чужому рыбьему небу, сияющим точкам звёзд, пробивающимся сквозь мантию. Это странно, но не страннее того, что я подчиняюсь Мастеру. Нет, не странно. Правильно.

Сейчас Мастер меня сожрёт.

- И от меня ничего не останется. - Тихо сказал я.

Я не мог сопротивляться. Вселенная так не работала, сами законы физики не допускали сопротивления.

Камень уютно поддерживал затылок и плечи. Поступать правильно всегда удобно.

Небо пульсировало жемчужными перекатами мантии и яркими звёздами. Всё было ясным. Впервые я понимал, что происходит. Я умру сейчас, вот что.

Когда я ложился, из кармана куртки выпал красивый нож Фишера. Откуда он взялся? Он же остался в пещере... Мастер поднял нож. Хмурясь, повертел в руках.

- Значит, это ты его убил... - Склонился надо мной Седек, закрывая чужое небо, - Что ж, будет только справедливо...

Он поднёс нож к моему глазу. Моё лицо отразилось в прямом широком лезвии под странным ракурсом, захватывающим, как в кубизме, слишком много. Я бы нарисовал. Как нарцисс, заглядывающий в пруд, я видел себя... лучшим. Правда, лучшим.

Отражённое лицо было спокойным. Одухотворённым. В расширенном взгляде ожидание, а не ужас. Сомкнутый легко рот. Тонкий нос и тонкие скулы. Я похож на маму. Впервые я смотрел на себя, и мне нравилось, что я вижу. Я был спокоен - и был красив. Как одна из тех фарфоровых кукол, что нравятся девчонкам.

Мастер двигался болезненно-неспешно. Это не он замедлился, это я спешу жить. Всё обрело остроту и свежесть. Мне было хорошо.

- Лежи тихо. - Мастер положил тяжёлую ладонь мой на лоб. - Выживешь - и я оставлю тебя при себе. Тебе же нравится Мария?

«Оставлю при себе как одну из искалеченных кукол,» - дополнил мысленно я. «Как Марию.»

Спокойствие, чужой, обволакивающий паутиной контроль, рассыпались.

Я - ложь. Я - пустая шелуха. Во мне нет ничего настоящего, ничего, что не было бы ответом на действия других, реакцией на рывок нити и вживлённой программой. Всё это ложное, всё это неправда. Но всё это достойно сохранения. Будущего. Я жить хочу!

Нож двинулся вниз.

Я дёрнулся, выворачивая голову из-под руки Мастера. Толкнул Седека кулаком в плечо, пытаясь освободиться. Лезвие чиркнуло под глазом, ослепив на миг короткой резкой болью. Кровь брызнула вверх, на звёзды и на лицо Мастера.

Тяжёлый, как сама Вселенная, он навалился на меня. Я сопротивлялся, пытаясь вырваться, сбросить его. Не подпустить нож. Мастер прижал мою голову к камню - на этот раз так сильно, что казалось, череп вот-вот лопнет. Я задыхался, и хотелось орать от отчаянья. Он слишком тяжёлый, слишком старый и слишком сильный.

Я вспомнил, что у меня есть ноги, и двинул его коленом в живот. Один раз.

Мастер впился пальцами мне в волосы и ударил головой о камень. Пройдя по черепу, импульс отозвался в шее и позвоночнике. В глазах потемнело, а затем вспыхнуло. Боль расколола голову на части. Седек ударил ещё раз. И ещё. Тьма упала неподъемным занавесом, и я сопротивлялся ей долгий миг, прежде, чем отключиться.

- Очнись! - Приказ Мастера выдернул из небытия.

Нечто сжимало тело, сковав ноги и руки, и грудь, мешая дышать. Зажало мою голову в тисках. Я вращал глазами, пытаясь увидеть Седека и то, что меня держит.

- Ты нужен мне в сознании, мальчик. - В голосе Мастера больше не было ничего ласкового. Он стал ...никаким. Шершаво-тусклым. - В сознании, когда я заберу твои глаза и твои руки.

Я зажат, но я больше, чем Я. Моё тело - больше. Я лабиринт, с его изгибами и его комнатами, переходами и тайными камерами. Моё пространство стягивалось в воронку, поднимающуюся навстречу опущенному из мантии хоботу. Центр вихря - камень, на котором я лежу.

Мастер склонился, прицеливаясь кончиком ножа к моему левому глазу. Оттянул мне веко... и вдруг остановился.

Толчок изнутри глазницы. Ещё один толчок. Зерно проклёвывалось, как цыплёнок. Шевелилось беспокойно, ускоряя рост. Почуяло, что я вот-вот мертвец, и спешило первым меня сожрать.

Седек прищурился, вглядываясь в мой глаз, и я задержал дыхание. Я забыл, что хотел заразить Мастера.

Но... если он знает, что это такое - он оставит меня. Я могу сам сказать. Могу сказать, и спасти себя. На минуту. Ещё на одну минуту бытия. Или промолчать - и к приходу людей Саградова Мастер будет заражён и, может, даже мёртв.

- Я... я... - горло не слушается. Горло предателя. - Я подхватил зерно. Н-на п-поле. Т-там.

Седек молчал. И когда я уже ждал, что он отпустит, он сместился к моему правому глазу.

Он не боится Зерна.

Я забился, как червяк, пытаясь сбросить невидимые руки. Царапал пальцами землю и стучал затылком о камень. Меня сжимало так, что началось удушье. Настоящее удушье, или паника, или и то и другое. Беспорядочные рывки и выкручивания, лишь бы отсрочить смерть. Лишь бы вырваться. Это даже не я - это инстинкты. Сопротивляться. Вопить.

Я сопротивлялся.

Я хотел предупредить идущих сюда криком, но Мастер зажал мой рот ладонью.

Он пытался поймать мой взгляд - я понял зачем, и отворачивался.

Но он заставил смотреть и серые спокойные глаза увлекли меня в отливающую жемчугом пустоту. Спираль вниз, и вниз.

Я сорвался с крюка его взгляда. Зажмурился, выгнулся дугой, пытаясь освободить плечи, освободить руки. Хоть что-то.

- Тебе уже не выжить. - Прошипел Мастер. - Перестань.

Я сопротивлялся не для того, чтобы выжить. Я сопротивлялся, чтобы измениться. Хотя это казалось невозможным.

Я - как рыбка на суше. С каждым мигом мертвее.

Зерно взбесилось в моём глазу. Оно росло, разрывая ткани, переделывая их под себя. Пробираясь в кость черепа, в кость челюсти. Заложило нос и заложило уши. Оно распирало глазницу, и я больше не мог зажмуриваться.

Когда я распахнул глаза, поверхность ножа блестела у моего лица. И оно не было ни спокойным, ни одухотворённым. Перекошенное и красное от усилий. Левый глаз - ртутная капля. Он стал зеркальным, отражая мир. Отражая лицо Мастера, поморщившегося, заметив сферическое зеркало у меня в глазнице.

Перспектива сместилась: я смотрю сверху.

Из зеркала на моем лице распускается белоснежный цветок. Нет, не из, а внутри отражения. Цветок раскрывает широкие нежные лепестки (боль-боль-боль, выжигающая мне голову) и плюёт горстью мелких семян в лицо Мастера. Вместо того чтобы отшатнуться с криком, тот вытирает щеку плечом.

Я просчитался. Я не заберу с собой Мастера, зерно ему не страшно.

Мир вернулся на место: я смотрел обычно, и всё это ещё не произошло. Левый глаз словно взрывался каждую секунду, по лицу струилась кровь.

Мастер сжимал меня, ломая сопротивление. Когда не вышло сломать мне ум - он пытался сломать тело. Они всегда так делают.

Я услышал тоненький хруст. Как когда отец взял мои пальцы в кулак и сжал. Я не хотел выпускать карандаш, и он сжимал мою руку вместе с карандашом. Дерево треснуло первым. После него - кости. Лёгкий, незаметный звук, если не слушаешь его всем телом.

Мастер тоже пытался сломать мне пальцы, которыми я сжимал перехваченную рукоять ножа. Не помню, как высвободил руку и как в неё вцепился.

Едва не вывернув в суставе, я поджал под себя ногу и двинул Мастера коленом в бок. Хватка ослабла, я сбросил его с себя - и рывком скатился с камня.

Седек настиг в следующий миг, вновь прижимая к земле - положение ещё хуже. Его лицо исказилось, он впился взглядом в мой правый глаз. Жадность, он - сама жадность. Вот что он.

Я высвободил влажную от крови руку и ударил старшего кулаком в кадык.

Слабо ударил. Кисть сама собой остановилась. Мастер, как и Фишер до него, рассмеялся. Глухо, понимая, что у меня за запрет. Я не могу поднять руку на того, кого должен уважать.

Я отполз - и прижался спиной к стене, на которой раскинулось нарисованное дерево с серпами.

Я толкнул приближающегося Мастера ногами. Промазал, и он ударил меня кулаком в грудь так сильно, что я задохнулся и отключился на мгновенье.

Надо мной вновь был нож.

В последний момент я отвернул голову - лезвие скользнуло по скуле. Я схватился за рукоять, продолжая движение Мастера, и вбил нож в мягкую коралловую стену - чуть дальше своего уха.

Мастер рванул его назад и в сторону - с тонким треньканьем лезвие сломалось, оставив кончик в коралле. Но выдернулся.

Я попытался отобрать его, но пальцы ослабели, а голову пронзила боль. Я закричал.

Зерно прорастало. Впивалось в меня, в шею, в мозг, в кости. В каждую клетку. Кожа натягивалась под его толчками, а мышцы рвались. Прокладывая себе путь, тоненькие корни закупоривали капилляры.

Оно что-то задело в моём мозге, и тело вывернула судорога. Я кричал от боли и не мог остановиться.

Мастер поднял меня, как трясущегося сломанного Пьеро, и перенёс на камень. Мои конечности дёргались вразнобой - я не мог его оттолкнуть.

Отключиться. Мне нужно отключиться. Потерять сознание. Сбежать от боли, и Мастер меня не съест.

Но сознание было здесь, пронзительно ясное и живое. Я так яростно сражался за него, что не мог теперь отпустить. Хватательный рефлекс разума.

Зерно-икринка поедало мой мозг.

Мастер удерживает мою голову левой рукой, а правой, через веко, вырезает здоровый глаз. Я смотрю сверху. Мой левый глаз, невидящий и зеркальный, таращится в небо, а правый Мастер вынимает, поддев, ножом со сломанным остриём. Перерезает алое, что тянется за белым шаром. ...Глазное яблоко больше, чем я думал... Запихивает в рот, как будто голодал десять лет. Глотает не прожёвывая. Округлый ком проходит под мышцами его шеи.

Сидя на моем агонизирующем теле, Мастер усмехается.

Это ещё не реальность. Это только будет.

Я видел себя сверху, а ещё я видел сверху маленький острый осколок кварца, лежащий у моей левой руки.

Отстраненность пропала. Я в себе и в «сейчас». Мастер держал меня, а камень держал мою голову. Я сдвинул пальцы - и нащупал осколок.

Я ударил им Мастера в горло. Не туда. Не сильно.

Меня огнём охватил ужас. Не от того, что я умру. От того, что я не могу поднять руку на старшего, даже чтобы спасти себя. Это как стена. И она - не граница лабиринта, которую можно обойти. Эту стену нужно пробить - но я не могу.

От удара Мастер небрежно отмахнулся. Он уже не усмехался.

Лезвие со сломанным кончиком замерло у моего глаза, цепляя ресницы. Я зажмурился. Мышцы спины и шеи, и рук, горели. Болело в груди. Я не мог больше сопротивляться. Мастер - как эта стена. Всё - бесполезно. И очень страшно. Отец выиграл.

Мастер пытался разжать мои веки пальцами, отпустив одну мою руку. С его манжеты мне на лицо сыпался песок. Освободившейся рукой я схватил осколок - он сам лёг в ладонь и ударил вслепую.

Давление ослабло. Я рванул вверх, как тонущий. Почувствовал, что Мастер оказался подо мной, что я сшиб его - неожиданностью, а не силой, и бил его камнем - бил, бил, бил не переставая.

И когда открыл глаза оказалось, что не попал ни по голове, ни по шее, ни по костям ключиц. Только по предплечьям. Он прикрывался руками, выронив нож Фишера.

Я ударил ещё раз - на этот раз целясь в висок. В широкую сильную вену, проступившую под кожей.

Этот камень... он все время маячил на границе внимания, вызывая ассоциации с орудиями пещерных людей. Поэтому я рисовал буйволов и мамонтов. Острый край вошёл в голову мужчины до странного легко, и когда вышел - был весь в крови.

Мастер смотрел широко открытыми, удивлёнными глазами.

Очнулся. Попытался сбросить меня, замершего от ужаса содеянного. Зарычал, обнажая широкие зубы.

Но я был соткан из реальности, и я стал тяжёлым, как она. Это я, а не он, сейчас настоящий. Ему не сдвинуть меня с места.

Настоящность делала меня тяжёлым и медлительным. Я больше не был привязан к «шелухе», к ложности... но боялся их утратить.

Я поднял нож Фишера, собираясь перерезать Мастеру горло. Медленно. Не могу быстрее. Воздух - словно вязкое и липкое сгущённое молоко. Во взгляде Мастера - ужас. Он понял будущее, но не успевал понять, где просчитался. Я тоже не понимал. Это неважно. Если я буду думать о неважном, то утрачу настоящее.

Я поднёс нож к его шее... и остановился. Мне почудился блеск в глубине зрачка Мастера. Ужас переродился в его взгляде в торжество. Он знал, что я не могу, что мне запрещают убийство дэ, воспитание, вся моя сущность.

Голова вот-вот разлетится на тысячи осколков кости и праздничного яркого желе мозга.

Почему этого ещё не произошло? Почему зерно ещё не убило меня?

Потому что я в лабиринте Мастера. Потому что Мастер не отшатнулся, увидев что прорастает во мне.

Потому что на дне его зрачка крохотным зеркалом сверкает сердцевина цветка.

Он заражён. Поэтому зерно во мне замедлило развитие. Они не живут рядом, они не живут в одном теле.

Седек пытался меня сбросить, но теперь он слаб, а я силен. Я - реальный. Он - тень с пробитой головой. Мастер отталкивал мои руки от своего горла, и я убрал их.

Провёл ножом под нижним веком Мастера, чтобы срезать его и вытянуть пальцами глазное яблоко. Мастер дёрнулся всем телом, и нож глубоко воткнулся в глаз.

Я испортил. Хотел осмелиться - и все испортил.

Рот Седека распахнулся, но я не услышал крика. Я давно ничего не слышал. Боль придала ему сил - Мастер сбросил меня, и я упал на землю. Откатился прочь от хлещущей во все стороны крови.

Звук вернулся ненадолго: за моей спиной по-птичьи вскрикнула Золушка. Но, обернувшись, увидел не Марию, а картину, на которой я, ослеплённый лежал на камне.

Это - цена. Я не могу отступить. Уже - нет.

Меня трясло. Я утратил тихое спокойное отстранение. Я больше не был уверен, что поступаю правильно. Я больше не был настоящим.

И это не имело значения.

Я схватил Мастера за волосы, поднимая его голову, проверяя, что он жив и что он в сознании. Сел ему на грудь, зажав коленями челюсть, и вырезал ножом Фишера оставшийся целым глаз. Осторожно убрал оба века, подковырнул и вынул. Нервы и сосуды тянулись как пуповина, и я их перерезал. Влажный и упругий, глаз был как неплотно сваренное яйцо.

Лишённому зрения, побеждённому Мастер обещал мне жизнь.

Изверг.

Седек ещё дышал. Не двигался только.

Свободной рукой, неаккуратно и сильно налегая на нож, я перерезал ему горло. Лезвие вгрызлось вглубь тела, жаждало добраться до шейных позвонков Седека. У этого оружия - своя воля, и убив им, я узнал его имя и его историю.

Я разжал пальцы, выпуская Рассекающего-Кости. Тело мужчины, которым я восхищался, истекало подо мной кровью. Меня трясло крупной непрекращающейся дрожью. Зубы клацали.

Но смотрел я не на тело Седека. Я смотрел на его глаз в своих пальцах. Тускнеющий, с серой радужкой и блеском зерна на дне, он глядел на меня в ответ.

Мне нужно это прекратить. Нельзя, чтобы он и дальше так таращился...

Я не могу.

Чем дольше я медлю - тем больше я не могу.

Два зерна не прорастут в одном теле. Я же хочу жить.

Но я не могу, не могу, не так, я не могу...

Я запихнул глаз Мастера в рот, закрыл рот кровавыми руками - и глотнул.

Глаз был влажным и горячим. Он застрял у меня в горле.

Я закашлялся. Прижал ладони ещё крепче. У меня нет выхода. Удушье тугой болью перехватило горло, скручивая меня в ком. Желудок требовал, чтобы я выплюнул это... и заодно печень, почки, и все органы, которые презирают меня за то, что я делаю.

Я убрал руки ото рта и сжал ими свою гортань. Почему-то это помогло.

Сгусток из глаза, крови, и слюны камнем упал в желудок.

10.3. Спящий проснется

Долгий миг ничего не происходило. Я все так же сидел на мертвеце и пытался не вывернуть себя наружу...

С мира сдирали пелену.

С меня сдирали пелену.

С электрическим потрескиванием, с хлопками, отслаивалась тонкая-тонкая мутная плёнка, через которую я прежде смотрел.

Когда я широко распахнул глаза, поражённый сверхъестественно чёткими структурами камня, небес и земли - пришёл черёд второй плёнки.

И третьей.

Слой за слоем, кожа за кожей, тончайшие прозрачные мембраны, застилавшие прежде взгляд, отделялись, срываемые невидимым хирургом. Ясность, трезвость, резкость нарастали с каждым слоем. Зрачки жгло, как будто лазером.

Я зажмурился, но это не помогло.

Лицо Мастера с дыркой на месте глаза и распахнутым ртом я увидел до мельчайших пор и волосинок - и рванул в сторону.

Оставляя кровавый след, быстро-быстро переполз в противоположный конец кельи. Прижался к стене, и свернулся в клубок вокруг проглоченного глаза. Который делал что-то со мной внутри меня.

Зрение раскрутило пращей и швырнуло в небо. Сверху Лабиринт походил на мозговую кору, скрывающую тайны в витках и складках, поворотах и залах, тёмных переходах, о которых я прежде не знал.

Он был прекрасен, мой Лабиринт. Живой.

Умирающий.

Он был моей плотью.

По его полостям-коридорам (это казалось неправильным - кто ходит в промежутках?) продвигались четверо. Троих из них я ненавидел. Они причиняли мне боль.

Они шли и разрушали меня, оставляя разбросанные камни и опалённую землю.

Широкоплечий мужчина, перед которым мои нежные живые стены падали ниц, проломленные невидимым кулаком.

Женщина, с волосами как чёрный огонь. Вокруг неё плясало пламя, и когда я направил (как я это сделал?) голодную тень, чтобы проглотить её, она протянула руку, и тень, как собачка подползла к ней. А она её сожгла. Это больно - сгорать изнутри. Я кричал камнями и кричал землёй. Никто не слышал.

Худой мужчина с зелёными, как дым злых джиннов, глазами, облачённый в лохмотья и поющий цветок стальных лезвий держался в стороне, потому что его металл расчленял на своём пути всё. Друзей, врагов, стены, тени, растения, саму землю.

Они шли вперёд, убивая меня по пути.

Четвёртая двигалась почти незаметно, почти неощутимо. Она не причиняла боли, я едва её замечал, но она вела этих троих, безошибочно выбирая коридоры и повороты, помогая паразитам проникать в сердцевину моего тела.

Я бы придумал, как их остановить, но я не управлял собой. Я был лишь вегетативными реакциями.

Защищая центр, я воздвиг высокие тёплые стены. Здесь, в моем сосредоточие, происходило превращение. Оно должно быть закончено любой ценой. Я обязан задержать злых людей.

Я ещё думал это «любой ценой» - а стены уже рушились под тройными ударами.

Срывая горло, не в состоянии пережить боль, я кричал.

Собственный крик разбудил меня от сна о лабиринте.

Саградов, чёрный от копоти и крови, вошёл в мою келью. Тяжело прихрамывая, он сел перед телом Мастера, потянулся проверить пульс - и отдёрнул руку от распахнутой, как голодная красная щель, шеи.

Сейчас он заметит меня и поймёт, что я сделал. Поймёт, что это я сделал.

Я весь сжался, представив взгляд Дмитрия: упрёк, и отвращение, и горечь. Спасаясь от бесконечной вины и удушающего стыда, сознание спряталось под ватное одеяло обморока.

Когда тьма рассеялась, рядом устало спорили. Тело затекло от неудобной позы - щекой к стене, с вывернутой рукой, прикрывающей лицо, с поджатыми к подбородку ногами, но я не шевелился, притворяясь, что все ещё без сознания.

- Нельзя больше такого допустить. - Слова Дмитрия падали камнями. - Не на моей территории, не в моём городе... нигде!

- ... сначит, не допустим. - Доктор Девидофф. Очень спокойно и тихо.

- Да. - Саградов. - Ты знаешь, что нужно делать. Хорошо, что ты понимаешь. Поэтому, ты же понимаешь, что ты должна...

- ...так это мой долх теперь? - С ядом в голосе.

Что-то мягкое и лёгкое опустилось сверху, тёплое, как объятья мамы.

Я подсмотрел сквозь ресницы. Незнакомый стройный мужчина закутывал меня в плащ из белоснежных птичьих перьев. Их припорошила коралловая крошка и пахли они гарью, но все равно они как будто светились изнутри.

Мужчина заметил, что я очнулся, и подмигнул.

- Мастер должен быть уничтожен. - Тяжело уронил Саградов.

Почему он так говорит? Я же убил Мастера. Вон он, лежит в центре кельи, где я так много рисовал. Он хотел, чтобы я создавал картины только для него - а теперь ни одного наброска не осталось - вместо прекрасных картин темнели разводы сажи. На глаза навернулись слезы.

- Это я сделаю. - Мягкий золотой голос Марии. Как ты сюда попала, моя Золушка? Тебе не место на развалинах замка. Ты должна быть там, с принцем. Каким-нибудь.

- Когда увижу, что он становится таким же. - Продолжила Дейке.

Я хотел спросить о чём - о ком - речь, но прикусил язык.

- Я с ней согласен. - Произнёс Каладиан. Это прозвучало как точка. Как весомое окончание спора. Саградов не возразил.

Знакомо процокали каблуки и женщина опустилась на корточки рядом со мной, впилась пальцами и в плечо и потормошила.

Я открыл глаза, встречая взгляд Клары Девидофф. Её висок испачкал мазок копоти, но в остальном... кажется, даже макияж свежий. Чёрные распущенные волосы, уверенный каре-алый взгляд, широкое колье из кровавого бисера, плотно охватывает горло, спускаясь на деловой костюм.

- Как ты? - Доктор Девидофф бесцеремонно ощупала моё лицо, шею и запястья. Тронула длинными ногтями птичью накидку. - А это откуда?

Всё болело. Двигаться не хотелось. Из царапин на лице шла кровь, и это было неправильно. Со мной всё неправильно.

- Тошнит сильно. - Пожаловался я.

- Это было бы плохое решение. - Качнула головой женщина.

Я содрогнулся.

Она знает, что я сделал. Они все знают.

Вот о ком они говорят. Вот кого они хотят убить.

Я выпрямился, позволяя себя трогать и рассматривать как новое, неизвестное науке животное. Или Франкенштейна.

- И... как я? - всё-таки спросил я.

- Я была уверенна, что у тебя эпилепсия. - Улыбка приподняла край её алого рта. Как триггер: меня захлестнул острый короткий смех.

Когда я отсмеялся, Клара передала мне бутылку, оплетённую суровой нитью, и с ручкой как у сумки через плечо.

- Фсегда бери с собой воду, кохта идёшь на фойну. - Заметила Клара, что я её рассматриваю. - Пей. Умыфайся. Ты хрясный как чертёнок.

Я засмеялся вновь, хотя это и было больно. На меня по очереди оборачивались Саградов, Каладиан, Золушка.

Я смеялся, пока не увидел Мая. Он лежал лицом вверх, у выхода из кельи. Рядом с сыном Саградова.

Эпилог

Эпилог

Я рисовал в кафе напротив здания иммиграции. На столе немым укором высилась проклятая троица учебников: алгебра, геометрия и логика. Экзамен через четыре дня, а я чувствую себя таким же неготовым, как и в начале года. Таскаю их в рюкзаке, надеясь через закрытые обложки напитаться знанием. Задачки мне уже в кошмарах снятся.

На крыльце службы собралась длинная очередь самых разных людей, и я делал быстрые наброски, дополняя их необычными чертами лица и черепа, когда кто-нибудь забегал в кафе.

В моём чае пять ложек сахара, он по вкусу как сироп и остыл давно, а я всё жду. Я жду в каждом месте по два-три часа. Потом собираю книги и иду в следующее. Уже половина пятого, и снаружи всё сумрачнее, а я обещал Каладиану возвратиться до темноты. Наверное, не сдержу слово.

Я жду брата. Или послание от брата.

Иногда блокнот приходиться откладывать, потому, что мир искрится и мерцает, а у людей пропадают тени. Левым глазом я ещё плохо вижу - доктор Девидофф говорит, что это временно.

Поэтому, когда кто-то подошёл слева, я заметил в последний миг. Дёрнулся, расплываясь в улыбке. Думал, что это всё-таки Андрей рискнул... но оказалось - незнакомая женщина. Лет тридцати пяти, сутулая и невыразительная, в мешковатой куртке, с волосами под чёрным траурным платком и в очках-стрекозах. Может, всё-таки от брата? Шпионка оказалась безынициативная. Она села напротив и молчала.

А потом вдруг сняла очки и улыбнулась мне улыбкой Золушки.

Без косметики, вся какая-то серая и сжатая... я должен был узнать её, но не узнал. Золотые волосы выцвели в тускло-жёлтый и почти полностью спрятаны, взгляд из гречишного сияющего мёда стал обычным карим.

От радости видеть её я задохнулся. Вскочил. Потом сел. Расплылся в улыбке - впрочем, тут же смещая улыбку на левую сторону, чтобы не беспокоить порез.

- Где ты была?! Я тебя... - ждал.

Марии нет никакого смысла искать встречи. Я убил того, кого она любила. Но я всё равно ждал. И она пришла. Радость требовала вилять хвостом и прыгать вокруг неё как щенок.

Золушка достала из мешкообразной сумки квадратную деревянную шкатулку и подвинула ко мне:

- С днём рожденья.

- Откуда ты знаешь?! - Мне вдруг... точнее, опять, захотелось её обнять.

- Я всё о тебе знаю.

- Не всё. - Засмеялся я.

- Ну ладно, многое.

Смеяться - это больно. Я потёр шрам под глазом. Все время руки тянутся. Клара уже сняла швы - но след останется. Сейчас он красный, и видны отпечатки от стежков. Девидофф обещала меня связать и оставить в морге, если буду его трогать. По-моему, она несерьёзно. Хотя кто её знает.

Я подвинул коробку ближе. Ко мне будто привязали десять шариков с гелием, и я вот-вот взлечу под потолок. Прежде чем я открыл, Мария прижала ладонью мои пальцы, удерживая на крышке.

- Как ты? - Поймала Дейке мой взгляд.

Я вдохнул, чтобы ответить. Но слова куда-то... испарились. И смотреть ей в глаза стало вдруг так... тяжело. Я передвинул по столу учебники. Открыл и закрыл альбом. Пощёлкал механическим карандашом.

Пальцы Золушки сжались на моих:

- Олег?

- Да нормально. Вчера забрал из дому летнюю одежду. И книги тоже.

Набегом забрал, пока у отца совещание. Мама плакала, и было больно уходить, оставляя её такой.

Мария молчала, ожидая, что я ещё что-нибудь скажу. Смотрела внимательно. Ей интересно, она не ради вежливости спросила. Я пожал неуютно плечами. Мол, всё полный порядок:

- Каладиан позволил жить у него пока что. Но он опять в запое. Это у него такой дурацкий способ не разрушать всё вокруг. Вот, математика. - Я показал на учебники. - Экзамен скоро.

- Тебя восстановили в школе?

- Ну, нет. Мне разрешили закончить - последний же класс. Я не могу посещать занятия, только экзамены. - Я усмехнулся, вновь глядя Дейке в глаза. - В сопровождении безопасников Экосферы. Это... немного слишком, по-моему. Но мне выдадут сертификат об окончании. Уже круто.

- Почему они так с тобой? - Нахмурилась Золушка.

Я пожал плечами.

- Не совсем из-за меня. Андрей передавал кому-то внутренние сведения Экосферы. По крайней мере, так они думают. А я странно себя вёл в последнее время, и всё такое.

- Тебя подозревают?

Подозревали. Следят за мной. Но я получил, что хотел: комитет этики инициировал разбирательство, влияние отца пошатнулось, и, если правильно держаться, корпорация меня освободит.

- Проверили на полиграфе. Я так перепугался... это на следующий день было... что они решили, что я ничуть не лжец.

Мария рассмеялась, и смех у неё был лёгкий и красивый. Мужчины в кафе повернулись все как один.

Я переполнился гордостью, что это мою руку она держит, что это со мной она за одним столом сидит и со мной разговаривает.

- Как ты после Ракхена...? - спросила Золушка.

Иллюзия развеялась. Я выдернул пальцы из-под её ладони.

- Май так же.

Май в клинике для одержимых Рыбой и сошедших от неё с ума. Я знаю, что виноват не Левиафан, но это не имеет значения. Он не узнаёт никого, и как классический сумасшедший, рисует на стенах. Когда отбирают карандаши - царапает краску ногтями. Когда связывают, кричит и так страшно вращает глазами... я один раз видел. В основном ему позволяют рисовать. Рисует он ерунду. Точки, линии и спирали. Я предложил рисовать вместе, думал, вдруг ему поможет, а он разбил мелки мне о горло.

Но тяжелее всего приходить не к Маю, а к его маме. Я приношу ей продукты, рассказываю как Май в клинике. Каждый раз хочу соврать, что ему лучше.

Это так тяжело, что закрывая дверь их подъезда, я клянусь себе никогда не возвращаться. Все равно потом прихожу.

- Я о тебе спрашивала. Не о нём. - Мягко напомнила Мария.

- Я нормально. - Повторил я. - А ты?

- Я нормально.

Угу. Если она нормально - то почему я её не узнал? Почему она вся такая... тусклая?

Я открыл коробку.

И отбросил её от себя. Прочь, назад Золушке.

- Зачем?! - Вскочил я с кресла. - Это ты так мстишь?! Ты же знала, что всё так...!

- Сядь. - Резко. - Это твоё.

В коробке блестел перстень, который я видел на Мастере, какие-то блокноты, связка медальонов. Старая обожжённая книга. Нож Рассекающий-Кости, которым я вырезал у Мастера глаз.

- Это всё, что Агата вынесла из особняка. - Сказала Мария.

Когда мы уходили, Саградов разрушил и лабиринт, и здание. Земля под ними поехала в сторону и строения медленно провалились в подземные пустоты. По-моему, зря. Дом был красивый и ни в чём не виноватый.

- Это принадлежит тебе. - Золушка подвинула шкатулку. - Потому что ты Мастер.

- Да трижды! Отвали от меня с этим хламом!

- У тебя нет выбора.

- У меня всегда есть выбор! - Глупо себя чувствую. Вскочил, кричу на неё, а она отвечает спокойно, как девушка-Будда.

- Видишь? Ты - Мастер.

Я плюхнулся на место, и чтобы прекратить этот разговор - на нас опять оглядывались, захлопнул шкатулку и смёл в рюкзак. Выброшу, когда она не будет смотреть.

Золушка подождала, пока я застегну змейку - и подвинула по столу ещё одну коробку. На этот раз - картонную и продолговатую.

- Что там? - Прищурился я. Второе напоминание о том, что я сделал? Зачем она меня мучает?

- Это подарок. От меня. Открой, пожалуйста.

Я сдвинул крышку.

Внутри лежали кисточки, бруски чернил: красный и чёрный, пузырёк из тёмного стекла, специальный нож и ступка. Туго свёрнутые листы рисовой бумаги. Я погладил пергамент пальцами, словно он живой. Он живой: я уже видел, что могу написать на нём, как одухотворить.

- Ты же занялся каллиграфией недавно, верно?

Она обо мне всё знает. Я кивнул. Боялся испортить момент и молча гладил коробку, и бумагу, и кисти пальцами.

Что с ней всё-таки случилось? Почему она какая-то... не она.

Наверное, Мария вновь прочла мои мысли.

- Я сейчас живу в гостинице, вместе с Агатой. Улаживаем дела со службой иммиграции. Хочу здесь остаться. Агата уедет.

- Почему? - Тихо спросил я. Зачем ей Атхены? Тогда, в лабиринте, когда Саградов раскрыл землю под телом Мастера, погребая его, Золушка уже произносила это слово - «уладить». Предлагала позаботиться об останках. Хорошо, что Саградов ей не доверяет.

- Здесь особенное место. Здесь Он силён. Я почти уверенна, что это голова. Определённо, нервный узел.

Я сначала не понял, кто такой «Он». Затем догадался, что так она зовёт Рыбу.

- Что, - усмехнулся я. - Не из-за меня?

- Нет. Будь узел в другом месте - ты бы поехал со мной.

Я засмеялся, так странно, что она в этом уверенна. Умолк, поняв что правда. Поехал бы. Я люблю её. Она знает это, знает меня насквозь.

Большее, чем любовь. Я - её Мастер. Что бы она под этим ни понимала. Между нами жива связь, которую она устроила, чтобы сниться мне. Иначе, почему я всё ещё вижу как она бежит от того вепря?

Я достал из рюкзака шкатулку, и вынул кольцо Седека. На нём был выгравирован паук. Примерил сначала на указательный, затем - на большой палец. Даже с большого оно спадало.

Золушка гипнотизировала кольцо взглядом.

- Он спас меня от голода. - Сказала она тихо. - Ты никогда не голодал. Ты не поймёшь.

Угу. И она в благодарность скармливала Мастеру идиотов вроде меня. Конечно, я не пойму.

Они думают, что я стану как Седека. Тогда, в Лабиринте, они все странно молчали, когда я очухался. Странно смотрели. Саградов, держа на руках тело Максима (я до сих пор понятия не имею, жив ли он), велел не подходить к его дому на расстояние выстрела. Никогда.

Я не уверен, что Золушка сможет убить меня, как обещала - если заподозрит что-то странное. Но уверен, что Саградов убьёт.

Это ещё противнее, чем жить под надзором корпорации. Знать бы что такое это «достаточно странное».

В отличие от меня, Фредерику Саградов взялся опекать. Считает себя маленьким царём своего маленького царства. Или полководцем. Фред он помиловал. Меня - нет. Мой приговор лишь отсрочен. Вот что я, без всякого ясновидения, вижу, глядя ему в глаза.

Я вдруг понял, что не слушаю Золушку.

- Извини. - Я опять потёр шрам. - Я отвлёкся.

- Видения?

- Нет, мысли.

Игорь тоже: видения, видения? Ты опять что-то видел, Олег? Конечно, бывают и видения. Или настойчивые фантазии. Клара дала таблетки, говорит, если пить регулярно, я забуду об этой ерунде. Может быть, и зрение перестанет прыгать.

Я сейчас не пью лекарства. Если у меня есть какой-то талант... надо же математику сдать. Пусть от него будет польза. Я почти уверен, что по геометрии вытяну сорок девятый билет.

Золушка умолка. Я обнял набор для каллиграфии.

- Слушай... - Мария прикусила губу. - Слушай, какие у тебя... планы? Дальше?

Я пожал плечами.

- Рисовать.

Конечно, это не ответ. Это то, что я хорошо умею. То, чему хочу посвятить всего себя. Надеюсь, что смогу этим заработать на жизнь.

- Я хорошо рисую. - Повторил я, пытаясь убедить не Марию, а себя. - Я классно рисую! К тому же доктор Девидофф говорит...

- Клара?

- ...угу. Клара, говорит, что зерно затормозит то, из-за чего я терял зрение. У меня есть время, и я буду рисовать.

Мария, закусила губу, кажется, желая что-то сказать, но не решаясь.

- Я нашла апартаменты. - Медленно произнесла она. - Двухкомнатную квартиру, в центре почти. Плохое состояние, поэтому недорого.

- Здорово. Я приду в гости. Если пригласишь.

Дейке моргнула недоуменно. Поскребла ногтем стол, подбирая слова. Противоестественно видеть её неуверенной.

Она сказала, что хочет остаться в Атхенах. Но это не так просто: к приезжим у нас строгие требования. Жилье - это только часть. Чтобы задержаться здесь, ей нужна работа, и нужен поручитель. Обычно в качестве поручителей выступают корпорации или родственники, но ариста - это тоже гарантированное разрешение.

Даже подозрительный, едва-едва совершеннолетний ариста.

- Не буду я с тобой вместе жить. - Отодвинулся я. - Это вопиюще неприлично. И, потом, мне есть где.

- Ладно. И тебе комфортно?

Я поморщился. Игорь старается быть гостеприимным, но он трезв только утром, когда у него похмелье. Я не презираю его, он мне жизнь спас. Но все равно - неприятно.

Мария обещала Саградову «присматривать» за мной, она ведь все равно будет рядом. Ждать, пока я превращусь во второго Седека: безумного и голодного.

Не дождется.

- Мне идея не нравится. Но я согласен посмотреть. - Я встал, прижимая себе её подарок. Самый лучший подарок на свете. Кисточки. Краски. Теплая рисовая бумага. Я напишу ей доброе пожелание. - Эти «апартаменты»... Там свет хороший?

Мы шли прогулочным шагом. Мария молчала. Я высматривал в прохожих Андрея.

Оказалось, это не квартира. Точнее, когда-то была квартира, но магазин через стену использовал её как склад. Потом магазин сгорел, и площадь сдавалась.

Здесь были пыль, и мусор, и бетонный голый пол.

Но Золушка, когда мы вошли, горящим взглядом обвела это убогое место.

- Я бы тут повесила зеркало. - Указала Мария на торцевую стену. - Большое овальное зеркало. Стену можно расписать орнаментом, и тогда не нужна рама. Так дешевле, и оригинально.

Угу, зачем рама, когда есть художник?

Она расхаживала по помещению, рассказывая, где будет чья спальня (очень большой выбор, когда комнат всего две), как будет здорово на кухне, если поставить по углам высокие лампы, и что обои обязательно должны быть без рисунка.

Я слушал журчащие интонации ее голоса, а не слова. Вытер подоконник и разложил на нем свои новенькие кисти.

Из поломанного крана, если аккуратно отвернуть, тонкой струйкой текла вода.

Мария мечтала вслух, а я растер и развел черную тушь. Выбрал среднюю кисть. Расстелил рисовый свиток.

Нет, извини, Золушка, первое, что я напишу здесь, будет не тебе.

Блокнотный лист, который Константин оставил мне перед смертью, я носил в кармане. Он засалился, но я не мог ни выбросить его, ни положить к рисункам.

Теперь, я знал, что делать с его стихотворением. Последним, написанным для меня.

Мария встала за моим плечом, глядя, как я вывожу слова:

Горностай.

Я охочусь за крупной дичью.

Дичью, намного крупнее меня.

Я царский охотник, а не обычный.

Добыча моя - змея.

Content

Мастер Лабиринта

Глава 1. Рыбий город

Глава 2. Художник

Глава 3. Учиться у Мастера

Глава 4. Ловцы жемчуга

Глава 5. Первая смерть

Глава 6. Диссоциация

Глава 7. Проигрыш

Глава 8. Убежище

Глава 9. Лабиринт

Глава 10. Мастер Лабиринта

Эпилог