Кен Фоллетт

Зима мира

Посвящаю родителям моих родителей,

Тому и Минни Фоллетт,

Артуру и Бесси Эванс

Серия «Ф.О.Л.Л.Е.Т.Т.»

Ken Follett

WINTER OF THE WORLD

Перевод с английского Е. Е. Гущинской

Компьютерный дизайн Я.Е. Половцевой

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House, LLC и Synopsis.

© Ken Follett, 2012

© Перевод. Е.Е. Гущинская, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Список действующих лиц

Американцы

Семейство Дьюаров:

Сенатор Гас Дьюар

Роза Дьюар, его жена

Вуди Дьюар, их старший сын

Чак Дьюар, их младший сын

Урсула Дьюар, мать Гаса

Семейство Пешковых:

Лев Пешков

Ольга Пешкова, его жена

Дейзи Пешкова, их дочь

Марга, любовница Льва

Грег Пешков, сын Льва и Марги

Глэдис Энджелус, кинозвезда, также любовница Льва

Семейство Рузрок:

Дейв Рузрок

Джоан Рузрок, его дочь

Представители высшего общества:

Дот Реншоу

Чарли Фаркуарсон

Другие:

Джо Брехунов, бандит

Брайан Холл, профсоюзный деятель

Джеки Джейкс, молодая киноактриса

Эдди Перри, флотский друг Чака

Капитан Вандермейер, начальник Чака

Маргарет Каудри, красавица и богатая наследница

Реальные исторические личности:

Президент Ф.Д. Рузвельт

Маргерит Мисси Лехэнд, его секретарша

Вице-президент Гарри Трумэн

Корделл Халл, госсекретарь

Самнер Уэллс, заместитель госсекретаря

Полковник Лесли Гровс, Инженерный корпус армии

Англичане

Семейство Фицгербертов:

Граф Фицгерберт, которого зовут Фиц

Графиня Би, его жена

«Ма лыш» Фицгерберт, виконт Эйбрауэнский, их старший сын

Энди, их младший сын

Семейство Леквиз-Уильямс:

Эте ль Леквиз (урожденная Уильямс), член парламента от Олдгейта

Берни Леквиз, муж Этель

Ллойд Уильямс, сын Этель, приемный сын Берни

Милли Леквиз, дочь Этель и Берни

Другие:

Руби Картер, приятельница Ллойда

Бинг Вестхэмптон, друг Фица

Линди и Лиззи Вестхэмптон, близнецы, дочери Бинга

Джимми Мюррей, сын генерала Мюррея

Мэй Мюррей, его сестра

Маркиз Лоутер, которого также зовут Лоути

Наоми Эвери, лучшая подруга Милли

Эйб Эвери, брат Наоми

Реальные исторические личности:

Эрнест Бевин, член парламента, министр иностранных дел

Немцы и австрийцы

Семейство фон Ульрихов:

Вальтер фон Ульрих

Мод, его жена (урожденная леди Мод Фицгерберт)

Эрих, их сын

Карла, их дочь

Ада Хемпель, их служанка

Курт, внебрачный сын Ады

Роберт фон Ульрих, двоюродный брат Вальтера

Йорг Шляйхер, партнер Роберта

Ребекка Розен, сирота

Семейство Франков:

Людвиг Франк

Моника, его жена (урожденная Моника фон дер Хельбард)

Вернер, их старший сын

Фрида, их дочь

Аксель, их младший сын

Риттер, шофер

Граф Конрад фон дер Хельбард, отец Моники

Семейство Ротманов:

Доктор Исаак Ротман

Ханнелор Ротман, его жена

Ева, их дочь

Руди, их сын

Семейство фон Кессель:

Готфрид фон Кессель

Генрих фон Кессель, его сын

Гестапо:

Комиссар Томас Маке

Инспектор Крингеляйн, начальник Маке

Райнхольд Вагнер

Клаус Рихтер

Гюнтер Шнайдер

Другие:

Герман Браун, лучший друг Эрика

Сержант Шваб, садовник

Вильгельм Фрунзе, ученый

Русские

Семейство Пешковых:

Григорий Пешков

Катерина, его жена

Владимир, которого обычно называют Володя, их сын

Аня, их дочь

Другие:

Зоя Воротынцева, физик

Илья Дворкин, офицер НКВД

Полковник Лемитов, начальник Володи

Полковник Бобров, офицер Красной Армии в Испании

Реальные исторические личности:

Лаврентий Берия, глава НКВД

Вячеслав Молотов, министр иностранных дел

Испанцы

Тереза, учительница испанского языка

Валлийцы

Семейство Уильямсов:

Дэй Уильямс, «дедушка»

Кара Уильямс, «бабушка»

Билли Уильямс, член парламента от Эйбрауэна

Дейв, старший сын Билли

Кейр, младший сын Билли

Семейство Гриффитсов:

Том ми Гриффитс, политический представитель Билли Уильямса

Ленни Гриффитс, сын Томми

Часть первая

Подставь другую щеку

Глава первая

1933 год

I

Карла почувствовала, что родители – на грани ссоры. Войдя на кухню, она в ту же секунду ощутила напряжение, словно пробирающий до костей ледяной ветер, свистящий по улицам Берлина перед февральской бурей. Она едва не развернулась и не ушла обратно.

Ссориться им было не свойственно. Обычно они были друг с другом нежны, даже слишком. Карла морщилась, когда они целовались на глазах у посторонних. Ее друзья считали их чудными: их собственные родители так себя не вели. Однажды она сказала об этом матери. Та довольно рассмеялась и ответила:

– На следующий день после свадьбы нас разлучила Великая война[1]. – Она была англичанкой, хотя по ней и не скажешь. – Я осталась в Лондоне, а он уехал в Германию и ушел на фронт. – Карла много раз слышала эту историю, но маме не надоедало говорить об этом. – Мы думали, что война продлится месяца три, не больше, но я увидела его вновь только через пять лет. Как я мечтала его обнять все это время! Так что теперь мне это никогда не надоедает.

Да и отец ответил не лучше.

– Я не встречал женщины умнее, чем твоя мама, – сказал он на этой же кухне всего несколько дней назад. – Вот поэтому я на ней и женился. И ни при чем здесь… – он не договорил, и они с мамой хихикнули с таинственным видом, как будто Карла в свои одиннадцать лет ничего не знала о сексе. Ей стало неловко.

Но бывало, что ругались и они. Карла знала, как выглядят признаки приближающейся ссоры. И сейчас буря должна была вот-вот разразиться.

Они сидели друг напротив друга за кухонным столом. Отец был в мрачном темно-сером костюме, накрахмаленной белой сорочке с черным атласным галстуком. Он выглядел, как всегда, элегантно, несмотря на то что волосы у него уже редели, а жилет с золотой цепочкой часов немного выдавался округло вперед. На его лице застыло выражение деланого спокойствия. Карла уже видела его таким. Это бывало, если кто-то из домашних чем-то вызвал его гнев.

У него в руке был еженедельный журнал, который издавала мама, «Демократ». Она вела колонку политических и дипломатических новостей под именем «Леди Мод».

– Наш новый канцлер, – начал читать вслух отец, – господин Адольф Гитлер, начал свою карьеру в дипломатических кругах с работы в приемной президента Гинденбурга.

Карла знала, что президент – это глава государства. Его избирали, но он стоял выше будничных политических склок, выступая в качестве судьи. Главой правительства был канцлер. Хотя Гитлера сделали канцлером, его партия нацистов не имела в рейхстаге – парламенте Германии – подавляющего большинства, так что в настоящее время другие партии могли сдерживать ее.

В голосе отца звучало отвращение, словно ему пришлось упомянуть нечто мерзкое, например нечистоты.

– «В официальном фраке он выглядел неловко».

Мама Карлы пила кофе и смотрела в окно, словно ее заинтересовали спешащие на работу люди в шарфах и перчатках. Она тоже делала вид, что спокойна, но Карла знала, что она просто выжидает удобного момента.

Служанка Ада в передничке нарезала на боковом столике сыр. Она поставила перед отцом тарелку, но тот не обратил внимания.

– «Господин Гитлер, видимо, был очарован изысканной красотой Элизабет Черрути, супруги итальянского посла, явившейся в ярко-розовом бархатном платье, отороченном мехом соболя».

Мама всегда писала, какая на людях была одежда. Она говорила, что это помогает читателю их представить. У нее самой были очень красивые платья, но времена пошли тяжелые, и она уже много лет ничего нового себе не покупала. В это утро на ней было синее кашемировое платье, и она выглядела в нем стройной и элегантной. Платью, наверное, было столько же лет, сколько Карле.

– «Синьора Черрути, по национальности еврейка, пламенная сторонница фашизма, и они проговорили довольно долго. Может быть, она уговаривала Гитлера прекратить разжигание ненависти к евреям?» – отец звучно бросил газету на стол.

«Начинается», – подумала Карла.

– Ты понимаешь, что это разозлит нацистов? – сказал он.

– Надеюсь, – невозмутимо ответила мама. – Если настанет день, когда им понравится то, что я пишу, я брошу это дело.

– Их злить опасно.

Мамины глаза гневно вспыхнули.

– Вальтер, не смей говорить со мной свысока! Я знаю, что они опасны. Именно поэтому я и борюсь против них.

– Я просто не вижу смысла их раздражать.

– Но ты же нападаешь на них в рейхстаге! – Отец был парламентарием от Социал-демократической партии.

– Я участвую в аргументированных обсуждениях.

Как это типично для них, подумала Карла. Отец логичен, осмотрителен, законопослушен. А у мамы – стиль и юмор. Он идет к своей цели со спокойной настойчивостью, она использует очарование и нахальство. Им никогда не договориться.

– Я не довожу нацистов до белого каления, – добавил отец.

– Возможно, это потому, что вред от тебя небольшой.

Ее шпилька отца задела.

– Думаешь, ты им сильно вредишь своими шуточками? – сказал он уже громче.

– Я их высмеиваю.

– Вместо того чтобы спорить.

– Я думаю, нужно и то и другое.

– Но, Мод, как ты не понимаешь, – сказал отец еще более сердито, – что ты навлекаешь опасность на себя и на всю семью?

– Напротив. Настоящая опасность – это не смеяться над нацистами. Во что превратится жизнь наших детей, если Германия станет фашистским государством?

От таких разговоров Карле становилось не по себе. Было невыносимо слышать, что семье угрожает опасность. Жизнь должна идти своим чередом. Как бы ей хотелось целую вечность сидеть утром на кухне и чтобы родители сидели друг напротив друга за длинным сосновым столом, Ада нарезала сыр, а наверху с топотом носился брат Карлы Эрик, снова опаздывая в школу. Почему что-то должно меняться?

Всю свою жизнь за завтраком она слушала разговоры о политике и думала, что понимает все, что делают родители, чтобы в Германии всем стало лучше жить. Но в последнее время они стали говорить о другом. Похоже, они считали, что приближается страшная опасность, но Карла не совсем понимала, какая именно.

Отец сказал:

– Господь мне свидетель, я делаю все возможное, чтобы сдержать Гитлера и его банду.

– И я тоже. Но когда это делаешь ты, это называется «разумный подход», – сказала мама с каменным от негодования лицом. – А когда это делаю я, то получаю обвинения, что подвергаю семью опасности.

– И на то есть серьезные основания, – сказал отец. Ссора только начиналась, но в этот момент спустился Эрик, гремя по лестнице, как конь, и ввалился в кухню с болтающейся через плечо сумкой. Ему было тринадцать, он был на два года старше Карлы, и на верхней губе уже пробивались некрасивые черные волоски. Когда они были маленькими, то всегда играли вместе; но те времена прошли, и теперь, став таким высоким, он всем своим видом показывал, что считает ее маленькой и глупой. На самом деле она была поумнее, чем он, и знала такие вещи, о которых он и понятия не имел – про женские циклы, например.

– А что это была за музыка – последнее, что ты играла? – спросил он маму.

По утрам их часто будили звуки рояля. У них был «Стейнвей», унаследованный, как и весь дом, от родителей отца. Мама играла по утрам, потому что, как она говорила, потом весь день она была слишком занята, а к вечеру слишком уставала. Этим утром она играла сонату Моцарта, а потом джазовую пьесу.

– Это «Тайгер рэг», – ответила она. – Сыр будешь?

– Джаз – это упадничество, – сказал Эрик.

– Не говори глупости.

Ада подала Эрику тарелку с нарезанной колбасой и сыром, и он сразу набил полный рот. «Что за ужасные у него манеры», – подумала Карла.

– Эрик, от кого ты набираешься такой чепухи? – сурово глядя на него, спросил отец.

– Герман Браун говорит, что джаз – это не музыка, а просто какофония, получающаяся, когда играют негры. – Герман был закадычным другом Эрика. Его отец был членом партии нацистов.

– Пусть твой Герман попробует его сыграть! – Отец взглянул на мать, и его лицо просветлело. Она улыбнулась в ответ. – Твоя мама, – продолжал он, – когда-то пыталась меня научить играть рэгтайм, много лет назад… Но ритм мне так и не дался.

– Это было все равно что учить жирафа кататься на роликовых коньках, – рассмеялась мама.

Ссора кончилась, поняла Карла с облегчением. Она воспрянула духом, взяла ломтик черного хлеба и обмакнула в молоко.

Но теперь принялся спорить Эрик.

– Негры – низшая раса, – сказал он вызывающе.

– Я в этом сомневаюсь, – терпеливо возразил отец. – Если негритянского мальчика поселить в большом красивом доме, полном книжек и картин, а потом послать учиться в дорогую школу с хорошими учителями, он вполне может оказаться поумнее тебя.

– Что за чушь! – возмутился Эрик.

– Не смей говорить отцу, что его слова – чушь, глупый мальчишка! – вставила мама, но получилось не сердито: весь жар она израсходовала на отца. Теперь ее голос звучал устало и расстроенно. – Ты ничего не понимаешь в том, о чем болтаешь, и твой Герман Браун – тоже.

– Но ведь арийцы – высшая раса, мы правим миром!

– Твои приятели-нацисты не знают истории, – сказал отец. – Когда древние египтяне строили пирамиды, германцы еще жили в пещерах. В Средние века миром правили арабы, и мусульмане создавали алгебру, когда германские принцы еще собственного имени написать не могли. Так что от расы это не зависит.

– А от чего зависит? – спросила Карла, сосредоточенно сдвинув брови.

Отец ласково взглянул на нее.

– Вот это – очень хороший вопрос, и ты молодец, что его задала. – Услышав похвалу, она покраснела от удовольствия. – Цивилизации поднимаются и гибнут: китайская, ацтекская, римская, – но никто не знает почему.

– Давайте-ка доедайте и одевайтесь, – сказала мама. – Времени уже много.

Отец достал из кармана жилета часы и, взглянул, приподняв брови.

– Не так уж много…

– Я должна отвезти Карлу к Франкам, – сказала мама. – В женской школе занятий сегодня не будет, что-то с отоплением. Так что Карла проведет сегодня день у Фриды.

Фрида Франк была близкой подругой Карлы. Их мамы тоже были близкими подругами. На самом деле, когда они были молоды, мама Фриды, Моника, любила отца Карлы. Этот потрясающий факт однажды выдала бабушка Фриды, перебрав шампанского.

– А почему за Карлой не может приглядеть Ада? – спросил отец.

– Ада идет к врачу.

– Ясно.

Карла ждала, что отец спросит, зачем Аде к врачу, но он кивнул, словно уже все знал, и убрал часы. Карле хотелось спросить, но что-то ей подсказывало, что делать этого не следует. Она сказала себе, что спросит у мамы попозже. И тут же об этом забыла.

Первым ушел отец, надев длинный черный плащ. Потом Эрик натянул свою кепку, сдвинув ее как можно дальше на затылок, так что она едва не падала (такая уж была мода у его друзей), и вслед за отцом вышел из дома.

Карла с мамой помогли Аде убрать со стола. Карла любила Аду почти так же сильно, как маму. Когда Карла была маленькой, Ада присматривала за ней постоянно, пока она не подросла и не пошла в школу, потому что мама все время работала. Ада была еще не замужем. Ей было двадцать девять лет, и выглядела она простовато, хотя у нее была добрая, очаровательная улыбка. Летом у нее был роман с полицейским по имени Пауль Хуберт, но не очень продолжительный.

Карла с мамой стояли перед зеркалом в холле, надевали шляпки. Мама не спешила. Она выбрала темно-синюю фетровую шляпку с круглым верхом и узкими полями, какие носили все женщины вокруг. Но она надевала свою под другим углом и выглядела в ней шикарно. Интересно, подумала Карла, надевая свою вязаную шерстяную шапочку, будет ли у нее когда-нибудь такое чувство стиля, как у мамы. В этой шляпке мама была похожа на богиню войны, ее изящная шея, подбородок и высокие скулы были словно выточены из белого мрамора, и она была – прекрасной, но никак не хорошенькой. У Карлы были такие же темные волосы и зеленые глаза, но она скорее напоминала пухленькую куколку, а не статую. Однажды Карла случайно услышала, как бабушка сказала маме: «Вот увидишь, твой гадкий утенок еще превратится в лебедя!» И Карла все ждала, когда же это случится.

Когда мама собралась, они вышли. Их дом стоял в ряду величественных особняков в районе Митте, бывшем центре города, – подобные дома прежде строили для министров и военных высокого ранга, таких, как дед Карлы, работавший в расположенных совсем рядом правительственных зданиях.

Карла с мамой проехали в трамвае через Унтер-ден-Линден, потом от Фридрихштрассе доехали на поезде до станции «Зоо». Франки жили в юго-западном пригороде Шенберг.

Карла надеялась увидеть брата Фриды, четырнадцатилетнего Вернера. Он ей нравился. Иногда Карла и Фрида фантазировали, что вот они вырастут и выйдут замуж за братьев друг дружки, поселятся рядом и их дети будут лучшими друзьями. Для Фриды это была лишь игра, но Карла втайне относилась к этому серьезно. Вернер был красивый, взрослый и никогда не дурачился, в отличие от Эрика. В кукольном домике у Карлы в спальне маму и папу, спавших бок о бок на миниатюрной супружеской кровати, звали Карла и Вернер, но об этом никто не знал, даже Фрида.

У Фриды был еще один брат, семилетний Аксель, но он родился с расщеплением позвоночника и нуждался в постоянной медицинской помощи. Он жил в специализированной клинике в пригороде Берлина.

Всю дорогу у мамы был озабоченный вид.

– Надеюсь, все обойдется, – пробормотала она, словно говоря сама с собой.

– Ну конечно, все будет хорошо, – сказала Карла. – Мы с Фридой чудесно проведем время.

– Я не об этом. Я про свою статью о Гитлере.

– Нам что, угрожает опасность? Папа был прав?

– Обычно твой папа бывает прав.

– И что с нами будет, если нацисты на нас разозлятся?

Мама посмотрела на нее долгим странным взглядом и сказала:

– Господи боже, в какой же мир я вас привела…

И замолчала.

Пройдя еще десять минут пешком, они оказались перед огромным домом с большим садом. Франки были богаты. Отец Фриды Людвиг был владельцем завода, выпускавшего радиоприемники. Перед домом стояли две машины. Большой черный сияющий автомобиль принадлежал господину Франку. Мотор работал, от выхлопной трубы поднималось облачко голубого дыма. Шофер Риттер, в форменных брюках, заправленных в высокие сапоги, стоял с шапкой в руке у машины, готовый распахнуть дверцу. Он поклонился и сказал:

– Доброе утро, фрау фон Ульрих!

Вторая машина была зеленая, маленькая, двухместная. Из дома вышел седобородый приземистый человек с кожаным чемоданчиком в руке и, проходя к зеленому автомобилю, приложил руку к шляпе, приветствуя мать Карлы.

– Интересно, что делал здесь доктор Ротман так рано утром, – сказала мама взволнованно.

Очень скоро они это узнали. У дверей их встретила Моника, мать Фриды – высокая дама с пышными рыжими волосами. На ее бледном лице читалось волнение. Вместо того чтобы пригласить их в дом, она неподвижно встала в дверях, словно загораживая им вход.

– У Фриды корь! – сказала она.

– Бедняжка! – сказала мама. – Как она?

– Плохо. У нее жар и кашель. Но доктор Ротман говорит, что все будет хорошо. Однако нужно соблюдать карантин.

– Конечно. А вы корью болели?

– Да, в детстве.

– И Вернер тоже болел, я помню, у него была ужасная сыпь по всему телу. А ваш муж?

– Людвиг тоже переболел в детстве.

Женщины посмотрели на Карлу. У нее никогда не было кори. Она поняла, что это значит: сегодня ей не позволят остаться у Фриды.

Карла расстроилась, а мама была просто в отчаянии.

– На этой неделе выходит наш предвыборный номер журнала, я просто не могу не явиться! – расстроенно воскликнула она. Все взрослые очень беспокоились по поводу предстоящих в следующее воскресенье выборов. И мама и папа боялись, что нацисты получат достаточно голосов, чтобы полностью контролировать правительство.

– К тому же приезжает моя старая подруга из Лондона. Может быть, у меня получится уговорить Вальтера уйти с работы и посмотреть за Карлой?

– Почему бы вам не позвонить ему? – сказала Моника.

Мало у кого был дома телефон, но у Франков был, и Карла с мамой вошли в холл. Аппарат стоял на тонконогом столике у дверей. Мама сняла трубку и продиктовала номер телефона папиного кабинета в рейхстаге. Ее соединили, и она объяснила ему ситуацию. Послушав с минуту, она рассердилась.

– Мой журнал призовет сотни тысяч читателей голосовать за Социал-демократическую партию! – сказала она. – Неужели у тебя на сегодня запланировано что-то еще более важное?

Карла легко могла догадаться, чем закончится этот спор. Она знала, что папа ее очень любит, но за все одиннадцать лет ее жизни ни разу он не оставался с ней на целый день. Как и отцы всех ее подруг. Мужчины просто не занимаются такими вещами. Но мама иногда делала вид, что ей неизвестны эти правила, по которым жили все женщины.

– Что ж, тогда мне придется взять ее с собой на работу, – сказала мама в трубку. – Страшно подумать, что скажет Йохманн. – Господин Йохманн был мамин начальник. – Он и в хорошем расположении духа недолюбливает женщин… – Не попрощавшись, она вернула трубку на место.

Карла терпеть не могла, когда они ссорились, а ведь это уже второй раз за день! От этого весь ее мир казался ненадежным. Она гораздо больше боялась ссор, чем нацистов.

– Ну что, пойдем… – сказала мама, и она шагнула к двери. «Я даже не увижу Вернера», – огорченно подумала Карла.

Но тут в холле появился отец Фриды, розовощекий человек с маленькими черными усиками, энергичный и жизнерадостный. Он любезно приветствовал Мод, и она из вежливости остановилась перекинуться с ним несколькими фразами, пока Моника помогала ему надеть черное пальто с меховым воротником.

Он подошел к ведущей наверх лестнице и крикнул:

– Вернер! Я еду без тебя!

Потом надел серую фетровую шляпу и вышел.

– Я готов! Я готов! – Вернер сбежал по лестнице, как танцор. Он был высоким, как отец, и еще красивее, с чересчур длинными золотисто-рыжими волосами. Под мышкой он зажал кожаный ранец, по-видимому набитый книгами. В другой руке он держал пару коньков и клюшку. Рядом с Мод он остановился и очень вежливо сказал:

– Доброе утро, фрау фон Ульрих!

И потом менее официально:

– Привет, Карла. А у моей сестры корь.

Карла почувствовала, что краснеет, хотя никакой причины не было.

– Я знаю, – сказала она. Ей хотелось сказать что-нибудь милое и приятное, но в голову ничего не приходило. – У меня никогда не было кори, так что мне к ней нельзя.

– А я переболел в детстве, – сказал он так, словно это было давным-давно. – Я должен спешить, – добавил он извиняющимся тоном.

Карла не хотела так скоро с ним прощаться. Она вышла вслед за Вернером. Риттер держал заднюю дверь открытой.

– А как называется ваш автомобиль? – спросила она. Мальчишки всегда знают марки всех машин.

– Лимузин «Мерседес-Бенц W10».

– Судя по виду, он очень удобный, – сказала она и поймала взгляд матери, удивленный и чуть насмешливый.

– Может быть, вас подвезти? – сказал Вернер.

– Это было бы чудесно.

– Я спрошу отца. – Вернер сунул голову в машину и что-то сказал. Карла услышала, как господин Франк ответил:

– Хорошо, только поскорее!

Она повернулась к матери.

– Мы можем поехать на машине!

Мод заколебалась лишь на миг. Она не одобряла политики господина Франка – он давал деньги нацистам, – но не собиралась в холодное утро отказываться от поездки в теплом автомобиле.

– Вы очень добры, Людвиг, – сказала она.

Они сели. На заднем сиденье было достаточно места для четырех человек. Риттер мягко тронул машину с места.

– Я полагаю, вы направляетесь на Кох-штрассе? – спросил господин Франк. На этой улице в районе Кройцберг располагалось много газетных и книжных издательств.

– Пожалуйста, не меняйте из-за нас свой маршрут. Нас вполне устроит и Лейпциг-штрассе.

– Я был бы рад доставить вас к самым дверям… но, полагаю, вам не хочется, чтобы ваши левые коллеги видели, что вы выходите из машины разжиревшего плутократа. – В его веселом тоне появился намек на враждебность.

Мать подарила ему очаровательную улыбку.

– Вовсе вы не разжиревший, Людвиг, а совсем чуть-чуть полноватый, – сказала она, похлопывая его по груди. Он рассмеялся.

– Ну, сам напросился, – сказал он. Напряжение спало. Господин Франк взял микрофон и отдал Риттеру распоряжения.

Карла была счастлива, что едет в машине с Вернером, и ей хотелось использовать время для разговора с ним наилучшим образом, но сначала она не могла придумать, о чем поговорить. На самом деле ей хотелось сказать: «Как ты думаешь, не захочется ли тебе, когда вырастешь, жениться на одной девочке с темными волосами и зелеными глазами, которая на три года младше тебя, но достаточно умна?» Наконец она спросила, указав на коньки:

– У тебя сегодня матч?

– Нет, просто тренировка после школы.

– А на какой позиции ты играешь? – Она ничего не знала о хоккее, но в командных играх игрокам всегда отводились разные роли.

– Я на правом фланге.

– Это, наверное, довольно опасный вид спорта?

– Да нет, если двигаться быстро.

– Ты, должно быть, отлично катаешься на коньках?

– Неплохо, – скромно сказал он.

И снова Карла заметила, что мама смотрит на нее с загадочной легкой улыбкой. Не догадалась ли мама о ее отношении к Вернеру? Карла вновь почувствовала, что начинает краснеть.

Тут автомобиль подъехал к стоянке возле школы, и Вернер вышел.

– Всем – до свидания! – сказал он и через ворота вбежал во двор.

Риттер повел машину дальше – вдоль южного берега Ландвейр-канала. Карла смотрела на груженные углем баржи, заметенные снегом, как горы. Она была разочарована. Она так старалась побыть с Вернером подольше, намекнула, чтобы их подвезли, – а потом потратила время впустую, на разговор о хоккее.

А о чем бы ей хотелось с ним поговорить? Она не знала.

Господин Франк сказал маме:

– Я читал вашу колонку в «Демократе».

– Надеюсь, вам понравилось?

– Мне было прискорбно видеть, что вы пишете о нашем канцлере столь непочтительно.

– А вы считаете, что журналисты должны писать о политиках почтительно? – оживилась мама. – Какой радикализм! Тогда нацистской прессе тоже пришлось бы отзываться о моем муже почтительно! И это им не понравилось бы.

– Разумеется, я не имел в виду всех политиков, – раздраженно сказал Франк.

Они пересекли площадь Потсдамер-плац. Там было плотное движение. В беспорядочной толчее автомобили и трамваи соперничали с пешеходами и экипажами.

– Разве не лучше, когда пресса может критиковать всех одинаково? – сказала мама.

– Прекрасная идея, – сказал он. – Но вы, социалисты, живете в мире иллюзий. А мы, практичные люди, знаем, что Германии не прожить на одних идеях. Людям требуется хлеб, обувь, уголь.

– Я с вами полностью согласна, – сказала мама. – Я бы и сама рада иметь побольше угля… Но я хочу, чтобы Карла и Эрик выросли гражданами свободной страны.

– Вы слишком высоко ставите свободу. Не она делает людей счастливыми. Им нужнее сильное руководство. Я хочу, чтобы Вернер, Фрида и бедняжка Аксель выросли в стране гордой, дисциплинированной и объединенной.

– А чтобы стать объединенными, нам обязательно нужно, чтобы ваши головорезы в коричневых рубашках избивали старых евреев-лавочников?

– Политика груба. С этим ничего не поделаешь.

– Как раз наоборот. И вы, и я – лидеры, Людвиг, каждый по-своему. И именно мы в ответе за то, чтобы политика стала не такой грубой – более честной, более разумной, менее жестокой. Если мы этого не сделаем – мы не выполним свой долг патриотов.

Господин Франк ощетинился.

Карла мало знала о мужчинах, но и она понимала, что они терпеть не могут, когда женщины им указывают, что именно является их долгом патриотов. Похоже, сегодня утром мама забыла нажать на кнопку своего очарования. Впрочем, сейчас нервничали все. Из-за предстоящих выборов все были на грани срыва.

Машина выехала на Лейпцигер-плац.

– Где вас лучше высадить? – холодно спросил господин Франк.

– Вот здесь будет вполне удобно, – сказала мама.

Господин Франк постучал по стеклу, отделяющему их от водителя. Риттер остановил автомобиль и поспешил открыть дверь.

– Я очень надеюсь, что Фрида скоро поправится, – сказала мама.

– Благодарю вас.

Они вышли, и Риттер закрыл дверь.

До маминой редакции нужно было идти пешком еще несколько минут, но стало ясно, что мама не хочет больше оставаться в машине. Карла надеялась, что мама не все время будет ссориться с господином Франком, ведь это может помешать ей видеться с Фридой и Вернером. Это было бы ужасно.

Они быстро двинулись вперед.

– Постарайся у меня на работе вести себя получше, – сказала мама. В ее голосе зазвучали жалобные нотки. Карла почувствовала стыд, что мама из-за нее так волнуется, и решила вести себя идеально.

По дороге мама поздоровалась с несколькими прохожими: она вела свою колонку, сколько Карла себя помнила, и ее хорошо знали в журналистских кругах. Все звали ее на английский манер, «Леди Мод».

Возле здания, в котором располагалась редакция «Демократа», они увидели старого знакомого: сержанта Шваба. Во время войны он сражался вместе с папой и до сих пор стригся ужасно коротко, по-военному. Когда война кончилась, он работал садовником – сначала у деда Карлы, а потом у ее отца; но он украл деньги из маминого кошелька, и папа его уволил. Теперь на нем была уродливая военная форма штурмовиков, «коричневорубашечников», которые были не солдаты, а нацисты, получившие полномочия полицейских.

– Доброе утро, фрау фон Ульрих! – громко сказал Шваб, словно совсем не стыдясь того, что он вор. И даже не притронулся к шапке.

Мама холодно кивнула и прошла мимо.

– Интересно, что он здесь делает, – нервно пробормотала она, когда они входили в здание.

Мамин журнал занимал второй этаж современного здания. Карла знала, что появление детей здесь не приветствуется, и надеялась, что они смогут добраться до маминого кабинета незамеченными. Но на лестнице они встретились с господином Йохманном. Это был тучный человек в очках с толстыми стеклами.

– Это что такое! – процедил он, не вынимая изо рта сигареты. – У нас что, открылся детский сад?

Мама не отреагировала на грубость.

– Я тут вспоминала, как вы на днях говорили, – произнесла она, – что молодежь считает работу журналистов эффектной профессией, не понимая, сколько тяжелого труда она требует.

Он нахмурился.

– Я так говорил? Ну да, и это чистая правда.

– Вот я и привела свою дочь, чтобы она посмотрела, как работа журналиста выглядит на самом деле. Мне кажется, это будет полезно для ее образования, особенно если она станет писательницей. Она хочет выступить перед своим классом с докладом об этом посещении. Я была уверена, что вы согласитесь.

Мама выдумывала на ходу, но звучало это убедительно, подумала Карла. Она сама готова была поверить. Наконец-то мама нажала на кнопку своего очарования.

– Но вроде бы сегодня к вам приезжает важный гость из Лондона? – сказал Йохманн.

– Да, Этель Леквиз, но она моя давняя подруга… Она знает Карлу с пеленок.

Господин Йохманн несколько смягчился.

– Хм-м… Ну что же. Через пять минут у нас редакционное совещание, я только схожу за сигаретами.

– Карла сбегает для вас за сигаретами! – Мама повернулась к Карле. – Иди в сторону центра, через три дома – табачная лавка. Господин Йохманн предпочитает марку «Рот-хендл».

– Ну что же, тогда мне ходить не придется.

Господин Йохманн дал Карле монету достоинством в одну марку.

– Когда вернешься, – сказала ей мама, – найдешь меня на последнем этаже, в комнате рядом с рубильником пожарной тревоги. – Она повернулась к Йохманну и доверительно взяла его под руку. – Мне кажется, лучше номера, чем последний, у нас еще не было, – сказала она, и они пошли вверх по лестнице.

Карла выбежала на улицу. Мама добилась своего, смешав, как это было ей свойственно, дерзость с обаянием. Она порой говорила: «Нам, женщинам, приходится применять все средства, что у нас есть». Подумав об этом, Карла поняла, что воспользовалась маминой тактикой, чтобы господин Франк их подвез. Может быть, в конце концов, она и похожа на маму. Может быть, именно поэтому мама и улыбнулась той странной легкой улыбкой: она узнала себя тридцать лет назад.

В лавке была очередь. Казалось, здесь запасалась сигаретами на весь день половина берлинских журналистов. Наконец Карла купила пачку «Рот-хендл» и вернулась в здание редакции. Рубильник пожарной тревоги она нашла легко – это была большая ручка, прикрепленная к стене, – но мамы в кабинете не было. Ну конечно, она же на редакционном собрании.

Карла пошла по коридору. Все двери были настежь, и в большинстве комнат было пусто, не считая нескольких женщин – по-видимому, машинисток и секретарш. В конце коридора, за поворотом, Карла увидела закрытую дверь с табличкой «Зал заседаний». Оттуда раздавались сердитые мужские голоса. Карла постучала в дверь, но никто не ответил. Она постояла в нерешительности, потом повернула ручку и вошла.

Комната была полна табачного дыма. За длинным столом сидело человек восемь, а может, десять. Женщина была одна – ее мама. Все замолчали – по-видимому, удивившись, – когда Карла прошла вдоль стола к сидевшему во главе Йохманну и подала ему сигареты и сдачу. От этого молчания ей подумалось, что она поступила неправильно, войдя сюда. Но господин Йохманн лишь сказал:

– Спасибо.

– Не за что, господин Йохманн, – ответила она, почему-то с легким поклоном.

Люди за столом засмеялись.

– У вас новая помощница, Йохманн? – сказал один, и она поняла, что все в порядке.

Она быстро вышла из комнаты и вернулась в мамин кабинет. Раздеваться она не стала – в редакции было холодно. Она огляделась. На столе был телефон, пишущая машинка и пачка листов бумаги и копирки.

Рядом с телефоном стояла фотография в рамке – Карла и Эрик с папой. Снимок был сделан пару лет назад солнечным днем на берегу озера Ванзее в пятнадцати милях от центра Берлина. Папа был в шортах. Все смеялись. Это было, когда Эрик еще не строил из себя крутого парня.

Кроме этой, в комнате была еще лишь одна фотография, она висела на стене: мама с героем социал-демократов Фридрихом Эбертом, который после войны стал первым президентом Германии. Это фото было сделано лет десять назад. Карла улыбнулась, рассматривая мамино бесформенное платье с низкой талией и мальчишескую стрижку: должно быть, в то время это было модно.

На книжной полке стояли адресные справочники, телефонные книжки, несколько словарей и атласы, а почитать было нечего. В ящике стола лежали карандаши, несколько новых пар форменных перчаток, все еще в оберточной бумаге, пачка салфеток и блокнот с именами и телефонами.

Карла установила на календаре сегодняшнее число, 27 февраля 1933 года. Потом вставила в пишущую машинку листок бумаги. Она напечатала свое полное имя: Хайке Карла фон Ульрих. В возрасте пяти лет она объявила, что имя Хайке ей не нравится и она хочет, чтобы все называли ее вторым именем, – и, к некоторому ее удивлению, родные согласились.

При нажатии каждой клавиши пишущей машинки в воздух поднимался металлический стержень и бил по листу бумаги через чернильную ленту, отпечатывая букву. Когда нечаянно она нажала сразу две буквы, стержни зацепились друг за друга. Она попыталась их расцепить, но не смогла. Нажала на другую клавишу, но это не помогло: теперь застряли три стержня. Она застонала: вот у нее уже и неприятности.

Ее отвлек шум на улице. Она подошла к окну. Дюжина коричневорубашечников маршировала по середине улицы, выкрикивая лозунги: «Смерть евреям! Всех евреев – в ад!» Карла не понимала, за что они так разозлилсь на евреев, которые вроде бы ничем не отличались от остальных – кроме веры. Увидев среди марширующих сержанта Шваба, она испугалась. Ей было жалко его, когда его увольняли, потому что она знала, что найти новую работу ему будет нелегко. В Германии искали работу миллионы. Папа сказал, это называется «депрессия». Но мама сказала: «Как можно держать в доме человека, который ворует?»

Их речевка изменилась. «Громи еврейские газеты!» – закричали они в такт. Один взмахнул рукой, и о дверь редакции государственной газеты разбился гнилой помидор. Потом, к ужасу Карлы, они направились к зданию, в котором была она.

Она отпрянула и стала глядеть из-за края оконной рамы, надеясь, что ее не видно. Они остановились перед домом, все еще скандируя. Один бросил камень. Он ударился о стекло окна, у которого стояла Карла, – не разбив его, но все равно она вскрикнула от страха. Тут же появилась одна из машинисток, молодая женщина в красном берете.

– Что случилось? – воскликнула она и выглянула в окно. – Ах, черт!

Коричневорубашечники вошли в здание, и Карла услышала топот на лестнице. Она пришла в ужас: что они собираются делать?

В мамин кабинет вошел сержант Шваб. Он заколебался, увидев женщину и девочку, но потом, похоже, собрался с духом. Он поднял машинку и выбросил ее в окно, разбив стекло. И Карла, и машинистка закричали.

В дверях показались новые коричневорубашечники, выкрикивающие лозунги.

Шваб схватил машинистку за руку и сказал:

– А ну-ка, крошка, где у вас здесь касса?

– В архиве! – дрожащим от страха голосом сказала она.

– Показывай.

– Сию секунду.

Он вывел ее из комнаты.

Карла заплакала, потом заставила себя прекратить.

Она подумала, не спрятаться ли под стол, но медлила. Ей не хотелось показывать им, как ей страшно. Что-то внутри требовало, чтобы она сопротивлялась.

Но что же ей делать? Она решила предупредить маму.

Она шагнула к двери и выглянула в коридор. Коричневорубашечники ходили по кабинетам, но до дальнего конца коридора еще не добрались. Карла не знала, слышен ли весь этот шум в зале заседаний. Она изо всех сил помчалась по коридору, но остановилась, услышав отчаянный крик. Заглянув в комнату, она увидела, что Шваб трясет машинистку в красном берете и орет:

– Где ключ?

– Я не знаю! Клянусь, я говорю правду! – кричала машинистка.

Карла пришла в бешенство. Как смел Шваб так обращаться с женщиной!

Она закричала:

– Шваб, а ну оставь ее, ворюга!

Шваб обернулся к ней с ненавистью во взгляде, и вдруг ей стало в десять раз страшнее. Потом его взгляд переместился дальше, на кого-то за ее спиной, и он сказал:

– Уберите ребенка к чертям из-под ног!

Сзади ее схватили.

– Это что же, евреечка? – сказал мужской голос. – По виду похожа, волосы темные…

От этих слов она пришла в ужас.

– Я не еврейка! – взвизгнула она.

Коричневорубашечник оттащил ее назад по коридору и поставил на ноги в мамином кабинете. Она оступилась и упала на пол.

– Сиди здесь, – сказал он и ушел.

Карла вскочила. Она была цела и невредима. Теперь в коридоре полно коричневорубашечников, и к маме ей не попасть. Но она должна позвать на помощь.

Она посмотрела в разбитое окно. На улице собиралась кучка народу. Среди зевак стояли, болтая, двое полицейских.

– Помогите! Помогите! Полиция! – закричала им Карла.

Они увидели ее и засмеялись. Это ее взбесило, и от злости она даже стала меньше бояться. Она снова выглянула в коридор. Ее взгляд упал на пожарный рычаг на стене. Она подбежала и схватилась за рукоятку.

И остановилась в нерешительности. Нельзя поднимать пожарную тревогу, если нет пожара, и надпись на стене предупреждала о строгих санкциях.

Но все равно она дернула ручку.

В первое мгновение ничего не произошло. Может быть, эта штука не работает.

Потом раздался громкий, хриплый звук сирены – то высокий, то низкий, он наполнял все здание.

Почти мгновенно из комнаты в конце коридора высыпали люди. Первым появился Йохманн.

– Что, черт возьми, здесь творится? – крикнул он через рев сирены.

Один из коричневорубашечников ответил:

– Ваша еврейско-коммунистическая подстилка оскорбила нашего вождя, и мы ее закрываем!

– Убирайтесь вон из моей редакции!

Коричневорубашечник не обратил на него внимания и вошел в подсобку. В следующий миг оттуда раздался женский вопль и звук падающего металлического стола.

Йохманн повернулся к кому-то из подчиненных:

– Шнайдер! Немедленно вызывайте полицию!

Карла знала, что толку не будет. Полиция уже здесь, да только ничего не делает.

По коридору, пробиваясь через толпу, к ней бежала мама.

– Как ты? – воскликнула она и крепко обняла Карлу.

Карла не хотела, чтобы ее успокаивали, как ребенка.

– Я в порядке, не волнуйся, – сказала она, отстраняясь.

Мама оглядела кабинет.

– Моя машинка! – ахнула она.

– Они выбросили ее в окно.

Карла подумала, что теперь ей не влетит за то, что она ее испортила.

– Надо отсюда выбираться… – Мама схватила со стола фотографию, взяла Карлу за руку, и они выбежали из комнаты.

Никто не пытался их остановить, когда они бежали по лестнице. Перед ними крепко сбитый парень – возможно, из журналистов – тащил вон из здания коричневорубашечника, держа его сзади за голову и шею. Карла с мамой шли за ними к выходу. Следом шел еще один штурмовик.

Журналист, все так же волоча коричневорубашечника, подошел к тем самым полицейским.

– Арестуйте этого человека, – сказал он. – Я застал его за разграблением редакции. У него в кармане вы найдете украденную банку кофе.

– Отпустите его, пожалуйста, – сказал старший.

Журналист неохотно подчинился.

Тут второй коричневорубашечник подошел к коллеге.

– Можно узнать ваше имя? – спросил журналиста полицейский.

– Я Рудольф Шмидт, ведущий корреспондент «Демократа» в парламенте.

– Рудольф Шмидт, я арестую вас по обвинению в нападении на полицию.

– Но это же нелепо! Я поймал этого человека на воровстве!

Полицейский кивнул обоим коричневорубашечникам.

– Ведите его в участок.

Они схватили Шмидта за руки. Тот, похоже, собрался сопротивляться, но передумал.

– Все подробности этого инцидента появятся в следующем номере «Демократа»! – сказал он.

– Следующего номера не будет, – сказал полицейский. – Ведите его.

Прибыла пожарная машина, и из нее выскочило с полдюжины пожарных.

– Мы должны очистить здание, – без особых церемоний заявил их начальник полицейским.

– Отправляйтесь в свою пожарную часть, никакого пожара нет, – сказал старший полицейский. – Просто штурмовики закрывают коммунистический журнал.

– А это мне без разницы, – сказал пожарный. – Раз прозвучала сирена, в первую очередь мы обязаны вывести всех из здания, и штурмовиков и кого угодно. Обойдемся и без вашей помощи.

И он повел своих людей в дом.

– Какой ужас! – услышала Карла мамин голос. Она обернулась и увидела, что мама смотрит на свою пишущую машинку, лежавшую на тротуаре, там, где упала. Металлическая крышка отлетела, обнажив место соединения клавиш со стержнями. Клавиатура была искорежена, один конец валика отлетел, а колокольчик, оповещавший о конце строки, сиротливо валялся на земле. Пишущая машинка была не настолько ценная вещь, но мама, казалось, готова была заплакать.

Из здания вышли коричневорубашечники и персонал редакции, их подгоняли пожарные. Сержант Шваб упирался, сердито выкрикивая: «Да нет же никакого пожара!» Но пожарные просто вытолкнули его на улицу.

Вышедший Йохманн сказал маме:

– Времени у них было немного, и особого вреда они причинить не успели – пожарные помешали. Кем бы ни был включивший пожарную тревогу, он оказал нам огромную услугу!

Карла до сих пор беспокоилась, не накажут ли ее за ложный вызов. Теперь она поняла, что сделала как раз то, что следовало.

Она взяла маму за руку. Это вывело Мод из минутного отчаяния. Она вытерла глаза рукавом – что было для нее необычно и показало, насколько она потрясена. Если бы это сделала Карла, ей бы сказали, что надо достать платок.

– Что же нам теперь делать?

Мама никогда так не говорила: она всегда знала, что надо делать.

Карла заметила, что поблизости от них стоят двое. Она подняла голову. Женщина была примерно одного возраста с мамой, очень симпатичная, у нее был вид уверенного в себе человека. Карла ее знала, но не могла вспомнить, кто это. Человек, стоявший с ней рядом, был достаточно молод, чтобы годиться ей в сыновья. Он был подтянут, не очень высок, но выглядел как кинозвезда. У него было красивое лицо – чересчур красивое, если бы не плоский, неправильной формы нос. Только что подошедшие смотрели с ужасом, а молодой человек был бледен от ярости.

Женщина заговорила первой, и говорила она по-английски.

– Здравствуй, Мод! – сказала она, и ее голос показался Карле отдаленно знакомым. – Ты меня не узнаешь? Это же я, Эт Леквиз, а это – Ллойд.

II

Ллойд Уильямс нашел в Берлине боксерский клуб, где можно было тренироваться всего за несколько пенни в час. Клуб находился в районе с названием Веддинг, где жили рабочие, к северу от центра города. Ллойд тренировался с индийскими булавами и с набивным мячом, бил по груше, прыгал через веревку, а потом надевал шлем и проводил пять раундов на ринге. Тренер клуба нашел ему партнера для спарринга – немца такого же возраста и веса (у Ллойда был полусредний вес). Удар у немецкого мальчишки был отличный, быстрый, словно из ниоткуда, несколько раз он попал в цель – но потом Ллойд провел хук левой рукой и отправил его в нокдаун.

Ллойд рос в суровом районе – в лондонском Ист-Энде. В двенадцатилетнем возрасте над ним начали издеваться в школе.

– Со мной тоже так было, – сказал ему отчим, Берни Леквиз. – Если ты самый умный мальчик в школе, к тебе обязательно прицепится какой-нибудь классный шламмер… – Отчим был евреем, а его мать говорила только на идиш. Он-то и привел Ллойда в Олдгейтский боксерский клуб. Этель была против, но Берни все же настоял на своем, что случалось нечасто.

Ллойд научился быстро двигаться и наносить сильные удары – и приставать к нему прекратили. Еще ему расквасили нос, и теперь он не выглядел таким смазливым мальчиком. У него обнаружился талант. Оказалось, что у него быстрая реакция и имеется боевой дух, он начал получать призы на ринге. И когда он решил ехать в Кембридж – вместо того, чтобы стать профессиональным боксером, – тренер был очень разочарован.

Ллойд принял душ, снова надел костюм и отправился в бар для рабочих, взял кружку бочкового пива и сел писать письмо своей сводной сестре Милли об этой стычке с коричневорубашечниками. Милли завидовала ему, что мама взяла его с собой в эту поездку, и он пообещал часто писать ей обо всем происходящем.

Эта утренняя стычка Ллойда потрясла. Для него политика была частью обычной жизни: мама была парламентарием, отец – член муниципального совета, сам он был председателем лондонского комитета Лейбористской лиги молодежи. Но политическая борьба всегда представляла собой дебаты и голосование – до сегодняшнего дня. Никогда прежде он не видел, чтобы в учреждение вламывались погромщики, а полицейские смотрели на это и улыбались. Он увидел политику без белых перчаток, и это его потрясло.

«Как ты думаешь, Милли, могло ли такое случиться в Лондоне?» – писал он. У него самого первой мыслью было – что нет. Но среди английских предпринимателей и владельцев газет тоже встречались почитатели Гитлера. Лишь несколько месяцев назад скандально известный член парламента сэр Освальд Мослей основал Британский союз фашистов. Как и нацисты, они любили разгуливать в военной форме. Что же будет дальше?

Он дописал письмо, сложил и отправился на поезде «С» в центр города. Они с мамой договорились встретиться и пообедать с Вальтером и Мод фон Ульрих. Ллойд всю свою жизнь слышал рассказы о Мод. У мамы была с ней странная дружба: Этель начала свою трудовую жизнь горничной в большом доме, принадлежавшем семье Мод. Потом они вместе участвовали в движении суфражисток, боролись за избирательное право для женщин. Во время войны они выпускали газету феминисток «Жена солдата». Потом они поссорились из-за различий во взглядах на тактику политической борьбы и отдалились друг от друга.

Ллойд прекрасно помнил, как в 1925 году фон Ульрихи приехали в Лондон. Ему тогда было десять, он был достаточно большой, чтобы запомнить, как неловко ему было оттого, что он по-немецки не говорит, а пятилетний Эрик и трехлетняя Карла знают два языка. А Этель и Мод тогда помирились.

Он добрался до бистро «Роберт». Ресторан был обставлен в стиле «арт-деко», с непростительно прямоугольными стульями и столами, с причудливыми железными светильниками под абажурами цветного стекла; но крахмальные белые салфетки, стоящие наготове возле тарелок, ему понравились.

Все уже сидели за столом. Подойдя, он увидел, что женщины выглядят просто потрясающе: обе держались с достоинством, были изысканно одеты, красивы и уверены в себе. Сидевшие за другими столиками бросали на них восхищенные взгляды. Интересно, подумалось ему, насколько на мамино чувство стиля повлияла ее подруга-аристократка.

После того как они сделали заказ, Этель рассказала о цели их поездки.

– В тридцать первом году я потеряла место в парламенте, – говорила она. – После следующих выборов я надеюсь туда вернуться, но пока что мне надо зарабатывать на жизнь. К счастью, Мод, ты научила меня журналистике.

– Не очень-то я и учила, – сказала Мод. – У тебя природный дар.

– Я пишу для «Ньюс Кроникл» цикл статей о нацистах и еще заключила контракт на книгу с издателем по имени Виктор Голланц. А Ллойда я взяла с собой как переводчика: он изучает французский и немецкий.

Увидев мамину гордую улыбку, Ллойд подумал, что не заслуживает ее.

– Мне пока почти не приходилось демонстрировать свои познания переводчика, – сказал он. – Пока что мы общались только с людьми вроде вас, которые прекрасно говорят по-английски.

Ллойд заказал телятину в сухарях – блюдо, которого никогда в Англии не пробовал, – и она ему очень понравилась. За едой Вальтер его спросил:

– А разве вы не должны сейчас ходить в школу?

– Мама решила, что так изучение немецкого пойдет лучше, и в школе с этим согласились.

– А вы не хотите поработать немного у меня в рейхстаге? Боюсь, что безвозмездно, но вы будете целые дни говорить по-немецки.

Ллойд пришел в восторг.

– Я был бы счастлив. Какая прекрасная возможность!

– Если Этель сможет без вас обойтись, – добавил Вальтер.

Она улыбнулась.

– Ну, может быть, если очень понадобится, я смогу иногда его забирать?

– Разумеется!

Этель протянула руку через стол и коснулась руки Вальтера. Так ведут себя лишь с родными, и Ллойд понял, что эти трое – очень близкие друг другу люди.

– Спасибо вам, Вальтер, – сказала она.

– Да не за что. Я всегда могу найти дело для молодого умного помощника, который разбирается в политике.

– А я вот, кажется, перестала разбираться в политике, – сказала Этель. – Что у вас тут такое творится в Германии?

– В середине двадцатых годов все было в порядке, – сказала Мод. – У нас было демократическое правительство и рост экономики. Но все рухнуло после биржевого краха двадцать девятого года. И теперь страна переживает глубокую депрессию… – ее голос задрожал от волнения и боли. – Стоит появиться сообщению, что есть работа для одного человека, как в очередь выстраиваются сотни. Люди в отчаянии. Они не представляют себе, как прокормить детей. А теперь нацисты дают им надежду, и они спрашивают себя: «А что мне терять?»

Вальтер, должно быть, подумал, что она сгущает краски. Преувеличенно бодро он сказал:

– К счастью, Гитлеру не удалось завоевать симпатии большинства населения Германии. На последних выборах нацисты получили треть голосов. Тем не менее это самая большая из партий, но Гитлер стоит во главе правительства меньшинства.

– И поэтому он потребовал новых выборов, – вставила Мод.

– И добьется их? – спросила Этель.

– Нет, – сказал Вальтер.

– Да, – сказала Мод.

– Никогда не поверю, что народ Германии проголосует за диктатуру! – заявил Вальтер.

– Но это же будут нечестные выборы! – гневно воскликнула Мод. – Посмотри, что стало сегодня с моей редакцией! Любой, кто критикует нацистов, подвергается опасности. К тому же они повсюду развернули свою пропаганду.

– И, похоже, никто не дает им отпора! – сказал Ллойд. Он жалел, что не подошел к «Демократу» на несколько минут раньше и не навалял хоть нескольким коричневорубашечникам. Он заметил, что рука сжимается в кулак, и заставил себя разжать его. Но возмущение не проходило. – Почему бы левым не устроить погромы в журналах нацистов? – сказал он. – Пусть сами попробуют, каково это!

– Мы не должны отвечать насилием на насилие, – твердо сказала Мод. – Гитлер только и ждет повода закрутить гайки: он введет чрезвычайное положение, наплюет на гражданские права, а своих противников отправит за решетку. Мы не должны давать ему повода к этому… – в ее голосе зазвучали умоляющие нотки, – как бы это ни было тяжело!

Они закончили ужин. Ресторан пустел. Когда они перешли к кофе, к ним присоединились троюродный брат Вальтера Роберт и шеф-повар Йорг. Перед Великой войной Роберт был в Лондоне дипломатом в австрийском посольстве, а Вальтер – в германском. Тогда он и встретил Мод.

Роберт был похож на Вальтера, но более ярко одевался: у него в галстуке была золотая булавка, брелоки на цепочке часов, а волосы густо напомажены. Йорг был моложе, со светлыми волосами, тонкими чертами лица и жизнерадостной улыбкой. Они с Робертом были вместе в плену в России. Теперь они жили в квартире над рестораном.

Вспоминали о свадьбе Вальтера с Мод, произошедшей в самый канун войны в глубоком секрете. Гостей не было, только Роберт и Этель как свидетели жениха и невесты.

– Мы выпили в гостинице шампанского, – сказала Этель, – потом я тактично заметила, что нам с Робертом лучше уйти, а Вальтер… – она сдержалась, чтобы не расхохотаться, – Вальтер говорит: «А я думал, мы пообедаем вместе!»

Мод рассмеялась.

– Можете себе представить, как я была рада это слышать!

Ллойд скованно уставился в свою чашку. Ему было восемнадцать, он был девственником и от шуток на тему медового месяца чувствовал себя неловко.

Уже не так весело Этель спросила Мод:

– А с Фицем вы сейчас общаетесь?

Ллойд знал, что тайный брак привел к разрыву отношений Мод с братом, графом Фицгербертом. Из-за того, что она не пошла к нему как к главе семьи и не спросила разрешения выйти замуж, Фиц лишил ее содержания.

Мод печально покачала головой.

– В тот раз, когда мы приехали в Лондон, я написала ему, но он даже не пожелал со мной увидеться. Когда я вышла за Вальтера, ничего ему не сказав, я ранила его гордость. Боюсь, что такие, как мой брат, этого не прощают.

Этель заплатила по счету. В Германии все было дешево – если только у вас есть иностранная валюта. Они уже собирались встать и уйти, но вдруг к их столику подошел незнакомец и без приглашения придвинул стул и сел. Это был здоровяк с маленькими усиками в середине круглого лица.

Он был в форме штурмовиков.

Роберт холодно спросил:

– Чем могу служить?

– Я комиссар криминальной полиции Томас Маке. – Он ухватил за руку пробегавшего официанта и сказал: – Принесите кофе.

Официант вопросительно взглянул на Роберта, тот кивнул.

– Я работаю в политическом отделе Прусской полиции, – продолжал Маке. – Я возглавляю в Берлине отдел разведки.

Ллойд тихо перевел маме его слова.

– Однако, – сказал Маке, – я хотел бы поговорить с владельцем ресторана по личному вопросу.

– А где вы работали месяц назад? – спросил Роберт.

Неожиданный вопрос застал Маке врасплох, и тот ответил сразу:

– В полицейском участке Кройцберга.

– И что входило в ваши обязанности?

– Я отвечал за документацию. А почему вы спрашиваете?

Роберт кивнул, словно чего-то в этом роде он и ожидал.

– Значит, вы были секретарем, а стали главой берлинского отдела разведки. Какой стремительный взлет, поздравляю! – он повернулся к Этель. – Когда в конце января Гитлер стал канцлером, его сторонника Германа Геринга сделали министром внутренних дел Пруссии – он возглавил самую большую армию полицейских в мире. С тех пор Геринг повсюду увольняет полицейских и ставит на их место нацистов. – Он снова обернулся к Маке и насмешливо сказал: – Однако в случае нашего неожиданного гостя я уверен, что это продвижение произошло исключительно благодаря его заслугам.

Маке вспыхнул, но сдержался.

– Как я уже сказал, я желаю говорить с владельцем по личному делу.

– Пожалуйста, вы можете прийти ко мне утром. В десять часов – вас устроит?

Маке не обратил внимания на это предложение.

– Мой брат занимается ресторанным бизнесом, – гнул он свое.

– Да? Может быть, мы и знакомы. Он тоже Маке? А что у него?

– Небольшое заведение для рабочих во Фридрихсхайне.

– А… Ну тогда вряд ли мы встречались.

Ллойд подумал, что, наверное, не стоило Роберту говорить так язвительно. Маке вел себя грубо и не заслуживал любезного отношения, но наверняка мог доставить серьезные неприятности.

Маке продолжал:

– Мой брат хотел бы купить этот ресторан.

– Ваш брат хочет так же стремительно подняться в обществе, как и вы.

– Мы готовы предложить вам двадцать тысяч марок, в рассрочку, с тем чтобы выплатить их в течение двух лет.

Йорг расхохотался.

– Позвольте, я вам кое-что объясню, комиссар, – сказал Роберт. – Я австрийский граф. Двадцать лет назад у меня был замок и обширное поместье в Венгрии, там жили мои мать и сестра. Во время войны я потерял и свою семью, и замок, и земли, и даже страну, которая… значительно уменьшилась в размерах. – В его тоне уже не было насмешливого удивления, голос зазвучал хрипло от волнения. – Когда я прибыл в Берлин, у меня не было ничего, только адрес Вальтера фон Ульриха, моего троюродного брата. И тем не менее мне удалось открыть этот ресторан… – Он откашлялся. – Это все, что у меня есть. – Он остановился и сделал несколько глотков кофе. Все за столом сидели молча. К нему вернулось самообладание, и его голос снова зазвучал несколько снисходительно. – Даже если бы вы пришли ко мне с щедрым предложением – а это не так, – я бы все равно отказался, потому что это значило бы продать мою жизнь. У меня нет желания быть грубым по отношению к вам, хоть вы вели себя и не лучшим образом. Но мой ресторан не продается ни за какие деньги. – Он поднялся и протянул руку. – Доброй ночи, комиссар Маке.

Маке машинально пожал ему руку и, по-видимому, тут же пожалел об этом. Он встал – было очевидно, что он рассержен. Его жирное лицо побагровело.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал он и ушел.

– Ну и мужлан, – сказал Йорг.

– Вот видите, что нам приходится терпеть? – сказал Вальтер, обращаясь к Этель. – Лишь потому, что на нем эта форма, он может делать все, что хочет!

А Ллойда беспокоила уверенность Маке. Казалось, он был уверен, что может купить ресторан за названную им цену. На отказ Роберта он отреагировал так, словно это было лишь временное препятствие. Неужели нацисты уже обладают такой властью?

Именно к этому стремился и Освальд Мосли со своими британскими нацистами: чтобы в стране царила власть не закона, а угроз и грубой силы. Как же люди могут быть такими дураками?

Они надели пальто и попрощались с Робертом и Йоргом. Как только они вышли за порог, Ллойд почувствовал запах дыма – не табачного, какого-то другого. Они сели вчетвером в машину Вальтера – «БМВ Дикси 3/15» (Ллойд знал, что так называется «Остин-7», который производят в Германии).

Когда они ехали через парк Тиргартен, их с громким звоном обогнали две пожарные машины.

– Интересно, где пожар, – сказал Вальтер.

Тут же они увидели через деревья отсветы пламени.

– Кажется, это около рейхстага, – сказала Мод.

У Вальтера даже голос изменился.

– Давайте-ка посмотрим, – обеспокоенно сказал он и резко повернул.

Запах дыма становился все сильнее. Из-за верхушек деревьев Ллойд увидел поднимающиеся к небу языки пламени.

– Там большой пожар! – сказал он.

Они выехали из парка на Кенигсплац, широкую площадь между зданиями рейхстага и Кролль-оперы напротив. Рейхстаг был охвачен пламенем. В рядах классических окон плясали красные и желтые языки. Огонь и дым рвались вверх через центральный купол.

– О господи, нет! – услышал Ллойд голос Вальтера, и в голосе этом звучал ужас и отчаяние. – Боже милостивый, только не это!

Он остановил машину, и все вышли.

– Это же катастрофа! – сказал Вальтер.

– Какое прекрасное старинное здание… – произнесла Этель.

– Дело не в здании, – неожиданно сказал Вальтер. – Это горит наша демократия.

С расстояния ярдов в пятьдесят за пожаром наблюдала небольшая толпа. Перед зданием выстроились пожарные машины, их шланги уже воевали с пламенем, вода устремлялась внутрь через выбитые стекла. Горстка полицейских стояла вокруг, ничего не предпринимая.

– Я депутат рейхстага, – обратился Вальтер к одному из них. – Когда это началось?

– Час назад, – ответил полицейский. – Мы поймали одного из тех, кто это сделал – в одних штанах, остальную одежду он поджег, чтобы устроить пожар.

– Нужно установить веревочные заграждения, – распорядился Вальтер. – Держите людей на безопасном расстоянии.

– Слушаюсь, – сказал полицейский и ушел.

Ллойд незаметно отошел от остальных и приблизился к зданию. Пожарники побеждали пламя: уже стало меньше огня и больше дыма. Ллойд прошел мимо пожарных машин и заглянул в окно. Похоже, особой опасности не было; к тому же его любопытство оказалось сильнее чувства самосохранения – впрочем, как всегда.

Стоя у окна, он рассмотрел, что разрушения серьезны: стены и потолки обрушились на пол и высились грудами обломков. Кроме пожарных он увидел людей в костюмах – по-видимому, это были чиновники рейхстага. Они ходили среди обломков, оценивая ущерб. Ллойд направился ко входу и поднялся по лестнице.

Тут к зданию мимо устанавливающей заграждения полиции с ревом подлетели два «мерседеса». Из второго выскочил человек в светлой шинели и мягкой черной шляпе. У него под носом Ллойд заметил узкую полоску усов. Он сообразил, что видит нового канцлера Германии Адольфа Гитлера.

За Гитлером следовал другой человек, повыше, в черной форме СС – его личный телохранитель. За ними, хромая, шел министр пропаганды, юдофоб Йозеф Геббельс. Ллойд узнал их, так как видел фотографии в газете. Было настолько невероятно увидеть их так близко, что он даже забыл испугаться.

Гитлер взбежал по лестнице, перешагивая через ступеньку, прямо в сторону Ллойда. Повинуясь внезапному побуждению, Ллойд распахнул перед канцлером массивную дверь и замер. Тот, кивнув, вошел, а за ним – его свита.

Ллойд последовал за ними. Никто ничего ему не сказал: люди Гитлера думали, что он из служащих рейхстага, а те – наоборот.

Повсюду стоял ужасный запах мокрой золы. Гитлер и его сопровождающие перешагивали через обгоревшие балки и шланги, осторожно ступали по лужам грязи. В вестибюле стоял Герман Геринг, огромный живот обтягивало пальто из верблюжьей шерсти, переднее поле шляпы по потсдамской моде загнуто вверх. «Это тот самый, который вместо полицейских набрал нацистов», – подумал Ллойд, вспомнив разговор в ресторане.

Едва увидев Гитлера, Геринг воскликнул:

– Это начало коммунистического восстания! Они вот-вот нанесут удар! Нельзя терять ни минуты!

У Ллойда появилось дикое ощущение, словно он сидит в театре, а перед ним – актеры, исполняющие роли этих могущественных людей.

Гитлер вел себя еще более театрально.

– Теперь пощады не будет! – вскричал он. Он вел себя так, словно обращался к целому стадиону зрителей. – Любой, кто встанет у нас на пути, будет растоптан! – Он уже привел себя в такую ярость, что весь дрожал. – Каждого коммунистического функционера мы будем расстреливать на месте. Депутатов рейхстага от коммунистов следует повесить сегодня же ночью! – У него был такой вид, будто он сейчас лопнет от злости.

Вот только во всем этом чувствовалась какая-то фальшь. Ненависть Гитлера, похоже, была настоящей, а вот ее проявление казалось представлением, исполняемым для окружающих, и своих, и чужих. Это был актер, испытывающий настоящие чувства, но усиливающий их перед зрителями. И Ллойд видел, что это действовало: все, кто его слышал, завороженно замерли.

– Мой фюрер, – сказал Геринг. – Это – мой начальник политической полиции, Рудольф Дильс. – Он указал на худого, темноволосого человека, стоящего рядом с ним. – Он уже арестовал одного из виновников пожара.

Дильс истериком не был. Он спокойно произнес:

– Это Маринус ванн дер Люббе, каменщик из Голландии.

– И – коммунист! – торжествующе провозгласил Геринг.

– Исключенный из Голландской коммунистической партии за поджоги, – сказал Дильс.

– Так я и знал! – воскликнул Гитлер.

Ллойд понял, что Гитлер готов обвинять коммунистов, не обращая внимания на факты.

– Проведя первый допрос этого человека, я должен сказать, – почтительно заметил Дильс, – что, по всей видимости, это сумасшедший и действует в одиночку.

– Чепуха! – крикнул Гитлер. – Это было давно спланировано! Но они просчитались. Они не понимают, что народ – на нашей стороне.

Геринг повернулся к Дильсу.

– С настоящего момента полиция переводится в режим чрезвычайного положения, – сказал он. – У нас есть списки коммунистов – депутатов рейхстага, выборные представители в местных органах власти, руководители и активисты коммунистической партии. Арестуйте всех, этой же ночью! Огнестрельное оружие – применять без пощады! На допросах – никакой жалости!

– Слушаюсь, господин министр, – сказал Дильс.

Ллойд понял, что правильно Вальтер волновался. Вот он, повод, который искали нацисты. И кто бы ни говорил им, что поджог устроил псих-одиночка, – они не станут слушать. Им нужен коммунистический сценарий, чтобы закрутить гайки.

Геринг с отвращением посмотрел на месиво под ногами.

– Мой фюрер, в двух шагах отсюда находится моя официальная резиденция. Может быть, нам перебраться туда?

– Да, нам нужно многое обсудить.

Ллойд распахнул дверь, и они вышли. Когда они уехали, он вышел за полицейское оцепление и вернулся к маме и фон Ульрихам.

– Ллойд! – воскликнула Этель. – Где ты был? Я так волновалась, что мне плохо стало!

– Я зашел внутрь, – сказал он.

– Что?.. Как?!

– Никто меня не остановил. Там хаос и неразбериха.

– Ну никакого чувства самосохранения! – воскликнула его мама, всплеснув руками.

– Я видел Адольфа Гитлера.

– Он что-нибудь говорил? – спросил Вальтер.

– Он считает, что в пожаре виноваты коммунисты. Будет чистка.

– Боже, помоги нам… – сказал Вальтер.

III

Томаса Маке все еще мучили воспоминания о насмешке Роберта фон Ульриха. «Ваш брат хочет подняться в обществе, как поднялись вы», – сказал фон Ульрих.

Маке жалел теперь, что не ответил: «А почему бы и нет? Мы ничуть не хуже тебя, надменный хлыщ!» И он жаждал мести. Но последние несколько дней он был слишком занят, чтобы заняться этим.

Главное управление тайной полиции Пруссии располагалось в правительственном квартале, в большом, величественном здании классического стиля под номером восемь по улице Принц-Альбрехт-штрассе. Каждый раз, переступая его порог, Маке чувствовал гордость.

Время было горячее. Не прошло и суток с пожара в рейхстаге, как было арестовано четыре тысячи коммунистов, и каждый час продолжали сгонять новых. Германию избавляли от этой чумы, уже сейчас воздух Берлина казался Маке чище.

Однако данные в полицейских картотеках устарели. Люди переезжали, побеждали и проигрывали на выборах, старики умирали, на их место приходили молодые. Маке возглавлял отдел, занимавшийся обновлением данных, поисками новых имен и адресов.

У него это получалось прекрасно. Ему нравилось работать с журналами регистрации, справочниками, картами города, газетными вырезками, всевозможными списками. В Кройцберге его талантов не ценили, в их полицейском участке подозреваемых просто избивали, пока они не назовут имена. Он надеялся, что здесь его оценят по достоинству.

И не то чтобы ему не нравилось, что подозреваемых избивают. Из своего кабинета в тыльной части здания он слышал крики мужчин и женщин, которых пытали в подвале, но ему это не мешало. Это были субъекты, ведущие подрывную деятельность, предатели, революционеры. Они разрушили Германию своими забастовками и сделали бы еще больше зла, если бы получили такую возможность. У него не было к ним сочувствия. Он лишь жалел, что нет среди них Роберта фон Ульриха, что он не стонет от боли и не молит о пощаде.

Он получил возможность проверить Роберта лишь в четверг второго марта в восемь часов вечера.

Он отправил подчиненных по домам и отнес кипу обновленных списков своему начальнику, инспектору уголовной полиции Крингеляйну. И вернулся к картотеке.

Домой он не спешил. Он жил один. Его жена, женщина недисциплинированная, сказала, что хочет быть свободной, и сбежала с кельнером из заведения его брата. Детей у них не было.

Он начал просматривать записи.

Еще раньше он установил, что Роберт фон Ульрих вступил в Национал-социалистическую рабочую партию Германии в 1923 году, а через два года вышел из нее. Само по себе это значило не много. Маке нужно было больше.

Система картотеки была не так логична, как ему бы хотелось. По большому счету, он был разочарован в полиции Пруссии. Ходили слухи, что Геринг был о ней тоже невысокого мнения и планировал отделить разведку и политическую полицию от обычной и сформировать новую, более эффективную тайную полицию. Маке считал, что это хорошая идея.

Пока же ему не удалось найти Роберта фон Ульриха ни в одной из обычных папок. Может быть, это и не признак неэффективной работы. Он мог оказаться безупречным. Раз он австрийский граф, то вряд ли он мог оказаться среди коммунистов или евреев. Кажется, самое плохое, что можно было о нем сказать, – это что его родственник Вальтер является социал-демократом. Но это не преступление, пока еще нет.

Маке понял теперь, что ему следовало провести это исследование прежде, чем общаться с этим человеком. А он пошел напролом, не имея полной информации. Мог бы и сообразить, что так нельзя. В результате ему пришлось стерпеть надменный тон и насмешки. Он чувствовал себя оскорбленным. Но он своего добьется.

Он начал просматривать папки с документами разной тематики в пыльном шкафу в дальнем углу комнаты.

Там имя фон Ульриха тоже не появилось, но одной папки не хватало.

Судя по списку, прикрепленному ко внутренней стороне дверцы шкафа, должна быть еще папка, 117 страниц, озаглавленная «Порочные заведения» – по-видимому, обзор ночных клубов Берлина. Маке мог предположить, почему ее здесь нет. Должно быть, ею недавно пользовались: с тех пор как Гитлер стал канцлером, закрывали все больше злачных мест.

Маке снова поднялся к начальнику. Крингеляйн инструктировал полицейских в форме, которые должны были отправиться в рейд по адресам коммунистов и их приспешников из новых списков, составленных Маке.

Маке перебил начальника безо всякого стеснения. Крингеляйн не был нацистом, а значит, побоится делать замечание штурмовику.

– Я ищу папку «Порочные заведения», – сказал Маке.

Крингеляйн сделал недовольное лицо, но возражать не стал.

– Там, на журнальном столике, – сказал он. – Возьмите, пожалуйста.

Маке взял папку и вернулся в свой кабинет. Обзор был пятилетней давности. В нем перечислялись существовавшие тогда клубы и подробно указывалось, какого именно рода деятельностью они занимались: азартные игры, стриптиз, проституция, торговля наркотиками, гомосексуализм и другие порочные деяния. В обзоре давались имена владельцев и инвесторов, членов клубов и персонала. Маке терпеливо просматривал каждую запись: может быть, Роберт фон Ульрих принимал наркотики или пользовался услугами проституток.

Берлин был известен своими клубами гомосексуалистов. Маке с трудом читал мерзкий отчет о «Розовом тапочке», где мужчины танцевали с мужчинами, а в шоу пели трансвеститы. Порой, думал он, его работа бывает просто отвратительна.

Ведя пальцем вниз по списку членов, он нашел Роберта фон Ульриха.

Он удовлетворенно вздохнул.

Просматривая список дальше, он увидел имя Йорга Шляйхера.

– Так-так, – сказал он. – Посмотрим, как вы теперь посмеетесь.

IV

Когда Ллойд снова встретился с фон Ульрихами, они были в состоянии еще большего гнева и страха.

Это было в следующую субботу, 4 марта, накануне выборов. Этель с Ллойдом пришли к фон Ульрихам домой, в Митте, на ланч, и потом собирались отправиться вместе с ними на организованное Вальтером собрание Социал-демократической партии.

Фон Ульрихи жили в доме девятнадцатого века, с просторными комнатами и большими окнами, – правда, с потертой, видавшей виды мебелью.

Еда была простая: свиные отбивные с картошкой и капустой, но вино к ним было подано хорошее. Вальтер и Мод считали себя бедняками, и, без сомнения, жили они намного проще, чем их родители, но все равно – голодными они не ходили.

Но им было страшно.

После поджога рейхстага Гитлер заставил стареющего президента Германии Пауля фон Гинденбурга одобрить декрет, давший нацистам право на действия, которые они уже вели против своих политических противников, подвергая их избиениям и пыткам.

– С ночи понедельника арестовали двадцать тысяч! – с дрожью в голосе сказал Вальтер. – Арестовывают не только коммунистов, но и тех, кого нацисты называют «сочувствующими».

– Что означает – всех, кто им не угоден, – вставила Мод.

– Но как же можно проводить сейчас демократические выборы? – сказала Этель.

– Мы должны сделать все, что в наших силах, – сказал Вальтер. – Если мы не примем участия, то это лишь поможет нацистам.

Ллойд с досадой воскликнул:

– Когда же вы перестанете это терпеть и начнете сопротивляться! Неужели вы до сих пор считаете, что нельзя отвечать насилием на насилие?

– Именно так, – ответила Мод. – Наша единственная надежда – в мирном сопротивлении.

– У Социал-демократической партии в рейхстаге есть военизированное крыло, «Рейхсбаннер», – сказал Вальтер, – но оно слабое. Маленькая группа социал-демократов выдвинула предложение дать нацистам суровый отпор, но оказалась в меньшинстве.

– Не забывайте, Ллойд, на стороне нацистов – полиция и армия, – сказала Мод.

Вальтер посмотрел на карманные часы.

– Нам пора.

Мод вдруг сказала:

– Вальтер, а может быть, отменить?

– Продано семьсот билетов! – сказал он, удивленно глядя на нее.

– Да наплевать на билеты! – воскликнула Мод. – Я боюсь за тебя!

– Не бойся. Билеты продавали избирательно, только своим, никаких хулиганов в зале быть не должно.

Ллойд подумал, что Вальтер в этом не так уверен, как делает вид.

– К тому же, – продолжал Вальтер, – я не могу обмануть ожидания людей, которые до сих пор хотят посещать политические митинги демократов. На них – наша последняя надежда.

– Ты прав, – сказала Мод. Она посмотрела на Этель. – Но, может быть, вам с Ллойдом лучше не ходить? Что бы ни говорил Вальтер, а это опасно. И, в конце концов, это не ваша страна.

– Социализм интернационален, – твердо сказала Этель. – Я, как и твой муж, ценю твою заботу, но я сюда приехала, чтобы быть свидетелем событий, происходящих в политике Германии, и это событие я не пропущу.

– Однако детям идти нельзя, – заявила Мод.

– А я и не хочу, – сказал ее сын Эрик.

Карла, по-видимому, расстроилась, но ничего не сказала.

Вальтер, Мод, Этель и Ллойд сели в маленький автомобильчик Вальтера. Ллойд чувствовал беспокойство, но и радостное волнение тоже. Здесь перед ним разворачивалась такая картина политической борьбы, какую ни один из его друзей не увидит дома. И если придется драться – он не боится.

Они направились на восток, пересекли Александер-плац и оказались в районе бедных домов и мелких лавочек, на некоторых попадались надписи на идиш. Партия социал-демократов была рабочей партией, но, как и у британской партии лейбористов, у нее было и несколько богатых сторонников. Таких, как Вальтер фон Ульрих, представителей высшего класса, в ней было совсем мало.

Автомобиль остановился перед шатром, на котором было написано: «Народный театр». Их уже ждали. Вальтер, проходя от машины к двери, помахал толпе встречающих, раздались приветственные крики. Следом за ним вошли Ллойд и Мод с Этель.

Вальтер пожал руку серьезному молодому человеку лет восемнадцати.

– Это Вильгельм Фрунзе, секретарь местной ячейки нашей партии.

Фрунзе относился к тем юношам, которые, кажется, с детства выглядят постаревшими. Он был в куртке с карманами на пуговицах, которые вышли из моды лет десять назад.

Фрунзе показал Вальтеру, как запираются двери театра изнутри.

– Когда слушатели сядут по местам, мы запрем двери, чтобы никакие нарушители порядка не проникли, – сказал он.

– Отлично, – сказал Вальтер. – Молодцы!

Фрунзе ввел их в зал. Вальтер поднялся на сцену и приветствовал других пришедших кандидатов. Начинали заходить и занимать свои места слушатели. Фрунзе проводил Мод и Этель с Ллойдом к оставленным для них местам в первом ряду.

К ним подошли двое юношей. Младшему было лет четырнадцать, но он был повыше Ллойда; он приветствовал Мод, демонстрируя изысканные манеры и сопровождая свои слова легким поклоном. Мод обернулась к Этель и сказала:

– Это Вернер Франк, сын моей подруги Моники.

Потом спросила Вернера:

– А ваш отец знает, что вы здесь?

– Да, он сказал, что мне следует самому решать, как относиться к социал-демократам.

– Ваш отец – человек очень широких взглядов для нациста.

Ллойд подумал, что это слишком жесткая линия поведения с четырнадцатилетним мальчиком. Но Вернер ответил вполне адекватно:

– На самом деле мой отец не вполне согласен с нацизмом, но он считает, что сейчас Германии нужен Гитлер.

Вильгельм Фрунзе возмущенно сказал:

– Как может быть нужно Германии, чтобы тысячи людей оказались за решеткой? Даже не говоря о том, что это несправедливо, – они же не могут работать!

– Я с вами согласен, – сказал Вернер. – И все же народ поддерживает суровые меры Гитлера.

– Народ думает, что это спасет его от коммунистического переворота, – сказал Фрунзе. – Газеты нацистов убедили их, что коммунисты вот-вот начнут убивать, поджигать и отравлять воду в каждом городе и деревне.

Мальчик, подошедший вместе с Вернером, не такой высокий, но постарше, сказал:

– Однако не коммунисты, а штурмовики волокут людей в подвалы и ломают дубинками кости.

Он говорил по-немецки бегло, но с легким акцентом, по которому Ллойд не мог определить его национальность.

– Прошу прощения, – сказал Вернер, – я забыл представить Владимира Пешкова. Он учится вместе со мной в Берлинской мужской академии. Все называют его Володя.

Ллойд встал и пожал ему руку. Володя был одного с ним возраста, потрясающий парень с искренним взглядом голубых глаз.

– Я знаю Володю Пешкова, – сказал Фрунзе. – Я тоже хожу в академию.

– Вильгельм Фрунзе – наш школьный гений, – сказал Володя, – и по физике, и по химии, и по математике у него самые лучшие отметки.

– Это правда, – сказал Вернер.

Мод пристально посмотрела на Володю.

– Пешков? – переспросила она. – Вашего отца зовут Григорий?

– Да, фрау фон Ульрих. Он военный атташе в советском посольстве.

Значит, Володя русский. Ллойд с легкой завистью подумал, что по-немецки он говорит свободно. Конечно, это потому, что он живет здесь.

– Я хорошо знаю ваших родителей, – сказала Володе Мод. Ллойду уже было известно, что она знакома со всеми дипломатами в Берлине. Это было нужно ей по работе.

– Пора начинать, – сказал Фрунзе, взглянув на часы. Он поднялся на сцену и попросил тишины.

Театр затих.

Фрунзе объявил, что каждый кандидат будет произносить речь, а потом отвечать на вопросы зала. Билеты распространялись только среди членов Социал-демократической партии, добавил он, и двери уже заперты, так что все могут говорить свободно, зная, что находятся среди своих.

«Словно тайное общество», – подумал Ллойд. В его представлении это мало напоминало демократию.

Первым говорил Вальтер. Вот кто далек от демагогии, заметил Ллойд. В его речи не было риторических красивостей. Но он польстил слушателям, сказав, что они – здравомыслящие, хорошо информированные люди, понимающие сложность политических проблем.

Он говорил всего несколько минут. И тут на сцену вышел коричневорубашечник.

Ллойд выругался. Как он сюда попал? Он вышел из-за кулис: должно быть, кто-то открыл дверь за сценой.

Это был здоровенный громила с армейской стрижкой. Он вышел на авансцену и заорал:

– Это – противозаконное сборище! Коммунисты и подстрекатели сегодняшней Германии не нужны! Собрание закрыто!

Его надменная уверенность разозлила Ллойда. Попался бы ему этот увалень на ринге!

Вильгельм Фрунзе вскочил на ноги, встал перед нарушителем спокойствия и сердито крикнул:

– Убирайся отсюда, мордоворот!

Тот с силой толкнул его в грудь. Фрунзе покачнулся, оступился и упал навзничь.

Все вскочили с мест, кто яростно возмущаясь, кто крича от страха.

Из-за кулис появились другие коричневорубашечники.

Ллойд понял, что эти ублюдки все спланировали заранее.

Тот, который толкнул Фрунзе, закричал:

– Пошли вон!

Остальные коричневорубашечники подхватили:

– Пошли вон! Пошли вон! Пошли вон!

Их было уже человек двадцать, и появлялись все новые. В руках они держали кто полицейские жезлы, кто подвернувшиеся под руку палки. У одного Ллойд заметил клюшку, у другого – деревянную киянку, у третьего даже ножку от стула. Они с важным видом расхаживали туда-сюда по сцене, зловеще ухмылялись и, скандируя, поигрывали своими орудиями, и Ллойд не сомневался, что им не терпится пустить их в ход.

Он вскочил с места. Не раздумывая, они с Вернером и Володей встали так, чтобы заслонить собой Этель и Мод.

Половина собрания бросилась к выходу, другая половина кричала и грозила кулаками вторгшимся. Те, кто пытался выбраться, расталкивали остальных, местами начались небольшие потасовки. Кричали и плакали женщины.

Вальтер, схватившись за ораторскую кафедру, крикнул:

– Прошу всех сохранять спокойствие! Ни к чему устраивать беспорядок!

Большинство его не слышало, остальные не обратили внимания.

Коричневорубашечники начали спрыгивать со сцены и вклиниваться в толпу. Ллойд взял под руку маму, а Вернер – Мод. Все вместе они направились к ближайшему выходу. Но у всех дверей уже были пробки, созданные людьми, в панике пытающимися поскорее выбраться из зала. Однако коричневорубашечникам было все равно, они продолжали орать: «Пошли вон!»

Нападавшие были в основном крепкого телосложения, а на собрание пришли и женщины, и старики. Ллойду хотелось дать отпор, но сейчас этого делать было нельзя.

В него врезался плечом дядька в военной каске, он не удержался и налетел на идущую впереди Этель. Ллойд подавил искушение обернуться и врезать: сейчас главным было – защитить маму.

Прыщеватый мальчишка с полицейской дубинкой уперся рукой в спину Вернеру и сильно толкнул с воплем: «Пошли вон, пошли вон!» Вернер круто развернулся и шагнул к нему. «Не прикасайся ко мне, фашистская свинья», – сказал он. Мальчишка остановился как вкопанный, с испуганным лицом: по-видимому, он не ожидал сопротивления.

Вернер отвернулся. Для него, как и для Ллойда, важнее всего было помочь благополучно выбраться Этель и Мод. Но услышавший его слова здоровый детина заорал: «Ты кого назвал свиньей?» – и ударил его кулаком по голове. Удар вышел неловкий, скользящий, но Вернер вскрикнул и качнулся вперед.

Между ними шагнул Володя и ударил здоровяка два раза подряд в лицо. Ллойд восхитился его быстрым двойным ударом, но вернулся к своей задаче. Через несколько секунд они вчетвером были уже у дверей, и Ллойд с Вернером помогли Этель и Мод выбраться в фойе. Здесь напор ослабевал и давка исчезала: в фойе штурмовиков не было.

Видя, что женщины в безопасности, Ллойд и Вернер посмотрели в зал.

Володя храбро сражался со здоровяком, но ему приходилось туго. Он продолжал наносить удары в лицо и корпус, но толку от них было мало: здоровяк мотал головой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. Штурмовик шагал неловко и двигался медленно, но вот он ударил Володю в грудь, а потом в голову, и Володя покачнулся. Здоровяк отвел кулак для нового мощного удара. Ллойд со страхом подумал, что он может убить Володю.

Но тут со сцены на спину здоровяку огромным прыжком бросился Вальтер. Ллойд чуть не завопил от восторга. В мелькании рук и ног они покатились по полу, и Володя был на время спасен.

Прыщавый мальчишка, толкнувший Вернера, теперь преследовал пытающихся пробиться к выходу – бил их по спинам и головам своей полицейской дубинкой.

– Ах ты, трусливая мразь! – вскричал Ллойд, бросаясь к нему. Но Вернер успел раньше. Оттолкнув Ллойда, он схватился за дубинку, пытаясь вырвать ее у мальчишки из рук.

Тут ввязался дядька в стальной каске и ударил Вернера рукояткой киркомотыги. Ллойд шагнул вперед и встретил дядьку прямым правым. Удар пришелся тому точно под левый глаз.

Но это был ветеран войны, и отделаться от него было не так легко. Развернувшись, он замахнулся своей палкой на Ллойда. Тот легко уклонился и сам ударил дважды, целя туда же, под глаз, рассекая кожу. Но ему мешала каска, защищавшая голову дядьки, и он не мог применить свой коронный удар, левый хук. Он пригнулся под рукояткой киркомотыги и снова ударил дядьку в лицо, и тот попятился, из рассеченной скулы потекла кровь.

Ллойд огляделся. Он увидел, что социал-демократы отбиваются, и почувствовал вспышку дикой радости. Большинство зрителей уже вышли, в зале остались в основном молодые ребята, они, пробираясь среди театральных кресел, шли навстречу штурмовикам.

Сзади что-то ударило его по голове, так сильно, что он взревел от боли. Он обернулся и увидел мальчишку своего возраста со здоровым колом в руках. Тот поднимал его, чтобы снова ударить. Ллойд шагнул к нему и нанес два сильных удара в солнечное сплетение, сначала правым кулаком, потом левым. Мальчишка попытался вдохнуть и уронил кол. Ллойд выдал ему апперкот в челюсть, и тот вырубился.

Ллойд потер затылок. Болело зверски, но крови не было.

Он заметил, что кожа на костяшках сбита и кровоточит. Он нагнулся и поднял выроненный мальчишкой кол.

Когда он снова посмотрел вокруг, то, к своему восторгу, заметил, что коричневорубашечники понемногу отступают, стягиваются к сцене и исчезают за кулисами – по-видимому, чтобы уйти через ту же дверь за сценой, через которую вошли.

Громила, который все это начал, лежал на полу. Он стонал, держась за колено, – по-видимому, повредил что-то. А над ним стоял Вильгельм Фрунзе и снова и снова бил его деревянным черенком от лопаты, пронзительно крича слова, которыми он начал погром:

– Сегодняшней! Германии! Не! Нужны!

Громила беспомощно катался по полу, пытаясь увернуться от ударов, но Фрунзе преследовал его, пока двое других штурмовиков не схватили своего за руки и не утащили прочь.

Фрунзе дал им уйти.

«Неужели мы победили? – с растущим ликованием подумал Ллойд. – Похоже, что так».

Несколько ребят помоложе гнались за своими противниками до самой сцены, но там остановились, довольствуясь тем, что кричали оскорбления вслед исчезающим коричневорубашечникам.

Ллойд посмотрел на остальных. У Володи лицо распухло, один глаз не открывался. У Вернера была изодрана куртка, один большой лоскут свисал вниз. Вальтер сидел на первом ряду, тяжело дыша и потирая локоть, но улыбался. Фрунзе метнул свою лопату над рядами пустых кресел в конец зала.

Вернер, которому было всего четырнадцать, был вне себя от восторга.

– Дали мы им жару, правда?

– Еще как дали! – усмехнулся Ллойд.

Володя положил руку на плечо Фрунзе:

– Неплохо для горстки школьников, а?

– Но собрание они нам сорвали, – сказал Вальтер.

Ребята уставились на него, возмущенные тем, что он омрачает их триумф.

– Мальчики, подумайте серьезно, – с досадой сказал Вальтер. – Пришедшие к нам на собрание в ужасе разбежались. Сколько времени пройдет, прежде чем все эти люди снова решатся пойти на политическое собрание? Нацисты своего добились. Сейчас опасно даже слушать выступления членов любой другой партии. И главный пострадавший сегодня – это Германия.

– Ненавижу этих чертовых коричневорубашечников, – сказал Володе Вернер. – Я думаю, не присоединиться ли к вам, коммунистам.

Володя пристально посмотрел на него внимательными голубыми глазами и тихо сказал:

– Если ты серьезно хочешь бороться с нацистами, то, может быть, для тебя найдется более существенное дело.

«Интересно, – подумал Ллойд, – что Володя имеет в виду?»

Тут в зал вбежали Мод и Этель, обе говорили одновременно, плакали и смеялись от облегчения; и Ллойд забыл о словах Володи и больше не вспоминал.

V

Через четыре дня Эрик фон Ульрих пришел домой в форме юных гитлеровцев.

Вид у него был торжествующий.

Он был в коричневой рубашке, совсем как у штурмовиков, со всякими нашивками и нарукавной повязкой со свастикой. Еще у него был черный галстук установленного образца и черные шорты. Он был солдат-патриот и стремился служить своей стране. И наконец, теперь у него было свое общество.

Это было даже лучше, чем болеть за «Херту», любимую футбольную команду берлинцев. Иногда Эрика водили на матчи – по субботам, если отцу не надо было идти на собрание. Тогда он испытывал такое же ощущение принадлежности к большой группе людей, захваченных общим чувством.

Но «Херта» иногда проигрывала, и он возвращался домой безутешным.

Нацисты были победителями.

Он содрогался от ужаса при мысли о том, что скажет отец.

Его злило то, что родители все время стремились идти не в ногу со всеми. В ряды юных гитлеровцев вступили все мальчишки. У них были спортивные состязания, песни и приключения в лесах и полях за городом. Они были бравые и подтянутые, верные и надежные.

Эрика очень беспокоила мысль, что когда-нибудь, возможно, ему придется воевать – ведь воевал и его отец, и его дед, – и он хотел быть к этому готовым, хотел быть натренированным и закаленным, дисциплинированным и боевым.

Нацисты ненавидели коммунистов – но и родители тоже их ненавидели. Нацисты ненавидели и евреев – ну так что же? Фон Ульрихи – не евреи, так какая им разница? Но мама и отец упрямо отказывались вступать в партию. Ладно, Эрик сыт по горло стоянием в стороне – и решил бросить им вызов.

И умирал от страха.

Как обычно, когда Эрик и Карла вернулись из школы, ни мамы, ни отца дома не было. Ада неодобрительно скривила губы, подавая чай, но лишь сказала:

– Вам придется убрать со стола самим: у меня страшно болит спина, я пойду прилягу.

Карла забеспокоилась.

– Ты из-за этого ходила к врачу?

Ада помедлила, но потом ответила:

– Да, из-за этого.

Она явно что-то скрывала. При мысли, что Ада может заболеть – и лгать об этом, – Эрику стало неуютно. Он никогда бы не зашел так далеко, как Карла, и не сказал, что он любит Аду, но всю жизнь она была добра к нему, и он был привязан к ней больше, чем готов был признать.

– Надеюсь, тебе скоро станет лучше, – все так же обеспокоенно сказала Карла.

В последнее время, к своему замешательству, Эрик стал замечать, что Карла повзрослела. Хотя он был на два года старше, но по-прежнему чувствовал себя ребенком, а вот она частенько вела себя как взрослая.

– Все будет в порядке, мне просто надо немного отдохнуть, – успокаивающе сказала Ада.

Эрик сунул в рот кусок хлеба. Когда Ада вышла из комнаты, он, прожевав, сказал:

– Пока я среди младших, но, как только мне исполнится четырнадцать, я начну продвигаться.

– Ты спятил? – сказала Карла. – Папа будет рвать и метать!

– Господин Липман сказал, что, если отец попытается заставить меня выйти из «Гитлерюгенд», у него будут неприятности.

– Замечательно, – сказала Карла. Она научилась говорить с такой едкой насмешкой, что порой это больно задевало Эрика. – Значит, по твоей милости у папы будут неприятности с нацистами. Какая отличная мысль! Какая польза для всей семьи!

Эрик оторопел. С этой точки зрения он ситуацию не обдумывал.

– Но все мальчишки в моем классе – вступили, – сказал он возмущенно. – Все, кроме француза Фонтейна и еврейчика Ротмана.

Карла намазывала на хлеб рыбный паштет.

– А зачем тебе вести себя как все? – спросила она. – Большинство из них – дураки. Ты же сам мне говорил, что Руди Ротман у вас в классе самый умный.

– Да не хочу я быть как француз и Руди! – выкрикнул Эрик и, к своему стыду, почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. – Почему я должен играть с теми, кого никто не любит? – именно это дало ему смелость поступить против воли отца: он больше не мог выходить из школы вместе с евреями и иностранцами, когда все немецкие мальчики в форменной одежде маршируют по школьной площадке.

И вдруг они услышали крик.

– Что это? – сказал Эрик, глядя на Карлу. Та встревоженно нахмурилась.

– По-моему, это кричала Ада.

Они снова услышали, уже более отчетливо:

– Помогите!

Эрик вскочил, но Карла его опередила. Он побежал за ней. Комната Ады была внизу. Они сбежали по лестнице и ворвались в маленькую спальню.

У стены стояла узкая односпальная кровать. На ней лежала Ада с искаженным от боли лицом. У нее был мокрый подол, на полу – лужа. Эрик не верил своим глазам. Она что, описалась? Ему стало страшно. Больше взрослых в доме не было, и он не знал, что делать.

Карла тоже испугалась – Эрик видел это по ее лицу, – но не поддалась панике.

– Ада, что случилось? – сказала она странно спокойным голосом.

– У меня отошли воды, – сказала Ада.

Эрик не имел ни малейшего понятия, о чем речь.

Карла – тоже.

– Не поняла, – сказала она.

– Я рожаю.

– Ты что, беременна? – изумленно воскликнула Карла.

– Но ты же не замужем! – сказал Эрик.

– Эрик, заткнись! – яростно крикнула Карла. – Вообще ничего не понимаешь?

Он понимал, конечно, что иногда женщины рожают и не замужем – но не Ада же!

– Ты поэтому ходила к врачу на той неделе? – спросила Карла.

Ада кивнула.

Эрик все еще привыкал к этой мысли.

– Как ты думаешь, мама и папа знают?

– Конечно, знают. Просто нам не говорили. Принеси полотенце.

– Откуда?

– Из сушильного шкафа на втором этаже.

– Чистое?

– Ну конечно, чистое!

Эрик взбежал по лестнице, вынул из шкафа маленькое белое полотенце и вернулся.

– Толку от него немного, – сказала Карла, но взяла полотенце и вытерла Аде ноги.

– Я чувствую, ребенок скоро родится, – сказала Ада. – Но не знаю, что мне делать.

И она заплакала.

Эрик смотрел на Карлу. Сейчас она была главной. И неважно, что он старше, он ждал ее распоряжений. Она рассуждала здраво и вела себя спокойно, но он видел, что она в ужасе и ее самообладание висит на волоске. Который может в любой момент оборваться, подумал он.

Карла снова повернулась к Эрику.

– Пойди приведи доктора Ротмана, – сказала она. – Ты знаешь, где его дом.

Эрик почувствовал огромное облегчение, получив задание, с которым мог справиться. Но тут же испугался неудачи.

– А если его не будет?

– Тогда спросишь у миссис Ротман, где он! Идиот… – сказала Карла. – Шевелись, бегом!

Эрик был рад, что можно убраться из спальни Ады. То, что там происходило, было загадочно и страшно. Он помчался наверх по лестнице, перескакивая через три ступеньки, и вылетел из дома. Что-что, а бегать он умел.

Дом доктора был в полумиле от них. Эрик помчался быстрой рысью. На бегу он думал про Аду. Кто отец ребенка? Он вспомнил, что прошлым летом она пару раз ходила в кино с Паулем Хубером. Занимались ли они сексом? Должно быть, занимались! Эрик с приятелями много говорили о сексе, но толком ничего о нем не знали. А где Ада с Паулем это делали? Ведь не в кино же? Разве для этого не нужно ложиться? Непонятно все это.

Доктор Ротман жил и вел прием на улице, где жили бедняки. Эрик слышал, как мама говорила, что он хороший доктор, но среди его пациентов в основном рабочие, которые не могут много платить за лечение. На первом этаже дома находились приемная и кабинет, а жил доктор с семьей на втором этаже.

У дома стоял зеленый «опель-4», маленький двухместный уродец, прозванный «древесной лягушкой».

Входная дверь была не заперта. Эрик шагнул внутрь, тяжело дыша, и вошел в приемную. В углу кашлял старик, да еще сидела молодая женщина с ребенком.

– Добрый день! – громко произнес Эрик. – Доктор Ротман! – позвал он.

Из кабинета вышла жена доктора. Ханнелора Ротман была высокая, светловолосая женщина с резкими чертами лица. От ее взгляда Эрика словно током ударило.

– Как ты посмел явиться сюда в этой форме? – сказала она.

Эрик оцепенел. Фрау Ротман была не еврейкой, а вот муж ее был еврей, Эрик от волнения совсем забыл об этом.

– Наша служанка рожает! – сказал он.

– И вам понадобилась помощь доктора-еврея?

Эрик совершенно растерялся. Ему никогда не приходило в голову, что евреи могут ответить на нападки нацистов. Но вдруг он понял, что в общем фрау Ротман права. Коричневорубашечники ходили повсюду, скандируя «Смерть евреям!» – так почему еврейский доктор должен помогать таким?

Теперь он не знал, что делать. Конечно, были и другие врачи, сколько угодно, но он не знал, где их искать и согласятся ли они иметь дело с совершенно незнакомыми людьми.

– Меня послала сестра, – робко сказал он.

– Карла-то получше соображает, чем ты.

– Ада сказала, что воды отошли…

Эрик не знал, что это значит, но звучало это веско.

С возмущенным видом фрау Ротман вернулась в кабинет.

Старик в углу рассмеялся.

– Все мы – грязные евреи, пока вам не понадобится наша помощь! – сказал он. – И тогда начинается: «Пожалуйста, пойдемте, доктор Ротман!», или «Что бы вы посоветовали, адвокат Кох?», или «Одолжите мне сотню марок, господин Голдман», или… – тут он снова закашлялся.

Из прихожей вошла девочка лет шестнадцати. Эрик подумал, что это, должно быть, Ева, дочь доктора Ротмана. Он не видел ее несколько лет. У нее появилась грудь, но она по-прежнему была маленькой и худенькой.

– Неужели твой отец позволил тебе вступить в «Гитлерюгенд»? – сказала она.

– Он еще не знает, – сказал Эрик.

– Ого, – сказала Ева. – Ну, тебе влетит.

Он перевел взгляд с нее на дверь кабинета.

– Как ты думаешь, пойдет твой отец? Твоя мать так сердито со мной говорила…

– Конечно, пойдет, – сказала Ева. – Он поможет любому, кто болен. Уж он-то не спрашивает, какой национальности больной или членом какой партии является, – в ее голосе зазвучало презрение. – Мы же не нацисты!

Она снова вышла.

Эрик был в замешательстве. Он не ожидал, что из-за этой новой формы у него будут такие неприятности. В школе все ею восхищались.

Тут появился доктор Ротман. Обращаясь к ожидающим своей очереди больным, он сказал:

– Я сразу же вернусь. Прошу меня простить, но ребенок не станет ждать, пока его будут готовы принять… – Он взглянул на Эрика. – Пойдемте, молодой человек, будет лучше, если вы поедете со мной, хоть вы и в этой форме.

Эрик вышел вслед за ним и сел на пассажирское сиденье «лягушки». Машины он обожал и не мог дождаться, когда наконец он вырастет и ему можно будет водить самому. Обычно в любой машине он ехал с удовольствием, любил глядеть на приборы и следить за действиями водителя. Но сейчас он чувствовал, что на него все смотрят: как он сидит в своей коричневой рубашке рядом с еврейским врачом. А что, если его увидит господин Липман? Всю дорогу он сидел как на иголках.

К счастью, ехать было близко: всего через пару минут они были у дома фон Ульрихов.

– Как ее зовут? – спросил доктор Ротман.

– Ада Хемпель.

– А, на прошлой неделе она приходила ко мне на прием. Рановато она… Хорошо, ведите меня к ней.

Эрик повел его в дом. Он услышал детский крик. Ребенок уже родился! Он заторопился вниз по лестнице, доктор Ротман за ним.

Ада лежала на спине. Кровать была насквозь мокрой от крови. Карла стояла рядом, держа на руках крошечного младенца. Он был покрыт слизью. От младенца к юбке Ады шел какой-то толстый шнурок. Глаза у Карлы были огромные от ужаса.

– Что мне с ним делать? – вскричала она.

– Вы делаете все абсолютно правильно, – успокоил ее доктор Ротман. – Просто подержите так ребенка еще минутку.

Он сел рядом с Адой. Послушал ее сердце, измерил пульс и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, милая?

– Я так устала, – сказала она.

Доктор Ротман удовлетворенно кивнул. Он приподнялся и посмотрел на ребенка на руках у Карлы.

– Мальчик, – сказал он.

Эрик наблюдал с любопытством, смешанным с отвращением, как доктор открыл свой саквояж, достал оттуда нитки и с двух сторон завязал на шнуре узлы. Одновременно он тихо говорил Карле:

– Ну что же ты плачешь? Ты справилась просто прекрасно. Приняла роды совершенно самостоятельно. И я не понадобился. Вырастешь – становись доктором.

Карла немного успокоилась. Потом она прошептала:

– Посмотрите на его голову… – Доктору Ротману пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать ее слова. – Мне кажется, с ним что-то не так…

– Да, я знаю, – доктор Ротман достал острые ножницы и разрезал шнурок между двумя узлами. Потом он взял у Карлы голенького младенца и поднял перед собой на вытянутых руках, разглядывая. Эрику не показалось, что с ним что-то не так, но младенец был такой красный, и весь сморщенный, и в слизи, что было трудно понять. Однако доктор после минутного размышления произнес:

– Ну надо же…

Приглядевшись повнимательнее, Эрик заметил, что ребенок действительно выглядел странно. Лицо у него было перекошенное, одна сторона нормальная, а вторая казалась вдавленной, и с глазом что-то не то.

Доктор Ротман вернул ребенка Карле.

Ада снова застонала и напряглась.

Когда она расслабилась, доктор Ротман достал у нее из-под юбки что-то, до отвращения напоминающее кусок мяса.

– Эрик, – сказал он, – принеси мне газету.

– Какую? – спросил Эрик. Родители каждый день покупали все главные газеты.

– Любую, мальчик мой, – мягко сказал доктор Ротман. – Я же не читать ее собираюсь.

Эрик побежал наверх и нашел вчерашнюю «Воссише цайтунг». Когда он вернулся, доктор завернул этот кусок в газету и положил на пол.

– Это называется «послед», – сказал он Карле. – Лучше потом его сжечь.

Он снова сел на край кровати.

– Ада, милая моя девочка, выслушай меня мужественно, – сказал он. – Твой малыш жив, но, возможно, не совсем здоров. Мы сейчас его вымоем, тепло укутаем – и надо отвезти его в больницу.

– Что с ним? – испуганно спросила Ада.

– Я не знаю. Его нужно обследовать.

– Он будет жить?

– Врачи больницы сделают все, что в их силах. Остальное в руках Господа.

Эрик вспомнил, что евреи молятся тому же богу, что и христиане. Забыть это было легко.

Доктор Ротман сказал:

– Ада, как ты думаешь, сможешь ты подняться и поехать со мной в больницу? Ребенка нужно будет кормить.

– Я так устала, – снова сказала она.

– Ну, отдохни еще минутку-другую. Но больше нельзя, потому что малыша нужно поскорее осмотреть. Карла поможет тебе одеться. Я подожду наверху. Пойдемте, юный нацист, – с усмешкой обратился он к Эрику.

Эрику захотелось съежиться. От снисходительности доктора Ротмана он чувствовал себя хуже, чем от презрения фрау Ротман.

– Доктор, – окликнула Ада, когда они были уже в дверях.

– Да, милая?

– Его зовут Курт.

– Отличное имя, – сказал доктор Ротман и вышел, а следом за ним – и Эрик.

VI

День, когда Ллойд вышел на работу в качестве помощника Вальтера фон Ульриха, был первым днем работы нового парламента.

Вальтер с Мод изо всех сил боролись за сохранение хрупкой немецкой демократии. Ллойд разделял их отчаяние – отчасти потому, что они были хорошие люди, с которыми он время от времени встречался всю свою жизнь, а отчасти потому, что боялся, что за Германией и Великобритания могла свернуть на дорогу в ад.

Выборы ничего не решили. Нацисты получили сорок четыре процента голосов, – больше, чем прежде, но все же меньше, чем пятьдесят один процент, которого они так жаждали.

Вальтер видел в этом надежду. Когда они ехали на открытие парламентской сессии, он сказал:

– Как они ни жульничали, а получить голоса большинства немцев так и не смогли! – Он ударил кулаком по рулю. – Что бы они ни говорили, не пользуются они популярностью! И чем дольше они остаются в правительстве, тем лучше будет видна народу их порочность.

У Ллойда не было в этом такой уверенности.

– Они позакрывали газеты оппозиции, отправили за решетку депутатов рейхстага, подкупили полицию – и все равно за них голосуют сорок четыре процента? Мне это не кажется обнадеживающим.

Здание рейхстага сильно пострадало от пожара, и пользоваться им было невозможно, поэтому парламент заседал в Кролль-опере, на противоположной стороне Кенигсплац. Кролль-опера представляла собой огромный комплекс, включающий три концертных зала и четырнадцать залов поменьше, а также бары и рестораны.

Приехав, они испытали потрясение. Площадь была оцеплена штурмовиками. Депутаты и их помощники толпились у входов, пытаясь попасть внутрь.

– Вот, значит, как Гитлер решил добиться своего?! – яростно произнес Вальтер. – Просто не пускать нас в зал?

Ллойд увидел, что двери охраняли коричневорубашечники. Тех, кто был в нацистской форме, они пропускали без вопросов, но все остальные должны были предъявить удостоверение. Мальчишка помладше Ллойда презрительно осмотрел его с головы до ног и наконец с ворчанием впустил. Это было запугивание, простое и неприкрытое.

Ллойд почувствовал, что закипает. Он терпеть не мог, когда его пытались запугивать. Он знал, что может запросто сбить с ног этого мальчишку в коричневой рубашке одним хорошим левым хуком. Он заставил себя держаться спокойно, отвернулся и вошел в дверь.

После драки в Народном театре мама осмотрела его шишку, большую, как яйцо, и велела ему отправляться домой, в Англию. Он ее все же уговорил, но едва-едва.

Она сказала, что у него нет никакого чувства самосохранения, но это было не совсем так. Иногда ему становилось по-настоящему страшно, но от этого всегда хотелось сражаться. Он инстинктивно стремился в бой, а не в бегство. Это и беспокоило его мать.

Как ни смешно, сама она была точно такой же. Она домой не собиралась. Ей было страшно – и в то же время радостно, что она находится в Берлине в этот переломный момент в истории Германии, а насилие и репрессии, свидетелем которых она оказалась, приводили ее в ярость, и она считала, что сможет написать книгу, в которой предупредит демократов других стран о тактике фашистов.

– Ты еще отчаянней, чем я, – сказал ей Ллойд, и она не нашла, что ему ответить.

В Кролль-опере было полно коричневорубашечников и людей из СС, многие были с оружием. Они стояли у всех дверей и каждым своим взглядом и жестом демонстрировали ненависть и презрение к любому, кто не поддерживал нацистов.

Вальтер опаздывал на собрание фракции Социал-демократической партии. Ллойд торопливо пошел по коридорам в поисках нужного зала. Заглянув в зал заседаний, он увидел, что с потолка свисает, господствуя над залом, огромное полотнище со свастикой.

Когда после полудня начались слушания, первым вопросом, вынесенным на обсуждение, был акт «О чрезвычайных полномочиях», позволяющий кабинету Гитлера проводить законы без одобрения рейхстага.

Последствия этого акта были бы ужасны. В результате Гитлер стал бы диктатором. Репрессии, запугивания, насилие, пытки и убийства, которые Германия увидела в последние несколько недель, стали бы постоянными. Это было немыслимо.

Но Ллойд не мог себе представить, чтобы хоть один парламент мира принял такой закон. Они бы сами лишили себя власти. Это было бы политическим самоубийством.

Он нашел социал-демократов в маленькой аудитории. Собрание уже началось. Ллойд показал аудиторию Вальтеру и был отправлен за кофе.

В очереди он оказался за бледным молодым человеком со внимательным взглядом, одет тот был весь в черное, как на похоронах. Немецкая речь Ллойда стала уже более беглой и разговорной, и у него появилась смелость заводить разговор с незнакомцами. Он узнал, что молодого человека в черном звали Генрих фон Кессель и он занимался тем же, что и Ллойд, – работал бесплатным помощником у своего отца, Готфрида фон Кесселя, депутата от Партии Центра, католической партии.

– Мой отец отлично знает Вальтера фон Ульриха, – сказал Генрих. – В четырнадцатом году они вместе работали в Лондоне в качестве атташе в немецком посольстве.

«Как тесен мир международной политики и дипломатии», – подумал Ллойд.

Генрих сказал Ллойду, что решением всех проблем Германии было бы возвращение в христианскую веру.

– Мне и самому, – честно сказал Ллойд, – не очень близко христианство. Надеюсь, вам не слишком неприятно это слышать. Родители моей матери – валлийские фундаменталисты, мать вообще равнодушна к религии, а отчим – еврей. Иногда мы посещаем молитвенный дом «Голгофа» – главным образом потому, что пастор – член партии лейбористов.

Генрих улыбнулся и ответил:

– Я буду за вас молиться.

Ллойд вспомнил, что католики не стремились обращать других в свою веру. Как они отличались от его фанатичных родственников в Эйбрауэне, считавших, что те, кто не разделяет их веры, по собственной воле отворачиваются от Бога и будут обречены на вечные муки!

Когда Ллойд вернулся на собрание партии социал-демократов, выступал Вальтер.

– Это не может произойти! – говорил он. – «Акт о чрезвычайных полномочиях» – конституциональная поправка, и требуется, чтобы за нее проголосовало две трети, то есть четыреста тридцать два голоса из возможных шестисот сорока семи.

Ставя на стол поднос, Ллойд в уме произвел подсчет. У нацистов было двести восемьдесят восемь мест, у националистов – их близких союзников – пятьдесят два, значит, всего – триста сорок, почти на сто меньше, чем нужно. Вальтер прав. Акт не пройдет. Ллойд успокоился и сел слушать обсуждение и совершенствовать свой немецкий.

Но успокоился он ненадолго.

– Не очень на это рассчитывайте, – сказал человек с выговором берлинских рабочих. – Нацисты договариваются с Партией Центра. – Ллойд вспомнил, что это партия Генриха. – Это может им дать еще семьдесят четыре голоса.

Ллойд нахмурился. Зачем Партии Центра поддерживать меру, которая лишит их власти?

Вальтер озвучил эту же мысль более откровенно:

– Как католики могут пойти на такую глупость?

Ллойд пожалел, что не узнал всего этого до того, как пошел за кофе, – тогда он мог бы поговорить об этом с Генрихом. Мог бы узнать что-нибудь полезное. Черт…

Человек с акцентом берлинских рабочих сказал:

– Заключили же в Италии католики сделку с Муссолини – конкордат, чтобы защитить церковь. Почему бы здесь им не поступить так же?

Ллойд подсчитал, что с поддержкой центристов нацисты наберут четыреста четырнадцать голосов.

– Все равно не набирается две трети, – с облегчением сказал он Вальтеру.

Другой помощник, услышав его, сказал:

– Это если не учитывать последнее заявление президента рейхстага.

Президентом рейхстага был Герман Геринг, ближайший союзник Гитлера. Ллойд ничего не слышал о последнем заявлении. Остальные, по-видимому, тоже, потому что все притихли. Помощник продолжал:

– Он постановил, что депутаты от Коммунистической партии, отсутствующие по причине нахождения в тюрьме, не считаются.

Комната взорвалась возмущенными криками. Ллойд увидел, что Вальтер покраснел от гнева.

– Он не имеет права! – воскликнул Вальтер.

– Это абсолютно незаконно, – сказал помощник. – Но он это сделал.

Ллойд был потрясен. Неужели можно провести закон с помощью такой уловки? Он снова стал подсчитывать. У коммунистов было восемьдесят одно место. Если их не считать, нацистам нужно будет набрать две трети от пятисот шестидесяти шести, это будет триста семьдесят восемь. Даже с националистами им еще не хватало голосов. Но если их поддержат католики – акт будет принят.

Кто-то сказал:

– Все это совершенно незаконно. Мы должны выйти из зала в знак протеста.

– Нет, нет! – твердо сказал Вальтер. – Они примут этот акт в наше отсутствие. Мы должны отговорить от участия в этом католиков. Надо, чтобы Вельс немедленно поговорил с Каасом. – Отто Вельс был лидером Социал-демократической партии, а прелат Людвиг Каас был главой Партии Центра.

В комнате зашумели, соглашаясь.

Ллойд глубоко вздохнул и сказал:

– Господин фон Ульрих, а может быть, вам пригласить на ланч Готфрида фон Кесселя? Вы, кажется, до войны работали вместе с ним в Лондоне?

Вальтер невесело рассмеялся.

– Этого пройдоху?

Наверное, это была неудачная мысль.

– Я не знал, что вы его не любите, – сказал Ллойд.

– Я его ненавижу! – сказал Вальтер и задумался. – Но господи боже, я готов испробовать любое средство…

– Я могу найти его и передать приглашение, – предложил Ллойд.

– Хорошо, попробуйте. Если он его примет, скажите, что я с ним встречусь в час дня в «Герренклубе».

Ллойд поспешил к комнате, в которой скрылся Генрих. Он вошел. В комнате шло собрание, такое же, как у них. Он оглядел сидящих, заметил Генриха, одетого в черное, и, встретившись с ним взглядом, поманил его, давая понять, что это важно.

Они вышли, и Ллойд спросил:

– Говорят, ваша партия собирается поддержать «Акт о полномочиях»?

– Это еще не точно, – ответил Генрих. – Мнения разделились.

– А кто против нацистов?

– Брюнинг и еще кое-кто.

Брюнинг прежде был канцлером и являлся одной из ведущих фигур.

Ллойд почувствовал, как возвращается надежда.

– А кто еще?

– Вы что, вызвали меня из комнаты, чтобы выспрашивать все это?

– Простите, конечно же, нет. Вальтер фон Ульрих хочет пригласить вашего отца на ланч.

Генрих заколебался.

– Они же не любят друг друга… И вы это знаете, верно?

– Я тоже так думал. Но сегодня можно забыть о неприязни!

Генрих, казалось, не был в этом так уверен.

– Я его спрошу. Подождите здесь.

Он вошел в аудиторию.

«Есть ли хоть какой-нибудь шанс, что это поможет?» – подумал Ллойд. Как жаль, что Вальтер и Готфрид не оказались близкими друзьями. Но он просто не мог себе представить, что католики отдадут голоса нацистам.

Больше всего его беспокоила мысль, что если это может случиться в Германии, то это может случиться и в Великобритании. Он содрогнулся от этой мрачной перспективы. У него впереди вся жизнь, и он не хотел жить при диктатуре и репрессиях. Он хотел, как родители, заниматься политикой, хотел, чтобы в его стране таким людям, как эйбрауэнские шахтеры, стало легче жить. Для этого ему нужно было проводить собрания с людьми в таких условиях, чтобы они могли говорить, что думают, и чтобы газеты могли нападать на правительство, и чтобы в пабах люди могли поспорить, не озираясь через плечо на тех, кто может их услышать.

Все это грозил уничтожить фашизм. Но, возможно, ему это не удастся. Возможно, Вальтер сможет договориться с Готфридом и удержать Партию Центра от поддержки нацистов.

Генрих вышел.

– Он согласен.

– Отлично! Вальтер предложил встретиться в «Герренклубе» в час дня.

– Правда? Он что, член этого клуба?

– Полагаю, да. А что?

– Это консервативное заведение. Ну да, он же Вальтер фон Ульрих, должно быть, он знатного рода, хоть и социалист.

– Наверное, мне стоит забронировать столик. Вы знаете, где этот клуб находится?

– Да сразу за углом.

И Генрих рассказал, как его найти.

– Заказывать на четверых?

– Почему бы и нет? – усмехнулся Генрих. – Если наше с вами присутствие станет нежелательным, нас просто попросят выйти.

И он вернулся в аудиторию.

Ллойд вышел из здания и быстро пошел через площадь, миновал колонну Победы и выгоревшее здание рейхстага – и добрался до «Герренклуба».

В Лондоне тоже были клубы для знати, но Ллойд никогда там не бывал. Это заведение представляло собой нечто среднее между рестораном и траурным залом, решил он. Вокруг неслышно скользили официанты в вечерних костюмах, беззвучно раскладывали столовые приборы на столы, застеленные белыми скатертями. Старший официант принял у него заказ и записал имя «фон Ульрих» с таким скорбным видом, будто регистрировал его кончину.

Ллойд вернулся в здание оперы. Там стало куда более шумно и оживленно, и напряжение, казалось, все росло. Ллойд услышал, как кто-то сказал, что на открытие сессии сегодня приедет сам Гитлер, чтобы представить акт.

Без нескольких минут час Ллойд и Вальтер шли через площадь.

– Генрих фон Кессель удивился, узнав, что вы член «Герренклуба», – сказал Ллойд.

Вальтер кивнул.

– Я был одним из его основателей, лет десять назад, а может, и больше. В те дни он назывался «Юниклуб». Мы тогда начинали кампанию против Версальского договора. Сейчас это оплот правых, и я совершенно уверен, что я здесь единственный социал-демократ, но остаюсь членом клуба, потому что это место удобно для встреч с врагами.

Войдя в клуб, Вальтер указал Ллойду на холеного человека.

– Это Людвиг Франк, отец юного Вернера, который дрался вместе с нами в «Народном театре», – сказал Вальтер. – Я уверен, что он не член клуба, ведь он даже не родился в Германии, – но он, кажется, пришел на ланч со своим тестем, графом фон дер Хельбард – это тот пожилой мужчина рядом с ним. Давайте к ним подойдем.

Они направились к бару, и Вальтер представил Ллойда.

– Ну и в переделку попали вы с моим сыном пару недель назад, – сказал Ллойду Франк.

Вспомнив об этом, Ллойд коснулся затылка: опухоль спала, но трогать это место было все еще больно.

– Нам нужно было защитить женщин, сэр, – сказал он.

– Ну, ничего, иногда не мешает немного помахать кулаками, – сказал Франк. – Вам, ребятам, это только на пользу.

– Что вы говорите, Людвиг! – досадливо перебил Вальтер. – Сорвать собрание перед выборами – уже это достаточно плохо. Но ваш лидер хочет полностью уничтожить нашу демократию!

– Может быть, демократия для нас – не подходящая форма правления, – сказал Франк. – В конце концов, мы не похожи ни на французов, ни на американцев, и слава богу!

– Неужели вас не волнует, что вы потеряете свободу? Давайте говорить серьезно!

Франк вдруг оставил шутливый тон.

– Хорошо, Вальтер, – холодно сказал он. – Если вы настаиваете, давайте говорить серьезно. Я приехал сюда с матерью из России более десяти лет назад. Мой отец с нами поехать не смог: у него нашли подрывную литературу, а именно – книжку «Робинзон Крузо», роман, открыто пропагандирующий буржуазный индивидуализм, – черт его знает, что они имели в виду. Его арестовали и отправили куда-то в Арктику в лагеря. Возможно, он… – голос Франка дрогнул, – возможно, он до сих пор там.

Все помолчали. Ллойда поразили эти слова. Он знал, что русское коммунистическое правительство в общем может действовать жестоко, но слышать простой рассказ человека, который до сих пор страдал, было совсем другое дело.

– Людвиг, – сказал Вальтер, – мы все ненавидим большевиков. Но нацисты могут оказаться еще хуже!

– Я согласен рискнуть, – сказал Франк.

Граф фон дер Хельбард сказал:

– Пожалуй, нам пора в обеденный зал, ведь после ланча у меня назначена встреча. Прошу нас простить.

И они ушли.

– Только это от них и слышишь! – гневно воскликнул Вальтер. – Большевики! Как будто это единственная альтернатива нацистам! Просто плакать хочется.

Появился Генрих с пожилым мужчиной, который явно был его отцом: у них были одинаковые густые темные волосы, разделенные пробором, только у Готфрида волосы были короче и с сединой. И хотя черты лица у них были похожи, но Готфрид выглядел как суетливый бюрократ в старомодном воротнике, а Генрих напоминал скорее поэта-романтика, чем помощника политика.

Вчетвером они вошли в обеденный зал. Вальтер не стал терять времени. Как только они сделали заказ, он сказал:

– Готфрид, я не понимаю, чего надеется достичь ваша партия, поддерживая «Акт о полномочиях».

Фон Кессель говорил так же прямо.

– Мы – католическая партия, и наша главная задача – защитить положение церкви в Германии. Голосуя за нас, люди ожидают именно этого.

Ллойд неодобрительно нахмурился. Его мать была членом парламента, и она всегда говорила, что ее долг – служить и тем, кто не голосовал за нее, в той же степени, что и тем, кто голосовал.

Вальтер выдвинул другой аргумент.

– Лучшая защита для любой нашей церкви – демократический парламент, а вы готовы от него отказаться!

– Вальтер, проснитесь! – запальчиво воскликнул Готфрид. – Гитлер победил на выборах. Он пришел к власти. В обозримом будущем именно он будет править Германией, что бы мы ни делали. Мы должны защитить себя.

– Его обещания ничего не стоят.

– Мы потребовали особых гарантий в письменной форме: что католическая церковь будет независимой от государства, что католические школы смогут работать без помех, а католики на гражданской службе не будут ущемлены в правах.

Он взглянул на сына.

– Они обещали заключить с нами договор сегодня же, в первую очередь.

– Но подумайте, из чего вы выбираете! – сказал Вальтер. – Что лучше: клочок бумаги, подписанный диктатором, – или демократический парламент?

– Наивысшая власть над всеми нами – Бог.

Вальтер поднял взгляд к небесам.

– Тогда – Боже, спаси Германию.

У немцев было мало времени, чтобы успеть поверить в демократию, думал Ллойд, слушая, как идет по кругу спор Вальтера и Готфрида. Рейхстаг стал независимым лишь четырнадцать лет назад. Они проиграли войну, потом видели, как их деньги превращаются в ничто, страдали от массовой безработицы. Им право голоса казалось слабой защитой.

Готфрид стоял непоколебимо. К концу ланча его позиция нисколько не изменилась. Он должен защитить католическую церковь. Ллойд был готов кричать в голос.

Они вернулись в оперу, и депутаты расселись на свои места в зале заседаний. Ллойд и Генрих сели на балконе и стали смотреть вниз.

Ллойд увидел членов Социал-демократической партии, сидящих вместе, далеко слева. Когда пришло время начинать, он увидел, как у выходов и вдоль стен угрожающей аркой за спинами социал-демократов выстраиваются коричневорубашечники и люди в форме СС. Это выглядело так, словно они решили не выпускать депутатов из здания, пока акт не будет принят. Ллойду это показалось ужасно зловещим. Он подумал, чувствуя холодок страха, не попадет ли здесь он и сам за решетку.

Раздался шум приветственных возгласов и аплодисментов – и вошел Гитлер в форме штурмовиков. Пока он поднимался на трибуну, депутаты от нацистов, в большинстве одетые так же, в экстазе повскакивали с мест. Сидеть остались только социал-демократы; но Ллойд заметил, что два-три человека неловко оглянулись на вооруженную охрану. Какое может быть свободное обсуждение и голосование, если они нервничают даже оттого, что не присоединились к стоячей овации, которой встречают их оппонента?

Когда наконец все замолчали, Гитлер начал говорить. Он стоял прямо, держа левую руку неподвижно вдоль тела и жестикулируя только правой. Голос у него был хриплый и скрежещущий, – он напомнил Ллойду одновременно и собачий лай, и пулеметную очередь, – но властный. Когда он говорил о «ноябрьских предателях», сдавших в 1918 году Германию, когда она должна была вот-вот победить в войне, его голос задрожал от боли. Он не притворялся: Ллойд чувствовал, что он верит каждому своему глупому, невежественному слову.

«Ноябрьские предатели» – это была любимая, заезженная тема Гитлера. Потом его речь приняла новое направление: он заговорил о церкви и о том, какое важное место занимает христианство в Германии. Это была необычная для него тема, и его слова явно были предназначены Партии Центра, от голосов которой сегодня зависел результат. Он сказал, что видит две главные конфессии, протестантов и католиков, как два наиважнейших фактора для возрождения нации. Нацистское правительство не станет ущемлять их права.

Генрих бросил на Ллойда торжествующий взгляд.

– И все же на вашем месте я бы заручился письменным документом, – шепнул Ллойд.

К главной теме своего выступления Гитлер подошел через два с половиной часа.

Закончил он недвусмысленной угрозой:

– В случае сообщения, что акт не принят, – что означало бы объявление о сопротивлении – правительство националистического восстания намерено и готово действовать! – он многозначительно помолчал, давая слушателям осознать его мысль: голосование против акта будет рассматриваться как неповиновение. Затем усилил нажим: – Сейчас, господа, вы сами принимаете решение, мир у нас будет или война!

Он сел под гром аплодисментов делегатов от партии национал-социалистов, и объявили перерыв.

Генрих был в восторженном расположении духа, Ллойд – в угнетенном. Они разошлись в разные стороны: сейчас их партии проведут последние отчаянные обсуждения.

У социал-демократов царило уныние. Следующим в зале заседаний должен был выступать их лидер Вельс, но что он мог сказать? Несколько депутатов считали, что если он начнет критиковать Гитлера, то не выйдет из этого здания живым. Они опасались и за собственные жизни. На миг Ллойда охватил леденящий страх при мысли: если убьют депутатов, то что же будет с их помощниками?

Вельс сообщил, что у него в кармане жилета есть капсула цианистого калия. Если его арестуют, он покончит жизнь самоубийством, чтобы избежать пыток. Ллойд пришел в ужас. Вельс был избранным представителем, а был вынужден вести себя как какой-то преступник.

Этот день у Ллойда начался с напрасных ожиданий. Он считал «Акт о полномочиях» сумасшедшей идеей, у которой не было ни малейшей возможности реализоваться. А сейчас он видел, что множество людей уверены, что сегодня этот акт будет претворен в жизнь. Он оценил положение совершенно неправильно.

Неужели он также не прав, считая, что ничего подобного не может случиться в его родной стране? Может быть, он обманывает себя?

Кто-то спросил о католиках, приняли ли они окончательное решение. Ллойд встал.

– Я узнаю, – сказал он. Вышел из аудтории и помчался к залу собраний Партии Центра. Как и прежде, он сунул голову в дверь и поманил Генриха в коридор.

– Брюнинг и Эрсинг колеблются, – сказал Генрих.

У Ллойда упало сердце. Эрсинг был у католиков профсоюзным лидером.

– Как может профсоюзный деятель допустить саму мысль о том, чтобы голосовать за этот закон? – сказал он.

– Каас говорит, что отечество в опасности. Все думают, что если не принять этот акт, то начнется кровавая анархия.

– Если принять его – начнется кровавая тирания.

– А что у вас?

– Наши думают, что если они проголосуют против, то их всех перестреляют. Но все равно они будут голосовать против.

Генрих вернулся в зал, а Ллойд отправился к социал-демок-ратам.

– Слабеют самые стойкие, – сказал он Вальтеру и его коллегам. – Боятся, что, если Акт не будет принят, начнется гражданская война.

Уныние стало еще беспросветнее.

В шесть часов все вернулись в зал заседаний.

Первым выступал Вельс. Он говорил спокойно, рассудительно и без эмоций. Он подчеркнул, что в демократической республике жизнь немцев в целом стала хорошей, принеся свободу выбора и социальное благополучие, а также восстановление Германии в качестве полноправного члена мирового сообщества.

Ллойд заметил, что Гитлер записывает.

В конце речи Вельс отважно заявил, что остается верен идеалам человечности и справедливости, свободы и социализма.

– Никакой закон о полномочиях не дает вам права уничтожать идеи, которые остаются вечными и нерушимыми, – сказал он, собравшись с духом: нацисты начали смеяться и улюлюкать.

Социал-демократы захлопали, но в шуме их совсем не было слышно.

– Мы приветствуем преследуемых и угнетаемых! – вскричал Вельс. – Мы приветствуем наших товарищей по рейху. Их верность и упорство достойны восхищения!

За хохотом и выкриками нацистов Ллойд едва разобрал его слова.

– Их мужество и убежденность, их несгибаемый оптимизм являются залогом светлого будущего!

Под свист и издевательские крики он сел.

«Будет ли от этой речи какой-нибудь толк?» – подумал Ллойд.

После Вельса снова заговорил Гитлер. Теперь его тон изменился. Ллойд понял, что предыдущая речь была для канцлера лишь разминкой. Его голос был громче, фразы – более категоричными, интонации – крайне надменными. Правой рукой он все время активно жестикулировал: указывал пальцем, стучал, грозил кулаком, прикладывал ладонь к сердцу, проводил по воздуху рукой, словно отметая все возражения. Каждую пламенную фразу сторонники встречали бурей восторга. Каждое предложение выражало одно чувство: дикую, всепоглощающую, смертоносную ярость.

И еще Гитлер вел себя уверенно. Он заявил, что им не было нужды выносить Акт о полномочиях на голосование.

– Сегодня мы обращаемся к Германскому рейхстагу, чтобы получить то, что мы и так взяли бы! – насмешливо сообщил он.

Генрих обеспокоенно вышел из ложи. Через минуту Ллойд увидел его внизу, среди депутатов, он шептал что-то на ухо отцу.

Когда он вернулся на балкон, вид у него был потрясенный.

– Вы получили письменные гарантии? – спросил Ллойд.

– Документ сейчас печатают, – ответил Генрих, избегая его взгляда.

Заканчивая речь, Гитлер облил презрением социал-демократов. Их голоса ему были не нужны.

– Германия станет свободной, – прокричал он, – но не благодаря вам!

Лидеры остальных партий говорили кратко. Каждый казался сломленным. Прелат Каас сказал, что Партия Центра поддерживает законопроект. Остальные последовали его примеру. Никто, кроме социал-демократов, не впал в немилость.

Объявили результат голосования, и нацисты разразились дикими ликующими воплями.

Ллойд был поражен. Он увидел, как власть была отобрана неприкрытой грубой силой, и зрелище было отвратительно.

Он вышел из ложи, не сказав Генриху ни слова.

Ллойд нашел Вальтера в вестибюле – тот плакал. Он промокал лицо большим белым платком, но слезы все текли. Ллойд никогда не видел, чтобы мужчина так плакал, разве что на похоронах.

Он не знал, что сказать, что сделать.

– Вся моя жизнь пошла прахом, – сказал Вальтер. – Конец всем надеждам. Это – гибель немецкой демократии.

VII

В субботу, первого апреля, прошел бойкот евреев. Этель и Ллойд ходили по Берлину и смотрели, не веря своим глазам. Этель делала записи для своей книги. На окнах лавок, принадлежащих евреям, были намалеваны желтые звезды. Коричневорубашечники стояли в дверях еврейских магазинов – чтобы отпугнуть тех, кто собирался войти. У домов адвокатов и докторов устроили пикеты. На глазах у Ллойда двое штурмовиков остановили нескольких пациентов, шедших к семейному врачу фон Ульрихов, доктору Ротману, но потом широкоплечий угольщик, с вывихом ноги, велел коричневорубашечникам убираться подобру-поздорову, и они отправились на поиски более легкой добычи.

– Как люди могут быть так жестоки друг к другу?! – воскликнула Этель.

А Ллойд подумал про отчима, которого любил, как родного отца. Берни Леквиз был евреем. Если фашизм придет в Англию, Берни тоже может оказаться мишенью для подобных преследований… Он содрогнулся от этой мысли.

В тот вечер в бистро «Роберт» проходило что-то вроде поминок. Никто ничего конкретно не организовывал, но к восьми часам зал был полон – социал-демократы, коллеги Мод – журналисты и друзья Роберта из театральных кругов. Наиболее оптимистичные говорили, что свобода просто впала в анабиоз на время экономического спада и однажды проснется. Остальные скорбно слушали.

Ллойд пил мало. Ему не нравилось, как алкоголь действует на мозги. Мысли становились спутанными. Он спрашивал себя, что могло сделать левое крыло, чтобы предотвратить эту катастрофу, и не находил ответа.

Мод рассказала им про Курта, ребенка Ады.

– Она привезла его из больницы домой, и сейчас он, похоже, чувствует себя вполне хорошо. Но его мозг поврежден, и нормальным он никогда не станет. Когда он подрастет, ему, бедному крохе, придется жить в специальном учреждении.

Ллойд слышал, что роды принимала одиннадцатилетняя Карла. Какая мужественная малышка.

В половине десятого прибыл комиссар Томас Маке. Он был в форме штурмовиков.

В последний раз, когда он был здесь, Роберт его высмеял, но Ллойд чувствовал угрозу, исходящую от этого человека. Он выглядел по-дурацки, с этими маленькими усиками посередине жирной физиономии, но глаза его жестоко поблескивали, и Ллойду от этого было не по себе.

Роберт отказался продать ему ресторан. Что ему нужно теперь?

Маке остановился посреди обеденного зала и крикнул:

– В этом ресторане поощряется развратное!

Посетители притихли, гадая, что бы это значило.

Маке поднял указательный палец, словно хотел сказать: «Послушайте, вам же лучше будет!» В его действиях Ллойду почудилось что-то ужасно знакомое, и он понял, что Маке копирует Гитлера.

– Мужественный характер германской нации не совместим с гомосексуализмом.

Ллойд нахмурился. Он что, намекает, что Роберт голубой?

С кухни в зал вышел Йорг, он был в высоком колпаке шеф-повара. И встал возле двери, не спуская глаз с Маке.

Ллойда поразила ужасная мысль. Может быть, Роберт действительно голубой.

В конце концов, они с Йоргом жили вместе с самой войны.

Оглядев их манерных приятелей, Ллойд заметил, что все они были мужского пола – и парами, за исключением двух коротко стриженных женщин…

Ллойд растерялся. Он знал, что существовали люди нетрадиционной ориентации, и как человек широких взглядов, он считал, что их следует не преследовать, а помочь им. Однако для него это были извращенцы и калеки. Роберт и Йорг казались нормальными людьми, занимались собственным делом, вели размеренный образ жизни – почти как супружеская чета!

Он повернулся к маме и тихо сказал:

– А что, Роберт с Йоргом правда…

– Да, милый, – ответила она.

Сидящая рядом с ней Мод сказала:

– В юности Роберт был грозой слуг.

Обе тихонько засмеялись.

Ллойд пережил двойное потрясение: мало того, что Роберт голубой, – к тому же, оказывается, мама и Мод способны так легкомысленно шутить на эту тему!

– Заведение закрывается! – объявил Маке.

– Вы не имеете права! – сказал Роберт.

Не может Маке в одиночку закрыть ресторан, подумал Ллойд. Но потом он вспомнил толпу коричневорубашечников на сцене Народного театра. Он бросил взгляд в сторону входа – и с ужасом увидел, что в двери проталкиваются штурмовики.

Они пошли меж столов, сметая бутылки и бокалы. Одни посетители, замерев, сидели и смотрели, другие вскочили с мест. Несколько человек закричали, завизжала женщина.

Вальтер встал и произнес громко, но спокойно:

– Мы все должны мирно разойтись. Не нужно вести себя грубо. Сейчас все оденутся и отправятся по домам.

Посетители начали выходить, кто пытался забрать свои пальто, кто бежал прямо так. Вальтер с Ллойдом повели Этель и Мод к выходу. Касса была у дверей, и Ллойд увидел, как коричневорубашечник открыл ее и начал рассовывать деньги по карманам.

До этого момента Роберт стоял спокойно, печально глядя, как спешит прочь сегодняшняя выручка, но уж это было чересчур. Он издал возмущенный вопль и оттолкнул штурмовика от кассы.

Коричневорубашечник ударом кулака сбил его с ног и принялся его, лежащего на полу, избивать ногами. К нему присоединился еще один.

Ллойд бросился Роберту на помощь. Оттолкнув штурмовиков, он услышал, как мама крикнула: «Нет!» Йорг подоспел почти так же быстро, и вдвоем они наклонились к Роберту, чтобы его поднять.

На них тут же набросились еще несколько коричневорубашечников. Ллойда били кулаками и ногами, и что-то тяжелое ударило по голове, он вскрикнул от боли и подумал: «Неужели снова!»

Он повернулся к нападающим, нанося удары и левой и правой, стараясь, как его учили, впечатывать каждый удар, бить сквозь цель. Он сбил с ног двоих, потом его схватили сзади, и он потерял равновесие. В следующий миг он был уже на полу, двое держали его, а третий бил ногами.

Потом его перевернули на живот, руки заломили за спину, и он почувствовал на запястьях металл. Впервые в жизни он оказался в наручниках. Он снова испугался, но уже другого: это была уже не просто драка. Били его и раньше, но теперь впереди ждало кое-что похуже.

– Вставай, – сказали ему по-немецки.

Он поднялся на ноги. Болела голова. Он увидел, что Роберт и Йорг тоже в наручниках. У Роберта изо рта шла кровь, у Йорга один глаз не открывался. Их держали полдюжины штурмовиков. Остальные пили из бокалов и бутылок, оставшихся на столах, или стояли у тележки с десертами и, с измазанными кремом лицами, уплетали пирожные.

Все посетители, похоже, вышли. Ллойд облегченно подумал, что мама выбралась.

Дверь ресторана открылась, и вернулся Вальтер.

– Комиссар Маке, – сказал он, демонстрируя характерную для политиков способность запоминать имена и стараясь говорить с как можно более властным видом, – что означает этот произвол?

– Эти двое – гомосексуалисты, – сказал Маке, указывая на Роберта и Йорга. – А этот мальчишка напал на полицейского при исполнении, когда тот их арестовывал.

Вальтер указал на кассу – она была открыла, ящички были выдвинуты и опустошены, не считая нескольких мелких монет.

– А что, в наши дни полицейским положено грабить кассы?

– Должно быть, какой-нибудь посетитель воспользовался неразберихой, возникшей при сопротивлении аресту.

Несколько штурмовиков понимающе захохотали.

– Маке, раньше вы были полицейским, охраняющим правопорядок, не так ли? – сказал Вальтер. – И, должно быть, когда-то гордились этим. А кто вы теперь?

Маке оскорбился.

– Мы и обеспечиваем правопорядок, ради безопасности Отечества.

– Я хотел бы знать, куда вы собираетесь отправить арестованных? – упрямо продолжал Вальтер. – Это будет должным образом функционирующее место содержания под стражей? Или какое-то полулегальное, незаконное помещение?

– Их отвезут в казармы на Фридрихштрассе, – возмущенно сказал Маке.

Ллойд заметил, как на лице Вальтера мелькнула довольная усмешка, и понял, что Вальтер умело манипулировал Маке, сыграв на остатках профессиональной гордости, чтобы заставить его открыть свои намерения. Теперь хотя бы Вальтер знал, куда повезут Ллойда и остальных.

Но что будет в казармах?

Ллойда никогда не арестовывали. Однако он жил в лондонском Ист-Энде и знал множество людей, попадавших в полицию. Почти всю жизнь он играл на улицах в футбол с мальчишками, отцы которых частенько попадали за решетку. И он знал, какой славой пользовался в Олдгейте участок на Леман-стрит. Мало кто выходил оттуда невредимым. Рассказывали, что все стены там в крови. Наверное, на Фридрихштрассе вряд ли будет лучше?

– А ведь это международный инцидент, комиссар, – сказал Вальтер. Ллойд подумал, что, обращаясь к нему по чину, Вальтер надеялся, что это заставит Маке вести себя как подобает должностному лицу, а не погромщику. – Вы арестовали трех иностранных граждан – двух австрийцев и одного англичанина… – Он поднял руку, словно отметая протесты. – Теперь уже поздно идти на попятную. Оба посольства уже извещены, и я не сомневаюсь, что не пройдет и часа, как их представители постучат в двери Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе.

Интересно, подумал Ллойд, правда ли это.

– Министерство иностранных дел вряд ли поспешит на выручку двум гомикам и мальчишке-хулигану, – сказал Маке, неприятно улыбаясь.

– Наш министр иностранных дел, фон Нейрат, не является членом вашей партии, – сказал Вальтер. – Вполне может оказаться, что он ставит на первое место интересы Отечества.

– Думаю, вы обнаружите, что он делает, что приказано. А сейчас вы мешаете мне исполнять мои обязанности.

– Предупреждаю вас, – сказал Вальтер с вызовом, – лучше точно следуйте букве закона, или у вас будут неприятности.

– Убирайтесь с глаз моих! – сказал Маке.

Вальтер ушел.

Ллойда, Роберта и Йорга вывели наружу и бросили в кузов какого-то грузовика. Им пришлось лежать на полу, а на скамейках сели охраняющие их коричневорубашечники. Грузовик тронулся. Ллойд обнаружил, что находиться в наручниках очень больно. Ему все время казалось, что рука вот-вот выйдет из плечевого сустава.

К счастью, ехали они недолго. Их вытолкали из грузовика и завели в здание. Было темно, Ллойд мало что видел. Его подвели к столу, записали его имя в журнал и отобрали паспорт. Роберт лишился золотой булавки для галстука и цепочки для часов. Наконец наручники сняли и арестованных втолкнули в тускло освещенную комнату с решетками на окнах. Здесь было уже человек сорок.

У Ллойда все болело. Судя по ощущениям в груди, ему сломали ребро. Все лицо было в кровоподтеках, и мучила слепящая головная боль. Ему бы сейчас аспирина, чашку чая и подушку. Но у него было ощущение, что еще много часов ничего этого он не получит.

Они втроем сели на пол у двери. Роберт и Йорг стали обсуждать, как скоро придет помощь, а Ллойд сидел, обхватив голову руками. Несомненно, Вальтер позвонит адвокату. Но все обычные правила были упразднены декретом, изданным после поджога рейхстага, так что настоящей защиты по закону у них не было. И с посольствами Вальтер тоже должен был связаться, сейчас больше всего они надеялись на политическое влияние. Ллойд подумал, что мама наверняка постарается добиться международного звонка в Лондон и связаться с Министерством иностранных дел Великобритании. Если ей это удастся, правительство наверняка найдет что сказать по поводу ареста британского школьника. Но на все это потребуется время, как минимум час, а более вероятно, что два или три.

Но прошло четыре часа, а затем и пять, а дверь оставалась закрытой.

В цивилизованных странах было установлено законом, сколько времени можно держать человека в заключении без соответствующих формальностей, таких как обвинение, адвокат, суд. Теперь Ллойд понял, что это не просто техническое ограничение: он мог остаться здесь навсегда.

Он узнал, что все находящиеся здесь заключенные – политические: коммунисты, социал-демократы, профсоюзные деятели и один священник.

Ночь тянулась медленно. Из них троих никто не спал. Ллойд не мог даже думать про сон. Когда через зарешеченное окно стал пробиваться серый утренний свет, дверь камеры наконец открылась. Но не вошли ни адвокаты, ни дипломаты – лишь два человека в передниках толкали тележку, на которой стоял большой бак. Они разлили поварешкой по мискам жидкую овсянку. Ллойд не стал ее есть, но выпил целую жестяную кружку кофе со вкусом жженого ячменя.

Ллойд предположил, что ночью в посольстве Великобритании дежурили лишь младшие дипломаты, не имеющие никакого веса. А утром, как только встанет сам посол, будут предприняты какие-то действия.

Через час после завтрака снова открылась дверь, но на этот раз за ней стояли только штурмовики. Они вывели заключенных и погрузили всех в грузовик – сорок или пятьдесят человек в одну машину с брезентовым тентом. Было так тесно, что можно было только стоять. Ллойду удалось оказаться рядом с Робертом и Йоргом.

Может быть, их везли в суд, пусть сегодня и воскресенье… Во всяком случае, он на это надеялся. Там хотя бы есть адвокаты, какое-то подобие соблюдения законности. Он подумал, что говорит достаточно бегло, чтобы по-немецки изложить свое дело, и стал мысленно репетировать речь. Он обедал с матерью в ресторане; потом увидел, как некто обчищает кассу, и вмешался в последовавшую драку. Ллойд представил себе перекрестный допрос. Его спросят, правда ли, что человек, на которого он набросился, был в одежде штурмовика. А он ответит: «Я просто увидел вора, а какая на нем одежда – не заметил». В зале суда раздастся смех, и обвинитель будет выглядеть глупо.

Их вывезли за город.

Они видели это через прорехи в брезентовых стенках кузова грузовика. Когда Ллойду уже казалось, что они проехали миль двадцать, Роберт сказал: «Мы в Ораниенбурге», – это был маленький городок к северу от Берлина.

Грузовик остановился перед деревянными воротами между кирпичными колоннами. Ворота охраняли двое штурмовиков с винтовками.

Страх Ллойда стал сильнее. А как же суд? Все это было больше похоже на лагерь военнопленных. Как можно сажать людей в тюрьму без решения судьи?

После недолгого ожидания грузовик въехал в ворота и остановился. Перед ним было несколько полуразвалившихся построек.

Ллойд волновался все больше. Прошлой ночью утешало хотя бы то, что Вальтер знал, где он. А сегодня, возможно, никому не удастся это узнать. Что, если в полиции просто скажут, что среди арестованных его нет и у них отсутствует запись о его аресте? Как его тогда спасут?

Они выбрались из грузовика и побрели к зданию, напоминавшему фабрику. Запах внутри стоял как в пабе. Может быть, раньше здесь была пивоварня.

Снова переписывали их имена. Ллойд был рад, что ведутся хоть какие-то записи их перемещений. Они были без веревок или наручников, но за ними непрестанно следили штурмовики с винтовками, и у Ллойда было тяжелое чувство, что эти молодчики только порадуются любому поводу пострелять.

Каждый получил холщовый тюфяк, набитый соломой, и тонкое одеяльце. Их загнали в развалюху, возможно бывшую когда-то складом. И началось ожидание.

В тот день никто за Ллойдом так и не пришел.

Вечером снова появилась тележка, снова бак с варевом, на этот раз – из репы и моркови. Каждому дали миску и кусок хлеба. Ллойд был голоден как волк – ведь он не ел уже сутки. Он в два счета разделался со своим скудным ужином и был готов съесть добавку.

Всю ночь где-то в лагере выли собаки, три или четыре.

Ллойд чувствовал себя грязным. Уже вторую ночь он не менял одежду. Ему нужно было принять ванну, побриться, переменить рубашку. Санитарно-гигиенические условия были совершенно отвратительные – две бочки в углу.

Но завтра понедельник. Тогда уже что-нибудь произойдет.

Ллойд заснул около четырех. В шесть они проснулись от воплей штурмовика:

– Шляйхер! Йорг Шляйхер! Кто здесь Шляйхер?

Может быть, их все-таки освободят.

Йорг встал и сказал:

– Это я. Я Шляйхер.

– Пойдешь со мной, – сказал штурмовик.

– Зачем? Что вам от него нужно? – испуганно спросил Роберт. – Куда вы его ведете?

– Ты что, его мамочка? – сказал штурмовик. – Лечь и заткнуться. А ты, – он ткнул Йорга дулом винтовки, – на выход.

Глядя, как они идут, Ллойд спросил себя, почему он не двинул штурмовику и не выхватил винтовку. Он мог бы убежать. А если бы не вышло – что бы они ему сделали, бросили в тюрьму? Но в решающий момент мысль о побеге даже не пришла ему в голову. Неужели у него уже образ мыслей как у заключенного?

Он даже с нетерпением ждал, когда привезут овсянку.

Еще до завтрака их вывели наружу.

Они стояли вокруг небольшой, огороженной колючей проволокой площадки размером в четверть теннисного корта. Судя по виду, на ней могли держать что-то не особенно нужное, может быть, доски или шины. На утреннем холоде Ллойда начала пробирать дрожь: его пальто осталось в бистро «Роберт».

И тут он увидел, что к ним идет Томас Маке.

Поверх формы штурмовика полицейский детектив надел черное пальто. Ллойд заметил, что у него тяжелая походка человека с плоскостопием.

Следом за ним двое коричневорубашечников везли, держа за руки, голого человека с ведром на голове.

Ллойд с ужасом смотрел. Запястья заключенного были связаны за спиной, и ведро крепко привязано: чтобы оно не упало, веревка была продета под подбородком.

Это был худощавый, молодой на вид человек. Волосы у него на лобке были светлые.

– О боже милостивый, это же Йорг! – вдруг произнес со стоном Роберт.

Собрались все коричневорубашечники, что были в лагере. Ллойд нахмурился. Что сейчас будет, какая-нибудь жестокая потеха?

Йорга ввели на огороженную площадку и оставили там, дрожащего. Оба приведших его конвоира вышли. Они исчезли на несколько минут, а затем вернулись – каждый вел двух овчарок.

Теперь было понятно, почему всю ночь лаяли собаки.

Собаки были тощие, с болезненными проплешинами в рыжей шерсти. У них был голодный вид.

Штурмовики вели их к огражденной площадке.

У Ллойда появилось смутное, но ужасное предчувствие.

– Нет! – закричал Роберт. Он бросился вперед. – Нет, нет, нет! – он попытался открыть дверь загона. Трое или четверо штурмовиков грубо оттащили его. Он вырывался, но против него были сильные, молодые громилы, а ему под пятьдесят, и противостоять им он не мог. Его с презрением швырнули на землю.

– Нет, заставьте его смотреть! – сказал своим людям Маке.

Роберта подняли на ноги и повернули лицом к проволочному забору.

В загон заводили собак. Те были беспокойны, лаяли, из их ртов стекала слюна. Их держали двое штурмовиков, умело и без опаски, явно у них был опыт. Сколько раз они уже это делали, с тоской подумал Ллойд.

Штурмовики отцепили поводки и быстро вышли из загона.

Собаки бросились к Йоргу. Одна вцепилась ему в голень, другая – в руку, третья – в бедро. Из-под металлического ведра донесся сдавленный вопль страха и боли. Штурмовики засмеялись и захлопали в ладоши. Заключенные испуганно смотрели и молчали в безмолвном ужасе.

Первое потрясение прошло, и Йорг попытался защищаться. У него были связаны руки, и он ничего не видел, но мог отбиваться ногами. Однако голодные собаки обращали мало внимания на удары его босых ног. Они отскакивали и нападали снова, терзая острыми зубами его тело.

Он попытался бежать. С повисшими на ногах собаками он бросился вслепую по прямой, пока не врезался в проволочный забор. Штурмовики буйно загоготали. Йорг побежал в другую сторону – с тем же результатом. Собака вцепилась ему в зад и вырвала кусок мяса, и штурмовики зашлись в хохоте.

– За хвост! За хвост его кусай! – заорал штурмовик, стоявший рядом с Ллойдом. Ллойд понял, что «хвост» – по-немецки «шванц» – в просторечии означает «пенис».

Белое тело Йорга теперь все было в крови, текущей из множества ран. Повернувшись к собакам спиной, он прижался к проволочному забору, защищая гениталии, и бил ногами назад и в стороны. Но его силы кончались. Удары становились слабее, он с трудом удерживался на ногах. Собаки осмелели, стали вырывать из тела и глотать кровавые куски.

Наконец Йорг осел на землю.

Собаки принялись за еду.

Инструктора вернулись в загон. Уверенными движениями они пристегнули поводки, оттащили собак от Йорга и увели.

Представление было окончено, и штурмовики стали расходиться, возбужденно галдя.

Роберт бросился за колючую проволоку, на этот раз его никто не остановил. Он, рыдая, склонился над Йоргом.

Ллойд помог ему развязать Йоргу руки и снять с головы ведро. Йорг был без сознания, но дышал.

– Давайте занесем его внутрь, – сказал Ллойд. – Берите за ноги.

Ллойд ухватил Йорга под мышки, и они вдвоем перетащили его в строение, где провели ночь. Они положили Йорга на тюфяк. Вокруг собрались заключенные, они были испуганы и подавлены. Ллойд надеялся, что кто-нибудь заявит, что он врач, – но никто не заявил.

Роберт сорвал с себя куртку и жилет, потом снял рубашку и стал вытирать кровь.

– Нужна чистая вода, – сказал он.

Во дворе была колонка. Ллойд вышел, но набрать воды было не во что. Он направился в загон. Ведро все еще лежало на земле. Он вымыл его и набрал воды.

Когда он вернулся, тюфяк был весь пропитан кровью.

Роберт намочил рубашку в воде и стал омывать раны Йорга, стоя на коленях у его тюфяка. Скоро белая рубашка стала красной.

Йорг шевельнулся.

– Лежи спокойно, мой родной, – тихо сказал ему Роберт. – Все кончилось, и я с тобой. – Но Йорг, казалось, не слышал.

Вошел Маке, следом за ним – четверо или пятеро коричневорубашечников. Он схватил Роберта за руку и оттащил от Йорга.

– Ну что! – сказал он. – Теперь ты видишь, как мы относимся к сексуальным извращениям.

Ллойд, указав на Йорга, яростно сказал:

– Извращенец – тот, кто все это устроил! – И, вложив в свои слова всю ярость и презрение, добавил обращение: – Комиссар Маке.

Маке легонько кивнул одному из коричневорубашечников. Обманчиво небрежным движением тот повернул винтовку и ударил Ллойда прикладом по голове.

Схватившись за голову, Ллойд упал на землю.

– Пожалуйста, позвольте мне выходить Йорга! – услышал он голос Роберта.

– Может, и позволю, – сказал Маке. – Сперва иди сюда.

Несмотря на боль, Ллойд открыл глаза, чтобы видеть происходящее.

Маке подтащил Роберта через комнату к грубому деревянному столу. Он вытащил из кармана какой-то документ и шариковую ручку.

– Теперь твой ресторан стоит в два раза дешевле, чем я тебе предлагал, – десять тысяч марок.

– Все, что угодно! – плача, ответил Роберт. – Позвольте мне быть с Йоргом!

– Подпиши здесь, – сказал Маке, – и сможете все трое отправиться домой.

Роберт подписал.

– Этот господин может быть свидетелем, – сказал Маке. Он протянул ручку одному из коричневорубашечников. Оглядев комнату, он встретился взглядом с Ллойдом.

– А вторым свидетелем, может быть, станет наш отчаянный гость из Англии.

– Ллойд, сделайте, как он скажет, – сказал Роберт.

Ллойд поднялся на ноги, потер гудящую голову, взял ручку и подписал.

Маке торжествующе сунул договор в карман и вышел.

Роберт и Ллойд вернулись к Йоргу.

Но Йорг был мертв.

VIII

Вальтер и Мод приехали проводить Этель и Ллойда на вокзал Лерте – чуть севернее выгоревшего рейхстага. Здание вокзала было построено в стиле «новый ренессанс» и напоминало французский дворец. Они прибыли рано и до прихода поезда зашли посидеть в вокзальное кафе.

Ллойд был рад, что уезжает. За эти шесть недель он многое узнал – это касалось и немецкого языка, и политики, но сейчас ему хотелось домой – рассказать всем об увиденном и предупредить, чтобы подобное не произошло и у них.

Но все равно, уезжая, он испытывал странное чувство вины. Он ехал туда, где власть принадлежит закону, пресса – свободна, а быть социал-демократом – не преступление. А семья фон Ульрихов оставалась жить при жестокой диктатуре, где невинный человек мог быть растерзан на куски собаками – и никого не привлекут к суду за это преступление.

Фон Ульрихи казались уничтоженными; Вальтер – даже больше, чем Мод. Они выглядели так, словно услышали ужасную новость или пережили смерть близкого человека. Казалось, они не в состоянии думать ни о чем, кроме произошедшей в их жизни катастрофы.

Ллойд был освобожден с многословными извинениями со стороны Министерства иностранных дел Германии и с пояснительным заявлением, в котором кротко, но лживо намекали, что он полез в драку по собственной глупости, а потом содержался под стражей из-за ошибки в документах, о чем власти глубоко сожалеют.

Вальтер сказал:

– Я получил от Роберта телеграмму. Он благополучно прибыл в Лондон.

Как гражданин Австрии, Роберт смог выехать из Германии без особых трудностей. Гораздо сложнее оказалось получить деньги. Вальтер потребовал, чтобы Маке положил деньги в швейцарский банк. Маке сначала сказал, что это невозможно, но Вальтер нажал на него, пригрозив обжаловать продажу в суде и сказав, что Ллойд готов свидетельствовать, что контракт был заключен под давлением, – и в конце концов Маке нажал на какие-то рычаги.

– Я рад, что Роберт выбрался, – сказал Ллойд. Еще больше он обрадуется, когда сам окажется в безопасности в Лондоне. Голова еще не зажила, и каждый раз, когда он переворачивался в постели, болели ребра.

– А почему бы и вам не поехать в Лондон? – спросила Этель. – Обоим. Я хочу сказать, всей семьей.

Вальтер посмотрел на Мод.

– Может, и стоило бы…

Но Ллойд видел, что всерьез он этого не думает.

– Вы сделали все, что могли, – сказала Этель. – Вы храбро сражались. Но противник победил.

– Еще не конец, – сказала Мод.

– Но вам грозит опасность!

– Германии тоже.

– Если бы вы перебрались жить в Лондон, Фиц, наверное, смягчился бы и помог вам.

Ллойд знал, что граф Фицгерберт был одним из самых богатых людей в Великобритании – на его землях в Южном Уэльсе находились угольные месторождения.

– Он бы мне не помог, – сказала Мод. – Фиц никогда не уступает, я это прекрасно знаю, и ты тоже.

– Ты права, – сказала Этель, и Ллойд про себя удивился, как она может быть в этом так уверена. Но спросить ему не удалось, так как Этель продолжила: – Но ты легко могла бы получить работу в лондонской газете, с твоим-то опытом.

– А что делать в Лондоне мне? – сказал Вальтер.

– Не знаю, – сказала Этель. – А здесь вы что собираетесь делать? Какой смысл быть избранным представителем в парламенте, который не имеет власти?

Ллойд чувствовал, что ее откровенность жестока, но, как обычно, она говорила то, что следовало сказать.

Ллойду было жаль их, но он понимал, что фон Ульрихи должны остаться.

– Я знаю, вам будет тяжело, – сказал он, – но если достойные люди будут бежать от фашизма, то он будет распространяться еще быстрее.

– Он все равно распространяется, – возразила его мать.

Мод внезапно удивила их, ожесточенно заявив:

– Я не поеду. Я наотрез отказываюсь покидать Германию.

Все молча смотрели на нее.

– Я немка, – сказала она. – Уже четырнадцать лет. Теперь это – моя страна.

– Но родилась ты в Англии, – сказала Этель.

– Страна – это прежде всего люди, живущие в ней, – сказала Мод. – Я не люблю Англию. Мои родители давно умерли, а брат от меня отрекся. Я люблю Германию. Для меня Германия – это мой чудесный муж Вальтер, мой заблудший сын Эрик, моя невероятно сообразительная дочь Карла, наша служанка Ада и ее ребенок-инвалид, моя подруга Моника и ее семья, мои коллеги-журналисты… Я остаюсь, чтобы бороться с нацистами.

– Ты уже сделала больше, чем тебе по силам, – мягко сказала Этель.

– Мой муж посвятил себя, свою жизнь, все свое бытие тому, чтобы сделать свою страну свободной и процветающей, – с чувством сказала Мод. – И я не хочу, чтобы из-за меня он отказался от дела всей жизни. Потеряв его, он потеряет свою душу.

Этель продолжила тему, как может только старый друг.

– Но все же, – сказала она, – у вас, наверное, есть искушение увезти детей в безопасное место…

– Искушение? Скажи лучше – стремление, одержимость, отчаянное желание! – Она заплакала. – У Карлы по ночам кошмары – ей снятся штурмовики, а Эрик по любому случаю надевает свою форму цвета дерьма… – Ллойд был потрясен ее горячностью. Он никогда не слышал, чтобы уважающая себя женщина произносила слово «дерьмо». – Конечно, я хочу их увезти… – продолжала она. Ллойд понял, как она измучена беспокойством. Она сжимала руки, словно мыла их, в отчаянии качала головой вправо-влево и говорила дрожащим и прерывающимся от внутренних противоречий голосом. – Но сделать это было бы неправильно, не только из-за нас, но и из-за них. Я не поддамся этому! Лучше страдать от зла, чем стоять рядом и ничего не делать!

Этель погладила Мод по руке.

– Прости, что я спросила об этом. Наверное, это было глупо с моей стороны. Мне следовало бы знать, что ты не станешь убегать.

– А я рад, что вы спросили, – сказал Вальтер. Он протянул руки и взял тонкие ладони Мод в свои. – У нас с Мод этот вопрос, невысказанный, висел в воздухе. И вот мы его обсудили. – Их соединенные руки замерли на столике. Ллойд редко думал о взаимоотношениях людей поколения его матери: люди среднего возраста, состоят в браке – казалось, этим все сказано. Но сейчас он видел, что между Вальтером и Мод существует сильная связь, намного сильнее, чем знакомая ему привычка, которую дает зрелый брак. Они не находились под влиянием иллюзий: они знали, что, оставаясь здесь, они рискуют собственной жизнью и жизнью своих детей. Но у них было общее обязательство – и они не думали о смерти.

«Встречу ли я когда-нибудь такую любовь», – подумал Ллойд.

Этель взглянула на часы.

– О господи! – воскликнула она. – Мы же опоздаем на поезд!

Ллойд схватил вещи, и они побежали по перрону. Прозвучал свисток. Они успели на поезд в последний момент. Поезд тронулся – и они высунулись в окно.

Вальтер и Мод стояли на перроне, махали и становились все меньше и меньше, пока совсем не исчезли вдали.

Глава вторая

1935 год

I

– О буффальских девицах надо знать две вещи, – сказала Дейзи Пешкова. – Во-первых – они пьют как лошади, а во-вторых – все они страшные снобы.

Ева Ротман рассмеялась.

– Не может быть, – сказала она. Ее немецкий акцент уже почти исчез.

– К сожалению, это так и есть. – Они стояли в бело-розовой спальне Дейзи и примеряли ее наряды перед трехстворчатым, в полный рост зеркалом. – Пожалуй, вот эта, в сине-белую полоску, будет хорошо на тебе смотреться, – сказала Дейзи. – Как тебе? – она приложила к груди Евы блузку и обдумала результат. Кажется, контрастные цвета Еве шли.

Дейзи просматривала свой шкаф в поисках наряда, в котором Ева смогла бы поехать на пикник на берегу. Ева была не красавица, и всякие рюшечки и бантики, украшавшие большинство платьев Дейзи, выглядели бы на ней безвкусно. К ее решительным чертам лица больше подходили полоски.

У Евы были темные волосы и глубокие темно-карие глаза.

– Ты можешь носить яркие цвета, – сказала Дейзи.

Своей одежды у Евы было мало. Ее отец, еврейский доктор в Берлине, отдал все сбережения, чтобы отправить ее в Америку, и она приехала год назад, ничего не имея за душой. Благодаря пожертвованиям благотворителей ее отправили в школу-пансион, где училась Дейзи – они были ровесницы, обеим по девятнадцать. Но на летние каникулы Еве было некуда ехать, и Дейзи, не раздумывая, пригласила ее к себе.

Сначала мать Дейзи, Ольга, была против.

– Ведь ты же и так в школе целый год! Я жду не дождусь лета, когда ты будешь все время только со мной.

– Но мам, она правда замечательная! – сказала Дейзи. – Она очень милая, покладистая и такая верная подруга.

– Ты, наверное, просто ее жалеешь, потому что она беженка, сбежала от нацистов.

– Да наплевать мне на нацистов, она мне просто нравится.

– Это прекрасно, но она что, обязательно должна жить у нас?

– Но мам, ей же больше некуда деться!

И, как обычно, в конце концов Ольга позволила Дейзи делать как хочет…

– Снобы? – сказала Ева. – Не может быть, чтобы они так относились к тебе!

– Очень даже может.

– Но ты же такая хорошенькая и веселая!

Дейзи не сочла нужным это отрицать.

– Именно за это они меня терпеть не могут.

– А еще ты богата.

Это была правда. Отец Дейзи был богат, да и мать унаследовала состояние, и сама Дейзи, когда ей исполнится двадцать один год, должна была вступить в права наследования.

– Само по себе это ничего не значит. В этом городе важно, насколько давно твоя семья богата. Если ты работаешь – ты никто. Самые уважаемые люди города – те, кто живет на миллионы, полученные в наследство от прадедушек… – Она говорила с веселой насмешкой – чтобы скрыть негодование.

– К тому же твой отец – знаменитость! – сказала Ева.

– Его считают гангстером.

Дед Дейзи, Джозеф Вялов, был владельцем баров и отелей. Ее отец, Лев Пешков, использовал доходы деда, чтобы купить не приносящие прибыли театры варьете, и сделал из них кинозалы. Теперь у него была еще и студия в Голливуде.

– Как они могут так говорить? – возмутилась обиженная за подругу Ева.

– Все думают, что он был бутлегером. И, наверное, они правы. Не могу себе представить, как еще заработать на барах во время сухого закона. Как бы там ни было, но именно из-за этого маме никогда не предложат войти в Общество леди Буффало.

Обе посмотрели на Ольгу, сидевшую на кровати Дейзи за чтением «Буффало Сентинел». На фотографиях, сделанных в молодости, Ольга была писаной красавицей. Сейчас она выглядела неряшливо и невзрачно. Она потеряла интерес к своей внешности, хотя с энтузиазмом ходила по магазинам с Дейзи, никогда не считая денег, чтобы ее дочь выглядела как картинка.

Ольга подняла голову от газеты и сказала:

– Вряд ли, дорогая, им не нравится былое бутлегерство твоего отца. Но он русский иммигрант, и в тех редких случаях, когда ему приходит в голову посетить службу, он идет в Русскую ортодоксальную церковь на Айдиэл-стрит. А это не намного лучше, чем быть католиком.

– Как это несправедливо! – сказала Ева.

– Могу тебя предупредить, что евреев здесь тоже не очень-то любят, – сказала Дейзи. На самом деле Ева была еврейкой наполовину. – Извини за грубость.

– Груби сколько хочешь, после Германии для меня эта страна – просто земля обетованная.

– Не очень-то расслабляйся, – предупредила Ольга, – вот здесь в газете пишут, что многие ведущие бизнесмены терпеть не могут президента Рузвельта и восхищаются Адольфом Гитлером. Я знаю, что это правда, потому что к ним относится и отец Дейзи.

– Политика – такая скука! – сказала Дейзи. – Неужели в «Сентинеле» нет ничего интересного?

– Есть. Маффи Диксон будет представлена при британском дворе.

– Везет, – кисло сказала Дейзи, не в состоянии скрыть зависть.

Ольга зачитала:

– В следующий вторник супруга посла США миссис Роберт В. Бингхэм представит в Букингемском дворце мисс Мюриэль Диксон, дочь покойного Чарльза («Чака») Диксона, погибшего во время войны во Франции…

Дейзи подумала, что хватит с нее разговоров про Маффи Диксон.

– В Париже я была, а вот в Лондоне – никогда, – сказала она Еве. – А ты?

– Я тоже, – сказала Ева. – Это плавание для меня – первая поездка за пределы Германии.

– О боже! – вдруг сказала Ольга.

– Что случилось? – спросила Дейзи.

Мать скомкала газету.

– Твой отец заявился в Белый дом с Глэдис Энджелус.

– О! – Дейзи словно получила пощечину. – Но он же обещал взять туда меня!

Президент Рузвельт устроил прием для сотни бизнесменов в надежде, что они поддержат его новую экономическую политику, «Новый курс». Лев Пешков считал Франклина Д. Рузвельта чуть ли не коммунистом, но ему было лестно, что его пригласили в Белый дом. Однако Ольга отказалась его сопровождать, гневно сказав:

– Я не желаю притворяться перед президентом, будто у нас нормальный брак.

Лев официально жил здесь, в довоенном особняке в стиле прерий, построенном еще дедом Вяловым, но ночи в основном проводил в квартире, которую купил для Марги – женщины, много лет бывшей его любовницей, – в модном районе, в центре города. Кроме этого, все подозревали, что у него роман с главной звездой его студии, Глэдис Энджелус. Дейзи понимала, почему ее мать чувствовала себя отвергнутой: Дейзи тоже считала себя брошенной, когда отец уезжал на весь вечер к своей другой семье.

Она пришла в восторг, когда он предложил ей сопровождать его вместо матери в Белый дом. И она уже всем рассказала, что идет в Белый дом. Никто из ее друзей не встречался с президентом, кроме братьев Дьюаров, у которых отец – сенатор.

Лев не сказал ей точной даты, и она ждала, что он сообщит ей о поездке в последнюю минуту, что было у него в обыкновении. Но он передумал – а может быть, просто забыл. Как бы там ни было, он снова ее бросил.

– Детка, мне так жаль, – сказала мама. – Но для твоего отца обещания мало что значат.

Ева смотрела на нее с сочувствием. От ее жалости было еще хуже. Ее собственный отец был за тысячи миль отсюда, и она могла никогда больше его не увидеть, – но она жалела Дейзи, словно той было хуже.

Дейзи стало досадно. Она не позволит, чтобы это испортило ей день!

– Ну, значит, я буду единственной девчонкой в Буффало, на чье место взяли Глэдис Энджелус, – сказала она. – Так что же мне надеть?

В этом году в Париже носили невероятно короткие юбки, но в консервативном Буффало за модой следовали на расстоянии. Однако у Дейзи было теннисное платье до колена – небесно-голубое, под цвет ее глаз. Может быть, именно сегодня стоит его надеть? Она стянула с себя платье и надела новое.

– Ну, как вы думаете?

– Ой, Дейзи, – сказала Ева, – прекрасное платье, но…

– У всех глаза на лоб вылезут, – сказала Ольга. Ей нравилось, когда Дейзи одевалась вызывающе, – наверное, вспоминала собственную молодость.

– Дейзи, но если там все такие снобы, – сказала Ева, – то зачем тебе идти на праздник?

– Там будет Чарли Фаркуарсон, а я думаю выйти за него замуж, – сказала Дейзи.

– Ты серьезно?

– Это очень выгодная партия, – заявила Ольга.

– А что он собой представляет?

– Совершенно очаровательный, – сказала Дейзи. – Не самый красивый мальчик в Буффало, но нежный и добрый и довольно застенчивый.

– Судя по твоему рассказу, он очень непохож на тебя.

– Противоположности притягиваются.

– Фаркуарсоны – одна из старейших семей в Буффало, – снова подала голос Ольга.

– А они снобы? – приподняла темные брови Ева.

– Еще какие! – сказала Дейзи. – Но отец Чарли потерял все деньги во время краха на Уолл-стрит, а потом умер – по словам некоторых, покончил с собой, – так что им нужно восстанавливать семейное состояние.

Ева ошарашенно посмотрела на нее:

– Неужели ты хочешь, чтобы он женился на тебе из-за денег?

– Нет. Он женится на мне, потому что я его очарую. А вот его мать примет меня в семью из-за денег.

– Ты говоришь, что очаруешь. Он еще ничего об этом не знает?

– Пока еще нет, но я думаю, сегодня вечером можно начать. Да, это определенно подходящее платье.

Дейзи надела небесно-голубое платье, а Ева – в сине-белую полоску. Собравшись, они увидели, что опаздывают.

Мать Дейзи не желала нанимать на работу шофера. «Я вышла замуж за отцовского шофера – и это погубило мою жизнь», – говорила она порой. Она боялась, что и Дейзи может выкинуть что-нибудь в этом роде, поэтому так и сосредоточилась на Чарли Фаркуарсоне. Если ей было нужно отправиться куда-нибудь в своем скрипучем «стутце» двадцать пятого года выпуска, то она приказывала садовнику Генри снять галоши и надеть черный костюм. Но у Дейзи был свой автомобиль, красный «шевроле» «спорт-купе».

Дейзи нравилось водить машину, она любила ощущать ее силу и скорость. Они направились к южной окраине города. Она почти жалела, что до берега всего пять или шесть миль.

За рулем она думала, какой будет ее жизнь, когда она станет женой Чарли. Благодаря ее состоянию и его положению они займут первое место в буффальском обществе. Когда они будут устраивать приемы, столовое серебро и фарфор будут столь изысканными, что у всех захватит дух от восхищения. У них будет самая большая яхта в гавани, и они будут устраивать на борту вечеринки для других богатых, любящих веселье пар. О приглашении к миссис Чарльз Фаркуарсон будут мечтать. Ни одно благотворительное мероприятие не обойдется без имен Дейзи и Чарли в начале списка. В мечтах она видела себя в изысканном парижском платье, идущей через толпу восхищенных мужчин и женщин, благосклонно улыбаясь в ответ на их комплименты.

Она продолжала мечтать, пока они не приехали на место.

Город Буффало находился на севере штата Нью-Йорк, у самой границы с Канадой. Вудлон-Бич представлял собой песчаный пляж длиной в милю на берегу озера Эри. Дейзи припарковала машину, и они пошли пешком через дюны.

На пляже уже было человек пятьдесят-шестьдесят. Это были юные отпрыски элиты Буффало, привилегированные юноши и девушки, приезжавшие в Буффало на лето; днем они катались на яхтах и водных лыжах, а ночи проводили на вечеринках и танцах. Дейзи здоровалась со всеми, кого знала, а знала она почти всех, и всем вокруг представляла Еву. У них в руках оказались бокалы с пуншем. Дейзи осторожно попробовала: кое-кто из мальчишек мог ради смеха подлить в пунш пару бутылок виски.

Вечеринку устраивали родители Дот Реншоу, острой на язык девицы, которую никто не хотел брать замуж. Реншоу, как и Фаркуарсоны, были старинной семьей, но их состояние не пострадало в кризис. Дейзи не преминула подойти к хозяину, отцу Дот, и поблагодарить его.

– Простите, что мы опоздали, – сказала она. – Я и не заметила, что уже так поздно.

Филип Реншоу оглядел ее с головы до ног.

– Какое короткое платье… – в его взгляде осуждение боролось с вожделением.

– Я так рада, что вам понравилось, – сказала Дейзи, делая вид, что он сказал ей прямой комплимент.

– Но в конце концов, хорошо, что вы вообще приехали, – продолжал он. – Сейчас подъедет фотограф из «Сентинела», надо же, чтобы на фото было хоть несколько симпатичных девчонок.

– Теперь понятно, почему меня пригласили, – шепнула Дейзи Еве. – Как мило с его стороны сообщить мне об этом!

К ним подошла Дот. У нее было худое лицо и острый нос. Дейзи всегда казалось, что она вот-вот ее клюнет.

– А я думала, что ты поехала с отцом на встречу с президентом, – сказала она.

Дейзи была готова провалиться сквозь землю. Ну зачем она хвасталась направо и налево!

– Насколько я понимаю, – продолжала Дот, – он взял свою, ну, ведущую актрису. Это необычно, во всяком случае, для Белого дома.

– Я думаю, президенту приятно иногда и с кинозвездой встретиться, – сказала Дейзи. – Должно быть и в его жизни немного романтики, правда?

– Не думаю, что это понравилось Элеоноре Рузвельт. «Сентинел» пишет, все остальные приглашенные были с женами.

– Какие заботливые мужья, – сказала Дейзи и отвернулась, отчаянно мечтая отделаться от Дот.

Она заметила Чарли Фаркуарсона, устанавливающего на пляже теннисную сетку. Он слишком добродушен, чтобы смеяться над ней из-за Глэдис Энджелус.

– Как дела, Чарли? – весело окликнула она.

– Нормально, пожалуй, – он выпрямился, высокий двадцатипятилетний парень, чуть полноватый и слегка сутулящийся, словно боясь смутить окружающих своим высоким ростом.

Дейзи представила ему Еву. В компании Чарли был очаровательно неловок, особенно с девушками, но он сделал над собой усилие и спросил Еву, как ей нравится Америка и какие известия она получает от семьи, оставшейся в Берлине.

Ева спросила, нравится ли ему на пикнике.

– Не очень, – честно ответил он. – Я бы с большим удовольствием остался дома, со своими собаками.

Наверняка с питомцами ему проще, чем с девчонками, подумала Дейзи. Но упоминание о собаках заинтересовало ее.

– А какие у тебя собаки? – спросила она.

– Терьеры Джека Рассела.

Дейзи взяла на заметку.

К ним подошла угловатая женщина лет пятидесяти.

– Господи, Чарли! Ты до сих пор не поставил эту сетку?

– Сейчас, мам, – сказал он.

Нора Фаркуарсон надела на пикник алмазные серьги-гвоздики, золотой теннисный браслет[2] и колье от Тиффани – значительно больше украшений, чем требуется для пикника. Дейзи отметила, что «бедность» Фаркуарсонов была относительной. Говорили, что они потеряли все – но при этом у миссис Фаркуарсон была служанка, шофер и пара лошадей для прогулок в парке.

– Здравствуйте, миссис Фаркуарсон, – сказала Дейзи. – Это моя подруга Ева Ротман из Берлина.

– Здравствуйте, – сказала Нора Фаркуарсон, не подавая руки. Она не считала нужным держаться любезно ни с русскими нуворишами, ни тем более с их гостьей-еврейкой.

Тут ее осенило.

– О, Дейзи, вы можете обойти гостей и узнать, кто хочет играть в теннис.

Дейзи знала, что она для них вроде служанки, но решила стерпеть.

– Хорошо, – сказала она. – Наверное, делать смешанные пары?

– Хорошая мысль… – Миссис Фаркуарсон достала огрызок карандаша и клочок бумаги. – Составьте список.

Дейзи мило улыбнулась и вынула из сумочки золотую ручку и маленький блокнотик в переплете из бежевой кожи.

– У меня все есть.

Она знала, кто играет в теннис, и знала, кто играет хорошо, а кто плохо. Она входила в теннисный клуб, куда принимали не так избирательно, как в яхт-клуб. Еву она поставила в паре с Чаком Дьюаром, четырнадцатилетним сыном сенатора Дьюара. Джоанну Рузрок – с его старшим братом, Вуди Дьюаром, который в свои пятнадцать уже был такой же высокий, как его отец-каланча. Себя она, разумеется, вписала с Чарли.

Вдруг с неприятным чувством Дейзи заметила смутно знакомое лицо и узнала своего сводного брата, Грега, сына Марги. Встречались они нечасто, и она не видела его уже год. За это время он стал совсем взрослым. Он вырос на шесть дюймов, и, хоть ему было всего пятнадцать, у него уже начинала пробиваться бородка. В детстве он был неряхой – и ничуть не изменился. Одежда у него была дорогая, но носил он ее небрежно: рукава спортивной куртки были закатаны, полосатый галстук свободно болтался на шее, отвороты льняных брюк намокли в море, и к ним пристал песок.

Сталкиваясь с Грегом, Дейзи всегда чувствовала себя неловко. Он был живым напоминанием о том, что отец бросил Дейзи и ее мать ради Грега и Марги. Она знала, что у многих женатых мужчин случались романы, но отец выставлял свою личную жизнь на всеобщее обозрение. Отцу следовало бы переселить Маргу с Грегом в Нью-Йорк, где никто никого не знает, или в Калифорнию, где в супружеской измене не видят ничего дурного. А здесь они были несмываемым пятном, а Грег – одной из причин, почему на Дейзи смотрели с презрением.

Он вежливо спросил, как у нее дела, и она ответила:

– Я сейчас злая как собака, если хочешь знать. Отец меня так подвел! В который раз.

– А что он сделал? – осторожно спросил Грег.

– Предложил мне пойти с ним на прием в Белый дом – а потом взял с собой эту девицу Глэдис Энджелус. Теперь надо мной все смеются.

– Должно быть, это ради рекламы нового фильма «Страсть», в котором она снялась.

– Ты всегда его защищаешь, потому что он любит тебя больше, чем меня.

– Может быть, это потому, что я им восхищаюсь, а не жалуюсь на него все время? – сказал он с досадой.

– А я и не… – начала Дейзи, но поняла, что так и есть. – Ну, может быть, и жалуюсь, но он же должен выполнять обещания, правда?

– Ему слишком о многом приходится думать.

– Может быть, не надо было заводить кроме жены еще двух любовниц?

– Да, он едва успевает поворачиваться, – пожал плечами Грег.

Оба заметили случайную двусмысленность и, помолчав, прыснули.

– Ладно, тебя-то мне не в чем винить, – сказала Дейзи, – Ты же не просил, чтобы тебя рожали.

– А мне следует тебя простить за то, что на целых три ночи в неделю он уходил к тебе, как я ни плакал и ни просил его остаться.

Дейзи никогда не смотрела на это с его стороны. Ей Грег представлялся захватчиком, незаконным ребенком, который отнимал у нее отца. А сейчас она поняла, что ему так же плохо, как и ей.

Она внимательно посмотрела на него. Ей пришло в голову, что он, должно быть, нравится девчонкам. Однако для Евы он слишком юн. И вполне может оказаться таким же эгоистичным и ненадежным, как их отец.

– Ну ладно, – сказала она. – А в теннис ты играешь?

Он покачал головой.

– Таких, как я, в теннисный клуб не принимают… – Он изобразил безразличную усмешку, и Дейзи поняла, что буффальское общество отвергает Грега так же, как и ее. – Я играю в хоккей с шайбой, – сказал он.

– Жалко, – сказала она и пошла дальше.

Когда список стал достаточно большим, она вернулась к Чарли, который наконец установил сетку. Она послала Еву собирать первую четверку. Потом сказала Чарли:

– Помоги мне нарисовать таблицу соревнования.

Они бок о бок опустились на колени и начали рисовать таблицу: с клетками для победителей, финалистов и полуфиналистов. Вписывая фамилии, Чарли спросил:

– Ты любишь ходить в кино?

«Уж не собирается ли он назначить мне свидание?» – подумала Дейзи.

– Конечно, – сказала она.

– А ты случайно не смотрела фильм «Страсть»?

– Нет, Чарли, не смотрела, – с досадой ответила она. – Там играет любовница моего отца.

Он был ошарашен.

– Но в газетах писали, что они просто друзья…

– И как ты думаешь, с какой стати мисс Энджелус, которой едва исполнилось двадцать, так дружит с моим сорокалетним отцом? – язвительно спросила Дейзи. – Что, ты думаешь, ей в нем нравится – его редеющие волосы? Или растущий живот? Или его пятьдесят миллионов долларов?

– А, понятно, – сконфуженно сказал Чарли. – Извини.

– Не за что извиняться. Я просто злюсь. Ты не такой, как другие, – ты не подозреваешь в человеке худшее как само собой разумеющееся.

– Наверное, я просто слишком тупой.

– Нет, ты просто слишком славный.

Чарли был смущен, но доволен.

– Давай рисовать дальше, – сказала Дейзи. – Надо поторапливаться, чтобы лучшие игроки смогли добраться до финала.

Снова появилась Нора Фаркуарсон. Она посмотрела на Чарли и Дейзи, сидящих бок о бок на песке, потом изучила их рисунок.

– Нормально получилось, мам, как ты думаешь? – сказал Чарли. Было видно, как ему нужно ее одобрение.

– Отлично, – сказала она и оценивающе взглянула на Дейзи, словно собака, увидевшая, что к ее щенкам подошел чужой.

– Основную часть сделал Чарли, – сказала Дейзи.

– Нет, – резко сказала миссис Фаркуарсон. Она перевела взгляд на Чарли и обратно. – Ты умная девочка, – сказала она. Похоже было, что она хочет что-то добавить, но не решается.

– И что? – спросила Дейзи.

– Ничего, – сказала та и отошла.

Дейзи встала.

– Я знаю, о чем она думает, – шепнула она Еве.

– О чем?

– «Ты умная девочка – и почти подошла бы моему сыну, будь ты из семьи получше».

– Ты не можешь знать наверняка, – с сомнением отозвалась Ева.

– Я совершенно уверена. И я выйду за него замуж хотя бы для того, чтоб доказать, что она не права.

– Ах, Дейзи, ну почему тебе так важно, что думают эти люди?

– Пойдем смотреть теннис.

Дейзи села на песок рядом с Чарли. Может, он и некрасив, но он будет обожать свою жену и сделает для нее все, что угодно. Со свекровью будет тяжело, но Дейзи думала, что сможет с ней поладить.

Мяч подавала высокая Джоан Рузрок в белой юбке, хорошо смотревшейся на ее длинных ногах. Ее партнер Вуди Дьюар – он был еще выше – передал ей мяч. Что-то в его взгляде на Джоан сказало Дейзи, что она ему нравится, может быть, он даже влюблен. Но ему было пятнадцать, а ей – восемнадцать, так что у этого романа будущего не было.

Она обернулась к Чарли.

– Может быть, мне все-таки стоит посмотреть «Страсть».

Он не понял намека.

– Может быть, и стоит, – отозвался он безразлично. Момент был упущен.

Дейзи повернулась к Еве.

– Интересно, где мне достать терьера Джека Рассела?

II

Лев Пешков был лучшим отцом, какой только может быть у человека, – или как минимум был бы, если бы он больше времени проводил с сыном. Он был богат и щедр, умнее кого угодно и даже со вкусом одевался. Наверняка он был красив, когда был помоложе, – да и сейчас женщины не давали ему проходу. Грег Пешков его обожал, и единственное, на что он мог пожаловаться, – что мало его видел.

– Надо было продать этот дрянной заводишко, когда была возможность, – сказал Лев, проходя вместе с Грегом по молчаливым, обезлюдевшим цехам. – Он работал в убыток еще до забастовки. Надо было ограничиться кино и барами… – Он наставительно погрозил пальцем. – Бухло покупают всегда, и в хорошие времена, и в плохие. И в кино ходят, даже когда не могут себе этого позволить. Никогда этого не забывай!

Грег был совершенно уверен, что его отец нечасто делал ошибки в бизнесе.

– Так почему же ты его оставил?

– Из сентиментальности, – ответил Лев. – Когда я был в твоем возрасте, я работал на таком предприятии, на Путиловском заводе в Петербурге… – Он оглядел печи, литейные формы, подъемники, токарные станки и верстаки. – На самом деле там было намного хуже.

Буффальский металлургический завод изготавливал пропеллеры всех размеров и даже огромные гребные винты для кораблей. Грега особенно интересовали расчеты изгибов лопастей. В своем классе он был первым по математике.

– Ты был там инженером? – спросил он.

Лев усмехнулся.

– Я говорю так, когда мне надо произвести впечатление. Но на самом деле я работал на конюшне, был подручным конюха. А с механизмами у меня никогда не ладилось, другое дело – мой брат Григорий… Ты в него пошел. Но все равно, никогда не занимайся литейным производством.

– Не буду.

Грег собирался все лето следовать тенью за отцом, изучая его бизнес. Лев только что вернулся из Лос-Анджелеса, и сегодня у Грега был первый день занятий. Но литейное производство ему было не нужно. У него хорошо шла математика, но интересовала его власть. Ему хотелось, чтобы отец взял его в Вашингтон в одну из своих частых поездок по делам продвижения фильмов. Именно там принимались решения.

Он с нетерпением ждал ланча. Они с отцом должны были встретиться с сенатором Гасом Дьюаром. Грег хотел попросить сенатора об одолжении. Но с отцом он еще это не обсуждал. Ему было страшновато заговаривать на это тему, и вместо этого он спросил:

– А о своем брате, оставшемся в Петербурге, ты получаешь какие-нибудь известия?

Лев покачал головой.

– После войны – нет. Я бы не удивился, узнав, что он умер. Многие старые большевики исчезли.

– Кстати о родственниках, в субботу я видел свою сводную сестру. Она была на том пляжном пикнике.

– Хорошо вы там время провели?

– Она на тебя страшно сердится, ты об этом знаешь?

– Что я натворил на этот раз?

– Ты сказал, что пойдешь в Белый дом с ней, а пошел с Глэдис Энджелус.

– А, верно. Совсем забыл. Но мне же была нужна реклама для «Страсти».

К ним подошел высокий человек в полосатом костюме, слишком крикливом даже по нынешней моде. Он коснулся края шляпы и сказал:

– Утро, босс.

– Джо Брехунов здесь начальник охраны. Джо, это мой сын Грег.

– Оч приятно, – сказал Брехунов.

Грег пожал ему руку. Как на многих заводах, здесь была своя полиция. Но Брехунов больше походил на бандита, чем на полицейского.

– Все спокойно? – спросил Лев.

– Ночью было небольшое происшествие. Два механика пытались стащить кусок пятнадцатидюймовой стальной полосы, авиационной стали. Мы их поймали, когда они передавали ее через забор.

– Вызвали полицию? – сказал Грег.

– Не было необходимости, – ухмыльнулся Брехунов. – Мы с ними немножко побеседовали о том, что такое частная собственность, – и отправили в больницу подумать об этом.

Грег не удивился, узнав, что охрана отца так избивает воров, что они попадают в больницу. Несмотря на то что Лев в жизни не ударил ни его, ни мать, Грег чувствовал, что под внешней обходительностью отца скрывается не так уж далеко спрятанная жестокость. Это оттого, что юность отца прошла в трущобах Петербурга, думал он.

Из-за печи вышел внушительного вида человек в синем костюме и рабочей кепке.

– Это руководитель профсоюза Брайан Холл, – сказал Лев. – Привет, Холл.

– Привет, Пешков.

Грег приподнял брови. Обычно к его отцу обращались «мистер Пешков».

Лев стоял, широко расставив ноги, руки в боки.

– Ну что, даете мне ответ?

Лицо Холла приняло упрямое выражение.

– Люди не вернутся на работу за новую, урезанную плату, – если вы об этом.

– Я же пересмотрел свое предложение по оплате!

– Но все равно она осталась урезанной.

Грег забеспокоился. Отец не любил, когда с ним спорили, и мог взорваться.

– Мой управляющий говорит, что мы не получаем заказов, потому что при таком уровне зарплат не можем предложить выгодную цену.

– Нет, Пешков, это потому, что у вас устаревшее оборудование. Некоторые станки стоят еще с довоенных времен. Нужно обновить оборудование.

– В разгар депрессии? Вы что, сдурели? Я не желаю и дальше бросать деньги на ветер!

– Вот так же думают и ваши рабочие, – сказал Холл с таким видом, с каким игрок кладет козырную карту. – Они не желают уступать вам ни цента, когда им самим так туго приходится.

Грег подумал, что рабочие – идиоты, раз бастуют во время депрессии, и наглость Холла его злила. Этот человек говорил с его отцом на равных, а не как подчиненный с начальством.

– Что же, дело обстоит так, что мы все теряем в деньгах, – сказал Лев. – Какой же в этом смысл?

– Сам я уже ни на что повлиять не могу, – сказал Холл. Грегу почудилось в его тоне высокомерие. – Профсоюз послал сюда людей, они и будут разбираться в этой ситуации. – Он вынул из жилетного кармана большие металлические часы. – Их поезд прибудет через час.

Лицо Льва потемнело.

– Еще не хватало, чтобы приезжали какие-то чужаки и устраивали здесь скандал!

– Если вам не нужен скандал, не следует его провоцировать.

Лев сжал руку в кулак, но Холл уже ушел.

Лев повернулся к Брехунову.

– Ты знал об этих профсоюзниках из центра? – гневно сказал он.

Брехунов занервничал.

– Я немедленно этим займусь, босс.

– Узнай, что за люди и где остановились.

– Это будет нетрудно.

– А потом отправь назад в их поганый Нью-Йорк в машине «скорой помощи».

– Можете на меня положиться, босс.

Лев пошел дальше, и Грег последовал за ним. Вот это власть, подумал Грег с некоторым даже благоговением. Стоит отцу слово сказать – и из профсоюзных активистов котлету сделают.

Они вышли из здания завода и сели в автомобиль Льва, «кадиллак»-седан на пять пассажиров, новый, обтекаемой формы. Его длинные округлые крылья напоминали Грегу женские бедра.

Лев поехал по Портер-авеню до берега и припарковал машину у буффальского яхт-клуба. На бортах покачивающихся на воде судов весело играло солнце. Грег был совершенно уверен, что отец не входит в этот элитарный клуб. А вот Гас Дьюар наверняка входит.

Они пошли к пристани. Клуб был построен на сваях, над водой. Лев и Грег вошли и сняли шляпы. Грег сразу же почувствовал себя неловко, зная, что находится в качестве гостя в клубе, в члены которого его бы ни за что не приняли. Эти люди, наверное, думают, что он должен считать себя польщенным, что его впустили. Он сунул руки в карманы и принял независимый вид, чтобы они знали, что обстановка его не впечатляет.

– Когда-то я состоял в этом клубе, – сказал отец. – Но в двадцать первом году председатель сказал мне, что я должен выйти из клуба, потому что я бутлегер. А потом попросил продать ему ящик виски.

– А для чего сенатор Дьюар пригласил тебя на ланч?

– Сейчас узнаем.

– Ты не будешь против, если я обращусь к нему с одной просьбой?

Лев недоуменно сдвинул брови.

– Наверное, нет. Что это ты затеял?

Но прежде чем Грег успел ответить, Лев уже здоровался с человеком лет шестидесяти.

– Это Дейв Рузрок, – сообщил он Грегу. – Мой главный соперник.

– Вы мне льстите, – сказал тот.

«Театры Рузрок» представляли собой сеть разваливающихся от старости кинотеатров по всему штату Нью-Йорк. А вот об их владельце никак нельзя было сказать, чтобы он выглядел старой развалиной. У него был величественный вид: высокий, седовласый, с носом как изогнутый клинок. На нем был голубой кашемировый блейзер со значком клуба на нагрудном кармане. Грег сказал:

– В субботу я имел удовольствие наблюдать, как играет в теннис ваша дочь Джоан.

– Неплохо, правда? – довольно сказал Дейв.

– Отлично!

Лев сказал:

– Как хорошо, Дейв, что я вас встретил. Я собирался вам звонить.

– Зачем?

– Ваши кинотеатры нуждаются в перестройке. Очень уж они старомодные.

Дейва, казалось, это позабавило.

– Вы хотели мне позвонить, чтобы сообщить эту новость?

– Вы не хотите что-нибудь с ними сделать?

Дейв элегантно пожал плечами.

– Зачем мне эти хлопоты? Денег, что они приносят, мне хватает. В моем возрасте не следует перенапрягаться.

– Ваш доход мог бы вырасти вдвое.

– Вместе с ценой на билеты? Нет, спасибо.

– Вы сумасшедший.

– Не все же думают только о деньгах, – сказал Дейв с ноткой презрения.

– Ну так продайте их мне, – сказал Лев.

Грег удивился. Он этого не ожидал.

– Я дам за них хорошую цену, – добавил Лев.

Дейв покачал головой.

– Мне нравится быть владельцем кинотеатров, – сказал он. – Они дают людям удовольствие.

– Восемь миллионов долларов, – сказал Лев.

Грег был ошеломлен.

«Неужели я не ослышался? – подумал он. – Отец предложил Дейву восемь миллионов долларов?»

– Это хорошая цена, – признал Дейв. – Но я не продам.

– Никто другой не даст вам столько! – раздраженно сказал Лев.

– Знаю. – Дейву, похоже, надоел этот напор. Он залпом допил свой стакан. – Рад был повидать вас обоих. – И он неторопливо вышел из бара в обеденный зал.

Лев посмотрел ему вслед с отвращением.

– «Не все же думают только о деньгах», – повторил он слова Дейва. – Сто лет назад его дед приехал сюда из Персии, и у него не было ничего, кроме одежды, что на нем, да шести ковров. Уж он бы не отказался от восьми миллионов долларов.

– Я и не знал, что у тебя есть столько денег.

– Их и нет – во всяком случае, наличными и наготове. Для этого и существуют банки.

– Значит, чтобы заплатить Дейву, ты бы взял кредит?

Лев поднял указательный палец.

– Никогда не используй собственные деньги, если можешь потратить чьи-то еще.

В бар вошел Гас Дьюар, высокий человек с большой головой. Ему было сильно за сорок, и в его светло-шатеновых волосах, словно крупинки соли, поблескивало серебро. Он приветствовал их с холодной учтивостью, пожал им руки и предложил напитки. Грег тут же понял, что Гас и Лев недолюбливают друг друга. Это могло означать, что Гас не выполнит просьбу, с которой Грег хотел к нему обратиться. Может быть, не стоит даже и пытаться.

Гас был большой шишкой. До него сенатором был его отец. Такая династическая последовательность, думал Грег, это не по-американски. Гас помогал Франклину Рузвельту стать губернатором Нью-Йорка, а затем президентом. Теперь он входил в обладающий властью Комитет по иностранным делам.

Его сыновья, Вуди и Чак, ходили в одну школу с Грегом. Вуди был башковит, Чак – спортсмен.

Лев сказал:

– Неужели президент велел вам уладить дело с моей забастовкой, сенатор?

– Нет, – улыбнулся Гас. – Во всяком случае, пока – нет.

Лев повернулся к Грегу.

– В прошлый раз, когда этот завод бастовал, – двадцать лет назад, – президент Вильсон послал Гаса припугнуть меня, чтобы я дал рабочим прибавку.

– Я помог вам сэкономить, – мягко сказал Гас. – Они требовали прибавить доллар, а я заставил их согласиться на половину.

– Что было ровно на пятьдесят центов больше, чем я собирался дать.

Гас улыбнулся и пожал плечами.

– Пойдемте в обеденный зал?

Они прошли в зал. Когда они сделали заказ, Гас сказал:

– Президент был рад, что вы смогли прийти на прием в Белый дом.

– Наверное, мне не следовало приводить Глэдис, – сказал Лев. – Миссис Рузвельт держалась с ней несколько прохладно. Может быть, ей не нравятся киноактрисы.

«Ей совершенно точно не нравятся киноактрисы, которые спят с чужими мужьями», – подумал Грег, но оставил свои мысли при себе.

За едой Гас вел светскую беседу. Грег ждал возможности обратиться со своей просьбой. Он хотел летом поработать в Нью-Йорке, чтобы обзавестись связями и найти выходы на нужных людей. Ему мог помочь устроиться на стажировку отец, но – у республиканцев, а у них власти не было. Грег хотел работать в команде сенатора Дьюара, человека влиятельного и уважаемого, личного друга и помощника президента.

Он сам не знал, почему так боится заговорить об этом. В худшем случае Дьюар просто скажет «нет».

Когда покончили с десертом, Гас перешел к делу.

– Президент просил меня поговорить с вами о Лиге свободы.

Грег слышал об этой организации, это была правая группа, противостоящая «новому курсу» президента.

Лев зажег сигарету и затянулся.

– Мы должны остерегаться, чтобы к нам не проник социализм.

– Единственное наше спасение от кошмара, подобного тому, что творится сейчас в Германии, – «новый курс».

– Лига свободы – не нацисты.

– Разве? Они планируют вооруженное восстание с целью сместить президента. Конечно, это нереально – пока, во всяком случае.

– Я полагаю, у меня есть право на собственное мнение.

– Но вы поддерживаете не тех людей. Вы же понимаете, что никакого отношения к свободе эта Лига не имеет.

– Вы мне не рассказывайте о свободе! – начиная сердиться, сказал Лев. – Когда мне было двенадцать лет, меня выпороли питерские полицейские – за то, что мои родители бастовали.

Грег не понял, почему отец заговорил об этом. Жестокость царского режима казалась скорее доводом в пользу социализма, а не против.

– Рузвельту известно, что вы даете деньги Лиге, и он хотел бы, чтобы вы этого не делали.

– А откуда ему известно, кому я даю деньги?

– Ему сообщает ФБР. Они ведут наблюдение за такими людьми.

– Мы живем в полицейском государстве! А ведь считается, что вы – либерал.

Грег подумал, что в аргументах отца маловато логики. Лев хватался за любое средство, какое только приходило ему в голову, чтобы сбить Гаса с толку, и не обращал внимания, что по ходу дела сам себе противоречит.

Гас оставался спокоен.

– Я надеюсь, что получится не доводить дело до полиции, – сказал он.

Лев усмехнулся.

– А президент знает, что я увел у вас невесту?

Для Грега это была новость. Но, должно быть, правдивая, так как Льву наконец удалось вывести Гаса из равновесия. Гас потрясенно взглянул на Льва, отвел взгляд и покраснел. «Очко в нашу пользу», – подумал Грег.

– Когда-то, в тысяча девятьсот пятнадцатом году, Гас был помолвлен с Ольгой, – пояснил Лев Грегу. – Но потом она передумала и вышла замуж за меня.

– Как молоды мы все тогда были, – сказал Гас, вновь обретая самообладание.

– Ну, вы забыли Ольгу достаточно скоро, – сказал Лев.

– Вы тоже, – холодно взглянув на него, ответил Гас.

Грег увидел, что теперь и отцу стало неловко. Удар Гаса достиг цели.

Возникло неловкое молчание, потом Гас сказал:

– Лев, мы с вами прошли через войну. Я был в пулеметном батальоне вместе со школьным другом Чаком Диксоном. В маленьком французском городке Шато-Тьери у меня на глазах его разорвало на куски… – Гас говорил просто, будничным тоном, но Грег вдруг заметил, что слушает затаив дыхание. Гас продолжал: – Моя мечта – чтобы моим детям никогда не пришлось пройти через то, через что прошли мы. Поэтому такие организации, как Лига свободы, надо душить в зародыше.

Грег решил, что сейчас – подходящий момент.

– Сенатор, меня тоже интересует политика, и мне хотелось бы узнать побольше. Не могли бы вы взять меня стажером на лето? – сказал он и затаил дыхание.

Гас, похоже, удивился, но ответил:

– Мне всегда может пригодиться сообразительный молодой человек, готовый работать в команде.

Это не означало ни да, ни нет.

– Я первый в классе по математике и капитан хоккейной команды, – стал перечислять свои достоинства Грег. – Спросите обо мне у Вуди.

– Хорошо. – Гас повернулся к его отцу. – А вы – подумаете над просьбой президента? Это действительно очень важно.

Было похоже, что Гас предлагает обмен. Но согласится ли отец?

Лев помолчал – довольно долго. Потом загасил сигарету и сказал:

– Я думаю, мы договорились.

Гас встал.

– Хорошо, – сказал он. – Президент будет доволен.

«Удалось!» – подумал Грег.

Они вышли из клуба и разошлись к своим машинам.

Глядя, как отец выруливает с парковки, Грег сказал:

– Спасибо, папа. Я тебе правда очень благодарен, что ты мне помог.

– Ты удачно выбрал момент. Хорошо, что ты такой сметливый.

Похвала порадовала Грега. Кое в чем он разбирался получше отца – уж во всяком случае, в науках и математике, – но боялся, что ему не хватает отцовской ловкости и смекалки.

– Я хочу, чтобы ты был мудрым, – продолжал Лев. – Не как все эти болваны… – о каких болванах он говорит, Грег не имел ни малейшего представления. – Нужно прогнозировать, все время идти впереди потока. Только так и можно жить.

Они поехали в офис Льва, расположенный в современном квартале в центре города. Проходя через мраморный вестибюль, Лев сказал:

– А сейчас я преподам урок этому дураку Дейву Рузроку.

Поднимаясь на лифте, Грег все думал, как он это сделает.

Студия «Пешков-пикчерз» находилась на последнем этаже. Грег вслед за Львом прошел по широкому коридору и вошел в приемную, где находились две симпатичные молоденькие секретарши.

– Соедините-ка меня с Солом Старром, – сказал им Лев по пути в свой кабинет.

Лев сел за стол.

– У Солли одна из самых больших студий в Голливуде, – сообщил он.

Телефон на столе зазвонил.

– Сол! – сказал он. – Как жизнь молодая?

Минуту-другую Грег слушал соленые шуточки, потом Лев перешел к делу.

– Можно дать тебе маленький совет? – сказал он. – В нашем штате Нью-Йорк есть сеть вшивых развалюх с названием «Театры Роузроук»… Да, вот именно. Возьми на заметку, не посылай им этим летом картины из списка самых кассовых – могут не расплатиться.

Грег подумал, что это здорово ударит по бизнесу Дейва: без моднейших новых фильмов его сборы рухнут.

– Умному достаточно, верно? Не за что, Солли, ты бы сделал для меня то же. Пока.

И снова Грег поразился могуществу отца. Он мог устроить, чтобы человека избили. Мог предложить восемь миллионов, которые ему не принадлежали. Мог нагнать страху на президента. Мог соблазнить чужую невесту. И мог уничтожить бизнес одним телефонным звонком.

– Вот увидишь, – сказал отец, – пройдет месяц – и Дейв Рузрок будет меня умолять выкупить его бизнес. За половину той суммы, что я ему сегодня предложил.

III

– Просто не знаю, что за щенок такой мне попался! – сказала Дейзи. – Совершенно не слушается, я с ним с ума сойду!

У нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы, и если она притворялась, то совсем чуть-чуть.

Чарли Фаркуарсон осмотрел собаку.

– Щенок как щенок, – сказал он. – И даже очень славный. Как его зовут?

– Джек.

– Хм.

Они сидели на садовых креслах в ухоженном двухакровом саду дома Дейзи. Ева поздоровалась с Чарли и тактично удалилась писать письмо домой. Вдали садовник Генри рыхлил землю на клумбе с пурпурно-желтыми анютиными глазками. Его жена, служанка Элла, принесла стаканы и кувшин лимонада и поставила на складной столик.

Щенок был породы «терьер Джека Рассела», маленький и крепкий, белый с коричневыми пятнами. У него был умный взгляд, словно он понимал каждое слово, но, казалось, он не имел никакого намерения слушаться. Дейзи посадила его к себе на колени и погладила по носу холеными пальчиками, надеясь, что Чарли это движение покажется смутно волнующим.

– Тебе не нравится такое имя?

– Может быть, оно слишком обычное? – сказал Чарли, глядя на ее руку на собачьем носу, и беспокойно шевельнулся в кресле.

Дейзи не хотела перестараться. Если она заведет Чарли слишком сильно, он просто уйдет домой. Он потому и оставался один в двадцать пять лет: несколько буффальских девиц, в том числе и Дот Реншоу, и Маффи Диксон, пытались его окрутить и не смогли. Но Дейзи была не из таких.

– Тогда придумай ему имя сам, – сказала она.

– Лучше, когда в кличке два слога, как, например, Бонзо, чтобы ему было легче ее узнавать.

Дейзи не имела ни малейшего представления, как следует выбирать кличку для собаки.

– Может быть, Ровер?

– Слишком распространенное. Может, лучше Расти?

– Замечательно! – сказала она. – Пусть будет Расти.

Щенок без усилий высвободился из ее рук и спрыгнул на землю.

Чарли поднял его. Дейзи заметила, какие большие у него руки.

– Ты должна показать Расти, что главная – ты, – сказал Чарли. – Держи его крепче и не давай спрыгнуть без разрешения, – и он снова посадил щенка ей на колени.

– Но он такой сильный! И я боюсь ему что-нибудь повредить…

Чарли снисходительно улыбнулся.

– Вряд ли у тебя это вышло бы, даже если бы ты постаралась. Держи его за ошейник, поверни немного, если понадобится. А теперь другую руку положи ему на спину.

Дейзи выполнила все, что велел Чарли. Шенок почувствовал, что ее руки стали тверже, и притих, словно ожидая, что будет дальше.

– Скажи ему «Сидеть!» и нажми на круп.

– Сидеть! – сказала она.

– Скажи громче, и «ть» надо произносить очень четко. Потом сильно нажми.

– Расти, сидеть! – сказала она и пригнула его вниз. Он сел.

– Ну вот, – сказал Чарли.

– Какой ты умный! – восхитилась Дейзи.

Было видно, что Чарли приятно.

– Дело просто в том, что я знаю, что делать, – скромно сказал он. – С собаками всегда нужно вести себя настойчиво и решительно. Приходится на них чуть ли не лаять… – Он с довольным видом откинулся на спинку кресла. Он был плотного телосложения и заполнил все кресло. Заговорив о том, в чем разбирается, он расслабился, как и надеялась Дейзи.

Утром она позвонила ему и сказала:

– Я в отчаянии! Я завела щенка – и совершенно не могу с ним справиться. Не можешь ли ты дать мне совет?

– А какой породы щенок?

– Терьер Джека Рассела.

– Да что ты! Это же моя любимая порода, у меня самого их трое!

– Какое совпадение!

Как и рассчитывала Дейзи, Чарли вызвался прийти и помочь ей дрессировать щенка.

Узнав об этом, Ева с сомнением сказала:

– Ты уверена, что Чарли тебе подходит?

– Ты что, шутишь?! – ответила Дейзи. – Это один из самых подходящих холостяков в Буффало!

И сейчас она сказала:

– Я уверена, что так же хорошо у тебя будет получаться и с детьми.

– Ну, насчет этого я не знаю.

– Ты любишь собак, но умеешь быть с ними твердым. Я уверена, что так же надо обращаться и с детьми.

– Понятия не имею, – ответил он и сменил тему: – А ты собираешься в колледж в сентябре?

– Может быть, поеду в Оукдейл, там находится двухлетний женский колледж. Или…

– Или – что?

«Или я могу выйти замуж», – имела она в виду, но сказала другое:

– Не знаю. Или случится что-нибудь еще.

– Что, например?

– Мне бы хотелось увидеть Англию. Мой отец ездил в Лондон и встречался там с принцем Уэльским. А ты? У тебя есть планы?

– У нас всегда считалось, что я должен буду заменить отца в банке, но сейчас банка нет. У мамы осталось немного денег от ее семьи, и я ими занимаюсь, но, не считая этого, я в свободном поиске.

– Тебе надо заняться коневодством, – сказала Дейзи. – Я уверена, что у тебя получится. – Она была хорошей наездницей и брала призы, когда была помоложе. Она представила себя с Чарли в парке на паре серых и едущих следом двоих детишек на пони. Видение вдохновляло.

– Я люблю лошадей, – сказал Чарли.

– Я тоже! Я хочу разводить скаковых лошадей! – Говоря об этом, Дейзи не приходилось напускать на себя увлеченный вид. Это была ее мечта – вывести плеяду чемпионов. На конезаводчиков она смотрела как на высшую мировую элиту.

– Чистокровные лошади стоят больших денег, – печально сказал Чарли.

Денег у Дейзи было полно. Если Чарли на ней женится, ему никогда больше не придется беспокоиться о деньгах. Конечно, она этого не сказала, но догадалась, что Чарли думает об этом, и дала этой невысказанной мысли повисеть в воздухе как можно дольше.

Наконец Чарли сказал:

– А это твой отец организовал нападение на приезжих профсоюзных деятелей?

– С чего ты взял!

Дейзи не знала, занимался ли ее отец такими вещами, но, по правде говоря, ее бы это не удивило.

– Профсоюзные работники, приехавшие из Нью-Йорка возглавить забастовку, оказались в больнице, – настойчиво сказал Чарли. – «Сентинел» пишет, что они поссорились с местными профсоюзными лидерами, но все думают, что это устроил твой отец.

– Я никогда не говорю о политике, – жизнерадостно сказала Дейзи. – А когда у тебя появилась первая собака?

Чарли начал делиться воспоминаниями. А Дейзи думала, что делать дальше. «Он пришел ко мне, он почувствовал себя непринужденно, теперь мне нужно его «завести». Но когда я гладила собаку, это его нервировало. Что сейчас нужно, так это случайный физический контакт».

– Чему же мне дальше учить Расти? – спросила она, когда Чарли закончил рассказ.

– Научи его идти рядом, – не раздумывая, ответил Чарли.

– А как это делается?

– У вас есть собачье печенье?

– Конечно!

Окна кухни были открыты, и Дейзи крикнула служанке:

– Элла, принесите, пожалуйста, коробку «Милкбоунз».

Чарли разломил одно печенье, потом посадил щенка к себе на колени. Зажав в кулаке кусочек печенья, он дал Расти его понюхать, потом раскрыл ладонь и позволил собаке его съесть. Затем взял новый кусочек – так, чтобы щенок это видел. Затем встал и поставил щенка возле ноги. Расти не сводил внимательного взгляда со сжатого кулака Чарли.

– Иди рядом! – сказал Чарли и сделал несколько шагов.

Щенок пошел за ним.

– Молодец! – сказал Чарли и дал Расти печенье.

– Это восхитительно! – сказала Дейзи.

– Через некоторое время печенье уже будет не нужно, достаточно будет его погладить. А в конце концов он будет это делать по привычке.

– Чарли, ты гений!

Чарли был доволен. У него были красивые карие глаза – совсем как у ее щенка, заметила она.

– А теперь попробуй ты, – сказал он.

Она повторила все, что делал Чарли, и получила тот же результат.

– Видишь? – сказал Чарли. – Не так уж это трудно.

Дейзи радостно рассмеялась.

– Нам нужно открыть совместный бизнес. «Фаркуарсон и Пешкова, дрессировка собак».

– Какая хорошая мысль, – сказал он, и, кажется, вполне серьезно.

«Пока все идет отлично», – подумала Дейзи.

Она подошла к столу и налила два стакана лимонада.

Он стал рядом и сказал:

– Обычно я немного робею с девушками.

«Не то слово», – подумала она, но не проронила ни звука.

– Но с тобой говорить так легко… – продолжал он. Ему казалось, что это просто счастливая случайность.

Передавая ему стакан, она дернула рукой и плеснула на него лимонадом.

– Какая я неловкая! – воскликнула она.

– Ничего страшного, – сказал он, но лимонад намочил его льняной блейзер и белые хлопковые брюки. Он достал платок и стал вытирать пятна.

– Дай-ка я, – сказала Дейзи и взяла платок из его большой руки.

Вытирая лацкан блейзера, она придвинулась к нему совсем близко. Он замер, и она подумала, что он чувствует запах ее духов «Жан Нате» – начальная нота лаванды и фоновый запах мускуса. Она бережно протирала носовым платком грудь пиджака, хотя там пятен не было.

– Почти готово, – сказала она, словно жалея, что придется заканчивать так быстро.

Потом она опустилась на колено, словно признаваясь в любви. Она начала осушать влажные участки на брюках легкими прикосновениями бабочки. Вытирая бедро, она напустила на себя вид пленительной невинности и подняла на него взгляд. Он завороженно смотрел на нее, раскрыв рот и тяжело дыша.

IV

Вуди нетерпеливо осматривал яхту «Спринтер», чтобы убедиться, что ребята привели ее в полный порядок. Это был сорокавосьмифутовый гоночный кеч, длинный и узкий, как нож. Ее позволял брать «Корабельному товариществу» – клубу, в котором состоял Вуди, – Дейв Рузрок, чтобы они выезжали с детьми буффальских безработных на берег озера Эри и учили их основам хождения под парусом. Вуди с удовольствием отметил, что все швартовочные концы и кранцы в порядке, паруса убраны, тросы смотаны в бухты…

Его брат Чак, на год младше – ему было четырнадцать, – был уже на пирсе, перешучиваясь с парой цветных ребятишек. Чак обладал раскованной манерой общения, что позволяло ему легко со всеми ладить. Вуди, собираясь, как отец, заниматься политикой, завидовал его непринужденному обаянию.

На мальчишках были одни лишь шорты и сандалии, и вся троица представляла собой воплощение юношеской силы и жизнерадостности. Если бы у Вуди был с собой фотоаппарат, он бы с удовольствием их заснял. Он был хорошим фотографом и устроил дома лабораторию, чтобы проявлять и печатать свои фотографии.

С удовлетворением убедившись, что они оставляют «Спринтера» в таком же виде, в каком брали утром, Вуди спрыгнул на пирс. Компания подростков, человек двенадцать, вместе вышла со стоянки яхт – обветренные и загорелые, с приятно ноющими после работы мышцами, они со смехом вспоминали сегодняшние промахи, оплошности и шутки.

Когда они были на воде, работали вместе, чтобы удержать яхту на курсе – расстояние, отделяющее двух богатых братьев от ребятни бедняков, исчезало, но сейчас, на парковке буффальского яхт-клуба, оно появилось вновь. Там стояли бок о бок две машины: «Крайслер Эйрфлоу» сенатора Дьюара, с шофером в форме, ожидающим Вуди и Чака, – и пикап «Шевроле Родстер» с двумя деревянными скамейками в грузовой части для остальных. Вуди почувствовал себя неловко, прощаясь с ребятами, когда шофер распахнул перед ним дверцу. Но они, похоже, не обратили внимания, поблагодарили его и сказали: «До следующей субботы!»

Когда они ехали по Делавэр-авеню, Вуди сказал:

– Здорово было! Хотя не знаю, много ли толку от того, что мы делаем…

– Почему? – удивился Чак.

– Ну мы же не поможем их родителям найти работу, а на самом деле им только это и нужно.

– Это может помочь самим ребятам через несколько лет найти работу… – Буффало был портовый город, и в другое время можно было найти тысячи возможностей устроиться на торговое судно, из тех, что ходили по Великим озерам и каналу Эри, или на прогулочное.

– При условии, что Президент сможет снова привести в движение экономику.

– Ну так иди работать к Рузвельту, – пожал плечами Чак.

– А почему бы и нет? Папа же работал у Вудро Вильсона.

– Ну а я буду ходить под парусами.

Вуди взглянул на часы.

– Мы едва успеем переодеться на бал! – Они собирались на обед с танцами в теннисный клуб. От предвкушения сердце у него забилось чаще. – Я хочу к созданиям с нежной кожей, высокими голосами и розовыми платьями…

– Ха! – насмешливо сказал Чак. – Джоан Рузрок в жизни не носила ничего розового.

Вуди растерялся. Он думал о Джоан целыми днями и чуть ли не целыми ночами вот уже две недели, но откуда об этом узнал брат?

– С чего ты взял…

– Да ладно тебе, – презрительно сказал Чак. – Когда она приехала на пляж в той теннисной юбке, ты чуть в обморок не грохнулся. Любому ясно было, что ты по ней сохнешь. К счастью, сама она, кажется, ничего не заметила.

– Почему это к счастью?

– Я тебя умоляю! Тебе пятнадцать, ей восемнадцать. Это же курам на смех! Ей нужен муж, а не мальчишка.

– Ах да, благодарю, я и забыл, ты же у нас знаток женщин!

Чак покраснел. У него никогда не было подружки.

– Не надо быть знатоком, чтобы увидеть то, что у тебя под самым носом, – буркнул он.

Они всегда так разговаривали. Не старались друг друга задеть, просто были абсолютно откровенны. Они были братьями, и соблюдать приличия было ни к чему.

Наконец они приехали домой, в особняк псевдоготического стиля, построенный их дедом, сенатором Кэмом Дьюаром, и бегом отправились мыться и переодеваться.

Вуди был уже одного роста с отцом и надел один из его старых вечерних костюмов, немножко поношенный, но это ничего. Младшие ребята придут в школьных костюмах или блейзерах, но те, кто учится в колледжах, будут в смокингах, и Вуди стремился выглядеть старше. Сегодня он пригласит ее на танец, подумал он, намазывая волосы бриллиантином. Ему будет позволено держать ее в объятиях. Его пальцы будут ощущать тепло ее кожи. Он будет смотреть ей в глаза, а она будет ему улыбаться. А ее грудь во время танца будет касаться его пиджака.

Он спустился в гостиную, – родители уже ждали. Папа потягивал коктейль, а мама курила сигарету. Папа был высокий и худой и в своем двубортном смокинге походил на вешалку для костюмов. Мама была очень красива, несмотря на то что один глаз у нее был все время закрыт – она такой родилась. Сегодня она выглядела великолепно: на ней было красное шелковое платье в пол с черной кружевной отделкой и черная бархатная вечерняя жакетка.

Последней в комнату вошла бабушка. В свои шестьдесят восемь лет она была стройна и элегантна и так же худа, как ее сын, но миниатюрна. Она осмотрела мамин наряд и сказала:

– Роза, дорогая, ты выглядишь чудесно.

К своей невестке она всегда была добра. Со всеми остальными она разговаривала довольно едко.

Гас, не дожидаясь просьбы, сделал ей коктейль. Вуди ждал, скрывая нетерпение, пока она не спеша пила. Бабушку торопить не следовало. Она была уверена, что ни одно светское событие не начнется до ее прибытия: она была гранд-дамой, вдовой одного сенатора и матерью другого и главой одного из самых старейших и самых уважаемых семейств города.

Вуди спросил себя, когда он «запал» на Джоану. Он был с ней знаком почти всю жизнь, но всегда относился к девчонкам как к не представляющим интереса зрительницам захватывающих приключений мальчишек – пока два-три года назад девочки вдруг не стали интересней даже автомобилей и моторных лодок. Но и тогда его внимание привлекали в основном ровесницы или девочки помладше. Сама Джоан всегда смотрела на него как на ребенка – умненького ребенка, с которым можно время от времени поболтать, но уж никак не на мальчика, с которым можно дружить. Но этим летом, без какой-то видимой причины, она вдруг стала для него самой очаровательной девчонкой на свете. К сожалению, ее отношение к нему не претерпело подобного изменения.

Пока что.

Бабушка спросила его брата:

– Чак, как дела в школе?

– Ужасно, бабушка, и ты это хорошо знаешь. Я – тот самый урод в семье, недалеко ушедший от наших прародителей-шимпанзе.

– Насколько мне известно, кретины не пользуются оборотами вроде «прародителей-шимпанзе». Ты уверен, что это не из-за лени?

– Мама, – возразила Роза, – учителя говорят, что Чак в школе очень много занимается.

– И обыгрывает меня в шахматы, – добавил Гас.

– Ну так в чем же дело, скажите на милость? – гнула свое бабушка. – Если так будет продолжаться, он же не попадет в Гарвард!

– Просто я медленно читаю, вот и все, – сказал Чак.

– Любопытно, – сказала она. – Мой свекор, твой прадед по линии деда, был самым успешным банкиром своего поколения, а ведь он с трудом читал и писал.

– Я не знал, – сказал Чак.

– Так оно и было, – сказала бабушка. – Но это тебе не оправдание. Больше работай.

Гас взглянул на часы.

– Мама, если ты готова, нам лучше отправляться.

Наконец они сели в машину и поехали в клуб. Папа заранее заказал столик и пригласил Реншоу с детьми, Дот и Джорджем. Вуди огляделся, но, к своему разочарованию, Джоан не увидел. Он взглянул на план столиков, вывешенный в вестибюле, и, к своему отчаянию, увидел, что столика Рузроков на плане не было. Неужели их не будет? Это испортило бы ему все удовольствие от вечера.

За лобстером и стейком говорили о событиях в Германии. Филип Реншоу считал, что Гитлер ведет себя правильно. Отец Вуди сказал:

– В сегодняшнем «Сентинеле» писали, что в тюрьму посадили католического священника – за то, что критиковал нацистов.

– Вы разве католик? – удивился мистер Реншоу.

– Нет, мы принадлежим к епископальной церкви.

– Филип, тут речь не о религии, – жестко сказала Роза. – Речь о свободе. – В юности она была анархисткой, да и сейчас в душе была сторонницей свободы личности.

Некоторые гости, пропустив обед, подъезжали позднее, к танцам, и когда Дьюарам подали десерт, в зале появились новые лица. Вуди искал глазами Джоан. В соседнем зале оркестр начал наигрывать хит прошлого года – «Континентал».

Он не мог сказать, чем так привлекала его Джоан. Мало кто назвал бы ее красавицей, хотя, конечно, у нее была яркая внешность. Она была похожа на царицу ацтеков – высокие скулы и нос такой же, как у отца, словно изогнутый клинок. У нее были густые темные волосы и кожа смуглого оливкового оттенка – несомненно, от персидских предков. И была в ней какая-то печальная страстность, отчего Вуди хотелось познакомиться с ней поближе, хотелось, чтобы она чувствовала себя с ним непринужденно, чтобы он мог слушать спокойное журчание ее речи. Ему казалось, что ее эффектная внешность могла свидетельствовать о способности к глубокому чувству… Тут он подумал: «Ну и кто здесь делает вид, что знаток женщин?»

– Ищешь кого-нибудь, Вуди? – спросила бабушка, от взгляда которой мало что могло укрыться.

Чак многозначительно хихикнул.

– Просто интересно, кто еще приедет на танцы, – небрежно ответил Вуди, но ничего не мог с собой поделать – покраснел.

Он все еще не видел ее, когда мама встала и за ней вся семья вышла из-за стола. Он побрел в бальный зал под звуки «Мунглоу» Бенни Гудмена, чувствуя себя безутешным, – а Джоан уже была там: должно быть, вошла, когда он отвернулся. Настроение у него поднялось.

Сегодня на ней было абсолютно простое серебристо-серое шелковое платье с глубоким треугольным вырезом, которое выгодно очерчивало фигуру. Тогда в теннисной юбке она тоже смотрелась изумительно, но сейчас выглядела еще более соблазнительно. Когда Вуди увидел, как она плывет по залу, грациозная и уверенная, у него пересохло во рту.

Он двинулся к ней, но зал уже был полон, и он вдруг обнаружил, к своей досаде, что стал очень популярен: всем хотелось с ним поговорить. Пробираясь через толпу, он заметил, что этот зануда Чарли Фаркуарсон танцует с жизнерадостной Дейзи Пешковой. Он вообще не помнил, чтобы видел Чарли танцующим хоть с кем, не говоря о такой очаровашке, как Дейзи. Как ей удалось вытащить его из раковины?

Когда он добрался до Джоан, она была в противоположном от оркестра конце зала и, к его огорчению, горячо спорила с ребятами года на три-четыре постарше Вуди. К счастью, он был выше почти всех в этой компании, поэтому разница в возрасте не так бросалась в глаза. Все держали в руках стаканы с кока-колой, но Вуди чувствовал запах виски – должно быть, у кого-то была бутылка в кармане.

Подойдя к ним, он услышал слова Виктора Диксона:

– Никто не в восторге от суда Линча, но надо же понимать, какие проблемы у них там, на Юге!

Вуди знал, что сенатор Вагнер предложил ввести закон, по которому шерифы, допускающие суд Линча, должны нести наказание, – но президент Рузвельт отказался поддержать этот законопроект.

– Виктор, как ты можешь так говорить! – возмущенно воскликнула Джоан. – Суд Линча – это убийство! Мы не должны вникать в их проблемы, мы должны помешать им убивать!

Вуди было приятно слышать, что Джоан разделяет его политические взгляды. Но было ясно, что сейчас не лучшее время, чтобы приглашать ее на танец, и это было жаль.

– Джоан, милая, ты не понимаешь, – сказал Виктор. – Эти южные негры – абсолютные дикари.

«Может, я молод и неопытен, – подумал Вуди, – но я бы не стал разговаривать с Джоан так снисходительно».

– Дикари – это как раз те, кто устраивает суд Линча! – сказала она.

Вуди решил, что настал подходящий момент, и внес в спор свою лепту.

– Джоан права, – сказал он, стараясь говорить басом, чтобы казаться взрослее. – Наши слуги Джой и Бетти, которые смотрели за нами с братом с самого нашего рождения, рассказывали, как в городе, где они родились, устроили суд Линча над двоюродным братом Бетти. С него сорвали всю одежду и стали его жечь паяльной лампой, а вокруг стояла толпа и глазела. А потом его повесили.

Виктор смотрел на него испепеляющим взглядом, злясь, что внимание Джоан переключилось на какого-то мальчишку, но остальные слушали со страхом и любопытством.

– Мне наплевать, что за преступление он совершил, – говорил Вуди, – но белые люди, сделавшие с ним это, уж точно дикари.

– Однако твой обожаемый президент Рузвельт, кажется, не поддержал проект закона против суда Линча? – сказал Виктор.

– Не поддержал, и очень жаль, – сказал Вуди. – Но я понимаю, почему он принял такое решение: побоялся, что обозленные южане отомстят, саботируя его «новый курс». Но все равно, как было бы хорошо, если бы он послал их к чертовой матери!

– Что ты понимаешь! – сказал Виктор. – Ты еще мальчишка.

Он вынул из кармана пиджака серебряную фляжку и плеснул себе в стакан с колой.

– У Вуди политические суждения более зрелые, чем у тебя, Виктор, – сказала Джоан.

Вуди вспыхнул.

– Политика у нас вроде семейного бизнеса, – сказал он. Но тут, к своей досаде, почувствовал, что его тянут за локоть. Слишком хорошо воспитанный, чтобы не обращать внимания, он обернулся и увидел Чарли Фаркуарсона – от танцев у него выступил пот.

– Можно тебя на минутку? – сказал Чарли.

Вуди не поддался искушению послать его подальше. Чарли был славный парень, никогда никому не сделал ничего плохого. Можно было только пожалеть человека с такой матерью.

– Ты чего, Чарли? – спросил он как можно дружелюбнее.

– Я хотел бы поговорить о Дейзи.

– Я видел, как ты с ней танцевал.

– Правда, она замечательно танцует?

Вуди ничего особенного не заметил, но из вежливости сказал:

– Ну, еще бы!

– Она все делает замечательно.

– Чарли, – спросил Вуди, стараясь скрыть недоумение, – вы с Дейзи что, гуляете?

Чарли застеснялся.

– Ну, мы пару раз катались верхом в парке, и вообще…

– Значит, гуляете.

Вуди это удивило. Они казались странной парой. Чарли – такой недотепа, а Дейзи – просто куколка.

– Она не похожа на других девчонок. С ней так легко говорить! И она любит собак и лошадей. Но люди считают ее отца гангстером.

– Но Чарли, он же, наверное, гангстер и есть. Во время сухого закона все покупали у него спиртное.

– Вот и моя мама так говорит.

– А твоей маме Дейзи, наверное, не нравится? – Вуди это не удивило бы.

– Дейзи – нравится. Ей не нравится ее семья.

Тут Вуди пришла в голову еще более странная мысль.

– Ты что, думаешь жениться на Дейзи?

– О господи, ну конечно! – сказал Чарли. – И, думаю, если я сделаю предложение, она, наверное, согласится.

Ну что же, подумал Вуди. У Чарли была респектабельность, но не было денег, а у Дейзи – наоборот. Может быть, они будут дополнять друг друга.

– Случались и более странные вещи, – сказал он. Это все было, конечно, интересно, но ему хотелось заняться налаживанием собственных романтических отношений. Он огляделся – убедиться, что Джоан осталась там же, где была.

– А почему ты мне все это рассказываешь? – спросил он Чарли. Вроде они не были такими близкими друзьями.

– Может быть, мама изменила бы свое мнение, если бы миссис Пешкову пригласили вступить в Общество леди Буффало.

Этого Вуди не ожидал.

– Да ты что, это же самый элитарный клуб в городе!

– Вот именно. И если бы Ольга Пешкова в него вошла, как бы моя мама могла возражать против Дейзи?

Вуди не знал, мог ли сработать этот план, но искренность теплого чувства Чарли к Дейзи была несомненна.

– Может, ты и прав, – сказал он.

– Ты не попросишь за меня свою бабушку?

– Ничего себе! Минуточку… Да бабушка Дьюар – просто фурия! Я бы и за себя не стал ее просить, не то что за тебя…

– Вуди, ну послушай! Ты же знаешь, что в этом тесном кругу все зависит от нее. Кого она скажет – того они примут, кого скажет – выгонят.

Это была правда. В обществе были председательница, секретарша и казначей, но распоряжалась в клубе Урсула Дьюар, словно он был ее собственностью. И все равно Вуди не хотелось к ней обращаться. Да она ему голову оторвет…

– Ох, не знаю… – сказал он виновато.

– Ну Вуди, ну пожалуйста! Ты не понимаешь… – Чарли понизил голос. – Ты просто не представляешь, каково это – когда так сильно любишь…

«Да представляю, – подумал Вуди, и это заставило его изменить решение. – Если Чарли так же плохо, как мне, – ну как я могу ему отказать? Может, кто-нибудь помог бы так же и мне, если бы это давало мне шанс с Джоан».

– Ладно, Чарли, – сказал он. – Я с ней поговорю.

– Спасибо! Слушай, а ведь она же здесь, правда? Может быть, ты мог бы сегодня…

– Черт, нет уж! У меня и свои дела имеются!

– Ну да, конечно… А когда?

Вуди пожал плечами.

– Завтра поговорю.

– Ты настоящий друг!

– Подожди пока благодарить. Она наверняка откажется.

Вуди повернулся, чтобы продолжить разговор с Джоан, но ее уже не было.

Он начал ее искать, но потом остановился. Он не должен выглядеть расстроенным. Человек, которому что-то очень нужно, не вызывает интереса, уж это-то он знал.

Он из чувства долга потанцевал с несколькими девчонками: с Дот Реншоу, Дейзи Пешковой и ее немецкой подругой Евой. Потом взял кока-колу и вышел на воздух, где курили несколько парней. Джордж Реншоу подлил ему в стакан виски, что улучшило вкус кока-колы, но опьянеть Вуди не хотел. Он уже пробовал, и ему не понравилось.

Джоан предпочтет человека, который разделяет ее интересы, подумал Вуди, а значит – Виктор Диксон не в счет. Вуди слышал, как Джоан упоминала Карла Маркса и Зигмунда Фрейда. В библиотеке он читал коммунистический манифест, но ему показалось, что это просто политическая демагогия. Гораздо интереснее было читать Фрейда «Исследование истерии», где из психического заболевания получился чуть ли не детектив. Он предвкушал, как даст понять Джоан – этак небрежно, – что читал эти книги.

Он твердо решил потанцевать сегодня с Джоан хотя бы раз и через некоторое время пошел ее искать. Ни в зале, ни в баре ее не было. Неужели он упустил свой шанс? Не слишком ли он был пассивен, стараясь не показать своего отчаяния? Мысль, что бал закончится, а он даже не коснется ее плеча, была невыносима.

Он снова вышел на улицу. Было темно, но он заметил ее почти сразу же. Она отошла от Грега Пешкова, несколько разгоряченная: по-видимому, спорила с ним.

– Похоже, ты – единственное исключение, все остальные дьявольски консервативны, – сказала она Вуди. Судя по голосу, она немного выпила.

Вуди улыбнулся.

– Спасибо за комплимент; наверное, так оно и есть.

– Ты знаешь про завтрашний марш протеста? – внезапно спросила она.

Он знал. Бастующие с буффальского металлургического завода собирались в знак протеста против избиения нью-йоркских профсоюзных работников выйти на демонстрацию. Вуди догадался, что это и было предметом спора с Грегом: завод принадлежал его отцу.

– Я думаю туда пойти, – сказал он. – Может, сделаю несколько кадров.

– Благослови тебя Господь! – сказала она и поцеловала его.

Он так удивился, что сначала не отреагировал. В первую секунду, когда она прижалась губами к его губам, он стоял неподвижно. На ее губах он почувствовал вкус виски.

Потом он пришел в себя. Он обнял ее и прижал к себе, ощущая восхитительное прикосновение ее груди и бедер к своему телу. В глубине души он боялся, что она будет оскорблена, оттолкнет его и возмущенно воскликнет, что он ее не уважает; но более глубокий инстинкт подсказывал, что ничего подобного не случится.

Он редко целовался с девочками, и опыта у него было мало, а уж целовать взрослых, восемнадцатилетних женщин вообще не доводилось, но ощущать ее мягкие губы было так приятно, что он стал водить губами по ее губам, легонько их сжимая, чувствуя при этом невероятное удовольствие, и был вознагражден ее тихим стоном.

Он смутно понимал, что если появится кто-то из взрослых, может произойти скандал, но уже слишком завелся, чтобы об этом думать.

Губы Джоан разомкнулись, и он почувствовал на губах ее язык. Это было для него ново: те немногие девочки, с которыми он целовался, никогда так не делали. Но он решил, что она знает, что делает, и, в конце концов, ведь ему это нравится. Он стал повторять языком движения ее языка. Это было ужасно интимно и очень волнующе. Должно быть, он делал все как надо, потому что она снова застонала.

Собравшись с духом, он положил правую руку ей на грудь – она оказалась восхитительно мягкая и тяжелая под шелком платья. Гладя ее, он нащупал маленькую округлость и с волнением первооткрывателя подумал, что это, должно быть, сосок. Он погладил его большим пальцем.

Она резко оттолкнула его.

– О боже, – сказала она, – что я делаю?

– Ты меня целуешь, – восторженно ответил Вуди. Он положил руки на ее круглые ягодицы. Через шелковое платье он чувствовал жар ее тела. – Давай еще!

Она отцепила его руки.

– Я, должно быть, совсем с ума сошла. Господи, это же теннисный клуб!

Вуди понял, что чары развеялись и поцелуев сегодня, как ни жаль, больше не будет. Он огляделся.

– Не волнуйся, – сказал он. – Никто не видел. – Он почувствовал восхитительную общность заговорщиков.

– Я лучше пойду домой, пока не натворила новых глупостей.

Он постарался не обижаться.

– Можно, я провожу тебя до машины?

– Ты спятил? Если мы пойдем вместе, все догадаются, чем мы занимались, особенно глядя на твою глупую улыбку до ушей.

Вуди попытался перестать улыбаться.

– Ну тогда ты иди, а я подожду минутку здесь.

– Хорошая мысль, – и она пошла.

– До завтра! – сказал он ей вслед.

Она не оглянулась.

V

В старом викторианском особняке на Делавэр-авеню у Урсулы Дьюар были отдельные апартаменты: спальня, ванная, гардеробная, а из гардеробной супруга после его смерти она сделала небольшую гостиную. Большую часть времени в ее распоряжении находился весь дом: Гас и Роза проводили много времени в Вашингтоне, а Вуди с Чаком на учебный год уезжали в школу. Но когда все возвращались, она проводила добрую половину дня у себя в покоях.

В субботу утром Вуди пошел с ней поговорить. Он все еще был на седьмом небе после поцелуя Джоан, хотя полночи после этого пытался решить, что все это значило. Это могло означать что угодно – от настоящей любви до настоящего алкогольного опьянения. Он лишь знал, что сгорает от желания вновь ее увидеть.

Он вошел в бабушкину комнату следом за служанкой Бетти, несшей поднос с завтраком. Ему понравилось, как Джоан отреагировала на рассказ о родственнике Бетти. В политике, думал он, слишком много внимания уделяли беспристрастным дискуссиям. Люди должны злиться, когда сталкиваются с жестокостью и несправедливостью.

Бабушка уже сидела в кровати, в кружевной шали поверх шелкового халата орехового цвета.

– Доброе утро, Вудро, – сказала она, удивленная его появлением.

– Бабушка, я бы хотел выпить с тобой кофе, если позволишь, – сказал Вуди. Он заранее попросил Бетти поставить две чашки.

– Буду очень рада, – сказала бабушка.

Бетти была седоволосой женщиной лет пятидесяти, с фигурой, какую иногда называют «уютной». Она поставила перед Урсулой поднос, и Вуди налил кофе в чашки мейсенского фарфора.

Он обдумал разговор заранее, упорядочил все доводы. Сухого закона больше нет, и Лев Пешков – легальный бизнесмен, скажет он. К тому же несправедливо наказывать Дейзи за то, что преступником был ее отец – тем более что его незаконный алкоголь покупало большинство уважаемых семей Буффало.

– Ты же знаешь Чарли Фаркуарсона? – начал он.

– Да.

Еще бы ей не знать. Она знала семейства всех, кто играл заметную роль в жизни Буффало.

– Будешь тост? – спросила она.

– Нет, спасибо, я позавтракал.

– Мальчишкам в твоем возрасте сколько ни дай – все мало… – она внимательно посмотрела на него. – Если только они не влюблены.

Сегодня утром она явно в хорошей форме.

– Похоже, Чарли у матери под каблуком, – сказал Вуди.

– У нее и муж был под каблуком, – сухо сказала Урсула. – Умер, потому что это была единственная возможность от нее избавиться… – Она отпила кофе и наколола на вилку кусочек грейпфрута.

– Вчера Чарли подошел ко мне и уговорил попросить за него…

Она приподняла бровь, но ничего не сказала.

Вуди набрал побольше воздуха.

– Он просит тебя пригласить миссис Пешкову вступить в Общество леди Буффало.

Урсула уронила вилку, и раздался мелодичный звон серебра по фарфору. Словно чтобы скрыть свое замешательство, она сказала:

– Вуди, налей мне, пожалуйста, еще кофе.

Он выполнил ее просьбу без единого слова. Он не мог припомнить, чтобы хоть раз видел ее сбитой с толку.

Она отпила кофе и сказала:

– Ради всего святого, зачем могло понадобиться Чарли, да и кому бы то ни было, чтобы Ольгу Пешкову приняли в Общество?

– Он хочет жениться на Дейзи.

– Вот как?

– И он боится, что его мать будет возражать.

– Это он правильно сообразил.

– Но он думает, что сможет ее уговорить…

– Если я впущу ее мать в Общество.

– Тогда, может быть, люди забудут, что ее отец был гангстером…

– Гангстером?

– Ну, или как минимум бутлегером.

– А, ты об этом, – небрежно сказала Урсула. – Да не в этом дело.

– Правда? – пришла очередь удивляться и Вуди. – А в чем же?

Урсула задумалась. Она молчала так долго, что Вуди даже подумал, не забыла ли она о нем. Наконец она сказала:

– В Ольгу Пешкову был влюблен твой отец.

– Иисусе!

– Не забывайся!

– Извини, бабушка, но ты так меня удивила…

– Они были помолвлены и собирались пожениться.

– Помолвлены? – повторил Вуди ошарашенно. Подумал минутку и сказал: – Наверное, я один во всем Буффало ничего об этом не знал.

Она улыбнулась ему.

– Иногда, и только у юных, встречается какая-то особая смесь мудрости с невинностью. Я хорошо помню, что таким был твой отец, и вижу, что ты тоже такой. Да, это известно всем в Буффало, хотя твоему поколению, несомненно, это так же скучно, как история древнего мира.

– И что же произошло? – сказал Вуди. – Я имею в виду, кто разорвал помолвку?

– Она, когда забеременела.

У Вуди упала челюсть.

– От папы? – ахнул он.

– Нет, от своего шофера, Льва Пешкова.

– Он был ее шофером? – потрясения следовали одно за другим. Вуди помолчал, стараясь переварить услышанное. – Боже мой, папа, должно быть, таким дураком себя чувствовал…

– Твой папа никогда не был дураком, – резко сказала Урсула. – Единственная глупость в его жизни – это когда он сделал Ольге предложение.

Вуди вспомнил о своем деле.

– Но все равно, бабушка, это же было ужас давно!

– Ужасно давно. Здесь нужно наречие, а не существительное. Но со здравым смыслом у тебя лучше, чем с грамматикой. Это действительно было очень давно.

Это звучало обнадеживающе.

– Так ты согласна?

– А как, по-твоему, будет себя чувствовать твой отец?

Вуди задумался. Пудрить мозги бабушке он не мог, она бы его в два счета вывела на чистую воду.

– А ему не все равно? – сказал он. – Вот если бы Ольга все время была рядом как постоянное напоминание об унизительном эпизоде его юности – тогда, я думаю, ему было бы неприятно.

– Ты верно думаешь.

– С другой стороны, он твердо убежден, что с окружающими всегда надо поступать справедливо. Он ненавидит несправедливость. И он не стал бы наказывать Дейзи за то, что совершила когда-то ее мать. И уж тем более не стал бы наказывать Чарли. Папа очень великодушен.

– Ты хочешь сказать, великодушнее, чем я, – заметила Урсула.

– Вовсе я этого не хочу сказать. Но, бабушка, я уверен, что если бы ты его спросила, то он бы не возражал против того, чтобы принять Ольгу в это общество.

– Согласна, – кивнула Урсула. – Но мне любопытно, понял ли ты, кому на самом деле принадлежит мысль обратиться с этой просьбой?

Вуди понял, куда она клонит.

– А, ты хочешь сказать, что это Дейзи уговорила Чарли? Я бы не удивился. Но разве это что-то меняет в этой истории?

– Пожалуй, нет.

– Так ты согласна?

– Я рада, что у моего внука доброе сердце, хоть и подозреваю, что этим пользуется хитрая и тщеславная девчонка.

Вуди улыбнулся.

– Бабушка, это значит «да»?

– Ты же понимаешь, что я не могу ничего обещать наверняка. Я выскажу это предложение комитету.

Предложения Урсулы все воспринимали как высочайшие повеления, но говорить этого Вуди не стал.

– Спасибо тебе. Ты очень добрая.

– А сейчас поцелуй меня и собирайся в церковь.

Вуди ретировался.

Он скоро забыл про Чарли и Дейзи. Сидя на скамье в соборе Святого Павла на Шелтон-сквер, он не слушал проповедь – речь шла о Ное и потопе, – а думал о Джоан Рузрок. Ее родители пришли в церковь, а она – нет. Действительно ли она появится на демонстрации? Если да, он пригласит ее на свидание. Но согласится ли она?

Он считал ее слишком умной, чтобы обращать внимание на разницу в возрасте. Она должна понимать, что с Вуди у нее больше общего, чем с тупицами вроде Виктора Диксона. А этот поцелуй! Вуди все еще трепетал, вспоминая его. А то, что она делала языком, – а другие девочки так делают? Ему хотелось попробовать снова, и как можно скорее.

Он думал, забегая вперед: если она согласится встречаться, будет ли это еще в сентябре? Он знал, что она должна была уехать в колледж Вассар в городе Пукипси. А он вернется в школу и не увидит ее до Рождества. Вассар был женский колледж, но должны же быть мужчины в Пукипси. Будет она с кем-нибудь встречаться? Он уже ревновал.

Выйдя из собора, он сказал родителям, что домой на ланч не пойдет, а направится на марш протеста.

– Молодец! – сказала мама. В юности она была редактором «Буффальского анархиста». Она повернулась к мужу. – Гас, тебе бы тоже стоило сходить…

– Профсоюз выдвинул обвинения, – сказал папа. – И я не могу высказывать свое мнение до судебного расследования, ты же понимаешь.

Мама снова повернулась к Вуди.

– Смотри только, чтобы тебя не избили бандиты Льва Пешкова.

Вуди вынул из багажника отцовского автомобиля свою фотокамеру. Это была «Лейка-III», такая маленькая, что можно было ее носить, надев ремешок на шею, а выдержка затвора у нее была в одну пятисотую секунды.

Он прошел несколько кварталов в сторону Ниагара-сквер, где должен был начаться марш. Лев Пешков пытался заставить городские власти запретить демонстрацию на том основании, что она приведет к насилию, но профсоюз настаивал, что акция будет носить мирный характер. По-видимому, в споре победил профсоюз, так как вокруг здания муниципалитета бесцельно бродили несколько сотен человек. Многие несли старательно расшитые знамена, красные флаги и транспаранты с надписью: «Нет – хозяйским громилам!» Вуди огляделся в поисках Джоан, но не увидел ее.

Погода была хорошая, настроение – солнечное, и он сделал несколько снимков: рабочие в воскресных костюмах и шляпах; легковая машина, вся в транспарантах; молодой полицейский, грызущий ногти. Джоан все еще не было, и он стал думать, что она не появится. Он сообразил, что сегодня она могла проснуться с головной болью.

Марш должен был начаться в полдень. Без нескольких минут час шествие наконец началось. Вуди заметил, что по всему маршруту стояло мощное полицейское оцепление. Он оказался почти в середине процессии.

Когда они пошли на юг по Вашингтон-стрит, направляясь к индустриальному центру города, он увидел, как в нескольких ярдах впереди к маршу присоединилась Джоан, и его сердце радостно забилось. Она была в брюках, которые очень хорошо смотрелись на ее фигуре. Он пошел быстрее, чтобы ее догнать.

– Доброе утро! – радостно крикнул он.

– Надо же, сколько в тебе бодрости, – сказала она.

Это было преуменьшение. У него шла кругом голова от счастья.

– У тебя что, похмелье?

– То ли похмелье, то ли я подхватила чуму. Какой вариант тебе кажется более вероятным?

– Если это чума, то должна быть сыпь. У тебя есть высыпания на теле? – Вуди едва соображал, что говорит. – Я не врач, но с удовольствием тебя осмотрю.

– Вот неугомонный! Прекрати. Это, конечно, мило, но у меня сейчас не то настроение.

Вуди попытался сбавить обороты.

– На проповеди тебя не хватало. Речь шла о Ное.

К его ужасу, она расхохоталась.

– Ах, Вуди, мне нравится, когда ты такой забавный, но, пожалуйста, не смеши меня сегодня!

Он подумал, что, возможно, это похвала – но уверенности у него не было.

Он заметил в переулке открытый магазинчик.

– Тебе нужно больше жидкости, – сказал он. – Я сейчас.

Он забежал в магазинчик и купил две бутылки кока-колы, холодные как лед, прямо из холодильника. Он попросил продавца их открыть и вернулся в колонну.

– Ух ты! Ты мне жизнь спас! – она приложила бутылку к губам и долго пила.

Вуди подумал, что пока счет в его пользу.

Несмотря на мрачную причину марша протеста, настроение у демонстрантов было хорошее. Компания людей в возрасте распевала политические гимны и народные песни. Было даже несколько семей с детьми. И на небе – ни облачка.

– Ты читала «Исследование истерии»?

– Никогда и не слышала.

– Да? Это Зигмунд Фрейд. Мне казалось, ты им интересуешься.

– Меня интересуют его идеи. Но ни одной его книги я не читала.

– А зря. «Исследование истерии» – жутко интересно.

Она глянула на него с любопытством.

– А ты почему взялся за такую книгу? Я уверена, что в твоей дорогущей школе с давними традициями психологию не преподают.

– Ну, не знаю… Может, я слышал, как ты говорила о психоанализе, и подумал, что, должно быть, это очень здорово. Так и оказалось.

– Что именно?

Вуди почувствовал, что она его проверяет: действительно он понял или только делает вид?

– Идея, что в действиях сумасшедшего – например, в маниакальном разливании чернил на скатерть – может присутствовать некоторая внутренняя логика.

Она кивнула.

– Да, – сказала она, – вот именно.

Вуди интуитивно понял, что она не понимает, о чем он говорит. О Фрейде он знал уже больше, чем она, но ей было неловко в этом признаться.

– А чем ты любишь заниматься? – спросил он. – Ты любишь театр? Или классическую музыку? Наверное, когда твой отец – владелец сотни кинотеатров, то вряд ли ходить в кино – большое удовольствие?

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну… – Он решил говорить честно. – Я хочу тебя куда-нибудь пригласить, и мне хотелось бы позвать тебя на что-то такое, что тебе очень нравится. Так что выбери куда – и давай туда сходим.

Она улыбнулась – но не такой улыбки он ждал. Она улыбалась ему по-дружески, но сочувственно, и он понял, что ее ответ его не обрадует.

– Вуди, я бы с удовольствием, но тебе всего пятнадцать.

– А вчера вечером ты сказала, что я взрослее, чем Виктор Диксон.

– С ним я тоже не стала бы встречаться.

У Вуди сдавило горло, и голос прозвучал хрипло.

– Это отказ?

– Да, и категорический. Я не хочу встречаться с мальчиком на три года младше меня.

– Можно, я приглашу тебя через три года? Тогда я стану на три года старше.

Она рассмеялась и сказала:

– Хватит умничать, у меня и так голова болит.

Вуди решил, что не стоит скрывать свою обиду. Что ему было терять? Чувствуя себя уязвленным, он спросил:

– А зачем ты меня целовала?

– Просто так.

Он горько покачал головой.

– А для меня это было не просто так. Это был лучший поцелуй в моей жизни.

– О господи… Я понимаю, что не надо было этого делать. Слушай, ну мне просто так захотелось… И мне понравилось – гордись, это честь для тебя. Вуди, ты славный мальчик и очень остроумный, но поцелуй – это еще не объяснение в любви, как бы тебе это ни понравилось.

Они шли уже в первых рядах демонстрантов, и Вуди увидел впереди цель их марша: высокую стену, окружающую буффальский металлургический завод. Ворота были закрыты и охранялись дюжиной заводских полицейских – бандитского вида парней в синих рубашках, в подражание полицейской форме.

– К тому же я была выпивши, – сказала Джоан.

– Да, я тоже выпил, – сказал Вуди.

Это была отчаянная попытка сохранить достоинство, но у Джоан хватило деликатности сделать вид, что она верит ему.

– Значит, мы оба вели себя немножко глупо и просто надо забыть об этом, – сказала она.

– Ну да, – сказал Вуди, отводя взгляд.

Они уже были у самого завода. Голова колонны остановилась перед воротами, и кто-то начал в рупор произносить речь. Посмотрев внимательнее, Вуди узнал в говорившем руководителя местного профсоюза Брайана Холла. Отец Вуди знал и уважал этого человека: когда-то в туманном прошлом они вместе нашли компромисс для прекращения забастовки.

Хвост колонны продолжал двигаться вперед, возникла толчея, и толпа стала растекаться по всей ширине улицы. Заводская полиция не позволяла приближаться ко входу, хотя ворота были закрыты. Вуди увидел, что они вооружены утяжеленными полицейскими дубинками для ночного патрулирования.

– Не подходить к воротам! Это частная собственность! – крикнул один из них. Вуди поднял фотоаппарат и сфотографировал его.

Но на людей перед воротами напирали те, кто стоял сзади. Вуди взял Джоан за руку и стал пытаться пробиться из самой давки. Однако это было нелегко: толпа стояла плотно, и никто не собирался тесниться, чтобы их пропустить. Вуди увидел, что их против воли придвигают все ближе к воротам завода и охранникам с дубинками.

– Дело принимает нехороший оборот, – сказал он Джоан.

Но она была вне себя от восторга.

– Эти ублюдки нас не удержат! – крикнула она.

– Верно! Верно, черт их дери! – крикнул человек, стоящий рядом с ней.

Толпа все еще была метрах в десяти от ворот, а то и больше, но тем не менее охранники без необходимости начали расталкивать демонстрантов. Вуди это сфотографировал.

Брайан Холл прежде все кричал в свой рупор о бандитах босса, направив указующий перст на заводскую полицию. Теперь он сменил пластинку и стал призывать к спокойствию.

– Братва, давайте отойдем от ворот. Отходите, не надо нарываться.

На глазах у Вуди охранник толкнул женщину – так сильно, что та едва удержалась на ногах. Она не упала, но вскрикнула, а человек, шедший рядом с ней, сказал охраннику:

– Эй, приятель, нельзя ли полегче?

– Что, начинается? – угрожающе сказал охранник.

– Да просто прекратите толкаться! – завизжала женщина.

– Отходим, отходим! – рявкнул охранник. Он замахнулся на женщину дубинкой. Та завопила.

Когда дубинка опустилась, Вуди сделал кадр.

– Этот сукин сын ударил женщину! – ахнула Джоан и шагнула вперед.

Но большая часть толпы стала двигаться в противоположном направлении, прочь от завода. Когда демонстранты повернули назад, следом за ними двинулась и охрана, толкая людей в спины, пиная и охаживая дубинками.

Брайан Холл закричал:

– Нет нужды применять силу! Полиция завода, остановитесь! Не пускайте в ход дубинки!

Но тут один из охранников вышиб рупор у него из рук.

Кое-кто из парней помоложе давал сдачи. В толпе появилось с полдюжины настоящих полицейских. Они ничего не делали, чтобы усмирить заводскую полицию, зато начали арестовывать всех, кто ей сопротивлялся.

Охранник, бывший зачинщиком этой драки, упал на землю, и двое демонстрантов стали бить его ногами.

Вуди сделал еще один кадр.

Джоан с яростным криком бросилась на одного из охранников, и ее ногти прошлись по его лицу. Он резко махнул рукой, отталкивая ее. Случайно или нет, но основание ладони пришлось ей в нос. Она отпрянула, из ноздрей пошла кровь. Охранник замахнулся дубинкой. Вуди схватил ее за талию и дернул назад. Дубинка прошла мимо.

– Идем! – закричал ей Вуди. – Надо выбираться отсюда!

От удара в лицо ее гнев прошел, и она не сопротивлялась, пока он, с болтающимся на шее фотоаппаратом, как можно быстрее местами тащил, а местами и нес ее подальше от ворот. В толпе поднялась паника, все бросились бежать, кто-то падал, другие шли прямо по ним.

Вуди был одним из самых высоких и смог удержаться на ногах и удержать Джоан. Им удалось пробиться в этой давке, оставаясь вне пределов досягаемости дубинок. Наконец толпа стала редеть. Джоан освободилась из его объятий, и они побежали.

Шум драки за их спинами постепенно стих. Они пару раз свернули за угол и через пару минут оказались на пустой улице, где находились заводы и склады – в воскресенье все это было закрыто. Они замедлили шаг, тяжело дыша, и Джоан засмеялась.

– Вот здорово было! – сказала она.

Вуди не разделял ее восторга.

– Это было отвратительно, – сказал он. – А могло стать еще хуже.

Он спас ее, и у него была слабая надежда, что она передумает и согласится с ним встречаться.

Но она не чувствовала к нему никакой особой благодарности.

– Да ладно тебе! – пренебрежительно сказала она. – Никто ж не умер.

– Эти охранники намеренно спровоцировали беспорядки!

– Конечно, именно так! Лев Пешков хочет выставить членов профсоюза в плохом свете.

– Но мы-то знаем правду! – Вуди похлопал по камере. – И у меня есть доказательства.

Они прошли с полмили, потом Вуди заметил такси без пассажиров и остановил его. Он дал водителю адрес дома, где жило семейство Рузроков.

Сидя на заднем сиденье такси, он вынул из кармана носовой платок.

– Мне бы не хотелось привезти тебя к отцу в таком виде, – сказал он. Развернув квадрат белого хлопка, он легонько промокнул кровь на ее верхней губе.

Это было очень интимное движение, и он решил, что это эротично, но она недолго это терпела.

– Я сама, – сказала она. Взяв платок у него из руки, она стала сама стирать с лица кровь. – Как сейчас?

– Еще немножко, – солгал он и снова забрал платок. У нее был большой рот, ровные белые зубы, соблазнительно полные губы. Он сделал вид, что нужно протереть еще под нижней губой. Осторожно протер и сказал:

– Вот так лучше.

– Спасибо… – она смотрела на него со странным выражением: ласково и возмущенно. Она поняла, что он соврал про кровь на подбородке, и не знала, сердиться на него или нет, догадался он.

Такси остановилось перед ее домом.

– Ты не заходи, – сказала она. – Я что-нибудь совру родителям о том, где я была, и мне совсем не надо, чтобы ты выболтал правду.

Вуди подумал, что из них двоих он, пожалуй, лучше умеет хранить тайну, но не сказал этого.

– Я позвоню тебе попозже.

– Ладно.

Она вышла из такси и, небрежно махнув рукой, пошла по подъездной аллее к дому.

– Какая милашка, – сказал водитель. – Но слишком взрослая для тебя.

– А меня отвезите на Делавэр-авеню, – сказал Вуди. Он назвал номер дома и ближайший перекресток. Не хватало еще обсуждать Джоан с каким-то таксистом.

Он размышлял над полученным отказом. Чему было удивляться, когда все, начиная его братом и заканчивая таксистом, говорят, что он мал для нее. Но все равно было больно. У него было такое чувство, что теперь его жизнь бессмысленна. Как ему дожить до конца дня?

Когда он вернулся домой, у родителей, как обычно по воскресеньям, был послеобеденный отдых. Чак полагал, что именно в это время они занимались сексом. Сам Чак, по словам Бетти, ушел с компанией друзей купаться.

Вуди пошел в фотолабораторию и занялся проявкой вынутой из фотоаппарата пленки. Он пустил в ванночку теплую воду, чтобы довести раствор до нужной температуры, потом сунул пленку в темный мешочек, чтобы зарядить ее в светонепроницаемый бачок.

Это был довольно долгий процесс, требующий терпения, но Вуди был счастлив, что может сидеть в темноте и думать о Джоан. После того как они вместе были на демонстрации, она в него не влюбилась, но они несомненно стали ближе. Конечно, постепенно он будет ей нравиться все больше и больше. Может быть, ее отказ – не окончательный. Может быть, ему стоит продолжать ее добиваться. Интереса к другим девочкам у него не было совершенно.

Когда прозвенел будильник, он поместил пленку в стоп-раствор, чтобы остановить химическую реакцию проявки, потом в фиксаж, чтобы закрепить изображение. Наконец он промыл и высушил пленку и стал просматривать ленту черно-белых негативов.

Он решил, что они вполне удались.

Он порезал пленку на кадры, потом вставил первый кадр в увеличитель. Положил на столик фотоувеличителя листок фотобумаги размером восемь на десять дюймов, включил свет и стал считать секунды. Потом он поместил фотобумагу в ванночку с проявителем.

Это была лучшая часть процесса. На белой бумаге медленно стали проступать островки и постепенно стало вырисовываться изображение. Это всегда казалось ему чудом. На первой фотографии он увидел негра и белого, оба были в воскресных костюмах и в шляпах и держали транспарант со словом «Братство» большими буквами. Когда изображение стало отчетливым, он переложил фотографию в ванночку с фиксажем, а затем промыл и высушил.

Вуди напечатал все отснятые кадры, вынес на свет и разложил на столе в столовой. Он был доволен: фотографии были живые, с действием, на них четко прослеживалась последовательность событий. Услышав, что родители наверху ходят по комнате, он позвал маму. Она до замужества была журналисткой, да и сейчас еще писала книги и статьи в журналы.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он ее.

Она внимательно изучила их своим единственным глазом. Помолчав, она сказала:

– Я думаю, они хороши. Тебе стоило бы отнести их в газету.

– Правда? – сказал он, чувствуя радостное волнение. – А в какую газету?

– Все они, к несчастью, консервативны… Может быть, в «Буффало сентинел»… Редактор там – Питер Хойл, он там с допотопных времен сидит. Он хорошо знаком с твоим отцом и наверняка тебя примет.

– Когда мне показать ему фото?

– Сейчас же. Марш – это свежая новость, и будет во всех завтрашних газетах. Фотографии им понадобятся сегодня вечером.

Вуди воодушевился.

– Ладно, – сказал он. Собрав глянцевые листки, он сложил их аккуратной стопкой. Мама принесла из папиного кабинета картонную папку. Вуди поцеловал маму и выскочил из дома.

Ему сразу попался автобус, шедший в центр города.

Главный вход в «Сентинел» был закрыт, и Вуди пережил минуту разочарования, но рассудил, что если в понедельник должен выйти новый номер, то должны же как-то репортеры входить в здание и выходить из него, – и конечно же, он нашел боковой вход.

– Я принес мистеру Хойлу несколько фотографий, – сказал он человеку, сидевшему за дверью, и его направили наверх.

Он нашел кабинет редактора, назвал секретарше свое имя и через минуту уже здоровался за руку с Питером Хойлом. Редактор был высокий представительный человек с седыми волосами и черными усами. Оказалось, он заканчивал обсуждение с младшим коллегой. Он говорил громко, словно перекрикивая шум печатающего аппарата.

– Джек, рассказ про водителей, что сбивают пешеходов и уезжают, – хорош, но введение слабовато, – сказал он, небрежно положив руку собеседнику на плечо и подводя его к двери. – Начало надо переписать. Заявление мэра передвинь вниз, а начни с покалеченных детей.

Джек вышел, и Хойл повернулся к Вуди.

– Что у тебя, мальчик?

– Я участвовал сегодня в шествии.

– В бунте, ты хочешь сказать?

– Никакого бунта не было, пока охранники не начали избивать своими дубинками женщину.

– Я слышал, что демонстранты пытались ворваться на завод и охрана их разогнала.

– Сэр, это не так, и доказательство – вот эти фотографии.

– Ну, показывай.

Еще в автобусе Вуди разложил их по порядку.

– Начиналось все мирно, – сказал он, выкладывая на стол редактора первую фотографию. Хойл отодвинул ее в сторону.

– Это ничего не значит, – сказал он.

Вуди выложил фотографию, сделанную перед заводом.

– Охранники ждали у ворот. Здесь видно, что они с дубинками.

Следующая фотография была сделана, когда охранники начали толкать людей.

– Демонстранты были как минимум в десяти метрах от ворот, так что охране не было необходимости пытаться их теснить назад. Это была намеренная провокация.

– Ладно, – сказал Хойл и не отодвинул фотографию.

Вуди достал свой лучший снимок: охранник замахивается дубинкой на женщину.

– Я видел весь этот инцидент, – сказал Вуди. – Все, что сделала эта женщина, – она сказала ему, чтобы он перестал ее толкать, а он ударил ее дубинкой.

– Хорошая фотография, – сказал Хойл. – Еще есть?

– Еще одна, – ответил Вуди. – Большинство демонстрантов стали разбегаться, как только началась драка, но несколько человек оказали сопротивление. – И он показал Хойлу фотографию, где двое демонстрантов били ногами охранника, лежащего на земле. – Эти люди вступились за женщину, которую он бил.

– Вы хорошо поработали, юный Дьюар, – сказал Хойл. – Двадцати долларов будет достаточно?

– Вы хотите сказать, что напечатаете мои фотографии?

– Я полагаю, вы их затем и принесли.

– Да, сэр, благодарю вас, двадцать долларов – вполне достаточно. То есть отлично. То есть даже слишком…

Хойл заполнил бланк и подписал.

– Идите с этим к кассиру. Моя секретарша расскажет вам, как его найти.

Телефон на столе зазвонил. Редактор поднял трубку и рявкнул:

– Хойл!

Вуди понял, что с ним разговор закончен, и вышел из комнаты.

Он был на седьмом небе. Плата была потрясающая, но гораздо больше его волновало то, что газета опубликует его фотографии. Следуя инструкциям секретарши, он нашел маленькую комнатку со стойкой и кассовым окошком и получил свои двадцать долларов. Потом он поехал на такси домой.

Родители обрадовались его удаче, и даже брат, казалось, был доволен. За обедом бабушка сказала:

– Только не рассматривай журналистику в качестве карьеры. Это было бы понижение.

Вуди действительно раздумывал, не начать ли ему вместо политики фотографировать для новостей, и был удивлен, услышав, что бабушка этого не одобряет.

Мама улыбнулась и сказала:

– Но дорогая Урсула, я же была журналисткой.

– Это совсем другое дело, ты – девочка, – ответила бабушка. – А Вудро должен стать выдающимся человеком, как его дед и отец.

Мама на это не обиделась. Она обожала бабушку и терпеливо слушала, посмеиваясь, как та выражает свое безапелляционное мнение.

Однако Чака возмущала традиция сосредоточивать внимание на старшем сыне.

– А из меня что должно выйти, чепуха на постном масле? – сказал он.

– Чарльз, веди себя прилично, – сказала бабушка, как обычно оставляя за собой последнее слово.

В ту ночь Вуди долго не засыпал. Он не мог дождаться, когда увидит свои фотографии в газете. Он чувствовал себя как ребенок перед рождеством: ему так хотелось, чтобы скорее наступило утро, что он никак не мог заснуть.

Он стал думать о Джоан. Зря она считала его маленьким. Он прекрасно ей подходил. Она относилась к нему с симпатией, у них было много общего, и тот поцелуй ей понравился. Он все же думал, что сможет завоевать ее сердце.

Наконец он заснул, а когда проснулся, было уже светло. Он надел поверх пижамы халат и сбежал вниз. Дворецкий Джо уже выходил с утра пораньше за газетами, и они лежали на боковом столе в гостиной, где семья завтракала. Родители уже были там: отец ел яичницу, а мама потягивала кофе.

Вуди схватил «Сентинел». Его работа была на первой странице.

Но это было совсем не то, чего он ожидал!

Фотография была только одна – последняя. На ней заводской охранник лежал на земле, а двое рабочих били его ногами. Заголовок гласил: «БУНТ НА МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОМ ЗАВОДЕ».

– Не может быть! – сказал он.

Не веря своим глазам, он стал читать статью. Там говорилось, что участники марша пытались ворваться на завод и охрана мужественно дала им отпор, но при этом несколько охранников получили небольшие травмы. Поведение рабочих осудили мэр, начальник полиции и Лев Пешков. Под статьей, в качестве дополнения, процитировали Брайана Холла, выступающего от лица профсоюза, который отрицал написанное в статье и обвинял охрану в насильственных действиях.

Вуди положил газету перед мамой.

– Я рассказал Хойлу, что беспорядки начали охранники, и в доказательство дал ему фотографии! – сердито сказал он. – Почему же он напечатал не правду, а вот это?

– Потому что он – консерватор, – ответила она.

– Но ведь газеты должны писать правду! – воскликнул Вуди звенящим от яростного возмущения голосом. – Не могут же они просто выдумывать то, чего не было!

– Очень даже могут, – сказала мама.

– Но это нечестно!

– Добро пожаловать в реальный мир, – сказала мама.

VI

Проходя через вестибюль отеля «Риц-Карлтон» в Вашингтоне, Грег Пешков с отцом столкнулись с Дейвом Рузроком.

Дейв был в белом костюме и соломенной шляпе. Он посмотрел на них с ненавистью. Лев поздоровался, но Дейв презрительно отвернулся, ничего не ответив.

Грег знал почему. Все лето Дейв нес убытки, потому что «Театры Рузрок» не получали самых модных фильмов. И должно быть, Дейв догадался, что это как-то подстроил Лев.

На прошлой неделе Лев предложил Дейву за его сеть кинотеатров четыре миллиона – половину того, что предлагал раньше, – и снова Дейв отказался.

– Цена будет падать, Дейв, – предостерег его Лев.

– Интересно, что он здесь делает? – сказал Грег.

– Он приехал, чтобы встретиться с Солом Старром. Хочет спросить, почему Сол не дает ему хороших фильмов, – Было очевидно, что Льву все об этом известно.

– И что ответит мистер Старр?

– Будет водить его за нос.

Грег восхитился возможностями отца все знать и оставаться на гребне волны в любой ситуации. Он всегда был на ход впереди.

Они вошли в лифт. Грег раньше не был в этом отеле, в постоянном номере отца. И его мать Марга никогда там не бывала.

Лев проводил в Вашингтоне много времени, потому что правительство вечно вставляло палки в колеса киноиндустрии. Людей, считающих себя законодателями морали, очень беспокоило, что показывают на большом экране, и они давили на правительство, чтобы кинокартины проходили правительственную цензуру. Лев смотрел на это как на торг (он вообще смотрел на жизнь как на торг), и его главной целью было избежать формальной цензуры, добровольно придерживаясь определенного свода правил. Эту стратегию поддерживал и Сол Старр, и большинство других голливудских шишек.

Они вошли в гостиную, невероятно пышную, гораздо более, чем просторные апартаменты в Буффало, где жили Грег с матерью, – он всегда считал их роскошными. Здесь была мебель на тонких ножках – наверное, французская, подумал Грег, – дорогие каштаново-коричневые бархатные шторы на окнах и огромный проигрыватель. В центре комнаты, к его изумлению, на желтом шелковом диване сидела кинозвезда Глэдис Энджелус.

Говорили, что она – самая красивая женщина в мире.

Грег понимал почему. Она вся излучала желание, от призывных темно-синих глаз и до скрещенных под облегающей юбкой длинных ног. Когда она протянула руку, здороваясь, алые губы улыбнулись, а круглые груди под мягким свитером соблазнительно качнулись.

Он помедлил долю секунды, прежде чем пожать протянутую руку. Ему казалось, что он предает свою мать, Маргу. Она никогда не произносила имя Глэдис Энджелус – верный знак, что ей были известны сплетни про Глэдис и Льва. Грег понимал, что заводит дружбу с врагом матери. Если бы мама узнала, то заплакала бы, подумал он.

Однако его застали врасплох. Если бы он знал заранее, если бы у него было время подумать, как ответить, он мог бы подготовиться, деликатно избежать рукопожатия. Но он не мог заставить себя ответить неуклюжей грубостью этой непреодолимо очаровательной женщине.

Поэтому он пожал протянутую руку, взглянул в ее изумительные глаза и вымученно улыбнулся.

Она задержала его руку и сказала:

– Я так рада наконец-то с вами познакомиться. Ваш отец мне о вас рассказывал, только не сказал, что вы такой красивый.

Это прозвучало как-то неприятно, по-хозяйски, словно она была членом семьи, а не шлюхой, присвоившей место его матери. И все равно он чувствовал действие ее чар.

– Я обожаю ваши фильмы, – неловко сказал он.

– Ну что вы, не стоит об этом, – сказала она, но Грег подумал, что все равно ей приятно это слышать. – Идите сюда и садитесь рядом со мной, – продолжала она, – я хочу с вами получше познакомиться.

Он послушался. Просто не смог удержаться. Глэдис спросила его, в какую школу он ходит, он начал ей отвечать, и тут зазвонил телефон. Он слышал краем уха, как отец ответил в трубку: «Предполагалось завтра… Но если надо, можно и поскорее. Предоставь это мне, я займусь этим сам».

Лев положил трубку и, перебив Глэдис, сказал:

– Грег, твой номер – дальше по коридору. – Он протянул Грегу ключ. – Найдешь там подарок от меня. Устраивайся, развлекайся. На обед встречаемся в семь.

Это было внезапно, и Глэдис выглядела обескураженно, но Льву иногда случалось вести себя категорично, и лучше было просто слушаться. Грег взял ключ и вышел.

В коридоре он увидел широкоплечего парня в дешевом костюме, напомнившего ему Джо Брехунова, начальника охраны на буффальском металлургическом заводе. Грег кивнул, и парень сказал: «Добрый день, сэр». По-видимому, он был из служащих отеля.

Грег вошел в свой номер. Тут было довольно уютно, хоть и без такого шика, как в номере отца. Подарка, о котором говорил отец, он не увидел, но его чемодан был здесь, и он начал разбирать вещи, думая о Глэдис. Можно ли сказать, что он предал маму, пожимая руку любовнице отца? Конечно, Глэдис делала то же, что и сама Марга, – спала с чужим мужем. Но все равно он чувствовал мучительное беспокойство. Говорить ли маме, что видел Глэдис? Вот уж черта с два.

Вешая в шкаф рубашки, он услышал стук в дверь. Звук шел от двери, которая, похоже, вела в соседнюю комнату. Тут же дверь открылась, и вошла девушка.

Она была старше Грега, но ненамного. Кожа у нее была цвета темного шоколада. На ней было платье в горошек, под мышкой – небольшая сумочка без ручки. Она широко улыбнулась, демонстрируя белые зубы, и сказала:

– Привет! А я живу в соседнем номере.

– Я понял, – сказал он. – А ты кто?

– Джеки Джейкс, – ответила она, протягивая ему руку. – Я актриса.

Грег пожал руку уже второй очаровательной актрисе за один час. У Джеки был озорной вид, и это понравилось Грегу больше, чем подчиняющее обаяние Глэдис. Он взглянул на ее темно-красные, красиво изогнутые губы и сказал:

– Отец сказал, у него для меня подарок. Это ты?

Она хихикнула.

– Я, наверное. Он сказал, что ты мне понравишься. Он будет снимать меня в кино.

Грег понял расклад. Отец догадался, что ему будет неприятно дружески общаться с Глэдис. Джеки была его наградой за покладистость. Он подумал, что должен, наверное, отказаться от этой взятки, но не мог устоять.

– Ты отличный подарок, – сказал он.

– У тебя заботливый отец.

– Он замечательный, – сказал Грег. – И ты тоже.

– Какой ты милый… – Она положила свою сумочку на комод, шагнула к Грегу, встала на цыпочки и поцеловала его. Ее губы были мягкими и теплыми. – Ты мне нравишься, – сказала она. Потом положила руки ему на плечи. – Какой ты сильный.

– Я играю в хоккей с шайбой.

– С таким парнем девушка в безопасности… – Она обхватила его лицо обеими руками и снова его поцеловала – уже более долгим поцелуем. Потом вздохнула и сказала: – Я думаю, мы здорово проведем время.

– Ты думаешь?..

Вашингтон все же был южный город, с сильной сегрегацией. В Буффало белые и черные, как правило, могли есть в одних ресторанах, пить в одних барах, но здесь – совсем другое дело. Грег не знал, какие здесь законы, но был уверен, что в реальной жизни белого мужчину с черной женщиной ждут неприятности. Удивительно было уже то, что Джеки занимала комнату в этом отеле: должно быть, это устроил Лев. Но, конечно, и речи быть не могло, чтобы Грег и Джеки шлялись по городу вчетвером со Львом и Глэдис. Как же, интересно, они здорово проведут время? Ему в голову вдруг пришла поразительная мысль: вдруг она хочет лечь с ним в постель?

Он положил руки ей на талию, чтобы притянуть к себе и снова поцеловать, но она отстранилась.

– Мне нужно принять душ, – сказала она. – Дай мне несколько минут.

Она повернулась к нему спиной и исчезла за дверью в другую комнату, плотно закрыв ее за собой.

Он сел на кровать, пытаясь привести мысли в порядок. Джеки хотела сниматься в кино и, похоже, была согласна использовать для продвижения секс. Конечно же, до нее множество актрис, и черных и белых, пользовались этой стратегией. То же самое делала и Глэдис – спала со Львом. Грег с отцом были счастливчиками, снимавшими сливки.

Он увидел, что она забыла свою сумочку. Он взял ее и попробовал открыть дверь. Оказалось не заперто. Он вошел внутрь.

Она говорила по телефону, стоя в розовом купальном халате.

– Да, отлично, без проблем, – сказала она. Ее голос казался более взрослым, и он понял, что с ним она говорила тоном маленькой девочки, который не был для нее естественным. Увидев его, она улыбнулась и сказала: – Пожалуйста, не соединяйте меня ни с кем. Я не хочу, чтобы меня беспокоили. Спасибо. До свидания.

– Ты оставила, – сказал Грег, подавая ей сумочку.

– Тебе просто хотелось увидеть меня в халате, – кокетливо сказала она. Спереди халат не очень-то прикрывал ее грудь, и Грег видел чарующие формы безупречного коричневого тела.

Он широко улыбнулся.

– Нет, но я рад, что увидел.

– Возвращайся к себе. Мне нужно в душ. Может, попозже увидишь больше.

– Ничего себе, – сказал Грег.

Он вернулся в свою комнату. Это было потрясающе. «Может, попозже увидишь больше…» – повторил он вслух самому себе. Какая девчонка так скажет!

Он почувствовал возбуждение, но не захотел его снимать сам, когда настоящий секс так близко. Чтобы отвлечься, он стал дальше распаковывать вещи. У него был дорогой бритвенный набор – бритва и кисточка с перламутровыми рукоятками, подарок матери. Он положил их в ванной, размышляя, произведут ли они на Джеки впечатление, если она их увидит.

Стены были тонкие, и он услышал из соседней комнаты звук льющейся воды. Им завладела мысль о ее обнаженном мокром теле. Он попытался сосредоточиться на раскладывании в шкафу носков и нижнего белья.

А потом он услышал ее крик.

Он обмер. Какое-то мгновение он был так ошарашен, что не мог пошевелиться. Что это могло означать? С какой стати ей так орать? Но она снова закричала, и это вывело его из ступора. Он распахнул дверь между их номерами и шагнул в ее комнату.

Она была голая. Он никогда еще не видел в реальной жизни голую женщину. У нее были заостренные груди с темно-коричневыми сосками. Волосы на лобке были черные, упругие. Она стояла, прижавшись к стене и безуспешно пытаясь прикрыть наготу руками.

Перед ней стоял Дейв Рузрок, по его аристократической щеке тянулась двойная царапина – видимо, оставленная розовыми лакированными ногтями Джеки. На широком лацкане белого двубортного пиджака Дейва была кровь.

– Уберите его от меня! – взвизгнула Джеки.

Грег замахнулся. Дейв был на дюйм выше, но он был старик, а Грег – юноша атлетического сложения. Удар пришелся Дейву в челюсть – скорее случайно, чем намеренно, – и Дейв покачнулся, а потом упал на пол.

Наружная дверь открылась.

Вошел широкоплечий служащий отеля, которого Грег недавно видел. Должно быть, у него есть служебный ключ, подумал Грег.

– Я – Том Кранмер, штатный детектив отеля, – сказал служащий. – Что здесь происходит?

Грег сказал:

– Я услышал, как она закричала, вошел – а тут он.

– Он пытался меня изнасиловать! – сказала Джеки.

Дейв с трудом поднялся на ноги.

– Это неправда, – сказал он. – Мне сказали прийти в этот номер на встречу с Солом Старром.

Джеки начала всхлипывать.

– Ну вот, теперь он начнет заливать!

– Пожалуйста, наденьте что-нибудь, мисс, – сказал Кранмер.

Джеки надела свой розовый банный халат.

Детектив снял трубку гостиничного телефона, набрал номер и сказал:

– На углу обычно дежурит полицейский. Пусть он немедленно придет в вестибюль.

Дейв уставился на Грега.

– А ты, похоже, пешковский ублюдок, а?

Грег чуть снова ему не двинул.

– О господи, так это все подстроено! – сказал Дейв.

Эта фраза отправила Грега в нокаут. Он интуитивно почувствовал, что Дейв говорит правду. Его рука разжалась. Он понял, что всю эту сцену, должно быть, спланировал его отец. Дейв Рузрок никакой не насильник. Джеки лгала. И сам Грег был просто актером в фильме. У него голова пошла кругом.

– Сэр, попрошу вас пройти со мной, – сказал Кранмер, крепко взяв Дейва за руку. – И вас обоих – тоже.

– Вы не имеете права меня арестовывать! – сказал Дейв.

– Имею, сэр, – сказал Кранмер, – и сейчас передам вас полицейскому.

– Переоденешься? – спросил Грег Джеки. Та помотала головой, быстро и решительно. Грег понял, что это часть сценария: она должна появиться в халате.

Он взял Джеки за руку, и они пошли за Кранмером и Дейвом по коридору, вошли в лифт. Полицейский ждал в вестибюле. Должно быть, и он, и штатный детектив получили роли в этом сценарии, предположил Грег.

– Я услышал крик из ее номера, – сказал Кранмер, – и увидел там этого старика. Она говорит, он пытался ее изнасиловать. Мальчик – свидетель.

У Дейва был ошеломленный вид, словно все происходящее казалось ему дурным сном. Грег почувствовал, что ему жаль Дейва. Его безжалостно загнали в ловушку. Лев оказался куда более жестоким, чем Грег мог себе представить. С одной стороны, он восхищался отцом, но с другой стороны – сомневался, была ли необходима такая жестокость.

– Ладно, поехали, – сказал полицейский, защелкивая на руках у Дейва наручники.

– Куда? – спросил Дейв.

– В участок.

– А нам всем надо ехать? – спросил Грег.

– Да.

– Не волнуйся, сынок, – сказал тихонько Грегу Кранмер. – Ты сделал большое дело. Сейчас поедем в участок, дадим показания, а потом развлекайся с ней хоть до Рождества.

Полицейский повел Дейва к двери, остальные пошли следом.

Как только они вышли за порог, их ослепила вспышка фотографа.

VII

Вуди Дьюар получил на почте заказанную в Нью-Йорке книгу Фрейда «Исследование истерии». В знаменательный вечер бала в яхт-клубе – а для буффальского высшего общества это было кульминационное событие сезона – он аккуратно завернул книгу в оберточную бумагу и перевязал красной лентой.

– Конфеты для какой-нибудь счастливицы? – спросила в прихожей мама, проходя мимо. У нее был один глаз, но она замечала все.

– Книжка, – сказал он. – Для Джоан Рузрок.

– Ее на балу не будет.

– Я знаю.

Мама остановилась и внимательно взглянула на него. Потом сказала:

– Ты, похоже, серьезно к ней относишься.

– Кажется, да. Но она считает, что я молод для нее.

– Может быть, дело в гордости. Подружки стали бы спрашивать, почему ее не приглашают на свидания парни ее возраста. Девочки бывают жестокими.

– Я дождусь, когда она повзрослеет.

Мама улыбнулась.

– Уверена, ты ее здорово смешишь.

– Еще бы. Это мой главный козырь.

– Ну, в конце концов, и я вашего отца ждала довольно долго.

– Правда?

– Я полюбила его с первой встречи. И долгие годы молча страдала. Мне пришлось смотреть, как он сох по этой глупой корове Ольге Вяловой, которая и мизинца его не стоила, но зато у нее было два глаза. Какое счастье, что ее обрюхатил их шофер! – Иногда мамина речь была грубоватой, особенно когда поблизости не было бабушки. Плохих привычек она набралась за те годы, когда работала в газетах. – А потом он ушел на войну. Я была вынуждена отправиться за ним во Францию, и только там мне наконец удалось его окрутить.

Вуди почувствовал, что она говорит о своих воспоминаниях не только с грустью, но и с болью.

– Но он понял, что самая подходящая для него девушка – ты.

– В конце концов – да.

– Может быть, так будет и у меня.

– Удачи, сынок, – сказала мама, целуя его.

До дома Рузроков было меньше мили, и Вуди пошел пешком. В яхт-клубе сегодня вечером никого из Рузроков не будет. После того загадочного случая в вашингтонском отеле «Риц-Карлтон» о Дейве писали во всех газетах. Обычно заголовок гласил: «Восходящая звезда обвиняет киномагната», или что-то в этом роде. С недавнего времени Вуди научился не доверять газетам. Однако легковерные люди говорили, что, должно быть, в этом что-то есть, иначе с какой стати полиция бы его арестовала?

С тех пор никто из семьи Дейва нигде не появлялся.

У дома Рузроков Вуди остановил вооруженный охранник.

– Посетителей сейчас не принимают, – бесцеремонно сказал он.

Вуди сообразил, что охраннику приходится постоянно отгонять репортеров, и простил ему невежливый тон. Он вспомнил имя служанки Рузроков и сказал:

– Пожалуйста, попросите мисс Эстеллу передать Джоан, что Вуди Дьюар принес ей книгу.

– Вы можете оставить ее у меня, – сказал охранник, протягивая руку.

– Спасибо, но – нет, – сказал Вуди, крепко сжимая книгу.

Охранник недовольно поморщился, но провел Вуди по дорожке к дому и позвонил в звонок. Дверь открыла Эстелла и сразу сказала:

– Здравствуйте, мистер Вуди. Заходите, вот Джоан обрадуется!

Входя, Вуди позволил себе бросить на охранника торжествующий взгляд.

Эстелла провела его в пустую гостиную. Она предложила ему, как маленькому, молоко и печенье, – он вежливо отказался. Через минуту вошла Джоан. У нее было осунувшееся лицо, оливковая кожа побледнела, но она радостно улыбнулась ему и села рядом поболтать.

Книжке она обрадовалась.

– Теперь мне придется читать доктора Фрейда, а не просто болтать о нем, – сказала она. – Ты хорошо на меня влияешь, Вуди.

– Я бы предпочел плохо на тебя влиять.

Она пропустила это мимо ушей.

– А ты что, не идешь на бал?

– У меня есть билет, но, раз тебя там не будет, мне там делать нечего. Может, хочешь вместо этого сходить в кино?

– Нет, спасибо. Правда не хочется.

– Или можно просто вместе пообедать. В каком-нибудь совсем тихом местечке. Если ты не возражаешь против поездки на автобусе.

– Ах, Вуди, конечно, я не возражаю против поездки на автобусе, но ты слишком молод для меня. И все равно лето кончается. Ты скоро вернешься в свою школу, а я поеду в Вассар.

– И, наверное, будешь там ходить на свидания.

– Ну надеюсь, что буду, конечно!

Вуди поднялся.

– Что же, ладно, тогда я дам обет безбрачия и уйду в монастырь. Только, пожалуйста, не приезжай меня навестить, чтобы не смущать остальную братию.

Она засмеялась.

– Спасибо, что ты отвлекаешь меня от проблем моей семьи.

Она впервые упомянула о произошедшем с ее отцом. Сам он не завел бы об этом речь, но, раз она это сделала, он сказал:

– Знаешь, мы все на вашей стороне. Никто не верит словам этой актрисы. Весь город понимает, что все подстроил этот гад Пешков, и все этим глубоко возмущены.

– Я знаю, – сказала она. – Но само это обвинение для моего отца – невыносимый позор. Я думаю, родители переедут во Флориду.

– Мне ужасно жаль.

– Мне тоже. А теперь – иди на бал.

– Может, и схожу.

Она проводила его до дверей.

– Можно поцеловать тебя на прощанье? – сказал он.

Она наклонилась к нему и поцеловала в губы. Этот поцелуй был совсем не такой, как тот, – но он интуитивно понял, что не надо сейчас притягивать ее к себе и прижиматься губами к ее губам. Это был нежный поцелуй, ее губы лишь на один сладкий миг коснулись его губ, мгновение – и все кончилось. Она отстранилась и открыла дверь.

– Спокойной ночи, – сказал Вуди, выходя.

– До свидания, – сказала Джоан.

VIII

Грег Пешков был влюблен.

Он знал, что Джеки Джейкс купил ему отец, чтобы он помог загнать в ловушку Дейва Рузрока, но, несмотря на это, он влюбился по-настоящему.

Он расстался с девственностью через несколько минут после возвращения из участка, и большую часть недели они провели в постели в «Риц-Карлтоне». Она сказала, что пользоваться предохранительными средствами не нужно, потому что «все схвачено». Он очень слабо себе представлял, что бы это значило, но верил ей на слово.

Он никогда в жизни не был так счастлив, он обожал ее – особенно когда она оставляла свой тон маленькой девочки и проявляла острый ум и убийственное чувство юмора. Она соглашалась, что соблазнила Грега по уговору с его отцом, но призналась, что невольно влюбилась в него. Ее настоящее имя было Мэйбел Джейкс, и хотя она врала, что ей девятнадцать, на самом деле ей едва исполнилось шестнадцать, она была всего на несколько месяцев старше Грега.

Лев обещал снять ее в фильме, но, по его словам, он все еще искал подходящую роль. Искусно подражая русскому акценту Льва, она сказала: «Однако я думаю, искать-то он ищет, но в лепешку не расшибается».

– Наверное, не так уж много ролей есть для негритянок, – сказал Грег.

– Я знаю, в результате все кончится тем, что мне придется закатывать глаза и говорить: «Да, господин». Бывают же в пьесах и фильмах африканцы – Клеопатра, Ганнибал, Отелло, – но их обычно играют белые актеры. – Ее отец – он уже умер – был профессором в негритянском колледже, и литературу она знала получше Грега. – В конце концов, почему негры должны играть только черных? Если Клеопатру может играть белая актриса, почему Джульетта не может быть черной?

– Зрителям это показалось бы странным.

– Зрители бы привыкли. Они ко всему привыкают. Разве Иисуса всегда играет еврей? Никому нет до этого дела.

Она права, подумал Грег, но все равно так никогда не будет.

Когда Лев объявил, что они возвращаются в Буффало, – как обычно, в последнюю минуту, – Грег пришел в отчаяние. Он спросил отца, нельзя ли взять в Буффало и Джеки, но Лев посмеялся и сказал: «Сын, ты же не срешь там, где ешь. Сможешь встречаться с ней, когда снова приедешь в Вашингтон».

Несмотря на это, Джеки приехала в Буффало на следующий же день после них и поселилась в дешевой квартирке возле Кэнал-стрит.

Следующие две недели Лев и Грег были заняты тем, что принимали дела «Театров Рузрок». В конце концов Дейв продал их за два миллиона, четверть того, что предлагалось с самого начала, и восхищение Грега отцом еще возросло. Джеки забрала заявление, намекнув при этом в газетах, что приняла денежное вознаграждение. Грег был потрясен бездушием и наглостью отца.

И у него была Джеки. Каждый вечер он говорил матери, что идет гулять с мальчишками, а на самом деле все свободное время проводил с Джеки. Он показывал ей город, устраивал пикники на берегу, ему даже удалось одолжить моторную лодку и повезти ее кататься. Никто не связывал ее с той девицей в банном халатике, выходящей из номера в «Риц-Карлтоне» на расплывчатой фотографии в газете. Но чаще всего они проводили теплые летние вечера, занимаясь сексом – жарко, исступленно, с упоением, путаясь в протертых простынях на узкой кровати в ее маленькой квартирке. Они решили, что поженятся сразу же, как только станут достаточно взрослыми.

Сегодня он решил повести ее на бал в яхт-клуб.

Достать билеты было невероятно трудно, но Грег подкупил школьного приятеля.

Он купил Джеки новое платье – розовое, атласное. Грег получал от матери немало денег на карманные расходы, да и отец то и дело баловал его пятидесятидолларовой купюрой, так что у него всегда имелось больше денег, чем было нужно.

В глубине души он чувствовал беспокойство. Джеки будет на балу единственной негритянкой, не разносящей напитки. Сама она очень не хотела идти, но Грег ее уговорил. Мальчишки будут ему завидовать, но старшие могут принять враждебно. Начнутся перешептывания… Но красота и обаяние Джеки должны преодолеть предрассудки, думал он. Кто сможет устоять перед ней? А если какой дурак напьется и нахамит ей, Грег ему на кулаках растолкует, как надо себя вести.

Размышляя об этом, он услышал, как мама ему говорит не вести себя как влюбленный осел. Но не может же человек всю жизнь жить по указке матери.

Он шел по Кэнал-стрит во фраке и белом галстуке, предвкушая, как увидит ее сейчас в новом платье, а может, опустившись на колено, приподнимет подол, чтобы взглянуть на трусики и пояс с резинками.

Он вошел в дом – это было старое здание, поделенное на отдельные квартиры. На лестнице лежал старый вытертый ковер, пахло жареными специями. Он вошел в квартиру, отперев дверь своим ключом.

Пусто.

Это было странно. Куда она могла пойти без него?

С замершим сердцем он открыл шкаф. Там одиноко висело розовое атласное платье. Остальной ее одежды не было.

– Не может быть! – сказал он вслух. Что могло случиться?

На шатком деревянном столе лежал конверт. Он взял его и увидел свое имя, написанное аккуратным почерком школьницы. Его охватил ужас.

Трясущимися руками он разорвал конверт и прочитал короткое письмо:

«Мой дорогой Грег!

Последние три недели были самыми счастливыми в моей жизни.

В глубине души я понимала, что мы никогда не сможем пожениться, но так хорошо было мечтать об этом.

Ты чудесный мальчик и станешь хорошим человеком, если не во всем будешь следовать примеру отца».

Неужели Лев узнал, что Джеки живет здесь, и как-то заставил ее уехать? Он бы не стал этого делать. Или – стал бы?

«Прощай и не забывай меня.

Твой Подарок,

Джеки».

Грег скомкал письмо и заплакал.

IX

– Ты выглядишь замечательно, – сказала Ева Ротман Дейзи Пешковой. – Была бы я мальчиком, сразу бы влюбилась.

Дейзи улыбнулась. Ева и так была немножко влюблена в нее. И Дейзи действительно выглядела замечательно в льдисто-голубом шелковом платье из органди, от которого ее голубые глаза казались еще ярче. Нижний край платья спереди был отделан оборочками, закрывавшими ноги ниже щиколоток, а сзади задорно приподнимался до лодыжек, давая соблазнительную возможность взглянуть на ножки в тонких чулках.

Дейзи надела сапфировое колье матери.

– Это купил мне твой отец, – сказала Ольга. – Еще в те времена, когда хорошо ко мне относился. – Но поторапливайся, Дейзи, из-за тебя мы все опоздаем.

Ольга была в приличествующем старшему возрасту темно-синем платье, а Ева – в красном, что очень шло к ее темным глазам и волосам.

Дейзи спустилась по лестнице словно на крыльях счастья.

Они вышли из дома. Садовник Генри, сегодня исполняющий роль шофера, открыл перед ними дверцы черного сверкающего старенького «стутца».

Для Дейзи это был великий вечер. Сегодня Чарли Фаркуарсон должен сделать ей официальное предложение. Он преподнесет ей алмазное кольцо из фамильных драгоценностей – она его видела и одобрила, и его уже подогнали по размеру ее пальца. Она примет его предложение, и они объявят о своей помолвке всем присутствующим на балу.

Она села в автомобиль, чувствуя себя Золушкой.

Только Еве не нравилось то, что должно было произойти.

– Я думала, ты найдешь кого-нибудь более подходящего, – сказала она.

– Ты хочешь сказать, такого, который не позволит мне вертеть им как хочу? – ответила Дейзи.

– Нет, но больше похожего на тебя – яркого, обаятельного, интересного.

Это было необычно резкое для Евы высказывание: подразумевалось, что Чарльз – невзрачен, лишен обаяния и скучен. От неожиданности Дейзи не нашла, что ответить.

Ее выручила мать.

– Я вот вышла замуж за яркого, обаятельного и интересного, – сказала она. – И он сделал меня совершенно несчастной.

На это Ева ничего не ответила.

Когда машина подъехала к яхт-клубу, Дейзи мысленно поклялась вести себя сдержанно. Она не должна показывать своего торжества. Когда маме предложат вступить в Общество леди Буффало, она должна вести себя так, будто ничего необычного не происходит. И показывая девчонкам кольцо с огромным бриллиантом, она мило заявит, что недостойна такого замечательного человека, как Чарли.

Она сделает его еще более замечательным. Как только закончится их медовый месяц, они с Чарли займутся созданием своего конного завода. Через пять лет их будут ждать самые знаменитые скачки всего мира: Саратога-Спрингс, Лонгшам, Роял Аскот.

Лето переходило в осень, и когда автомобиль подъехал к пристани, уже опускались сумерки.

– Боюсь, Генри, что мы можем сегодня задержаться допоздна, – радостно сказала Дейзи.

– Ничего страшного, мисс Дейзи, – ответил Генри. Он обожал ее. – У вас сейчас такое прекрасное время…

У дверей Дейзи заметила, что за ними в клуб идет Виктор Диксон. Чувствуя расположение ко всем вокруг, она сказала ему:

– Ну что, Виктор, твоя сестра встречалась с королем Англии? Поздравляю!

– М-м… да… – неловко сказал он.

Они вошли в клуб. Первой, кого они встретили, была Урсула Дьюар, согласившаяся принять Ольгу в свой элитарный клуб. Дейзи тепло ей улыбнулась и сказала:

– Добрый вечер, миссис Дьюар!

Урсула словно растерялась.

– Прошу прощения, одну минутку… – сказала она и метнулась прочь через вестибюль. «Считает себя королевой, – подумала Дейзи, – но разве это значит, что хорошие манеры уже не нужны?» Когда-нибудь буффальским обществом будет править Дейзи, но она будет относиться ко всем с неизменной благосклонностью, поклялась она.

Дейзи, ее мать и Ева вошли в дамскую комнату и осмотрели себя в зеркало – на случай какого-нибудь непорядка в одежде или прическе, возникшего за те двадцать минут, что они ехали из дома. Тут вошла Дот Реншоу, посмотрела на них и снова вышла.

– Дура, – сказала Дейзи.

Но ее мать забеспокоилась.

– Что происходит? – сказала она. – Мы здесь пять минут – а нас уже трижды проигнорировали.

– Дот ревнует, – сказала Дейзи. – Она хотела сама выйти замуж за Чарли.

– Думаю, на данный момент Дот Реншоу вышла бы замуж уже почти за кого угодно, – сказала Ольга.

– Ну давайте же, идемте развлекаться! – сказала Дейзи и первой направилась к выходу из комнаты.

Когда она вошла в бальный зал, ее приветствовал Вуди Дьюар.

– Ну наконец-то хоть один джентльмен! – сказала Дейзи.

Понизив голос, он сказал:

– Я только хотел сказать, что все не правы, обвиняя вас. Что бы ни совершил ваш отец, вы же ни при чем!

– Тем более что они сами покупали у него алкоголь! – ответила она.

Тут она увидела свою будущую свекровь – в розовом платье с рюшами, которое совершенно не смотрелось на ее угловатой фигуре. Нора Фаркуарсон была не в восторге от выбора сына, но приняла Дейзи и была любезна с Ольгой, когда они обменялись визитами.

– Миссис Фаркуарсон! – сказала Дейзи. – Какое чудесное платье!

Нора Фаркуарсон повернулась к ней спиной и отошла.

Ева ахнула.

Дейзи почувствовала ужас. Она снова обернулась к Вуди.

– Значит, дело не в том, что он был бутлегером?

– Нет.

– А в чем же?

– Вам надо спросить Чарли. Вот он идет.

По лицу Чарли катился пот, хотя было не жарко.

– Что происходит? – спросила его Дейзи. – Все меня обливают презрением!

Он страшно нервничал.

– Все возмущены вашей семьей, – сказал он.

– Почему? – вскричала она.

Несколько человек поблизости услышали ее и обернулись. Ей было все равно.

Чарли сказал:

– Твой отец разорил Дейва Рузрока.

– Ты что, говоришь о той истории в «Риц-Карлтоне»? А какое отношение все это имеет ко мне?

– Все хорошо относятся к Дейву, несмотря на его персидские корни и прочее. И никто не верит, что он мог кого-то изнасиловать.

– Я и не говорила, что он мог!

– Я знаю, – сказал Чарли. Было видно, что он страдает.

Теперь другие откровенно пялились на них: Виктор Диксон, Дот Реншоу, Чак Дьюар.

– Но я тоже в этом виновата. Так? – сказала Дейзи.

– Твой отец сделал ужасную вещь.

Дейзи похолодела от страха. Неужели ее победа в последний миг ускользнет?

– Чарли, – сказала она. – Что ты хочешь сказать? Говори прямо, ради всего святого!

Ева ободряюще обняла ее за талию.

– Мама говорит, это непростительно, – сказал Чарли.

– Что значит – непростительно?

Он смотрел на нее несчастными глазами. Он не мог заставить себя это произнести.

Но это было уже не нужно. Она поняла, что он скажет.

– Все кончено, да? – сказала она. – Ты от меня отказываешься?

Он кивнул.

– Дейзи, едем домой! – сказала Ольга. По ее лицу текли слезы.

Дейзи посмотрела вокруг. Вздернув подбородок, она глядела на них сверху вниз: на злорадно улыбающуюся Дот Реншоу, восхищенного Виктора Диксона, по-мальчишечьи изумленно раскрывшего рот Чака Дьюара – и его брата, сочувственно глядящего Вуди Дьюара.

– Ну и катитесь все к черту, – громко сказала Дейзи. – Я поеду в Лондон и буду танцевать с королем!

Глава третья

1936 год

I

Был солнечный субботний майский день 1936 года, и Ллойд Уильямс заканчивал второй курс в Кембридже, когда меж белых зданий и прямоугольных дворов древнего университета поднял свою злобную голову фашизм.

Ллойд учился в колледже Эммануэля – который называли «Эмма» – на курсе современных языков. Он изучал немецкий и французский, но немецкий ему нравился больше. Он с головой уходил в прекрасную немецкую литературу, читая Гете, Шиллера, Гейне и Томаса Манна, но время от времени отрывал взгляд от стола в тишине библиотеки и с болью наблюдал, как нынешняя Германия погружается в пучину варварства.

Потом местная ячейка Британского союза фашистов объявила, что их лидер, сэр Освальд Мосли, выступит с речью на собрании фашистов в Кембридже. Эта новость заставила Ллойда вспомнить Берлин три года назад. Он снова увидел, как бандиты в коричневых рубашках громят редакцию журнала Мод фон Ульрих; снова услышал скрежещущий, полный ненависти голос Гитлера, когда тот стоял перед парламентом, поливая презрением демократию; вновь содрогнулся, вспоминая окровавленные пасти собак, рвущих тело Йорга с надетым на голову ведром.

Сейчас Ллойд стоял на платформе кембриджского железнодорожного вокзала, встречая маму, которая должна была приехать лондонским поездом. С ним была его приятельница Руби Картер, активистка местной ячейки партии лейбористов. Она помогла ему организовать сегодняшнее собрание на тему «Правда о фашизме». На нем должна была выступать мать Ллойда Этель Леквиз. Ее книга о Германии пользовалась большим успехом; на выборах в 1935 году она выставила свою кандидатуру, и ее избрали в парламент от Олдгейта.

Ллойд волновался перед собранием. В новую политическую партию Мосли вступило много тысяч человек, частично благодаря горячей поддержке «Дейли мэйл», запустившей скандальный лозунг «Ура чернорубашечникам!». Мосли был вдохновенный оратор. Вне всякого сомнения, сегодня они будут принимать в партию новых членов. Было жизненно необходимо, чтобы его соблазнительной лжи противостоял яркий маяк здравого смысла.

Руби, однако, оказалась болтушкой. Развлечениями в Кембридже она была недовольна.

– Как мне надоели здешние мальчишки! – говорила она. – У них одно на уме – пойти в паб и напиться.

Ллойда это удивило. Он думал, что Руби здесь ведет активную жизнь. Одежду она носила недорогую, но всегда тесноватую, облегающую ее пышные формы. Многие посчитали бы ее симпатичной, подумал он.

– А чем ты любишь заниматься? – спросил он. – Кроме организации собраний партии лейбористов.

– Ходить на танцы.

– Наверняка у тебя нет недостатка в желающих пригласить на танец. Ведь в нашем университете на одну девушку приходится двенадцать парней.

– Не хочу, чтобы мои слова показались обидными, но большинство университетских парней – гомики.

Ллойд знал, что в Кембридже учится много гомосексуалистов, но то, что об этом сказала она, было ему неприятно. Руби славилась своей резкостью, но это было слишком даже для нее. Он не представлял себе, что тут можно ответить, поэтому промолчал.

– Но ты же не такой, правда? – сказала Руби.

– Конечно, нет, не говори ерунды!

– Не обижайся. Ты такой красивый, что вполне мог оказаться голубым. Если бы не нос лепешкой.

Он рассмеялся.

– Вот это называется сомнительный комплимент!

– Но ведь так и есть. Ты похож на Дугласа Фэрбэнкса-младшего.

– Ну, спасибо. Но я не голубой.

– А девушка у тебя есть?

Это начинало выглядеть просто неприлично.

– Нет, на данный момент – нет. – Он демонстративно посмотрел на часы и вдаль – в ту сторону, откуда должен был прийти поезд.

– А почему?

– Потому что подходящую еще не встретил.

– Ах, большое спасибо. Конечно.

Он взглянул на нее. Она говорила полушутя, но он понял, что она приняла его слова на свой счет и ее это задело. Ему стало неловко.

– Я вовсе не хотел сказать…

– Хотел, но не важно. Вот и поезд.

Паровоз подъехал к перрону и остановился в клубах дыма. Из поезда начали выходить пассажиры: студенты в твидовых пиджаках, фермерские жены, собравшиеся за покупками, рабочие в плоских кепках. Ллойд всматривался в толпу, пытаясь разглядеть маму.

– Она должна была ехать в вагоне третьего класса, – сказал он. – Это дело принципа.

Руби сказала:

– Придешь ко мне на день рожденья? Мне исполняется двадцать один.

– Конечно.

– У моей подруги небольшая квартирка на Маркет-стрит и глухая хозяйка.

Ллойду не очень понравилось это приглашение, и он замешкался с ответом; тут появилась его мама, хорошенькая, как певчая птичка, в легком красном плаще и кокетливой шляпке. Она обняла Ллойда и поцеловала.

– Ты отлично выглядишь, мой милый! – сказала она. – Но на следующий учебный год я обязательно куплю тебе новый костюм.

– Да нет, мам, и этот хорош. – Он получал стипендию, которая покрывала плату за обучение и основные траты на жизнь, но костюмы сюда не входили. Когда он поступил в Кембридж, его мама залезла в свои сбережения и купила ему дневной твидовый костюм и вечерний для официальных приемов. Твидовый он носил каждый день уже два года, и это начинало сказываться. Он очень следил за своей внешностью и особое внимание уделял тому, чтобы каждый день быть в чистой белой рубашке, с идеально завязанным галстуком и сложенным белым платком в нагрудном кармане: должно быть, кто-то из предков был щеголем. Костюм всегда был тщательно отутюжен, но тем не менее выглядел несколько поношенным, и на самом деле он мечтал о новом, но ему не хотелось, чтобы мама тратила свои деньги.

– Ну, посмотрим, – сказала она. Потом повернулась к Руби, тепло улыбнулась и протянула руку. – Я Эт Леквиз, – сказала она с непринужденной доброжелательностью приехавшей с визитом герцогини.

– Очень приятно. Я Руби Картер.

– Вы тоже студентка, Руби?

– Нет, я служанка в Чимбли, это богатый дом за городом, – сказала Руби с таким видом, словно ей было немного стыдно в этом признаваться. – От него до города пять миль, но обычно мне одалживают велосипед.

– Подумать только! Когда мне было столько же, сколько сейчас вам, я была служанкой в таком доме в Уэльсе.

Руби это ошеломило.

– Вы – служанкой? А теперь вы – член парламента!

– Вот это и есть демократия.

Ллойд сказал:

– Мы с Руби вместе занимались организацией сегодняшнего собрания.

– И как, успешно? – спросила мама.

– Все билеты проданы. На самом деле нам даже пришлось перебраться в помещение побольше.

– Я тебе говорила, что все получится.

Идея провести это собрание принадлежала Этель. Руби и многие другие лейбористы хотели пройти по городу маршем протеста. Ллойд сначала тоже согласился. «Фашизму следует давать отпор при любой возможности!» – сказал он.

Но Этель посоветовала сделать иначе. «Если мы будем устраивать шествие и выкрикивать лозунги, мы будем выглядеть в точности как они, – сказала она. – Надо показать, что мы – другие. Провести тихое, интеллигентное собрание и на нем обсудить подлинную сущность фашизма. – Но Ллойд все еще сомневался, и она сказала: – Если хочешь, я приеду и выступлю с речью».

Ллойд предложил этот вариант кембриджской ячейке. Начался жаркий спор, Руби оказалась во главе противников плана Этель; но в конце концов перспектива приезда на их собрание члена парламента и известной феминистки решила дело.

Ллойд все же был не уверен, что они приняли верное решение. Он помнил, как Мод фон Ульрих в Берлине говорила: «Мы не должны отвечать насилием на насилие». Такой была политика Социал-демократической партии Германии. Для семьи фон Ульрихов и для всей Германии эта политика обернулась катастрофой.

Они прошли под желтыми кирпичными романскими арками вокзала и быстро двинулись по тенистой Стейшн-роуд, улице аккуратных домов среднего класса, построенных из того же желтого кирпича. Этель взяла Ллойда под руку.

– Ну, как поживает мой маленький студент?

Слово «маленький» вызвало у него улыбку. Он был на четыре дюйма выше ее и благодаря тренировкам в университетской команде боксеров довольно мускулист: он мог бы поднять ее одной рукой. Он видел, что она сияет от гордости за него. Мало чему в жизни она так радовалась, как его поступлению сюда. Наверное, именно поэтому ей так хотелось покупать ему костюмы.

– Прекрасно, ты же знаешь, что я очень люблю Кембридж, – сказал он. – Но я буду его любить еще больше, когда здесь будет много простых рабочих ребят.

– И девчат, – вставила Руби.

Они свернули на Хиллз-роуд, главную улицу, ведущую к центру города. С появлением железной дороги город стал расти в южном направлении, к станции, и вдоль Хиллз-роуд стали строить церкви – для жителей новых окраин. Целью их пути сейчас была баптистская церковь, пастор которой – придерживающийся левых убеждений – согласился предоставить им помещение бесплатно.

– Я заключил с фашистами договор, – сказал Ллойд. – Я обещал, что мы воздержимся от шествия, если они пообещают сделать то же.

– Странно, что они согласились, – сказала Этель. – Фашисты обожают шествия.

– Им очень не хотелось. Но я поставил в известность о своем предложении власти и полицию, и фашисты были просто вынуждены согласиться.

– Это ты хорошо придумал.

– А знаешь, мам, кто у них здесь главный? Виконт Эйбрауэн, его зовут Малыш Фицгерберт, сын твоего бывшего хозяина, графа Фицгерберта! – Малышу исполнился двадцать один год, как и Ллойду. Он учился в Тринити, колледже аристократов.

– Что? О боже!

Он не ожидал такой бурной реакции и удивленно взглянул на нее. Она побледнела.

– Тебя это так поражает?

– Да! – она взяла себя в руки. – Ведь его отец – заместитель министра иностранных дел… – Правительство было коалиционным, и реальной властью в нем обладали консерваторы. – Как ему, должно быть, неловко!

– Я думаю, большинство консерваторов в душе поддерживают фашизм. Их не особенно возмущают убийства коммунистов и преследования евреев.

– Может быть, кто-то и за фашизм, но я думаю, ты преувеличиваешь… – она искоса взглянула на Ллойда. – Так значит, ты ходил на встречу с Малышом?

– Ну да… – Ллойд подумал, что, похоже, это для Этель важно, но не мог понять почему. – Мне он показался очень взбалмошным. У него в комнате стоит целый ящик виски, двенадцать бутылок!

– А ты с ним уже встречался, помнишь?

– Нет… Когда?

– Тебе было девять лет. Я взяла тебя с собой в Вестминстерский дворец, вскоре после того, как меня избрали в парламент. И там на лестнице мы встретили Фица с Малышом.

Ллойд помнил плохо. Но для матери по какой-то загадочной причине это было важно.

– Это был он? Забавно.

– Я знаю его, – вставила Руби. – Такая свинья! Горничных лапает…

Ллойда это шокировало, но мама, казалось, нисколько не удивилась.

– Да, ужасно неприятно, но это происходит всегда и везде…

Оттого что она восприняла это с мрачным спокойствием, Ллойду это показалось еще ужаснее.

Они добрались до церкви и вошли через заднюю дверь. Там, в помещении для собраний, сидел Роберт фон Ульрих. У него был удивительно английский вид в коричнево-зеленом костюме в крупную клетку и галстуке в полоску. Он встал, и Этель обняла его. На безупречном английском Роберт сказал:

– Милая Этель, какая у вас очаровательная шляпка!

Ллойд представил маму женщинам из местной ячейки партии лейбористов, которые заваривали чай и насыпали в тарелки печенье, чтобы подать после собрания. Он вспомнил, как Этель жаловалась, что организаторы политических мероприятий, наверное, считают, что членам парламента никогда не бывает нужно в туалет, и сказал:

– Руби, прежде чем мы начнем, покажи, пожалуйста, моей маме, где находится дамская комната.

И Руби с Этель вышли.

Ллойд сел рядом с Робертом и, пока было время на разговор, спросил:

– Как ваши дела?

Теперь Роберт был владельцем ресторанчика, очень популярного у молодых людей, на которых жаловалась Руби. Откуда-то он узнал, что в тридцатые годы таким людям пришелся по душе Кембридж, совсем как в двадцатые – Берлин. Его новое заведение носило то же название, что и прежнее, – бистро «Роберт».

– Дела идут, – ответил он. Тень омрачила его лицо – тут же исчезнувшая, все же это была тень настоящего ужаса. – На этот раз, надеюсь, мне удастся сохранить то, что я создал.

– Мы делаем все, что можем, чтобы справиться с фашизмом, – сказал Ллойд. – И один из способов это сделать – такие собрания, как это. Ваш рассказ нам очень поможет, откроет глаза людям. – Роберт собирался рассказать о своей жизни при фашизме. – Многие говорят, что здесь ничего подобного произойти не может, но они ошибаются.

Роберт мрачно кивнул, соглашаясь.

– Фашизм – это ложь, но ложь заманчивая.

Ллойд хорошо помнил поездку в Берлин три года назад.

– Я часто думаю, что стало с тем бистро «Роберт», – сказал он.

– Я получил письмо от друга, – сказал Роберт с печалью в голосе. – Никто из прежних завсегдатаев больше там не бывает. Винный погреб братья Маке пустили с молотка. Теперь их клиентура – полицейские в средних чинах да бюрократы… – Еще более скорбно он добавил: – И скатерти больше не стелют…

Но вот он резко сменил тему:

– Ты бы хотел сходить на бал в Тринити?

Большинство колледжей проводило летние балы в честь окончания экзаменов. Вместе с другими праздниками и пикниками эти балы проходили в Майскую неделю – вопреки логике, она была в июне. Бал в Тринити славился своей роскошью.

– Хотел бы, конечно, но не могу себе этого позволить, – сказал Ллойд. – Ведь билет туда, кажется, стоит две гинеи?

– Мне тут дали один билет. Но я могу отдать его тебе. Несколько сотен пьяных студентов, отплясывающих под звуки джаза, – для меня это кошмар.

Искушение было велико.

– Но у меня нет фрака… – На университетских балах следовало быть во фраке и белом галстуке.

– Могу тебе одолжить свой. В талии будет широковат, но роста мы одного.

– Тогда – с удовольствием, большое спасибо!

Вернулась Руби.

– У тебя замечательная мама, – сказала она Ллойду. – Я и представления не имела, что она когда-то была служанкой!

– Я знаю Этель больше двадцати лет, – сказал Роберт. – Она действительно необыкновенная женщина.

– Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не встретил подходящую девушку, – сказала Руби Ллойду. – Ты ищешь кого-то вроде нее, а таких не много найдется.

– Уж в этом ты права, – ответил Ллойд. – Таких, как она, больше нет.

Руби поморщилась, как от боли.

– Ты что? – спросил Ллойд.

– Зуб болит.

– Надо сходить к врачу.

Она посмотрела на него так, словно он сказал невесть какую глупость. Он сообразил, что при жалованье горничной она просто не могла себе позволить визит к дантисту, и почувствовал себя дураком.

Он подошел к двери и заглянул в главный зал. Как многие протестантские церкви, это было простое прямоугольное помещение с побеленными стенами. День был теплый, и окна из простого прозрачного стекла были открыты. В зале не осталось свободных стульев, и публика выжидающе притихла.

Когда Этель вернулась, Ллойд сказал:

– Если никто не возражает, я открываю собрание. Потом Роберт выступит со своим рассказом, а мама сделает политические выводы.

Все согласились.

– Руби, будешь поглядывать, не появятся ли фашисты? Если что, дай мне знать.

– Что, в этом есть необходимость? – обеспокоенно нахмурилась Этель.

– Думаю, мы не должны полагаться на их обещания.

Руби сказала:

– Они встречаются в четверти мили вверх по дороге. Я не возражаю выглядывать время от времени.

Она вышла через заднюю дверь, а Ллойд провел остальных в зал. Сцены не было, но в дальнем конце зала стоял стол с тремя стульями и кафедрой сбоку. Этель и Роберт заняли свои места за столом, а Ллойд подошел к кафедре. По залу пронесся шум приглушенных аплодисментов.

– Фашизм наступает, – начал Ллойд. – И что опасно, он выглядит привлекательно. Он дает безработным ложные надежды, он рядится в фальшивый патриотизм, как сами фашисты – в псевдовоенную форму.

К отчаянию Ллойда, британское правительство стремилось умиротворить фашистские режимы. Правительство было коалиционное, и доминировали консерваторы, с небольшим количеством либералов и горсткой отщепенцев-лейбористов, порвавших со своей партией. Всего через несколько дней после того, как они были переизбраны в прошлом ноябре, министр иностранных дел предложил отдать значительную часть Абиссинии итальянским захватчикам и их лидеру-фашисту Бенито Муссолини.

Что еще хуже, Германия перевооружалась и вела себя угрожающе. Лишь два месяца назад Гитлер нарушил версальский договор, послав войска в демилитаризованные рейнские земли, – и Ллойд с ужасом видел, что ни одна страна не собиралась его останавливать.

Все его надежды, что фашизм мог оказаться временным отклонением, уже развеялись. Ллойд считал, что демократические страны – такие, как Франция и Великобритания, – должны быть готовы сражаться. Но в своей сегодняшней речи он этого не сказал, так как его мама и большинство лейбористов были против перевооружения Британии и надеялись, что Лига наций сможет справиться с диктаторами. Они хотели любой ценой избежать повторения страшной бойни Великой войны. Ллойд разделял их желание, но боялся, что это нереально.

Сам он готовился к войне: в школе посещал курсы военной подготовки, а когда приехал в Кембридж, то ходил слушателем на факультет подготовки офицеров – единственный представитель рабочего класса и тем более единственный лейборист.

Он сел, и ему сдержанно похлопали. Он умел говорить ясно и логично, но у него не было маминой способности зажигать сердца, – во всяком случае, пока что не было.

К кафедре подошел Роберт.

– Я австриец, – сказал он. – Во время войны я был ранен, попал в русский плен и был отправлен в лагеря, в Сибирь. Когда большевики заключили мир с Германией, охранники открыли ворота и сказали, что мы свободны. Как мы доберемся – это было не их дело, а наше. От Сибири до Австрии очень далеко, больше трех тысяч миль. Автобусов там нет, и я шел пешком.

По комнате пронесся удивленный смешок, кто-то восхищенно похлопал. Роберт уже их очаровал, подумал Ллойд.

К нему с обеспокоенным видом подошла Руби.

– Только что мимо проехали фашисты, – шепнула она ему. – Малыш Фицгерберт повез Мосли на вокзал, и за машиной с воплями бежала компания удальцов в черных рубашках.

Ллойд нахмурился.

– Они же обещали не устраивать шествий. Про машину и сопровождение бегом они наверняка скажут, что это не в счет.

– Какая разница, хотела бы я знать?

– Какие-нибудь враждебные действия были?

– Нет.

– Продолжай следить.

Руби ушла. Ллойду было неспокойно. Фашисты, несомненно, нарушили если не букву, то дух соглашения. Они появились на улице в форме – а противодействующей демонстрации не было. Социалисты сидели здесь, в церкви, и их было не видно. Все, что выражало их позицию, – это объявление у дверей церкви со словами «Правда о фашизме», написанными большими красными буквами.

– Я счастлив, что нахожусь здесь, – говорил Роберт. – Мне оказали большую честь, пригласив сюда, чтобы выступить перед вами, и мне очень приятно видеть среди слушателей нескольких постоянных клиентов бистро «Роберт». Однако я должен вас предупредить, что слушать мой рассказ будет неприятно, а на самом деле – даже страшно.

Он рассказал, как их с Йоргом арестовали из-за того, что они отказались продать нацистам бистро в Берлине. О Йорге он говорил лишь как о своем шеф-поваре и давнем деловом партнере, не касаясь личных отношений, хотя кто из присутствующих знал достаточно – наверняка догадался.

Когда он начал описывать произошедшее в концлагере, в зале стало очень тихо. Когда рассказ дошел до появления голодных собак, Ллойд услышал сдавленные стоны ужаса. Роберт говорил о мучениях Йорга тихо, но отчетливо, и его голос разносился по всему залу. К тому моменту, когда он дошел до смерти Йорга, несколько человек плакали.

Сам Ллойд, когда он вспомнил эту жестокость, эти страдания, почувствовал злость на таких дураков, как Малыш Фицгерберт, чье ослепление шествиями, песнями и щегольской формой грозило навлечь и на Англию подобные мучения.

Роберт сел, и за кафедру встала Этель. Когда она начала свою речь, появилась Руби. Она была в ярости.

– Я же тебе говорила, что из этого ничего не выйдет! – прошипела она Ллойду на ухо. – Мосли уехал, но мальчишки у вокзала распевают «Правь, Британия»!

Это было явное нарушение договоренности, возмущенно подумал Ллойд. Малыш не сдержал обещания. Вот оно, слово английского джентльмена.

Этель объясняла, что фашизм предлагает ложные решения, просто-напросто обвиняя в таких сложных проблемах, как безработица и преступность, евреев и коммунистов. Она безжалостно высмеяла идею триумфа воли, сравнивая немецкого фюрера и итальянского дуче с хулиганами на детской площадке. Они заявляли, что их поддерживает народ, а всех своих противников объявляли вне закона.

Ллойд сообразил, что когда фашисты будут возвращаться от вокзала в центр города, их путь будет лежать мимо церкви. Он стал прислушаться к звукам, доносящимся через открытые окна. Он слышал шум проезжавших по Хиллз-роуд легковых автомобилей и грузовиков, в который то и дело вмешивался звонок велосипеда или детский голос. Ему показалось, что он слышит вдали крики, не предвещающие ничего хорошего – словно гомонили задиристые парни, еще совсем юные, с гордостью пробующие свой новый голос. Он напряженно прислушался, и снова раздались крики. Это шли фашисты.

Когда гвалт снаружи усилился, Этель заговорила громче. Она доказывала, что рабочие люди всех профессий должны объединяться в профсоюзах и партии лейбористов, чтобы построить более справедливое общество, следуя шаг за шагом путем демократии, а не с помощью насильственного переворота, приведшего к таким печальным последствиям и в коммунистической России, и в нацистской Германии.

Вернулась Руби.

– Они идут вверх по Хиллз-роуд, – тихо и встревоженно сказала она. – Нам надо выйти и встретить их лицом к лицу!

– Нет! – шепотом ответил Ллойд. – Партия коллективно решила: никаких демонстраций. Мы должны придерживаться принятого решения. Мы должны соблюдать дисциплину! – он знал, что напоминание о партийной дисциплине на нее подействует.

Фашисты были уже совсем близко, горланя свои речевки. Ллойд подумал, что их, пожалуй, человек пятьдесят или шестьдесят. Ему страшно хотелось принять их вызов. Двое ребят в конце зала встали и подошли к окну – взглянуть, что происходит. Этель призвала всех вести себя осмотрительно.

– В ответ на хулиганскую выходку нельзя тоже становиться хулиганами, – сказала она. – Это лишь даст газетам повод сказать, что одна сторона ничем не лучше другой.

Раздался звон бьющегося стекла, и в окно влетел камень. Вскрикнула женщина, и несколько человек вскочили с мест.

– Пожалуйста, сидите, – сказала Этель. – Я думаю, они сейчас уйдут. – И она продолжила свою речь спокойным и уверенным голосом. Но мало кто ее слушал. Все оглядывались на входную дверь и прислушивались к хохоту и воплям за окнами. Ллойд с трудом заставлял себя сидеть неподвижно. Он смотрел на маму – у нее на лице спокойное выражение застыло, словно маска. Каждая косточка его тела стремилась наружу, ему страшно хотелось надавать хулиганам по шее.

Минуту-другую спустя зрители несколько успокоились. Они снова стали слушать Этель, хотя все еще ерзали и оглядывались.

– Мы как кролики, – прошептала Руби, – забились в нору и дрожим, слушая, как снаружи тявкает лисица… – Ее голос звучал презрительно, и Ллойд почувствовал, что она права.

Но прогноз его мамы сбылся, и больше камни в окна не летели. Скандирование затихло.

– Для чего фашистам нужны беспорядки? – задала риторический вопрос Этель. – Возможно, что эти парни, идущие по Хиллз-роуд, – просто обычные хулиганы, но кто-то их направляет, и их тактика преследует определенную цель. Они могут заявить, что нарушен общественный порядок и для его восстановления потребуются суровые меры. В эти чрезвычайные меры может войти и запрет политических партий, таких, как партия лейбористов, могут запретить профсоюзные акции и сажать людей в тюрьму без суда – таких людей, как мы, мирных граждан, чье единственное преступление – в несогласии с правительством. Вам это кажется невероятным, невозможным, такого здесь произойти не может? Но именно такую тактику применили в Германии – и она действовала.

Этель продолжила свою речь, говоря о том, как следует противостоять фашизму: с помощью дискуссионных групп, собраний вроде этого, нужно писать письма в газеты, использовать любую возможность предупреждения окружающих об опасности. Но даже у Этель плохо получалось говорить об этом мужественно и решительно.

Ллойда глубоко ранили слова Руби про кроликов. Он почувствовал себя трусом. Он был так расстроен, что едва мог усидеть на месте.

Мало-помалу зал успокоился. Ллойд обернулся к Руби.

– Зато кролики целы, – сказал он.

– Пока – целы, – сказала она. – Но лиса вернется.

II

– Если мальчик тебе нравится, можешь позволить ему целовать тебя в губы, – сказала сидевшая на солнечной лужайке Линди Вестхэмптон.

– А если очень нравится – можно дать потрогать грудь, – сказала ее сестра-близняшка Лиззи.

– Но ниже пояса – ничего!

– Во всяком случае, до помолвки.

Дейзи была озадачена. Она считала, что английские девушки должны быть очень сдержанными, – и ошиблась. Близнецы Вестхэмптон были помешаны на сексе.

Дейзи была вне себя от восторга, что оказалась в гостях в Чимбли, загородном особняке сэра Бартоломью (друзья называли его Бинг) Вестхэмптона. От этого она чувствовала себя так, словно ее уже приняло английское высшее общество. Но с королем она еще не встречалась.

Она вспоминала свой позор в буффальском яхт-клубе с чувством стыда, которое доставляло мучительную боль, словно ожог, оставшийся на коже, когда огня уже давно нет. Но каждый раз, чувствуя эту боль, она представляла себе, как будет танцевать с королем и как все они – Дот Реншоу, Нора Фаркуарсон, Урсула Дьюар – будут рассматривать ее фотографию в «Буффало сентинел», вчитываться в каждое слово статьи, завидовать ей и жалеть, что не могут с полным правом заявить, что всегда были с ней друзьями.

Сначала ей пришлось нелегко. Дейзи приехала в Лондон с матерью и подругой Евой три месяца назад. Отец дал им пачку рекомендательных писем к людям, которые оказались отнюдь не сливками лондонского высшего общества. Дейзи уже начала жалеть о своем столь решительном уходе с бала в яхт-клубе: вдруг у нее ничего не выйдет?

Но Дейзи была целеустремленной и находчивой, из тех, кому достаточно поставить хоть одну ногу в дверь, сделать первый шаг. Даже на более-менее доступных широкой публике развлечениях вроде скачек или оперы она встречала людей, занимающих высокое положение в свете. Она флиртовала с мужчинами, разжигала любопытство матерей, намекая, что богата и не замужем. Многие английские аристократические семьи разорились во время депрессии и приняли бы американскую наследницу большого состояния с распростертыми объятиями, даже не будь она обаятельна и хороша собой. Им нравился ее акцент, они мирились с тем, что она держит вилку в правой руке, и находили забавным, что она умеет водить машину – в Англии за рулем сидели исключительно мужчины. Многие девушки ездили верхом не хуже Дейзи, но мало кто держался в седле с такой задорной самоуверенностью. Кое-кто из дам постарше взирал на Дейзи с подозрением, но она считала, что в конце концов найдет подход и к ним.

С Бингом Вестхэмптоном флиртовать было легко. У этого мужчины, похожего на озорного эльфа, была обаятельная улыбка и зоркий глаз на красивых девушек. Дейзи интуитивно понимала, что будь у него возможность оказаться с ней в сумерках в саду – одними взглядами дело бы не ограничилось. Очевидно, и дочери пошли в него.

Прием в доме Вестхэмптонов входил в число тех нескольких в Кембриджшире, что проводили на Майской неделе. Среди гостей присутствовали граф Фицгерберт, которого все называли Фиц, и его жена Би. Она была, конечно, графиней, но предпочитала свой русский титул княжны. Их старший сын Малыш учился в колледже Тринити.

Графиня Би была одной из светских львиц, у кого Дейзи вызывала сомнения. Избегая настоящей лжи, Дейзи давала в разговоре понять, что ее отец был русским дворянином, потерявшим все в революцию, а не заводским рабочим, бежавшим в Америку от наступающей на пятки полиции. Но Би ей провести не удалось. «Не могу припомнить ни в Санкт-Петербурге, ни в Москве семью с фамилией Пешковы», – сказала она, даже не делая вид, что это ее удивляет. Дейзи заставила себя улыбнуться, словно не имело никакого значения, что графиня могла припомнить, а что – нет.

Кроме Дейзи и Евы, было еще три девушки их возраста: близнецы Вестхэмптоны и Мэй Мюррей, дочь генерала. Балы продолжались всю ночь, так что спали все потом до полудня, но до вечера гости скучали. Пять девушек слонялись по саду или гуляли в лесу. И сейчас, покачиваясь в своем гамаке, Дейзи спросила:

– А что же можно, когда вы уже помолвлены?

– Можно тереть эту его штуку, – сказала Линди.

– Пока оттуда не польется, – сказала ее сестра.

– Фу, какая гадость! – сказала Мэй Мюррей, не такая сумасбродка, как близнецы. Но это их только раззадорило.

– А еще можно пососать, – сказала Линди. – Это им больше всего нравится.

– Перестаньте! – возмутилась Мэй. – Вы все просто выдумываете.

Они замолчали, считая, что подразнили Мэй достаточно.

– Мне скучно, – сказала Линди. – Чем бы нам заняться?

В Дейзи вселился озорной чертенок, и она сказала:

– А давайте спустимся на обед в мужской одежде!

Тут же она пожалела о своих словах. После подобной выходки лондонское общество могло оказаться закрытым для нее уже в самом начале пути.

Евино немецкое чувство приличия было оскорблено.

– Дейзи, не может быть, чтобы ты говорила серьезно!

– Да нет, – сказала она, – глупая мысль.

У близнецов были прямые светлые волосы, как у матери, а не отцовские темные кудри, но тягу к озорству они унаследовали от него, и обеим эта идея пришлась по душе.

– Вечером все будут во фраках, так что смокинги можно будет стянуть.

– Точно! Сделаем это, пока они будут пить чай.

Дейзи поняла, что поздно идти на попятную.

– Но мы же не можем так пойти на бал! – сказала Мэй Мюррей. После обеда все собирались на бал в Тринити.

– Перед балом мы снова переоденемся, – сказала Лиззи.

Мэй была робким существом, – наверное, ее запугал отец-военный, – и всегда соглашалась с решениями других девочек. Ева оказалась единственной не согласной, так что ее мнение проигнорировали и занялись приведением плана в исполнение.

Когда пришло время переодеваться к обеду, служанка внесла в спальню, которую Дейзи делила с Евой, два вечерних костюма. Служанку звали Руби. Накануне у нее был совершенно несчастный вид – болели зубы, – и Дейзи дала ей денег, чтобы та сходила к врачу. Зуб удалили, и сейчас у Руби глаза оживленно блестели, зубная боль была забыта.

– Вот, дамы, ваши костюмы! – сказала она. – Вам, мисс Пешкова, костюм сэра Бартоломью, он достаточно мал, а для мисс Ротман – костюм мистера Эндрю Фицгерберта.

Дейзи сняла платье и надела сорочку. Руби помогла ей управиться с непривычными запонками. Потом она влезла в брюки Бинга Вестхэмптона, черные, с атласными лампасами. Она заправила внутрь комбинацию и натянула на плечи подтяжки. Застегивая ширинку, она чувствовала себя немножко нахальной.

Завязывать галстук никто из девушек не умел, так что результат был поистине плачевный. Зато Дейзи пришла в голову блестящая мысль. Карандашом для бровей она нарисовала себе усы.

– Чудесно! – сказала Ева. – Так ты выглядишь еще очаровательнее!

Еве Дейзи нарисовала на щеках бакенбарды.

Потом все пятеро собрались в спальне у близнецов. Дейзи вошла размашистой мужской походкой, вызвав у остальных приступ смеха.

Мэй озвучила опасение, которое мучило и Дейзи:

– Надеюсь, у нас не будет из-за этого неприятностей.

– Да если и будут – какая разница! – сказала Линди.

Дейзи решила не обращать внимания на предчувствия и от души повеселиться и первой направилась вниз, в гостиную.

Когда они пришли, в комнате было пусто. Вспомнив, что Малыш Фицгерберт недавно сказал дворецкому, Дейзи произнесла басом, растягивая слова:

– Гримшоу, приятель, налей-ка мне виски! У этого шампанского такой вкус, будто в него нассали!

Остальные повизгивали, пытаясь сдержать смех.

В комнату вошли вместе Бинг и Фиц. Бинг в белом жилете напоминал Дейзи трясогузку, наглую черно-белую птичку. Фиц был красивый мужчина средних лет, с темными волосами, тронутыми сединой. Из-за ранений, полученных на войне, он ходил, слегка прихрамывая, и один глаз его был полуприкрыт, но эти свидетельства его храбрости на поле боя лишь делали его еще более неотразимым.

Фиц увидел девушек, пригляделся и сказал: «Боже милостивый!» Голос его звучал крайне неодобрительно.

На миг Дейзи запаниковала. Неужели она все испортила? Всем известно, что англичане порой бывают ужасными чистоплюями. Вдруг ее попросят покинуть этот дом? Как это было бы ужасно! А как раскудахтались бы Дот Реншоу и Нора Фаркуарсон, если бы она с позором вернулась домой! Ей легче было бы умереть.

Но Бинг расхохотался.

– Слушайте, это же чертовски здорово! Гримшоу, вы только взгляните!

Пожилой дворецкий, вошедший с бутылкой шампанского в серебряном ведерке со льдом, холодно взглянул на них и неискренне, уничижительно произнес:

– Невероятно забавно, сэр Бартоломью.

Бинг продолжал восторженно расточать им похвалы, бросая плотоядные взгляды, и Дейзи поняла – слишком поздно, – что переодевание в одежду противоположного пола могло навести кое-кого из мужчин на не соответствующие действительности мысли о сексуальной раскрепощенности и готовности экспериментировать – мысли, за которыми, несомненно, могли последовать неприятности.

Постепенно и остальные гости спускались на обед, и большинство следовало примеру хозяина, относясь к выходке девчонок как к забавной детской шалости, хотя Дейзи видела, что далеко не всем она пришлась по вкусу. Мать Дейзи, увидев их, побледнела от страха и быстро села, словно ее не держали ноги. Графиня Би, туго затянутая в корсет дама лет за сорок – в молодости, возможно, она была симпатичной, – осуждающе наморщила напудренный лоб. Но леди Вест-хэмптон была женщина веселая и к жизни относилась, как к своему непутевому мужу, со снисходительной улыбкой; она от души посмеялась и поздравила Дейзи с обретенными усами.

Мальчишки, пришедшие последними, тоже были в восторге. Сын генерала Мюррея, лейтенант Джимми Мюррей, – не такой поборник приличий, как его отец, – радостно расхохотался. Сыновья Фицгерберта, Малыш и Энди, пришли вместе, и Малыш отреагировал интереснее всех. Он уставился на девушек, будто в гипнотическом трансе. Потом он пытался шутить, похохатывал, как остальные мужчины, но было видно, что зацепило его не на шутку.

За обедом близнецы переняли манеру Дейзи и стали говорить по-мужски, низкими голосами и растягивая слова, что очень веселило окружающих. Линди подняла бокал с вином и сказала:

– Лиз, как тебе нравится этот кларет?

– Знаешь, старина, мне кажется, он несколько водянист, – ответила Лиззи. – И у меня есть подозрение, что Бинг его разбавляет, понимаешь…

В течение всего обеда Дейзи ловила на себе взгляды Малыша. Он не походил на своего красавца-отца, но все равно был симпатичный, с голубыми, как у матери, глазами. Она уже чувствовала себя неловко, словно он на ее грудь глазел. Чтобы избавиться от этого чувства, она спросила:

– А вы, Малыш, сейчас сдаете экзамены?

– Слава богу, нет! – сказал он.

– Слишком занят полетами на своем самолете, чтобы уделять много времени учебе, – произнес его отец. Это было сказано якобы в осуждение, но прозвучало так, словно на самом деле Фиц гордился своим старшим сыном.

Малыш сделал вид, что возмущен.

– Клевета! – заявил он.

– Для чего же вы пошли в университет, если не хотите учиться? – озадаченно спросила Ева.

– Некоторые молодые люди не утруждают себя получением степени, особенно если не чувствуют тяги к наукам, – пояснила Линди.

– И особенно если они богаты и ленивы, – добавила Лиззи.

– Да я учусь! – запротестовал Малыш. – Но я не собираюсь корпеть над книгами, чтобы сдать все экзамены. Мне же не придется зарабатывать на жизнь профессией врача или еще чем-то в этом роде! – Состояние, которое Малыш должен был унаследовать после смерти Фица, было одним из самых больших в Англии.

А его счастливая супруга должна была стать графиней Фицгерберт.

– Минуточку, – сказала Дейзи. – Неужели у вас есть собственный самолет?

– Да, «Хорнет Мос». Я вхожу в университетский аэроклуб. У нас небольшой аэродром за городом.

– Но это же чудесно! Вы должны взять меня с собой!

– Ах, милая, нет! – вскричала мать Дейзи.

– А не испугаетесь? – спросил Малыш Дейзи.

– Нисколько!

– Ну что ж, возьму. Это совершенно безопасно, миссис Пешкова, – сказал он, поворачиваясь к Ольге. – Обещаю, что верну вам дочь в целости и сохранности.

Дейзи была в восторге.

Разговор перешел на самую модную этим летом тему: столь элегантный новый король Англии Эдуард VIII – и его роман с Уоллис Симпсон, американкой, живущей раздельно со своим вторым мужем. Лондонские газеты ничего об этом не писали, кроме информации о том, что она включена в список приглашенных на тот или иной королевский прием. Но мать Дейзи получала газеты из Америки, а там только и делали, что обсуждали – разведется ли Уоллис с мистером Симпсоном и выйдет ли замуж за английского короля.

– Это совершенно исключено, – сурово сказал Фиц. – Король – глава англиканской церкви. Он категорически не может жениться на разведенной.

Когда дамы разошлись, оставляя мужчин за портвейном и сигарами, девушки бросились переодеваться. Дейзи решила подчеркнуть свою исключительную женственность и выбрала бальное платье из розового шелка с узором из крошечных цветочков и в тон ему – жакет с короткими, пышными рукавами.

Ева надела совершенно простое платье черного шелка, без рукавов. За последний год она похудела, изменила прическу и научилась – под руководством Дейзи – одеваться в строгом, не перегруженном деталями стиле, что очень ей шло. Ева стала уже почти членом семьи, и Ольга находила удовольствие в том, чтобы покупать ей одежду. Дейзи относилась к ней как к сестре, которой у нее никогда не было.

Еще не стемнело, когда все они расселись по машинам и экипажам и поехали в центр города, до которого было пять миль.

Дейзи думала, что никогда не видела такого удивительного места, как Кембридж – с его змеящимися улочками и элегантными зданиями колледжей. У Тринити они вышли из машин, и Дейзи засмотрелась на статую основателя колледжа – короля Генриха VIII. Когда они прошли через кирпичные ворота шестнадцатого века, Дейзи восхищенно ахнула. Ее глазам открылся чудесный вид: большой четырехугольный двор, через подстриженные лужайки идут выложенные камнем дорожки, а в центре – затейливое архитектурное украшение – фонтан. Со всех четырех сторон двор был окружен древними зданиями из золотистого камня, на фоне которых молодые люди во фраках танцевали с девушками в великолепных платьях, и десятки официантов в вечерних костюмах разносили подносы, полные бокалов с шампанским. Дейзи от радости захлопала в ладоши: именно такие вечера она больше всего любила.

Она танцевала с Малышом, потом с Джимми Мюрреем, потом с Бингом, который держал ее слишком близко и позволял себе правой рукой спускаться от талии к выпуклостям бедер. Она решила не возмущаться. Английский оркестр исполнял бледное подобие американского джаза – но играли они быстро и громко и знали все модные новинки.

Опустилась ночь, и двор осветили яркие фонари. Дейзи решила передохнуть и посмотреть, как там Ева – она была не столь уверена в себе и порой нуждалась в том, чтобы ее представили. Но можно было не волноваться: Дейзи застала Еву за разговором с ослепительно красивым студентом в слишком большом для него костюме. Ева представила его как Ллойда Уильямса.

– Мы говорили о фашизме в Германии, – сказал Ллойд, словно Дейзи могла пожелать вступить в беседу.

– Какая невероятно скучная тема! – сказала Дейзи.

Ллойд словно не услышал ее слов.

– Я был в Берлине три года назад, когда Гитлер пришел к власти. Тогда я не встречался с Евой, но, оказывается, у нас есть общие знакомые.

Подошел Джимми Мюррей и пригласил Еву на танец. Ллойд был явно огорчен ее уходом, но о вежливости не забыл и, следуя правилам хорошего тона, пригласил на танец Дейзи. Они направились в сторону оркестра.

– Какая интересная личность – ваша подруга! – сказал он.

– Ах, мистер Уильямс, именно это и мечтает услышать любая девушка от молодого человека, пригласившего ее на танец, – ответила Дейзи. Едва у нее вырвались эти слова, как она пожалела, что они прозвучали так язвительно.

Но ему ее ответ показался забавным.

– Честное слово, вы абсолютно правы, – сказал он, улыбаясь. – Ваш упрек справедлив. Я должен стараться вести себя более галантно.

Оттого что он мог посмеяться над самим собой – а это означало уверенность в себе, – ее отношение к нему немедленно улучшилось.

– Вы, как и Ева, гостите в Чимбли? – спросил он.

– Да.

– Тогда, должно быть, вы та самая американка, что дала Руби Картер денег на врача.

– Господи, а вам-то откуда это известно?

– Она моя приятельница.

Дейзи удивилась.

– И многие студенты дружат с прислугой?

– Боже мой, какой снобизм! Моя мама – член парламента, а когда-то она тоже была служанкой.

Дейзи почувствовала, что краснеет. Снобизм она ненавидела и частенько обвиняла в нем других, особенно в Буффало. И она считала, что уж ее-то никак нельзя упрекнуть в подобном недостойном отношении к людям.

– Пожалуй, я неудачно начала знакомство с вами, да? – сказала она. Танец подошел к концу.

– В общем-то нет, – сказал он. – Вы считаете разговоры о фашизме скучными – но приглашаете в свой дом беженку из Германии и даже берете с собой путешествовать по Англии. Вы думаете, что горничная не вправе дружить со студентом – но оплачиваете Руби дантиста. Я думаю, вы самая загадочная девушка из всех увиденных мной здесь.

– Я полагаю, это комплимент.

– К нам идет ваш приятель-фашист, Малыш Фицгерберт. Хотите, чтобы я его спровадил?

Дейзи почувствовала, что возможность затеять ссору с Малышом доставила бы Ллойду огромное удовольствие.

– Конечно, нет! – сказала она и, улыбаясь, повернулась к Малышу. Тот коротко кивнул Ллойду.

– Привет, Уильямс.

– Добрый вечер, – ответил Ллойд. – Мне было очень неприятно, когда ваши фашисты устроили шествие на Хиллз-роуд в прошлую субботу.

– А, да, – сказал Малыш. – Ребята заводные, трудно остановиться…

– Меня это удивило, поскольку вы мне дали слово, что ничего подобного не произойдет.

Дейзи почувствовала под маской холодной вежливости Ллойда настоящий гнев.

Но Малыш не пожелал говорить об этом серьезно.

– Ну извините, – легкомысленно сказал он. И повернулся к Дейзи. – Пойдемте, я покажу вам библиотеку, – сказал он. – Это работа Кристофера Рэна.

– С удовольствием! – сказала Дейзи. Она помахала Ллойду, прощаясь, и позволила Малышу взять себя за руку. Ей было приятно видеть, что Ллойд, похоже, огорчен ее уходом.

С западной стороны двора отходила дорожка, ведущая в другой двор с одним элегантным зданием в конце. Арки первого этажа привели Дейзи в восхищение. Малыш сказал, что книги находятся на втором этаже, потому что река Кэм может выходить из берегов.

– Пойдемте посмотрим на реку, – сказал он. – Она так красива ночью.

Дейзи было двадцать лет, но, несмотря на свою неопытность, она понимала, что на самом деле Малыш ведет ее не рекой любоваться. Однако ей было интересно – после его реакции, когда он увидел ее в мужском костюме, – неужели он действительно предпочитает девочкам мальчиков? Ей показалось, что сейчас она вполне может это выяснить.

– А вы действительно знакомы с королем? – спросила она, когда он вел ее через второй двор.

– Да. Он, конечно, больше папин друг, чем мой, но иногда приезжает к нам с визитом. И должен вам сказать, ему очень по душе некоторые из моих политических идей.

– Как бы мне хотелось с ним познакомиться… – Она понимала, что ее слова звучат наивно, но это был шанс, и она не собиралась его упускать.

Они прошли через калитку и оказались на ровной лужайке, спускающейся к бегущей меж высоких берегов реке.

– Эта местность называется Бэкс, – сказал Малыш. – А земли на том берегу принадлежат старейшим колледжам Кембриджа. – Подводя ее к маленькому мостику, он обнял ее за талию. Будто случайно, его рука двинулась вверх, пока указательный палец не оказался под грудью.

На дальней стороне мостика стояли два охранника из прислуги колледжа, по-видимому для того, чтобы отгонять незваных гостей. Один охранник сказал: «Добрый вечер, виконт Эйбрауэн», другой улыбнулся. Малыш ответил едва заметным кивком. «Интересно, сколько девчонок он водил через этот мостик», – подумала Дейзи.

Она понимала, зачем Малыш устроил ей эту экскурсию. И, конечно, он остановился в темноте и положил руки ей на плечи.

– Знаешь, ты выглядела совершенно очаровательно сегодня за обедом, в этом наряде, – его голос звучал низко от волнения.

– Я так рада, что тебе понравилось… – Она знала, что сейчас последует поцелуй, и ждала его с волнением, но была еще не вполне готова. Она положила руку ему на грудь – напряженно, удерживая его на расстоянии. – Я так хочу, чтобы меня представили при дворе короля, – сказала она. – Это трудно устроить?

– Вовсе не трудно, – ответил он. – Во всяком случае, для моей семьи. И если речь идет о такой красавице, как ты… – И он жадно склонился к ней.

Она уклонилась.

– А ты бы сделал это для меня? Ты устроишь, чтобы меня представили при дворе?

– Конечно!

Она придвинулась к нему и почувствовала через брюки его эрекцию. «Нет, – подумала она, – он предпочитает девочек».

– Обещаешь? – сказала она.

– Обещаю, – ответил он, задыхаясь.

– Спасибо, – сказала она и позволила себя поцеловать.

III

В субботу в час дня в маленьком домике на Веллингтон-роуд в Эйбрауэне, в Южном Уэльсе, собралась толпа. Дедушка Ллойда с гордым видом сидел за кухонным столом. С одной стороны от него сидел его сын, Билли Уильямс, шахтер, ставший членом парламента от Эйбрауэна. С другой стороны сидел его внук, Ллойд, студент Кембриджского университета. Не хватало дочери, которая тоже была членом парламента. Это была династия Уильямсов. Никто здесь никогда не произнес бы таких слов, само понятие династии было недемократическим, а здесь верили в демократию, как папа римский верит в Бога, – но все равно Ллойд подозревал, что дедушка так думает.

Еще за столом сидел человек, с которым дядя Билли дружил всю жизнь, его помощник Том Гриффитс. Для Ллойда было честью сидеть вместе с такими людьми. Дедушка был ветераном профсоюза шахтеров. Дядя Билли попал под трибунал в 1919 году за сообщение в газеты о тайных военных действиях Британии против большевиков. Том сражался бок о бок с дядей Билли в битве при Сомме. Находиться в этом обществе было куда почетнее, чем обедать с королем.

Бабушка Ллойда, Кара Уильямс, накормила их говяжьим рагу с домашним хлебом, а теперь они пили чай и курили. Как всегда, когда Билли был дома, заходили друзья и соседи, и сейчас с полдюжины человек стояли, прислонившись к стенам, курили трубки и самокрутки, наполняя маленькую кухоньку запахом мужчин и табака.

Билли был невысок и широкоплеч, как многие шахтеры, но в отличие от них – хорошо одет: в темно-синий костюм и чистую белую рубашку с красным галстуком. Ллойд заметил, что все они часто звали его по имени, словно чтобы подчеркнуть, что он – один из них, наделенный властью благодаря их голосам. Обращаясь к Ллойду, они частенько говорили «мальчик мой», давая понять, что студент университета – не такая уж важная птица. Но к дедушке они обращались «мистер Уильямс», вот к нему они испытывали настоящее почтение.

Через открытую заднюю дверь Ллойд видел гору шлака из шахты, вечно растущую и уже добравшуюся до дороги за домом.

Во время летних каникул Ллойд работал на низкооплачиваемой должности организатора в лагере для безработных шахтеров. Они планировали восстановить шахтерскую библиотеку. Ллойд обнаружил, что физическая работа – надо было шкурить, красить, сколачивать книжные полки – после чтения Шиллера на немецком и Мольера на французском – оказывает на него благотворное действие. Пикировки, которые устраивали шахтеры, доставляли ему удовольствие: от матери он унаследовал валлийское чувство юмора.

Все это было здорово, только вот к борьбе с фашизмом это не имело никакого отношения. Каждый раз он морщился, вспоминая, как они сидели, затаившись, в баптистской церкви, пока Малыш Фицгерберт с другими хулиганами распевали на улице и бросали в окна камни. Он жалел, что не вышел и не дал никому по шее. Это было бы глупо, но сейчас ему было бы легче. Он думал об этом каждый вечер, засыпая.

И еще он думал о Дейзи Пешковой в розовом шелковом платье с пышными рукавами.

На Майской неделе он еще раз встретился с Дейзи. Он был на концерте в церкви Королевского колледжа, потому что знакомый, живущий в соседней комнате в Эммануэле, играл там на виолончели. И среди слушателей была Дейзи, вместе с Вестхэмптонами. На ней была соломенная шляпка с загнутыми вверх полями, что делало ее похожей на озорную школьницу. После он ее разыскал и стал расспрашивать об Америке, в которой он никогда не бывал. Ему хотелось узнать о планах администрации Рузвельта относительно Великобритании, но все, о чем могла говорить Дейзи, – это о пикниках с теннисом, о матчах поло и яхт-клубах. Несмотря на это, она еще больше очаровала его. Ему нравилась ее веселая болтовня, тем более что в ней то и дело неожиданно проскакивали всплески язвительного остроумия. Когда он сказал: «Я не хочу оставлять ваших друзей надолго без вашего общества, мне лишь хотелось спросить о Новом курсе», она ответила: «Надо же, как вы умеете сказать девушке приятное!» Однако потом, прощаясь, она сказала: «Позвоните мне, когда будете в Лондоне, Мэйфэр, два-четыре-три-четыре».

Сегодня во второй половине дня он зашел к дедушке с бабушкой перекусить по дороге на станцию. У него было несколько дней, свободных от работы в лагере, и он собрался ненадолго съездить в Лондон. У него была смутная надежда случайно встретить там Дейзи, как будто Лондон был маленький городок вроде Эйбрауэна.

В лагере он отвечал за политическое образование и рассказал дедушке, что организовал серию лекций левых преподавателей из Кембриджа.

– Я им сказал, что это – прекрасная возможность оставить на время их «башню из слоновой кости» и пообщаться с рабочим классом, и им трудно было отказаться.

Дедушка взглянул на него своими светло-голубыми глазами и качнул длинным острым носом:

– Надеюсь, наши мальчики дадут им хоть какое-то представление о том, что такое настоящая жизнь.

– А Ленни тут поспорил с лектором-марксистом, – сказал Ллойд, указывая на сына Тома Гриффитса, который стоял в дверном проеме открытой задней двери и слушал. В шестнадцать лет у него уже пробивалась фамильная гриффитсовская черная бородка и щеки оставались темными, даже когда были чисто выбриты.

– Молодец, Лен, – сказал дедушка. Марксизм пользовался популярностью в Южном Уэльсе, который в шутку даже называли «Маленькой Москвой», но дедушка всегда был ярым противником коммунистов.

– Ленни, повтори дедушке, что ты ему сказал, – попросил Ллойд.

– В тысяча восемьсот семьдесят втором году лидер анархистов Михаил Бакунин предупреждал Карла Маркса, что коммунисты, получив власть, станут такими же угнетателями, как аристократы, место которых они займут. После того, что произошло в России, можете ли вы чистосердечно заявить, что Бакунин был не прав? – усмехнулся Ленни.

Дедушка захлопал. За его кухонным столом всегда были рады хорошему дискуссионному вопросу.

Бабушка налила Ллойду еще чаю. Кара Уильямс была седая, морщинистая, с согнутой спиной, как все женщины ее возраста в Эйбрауэне. Она спросила Ллойда:

– У тебя еще нет девушки, милый?

Ллойд увидел, что мужчины вокруг улыбаются и подмигивают ему, и покраснел.

– Нет, бабушка, я слишком занят учебой.

Но ему вспомнилось лицо Дейзи Пешковой, а вместе с ним и телефон: Мэйфэр, 2434.

– А как же Руби Картер? – спросила бабушка.

Мужчины засмеялись, а дядя Билли сказал:

– Попался, братец!

Явно им порассказала мама.

– Руби состоит в моей ячейке партии лейбористов, только и всего, – возразил Ллойд.

– Ну да, очень убедительно, – сказал Билли, и все снова засмеялись.

– Тебе, бабушка, не понравилось бы, если бы я ухаживал за Руби, – сказал Ллойд. – Ты бы сказала, что у нее слишком облегающая одежда.

– Тогда она тебе не очень подходит, – сказала бабушка. – Ты же теперь учишься в университете. У тебя должны быть более высокие запросы.

Ллойд подумал, что у бабушки снобизма не меньше, чем у Дейзи.

– Руби Картер – хорошая девушка, – сказал он. – Просто я не влюблен в нее.

– Ты должен жениться на образованной девушке – на учительнице или профессиональной медсестре.

Беда в том, что она права, подумал Ллойд. Ему нравилась Руби, но он никогда не полюбил бы ее. Она была достаточно симпатична и умна, и Ллойд, как любой мужчина, был неравнодушен к изящным формам – и все же он знал, что она ему не подходит. Что еще хуже, бабушка своим старым зорким глазом разглядела самую суть проблемы: у Руби был ограниченный кругозор. Она не вызывала у него восхищения. В отличие от Дейзи.

– Ну, хватит болтать о женщинах, – сказал дедушка. – Билли, расскажи-ка нам, какие новости в Испании.

– Плохие, – сказал Билли.

Вся Европа следила за происходящим в Испании. Там произошел военный переворот против левого правительства, выбранного в феврале. Генерала Франко, главу мятежников, поддерживали фашисты, консерваторы и католическая церковь. Новость потрясла континент, подобно землетрясению. После Германии и Италии – не окажется ли под пятой фашизма и Испания?

– Как вам наверняка известно, переворот был подготовлен из рук вон плохо и едва не провалился, – продолжал Билли. – Но на выручку мятежникам пришли Гитлер и Муссолини и спасли восставших, перебросив по воздуху в качестве подкрепления боевые части из Северной Африки.

– А правительство спаслось благодаря профсоюзам! – вставил Ленни.

– Это правда, – сказал Билли. – Правительство действовать не спешило, а профсоюзы стали организовывать рабочих и раздавать им оружие, захваченное в арсеналах, на кораблях, в оружейных магазинах – да везде, где можно было его найти.

– Ну наконец хоть кто-то сопротивляется, – сказал дедушка. – До сих пор фашисты творили что им заблагорассудится. В Рейнскую область и Абиссинию они просто вошли и расположились, где пожелали. Я скажу так: Господи, благослови народ Испании! У них хватило мужества сказать «нет».

Стоящие вокруг у стен заговорили, соглашаясь.

Ллойд снова вспомнил ту субботу в Кембридже. Он тоже дал фашистам творить, что им заблагорассудится. Его охватило отчаяние.

– Ну а могут они победить? – сказал дедушка. – Сейчас, похоже, дело за оружием, а?

– Именно, – сказал Билли. – Германия с Италией снабжают мятежников оружием и боеприпасами, самолетами да еще и летчиками в придачу. А законному правительству никто не помогает.

– А какого черта ему никто не помогает? – возмущенно воскликнул Ленни.

Кара подняла голову от плиты. Ее темные средиземноморские глаза сердито блеснули, и Ллойду показалось, что он видит черты прекрасной девушки, которой она когда-то была.

– Чтоб я на своей кухне таких слов не слышала! – сказала она.

– Простите, миссис Уильямс.

– Я могу вам рассказать подоплеку, – сказал Билли, и все притихли, приготовившись слушать. – Французский премьер-министр Леон Блюм – социалист, как вам известно, – горел желанием прийти на помощь. У него уже есть по соседству одно фашистское государство, Германия, и меньше всего ему нужно, чтобы и на южной границе установился фашистский режим. Оказание военной помощи испанскому правительству разозлило бы французских правых, и французских католиков-социалистов тоже, но с ними Блюм мог бы справиться, особенно если бы его поддержала Британия и он мог бы заявить, что вооружение испанского правительства – международная инициатива.

– Так что же помешало? – спросил дедушка.

– Наше правительство убедило его этого не делать. Блюм приехал в Лондон, и наш министр иностранных дел, Энтони Иден, сказал ему, что мы его не поддержим.

– А зачем ему наша поддержка? – рассердился дедушка. – Как может премьер-министр – социалист – дать себя запугать консервативному правительству другой страны?

– Затем, что существует опасность военного переворота и во Франции, – сказал Билли. – Пресса там оголтело правая и подстегивает своих фашистов, вгоняя в истерию. Блюм с ними справится с поддержкой Британии, а вот без нее – может и не справиться.

– Значит, снова наше консервативное правительство ведет себя с фашистами слишком мягко!

– У всех этих тори в Испанию вложены деньги: в вино, текстиль, уголь, сталь, – и они боятся, что левое правительство все это экспроприирует.

– А что Америка? Они же стоят за демократию. Они-то должны согласиться продавать в Испанию оружие?

– Ведь правда же, именно такой вывод напрашивается? Но существует еще хорошо финансируемое католическое лобби во главе с миллионером Джозефом Кеннеди, и они выступают против любой помощи испанскому правительству. А демократическому президенту поддержка католиков необходима. Рузвельт не сделает ничего, что может поставить под угрозу его «новый курс».

– Ну, кое-что можем сделать мы сами, – сказал Ленни Гриффитс, и на его лице появилось выражение юношеского упрямства.

– Что же, крошка Лен? – спросил Билли.

– Мы можем отправиться в Испанию сражаться.

– Не пори чушь, Ленни, – сказал его отец.

– Говорят, многие хотят туда поехать, из разных стран, даже из Америки. Говорят, будут создаваться отряды добровольцев и они будут сражаться вместе с регулярной армией.

– Правда? – Ллойд подался вперед. Он впервые об этом слышал. – Откуда ты знаешь?

– Читал в «Дейли геральд».

Ллойд едва усидел на месте. В Испанию едут добровольцы, чтобы драться с фашистами!

– Но ты никуда не поедешь – и точка! – заявил сыну Том Гриффитс.

– А помните, – сказал Билли, – как в Великую войну мальчишки прибавляли себе год-два, чтобы их взяли в солдаты? Тысячи мальчишек…

– И от большинства не было никакого толку! – сказал Том. – Я вот вспомнил одного парнишку, который плакал перед битвой на Сомме… Билли, как его звали?

– Оуэн Бевин. Он даже бежал, да?

– Но не дальше трибунала. Эти ублюдки расстреляли его за дезертирство. Пятнадцать лет ему было, бедняге.

– Мне – шестнадцать, – буркнул Ленни.

– Да уж, – сказал его отец. – Большая разница.

– А Ллойд сейчас, похоже, опоздает на свой лондонский поезд, – заметил дедушка. – До него чуть больше десяти минут.

Ллойд был так потрясен сенсационным сообщением Ленни, что не следил за временем. Он вскочил, поцеловал бабушку и схватил свой маленький чемоданчик.

– Я пройдусь с тобой до станции, – сказал Ленни.

Ллойд распрощался и торопливо направился вниз по склону холма. Ленни молчал, по-видимому занятый своими размышлениями. Ллойд был рад, что не надо разговаривать: его мысли были в смятении.

Поезд уже стоял. Ллойд купил билет третьего класса до Лондона. Когда он уже хотел войти в вагон, Ленни спросил:

– Скажи, Ллойд, а как сделать паспорт?

– Так ты что, серьезно собрался в Испанию?

– Ну давай, не ходи вокруг да около, мне надо знать.

Раздался свисток. Ллойд вошел в вагон, закрыл дверь и опустил окно.

– Идешь на почту, просишь бланк… – сказал он.

– Если я зайду на почту и попрошу бланк, – мрачно сказал Ленни, – моя мама узнает об этом через полминуты.

– Тогда поезжай в Кардифф, – сказал Ллойд, и поезд тронулся.

Он сел на свое место и достал из кармана «Красное и черное» Стендаля на французском. Он долго смотрел на страницу, не понимая, что читает. Он мог думать лишь об одном – об отъезде в Испанию.

Ллойд понимал, что ему должно быть страшно, но чувствовал лишь волнение от возможности сражаться – действительно сражаться, а не просто собрания проводить – против таких же, как те, кто натравил собак на Йорга. Конечно, потом страх придет. Когда он занимался боксом, перед матчем ему никогда не было страшно, пока он был в раздевалке. Но когда он выходил на ринг и видел человека, который хотел избить его до потери сознания, видел его мускулистые плечи, тяжелые кулаки и злое лицо, у него становилось сухо во рту, колотилось сердце и приходилось бороться с желанием повернуться и бежать прочь.

Но прямо сейчас он больше всего беспокоился о родителях. Берни так гордился тем, что его приемный сын учится в Кембридже – он рассказал об этом доброй половине Ист-Энда, – и он будет просто раздавлен, если Ллойд уедет, не получив степень. А Этель придет в ужас при мысли, что ее сына могут ранить или даже убить. Обоих его новость страшно расстроит.

Были и другие проблемы. Как ему добраться до Испании? В какой город ехать? Как он заплатит за билет? Но на самом деле останавливало его лишь одно.

Дейзи Пешкова.

Он говорил себе, что это глупо. Он встречался с ней два раза. И она даже не особенно им интересовалась. Что было правильно с ее стороны, потому что они не подходили друг другу. Она была дочерью миллионера и светской пустышкой, считающей разговоры о политике скучными. Ей нравились парни вроде Малыша Фицгерберта, и уже одно это означало, что Ллойду она не подходит. И все же он не мог выбросить ее из головы. Мысль о том, что, уехав в Испанию, он потеряет всякую возможность вновь увидеться с ней, наполняла его сердце печалью.

Мэйфэр, два-четыре-три-четыре.

Он стыдился своей нерешительности, особенно вспоминая прямую целеустремленность Ленни. Не один год Ллойд говорил о том, что надо бороться с фашизмом. А теперь появилась возможность делать это. Как он мог не поехать?

Он прибыл в Лондон, на Пэддингтонский вокзал, доехал на метро до Олдгейта и по Натли-стрит вдоль рядов домов дошел до того, где появился на свет. Он вошел, открыв своим ключом. С самого его детства здесь ничего особенно не изменилось, единственное, что появилось нового, – это телефон на маленьком столике возле вешалки для шляп. Это был единственный телефон на их улице, и соседи относились к нему как к общественной собственности. Рядом с аппаратом стояла коробочка, куда они складывали деньги за звонки.

Мама была на кухне. Она уже надела шляпу, собираясь на собрание партии лейбористов – куда же еще? – где ей предстояло выступать, но тем не менее поставила чайник и сделала ему чай.

– Как там дела в Эйбрауэне? – спросила она.

– На эти выходные приехал дядя Билли, – сказал Ллойд. – На дедушкиной кухне собрались все соседи, как при средневековом дворе.

– Дедушка с бабушкой здоровы?

– Дедушка выглядит как всегда. Бабушка постарела… – он помолчал. – Ленни Гриффитс хочет поехать в Испанию сражаться с фашистами.

– Вот как? – Она неодобрительно поджала губы.

– Я вот думаю, не поехать ли мне с ним. Как ты думаешь?

Он предполагал, что она будет против, но такой реакции не ожидал.

– Черта с два ты поедешь! – яростно сказала она. Этель не разделяла отвращения своей матери к подобным словам. – Чтоб ты не смел даже думать об этом! – она с грохотом опустила чайник на кухонный стол. – Я родила тебя в муках, я тебя растила, обувала-одевала, послала учиться – я прошла через все это не для того, чтобы ты сгинул на какой-то чертовой войне!

Он опешил.

– Вовсе не обязательно я должен там сгинуть. Но я мог бы пойти на риск – во имя того, во что вы учили меня верить.

К его изумлению, она разрыдалась. Она редко плакала – на самом деле Ллойд и припомнить не мог, когда она плакала в последний раз.

– Мам, ну не надо! – сказал он, обнимая ее за вздрагивающие плечи. – Ничего же еще не случилось.

На кухню вошел Берни, приземистый человек средних лет с лысой головой.

– Что тут у вас происходит? – сказал он. Вид у него был несколько испуганный.

– Прости, пап, это я расстроил маму, – сказал Ллойд. Он отступил, давая Берни обнять Этель.

– Он едет в Испанию! – вскричала она. – Его убьют!

– Давайте успокоимся и обстоятельно все обсудим, – сказал Берни. Он был обстоятельным, практичным человеком, в практичном темном костюме и в практичных, много раз чиненных башмаках с практичными толстыми подошвами. Вне сомнения, именно поэтому народ и голосовал за него: он был политиком, представлявшим Олд-гейт в Совете Лондонского графства. Своего родного отца Ллойд никогда в жизни не видел, но он не мог себе представить, что мог бы любить родного отца больше, чем любил Берни, который, хоть и приемный отец, был очень добр к нему и всегда готов утешить и дать совет, а приказывал и наказывал крайне редко, относился к нему так же, как к своей родной дочери Милли, не делая различий.

Берни усадил Этель за кухонный стол, и Ллойд налил ей чаю.

– Однажды я подумала, что мой брат погиб, – сказала Этель. По ее щекам все еще текли слезы. – Тогда к нам на Веллингтон-стрит пришло много телеграмм, и их должен был разносить этот несчастный мальчишка-рассыльный, он ходил от дома к дому, вручая мужчинам и женщинам эти листки, где было сказано, что их сыновья или мужья погибли… Бедный мальчишка, как его звали? Кажется, Джерент… Но для нас у него телеграммы не было, и я, гадкая женщина, благодарила Бога, что погибли другие, а не наш Билли!

– Никакая ты не гадкая, – сказал Берни, гладя ее по плечу.

Из своей комнаты спустилась Милли, сводная сестра Ллойда. Ей было шестнадцать, но выглядела она старше, особенно когда на ней было – как сегодня вечером – элегантное черное платье и маленькие золотые сережки. Она проработала два года в олдгейтском магазине дамского платья, но, поскольку она была умной и честолюбивой, несколько дней назад нашла работу в шикарном универмаге Вест-Энда.

– Мам, что случилось? – сказала она, посмотрев на мать. Говорила она с акцентом кокни.

– Твой брат собрался ехать в Испанию, чтоб его там убили! – вскричала Этель.

Милли с упреком взглянула на Ллойда.

– Что ты тут наговорил? – Милли всегда готова была напуститься на старшего брата, которого все так любили – на ее взгляд, незаслуженно.

– Ленни Гриффитс из Эйбрауэна собирается в Испанию, сражаться с фашистами, – ласково и терпеливо ответил Ллойд, – и я сказал маме, что думаю, не поехать ли мне с ним.

– Скажешь тоже! – с отвращением буркнула Милли.

– Я думаю, туда так просто и не попадешь, – Берни подошел к делу, как всегда, практично. – В конце концов, там в полном разгаре гражданская война.

– Я могу поездом доехать до Марселя. Барселона не так далеко от французской границы.

– Восемьдесят или девяносто миль. К тому же идти пешком через Пиренеи будет холодно.

– Но из Марселя в Барселону должны ходить корабли. По морю там не так далеко.

– Это правда.

– Берни, прекрати! – воскликнула Этель. – Ты говоришь так, словно обсуждаешь, как быстрей добраться до Пиккадилли. Он же собирается на войну! Я этого не допущу!

– Вообще-то ему двадцать один год, – сказал Берни. – Мы не можем ему запретить.

– Я отлично знаю, сколько ему лет!

Берни взглянул на часы.

– Нам пора на собрание. Главная речь – твоя. Сегодня-то Ллойд в Испанию не поедет.

– Откуда ты знаешь? – ответила она. – Может, вернемся домой – а тут только записка, что он уехал парижским поездом…

– Давайте сделаем так, – сказал Берни. – Ллойд, пообещай матери, что как минимум месяц ты еще будешь дома. Это не такая уж плохая мысль – нужно обстоятельно обо всем разузнать, а не лезть на рожон. Пусть мама успокоится, хотя бы на время. А там мы снова поговорим об этом.

Это был типичный для Берни компромисс, рассчитанный на то, чтобы дать каждому отступить, не уступая; однако связывать себя обещаниями Ллойду не хотелось. С другой стороны, не мог же он просто запрыгнуть в отходящий поезд. Ему надо было выяснить, что предпринимает испанское правительство, готовясь принять волонтеров. В идеале ему бы хотелось поехать вместе с Ленни и остальными. Понадобится виза, иностранная валюта, башмаки, наконец…

– Хорошо, – сказал он. – В течение месяца я буду здесь.

– Обещаешь? – сказала мама.

– Обещаю.

Этель успокоилась. Минуту спустя она напудрилась – и выглядела уже почти как обычно. Она допила чай. Потом надела пальто, и они с Берни ушли.

– Ну ладно. Я тоже ухожу, – сказала Милли.

– А ты куда? – спросил Ллойд.

– В «Гэйети».

Это был мьюзик-холл в Ист-Энде.

– А шестнадцатилетних разве пускают?

– Это кому шестнадцать? – она бросила на него озорной взгляд. – Уж не мне, конечно. Во всяком случае, Дейв идет, а ему всего пятнадцать, – она говорила о Дейве Уильямсе, сыне дяди Билли и тети Милдред.

– Ну, хорошего вам вечера.

Она направилась к двери, но вернулась.

– Смотри, чтоб тебя и правда там не убили, дуралей! – Она крепко обняла его и вышла, больше ничего не сказав.

Услышав, как хлопнула наружная дверь, он подошел к телефону.

Ему не нужно было долго вспоминать номер. Он отчетливо помнил прощание с Дейзи – как она обернулась, уходя, и, обаятельно улыбнувшись из-под соломенной шляпки, сказала: «Мэйфэр, два-четыре-три-четыре».

Он поднял трубку и набрал номер.

Что он собирался сказать? «Вы сказали, чтобы я позвонил, – вот я и звоню»? Это было глупо. Сказать правду? «Не то чтобы я вами восхищался, но просто не могу выкинуть вас из головы…» Можно было бы ее куда-нибудь пригласить, но куда? На собрание партии лейбористов?

Ответил мужской голос.

– Добрый вечер. Вы позвонили миссис Пешковой.

Ллойд подумал, что, судя по почтительному тону, трубку снял дворецкий. Ну конечно, мать Дейзи арендовала в Лондоне дом с прислугой.

– Это Ллойд Уильямс… – он хотел добавить что-то, объясняющее или оправдывающее его звонок, и сказал первое, что пришло на ум: – Из колледжа Эммануэль. – Это ничего не значило, но он надеялся, что произведет впечатление. – Могу я поговорить с мисс Дейзи Пешковой?

– К сожалению, ее нет, профессор Уильямс, – сказал дворецкий, решив, что звонит преподаватель. – Все ушли в оперу.

Ну конечно, разочарованно подумал Ллойд. Ни одна светская особа не станет вечером сидеть дома, тем более в субботу.

– Да, я вспомнил, – солгал он. – Она мне говорила, что пойдет, но я забыл. Ковент-гарден, не так ли? – он затаил дыхание.

Но дворецкий ничего не заподозрил.

– Да, сэр. Насколько я помню, они пошли на «Волшебную флейту».

– Благодарю вас, – сказал Ллойд и положил трубку.

Он пошел к себе в комнату и переоделся. В Вест-Энде обычно надевали вечерний костюм, даже когда шли в кино. Но что он будет делать, когда окажется там? Денег на билет у него не было, к тому же опера скоро кончится.

Он поехал на метро. Лондонский Королевский дом оперы располагался неприлично близко к фруктовому и овощному рынку. Два этих учреждения ладили, так как часы их работы не пересекались: рынок начинал работать с трех-четырех часов утра, когда даже самые большие любители развлечений отправлялись по домам, и закрывался до начала первого спектакля.

Ллойд прошел мимо закрытых досками рыночных рядов и заглянул через стеклянные двери в ярко освещенный вестибюль Дома оперы. Там было пусто, и до него донеслись приглушенные звуки музыки Моцарта. Он зашел внутрь. Со свойственной аристократам небрежностью он спросил служащего:

– Во сколько опускается занавес?

Будь он в своем твидовом костюме – ему бы наверняка ответили, что это не его дело. Но смокинг был одеждой аристократии, и служащий ответил:

– Минут через пять, сэр.

Ллойд сдержанно кивнул. Если бы он сказал «спасибо», он бы выдал себя.

Он вышел из здания и прошелся по кварталу. Сейчас было затишье. В ресторанах заказывали кофе, в кино мелодрамы приближались к кульминации. Скоро все изменится – на улицах появятся толпы людей, зовущих такси, направляющихся в ночные клубы, целующихся, расставаясь на автобусных остановках, и спешащих на последний пригородный поезд.

Он вернулся к Дому оперы и вошел внутрь. Оркестр молчал, публика только что начала выходить из зала. Освободившись после долгого сидения в своих креслах, все оживленно беседовали, хвалили певцов, критиковали костюмеров и планировали поздний ужин.

Он увидел Дейзи почти сразу.

Она была в лавандово-лиловом платье с открытыми плечами и в маленькой накидке из меха норки цвета шампанского и выглядела восхитительно. Она вышла из зала во главе небольшой компании парней и девушек ее возраста. Ллойд огорчился, узнав в идущем рядом с ней по лестнице, застеленной красным ковром, Малыша Фицгерберта. Тот нашептывал ей что-то, и она весело смеялась. Следом за ней шла та интересная немецкая девушка, Ева Ротман, в сопровождении высокого молодого человека в парадном военном мундире.

Ева узнала Ллойда и улыбнулась. Он обратился к ней по-немецки:

– Добрый вечер, фройляйн Ротман. Надеюсь, вам понравилась опера?

– Очень понравилась, спасибо, – ответила она. – Я не заметила вас раньше в зале.

– Эй, народ, говорите по-английски! – благодушно окликнул их Малыш. Судя по голосу, он был слегка нетрезв. Он был по-своему обаятелен, этакий беспутный гуляка, похожий на мрачноватого, но симпатичного подростка или породистую собаку, получающую слишком много лакомств. У него была приятная манера общения и наверняка он мог и очаровывать, когда ему это было нужно.

– Виконт Эйбрауэн, – сказала Ева, – это – мистер Уильямс.

– Мы с ним знакомы, – сказал Малыш. – Он учится в «Эмме».

– Здравствуйте, Ллойд! – сказала Дейзи. – А мы идем в трущобы!

Ллойд уже слышал это выражение. Это означало – ходить по забегаловкам Ист-Энда и развлекаться среди рабочих такими зрелищами, как, например, собачьи бои.

– Я уверен, что Уильямс знает такие места, – сказал Малыш.

Ллойд задумался лишь на миг. Готов ли он был терпеть Малыша ради того, чтобы быть в компании с Дейзи? Конечно, готов!

– Вообще-то знаю, – сказал он. – Показать вам?

– Отлично!

К ним подошла женщина в возрасте и сказала, погрозив Малышу пальцем:

– Вы должны доставить девочек домой к полуночи. И, пожалуйста, ни секундой позже!

Ллойд догадался, что это, должно быть, мать Дейзи.

Высокий юноша в военном мундире ответил:

– На армию можно положиться, миссис Пешкова! Мы будем вовремя.

За миссис Пешковой шел граф Фицгерберт с толстой женщиной – видимо, это была его жена. Ллойд пожалел, что нельзя расспросить графа о политике правительства относительно Испании.

Снаружи их ждали два автомобиля. Граф, его жена и мать Дейзи сели в кремово-черный «Роллс-ройс» «Фантом-3». Малыш со своей компанией погрузились во второй автомобиль, синий лимузин «Даймлер Е-20» – любимая марка королевской фамилии. Вместе с Ллойдом их было семеро. Ева, похоже, была с военным, который представился Ллойду как лейтенант Джимми Мюррей. Третья девушка была его сестрой, ее звали Мэй, а еще один юноша – более худощавый и тихий вариант Малыша Фицгерберта – оказался Энди Фицгербертом.

Ллойд рассказал водителю, как ехать к «Гэйети».

Он заметил, как Джимми Мюррей невзначай обнял Еву за талию. В ответ она придвинулась к нему. Было очевидно, что он за ней ухаживает. Ллойд обрадовался за нее: она была не очень хороша собой, но умна и обаятельна. Она ему нравилась, и ему было приятно, что она нашла себе высокого военного. Но ему было интересно, как отреагирует высшее общество, если Джимми объявит, что собирается жениться на беженке из Германии, наполовину еврейке.

Ему показалось, что остальные тоже разбились на парочки: Энди – с Мэй, а Малыш – к его досаде – с Дейзи. Лишь он был один и, не желая глазеть на них, рассматривал дверцу, обшитую изнутри полированным красным деревом.

Автомобиль поднялся по Ладгейт-Хилл к собору Святого Павла.

– Теперь на Чипсайд, – сказал Ллойд водителю.

Малыш сделал большой глоток из плоской серебряной фляжки. Вытирая рот, он сказал:

– Ты хорошо знаешь местность, Уильямс.

– Я здесь живу, – ответил Ллойд. – Я родился в Ист-Энде.

– Надо же, как здорово! – сказал Малыш, и Ллойд не понял, то ли это бездумная вежливость, то ли грубая насмешка.

В «Гэйети» все места были заняты, но для готовых постоять места было предостаточно, а зрители все время ходили туда-сюда, приветствовали друзей, заходили в бар. Все были разодеты – женщины в ярких, красочных нарядах, мужчины – в лучших костюмах. В зале было жарко и накурено, сильно пахло пролитым пивом. Ллойд нашел для своей компании место в конце зала. По их одежде можно было понять, что эти посетители – из Вест-Энда, но они были не одни такие: мюзик-холлы пользовались популярностью у всех классов.

На сцене актриса средних лет в красном платье и белокуром парике выступала с избитыми двусмысленностями.

– А я ему говорю: «Я вас в свой проход не пущу!» – Слушатели покатились со смеху. – А он мне говорит: «Мне и отсюда видно, детка». А я ему: «Не суйте свой нос куда не следует!» – она изобразила возмущение. – А он мне: «Да, похоже, прочистить бы не помешало». Можете себе представить?

Ллойд увидел, что Дейзи широко улыбается. Он наклонился к ней и шепнул ей на ухо:

– А вы заметили, что это мужчина?

– Нет… – сказала она.

– Посмотрите на руки.

– Ну надо же! – сказала она. – Действительно, она – мужчина!

Мимо прошел двоюродный брат Ллойда, Дэвид. Заметив Ллойда, он вернулся.

– Чего это вы все так разоделись? – сказал он с акцентом кокни. Сам он был в легкой кепке и завязанном на узел шарфе.

– Привет, Дейв, как жизнь?

– Я поеду в Испанию с тобой и Ленни, – сказал Дейв.

– Нет, не поедешь, – ответил Ллойд. – Тебе пятнадцать лет.

– В Великую войну мальчишки моего возраста сражались.

– Но пользы от них не было, спроси своего отца. Да и кто сказал, что я поеду?

– Твоя сестра Милли, – ответил Дейв и пошел дальше.

– Уильямс, а что здесь обычно пьют? – спросил Малыш.

Ллойд подумал, что Малышу пить больше не стоит, но ответил:

– Мужчины – светлый эль, девушки – портвейн с лимонадом.

– С лимонадом?

– Ну да, разведенный.

– Какая отвратительная гадость! – и Малыш исчез.

Комедиант достиг кульминации своего выступления.

– А я ему говорю: «Идиот! Это же не тот проход!»

И он – или она – спустился со сцены под бурю аплодисментов.

Перед Ллойдом появилась Милли.

– Привет! – сказала она. Посмотрела на Дейзи и спросила: – Которая твоя подружка?

Ллойду было приятно, что Милли выглядит так хорошо: в изысканном черном платье, с ниткой искусственного жемчуга и почти незаметным макияжем. Он сказал:

– Мисс Пешкова, позвольте вам представить мою сестру, мисс Леквиз. Милли, это Дейзи.

Они обменялись рукопожатием.

– Я очень рада познакомиться с сестрой Ллойда, – сказала Дейзи.

– Сводной сестрой, если уж на то пошло, – сказала Милли.

– Мой отец погиб в Великую войну, я его никогда не видел, – сказал Ллойд. – И когда мама снова вышла замуж, я был совсем маленьким.

– Ну, не стану мешать смотреть! – Милли собралась идти и на прощание шепнула Ллойду: – Теперь я понимаю, что у Руби Картер нет никаких шансов.

Ллойд внутренне застонал. Наверняка мама рассказала всей семье, что у них с Руби роман…

– А кто это – Руби Картер?

– Служанка в Чимбли. Вы дали ей деньги на врача.

– Да, я помню. Значит, вас с ней связывают романтические отношения?

– В воображении моей мамы.

Дейзи рассмеялась, видя его смущение.

– Значит, вы не собираетесь жениться на горничной?

– Я не собираюсь жениться на Руби Картер.

– Возможно, она бы вам очень подошла.

Ллойд взглянул ей прямо в глаза.

– Но мы же не всегда влюбляемся в тех, кто нам очень подходит, правда?

Она перевела взгляд на сцену. Шоу подходило к концу, и весь состав запел знакомую песню. Зрители с воодушевлением подхватили. Стоящие сзади посетители взялись за руки и стали раскачиваться в такт музыке, и компания Малыша тоже.

Опустился занавес, а Малыш все не появлялся.

– Пойду поищу его, – сказал Ллойд. – Кажется, я знаю, где он может быть.

В «Гэйети» был женский туалет, а мужской находился на заднем дворе: ямы в земле с поставленными в них располовиненными металлическими бочками. Ллойд нашел Малыша блюющим в одну из этих бочек.

Он дал Малышу платок, чтобы тот вытер рот, а потом взял за руку и повел через пустеющий театр на улицу, к лимузину «даймлер». Остальные их ждали. Все забрались внутрь, и Малыш сразу же заснул.

Когда они вернулись в Вест-Энд, Энди Фицгерберт велел водителю ехать сперва к дому Мюрреев, расположенному на тихой улочке возле Трафальгарской площади. Выходя вместе с Мэй из машины, он сказал:

– Вы поезжайте. Я провожу Мэй до дверей, а потом пройдусь пешком.

Ллойд предположил, что Энди рассчитывает на романтическое прощание на пороге дома Мэй.

Они поехали на Мэйфэр. Когда они приближались к Гроувнер-сквер, где жили Дейзи с Евой, Джимми обратился к шоферу:

– Остановите у поворота, пожалуйста!

Потом он тихонько сказал Ллойду:

– Послушайте, Уильямс, не могли бы вы проводить до дома мисс Пешкову, а мы с фройляйн Ротман на полминутки задержимся.

– Конечно.

Было ясно, что Джимми хочется на прощанье поцеловать Еву в машине. Малыш об этом ничего не узнает: он храпит вовсю. А шофер, рассчитывая на чаевые, ничего не заметит.

Ллойд вышел из машины и подал руку выходящей Дейзи. Ее прикосновение он почувствовал словно легкий удар тока. Она взяла его под руку, и они медленно пошли по тротуару. Там, где свет уличных фонарей был слабее всего, Дейзи остановилась.

– Давайте дадим им побольше времени, – сказала она.

Ллойд ответил:

– Я так рад, что у Евы появился кавалер.

– Я тоже, – сказала Дейзи.

Ллойд собрался с духом.

– Но про вас с Малышом я этого сказать не могу.

– Он устроил, чтобы меня представили при дворе! – сказала Дейзи. – И я танцевала с королем в ночном клубе, это было во всех американских газетах.

– И из-за этого вы позволяете ему за вами ухаживать? – ошеломленно спросил Ллойд.

– Не только. Ему нравится все, что и мне, – приемы, скаковые лошади и красивая одежда. И с ним так весело! У него даже есть свой аэроплан!

– Все это ничего не значит, – сказал Ллойд. – Бросьте его. Будьте моей девушкой.

Она рассмеялась, хотя было видно, что ей приятно.

– Вы с ума сошли, – сказала она. – Но вы мне нравитесь.

– Я серьезно, – в отчаянии сказал он. – Я не могу перестать о вас думать, хотя невозможно себе представить более неподходящей для меня невесты.

Она снова засмеялась.

– В жизни не слышала ничего более грубого! Не знаю, почему я с вами вообще разговариваю. Наверное, вы мне кажетесь все-таки славным, несмотря на ваше бестактное поведение.

– На самом деле я не бестактный. Только с вами.

– Верю. Но я не собираюсь выходить замуж за нищего социалиста.

Ллойд открыл свое сердце – а его изящно отвергли, и он почувствовал себя совершенно несчастным. Он оглянулся на «даймлер».

– Интересно, долго они еще там будут? – убитым голосом произнес он.

Дейзи сказала:

– Но поцеловать социалиста я бы могла. Просто чтобы знать, каково это.

В первый момент он не отреагировал. Он подумал, что она говорит теоретически. Но девушка никогда не говорит такие вещи просто «теоретически». Это было предложение. И он по глупости чуть не пропустил его.

Он придвинулся, положил ладони на ее тонкую талию. Она подняла к нему лицо, и от ее красоты у него перехватило дыхание. Он наклонился и легонько поцеловал ее в губы. Она не закрыла глаза, и он тоже. Глядя в ее голубые глаза и касаясь губами ее губ, он почувствовал огромное желание. Она приоткрыла рот, и он коснулся раздвинувшихся губ кончиком языка. В следующий миг он почувствовал ответное движение ее языка. Она все еще смотрела на него. Он был в раю, и ему хотелось стоять так, держа ее в объятиях, вечность. Она прижалась к нему. Он почувствовал эрекцию и подался назад, чувствуя неловкость, опасаясь, что она заметит, – но она теснее прижалась к нему, и, глядя ей в глаза, он понял, что ей хочется чувствовать, как его пенис прижимается к ее нежному телу. Когда он это осознал, желание стало невыносимым. Он почувствовал, что сейчас кончит, и ему даже показалось, что ей этого хочется.

Но тут он услышал звук открывающейся дверцы «даймлера» и неестественно громкий, словно предупреждающий, голос Джимми Мюррея. Ллойд оторвался от Дейзи.

– Ну что же, – с удивлением в голосе пробормотала она, – это было неожиданно приятно.

– Я бы сказал, более чем приятно, – хрипло произнес Ллойд.

Джимми и Ева уже были рядом, и они все вместе вошли в двери дома миссис Пешковой. Это было большое здание с лестницей, поднимающейся к крытому крыльцу. У Ллойда мелькнула мысль, не окажется ли крыльцо достаточно укромным для еще одного поцелуя, но, когда они поднялись по лестнице, дверь открылась изнутри. Их встречал человек в вечернем костюме, наверное, дворецкий, с которым Ллойд говорил по телефону. Как же хорошо, подумал Ллойд, что он позвонил!

Обе девушки с наигранной скромностью пожелали спокойной ночи, ничем не выдавая, что лишь несколько секунд назад обе были в страстных объятиях; потом дверь за ними закрылась.

Ллойд и Джимми спустились по ступенькам.

– Я пройдусь пешком, – сказал Джимми. – Хотите, скажу шоферу, чтобы он вас доставил назад в Ист-Энд? Должно быть, до вашего дома три-четыре мили. А Малышу все равно, я думаю, он не проснется до завтрака.

– Благодарю вас за заботу, Мюррей, но – хотите верьте, хотите нет, а я предпочел бы прогуляться. Надо о многом подумать.

– Как пожелаете. Ну что ж, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Ллойд и со смятением в мыслях и медленно успокаивающимся телом он повернул на восток и направился к дому.

IV

В Лондоне сезон приемов заканчивался в середине августа, а Малыш Фицгерберт все еще не сделал Дейзи Пешковой предложения.

Дейзи обижалась и недоумевала. Все знали, что он за ней ухаживает. Они встречались почти каждый день. Граф Фицгерберт относился к Дейзи как к дочери, и даже его подозрительная супруга стала говорить с Дейзи теплее. Малыш целовал ее при любом удобном случае, но о будущем не заговаривал.

Длинная череда щедрых застолий, блистательных приемов, балов, спортивных праздников и пикников с шампанским, из которых состоял лондонский сезон, резко завершилась. Многие из новых друзей Дейзи внезапно уехали из города. Большинство отправились в свои загородные дома, где, насколько она могла предположить, собирались проводить время, загоняя лис, выслеживая оленей и стреляя птицу.

Дейзи и Ольга остались на свадьбу Евы Ротман. В отличие от Малыша, Джимми Мюррей поспешил жениться на любимой девушке. Церемония проходила в приходской церкви в Челси, где жили его родители.

Дейзи чувствовала, что отлично поработала над Евой. Она научила подругу выбирать подходящую одежду, модные вещи – но без оборочек, простые яркие цвета, гармонировавшие с ее темными волосами и карими глазами. Обретя уверенность в себе, Ева научилась извлекать пользу из своей природной доброты и сообразительности и очаровывала и мужчин, и женщин. И Джимми в нее влюбился. Пускай он не кинозвезда, с резкими чертами лица, но красив и высок. Он был из семьи военного, со скромным состоянием, и Ева будет жить хоть и не богато, но в достатке.

Англичане были не меньше других склонны к предрассудкам, и сначала генерал Мюррей и его супруга были не в восторге от перспективы, что их сын женится на беженке из Германии и полуеврейке. Их Ева покорила быстро, но многие их друзья продолжали выражать завуалированные сомнения.

На свадьбе Дейзи услышала, что невеста – «экзотическая», жених – совершил «смелый поступок», а Мюрреи – «люди удивительно широких взглядов»: окружающие на все лады иносказательно выражали свое отношение к этому неравному браку.

Джимми написал в Берлин доктору Ротману и получил от него официальное разрешение сделать Еве предложение; но германские власти не позволили семье Ротманов приехать на свадьбу.

– Раз они так сильно ненавидят евреев, то должны быть счастливы, когда евреи покидают их страну! – со слезами сказала Ева.

Эти слова услышал Фиц, отец Малыша, и потом напомнил о них Дейзи.

– Скажите вашей подруге, чтобы она пореже говорила о евреях, когда можно этого избежать, – сказал он тоном, каким дают дружеский совет. – Видите ли, наличие жены-полуеврейки вряд ли хорошо скажется на военной карьере Джимми.

Это неприятное предупреждение Дейзи не передала.

На медовый месяц счастливая чета отправилась в Ниццу. Дейзи с чувством вины поняла, что она рада сбыть Еву с рук. Малыш со своими партийными дружками так ненавидели евреев, что с такой подругой, как Ева, становилось все труднее. Дружба Малыша и Джимми уже закончилась: Малыш отказался быть его свидетелем на свадьбе.

После свадьбы Фицгерберты пригласили Дейзи и Ольгу на охоту в свое поместье в Уэльсе. Надежды Дейзи окрепли. Теперь, когда под ногами не путалась Ева, ничто не мешало Малышу сделать ей предложение. Граф и графиня, должно быть, и имели в виду, что он вот-вот его сделает. Может быть, они запланировали, что это произойдет в эти выходные.

Утром в пятницу Дейзи с Ольгой отправились на Пэддингтонский вокзал и сели в поезд, идущий на запад. Они ехали через самое сердце Англии, богатые холмистые земли, усыпанные деревушками – и над каждой поднимался шпиль каменной церкви, утопающей в зелени древних деревьев. В вагоне первого класса они были одни, и Ольга спросила Дейзи, как она думает, что собирается делать Малыш.

– Он знает, что он мне нравится, – сказала Дейзи. – Я достаточно часто давала ему себя поцеловать.

– А не проявляла ли ты интереса к кому-нибудь еще? – проницательно спросила Ольга.

Дейзи подавила чувство вины от воспоминания о той глупой выходке с Ллойдом Уильямсом. Малыш никак не мог узнать об этом, да и все равно она больше не виделась с Ллойдом и не ответила ни на одно из трех писем, которые он ей послал.

– Нет, ни к кому, – ответила Дейзи.

– Значит, он не делал предложение из-за Евы, – сказала Ольга. – Но теперь-то ее нет.

Поезд нырнул в длинный туннель под устьем реки Северн, а когда снова выехал на поверхность, они были уже в Уэльсе. На склонах холмов паслись грязные овцы, и в глубине каждой долины лежал маленький шахтерский городок, с вращающимся колесом над каждой шахтой и рассыпанными вокруг уродливыми промышленными строениями.

На станции Эйбрауэна их ждал черно-кремовый «Роллс-Ройс» графа Фицгерберта. Городок выглядел жалко, думала Дейзи, с крошечными каменными домишками, рядами стоящими по склонам холмов. Они выехали из городка и, проехав с милю, прибыли в дом Фицгербертов, Ти-Гуин.

Когда они миновали ворота, Дейзи ахнула от восторга. Ти-Гуин был огромен и элегантен, с длинными рядами высоких окон и совершенным классическим фасадом. Вокруг раскинулись тщательно ухоженные сады, полные цветов, кустарников и деревьев, каждое из которых, несомненно, было предметом гордости самого графа. Какое счастье, должно быть, чувствовать себя хозяйкой этого дома, подумала она. Возможно, британская аристократия больше и не правит миром, но в искусстве жить они достигли совершенства, и Дейзи страстно желала быть в их числе.

Название Ти-Гуин означало «белый дом», но на самом деле все здесь было серым, и Дейзи поняла почему, едва коснулась рукой каменной стены: на кончиках пальцев осталась угольная пыль.

Ее поселили в так называемой «Жасминовой комнате».

Вечером, перед обедом они с Малышом сидели на террасе и смотрели, как солнце скрывается за пурпурной горной вершиной. Малыш курил сигару, а Дейзи потягивала шампанское. На время они остались одни, но Малыш не заговаривал о браке.

К концу выходных ее беспокойство возросло. У Малыша было множество возможностей поговорить с ней наедине – уж она за этим следила. В субботу мужчины поехали на охоту, но ближе к вечеру Дейзи вышла им навстречу, и они с Малышом вернулись пешком через лес. Утром в воскресенье Фицгерберты и большинство их гостей отправились в англиканскую церковь, находящуюся в городе. После службы Малыш повел Дейзи в паб с названием «Две короны», где приземистые, широкоплечие шахтеры в плоских кепках глазели на нее и на ее бледно-лиловое кашемировое пальто так, будто Малыш привел не девушку, а леопарда на поводке.

Она сказала ему, что ей с матерью скоро придется возвращаться в Буффало, но он не уловил намека.

А может быть, она ему просто нравится, но не настолько, чтобы он на ней женился?

Ко времени воскресного ланча она уже пришла в отчаяние. Завтра ей с матерью надо будет возвращаться в Лондон. Если к тому моменту Малыш не сделает предложения, его родители решат, что он не относится к ней всерьез, и больше приглашений в Ти-Гуин не будет.

Такая перспектива ее испугала. Ведь она решила выйти замуж за Малыша! Она хотела быть виконтессой Фицгерберт, а потом когда-нибудь – и графиней Фицгерберт. Она всегда была богатой, но она жаждала уважения, преклонения, которые сопровождали людей с титулом. Она желала, чтобы к ней обращались «ваше сиятельство». Она мечтала об алмазной диадеме графини Би. Она хотела, чтобы к ее друзьям можно было причислить членов королевской фамилии.

Она знала, что нравится Малышу, а когда он ее целовал – у нее не было сомнений в его желании.

– Ему нужен какой-то толчок, – тихонько сказала ей Ольга, когда после ланча они вместе с другими дамами пили кофе в утренней гостиной.

– Но какой?

– Есть средство, которое на мужчин действует всегда.

– Секс? – приподняла брови Дейзи. Они с матерью говорили почти обо всем, но эту тему обычно обходили.

– Беременность была бы кстати, – сказала Ольга, – но наверняка она случается, только когда не нужна.

– Тогда что же?

– Надо дать ему ощутить близость земли обетованной – но не пускать туда.

Дейзи покачала головой.

– Я не уверена, но мне кажется, что он уже, наверное, побывал на земле обетованной с кем-то еще.

– С кем?

– Ну не знаю… С какой-нибудь служанкой, актрисой, вдовой… Это просто мое предположение, но он не производит впечатления невинного мальчика.

– Не производит, ты права. Значит, ты должна предложить ему что-то, чего он не получит от других. Что-то такое, ради чего он будет готов на все.

Интересно, мельком подумала Дейзи, откуда у матери такая мудрость, ведь сама она провела всю жизнь в браке без любви. Может быть, она много думала, пытаясь понять, как вышло, что у нее увела мужа его любовница Марга. Но все равно вряд ли Дейзи могла предложить Малышу что-то такое, чего он не мог получить от других девиц… Или – могла?

Дамы допивали кофе и расходились по своим комнатам, чтобы вздремнуть. Мужчины все еще сидели в столовой, курили сигары, но через четверть часа они тоже разойдутся.

Дейзи встала.

– Что ты собираешься делать? – спросила Ольга.

– Пока не знаю, – сказала Дейзи. – Но я что-нибудь придумаю.

Она вышла из гостиной. Она собиралась пойти в комнату Малыша, но не хотела об этом говорить, боясь, что мать будет против. Когда он придет в свою комнату отдыхать, она будет ждать его. Слуги в это время дня тоже отдыхали, так что вряд ли в комнату мог войти кто-нибудь еще.

Значит, она будет с Малышом наедине. Но что она скажет? Или сделает? Она не знала. Придется придумывать на ходу.

Она пошла к себе в Жасминовую комнату, почистила зубы, смочила шею духами «Жан Нате» и тихо пошла по коридору к комнате Малыша.

Никто не видел, как она вошла.

Спальня у него была просторная, с видом на туманные горные вершины. Было видно, что эта комната принадлежит ему уже много лет. Здесь были кожаные стулья, какие предпочитают мужчины, на стене – рисунки аэропланов и скаковых лошадей, кедровый ящичек полон ароматных сигар, на столике рядом с кроватью – графины с виски и бренди и поднос с хрустальными рюмками. Она открыла выдвижной ящик стола – и увидела бумагу для писем, бутылочку чернил и ручки с карандашами. Бумага была голубая, с гербом Фицгербертов. Может быть, когда-нибудь это будет ее герб?

Интересно, что скажет Малыш, когда увидит ее здесь? Обрадуется ли он, обнимет ее, станет целовать? Или рассердится за это вторжение на его личную территорию и спросит, что она тут вынюхивает? Но ей придется рискнуть.

Она прошла в смежную гардеробную. Здесь стояла маленькая раковина с зеркалом над ней. На мраморной столешнице раковины лежали бритвенные принадлежности. Дейзи подумала, что ей было бы приятно научиться брить своего мужа. Это было бы так интимно.

Она открыла дверцы гардероба и оглядела его одежду: дневной деловой костюм, твидовые костюмы для верховой езды, кожаная куртка пилота на меховой подкладке и два вечерних костюма…

И тут у нее появилась мысль.

Она вспомнила, какое впечатление на Малыша произвело, когда она и другие девчонки переоделись в мужские костюмы – тогда, в июне, у Бинга Вестхэмптона. В тот вечер он впервые поцеловал ее. Она не знала точно, что именно его так взволновало, – обычно такие вещи объяснить невозможно. Лиззи Вестхэмптон говорила, что кое-кому из мужчин нравится, когда женщина шлепает его по заду, – и вот как это можно объяснить?

Может быть, ей стоит сейчас переодеться в его костюм…

«Что-то такое, ради чего он будет готов на все», – сказала мама. Может быть, это оно и есть?

Она обвела взглядом ряд костюмов на вешалках, пачку сложенных белых сорочек, начищенные кожаные туфли, каждый на своей деревянной колодке. Подействует ли? И успеет ли она?

А что ей терять?

Можно выбрать одежду, которая ей понадобится, унести в Жасминовую комнату, переодеться там – а потом быстренько назад, надеясь, что никто ее не увидит по дороге…

Нет. На это времени не было. Не такая длинная у него сигара. Переодеваться придется здесь, и быстро – или вообще не начинать.

Она решилась.

И стянула с себя платье.

Вот теперь она рисковала. До этого момента она могла объяснить свое присутствие здесь – чтобы это звучало более-менее правдоподобно – тем, что она заблудилась во многомильных коридорах Ти-Гуина и зашла в чужую комнату по ошибке. Но ни одна девушка не могла сохранить репутацию, если ее обнаружили в комнате мужчины в одном белье.

Она взяла из стопки верхнюю сорочку. И застонала: к таким сорочкам требовались съемные воротники, крепящиеся запонками. В выдвижном ящике она нашла дюжину накрахмаленных воротников и коробочку запонок и прикрепила воротник к сорочке. Потом натянула ее через голову.

Она услышала снаружи в коридоре тяжелые мужские шаги – и застыла. Сердце застучало как большой барабан; но шаги стихли вдали.

Она решила надеть дневной деловой костюм. Полосатые брюки были без подтяжек, но несколько пар подтяжек она нашла в другом ящике. Она разобралась, как их пристегнуть, – и надела брюки. Они оказались так широки, что места хватило бы и на двух Дейзи.

Потом, не переодевая чулки, она сунула ноги в сияющие черные туфли и завязала шнурки.

Затем застегнула сорочку и надела серебристый галстук. Узел был не такой, как нужно, но это не имело значения, тем более что она все равно не умела правильно его завязывать, и оставила как есть.

Она надела двубортный бежевый жилет и черный фрак и посмотрела на себя в большое зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа.

Одежда сидела мешковато, но все равно Дейзи смотрелась мило.

Теперь, когда оставалось время, Дейзи вдела в рукава сорочки золотые запонки, а в нагрудный карман фрака положила белый платок.

Чего-то не хватало. Она смотрела на себя в зеркало, пока не сообразила, что же еще ей было нужно.

Шляпа.

Она открыла другой шкаф и увидела на верхней полке ряд шляпных коробок. Она нашла серый цилиндр и нахлобучила на затылок.

Потом вспомнила про усы. Карандаша для бровей у нее с собой не было. Она вернулась в спальню Малыша и наклонилась к камину. Было еще лето, и огня не разводили. Она сунула кончик пальца в сажу, вернулась к зеркалу и осторожно нарисовала над верхней губой усы.

Она была готова.

Дейзи села в одно из кожаных кресел и стала его ждать.

Ее инстинкт говорил, что она все делает правильно, но по здравом размышлении все это казалось дикостью. Однако нельзя же объяснить, что нас возбуждает. Сама она вдруг почувствовала, что у нее влажно внутри, когда он катал ее на своем самолете. Нежничать в облаках было совершенно невозможно, он был сосредоточен на управлении самолетом, и это было к лучшему, потому что лететь в небе было так прекрасно и она наверняка позволила бы ему все, что угодно.

Однако мальчишки непредсказуемы, и она боялась, что он мог рассердиться. Когда это происходило, его красивое лицо искажала отвратительная гримаса, он начинал быстро притоптывать одной ногой и мог повести себя действительно жестоко. Однажды, когда хромой официант принес ему не тот напиток, он сказал:

– А теперь ковыляй обратно в бар и принеси мне виски, который я заказал. Хоть ты и калека, но не глухой, правда?

Несчастный официант покраснел от стыда.

Интересно, подумала она, что он скажет, если рассердится, что она пришла в его комнату?

Он явился через пять минут.

Она услышала снаружи его шаги – и поняла, что уже знает его так хорошо, что узнает его походку.

Открылась дверь, и он вошел, но ее пока не заметил.

– Привет, старина, как дела? – низким голосом сказала она.

– О господи! – вздрогнув, сказал он. Потом, присмотревшись, воскликнул: – Дейзи!

– Она самая, – сказала она своим обычным голосом, вставая с кресла. Он все еще смотрел на нее в изумлении. Она сняла цилиндр и с легким поклоном добавила: – К вашим услугам. – И снова надела цилиндр, сдвинув немного набок.

Он долго молчал, потом оправился от потрясения и широко улыбнулся.

Слава богу, подумала она.

– Слушай, как тебе идет этот цилиндр, – сказал он.

– Я его надела, потому что знала, что тебе понравится, – сказала она, придвигаясь ближе.

– Должен сказать, это чертовски мило с твоей стороны.

Она маняще подняла к нему лицо. Ей нравилось с ним целоваться. На самом деле ей нравилось целоваться почти со всеми мужчинами. В глубине души ей было даже стыдно, что это ей так нравится. Ей нравилось целоваться даже с девчонками – в школе, где они неделями не видели мужчин.

Он склонился к ней, и она почувствовала на губах его губы. Ее шляпа упала, и они оба хихикнули. Он тут же сунул язык ей в рот. Она расслабилась, наслаждаясь. Он любил все чувственные удовольствия, и ей нравилась его готовность к ним.

Она напомнила себе про свою задачу. Все шло прекрасно, но ей нужно было, чтобы он сделал предложение. Достаточно ли ему будет поцелуя? Надо, чтобы он захотел большего. Часто, если у них было больше времени, чем несколько секунд, он начинал ласкать ее грудь.

Многое зависело от того, сколько вина он выпил за ланчем. У него была страстная натура, но порою наступал момент, когда весь его пыл исчезал.

Она покачнулась, прижалась к нему всем телом. Он положил руку ей на грудь, но на ней был широкий жилет из шерстяной ткани, и под одеждой он не нашел ее маленькую грудь. Он разочарованно застонал.

Тогда его рука скользнула по ее животу – и под пояс болтающихся на ней брюк.

Никогда еще она не позволяла ему трогать ее там.

Вот только на ней была еще шелковая нижняя юбка и плотные хлопковые панталоны, так что он мало что мог почувствовать. Однако он положил руку ей между ног и крепко прижал. Несмотря на все слои одежды, она почувствовала острое удовольствие.

Но отодвинулась от него.

– Я слишком далеко зашел? – спросил он, тяжело дыша.

– Запри дверь.

– О господи… – Он пошел к двери, повернул ключ в замке и вернулся. Они снова обнялись, и он начал с того, на чем прежде остановился. Она коснулась его брюк, нашла через одежду напряженный пенис и сжала. Он застонал от удовольствия.

Она вновь отодвинулась.

По его лицу скользнула тень раздражения. Она вдруг вспомнила один неприятный случай. Однажды, когда она заставила одного мальчишку, Тео Кофмана, убрать руку со своей груди, он разозлился и обозвал ее кайфоломщицей. Она больше никогда с ним не встречалась, но почему-то ей было необъяснимо стыдно от этого оскорбления. И сейчас она испугалась, что Малыш тоже разозлится и скажет что-нибудь подобное.

Но он взглянул на нее с нежностью и сказал:

– Ты же знаешь, я от тебя без ума.

Вот он, тот самый момент. Сейчас – или никогда, сказала она себе.

– Нам не следует этого делать, – сказала она с сожалением, которое если и было преувеличенным, то ненамного.

– Ну почему?

– Мы ведь даже не помолвлены.

Слово повисло в воздухе, и наступило долгое молчание. Для девушки это было равносильно предложению. Она следила за его лицом, с ужасом думая, что сейчас он испугается, отвернется, начнет бормотать извинения и попросит ее уйти.

Он ничего не сказал.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо… – сказала она, – но…

– Я же так люблю тебя, Дейзи, – сказал он.

Этого было недостаточно. Она улыбнулась ему и сказала:

– Правда?

– Безумно люблю.

Она ничего не ответила, выжидательно глядя на него.

Наконец он сказал:

– Ты будешь моей женой?

– О да! – сказала она и снова его поцеловала. Все еще целуя его, она расстегнула его ширинку, пробралась под белье, нашла его пенис и вынула. Его кожа была гладкой и горячей. Она погладила его, вспомнив разговор с близняшками Вестхэмптон. «Можно потереть его», – сказала Линди, а Лиззи добавила: «Пока из него не польется». Дейзи было любопытно и хотелось заставить мужчину сделать это. Ее движения стали тверже.

Потом она вспомнила, что еще говорила Линди: «А еще можно пососать его. Это им нравится больше всего».

Она прервала поцелуи и тихо сказала ему на ухо:

– Для своего мужа я сделаю что угодно.

И она опустилась на колени.

V

Это была самая великолепная свадьба года. Бракосочетание Дейзи и Малыша происходило в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, в субботу, третьего октября 1936 года. Дейзи очень жалела, что не в Вестминстерском аббатстве, но ей сказали, что там могут происходить бракосочетания лишь членов королевской фамилии.

Ее свадебное платье было от Коко Шанель. Во время депрессии в моду вошли простые линии, а излишества сведены к минимуму. Платье Дейзи было до пола, косого кроя, с рукавами «бабочка» и с коротким шлейфом – чтобы его нести, требовался только один паж.

Ее отец, Лев Пешков, ради церемонии бракосочетания пересек Атлантику. И мать, чтобы сохранить лицо, согласилась сидеть рядом с ним в церкви и вообще делать вид, что они – более-менее счастливая супружеская пара. Дейзи мучили кошмары, что в какой-то момент появится и Марга под ручку с незаконным сыном Льва Грегом, – но этого не произошло.

Подружками невесты были близнецы Вестхэмптон, Мэй Мюррей и, единственная уже замужняя, Ева Мюррей. Малыш начал ворчать, что Ева полуеврейка, – он вообще не хотел приглашать ее на свадьбу, – но Дейзи настояла.

И вот она очутилась в древней церкви, зная, что выглядит невыносимо прекрасно, и была счастлива отдать свое тело и душу Малышу Фицгерберту.

«Дейзи Фицгерберт, виконтесса Эйбрауэнская», – поставила она свою подпись в журнале регистрации браков. Она неделями тренировалась писать эти слова, тщательно разрывая потом бумагу на нечитаемые клочки. Теперь она получила это имя. Оно принадлежало ей.

Покидая церковь в торжественной процессии, Фиц любезно предложил Ольге руку, а графиня Би шла на расстоянии не меньше ярда от Льва.

Графиня Би вообще не являлась приятной особой. К матери Дейзи она относилась достаточно благосклонно, а если в ее тоне и проскальзывали отчетливые нотки снисходительности, то Ольга их не замечала, и отношения у них были хорошие. Но Лев графине не понравился.

Теперь Дейзи понимала, что отцу недоставало светской респектабельности. Он ходил и говорил, ел и пил, курил, смеялся и чесался – как гангстер, и ему было все равно, что подумают люди. Он делал что пожелает, потому что он был американский миллионер, – точно так же, как Фиц делал что пожелает, потому что он был английский граф. Дейзи всегда знала это, но сейчас ощутила вдвое острее, когда увидела отца рядом со всеми этими английскими аристократами на торжественном завтраке в честь ее бракосочетания в большом бальном зале отеля «Дорчестер».

Но теперь это было не важно. Она была леди Эйбрауэн, и этого у нее теперь не отнять.

Тем не менее постоянная враждебность Би в отношении Льва раздражала Дейзи, как раздражает не сильный, но неприятный запах или далекий шум, – Дейзи чувствовала некоторое беспокойство. Сидя рядом со Львом за главным столом, Би все время слегка отворачивалась. Когда он к ней обращался, она отвечала кратко, не глядя в глаза. Он, казалось, не обращал внимания – улыбался и пил шампанское, – но Дейзи, сидящей напротив него, было видно, что все эти мелочи были им замечены. Он был простоват, но не глуп.

Когда тосты смолкли и мужчины начали закуривать, Лев – как отец невесты, счет оплачивал он – взглянул через стол на Фицгерберта и спросил:

– Ну что, Фиц, я надеюсь, вам понравилась еда? Вина соответствовали вашим требованиям?

– Вполне, благодарю вас.

– А на мой вкус – так это чертовски хорошая подборка.

Би довольно громко издала неодобрительное восклицание. Мужчинам не полагалось произносить такие слова в ее присутствии.

Лев повернулся к ней.

Он улыбался, но Дейзи заметила в его глазах опасный блеск.

– Что, княжна, я вас оскорбил?

Она не желала отвечать, но он смотрел на нее выжидательно, не отводя взгляда. Наконец она произнесла:

– Я бы предпочла не слышать столь грубой речи.

Лев достал из своего ящичка сигару. Он не зажег ее сразу, сначала понюхал и покатал в пальцах.

– Позвольте, я расскажу вам одну историю, – сказал он и взглянул в одну и в другую сторону стола, чтобы убедиться, что все слушают: Фиц, Ольга, Малыш, Дейзи и Би. – Когда я был ребенком, моего отца обвинили в том, что он пас скот на чужой земле. Подумаешь, большое дело, скажете вы. Даже если он был виновен. Но его арестовали, и управляющий велел построить на северном лугу виселицу. Потом пришли солдаты, схватили меня, брата и маму и повели туда. Отец стоял на помосте с петлей на шее. Потом приехал наш помещик.

Дейзи отец никогда этого не рассказывал. Ольга, похоже, была также удивлена.

Теперь маленькая группа за столом сидела очень тихо.

– Нас заставили смотреть на казнь моего отца, – сказал Лев. – И вы знаете, какая странность… – он повернулся к Би. – Там еще была сестра нашего помещика… – Он сунул сигару в рот, намочил кончик и вынул.

Дейзи заметила, что Би побледнела. Неужели это о ней?

– Сестре было девятнадцать лет, она была княжной, – сказал Лев, рассматривая свою сигару. Дейзи услышала, как Би тихонько ахнула, и поняла, что это действительно о ней. – Она стояла и наблюдала за казнью, холодна как лед, – сказал Лев. Потом он посмотрел в упор на Би. – Вот это действительно были грубые, черствые, жестокие люди, – сказал он.

Наступило долгое молчание.

Лев снова сунул в рот сигару.

– Дайте кто-нибудь огоньку! – сказал он.

VI

Ллойд Уильямс сидел за кухонным столом в родительском доме в Олдгейте и взволнованно изучал карту.

Было четвертое октября 1936 года, и сегодня должен был произойти бунт.

Древний римский город Лондон, построенный на холме возле реки Темзы, был теперь финансовым центром и назывался Сити. На запад от этого холма располагались дворцы богачей, а также построенные для них театры, магазины и церкви. Дом, в котором сейчас был Ллойд, находился восточнее холма, в районе портовых доков и трущоб. Здесь веками оседали волны эмигрантов, готовых работать до седьмого пота, чтобы их внуки смогли когда-нибудь переселиться из Ист-Энда в Вест-Энд.

Карта, которую так внимательно рассматривал Ллойд, была в специальном издании «Дэйли уоркер», газеты коммунистической партии, и там был обозначен маршрут сегодняшнего шествия Британского союза фашистов. Они планировали встретиться возле лондонского Тауэра, на границе Сити с Ист-Эндом, и потом пойти на восток…

Прямиком в район Степни, где жили в основном евреи.

Если их не остановят Ллойд и другие, разделяющие его убеждения.

Газеты писали, что в Великобритании 330 000 евреев и половина их живет в Ист-Энде. Большинство были беженцами из России, Польши и Германии, где они жили в страхе, что в любой день полиция, солдаты или казаки могли пойти по городу, врываясь в дома, грабя, избивая стариков, насилуя женщин, расстреливая их отцов и братьев.

Здесь, в лондонских трущобах, евреи обрели место, где у них было такое же право на жизнь, как у всех остальных. Что бы они почувствовали, если бы, выглянув в окно, увидели уже здесь марширующую по их улице толпу громил в форме, клянущихся стереть их с лица земли? Этого просто нельзя допустить, думал Ллойд.

В газете отмечалось, что существуют два маршрута, которыми может пойти шествие от Тауэра. Один шел через Гардинерз-корнер, пересечение пяти улиц, известное как «Ворота в Ист-Энд», а второй – по Роял-Минт-стрит и узкой Кейбл-стрит. Существовала еще дюжина путей, но там можно было пройти в одиночку, а никак не шествием. Сент-Джордж-стрит вела скорее в католический Уоппинг, а не в еврейский Степни, а потому была фашистам не нужна.

Газета «Уоркер» призывала перекрыть живой стеной Гардинерз-корнер и Кейбл-стрит – и остановить шествие.

Газета часто призывала к каким-нибудь действиям, которые не осуществлялись: к забастовкам, переворотам, а недавно – объединить все левые партии и создать Народный фронт. Возможно, живая стена – просто еще одна из подобных фантазий. Чтобы действительно перекрыть дороги Ист-Энда, потребуется много тысяч человек. Ллойд не имел представления, придет ли достаточно народа.

Одно он знал наверняка: будут беспорядки.

За столом вместе с Ллойдом сидели родители Берни и Этель, его сестра Милли и шестнадцатилетний Ленни Гриффитс из Эйбрауэна в воскресном костюме. Ленни приехал с отрядом валлийских шахтеров, прибывших в Лондон, чтобы поучаствовать в демонстрации протеста.

Берни поднял голову от газеты и сказал:

– Фашисты заявляют, что всем приехавшим валлийцам билеты на поезд до Лондона купили большие люди из евреев.

Ленни доел кусок яичницы и ответил:

– Я и не знаю никаких больших евреев, – разве что миссис Леви Кондитерка, она довольно толстая. Но я-то сюда приехал в кузове грузовика, везущего в Смитфилд на ярмарку шестьдесят валлийских ягнят.

– Вот почему от тебя так пахнет, – сказала Милли.

– Милли! – сказала Этель. – Как тебе не стыдно!

Ленни спал в одной комнате с Ллойдом и сообщил ему, что после демонстрации не собирается возвращаться в Эйбрауэн. Они с Дейвом Уильямсом отправятся в Испанию и присоединятся к интернациональным бригадам, которые там сейчас формируют для борьбы с фашистскими мятежниками.

– А паспорт ты получил? – спросил Ллойд. Получить паспорт было нетрудно, но, обратившись за ним, следовало представить справку от священника, доктора, адвоката или другого должностного лица, так что молодому человеку было нелегко сохранить получение паспорта в тайне.

– Незачем, – ответил Ленни. – Мы отправимся на вокзал Виктории и возьмем билеты до Парижа на выходные, туда и обратно. В этом случае не нужен паспорт.

Ллойд вроде что-то такое слышал. Это была лазейка для удобства преуспевающего среднего класса. Но сейчас ею пользовались антифашисты.

– И сколько стоит билет?

– Три фунта пятнадцать шиллингов.

Ллойд приподнял брови. У безработного шахтера вряд ли могла найтись такая сумма.

– Но мой билет оплатила Независимая партия лейбористов, а билет Ленни – Коммунистическая партия.

Должно быть, они соврали про свой возраст.

– А что потом, когда вы прибудете в Париж?

– Там на Гэйр-дю-Норд, – так Ленни произнес название вокзала Гар-дю-Нор (он по-французски не знал ни слова), – нас встретят французские коммунисты. Оттуда в их сопровождении мы поедем на испанскую границу.

Ллойд свой отъезд пока отложил. Он говорил всем, что делает это, чтобы родители не так волновались, но на самом деле он никак не мог отказаться от мыслей о Дейзи. Он все еще мечтал, что она бросит Малыша. Это было безнадежно, – она даже не отвечала на его письма, – но перестать о ней думать он не мог.

А тем временем Британия, Франция и США договорились с Германией и Италией о политике невмешательства в Испании, и это означало, что никто из них не будет поставлять оружие ни одной из сторон. Уже одно это приводило Ллойда в ярость: должны же демократические страны поддерживать законно избранное правительство? Но что еще хуже, Германия и Италия каждый день нарушали свое соглашение, и об этом мама Ллойда и дядя Билли говорили при обсуждении обстановки в Испании на многих собраниях, проводившихся той осенью в Великобритании. Граф Фицгерберт, как ответственный государственный министр, стойко защищал политику правительства, заявляя, что вооружать испанское правительство не следует, поскольку существует опасность, что Испания может стать красной.

Это было самоисполняющееся пророчество, говорила в язвительной речи Этель. Единственной страной, которая соглашалась поддерживать правительство Испании, был Советский Союз, и для испанцев было бы естественно тянуться к единственной стране в мире, которая помогала им.

А правда заключалась вот в чем: консерваторы считали, что Испания выбрала правительство, опасно склоняющееся влево. И такие, как Фицгерберт, не были бы особенно несчастны, если бы правительство Испании было с применением силы низложено и на его место встали бы правые экстремисты. Ллойд был вне себя от отчаяния.

А потом у него появилась эта возможность бороться с фашизмом дома.

– Это нелепо, – сказал Берни неделю назад, когда объявили о шествии. – Городская полиция должна их заставить изменить маршрут. У них, конечно, есть право на проведение шествия, но не в Степни.

Однако полиция ответила, что не имеет власти помешать абсолютно законной демонстрации.

К министру внутренних дел сэру Джону Симону обратилась делегация, в которую входили Берни, Этель и мэры восьми районов Лондона. Они просили его запретить проведение шествия или по крайней мере направить в другую сторону, но он тоже заявил, что не в силах ничего изменить.

Вопрос, что делать дальше, внес раскол и в партию лейбористов, и в еврейское сообщество, и в семью Уильямсов.

Еврейский народный совет против фашизма и антисемитизма, который основали Берни и другие три месяца назад, призывал к массовой демонстрации протеста, которая сможет не допустить фашистов на улицы, где живут евреи. Их лозунгом стала испанская фраза «No pasaran», что означало «Они не пройдут» – клич антифашистов, защитников Мадрида. Совет представлял собой маленькую организацию с громким именем. Он занимал две верхние комнаты в здании на Коммершл-роуд, и у него был дупликатор «Гестетнер» и пара старых печатных машинок. Но в Ист-Энде он пользовался огромной поддержкой. В сорок восемь часов он собрал немыслимые сто тысяч подписей под петицией, призывающей запретить шествие. Но правительство по-прежнему бездействовало.

Лишь одна крупная политическая партия поддержала проведение альтернативной демонстрации, и это были коммунисты. Протест также поддержала фракция лейбористов, Независимая рабочая партия, в которой состоял Ленни. Остальные партии были против.

– А «Джуиш кроникл» советует своим читателям сегодня не выходить на улицы, – сказала Этель.

Ллойд думал, что в этом-то и проблема. Многие считают за лучшее держаться подальше от неприятностей. Но это лишь развяжет руки фашистам.

– Как ты можешь цитировать мне эту «Джуиш кроникл»! – сказал Берни, пусть не религиозный, но еврей. – По их мнению, евреи вовсе не должны выступать против фашизма. Лишь против антисемитизма. Какой в этом политический смысл?

– Я слышала, что Совет еврейских депутатов Великобритании говорит то же самое, что и «Кроникл», – настойчиво сказала Этель.

– Все эти так называемые депутаты – богачи с Голдерс-Грин, – презрительно сказал Берни. – Уж на них-то никогда не нападали на улице хулиганы в фашистской форме.

– Но ты же лейборист! – с упреком сказала Этель. – Наша политика – не устраивать на улицах стычек с фашистами. Где твоя солидарность?

– А по отношению к евреям я не должен проявлять солидарность? – сказал Берни.

– Ты еврей, только когда тебе это нужно. И на тебя никогда не нападали на улице.

– Все равно лейбористы совершают политическую ошибку.

– Не забывай только, что, если позволить фашистам спровоцировать применение силы, пресса обвинит в этом левых, независимо от того, кто на самом деле начал первым.

– Если мальчишки Мосли начнут драку, то получат сполна, – запальчиво сказал Ленни.

Этель вздохнула.

– Ленни, подумай вот о чем. У кого в этой стране больше оружия: у вас с Ллойдом и лейбористов – или у консерваторов, на стороне которых армия и полиция?

– Ой, – сказал Ленни. Об этом он явно не думал.

– Как ты можешь так говорить? – сердито сказал матери Ллойд. – Ты же была в Берлине три года назад – и ты видела, как все происходило. Немецкие левые пытались противостоять фашизму мирным путем – и смотри, чем это для них кончилось.

– Немецким социал-демократам не удалось создать вместе с коммунистами народный фронт, – вставил Берни. – Это и позволило взять их поодиночке. Вместе они могли бы победить.

Берни очень сердился, что местные лейбористы отказались от предложения коммунистов создать коалицию, чтобы противостоять шествию.

– Союз с коммунистами – опасная штука, – сказала Этель.

На этот счет они с Берни расходились во мнениях. На самом деле этот вопрос внес раскол в партию лейбористов. Ллойд думал, что Берни прав, а Этель – нет.

– Для борьбы с фашизмом мы должны использовать все ресурсы! – сказал он и дипломатично добавил: – Но мама права, для нас будет лучше, если все пройдет без применения силы.

– Для вас будет лучше, если вы все останетесь дома и будете бороться с фашизмом нормальными способами демократической политики, – сказала Этель.

– Ты пыталась добиться нормальными путями демократической политики равной оплаты труда для женщин, – сказал Ллойд, – и у тебя ничего не вышло.

Лишь в апреле этого года женщины-парламентарии лейбористов выдвинули законопроект, гарантирующий государственным служащим женского пола равную с мужчинами оплату за равный труд. Но законопроект не прошел, потому что почти все голосовавшие в палате общин были мужчины.

– Но мы же не отказываемся от демократии каждый раз, когда проигрываем на выборах! – твердо сказала Этель.

Ллойд знал: беда в том, что эти размежевания могут ослабить силы, противостоящие фашизму, что приведет их к гибели, как случилось в Германии. Сегодня предстояла суровая проверка. Политические партии могли попробовать повести за собой, но люди сами будут выбирать, за кем идти. Останутся ли они дома, как призывают боязливые лейбористы и «Джуиш кроникл»? Или выйдут на улицы и скажут «нет!» фашизму? До вечера Ллойд уже получит ответ.

В заднюю дверь постучали, и вошел их сосед Шон Долан – он был одет так, как одевался всегда, когда шел в церковь.

– После службы я к вам присоединюсь, – сказал он Берни. – Где мы встретимся?

– На Гардинерз-корнер, и не позднее двух, – сказал Берни. – Мы надеемся, придет достаточно народу, чтобы остановить там фашистов.

– Портовые рабочие будут все до единого, – сказал Шон восторженно.

– А почему? – спросила Милли. – Разве фашисты вас ненавидят? Ведь нет?

– Милая девочка, вы слишком молоды, чтобы это помнить, но евреи нас всегда поддерживали, – пояснил Шон. – Во время портовой забастовки тысяча девятьсот двенадцатого года, когда мне было всего девять лет, наш отец не мог нас прокормить, и нас с братом взяла к себе миссис Исаакс, жена пекаря с Нью-роуд, да благословит ее господь за большое, доброе сердце. Тогда сотни ребятишек портовых рабочих оказались в еврейских семьях. И так же было в тысяча девятьсот двадцать шестом. И мы не позволим этой фашистской мрази появиться на наших улицах, – извините за выражение, миссис Леквиз.

Ллойд приободрился. В Ист-Энде были тысячи докеров. Если все придут, это значительно пополнит их ряды.

Снаружи раздался мужской голос, усиленный рупором.

– Не пустим Мосли в Степни! – сказал он. – Собираемся в два часа дня на Гардинерз-корнер!

Ллойд допил чай и встал. Сегодня ему отводилась роль наблюдателя, надо было узнавать, где находятся фашисты, и сообщать о происходящем Берни, в Еврейский народный совет. Его карманы были набиты большими коричневыми пенни, чтобы звонить из телефона-автомата.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Фашисты наверняка уже собираются.

Мама встала и пошла за ним к двери.

– Смотри не ввязывайся в драку, – сказала она. – Помнишь, чем это кончилось в Берлине?

– Я буду осторожен, – пообещал Ллойд.

– Если тебе выбьют зубы, – попыталась пошутить мама, – ты перестанешь нравиться своей богатой американке.

– Я ей и так не нравлюсь.

– Не верю. Какая девушка перед тобой устоит?

– Мам, ну ничего со мной не случится, – сказал Ллойд. – Ну правда.

– Ладно, надо радоваться хотя бы тому, что ты не едешь в эту проклятую Испанию.

– Сегодня точно не еду. – Ллойд поцеловал маму и вышел.

Было ясное осеннее утро, солнце было не по сезону жарким. Посередине Натли-стрит несколько человек возвели платформу-времянку, и один говорил в рупор:

– Жители Ист-Энда! Мы не обязаны стоять и молчать, когда нас оскорбляет толпа наглых антисемитов! – Ллойд узнал в выступающем местного активиста Национального движения безработных. Из-за Депрессии тысячи еврейских портных оказались без работы. Каждый день они ходили на Сеттл-стрит отмечаться на бирже труда.

Не прошел Ллойд и десяти метров, как его догнал Берни и вручил ему бумажный пакет со стеклянными шариками, какими любят играть дети.

– Я много бывал на демонстрациях, – сказал он. – Если на толпу набросится конная полиция, бросай шарики под копыта лошадям.

Ллойд улыбнулся. Отчим был миротворцем, но при этом не был размазней.

Однако он сомневался, брать ли шарики. Он мало имел дело с лошадьми, но они казались ему терпеливыми, неопасными животными, и ему не хотелось, чтобы они падали на землю.

Берни правильно понял выражение его лица и сказал:

– Лучше пусть свалится лошадь-другая, чем они затопчут моего мальчика.

Ллойд положил пакет с шариками в карман, подумав при этом, что это еще не обязывает его ими воспользоваться.

Его радовало, что на улицах уже полно народу. Заметны были и другие обнадеживающие признаки. Везде, куда ни глянь, – написанный мелом по-английски и по-испански лозунг «Они не пройдут!». Повсюду коммунисты раздавали листовки. На многих подоконниках он увидел красные флаги. Группа мужчин с медалями Великой войны несли транспарант, на котором было написано: «Еврейская ассоциация отставных военных». Фашисты ненавидели, когда им напоминали, сколько евреев сражалось за Великобританию. Пять еврейских солдат получили Крест Виктории, высшую государственную награду за доблесть.

Ллойд начал думать, что, возможно, в конце концов у них и получится остановить это шествие.

Гардинерз-корнер представлял собой широкий перекресток пяти улиц, названный так по названию шотландского магазина одежды, «Гардинер и К°», занимавшего угловое здание с отличительной особенностью – часовой башней. Дойдя до места встречи, Ллойд понял, что неприятности ожидаются. Он увидел несколько медпунктов и сотни волонтеров в форме Ассоциации медицинской помощи святого Иоанна. Во всех переулках стояли машины «скорой помощи». Ллойд надеялся, что получится обойтись без драки, – но лучше пойти на этот риск, думал он, чем позволить фашистам без помех проводить свое шествие.

Он прошелся вокруг, чтобы осмотреться, и подошел к Тауэру с северо-запада, чтобы не догадались, что он житель Ист-Энда. Подходя, еще издали он услышал звуки духовых инструментов.

Тауэр, дворец, стоящий на берегу реки, восемь веков символизировал власть и угнетение. Вокруг него тянулась длинная стена из старого светлого камня, словно краску смыло веками лондонских дождей. С наружной стороны стены шел парк с названием «Тауэр-гарденз». Именно здесь договорились встретиться фашисты. Ллойд прикинул, что их там уже, должно быть, около двух тысяч, их колонна тянулась на запад, в финансовый район. То и дело они затягивали речевку:

Раз, два, три, четыре, пять,

Всех жидов пора прогнать!

Жидов! Жидов!

Всех жидов пора прогнать!

Они несли флаги Великобритании. И почему это, подумал Ллойд, когда кто-то стремится разрушить все лучшее в стране, они сразу же начинают размахивать ее флагом?

У них был внушительный вид военных – с широкими черными кожаными поясами и черными рубашками, и они выстроились на траве в ровные колонны. Их офицеры были в щегольской форме: черный китель военного кроя, серые брюки для верховой езды, черная кепка с сияющим козырьком и черно-белая нарукавная повязка. Несколько мотоциклистов в форме демонстративно разъезжали вокруг и, обмениваясь фашистским приветствием, передавали распоряжения. Прибывали все новые участники шествия, некоторые в бронированных фургонах с проволочной сеткой на окнах.

Это была не политическая партия. Это была армия.

Целью всей этой показухи было создать ложное впечатление власти. Они хотели выглядеть так, словно имели право закрывать собрания и опустошать здания, врываться в дома и учреждения и арестовывать людей, бросать их в тюрьмы и лагеря, избивать, допрашивать и мучить их, как коричневорубашечники в Германии, при нацистском режиме, которым так восхищался Мосли и владелец «Дэйли мэйл», лорд Ротермер.

Они пойдут наводить ужас на жителей Ист-Энда, людей, чьи отцы и деды бежали от преследований и погромов – из Ирландии, Польши, России.

Выйдет ли народ Ист-Энда на улицы, чтобы их остановить? Если нет, если сегодняшнее шествие пройдет как задумано – на что могут решиться фашисты завтра?

Он пошел по периметру парка – делая вид, что он один из сотни праздных зрителей. Боковые улицы расходились, словно спицы от оси. На одной из них он заметил знакомый черно-кремовый «роллс-ройс». Автомобиль остановился, шофер открыл дверцу, и, к ужасу и отчаянию Ллойда, из машины вышла Дейзи Пешкова.

У него не было сомнений в том, зачем она приехала. На ней была прекрасно пошитая женская форма с длинной серой юбкой вместо брюк, из-под черной шапочки выпущены светлые волосы. Как ни ненавидел Ллойд эту форму, но он не мог не признать, что Дейзи выглядит в ней непреодолимо привлекательно.

Он остановился, глядя на нее. Удивляться было нечему: Дейзи ведь говорила ему, что ей нравится Малыш Фицгерберт, и его политические взгляды определенно ей не мешали. Но, увидев, что она открыто поддерживает фашистов, когда они выступают против лондонцев еврейской национальности, он окончательно убедился в том, насколько далека она от всего, что имело какое-то значение в его жизни.

Ему следовало просто повернуться и уйти, но он не мог. Она торопливо пошла по тротуару, но он преградил ей путь.

– Какого черта вам здесь нужно? – грубо спросил он.

– Я могу задать вам тот же вопрос, мистер Уильямс, – спокойно сказала она. – Не думаю, чтобы вы собирались участвовать в нашем шествии.

– Вы что, не понимаете, что это за люди? Они прерывают мирные политические собрания, они запугивают журналистов, они бросают в тюрьму своих политических противников. Вы же американка, как вы можете быть против демократии?

– Не всегда демократия оказывается самой подходящей политической системой. Не для любой страны и не в любое время.

Ллойд догадался, что она повторяет слова пропаганды Мосли.

– Но эти люди истязают и убивают всех, кто с ними не согласен! – сказал он и подумал о Йорге. – Я видел это сам, в Берлине. Я попал в один из их лагерей, ненадолго. Меня заставили смотреть, как обнаженного человека загрызли насмерть голодные собаки. Вот чем занимаются ваши друзья-фашисты.

Ее это не тронуло.

– А кого именно фашисты убили в последнее время, здесь, в Англии?

– Британские фашисты еще не получили власти. Но ваш Мосли восхищается Гитлером. И если только у них появится возможность, они будут делать ровно то же, что и нацисты.

– Вы хотите сказать, они покончат с безработицей и вернут людям гордость и надежду?

Его влекло к ней с такой силой, что у него сердце разрывалось, когда он слышал, как она повторяет всю эту чушь.

– Вы же знаете, как фашисты поступили с семьей вашей подруги Евы.

– А Ева вышла замуж, вы знаете? – сказала Дейзи нарочито оживленным тоном человека, пытающегося перевести светскую беседу в более удобное русло. – За этого милого Джимми Мюррея. Теперь она английская замужняя дама.

– А ее родители?

Дейзи отвела взгляд.

– Я их не знаю.

– Но вы знаете, как с ними поступили нацисты! – Ева все рассказала Ллойду на балу в Тринити. – Ее отцу запрещено заниматься врачебной деятельностью, и он работает помощником аптекаря. Он не имеет права войти в парк, в библиотеку. В его родной деревне имя его отца сбито с памятника погибшим в войне! – Ллойд заметил, что почти кричит. – Как вы можете стоять бок о бок с людьми, которые творят такое? – гораздо тише сказал он.

Было видно, что ей неловко, но на его вопрос она не ответила. Вместо этого она сказала:

– Я уже опаздываю. Прошу меня простить…

– То, что вы делаете, простить нельзя.

Тут вмешался шофер:

– Ладно, сынок, хватит.

Это был грузный человек средних лет, и было очевидно, что он ведет малоподвижный образ жизни. Ллойд его нисколько не испугался, но начинать драку ему не хотелось.

– Я ухожу, – сказал он примирительно. – Только я вам не сынок.

Шофер взял его за руку.

– Лучше уберите руки, – сказал Ллойд, глядя прямо в лицо шоферу. – Я уйду, но прежде могу и двинуть.

Шофер заколебался. Ллойд напрягся, приготовившись действовать, ожидая, как на ринге, признаков, что противник готов напасть. Если шофер захочет его ударить, то размахнется изо всех сил, и уклониться не составит труда.

Но шофер или ощутил решимость Ллойда, или почувствовал на руке, которую сжимал, крепкие мускулы. По той или иной причине, но он подался назад и отпустил руку, сказав: «Не надо угроз».

Дейзи ушла.

Она спешила к рядам фашистов, а Ллойд смотрел на ее спину, которую отлично облегала черная форма. С глубоким вздохом разочарования он повернулся и пошел в другую сторону.

Он попытался сосредоточиться на деле, которым нужно было сейчас заняться. Каким дураком он был, что стал угрожать этому шоферу. Если бы завязалась драка, его наверняка арестовали бы, потом он провел бы день в камере – и как бы это помогло бороться с фашизмом?

Было уже половина первого. Он ушел с Тауэр-хилл, нашел телефонную будку, позвонил в Еврейский народный совет и поговорил с Берни. Когда он рассказал, что видел, Берни велел ему приблизительно подсчитать, сколько полицейских на улицах между Тауэром и Гардинерз-корнер.

Он перешел в восточную часть парка и стал осматривать расходящиеся лучами переулки. Увиденное его ошеломило.

Он ожидал, что полицейских будет около сотни. А на самом деле их были тысячи.

Они стояли шеренгами вдоль тротуаров, ждали в дюжинах припаркованных автобусов, сидели верхом на могучих конях, стоявших удивительно ровными рядами. Для желающих пройти по улице оставался совсем узкий проход. Полицейских было больше, чем фашистов.

Из одного автобуса полицейский в форме приветствовал его гитлеровским салютом.

Ллойд почувствовал ужас. Если все эти полицейские приехали поддержать фашистов, как сможет им противостоять демонстрация протеста?

Это было хуже, чем просто фашистское шествие, это было фашистское шествие с поддержкой полиции. Что это должно значить для евреев Ист-Энда?

На Мэнсел-стрит он увидел знакомого патрульного, Генри Кларка.

– Привет, Нобби! – сказал он. Почему-то всех Кларков принято было звать прозвищем «Нобби». – А мне тут полицейский отсалютовал по-гитлеровски.

– Они не отсюда, – тихо сказал Нобби, словно открывая тайну. – Они не живут рядом с евреями, как я. Я говорю им, что евреи – такие же, как все остальные, в основном – законопослушные граждане, среди них очень мало преступников и хулиганов. Но мне не верят.

– Но все же… гитлеровский салют?

– Может, это была такая шутка.

Ллойд в этом сомневался.

Он попрощался с Нобби и пошел дальше. Он увидел, что там, где переулки подходят к Гадинерз-корнер, полицейские выстраивают оцепление.

Он зашел в паб с телефоном – накануне он приметил все доступные телефоны в этом районе – и сказал Берни, что в округе как минимум пять тысяч полицейских.

– Нам не выстоять против такого количества полицейских, – сказал он мрачно.

– Подожди с выводами, – сказал Берни. – Взгляни на Гардинерз-корнер.

Ллойд нашел обходной путь мимо оцепления и присоединился к демонстрации протеста. Но только когда он попал на середину улицы перед башней с часами, он смог оценить размер толпы.

Такого количества народа он не видел никогда в жизни.

На перекрестке было не протолкнуться, и это были еще цветочки. На восток по Уайтчепел-хай-стрит толпа простиралась, насколько хватало глаз. На Коммершл-роуд, ведущей на юго-восток, народ стоял стеной. На улицу Леман-стрит, где находился полицейский участок, невозможно было зайти.

«Да здесь, должно быть, тысяч сто!» – подумал Ллойд. Ему захотелось подкинуть шапку в воздух и закричать. Жители Ист-Энда вышли все вместе, чтобы прогнать фашистов. Теперь-то не было сомнений, что они обо всем этом думают.

На середине перекрестка неподвижно застыл трамвай, брошенный и пассажирами, и водителем.

Ничто не могло преодолеть эту толпу, понял Ллойд с крепнущей надеждой.

Он увидел своего соседа Шона Долана – тот залез на фонарный столб и прицепил на самый верх красный флаг. Играл духовой оркестр Еврейской юношеской бригады – наверняка без ведома своих респектабельных и консервативных организаторов. Над головой летал полицейский самолет; хоть какая-то авиация, подумал Ллойд.

Возле витрин Гардинерз он столкнулся со своей сестрой Милли и ее подругой Наоми Эвери. Ему не хотелось, чтобы Милли попала в какую-нибудь свалку; от одной мысли об этом он похолодел.

– А папа знает, что вы здесь? – укоризненно спросил он.

– Не задавай глупых вопросов, – беззаботно ответила она.

Он вообще не ожидал, что она окажется здесь.

– Ты же обычно не очень-то интересуешься политикой, – сказал он. – Я думал, тебя больше интересует, как зарабатывать деньги.

– Обычно – да, – сказала она. – Но это особый случай.

Ллойд представил себе горе Берни, если с Милли что-нибудь случится.

– Я думаю, тебе надо вернуться домой.

– Почему это?

Он огляделся. Толпа казалась мирной и доброжелательной. Полиция держалась на расстоянии, фашистов нигде видно не было. Понятно, что никакого шествия сегодня не будет. Приверженцам Мосли не пробиться через толпу в сто тысяч человек, собравшуюся, чтобы их остановить, и если в полиции работают не сумасшедшие, они не дадут им даже попытаться. Наверняка Милли ничто не угрожает.

Но пока он об этом думал, все изменилось.

Пронзительно зазвучали свистки. Взглянув в ту сторону, откуда свистели, Ллойд увидел, что конные полицейские выстроились в угрожающую цепь. Кони, волнуясь, били копытами и раздували ноздри. Полицейские взяли на изготовку длинные дубинки, похожие на мечи.

Казалось, они готовятся пойти в атаку – но ведь этого не могло быть!

В следующий миг они двинулись в наступление.

Раздались яростные возгласы, испуганные крики. Все бросились с дороги огромных лошадей. В толпе образовался проход, но те, кто стоял по краям, попали под тяжелые копыта. Полицейские били своими длинными дубинками направо и налево. Ллойда стали теснить назад, и он ничего не мог поделать.

Он пришел в ярость. Понимают ли они, что делают, эти полицейские? Неужели они круглые дураки и считают, что можно таким образом очистить путь для Мосли с его шествием? Они действительно представляют себе, что две или три тысячи фашистов пройдут через стотысячную толпу своих жертв, распевая оскорбительные речевки, – и народ не взбунтуется? Неужели начальство полиции – идиоты или полиция вышла из повиновения? Он не знал, что хуже.

Развернув храпящих лошадей, они отошли назад и перегруппировались в ломаный строй, а когда прозвучал свисток, пришпорили своих лошадей, посылая их в новую безумную атаку.

Теперь Милли испугалась. Ей было всего шестнадцать, и вся ее бравада улетучилась. Она закричала от страха, когда толпа стала напирать, вжимая ее в стекло витрины магазина «Гардинер и Кº». Манекены в дешевых костюмах и зимних пальто смотрели на перепуганную толпу и воинственных всадников. От шума тысяч голосов, кричащих от страха и ярости, Ллойд едва не оглох. Он встал перед Милли и всеми силами пытался сдержать напор, загородить ее – но все зря. Несмотря на все усилия, его снесли и прижали к ней. Сорок или пятьдесят человек оказались прижатыми к витрине, и страшное давление все росло.

Ллойд с яростью понял, что полицейские намерены проложить путь через толпу во что бы то ни стало.

В следующий миг раздался ужасный грохот и звон бьющегося стекла, и витрина рухнула. Ллойд упал сверху на Милли, а на него упала Наоми. Десятки людей закричали от ужаса и боли.

Ллойду удалось подняться на ноги. Было просто чудо, что он остался невредим. Он стал лихорадочно оглядываться в поисках сестры. Его бесило, что было трудно разобрать, где человек, а где манекен. Но вот он заметил лежащую среди осколков Милли. Он схватил ее за руки и помог подняться. Она плакала.

– Спина! – произнесла она.

Он повернул ее к себе спиной. Все ее пальто было располосовано на ленточки и пропиталось кровью. У него сжалось сердце от жалости. Он нежно обнял ее за плечи.

– Там за углом медпункт, совсем рядом, – сказал он. – Ты сможешь идти?

Не прошли они и нескольких ярдов, как снова раздались полицейские свистки. Ллойд со страхом подумал, не сметут ли их с Милли снова в витрину магазина. Потом он вспомнил про сверток, который дал ему Берни, и вынул из кармана бумажный пакет со стеклянными шариками.

Полиция снова пошла на толпу.

Ллойд размахнулся и бросил бумажный пакет через головы толпы навстречу лошадям. Не он один так подготовился, еще несколько человек тоже бросили шарики. Когда лошади дошли до этого места, раздались звуки, похожие на взрывы хлопушек. Одна лошадь поскользнулась и упала. Другие останавливались и поднимались на дыбы, испуганные звуком стрельбы. Атака превратилась в хаос. Наоми Эвери как-то протолкалась в первые ряды, и Ллойд увидел, как она разорвала перед носом у лошади пакетик с перцем, отчего лошадь бросилась в сторону, исступленно мотая головой.

Давка стала меньше, и Ллойд довел Милли до угла. Ей было больно, но плакать она перестала. У медпункта уже выстроилась целая очередь, ожидающая, когда волонтеры Ассоциации святого Иоанна уделят им внимание: плачущая девочка, по-видимому со сломанной рукой; несколько парней с разбитыми лицами и головами; на земле сидела женщина средних лет, держась за распухшее колено. Подходя к медпункту, Ллойд с Милли увидели отходящего Шона Долана с перебинтованной головой – он направился прямиком назад, в толпу.

Медсестра, посмотрев спину Милли, сказала:

– Это серьезно… Вам надо ехать в больницу. Мы отвезем вас в машине «скорой помощи»… – Она посмотрела на Ллойда. – Хотите с ней поехать?

Ллойд хотел, но он должен был звонить и докладывать обстановку. Он колебался.

Решение за него приняла сама Милли – по обыкновению, резко.

– Даже не думай ехать! – сказала она. – Мне ты там не поможешь, а здесь у тебя важное дело.

Она была права. Он помог ей забраться в припаркованную машину «скорой помощи».

– Ты уверена?..

– Да, уверена. Смотри сам не угоди в больницу.

Он решил, что оставляет ее в лучших руках. Он поцеловал ее в щеку и вернулся на поле боя.

Полицейские изменили тактику. Народ отбил конную атаку, но полиция была намерена все же проложить путь через толпу. Когда Ллойд протиснулся в первые ряды, они стали наступать пешим строем, нанося удары дубинками. Безоружные демонстранты шарахались от них, как опавшие листья под порывом ветра, но потом бросались вперед, тесня строй в другом месте.

Полицейские начали арестовывать людей, может быть надеясь, что если не будет заводил, то решимость толпы ослабеет. В Ист-Энде арест был не простой формальностью. Мало кто возвращался оттуда без синяка под глазом или нескольких дырок на месте зубов. Особенно плохой репутацией отличался участок на Леман-стрит.

Перед Ллойдом стояла горластая молодая женщина с красным флагом. Он узнал Олив Бишоп, жившую по соседству на Натли-стрит.

– Еврейская шлюха! – крикнул полицейский и ударил ее дубинкой по голове. Она не была еврейкой и уж точно не была шлюхой; на самом деле она играла на пианино в доме молитвы «Голгофа». Но она забыла заповедь Христову о том, что нужно подставить другую щеку, и съездила рукой ему по физиономии, оставив на коже параллельные красные полосы. Двое других полицейских схватили ее за руки, а поцарапанный снова ударил ее дубинкой по голове.

Это зрелище – трое здоровых мужиков, набросившихся на одну девчонку, – привело Ллойда в бешенство. Он двинулся вперед и встретил нападавшего правым хуком, вложив в него всю ярость. Удар пришелся полицейскому в висок. Оглушенный, тот покачнулся и упал.

На место действия подоспели еще полицейские, наугад раздавая удары дубинками, попадая по рукам, ногам и головам. Четверо схватили Олив за руки и за ноги. Она кричала и отчаянно извивалась, но освободиться не могла.

Но окружающие не стояли сложа руки. Они набросились на полицейских, что тащили девчонку, и попытались вырвать ее у них. «Еврейские ублюдки!» – кричали полицейские, отбиваясь, хотя далеко не все их противники были евреями, а один даже оказался чернокожим моряком из Сомали.

Полицейские оставили Олив, бросив на дорогу, и начали обороняться. Олив протолкалась через толпу и скрылась. Полицейские отступили, – отходя, они били дубинками любого, кто оказывался в зоне досягаемости.

Ллойд с радостным волнением понял, что стратегия полиции не действует. Несмотря на жестокость их атак, попытки пробиться через толпу потерпели полное поражение. Полицейские снова пошли в атаку, размахивая своими дубинками, но обозленная толпа подалась им навстречу, теперь готовая к схватке.

Ллойд решил, что пришло время очередного доклада. Он снова выбрался из толпы и нашел телефонную будку.

– Пап, я думаю, у них ничего не выйдет! – радостно сказал он Берни. – Они пытаются пробить дорогу через толпу, но безуспешно. Нас слишком много.

– Мы направляем людей на Кейбл-стрит, – сказал Берни. – Полицейские могут изменить направление удара, решив, что там у них вероятность успеха больше, так что мы посылаем туда подкрепление. Сходи туда, посмотри, что там происходит, – и сообщи.

– Ладно, – сказал Ллойд и повесил трубку прежде, чем сообразил: ведь он не сказал отчиму, что Милли увезли в больницу. Но может быть, лучше его сейчас не волновать.

Прогулка на Кейбл-стрит обещала стать делом нелегким. От Гардинерз-корнер прямо на юг шла Леман-стрит и менее чем через полмили пересекалась с ближним концом Кейбл-стрит, – но дорога была перекрыта демонстрантами, дерущимися с полицией. Придется Ллойду пойти не таким прямым путем. Он пробился через толпу на восток, на Коммершл-роуд. Оказавшись там, он увидел, что идти дальше будет не намного легче. Там полиции не было, а значит, не было драки, но толпа была почти такая же густая. Ллойд пал духом, но был вознагражден мыслью, что никогда полиции не пройти там, где людей так много.

Интересно, подумалось ему, что сейчас делает Дейзи Пешкова? Сидит, наверное, в машине и ждет, когда начнется шествие, нетерпеливо притоптывая носком дорогой туфельки по ковру на полу «Роллс-Ройса». Мысль, что он мешает ее намерениям осуществиться, принесла ему злорадное удовольствие.

Настойчиво и несколько грубовато по отношению к стоящим на его пути он стал проталкиваться через давку. Его маршрут преграждала железная дорога, идущая по северной стороне Кейбл-стрит, и ему пришлось немного пройти к переулку, который туннелем проходил под путями. Он прошел под рельсами и вышел на Кейбл-стрит.

Здесь толпа была не такая густая. Но улица была узкая, и идти было все еще трудно. Это было хорошо: здесь полиции будет еще тяжелее пробиться. Но здесь он увидел еще одно препятствие: дорогу перекрывал лежащий на боку грузовик. По обе его стороны баррикаду продолжили во всю ширину улицы – с помощью старых столов и стульев, разных бревен и прочего мусора, сложив из всего этого высокую стену.

Баррикада! Ллойд вспомнил Французскую революцию. Но сейчас не революция. Жители Ист-Энда не хотели свергать правительство Великобритании. Напротив, они очень преданно относились к выборам, окружным советам и своим Домам парламента. Им так нравилась их система управления, что они были полны решимости защищать ее от фашизма, даже если сама она себя защитить была не в состоянии.

Выйдя из переулка, он оказался за баррикадой и теперь двинулся вперед, чтобы узнать, что происходит. Чтобы было лучше видно, он влез на заграждение.

На улице было оживленно. На дальней стороне полицейские пытались разбирать баррикаду, вытаскивая из нее поломанную мебель и уволакивая старые матрасы. Но это им давалось нелегко. По их каскам бил град летящих предметов – их бросали и с баррикады, и из верхних окон домов, тесно стоящих по обе стороны улицы: камни, бутылки из-под молока, разбитые горшки и – Ллойд заметил – даже кирпичи с расположенного тут же склада стройматериалов. Несколько отчаянных парней стояли на вершине баррикады, отгоняя полицейских палками, порой завязывалась и драка – когда полицейские пытались стащить кого-нибудь с баррикады и навалять ему. Ллойд вдруг узнал двоих из стоящих на баррикаде: это были Дейв Уильямс, его двоюродный брат, и Ленни Гриффитс из Эйбрауэна. Стоя бок о бок, они отгоняли полицейских лопатами.

Но время шло, и скоро Ллойд увидел, что полицейские побеждают. Они работали методично, вынимали из баррикады бревна и доски и уносили. Со стороны Ллойда несколько человек укрепляли баррикаду, возмещая то, что унесли полицейские, но эти работали не так дружно, и запас стройматериалов был не бесконечен. Ллойд подумал, что полиция скоро добьется своего. А если они смогут расчистить Кейбл-стрит, то пустят шествие фашистов сюда, от одного еврейского магазина к другому…

Потом, оглянувшись назад, он увидел, что организатор защиты Кейбл-стрит, кто бы он ни был, оказался предусмотрительным. Пока полиция разбирала эту баррикаду, в нескольких сотнях метров дальше по улице росла новая.

Ллойд перешел туда и начал с жаром помогать строить второе укрепление. Рабочие кирками выламывали камни из мостовой, домохозяйки тащили из дворов ведра с мусором, владельцы магазинов несли пустые коробки и ящики. Ллойд помог принести парковую скамью, потом повалил у муниципалитета доску объявлений. Строители учились на своих ошибках, и на этот раз баррикада получалась лучше – материал расходовали экономнее и смотрели, чтобы конструкция была устойчивой.

Снова оглянувшись, Ллойд увидел, что дальше по улице начинают возводить третью баррикаду.

Народ стал отступать от первой баррикады и собираться за второй. Через несколько минут полицейские сделали проход в первой баррикаде и бросились в него. Первые пустились в погоню за несколькими парнями, что оставались на баррикаде до конца. Ллойд увидел, что Дейв и Ленни бегут по переулку, преследуемые полицейскими. Дома по обе стороны быстро запирались, закрывались двери, захлопывались ставни.

А потом Ллойд увидел, что полиция не знает, что делать дальше. Они взяли одну баррикаду – и увидели впереди новую, еще крепче. Казалось, им не хватает духа начать разбирать и вторую. Они бесцельно кружили посередине Кейбл-стрит, перебрасывались бессвязными репликами, возмущенно поглядывая на жителей, следящих за ними из верхних окон.

Объявлять о победе было еще слишком рано, но Ллойд не мог подавить радостное чувство торжества. Ему начинало казаться, что антифашисты могут и победить.

Он оставался на своем посту еще четверть часа, но полиция больше ничего не предпринимала, так что он оставил место действия, нашел телефонную будку и позвонил.

Берни отнесся к его сообщению сдержанно.

– У нас нет информации о том, что происходит, – сказал он. – Повсюду, кажется, затишье, но мы должны выяснить, какие у фашистов планы. Ты можешь снова пойти к Тауэру?

Конечно, пробиться через всю эту полицию Ллойд не мог, но, возможно, есть и другой путь.

– Я мог бы попробовать пройти по Сент-Джордж-стрит, – нерешительно сказал он.

– Постарайся изо всех сил. Мне нужно знать, каков будет их следующий ход.

Ллойд направился через лабиринт переулков на юг. Он надеялся, что предположение о Сент-Джордж-стрит окажется верным. Она была за пределами района, за который велась борьба, но толпа могла выплеснуться и туда.

Однако, как он и полагал, никаких толп там не оказалось, хотя отсюда было слышно демонстрацию протеста – и крики, и полицейские свистки. Несколько женщин стояли на улице и разговаривали, а прямо посреди дороги стайка маленьких девочек прыгала через веревочку. Ллойд направился на запад, то и дело переходя на бег. За каждым поворотом он ожидал, что увидит толпу демонстрантов или полицию. Ему встретилось несколько человек, ушедших с поля боя: двое мужчин с перебинтованными головами, женщина в изорванном пальто, увешанный медалями ветеран с рукой на перевязи – но никаких толп не было. Ллойд бежал по улице до самого конца, где она подходила к Тауэру. Ему удалось без помех войти в сады Тауэра.

Фашисты все еще были там.

Ллойд подумал, что это само по себе достижение. Было уже полчетвертого. Фашистов удалось продержать здесь, заставив ждать, а не маршировать, несколько часов. Он видел, что их приподнятое настроение улетучилось. Они перестали петь и скандировать, а тихо и безвольно стояли в строю, уже далеко не таком аккуратном, как прежде; их знамена обвисли, оркестры смолкли. Они уже выглядели побежденными.

Однако через несколько минут все изменилось. Из переулка появился открытый автомобиль и поехал вдоль рядов. Раздались приветственные возгласы, офицеры салютовали, все стояли навытяжку. На заднем сиденье автомобиля сидел их вождь, Освальд Мосли, красивый человек с усами, в форме и кепи. Машина ехала со скоростью пешехода, он сидел с неподвижно прямой спиной и снова и снова отдавал салют с видом монарха, инспектирующего свои войска.

Его присутствие вернуло боевой дух его солдатам и обеспокоило Ллойда. Это должно было означать, что они собираются маршировать, как задумано, – иначе зачем он приехал? Машина, продолжая свой путь вдоль колонны фашистов, свернула в переулок, идущий в финансовый квартал. Ллойд ждал. Через полчаса Мосли вернулся, на этот раз пешком, снова отдавая салют и принимая приветствия.

Когда он достиг головы колонны, он повернул и в сопровождении одного из офицеров вошел в переулок.

Ллойд последовал за ними.

Мосли подошел к людям в возрасте, тесной группой стоявшим на тротуаре. Ллойд с удивлением узнал сэра Филипа Гейма, начальника лондонской полиции, – он был в галстуке-бабочке и мягкой фетровой шляпе. Они с Мосли начали что-то взволнованно обсуждать. Должно быть, сэр Филип говорил сэру Освальду, что толпа демонстрантов слишком велика, чтобы ее можно было разогнать. Но что в таком случае он мог посоветовать фашистам? Ллойду очень хотелось подобраться поближе и подслушать, но он решил, что лучше не рисковать – его могли арестовать, – и остался на достаточно большом расстоянии.

В основном говорил начальник полиции. Глава фашистов несколько раз сдержанно кивнул и задал несколько вопросов. Потом они пожали друг другу руки, и Мосли ушел.

Он вернулся в парк и стал совещаться со своими офицерами. Среди них Ллойд узнал Малыша Фицгерберта – в точно такой же форме, как у Мосли. Но на нем, правда, она смотрелась не так хорошо: ладный армейский мундир не сочетался с его изнеженным телом и томной статью сибарита.

Мосли, по-видимому, отдавал приказы. Потом остальные отсалютовали и разошлись – несомненно, их выполнять. Что он им приказал? Единственным разумным действием сейчас было отказаться от прежнего плана и разойтись по домам. Но если бы они были здравомыслящими людьми, они не были бы фашистами.

Зазвучали свистки, раздались команды, заиграли оркестры, и все вытянулись по стойке «смирно». Ллойд понял, что они сейчас двинутся маршем… Должно быть, полиция выбрала им маршрут. Но какой?

Потом шествие началось – и двинулось в обратную сторону. Вместо того чтобы направиться к Ист-Энду, они пошли на запад, в район банков, в котором в выходной день не было ни души.

Ллойд едва мог в это поверить.

– Они сдались! – произнес он вслух, и стоящий рядом человек отозвался:

– Действительно похоже на то, а?

Еще минут пять Ллойд смотрел на медленно уходящие колонны. Когда у него совершенно не осталось сомнений в том, что именно происходит, он бросился к телефонной будке и позвонил Берни.

– Они уходят! – сказал он.

– Что, в Ист-Энд?

– Да нет, наоборот! Они идут на запад, в Сити. Мы победили!

– Господи боже! – И Берни крикнул находившимся рядом в комнате: – Слушайте все! Фашисты идут на запад. Они сдались!

Ллойд услышал взрыв дикой радости. Потом Берни сказал:

– Последи за ними. Дай нам знать, когда все фашисты уйдут из «Тауэр-гарденз».

– Обязательно, – сказал Ллойд и повесил трубку.

В приподнятом настроении он обошел парк по периметру. С каждой минутой становилось все очевиднее, что фашисты потерпели поражение. Оркестры играли, люди маршировали в ногу, но не было задора в их походке, и больше они не пели, что надо гнать жидов. Жиды прогнали их самих.

Проходя мимо Байворд-стрит, он снова увидел Дейзи.

Она направлялась к заметному черно-кремовому «роллс-ройсу» и должна была пройти мимо Ллойда. Он не мог отказать себе в удовольствии позлорадствовать.

– Жители Ист-Энда отвергли вас с вашими вонючими идеями, – сказал он.

Она остановилась и взглянула на него – спокойная, как всегда.

– Нам помешала банда хулиганов, – надменно сказала она.

– Так что вы теперь маршируете в другом направлении.

– Одно сражение – это еще не война.

Может, и так, подумал Ллойд, но это было очень большое сражение.

– А что же вы не маршируете домой с вашим приятелем?

– Я предпочитаю ездить в автомобиле. И он мне не приятель.

Сердце Ллойда в надежде затрепетало.

– Он мой муж, – сказала она.

Ллойд молча смотрел на нее. Он никогда до конца не верил, что она сделает такую глупость. Он лишился дара речи.

– Это правда, – сказала она, читая на его лице недоверие. – Вы что, не видели в газетах сообщений о нашей свадьбе?

– Я не читаю светскую хронику.

Она продемонстрировала ему свою левую руку с алмазным перстнем, подаренным в день помолвки, и гладким золотым кольцом – обручальным.

– Свадьба была вчера. А медовый месяц мы отложили, чтобы принять участие в сегодняшнем марше. Завтра мы на самолете Малыша летим в Довиль.

Она прошла оставшиеся несколько шагов до машины, и шофер распахнул перед ней дверцу.

– Пожалуйста, домой, – сказала она.

– Да, миледи.

Ллойда охватила такая злость, что захотелось набить кому-нибудь морду.

Оглянувшись, Дейзи бросила через плечо:

– До свидания, мистер Уильямс.

– До свидания, мисс Пешкова, – сказал он, вновь обретая голос.

– Нет-нет, – сказала она. – Я теперь – виконтесса Эйбрауэн.

Ллойд заметил, с каким удовольствием она это произнесла. Теперь она была титулованной особой, а это значило для нее так много.

Она села в автомобиль, и шофер захлопнул дверцу.

Ллойд пошел прочь. Он со стыдом заметил, что на глаза навернулись слезы.

– К черту! – сказал он вслух.

Он шмыгнул носом, глотая слезы.

Расправив плечи, он быстрым шагом пошел к Ист-Энду. Сегодняшний триумф был омрачен. Он понимал, что было глупо думать о Дейзи – совершенно очевидно, что уж она-то о нем не думала, – и все равно у него сердце разрывалось от мысли, что Дейзи погубила свою жизнь, выйдя замуж за Малыша Фицгерберта.

Он старался выбросить ее из головы.

Полиция рассаживалась по своим автобусам и покидала место действия. Ллойда не удивила сегодня их жестокость – он всю жизнь провел в Ист-Энде, и тут вообще был неспокойный район, – но вот их антисемитизм его поразил. На любую женщину они кричали «еврейская шлюха», на любого мужчину – «еврейский ублюдок». В Германии полиция поддерживала нацистов и выступала на стороне коричневорубашечников. Неужели и здесь будет то же самое? Не может быть!

Толпа на Гардинерз-корнер уже праздновала победу. Оркестр Еврейской юношеской бригады играл джаз, мужчины и женщины танцевали, по рукам ходили бутылки виски и джина. Ллойд решил съездить в Лондонский госпиталь и узнать, как там Милли. Потом, наверное, ему придется поехать в штаб Еврейского совета и сообщить Берни, что Милли попала в больницу.

Не успел он и шагу ступить, как наткнулся на Ленни Гриффитса.

– Мы отправили-таки сволочей восвояси! – радостно сказал Ленни.

– Мы тоже, – улыбнулся Ллойд.

– Бьем фашистов здесь – разобьем и в Испании, – понизив голос, сказал Ленни.

– Когда вы едете?

– Завтра. Утром мы с Дейвом сядем на парижский поезд.

Ллойд положил руку Ленни на плечо и сказал:

– Я еду с вами.

Глава четвертая

1937 год

I

Володя Пешков опустил голову, отворачиваясь от летящего в лицо снега. Он шел по мосту через Москву-реку. На нем была тяжелая шуба, меховая шапка и хорошие кожаные сапоги. Мало кто из москвичей так хорошо одевался. Володя был счастливчик.

У него всегда была хорошая обувь. Его отец, Григорий, был военным комиссаром. Но он был не честолюбив: хоть и герой Октябрьской революции и лично знаком с товарищем Сталиным, но когда-то в двадцатые годы его карьера замерла на месте. И все равно его семья всегда жила в достатке.

А вот Володя был честолюбив. После университета он попал в престижную Академию военной разведки. Через год его направили в штаб разведки Красной армии.

Самой большой его удачей была встреча в Берлине с Вернером Франком, когда его отец был военным атташе в советском посольстве. Вернер учился в той же школе, в младшем классе. Узнав, что юный Вернер ненавидел фашизм, Володя предложил ему наилучший способ бороться с фашизмом – стать русским шпионом.

Вернеру тогда было всего четырнадцать, сейчас – восемнадцать, и он работал в Воздушном министерстве и ненавидел нацистов еще больше, у него был мощный радиопередатчик и кодовая книжка. Он был находчив и отважен, смертельно рисковал и собирал бесценную информацию. А Володя был его связным.

Он не видел Вернера четыре года, но хорошо его помнил. Высокий, с ярко-рыжими волосами, он вел себя по-взрослому и выглядел старше своих лет и даже в четырнадцать лет имел завидный успех у женщин.

Недавно Вернер рассказал ему про Маркуса, дипломата в немецком посольстве в Москве, который втайне был коммунистом. Володя разыскал Маркуса и завербовал. Маркус снабжал Володю массой данных, которые Володя переводил на русский и передавал своему боссу. Последним был великолепный отчет о том, как пронацистские американские бизнесмены снабжали правых испанских мятежников грузовиками, шинами и бензином.

Председатель правления «Тексако», горячий поклонник Гитлера Торкильд Рибер, игнорируя настоятельную просьбу президента Рузвельта, поставлял мятежникам бензин, пользуясь танкерами компании.

Сейчас Володя направлялся на встречу с Маркусом.

Он шел по Кутузовскому проспекту, потом повернул к Киевскому вокзалу. Сегодня их встреча должна была состояться в рабочей пивной у вокзала. Они никогда не встречались дважды в одном и том же месте и, прощаясь, договаривались, когда и где произойдет следующая встреча, – во всем, что касалось агентурной работы, Володя был очень щепетилен. Они всегда встречались в дешевых пивных и столовых, куда коллегам Маркуса, дипломатам, никогда и в голову не пришло бы зайти. Если бы Маркус почему-либо попал под подозрение и за ним послали бы следить агента контрразведки, Володя его заметил бы, потому что такой человек резко отличался бы от остальных посетителей.

Пивная называлась «Украина». Как многие подобные заведения, это была деревянная постройка. Стекла запотели – значит, внутри хотя бы тепло. Но Володя не сразу зашел. Следовало принять меры предосторожности. Он перешел на другую сторону улицы и нырнул в подъезд жилого дома. Он остановился на холодной лестничной площадке у маленького окошка и стал наблюдать за пивной.

Интересно, появится ли Маркус, думал он. Раньше он всегда приходил, но на этот раз у Володи уверенности не было. А если придет, то какие новости он принесет? В мировой политике самой горячей темой была Испания, но разведке Красной Армии также отчаянно нужна была информация о вооружении Германии. Сколько танков они выпускали в месяц? Сколько пулеметов «Маузер M-34» – в день? Насколько хорош бомбардировщик «Хейнкель-111»? Володе очень нужна была такая информация, чтобы передать начальнику, майору Лемитову.

Прошло полчаса, а Маркус не появлялся.

Володя начал волноваться. Может быть, его раскрыли? Он был референтом посла, следовательно, видел все, что оказывалось у посла на столе; но Володя просил его искать доступ и к другим документам, особенно к корреспонденции военных атташе. Может быть, это было ошибкой? Вдруг кто-то заметил, что Маркус украдкой заглядывает в телеграммы, которые его совсем не касаются?

Но тут на улице появился Маркус – профессорский силуэт в австрийском пальто, зеленая шерстяная ткань вся в белых снежинках. Он завернул в пивную «Украина». Володя ждал, наблюдая. За Маркусом вошел еще один человек, и Володя встревоженно нахмурился. Но этот второй был явно русский рабочий, а не агент немецкой контрразведки: тщедушный, с крысиной мордочкой, в поношенном пальтишке и обмотанных тряпьем сапогах. Заходя, он вытер мокрый кончик острого носа рукавом.

Володя перешел дорогу и вошел в пивную.

Здесь было дымно. Чистотой заведение не отличалось, и пахло – как может пахнуть там, где посетители редко моются. На стенах висели выцветшие акварели – украинские пейзажи в дешевых рамках. Время было послеобеденное, посетителей немного. Единственная женщина в зале походила на престарелую проститутку, приходящую в себя с похмелья.

Маркус сидел в дальнем конце зала, ссутулившись над нетронутой кружкой пива. Ему было тридцать с чем-то, но выглядел он старше из-за ухоженной светлой бороды и усов. Он сидел в пальто нараспашку, демонстрируя меховую подкладку. Крысомордый рабочий сидел через два стола, сворачивая самокрутку.

Едва Володя подошел, как Маркус вскочил и ударил его в челюсть.

– Ах ты гнида! – вскричал он по-немецки. – Свинья ты паршивая!

Володю это так поразило, что в первую секунду он не отреагировал. Болели разбитые губы, он почувствовал вкус крови. Инстинктивно он замахнулся, чтобы дать сдачи. Но удержался.

Маркус опять бросился на него, но на этот раз он легко уклонился от страшного удара.

– Зачем вы это сделали? Зачем? – пронзительно крикнул Маркус.

Потом, так же внезапно, он упал на свой стул, закрыл лицо руками и зарыдал.

– Заткнись, дурак, – процедил Володя сквозь разбитые губы. Потом, оглядевшись, сказал посетителям: – Ничего, просто у человека неприятности.

Все отвернулись, а один даже ушел. Москвичи старались неприятностей избегать. Опасно было даже разнимать двоих сцепившихся пьяниц – вдруг кто-то из них большой партийный начальник. А по Володе было видно, что он из этих: шуба у него была отличная.

Володя снова повернулся к Маркусу. Понизив голос, он со злостью сказал:

– Какого черта вы все это устроили?

Он говорил по-немецки: русский язык Маркус знал плохо.

– Вы арестовали Ирину! – плача, ответил тот. – Вы жгли ей соски сигаретой! Паршивый ублюдок!

Володя вздрогнул. Ирина была русская подруга Маркуса. Володя начал понимать, в чем дело, и у него появилось плохое предчувствие. Он сел напротив Маркуса.

– Я не арестовывал Ирину, – сказал он. – И если она пострадала – мне очень жаль. Расскажите мне, что случилось.

– За ней пришли в середине ночи. Мне рассказала ее мать. Кто они такие, они не сказали, но не обычная милиция – одеты лучше. Куда ее увезли, она не знает. Ее спрашивали обо мне и обвиняли в шпионаже. Ее пытали и насиловали, а потом вышвырнули на улицу.

– Черт, – сказал Володя. – Мне ужасно жаль.

– Вам – жаль? Вы, должно быть, это и устроили, кто же еще?

– Я клянусь, разведка к этому никакого отношения не имеет.

– Мне все равно, – сказал Маркус. – С меня хватит – и вас, и вашего коммунизма.

– В войне с капитализмом не обходится без жертв, – сказал Володя, хоть и сам понимал, как жалко это звучит.

– Вы, идиот юный, – сказал яростно Маркус, – вы разве не понимаете, что социализм означает свободу от этого дерьма?

Володя поднял взгляд и увидел в дверях дюжего мужика в кожаной куртке. И инстинктивно почувствовал, что тот пришел сюда не пиво пить.

Что-то происходило, но что – Володя не понимал. Он был новичком в этой игре, и вот сейчас недостаток опыта он ощущал как нехватку жизненно важного органа. Он чувствовал опасность, но не знал, что делать.

Вошедший подошел к столику, где сидели Володя и Маркус.

Крысомордый встал. Он был примерно одного возраста с Володей. Речь у него оказалась на удивление чистая, как у образованного человека.

– Вы арестованы, оба, – сказал он.

Володя выругался.

Маркус вскочил на ноги.

– Я атташе по торговля в германское посольство! – взвизгнул он, не соблюдая никаких правил грамматики. – Вы не мочь арестовать! Я иметь дипломатическая неприкосновенность!

Остальные посетители поспешно покинули пивную, толкаясь и мешая друг другу протиснуться в дверь. Остались только двое: заведующий пивной, испуганно протирающий стойку грязной тряпкой, да проститутка с сигаретой, глядящая в свою пустую рюмку.

– Меня арестовать вы тоже не можете, – спокойно сказал Володя и вынул из кармана удостоверение. – Я лейтенант Пешков, разведывательное управление РККА. А вы-то кто такие?

– Дворкин, НКВД.

А человек в кожаной куртке сказал:

– Березовский, НКВД.

Чекисты. Володя застонал: мог бы и догадаться. Деятельность НКВД пересекалась с деятельностью разведупра. Его предупреждали, что оба ведомства вечно наступают друг другу на пятки, но сам он впервые с этим столкнулся.

– Я так понимаю, – сказал он Дворкину, – что это вы пытали девушку этого человека?

Дворкин вытер нос рукавом; по всей видимости, неприятная привычка не являлась частью маскировки.

– Она ничего не знала, – сказал он.

– Значит, вы зря жгли ей грудь сигаретой?

– Ей еще повезло. Была бы она шпионкой – было бы хуже.

– А вам не приходило в голову сначала согласовать с нами?

– А вы с нами когда что-нибудь согласовывали?

– Я выхожу, – сказал Маркус.

Володя почувствовал отчаяние. Сейчас он потеряет ценного сотрудника.

– Не надо, – сказал он с мольбой. – Мы поможем Ирине. Она получит самое лучшее лечение…

– Да пошли вы! – сказал Маркус. – Больше вы меня не увидите.

И он ушел.

Дворкин не знал, как поступить. Ему не хотелось отпускать Маркуса, но если бы он попытался его арестовать, то выставил бы себя на посмешище. В конце концов он сказал Володе:

– Вы не должны позволять так с собой разговаривать. Это создает впечатление слабости. А вас должны уважать.

– Ах ты гад, – сказал Володя. – Ты что, не понимаешь, что вы натворили? Этот человек был ценным источником достоверной информации – а теперь, после вашей ошибки, он больше никогда не будет на нас работать.

Дворкин пожал плечами.

– Как вы ему сами сказали, иногда случаются и жертвы.

– Да пошел ты!.. – сказал Володя и вышел.

По дороге назад, на мосту через реку, его мутило. Ему было тошно от мысли, что сделало НКВД с ни в чем не повинной женщиной, и угнетала потеря источника. Он сел на трамвай: машины ему еще по возрасту не полагалось. Он погрузился в свои мрачные размышления, а трамвай сквозь снегопад вез его к месту работы. Нужно было доложить майору Лемитову, но он не знал, как лучше подать эту историю. Нужно было дать понять, что он-то ни в чем не виноват, но так, чтобы не выглядеть при этом оправдывающимся.

Штаб разведупра стоял на краю Ходынского аэродрома, где терпеливо ездила снегоуборочная машина, очищая взлетно-посадочную полосу. Это было здание странной архитектуры: двухэтажное, без окон во внешних стенах, здание шло вокруг двора, в котором стоял девятиэтажный штаб управления, торча, как острый палец из кирпичного кулака. Зажигалки и шариковые ручки проносить внутрь не разрешалось: на них мог отреагировать металлоискатель на входе, так что РККА предоставляла каждому своему сотруднику одну зажигалку и одну ручку. Ремень с пряжкой тоже вызывал проблемы, так что большинство работников носило подтяжки. Такое количество охранников, разумеется, было излишним: москвичи готовы были на все, лишь бы не попасть в это здание, и не нашлось бы ни одного настолько сумасшедшего, чтобы пожелать тайком сюда проникнуть.

Володя работал в одном кабинете с еще тремя младшими офицерами. Их металлические столы стояли вплотную к противоположным стенам. Места было так мало, что стол Володи не давал двери раскрыться полностью. Записной острослов отдела Камень посмотрел на его распухшие губы и сказал:

– Кажется, чей-то муж явился домой раньше времени?

– Отстань, – ответил Володя.

На его столе лежало расшифрованное сообщение из радиоотдела, под группами знаков – карандашом, буква за буквой, записаны немецкие слова.

Сообщение было от Вернера.

Первой реакцией Володи был страх. Неужели Маркус уже успел сообщить ему о случившемся с Ириной и уговорить Вернера тоже отказаться от работы? Сегодняшний день казался достаточно неудачным, чтобы могло произойти и такое.

Но в послании ничего ужасного не содержалось, отнюдь.

Володя читал с растущим ликованием. Вернер сообщал, что немецкие военные решили послать в Испанию шпионов под видом добровольцев-антифашистов, пожелавших участвовать в гражданской войне на стороне правительства. Они будут тайно передавать информацию из-за линии фронта немецким радиостанциям в лагере мятежников.

Это само по себе было крайне важной информацией.

Но и это еще не все.

Вернер прислал имена.

Володе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не завопить от радости. Только раз в жизни разведчика могла случиться такая удача, подумал он. Это его более чем примирило с потерей Маркуса. Вернер – просто золото. Володя боялся себе представить, на какой риск ему пришлось идти, чтобы раздобыть этот список имен и вынести его из штаба Воздушного министерства в Берлине.

У него возникло искушение немедленно броситься вверх по лестнице в кабинет Лемитова, но он сдержался.

Пишущая машинка была одна на четверых – старая, тяжелая. Володя взял ее со стола Камня и поставил на свой. Двумя указательными пальцами он напечатал перевод сообщения от Вернера на русский язык. Пока он этим занимался, дневной свет померк и вокруг здания зажглись мощные караульные фонари.

Оставив в ящике стола второй экземпляр, с первым он пошел наверх. Лемитов был у себя. Это был человек приятной наружности лет сорока, с темными волосами, которые смазывал бриллиантином. У него был острый ум, и он видел на шаг дальше Володи, который пытался перенять его прозорливость. Он не разделял старорежимных взглядов, что армия должна строиться на крике и угрозах, но был безжалостен к некомпетентным людям. Володя уважал его и боялся.

– Эти сведения могут оказаться крайне ценными, – сказал Лемитов, прочитав перевод.

– Могут оказаться? – Володя не видел причин сомневаться.

– Если это не дезинформация, – пояснил Лемитов.

Володе не хотелось в это верить, но он с болью разочарования понял, что нельзя отвергать возможность того, что Вернера могли поймать и перевербовать.

– Какого рода дезинформацией это может быть? – упавшим голосом спросил он. – Неверные имена, чтобы направить нас по ложному следу?

– Может быть. А может, имена искренних добровольцев, коммунистов и социалистов, которые спаслись из нацистской Германии и отправились в Испанию бороться за свободу. Дело может кончиться тем, что мы будем хватать настоящих антифашистов.

– Черт.

– Не надо так расстраиваться, – улыбнулся Лемитов. – Информация все же очень ценная. У нас есть и собственные шпионы в Испании – молодые русские солдаты и офицеры, как бы «добровольно» пожелавшие войти в интербригады. Они смогут узнать. – Он взял красный карандаш и стал писать на листке бумаги мелким, аккуратным почерком. – Хорошая работа, – сказал он.

Володя принял это за разрешение идти и направился к двери.

– Ты встречался сегодня с Маркусом? – спросил Лемитов.

Володя вернулся.

– С Маркусом возникли сложности.

– Я так и догадался по твоему лицу.

Володя все рассказал.

– Так что я потерял хороший источник, – закончил он. – Но я не знаю, как в этой ситуации я мог поступить иначе. Может, мне следовало предупредить их, чтобы его не трогали?

– Черта лысого, предупреждать их! – сказал Лемитов. – Им совершенно нельзя доверять. Никогда им ничего не говори. Но не волнуйся, Маркуса ты не потерял. Его легко будет вернуть.

– Как? – недоуменно спросил Володя. – Он же теперь нас всех ненавидит.

– Арестуй Ирину снова.

– Что? – с ужасом переспросил Володя. Неужели она мало страдала? – Но он будет нас ненавидеть еще сильнее!

– А ты ему скажешь, что, если он не будет сотрудничать, мы ее снова станем допрашивать.

Володя изо всех сил попытался скрыть отвращение. Нельзя было показаться брезгливым. А план Лемитова удастся, это он понимал.

– Есть, – выдавил он.

– Только на этот раз, – продолжал Лемитов, – скажи ему, мы сунем ей окурок в другое место.

Володя почувствовал, что его сейчас стошнит. Он с трудом прочистил горло и сказал:

– Хорошая мысль. Я сейчас за ней съезжу.

– Не будет поздно и завтра, – сказал Лемитов. – Часа в четыре утра. Для большего потрясения.

– Есть.

Володя вышел и закрыл за собой дверь.

Он немного постоял в коридоре, чувствуя головокружение. Потом проходивший мимо служащий странно на него взглянул, и он заставил себя уйти.

Ему придется сделать это. Конечно, мучить Ирину он не станет, достаточно будет одной угрозы. Но она, конечно же, будет ждать, что ее снова начнут пытать, и сойдет с ума от страха. Володя подумал, что он на ее месте сошел бы с ума. Он и представить себе не мог, вступая в Красную Армию, что придется делать такое. Конечно, пошел в армию – значит, придется убивать людей, но чтобы девчонок мучить?

Здание пустело, в кабинетах выключали свет, в коридор выходили люди в шляпах. Пора было идти домой. Вернувшись в свой кабинет, Володя позвонил и заказал наряд милиции на три тридцать, арестовывать Ирину. Потом он надел пальто и шляпу и пошел на трамвайную остановку.

Володя жил с родителями, Григорием и Катериной, и девятнадцатилетней сестрой Аней, которая еще училась в университете. Сидя в трамвае, он размышлял, можно ли поговорить об этом деле с отцом. Он представлял себе, как скажет: «Неужели и в обществе строителей коммунизма мы тоже должны мучить людей?» Но он знал, какой получит ответ. Это временная необходимость, чтобы защитить революцию от шпионов и вредителей на службе у капиталистических империалистов. Может быть, он мог спросить: «Сколько же пройдет времени, прежде чем мы сможем отказаться от этих ужасных методов?» Конечно, отец не знает, и никто не знает.

Вернувшись из Берлина, семья Пешковых переехала в Дом правительства, который называли еще «Дом на набережной», жилой дом через реку от Кремля. Там жила советская элита. Это было огромное здание в стиле конструктивизма, в нем было более пятисот квартир.

Володя кивнул милиционеру у дверей, вошел в просторный подъезд – такой большой, что иногда в нем устраивали танцы под джазовый ансамбль, – и поднялся вверх на лифте. Квартира была по советским меркам роскошная, с горячей водой круглые сутки и с телефоном, но все же тут было не так уютно, как в их квартире в Берлине.

Мать возилась на кухне. Катерина была равнодушна к готовке и хозяйство вела без огонька, но отец Володи ее обожал. Когда-то, в 1914 году, в Санкт-Петербурге он спас ее от нежелательного внимания распоясавшегося полицейского – и с тех самых пор не переставал ее любить. Она и в сорок три года, на взгляд Володи, была еще красива, а в дипломатических поездках научилась одеваться более стильно, чем большинство русских женщин, – хотя она очень старалась не выглядеть по-европейски, в Москве это было серьезным нарушением приличий.

– Что у тебя с губами? – спросила она, когда он, здороваясь, поцеловал ее.

– Пустяки. – Володя почувствовал запах курицы. – У нас что, праздничный обед?

– Аня приведет своего молодого человека.

– Да? Он ее однокурсник?

– Вроде бы нет… Вообще-то я не знаю, чем он занимается.

Володя обрадовался. Сестру он очень любил, но понимал, что она не красавица. Она была низенькая, толстенькая и носила некрасивую одежду блеклых цветов. У нее было мало друзей среди мальчиков, и если кому-то она нравилась настолько, что он был готов прийти к ней домой, – это была хорошая новость.

Он прошел в свою комнату и снял пиджак. Потом вымыл руки и умылся. Губы выглядели уже почти нормально: Маркус ударил не очень сильно. Вытирая руки, он услышал голоса и понял, что Аня с молодым человеком уже пришли.

Он для удобства надел вязаный свитер и пошел на кухню. Аня сидела за столом рядом со щуплым крысомордым, которого Володя сразу узнал.

– Не может быть! – воскликнул он. – Ты!

Это был Илья Дворкин из НКВД, тот самый, что арестовал Ирину. Он уже не маскировался под рабочего, а был одет в нормальный темный костюм, и обувь тоже была приличная. Он в изумлении воззрился на Володю.

– Ну конечно – Пешков! – сказал он. – Я и не сообразил.

Володя повернулся к сестре.

– Только не говори, что это и есть твой молодой человек!

– А что такое? – жалобно сказала Аня.

– Мы с ним сегодня уже встречались, – сказал Володя. – Он провалил важную операцию разведки, потому что сунул нос куда не следовало.

– Я выполнял свою работу! – сказал Дворкин. И вытер нос рукавом.

– Ничего себе работа!

Ситуацию исправила Катерина.

– Дома – ни слова о работе! – заявила она. – Володя, пожалуйста, налей водки нашему гостю.

– А это обязательно? – сказал Володя.

Мамины глаза сердито блеснули.

– Обязательно.

– Ну ладно.

Он неохотно достал с полки бутылку. Аня вынула из буфета рюмки, и Володя разлил.

Катерина взяла рюмку и сказала:

– А теперь давайте начнем сначала. Илья, это мой сын Владимир, мы зовем его Володя. А это Анин друг Илья, он пришел к нам в гости. Пожмите друг другу руки.

Выбора у Володи не было, пришлось пожать руку.

Катерина поставила на стол закуски: копченую рыбу, маринованные огурцы, нарезанную колбасу.

– Летом мы еще едим салат, который я выращиваю на даче, но в это время года уже, конечно, ничего нет, – сказала она извиняющимся тоном. Володя понял, что она хочет произвести на Илью хорошее впечатление. Неужели его мать действительно хочет, чтобы Аня вышла замуж за этого негодяя? Должно быть, так и есть.

Вошел Григорий в военной форме. Он так и сиял и, унюхав курицу, потирал руки. Ему было сорок семь, и был он румян и тучен; трудно было представить себе, что в семнадцатом году он штурмовал Зимний дворец. Должно быть, тогда он был более худым.

Он нежно поцеловал жену. Володя подумал, что мать принимает неприкрытую страстность отца, на самом деле не отвечая взаимностью. Она улыбалась, когда он шлепал ее по заду, прижималась к нему, когда он ее обнимал, и целовала его всякий раз, когда ему этого хотелось, но никогда – по собственному желанию. Она хорошо к нему относилась, уважала его и, видимо, была с ним счастлива в браке – но было ясно, что никогда она не сгорала от страсти. Володя подумал, что лично он хотел бы от брака большего.

Для него это был вопрос гипотетический: Володя с десяток раз заводил ненадолго отношения с девушками, но той, на ком захотел бы жениться, еще не встретил.

Володя налил отцу, и тот с удовольствием опрокинул рюмку, заел рыбкой.

– Ну так что, Илья, чем ты занимаешься?

– Я работаю в НКВД, – сказал Илья с гордостью.

– Да? Как хорошо иметь отношение к такой организации!

Володя подозревал, что на самом деле Григорий так не считает, он просто старался вести себя радушно. А самому Володе казалось, что привечать этого Илью семье как раз не стоит, а стоит надеяться, что он отступится. Он сказал:

– Отец, а когда весь мир вслед за Советским Союзом примет коммунистическую систему, то тайной полиции больше не будет, и НКВД можно будет упразднить.

Григорий решил не обсуждать эту тему всерьез.

– Тогда полиции вообще не будет! – весело воскликнул он. – Не будет преступников, судов, тюрем. Не будет контрразведки, потому что не будет шпионов. И армии тоже, потому что у нас не останется врагов! Чем же мы тогда будем зарабатывать на жизнь? – И он от души расхохотался. – Однако это будет, наверное, еще не так-то скоро.

Илья посмотрел с подозрением, словно почувствовал в сказанном какой-то подвох, но не мог определить, в чем именно он заключается.

Катерина поставила на стол тарелку с черным хлебом и пять мисок горячего борща, и все принялись за еду.

– Когда я мальчишкой жил в деревне, – сказал Григорий, – моя мать всю зиму собирала овощные очистки, яблочные сердцевинки, снятые с капусты верхние листья, обрезки лука с корешками, ну и все такое, в большую старую бочку за домом, где все это лежало на морозе. А потом, весной, когда снег таял, она из всего этого делала борщ. Вот, чтоб вы знали, что такое борщ на самом деле. А вы, молодые, не понимаете, как вам хорошо живется.

В дверь постучали. Григорий нахмурился: он никого не ждал. Но Катерина сказала:

– Ах, я и забыла! Должно быть, это дочка Константина.

– Неужели Зоя Воротынцева? Дочка акушерки Магды?

– Я помню Зою, – сказал Володя. – Такая худенькая девочка со светлыми косичками, завязанными в колечки.

– Ну, теперь-то она не девочка, – сказала Катерина. – Ей двадцать четыре года, и она занимается наукой. – Она встала и направилась к двери.

– Мы ее не видели с тех пор, как умерла ее мать, – нахмурился Григорий. – Почему она вдруг о нас вспомнила?

– Она хочет с тобой поговорить, – ответила Катерина.

– Со мной? О чем?

– О физике. – И Катерина вышла.

– В семнадцатом году, – с гордостью сказал Григорий, – мы с ее отцом Константином были депутатами Петроградского Совета. Это мы написали знаменитый приказ номер один! – Его лицо омрачилось. – Так жаль, что он умер сразу после Гражданской войны.

– Значит, он был совсем молодым, – сказал Володя. – Отчего же он умер?

Григорий взглянул на Илью и быстро отвел взгляд.

– От воспаления легких, – сказал он, и Володя понял, что он лжет.

Вернулась Катерина, и следом за ней в комнату вошла женщина, от одного взгляда на которую у Володи перехватило дыхание.

Это была классическая русская красавица, высокая и тонкая, со светлыми волосами, голубыми глазами – такими светлыми, что они казались почти бесцветными, – и безупречно белой кожей. На ней было простое зеленое платье, и его безыскусность лишь привлекала внимание к ее стройной фигуре.

Ее представили, потом усадили за стол и налили борща.

– Так значит, Зоя, ты занимаешься наукой? – спросил Григорий.

– Я получила диплом, сейчас работаю над диссертацией и преподаю студентам, – сказала она.

– А Володя работает в разведупре РККА, – гордо сказал Григорий.

– Как интересно, – сказала она тоном, выражающим обратное.

Володя понял, что Григорий смотрит на Зою как на потенциальную невестку. Он понадеялся, что отец не будет намекать слишком рьяно. Сам он уже решил, что еще до конца вечера пригласит ее на свидание. Но с этим он мог справиться и самостоятельно. Помощь отца ему была ни к чему: неуклюжие родительские похвалы могли оттолкнуть ее.

– Как борщ? – спросила Зою Катерина.

– Очень вкусно, спасибо.

У Володи складывалось впечатление, что за ослепительной внешностью скрывается простодушная натура. Это было удивительное сочетание: прекрасная женщина, не старающаяся очаровать.

Аня убрала со стола тарелки, а Катерина принесла второе – кастрюлю с курицей и картошкой. Зоя налегала на еду, уплетая за обе щеки, прожевывала, глотала и тут же отправляла в рот новую порцию. Как большинство русских, она нечасто видела такие хорошие продукты.

Володя спросил:

– Зоя, а в какой области науки вы работаете?

С видимым сожалением она оторвалась от еды, чтобы ответить.

– Я физик. Мы пытаемся разобраться в атоме: из каких компонентов он состоит, что их удерживает вместе.

– Это интересно?

– Это невероятно увлекательно! – Она отложила вилку. – Мы же отвечаем на вопрос, из чего на самом деле состоит Вселенная. Это интереснее всего на свете! – У нее загорелись глаза. По-видимому, единственной темой, которая могла оторвать ее от обеда, была физика.

Тут впервые заговорил Илья.

– Ну а как вся эта теоретическая ерунда помогает делу революции?

В Зоиных глазах вспыхнул гнев, и такой она нравилась Володе еще больше.

– Некоторые товарищи совершают ошибку, недооценивая чистую науку, отдавая предпочтение практическим исследованиям, – сказала она. – Но развитие техники – например, усовершенствования в самолетостроении – всецело основано на продвижении вперед в области теории.

Володя скрыл усмешку. Илья был уничтожен одним небрежным ударом.

Но Зоя еще не закончила.

– Вот об этом, Григорий Сергеевич, я и хотела с вами поговорить, – сказала она. – Мы, физики, читаем научные журналы, которые издают на Западе, – они объявляют о своих открытиях всему миру, что очень глупо с их стороны. И в последнее время мы поняли, что в области атомной физики они продвигаются огромными шагами. Существует серьезная опасность, что советская наука окажется далеко в хвосте. Интересно, известно ли это товарищу Сталину?

В комнате стало тихо. Малейший намек на критику Сталина был опасен.

– Ему известно очень многое, – сказал Григорий.

– Конечно, – машинально отозвалась Зоя. – Но может быть, бывают обстоятельства, когда таким верным друзьям, как вы, следует привлекать его внимание к некоторым важным вопросам…

– Да, это правда.

Илья сказал:

– Несомненно, товарищ Сталин считает, что наука должна согласовываться с марксистско-ленинской идеологией.

Володя заметил, как Зоины глаза вызывающе блеснули, но она опустила взгляд и смиренно сказала:

– Бесспорно, он прав. И мы, ученые, конечно же, должны удвоить усилия.

Это была чушь собачья, и все в комнате это понимали, но сказать так никто не мог. Следовало соблюдать приличия.

– Конечно, – сказал Григорий. – Тем не менее в следующий раз, когда у меня будет возможность поговорить с товарищем генеральным секретарем партии, я упомяну об этом вопросе. Он может пожелать глубже в него вникнуть.

– Очень надеюсь, – сказала Зоя. – Мы должны обогнать Запад.

– Ну а чем ты занимаешься кроме работы? – непринужденно спросил Григорий. – Есть у тебя молодой человек или, может быть, жених?

– Папа! – ахнула Аня. – Это не наше дело!

Но Зоя, похоже, не возражала против таких вопросов.

– Жениха нет, – кротко ответила она. – И молодого человека тоже.

– Ну что ж ты так, совсем как наш Володя! Он тоже одиночка. Двадцать три года, хорошее образование, высокий, красивый – а невесты нет!

Намек была такой тяжеловесный, что Володю передернуло.

– Трудно поверить, – сказала Зоя, и, когда она взглянула на Володю, он увидел в ее глазах веселый огонек.

– Ну хватит, – сказала Катерина, кладя мужу руку на локоть. – Перестань смущать бедную девочку.

Раздался звонок в дверь.

– Опять? – сказал Григорий.

– На этот раз понятия не имею, кто бы это мог быть, – сказала, выходя из кухни, Катерина.

Вернулась она с Володиным начальником, майором Лемитовым.

Володя испуганно вскочил на ноги.

– Добрый вечер, товарищ майор, – сказал он. – Это мой отец, Григорий Пешков. Папа, позволь тебе представить майора Лемитова.

Лемитов браво отдал честь.

– Вольно, Лемитов, – сказал Григорий. – Садитесь, поешьте с нами. Неужели мой сын в чем-то провинился?

Именно эта мысль мучила Володю до дрожи в руках.

– Никак нет, товарищ Пешков, как раз наоборот. Но… я бы хотел поговорить с вами и с ним без свидетелей.

У Володи немного отлегло от сердца. Может быть, все-таки никакой беды не случится.

– Ну что ж, мы почти закончили с обедом, – сказал Григорий, вставая. – Пойдемте в мой кабинет.

Лемитов взглянул на Илью.

– А вы не из НКВД? – спросил он.

– Да, и горжусь этим. Моя фамилия Дворкин.

– А! Это вы сегодня пытались арестовать Володю.

– Мне казалось, что он ведет себя как шпион. Но я же оказался прав, разве нет?

– Вам надо научиться арестовывать вражеских шпионов, а не наших, – сказал Лемитов и вышел из комнаты.

Володя усмехнулся. Вот уже второй раз за сегодня Дворкину досталось.

Володя, Григорий и Лемитов прошли через прихожую. Кабинет был маленький, со скудной обстановкой. Григорий сел в единственное кресло. Лемитов присел за небольшой столик. Володя закрыл дверь и остался стоять. Лемитов спросил Володю:

– А знает ли товарищ Пешков, ваш отец, о сегодняшнем сообщении из Берлина?

– Нет, товарищ майор.

– Будет лучше, если вы ему расскажете.

Володя рассказал про шпионов в Испании. Отец пришел в восторг.

– Отличная работа! – сказал он. – Конечно, это может быть и дезинформация, но я в этом сомневаюсь: нацисты не настолько изобретательны. В отличие от нас. А мы можем арестовать шпионов и с помощью их радиосвязи слать мятежникам ложную информацию.

Об этом Володя не подумал. Отец может сколько угодно дурачиться, говоря с Зоей, но в том, что касается разведки, у него по-прежнему острый ум.

– Вот именно, – сказал Лемитов.

– Твой школьный товарищ Вернер – смелый человек, – сказал Григорий Володе и повернулся к Лемитову. – Какие дальнейшие действия вы планируете?

– Нам придется послать в Испанию хороших разведчиков, чтобы они выяснили насчет этих немцев. Это должно быть не очень трудно. Если они на самом деле шпионы, у них будут вещественные доказательства: списки кодов, рация и все такое… – Он замялся. – Я пришел с предложением… Мы хотим послать вашего сына.

Володя изумленно промолчал. Этого он не ожидал.

Лицо Григория помрачнело.

– О… – сказал он задумчиво. – Должен признаться, меня это очень огорчает. Нам будет его так не хватать… Но, конечно, прежде всего надо думать о защите революции, – заключил он с обреченным видом, словно понял, что на самом деле выбора у него нет.

– Разведчику нужен опыт работы в боевой обстановке, – сказал Лемитов. – Мы с вами – стреляные воробьи, а вот молодое поколение никогда не было на поле боя.

– Верно, верно. Когда же ему ехать?

– Через три дня.

Володя видел, что отец отчаянно пытается найти предлог удержать его дома – и ему это не удается. Сам же Володя был в восторге. Испания! Сразу на ум пришло красное вино, черноволосые девушки с сильными смуглыми ногами и жаркое солнце вместо московского снега. Конечно, будет опасно, но он пошел в армию не в поисках безопасности.

– Ну что, Володя, как сам думаешь? – сказал Григорий.

Володя понимал: отец хочет, чтобы у него нашлись возражения. Но для него единственный недостаток этого плана заключался в том, что у него не будет времени познакомиться с восхитительной Зоей.

– Это прекрасная возможность, – сказал он. – Для меня большая честь, что вы остановили выбор на мне.

– Отлично, – сказал отец.

– Только есть одна небольшая проблема, – сказал Лемитов. – Было решено, что мы проводим разведку, но не арестовываем. Это остается исключительным правом НКВД… – Он невесело улыбнулся. – Боюсь, что тебе придется работать с твоим приятелем Дворкиным.

II

Удивительно, думал Ллойд, как быстро можно привязаться к новому месту. Он пробыл в Испании всего десять месяцев, но уже любил эту страну почти так же сильно, как свой родной Уэльс. Ему нравилось замечать редкие цветы, распускающиеся на выжженной солнцем земле; он с удовольствием спал после полудня; ему пришлось по вкусу, что, даже когда нечего было есть, пили всегда вино. Он пробовал деликатесы, о которых раньше представления не имел: оливки, паприку, колбасу чоризо и обжигающий напиток под названием «орухо».

Он стоял на холме, осматривая окрестности, залитые знойным маревом, держа в руке карту. Вдоль реки шла полоска лугов, на отдаленных склонах гор – несколько деревьев, а остальное пространство занимала голая, ровная пустошь – лишь пыль и камень.

– При наступлении тут особо не укроешься, – сказал он тревожно.

– Сражение будет чертовски тяжелое, – ответил стоящий рядом Ленни Гриффитс.

Ллойд посмотрел на карту. Сарагоса раскинулась по берегам Эбро в сотне миль от места ее впадения в Средиземное море. Город контролировал коммуникации в регионе Арагон. Здесь было главное пересечение дорог, железнодорожный узел, здесь встречались три реки. Здесь армию республиканцев отделяла от армии мятежников полоса пустынной ничьей земли.

Некоторые называли правительственные войска республиканскими, а мятежников – националистами, что было не вполне корректно. Многие и с той, и с другой стороны были республиканцами в том смысле, что не хотели быть под властью короля. И все они были националистами, поскольку все любили свою страну и были готовы за нее умереть. Для себя Ллойд называл их «правительственные войска» и «мятежники».

Сейчас Сарагоса находилась в руках мятежников Франко, и Ллойд смотрел на город с выигрышной позиции в пятидесяти милях к югу.

– Однако если мы сможем взять город, то враг окажется отрезанным на севере на еще одну зиму, – сказал он.

– «Если», – сказал Ленни.

Неутешительный прогноз, мрачно подумал Ллойд. Лучшее, чего они могли желать, – чтобы удалось остановить наступление мятежников. Но ни на какую победу в этом году правительственным войскам рассчитывать не приходилось.

И все равно в глубине души Ллойд с нетерпением ждал сражения. Ведь он в Испании уже десять месяцев, а это будут первые для него военные действия. До сих пор он был инструктором в базовом лагере. Как только испанцы узнали, что он в Англии ходил на занятия факультета подготовки офицеров, они ускорили его оформление на службу, дали звание лейтенанта и отдали под его начало новоприбывших. Ему приходилось муштровать их, пока выполнение приказов не станет рефлекторным, маршировать с ними, пока их ноги не перестанут кровоточить и волдыри не превратятся в твердые мозоли, и учить их разбирать и чистить те немногие винтовки, что у них были.

Но вот – поток добровольцев превратился в ручеек, и инструкторов перевели в действующие войска.

Ллойд был в берете, вельветовых штанах и легкой куртке на молнии с грубо пришитым вручную нарукавным знаком. Он был вооружен короткой испанской винтовкой системы «маузер», стреляющей семимиллиметровыми патронами, скорее всего украденной когда-то с какого-нибудь склада Гражданской гвардии.

На время пути Ллойда, Ленни и Дейва разошлись, но теперь, перед предстоящим сражением, все трое снова были вместе в Британском батальоне 15-й интернациональной бригады. Ленни отрастил черную бороду и выглядел не на свои семнадцать, а старше лет на десять. Его произвели в сержанты, но формы не было, и он ходил в синих парусиновых штанах и полосатой бандане. Он больше напоминал пирата, чем солдата.

Ленни сказал:

– Как бы там ни было, а это наступление вовсе не для того, чтобы взять мятежников в кольцо. Это – политика. В этом регионе верховодят анархисты.

Ллойд познакомился с анархизмом во время своего краткого пребывания в Барселоне. Это была активно фундаменталистская форма коммунизма. Офицерам и простым людям платили одинаково. Рестораны шикарных отелей превратили в столовые для рабочих. Официанты возвращали чаевые, любезно объясняя, что традиция чаевых устарела. Повсюду висели плакаты, осуждающие проституцию как эксплуатацию товарищей женщин. Повсюду царила чудесная атмосфера свободы и товарищества. Русские были вне себя от ярости.

– А сейчас, – продолжал Ленни, – правительство перебросило из Мадрида войска коммунистов и объединило нас всех в новую, Восточную армию – целиком и полностью под руководством коммунистов, разумеется.

Подобные разговоры приводили Ллойда в отчаяние. Путь к победе был один: если все левые фракции будут действовать заодно, как они действовали заодно – во всяком случае, в конце – в битве на Кейбл-стрит. Но на улицах Барселоны анархисты и коммунисты выступали друг против друга.

– Премьер-министр Негрин – не коммунист, – сказал он.

– А разницы никакой.

– Он понимает, что без поддержки Советского Союза нам конец.

– Но это что означает, что мы должны бросить демократию и дать управлять нами коммунистам?

Ллойд кивнул. Все разговоры о правительстве кончались одинаково: мы что, должны делать, что скажут Советы, только потому, что они единственные согласны продавать нам оружие?

Они спустились с холма.

– А не выпить ли нам по чашечке чаю? – сказал Ленни.

– Да, с удовольствием. Мне, пожалуйста, два кусочка сахару.

Это была их привычная шутка. Никто из них уже много месяцев не пил чаю.

Они подошли к своему лагерю у реки. Взвод Ленни размещался в нескольких грубых каменных зданиях у реки – раньше, наверное, здесь держали коров, пока крестьяне не бежали от войны. В нескольких шагах вверх по реке стоял лодочный сарай, который заняли немцы из 11-й интернациональной бригады.

Ллойда с Ленни встречал двоюродный брат Ллойда Дейв Уильямс. Как и Ленни, Дейв за год повзрослел на десять лет. Он выглядел тощим, но крепким, его кожа была пыльной и загорелой, вокруг глаз появились морщинки – оттого что приходилось постоянно щуриться на солнце. Он был в куртке и брюках цвета хаки, на поясе висели кожаные подсумки, а сапоги закрывали лодыжки, – все это и представляло собой форму, хотя мало у кого из солдат наблюдался полный комплект. Его шея была обмотана красным хлопковым шарфом. У него была русская винтовка Мосина – Нагана со старомодным откидным игольчатым штыком, делающим оружие менее неуклюжим. На поясе у него был немецкий девятимиллимитровый «люгер» – должно быть, взял у убитого офицера мятежников. Было видно, что и с винтовкой, и с пистолетом он обращался крайне бережно.

– У нас гость! – восхищенно крикнул он.

– Кто такой?

– Такая! – сказал Дейв, указывая.

В тени уродливого черного тополя около дюжины английских и немецких солдат разговаривали с потрясающе красивой женщиной.

– О, бог мой, – сказал по-валлийски Ленни. – Это просто бальзам на мои раны!

Ей было, на взгляд Ллойда, лет двадцать пять, и она была маленького роста, с большими глазами и густыми черными волосами, заколотыми и увенчанными армейской пилоткой. Мешковатая форма, казалось, прилегала к ее телу, словно вечернее платье.

Доброволец по имени Хайнц, зная, что Ллойд понимает по-немецки, сказал ему на своем языке:

– Это Тереза. Она приехала учить нас читать.

Ллойд понимающе кивнул. В интернациональные бригады входили добровольцы из разных стран вперемешку с испанскими солдатами, а среди испанцев было мало грамотных. Все свое детство они распевали катехизис в деревенских школах, которыми руководила католическая церковь. Многие священники не учили детей читать, чтобы потом они не взялись за социалистические книжки. В результате при монархии только половина населения умела читать и писать. Республиканское правительство, избранное в 1931 году, улучшило ситуацию с образованием, но миллионы испанцев все еще оставались неграмотными, и занятия для солдат продолжали проводить даже на передовой.

– Я неграмотный, – заявил Дейв, что было неправдой.

– Я тоже, – сказал Джо Эли, преподававший в Университете Колумбии в Нью-Йорке.

– Как вы думаете, сколько раз я уже слышала эту шутку? – сказала Тереза по-испански, но, видимо, не сильно рассердилась. Голос у нее был низкий, спокойный и очень красивый.

Ленни подошел ближе.

– Сержант Гриффитс, – сказал он, – для вас готов сделать все, что угодно.

Она одарила его ослепительной улыбкой.

– Я высоко ценю ваше предложение, – сказала она.

– Сеньора, я очень рад вашему приезду, – официально обратился к ней Ллойд, стараясь говорить по-испански как можно лучше. В эти десять месяцев он много времени провел за изучением испанского языка. – Я лейтенант Уильямс. Я могу точно сказать вам, кому из солдат требуются занятия… а кому – нет.

– Вот только лейтенанту Уильямсу нужно отбыть в Бухаралос для получения распоряжений, – сказал Ленни, словно отпуская его. Бухаралос был небольшой городок, где размещался штаб правительственных войск. – А мы с вами, может быть, обойдем позиции, чтобы найти подходящее место для занятий, – он говорил так, словно приглашал на прогулку при луне.

Ллойд улыбнулся и кивнул. Он ничуть не возражал против ухаживаний Ленни за Терезой. У него самого не было настроения флиртовать, а Ленни, казалось, уже влюбился. По мнению Ллойда, шансы Ленни были близки к нулю. Тереза была образованная двадцатипятилетняя женщина, и вполне возможно, что она получает дюжину предложений руки и сердца в день, а Ленни – семнадцатилетний мальчишка-шахтер, который уже около месяца нормально не мылся. Но он ничего не сказал: Тереза была вполне в состоянии и сама о себе позаботиться.

Появился новый персонаж – человек возраста Ллойда, лицо которого показалось Ллойду смутно знакомым. Одет он был лучше, чем одевались солдаты, в шерстяные брюки и хлопковую рубашку, и у него был пистолет в кобуре на пуговице. Волосы у него были такие короткие, что выглядели скорее как отросшая щетина – этот стиль любили русские. Он был лишь лейтенантом, но выглядел уверенно, даже властно. На хорошем немецком языке он сказал:

– Мне нужен лейтенант Гарсиа.

– Его здесь нет, – ответил Ллойд на том же языке. – А мы с вами где раньше встречались?

Русский, кажется, одновременно испугался и рассердился, – как человек, нашедший в своей скатке с постельным бельем змею.

– Мы никогда не встречались, – твердо сказал он. – Вы ошибаетесь.

– В Берлине! – щелкнул пальцами Ллойд. – В тысяча девятьсот тридцать третьем году. На нас напали коричневорубашечники.

На миг на лице русского отразилось облегчение, словно он ожидал чего-то худшего.

– Да, я был там, – сказал он. – Меня зовут Владимир Пешков.

– Но мы вас называли Володя.

– Да.

– Во время этой передряги вы были с мальчишкой по имени Вернер Франк.

На лице Володи промелькнул страх, но он с усилием скрыл чувства.

– Такого я не знаю.

Ллойд решил не настаивать. Он догадывался, почему Володя такой нервный. Сами русские не меньше, чем другие, боялись своей тайной полиции, НКВД, действующей в Испании и известной своей жестокостью. Любого русского, дружелюбно разговаривающего с иностранцем, они могли объявить предателем.

– А я Ллойд Уильямс.

– Да, я помню, – сказал Володя, глядя на него проницательными голубыми глазами. – Как странно, что мы снова встретились здесь.

– Да нет, совсем не странно, – сказал Ллойд. – Мы сражаемся с фашизмом везде, где можем.

– Можно вас на пару слов наедине?

– Конечно.

Они отошли на несколько метров от остальных, и Пешков сказал:

– Во взводе у Гарсиа – шпион.

– Шпион? – потрясенно переспросил Ллойд. – Кто?

– Немец по имени Хайнц Бауэр.

– А, этот, в красной рубашке… Шпион? Вы уверены?

Пешков не дал себе труда отвечать на этот вопрос.

– Я бы хотел, чтобы вы позвали его к себе в блиндаж – если у вас есть блиндаж, – ну или куда-нибудь в другое уединенное место… – Пешков взглянул на наручные часы. – Через час сюда прибудет наряд для его ареста.

– Я устроил себе кабинет вон в том сарайчике, – показал Ллойд. – Но мне понадобится поговорить со своим командиром. – Его командир был коммунистом и вряд ли стал бы возражать, но Ллойду нужно было время подумать.

– Как пожелаете, – было очевидно, что Володю мнение командира Ллойда совершенно не интересует. – Я хочу, чтобы шпиона взяли тихо, не поднимая шума. Я объяснил арестной бригаде, что важно сделать это тихо… – он говорил так, словно был не уверен, что его пожелания будут исполнены. – Чем меньше людей будут знать, тем лучше.

– Почему? – спросил Ллойд, но прежде чем Володя ответил, он сам понял, каким будет ответ. – Вы надеетесь сделать его двойным агентом и посылать врагу дезориентирующую информацию. Но если о его аресте будут знать слишком многие, другие шпионы могут предупредить мятежников, и они не будут верить дезинформации.

– Лучше не рассуждать о таких вещах, – жестко сказал Пешков. – А теперь пойдемте в ваш сарай.

– Минуточку, – сказал Ллойд. – А откуда вы знаете, что он шпион?

– Я не могу вам рассказать, не поставив под угрозу безопасность.

– Такой ответ меня не вполне устраивает.

Похоже, это вывело Пешкова из себя. Он явно не привык, чтобы ему говорили, что его объяснения кого-то не устраивают. Однако обсуждение приказов было характерной особенностью испанской гражданской войны, что русские особенно терпеть не могли.

Но прежде чем Пешков смог сказать что-то, появились еще двое. Они подошли к стоявшим под деревом. На одном из пришедших, несмотря на жару, была кожаная куртка. Второй – видимо, главный – был щуплый человечек с длинным носом и скошенным подбородком.

Пешков издал гневное восклицание.

– Слишком рано! – сказал он и возмущенно добавил что-то по-русски.

Щуплый небрежно махнул рукой. На ломаном испанском он спросил:

– Кто здесь Хайнц Бауэр?

Никто не ответил. Щуплый вытер нос рукавом.

Хайнц двинулся с места. Он не бросился немедленно бежать, а с разбегу налетел на второго, в кожаной куртке, и сбил с ног. Потом метнулся прочь, но щуплый вытянул ногу и подставил ему подножку.

Хайнц рухнул со всего маху, и его тело проехало по сухой земле. Он лежал оглушенный – всего лишь миг, но и это оказалось слишком долго. Он поднялся на колени – но тут эти двое налетели на него и снова сбили на землю.

Он лежал не шевелясь, но они все равно начали его бить. Достали деревянные дубинки и, стоя по обе стороны, по очереди колотили его по голове и телу, поднимая руки над головой и нанося удары, словно в каком-то диком танце. В считаные секунды у Хайнца все лицо было в крови. Он отчаянно пытался спастись, но стоило ему подняться на колени, как они снова сбивали его на землю. Тогда он сжался калачиком и только стонал. Ему было явно достаточно, а вот им – нет. Они били и били беспомощного человека своими дубинками.

Ллойд вдруг обнаружил, что с возмущенными криками оттаскивает щуплого. Ленни взял на себя второго. Ллойд просто схватил щуплого медвежьей хваткой и поднял; Ленни повалил своего на землю. Тут Ллойд услышал сказанные по-английски слова Володи:

– Всем стоять, или я стреляю!

Ллойд отпустил своего и обернулся, не веря ушам. Володя вынул из кобуры на боку наган «М1895», обычное оружие русских, и взвел курок.

– Угрожать офицеру оружием – во всех армиях мира за это можно пойти под трибунал, – сказал Ллойд. – У вас будут большие проблемы, Володя.

– Не говорите ерунду, – ответил Володя. – Когда в последний раз у русского были проблемы в этой армии? – Но наган опустил.

Мужчина в кожаной куртке замахнулся на Ленни дубинкой, но Володя рявкнул: «Отставить, Березовский!» – и тот подчинился.

Подошли другие солдаты – их вело загадочное притяжение, влекущее людей к драке, и через несколько секунд собралось человек двадцать.

Щуплый, грозя пальцем Ллойду, сказал по-английски с сильным акцентом:

– Вы ввязались в то, что совершенно вас не касается!

Ллойд помог Хайнцу встать.

– Вы не имеете права приходить и набрасываться на людей со своими дубинками! – сказал Ллойд щуплому. – Где ваше начальство?

– Этот немец – троцкистско-фашистский шпион! – взвизгнул щуплый.

– Илья, заткнись! – сказал Володя. Но Илья не обратил внимания.

– Он фотографировал документы! – заявил он.

– Где доказательства? – хладнокровно спросил Ллойд.

Стало ясно, что о доказательствах Илья не знает и не хочет знать. Но Володя со вздохом сказал:

– Посмотрите у него в ранце.

Ллойд взглянул на капрала Марио Ривьеру и кивнул.

– Пойдите проверьте, – сказал он.

Капрал Ривьера побежал к лодочному сараю и скрылся внутри.

Но у Ллойда было ужасное предчувствие, что Володя говорит правду.

– Даже если вы и правы, Илья, – сказал он щуплому, – все равно вы могли бы себя вести повежливее.

– Повежливее? – сказал Илья. – Это же война, а не званый обед!

– Может быть, удалось бы избежать драк – там, где в них нет необходимости.

Илья бросил что-то презрительное по-русски.

Из лодочного сарая вышел Ривьера, он нес маленькую и дорогую на вид камеру и пачку документов. Он передал их Ллойду. Сверху лежал вчерашний приказ о передислокации войск перед ожидаемым наступлением. На документе было пятно от вина знакомой формы, и Ллойд с ужасом понял, что это его собственный документ, должно быть украденный из его сарая.

Он посмотрел на Хайнца. Тот выпрямился, по-фашистски отсалютовал и сказал: «Хайль Гитлер!»

Илья взглянул на Ллойда торжествующе.

– Ну что ж, Илья, – сказал Володя. – Как двойного агент, ты пленного обесценил. Еще одна победа НКВД. Поздравляю.

И он пошел прочь.

III

Первый бой Ллойда состоялся во вторник, 24 августа.

На его стороне, на стороне избранного народом правительства, было 80 000 человек. У антидемократической армии мятежников не было и половины этого количества. Еще у правительства было двести самолетов против пятнадцати самолетов мятежников.

Чтобы наилучшим образом использовать свои преимущества, правительство начало наступление широким фронтом в шестьдесят миль шириной с севера на юг, так чтобы мятежники не могли сосредоточить свои ограниченные войска.

План был хорош. Так почему же, спрашивал себя Ллойд через два дня, он не сработал?

Началось все достаточно хорошо. В первый день правительственные войска заняли две деревни к северу от Сарагосы и две – к югу. Ллойд со своими был на юге, и им пришлось преодолеть жестокое сопротивление, чтобы взять деревушку с названием Кодо. Единственная неудача случилась в месте центрального удара, идущего по речной долине, заминка произошла в местечке под названием Фуэнтес де Эбро.

Перед битвой Ллойду было страшно, и он провел ночь без сна, представляя себе, что завтра произойдет, как когда-то перед матчем по боксу. Но когда начался бой, он был слишком занят, чтобы волноваться. Наихудшим моментом было наступление через пустошь, где у них не было другого укрытия, кроме чахлого кустарника, в то время как обороняющиеся стреляли из каменных построек. Но даже тогда им овладел не страх, но какая-то изворотливость отчаяния, заставляющая бежать зигзагами, ползти и катиться по земле, когда пули начинали свистеть слишком близко, потом вскакивать и пробегать, согнувшись в три погибели, еще несколько метров. Главная проблема заключалась в нехватке патронов: необходимо было, чтобы каждый их выстрел поражал цель. Кодо они взяли численным перевесом, и Ллойд, Ленни и Дейв дожили до вечера невредимыми.

Мятежники были сильными и отважными – как и солдаты правительства. Иностранные бригады состояли из добровольцев-идеалистов, приехавших в Испанию, зная, что, может быть, придется отдать жизнь. Из-за того, что они славились своей храбростью, их часто ставили на острие атаки.

Наступление не заладилось на второй день. На севере войска, приведенные в боевую готовность, не хотели двигаться с места из-за недостаточных данных разведки о расположении позиций противника – жалкое оправдание, думал Ллойд. На третий день, несмотря на подкрепление, центральные войска все еще не могли взять Фуэнтес де Эбро, и Ллойд был потрясен, узнав, что под сокрушительным огнем противника они потеряли почти все свои танки. На юге группа войск, где был Ллойд, вместо того чтобы прорываться вперед, получила распоряжение повернуть в сторону деревни Квинто на берегу реки. Снова им пришлось отбивать у упорного противника каждый дом. Когда враг сдался, группа войск Ллойда получила тысячу пленных.

Вечером Ллойд сидел у разрушенной артиллерийским огнем церкви, вокруг дымились руины домов, лежали странно неподвижные тела недавно умерших. Возле него собрались измученные ребята: Ленни, Дейв, Джо Эли, капрал Ривьера и валлиец по имени Магси Морган. Валлийцев в Испании было так много, что кто-то сложил лимерик, где высмеивались их одинаковые имена:

Жил-был парень по имени Прайс,

И другой был – по имени Прайс.

А третий был Робертс,

И четвертый был Робертс,

А пятый опять-таки Прайс.

Ребята курили, гадая про себя, будет ли сегодня какой-нибудь ужин. Они так устали, что даже не шутили с Терезой, которая была, что примечательно, все еще с ними, так как машина, что должна была ее забрать в тыл, так и не появилась. Время от времени были слышны выстрелы – на соседних улицах продолжалась зачистка.

– Ну и что мы выиграли? – сказал Ллойд Дейву. – Мы расходовали патроны, которых так мало, потеряли столько человек и ничуть не продвинулись. Что еще хуже, мы дали фашистам время подвести подкрепление.

– Я тебе скажу, почему так, – сказал Дейв со своим акцентом жителя Ист-Энда. Его душа стала еще выносливее, чем его тело, и в его суждениях звучали цинизм и презрение. – Потому что наши ублюдки-командиры больше боятся своих гадов-комиссаров, чем этих чертовых врагов. Ведь их под любым предлогом могут объявить троцкистско-немецкими шпионами и запытать до смерти, вот они и боятся высовываться… Считают, что лучше сидеть смирно, не дергаться, и по собственному почину ничего делать они не станут, чтобы не рисковать головой. Небось даже в сортир они не ходят, не получив письменных распоряжений.

Интересно, подумал Ллойд, прав ли Дейв в своих уничижительных рассуждениях. Коммунисты не уставали повторять, что в армии должна быть дисциплина и четкая субординация. Под этим подразумевалось, что армия должна выполнять приказы русских, но все же Ллойд понимал их точку зрения. Вот только слишком жесткая дисциплина подавляет способность думать самостоятельно. Не это ли происходит?

Ллойду не хотелось в это верить. Конечно, и социал-демократы, и коммунисты, и анархисты могли бороться за общее дело без того, чтобы одни навязывали свою волю остальным. Все они ненавидели фашизм и все верили, что общество будущего станет более справедливым для всех.

Он хотел спросить, что думает об этом Ленни, но Ленни сидел рядом с Терезой и тихо с ней о чем-то говорил. Вот она рассмеялась в ответ на какие-то его слова, и Ллойд догадался, что Ленни делает успехи: если удается рассмешить девушку – это хороший знак. Потом она коснулась его руки, сказала несколько слов и встала.

– Возвращайся поскорей, – сказал Ленни. Она улыбнулась ему, уходя.

«Счастливчик», – подумал Ллойд о Ленни, но зависти не почувствовал. Временные отношения ему были не нужны: он не видел в них смысла. Наверное, он был из тех, кому нужно все – или ничего. Единственной, кого он хотел добиться, была Дейзи, но она стала женой Малыша Фицгерберта, и Ллойд пока не встретил девушку, которая могла бы занять ее место. Он был уверен, что когда-нибудь это произойдет. Пока же ему не хотелось искать временную замену, даже если она была такой привлекательной, как Тереза.

Кто-то сказал: «Вон идут русские». Говорившего звали Джеспер Джонсон, это был чернокожий электрик из Чикаго. Ллойд поднял голову – и увидел около дюжины военных консультантов, шедших через деревню с видом победителей. Русских легко было узнать по кожаным курткам и кобурам на пуговицах.

– Странное дело, – несмешливо продолжал Джеспер. – Пока шел бой – я их не видел. Наверное, они были на другом участке поля боя.

Ллойд огляделся, чтобы убедиться, что поблизости нет политкомиссаров, которые могли услышать эти вредительские разговоры.

Глядя на русских, идущих через двор разрушенной церкви, Ллойд заметил Илью Дворкина, проныру из НКВД, с которым у него была стычка с неделю назад. Русский увидел проходящую мимо Терезу и, остановившись, заговорил с ней. Он говорил на ломаном испанском, и Ллойд разобрал слово «обед».

Она ответила, снова заговорил он, и она покачала головой – видно было, что она отказывается. Потом она повернулась, чтобы продолжить свой путь, но он схватил ее за руку, не давая идти дальше.

Ллойд увидел, как выпрямился Ленни, напряженно глядя на эту картину – две фигуры в обрамлении каменной арки, через которую уже некуда было идти.

– Ах, черт, – произнес Ллойд.

Тереза еще раз попыталась вырваться, но Илья, похоже, еще крепче сжал ее руку.

Ленни хотел было встать, но Ллойд, положив руку ему на плечо, толкнул его обратно.

– Дай-ка я с этим разберусь, – сказал он.

– Поосторожнее, приятель, – тихо предупредил Дейв, – он из НКВД. Лучше всего не связываться с этими чертовыми ублюдками.

Ллойд подошел к Терезе и Илье.

Русский, увидев его, по-испански сказал:

– Пошел отсюда!

– Привет, Тереза, – сказал Ллойд.

– Не волнуйтесь, – сказала она, – я и сама могу за себя постоять.

Илья посмотрел на Ллойда повнимательнее.

– А я тебя знаю, – сказал он. – Неделю назад ты пытался помешать мне арестовать опасного троцкистско-фашистского шпиона.

– А эта девушка – тоже троцкистско-фашистский шпион? – сказал Ллойд. – Мне показалось, я слышал, как вы предлагали ей с вами пообедать.

Тут появился приятель Ильи Березовский и с угрожающим видом встал рядом с Ллойдом.

Уголком глаза Ллойд заметил, как Дейв вытягивает из-за пояса «люгер».

Ситуация выходила из-под контроля.

– Я пришел сказать вам, сеньорита, – произнес Ллойд, – что вас немедленно вызывает к себе в штаб полковник Бобров. Пожалуйста, следуйте за мной, я отведу вас.

Бобров был старший русский «военный консультант». Он Терезу не вызывал, но Илья не знал, что это ложь – слова Ллойда звучали правдоподобно.

Секунду-другую Ллойд не знал, как повернется дело. Потом неподалеку раздался выстрел, может быть, с соседней улицы. Это вернуло русских к действительности. Тереза снова сделала попытку вырваться, и на этот раз Илья ее отпустил.

– Мы с тобой еще встретимся! – сказал он, угрожающе помахав пальцем перед лицом Ллойда, и важно пошел дальше. За ним, как собачка, последовал Березовский.

– Чертов ублюдок, – сказал Дейв.

Илья сделал вид, что не слышал.

Все снова сели, и Дейв сказал:

– Ну и врага ты себе нажил, Ллойд…

– У меня не было особого выбора.

– Все равно, теперь тебе стоит все время посматривать назад.

– Ссоры из-за девчонки, – небрежно сказал Ллойд, – случаются тысячу раз в день.

Когда стемнело, они услышали колокольчик, сзывающий к походной кухне. Ллойд получил миску жидкой каши, ломоть черствого хлеба и большую кружку красного вина – такого терпкого, что, казалось, от него сойдет эмаль с зубов. Он бросил в вино хлеб, чтобы улучшить вкус и того и другого.

Когда еда у него кончилась, он чувствовал себя таким же голодным. Как обычно.

– Ну а теперь, может быть, по чашечке чаю? – сказал он.

– Да-да, – отозвался Ленни. – Мне, пожалуйста, два кусочка сахара.

Они расстелили свои тонкие одеяла и приготовились спать. Ллойд пошел искать отхожее место, не нашел – и облегчился в маленьком садике на краю деревни. Луна была почти полная, и он видел даже пыль на листьях оливковых деревьев, переживших бомбежку.

Застегиваясь, он услышал шаги. Он неторопливо обернулся – слишком неторопливо. Когда он увидел лицо Ильи, на его голову обрушился удар дубинки. Он почувствовал обжигающую боль и упал на землю. Оглушенный, он взглянул вверх – и увидел Березовского с короткоствольным револьвером.

– Не двигайся, или он будет стрелять, – сказал Илья.

Ллойда охватил ужас. Он отчаянно тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Сумасшедшие какие-то!

– Стрелять? – ошарашенно произнес он. – И как вы объясните убийство лейтенанта?

– Убийство? – с усмешкой переспросил Илья. – Это же передовая. Погиб от шальной пули… – И по-английски он добавил: – Чертовски не повезло!

Ллойд в отчаянии понял, что Илья прав. Когда найдут его тело, решат, что он погиб в бою.

Какая смерть…

– Кончай его, – сказал Илья Березовскому.

Раздался выстрел.

Ллойд ничего не почувствовал. Это и есть смерть? Потом Березовский согнулся и упал на землю. В этот миг Ллойд сообразил, что звук выстрела раздался сзади. Потрясенный, он обернулся посмотреть. В лунном свете он увидел Дейва с трофейным «люгером». Чувство облегчения накатило, словно волна прилива. Он был жив!

Илья тоже увидел Дейва и бросился бежать, как поднятый с лежки кролик.

Дейв несколько секунд целился в него, и Ллойд надеялся, что он выстрелит, но Илья исступленно метался между оливковыми деревьями, как крыса в лабиринте, и потом скрылся во тьме.

Дейв опустил пистолет.

Ллойд взглянул на Березовского. Тот не дышал.

– Спасибо, Дейв, – сказал Ллойд.

– Я же говорил тебе, посматривай назад.

– Да… А посмотрел вместо меня ты. Но как жаль, что ты не пристрелил и этого Илью. Теперь у тебя будут проблемы с НКВД.

– Сомневаюсь, – сказал Дейв. – Захочет ли Илья, чтобы все узнали, что его дружка убили в ссоре из-за женщины? НКВД боятся и сами энкавэдэшники. Я думаю, он не станет поднимать шум.

Ллойд посмотрел на тело.

– Как мы это объясним?

– Ты ж его слышал, – сказал Дейв. – Мы на передовой. Никакие объяснения не понадобятся.

Ллойд кивнул. Дейв и Илья были оба правы. Никто не станет выяснять, как умер Березовский. Погиб от случайной пули.

Они пошли прочь, оставив тело там, где оно лежало.

– Чертовски не повезло! – сказал Дейв.

IV

Ллойд и Ленни говорили с полковником Бобровым. Они сетовали, что наступление на Сарагосу зашло в тупик.

Бобров был старшим среди русских, со стриженым ежиком седых волос, приближающейся отставкой и закоснелыми убеждениями. Теоретически он должен был только помогать и советовать испанскому командованию. Практически все решения принимали русские.

– Мы теряем время и силы на эти маленькие деревушки, – сказал Ллойд, переводя на немецкий то, что говорил Ленни, повторяя слова старших опытных военных. – Танки должны бронированными кулаками идти вперед, обеспечивая глубокое проникновение на территорию врага. А за ними должна следовать пехота, прочесывая и зачищая территорию от рассредоточенных сил противника.

Рядом стоял Володя, слушал – и, судя по выражению лица, был согласен, хоть и молчал.

– Нельзя позволять, чтобы бои за маленькие опорные пункты, такие, как этот никчемный городишко, задерживали наступление. Нам следует проходить мимо них, оставляя в тылу, чтобы заняться ими позже, – закончил Ллойд.

Бобров был шокирован.

– Это же теория дискредитированного маршала Тухачевского! – сдавленно воскликнул он, как если бы Ллойд предложил епископу помолиться Будде.

– Ну так что же? – сказал Ллойд.

– Ведь он был осужден за предательство и шпионаж – и расстрелян!

– Вы что, хотите сказать, – произнес Ллойд, непонимающе глядя на него, – что испанское правительство не может воспользоваться современной тактикой ведения танковой войны по причине того, что в Москве расстреляли какого-то генерала?

– Лейтенант Уильямс, не дерзите!

– Даже если обвинения, выдвинутые против Тухачевского, соответствуют действительности, – сказал Ллойд, – от этого его методы не становятся неправильными!

– Довольно! – взорвался Бобров. – Разговор окончен!

Последние надежды, которые еще оставались у Ллойда, рухнули, когда его батальон отправили из Кинто в том самом направлении, откуда они прибыли, – очередной обходной маневр. Первого сентября они участвовали в наступлении на Бельчите, хорошо защищенный, но не представляющий стратегического интереса городок в двадцати пяти милях от главной цели.

Была еще одна тяжелая битва.

Около семи тысяч защитников хорошо укрепились в самой большой церкви городка, церкви Святого Августина, и на вершине близлежащего холма – в траншеях и блиндажах. Ллойд со своим взводом до пригородов добрался без жертв, но потом их встретил шквал огня с крыш и из окон.

Прошло шесть дней, а они оставались на прежнем месте.

Было жарко, от трупов шел ужасный запах. Кроме человеческих тел, попадались трупы животных – подача воды в город была прекращена, и живность умирала от жажды. Когда удавалось, механики сваливали их в кучи, обливали бензином и поджигали; но запах горящего человеческого мяса был еще ужаснее, чем запах разложения. Было невозможно дышать, и некоторые носили противогазы.

Узкие улочки вокруг церкви были полем боя, но Ллойд изобрел способ передвигаться, не выходя на них. Ленни нашел в мастерской одного дома кое-какие инструменты. И теперь двое делали дыру в стене дома, где они укрывались. Джо Эли работал киркой, его лысая голова блестела от пота. Капрал Ривьера в полосатой рубашке цветов анархистов – черно-красной – махал кувалдой. Стена была сложена из плоских желтых местных кирпичей, скрепленных цементным раствором. Чтобы можно было не опасаться, что они снесут весь дом, операцией руководил Ленни: как шахтер, он чувствовал, насколько надежен свод.

Когда дыра была достаточно большой, чтобы мог пройти человек, Ленни кивнул Джесперу, тоже капралу. Джеспер достал из поясной сумки одну из немногих оставшихся у него гранат, вынул чеку и бросил гранату в следующий дом – просто на тот случай, если там засада. Как только прогремел взрыв, Ллойд быстро пробрался в дыру с винтовкой наготове.

Он очутился в очередном бедном испанском жилище, с белеными стенами и земляным полом. Здесь никого не было, ни мертвых, ни живых.

Тридцать пять человек его взвода пробрались вслед за ним через дыру и быстро прочесали весь дом в поисках защитников. Но домишко был маленький и пустой.

Таким образом они стали продвигаться по ряду домов – медленно, но безопасно – в сторону церкви.

Они начали работу над очередной дырой, но, прежде чем они пробили стену, их остановил майор Маркес, прошедший вслед за ними по ряду домов тем же путем, что и они, через стены.

– Бросайте все это, – сказал он по-английски с испанским акцентом. – Мы будем брать церковь приступом.

Ллойд похолодел. Это было самоубийство.

– Это идея полковника Боброва? – спросил он.

– Да, – безразлично ответил майор Маркес. – Ждите сигнала, три длинных свистка.

– А как насчет боеприпасов? – сказал Ллойд. – У нас мало, особенно если предстоит атака.

– Нет времени, – сказал майор и скрылся.

Ллойд пришел в ужас. Он многое узнал за эти дни военных действий и понимал, что единственный способ брать приступом хорошо укрепленную позицию – это под мощным огневым прикрытием. Иначе защитники просто перебьют всех атакующих.

Ребята начали роптать, и капрал Ривьера заявил:

– Это невозможно!

Ллойд отвечал за поддержание боевого духа.

– Взвод, а ну-ка, без жалоб! – бодро сказал он. – Вы все добровольцы. Вы что думали, на войне не опасно? Будь это так, вместо вас могли бы справиться и ваши сестры! – все засмеялись, и опасный момент миновал – пока.

Ллойд перешел в переднюю часть дома, чуть приоткрыл дверь и выглянул наружу. Солнце заливало ослепительным светом узкую улочку с домами и магазинами по обеим ее сторонам. Здания и земля были одного и того же цвета, светло-коричневого загара, как недопеченный хлеб, – за исключением тех мест, где земля была красной от взрывов. Сразу же за дверью лежал мертвый милиционер, над дырой в его груди вилось облако мух. Взглянув в сторону площади, Ллойд увидел, что улица по мере приближения к церкви расширяется. У стрелков на двух башнях был хороший обзор, и стрелять в приближающихся было легко. На земле укрытий практически не было: лишь несколько камней, да дохлая лошадь, да тачка.

«Мы все умрем, – подумал он. – Но не затем ли мы сюда приехали?»

Он обернулся к своим ребятам, не зная, что сказать. Нужно поддержать в них боевое настроение.

– Только держитесь ближе к домам, не выходите на середину улицы, – сказал он. – Помните, чем медленнее вы движетесь, тем дольше вы на виду. Так что ждем сигнала – а потом бежим со всех ног!

Раньше, чем он рассчитывал, до них донеслись три резкие трели свистка майора Маркеса.

– Ленни, пойдешь последним, – сказал Ллойд.

– А первым кто? – спросил Ленни.

– Я, разумеется.

«Прощай, мир, – подумал Ллойд. – Но все-таки я умру, сражаясь с фашистами».

Он настежь распахнул дверь.

– Пошли! – крикнул он и выбежал на улицу.

Фактор неожиданности дал ему фору в несколько секунд, и он без помех бросился бежать в сторону церкви. Лицо ему обожгло полуденное солнце, он услышал, как позади топают ботинки его ребят, и отметил с острым чувством благодарности, что раз он это воспринимает, значит, он все еще жив. Потом по ним ударил град пуль. Еще несколько секунд он бежал, чувствуя биение своего сердца, слыша свист и щелканье пуль вокруг, потом левую руку словно что-то ударило, и, непонятно почему, он вдруг упал.

Он понял, что ранен. Боли не было, рука онемела и безжизненно висела. Ему удалось отползти в сторону, к самой стене ближайшего здания. Вокруг продолжали свистеть пули, и он почувствовал себя ужасно уязвимым, но в нескольких футах впереди он увидел неподвижное тело. Это был убитый солдат мятежников, он сидел, прислонившись к стене дома. Было похоже, словно он просто задремал, сидя на земле и опершись спиной о стену, – если бы не дыра от пули в шее.

Ллойд пополз вперед. Он двигался неловко, держа винтовку в правой руке, волоча за собой левую, затем съежился за телом мятежника, стараясь сделаться менее заметным.

Ллойд положил ствол винтовки мертвецу на плечо и, прицелившись в далекое окно башни над церковью, выпустил туда один за другим все пять патронов из магазина. Попал ли он в кого-нибудь – было непонятно.

Оглянувшись, к своему ужасу, он увидел, что вся улица усеяна телами ребят из его взвода. Замершее тело Марио Ривьеры в черно-красной рубашке напоминало скомканный флаг анархистов. Рядом с Марио лежал Джеспер Джонсон, черные кудри были красными от крови. Он проделал весь этот путь от своей фабрики в Чикаго, подумал Ллойд, чтобы умереть на улице испанского городишки – потому что верил в лучший мир.

Хуже было тем, кто все еще был жив, они стонали и плакали на земле. Кто-то кричал от невыносимой муки, но Ллойд не видел, кто это и где. Несколько его ребят все еще бежали, но, пока он смотрел, одни упали, а другие бросились на землю. Через несколько секунд всякое движение на улице прекратилось, только корчились от боли раненые.

Это просто бойня, подумал Ллойд, и от гнева и горя горло перехватило так, что стало тяжело дышать.

Где же остальные части? Не один же взвод Ллойда шел в атаку? Может быть, другие шли по параллельным улицам, ведущим на эту площадь? Но на приступ можно идти при большом численном превосходстве. Ллойда с его тридцатью пятью солдатами было явно слишком мало. Защитники позиции смогли убить или ранить почти всех, а те несколько человек, оставшиеся от взвода Ллойда, были вынуждены залечь в укрытие, не добравшись до церкви.

Он поймал взгляд Ленни, выглядывавшего из-за трупа лошади. Хотя бы он был еще жив. Ленни приподнял винтовку и беспомощно махнул ею, давая понять, что у него нет патронов. У Ллойда их тоже не было, а в следующую минуту стрельба с улицы прекратилась, так как патроны кончились и у остальных.

Это был конец их штурма церкви. Продолжать было все равно невозможно. Без патронов это превратилось бы в бессмысленное самоубийство.

Град пуль со стороны церкви стал тише, поскольку легкие цели были уничтожены, но время от времени по оставшимся в укрытии постреливали одиночными выстрелами. Ллойд понял, что раньше или позже, но всех его ребят перебьют. Надо было отходить.

Наверняка их убьют и при отступлении.

Он снова поймал взгляд Ленни и выразительно махнул в сторону тыла, от церкви. Ленни огляделся и повторил его знак остальным оставшимся в живых. У них будет больше шансов, если они двинутся одновременно.

Когда всех, кого можно было, предупредили, Ллойд с трудом поднялся на ноги.

– Отходим! – изо всех сил крикнул он.

Потом он побежал.

Бежать было недалеко, всего метров двести, не больше, но это был самый длинный путь в его жизни.

Мятежники в церкви открыли огонь, едва увидели движение среди солдат правительственных войск. Краем глаза Ллойд заметил – или ему показалось, – что за ним отступают человек пять или шесть. Он бежал неровной поступью, раненая рука мешала ему держать равновесие. Ленни был впереди и, по-видимому, невредим. Пули оставляли следы на кирпичной кладке зданий, мимо которых, еле держась на ногах, бежал Ллойд. Ленни добрался до дома, откуда они вышли, влетел и встал сбоку, удерживая дверь раскрытой. Ллойд вбежал, хрипло дыша, и повалился на пол. За ним вбежало еще трое.

Ллойд обвел взглядом выживших: Ленни, Дейв, Магси Морган и Джо Эли.

– Это все? – сказал он.

– Да, – ответил Ленни.

– О боже. Нас осталось пятеро из тридцати шести.

– Полковник Бобров – советник хоть куда!

Они стояли, тяжело дыша, пытаясь отдышаться. К руке Ллойда вернулась чувствительность – боль была адская. Он обнаружил, что, несмотря на боль, может двигать рукой, так что, может, она и не сломана. Взглянув на нее, он заметил, что рукав весь пропитался кровью. Дейв снял свой красный шарф и подвесил ему руку на перевязь.

Ленни был ранен в голову. У него была кровь на лице, но он сказал, что это царапина, и чувствовал себя, по всей видимости, нормально.

Дейв, Магси и Джо чудесным образом остались невредимы.

– Нам лучше вернуться за новыми распоряжениями, – сказал Ллойд, когда они прилегли на несколько минут. – Мы же все равно не можем выполнять никаких заданий, пока у нас нет патронов.

– Но сначала давай по чашечке чаю, хорошо? – сказал Ленни.

– Не получится, – сказал Ллойд. – У нас же нет чайных ложек.

– Ну, тогда ладно.

– Нельзя ли нам здесь еще немного отдохнуть? – сказал Дейв.

– Отдохнем в тылу, – сказал Ллойд. – Там безопаснее.

Они снова пробрались по ряду домов через сделанные ими дыры в стенах. От того, что постоянно приходилось наклоняться, у Ллойда закружилась голова. «Может быть, это от потери крови?» – подумал он.

Там, где они вышли на улицу, их было уже не видно с церкви Святого Августина. Они быстро пошли по переулку. Радость Ллойда, что они остались живы, сменилась яростью, ведь столько жизней его ребят отданы впустую.

Они пришли к сараю на окраине, где находился штаб войск правительства. Ллойд увидел майора Маркеса у горы ящиков – он выдавал патроны.

– Почему нельзя было дать нам хоть немного? – яростно сказал он.

Маркес лишь пожал плечами.

– Я подам рапорт Боброву! – сказал Ллойд.

Полковник Бобров сидел перед сараем на стуле за столом – оба предмета, похоже, вытащили из какого-нибудь деревенского дома. От солнца его лицо покраснело. Он говорил с Володей Пешковым. Ллойд направился прямо к ним.

– Мы бросились в атаку на церковь, но мы были одни! – сказал он. – И у нас кончились боеприпасы, потому что Маркес отказался нам их выдать!

Бобров холодно взглянул на Ллойда.

– Что вы здесь делаете? – сказал он.

Ллойд удивился. Он ожидал, что Бобров похвалит его за отчаянную попытку и как минимум выразит сожаление, что его взвод оказался без подкрепления.

– Я же говорю вам, – сказал он, – мы оказались без подкрепления. Нельзя же одним взводом брать укрепленное здание. Мы делали все, что было в наших силах, но нас попросту перебили. Я потерял тридцать одного человека из тридцати шести! Вот все, что осталось от моего взвода! – сказал он, указывая на своих товарищей.

– Кто приказал вам отступать?

Ллойд боролся с дурнотой. Он чувствовал, что сейчас упадет в обморок, но надо же было объяснить Боброву, как доблестно сражались его ребята.

– Мы вернулись получить новые распоряжения, что еще нам оставалось?

– Вы должны были сражаться до последнего солдата.

– Чем мы должны были сражаться? У нас же не было патронов!

– Молчать! – рявкнул Бобров. – Смирно!

Все инстинктивно встали смирно в одну шеренгу: Ллойд, Ленни, Дейв, Магси и Джо. Ллойд со страхом подумал, что сейчас-то он и свалится в обморок.

– Кру-гом!

Они повернулись кругом. «Ну и что дальше?» – подумал Ллойд.

– Раненые – выйти из строя.

Ллойд и Ленни повиновались.

– Ходячие раненые переводятся в сопровождение пленных, – сказал Бобров.

Сквозь туман Ллойд понял: это означало, что, по-видимому, он будет конвоировать поезд с военнопленными в Барселону. Он покачнулся. «Прямо сейчас я бы не смог конвоировать и стадо овец», – подумал он.

– Отступление из-под огня без приказа является дезертирством, – сказал Бобров.

Ллойд повернулся и взглянул на Боброва. К его изумлению и ужасу, он увидел, что Бобров вынул из своей кобуры на пуговицах револьвер.

Бобров шагнул вперед и оказался прямо за спиной у троих, стоящих по стойке «смирно».

– Вы трое признаны виновными и приговорены к смерти.

Он поднял оружие так, что его дуло оказалось в трех дюймах от затылка Дейва.

Потом он выстрелил.

Раздался грохот. В голове Дейва появилась дыра от пули, и лоб взорвался кровью и мозгом.

Ллойд не мог поверить своим глазам.

Стоявший рядом с Дейвом Магси начал оборачиваться, он уже открыл рот, чтобы крикнуть, но Бобров был быстрее. Пуля вошла за правым ухом Магси и вышла через левый глаз, и он упал.

К Ллойду наконец вернулся голос, и он закричал:

– Нет!

Джо Эли обернулся, потрясенно и яростно взревел и протянул руки, чтобы схватить Боброва. Снова прогремел выстрел, и Джо получил пулю в шею. Кровь ударила фонтаном, заливая красноармейскую форму Боброва, отчего полковник выругался и отпрыгнул на шаг назад. Джо упал на землю, но умер не сразу. Ллойд беспомощно смотрел, как хлещет кровь из сонной артерии на иссохшую испанскую землю. Казалось, Джо пытался сказать что-то, но ему не удавалось; потом его глаза закрылись и тело обмякло.

– Трусам пощады нет! – сказал Бобров и пошел прочь.

Ллойд смотрел на лежащего на земле Дейва: худой, чумазый, смелый, как лев, шестнадцати лет от роду – и мертв. Убит не фашистами, а глупым и жестоким советским офицером. Какая бессмысленная потеря, подумал Ллойд, и на глаза навернулись слезы.

Из сарая выбежал сержант.

– Они сдались! – радостно завопил он. – Городские власти сдались – они подняли белый флаг! Мы взяли Бельчите!

Слабость наконец победила Ллойда, и он потерял сознание.

V

В Лондоне было холодно и мокро. Ллойд под дождем шел по Натли-стрит к дому родителей. Он был все в той же испанской легкой куртке на молнии, в вельветовых брюках и в сапогах на босу ногу. Он нес небольшой вещмешок, в котором лежало сменное белье, рубашка и жестяная кружка. Его шея была обмотана красным шарфом, которым Дейв подвязывал его раненую руку. Рука еще болела, но повязка была уже не нужна.

Был ранний октябрьский вечер.

Как он и ожидал, его посадили в идущий в Барселону товарняк, битком набитый военнопленными мятежниками. Ехать было сто миль с небольшим, но путь занял у них три дня. В Барселоне им с Ленни пришлось расстаться, и они потеряли связь. Его подвез грузовик, шедший на север. Сойдя с грузовика, он шел пешком, ехал на попутных машинах или в железнодорожных вагонах, полных угля, щебня или – один раз ему повезло – ящиков вина. Перейти границу во Францию ему удалось ночью. Он спал под открытым небом, просил еду, брался за любую работу, получая жалкие гроши, и две счастливых недели зарабатывал себе на паром через Ла-Манш, собирая виноград на виноградниках Бордо. И вот – он дома.

Он вдохнул сырой, пахнущий дымом воздух Олдгейта, словно это были духи. Он остановился у садовой калитки и взглянул на домик с террасой, в котором он родился двадцать два с лишним года назад. В залитых дождем окнах горел свет: кто-то был дома. Ллойд подошел к парадной двери. У него остался собственный ключ: он хранил его вместе с паспортом. Он открыл дверь и вошел.

Вещмешок он бросил в прихожей, возле вешалки для шляп.

– Кто там? – услышал он из кухни. Это был голос его отчима Берни.

Ллойд вдруг обнаружил, что не может говорить.

Берни вышел в прихожую.

– Кто… – начал он. Потом узнал Ллойда. – Боже мой! – сказал он. – Это ты!

– Здравствуй, пап, – сказал Ллойд.

– Мальчик мой, – сказал Берни. Он обнял Ллойда. – Живой. – И Ллойд почувствовал, как он затрясся от рыданий.

Минуту спустя Берни вытер глаза рукавом свитера и подошел к лестнице на второй этаж.

– Эт! – позвал он.

– Что?

– К тебе пришли.

– Минуточку.

Через несколько секунд она появилась на лестнице, в голубом платье, хорошенькая, как всегда. На середине лестницы она разглядела его лицо и побледнела.

– О боже, – сказала она по-валлийски. – Это же Ллойд!

Оставшиеся ступеньки она преодолела в одно мгновение и бросилась ему на шею.

– Ты жив! – сказала она.

– Я же написал вам из Барселоны…

– Мы не получали этого письма.

– Так значит, вы не знаете.

– Чего?

– Дейв Уильямс погиб.

– О нет!

– Убит в битве за Бельчите. – Правду о том, как умер Дейв, Ллойд решил не рассказывать.

– А Ленни Гриффитс?

– Я не знаю. Я потерял с ним связь. Надеялся вот, что он добрался домой раньше меня…

– Нет, от него не было ни слова.

Берни спросил:

– Ну, как там было?

– Фашисты побеждают. И в этом вина в основном коммунистов, которых больше интересует война с другими левыми партиями.

– Не может быть! – поразился Берни.

– Это так. Главное, что я узнал в Испании, – что мы должны сражаться с коммунистами точно так же, как с фашистами. И те и другие – зло.

Мама горько усмехнулась.

– Подумать только.

Ллойд догадался, что она это поняла давным-давно.

– Ну, хватит о политике, – сказал он. – Как ты, мам?

– Да я – как обычно. Ты на себя посмотри – какой худой стал!

– С едой в Испании было не очень.

– Пойду-ка я приготовлю тебе что-нибудь.

– Не горит. Я голодал двенадцать месяцев, могу потерпеть еще несколько минут. Знаешь, что сначала лучше?

– Что? Все, что угодно!

– Чашечку чая, пожалуйста.

Глава пятая

1939 год

I

Ведя наблюдение за советским посольством в Берлине, Томас Маке увидел выходящего Володю Пешкова.

Шесть лет назад прусская тайная полиция была преобразована в новую, более эффективную организацию – гестапо. Но комиссар Маке по-прежнему возглавлял отдел, занимавшийся выявлением шпионов и вредителей в Берлине. Самыми опасными из них, несомненно, были те, кто получал задания в доме № 63–65 по улице Унтер-ден-Линден. Поэтому Маке со своими подчиненными брал на заметку всех, кто входил в это здание и выходил из него.

Посольство представляло собой крепость из белого камня, выполненную в стиле ар-деко, слепящую глаза под августовским солнцем. Высокий фонарь стоял на страже у главного входа, в обе стороны отходили два крыла с рядами высоких узких окон, подобных часовым, замершим по стойке «смирно».

Маке сидел в уличном кафе напротив посольства. Самый элегантный бульвар Берлина был полон автомобилей и велосипедов; женщины в летних платьях и летних шляпках отправлялись за покупками; быстрым шагом проходили мужчины в костюмах или красивой форме. Трудно было поверить, что в Германии все еще оставались коммунисты. Как мог кто угодно быть против нацистов? Германия преобразилась. Гитлер покончил с безработицей – больше никто из европейских глав государств не смог этого сделать. Забастовки и демонстрации остались лишь в воспоминаниях об ужасном прошлом. Полиция обладала реальной властью искоренять преступность. Страна процветала: во многих семьях было радио, а скоро появятся и доступные народу автомобили и будут разъезжать по новым автобанам.

И это еще не все. Германия вновь стала сильной. Возросла ее военная мощь, Германия была хорошо вооружена. За последние два года Великая Германия включила в свой состав и Австрию, и Чехословакию, теперь она была в Европе доминирующей силой. Италия Муссолини подписала с Германией договор о дружбе, «Стальной пакт». В начале этого года мятежники Франко наконец захватили Мадрид, и новое правительство Испании поддерживало фашистов. Как мог кто бы то ни было из немцев стремиться разрушить все это и отдать страну в лапы большевиков.

В глазах Маке эти люди были подонки, отбросы, вредители, которых следовало тщательно выискивать и безжалостно уничтожать. При мысли о них его лицо исказила злобная гримаса, и он топнул ногой по тротуару, словно готовясь давить коммунистов.

И тут он увидел Пешкова.

Это был молодой человек в голубом саржевом костюме. Он нес на сгибе руки легкий плащ, словно ожидалась перемена погоды. Коротко стриженные волосы и быстрая походка выдавали военного, несмотря на гражданскую одежду, и то, как он осмотрел улицу – обманчиво безразлично, но тщательно, – свидетельствовало о том, что он имеет отношение либо к разведке Красной Армии, либо к НКВД, тайной полиции русских.

У Маке участился пульс. Конечно, в лицо он и его люди знали всех в посольстве, их паспортные фотографии лежали у Маке в папке, и сотрудники все время их просматривали. Но о Пешкове было известно немного. Он был молод – двадцать пять лет, как было записано в его документах, вспомнил Маке. Так что это, должно быть, один из младших сотрудников, мелкая сошка. Или он мог удачно притворяться мелкой сошкой.

Пешков перешел Унтер-ден-Линден и направился к месту, где сидел Маке, – к повороту на Фридрихштрассе. Когда Пешков подошел поближе, Маке заметил, что русский довольно высок, атлетического телосложения. У него был настороженный вид и пристальный взгляд.

Маке вдруг занервничал и отвернулся. Он схватил чашку с холодным кофейным осадком и стал допивать, закрывая чашкой часть лица. Не хотелось ему попасться на глаза этому голубоглазому.

Пешков свернул на Фридрихштрассе. Маке кивнул Райнхольду Вагнеру, стоящему на углу напротив, и Вагнер последовал за Пешковым. А Маке встал из-за стола и последовал за Вагнером.

Конечно, не все в разведке Красной Армии использовали тактику «плаща и кинжала». Основную массу информации они получали законным путем, в основном из немецких газет. Они вовсе не обязательно верили всему прочитанному, но замечали любой намек вроде объявления, что оружейному заводу требуется десять опытных токарей. Кроме того, русские могли свободно разъезжать по всей Германии и осматривать что пожелают – в отличие от дипломатов в Советском Союзе, которым не разрешалось выезжать из Москвы без сопровождения. Молодой человек, которого «вели» Вагнер и Маке, мог быть простым информатором, черпающим сведения из газет: все, что требовалось для такой работы, – это беглый немецкий и способность кратко пересказать содержание.

Так они дошли вслед за Пешковым до бистро брата Маке. Оно по-прежнему называлось «Роберт», но публика теперь сюда ходила другая. Не было больше богатых гомосексуалистов, еврейских дельцов с любовницами и актрисок, ни за что получающих баснословные деньги и вечно требующих розового шампанского. Теперь такие держались тише воды, ниже травы – если еще не угодили в концентрационные лагеря. Кое-кто уехал из Германии – и скатертью дорога, считал Маке, пусть даже это означало, увы, что бистро будет приносить меньше денег.

Интересно, подумал он мимоходом, что стало с прежним хозяином, Робертом фон Ульрихом? Ему вспомнилось, что вроде бы тот уехал в Англию. Может, и там открыл ресторан для извращенцев.

Пешков вошел в бар.

Через минуту-другую за ним последовал и Вагнер, а Маке наблюдал за зданием снаружи. Заведение пользовалось известностью. Пока Маке ждал, когда снова появится Пешков, он увидел, как вошли солдат с девицей, потом парочка хорошо одетых женщин да старик в поношенном плаще вышел из бистро и пошел своей дорогой. Потом появился один Вагнер и, открыто глядя на Маке, озадаченно развел руками.

Маке перешел дорогу.

– Его там нет! – обескураженно вскричал Вагнер.

– Ты везде смотрел?

– Да, и в туалетах, и на кухне!

– Ты спрашивал, не выходил ли кто через черный ход?

– Они сказали – нет.

Вагнер не зря боялся. В новой Германии, допустив ошибку, нельзя было отделаться легким нагоняем. Вагнер мог получить суровое наказание.

Но не в этот раз.

– Ничего страшного, – сказал Маке.

– Правда? – Вагнер не смог скрыть облегчения.

– Мы узнали важную вещь, – сказал Маке. – Тот факт, что он так легко от нас избавился, свидетельствует о том, что он шпион – и очень высокого класса.

II

Володя вошел на станцию метро «Фридрихштрассе» и сел в поезд. Он снял кепку, очки и плащ – маскировку, которая помогла ему выглядеть стариком. Он сел, достал платок и стер пудру, которой посыпал туфли, чтобы придать им поношенный вид.

Он не был уверен, хороша ли идея с плащом. День был такой солнечный, что сотрудники гестапо могли заметить несоответствие и понять, что тут что-то не так. Но они оказались не настолько умны, и после того как он быстро переоделся в туалете, никто не пошел за ним от бара.

То, что он собирался сделать, было очень опасно. Если бы увидели, что он встретился с немецким диссидентом, то в самом лучшем случае его ждала депортация назад в Москву и крах карьеры; если же ему не так повезет – и он и диссидент исчезли бы в подвалах главного управления гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, и больше никто никогда бы их не увидел. Советский Союз заявил бы, что пропал один из его дипломатов, и немецкая полиция сделала бы вид, что начала поиски – но они, увы, оказались безуспешными.

Володя, разумеется, никогда не был в главном управлении гестапо, но он знал, как там все устроено. У НКВД в Советском торговом представительстве на Литценбургенштрассе, 11, помещения были оборудованы подобным же образом: стальные двери, кабинет для допросов с выложенными плиткой стенами, чтобы легче было смывать кровь, таз для расчленения и электрическая печь для сжигания частей тел.

Володю отправили в Берлин расширять сеть советских шпионов. Фашизм в Европе побеждал, и Германия больше чем когда-либо представляла собой угрозу для СССР. Сталин уволил своего министра иностранных дел Литвинова и поставил вместо него Вячеслава Молотова. Но что мог Молотов? Казалось, остановить фашистов невозможно. Кремль преследовали унизительные воспоминания о Великой войне, в которой Германия победила шестимиллионную русскую армию. Сталин предпринял шаги к заключению пакта с Францией и Великобританией, чтобы держать Германию в рамках, но стороны не смогли договориться, и на днях переговоры были прерваны.

Раньше или позже, но между Германией и Советским Союзом должна была начаться война. И делом Володи было добывать военные сведения, которые помогут Советскому Союзу победить в этой войне.

Он сошел с поезда в Веддинге, бедном рабочем районе на север от центра Берлина. Выйдя со станции, он остановился и стал ждать, рассматривая выходящих пассажиров и делая вид, что изучает наклеенное на стену расписание. И не двинулся дальше, пока не убедился, что не привел сюда слежку.

Потом он направился к дешевой забегаловке, где у него была назначена встреча. По своему обыкновению, он не вошел сразу, но остановился на автобусной остановке через дорогу и стал наблюдать за входом. Он был уверен, что если за ним и был «хвост», то ему удалось уйти, но нужно было еще удостовериться, что не следят за Вернером.

Он был не уверен, что узнает Вернера Франка, которого видел в последний раз четырнадцатилетним мальчишкой, теперь-то ему было двадцать. Вернер тоже боялся его не узнать, и они договорились, что у каждого будет сегодняшний номер «Берлинер Моргенпост», раскрытый на новостях спорта. В ожидании Володя читал предварительный обзор нового футбольного сезона, каждые несколько секунд поднимая взгляд от газеты, чтобы посмотреть, не идет ли Вернер. Еще школьником в Берлине Володя болел за лучшую футбольную команду города, «Херту». Он часто скандировал со всеми: «Херта» – чем-пи-он!» Прогнозы, касающиеся любимой команды, интересовали его, но из-за беспокойства он не мог сосредоточиться и читал одну и ту же статью снова и снова, не воспринимая прочитанное.

Два года в Испании не помогли ему продвинуться по службе, как он надеялся, – скорее наоборот. Володя выявил среди немецких добровольцев множество нацистских шпионов вроде Хайнца Бауэра. Но потом НКВД воспользовалось этим как предлогом для ареста искренних антифашистов, которые просто были не вполне согласны с коммунистической линией. Сотни юных идеалистов были замучены и убиты в тюрьмах НКВД. Временами казалось, что коммунистов больше интересует борьба с союзниками-анархистами, чем с врагами-фашистами.

И все оказалось напрасно. Политика Сталина потерпела полное поражение. В результате – жесткая диктатура правых, худшего итога для Советского Союза нельзя было себе представить. Но вину возложили на тех русских, что были в Испании, хоть они и выполняли добросовестно приказы Кремля. Вскоре после возвращения в Москву кое-кто из них пропал.

Когда Мадрид пал, Володя вернулся в Москву. Он обнаружил, что многое изменилось. В тридцать седьмом и тридцать восьмом Сталин провел «чистку» Красной Армии. Тысячи командиров пропали, в их числе – многие жильцы «дома правительства», в котором жили и Володины родители. Но на место тех, кого «зачистили», ставили других – тех, на кого прежде не обращали внимания, таких, как Григорий Пешков. Карьера Григория получила новый толчок. Он теперь отвечал за защиту Москвы от воздушных атак и ушел в работу с головой. Наверняка именно благодаря его изменившемуся служебному положению Володя не попал в число тех, кому пришлось расплачиваться за провал сталинской политики в Испании.

Этот неприятный Илья Дворкин тоже как-то избежал наказания. Он вернулся в Москву и женился на Ане, сестре Володи, к большому Володиному сожалению. В таких вопросах женщин иногда невозможно понять. Она была уже беременна, и Володя не мог избавиться от кошмарного видения: ему представлялась сестра с ребенком на руках – и у ребенка голова крысы.

После короткого отпуска Володю направили в Берлин, где ему снова пришлось показывать, чего он стоит.

Он поднял голову от газеты и увидел идущего по улице Вернера.

Тот не сильно изменился. Он стал немного выше и шире в плечах, но все так же падали на лоб его клюквенные волосы, неотразимо привлекательные для девушек, и его голубые глаза смотрели все так же – терпеливо и чуть насмешливо. На нем был элегантный летний костюм голубого цвета, на рукавах поблескивали золотые запонки.

«Хвоста» за ним не было.

Володя перешел дорогу и перехватил его прежде, чем тот дошел до кафе. Вернер широко улыбнулся, показав белые зубы.

– Я бы тебя не узнал с этой армейской стрижкой, – сказал он. – Как я рад тебя видеть – через столько лет!

Володя подумал, что Вернер остался таким же душевным и обаятельным.

– Давай зайдем внутрь, – сказал он.

– Ты что, действительно собираешься идти в эту дыру? – сказал Вернер. – Там же будет полно водопроводчиков, жующих сосиски с горчицей.

– Я хочу убраться с улицы. Здесь нас видят все, кто проходит мимо.

– Через три дома есть переулок.

– Хорошо.

Они прошли немного и повернули в узкий проход между угольным складом и бакалейной лавкой.

– Ну, чем ты занимаешься? – сказал Вернер.

– Тем же, чем и ты, – борьбой против фашистов, – ответил Володя, не решаясь сказать больше. Потом добавил: – Я был в Испании. – Это тайной не было.

– И у вас там получилось не лучше, чем у нас здесь, в Германии.

– Однако борьба еще не окончена.

– Можно, я спрошу тебя кое о чем? – сказал Вернер, прислонившись к стене. – Если бы ты считал, что коммунизм – зло, стал бы ты шпионить против Советского Союза?

Володиным первым побуждением было сказать: «Нет, конечно же нет!» Но прежде чем эти слова сорвались у него с губ, он понял, как это было бы бестактно: это предположение вызвало у него такой протест, но ведь именно этим и занимался Вернер, предавал свою страну ради высшей цели.

– Я не знаю, – сказал он. – Я думаю, тебе, должно быть, очень трудно работать против Германии, несмотря на то что ты ненавидишь фашистов…

– Ты прав, – сказал Вернер. – А что будет, если начнется война? Я буду помогать вам убивать наших солдат и бомбить наши города?

Володя заволновался. Похоже, Вернер колеблется.

– Но это же единственный способ победить нацистов, – сказал он. – Ты же знаешь.

– Знаю. Я принял решение много лет назад. И нацисты не сделали ничего, чтобы я передумал. Мне просто трудно, вот и все.

– Я понимаю, – сочувственно сказал Володя.

– Ты просил, – сказал Вернер, – предложить еще людей, которые могли бы делать для вас то, что делаю я.

– Людей вроде Вилли Фрунзе, – кивнул Володя. – Помнишь его? Самый умный мальчик в школе. Он был убежденным социалистом – это он вел то собрание, на которое ворвались коричневорубашечники.

Вернер покачал головой.

– Он уехал в Англию.

У Володи сжалось сердце.

– Почему?

– Он прекрасный физик и учится в Лондоне.

– Черт…

– Но я нашел другого человека.

– Отлично!

– Ты когда-нибудь встречался с Генрихом фон Кесселем?

– Пожалуй, нет. Он тоже учился в нашей школе?

– Нет, он ходил в католическую школу. И наших взглядов он в те дни тоже не разделял. Его отец был большим человеком в Партии Центра…

– Которая и привела Гитлера к власти в 1933 году!

– Верно. Генрих тогда работал в команде отца. Сейчас отец вступил в партию нацистов, а сын раздавлен чувством вины.

– Откуда ты знаешь?

– Он как-то раз напился и рассказал моей сестре Фриде. Ей семнадцать лет. Я думаю, она ему нравится.

Это внушало надежду. Настроение у Володи улучшилось.

– Он коммунист? – спросил Володя.

– Нет.

– А почему ты думаешь, что он будет работать на нас?

– Я его спросил напрямик: «Если бы у тебя появилась возможность бороться с нацистами, шпионя в пользу Советского Союза, ты бы согласился?» Он ответил – да.

– А чем он занимается?

– Он в армии, но у него слабые легкие, так что его сделали писарем, и нам в этом очень повезло, потому что сейчас он работает в отделе экономического планирования и закупок Верховного командования.

Это произвело на Володю впечатление. Такой человек будет точно знать, сколько грузовиков, танков, пулеметов и подводных лодок немецкие войска получают каждый месяц – и где их размещают. В душе поднималось ликование.

– Когда я смогу с ним встретиться? – спросил он.

– Сейчас. Мы с ним договорились встретиться после работы, чтобы посидеть и выпить в отеле «Адлон».

Володя застонал. «Адлон» был самый модный отель в Берлине. Он находился на улице Унтер-ден-Линден. Из-за расположения в районе правительственных и дипломатических зданий его бар был излюбленным местом журналистов, приходивших в надежде подцепить новую сплетню. Никогда бы Володя не выбрал для встречи такое место. Но он не мог себе позволить упустить эту возможность.

– Ладно, – сказал он. – Но я не могу допустить, чтобы меня увидели в этом месте за разговором с тобой или с ним. Я войду следом за тобой, посмотрю на Генриха, потом пойду за ним и поговорю с ним позже.

– Хорошо. Я отвезу тебя туда. У меня тут за углом машина.

Пока они шли до дальнего конца переулка, Вернер назвал Володе рабочий и домашний адрес Генриха и телефонные номера – все это Володя запомнил.

– Вот моя машина, – сказал Вернер. – Залезай.

Машина оказалась «мерседесом 540К» «автобан-курьер», это была головокружительно прекрасная модель с чувственными изгибами крыльев и с капотом длиннее, чем весь «форд» модели «Т», и крышей кузова, плавно спускающейся к заднему бамперу. Эта модель была такая дорогая, что за все время было продано лишь несколько штук.

Володя ошеломленно глядел на нее.

– А тебе не лучше было бы завести себе машину попроще? – скептически спросил он.

– Это двойной блеф, – ответил Вернер. – Они думают, что никакой настоящий шпион не станет вести себя так вызывающе.

Володя чуть не спросил, на какие деньги Вернер завел себе такую, но вспомнил, что отец Вернера – богатый промышленник.

– В такой машине я не поеду, – сказал Володя. – Доберусь поездом.

– Как хочешь.

– Встретимся в «Адлоне», но делай вид, что мы не знакомы.

– Конечно.

Через полчаса Володя увидел, что машина Вернера беспечно припаркована перед отелем. Это лихачество Вернера казалось ему глупым, но сейчас он подумал – может быть, это был необходимая составляющая храбрости Вернера? Может быть, чтобы идти на страшный риск, добывая информацию против нацистов, Вернер должен был притворяться беспечным? Если бы он признал, в какой опасности находится, – возможно, что не смог бы дальше работать.

Бар «Адлона» был полон: женщины в модных платьях и хорошо одетые мужчины, многие – в отлично пошитой форме. Володя сразу же заметил Вернера – за столом, рядом с другим человеком, видимо, это и был Генрих фон Кессель. Пройдя совсем рядом с ними, Володя услышал, как Генрих горячо говорил:

– Бак Клейтон как трубач гораздо лучше, чем Хот Липс Пейдж.

Володя протиснулся к стойке, заказал пиво и украдкой стал изучать нового потенциального шпиона.

У Генриха было бледное лицо и густые темные волосы, длинные по армейским меркам. Несмотря на то что они говорили об относительно маловажной теме – о джазе, – он казался очень напряженным, при споре жестикулировал и постоянно приглаживал рукой волосы. Из кармана его форменной рубашки виднелась книжка, и Володя был готов спорить, что это стихи.

Он медленно выпил две кружки пива, делая вид, что читает «Моргенпост» – от первого слова до последнего. Он старался не очень обольщаться насчет Генриха. От такого человека можно было получить столько, что дух захватывало, но не было никакой гарантии, что он станет сотрудничать.

Вербовка информаторов была самой тяжелой частью Володиной работы. Принимать меры предосторожности было трудно, потому что объект был еще не на их стороне. Предложение часто приходилось делать в неподходящем месте, обычно – людном, и невозможно было предугадать, как объект отреагирует: он мог разозлиться и выкрикнуть о своем отказе на весь зал или прийти в ужас и в буквальном смысле броситься бежать. Но вербовщик мало что мог сделать, чтобы держать ситуацию под контролем. В какой-то момент ему приходилось задать простой, прямой вопрос: «Хотите на нас работать?»

Он раздумывал о том, какой подход применить к Генриху. Пожалуй, ключиком к нему может стать религия. Володя вспомнил, как его начальник, Лемитов, говорил: «Из бывших католиков получаются хорошие агенты. Они отвергают высшую власть церкви – и принимают высшую власть партии». Возможно, Генрих жаждет получить прощение за содеянное. Но станет ли он рисковать жизнью?

Наконец Вернер заплатил по счету, и они с Генрихом вышли. Володя пошел следом за ними. Выйдя из отеля, они расстались – Вернер рванул машину с места, взвизгнув шинами, а Генрих пошел пешком через парк. Володя последовал за Генрихом.

Опускалась ночь, но небо было чистое и видно было хорошо. Многие гуляли, наслаждаясь теплым вечерним воздухом, в основном – парочки. Володя посматривал назад, чтобы убедиться, что никто не идет за ним или Генрихом от «Адлона». Успокоившись, он глубоко вздохнул, сжал волю в кулак и нагнал Генриха.

Шагая рядом, Володя сказал:

– Грех требует искупления.

Генрих взглянул на него настороженно, как на человека, который может оказаться сумасшедшим.

– Вы священник?

– Вы можете нанести удар по режиму зла, который вы сами помогли создать.

Генрих продолжал идти, но выглядел обеспокоенным.

– Кто вы? Что вы обо мне знаете?

Володя продолжал игнорировать вопросы Генриха.

– Наступит день, когда нацисты будут повержены. Этот день может прийти раньше – с вашей помощью.

– Если вы агент гестапо и пытаетесь загнать меня в ловушку, то не на такого напали. Я лояльный немец.

– А вы заметили мой акцент?

– Да, вы говорите как русский.

– Сколько агентов гестапо говорят с русским акцентом? Или обладают достаточным воображением, чтобы его подделать?

Генрих нервно рассмеялся.

– Мне ничего не известно об агентах гестапо, – сказал он. – Мне вообще не следовало говорить об этом, как глупо с моей стороны!

– Ваш отдел составляет доклады о количествах оружия и других поставках, заказанных военными. Копии этих докладов могли бы принести неоценимую пользу врагам нацистов.

– Красной Армии, вы хотите сказать.

– Кто еще сможет разрушить этот режим?

– У нас внимательно отслеживается путь каждой копии таких докладов.

Володя подавил восторг победы. Генрих думал о практических трудностях. Это значило, что в принципе он склонен согласиться.

– Сделайте лишнюю копию, – сказал Володя. – Или сделайте стенограмму. Или возьмите чью-то. Всегда есть способы.

– Конечно, есть. И за все эти способы полагается смерть.

– Но если, ничего не делая, смотреть на преступления, которые совершает этот режим… стоит ли жизнь того, чтобы ее жить?

Генрих остановился и вгляделся в лицо Володи. Невозможно было сказать, о чем он думал, но инстинкт подсказал Володе, что надо сохранять спокойствие. После долгого молчания Генрих вздохнул и сказал:

– Я над этим подумаю.

«Он мой», – восторженно подумал Володя.

Генрих сказал:

– Как я смогу с вами связаться?

– Вы – не сможете, – ответил Володя. – Я сам с вами свяжусь.

Он коснулся края шляпы, потом повернул и пошел обратно той же дорогой.

Он ликовал. Если бы Генрих не собирался принять предложение, он бы ответил твердым отказом. Его обещание подумать было почти равноценно согласию. Он подумает об этом на свежую голову. Он взвесит, насколько велика опасность. Но в результате согласится. Володя был почти уверен.

Он решил не предвосхищать событий. Могло случиться все, что угодно.

И все равно, оставив позади парк и шагая в ярком свете фонарей и ресторанов Унтер-ден-Линден, он был полон надежд. Он не обедал, но позволить себе поесть на этой улице он не мог.

Он сел на трамвай и поехал на восток, в дешевый район расположенной неподалеку улицы Фридрихсхайн, а там направился в маленькую квартирку в многоквартирном жилом доме. Дверь открыла низенькая симпатичная девушка лет восемнадцати, со светлыми волосами. Она была в розовом свитере, свободных темных брюках и босиком. Она была худенькая, но с восхитительно большой грудью.

– Прости, что пришел неожиданно, – сказал Володя. – Я не помешаю?

Она улыбнулась.

– Нисколько, – сказала она. – Заходи!

Он вошел в дом. Она обняла его.

– Я всегда так рада тебя видеть! – сказала она и жадно его поцеловала.

Лили Маркграф была любвеобильной натурой. Вернувшись в Берлин, Володя примерно раз в неделю приглашал ее куда-нибудь. Он ее не любил и знал, что она встречается с другими, в том числе и с Вернером; но, когда они были вместе, она была страстной.

Чуть погодя она сказала:

– Ты слышал новости? Или ты потому и пришел?

– Какие новости?

Лили работала секретарем в информационном агентстве и всегда все узнавала первой.

– Советский Союз заключил пакт с Германией! – сказала она.

Это была какая-то ерунда.

– Ты хочешь сказать, с Великобританией и Францией – против Германии.

– Ничего подобного! В том-то и неожиданность – Сталин и Гитлер заключили договор о дружбе.

– Но… – начал Володя и озадаченно смолк. Дружба с Гитлером? Это казалось бредом. Может быть, этот план разработан новым советским министром иностранных дел Молотовым? Нам не удалось остановить идущую по всему земному шару волну фашизма – значит, откажемся от попыток?

«Для того ли мой отец делал революцию?» – подумал Володя.

III

Вуди Дьюар вновь увидел Джоан Рузрок через четыре года.

Никто из знавших ее отца не верил, что он пытался изнасиловать актрису в отеле «Риц-Карлтон». Девица отказалась от обвинений, но эта новость была скучная, и газеты уделили ей мало внимания. Вследствие этого для жителей Буффало Дейв оставался насильником. Поэтому родители Джоан переехали в Палм-Бич, и Вуди потерял с ней связь.

В следующий раз он увидел ее в Белом доме.

Вуди был с отцом, сенатором Гасом Дьюаром, они шли на встречу с президентом. Вуди несколько раз встречался с Франклином Делано Рузвельтом – его отец и президент были давними друзьями, – но все это были светские мероприятия, когда президент просто пожимал Вуди руку и спрашивал, как дела в школе. Сегодня впервые Вуди должен был присутствовать на настоящем политическом собрании с президентом.

Они вошли через главный вход западного крыла, пересекли вестибюль и очутились в большой приемной. И увидели там ее.

Вуди смотрел на нее с восторгом. Она почти не изменилась. С узким горделивым лицом и орлиным профилем, она была похожа на верховную жрицу какой-то древней религии. Как всегда, одевалась она просто, но очень эффектно: сегодня она была в синем костюме из какой-то легкой ткани и соломенной шляпе такого же цвета с широкими полями. Вуди порадовался, что надел сегодня утром чистую белую сорочку и новый полосатый галстук.

Похоже, она была рада его видеть.

– Ты отлично выглядишь! – сказала она. – Ты теперь работаешь здесь?

– Просто приехал на лето поработать в офисе у отца, – ответил он. – я все еще учусь в Гарварде.

Она повернулась к его отцу и почтительно произнесла:

– Здравствуйте, сенатор.

– Здравствуй, Джоан.

Эта внезапная встреча очень взволновала Вуди. Джоан была так же восхитительна, как всегда. Ему хотелось продолжить разговор.

– А что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Я работаю в Госдепартаменте.

Вуди понимающе кивнул. Теперь было ясно, почему она обратилась к его отцу с такой почтительностью. Она вошла в мир, в котором люди заискивали перед сенатором Дьюаром.

– А что у тебя за работа? – спросил Вуди.

– Я помощник помощника. Мой босс сейчас у президента, но я особа слишком незначительная, чтобы его туда сопровождать.

– Тебя всегда интересовала политика. Я помню спор про суд Линча.

– Я скучаю по Буффало. Как там было здорово!

Вуди вспомнил поцелуй на балу в теннисном клубе и почувствовал, что краснеет.

– Передавай, пожалуйста, отцу привет от меня, – сказал его отец, давая понять, что им нужно идти. Вуди подумал, не попросить ли у нее телефон, но она его опередила.

– Вуди, может быть, мы еще как-нибудь увидимся? – сказала она.

– Конечно! – радостно сказал он.

– Ты сегодня вечером свободен? Ко мне зайдут несколько друзей на коктейли.

– Здорово!

Она дала ему адрес – она жила в многоквартирном доме недалеко отсюда, – а потом его поторопил отец, находившийся уже в другом конце комнаты.

Охранник кивнул Гасу, как старому знакомому, и они вошли в следующую приемную.

– Вуди, – сказал Гас, – не забудь: если президент не обратится непосредственно к тебе – ты говорить не должен.

Вуди попытался сосредоточиться на предстоящем собрании. В Европе политическая жизнь была дестабилизирована: Советский Союз, нарушив все расчеты, подписал мирный договор с нацистской Германией. Отец Вуди был ключевой фигурой в Комитете сената по иностранным отношениям, и Президент желал знать, что он об этом думает.

А у Гаса Дьюара была еще одна тема для обсуждения. Он хотел убедить Рузвельта вернуть к жизни Лигу наций.

Придется действовать напористо. США так и не присоединились к Лиге, и американцам это не очень-то нравилось. Провалилась попытка Лиги справиться с кризисами тридцатых годов двадцатого века – японской агрессией на Дальнем Востоке, итальянским империализмом в Африке, Европа оказывается во власти фашизма, от демократии остались одни руины. Но Гас был намерен попробовать. Вуди знал, что отец всегда об этом мечтал – о мировом совете, который будет разбирать конфликты и предотвращать войны.

Вуди был на сто процентов – за. Он произнес об этом речь на Гарвардских дебатах. Когда два государства ссорятся, то нет ничего хуже, чем одному народу убивать людей, находящихся на другой стороне. Ему это казалось совершенно очевидным.

«Я, конечно, понимаю, почему так происходит, – сказал он в процессе дебатов, – точно так же, как я понимаю, почему пьяницы начинают махать кулаками. Но от этого ситуация не становится менее бессмысленной».

Однако сейчас Вуди обнаружил, что ему трудно думать об угрозе войны в Европе. Его прежнее чувство к Джоан вернулось с новой силой. Он думал о том, поцелует ли она его снова – может быть, даже сегодня. Он ей всегда нравился, и, наверное, теперь тоже – иначе зачем бы ей было приглашать его на свою вечеринку? Она отказалась встречаться с ним – тогда, в тридцать пятом году, – потому что ему было пятнадцать, а ей – восемнадцать, и это можно было понять (хотя тогда он так не думал). Но теперь, когда они оба стали на четыре года старше, разница в возрасте не будет иметь такого решающего значения – или будет? Он надеялся, что нет. Он встречался с девушками в Буффало и Гарварде, но ни к кому больше у него не было такого всепоглощающего чувства, как к Джоан.

– Ты меня понял? – сказал отец.

Вуди почувствовал себя дураком. Отец собирался обратиться к президенту с предложением, которое могло принести мир всему миру, а Вуди может думать лишь о том, поцелует ли его Джоан.

– Конечно, – сказал он. – Если президент сам ко мне не обратится, я буду молчать.

В комнату вошла высокая худощавая женщина. У нее был спокойный и уверенный вид, словно все здесь принадлежало ей, и Вуди узнал Маргарет Лехэнд по прозвищу Мисси, секретаршу Рузвельта. У нее было вытянутое, похожее на мужское лицо с большим носом, в темных волосах поблескивала седина. Она тепло улыбнулась Гасу.

– Как я рада снова вас видеть, сенатор.

– Как поживаете, Мисси? Вы помните моего сына Вудро?

– Помню. Президент ждет вас обоих.

О преданности Мисси Рузвельту было всем известно. И по Вашингтону ходили слухи, что президент относился к ней с большей симпатией, чем положено женатому человеку. Из осторожных, но содержательных реплик родителей Вуди понял, что паралич Рузвельта не коснулся сексуальной сферы. Однако его жена Элеонора после рождения шестого ребенка отказалась с ним спать, а было это более двадцати лет назад. Может быть, он получил право на любящую секретаршу.

Она провела их в еще одну дверь, потом через узкий коридор – и они оказались в Овальном кабинете.

Президент сидел за столом в полукруглой нише, спиной к трем высоким окнам. Шторы были задернуты, чтобы преградить путь августовскому солнцу, бьющему в обращенные на юг окна. Вуди увидел, что Рузвельт сидит не в коляске, а на обычном стуле. Он был в белом костюме и курил сигарету через мундштук.

Он был не особенно красив. У него были редеющие волосы и выступающий подбородок, и он носил пенсне, отчего казалось, что у него слишком близко расположенные глаза. Но все равно было что-то мгновенно располагающее в его обаятельной улыбке, в его руке, протянутой для рукопожатия, и дружелюбном голосе, когда он произнес:

– Рад вас видеть, Гас, входите же!

– Господин президент, вы, наверное, помните моего старшего сына Вудро.

– Разумеется! Как дела в Гарварде, Вуди?

– Прекрасно, сэр, благодарю вас. Я вхожу в команду дискуссионного клуба. – Он знал, что политики часто умеют создавать впечатление, словно близко знакомы с каждым. Либо у них замечательная память – либо им вовремя напоминают нужные вещи секретарши.

– Я и сам учился в Гарварде. Садитесь, садитесь. – Рузвельт вынул из мундштука окурок и загасил в уже полной пепельнице. – Гас, что там за ерунда творится в Европе?

Конечно же, президент знал, что творится в Европе, подумал Вуди. Чтобы узнать об этом, к его услугам был весь Госдепартамент. Но ему нужно было, чтобы положение проанализировал Гас Дьюар.

– По моему мнению, Германия и Россия продолжают оставаться смертельными врагами.

– Мы все тоже так думаем. Но тогда зачем же они подписали этот пакт?

– Для сиюминутной выгоды для обеих сторон. Сталину нужно время. Он хочет усилить Красную Армию, чтобы она могла одержать победу над Германией, если до того дойдет.

– А второй молодчик?

– Гитлер, несомненно, собирается что-то предпринять в отношении Польши. Немецкие газеты полны нелепых историй о том, как плохо поляки обращаются со своим германоговорящим населением. Гитлер не станет разжигать ненависть без определенной цели. И что бы он ни планировал, он не хочет, чтобы на пути у него встали Советы. Для того и пакт.

– Очень похоже считает и Халл. – Корделл Халл был государственным секретарем. – Но что будет дальше – он не знает. Позволит ли Сталин Гитлеру делать все, что он захочет?

– По моим предположениям, не пройдет и двух недель, как они поделят между собой Польшу.

– И что потом?

– Несколько часов назад англичане подписали с поляками новый договор, в котором обещают при нападении прийти им на помощь.

– Но что они могут сделать?

– Ничего, сэр. Британская армия, флот и военно-воздушные силы не обладают достаточной мощью, чтобы помешать Германии оккупировать Польшу.

– Гас, и что же, на ваш взгляд, делать нам?

Вуди понял, что сейчас отец получил шанс, которого ждал. На несколько минут он завладел вниманием президента. У него была редкая возможность сделать так, чтобы что-то произошло. Вуди незаметно скрестил пальцы на удачу.

Гас подался вперед.

– Мы же не хотим, чтобы нашим детям пришлось отправиться на войну, как нам. – У Рузвельта было четверо сыновей, лет двадцати – тридцати. До Вуди вдруг дошло, почему он оказался здесь: отец привел его на встречу, чтобы напомнить президенту о его собственных сыновьях. Гас тихо сказал: – Мы не можем снова посылать американских мальчиков на бойню в Европу. Миру нужны войска по поддержанию мира.

– Что вы имеете в виду? – не выражая своего отношения, спросил президент.

– Деятельность Лиги Наций была не столь неудачной, как многие думают. В двадцатые годы она решила пограничный конфликт между Финляндией и Швецией и еще один – между Турцией и Ираном, – Гас стал загибать пальцы. – Она помешала вторжению Греции и Югославии в Албанию и заставила Грецию вывести войска из Болгарии. А потом послала войска миротворцев, чтобы удержать Колумбию и Перу от кровопролития.

– Все это правда. Но в тридцатые…

– Лига оказалась недостаточно сильной, чтобы справиться с фашистской агрессией. Это неудивительно. Лига с самого начала была ослаблена, так как Конгресс отказался ратифицировать договор и США так в нее и не вошли. Нам нужен новый ее вариант, жизнеспособный, возглавляемый Америкой… – Гас помолчал. – Господин президент, еще рано отказываться от надежды на мир без войны.

Вуди боялся дышать. Рузвельт кивнул – но он всегда кивал, это Вуди знал. Редко случалось, чтобы он не соглашался открыто. Он ненавидел конфронтацию. Вуди слышал, как отец говорил, что с ним следовало быть начеку и не принимать его молчание за согласие. Вуди не смел взглянуть на отца, сидящего рядом, но ощущал напряжение.

Наконец президент сказал:

– Я думаю, вы правы.

Вуди пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться от радостного вопля. Президент согласился! Он посмотрел на отца. Обычно невозмутимый, Гас с трудом скрывал удивление. Какая быстрая победа.

Гас немедленно сделал следующий шаг, чтобы закрепить ее:

– В таком случае, может быть, мы с Корделлом Халлом составим черновой вариант проекта и вы его рассмотрите?

– Халл и так тянет большой воз. Поговорите с Уэллесом.

Самнер Уэллес был заместителем государственного секретаря. Он был честолюбив и заносчив, и Вуди понимал, что в первую очередь отец обратился бы не к нему. Но он давно дружил с семейством Рузвельтов, на венчании Рузвельта он был другом жениха.

Как бы там ни было, Гас не собирался устраивать спор на эту тему.

– Обязательно, – сказал он.

– Что-нибудь еще?

Это было недвусмысленное прощание. Гас встал, Вуди последовал его примеру.

– А как поживает миссис Рузвельт, ваша матушка, сэр? – спросил Гас. – Последнее, что я о ней слышал, – что она была во Франции.

– Слава богу, вчера ее корабль вышел в море.

– Я рад это слышать.

– Спасибо, что зашли, – сказал Рузвельт. – Я очень ценю вашу дружбу, Гас.

– Ничто не могло бы доставить мне большей радости, сэр, – сказал Гас. Он подошел к президенту пожать ему руку, и Вуди тоже.

Потом они вышли.

У Вуди была некоторая надежда, что Джоан окажется где-нибудь рядом, но ее не было.

Когда они выходили из здания, Гас сказал:

– Давай зайдем куда-нибудь отпраздновать это?

Вуди взглянул на часы. Было всего пять.

– Конечно, – сказал он.

Они пошли в «Олд Эббитс» на Ф-стрит возле пересечения с 15-й: витражи, зеленый бархат, медные лампы и охотничьи трофеи. Здесь было много конгрессменов, сенаторов и тех, кто составлял их окружение: помощников конгрессменов, парламентских корреспондентов и журналистов. Гас заказал для себя сухой мартини без льда с лимонной цедрой, а для Вуди – пиво. Вуди улыбнулся: может быть, он тоже выпил бы мартини. Хотя на самом деле – нет, для него по вкусу это было все равно что холодный джин, но ему было бы приятно, если бы его спросили. Однако он поднял свой бокал и сказал:

– Поздравляю! Ты добился, чего хотел!

– Того, что необходимо миру!

– Твои доводы были великолепны.

– Рузвельта вряд ли требовалось убеждать. Он либерал, но прагматик. Он знает, что добиться всего – невозможно, нужно вступать в те сражения, в которых можно победить. Для него приоритетным сейчас является его «Новый курс» – вернуть работу безработным. И он не будет делать ничего, что может помешать этой главной задаче. Если мой план пойдет вразрез с интересами его сторонников – Рузвельт откажется от него.

– Так значит, мы ничего еще не достигли…

Гас улыбнулся.

– Мы сделали важный первый шаг. Но действительно, мы ничего еще не достигли.

– Плохо, что он навязал тебе Уэллеса.

– Не так уж это плохо. С Самнером положение проекта будет надежнее. Он ближе к президенту, чем я. Но он непредсказуем. Он может взять дело в свои руки и направить совсем в другую сторону.

Вуди глянул в зал и увидел знакомое лицо.

– Знаешь, кто здесь? Я мог бы и догадаться…

Отец посмотрел в том же направлении, что и он.

– Вон, стоит возле бара, – сказал Вуди. – С ним рядом парочка ребят постарше и блондинка. Это Грег Пешков.

Как всегда, несмотря на свою дорогую одежду, Грег выглядел как кусок грязи: шелковый галстук съехал набок, рубашка вылезла из-под пояса, на кремовых брюках – пятно сигаретного пепла. И все равно блондинка глядела на него с обожанием.

– Действительно, – сказал Гас. – Ты часто видишь его в Гарварде?

– У него главный предмет – физика, но он сторонится ученых – наверное, ему с ними слишком скучно. Я на него натыкаюсь в «Кримсоне». – «Гарвард Кримсон» была студенческая газета. Вуди снабжал газету фотографиями а Грег писал статьи. Этим летом он на стажировке в Госдепартаменте, потому-то он и оказался здесь.

– В отделе пресс-службы, полагаю, – сказал Гас. – Те двое с ним – репортеры, тот в коричневом костюме – из чикагской «Трибьюн», а тот, что курит трубку, – из кливлендской «Плейн Дилер».

Вуди увидел, что Грег разговаривает с журналистами как со старыми друзьями: он взял одного за руку и, наклонившись, шепнул что-то, потом шутливо похлопал второго по спине, словно поздравляя. Казалось, он им нравится, подумал Вуди, вот они громко рассмеялись в ответ на какие-то его слова. Вуди завидовал людям, обладающим таким даром. Политикам он был нужен – хотя, может быть, не то чтобы необходим: вот его отец не умел вести себя так панибратски, а он один из высших государственных деятелей Америки.

Вуди сказал:

– Интересно, как относится к угрозе войны его сводная сестра Дейзи. Она же там, в Лондоне. Вышла замуж за какого-то английского лорда.

– Точнее, она стала женой старшего сына графа Фицгерберта, которого я довольно хорошо знал.

– Ей завидуют все девчонки в Буффало. На ее свадьбу приезжал король.

– Еще я был знаком с сестрой Фицгерберта, Мод. Изумительная женщина. Она вышла замуж за Вальтера фон Ульриха, немца. Я бы и сам женился на ней, если бы Вальтер не успел раньше.

Вуди приподнял брови. Странно было слышать от папы такие вещи.

– Конечно, это было до того, как я влюбился в твою маму.

– Понятно, – Вуди сдержал усмешку.

– После того как Гитлер запретил Социал-демократическую партию, Вальтер и Мод исчезли из моего поля зрения. Надеюсь, у них все в порядке. Если начнется война…

Вуди увидел, что разговор о войне настроил отца на размышления о прошлом.

– По крайней мере, Америку это не коснется.

– Так мы думали и в прошлый раз… А что слышно о твоем младшем брате? – спросил Гас, меняя тему.

Вуди вздохнул.

– Он не собирается менять решение, пап. Он не поедет ни в Гарвард ни в какой другой университет.

Семья переживала тяжелый момент. Чак заявил, что, как только ему исполнится восемнадцать, он уйдет во флот. Без степени колледжа он будет рядовым, без возможности стать когда-нибудь офицером. Его высокопоставленные родители были в ужасе.

– Черт, он же достаточно способный для колледжа… – сказал Гас.

– Он обыгрывает меня в шахматы.

– Меня тоже обыгрывает. Так в чем же дело?

– Он терпеть не может учиться. И любит корабли. Ему интересно только ходить под парусом. – Вуди взглянул на наручные часы.

– Тебе пора на вечеринку, – сказал отец.

– Можно не торопиться…

– Нельзя, нельзя. Очень красивая девочка. Выметайся немедленно!

Вуди расплылся в улыбке. Порой отец оказывался на удивление сообразительным.

– Спасибо, папа, – сказал он, вставая.

Грег Пешков тоже уходил, и к дверям они подошли вместе.

– Привет, Вуди, как дела? – сказал дружелюбно Грег, поворачивая в ту же сторону.

Было время, когда Вуди хотелось набить ему морду за то, что они сделали с Дейвом Рузроком. Но за эти годы злость притупилась, и, по правде говоря, виноват был Лев Пешков, а не его сын, которому тогда было всего пятнадцать. Но все равно Вуди ответил вежливо, только и всего.

– В Вашингтоне мне очень нравится, – сказал он. Они шли по широкому бульвару. – А тебе?

– Ничего. На работе уже почти привыкли к моему имени… – Заметив вопросительный взгляд Вуди, Грег пояснил: – В Госдепартаменте сплошь одни Смиты, Фаберы, Дженсены и Макалистеры. Ни одного Козинского, или там Коэна, или Пападопулоса.

А ведь действительно, сообразил Вуди. Управление осуществлялось довольно элитарной группой. Почему он этого раньше не замечал? Может быть, потому, что то же самое было и в школе, и в церкви, и в Гарварде.

– Но они люди без предубеждений. Они готовы сделать исключение, если человек бегло говорит по-русски и происходит из богатой семьи.

Грег говорил полушутя, но в его тоне слышалось раздражение, и Вуди понял, что этот парень – человек конфликтный.

– Они считают моего отца гангстером, – сказал Грег. – Но на самом деле никого это не волнует. У большинства богатых людей где-нибудь в роду были гангстеры.

– Ты говоришь так, будто ненавидишь Вашингтон.

– Наоборот! Я бы никуда больше не хотел. Здесь – власть.

Вуди подумал, что у него более высокие устремления.

– Я здесь – потому что здесь возможно сделать то, что я хочу, совершить перемены, к которым я стремлюсь.

Грег усмехнулся.

– Я о том и говорю, разве нет? Власть.

– Ну… – С такой точки зрения Вуди на это не смотрел.

– Как ты думаешь, – спросил Грег, – будет война в Европе?

– Тебе лучше знать, ты же в Госдепартаменте!

– Да, но я в отделе пресс-службы… Я знаю лишь сказки, которыми мы пичкаем репортеров. А о том, как там на самом деле, у меня нет никакого представления.

– Черт, у меня тоже. Я только что был на встрече с президентом – и мне кажется, даже он не знает.

– Моя сестра Дейзи – там.

Это Грег сказал совсем другим тоном. Было очевидно, что его беспокойство искренне, и Вуди почувствовал к нему большее расположение.

– Я знаю, – сказал он.

– Если начнут бомбить, даже женщины и дети будут в опасности. Как ты думаешь, будут немцы бомбить Лондон?

Честный ответ был только один.

– Я думаю, да.

– Как бы я хотел, чтобы она вернулась…

– Может, войны и не будет. Чемберлен – английский премьер-министр – в прошлом году подписал в последнюю минуту с Гитлером соглашение о Чехословакии…

– Продажу Чехословакии.

– Вот именно. И, может быть, так же поступят и с Польшей – хотя время уже истекает.

Грег мрачно кивнул и сменил тему:

– Куда направляешься?

– К Джоан Рузрок. У нее вечеринка.

– Я слышал об этом. Я знаю одну из ее соседок по комнате. Но меня не пригласили, как ты мог догадаться. Дом, где она… О боже! – Грег замер на полуслове.

Вуди тоже остановился. Грег неотрывно смотрел вперед. Проследив за его взглядом, Вуди увидел, что он смотрит на красивую темнокожую женщину, идущую им навстречу по И-стрит. Она была примерно одного с ними возраста, хорошенькая, с большим коричнево-розовым ртом, взгляд на который навел Вуди на мысли о поцелуях. На ней было простое черное платье – возможно, деталь костюма официантки, но она надела к нему маленькую шляпку и модные туфли и выглядела очень стильно.

Она увидела их, встретилась глазами с Грегом – и отвернулась.

– Джеки? – сказал Грег. – Джеки Джейкс?

Девушка, не обращая внимания, продолжала свой путь, но Вуди показалось, что она взволнована.

Грег снова окликнул:

– Джеки, это же я, Грег Пешков!

Джеки – если это была она – не ответила, но вид у нее был такой, словно она сейчас заплачет.

– Джеки – а на самом деле Мейбел, ты же меня знаешь! – Грег стоял на середине улицы, умоляюще протянув к ней руки.

Она намеренно обошла его, не ответив и не взглянув, и пошла дальше.

– Подожди минутку! – оборачиваясь, крикнул Грег ей вслед. – Ты бросила меня четыре года назад, ты должна объясниться!

Как это было непохоже на Грега, подумал Вуди. Он всегда отлично умел обращаться с девчонками – и в школе, и в Гарварде. А сейчас, похоже, он был искренне огорчен – обижен, в смятении, чуть ли не в отчаянии.

Четыре года назад, думал Вуди. Не может ли это быть та самая девчонка, из-за которой разгорелся скандал? Это произошло здесь, в Вашингтоне. А она, несомненно, жила здесь.

Грег бросился ее догонять. На углу остановилось такси. Из него вышел человек в смокинге и остановился на краю тротуара, расплачиваясь. Джеки впрыгнула внутрь и захлопнула дверцу. Грег подбежал и крикнул в окошко:

– Поговори со мной, ну пожалуйста!

– Сдачи не надо, – сказал человек в смокинге и пошел по своим делам.

Такси уехало, а Грег остался, глядя ему вслед.

Он медленно вернулся туда, где стоял заинтригованный Вуди.

– Не понимаю я этого, – сказал Грег.

– Кажется, она испугалась, – сказал Вуди.

– Чего? Я никогда в жизни не сделал ей ничего плохого. Я был от нее без ума.

– Значит, она испугалась чего-то еще.

Грег сделал над собой усилие.

– Извини, – сказал он. – Тебе-то это ни к чему. Прими мои извинения.

– Не за что.

Грег указал на жилой дом, находившийся буквально в нескольких шагах:

– Вот в этом доме живет Джоан, – сказал он. – Хорошего вечера. – И он пошел прочь.

Несколько озадаченный, Вуди подошел к подъезду. Но скоро он забыл о личной жизни Грега и стал думать о собственной. Правда ли он нравится Джоан? Может, она и не поцелует его сегодня, но у него хотя бы будет возможность пригласить ее на свидание.

Это был простой жилой дом, без портье или швейцара у дверей. Список в подъезде сообщал, вместе с ней жили еще Стюарт и Фишер – видимо, это были фамилии ее соседок по квартире. Вуди поднялся в лифте на ее этаж. Он сообразил, что пришел с пустыми руками: надо было принести конфеты или цветы. Он даже задумался, не вернуться ли купить что-нибудь, но его хорошее воспитание так далеко не распространялось. И позвонил в звонок.

Ему открыла девушка, которой было едва за двадцать.

– Здравствуйте, я…

– Входи же, – сказала она, не дожидаясь, пока он представится. – Напитки в кухне, еда – на столе в гостиной, если что-нибудь еще осталось, – и она ушла, очевидно считая, что встретила гостя как положено.

В маленькой квартирке яблоку было негде упасть: люди пили, курили, перекрикивали шум фонографа. Джоан говорила «несколько друзей», и Вуди представлялось, что восемь – десять человек будут сидеть за журнальным столиком за кофе и обсуждать кризис в Европе. Он был разочарован: на этой гулянке, в такой толпе, у него вряд ли будет возможность продемонстрировать Джоан, как он повзрослел.

Он огляделся в поисках Джоан. Он был выше большинства присутствующих, и ему было видно поверх голов. Нигде в его поле зрения ее не было. Он стал проталкиваться через толпу, пытаясь ее найти. Девушка с пышной грудью и красивыми карими глазами подняла на него взгляд, когда он протискивался мимо нее, и сказала:

– Привет! Какой высокий. Я Диана Тавернер. А тебя как зовут?

– Я ищу Джоан, – ответил он. Она пожала плечами.

– Ну, удачи, – сказала она и отвернулась.

Он добрался до кухни. Здесь уровень шума был пониже. Джоан нигде видно не было, он решил чего-нибудь выпить, раз уж он здесь. Широкоплечий парень лет тридцати стучал коктейльным шейкером. Хорошо одетый – в костюме цвета загара, голубой рубашке и синем галстуке, – было ясно, что это не бармен, он скорее выступал в роли хозяина.

– Виски вон там, – сказал он другому гостю, – наливай сам. Я делаю мартини, если есть желающие.

– А бурбон у вас есть? – спросил Вуди.

– Вот, – парень передал ему бутылку. – Я Бексфорт Росс.

– Вуди Дьюар.

Вуди нашел стакан и налил себе бурбон.

– Лед в том ведерке, – сказал Бексфорт. – А ты, Вуди, откуда?

– У меня стажировка в сенате. А ты?

– Я работаю в Госдепартаменте, начальник итальянского отдела.

Он начал наливать в бокалы мартини и раздавать.

Явно восходящая звезда, подумал Вуди. Парень говорил так самоуверенно, что это раздражало.

– Я искал Джоан, – сказал он.

– Она где-то здесь. А ты ее откуда знаешь?

Вуди подумал, что здесь у него явное превосходство.

– О, мы с ней старые друзья, – сказал он небрежно. – На самом деле мы с ней всю жизнь знакомы. В детстве мы оба жили в Буффало. А ты с ней давно знаком?

Бексфорт сделал большой глоток мартини и довольно хмыкнул. Потом он пытливо взглянул на Вуди.

– Я знаю ее не так давно, как ты, – сказал он, – но, думаю, я знаю ее лучше.

– То есть?

– Я собираюсь на ней жениться.

Вуди словно получил пощечину.

– Жениться?

– Ну да. Правда, здорово?

Вуди не смог скрыть смятения.

– А она об этом знает?

Бексфорт рассмеялся и снисходительно похлопал Вуди по плечу.

– Конечно, знает и готова хоть сейчас. Так что я самый счастливый человек на свете.

Видимо, Бексфорт догадался, что Вуди был увлечен Джоан. Вуди почувствовал себя дураком.

– Поздравляю, – сказал он упавшим голосом.

– Спасибо. А сейчас мне надо обойти гостей. Приятно было с тобой поговорить, Вуди.

– Взаимно.

Бексфорт пошел в комнату.

Вуди поставил бокал, не попробовав.

– Черт… – тихо сказал он. И ушел.

IV

Первого сентября в Берлине было жарко. Карла фон Ульрих проснулась в поту, ей было неудобно, простыни после душной ночи все сбились. Она выглянула из окна спальни и увидела над городом серую завесу облаков, удерживающих жару, как крышка на кастрюле.

Сегодня у нее был важный день. Фактически от него зависело, какой будет вся ее жизнь.

Она подошла к зеркалу. У нее, как у матери, были темные волосы и зеленые глаза Фицгербертов. Она была красивее, чем Мод, – у той было угловатое лицо, скорее яркое, чем красивое. Но между ними была большая разница. Мать очаровывала почти всех, кто с ней встречался. А вот Карла, напротив, флиртовать не умела. Она наблюдала, как это делают другие девятнадцатилетние девушки: наигранно улыбались, поправляли одежду, чтобы она туго обтягивала грудь, потряхивали кудрями, хлопали ресницами, – но ей было просто неловко. Мама, конечно, вела себя более искусно, так что мужчины вряд ли понимали, что подвергались обольщению, но все равно это была та же самая игра.

Однако сегодня Карла не хотела очаровывать. Напротив, ей нужно было казаться практичной, разумной и умелой. Она надела простое мышино-серое хлопковое платье, подол которого доходил до середины лодыжки, сунула ноги в неброские школьные босоножки без каблуков и заплела волосы в две косички, одобренные немецкой модой для девочек. Зеркало показало ей идеальную ученицу: консервативную, скучную, бесполую.

Она встала и оделась раньше всех в семье. Служанка Ада была уже на кухне, и Карла помогла ей накрыть на стол перед завтраком.

Потом появился ее брат. Эрик, девятнадцатилетний, с подстриженными черными усами, поддерживал нацистов, приводя этим в ярость всю остальную семью. Он учился в «Шарите», медицинском институте при берлинском университете, вместе с лучшим другом и товарищем по партии нацистов Германом Брауном. Фон Ульрихи, конечно, не могли себе позволить платить за его обучение, но Эрик добился права на стипендию.

Карла тоже обратилась за стипендией, чтобы учиться в этом же институте, и сегодня должно было состояться ее собеседование. Если оно пройдет успешно – она будет учиться и станет доктором. Если же нет…

Она не имела представления, чем еще она сможет заняться.

Приход нацистов к власти разрушил жизнь ее родителей. Ее отец был раньше депутатом в рейхстаге, но теперь, поскольку Социал-демократическая партия была запрещена – как и все остальные, кроме национал-социалистической, – он потерял работу. И другой работы, которую он мог выполнять, используя свой опыт политика и дипломата, – не было. Он с трудом зарабатывал на жизнь, переводя для посольства Великобритании, где у него еще оставалось несколько друзей, статьи из немецких газет. Мама была известной журналисткой левых, но теперь газетам не позволяли публиковать ее статьи.

От всего этого у Карлы сердце разрывалось. Она очень любила своих близких, в том числе и Аду. Она страдала от невостребованности отца, которого с детства помнила постоянно за работой, сильным политиком, сейчас он был просто повержен. Мама держалась мужественно, что было еще хуже. До войны – знаменитая английская суфражистка, теперь она получала жалкие несколько марок, давая уроки игры на фортепиано.

Но они говорили, что все могут пережить, только бы их дети жили счастливой, полной жизнью.

Для Карлы всегда было само собой разумеющимся, что она должна жить так, чтобы мир стал лучше. Как жили ее родители. Она не знала, пойти ли вслед за отцом в политику или, как мама, стать журналисткой – но сейчас ни о том, ни о другом не могло быть и речи.

Чем же еще она могла бы заниматься – при правительстве, выше всего ставящем жестокость и безжалостность? Ответ ей подсказал брат. Врачи делали мир лучше – независимо от того, какое правительство у власти. И она решила идти в медицинский институт. Она училась лучше всех девочек в классе, все экзамены сдала с блеском, особенно естественные науки. Она была более достойна стипендии, чем ее брат.

– В год, когда я поступал, вообще девочек не брали, – сказал Эрик. Он говорил раздраженно – Карла подумала, что ему, наверное, не нравится, что она идет по его пути. Родители гордились его достижениями, несмотря на его отвратительные политические взгляды. Может быть, он опасался, что она его затмит.

– У меня все оценки лучше, чем у тебя: по биологии, химии, математике…

– Да ладно, ладно.

– А стипендию, в принципе, разрешается давать и женскому полу, я узнавала.

В конце их пикировки вошла мама, в сером муаровом халате, с поясом, завязанным на два оборота вокруг ее узкой талии.

– Они должны следовать собственным правилам, – сказала она. – Ведь это же Германия, в конце концов!

Мама говорила, что она любит страну, принявшую ее, и, возможно, так и было, но, когда к власти пришли нацисты, у нее в привычку вошло отпускать устало-насмешливые замечания.

Карла обмакнула хлеб в кофе с молоком.

– Мам, а как ты отнесешься, если Англия выступит против Германии?

– Мне будет больно и горько, как и в прошлый раз, – ответила она. – Мы с вашим отцом поженились перед самой войной, и каждый день из этих четырех с лишним лет я прожила в ужасе, что его могут убить.

– Но на чьей стороне ты будешь? – спросил с вызовом Эрик.

– Я – немка, – сказала она. – Я вышла замуж за вашего отца, чтобы разделить с ним и хорошее, и плохое. Конечно, мы никогда и представить себе не могли такого злобного и угнетающего режима, как власть нацистов. Никто не мог. – Эрик протестующе заворчал, она не обратила внимания. – Но клятва есть клятва, и, как бы там ни было, я люблю вашего отца.

– Мы еще не воюем, – сказала Карла.

– Пока еще нет, – сказала мама. – Если у поляков есть голова на плечах, они уступят и отдадут Гитлеру все, что он потребует.

– Должно быть, так и будет, – сказал Эрик. – Германия уже сильна. Мы можем брать что захотим, нравится это кому-то или нет.

– Боже, сохрани, – сказала мама, поднимая глаза к небу.

Снаружи прогудел автомобиль. Карла улыбнулась. Через минуту в кухню вошла ее подруга Фрида Франк. Она собиралась вместе с Карлой пойти на собеседование, просто чтобы морально поддержать ее. Она тоже была одета в строгом школьном стиле, хотя у нее, в отличие от Карлы, был полный шкаф красивых вещей.

Следом за ней вошел ее старший брат. Карла считала, что Вернер Франк просто чудесный. В отличие от множества других красивых парней, он был такой добрый, заботливый и забавный. Когда-то он был в числе крайних левых, но все это, похоже, осталось в прошлом, и сейчас он политикой не занимался. У него было много красивых и элегантных приятельниц, и если бы Карла умела флиртовать, то начала бы с него.

– Вернер, я бы предложила тебе кофе, – сказала мама, – но у нас эрзац, а у вас, я знаю, настоящий.

– Хотите, я стащу для вас немножко, фрау фон Ульрих? – сказал Вернер. – Я считаю, вы того стоите.

Мама чуть покраснела, и Карла поняла – с некоторым неодобрением, – что обаяние Вернера действовало даже на ее сорокавосьмилетнюю маму.

Вернер взглянул на свои золотые наручные часы.

– Мне пора, – сказал он. – У нас в воздушном министерстве в эти дни ритм жизни совершенно сумасшедший.

– Спасибо, что подвез, – сказала Фрида.

– Минуточку, – сказала Карла Фриде, – но если ты приехала на машине Вернера, то где же твой велосипед?

– Снаружи. Мы привязали его к машине сзади.

Обе девочки входили в клуб велосипедистов «Меркурий» и всюду ездили на велосипедах.

– Удачи на собеседовании, Карла! – сказал Вернер. – Всем до свидания!

Карла проглотила остаток бутерброда. Когда она совсем уже собиралась уходить, спустился отец. Когда Карла была девочкой, он был довольно полным, но сейчас он был худой. Он ласково поцеловал Карлу.

– Мы не слушали новости! – сказала мама. Она включила радио, стоявшее на полке.

Пока прибор нагревался, Карла и Фрида вышли из дома и новости не услышали.

Университетский госпиталь был в Митте, центральном районе Берлина, где жили фон Ульрихи, так что ехать девочкам пришлось недалеко. Карла начала нервничать. От автомобильных выхлопов ей стало нехорошо, и она пожалела, что позавтракала. Они доехали до клиники – нового здания, построенного в двадцатые годы, – и нашли кабинет профессора Байера, в чьи обязанности входило рекомендовать студентов для получения стипендии. Надменная секретарша сказала, что они пришли рано, и велела ждать.

Карла пожалела, что не надела шляпку и перчатки. Тогда бы она выглядела старше и… представительней, как человек, внушающий доверие больным людям. И с девочкой в шляпе секретарша, наверное, разговаривала бы повежливее.

Ждать пришлось долго, но, когда секретарша сказала, что профессор готов ее принять, Карла пожалела, что ожидание кончилось.

– Удачи! – шепнула Фрида.

Карла вошла.

Байер был худощавый человек за сорок, с маленькими седыми усиками. Он сидел за столом в коричневом льняном пиджаке поверх жилета от серого делового костюма. На стене висела фотография – он пожимает руку Гитлеру.

Здороваться с Карлой он не стал, а рявкнул:

– Что такое мнимое число?

От его резкости она оторопела, но вопрос, во всяком случае, был легкий.

– Квадратный корень из отрицательного действительного числа, например квадратный корень из минус одного, – дрожащим голосом сказала она. – Оно не может обладать действительным значением, но тем не менее может использоваться в вычислениях.

У него был несколько удивленный вид. Возможно, он ожидал, что она провалится с ходу.

– Правильно, – сказал он после секундного колебания.

Она огляделась. Для нее стула не было. Ей что, придется проходить собеседование стоя?

Он задал ей несколько вопросов по химии и биологии, и на все она ответила легко. Она стала понемногу успокаиваться. Потом он вдруг сказал:

– Вы падаете в обморок при виде крови?

– Нет.

– А! – торжествующе сказал он. – А откуда вам это известно?

– Я принимала роды, когда мне было одиннадцать лет, – сказала она. – Крови было много.

– Надо было послать за доктором!

– Я и послала! – сказала она возмущенно. – Но дети не ждут, когда появится доктор.

– Хм… – Байер поднялся. – Подождите здесь. – И вышел из комнаты.

Карла осталась стоять на месте. Ее подвергли суровому экзамену, но пока, ей казалось, все шло хорошо. Она привыкла к ситуации, когда вопросы сыплются один за другим, от мужчин и женщин всех возрастов: в доме ее родителей жаркие споры были частым делом, да и сама она спорила с братом и родителями, сколько себя помнила.

Байера не было несколько минут. Куда он ушел? Может быть, он решил пригласить коллегу взглянуть на беспрецедентно умную абитуриентку? Но это было бы слишком хорошо, чтобы на это надеяться.

У нее возникло искушение взять с полки какую-нибудь из стоящих там книг и почитать, но она побоялась, что он рассердится, и стояла смирно, ничего не делая.

Он вернулся минут через десять с пачкой сигарет. Но не мог же он ее оставить здесь, стоящей посреди комнаты, и просто отправиться в табачную лавку? Или это тоже была проверка? Она начала злиться.

Он закурил – неторопливо, словно ему нужно было собраться с мыслями. И, выдыхая дым, спросил:

– Как вы, женщина, будете лечить мужчину с инфекцией пениса?

Ей стало неловко, и она почувствовала, что краснеет. Она никогда не говорила о пенисе с мужчиной. Но она знала, что должна спокойно воспринимать такие вещи, если хочет быть врачом.

– Точно так же, как вы, мужчина, лечили бы вагинальную инфекцию, – сказала она. Он посмотрел на нее ошарашенно, и она испугалась, не позволила ли себе дерзость. Она торопливо продолжала: – Я бы внимательно осмотрела инфицированную область, постаралась определить возбудителя инфекции – и, наверное, лечила сульфонамидом, хотя должна признать, что в нашем школьном курсе биологии этого не было.

Он скептически спросил:

– А вы когда-нибудь видели голого человека?

– Да.

Он изобразил негодование:

– Но вы же единственная девочка в семье!

– Когда умирал мой дедушка, он был прикован к постели и у него было недержание. Я помогала маме содержать его в чистоте, сама она не справилась бы, он был слишком тяжел… – Она попыталась улыбнуться. – Профессор, женщинам все время приходится ухаживать за очень маленькими и очень старыми, больными и беспомощными. Мы к этому привыкаем. Только мужчины считают это занятие постыдным.

Он сердился все больше и больше, несмотря на то что она отвечала хорошо. В чем же дело? Можно было подумать, что ему было бы приятнее, если бы она оробела от его поведения и давала глупые ответы.

Он с глубокомысленным видом положил сигарету в стоявшую на столе пепельницу.

– Боюсь, что в качестве кандидатуры на стипендию вы не подходите, – сказал он.

Ее это потрясло. Где она ошиблась? Она ответила на все вопросы до единого!

– Почему не подхожу? – спросила она. – Мои ответы были безукоризненны.

– Вы неженственны. Вы свободно говорили о вагине и пенисе.

– Но это же вы начали говорить об этом! Я только ответила на ваш вопрос.

– Совершенно очевидно, что вы воспитывались в грубой обстановке, где видели наготу своих родственников мужского пола.

– А вы считаете, что переодевать старика должен мужчина? Хотела бы я посмотреть, как вы бы с этим справились!

– И хуже всего – ваша непочтительность и наглость.

– Ваши вопросы были вызывающими. Если бы я отвечала вам несмело, вы бы сказали, что во мне недостаточно твердости, чтобы быть врачом, скажете, не так?

Он лишился дара речи, и она поняла, что именно так и было бы.

– Я просто зря потеряла здесь время, – сказала она и направилась к двери.

– Выходите замуж, – сказал он. – Рожайте детей, вот что нужно фюреру. Это – ваше место в жизни. Исполняйте свой долг!

Она вышла и хлопнула дверью.

Фрида встревоженно подняла голову.

– Что случилось?

Карла, не отвечая, направилась к выходу. Она поймала взгляд секретарши – у той был довольный вид: очевидно, она понимала, что произошло.

– Сотри с лица свою ухмылку, иссохшая старая стерва! – сказала ей Карла и с удовольствием пронаблюдала, как на лице у той появилось выражение шока и ужаса.

Выйдя из клиники, она сказала Фриде:

– Он и не собирался давать мне рекомендацию на стипендию, потому что я – женщина! Мои знания не имеют значения. Вся моя подготовка была напрасна! – и она разрыдалась.

Фрида обняла ее.

Скоро ей стало легче.

– Не буду я растить детей для этого чертова фюрера, – пробормотала она.

– Что?

– Пойдем домой. Я расскажу тебе там.

Они сели на велосипеды.

Улицы выглядели как-то необычно, но Карла была слишком занята своим горем, чтобы интересоваться происходящим вокруг. Люди собирались вокруг громкоговорителей: иногда по радио передавали речи Гитлера из Кролль-оперы, здания, которое стали использовать вместо сгоревшего рейхстага. Видимо, сейчас тоже ожидали его выступления.

Когда они добрались до дома фон Ульрихов, мама и отец все еще были на кухне. Отец, сосредоточенно нахмурившись, сидел возле радио.

– Мне отказали, – сказала Карла. – Несмотря на собственные правила, они не хотят давать стипендию девчонке.

– Ой, Карла, мне так жаль! – сказала мама.

– А что по радио?

– А вы не слышали? – сказала мама. – Сегодня утром наши войска вошли в Польшу. Мы начали войну.

V

Сезон в Лондоне закончился, но из-за кризиса многие оставались в городе. Парламент, обычно не работающий в это время года, специально был созван. Но не было ни вечеринок, ни королевских приемов, ни балов. Как если бы на морской курорт приехать в феврале, думала Дейзи. Сегодня была суббота, и она собиралась на обед в дом своего тестя, графа Фицгерберта. Что могло быть скучнее!

Она сидела за туалетным столиком в вечернем платье цвета нильской воды с треугольным вырезом и плиссированной юбкой. В волосах у нее были шелковые цветы, а на шее – бриллианты, стоившие целое состояние.

Ее муж, Малыш, одевался в своей гардеробной. Она была рада, что он дома. Он часто проводил ночи где-то еще. Хоть они и жили в том же доме на Мэйфэр, но иногда не видели друг друга по нескольку дней. Но сегодня вечером он был дома.

У нее в руке было письмо от матери, из Буффало. Ольга почувствовала, что у Дейзи нет счастья в браке. Должно быть, поняла из писем Дейзи домой, по каким-то намекам. У матери была хорошая интуиция. «Я хочу только, чтобы ты была счастлива, – писала она. – Так что послушай меня и не сдавайся слишком скоро. Ты станешь когда-нибудь графиней Фицгерберт, а твой сын, если родится сын, будет графом. Ты можешь пожалеть, что бросила все это лишь потому, что муж уделял тебе недостаточно внимания».

Возможно, она была права. Почти три года к Дейзи обращались «миледи», и каждый раз она чувствовала удовольствие, как от сигаретной затяжки.

Но Малыш, похоже, думал, что брак не внесет особых изменений в его жизнь. Он проводил вечера с приятелями, ездил по всей стране на лошадиные бега и редко сообщал жене о своих планах. Дейзи было неловко, когда, явившись на вечеринку, она с удивлением обнаруживала там своего мужа. Но если она хотела узнать, куда он собирается, ей приходилось спрашивать его камердинера, а это было так унизительно.

Может быть, он постепенно повзрослеет и начнет вести себя как подобает мужу – или останется таким навсегда?

Он заглянул в комнату.

– Идем, Дейзи, мы опаздываем.

Она положила мамино письмо в ящик стола, заперла его и вышла. Малыш ждал в холле. Он был в смокинге. Фиц наконец подчинился моде и разрешил являться на домашние обеды в неформальных коротких смокингах.

До дома Фица можно было дойти пешком, но шел дождь, и Малыш велел подать машину. Это был «Бентли» «Эрлайн салун», кремового цвета, с шинами из белой резины. Малыш разделял страсть своего отца к красивым машинам.

Малыш сел за руль. Дейзи надеялась, что он даст ей повести машину назад. Ей нравилось водить машину, к тому же после обеда он вел машину не очень осторожно, особенно по мокрой дороге.

Лондон готовился к войне. Над городом, на высоте двух тысяч футов, парили аэростаты заграждения, предназначенные мешать бомбардировщикам. На случай их неудачи вокруг наиболее важных зданий разложили штабеля мешков с песком. Камни бордюров через один выкрасили в белый цвет – для водителей во время светомаскировки, начавшейся со вчерашнего дня. Белые полосы были на больших деревьях, на уличных памятниках и других препятствиях, которые могли вызвать аварию.

Малыша и Дейзи встретила графиня Би. В свои пятьдесят с лишним она была довольно толстой, но все еще одевалась как девочка. Сегодня вечером на ней было розовое платье, расшитое бусинами и блестками. Она никогда не упоминала ту историю, которую рассказал на свадьбе отец Дейзи, но прекратила намекать на низкое происхождение Дейзи и теперь обращалась к Дейзи всегда если не тепло, то хотя бы вежливо. Дейзи вела себя доброжелательно, но настороженно, относилась к Би как к слегка поехавшей тетушке.

Младший брат Малыша Энди тоже был там. У них с Мэй было двое детей, и Мэй выглядела так – что не ускользнуло от заинтересованного взгляда Дейзи, – словно ожидала третьего.

Малыш, разумеется, хотел сына, чтобы тот унаследовал титул и состояние Фицгербертов, но пока что Дейзи не удавалось забеременеть. Это был больной вопрос, и очевидная плодовитость Энди и Мэй еще более усугубляла его. У Дейзи могло быть больше возможностей, если бы Малыш почаще ночевал дома.

Она пришла в восторг, увидев там свою подругу Еву Мюррей – но без мужа, Джимми Мюррея: теперь капитан, он был со своим подразделением и не смог вырваться, так как большинство соединений ночевало в казармах и офицеры должны были оставаться с ними. Ева теперь входила в семью, ведь Джимми был братом Мэй, следовательно, и она приходилась родственницей. Поэтому Малышу пришлось преодолеть свои предубеждения против евреев и держаться с Евой вежливо.

Ева обожала Джимми так же сильно, как три года назад, когда только выходила за него замуж. Они тоже родили двоих детей за три года. Но сегодня вечером Ева выглядела взволнованной, и Дейзи понимала почему.

– Как твои родители? – спросила она.

– Им не удается выехать из Германии, – расстроенно ответила Ева. – Правительство не дает им визу на выезд.

– А Фиц не может помочь?

– Он пытался.

– Что они сделали, чтобы заслужить это?

– Дело не в них самих. В таком же положении находятся тысячи германских евреев. Очень немногие получают визы.

– Мне так жаль!

Дейзи было не просто жаль. Она сгорала от стыда, вспоминая, как они с Малышом вначале поддерживали фашистов. Она сомневалась все больше, видя, как жестокость фашизма и дома, и за рубежом становится все более и более явной, и в конце концов она испытала облегчение, когда Фиц заявил, что ему за них неловко, и стал просить выйти из партии Мосли. И Дейзи теперь чувствовала себя круглой дурой, что вообще решила в нее вступить.

У Малыша не было такой готовности к раскаянию. Он продолжал верить, что белые европейцы высшего класса составляют высшую расу, избранную Богом, чтобы править миром. Но он больше не считал это практической политической философией. Английская демократия часто его возмущала, но он не выступал за ее отмену.

Обедать сели рано.

– В половине восьмого Невилл в палате общин делает заявление, – сказал Фиц, имея в виду Невилла Чемберлена, премьер-министра. – Я хочу послушать, сяду на галерее пэров. Но, возможно, придется вас оставить еще до десерта.

– И как ты думаешь, папа, чем это кончится?

– По правде сказать, не знаю, – с легким раздражением ответил Фиц. – Конечно, всем нам хотелось бы избежать войны, но нам важно не показаться нерешительными.

Дейзи удивилась. Фиц считал необходимой лояльность и редко критиковал своих коллег по правительству, даже так косвенно.

Княжна Би сказала:

– Если начнется война, я уеду в Ти-Гуин и буду жить там.

Фиц покачал головой.

– Если начнется война, правительство обратится к владельцам больших загородных домов с просьбой предоставить их на время войны в распоряжение армии. И как член парламента, я должен буду подать пример. Мне придется отдать Ти-Гуин «Валлийским стрелкам» под учебный лагерь, а может быть, и под госпиталь.

– Но это же мой загородный дом! – возмущенно вскричала Би.

– Ну, может быть, мы оставим небольшую часть дома для личного пользования.

– Я не желаю жить в небольшой части, я – княжна!

– Может быть, так будет тоже вполне уютно. Мы могли бы использовать кладовку как кухню, а комнату для завтрака как обеденный зал. И три-четыре небольшие спальни…

– Уютно! – с отвращением фыркнула Би, словно перед ней поставили на стол скверно приготовленное блюдо, но больше ничего не сказала.

– А мы с Малышом, наверное, запишемся к «Валлийским стрелкам».

Мэй приглушенно ахнула.

– Я пойду в Воздушные войска, – сказал Малыш.

– Но тебе нельзя! – потрясенно воскликнул Фиц. – Виконт Эйбрауэнский всегда был в «Валлийских стрелках»!

– Но у них же нет самолетов! Новая война будет войной самолетов. Королевским воздушным силам отчаянно понадобятся летчики. А я летаю уже много лет.

Фиц хотел возразить, но вошел дворецкий и объявил:

– Милорд, машина подана.

Фиц взглянул на стоящие на камине часы.

– Какая досада, мне пора ехать. Спасибо, Граут… – Он посмотрел на Малыша. – Не принимай окончательного решения, пока мы не поговорим. Это неправильно.

– Хорошо, папа.

Фиц посмотрел на Би.

– Прости меня, дорогая, что ухожу с середины обеда.

– Конечно, – сказала она.

Фиц встал из-за стола и направился к двери. Дейзи заметила, что он прихрамывает – печальное напоминание о событиях прошлой войны.

Конец обеда прошел уныло. Все гадали, объявит ли премьер-министр войну.

Когда дамы, оставляя мужчин, поднялись из-за стола, Мэй попросила Энди взять ее под руку. Он извинился перед двумя остающимися мужчинами, сказав:

– Моя жена в деликатном положении… – Это был обычный эвфемизм, когда говорили о беременности.

Малыш сказал:

– Хотел бы я, чтобы моя жена обрела эту деликатность столь же быстро.

Это был удар по больному месту, и Дейзи почувствовала, что густо покраснела. Она сдержала готовую сорваться колкость, но потом спросила себя: а почему она должна молчать?

– А знаешь, Малыш, как говорят футболисты? – громко сказала она. – Чтобы забить, надо бить.

Пришла очередь Малыша краснеть.

– Как ты смеешь! – воскликнул он возмущенно.

Энди засмеялся.

– Сам напросился, братец!

– Прекратите, оба! – сказала Би. – Я надеюсь, мои сыновья подождут, пока дамы окажутся достаточно далеко, прежде чем начинать столь отвратительные разговоры! – И она величественно удалилась.

Дейзи тоже вышла, но, дойдя до лестницы, она покинула остальных женщин и поднялась наверх, все еще злясь и стремясь побыть в одиночестве. Как мог Малыш сказать такое? Неужели он действительно считал, что это она виновата в том, что никак не забеременеет? Ведь вполне могло оказаться, что проблема в нем! А может быть, он это знал и пытался обвинить ее, боясь, что его посчитают бесплодным… Наверное, в этом-то и было дело, но все равно это не повод для прилюдных оскорблений!

Она пошла в комнату, где он жил раньше. Поженившись, они еще три месяца жили здесь, пока ремонтировали их дом. Они занимали комнату Малыша и еще одну, рядом, хотя в те дни они всегда спали вместе.

Она вошла и повернула выключатель. К своему удивлению, она обнаружила, что Малыш, по-видимому, не перебрался отсюда окончательно. На раковине лежала его бритва, на прикроватном столике – журнал «Флайт». Она выдвинула ящик столика и нашла коробку таблеток для печени «Леонард», которые он принимал каждое утро перед завтраком. Может быть, он спал здесь, когда был слишком пьян, чтобы предстать перед женой?

Нижний ящик был заперт, но она знала, что он хранит ключ в вазе на камине. Никаких комплексов, что она сует нос не в свое дело, у нее не было: по ее мнению, у мужа не должно быть секретов от жены. Она открыла ящик.

Первое, что она увидела, – книжку с фотографиями обнаженных женщин. Обычно на рисунках и фото женщины позировали, прикрывая интимные места, но эти девицы – как раз наоборот: они раздвигали ноги, придерживали ягодицы, даже выставляли вход внутрь на всеобщее обозрение. Если бы кто-нибудь застал Дейзи, она бы сделала вид, что шокирована, но на самом деле ей было интересно. Она внимательно просмотрела всю книжку, сравнивая этих женщин с собой: размер и формы их груди, количество растительности, их органы. Как удивительно разнообразны, оказывается, женские тела!

Некоторые девчонки занимались самостимуляцией или делали вид, а на некоторых фотографиях они были по двое, занимаясь этим друг с другом. На самом деле Дейзи не удивляло, что мужчинам нравятся такие вещи.

Она почувствовала себя так, словно шпионила. И вспомнила тот раз, когда пришла к нему в комнату в Ти-Гуине, еще до того, как они поженились. Тогда она отчаянно пыталась узнать о нем побольше, вызнать что-то тайное о человеке, которого любила, чтобы найти способ завладеть им. А что она делает теперь? Шпионит за мужем – который, по-видимому, больше ее не любит – и пытается понять, в чем она ошиблась.

Под книжкой был коричневый бумажный пакет. Внутри лежало несколько маленьких квадратных бумажных конвертиков с красной надписью на лицевой стороне. Она прочитала:

«Прентиф» зарегистрированная торговая марка

Сервиспак

Внимание!

Не оставляйте конверт или содержимое

В публичных местах, поскольку это может

Привести к неприятным последствиям

Производство Великобритания

Латексный каучук

Для любого климата

Это ничего не объясняло. Нигде не было сказано, что именно находилось в этих конвертиках. Поэтому она вскрыла один.

Внутри лежал кусок резины. Она развернула его. Он был в форме трубки, закрытой с одного конца. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это такое.

Она никогда их не видела, но слышала, как в разговорах люди упоминали такие вещи. Американцы называли их «троянцами», англичане – «резиновыми Джонни». Правильное название было «кондом», а нужны они были для предохранения от беременности.

Зачем ее мужу целый пакет? Ответ мог быть только один. Чтобы использовать их с другой женщиной.

Ей хотелось плакать. Она давала ему все, чего он хотел. Она никогда не говорила, что устала и ей не хочется заниматься любовью, даже когда так бывало, и не отказывалась, что бы он ни предлагал в постели. Если бы он попросил, она могла бы даже позировать, как те женщины с фотографий.

Что она делала не так?

Она решила спросить его.

Горе уступило место гневу. Она встала. Сейчас она выйдет с этими пакетиками в обеденный зал и спросит его. С какой стати ей щадить его чувства?

И тут он вошел.

– Я увидел свет из холла, – сказал он. – Что ты здесь делаешь? – Он увидел выдвинутые ящики прикроватного столика и воскликнул: – Как ты смеешь за мной шпионить!

– Я подозревала, что ты мне неверен, – сказала она и показала ему презерватив. – Я оказалась права.

– Чертова проныра!

– Чертов изменщик!

– Мне следует проучить тебя, как делали викторианские мужья! – сказал он, поднимая руку.

Она схватила с камина тяжелый подсвечник.

– Попробуй! Я огрею тебя, как женщина двадцатого века!

– Это просто нелепо… – он тяжело опустился на стул у двери. У него был вид побежденного.

От его несчастного вида ярость у Дейзи прошла. Теперь ей было просто горько. Она села на кровать. Но любопытство не исчезло.

– Кто она?

– Неважно, – сказал он, качнув головой.

– Я хочу знать!

Он неловко пожал плечами.

– Какое это имеет значение?

– Очень большое. – Она поняла, что в конце концов все из него вытянет.

Он избегал ее взгляда.

– Ты ее не знаешь и никогда не узнаешь.

– Проститутка?

– Нет! – воскликнул он, уязвленный этим предположением.

– Ты ей платишь? – продолжила она наступление.

– Нет. Да. – Она поняла, что он стыдится своего желания скрыть это. – Ну, содержание… Это не одно и то же.

– Почему ты ей платишь, если она не проститутка?

– Чтобы им не приходилось встречаться с другими.

– Им? У тебя что, несколько любовниц?

– Нет же! Всего две. Они живут в Олдгейте. Мать и дочь.

– Что? Не может такого быть.

– Ну… однажды у Джоани… французы в таких случаях говорят «у нее цветы»…

– Американки называют это «беда».

– Вот Перл и предложила…

– Себя вместо нее? Более мерзкой сделки нельзя себе представить! Так ты ложишься в постель и с той и с другой?

– Да.

Она вспомнила книжку с фотографиями, и ей пришло в голову ужасное предположение. Она была просто вынуждена спросить:

– Но не одновременно?

– Иногда…

– Какая отвратительная гадость!

– О своем здоровье не беспокойся, – сказал он, указывая на презерватив в ее руке. – Эти штуки защищают от инфекции.

– Твоя заботливость меня просто ошеломляет.

– Послушай, ты же знаешь, что это делают большинство мужчин. Во всяком случае, большинство мужчин нашего класса.

– Ничего подобного, – сказала она, но вспомнила о своем отце, у которого кроме жены была постоянная любовница – и при этом ему еще потребовался роман с Глэдис Энджелус.

– А мой отец не был верным мужем, – сказал Малыш. – У него полно незаконных детей.

– Я тебе не верю. Мне кажется, он любит твою мать.

– Ну, один-то внебрачный ребенок точно есть.

– Где?

– Не знаю.

– Значит, ты не можешь быть в этом уверен.

– Я слышал, как он сказал это в разговоре с Бингом Вестхэмптоном. Ты же знаешь, что за фрукт этот Бинг.

– Знаю, – сказала Дейзи. Казалось, сейчас пришло время говорить правду, поэтому она добавила: – Он не упускает случая пощупать меня за задницу.

– Старый козел. Ну в общем, мы все немного выпили, и Бинг сказал: «А ведь почти у всех нас есть один-два внебрачных ребенка, убранных с глаз долой, не так ли?» А папа сказал: «Ну я-то уверен, что у меня всего один». Потом, наверное, он сообразил, что сказал, закашлялся и выглядел как дурак. И сменил тему.

– Ну, меня не интересует, сколько внебрачных детей у твоего отца. Я современная американская девушка и не стану жить с неверным мужем.

– А что станешь?

– Я от тебя уйду! – сказала она с дерзким видом, но в душе чувствовала боль, словно он ударил ее кинжалом.

– И вернешься, поджав хвост, в Буффало?

– Может быть. Но вовсе не обязательно. Денег у меня полно. – При заключении брака адвокаты ее отца проследили, чтобы Малыш не смог запустить руку в богатства Вяловых – Пешковых. – Я могу поехать в Калифорнию. Сняться в каком-нибудь папином фильме. Стать кинозвездой. Готова спорить, что у меня получится. – Но это была лишь рисовка. Ей хотелось разрыдаться.

– Ну и уходи, – сказал он. – Отправляйся ко всем чертям, мне наплевать.

«Неужели это правда?» – подумала она. Но взглянув ему в лицо, решила, что все-таки нет.

Они услышали, как подъехала машина. Дейзи на дюйм отогнула в сторону край светомаскировки и увидела черно-кремовый «Роллс-Ройс» Фица с затемненными фарами.

– Твой отец вернулся, – сказала она. – Интересно, война уже началась?

– Нам лучше спуститься.

– Иди, я сейчас приду.

Малыш вышел, а Дейзи посмотрела на себя в зеркало. С удивлением она увидела, что совсем не отличается от той женщины, что вошла сюда полчаса назад. Вся ее жизнь перевернулась вверх дном, но ни намека на это не было на ее лице. Ей было ужасно жаль себя и хотелось плакать, но она сдержала слезы. Взяв себя в руки, она спустилась вниз.

Фиц был в обеденном зале, на его смокинге блестели капли дождя. Дворецкий Граут подал сыр и фрукты, ведь Фиц пропустил десерт. За столом собралась вся семья. Граут налил Фицу красного вина. Фиц сделал глоток и произнес:

– Это было совершенно ужасно.

– Да что же произошло? – сказал Энди.

Фиц съел кусочек чеддера, прежде чем ответить:

– Невилл говорил четыре минуты. Худшего выступления премьер-министра я еще не видел. Он мямлил и юлил и сказал, что Германия может вывести из Польши войска, чему никто не поверил. И ни слова – о войне, ни даже об ультиматуме.

– Но почему? – сказал Энди.

– В частных разговорах Невилл говорит, якобы он ждет, что французы оставят колебания и объявят войну Германии одновременно с нами. Но многие подозревают, что это просто трусливая отговорка.

Фиц сделал еще глоток вина.

– Следующим говорил Артур Гринвуд. – Гринвуд был лидером партии лейбористов. – Когда он встал, Лео Эмери – заметьте, член парламента от консерваторов! – выкрикнул: «Артур, скажи за Англию!» Подумать только, чтобы от лица Англии высказался чертов социалист – тогда, когда премьер от консерваторов не оправдал надежд! Невилл был похож на побитую собаку.

Граут снова наполнил бокал Фица.

– Гринвуд говорил крайне мягко, но все же сказал: «Мне хотелось бы знать, сколько еще мы готовы медлить?» И обе стороны палаты общин встретили эти слова одобрительными криками. Я полагаю, Невилл был готов провалиться сквозь землю… – Фиц взял персик и ножом и вилкой нарезал его на ломтики.

– И чем все кончилось? – спросил Энди.

– Ничего еще не решено. Невилл вернулся на Даунинг-стрит, десять. Но остальной кабинет окопался у Саймона в кабинете, в палате общин. – Сэр Джон Саймон был канцлером казначейства. – И они заявляют, что не выйдут оттуда, пока Невилл не пошлет немцам ультиматум. Тем временем начинается заседание исполнительного комитета Лейбористской партии, а недовольные «заднескамеечники» проводят собрание на квартире у Уинстона.

Дейзи всегда говорила, что не любит политику, но, войдя в семью Фица, наблюдая все это изнутри, она политикой заинтересовалась и нашла это действо захватывающим и устрашающим.

– Значит, премьер-министр должен действовать! – сказала она.

– Да, конечно, – сказал Фиц. – Прежде чем парламент соберется снова – а это должно произойти завтра в полдень – я думаю, Невилл должен либо объявить войну, либо подать в отставку.

В холле зазвонил телефон, и Граут вышел ответить на звонок. Через минуту он вернулся и сказал:

– Милорд, звонили из Министерства иностранных дел. Звонивший джентльмен не стал ждать, когда вы подойдете к телефону, а настоял на том, чтобы передать сообщение… – старый дворецкий выглядел растерянным, словно с ним говорили довольно резко. – Премьер-министр созывает собрание.

– Дело двинулось! – сказал Фиц. – Хорошо.

Граут продолжал:

– Министр иностранных дел хотел бы, если это вас не затруднит, чтобы вы присутствовали. – Фиц не входил в состав кабинета, но иногда младших министров просили присутствовать на собрании, если речь должна была идти об области их компетенции. Они сидели не за центральным столом, а сбоку, чтобы можно было обратиться к ним за подробностями.

Би посмотрела на часы.

– Почти одиннадцать. Мне кажется, ты должен ехать.

– Я действительно должен. Оборот «если вас не затруднит» – простая вежливость. – Он промокнул губы белоснежной салфеткой и, хромая, снова ушел.

Графиня Би сказала:

– Граут, сделайте еще кофе и принесите в гостиную. Возможно, мы сегодня ляжем поздно.

– Да, ваше высочество.

Все вернулись в гостиную, оживленно переговариваясь. Ева была за войну: она хотела увидеть гибель нацистского режима. Конечно, она будет волноваться за Джимми, но она вышла замуж за солдата и всегда знала, что ему придется рисковать жизнью в бою. Би тоже была за войну, поскольку немцы заключили союз с большевиками, которых она ненавидела. Мэй боялась, что Энди могут убить, и безудержно плакала. Малыш не понимал, зачем двум таким великим державам, как Великобритания и Германия, начинать войну из-за такого бесплодного полудикого края, как Польша.

Улучив момент, Дейзи увела Еву в другую комнату, где можно было поговорить наедине.

– У Малыша есть любовница, – сразу же выпалила она. – Смотри, что я нашла! – И она показала Еве кондомы.

– Какой ужас! Бедная Дейзи!

Дейзи подумала, не рассказать ли Еве все эти грязные подробности – обычно они рассказывали друг другу все, но сейчас это было слишком унизительно, и она лишь сказала:

– Я вызвала его на разговор, и он признался.

– Он раскаивается?

– Не особенно. Он говорит, что так делают все мужчины его класса, в том числе и его отец.

– Джимми – нет! – решительно сказала Ева.

– Конечно, я уверена, что ты права.

– Что ты собираешься делать?

– Уйду от него. Мы можем развестись, и пусть виконтессой будет кто-нибудь еще.

– Но если начнется война, тебе нельзя будет от него уйти!

– Почему?

– Потому что это будет жестоко, если он уйдет на фронт.

– Он бы думал об этом раньше, прежде чем ложиться в постель с парой проституток в Олдгейте!

– Но это будет еще и предательством. Нельзя уйти от человека, который рискует жизнью, защищая тебя.

Дейзи неохотно признала, что Ева права. Война превратит Малыша из презренного прелюбодея, заслуживающего, чтобы его бросили, в героя, защищающего свою жену, свою мать и свою страну от ужаса оккупации и порабощения. Несправедливо будет, если все в Лондоне и Буффало будут считать ее трусливой предательницей, если она его оставит. Она и сама бы так считала. Если будет война – она хотела быть отважной патриоткой, хоть была не вполне уверена, что может входить в это понятие.

– Ты права, – недовольно сказала она. – Если начнется война, мне нельзя его бросать.

Прогремел раскат грома. Дейзи взглянула на часы: была полночь. Звук дождя изменился: теперь вода лилась потоками.

Дейзи и Ева вернулись в гостиную. Би спала на кушетке. Энди обнимал Мэй, которая все еще всхлипывала. Малыш курил сигару и пил бренди. Дейзи твердо решила, что когда они поедут домой, машину поведет она.

Фиц вернулся в половине первого, его вечерний костюм промок насквозь.

– Колебания позади, – сказал он. – Утром Невилл пошлет немцам ультиматум. Если к полудню они не начнут выводить из Польши войска – к одиннадцати утра по нашему времени, – мы начинаем войну.

Все поднялись и стали собираться по домам. В холле Дейзи сказала Малышу: «Машину поведу я», и он не стал с ней спорить. Они сели в кремовый «бентли», и Дейзи завела машину. Граут запер дверь дома Фица. Дейзи включила дворники, но не тронула машину с места.

– Малыш, – сказала она, – давай попробуем начать сначала.

– Что ты имеешь в виду?

– На самом деле я не хочу от тебя уходить.

– А уж я-то абсолютно не хочу, чтобы ты уходила.

– Брось этих женщин из Олдгейта. Будь каждую ночь со мной. Давай действительно постараемся завести ребенка. Ты же хочешь этого, правда?

– Да.

– Так ты сделаешь, что я прошу?

Наступило долгое молчание. Потом он сказал:

– Ладно.

– Спасибо.

Она взглянула на него, надеясь на поцелуй, но он сидел неподвижно, глядя через ветровое стекло прямо перед собой, наблюдая, как дворники ритмично стирают со стекла капли нестихающего дождя.

VI

В воскресенье дождь прекратился и вышло солнце. Ллойду Уильямсу казалось, что дождь вымыл Лондон дочиста.

В течение утра семейство Уильямсов собиралось на кухне дома Этель в Олдгейте. Никакой предварительной договоренности не было, все появлялись сами, Ллойд понял: если объявят войну, им хотелось быть вместе.

Ллойд мечтал, чтобы начались действия против фашизма, – и в то же время перспектива войны пугала его. В Испании он повидал столько крови и страданий, что на всю жизнь хватит. Как ему хотелось больше не принимать участия ни в одном бою! Он даже бокс бросил. И в то же время он всем сердцем надеялся, что Чемберлен не пойдет на попятный. Он видел сам в Германии, что такое фашизм, и слухи, доходящие из Испании, были такими же кошмарными: режим Франко уничтожал прежних сторонников избранного правительства сотнями и тысячами, а в школах снова распоряжались священники.

Этим летом, закончив учебу в Кембридже, он немедленно поступил в «Валлийские стрелки» и, как прошедший курсы военной подготовки, сразу получил звание лейтенанта. Армия активно готовилась к военным действиям. С огромным трудом ему удалось добиться увольнительной на двадцать четыре часа, чтобы на выходных навестить маму. Если премьер-министр сегодня объявит войну, Ллойд будет в числе первых, кто отправится на фронт.

Утром в воскресенье в дом на Натли-стрит после завтрака зашел Билли Уильямс. Ллойд и Берни сидели у радио, развернув на кухонном столе газеты, а Этель готовила на обед окорок. Дядя Билли чуть не заплакал, увидев Ллойда в форме. «Ничего, я просто вспомнил нашего Дейва, – сказал он. – Он бы сейчас тоже был призывником, если бы вернулся из Испании».

Ллойд так и не рассказал Билли правду о том, как умер Дейв. Он соврал, что не знает подробностей, ему лишь известно, что Дейв погиб в ходе военных действий под Бельчите и предположительно там же и похоронен. Билли участвовал в Великой войне и знал, как небрежно порой обращались с телами погибших на поле боя, и это наверняка усугубляло его горе. Он очень надеялся когда-нибудь – когда Испания наконец станет свободной – побывать в Бельчите и отдать дань уважения памяти сына, павшего в борьбе за это великое дело.

В числе тех, кто не вернулся из Испании, оказался и Ленни Гриффитс. Никто не имел никакого представления, где он мог быть похоронен. Была даже вероятность, что он жив и находится у Франко в каком-нибудь лагере военнопленных.

Сейчас по радио сообщили о заявлении, сделанном накануне вечером в палате общин премьер-министром Чемберленом, но больше ничего сказано не было.

– Вы бы никогда не узнали, какая грызня потом началась, – сказал Билли.

– Грызню Би-би-си не передает, – сказал Ллойд. – Им нравится успокаивать.

Билли и Ллойд оба были членами исполкома партии лейбористов – Ллойд как представитель молодежи партии. После возвращения из Испании ему удалось восстановиться в Кембриджском университете, и, заканчивая учебу, он ездил по стране, выступая на собраниях партии лейбористов и рассказывая людям, как испанское законно избранное правительство было предано британским правительством, благоволившим к фашистам. Никакой пользы от этого не было – антидемократические мятежники Франко все равно победили, но Ллойд стал хорошо известной личностью, чуть ли не героем, особенно среди молодежи левого крыла, и в результате его избрали в исполком.

Поэтому и Ллойд и его дядя Билли прошлой ночью были на заседании комитета. Они знали, что Чемберлен уступил давлению комитета и послал Гитлеру ультиматум. А теперь они сидели как на иголках, гадая, что будет дальше.

Насколько им было известно, Гитлер еще не ответил.

Ллойд вспомнил Мод, берлинскую подругу матери, и ее семью. Он высчитал, что ее маленьким тогда детям сейчас должно быть восемнадцать и девятнадцать лет. Интересно, они тоже сейчас сидят у радио и ждут объявления, начнется ли война с Англией?

В десять часов пришла сводная сестра Ллойда, Милли. Ей было девятнадцать, и она уже вышла замуж за брата своей подруги Наоми Эвери, – его звали Эйб, и он был оптовым торговцем кожами. Она хорошо зарабатывала, работала продавщицей в дорогом магазине. Когда-нибудь она хотела открыть свой собственный магазин, и у Ллойда не было сомнения, что рано или поздно она это осуществит. Хоть это была не та карьера, какую выбрал бы для нее Берни, Ллойд видел, как он гордится ее умом, целеустремленностью и симпатичной внешностью.

Но сегодня, несмотря на излишнюю взвешенность и самоуверенность, она не выдержала.

– Когда ты был в Испании, это было так ужасно! – со слезами в голосе сказала она Ллойду. – А Дейв и Ленни так и не вернулись. Теперь отправитесь куда-то и вы с моим Эйби, а мы, женщины, будем ждать каждый день известий, гадая, живы ли вы еще.

– А еще твой двоюродный брат Кейр… – вставила Этель. – Ему ведь уже восемнадцать.

Ллойд спросил у матери:

– А в каких войсках служил мой настоящий отец?

– Ну какое это имеет значение? – она не любила говорить об отце Ллойда, может быть, из уважения к Берни.

Но Ллойд хотел знать.

– Для меня это имеет значение, – сказал он.

Она с ненужной силой бросила в кастрюлю с водой недочищенную картофелину.

– Он был в «Валлийских стрелках».

– Как и я! Что же ты мне раньше не говорила?

– Нечего ворошить прошлое.

Ллойд понимал, что для ее скрытности, наверное, была и другая причина. Наверное, она выходила замуж уже беременной. Для Ллойда ничего плохого в этом не было, но у старшего поколения это считалось позором. И все равно он не отстал.

– А мой отец был валлиец?

– Да.

– Из Эйбрауэна?

– Нет.

– А откуда же?

Она вздохнула.

– Им приходилось переезжать с места на место из-за работы его отца. Но я думаю, изначально они из Свонси. Теперь ты доволен?

Из церкви пришла тетя Ллойда Милдред – элегантная женщина средних лет, симпатичная, только передние зубы выступают вперед. На ней была изысканная шляпка – она изготавливала шляпы, и у нее была своя мастерская. Две ее дочери от первого брака, Энид и Лилиан, – обеим было под тридцать – были замужем, и у них уже были свои дети. Дейв, погибший в Испании, был ее старшим сыном. Ее младший сын, Кейр, вошел в кухню следом за ней. Милдред считала, что детей обязательно надо брать с собой в церковь, пусть даже ее муж, Билли, о религии и слышать не хотел.

– Когда я был маленький, у меня этого было столько, что на всю жизнь хватит, – частенько говаривал он. – Если уж я не буду спасен – значит, никто не будет.

Ллойд огляделся. Вокруг сидела его семья: мама, отчим, сводная сестра, дядя, тетя, двоюродный брат. Как ему не хотелось расставаться с ними и уезжать куда-то на смерть…

Ллойд взглянул на часы из нержавеющей стали, с квадратным циферблатом – подарок Берни к окончанию университета. Было одиннадцать часов. По радио глубокий голос Альвара Лидделла произнес, что через несколько минут выступит с речью премьер-министр. Торжественно заиграла классическая музыка.

– Ну-ка тише все! – сказала Этель. – Сейчас послушаем – и чаю вам сделаю.

Кухня затихла.

Альвар Лидделл объявил выступление премьер-министра Невилла Чемберлена.

Соглашатель, подумал Ллойд. Человек, отдавший Гитлеру Чехословакию; человек, упрямо отказывавшийся помочь избранному испанскому правительству, даже когда стало совершенно очевидно, что немцы и итальянцы вооружают мятежников. Неужели он снова отступит?

Ллойд заметил, что родители держатся за руки, маленькие пальчики Этель крепко стиснули ладонь Берни.

Он еще раз взглянул на часы. Было четверть двенадцатого.

А потом он услышал, как премьер-министр произнес:

– Я обращаюсь к вам из зала заседаний кабинета министров на Даунинг-стрит, десять.

Голос у Чемберлена был пронзительный, и слова произносил он очень четко. Он говорил как педантичный школьный учитель. А нам нужен воин, подумал Ллойд.

– Сегодня утром посол Великобритании в Берлине передал правительству Германии ноту, в которой заявлено, что если правительство Великобритании к одиннадцати часам утра не получит сообщения, что Германия готова немедленно вывести из Польши свои войска, то между нашими государствами будет существовать состояние войны.

Ллойд почувствовал, что теряет терпение от этих формулировок Чемберлена. «Между нашими государствами будет существовать состояние войны» – какой странный оборот. Ну давай же, думал он, переходи к делу. Ведь это вопрос жизни и смерти.

Голос Чемберлена зазвучал глубже и стал более похож на голос государственного деятеля. Может быть, он перестал смотреть на микрофон, а представил себе миллионы своих соотечественников, сидящих дома перед радио, ожидающих от него роковых слов.

– Сейчас я должен вам сказать, что до настоящего времени никаких подобных сообщений не поступало.

Ллойд услышал, как мама сказала: «Господи, спаси!» Он взглянул на нее. Ее лицо посерело.

Очень медленно Чемберлен произнес следующие ужасные слова:

– Из этого следует, что наше государство находится с Германией в состоянии войны.

Этель зарыдала.

Часть вторая

Время крови

Глава шестая

Апрель – май 1940 года

I

Эйбрауэн изменился. На улицах появились машины, грузовики, автобусы. Когда Ллойд приезжал сюда в двадцатые годы к дедушке и бабушке, припаркованный автомобиль был такой диковиной, что собиралась толпа.

Но над городом по-прежнему возвышалась двойная башня у входа в шахту, с колесами, вращающимися волшебным образом. Больше ничего не было: ни предприятий, ни деловых кварталов и никакой другой промышленности, только уголь. Чуть ли не все в городе работали в шахте. Исключение составляли несколько десятков человек: лавочники, духовные лица всех конфессий, секретарь муниципалитета, врач. Случись спросу на уголь упасть, как в тридцатые годы, – и люди останутся без средств к существованию, другой работы в городе им не найти. Вот почему главным требованием партии лейбористов была помощь безработным, чтобы никогда больше людям, попавшим в такую ситуацию, не пришлось пережить страдания и унижения от невозможности прокормить свои семьи.

В апреле 1940 года лейтенант Ллойд Уильямс прибыл из Кардиффа воскресным поездом. С маленьким чемоданчиком в руке он поднялся на холм к Ти-Гуину. Он восемь месяцев обучал новичков – занимался тем же, что и в Испании, – и тренировал команду «Валлийских стрелков» по боксу, но наконец до армейского начальства дошло, что он бегло говорит по-немецки, и он был переведен в разведку и послан на курс обучения.

Обучение было пока единственным, чем занималась армия. Никакие войска Великобритании еще не вели с врагом боев хоть какого-нибудь значения. Германия и СССР оккупировали и поделили между собой Польшу, и оказалось, что союзнические гарантии независимости Польши ничего не стоят.

Англичане называли эту войну «липовой», им не терпелось перейти к действиям. У Ллойда в отношении войны не было никаких сентиментальных иллюзий – он слышал, как жалобно просили пить умирающие на полях сражений в Испании. И тем не менее ему не терпелось начать окончательно решать вопрос с фашизмом.

Армия предполагала послать больше войск во Францию, ожидая, что немцы начнут вторжение. Этого не случилось, но англичане оставались наготове и тем временем проводили множество учений.

Посвящение Ллойда в тайны военной разведки должно было произойти в величественном доме, который столько времени играл важную роль в судьбе его семьи. Богатые и знатные владельцы многих таких дворцов предоставляли их для нужд армии – возможно, из опасения, что иначе их могут конфисковать совсем.

Но армия, конечно же, преобразила Ти-Гуин. На графской лужайке было припарковано около дюжины серовато-зеленых автомобилей, и их шины искромсали сочную зелень. Элегантный парадный двор с изогнутой гранитной лестницей превратился в склад припасов, и там, где раньше выходили из экипажей женщины в драгоценных украшениях и мужчины во фраках, теперь шаткими штабелями высились гигантские банки консервированной фасоли и топленого кулинарного жира. Ллойд усмехнулся: уравнивающее действие войны ему нравилось.

Ллойд вошел в дом. Его встретил приземистый офицер в измятой и грязной форме.

– Лейтенант, вы прибыли на учения разведчиков?

– Да, сэр. Мое имя – Ллойд Уильямс.

– Я – майор Лоутер.

Ллойд о нем слышал. Это был маркиз Лоутерский, которого приятели называли Лоути.

Ллойд огляделся. На картины, висевшие на стенах, были надеты огромные чехлы от пыли. Изысканные узорчатые камины из мрамора были забраны грубо сколоченными дощатыми коробами. Вся старинная мебель темного дерева, о которой с такой любовью иногда вспоминала мама, исчезла, уступив место металлическим столам и дешевым стульям.

– Надо же, как здесь все изменилось, – сказал он.

– Вы уже были здесь? – улыбаясь, сказал Лоутер. – Вы знакомы с хозяевами?

– Я учился в Кембридже вместе с Малышом Фицгербертом. Там же я познакомился и с виконтессой, тогда они еще не были женаты. Но они же сейчас перебрались отсюда, я полагаю?

– Не совсем. Несколько комнат они оставили для личного пользования. Но они нам совсем не мешают. Так вы приезжали сюда в качестве гостя?

– Ну что вы, нет. Я их мало знаю. Нет, я видел этот дом в детстве, однажды, когда семья была в отъезде. Здесь работала моя мать.

– Правда? Это что же, в библиотеке графа или как-то…

– Нет, горничной.

Едва это слово сорвалось с губ Ллойда, как он понял, что совершил ошибку.

На лице Лоутера появилась брезгливая гримаса.

– Понятно, – сказал он. – Как интересно!

Ллойд понял, что его моментально заклеймили как выскочку из рабочих. Теперь все время его пребывания здесь с ним будут обращаться как с человеком низшего сорта. Надо было помалкивать о прошлом матери: ведь он знал, какой снобизм процветает в армии.

Лоути сказал:

– Сержант, проводите лейтенанта в его комнату. На самом верхнем этаже.

Ллойд получил комнату в бывших помещениях для слуг. Но на самом деле он и не возражал. «Жила же здесь моя мама», – подумал он.

Пока они поднимались по задней лестнице, сержант сказал Ллойду, что до обеда в столовой распоряжений ему не будет. Ллойд спросил, живет ли здесь в настоящий момент кто-нибудь из Фицгербертов, но этого сержант не знал.

На то, чтобы разобрать вещи, Ллойду хватило двух минут. Он причесался, надел чистую форменную рубашку и отправился навестить дедушку с бабушкой.

Дом на Веллингтон-роу казался еще меньше и серее, чем всегда, хотя на кухне уже была горячая вода, а возле дома теперь был туалет со сливом. Внутри дома на памяти Ллойда ничего не изменилось: все тот же коврик на полу, все те же поблекшие занавески, те же тяжелые дубовые стулья в единственной комнате первого этажа, служившей и гостиной, и кухней.

Только вот дедушка с бабушкой изменились. Обоим было уже, пожалуй, около семидесяти, и выглядели они ослабевшими. У дедушки болели ноги, и он был вынужден прекратить работу в шахтерском профсоюзе. У бабушки было слабое сердце: доктор Мортимер сказал ей каждый раз после еды поднимать ноги вверх на четверть часа.

Они были рады увидеть Ллойда в форме.

– Лейтенант, надо же! – сказала бабушка. Вся ее жизнь прошла в классовой борьбе, и тем не менее она не могла скрыть свою гордость, что ее внук – офицер.

В Эйбрауэне новости расходятся быстро, и факт, что у Дэя-Проф-союза гостит внук, наверное, стал известен половине городка раньше, чем Ллойд допил первую чашку бабушкиного крепкого чая. Поэтому он не очень удивился, когда к ним зашел Томми Гриффитс.

– Я думаю, мой Ленни тоже был бы, как ты, лейтенантом, если бы вернулся из Испании, – сказал Томми.

– Я в этом уверен, – сказал Ллойд. Он никогда не видел офицера, который в гражданской жизни был шахтером, но все что угодно могло произойти, если война начнется всерьез. – Это был лучший сержант во всей Испании, вот что я вам скажу.

– Вам с ним пришлось через многое пройти.

– Нам пришлось пройти через настоящий ад. И мы проиграли. Но на этот раз фашистам не победить!

– За это надо выпить, – сказал Томми и опустошил свою кружку с чаем.

Ллойд пошел с дедушкой и бабушкой на вечернюю службу в церковь Вифезда. Религия занимала не особенно значительное место в его жизни, и уж конечно, он не мирился с дедушкиным догматизмом. Вселенная была полна загадок, и людям следовало бы признать это. Но дедушке и бабушке было приятно, когда он сидел с ними в церкви.

Молитвы, не подготовленные заранее, были красноречивы – библейские фразы плавно вплетались в разговорную речь. Проповедь была несколько утомительна. Но пение приводило Ллойда в восторг. Валлийская паства интуитивно раскладывала гимны на четыре голоса, и когда они были в настроении, в церкви дрожали стекла.

Едва войдя, Ллойд почувствовал, что именно здесь бьется сердце Британии – в этих выбеленных стенах церкви. Сидевшие вокруг него люди были бедно одеты и плохо образованы и проводили жизнь в бесконечном тяжелом труде, мужчины – добывая под землей уголь, женщины – растя новую смену шахтеров. Но у них были сильные плечи и острый ум, и они создали сами себе культуру, которая делала жизнь достойной того, чтобы жить. Они находили надежду в протестантском христианстве и левых политических убеждениях, они находили радость в матчах регби и выступлениях мужского хора, и их связывала воедино в хорошие времена – щедрость, а в плохие – солидарность. Вот за это он будет сражаться – за этих людей, за этот город. И если за них придется отдать жизнь – она будет потрачена недаром.

Дедушка прочитал заключительную молитву – стоя, опираясь на палку.

– Господи, Ты видишь здесь, среди нас, молодого раба твоего Ллойда Уильямса, вот он сидит в форме. Просим Тебя, в мудрости Твоей и великодушии, сохрани его жизнь в грядущей войне. Пожалуйста, Господи, возврати его нам домой целым и невредимым. Если будет на то воля Твоя, Господи.

Паства прочувствованно произнесла «аминь», а Ллойд смахнул слезу.

Он вернулся в дом своих стариков, когда солнце опустилось за гору и над рядами серых домов сгустился вечерний сумрак. От предложения поужинать он отказался и заторопился назад в Ти-Гуин, успев как раз вовремя к обеду в столовой.

Им дали тушеную говядину, вареную картошку и капусту. Еда была не лучше и не хуже любой другой обычной армейской еды, и Ллойд ел с аппетитом, понимая, что за все это платят люди вроде его дедушки с бабушкой, у которых самих на ужин лишь хлеб со свиным жиром. На столе стояла бутылка виски, и Ллойд тоже выпил немного – за компанию. За ужином он присматривался к другим курсантам и старался запомнить, как кого зовут.

По дороге в свою комнату он прошел через Зал скульптур, в котором сейчас никаких скульптур не было, а стояли школьная доска и двенадцать дешевых письменных столов. Там он увидел майора Лоутера, беседующего с дамой. Взглянув еще раз, он узнал в ней Дейзи Фицгерберт.

Он был так удивлен, что остановился. Лоутер с раздраженным видом оглянулся. Увидев Ллойда, он нехотя сказал:

– Леди Эйбрауэн, вы, кажется, знакомы с лейтенантом Уильямсом?

«Если она станет отрицать, – подумал Ллойд, – я напомню ей, как она со мной целовалась, на Мэйфэр, в темноте – какой это был долгий, горячий поцелуй».

– Как я рада снова вас видеть, мистер Уильямс, – сказала она, протягивая руку для рукопожатия.

Когда он коснулся ее руки, кожа была теплая и нежная. Его сердце затрепетало.

Лоутер произнес:

– Уильямс сказал, его мать тут была служанкой.

– Я знаю, – ответила Дейзи. – Он рассказывал мне об этом на балу в Тринити. Он упрекал меня в снобизме. И, должна со стыдом признаться, был совершенно прав.

– Как вы великодушны, леди Эйбрауэн, – чувствуя себя неловко, произнес Ллойд. – Сам не знаю, с какой стати мне было говорить вам такое.

Она казалась не такой нервной, какой он ее запомнил: может быть, просто повзрослела.

– Однако сейчас мать мистера Уильямса – член парламента, – сказала Дейзи Лоутеру.

Тот остолбенел.

– А как поживает ваша подруга-еврейка Ева? Насколько я помню, она вышла замуж за Джимми Мюррея.

– У них уже двое детей.

– Удалось ей забрать родителей из Германии?

– Как приятно, что вы и это помните, но – нет, к сожалению, Ротманам не дают разрешения на выезд.

– Мне ужасно жаль. Это, должно быть, очень мучительно для нее.

– Конечно.

Лоутера явно раздражал этот разговор о горничных и евреях.

– Возвращаясь к тому, о чем мы говорили, леди Эйбрауэн…

– Позвольте с вами попрощаться, – сказал Ллойд. Он вышел из зала и взбежал по лестнице на свой этаж.

Собираясь ложиться спать, он внезапно поймал себя на том, что поет последний гимн сегодняшней службы:

Шторм не сомнет души покой,

Любовь – твердыня в бурю,

Что правит небом и землей.

Как мне не петь хвалу ей?

II

Через три дня Дейзи писала письмо своему сводному брату Грегу. Когда началась война, он послал ей такое чудесное письмо, чувствовалось, что он очень обеспокоен. С тех пор они переписывались практически каждый месяц. Он рассказал ей, как встретил в Вашингтоне на И-стрит свою старую любовь Джеки Джейкс, и спрашивал Дейзи, отчего девушка может так броситься бежать. Дейзи не могла себе представить. Она так и написала, пожелала ему удачи и на этом закончила письмо.

Она посмотрела на часы. Через час у курсантов обед, занятия уже закончились, и она вполне могла застать Ллойда в его комнате.

Она поднялась в помещения прислуги на верхнем этаже. Молодые офицеры писали или читали, сидя или лежа на кроватях. Ллойда она нашла в тесной комнатке с зеркалом от пола до потолка – он сидел у окна и изучал какую-то книгу с иллюстрациями.

– Что-нибудь интересное читаете? – сказала она.

Он вскочил.

– Здравствуйте, вот так сюрприз!

Его лицо заливал румянец. Наверняка он все еще к ней неравнодушен. С ее стороны было очень жестоко его целовать без намерения развивать отношения, но ведь это было четыре года назад, тогда они оба еще были детьми. Он должен был уже с этим справиться…

Она взглянула на книгу, которую он держал. На немецком языке, с цветными изображениями кокард.

– Мы должны разбираться в немецких знаках различия, – объяснил он. – Большую часть информации мы получаем, допрашивая военнопленных, немедленно после того, как взяли их в плен. Некоторые, конечно, говорить отказываются, и допрашивающий должен быть в состоянии определить по одному виду пленных, каково его звание, к каким войскам он относится, из пехоты он, кавалерии, артиллерии или из подразделения специалистов – ветеринаров, например, – ну, и так далее.

– Так вас здесь этому учат? – с насмешкой сказала она. – Разбираться в немецких кокардах?

Он рассмеялся.

– В том числе и этому. Об этом я могу вам сказать, не выдавая никаких военных секретов. А почему вы в Уэльсе? Мне странно, что вы не стараетесь внести свой вклад в работу для нужд фронта.

– Ну вот опять! – сказала она. – Упреки, нравоучения. Вам кто-нибудь сказал, что женщинам это нравится?

– Прошу прощения, – неловко сказал он. – Я не хотел вас упрекать.

– Как бы там ни было, а никакой работы для нужд фронта не ведется. Установлены аэростаты заграждения, чтобы защищать нас от немецких самолетов, которые и так не летят.

– По крайней мере, в Лондоне у вас была бы бурная светская жизнь.

– Знаете, раньше это было самым главным в жизни, – сказала она. – А сейчас – нет. Должно быть, я старею.

Видимо, была другая причина, почему она уехала из Лондона, но она не собиралась ему говорить.

– А я вас представлял себе в форме медсестры, – сказал он.

– Даже не думайте. Терпеть не могу больных. Но прежде чем я получу от вас очередной упрек, взгляните вот на это, – она дала ему принесенную фотографию в рамочке.

Нахмурившись, он стал внимательно ее рассматривать.

– Где вы ее взяли?

– Просматривала коробку со старыми фотографиями в чулане на первом этаже.

Это была групповая фотография, сделанная на восточной лужайке Ти-Гуина летним утром. Посередине был молодой граф Фицгерберт с большой белой собакой у его ног. Девушка рядом с ним наверняка была его сестра Мод, которую Дейзи никогда не видела. По обе стороны от них выстроились сорок или пятьдесят человек мужчин и женщин в униформе слуг.

– Посмотрите на дату, – сказала Дейзи.

– Тысяча девятьсот двенадцатый, – прочитал Ллойд вслух.

Она смотрела на него, ожидая, какую реакцию вызовет у него фотография.

– А ваша мать здесь есть?

– О боже! Должна быть! – Ллойд пригляделся. – Кажется, да, – сказал он, помолчав с минуту.

– Покажите мне ее.

Ллойд показал.

– Кажется, это она, – сказал он.

Дейзи увидела худенькую симпатичную девушку лет девятнадцати с кудрявыми волосами под белым чепчиком служанки и с улыбкой, более чем указывающей на озорство.

– Да она же просто очаровательна! – сказала Дейзи.

– Во всяком случае, тогда была, – сказал Ллойд. – Сейчас ее чаще называют великолепной.

– А с леди Мод вы когда-нибудь встречались? Как вы думаете, это она стоит рядом с Фицем?

– Я с ней всю жизнь встречался, время от времени. Они с моей мамой вместе были в движении суфражисток. Я ее не видел с тридцать третьего года, когда мы ездили в Берлин, но на фотографии – определенно она.

– Она не так уж красива.

– Но держится с таким достоинством и одевается со вкусом.

– В общем, я подумала, что вам было бы приятно получить эту карточку.

– Насовсем?

– Конечно. Никому больше она не нужна, потому и оказалась в коробке в чулане.

– Спасибо!

– Пожалуйста. Возвращайтесь к вашей учебе, – и Дейзи направилась к двери.

Спускаясь по задней лестнице, она подумала, не напоминало ли ее поведение флирт. Наверное, ей вообще не следовало к нему ходить. Она поддалась порыву великодушия. Только бы он не понял ее неправильно.

Она почувствовала внутри острую боль и остановилась на площадке между пролетами. Весь день у нее побаливала спина – она решила, что это из-за дешевого матраса, на котором она спала, – но сейчас боль была другая. Она вспомнила все, что ела сегодня, но не могла определить, отчего ей могло стать плохо: она не ела ни плохо приготовленной курицы, ни недозрелых фруктов. Ни устриц, какие там устрицы… Боль исчезла так же внезапно, как появилась, и она решила забыть об этом.

Дейзи вернулась в свои комнаты на первом этаже. Она жила в бывших комнатах экономки: крошечная спальня, гостиная, маленькая кухня и соответствующая уборная с ванной. Старый лакей Моррисон исполнял обязанности смотрителя за домом, а молодая девушка из Эйбрауэна была у нее горничной. Звали горничную Малютка Мейзи Оуэн, хотя она была довольно высокого роста. «Моя мать тоже Мейзи, – пояснила она, – поэтому я всю жизнь «малютка Мейзи», хотя я уже выше ее».

Едва Дейзи вошла, как зазвонил телефон. Она подняла трубку и услышала голос мужа.

– Как ты? – спросил он.

– Я – прекрасно, – ответила она. – Во сколько тебя ждать? – Он полетел с каким-то заданием на английскую военную авиабазу Сент-Атан около Кардиффа и пообещал заехать к ней на ночь.

– Прости, но у меня не получится.

– Ах, как обидно!

– На базе будет торжественный обед, и меня просили присутствовать.

Судя по голосу, он был не очень огорчен, что не увидит ее, и она почувствовала себя брошенной.

– Хорошо тебе, – сказала она.

– На нем будет скучно, но отказаться я не могу.

– Во всяком случае, не так скучно, как жить здесь одной.

– Да, невесело, должно быть, но в твоем положении тебе лучше быть там.

Когда объявили войну, тысячи людей уехали из Лондона, но потом, когда ожидаемые налеты бомбардировщиков и газовые атаки не состоялись, потянулись обратно. Однако и Би, и Мэй, и даже Ева были согласны между собой: беременность Дейзи означала, что она должна жить в Ти-Гуине. Много женщин каждый день благополучно разрешались от бремени в Лондоне, возражала Дейзи; но, конечно, наследник графского титула – другое дело.

На самом деле ей оказалось здесь не так плохо, как она предполагала. Может быть, из-за беременности она стала очень пассивной, что было на нее не похоже. Но светская жизнь в Лондоне после объявления войны стала какой-то вялой, словно всем казалось, что они не вправе веселиться. Как викарии в пабе – вроде и знают, что должно быть весело, но никак не придут в нужное настроение.

– Однако жаль, что здесь нет моего мотоцикла, – сказала она. – Тогда я могла бы хоть посмотреть Уэльс. – Продажу бензина ограничивали, но не сильно.

– Ну что ты, Дейзи! – осуждающе сказал он. – На мотоцикле тебе нельзя, врач категорически запретил.

– Зато я открыла для себя литературу, – сказала она. – Здесь чудесная библиотека. Несколько редких и ценных изданий убрали, но все остальные книжки по-прежнему на полках. И я все-таки получаю образование, чего так старательно избегала в школе.

– Отлично, – сказал он. – Ну вот, устройся с хорошим детективчиком. Хорошего тебе вечера.

– У меня сегодня живот немного болел.

– Может, расстройство.

– Наверное, ты прав.

– Ну, передавай привет этому чучелу Лоути.

– Не пей слишком много портвейна за обедом.

Едва положив трубку, Дейзи снова почувствовала боль в животе. На этот раз спазм длился дольше. Вошла Мейзи и, увидев ее лицо, спросила:

– Миледи, как вы себя чувствуете?

– Просто немного болит живот.

– Я пришла спросить, готовы ли вы ужинать.

– Я не хочу есть. Наверное, я сегодня не буду ужинать.

– А я вам приготовила такую чудесную картофельную запеканку с мясом… – с упреком сказала Мейзи.

– Накрой ее и убери в кладовку. Я съем ее завтра.

– Может быть, сделать вам чашечку чаю?

– Да, пожалуйста, – сказала Дейзи, только чтобы отвязаться. За четыре года она так и не привыкла к крепкому английскому чаю с молоком и сахаром.

Приступ прошел, и она села и открыла «Мельницу на Флоссе». Она заставила себя выпить принесенный Мейзи чай, и ей стало лучше. Когда она допила чай и Мейзи вымыла чашку и блюдце, Дейзи отправила горничную домой. До дома той нужно было идти милю по темноте, но у нее был фонарик, и она говорила, что ей не страшно.

Через час боль вернулась и на этот раз не прошла. Дейзи пошла в туалет, смутно надеясь уменьшить давление внутри. С удивлением и тревогой она обнаружила на белье капли темно-красной крови.

Она надела чистые трусики и, теперь уже сильно взволнованная, подошла к телефону. Она нашла телефон базы и позвонила туда.

– Мне нужно поговорить с лейтенантом авиации виконтом Эйбрауэном, – сказала она.

– Звать к телефону офицеров по личным вопросам не положено, – ответил педантичный валлиец.

– Но у меня чрезвычайные обстоятельства. Я должна поговорить с мужем.

– В комнатах телефонов нет, это не гостиница, – может быть, это лишь ее воображение, но ей показалось, что отвечающий доволен, что не может ей помочь.

– Мой муж должен быть на торжественном банкете. Пожалуйста, пошлите за ним ординарца, пусть он подойдет к телефону.

– У меня нет ординарцев, и кроме того, никакого банкета сейчас нет.

– Как – нет банкета? – растерянно спросила Дейзи.

– В столовой обычный обед, – сказал оператор, – да и тот кончился час назад.

Дейзи с грохотом бросила трубку. Никакого банкета нет? Малыш ясно сказал, что должен остаться на базе, присутствовать на торжественном обеде. Видимо, он солгал. Она чуть не расплакалась. Он решил не ехать к ней, предпочел отправиться пить с друзьями, а может – и к другой женщине. Причина значения не имела. Дейзи не была для него на первом месте.

Она глубоко вздохнула. Ей нужна помощь. Телефона эйбрауэнского врача она не знает, если здесь вообще есть врач. Что же ей делать?

В прошлый раз, уезжая, Малыш сказал: «Если понадобится, у тебя тут сотня офицеров, а то и больше, чтобы о тебе позаботиться». Но не могла же она сказать маркизу Лоутеру, что у нее вагинальное кровотечение.

Боль стала сильнее, и она почувствовала между ног что-то теплое и липкое. Она снова пошла в ванную и вымылась. В крови она увидела какие-то сгустки. Гигиенических прокладок у нее не было, беременным они не нужны, думала она. Дейзи отрезала кусок от полотенца для рук и сунула в трусики.

Потом она подумала про Ллойда Уильямса.

Он был добрым. Он был воспитан волевой женщиной-феминисткой. Он обожает Дейзи. Он поможет ей.

Она направилась к холлу. Где он может быть? Курсанты, должно быть, уже пообедали. Возможно, он наверху. У нее так болел живот, что она не представляла себе, как осилит весь путь до третьего этажа.

Может быть, он в библиотеке. Курсанты часто пользовались ею для уединенных занятий. Она вошла и увидела сержанта, склонившегося над атласом.

– Не будете ли вы так добры, – сказала она. – Найдите мне лейтенанта Уильямса.

– Конечно, миледи, – сказал он, закрывая книгу. – Что ему передать?

– Попросите его спуститься вниз на минутку.

– С вами все в порядке, мадам? Вы бледны.

– Со мной все будет хорошо. Только найдите Уильямса как можно быстрее.

– Сейчас!

Дейзи вернулась в свои комнаты. После того как она старалась делать вид, что с ней все в порядке, силы ее были на исходе, и она легла на кровать. Скоро она почувствовала, что одежда стала мокрой от крови, но ей было слишком больно, чтобы думать об этом. Она взглянула на часы. Почему же Ллойд не пришел? Может быть, сержант не нашел его. Такой большой дом. Может быть, она так и умрет здесь.

Раздался стук в дверь, и, к своему огромному облегчению, она услышала его голос:

– Можно? Это Ллойд Уильямс.

– Входите, – произнесла она. В каком ужасном состоянии он ее увидит. Может быть, это навсегда оттолкнет его от нее.

Она услышала, как он вошел в соседнюю комнату.

– Не сразу я нашел ваши апартаменты, – сказал он. – Где вы?

– Идите сюда.

Он вошел в спальню.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Что с вами?

– Найдите кого-нибудь, кто сможет мне помочь, – сказала она. – Есть в городе доктор?

– Ну конечно. Доктор Мортимер. Он здесь уже целую вечность. Но может не быть времени. Позвольте… – он заколебался. – Возможно, вы истекаете кровью, но я не могу сказать с уверенностью, если не увижу.

Она закрыла глаза.

– Давайте. – Ей было так страшно, что почти не было стыдно.

Она почувствовала, как он поднимает подол ее платья.

– О господи, – сказал он. – Бедняжка…

Потом он разорвал ее кальсоны.

– Прошу прощения, – сказал он. – Здесь есть вода?

– В ванной, – показала она. Он зашел в ванную и повернул кран. В следующую минуту она почувствовала, что ее моют теплой влажной тканью.

Потом он сказал:

– Струйка совсем тонкая. Я видел, как люди истекали кровью и умирали, но вам это не грозит. – Открыв глаза, она увидела, что он опускает ее подол. – Где у вас телефон? – спросил он.

– В гостиной.

Она услышала, как он говорит в трубку:

– Пожалуйста, соедините меня с доктором Мортимером как можно скорее. – После паузы он сказал: – Говорит Ллойд Уильямс. Я нахожусь в Ти-Гуине. Могу я поговорить с доктором? А, здравствуйте, миссис Мортимер, а когда он должен вернуться? Здесь женщина с ужасной болью и вагинальным кровотечением… Да, я понимаю, что большинство женщин страдают от подобного каждый месяц, но данный случай явно ненормален… Ей двадцать три… да, замужем… детей нет… Я спрошу. – И – уже громче – он сказал: – А возможно ли, что вы беременны?

– Да, – ответила Дейзи. – Три месяца.

Он повторил ее слова, и затем наступило долгое молчание. Наконец он повесил трубку и вернулся к Дейзи.

Он присел на край кровати.

– Доктор приедет, как только сможет, но он оперирует человека, попавшего под отцепившуюся вагонетку. Однако его жена уверена, что вы перенесли выкидыш. – Он взял ее за руку. – Дейзи, мне так жаль.

– Спасибо, – прошептала она. Боль приутихла, но она чувствовала глубокую печаль. Нет больше наследника графского титула. Малыш очень огорчится.

Ллойд сказал:

– Миссис Мортимер говорит, так часто бывает и у большинства женщин между беременностями случается по одному, по два выкидыша. Но опасности нет, если кровотечение не усилится.

– А если усилится?

– Тогда мне придется отвезти вас в больницу, в Мертир. Но ехать десять миль в армейском грузовике вам будет очень тяжело, поэтому лучше этого избежать, если вашей жизни не будет угрожать опасность.

Ей больше не было страшно.

– Я так рада, что вы оказались здесь.

– Можно мне предложить кое-что?

– Конечно.

– Как вы думаете, сможете вы сделать несколько шагов?

– Не знаю.

– Позвольте, я сделаю вам ванну. Если вы сможете вымыться, вам станет намного легче.

– Да.

– После, возможно, вам удастся сделать какую-нибудь повязку.

– Да.

Он вернулся в ванную, и она услышала звук льющейся воды. Она села на кровати. Ей стало нехорошо, и она минутку отдохнула. Потом в голове стало яснее. Она спустила ноги на пол. Она сидела в подсыхающей крови. Дейзи почувствовала отвращение к самой себе.

Шум воды стих. Ллойд вернулся и взял ее под руку.

– Если почувствуете слабость, просто скажите, упасть я вам не дам. – Он был удивительно сильный и чуть ли не нес ее в ванную. В какой-то момент ее разорванное белье упало на пол. Она встала возле ванны и позволила ему расстегнуть пуговицы на спине ее платья.

– С остальным сами справитесь? – спросил он. Она кивнула, и он вышел.

Опершись на корзину для белья, она медленно сняла одежду и оставила лежать окровавленной кучей на полу. Очень осторожно она забралась в ванну. Вода была как раз достаточно теплой. Боль стала меньше, Дейзи откинулась назад и расслабилась. Ее переполняла благодарность к Ллойду. Он был так добр, что ей хотелось плакать.

Через несколько минут дверь приоткрылась, и в щели показалась его рука с какой-то одеждой.

– Вот ночная рубашка и прочее, – сказал он. Положив их на корзину для белья, он закрыл дверь.

Вода начала остывать, и Дейзи встала. Ей снова стало нехорошо, но лишь на миг. Она вытерлась, потом надела ночную рубашку и белье, которое он принес. Она подложила новое полотенце, чтобы впитывалась кровь, которая все еще шла.

Когда она вернулась в спальню, на кровати лежали чистые простыни и одеяла. Она забралась в постель и закуталась по самую шею.

Он появился из гостиной.

– Должно быть, вы чувствуете себя получше, – сказал он. – У вас смущенный вид.

– Смущенный – не то слово, – сказала она. – Я бы сказала, что сгораю со стыда, и даже это было бы преуменьшением. – По правде сказать, все было не так просто. Она содрогалась, думая о том, какой он видел ее, – но, с другой стороны, он вовсе не казался шокированным.

Он зашел в ванную и поднял оставленную ею одежду. По-видимому, женские кровотечения не вызывали у него особого отвращения.

– А куда вы положили простыни? – спросила она.

– Я нашел большое корыто в цветочной комнате и замочил их там в холодной воде. Может быть, я положу в холодную воду и платье?

Она кивнула.

Он снова исчез. «Откуда у него такие знания и самостоятельность? Наверное, он научился всему этому на испанской войне», – подумала она.

Она услышала, что он ходит по кухне. Он вернулся с двумя чашками чая.

– Вы наверняка терпеть не можете эту штуку, но от этого вам станет лучше. – Она взяла чай, и он протянул ей две белые таблетки. – Это аспирин, может, он немного облегчит боль.

Она взяла таблетки, проглотила и запила горячим чаем. Ллойд всегда поражал ее своей взрослостью не по годам. Она вспомнила, как уверенно он отправился искать в зале «Гэйети» пьяного Малыша.

– Вы всегда таким были, – сказала она. – Действительно взрослым, когда остальные – все мы – лишь делали вид.

Она допила чай, и ее стало клонить в сон. Он унес чашки.

– Я подремлю чуть-чуть, – сказала она, – а если совсем засну, вы посидите здесь?

– Я посижу столько, сколько вы пожелаете, – сказал он. И добавил что-то еще, но его голос звучал уже где-то вдали, и она заснула.

III

После этого Ллойд стал проводить вечера в маленькой квартирке экономки.

Он ждал этого весь день.

Он спускался на цокольный этаж в начале девятого, когда обед в столовой заканчивался, а горничная Дейзи уходила на ночь домой. Они сидели друг напротив друга в двух старых креслах. Ллойд приносил книжку, по которой занимался – у него всегда было «домашнее задание», по которому утром писали тесты, – а Дейзи читала какой-нибудь роман; но в основном они говорили. Они обсуждали события, произошедшие за день, беседовали о прочитанном и рассказывали друг другу истории из своей жизни.

Он вспоминал свое участие в битве на Кейбл-стрит.

– Мы стояли в толпе мирных горожан, а на нас шли конные полицейские, орущие про грязных евреев, – рассказывал он ей. – Они били нас дубинками, толкали в стеклянные витрины.

Она была вместе с фашистами заблокирована в «Тауэр-гарденз» и никакой битвы не видела.

– А в газетах все описывали по-другому, – сказала Дейзи. Она тогда верила газетам, писавшим, что это были уличные беспорядки, организованные хулиганами.

Ллойда это не удивило.

– Моя мама неделю спустя видела в олдгейтском кинотеатре «Эссольдо» ролик новостей, – вспомнил он. – И тот комментатор – с таким звучным голосом – произнес: «От независимых наблюдателей полиция не получила ничего, кроме похвал». Мама сказала, что весь зал просто лег от хохота.

Дейзи потрясло его недоверчивое отношение к новостям. Он сказал ей, что большинство английских газет замалчивали статьи о зверствах армии Франко в Испании, но раздували каждое негативное сообщение о действиях правительственных войск. Она согласилась, что приняла как истину мнение Фицгерберта, что мятежники – благородные христиане, освобождающие Испанию от угрозы коммунизма. Она ничего не знала о массовых казнях, об изнасилованиях и грабежах, творимых солдатами Франко.

По-видимому, ей никогда не приходило в голову, что газеты, принадлежащие капиталистам, могли замалчивать новости, показывающие в плохом свете консервативное правительство, военных или бизнесменов и хватались за любой случай нарушений у активистов профсоюзов или левых партий.

Ллойд и Дейзи говорили о войне. Наконец-то начались военные действия. Британские и французские войска высадились в Норвегии и боролись за контроль над ней с немцами, которые сделали то же самое. Газетам не удалось скрыть факт, что у союзников дела пока шли отвратительно.

Отношение Дейзи к Ллойду изменилось. Она больше не флиртовала. Она всегда была рада его видеть, и обижалась, если он вечером запаздывал, и поддразнивала иногда; но никогда не кокетничала. Она рассказала ему, как все были огорчены, что она потеряла ребенка: Малыш, Фиц, Би, ее мать в Буффало, даже ее отец Лев. Она не могла избавиться от беспричинного ощущения, что сделала что-то постыдное, и спрашивала его, не считает ли он, что это глупо. Он не считал. Что бы она ни делала, он никогда не считал, что это глупо.

Они говорили о личном, но физически держались друг от друга на расстоянии. Он бы не стал пользоваться возникшей между ними близостью после того вечера, когда у нее случился выкидыш. Конечно, память о произошедшем будет вечно жить в его сердце. Когда он смывал кровь с ее живота и бедер, в этом не было ничего чувственного, ни в малейшей степени, лишь бесконечная нежность. Как бы там ни было, существовала опасность для жизни, и он не имел права на дальнейшие вольности. Он так боялся быть неверно понятым, что обращал особое внимание на то, чтобы никогда к ней не прикасаться.

В десять часов она делала какао, которое он обожал, – а она говорила, что тоже любит, – но у него было подозрение, что она просто хочет сделать ему приятное. Потом он прощался и уходил наверх в свою спальню на третьем этаже.

Они вели себя как старые друзья. Ему нужно было не это, но она была замужняя женщина, и на большее ему рассчитывать не приходилось.

Он почти не вспоминал о ее положении в обществе. Однажды она ошарашила его сообщением, что собирается посетить бывшего дворецкого Фицгербертов Пила, который жил в домике за оградой их владений.

– Ему восемьдесят лет! – сказала она Ллойду. – Я уверена, что Фиц совершенно забыл о нем. Я должна посмотреть, как он живет.

Ллойд удивленно поднял брови, и она добавила:

– Я должна убедиться, что у него все в порядке. Это мой долг как члена семьи Фицгербертов. Богатые семьи обязаны заботиться о своих слугах, когда те состарятся, вы разве не знали этого?

– Да как-то забыл.

– Вы со мной пойдете?

– Конечно.

На следующий день было воскресенье, и они пошли с утра, так как у Ллойда не было занятий. Состояние домика Пила их обоих потрясло: краска облезала, обои отклеивались, занавески были серыми от угольной пыли. Единственным украшением был ряд фотографий, вырезанных из журнала и прикрепленных к стене: король с королевой, Фиц и Би, еще разные аристократы. В доме много лет не убирали как следует – там стоял запах мочи, табака и гниения. Но Ллойд понимал, что в этом нет ничего необычного, если в доме живет старик, получающий маленькую пенсию.

Пил взглянул на Ллойда из-под седых бровей и сказал:

– Доброе утро, милорд! А я-то думал, вы умерли!

– Я просто посетитель, – улыбнувшись, ответил Ллойд.

– Правда, сэр? Моя бедная голова уже ничего не соображает. Ведь с тех пор, как умер старый граф, прошло лет тридцать пять, а то и сорок. Однако кто же вы, молодой сэр?

– Я Ллойд Уильямс. Много лет назад вы знали мою мать Этель.

– Так вы сын Эт? Ну что ж, тогда понятно…

– Что понятно, мистер Пил? – спросила Дейзи.

– А, нет, ничего. У меня же такая каша в голове!

Они спросили, не нужно ли ему чего-нибудь, но он стал уверять, что у него есть все, что только может пожелать человек.

– Ем я немного, пиво пью редко. На табак для трубки мне денег хватает, и на газеты тоже. Как вы думаете, юный Ллойд, захватит нас Гитлер? Надеюсь, что я не доживу до такого.

Дейзи немного прибрала на кухне, хотя и не очень умела вести домашнее хозяйство.

– Просто невероятно, – тихо сказала она Ллойду. – Вот так живет – и говорит, что у него все есть, и считает себя счастливчиком!

– Многие в его возрасте живут хуже, – сказал Ллойд.

Они проговорили с Пилом около часа. Перед их уходом он все же обратился к ним с просьбой.

– На похоронах старого графа, – сказал он, глядя на ряд снимков на стене, – нас сфотографировали. Я тогда был никаким не дворецким, а простым лакеем. Мы все выстроились у гроба. Фотоаппарат был большой, старинный, с черной накидкой, не такой, как эти маленькие современные. Дело было в тысяча девятьсот шестом.

– Я, пожалуй, знаю, где эта фотография, – сказала Дейзи. – Мы поищем.

Они вернулись в графский дом и спустились на цокольный этаж. Чулан находился рядом с винным погребом и был довольно большим. Он был битком набит коробками, сундуками и бесполезными украшениями: корабль в бутылке, макет Ти-Гуина, сложенный из спичек, миниатюрный комодик, меч в богато украшенных ножнах.

Они начали разбирать старые фотографии и рисунки. От пыли Дейзи расчихалась, но настаивала на том, чтобы продолжать.

Ту фотографию, что была нужна Пилу, они нашли. Вместе с ней в коробке лежала еще более старая карточка старого графа. Ллойд замер, изумленно глядя на нее. На коричневатом снимке размером пять дюймов в высоту и три дюйма в ширину был изображен молодой человек в офицерской форме викторианской эпохи.

И это был вылитый Ллойд.

– Посмотрите, – сказал он, протягивая фотографию Дейзи.

– Будь у вас бакенбарды, я бы сказала, что это вы, – заявила она.

– Может быть, у старого графа был роман с кем-то в нашем роду, – легкомысленно сказал Ллойд. – Если она была замужем, то легко могла выдать ребенка графа за ребенка своего мужа. Честно говоря, я бы не очень-то обрадовался, узнав о своем происхождении от аристократии, – такой ярый социалист, как я!

– Ллойд, вы совсем дурак? – сказала Дейзи.

Он не мог понять, всерьез ли она говорит. К тому же у нее на носу было такое симпатичное пятнышко от пыли, что Ллойда так и тянуло поцеловать его.

– Ну, – сказал он, – я не раз выставлял себя дураком, но…

– Послушайте меня. Ваша мать была горничной в этом доме. Внезапно в тысяча девятьсот четырнадцатом она отправилась в Лондон и вышла замуж за человека по имени Тедди, о котором никто ничего не знает, кроме того, что его фамилия тоже была Уильямс, как у нее, так что ей не пришлось менять фамилию. Таинственный мистер Уильямс умер прежде, чем кто-нибудь успел с ним познакомиться, а на его страховку был куплен дом, в котором она живет и сейчас.

– Именно так. К чему вы клоните?

– Потом, после смерти мистера Уильямса, у нее родился сын, который удивительно похож на покойного графа Фицгерберта.

У него забрезжила смутная догадка.

– Продолжайте.

– Неужели вам никогда не приходило в голову, что для всей этой истории существует совершенно другое объяснение?

– До сих пор – нет…

– Что делают в аристократическом семействе, если одна из дочерей забеременеет? Это ведь случается на каждом шагу.

– Может, и случается, но что они потом делают, я не знаю. Ведь о таких вещах никогда не говорят.

– Вот именно. Девушка на несколько месяцев исчезает – в Шотландию, в Бретань, в Женеву, – и с ней едет горничная. Когда они возвращаются, горничная привозит с собой младенца, которого, как она утверждает, она родила, пока они были в отъезде. Хозяева, несмотря на то что она допустила внебрачную связь, обращаются с ней удивительно мягко и поселяют ее на безопасном расстоянии, выплачивая небольшое содержание.

Это выглядело сказкой, не имеющей отношения к реальности; но все равно Ллойд заинтересовался и обеспокоился.

– И вы думаете, я был ребенком, родившимся в подобной ситуации?

– Я думаю, у леди Мод Фицгерберт был роман с садовником, или шахтером, или какой-нибудь пройдоха очаровал ее в Лондоне – и она забеременела. Она уехала куда-нибудь, чтобы родить без огласки. И ваша мама согласилась сделать вид, что это ее ребенок, и в качестве компенсации получила дом.

Еще одна подтверждающая это мысль поразила Ллойда:

– Когда бы я ни спрашивал о моем настоящем отце, она всегда отвечала уклончиво.

Теперь это казалось подозрительным.

– Ну вот видите! Никакого Тедди Уильямса никогда не было. Чтобы сохранить репутацию, ваша мама сказала, что она вдова. И заявила, что вымышленного покойного мужа звали Уильямс, чтобы избежать проблем из-за смены фамилии.

Ллойд с сомнением покачал головой.

– Это кажется мне слишком невероятным.

– Они с Мод продолжали дружить, и Мод помогала вас растить. В тысяча девятьсот тридцать третьем году ваша мама взяла вас в Берлин, потому что ваша настоящая мать хотела снова на вас посмотреть.

Ллойд чувствовал себя так, словно это сон – или словно он только что проснулся.

– Вы думаете, я сын Мод? – не веря своим ушам, спросил он.

– И очень похожи на своего деда! – Дейзи постучала по рамке фотографии, которую держала.

Ллойд зашел в тупик. Это не могло быть правдой, но смысл в этом был.

– Я привык, что Берни мне не родной отец, – сказал он. – Но неужели Этель мне не родная мать?

Должно быть, Дейзи заметила выражение беспомощности на его лице, потому что она наклонилась к нему и, коснувшись – чего обычно не делала, – сказала:

– Простите, наверное, это было грубо с моей стороны? Я лишь хочу, чтобы вы увидели то, что у вас перед самыми глазами. Если Пил заподозрил правду, то не кажется ли вам, что остальные тоже могут? Такие известия лучше услышать от кого-то, кто… от друга.

Вдали прозвучал гонг. Ллойд автоматически сказал:

– Мне пора идти в столовую на ланч.

Он вынул фотографию из рамки и сунул в карман форменного кителя.

– Вы расстроены, – сказала с тревогой Дейзи.

– Нет-нет. Просто… изумлен.

– Мужчины часто отрицают, что они расстроены. Пожалуйста, зайдите ко мне еще попозже.

– Хорошо.

– Не ложитесь спать, не поговорив со мной еще раз.

– Не буду.

Он вышел из чулана и поднялся по лестнице наверх, в большой обеденный зал, ставший теперь столовой. Механически он съел свою банку мясного фарша, его мысли были в смятении. Он не принимал участия в обсуждении, шедшем за столом – о битве, кипящей в Норвегии.

– Мечтаете, Уильямс? – сказал майор Лоутер.

– Виноват, сэр, – автоматически ответил Ллойд. И тут же придумал отговорку: – Я вспоминал, какое звание в Германии выше: Generalleutnant или Generalmajor.

– Generalleutnant выше, – ответил Лоутер. И тихо добавил: – Главное – не забудьте разницу между meine Frau and deine Frau[3].

Ллойд почувствовал, что краснеет. Значит, его дружба с Дейзи была не так незаметна, как он надеялся. Даже Лоутер заметил. Ллойд возмутился: они с Дейзи не делали ничего предосудительного. Однако возражать он не стал. Он чувствовал себя виноватым, хоть и был ни в чем не виноват. Он не мог положа руку на сердце поклясться, что его намерения чисты. Он знал, что сказал бы его дедушка: «Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем». Именно так учил Иисус, и в этом было много правды.

Вспомнив о дедушке с бабушкой, он подумал: а знают ли они о его настоящих родителях? От этих сомнений, кто же его настоящие отец и мать, он чувствовал себя потерянно, как во сне, где падаешь с большой высоты. Если ему лгали об этом, то могло оказаться неправдой все, что угодно.

Он решил расспросить дедушку с бабушкой. Можно было сделать это сегодня, в воскресенье. Дождавшись момента, когда уже не было неприличным покинуть столовую, он спустился с холма и направился на Веллингтон-роу.

Ему пришло в голову, что, если он прямо спросит, правда ли он сын Мод, они просто станут все начисто отрицать. Может быть, более постепенный подход принесет больше информации.

Он нашел их на кухне. Для них воскресенье был Божий день, посвященный религии, они не читали газет и не слушали радио. Но они были рады его видеть, и бабушка, как всегда, сделала чай.

– Мне так хотелось бы знать больше о своем настоящем отце, – начал Ллойд. – Мама говорит, Тедди Уильямс был в «Валлийских стрелках», вы это знаете?

– Ох, ну зачем тебе ворошить прошлое? – сказала бабушка. – Твой отец – Берни.

Ллойд не спорил.

– Берни Леквиз был для меня лучшим отцом, каким только возможно.

– Еврей, но человек хороший, в этом нет сомнения, – кивнул дедушка, считая, что проявляет великодушие и веротерпимость. Ллойд стерпел.

– Но все равно, мне интересно. Вы встречались с Тедди Уильямсом?

– Нет, к большому нашему сожалению! – сердито сказал дедушка.

– Он был лакеем и приехал в Ти-Гуин с кем-то из гостей, – сказала бабушка. – И мы понятия не имели, что она в него влюбилась, пока она не уехала в Лондон и не вышла за него замуж.

– А почему вы не поехали на свадьбу?

Оба помолчали. Потом дедушка сказал:

– Кара, расскажи ему правду. Никогда ложь до добра не доводит.

– Твоя мать поддалась соблазну, – сказала бабушка. – Когда лакей уехал из Ти-Гуина, она обнаружила, что у нее будет ребенок. – Ллойд это подозревал и думал, что именно этим объяснялась ее уклончивость. – Твой дедушка был на нее очень сердит, – добавила бабушка.

– Слишком сердит, – сказал дедушка. – Я забыл, что Иисус сказал: «Не судите, да не судимы будете». Ее грех был – прелюбодеяние, а мой – гордыня. – Ллойд был поражен, увидев, что в светло-голубых глазах деда показались слезы. – Господь простил ее, а я – нет, долго еще не прощал. Но потом мой зять умер, погиб во Франции.

Ллойд был в еще большем смятении, чем прежде. Вот другая подробная история, несколько отличающаяся от того, что рассказывала ему мама, – и совершенно не совпадающая с теорией Дейзи. Неужели дедушка оплакивал зятя, которого никогда не было?

– А семья Тедди Уильямса? – настойчиво спросил он. – Мама сказала, что он из Свонси. У него наверняка были родители, братья и сестры…

– О его семье твоя мама никогда не говорила, – сказала бабушка. – Я думаю, ей было стыдно. Что бы ни было тому причиной, но она их знать не хотела. И не нам было ей перечить в этом.

– Но может быть, в Свонси у меня есть еще дедушка с бабушкой. И двоюродные братья и сестры, которых я никогда не видел.

– Ну да, – сказал дедушка, – но мы этого не знаем.

– Хотя мама знает.

– Полагаю, что да.

– Тогда я спрошу ее, – сказал Ллойд.

IV

Дейзи была влюблена.

Теперь она понимала, что до Ллойда никогда никого не любила. Она не любила по-настоящему Малыша, хотя он вызывал у нее восхищение. А к бедному Чарли Фаркуарсону она просто очень хорошо относилась. Она была уверена, что может удостоить любовью любого, кого захочет, и что главное лишь – с умом выбирать. Теперь она понимала, что все совсем не так. Ум к этому никакого отношения не имел, и выбора у нее не было. Любовь пришла, подобно землетрясению.

Жизнь была пуста – за исключением тех двух часов, что она проводила каждый вечер с Ллойдом. Весь день был ожиданием, а последующая ночь – воспоминанием.

Когда она ложилась щекой на подушку – это был Ллойд. Когда она прикладывала к груди полотенце, выходя из ванны, – она прижималась к Ллойду. Когда ей случалось в задумчивости сунуть палец в рот – она думала о Ллойде. Как она могла четыре года не обращать на него внимания? Любовь всей ее жизни появилась перед ней на балу в Тринити, а она заметила лишь, что на нем костюм с чужого плеча! Почему она не обняла его, не поцеловала, не уговорила немедленно пожениться?

Она подозревала, что он всегда это знал. Должно быть, он полюбил ее с самого начала. Он умолял ее расстаться с Малышом. «Бросьте его, – сказал он после того вечера в мюзик-холле «Гэйети», – будьте моей девушкой». А она над ним посмеялась. Но он предвидел истину, когда сама Дейзи еще была слепа.

Однако какая-то интуиция подсказала ей поцеловать его, там, на тротуаре Мэйфэр, в темноте между двумя уличными фонарями. В то время это казалось ей шальной прихотью; но на самом деле это был самый разумный поступок в ее жизни, так как он наверняка закрепил его преданность ей.

И теперь в Ти-Гуине она не желала думать, что случится дальше. Она жила от одного дня до другого, витала в облаках, беспричинно улыбалась. Она получила встревоженное письмо из Буффало, от мамы – та волновалась о ее здоровье и настроении после выкидыша, и Дейзи написала успокаивающий ответ. В конце письма Ольга сообщала разные буффальские новости: Дейв Рузрок умер в Палм-Бич; Маффи Диксон вышла замуж за Филипа Реншоу; жена сенатора Дьюара Роза написала бестселлер «За кулисами Белого дома» с фотографиями, сделанными Вуди. Месяц назад после прочтения всего этого Дейзи страшно потянуло бы домой, но сейчас ей было лишь интересно – и только.

Она только жалела о ребенке, которого потеряла. Боль прошла сразу же, кровотечение прекратилось через неделю, но ее мучило чувство потери. Она больше не плакала, но время от времени замирала, глядя в пустоту, думая, мальчик это был бы или девочка и как бы он выглядел, – а потом с ужасом понимала, что просидела без движения целый час.

Пришла весна, и она в непромокаемых сапогах и плаще стала прогуливаться по обдуваемому ветром склону горы. Иногда, когда она была уверена, что никто, кроме овец, ее не слышит, она изо всех сил кричала: «Я люблю его!»

Ее беспокоила его реакция на ее расспросы о его родителях. Может быть, ей вообще не стоило поднимать эту тему: его все это только расстроило. Но у нее было убедительное оправдание: раньше или позже правда могла выйти наружу, а такие вещи лучше узнавать от того, кто тебя любит. У нее сжималось сердце от его терзаний, и она любила его еще больше.

Потом он сказал ей, что договорился об отпуске. Он собирался поехать на южное побережье в курортный город Борнмут на ежегодную конференцию партии лейбористов, которая должна была состояться во вторые выходные мая, в день, когда в Британии праздновали Уитсан.

Он сказал, что его мама тоже собирается в Борнмут и у него будет возможность расспросить ее о своем происхождении; и Дейзи подумала, что он, похоже, и хочет, и боится этого.

Лоутер, конечно, отказался бы его отпустить, но Ллойд еще в марте, когда его направляли на этот курс, говорил об этом с полковником Эллис-Джонсом, и полковнику то ли сам Ллойд пришелся по душе, то ли он поддерживал партию, то ли и то и другое, но разрешение он дал, и Лоутер запретить поездку уже не мог. Но, конечно, если бы Германия вторглась на территорию Франции, никто никуда поехать не смог бы.

Дейзи почему-то испугала перспектива отъезда Ллойда из Эйбрауэна – если он не будет знать, что она его любит. Она сама не понимала почему, но чувствовала, что должна сказать ему до его отъезда.

Ллойд должен был уехать в среду и вернуться через шесть дней. По совпадению, Малыш сообщил, что приедет ее навестить в среду вечером. Дейзи была рада – хоть сама не могла объяснить почему, – что они не окажутся в Эйбрауэне одновременно.

Она решила сделать Ллойду признание во вторник, накануне его отъезда. Что она скажет на следующий день своему мужу – она понятия не имела.

Представляя себе объяснение с Ллойдом, она понимала, что он, конечно же, поцелует ее, а когда они начнут целоваться, то окажутся во власти чувств и будут заниматься любовью. И потом будут всю ночь держать друг друга в объятиях.

Когда она дошла в своих грезах до этого места, то осознала необходимость вести себя осмотрительно. Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как Ллойд выходит утром из ее комнат, – ради них обоих. У Лоути уже появились подозрения, она видела это по его отношению к ней – и неодобрительное, и в то же время игривое, как если бы он считал, что она должна была влюбиться не в Ллойда, а в него.

Насколько лучше было бы, если бы они с Ллойдом смогли встретиться для этого судьбоносного объяснения где-нибудь еще. Она вспомнила не используемые сейчас спальни в западном крыле, и у нее перехватило дыхание. Он мог уйти на рассвете, и если кто-нибудь его и увидит, то не будет знать, что он был с ней. Она могла появиться позднее, полностью одетой, и сделать вид, что ищет какой-нибудь потерянный предмет из семейных ценностей – картину, например. На самом деле, подумала она, размышляя над ложью, которую она при необходимости расскажет, можно взять что-нибудь из подвала и заранее отнести в комнату, приготовиться использовать в качестве конкретного свидетельства ее истории.

Во вторник в девять часов, когда все студенты были в классах, она поднялась на верхний этаж с набором одеколона. Она уже чувствовала себя преступницей. Ковер убрали, и ее шаги отчетливо звучали по доскам пола, словно возвещая о приближении падшей женщины. К счастью, в спальнях никого не было.

Она подошла к Жасминовой комнате, она вроде помнила, что в ней хранили постельное белье. В коридоре никого не было, и она шагнула внутрь. И быстро закрыла за собой дверь. Она тяжело дышала. «Я же еще ничего не сделала», – сказала она себе.

Она помнила правильно. По всей комнате, в стопках возле стен, оклеенных обоями с изображением цветов жасмина, лежали аккуратные стопки простыней, одеял и подушек, обернутые покрывалами из грубой хлопчатобумажной ткани и перевязанные шнурком, как огромные посылки.

Воздух в комнате был затхлый, и она открыла окно. В комнате все еще стояла прежняя мебель: кровать, гардероб, комод, письменный стол и овальный туалетный столик с трюмо. Она поставила набор одеколона на туалетный столик, а потом постелила постель, взяв простыни из стопки сложенного белья. Простыни показались ей холодными на ощупь.

«Вот теперь я кое-что сделала, – подумала она. – Я постелила постель для себя и своего любовника».

Она взглянула на белые подушки и розовые одеяла, обшитые по краям атласом, и представила себя с Ллойдом – сжимающих друг друга в объятиях, целующихся с безумным отчаянием. Эта мысль взволновала ее чуть ли не до обморока.

Снаружи она услышала шаги, кто-то с громким стуком шел по доскам, как раньше она. Кто бы это мог быть? Может быть, Моррисон, старый слуга, шел осмотреть протекающую трубу или треснувшую раму? Она ждала, с бьющимся от чувства вины сердцем, а шаги сначала приблизились, потом удалились.

Страх успокоил ее волнение и пригасил жар, который она чувствовала в груди. Она еще раз обвела взглядом место действия и вышла.

В коридоре никого не было.

Она пошла по коридору, ее туфли также сообщали о ее движении, но теперь вид у нее был абсолютно невинный, говорила себе она. Она может ходить куда ей вздумается; у нее больше прав здесь находиться, чем у кого бы то ни было; она здесь – дома; ее муж – наследник всего этого.

Муж, которого она так вдумчиво планировала предать.

Она знала, что должна быть парализована чувством вины, но на самом деле она хотела сделать это, она была во власти желания.

Теперь надо было известить Ллойда. Прошлым вечером он пришел к ней как обычно; но тогда она не могла назначить ему эту встречу, ведь он бы ждал от нее объяснений, и тогда – она понимала – она бы ему все рассказала, легла с ним в постель и испортила бы весь этот план. Поэтому ей придется очень коротко сказать ему сегодня.

Обычно она не видела его в течение дня, разве только натыкалась на него случайно, в холле или в библиотеке. Как же ей наверняка с ним встретиться? Она поднялась по задней лестнице на третий этаж. Курсантов в комнатах не было, но в любой момент кто-нибудь из них мог появиться, вернувшись к себе в комнату за какой-нибудь забытой вещью. Надо все сделать быстро.

Она вошла в комнату Ллойда. Здесь чувствовался его запах. Она не могла точно сказать, что это был за аромат. Она не видела в комнате одеколона, но рядом с бритвой стояла баночка какого-то лосьона для волос. Она открыла ее и понюхала. Да, это он: цитрусовый запах со специями. Тщеславен ли он? – спросила она себя. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Обычно он был аккуратно одет, даже когда был в форме.

Она оставит ему записку. На комоде лежал дешевый блокнот для записей. Она открыла его и вырвала листок. Огляделась, думая, чем бы записать. Она знала, что у него есть черная авторучка с выгравированным на ней его именем, но он, должно быть, носит ее с собой, чтобы писать в классе. В верхнем ящике она нашла карандаш.

Что же написать? Она должна соблюдать осторожность – вдруг записку прочитает кто-то другой. В конце концов она написала просто: «Библиотека». Она оставила записку на комоде, где он вряд ли мог бы не заметить ее. И вышла.

Никто ее не видел.

Он наверняка придет в какой-то момент в свою комнату, рассуждала она, например чтобы наполнить ручку чернилами из чернильницы, стоящей на комоде. Тогда он увидит записку и спустится к ней.

Она пошла в библиотеку и стала ждать.

Утро тянулось долго. Она читала писателей викторианской эпохи – казалось, они понимали ее теперешнее состояние, – но сегодня миссис Гаскелл было не под силу удержать ее внимание, и большую часть времени она провела глядя в окно. Стоял май, и обычно поместье Ти-Гуин поражало разнообразием весенних цветов, но большинство садовников ушли в армию, остальные же выращивали овощи, а не цветы.

Еще до одиннадцати в библиотеку пришли несколько курсантов и устроились в зеленых кожаных креслах со своими тетрадями, но Ллойда среди них не было.

Она знала, что последняя утренняя лекция заканчивается в половине первого. К этому моменту все студенты встали и ушли из библиотеки, но Ллойд не появился.

Сейчас он наверняка пойдет в свою комнату, подумала она, хотя бы чтобы оставить книги и вымыть руки в находящейся рядом ванной.

Минуты шли, вот уже прозвучал сигнал к ланчу.

Тогда-то он и вошел, и ее сердце затрепетало.

Он был встревожен.

– Я видел вашу записку, – сказал он. – У вас все в порядке?

Первым делом он думал о ней. Ее неприятности были для него не досадной помехой, а возможностью ей помочь, и он охотно был готов сделать это. Никто о ней так не заботился, даже отец.

– Все в порядке, – сказала она. – Вы помните, как выглядит жасмин? – Она репетировала эту речь все утро.

– Я полагаю, да. Такой белый цветок. А что?

– В западном крыле есть так называемая Жасминовая комната. На двери нарисован цветок жасмина, а в комнате хранится чистое постельное белье. Как вы думаете, найдете?

– Конечно.

– Приходите вечером не в мою квартиру, а туда. В обычное время.

Он смотрел на нее, пытаясь понять, что происходит.

– Хорошо, – сказал он. – Но почему?

– Я хочу вам кое-что сказать.

– Как интересно! – сказал он, но выглядел озадаченным.

Она могла себе представить, о чем он думает. Его воспламеняла мысль, что она могла решиться на романтическое свидание, и в то же время он говорил себе, что это безнадежные мечты.

– Идите на ланч, – сказала она.

Он медлил. Она добавила:

– Встретимся вечером.

– Я буду ждать с нетерпением, – ответил он и вышел.

Она вернулась в свою квартиру. Мейзи, которая не особенно хорошо готовила, сделала ей сэндвич: два ломтя хлеба и между ними ломтик консервированной ветчины. Но у нее в желудке словно бабочки порхали, и она не смогла бы поесть даже персикового мороженого.

Она легла отдохнуть. Мысли о предстоящей ночи были такие откровенные, что она чувствовала себя неловко. Она много узнала о сексе от Малыша, у которого явно был большой опыт от общения с другими женщинами, и она знала многое о том, что нравится мужчинам. И все это она хотела делать с Ллойдом, целовать все его тело, делать то, что Малыш называл по-французски «шестьдесят девять», глотать его семя. Эти мысли так ее возбуждали, что потребовалась вся ее воля, чтобы не поддаться искушению доставить себе удовольствие самостоятельно.

В пять часов она выпила чашку кофе, потом вымыла голову и надолго забралась в ванну, побрила подмышки и подстригла лобок, где волосы росли слишком густо. Она вытерлась и намазала все тело нежным кремом. Потом надушилась и начала одеваться.

Она надела новое белье. Перемерила все платья. Ей понравилось, как она выглядит в платье в мелкую сине-белую полоску, но на нем впереди сверху донизу шел длинный ряд крошечных пуговичек, чтобы их расстегнуть, потребуется целая вечность, а она понимала, что ей захочется раздеться побыстрее. «Я думаю, как проститутка», – пришло ей в голову, и она не знала, стыдиться этого или смеяться. Наконец она решила надеть простое зеленое кашемировое платье до колен, из-под которого были видны ее стройные ноги.

Она изучила свое отражение в узком зеркале с внутренней стороны шкафа. Она выглядела хорошо.

Она присела на краешек кровати, чтобы надеть чулки, – и тут вошел Малыш.

У Дейзи перед глазами все поплыло. Если бы она не сидела, то упала бы. Она смотрела на него, не веря своим глазам.

– Сюрприз! – радостно сказал он. – Приехал на денек пораньше.

– Да, – произнесла она, когда наконец смогла говорить. – Сюрприз.

Он наклонился и поцеловал ее. Ей никогда особенно не нравилось чувствовать его язык во рту – из-за постоянного привкуса алкоголя и сигар. Его не волновало, что ей это неприятно, на самом деле, похоже, он даже испытывал удовольствие от того, что принуждает ее. Но сейчас – из-за чувства вины – она ответила на его поцелуй, тоже играя языком.

– Ух ты! – сказал он, когда у него кончилось дыхание. – Какая горячая!

«Ты себе не представляешь насколько, – подумала она. – Во всяком случае, надеюсь, что не представляешь».

– Учения внезапно передвинули на день вперед, – сказал он. – Не было времени тебя предупредить.

– Значит, ты приехал на одну ночь? – сказала она.

– Да.

А Ллойд уезжает утром.

– Ты, похоже, не очень-то довольна, – сказал Малыш. Он взглянул на ее платье. – У тебя были другие планы?

– Какие, интересно? – насмешливо спросила она. К ней возвращалось самообладание. – Провести вечер в пабе «Две короны»?

– Кстати о пабе, давай выпьем, – и он вышел из комнаты в поисках спиртного.

Дейзи закрыла лицо руками. Как же так? Ее план рухнул. Ей придется найти способ предупредить Ллойда. И не могла же она объясняться ему в любви торопливым шепотом, когда из-за угла вот-вот может выйти Малыш.

Весь этот план просто придется отложить, сказала себе она. Всего на несколько дней, ведь он должен был вернуться в следующий вторник. Отсрочка будет мучительна, но Дейзи не умрет, ее любовь – тоже. И все равно она чуть не плакала от разочарования.

Она все же надела чулки и туфли и вышла в маленькую гостиную.

Малыш нашел бутылку виски и два стакана. Она выпила немного за компанию.

– Я видел, что эта девица делает на ужин рыбный пирог, – сказал Малыш. – Я страшно голоден. Она хорошая кухарка?

– Не особенно. Но если голоден, то ее пищу есть можно.

– Ну ладно, под виски пойдет, – сказал он и налил себе еще.

– Чем ты занимался? – Ей было отчаянно нужно, чтобы говорил он, иначе придется говорить самой. – Ты летал в Норвегию? – Немцы побеждали там в первом наземном сражении.

– Слава богу, нет. Битва проиграна. В палате общин сегодня яростные дебаты. – Он начал говорить об ошибках, допущенных британским и французским командованием.

Когда был готов ужин, Малыш отправился в подвал взять какое-нибудь вино. Дейзи увидела в этом шанс предупредить Ллойда. Но где он может быть? Она взглянула на свои наручные часы. Половина восьмого. Должно быть, он сейчас обедает в столовой. Но не могла же она войти в зал, где он сидел за столом со своими приятелями-офицерами, и начать шептать ему на ухо! Это было бы все равно что объявить всем, что они любовники. Может, был способ как-то вызвать его оттуда? Она напряженно думала, но не успела ничего придумать – вернулся Малыш, торжествующе держа бутылку «Дом Периньон» 1921 года.

– Первый год выпуска! – сказал он. – Исторический напиток!

Они сели за стол и стали есть приготовленный Мейзи рыбный пирог. Дейзи выпила бокал шампанского, но есть оказалось трудно. Она возила еду по тарелке, пытаясь сделать вид, что все нормально. Малыш положил себе добавку.

На десерт Мейзи подала консервированные персики со сгущенным молоком.

– Война плохо сказывается на английской кухне, – сказал Малыш.

– Да она и раньше-то не была особенно хороша, – заметила Дейзи, все еще стараясь делать вид, что все нормально.

Сейчас Ллойд уже должен быть в Жасминовой комнате. Что он будет делать, если она не сможет дать ему знать, что планы изменились? Останется ли он там на всю ночь, будет ждать и надеяться, что она придет? Или в полночь сдастся и вернется в собственную постель? Или спустится сюда ее искать? Могла бы возникнуть затруднительная ситуация…

Малыш достал большую сигару и удовлетворенно закурил, время от времени окуная незажженный конец в стакан с бренди. Дейзи попыталась придумать повод оставить его и подняться наверх, но ничего на ум не приходило. Каким предлогом можно было в принципе оправдать посещение той части дома, где живут курсанты, в столь позднее время?

Она так ничего и не предприняла до самого момента, когда он положил сигару и сказал:

– Ну, пора в постель. Хочешь сначала зайти в ванную?

Не зная, как поступить иначе, она встала и направилась в спальню. Она медленно сняла одежду, которую так вдумчиво выбирала для Ллойда. Она умылась и надела наименее привлекательную ночную сорочку. Потом она легла в постель.

Малыш лег рядом. Он был умеренно пьян, но хотел секса. А у нее одна мысль об этом вызывала отвращение.

– Прости, – сказала она, – но доктор Мортимер сказал, никаких супружеских отношений в течение трех месяцев.

Это было неправдой. Мортимер сказал, что можно после прекращения кровотечения.

– Что? – возмутился Малыш. – Почему это?

– Если мы начнем слишком скоро, – придумала она, – то, видимо, это может снизить вероятность удачной беременности в дальнейшем.

Это его убедило. Он отчаянно хотел наследника.

– А, ну ладно, – сказал он и повернулся на другой бок.

Через минуту он уже спал.

Дейзи лежала без сна, лихорадочно думая. Сможет ли она сейчас улизнуть? Ей придется одеться, не могла же она разгуливать по дому в ночной сорочке. Малыш спал крепко, но часто вставал в туалет. Что, если он проснется, когда ее не будет, и увидит, как она возвращается, полностью одетая? Что тогда ей сказать, чтобы он ей поверил? Всем известно, что существует лишь одна причина, чтобы женщина ночью кралась по большому загородному дому.

Придется Ллойду помучиться. И она страдала вместе с ним, думая, как он там – один, расстроенный, в этой затхлой комнате… Ляжет ли он на постель – прямо так, в форме? Заснет ли? Ему будет холодно, если он не достанет одеяло. Поймет ли он, что случилось нечто чрезвычайное, или будет думать, что она просто беспечно забыла о нем? Может быть, он почувствует себя униженным и разозлится на нее…

По ее щекам покатились слезы. Малыш не узнает, вон как храпит.

Она задремала на рассвете, и ей снилось, что она спешит на поезд, но ее все время задерживают какие-то дурацкие пустяки: такси привезло ее не туда, и ей пришлось самой неожиданно далеко нести свой чемодан, потом она не могла найти билет, а когда наконец вышла на платформу, то обнаружила, что ее ждет старомодный дилижанс, который будет добираться до Лондона несколько дней…

Когда она проснулась, Малыш брился в ванной.

У нее сжалось сердце. Она встала и оделась. Мейзи приготовила завтрак, и Малыш стал есть яичницу с ветчиной и тосты с маслом. Когда они позавтракали, было уже девять часов. Ллойд говорил, что он уезжает в девять. Может быть, он уже в холле, с чемоданом в руке.

Малыш встал из-за стола и направился в уборную, захватив с собой газету. Дейзи знала его утренние привычки: он там пробудет минут пять, а то и десять. Ее вялость вдруг исчезла. Она выбежала из квартиры и, взбежав по ступеням, оказалась в холле.

Ллойда там не было. Наверное, он уже отправился на станцию. У нее упало сердце.

Но ведь он должен был идти пешком: только богатые и больные вызывали такси, чтобы проехать милю. Может быть, ей удастся его догнать. Она выбежала через парадный вход.

Она увидела его на подъездной аллее, метрах в четырехстах от дома, он бодро шел с чемоданом в руке. Ее сердце забилось. Послав благоразумие ко всем чертям, она бросилась за ним.

Перед ней по аллее ехал легкий армейский грузовичок с открытым кузовом – из тех, что носили прозвище «тилли». К ее отчаянию, поравнявшись с Ллойдом, он притормозил. «Нет!» – воскликнула Дейзи, но Ллойд был слишком далеко, чтобы ее услышать.

Он забросил чемоданчик в кузов и сел в кабину рядом с водителем.

Дейзи все еще бежала, но это было безнадежно. Грузовик тронулся и стал набирать скорость.

Она остановилась. Она стояла и смотрела, изо всех сил сдерживая слезы, как «тилли» проехал в ворота Ти-Гуина и скрылся с глаз.

Потом она повернулась и пошла в дом.

V

По дороге в Борнмут Ллойд переночевал в Лондоне; и в тот вечер, восьмого мая, в среду, он попал на галерею посетителей в палате общин и слушал дебаты, на которых решалась судьба премьер-министра Невилла Чемберлена.

Впечатление было как на галерке в театре: сиденья тесные и твердые, и смотришь с головокружительной высоты на разворачивающееся внизу действие. Сегодня галерея была битком. Ллойд и его отчим Берни с трудом добыли билеты, лишь благодаря влиянию матери. Этель вместе с дядей Билли сидела внизу, в переполненном зале, среди членов парламента от партии лейбористов.

У Ллойда еще не было возможности спросить, кто его настоящие отец и мать: все были слишком озабочены политическим кризисом. И Ллойд и Берни хотели, чтобы Чемберлен ушел в отставку. Человек, проводивший политику соглашательства с фашизмом, как военачальник особого доверия не вызывал. И поражение в Норвегии это только подчеркнуло.

Дебаты начались прошлым вечером. Чемберлен подвергся яростным нападкам, и, как рассказывала Этель, не только партии лейбористов, но и со стороны своих. Консерватор Лео Эмери бросил ему цитату из Кромвеля: «Вы слишком долго сидите здесь для добра, что вы сделали. Я говорю – оставьте пост, и дело с концом. Ради бога, уйдите!» Это была жестокая речь, тем более от коллеги, и еще больше ранили крики «Браво, браво!», раздавшиеся с обеих сторон зала.

Мама Ллойда и другие женщины-парламентарии собрались в своей собственной комнате в Вестминстерском дворце и договорились настаивать на голосовании. Мужчины не могли их остановить и вместо этого присоединились к ним. Когда в среду это было объявлено, дебаты превратились в голосование по кандидатуре Чемберлена. Премьер-министр принял вызов и – что Ллойду представлялось слабостью – обратился к своим друзьям с просьбой поддержать его.

Сегодня нападки продолжились. Ллойду они доставляли большое удовольствие. Он ненавидел Чемберлена за его политику в Испании. Два года, с 1937-го по 1939-й, Чемберлен продолжал настаивать на «невмешательстве» Британии и Франции, в то время как Германия и Италия в огромных количествах слали в армию мятежников, и людей, и оружие, а американские ультраконсерваторы продавали Франко бензин и грузовики. И если кто из английских политиков и был виновен в массовых убийствах, которые теперь устраивал Франко, так это Невилл Чемберлен.

– Но на самом деле, – сказал Ллойду Берни во время паузы, – за поражение в Норвегии следует винить не Чемберлена. Первый лорд Адмиралтейства – Уинстон Черчилль, и твоя мать утверждает, что именно он ускорил высадку. После всего, что сделал Чемберлен – в Испании, Австрии, Чехословакии, – будет смешно, если его лишат власти из-за того, в чем на самом деле не его вина.

– Во всем вина прежде всего – премьер-министра, – сказал Ллойд. – Это и означает быть главным.

Берни невесело усмехнулся, и Ллойд понял, что он думает: для молодых людей все так просто. Но, к его чести, он этого не сказал.

В зале стоял шум, но все стихло, едва с места поднялся бывший премьер-министр Ллойд Джордж. Ллойд был назван в его честь. Семидесятисемилетний, седовласый, состарившийся государственный деятель, он говорил с авторитетом человека, победившего в Великой войне.

Он был безжалостен.

– Сейчас вопрос не в том, кто друг премьер-министру, а кто нет, – сказал он, объявляя очевидное с уничтожающим сарказмом. – Речь о гораздо большем.

И снова Ллойд почувствовал надежду, услышав хор одобрительных голосов не только со стороны оппозиции, но и от консерваторов.

– Он призывает к жертвенности, – сказал Ллойд Джордж, и от его североваллийского, в нос, акцента едкая насмешка показалась еще язвительнее. – Но невозможно сейчас сделать больший вклад в дело победы в этой войне, чем может сделать он сам, принеся в жертву ключи от своего кабинета.

Оппозиция разразилась одобрительными возгласами, и Ллойд увидел, что мама тоже кричит.

Закрывал дебаты Черчилль. Как оратор, он был равным Ллойд Джорджу, и Ллойд боялся, что его ораторское искусство может помочь Чемберлену Но весь зал был против него, его перебивали, выкрикивали насмешки, иногда так громко, что его голос тонул в шуме.

В одиннадцать часов вечера он сел – и началось голосование.

Система голосования была громоздкая. Вместо того чтобы поднимать руки или бросать листки бумаги, члены парламента должны были выходить из зала в две комнаты: те, кто «за» – в одну, те, кто «против» – в другую, где их считали. Этот процесс занимал пятнадцать – двадцать минут. Этель говорила, что это могли придумать только люди, которым нечем больше заняться. Она была уверена, что скоро эту систему сделают более современной.

Ллойд ждал как на иголках. Падение Чемберлена он воспринял бы с чувством глубокого удовлетворения, но у него не было никакой уверенности, что оно произойдет.

Чтобы отвлечься, он думал о Дейзи – это было всегда приятно. Как странно прошли его последние сутки в Ти-Гуине: сначала – записка, состоящая из одного-единственного слова «Библиотека», потом поспешный разговор, с соблазнительным приглашением в Жасминовую комнату; после целая ночь в этой комнате – где он сидел, дрожа от холода, скучая и не зная, на что решиться, ожидая женщину, которая так и не появилась. Он оставался в комнате до шести часов утра, чувствуя себя несчастным, но не желая расставаться с надеждой, – пока ему не пришло время мыться, бриться, переодеваться и собирать вещи.

Очевидно, что-то случилось или она передумала, но какими были ее намерения с самого начала? Она сказала, что хочет сообщить ему что-то. Была ли у нее какая-то сногсшибательная новость, достойная всех этих приготовлений? Или что-то столь обычное, что она забыла о ней и о самой назначенной встрече? Но чтобы ее об этом спросить, придется дождаться следующего вторника.

Он не сказал родным, что в Ти-Гуине оказалась Дейзи. Пришлось бы объяснять, в каких отношениях он с Дейзи теперь, а он не мог этого сделать, так как и сам не очень это понимал. Он влюблен в замужнюю женщину? Он не знал. А она как к нему относится? Он не знал. Скорее всего, думал Ллойд, у них с Дейзи – крепкая дружба, которой не удалось стать любовью. Почему-то ему не хотелось ни с кем это обсуждать, настолько это казалось невыносимо безысходным.

– А кто будет вместо Чемберлена, если он уйдет? – спросил он Берни.

– Предполагают, что Галифакс. – На данный момент лорд Галифакс был министром иностранных дел.

– Не может быть! – сказал Ллойд возмущенно. – Нельзя, чтобы в такое время премьер-министром был граф! К тому же он тоже соглашатель, не лучше Чемберлена.

– Согласен, – сказал Берни. – Но кто же тогда?

– Как насчет Черчилля?

– Ты знаешь, что сказал о Черчилле Стэнли Болдуин? – Болдуин, консерватор, был премьер-министром до Чемберлена. – Когда Уинстон родился, множество фей принесли к его колыбели свои дары: воображение, красноречие, трудолюбие, ловкость, – но потом подошла еще одна и сказала: «Никто не имеет права быть столь одаренным!», схватила маленького Уинстона и стала так его трясти и вертеть, что он лишился мудрости и здравого смысла.

Ллойд улыбнулся.

– Очень остроумно, но правда ли это?

– Что-то в этом есть. Во время прошлой войны он стоял во главе Дарданелльской операции, обернувшейся для нас страшным поражением. А теперь он втянул нас в норвежскую авантюру, еще одно поражение. Он хороший оратор, но, по всей видимости, у него есть тенденция выдавать желаемое за действительное.

– В тридцатые он был прав насчет необходимости перевооружения, когда все были против, включая и партию лейбористов.

– Черчилль будет призывать к перевооружению даже в раю, когда лев ляжет рядом с ягненком.

– Я думаю, нам нужен премьер-министр с воинственным характером. Такой, что будет лаять, а не скулить.

– Ну, может, твое желание и сбудется. Вон возвращаются счетчики голосов.

Объявили результаты голосования. «За» проголосовали двести восемьдесят человек, «против» – двести. Чемберлен победил. В зале поднялась буря. Сторонники премьер-министра ликовали, а противники кричали, требуя, чтобы он ушел в отставку.

Ллойд был страшно расстроен.

– Как они могут его оставить, после всего произошедшего?

– Не торопись с выводами, – сказал Берни. Премьер-министр покинул зал, и шум стих. Берни вел подсчет карандашом на полях «Ивнинг ньюс». – Обычно правительственное большинство голосов составляет около двухсот сорока. Здесь снижение до восьмидесяти… – Он писал цифры, складывая и вычитая. – Принимая во внимание примерное число отсутствующих членов парламента, полагаю, около сорока сторонников правительства проголосовало против Чемберлена и еще шестьдесят воздержалось. Для премьер-министра это страшный удар: сто его коллег не имеют к нему доверия.

– Но этого достаточно, чтобы он ушел в отставку? – нетерпеливо спросил Ллойд.

Берни беспомощно развел руками.

– Не знаю, – сказал он.

VI

На следующий день Ллойд, Этель, Берни и Билли отправились поездом в Борнмут.

Вагон был полон делегатов со всей Британии. Все они провели время в пути, обсуждая на разные голоса – акценты варьировались от резкой отрывистой речи жителей Глазго до колеблющихся и падающих интонаций кокни – вчерашние дебаты и будущее премьер-министра. И снова у Ллойда не было возможности задать матери мучивший его вопрос.

Как и большинство делегатов, они не могли позволить себе поселиться в шикарной гостинице на вершине скалы, так что остановились в пансионе за городом. Вечером они вчетвером отправились в паб и сели в тихом уголке. Ллойд решил, что это подходящая возможность.

Берни взял всем по пиву. Этель поинтересовалась вслух, как там ее подруга Мод в Берлине: она уже не получала от нее известий, с войной почтовое сообщение между Германией и Великобританией прекратилось.

Ллойд отпил пиво и твердо сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне о моем настоящем отце.

– Твой отец – Берни! – резко сказала Этель.

Опять она уклоняется от ответа! Ллойд подавил немедленно всколыхнувшийся гнев.

– Нет необходимости напоминать мне об этом. Как нет необходимости мне говорить Берни, что я люблю его как отца, потому что он и так это знает.

Берни похлопал его по плечу – неловким, но искренним жестом, выражающим любовь.

– Но я хочу узнать про Тедди Уильямса, – настойчиво сказал Ллойд.

– Нужно говорить о будущем, а не о прошлом, – сказал Билли. – Идет война.

– Вот именно, – сказал Ллойд. – И я хочу получить ответы на свои вопросы сейчас. Я не собираюсь ждать, потому что могу скоро оказаться в бою, и я не желаю умереть в неведении. – Он был уверен, что этому доводу им противопоставить нечего.

– Рассказывать нечего, ты все уже знаешь, – сказала Этель, пряча глаза.

– Нет, не все, – сказал он, заставляя себя быть терпеливым. – Где мои дедушка с бабушкой с той стороны? Есть ли у меня дяди, тети, двоюродные братья и сестры?

– Тедди Уильямс был сиротой, – сказала она.

– В каком сиротском приюте он воспитывался?

– Почему ты такой упрямый? – раздраженно воскликнула она.

– Потому что я в тебя! – Ллойд позволил себе повысить голос в ответ.

Берни не сдержал улыбки.

– Это уж точно!

Но Ллойду было не смешно.

– В каком приюте?

– Может, он и говорил, но я не запомнила. Наверное, в Кардиффе.

– Ллойд, мальчик мой, – вмешался Билли, – ты касаешься больного места. Пей пиво и оставь эту тему.

– Это и у меня очень даже больное место, дядя Билли, спасибо большое, и я уже сыт по горло этой ложью!

– Ну-ну-ну, – успокаивающе сказал Берни, – давайте не будем про ложь…

– Прости, папа, но мне придется это сказать, – Ллойд поднял руку, чтобы его не перебивали. – В прошлый раз, когда я спрашивал, мама сказала мне, что семья Тедди Уильямса – из Свонси и им приходилось много переезжать из-за работы его отца. А теперь она говорит, что он рос в приюте в Кардиффе. Одна из двух историй – ложь. Если не обе.

Этель наконец взглянула ему в глаза.

– Мы с Берни кормили тебя, одевали, отправили в школу, а потом в университет, – сказала она возмущенно. – Тебе не на что жаловаться!

– И я всегда буду вам благодарен и всегда буду любить вас, – сказал Ллойд.

– Но почему ты вообще заговорил сейчас на эту тему? – сказал Билли.

– Потому что кое-кто в Эйбрауэне мне кое-что сказал.

Мама ничего не ответила, но в ее глазах промелькнул страх. Кто-то в Уэльсе знает правду, подумал Ллойд.

– Мне сказали, – безжалостно продолжал он, – что, возможно, Мод Фицгерберт в тысяча девятьсот четырнадцатом году забеременела и ее ребенка выдали за твоего, вознаградив тебя домом на Натли-стрит.

Этель презрительно фыркнула.

Ллойд поднял руку.

– Это могло бы объяснить две вещи. Во-первых – непонятную дружбу между тобой и леди Мод. А во-вторых… – он полез в карман, – эту карточку, где я с бакенбардами, – и он показал им фотографию.

Этель смотрела на карточку и молчала.

– Можно подумать, что это я, правда? – сказал Ллойд.

– Да, Ллойд, можно, – раздраженно сказал Билли, – но, поскольку это не ты, перестань ходить вокруг да около и скажи нам, кто это.

– Это отец графа Фицгерберта. А теперь вы перестаньте ходить вокруг да около, дядя Билли, и ты, мама. Я действительно сын Мод?

– В основе нашей с Мод дружбы, – сказала Этель, – лежала прежде всего политика. Мы прервали отношения, когда разошлись во взглядах на стратегию суфражисток, а потом помирились. Она мне очень нравилась, и от нее я получала много жизненно важных возможностей, но никакая тайна нас с ней не связывает. Она не знает, кто твой отец.

– Хорошо, мам, – сказал Ллойд. – Я могу в это поверить. Но карточка…

– Объяснить это сходство… – сказала она и замолчала.

Но Ллойд не собирался дать ей улизнуть.

– Говори, – беспощадно сказал он. – Скажи мне правду.

– Ты ошибаешься, мальчик мой, – сказал Билли. – Слышал звон, да не знаешь, где он.

– Да? Ну так наставьте меня на путь истинный, что же вы?

– Не мне это делать.

Это было все равно что признание.

– Значит, прежде была все-таки ложь.

У Берни был ошарашенный вид. Он посмотрел на Билли.

– Что же, значит, рассказ про Тедди Уильямса – неправда?

Было ясно, что все эти годы он верил этому, как и Ллойд.

Билли не ответил.

Все посмотрели на Этель.

– Ах, дьявол… – сказала она. – Отец говорил: «Твои грехи тебя найдут». Ладно, ты просил правду – ты получишь правду. Но она тебе не понравится.

– А ты попробуй, – отчаянно сказал Ллойд.

– Ты сын не Мод, – сказала она. – Ты сын Фица.

VII

На следующий день, в пятницу, 10 мая, Германия вторглась в Нидерланды, Бельгию и Люксембург.

Ллойд услышал эту новость по радио, когда он с родителями и дядей Билли сидел за завтраком в пансионе. Он не удивился, все в армии считали это вторжение неминуемым.

Намного больше его потрясло открытие предыдущего вечера. Ночью он не один час лежал без сна, злясь, что его так долго водили за нос, страдая, что оказался сыном правого аристократа-соглашателя, который к тому же, по дикому стечению обстоятельств, был свекром обворожительной Дейзи.

– Как ты могла в него влюбиться? – сказал он тогда матери в пабе.

– Не будь ханжой, – резко ответила она. – Ты тоже терял голову от своей американской девчонки, а уж она была настолько правых взглядов, что вышла замуж за фашиста.

Ллойд хотел возразить, что это совсем другое дело, но тут же понял, что то же самое. Какими бы ни были их отношения с Дейзи теперь, несомненно, когда-то он был в нее влюблен. Любовь не поддавалась логике. Если он мог поддаться безрассудной страсти, то могла и его мать; на самом деле они были даже одного возраста, когда это случилось, обоим был двадцать один год.

Он тогда сказал, что ей следовало с самого начала сказать ему правду, но на это у нее тоже был ответ.

– Как бы ты себя повел, если бы я сказала тебе, еще маленькому, что ты сын богача, графа? Сколько бы ты продержался, прежде чем похвастаться другим мальчишкам в школе? Подумай, как бы они издевались над твоими детскими фантазиями. Подумай, как бы они тебя ненавидели за твое превосходство.

– Ну а потом…

– Не знаю, – сказала она устало. – Все время не было подходящего момента.

Берни сначала был так поражен, что побледнел, но скоро оправился от шока, и к нему вернулась обычная флегматичность. Он сказал, что понимает, почему Этель не сказала ему правды.

– Секрет разделенный – уже не секрет, – сказал он.

Ллойд поинтересовался, в каких отношениях мама с графом теперь.

– Я полагаю, ты все время встречаешь его в Вестминстере.

– Разве что случайно. У них – отдельная часть дворца, собственные рестораны и бары, и если мы с ними и встречаемся, то обычно по предварительной договоренности.

Той ночью Ллойд был так потрясен и растерян, что не мог разобраться в собственных чувствах. Его отцом был Фиц – аристократ, тори, отец Малыша, свекор Дейзи. Что ему теперь делать – плакать, злиться, покончить с собой? Это откровение оказалось настолько разрушительным, что его словно оглушило. Это был удар такой силы, что сначала не чувствуешь боли.

Утренние новости дали ему новую пищу для размышлений.

Ранним утром немецкая армия совершила молниеносный бросок на запад. Хотя его ждали, но Ллойд знал, что все усилия разведки союзников заранее узнать дату наступления оказались тщетны и для армий тех маленьких государств нападение оказалось неожиданным. Тем не менее они оказывали мужественное сопротивление.

– Наверняка это так и есть, – заметил дядя Билли, – но Би-би-си сказало бы так в любом случае.

Премьер-министр Чемберлен созвал кабинет министров, и как раз сейчас шло его заседание. Однако французская армия, усиленная десятью британскими дивизионами, уже находящимися во Франции, давно разработала план на случай этого вторжения, и сейчас этот план уже приводился в исполнение. Войска союзников через границу с Францией вошли в Голландию и Бельгию с запада и стремительно двигались навстречу немцам.

Узнав последние новости, семья Уильямсов с тяжелым сердцем поехала на автобусе в центр города и прибыла в Борнмутский павильон, где проходила партийная конференция.

Они услышали новости из Вестминстера. Чемберлен цеплялся за власть. Билли узнал, что премьер-министр предлагал лидеру партии лейбористов Клементу Эттли войти в кабинет министров коалиционного правительства трех главных партий.

Все трое пришли в ужас от подобной перспективы. Премьер-министром останется соглашатель Чемберлен, а партия лейбористов будет вынуждена его поддерживать в коалиционном правительстве. Это было невозможно себе представить.

– И что же ответил Эттли? – спросил Ллойд.

– Что ему придется обсудить это в национальном исполнительном комитете, – ответил Билли.

– То есть с нами. – И Ллойд, и Билли были членами комитета, и в четыре часа пополудни у них было назначено собрание.

– Правильно, – сказала Этель. – Давайте начнем опрос и выясним, сколько членов нашего исполкома могут поддержать план Чемберлена.

– Нисколько, я думаю, – сказал Ллойд.

– Не будь так в этом уверен, – сказала ему мать. – найдутся такие, для которых главное – любой ценой не пустить к власти Черчилля.

Следующие несколько часов Ллойд провел в непрекращающейся политической активности, беседуя с членами комитета, их друзьями и помощниками в кафе и барах павильона и на набережной. Ему пришлось обойтись без ланча, зато он выпил столько чая, что ему казалось, что он у него польется из ушей.

С разочарованием он обнаружил, что далеко не все разделяют его мнение о Чемберлене и Черчилле. С прошлой войны еще осталось несколько пацифистов, которые стремились к миру любой ценой и одобряли соглашательство Чемберлена. С другой стороны, валлийские члены парламента еще помнили Черчилля как министра внутренних дел, пославшего войска разогнать забастовку в Тонипенди. Это было тридцать лет назад, но Ллойд уже знал, что в политике память живет долго.

В половине четвертого Билли и Ллойд, пройдя по набережной под свежим бризом, вошли в гостиницу «Хайклифф», где было назначено собрание. Они думали, что большинство в комитете будет против предложения Чемберлена, но полностью уверенными быть в этом не могли, и Ллойд ждал результата собрания по-прежнему с волнением.

Они вошли в комнату и вместе с другими членами комитета сели за длинный стол. Ровно в четыре вошел лидер партии.

Клем Эттли был худощавый, тихий, скромный человек, аккуратно одетый, с лысиной и усами. Он был похож на адвоката – а его отец и был адвокатом, – и людям было свойственно его недооценивать. По своему обыкновению сухо и неэмоционально, он кратко пересказал комитету события последних суток, включая и предложение Чемберлена создать коалицию с партией лейбористов.

Потом он сказал:

– У меня к вам два вопроса. Первый: хотели бы вы работать в коалиционном правительстве с Невиллом Чемберленом в качестве премьер-министра?

В ответ от людей, сидящих за столом, прозвучало многократное «Нет!», более решительное, чем Ллойд мог надеяться. Он затрепетал. Чемберлен – симпатизировавший фашистам, предавший Испанию – будет вынужден уйти. Есть какая-то справедливость в мире.

Ллойд еще заметил, как искусно скромный Эттли направлял собрание. Он не вынес проблему на общее обсуждение. Он не спросил: «Что мы будем делать?» Он не дал людям возможности выразить неуверенность или колебания. По своему обыкновению ненавязчиво, но он припер их к стене и заставил выбирать. И Ллойд был уверен, что полученный ответ будет именно таким, как он хотел.

– Тогда второй вопрос – такой, – сказал Эттли. – Стали бы вы работать в коалиционном правительстве с другим премьер-министром?

Ответ был не столь звучный, но он был – «да». Оглядев сидящих за столом, Ллойд понял, что почти все были «за». Если кто-то и был против, то они не стали требовать голосования.

– В таком случае, – сказал Эттли, – я отвечу Чемберлену, что наша партия согласна войти в коалицию, но только если он уйдет в отставку и будет назначен новый премьер-министр.

За столом заговорили, соглашаясь.

Ллойд обратил внимание, как разумно поступил Эттли, не поднимая вопроса, кто, на их взгляд, должен был стать новым премьер-министром.

– Сейчас я пойду звонить на Даунинг-стрит, десять, – сказал Эттли.

И вышел из комнаты.

VIII

В тот вечер Уинстон Черчилль был, по традиции, приглашен в Букингемский дворец, и король просил его стать премьер-министром.

Ллойд возлагал на Черчилля большие надежды, хоть тот и был консерватором. За выходные Черчилль распределил посты. Он сформировал Военный кабинет, в который вошли пять человек, в их числе Клемент Эттли и Артур Гринвуд – руководитель и заместитель руководителя партии лейбористов соответственно. Глава профсоюзов Эрни Бевин стал министром труда. Очевидно, подумал Ллойд, Черчилль действительно собирается создать настоящее коалиционное правительство.

Ллойд собрал чемодан, готовясь поездом ехать в Эйбрауэн. Он полагал, что едва он там окажется, как его сразу же переведут, возможно – во Францию. Но ему хватило бы часа или двух. Он отчаянно хотел получить объяснение поведению Дейзи в прошлый вторник. От сознания, что скоро он ее увидит, его нетерпение становилось еще сильнее.

Тем временем немецкая армия стремительно двигалась по Голландии и Бельгии, преодолевая мужественное сопротивление со скоростью, которая Ллойда просто поражала. В воскресенье вечером у Билли был телефонный разговор со знакомым из военного министерства, а потом они с Ллойдом одолжили у владелицы пансиона, где они остановились, старый школьный атлас и изучали карту северо-западной Европы.

Указательный палец Билли прочертил линию с востока на запад, от Дюссельдорфа через Брюссель к Лиллю.

– Немцы ударили по самому слабому месту французской линии обороны, это северный участок границы с Бельгией. – Его палец двинулся по странице вниз. – На южной границе Бельгии находится Арденнский лес – большая полоса холмистой, поросшей лесом местности, практически непроходимой для современных моторизованных армий. Так говорит мой друг из министерства иностранных дел. Еще дальше на юг, – его палец снова двинулся вниз, – на границе с Германией Франция защищена линией мощных укреплений, которая называется «линия Мажино» и идет до самой Швейцарии. Но здесь, – его палец вернулся вверх, – между Бельгией и севером Франции – укреплений нет.

– Неужели никто об этом раньше не думал? – озадаченно спросил Ллойд.

– Конечно, мы думали. И разработали план на этот случай. Он носит название, – Билли понизил голос, – план «Д». Его больше нельзя держать в тайне, поскольку мы его уже воплощаем. Лучшие войска французской армии и все силы Британского экспедиционного корпуса, что уже находятся там, бросились через границу в Бельгию. Они сформируют прочную линию обороны на реке Диль. Это остановит наступление немцев.

Ллойда это не очень успокоило.

– Значит, мы отдаем половину наших войск на реализацию этого плана «Д»?

– Это необходимо, чтобы план наверняка удался.

– Да уж, лучше бы он удался.

Их разговор прервала хозяйка пансиона: она принесла Ллойду телеграмму.

Должно быть, это от начальства. Договариваясь об отпуске, он дал полковнику Эллис-Джонсу этот адрес. Еще странно, что его не вызвали раньше. Ллойд вскрыл конверт. Телеграмма гласила:

«ЭЙБРАУЭН НЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ ТЧК НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ ПОРТ САУТГЕМПТОНА ТЧК A BIENTOT[4] ПОДПИСЬ ЭЛЛИСДЖОНС»

В Ти-Гуин он уже не попадет. Саутгемптон, один из крупнейших портов Великобритании, из которого отправлялись на континент, находился от Борнмута всего в часе езды поездом или автобусом.

Он не увидит завтра Дейзи, понял Ллойд с болью в сердце. Может быть, он никогда так и не узнает, что она хотела ему сказать.

Слова полковника «A BIENTOT» подтверждали очевидное заключение.

Ллойд уезжал во Францию.

Глава седьмая

Май – декабрь 1940 года

I

Первые три дня французской кампании Эрик фон Ульрих провел в автомобильной пробке.

Эрик и его друг Герман Браун входили в медицинское подразделение, прикрепленное ко 2-й танковой дивизии. Проходя через южную Бельгию, военных действий они не видели, лишь на протяжении многих миль тянулись холмы и деревья. Насколько они понимали, они находились в Арденнском лесу. Их путь пролегал узкими дорогами, часто даже без покрытия, и сломавшийся танк мог моментально застопорить движение пятидесятимильной колонны. Они чаще стояли, застряв в «очередях», чем двигались вперед.

На веснушчатом лице Германа появилось выражение тревоги, и очень тихо, чтобы никто больше не услышал, он шепнул Эрику:

– Какая глупость!

– Ты сам знаешь, что не следует так говорить – ты же был в гитлерюгенд! – тихо сказал Эрик. – Нужно верить в фюрера. – Но он был не настолько сердит, чтобы ругать своего друга.

Когда они трогались наконец с места, ехать было страшно неудобно – они сидели на твердом деревянном полу армейского грузовика, а он подпрыгивал на корнях деревьев и вилял, объезжая ямы. Эрику хотелось поскорее в бой, чтобы уже выбраться из этого проклятого грузовика.

– Что мы здесь делаем? – сказал уже громче Герман.

Их начальник, доктор Райнер Вайсс, сидел на настоящем сиденье рядом с водителем.

– Мы выполняем приказ фюрера, а приказы фюрера всегда правильны. – Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он это говорил, но Эрик чувствовал насмешку. Майор Вайсс, худой черноволосый человек в очках, часто отзывался цинично о правительстве и армии, но каким-то таинственным образом всегда так, что доказать ничего было невозможно. Кроме того, армия просто не могла в тот момент позволить себе избавиться от хорошего врача.

В грузовике было еще двое санитаров, оба старше Эрика с Германом. У одного из них, парня по имени Кристоф, нашелся для Германа ответ получше.

– Может быть, французы не ожидают, что мы нападем здесь, из-за того, что местность такая пересеченная.

– Мы воспользуемся преимуществом неожиданности, – сказал его друг Манфред, – и встреченное нами сопротивление будет легким.

– Благодарю вас обоих за урок тактики, – саркастически сказал Вайсс. – Очень информативно. – Но он не сказал, что они ошибаются.

Несмотря на все произошедшее, к удивлению Эрика, все еще встречались люди, которым не хватало веры в фюрера. Его собственная семья продолжала закрывать глаза на победы нацизма. Его отец, человек, когда-то имевший положение и власть, теперь представлял собой жалкое зрелище. Вместо того чтобы радоваться захвату варварской Польши, он только сетовал, как плохо обращаются с поляками, – а это, видимо, он услышал, когда незаконно слушал иностранные радиостанции. Такое поведение могло навлечь на них всех беду – в том числе и на Эрика, который был виновен в том, что не сообщил местному нацистскому старосте.

С матерью Эрика дело обстояло так же плохо. Время от времени она исчезала из дома, унося пакетик c копченой рыбой или яйцами. Она никак это не объясняла, но Эрик был уверен, что она носит их фрау Ротман, мужу которой – он был еврей – больше не разрешалось заниматься врачебной практикой.

Несмотря на это, Эрик посылал домой значительную часть получаемых в армии денег, зная, что если он не будет этого делать, то родители будут жить в голоде и холоде. Он ненавидел их политические взгляды, но их самих любил. И они к нему и его взглядам относились, несомненно, так же.

Сестра Эрика, Карла, хотела быть врачом, как Эрик, и была вне себя, когда ей стало ясно, что в сегодняшней Германии эта работа – для мужчин. Сейчас она училась на медсестру – более подходящая роль для немецкой девушки. И она тоже поддерживала родителей своим скудным жалованьем.

Эрик и Герман хотели пойти в пехоту. В их представлении о войне они должны были бежать на врага, стрелять из винтовки и убивать или быть убитыми за отечество. Однако никого убивать им не придется: у обоих за плечами – год обучения в медицинском институте, и пренебрегать их знаниями было нельзя, так что их назначили санитарами.

Четвертый день в Бельгии, 13 мая, до полудня был похож на три предыдущих. За рокотом моторов сотен танков и грузовиков они начали различать другой, вскоре еще более громкий звук. Низко над их головами стали пролетать самолеты – и где-то близко сбрасывать на кого-то бомбы. У Эрика зачесался нос от дыма взрывчатки.

В середине дня они остановились на передышку – на возвышенности с видом на извилистую речную долину. Майор Вайсс сказал, что это река Маас и они находятся к западу от города Седана. Итак, они вошли во Францию. Мимо них, один за другим, с ревом проносились самолеты люфтваффе – они ныряли вниз, по направлению к реке, находящейся милях в двух, сбрасывая бомбы и обстреливая на бреющем полете рассыпанные по берегам деревушки, где предположительно находились французские оборонительные позиции. От бесчисленных пожаров среди разрушенных домов и сараев поднимался дым. Бомбардировка не прекращалась, и Эрик чуть ли не жалел всех, кто попал в эту адскую ловушку.

Это были первые увиденные им боевые действия. Скоро и он станет их участником, и, возможно, какой-нибудь молодой французский солдат, глядя с безопасного наблюдательного пункта, пожалеет этих искалеченных, умирающих немцев. При этой мысли сердце Эрика забилось в груди от волнения, как большая птица.

Взглянув на восток, где детали пейзажа были не видны из-за дальности расстояния, он тем не менее заметил точки летящих самолетов и поднимающиеся к небу столбы дыма и понял, что военные действия ведутся вдоль берега реки на несколько миль.

Пока он смотрел, бомбардировка прекратилась, самолеты развернулись и направились к северу. Пролетая над головами, они помахали крыльями, словно желая удачи, и улетели домой.

Недалеко от места, где стоял Эрик, на плоской равнине, ведущей к реке, в бой вступили немецкие танки.

Они были в двух милях от врага, но их уже обстреливала находившаяся в городе французская артиллерия. Эрика удивило, что после бомбардировки уцелело столько артиллерии. Но в руинах вспыхивал огонь, через поля доносился грохот орудий – и там, где падали снаряды, в небо поднимались фонтаны французской земли. Эрик увидел, как от прямого попадания взорвался танк – из жерла вулкана ударил огонь, дым, полетели куски человеческих тел, – и ему стало плохо.

Но французский артобстрел не остановил наступления. Танки неумолимо ползли к ленте реки, лежащей восточнее города, что Вайсс назвал Доншери. За ними двигалась пехота, в грузовиках и пешим ходом.

– Воздушного налета было мало, – сказал Герман. – А где же наша артиллерия? Если бы они уничтожили те большие пушки в городе и дали возможность нашим танкам и пехоте перейти на тот берег и занять плацдарм…

Эрику захотелось врезать ему, чтобы он заткнулся и не скулил. Они вот-вот вступят в бой и должны сейчас думать позитивно!

Однако Вайсс сказал:

– Вы правы, Браун, но боеприпасы нашей артиллерии застряли в Арденнском лесу. У нас лишь сорок восемь снарядов.

Мимо пробежал краснолицый майор, крича:

– Вперед! Вперед!

– Мы расположим полевой перевязочный пункт вон там, восточнее, где вы видите сельский дом. – Эрик разглядел метрах в восьмистах от реки низкую серую крышу. – Ладно, пора двигаться!

Они прыгнули в грузовик и помчались вниз с холма. Спустившись на равнину, они повернули влево и поехали по проселочной дороге. Интересно, что будет с семьей, которая, наверное, живет в этом доме, где будет размещен госпиталь, мельком подумал Эрик. Их вышвырнут из дома, догадался он, и пристрелят, если они поднимут шум. Но куда им идти? Они же посреди поля боя.

Но беспокоиться было не о чем, их в доме уже не было.

Оглядевшись, Эрик увидел, что строение находится в полумиле от эпицентра боя. Он догадался, что нет смысла устраивать перевязочный пункт в пределах досягаемости вражеского оружия.

– Санитары, берите носилки и отправляйтесь! – крикнул Вайсс. – К вашему возвращению мы все подготовим.

Эрик с Германом взяли из грузовика медицинского снаряжения свернутые носилки и аптечку первой помощи – и направились к месту боя. Прямо перед ними шли Кристоф и Манфред, а за ними – еще дюжина их товарищей. Наконец-то, восторженно думал Эрик, наконец пришел наш час проявить себя героями. Кто сохранит мужество под огнем, а кто, не помня себя, заползет в нору и спрячется?

Они побежали через поле к реке. Это была долгая пробежка, а когда они будут возвращаться, неся раненого, дорога покажется им еще дольше.

Они миновали сгоревшие танки, но там выживших не было, и Эрик отвел глаза от обгоревших, расплющенных человеческих останков на искореженном металле. Вокруг них падали снаряды, хотя и не много: река была защищена слабо, и многие орудия вышли из строя во время воздушной атаки. Но все равно, в Эрика впервые в жизни стреляли, и он почувствовал глупое, детское желание закрыть глаза руками, но продолжал бежать.

Следующий снаряд упал прямо перед ними.

Раздался страшный глухой удар, и дрогнула земля, словно топнул ногой великан. Кристоф и Манфред были убиты прямым попаданием, Эрик увидел, как взлетели в воздух их тела, словно ничего не весили. Взрывной волной Эрика сбило с ног. Он упал на землю лицом вверх, и его засыпало грязью, но он был невредим. Он поднялся на ноги. Прямо перед ним лежали изувеченные тела Кристофа и Манфреда. Кристоф лежал как сломанная кукла, словно все его члены были перебиты. Голова Манфреда каким-то образом оказалась отделена от туловища и лежала рядом с ногами, обутыми в сапоги.

Ужас парализовал Эрика. В медицинском институте ему не приходилось заниматься искалеченными, кровоточащими телами. Он привык к трупам в анатомическом классе – они получали по одному трупу на двоих студентов, и им с Германом досталось тело дряхлой старухи, – а еще он видел, как на операционном столе разрезали живых людей. Но все виденное не подготовило его к этому.

Он ничего больше не хотел – только бежать.

Он обернулся. Мыслей в голове не осталось, один страх. Он двинулся туда, откуда они пришли, к лесу, подальше от битвы – большими, решительными шагами.

Его спас Герман. Он встал у него на дороге и сказал:

– Ты куда? Не делай глупостей!

Эрик продолжал двигаться и попытался пройти мимо него. Герман ударил его в живот – действительно сильно, так что Эрик сложился пополам и упал на колени.

– Бежать нельзя! – сказал Герман твердо. – Получишь пулю за дезертирство! Соберись!

Пока Эрик пытался восстановить дыхание, к нему постепенно возвращался здравый смысл. Он понял, что убегать нельзя, нельзя становиться дезертиром, надо остаться здесь. Мало-помалу его воля одержала верх над ужасом. Наконец он поднялся на ноги.

Герман поглядел на него с опаской.

– Извини, – сказал Эрик. – Запаниковал. Сейчас прошло.

– Тогда бери носилки – и пошли дальше.

Эрик поднял свернутые носилки, закинул на плечо и побежал вперед.

Ближе к реке Эрик и Герман очутились среди пехоты. Некоторые вытаскивали из грузовиков надутые резиновые лодки и тащили их к воде, а танки пытались их прикрывать огнем по линии обороны. Но Эрик, к которому быстро возвращалось здравомыслие, понял, что этот бой обречен на поражение: французы были в укрытиях и внутри зданий, а немецкая пехота на берегу реки была видна как на ладони. Едва они спустили лодку на воду, она попала под пулеметный огонь. Вверх по течению река поворачивала направо, так что пехота не могла выйти из зоны досягаемости французских пулеметов, не отступив на большое расстояние.

Вокруг уже лежало много убитых и раненых.

– Давай возьмем вот этого, – решительно сказал Герман, и Эрик послушно нагнулся. Они развернули носилки на земле рядом со стонущим пехотинцем. Эрик, как показывали на учениях, дал ему воды из фляжки. У пехотинца было, по-видимому, много поверхностных ран лица и повреждена одна рука. Эрик подумал, что в него попали из пулемета, но, к счастью, не задели жизненно важных органов. Кровь не лилась потоком, и они не стали пытаться ее остановить, а положили раненого на носилки, подняли их и затрусили назад к госпиталю.

Едва они двинулись с места, как раненый закричал от боли; они остановились, но он прокричал: «Идите, идите!» – и заскрежетал зубами.

Нести человека на носилках было не так легко, как можно было подумать. Они не прошли и половины пути, а Эрику уже казалось, что руки сейчас отвалятся. Но он видел, что раненому намного хуже, чем ему, и просто продолжал бежать.

Снаряды вокруг больше не падали, и на том спасибо. Французы сосредоточили огонь на берегу, стремясь помешать немцам перебраться на другую сторону.

Наконец Эрик и Герман добрались со своей ношей до госпиталя. Вайсс уже навел там порядок: комнаты очистили от лишней мебели, на полу отметили места, где будут лежать раненые, кухонный стол приготовили для операций. Эрику с Германом показали, куда положить раненого, и Вайсс отправил их за следующим.

Возвращаться к реке было легче. Они бежали налегке, и дорога шла немного под уклон. Когда берег уже был близко, Эрик со страхом подумал, не начнется ли у него новый приступ паники.

С тревогой он понял, что дела немцев плохи: несколько надувных лодок на середине реки, множество тел на ближнем берегу – и по- прежнему ни одного немца на той стороне.

– Это же катастрофа! Мы должны были дождаться своей артиллерии! – вскричал Герман. Его голос прозвучал пронзительно.

– Тогда бы мы потеряли преимущество внезапности, – сказал Эрик, – и французы успели бы привести подкрепление. Не было бы смысла во всем этом долгом пути через Арденны.

– Так его и нет.

В глубине души Эрик начал сомневаться: а действительно ли все планы фюрера безупречны? Эта мысль подтачивала его решимость и грозила полной потерей самообладания. Но, к счастью, времени на размышления не было. Они остановились рядом с парнем, у которого оторвало ногу, оставив короткий обрубок. Он был примерно их возраста, лет двадцати, с бледным веснушчатым лицом и медно-рыжими волосами. Правая нога у него заканчивалась на середине бедра зазубренным огрызком. Невероятно, но он был в сознании и смотрел на них как на ангелов милосердия.

Эрик нашел в паховой области точку, на которую следовало нажать, чтобы остановить кровотечение, а Герман достал и наложил жгут. Потом они положили его на носилки и побежали назад.

Герман был лояльным немцем, но иногда позволял худшим чувствам взять над собой верх. Если такие чувства возникали у Эрика, он был достаточно осторожен, чтобы их не озвучивать. Таким образом, он никого не лишал присутствия духа – и избегал неприятностей.

Но заставить себя не думать он не мог. Похоже, поход через Арденны не дал немцам ожидаемой легкой победы. Оборона на Маасе была слабая, однако французы сражались отчаянно. Но не может же первый боевой опыт разрушить его веру в фюрера? От этой мысли ему стало страшно.

Интересно, подумал он, лучше ли идут дела у немецкой армии дальше к востоку. 2-я дивизия Эрика подходила к границе рядом с 10-й и 2-й танковыми дивизиями. Должно быть, это они ведут наступление выше по течению.

Мышцы рук у него теперь болели не переставая.

Они вернулись к госпиталю во второй раз. Теперь здесь было исступленное столпотворение, на полу повсюду лежали люди, стонущие и плачущие, повсюду – окровавленные бинты, Вайсс и его ассистенты быстро двигались от одного искалеченного тела к следующему. Эрик никогда и представить себе не мог столько страдания в одном месте, да еще и небольшом. Когда фюрер говорил о войне, о таких вещах Эрик как-то не думал.

Потом он заметил, что глаза их раненого закрыты.

Майор Вайсс пощупал ему пульс и потом резко сказал:

– Положите в амбаре. И не теряйте больше времени, притаскивая трупы, черт вас забери!

Эрик чуть не заплакал от разочарования и от боли в руках, которая стала переходить и на ноги тоже.

Они отнесли тело в амбар – и увидели, что там уже лежало около дюжины мертвых ребят.

Это было хуже всего, что ему приходилось видеть. Когда он думал о битве, он представлял себе храбрость перед лицом опасности, выносливость в страданиях, героизм в невзгодах. А сейчас он видел агонию, вопли, слепой ужас, изломанные тела и абсолютное неверие в мудрость их миссии.

Они повернули назад к реке.

Солнце уже висело низко над землей, и что-то на поле боя переменилось. Французские укрепления в Доншери стали обстреливать снарядами с того берега реки. Эрик догадался, что дальше по течению 1-й танковой дивизии повезло больше – они заняли плацдарм на южном берегу и теперь шли на выручку друзьям с фланга. Уж они-то явно не потеряли в лесу боеприпасы.

Воспрянув духом, Эрик и Герман вытащили еще одного раненого. Когда они вернулись в госпиталь, им дали вкусный суп. От десятиминутного отдыха, пока они пили суп из жестяных мисок, Эрику захотелось лечь и проспать всю ночь. Потребовалось огромное усилие, чтобы встать и поднять свой край носилок и снова бежать на поле боя.

Теперь они увидели другую картину. Танки пересекали реку на плотах. Немцы на дальнем берегу наступали под плотным огнем, при огневой поддержке подкрепления из 1-й танковой.

Эрик подумал, что их часть все еще может выполнить свою задачу. Он воспрял духом, и ему стало стыдно, что он сомневался в фюрере.

Они с Германом продолжали выносить раненых, час за часом, пока уже не забыли, каково это – не чувствовать боли в руках и ногах. Из тех, кого они выносили, некоторые были без сознания; другие благодарили их, третьи ругали; многие просто кричали; кто-то выживал, а кто-то умирал.

К восьми часам вечера плацдарм на дальнем берегу реки стал немецким, а к десяти – он уже был надежно укреплен.

С наступлением ночи бой прекратился. Эрик и Герман продолжали обшаривать поле боя в поисках раненых. Последнего принесли в полночь. Потом они легли под деревом и заснули, совершенно измотанные.

На следующий день Эрик и Герман с остатками 2-й танковой повернули на запад и прорвались через то, что осталось от французской линии обороны.

Через два дня они были в пятидесяти милях, на реке Уазе, и быстро двигались вперед по необороняемой территории.

К двадцатому мая, через неделю после внезапного появления из Арденнского леса, они достигли берега Ла-Манша.

Майор Вайсс объяснил Эрику и Герману их продвижение так:

– Понимаете, наше наступление в Бельгии было маневром. Ее целью было взять французов и англичан в клещи. Челюстями стали мы, танковые дивизии, и теперь они у нас в зубах. Большая часть французской армии и почти весь Британский экспедиционный корпус находятся в Бельгии, окруженные немецкой армией. Они отрезаны от запасов и подкреплений, беспомощны – и побеждены.

– Именно так и было с самого начала задумано фюрером! – торжествующе сказал Эрик.

– Да уж, – сказал Вайсс, и, как всегда, Эрик не мог понять, искренне ли он говорит. – Нет никого на свете мудрее фюрера!

II

Ллойд Уильямс находился на футбольном стадионе где-то между Кале и Парижем. Там было около тысячи или больше военнопленных. Им негде было укрыться от палящего июньского солнца, но они были рады, что ночи теплые, так как у них не было и одеял. Не было ни туалетов, ни воды для мытья.

Ллойд рыл яму голыми руками. Он уговорил нескольких валлийских шахтеров вырыть на краю футбольного поля ямы для нечистот и из солидарности работал вместе с ними. Присоединялись и другие, поскольку делать все равно было больше нечего, и скоро у них было около сотни помощников. Когда к ним подошел один из охранников посмотреть, что происходит, Ллойд объяснил.

– Ты хорошо говоришь по-немецки, – дружелюбно сказал охранник. – Как тебя зовут?

– Ллойд.

– А меня Дитер.

Ллойд решил извлечь пользу их этого небольшого проявления дружбы.

– Были бы у нас инструменты, мы бы рыли быстрее.

– А куда торопиться?

– Улучшение санитарных условий нужно вам так же, как и нам.

Дитер пожал плечами и отошел.

Ллойд чувствовал себя до ужаса неловко: войны он так и не видел. «Валлийские стрелки» отправились во Францию как резерв, чтобы заменить другие соединения перед предполагаемой долгой битвой. Но немцам понадобилось лишь десять дней, чтобы разбить всю объединенную армию союзников. Многие из побежденных британских войск были эвакуированы через Кале и Дюнкерк, но тысячи солдат не попали на корабли, среди них и Ллойд.

Предполагалось, что немцы должны пробиваться на юг. Насколько Ллойду было известно, французы все еще сражались, но их лучшие войска были уничтожены в Бельгии, и немецкие охранники ходили с видом победителей, будто уже знали наверняка, что победа у них в кармане.

Ллойд был военнопленным, но сколько он будет здесь оставаться? Должно быть, на британское правительство будут сильно давить, требуя мира. Черчилль никогда бы на это не пошел, но он был белой вороной, часто расходился во взглядах с другими политиками, и его могли сместить. А такие, как лорд Галифакс, без проблем подписали бы мирный договор с нацистами. И то же можно сказать, с горечью подумал Ллойд, о заместителе министра иностранных дел, графе Фицгерберте, о котором Ллойд теперь знал – с чувством стыда, – что это его отец.

Если мир наступит скоро, Ллойду недолго быть военнопленным. И все это время он может провести здесь, на этом французском стадионе. Он вернется домой исхудавшим и коричневым от солнца, но в остальном – здоровым.

Но если Великобритания будет продолжать войну – тогда дело другое. Последняя война продолжалась больше четырех лет. Мысль о том, что он может потерять четыре года жизни в лагере военнопленных, была невыносима. Чтобы этого не случилось, он решил бежать.

Вернулся Дитер. Он нес полдюжины лопат.

Ллойд раздал их самым сильным, и работа пошла быстрее.

В какой-то момент им придется перевести военнопленных в постоянный лагерь. Тогда и нужно будет бежать. По своему опыту в Испании Ллойд полагал, что охране военнопленных особого внимания уделять не будут. И если один из них попытается бежать, то это может и получиться, или же его просто пристрелят – в любом случае одним ртом меньше.

Остаток дня они доделывали отхожее место. Помимо улучшения санитарных условий, это занятие хорошо подействовало на моральное состояние людей, и ночью Ллойд лежал без сна, глядя на звезды и пытаясь придумать, какие еще общие мероприятия он мог бы организовать. Он остановился на большом соревновании по атлетике, всеобщих лагерных Олимпийских играх.

Но воплотить свое решение он не успел: на следующее утро их отправили.

Он сначала не понял, в каком направлении их ведут, но потом они вышли на двухполосную Рут Наполеон и пошли прямо на восток. По всей вероятности, подумал Ллойд, им придется всю дорогу до Германии идти пешком.

А очутившись там, он понимал, сбежать будет гораздо труднее. Надо искать возможность. И чем скорее, тем лучше. Ему было страшно: у охранников были ружья, – но он решился.

Машин на дорогах было немного – лишь порой проезжал служебный автомобиль, – но дорога была забита людьми, идущими пешком, направляющимися в другую сторону. С пожитками в ручных тележках и на тачках, кое-кто гнал перед собой скот – это явно были беженцы, чьи дома были разрушены в боях. Ллойд сказал себе, что это обнадеживающий знак. Сбежавший военнопленный мог спрятаться между ними.

Их охраняли слабо. Эту движущуюся колонну из тысячи человек конвоировали всего десять охранников. У них был один автомобиль и мотоцикл, остальные шли пешком или ехали на велосипедах, которые они, должно быть, реквизировали у местных.

Но все равно побег сначала казался делом безнадежным. Здесь не было, как в Англии, живых изгородей, за которыми можно было бы укрыться; канавы были слишком неглубокими, чтобы в них спрятаться. Убегающий человек стал бы легкой мишенью для умелого стрелка.

Потом они вошли в деревню. С обеих сторон от колонны стояли местные мужчины и женщины, глядя на пленных. Им пришлось пройти через небольшое стадо овец. У дороги стояли дома и магазины. Ллойд с надеждой ждал возможности. Ему нужно было место, где бы он сразу же мог спрятаться. Раскрытая дверь, или переулок между домами, или куст, за который можно укрыться. И еще чтобы он проходил мимо этого места, когда поблизости не было ни одного охранника.

Через пару минут они вышли из деревни, а он так и не нашел подходящей возможности.

Он был в отчаянии, но приказал себе быть терпеливым. Возможности еще будут. До Германии идти далеко. С другой стороны, с каждым проходящим днем немцы будут все туже закручивать гайки на завоеванных территориях, улучшать организацию, вводить комендантский час, пропуска и патрульные посты, остановят движение беженцев. В бегах сначала будет легко, а потом с течением времени все тяжелей.

Было жарко, и он снял полевой мундир и галстук. Он избавится от них при первой же возможности. Вблизи он наверняка все еще выглядел как английский солдат, в брюках и гимнастерке цвета хаки, но он надеялся, что на расстоянии будет выглядеть не очень подозрительно.

Они прошли еще пару деревушек и вошли в небольшой городок. Здесь должно быть больше маршрутов побега, взволнованно думал Ллойд. Он понял, что отчасти надеялся, что не найдет хорошей возможности и ему не придется подвергать себя опасности под дулами винтовок. Неужели он уже привыкает к плену? Было так легко продолжать маршировать, с больными ногами, зато жизни ничто не угрожает… Ему нужно было вырваться.

К несчастью, дорога через городок была широкая, что для планов Ллойда не годилось. Колонну вели посередине улицы, оставляя с каждой стороны широкие просветы, и тому, кто решился бы на побег, пришлось бы их пересечь, прежде чем добраться до укрытия. Некоторые магазины были закрыты, а несколько – стояли с заколоченными досками окнами. Но Ллойду попадались внушающие надежду переулки, несколько кафе, церковь – вот только никуда он не смог бы добраться незамеченным.

Он вглядывался в лица горожан, рассматривающих проходящих пленных. Сочувствуют ли они? Вспомнят ли, что эти люди сражались за Францию? Или же, боясь немцев – что вполне понятно, – откажутся подвергать свою жизнь опасности? Наверное, половина – так, половина – иначе. Одни пойдут на риск, чтобы помочь, другие в мгновение ока сдадут его немцам. И он не отличит одних от других, пока не окажется слишком поздно.

Они дошли до центра города. «Половину шансов я уже упустил, – подумал он. – Надо действовать».

Впереди он увидел перекресток. Встречный поток машин ожидал, когда пройдет колонна пленных, чтобы повернуть налево. Ллойд увидел в очереди небольшой гражданский грузовичок. Вид у него был пыльный и обшарпанный, он мог принадлежать какому-нибудь каменщику или укладчику дорог. Кузов был открыт, но что внутри – Ллойд не видел из-за высоких бортов.

Он подумал, что сможет, подтянувшись, забраться через борт внутрь грузовика.

Когда он окажется внутри, его не будет видно ни стоящим и идущим по улице, ни охранникам на велосипедах. Но он будет хорошо виден людям, глядящим из верхних окон идущих вдоль дороги зданий. Вдруг они его выдадут?

Он приближался к грузовику.

Он обернулся. Ближайший охранник был ярдах в двухстах сзади.

Он посмотрел вперед. Охранник на велосипеде ехал в двадцати ярдах впереди.

– Подержи, пожалуйста, ладно? – сказал он человеку, шедшему рядом, и отдал ему мундир.

Он поравнялся с кабиной грузовика. За рулем со скучающим видом сидел человек в комбинезоне и берете, с торчащей изо рта сигаретой. Ллойд прошел мимо. Теперь он проходил мимо борта грузовика. Времени смотреть, где там охранники, не было.

Не останавливаясь, Ллойд положил обе руки на борт грузовика, подтянулся, забросил одну ногу, другую – и свалился внутрь, ударившись о дно грузовика со звуком, который показался ему ужасно громким, несмотря на топот тысячи пар ног. Он тут же распластался и неподвижно лежал, ожидая суматохи, криков по-немецки, рева приближающегося мотоцикла, винтовочных выстрелов.

Он слышал неровное ворчанье мотора, топот и шарканье ног пленных и обычный шум маленького городка – машин, людей. Неужели ему удалось?

Он огляделся, не поднимая головы. В кузове рядом с ним стояли ведра, лежали доски, лестница, тачка. Он надеялся, что найдутся несколько мешков, которыми он сможет накрыться, но мешков не было.

Ллойд услышал звук мотоцикла – казалось, он остановился рядом. Потом буквально в нескольких дюймах от его головы кто-то заговорил по-французски с сильным немецким акцентом.

– Куда едешь? – спросил охранник у водителя грузовика, понял Ллойд с сильно бьющимся сердцем. Вдруг охранник решит заглянуть в кузов?

Он услышал ответ водителя – возмущенный поток стремительной французской речи, в котором Ллойд не смог ничего разобрать. Немецкий солдат, скорее всего, тоже. Он повторил вопрос.

Взглянув наверх, Ллойд увидел двух женщин, выглядывающих из окна. Они смотрели на него, открыв рот от удивления. Одна показывала на него второй, ее рука высунулась в раскрытое окно.

Ллойд попытался перехватить ее взгляд. Лежа все так же неподвижно, он повел рукой из стороны в сторону жестом, означающим «нет!».

Она его поняла. Резко отдернув руку, она прикрыла ею рот, словно поняла с ужасом, что ее жест мог означать для него смертный приговор.

Ллойду хотелось, чтобы женщины отошли от окна, но это было бы слишком много, надеяться на это не приходилось. Они продолжали смотреть.

Потом охранник на мотоцикле, по-видимому, решил не продолжать расспросы, так как в следующий миг мотоцикл с ревом умчался.

Звук шагов стих. Колонна пленных прошла. Теперь Ллойд свободен?

Раздался скрежет, и грузовик тронулся с места. Ллойд почувствовал, как он поворачивает за угол и набирает скорость. Он лежал смирно, ему было страшно пошевелиться.

Он смотрел, как проплывают мимо верхушки домов, и следил, не заметит ли его кто-нибудь еще, хотя, что он будет тогда делать, Ллойд не имел представления. С каждой секундой охранники все дальше, сказал он себе ободряюще.

К его разочарованию, грузовик довольно скоро остановился. Мотор замолк, потом открылась и захлопнулась водительская дверь. И все. Ллойд полежал еще немного, но водитель не возвращался.

Ллойд посмотрел на небо. Солнце стояло высоко: должно быть, время за полдень. Водитель наверняка обедает.

Беда в том, что Ллойд был по-прежнему виден из верхних окон домов по обеим сторонам улицы. Если он останется здесь, то рано или поздно его заметят. И потом неизвестно, что может случиться.

Он заметил движение занавески в окне верхнего этажа, и это помогло ему решиться.

Он поднялся и выглянул из-за бортика. Прохожий в деловом костюме взглянул на него с любопытством, но не остановился.

Ллойд перелез через бортик грузовика и спрыгнул на землю. Перед ним было бистро. Конечно, туда и пошел водитель. К ужасу Ллойда, у окна сидели за столиком, с бокалами пива в руках, двое в военной форме. По счастью, на Ллойда они не смотрели.

Он быстро пошел прочь.

На ходу он настороженно смотрел вокруг. Каждый встречный глядел на него во все глаза: они отлично понимали, кто он. Одна женщина вскрикнула и бросилась бежать. Он понял, что в ближайшие минуты ему необходимо сменить свои гимнастерку и брюки цвета хаки.

Его руки коснулся молодой парень.

– Идемте со мной, – сказал он по-английски с сильным акцентом. – Я помогу вам спрятаться.

Он повернул в переулок. У Ллойда не было причин доверять этому человеку, но решение надо было принимать за доли секунды, и он пошел с парнем.

– Сюда, – сказал парень и завел Ллойда в маленький домик.

В голой кухоньке сидела молодая женщина с ребенком на руках. Молодой человек представился как Морис, молодая женщина была его жена Марсель, а маленькую дочку звали Симон.

Ллойд позволил себе облегченно вздохнуть и на миг расслабиться. Он сбежал от немцев! Он был все еще в опасности, но уже не на улице, а в доме у друзей.

За время возвращения из Испании и особенно за те две недели, что Ллойд провел на уборке винограда в Бордо, его по-книжному правильная после школы и Кембриджа французская речь стала более разговорной.

– Вы очень добры, – сказал он. – Спасибо вам.

Морис, явно обрадовавшись, что не придется вспоминать английский, ответил по-французски:

– Я думаю, вы хотите есть.

– Очень.

Морис быстро отрезал от длинного батона несколько ломтей и положил на стол вместе с кружком сыра и бутылкой вина без этикетки. Ллойд сел за стол и принялся жадно есть.

– Я дам вам что-нибудь из старой одежды, – сказал Морис. – Но вам надо попробовать иначе ходить. Вы шли так разглядывая все вокруг, с таким вниманием и интересом – у вас словно было на лице написано: «турист из Англии». Лучше идите опустив глаза и шаркая ногами.

С полным ртом хлеба с сыром Ллойд ответил:

– Я запомню.

Он увидел маленькую полочку книг, среди которых были французские издания Маркса и Ленина. Морис, заметив, что Ллойд на них смотрит, сказал:

– Я был коммунистом – до пакта Гитлера – Сталина. Теперь с этим покончено, – он сделал ладонью рубящий жест. – Но все равно надо бороться с фашизмом.

– А я был в Испании, – сказал Ллойд. – До того я верил в объединенный фронт всех левых партий. Больше не верю.

Симон заплакала. Марсель достала тяжелую грудь из просторного платья и стала кормить малышку. Ллойд помнил, что француженки относились к этому более свободно, чем стыдливые англичанки.

Когда он поел, Морис повел его на второй этаж. Из гардероба, в котором было очень мало вещей, он вынул синий комбинезон, голубую рубашку, белье и носки – все поношенное, но чистое. Доброта этого явно бедного человека потрясла Ллойда, и он не знал, как выразить свою благодарность.

– Военную одежду просто оставьте на полу, – сказал Морис. – Я ее сожгу.

Ллойду хотелось помыться, но ванной не было. Он понял, что она на заднем дворе.

Он надел свежую одежду и изучил свое отражение в зеркале, висящем на стене. В синем рабочем костюме было гораздо лучше, но все равно он был похож на англичанина.

Он спустился вниз.

Марсель уже покормила ребенка и держала столбиком, чтобы вызвать отрыжку.

– Шляпу, – сказала она.

Морис достал обычный французский берет, темно-синий, и Ллойд надел его.

Потом Морис озабоченно посмотрел на крепкие армейские ботинки Ллойда черной кожи, явно английские, пыльные, но несомненно хорошие.

– Они вас выдадут, – сказал он.

Расставаться с ботинками Ллойд не хотел. Ему придется далеко идти.

– Может быть, у нас получится сделать их более старыми на вид? – сказал он.

Морис посмотрел с сомнением.

– Как?

– У вас есть острый нож?

Морис вынул из кармана складной нож.

Ллойд снял ботинки. Он сделал дырки в носках, исковырял пятки. Потом вынул шнурки и зашнуровал неаккуратно. Теперь они были похожи на обувь бедняка, но при этом они были Ллойду по ноге и с толстыми подошвами, что продержатся много миль.

– А куда вы поедете? – спросил Морис.

– У меня есть два варианта, – ответил Ллойд. – Я могу направиться на север, на побережье, и надеяться, что получится уговорить каких-нибудь рыбаков перевезти меня через Ла-Манш. Или я могу пойти на юго-запад, через границу в Испанию. – Испания была нейтральной, и в больших городах все еще были консулы Британии. – Как добраться в Испанию, я знаю, я проделал этот путь уже дважды.

– Ла-Манш намного ближе, чем Испания, – сказал Морис. – Но я думаю, немцы закроют все порты и гавани.

– А где сейчас передовая?

– Немцы взяли Париж.

Ллойд пережил ужасный миг – Париж уже пал!

– Французское правительство переехало в Бордо… – Морис пожал плечами. – Но мы разбиты. Теперь ничто не сможет спасти Францию.

– Вся Европа станет фашистской, – сказал Ллойд.

– Кроме Великобритании. Поэтому вы должны ехать домой.

Ллойд задумался. На север или на юго-запад? Он не знал, какой вариант лучше.

Морис сказал:

– У меня есть друг – бывший коммунист, – который торгует кормом для скота. Я случайно узнал, что сегодня во второй половине дня он повезет заказ на ферму к северо-западу отсюда. Если вы решите ехать в Испанию, двадцать миль он вас подвезет.

Это помогло Ллойду решиться.

– Я поеду с ним, – сказал он.

III

Дейзи долго шла, но в результате очутилась в том самом месте, откуда началось ее путешествие.

Когда Ллойда отправили во Францию, она была безутешна. Она упустила возможность сказать ему, что любит его. Она его даже не поцеловала!

А теперь другой возможности может не быть никогда. После Дюнкерка он числился пропавшим без вести. Это значило, что его тело не было найдено и опознано, но в списках взятых в плен его имени тоже не было. Скорее всего, он был мертв, разорван снарядом на части, которые невозможно опознать, или, может быть, лежит, ненайденный, под обломками разрушенного деревенского дома… Она целыми днями плакала.

Еще месяц она слонялась по Ти-Гуину, надеясь услышать что-то новое, но больше никаких известий не было. И у нее стало появляться чувство вины. Многим женщинам приходилось так же плохо, как ей, или еще хуже. Некоторым предстояло растить двоих-троих детей без мужской поддержки. У нее не было права себя жалеть лишь потому, что человек, с которым она собиралась изменить мужу, пропал без вести.

Надо было взять себя в руки и делать что-нибудь полезное. Было ясно, что ей не судьба быть с Ллойдом. У нее уже есть муж, и он каждый день рискует жизнью. И ее долг, говорила она себе, заботиться о Малыше.

Она вернулась в Лондон, привела в жилой вид дом на Мэйфэр – с немногими оставшимися слугами, – чтобы Малышу было там уютно, когда он вернется в отпуск.

Ей нужно забыть Ллойда и быть хорошей женой. Может быть, она даже снова забеременеет.

Многие женщины записывались на военную работу: шли в Женскую вспомогательную службу ВВС, занимались сельским хозяйством вместе с Женской земельной армией. Другие работали бесплатно в добровольной службе противовоздушной обороны. Но большинству таких женщин не хватало работы, и в «Таймс» публиковали письма в редакцию – с жалобами, что противовоздушная оборона – просто пустая трата денег.

По-видимому, война в континентальной Европе подошла к концу. Германия победила. Европа была фашистской от Польши до Сицилии и от Венгрии до Португалии. Боев больше нигде не было. Ходили слухи, что в британском правительстве обсуждают условия мирного договора.

Но Черчилль не заключил с Гитлером мирного договора, и летом началась Битва за Британию.

Сначала жители не очень это заметили. Колокола церквей молчали, израсходовав свой пыл во время ожидания немецкого вторжения. Дейзи последовала инструкциям правительства и поставила ведра с песком и водой на каждой лестничной площадке в доме – для борьбы с огнем. Но они не понадобились. Люфтваффе бомбили порты, надеясь перекрыть пути снабжения. Потом они перешли к авиабазам, пытаясь уничтожить Королевский воздушный флот. Малыш летал на «спитфайре», уничтожая самолеты противника в военных боях, за которыми с открытым ртом наблюдали фермеры Кента и Суссекса. Изредка посылая домой весточку, он гордо сообщал, что сбил три немецких самолета. Много недель подряд у него не было отпуска, и Дейзи одна сидела в доме, который заполнила для него вазами с цветами.

Наконец утром в субботу седьмого сентября Малыш появился – его отпустили на выходные. Погода была изумительная, жаркая и солнечная – последние теплые дни, которые называют «индейское лето».

Случилось так, что как раз в этот день люфтваффе сменили тактику.

Дейзи поцеловала мужа и пошла проверить, есть ли в его гардеробной чистые сорочки и нижнее белье.

Она слышала от других женщин, что вернувшиеся на побывку мужчины хотели секса, выпивки и хорошей еды, именно в такой последовательности.

Они с Малышом не спали вместе с тех пор, как у нее был выкидыш. Это будет первый раз. Она чувствовала себя виноватой, что эта перспектива не приводит ее в восторг. Но она, конечно же, не откажется исполнить свой супружеский долг.

Она бы не удивилась, если бы он, приехав, в первую же минуту завалил ее в постель, – но он обошелся без подобных безумств. Он снял форму, принял ванну и вымыл голову, переоделся в гражданский костюм. Дейзи велела кухарке приготовить хороший ланч, не жалея продовольственные купоны, а Малыш принес из подвала одну из самых старых бутылок красного вина.

И он удивил и обидел ее, когда после ланча сказал:

– Я ухожу на несколько часов. К обеду вернусь.

Она хотела быть хорошей женой, но не хотела быть безвольной.

– Это же твой первый отпуск за столько месяцев! – запротестовала она. – Куда это ты собрался?

– Коня присмотреть.

А вот это было здорово.

– О, отлично! Я с тобой!

– Нет. Если я заявлюсь с женщиной на хвосте, меня посчитают тряпкой и взвинтят цену.

Она не могла скрыть разочарования.

– Я всегда мечтала, что именно этим мы будем заниматься вместе – покупать и разводить скаковых лошадей.

– Знаешь, на самом деле это не женское дело.

– Да чушь собачья! – сказала она возмущенно. – Я в породистых лошадях понимаю не меньше тебя.

Похоже, он начинал злиться.

– Может, и понимаешь, но я не желаю, чтобы, когда я буду торговаться с этими пройдохами, ты болталась у меня за спиной, и хватит об этом!

Она сдалась.

– Как хочешь, – сказала она и вышла из столовой.

Интуитивно она чувствовала, что он лжет. Приехав на побывку, мужчины не думают о покупке лошадей. Она решила выяснить, что он задумал. Даже герои должны быть верны своим женам.

В своей комнате она надела брюки и ботинки. Пока Малыш спускался по главной лестнице к парадному входу, она сбежала по задней лестнице, прошла через кухню, потом через двор – в старые конюшни. Там она надела кожаную куртку, очки и защитный шлем. Она открыла дверь смежного с конюшней гаража и вывела свой мотоцикл, «Триумф Тайгер 100», названный так за то, что его скорость достигала 100 миль в час. Ударом ноги она его завела и без усилий выехала из конюшни.

Когда в сентябре 1939 года снова ввели ограничения на бензин, она сразу пересела на мотоцикл. Это было как на велосипеде, даже еще легче. Она полюбила обретенные благодаря ему свободу и независимость.

Она вырулила на улицу как раз вовремя, чтобы заметить, как кремовый «Бентли Эрлайн» Малыша скрылся за ближайшим поворотом.

Она поехала за ним.

Он миновал Трафальгарскую площадь, проехал через театральный район. Дейзи следовала на безопасном расстоянии, не желая, чтобы он ее заметил. В центре Лондона движение все еще оставалось плотным, сотни автомобилей мчались по служебным делам. К тому же для личного транспорта ограничения бензина чрезмерными не были, особенно для тех, кому нужно было всего лишь проехать по городу.

Малыш продолжал ехать на восток, через финансовый район. Здесь машин было мало – суббота, вторая половина дня, – и Дейзи прилагала больше усилий, чтобы остаться незамеченной. Но ее нелегко было узнать: на ней были очки и шлем. А Малыш не особенно глядел по сторонам. Он ехал с открытым окном и курил сигару.

Он направлялся в Олдгейт, и у Дейзи возникло ужасное чувство, что она знает зачем.

Он повернул на одну из наименее грязных улиц и остановился у симпатичного дома восемнадцатого века. Никаких конюшен поблизости видно не было, здесь явно не покупали и не продавали скаковых лошадей. Вот и верь его словам.

Дейзи остановила мотоцикл в конце улицы и смотрела. Малыш вышел из машины и захлопнул дверцу. Он не огляделся, не стал смотреть на номера домов; было очевидно, что он уже здесь бывал и прекрасно знал, куда ему идти. С самодовольным видом, с сигарой во рту, он подошел к парадному входу и открыл дверь своим ключом.

Дейзи чуть не заплакала.

Малыш скрылся в доме.

Где-то на востоке прогремел взрыв.

Дейзи посмотрела в том направлении и увидела в небе самолеты. Неужели немцы выбрали именно сегодняшний день, чтобы начать бомбить Лондон?

Даже если так, ей наплевать. Она не собирается допускать, чтобы Малыш в покое наслаждался неверностью. Она подъехала к дому и поставила свой мотоцикл за его машиной. Она сняла шлем и очки, подошла к парадной двери и постучала.

Она услышала новый взрыв, на этот раз ближе, потом завели свою скорбную песню сирены, оповещавшие о воздушной тревоге.

Дверь чуть-чуть приоткрылась, и она с силой распахнула ее. Молодая женщина в черном платье горничной вскрикнула и шарахнулась назад, и Дейзи вошла, громко хлопнув за собой дверью. Она очутилась в прихожей обычного лондонского дома для людей среднего класса, но обстановка здесь была в экзотическом стиле, с восточными коврами, тяжелыми шторами и картиной, на которой были изображены голые женщины в купальне.

Дейзи распахнула ближайшую дверь и шагнула в гостиную. Там стоял полумрак, бархатные шторы не пропускали солнечный свет. В комнате было три человека. С места поднялась, глядя на нее, женщина лет сорока, одетая в нечто свободно-бесформенное из шелка; губы у нее были накрашены яркой красной помадой. Это мать, решила Дейзи. За ее спиной на тахте сидела девчонка лет шестнадцати – в одном нижнем белье и чулках, она курила сигарету. Рядом с ней сидел Малыш, положив руку ей на бедро повыше чулка. Он виновато отдернул руку. Это был нелепый жест, словно если он уберет руку, эта сцена будет выглядеть невинно.

Дейзи едва сдерживала слезы.

– Ты обещал мне, что бросишь их! – сказала она. Ей хотелось продемонстрировать холодную ярость, словно ангел возмездия, но она слышала собственный голос – он звучал печально и обиженно.

Малыш покраснел. Он был испуган.

– Какого дьявола ты тут делаешь?

– А, черт, так это его жена, – сказала старшая женщина.

Ее звали Перл, вспомнила Дейзи, а дочь – Джоани. Как это ужасно, что ей должны быть известны имена таких женщин.

Служанка подошла к двери в комнату и сказала:

– Я эту стерву не впускала, она просто промчалась мимо меня!

Дейзи сказала Малышу:

– Я так старалась, чтобы у нас был красивый дом, чтобы тебе было в нем уютно, – и все же ты выбрал это!

Он попытался сказать что-то, но не нашел слов. Секунду-другую он что-то бессвязно бормотал. Потом сильный взрыв поблизости потряс пол. В окнах задребезжали стекла.

– Вы что, оглохли все? – воскликнула служанка. – Там же налет! – На нее никто и не взглянул. – Я пошла в убежище, – заявила она и ушла.

Им всем нужно было искать укрытие. Но Дейзи хотелось сказать Малышу еще кое-что.

– И пожалуйста, не приходи больше ко мне в постель. Никогда. Я не желаю подцепить какую-нибудь заразу.

– Детка, это же просто так, развлечение, – сказала девица на тахте, Джоани. – Иди к нам тоже. Может, тебе понравится.

Перл, старшая, оглядела ее с головы до ног.

– Фигурка у нее отличная.

Дейзи поняла, что дай им волю – они и дальше будут оскорблять ее. Не обращая внимания на их слова, она продолжила, обращаясь к Малышу.

– Ты сделал свой выбор, – сказала она. – А я сделаю свой. – И она вышла из комнаты, высоко подняв голову, хоть и чувствовала себя униженной и отвергнутой.

– Ах, черт, вот так переделка… – услышала она слова Малыша.

«Переделка? Только и всего?» – подумала она.

Она спустилась с парадного крыльца.

И посмотрела вверх.

Все небо было в самолетах.

Увидев это, она задрожала от страха. Они были высоко, наверное, в десяти тысячах футов над землей, но все равно казалось, из-за них не видно солнца. Их были сотни – жирные бомбардировщики и похожие на ос истребители, – воздушное войско, растянувшееся, казалось, на двадцать миль в ширину. На востоке, в стороне порта и Вулвичского арсенала, от земли – там, куда упали бомбы, – поднимались столбы дыма. Звуки взрывов сливались в непрекращающийся грохот, словно море яростно бросалось на берег.

Дейзи вспомнила речь Гитлера в парламенте Германии лишь в прошлую среду, когда он разразился проклятиями в адрес Королевского флота, совершавшего налеты на Берлин, и клялся в ответ стереть с лица земли английские города. И он действительно собрался это сделать. Они хотели сровнять Лондон с землей!

Этот день уже стал худшим днем в ее жизни. Теперь она поняла, что он мог стать и последним.

Но она не могла заставить себя вернуться в этот дом, находиться с ними в их подвале-убежище. Ей нужно ехать. Ей нужно добраться домой, где ей никто не помешает выплакаться.

Она торопливо надела шлем и очки. Ей удалось противостоять безрассудному, но сильному искушению прижаться к ближайшей стене.

Она вскочила на свой мотоцикл и помчалась прочь.

Но уехала она недалеко.

Едва она проехала пару улиц, как на дом, прямо по курсу ее пути, упала бомба, и она резко затормозила. Она увидела дыру в крыше, почувствовала, как дрогнула земля от взрыва, а через несколько секунд увидела внутри пламя: видимо, разлился и загорелся керосин из обогревателя. В следующий миг из дома выбежала, крича, девочка лет двенадцати – у нее горели волосы – и бросилась прямо к Дейзи.

Дейзи соскочила с мотоцикла, стянула кожаную куртку и набросила девочке на волосы, плотно прижав, чтобы перекрыть доступ кислорода к огню.

Крик прекратился. Дейзи сняла куртку. Девочка всхлипывала. Нестерпимая боль прошла, но она стала лысой.

Дейзи посмотрела по сторонам. К ним бежал человек в стальной каске и с нарукавной повязкой «Противовоздушная оборона», в руке у него был жестяной чемоданчик с нарисованным белой краской крестом первой помощи.

Девочка взглянула на Дейзи, ахнула и закричала:

– Там моя мама!

– Успокойся, детка, дай-ка я тебя осмотрю, – сказал санитар.

Дейзи оставила их и бросилась к парадному крыльцу дома. Похоже, это был старый дом, разделенный на небольшие дешевые квартиры. Верхние этажи пылали, но ей удалось войти в прихожую. Она наугад побежала в заднюю часть дома и очутилась в кухне. Там она увидела женщину, без сознания лежащую на полу, и младенца в колыбели. Она подняла ребенка и выбежала.

– Это моя сестра! – взвизгнула девочка с обгоревшими волосами.

Дейзи сунула младенца ей в руки и помчалась назад.

Женщину, лежащую без сознания, ей было не поднять, слишком тяжело. Дейзи подошла к ней со спины, усадила и, схватив под мышки, потащила через кухню и прихожую на улицу.

Уже прибыла машина «скорой помощи» с переделанным салоном – задняя часть кузова заменена холщовой крышей и задним входом. Санитар помогал обгоревшей девочке забраться в машину. Водитель подбежал к Дейзи. Вдвоем, взяв с двух сторон, они погрузили в машину и мать.

– В доме еще кто-нибудь есть? – спросил водитель у Дейзи.

– Я не знаю!

Он вбежал в прихожую. В этот миг все здание осело. Горящие верхние этажи обвалились на первый этаж. Водитель «скорой помощи» исчез в огненной преисподней.

Дейзи поняла, что кричит.

Она закрыла рот рукой и смотрела на языки пламени, пытаясь его увидеть, хоть и понимала, что ему не помочь, что попытка была бы самоубийством.

– О господи, Альф погиб…

Прозвучал новый взрыв – бомба упала в сотне метров дальше по улице.

– Теперь я без водителя, – сказал санитар, – а оставить свой участок я не могу…

Он оглядел улицу. Возле некоторых домов люди собирались маленькими группами, но большинство, наверное, было в убежищах.

– Я отвезу их, – сказала Дейзи. – Куда ехать?

– Вы что, умеете водить?

Большинство англичанок водить машину не умели: здесь это все еще было мужское дело.

– Не задавайте глупых вопросов, – сказала Дейзи. – Куда мне вести эту «скорую помощь»?

– В Сент-Барт. Знаете, где это?

– Конечно. – Сент-Бартоломью была раньше одной из самых больших больниц Лондона, а Дейзи уже прожила здесь четыре года. – Западный Смитфилд, – добавила она, чтобы он ей точно поверил.

– В отделение неотложной помощи, там вход с другой стороны здания.

– Я найду. – Она вскочила в кабину. Мотор все еще работал.

– Как вас зовут? – крикнул санитар.

– Дейзи Фицгерберт. А вас?

– Нобби Кларк. Ведите мою машину поосторожнее.

Коробка переключения передач была обычная, с рычагом. Дейзи включила первую и тронулась с места.

Над головой продолжали реветь самолеты и без конца падали бомбы. Дейзи отчаянно стремилась довезти раненых людей в больницу, и до Сент-Барта было чуть больше мили, но дорога была невыносимо трудная. Она миновала Лиденхолл-стрит, Палтри и Чипсайд, но несколько раз дорога оказывалась заваленной и приходилось возвращаться и искать объезд. Похоже, на каждой улице было как минимум по одному разрушенному дому. Повсюду были дым и руины и плачущие, окровавленные люди.

С огромным облегчением она добралась до госпиталя и следом за другой машиной «скорой помощи» подъехала к нужному входу. В больнице царило лихорадочное возбуждение, десятки машин выгружали искалеченных, обожженных пациентов, и их поручали заботам торопливых санитаров в запятнанных кровью передниках. «Может быть, я спасла мать этих детей, – подумала Дейзи. – Я не совсем бесполезна, хоть и не нужна собственному мужу».

Безволосая девочка так и держала на руках свою маленькую сестричку. Дейзи помогла им выбраться из машины через задний выход.

Медсестра помогла Дейзи поднять не приходящую в сознание мать и внести ее в здание.

Но Дейзи увидела, что женщина уже не дышит.

– Вот это – ее дети, – сказала она медсестре и заметила в собственном голосе истерические нотки. – Что с ними будет?

– Я ими займусь, – заявила медсестра. – А вы должны возвращаться назад.

– Должна? – сказала Дейзи.

– Соберитесь, – сказала медсестра. – До конца ночи поступит еще много мертвых и раненых.

– Ладно, – ответила Дейзи. Она вернулась за руль «скорой помощи» и поехала.

IV

Как-то октябрьским днем – после полудня на средиземноморском побережье было еще тепло – Ллойд Уильямс приехал в освещенный солнцем французский городок Перпиньян, лишь в двадцати милях от границы с Испанией.

Предыдущий месяц, сентябрь, он провел в окрестностях Бордо, собирая урожай винограда на вино, совсем как в ужасном тридцать седьмом. Сейчас у него в карманах были деньги на автобусы и трамваи, и он мог позволить себе есть в дешевых ресторанах, вместо того чтобы жить на незрелых овощах с чужих огородов и сырых яйцах, которые воровал в курятниках. Он возвращался тем же маршрутом, что и тогда, когда добирался домой из Испании три года назад. После Бордо он пошел на юг, через Тулузу и Безье, от случая к случаю подъезжая на товарных поездах, а в основном его подвозили водители грузовиков.

Сейчас он сидел в придорожном кафе на главной дороге, идущей в юго-восточном направлении от Перпиньяна к испанской границе. Он был все еще одет в синий комбинезон и берет Мориса и нес небольшой холщовый мешок, в котором лежал ржавый шпатель и заляпанный известкой спиртовой уровень – свидетельство того, что он каменщик из Испании, возвращающийся домой. Боже упаси, чтобы кто-нибудь предложил ему поработать: он понятия не имел, как сложить стену.

Он волновался, как ему найти дорогу через горы. Три месяца назад, в Пикардии, он легко убедил себя, что сможет найти через Пиренеи путь, которым его в 1936 году вели в Испанию проводники, часть которого он прошел в обратном направлении, возвращаясь через год. Но когда на горизонте появились пурпурные пики и зеленые ложбины, этот план начал его пугать. Он думал, что навсегда должен был запечатлеть в памяти каждый шаг путешествия, но когда он пытался вспомнить подробности троп, мостов и развилок, оказалось, что воспоминания расплывчаты и четкие детали ускользают из памяти.

Он доел ужин – перченый рыбный суп – и негромко обратился к сидящей за соседним столиком компании шоферов.

– Мне надо в Сербер, – сказал он. Это была последняя деревушка перед испанской границей. – Никто туда не едет?

Все они наверняка ехали туда, иначе здесь, на юго-восточном шоссе, делать было нечего. Но все равно они медлили с ответом. Это была «Франция Виши», формально независимая территория, а на практике – под каблуком немцев, оккупировавших вторую половину страны. И никто не спешил помочь странствующему чужаку с иностранным акцентом.

– Я каменщик, – сказал он, махнув своим мешком, – возвращаюсь домой, в Испанию. Зовут меня Леандро.

– Полпути могу подвезти, – сказал толстяк в майке.

– Спасибо!

– Сейчас ехать готов?

– Конечно.

Они вышли из кафе и сели в грязный фургон «рено» с названием магазина электротоваров на боку. Когда они отъехали, водитель спросил Ллойда, женат ли он. Последовала череда неприятных личных вопросов, и Ллойд понял, что у парня страсть к подробностям чужой личной жизни. Несомненно, именно поэтому он и согласился взять с собой Ллойда: это давало ему возможность задать свои нескромные вопросы. Среди шоферов Ллойду уже встречалось несколько, подвозивших его из подобных мерзких соображений.

– Я девственник, – сказал он, и это было правдой, но привело лишь к новым расспросам о ласках с девочками в школе. В этом у Ллойда был значительный опыт, но делиться он не собирался. Он отказывался вдаваться в подробности, стараясь при этом не грубить. Наконец водитель отчаялся.

– Я сейчас сворачиваю, – сказал он и остановился.

Ллойд поблагодарил его и пошел дальше пешком.

Он научился не маршировать, как солдат, а обрел неуклюжую походку вразвалочку, как ему казалось – вполне похоже на деревенского жителя. Он никогда не держал в руке газету или книгу. Стриг его в последний раз совершенно неумелый цирюльник в беднейшем квартале Тулузы. Брился он раз в две недели, так что обычно ходил с щетиной, удивительно действенно придававшей ему вид никчемного человека. Он перестал мыться и приобрел крепкий запах, отталкивающий людей, намеревавшихся с ним заговорить.

Мало у кого из простолюдинов во Франции или в Испании были часы. Поэтому с металлическими наручными часами с квадратным циферблатом – подарком Берни к окончанию университета – пришлось расстаться. Он не мог отдать их никому из многих помогавших ему во Франции людей, потому что обладать такими часами было бы преступлением. В конце концов с огромным сожалением он бросил их в пруд.

Самой большой проблемой для него было отсутствие документов.

Он попытался купить документы у одного человека, немного похожего на него, и подумывал стащить их у двух других, но люди теперь стали очень внимательны к подобным вещам, что было не удивительно. Поэтому он решил вести себя так, чтобы избегать ситуаций, где у него могут потребовать документы. Он старался не привлекать к себе внимания, он старался, если у него был выбор, идти полями, а не по дороге, и никогда не ездил пассажирскими поездами, потому что на станциях часто проверяли документы. Пока что ему везло. В одной деревне жандарм спросил у него документы, но он объяснил, что их украли в Марселе, когда он напился и вырубился в пивняке, и жандарм ему поверил, велев проваливать.

Однако сейчас везение кончилось.

Он шел по бедной сельской местности, у подножия Пиренеев, близко от Средиземного моря, и под ногами был песок. Пыльная дорога бежала мимо борющихся за жизнь маленьких хозяйств и бедных деревушек. Места были малонаселенные. Слева за холмами он видел синие проблески дальнего моря.

И меньше всего он ожидал, что рядом с ним остановится зеленый «Ситроен» с тремя жандармами.

Это произошло совершенно неожиданно. Он услышал, как приближается машина – единственная машина с тех пор, как его высадил толстяк. Он продолжал идти шаркающей походкой уставшего рабочего, возвращающегося домой. По обеим сторонам дороги тянулись иссохшие поля со скудной растительностью и чахлыми деревцами. Когда машина остановилась, он подумал сначала, не дать ли деру через поля. Но он оставил эту мысль, увидев у двоих жандармов, выпрыгнувших из автомобиля, пистолеты в кобурах. Стреляют они, наверное, не особенно хорошо, но ведь им может и повезти. Больше было надежды на то, что ему удастся выпутаться, если он попробует соврать. Ведь это были сельские констебли, более дружелюбные, чем твердолобые полицейские-горожане.

– Документы? – сказал ближний жандарм по-французски.

Ллойд беспомощно развел руками.

– Месье, мне так не повезло, мои документы украли в Марселе. Я Леандро, испанский каменщик, иду…

– Садись в машину.

Ллойд помедлил, но делать было нечего. Теперь, скорее всего, ему не удастся унести ноги.

Жандарм крепко взял его за руку, усадил на заднее сиденье и сам сел рядом.

Когда машина тронулась, у Ллойда упало сердце.

Жандарм, сидевший рядом с ним, сказал:

– Ты англичанин или как?

– Я испанский каменщик. Меня зовут…

– Да ладно, – отмахнувшись, сказал жандарм.

Ллойд понял, что вел себя невозможно легкомысленно. Он был иностранцем, без бумаг, и направлялся к испанской границе: они просто предположили, что он – удравший английский солдат. И если у них еще есть сомнения, они получат доказательства, когда прикажут ему раздеться, потому что увидят висящий у него на шее опознавательный номер. Его он не выбросил: без этого номера его бы немедленно застрелили как шпиона.

А теперь он застрял здесь с тремя вооруженными людьми, и вероятность, что ему удастся спастись, была нулевая.

Они продолжали ехать, и в том же направлении, в каком он шел, а солнце садилось за горами по правую руку от них. Отсюда и до границы не было больших городов, так что он решил, что они собираются посадить его на ночь в деревенскую тюрьму. Может быть, ему удастся оттуда сбежать. Если же нет – завтра его, несомненно, отвезут назад в Перпиньян и передадут городской полиции. И что потом? Будут допрашивать? При мысли о такой перспективе он похолодел от страха. Французская полиция изобьет его, немцы будут его пытать. Если он и выживет, то закончит свои дни в лагере военнопленных, где ему придется остаться до конца войны или же до тех пор, пока он не умрет от плохого питания. А ведь он всего в нескольких милях от границы!

Они въехали в маленький городок. Не выйдет ли сбежать, пока его будут вести от машины к тюрьме? Ничего планировать было нельзя: местности он не знал. Он не мог ничего сделать, лишь оставаться наготове и хвататься за любую возможность.

Машина свернула с главной улицы на боковую, за магазины. Неужели они его просто застрелят здесь, а тело зароют?

Машина остановилась на задах ресторанчика. Двор был завален коробками и огромными жестяными банками. Через маленькое окошко Ллойд видел ярко освещенную кухню.

Жандарм, сидевший на переднем пассажирском сиденье, вышел и открыл Ллойду дверь со стороны здания. Есть ли у него шанс? Придется обогнуть машину и бежать по аллее. Были сумерки, и через несколько ярдов он уже не будет легкой мишенью.

Жандарм залез в машину и схватил Ллойда за руку, потому вылез, распрямился и потянул за собой. Второй жандарм вышел сразу за Ллойдом. Шанс был не особенно хорош.

Но почему они его сюда привезли?

Его ввели в кухню. Шеф-повар взбивал яйца в миске, а мальчик-подросток мыл посуду в большой раковине.

– Вот, англичанин. Говорит, что его зовут Леандро.

Не прекращая работы, шеф-повар поднял голову и взревел:

– Тереза! Иди сюда!

Ллойду вспомнилась другая Тереза – прекрасная испанка, анархистка, учившая солдат читать и писать.

Дверь кухни распахнулась – и вошла она.

Ллойд изумленно глядел на нее. Ошибиться было невозможно: он никогда бы не забыл эти большие глаза и шапку черных волос, хотя сейчас у нее на голове была белая хлопковая кепка и передник официантки.

Сначала она и не взглянула на него. Она поставила стопку тарелок на стол рядом с мойщиком посуды, потом с улыбкой повернулась к жандармам и поцеловала каждого в обе щеки со словами:

– Пьер! Мишель! Как ваши дела?

Потом она повернулась к Ллойду, посмотрела на него – и сказала по-испански:

– Нет… Это невозможно. Ллойд, неужели это и вправду ты?

Он мог только тупо кивнуть.

Она положила руки ему на плечи, обняла его и расцеловала.

– Вот оно как, – сказал один из жандармов. – Тогда порядок. А нам пора. Удачи! – И он вручил Ллойду его холщовый мешок. Потом они ушли.

– Что произошло? – сказал по-испански Ллойд, снова обретая дар речи. – Я думал, меня везут в тюрьму!

– Они ненавидят нацистов, поэтому помогают нам, – сказала Тереза.

– Кому это – «нам»?

– Позже объясню. Идем со мной, – она открыла дверь, выходившую на лестницу, и повела его на верхний этаж, в скудно обставленную спальню. – Подожди здесь. Я принесу тебе что-нибудь поесть.

Ллойд лег на кровать, раздумывая над своей невероятной удачей. Пять минут назад он ожидал, что его будут пытать, а потом убьют. А сейчас он ждет ужин, который ему принесет прекрасная женщина.

Ему пришло в голову, что снова все может перемениться так же быстро.

Она вернулась через полчаса с большой тарелкой жареной картошки с омлетом.

– Мы пока заняты, но скоро закрываемся, – сказала она. – Я вернусь через несколько минут.

Он быстро все съел.

Быстро стемнело. Он слышал болтовню уходящих посетителей и звон убираемых тарелок, а потом снова появилась Тереза – с бутылкой красного вина и двумя стаканами.

Ллойд спросил, почему она уехала из Испании.

– Наших людей убивают тысячами, – ответила она. – Для тех, кого не убили, они ввели закон о политической ответственности, по которому преступниками считаются все, кто поддерживал правительство. Можно потерять все имущество за сопротивление Франко одним лишь «преступным бездействием». Чист перед законом лишь тот, кто может доказать, что поддерживал его.

Ллойд с горечью вспомнил, как еще в марте Чемберлен уверял всех в палате общин, что Франко отказался от политических репрессий. Что за мерзкий лжец этот Чемберлен!

– Многие наши друзья, – продолжала Тереза, – находятся в ужасных лагерях военнопленных.

– Ты, наверное, не знаешь, что стало с моим другом, сержантом Ленни Гриффитсом?

Тереза покачала головой.

– После Бельчите я его больше не видела.

– А ты как?..

– Я сбежала от людей Франко, приехала сюда, нашла работу официантки и… оказалось, что есть еще работа, которой я могу заниматься

– Какая?

– Я переправляю беглых солдат через горы. Потому жандармы и привезли тебя ко мне.

У Ллойда отлегло от сердца. Он-то собирался идти сам и боялся, найдет ли дорогу. А теперь, возможно, у него будет проводник.

– У меня есть еще двое, ждущих, когда я их переведу, – сказала она. – Английский артиллерист и канадский пилот. Они на ферме в горах.

– Когда ты собираешься нас вести?

– Сегодня ночью, – сказала она. – Не пей много вина.

Она снова ушла и вернулась через полчаса, неся для него старое, потрепанное пальто.

– Там, куда мы идем, будет холодно, – объяснила она.

Они выскользнули из дома через кухонную дверь и пошли через городок лишь при свете звезд. Оставляя позади дома, они шли по грязной дороге все дальше вверх. Через час они подошли к нескольким каменным строениям. Тереза свистнула, затем открыла дверь сарая, и оттуда вышли двое.

– Мы все называем друг друга вымышленными именами, – сказала она по-английски. – Я – Мария, эти двое – Фред и Том. Нашего нового друга зовут Леандро. – Мужчины пожали друг другу руки. Она продолжала: – Не курить, не говорить, если кто отстанет – мы ждать не будем. Готовы?

Отсюда тропа стала круче. Ллойд обнаружил, что камни скользкие. То и дело он хватался за низкорослые кустики вереска у тропы и подтягивался вверх, держась за них. Миниатюрная Тереза задала такой темп, что скоро все трое мужчин сопели и отдувались. Она несла фонарь, но не желала его включать, пока звезды яркие, говоря, что надо экономить батарейки.

Стало холоднее. Они перешли вброд ледяной поток, и после этого ноги Ллойда так и не согрелись.

Через час Тереза сказала:

– Здесь надо идти осторожно, посередине тропы. – Ллойд посмотрел вниз и увидел, что они на гребне между крутыми склонами. Когда он разглядел, как далеко вниз он мог упасть, то почувствовал легкое головокружение и поскорее поднял голову, устремив взгляд вверх и вперед, на быстро двигающийся силуэт Терезы. При нормальных обстоятельствах он бы наслаждался каждой минутой следования за такой фигуркой, но сейчас он так замерз и устал, что у него не было сил даже смотреть.

Горы не были необитаемыми. В одном месте они услышали отдаленный лай собаки, в другом – зловещее позвякивание колокольчика, который пугал их, пока Тереза не объяснила, что в горах пастухи надевают на своих овец колокольчики, чтобы найти отставших по звону.

Ллойд подумал о Дейзи. Осталась ли она в Ти-Гуине? Или уехала к мужу? Ллойд надеялся, что она не вернулась в Лондон: французские газеты писали, что Лондон бомбили каждую ночь. Жива она – или погибла? Увидит ли он ее когда-нибудь снова? Если увидит, то как она его встретит?

Через каждые два часа они останавливались передохнуть, выпить воды и сделать несколько глотков вина из бутылки, которую несла Тереза.

Незадолго до рассвета пошел дождь. Земля под ногами мгновенно стала предательски гладкой, все стали скользить и спотыкаться, но Тереза не замедлила шага.

– Радуйтесь, что не снег, – сказала она.

Дневной свет открыл им пейзаж с низкорослой растительностью, из которой скалистые выступы торчали, как могильные камни. Дождь продолжался, и из-за холодного тумана видно было недалеко.

Через некоторое время Ллойд понял, что они спускаются. Во время следующей передышки Тереза провозгласила:

– Мы уже в Испании!

Ллойду следовало обрадоваться, но он был слишком измотан.

Постепенно пейзаж стал не таким суровым, камни уступили место жесткой траве и кустарникам.

Вдруг Тереза упала на землю и распласталась.

Трое мужчин, не нуждаясь в подсказке, последовали ее примеру. Проследив за ее взглядом, Ллойд увидел двоих мужчин в зеленой форме и необычных шляпах: видимо, испанские пограничники. Он понял, что попасть в Испанию не значило оставить все проблемы в прошлом. Если он попадется на незаконном переходе границы, его могут отправить назад. А что еще хуже, он мог пропасть в одном из устроенных Франко лагерей военнопленных.

Пограничники шли по горной дороге прямо к беглецам. Ллойд приготовился драться. Придется двигаться быстро, чтобы вырубить их раньше, чем они достанут ружья. Интересно, подумал он, хороши ли в стычке те двое.

Но его волнения были излишними. Пограничники дошли до какой-то невидимой границы – и повернули назад. Тереза вела себя так, словно знала, что это должно было случиться. Когда пограничники скрылись с глаз, она встала, и все четверо пошли дальше.

Скоро туман поднялся. Ллойд увидел залив и рыбацкую деревушку на песчаном берегу. Он уже здесь бывал, когда прибыл в Испанию в 1936 году. Он даже помнил, что здесь есть железнодорожная станция.

Они вошли в деревню. Место было сонное, никаких признаков официальной власти: ни полиции, ни управы, ни солдат, ни пограничного поста. Несомненно, именно поэтому Тереза его и выбрала.

Они пошли на станцию, и Тереза купила билеты, флиртуя с кассиром, словно они были старые знакомые.

Ллойд сел на скамейку в тени. У него болели ноги, он был измучен, но благодарен Терезе и счастлив.

Через час они сели на поезд до Барселоны.

V

Дейзи никогда раньше по-настоящему не понимала, что такое работа.

Или усталость.

Или трагедия.

Она сидела в школьном классе и из чашки без блюдца пила по-английски сладкий чай. Она была в стальной каске и резиновых сапогах. Было пять часов вечера, и после предыдущей ночи она была без сил.

Она входила в сектор противовоздушной обороны Олдгейтского района. Теоретически она отрабатывала восьмичасовую смену, за которой следовало восемь часов в режиме готовности, а потом – восемь часов отдыха. Практически же она работала столько, сколько длился налет и пока были раненые, которых нужно везти в госпиталь.

В октябре 1940 года Лондон подвергался бомбежке все ночи до единой.

Дейзи всегда работала с еще одной женщиной – помощником водителя и бригадой первой помощи из четырех человек. Их штаб располагался в школе, и сейчас они сидели за детскими партами, ожидая, что вот-вот прилетят самолеты, завоют сирены и начнут падать бомбы.

Машина «скорой помощи», которую она водила, была переделанным американским «бьюиком». Это был обычный автомобиль с водителем для транспортировки тех, кого называли «сидячими», – людей, получивших ранения, но которые тем не менее могли при перевозке в больницу сидеть без посторонней помощи.

Ее помощницей была Наоми Эвери, симпатичная блондинка из кокни, любившая мужское общество и чувство товарищества в команде. Сейчас она болтала с дежурным санитаром Нобби Кларком, вышедшим на пенсию полицейским.

– Старший уполномоченный по гражданской обороне – мужчина, – шутливо сказала она. – Районный – тоже мужчина. Вы – мужчина.

– Полагаю, что так, – сказал Нобби, и остальные захихикали.

– Но в гражданской обороне столько женщин, – продолжала Наоми, – как же вышло, что никто из них не занимает никаких должностей?

Мужчины рассмеялись. Лысый дядька с большим носом, которого все звали Красавчик Джордж, сказал:

– Вот тебе раз, и здесь права женщин! – он был женоненавистник.

В разговор вступила Дейзи:

– Не думаете же вы, что вы, мужчины, в целом умнее нас, женщин?

– На самом деле, – сказал Нобби, – среди старших инспекторов есть женщины.

– Никогда не видела, – сказала Наоми.

– Но ведь это традиция, разве нет? – сказал Нобби. – Женщина всегда была хранительницей очага.

– Например, Екатерина Великая в России, – насмешливо сказала Дейзи.

– Или королева Елизавета, – вставила Наоми.

– Амелия Эрхарт.

– Джейн Остин.

– Мария Кюри, единственная из ученых, получившая Нобелевскую премию дважды.

– Екатерина Великая? – сказал Красавчик Джордж. – Вы разве не слышали про нее и ее коня?

– Ну ты что, здесь дамы! – с упреком сказал Нобби. – Однако я могу ответить на вопрос Дейзи, – продолжал он.

– Что ж, давайте! – сказала Дейзи, готовая с ним поспорить.

– Я допускаю, что некоторые женщины могут быть так же умны, как мужчины, – сказал он с видом человека, идущего на великодушные уступки. – Но тем не менее есть одна очень веская причина, почему почти все руководители гражданской обороны – мужчины.

– И какая же, Нобби?

– А очень простая. Мужчина не станет подчиняться женщине! – и он торжествующе откинулся назад, уверенный, что победил в споре.

Ирония заключалась в том, что, когда падали бомбы и они разгребали руины в поисках пострадавших, они были равны. Тогда никакого подчинения не было. Если Дейзи кричала Нобби, чтобы он поднял потолочную балку за другой конец, он безропотно делал это.

Дейзи любила всех этих людей, даже Красавчика Джорджа. Они бы отдали за нее жизнь, как и она за них.

Снаружи она услышала низкое гудение. Постепенно звук становился все выше, пока не превратился в утомительно-привычный вой сирены воздушной тревоги. Через несколько секунд раздался грохот дальнего взрыва. Сирены часто запаздывали, иногда они звучали уже после того, как взрывались первые бомбы.

Зазвонил телефон, и Нобби поднял трубку.

Все встали. Джордж утомленно сказал:

– Неужели эти чертовы немцы работают без выходных?

Нобби положил трубку и сказал:

– Натли-стрит.

– Я знаю, где это, – сказала Наоми. – Там живет наш член парламента.

Они вскочили в машины. Когда Дейзи завела мотор и тронула машину с места, Наоми, сидящая с ней рядом, сказала:

– Вот счастливое времечко!

Наоми говорила с иронией, но, как ни странно, Дейзи была счастлива. Это непонятно, думала она, поворачивая за угол на полной скорости. Каждую ночь она видела разрушения, трагические лишения и ужасно искалеченные тела. И очень даже возможно, что она погибнет сегодня в горящем здании. И все же она прекрасно себя чувствовала. Она работала и страдала за общее дело, и парадоксальным образом это было лучше, чем жить в свое удовольствие. Она была среди тех, кто рисковал всем, чтобы помочь другим, и это было лучшее ощущение на свете.

У Дейзи не было ненависти к немцам за то, что они стараются ее убить. Свекор, граф Фицгерберт, рассказал ей, почему они бомбят Лондон. До августа люфтваффе совершали налеты только на порты и аэродромы. В минуту необычайной искренности Фиц объяснил, что англичане были не так щепетильны: еще в мае правительство одобрило бомбардировку целей, находящихся в городах Германии, и весь июнь и июль Королевский воздушный флот сбрасывал бомбы на жилые дома, на женщин и детей. Народ Германии негодовал и требовал отмщения. Ответом стала операция «Блиц».

С Малышом Дейзи вела себя так, будто ничего не произошло, но запирала дверь своей спальни, когда он был дома, и он не возражал. От их брака осталась одна видимость, но они оба были слишком заняты, чтобы хоть что-то предпринять. Когда Дейзи думала об этом, она чувствовала печаль; ведь теперь она потеряла и Ллойда, и Малыша. К счастью, у нее совсем не было времени думать об этом.

Натли-стрит горела. люфтваффе сбросили вместе зажигательные бомбы и фугасные. Больше всего вред был от огня, но фугасы помогали пламени распространяться: от их взрывов вылетали стекла, и пламя разгоралось сильнее.

Дейзи с визгом тормозов остановила машину, и все принялись за работу.

Людям с несильными ранениями помогали добраться до ближайшей станции первой помощи. Тех, кто пострадал сильнее, везли в Сент-Барт или Лондонский госпиталь на Уайтчепел. Дейзи совершала поездку за поездкой. Когда стемнело, она включила фары. Они были с затемнением, пропускали лишь тонкие лучи света, как предосторожность во время налетов, хотя это казалось совершенно излишним, когда весь Лондон пылает, как осенний костер из сухих листьев.

Бомбить продолжали до рассвета. При дневном свете бомбардировщики были слишком уязвимы, их легко сбивали на своих истребителях Малыш и его товарищи, так что бомбардировка прекратилась. Когда холодный серый свет залил развалины, Дейзи и Наоми вернулись на Натли-стрит удостовериться, что никого больше не нужно везти в госпиталь.

Они устало присели на остатки кирпичной садовой стены. Дейзи сняла свою каску. Она была вся в грязи и совершенно выбилась из сил. «Что бы сказали девицы из буффальского яхт-клуба, увидев меня сейчас», – подумала она, а потом поняла, что ей уже не важно, что бы они сказали. Дни, когда их мнение казалось ей единственным, что имело значение, остались далеко в прошлом.

– Хотите чаю, милые? – сказал кто-то.

Она узнала валлийский акцент. Подняв голову, она увидела красивую женщину средних лет с подносом в руках.

– Ой, конечно, очень! – сказала она и взяла чашку. Она уже полюбила этот напиток: он горчил, но обладал чудесным восстанавливающим действием.

Женщина поцеловала Наоми, и та объяснила:

– Это моя родственница. Ее дочь Милли – жена моего брата Эйби.

Дейзи смотрела, как женщина обходит со своим подносом санитаров, пожарных и соседей – их собралась уже небольшая толпа, – и решила, что она, должно быть, обладает здесь каким-то авторитетом: у нее был вид человека, наделенного властью. И в то же время она была одной из них, говорила с каждым тепло и непринужденно, вызывая улыбки. Она знала Нобби и Красавчика Джона и приветствовала их как старых друзей.

Она взяла последнюю чашку, оставшуюся на подносе, подошла и села рядом с Дейзи.

– Вы говорите как американка, – доброжелательно сказала она. Дейзи кивнула.

– Я вышла замуж за англичанина.

– Я живу на этой улице, но мой дом этой ночью уцелел. Я член парламента от Олдгейта. Меня зовут Эт Леквиз.

У Дейзи замерло сердце. Это была знаменитая мать Ллойда! Она пожала протянутую руку и сказала:

– Дейзи Фицгерберт.

– О! – подняла брови Этель. – Вы – виконтесса Эйбрауэнская?

Дейзи покраснела и, понизив голос, сказала:

– Наша бригада этого не знает.

– Я сохраню вашу тайну.

Дейзи нерешительно сказала:

– Я была знакома с вашим сыном Ллойдом… – Она не смогла скрыть слезы, подступившие к глазам, когда вспомнила о проведенном с ним времени в Ти-Гуине и о том, как он заботился о ней, когда у нее случился выкидыш. – Он был так добр ко мне, когда мне была нужна помощь…

– Спасибо, – сказала Этель. – Но не надо говорить о нем так, будто он умер.

Упрек прозвучал мягко, но Дейзи почувствовала себя ужасно бестактной.

– Простите меня, пожалуйста! – сказала она. – Я знаю, что он пропал без вести. С моей стороны так глупо…

– Но он уже вернулся! – сказала Этель. – Он перешел испанскую границу и вчера прибыл домой.

– О боже! – сердце Дейзи пустилось в галоп. – Он цел?

– Абсолютно. На самом деле он выглядит очень хорошо, несмотря на все, через что ему пришлось пройти.

– А где… – у Дейзи пересохло в горле. – Где он сейчас?

– Ну как же, где-то здесь… – Этель огляделась. – Ллойд! – позвала она.

Дейзи лихорадочно оглядывала толпу. Неужели это правда?

На зов обернулся парень в поношенном коричневом пальто.

– Да, мам?

Дейзи смотрела на него. Его лицо было коричневым от солнца, и он стал худой как палка, но ей он казался еще красивее, чем прежде.

– Подойди сюда, милый, – сказала Этель.

Ллойд сделал шаг вперед и заметил Дейзи. Его лицо изменилось. Он улыбнулся счастливой улыбкой.

– Привет! – сказал он.

Дейзи вскочила на ноги. Этель сказала:

– Ллойд, ты, может быть, помнишь…

Дейзи не смогла сдержаться. Она рванулась с места и бросилась ему на шею. Она обняла его. Она заглянула в его зеленые глаза и стала целовать щеки, перебитый нос и, наконец, губы.

– Я люблю тебя, Ллойд, – повторяла она неистово, – я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

– И я люблю тебя, Дейзи, – сказал он.

Позади Дейзи услышала насмешливый голос Этель:

– Вижу, что помнишь.

VI

Когда Дейзи вошла в кухню дома на Натли-стрит, Ллойд ел тост с джемом. Она села за стол с совершенно измученным видом, сняв стальную каску. Лицо у нее было испачкано, на волосах – пепел и грязь; Ллойд подумал, что она неотразимо прекрасна.

Она приходила почти каждое утро, после того как бомбардировка кончалась и последние жертвы были отвезены в госпиталь. Мать Ллойда сказала, чтобы она приходила, не дожидаясь приглашения, и Дейзи поймала ее на слове.

– Тяжелая была ночь, милая? – сказала Этель, наливая Дейзи чай.

Дейзи уныло кивнула.

– Одна из худших. Сгорело здание Пибоди на Орандж-стрит.

– Не может быть! – в ужасе воскликнул Ллойд. Он знал это место: большой, перенаселенный многоквартирный дом, в котором жили бедные семьи со множеством детей.

– Это большой дом, – сказал Берни.

– Был, – сказала Дейзи. – Сотни людей сгорели, и одному богу известно, сколько детей остались сиротами. Почти все, кого я везла, умерли по дороге в госпиталь.

Ллойд потянулся к ней через маленький столик и взял за руку.

Она оторвала взгляд от своей чашки.

– К этому привыкнуть невозможно. Уже думаешь – все, зачерствела. А оказывается – нет, – сказала она с тоской.

Этель сочувственно погладила ее по плечу.

Дейзи сказала:

– А мы отвечаем тем же семьям Германии.

– В число которых, полагаю, входят и мои старые друзья Мод с Вальтером и их дети, – сказала Этель.

– Ну разве это не ужасно? – Дейзи в отчаянии покачала головой. – Что с нами происходит?

– Что происходит с человеческой расой? – сказал Ллойд.

Берни, как всегда практичный, сказал:

– Чуть позже я схожу на Орандж-стрит и прослежу, чтобы для детей сделали все, что нужно.

– Я пойду с тобой, – сказала Этель.

Берни и Этель думали одинаково, им было легко работать вместе, часто казалось, что они читают мысли друг друга. Ллойд после возвращения настороженно приглядывался к ним, волнуясь, не повлияло ли на их брак известие, что у Этель никогда не было мужа по имени Тедди Уильямс и что отец Ллойда – граф Фицгерберт. Он наконец обсудил это с Дейзи, и теперь она знала всю правду. Как Берни относился к тому, что ему лгали на протяжении двадцати лет? Но Ллойд не видел никаких признаков того, чтобы все это имело значение. По-своему, без сентиментальности, Берни Этель обожал, и, на его взгляд, она не могла сделать ничего плохого. Он верил, что она никогда бы не причинила ему боль, и он был прав. Это давало Ллойду надежду, что у него когда-нибудь тоже может быть такой брак.

Дейзи заметила, что Ллойд в форме.

– Куда ты сегодня идешь?

– Я получил приглашение из Министерства иностранных дел. – Он взглянул на часы, стоящие на камине. – Мне пора.

– Я думала, ты им уже обо всем докладывал.

– Пойдем в мою комнату, я тебе расскажу, пока буду надевать галстук. Бери чай с собой.

Они поднялись наверх. Дейзи смотрела вокруг с интересом, и он сообразил, что она никогда не была у него в комнате. Он взглянул на свою узкую кровать, полку с романами на немецком, французском и испанском языках и письменный стол с рядом острых карандашей. Интересно, что она обо всем этом думает.

– Какая уютная маленькая комнатка, – сказала она.

Комната была не маленькая. Она была такого же размера, как остальные спальни в доме. Но у нее были другие представления.

Она взяла в руки фотографию в рамке. На ней была запечатлена семья Ллойда на берегу моря: маленький Ллойд в шортах, едва научившаяся ходить Милли в купальном костюмчике, молодая Этель в шляпе с большими полями, Берни в сером костюме и белой рубашке, верхняя пуговица расстегнута, на голове – носовой платок с завязанными на углах узелками.

– Это в Саутэнде, – сказал Ллойд. Он взял у нее чашку, поставил на туалетный столик, обнял ее и стал целовать в губы. Она отвечала на поцелуи с усталой нежностью, гладила его щеки, расслабленно прижавшись к нему.

Но через минуту он разомкнул объятия. Она слишком устала, чтобы приставать к ней с нежностями, а у него была назначена встреча.

Она разулась и легла на его кровать.

– Из Министерства обороны снова просили меня к ним зайти, – сказал он, завязывая галстук.

– Но ты же провел там столько часов, когда был в последний раз!

Это было так. Ему пришлось восстановить в памяти до мельчайших деталей все касавшееся времени его пребывания во Франции. Они желали знать звание и личный номер каждого встреченного им немца. Всех он, конечно, вспомнить не мог, но на курсах в Ти-Гуине занимался усердно и оказался в состоянии дать много информации.

Это был обычный для военной разведки опрос. Но его также расспрашивали о побеге – какими дорогами он шел, кто ему помогал. Их заинтересовали даже Морис и Марсель, и Ллойда упрекнули, что он не узнал их фамилии. Услышав о Терезе, все очень обрадовались: она явно могла стать ценным сотрудником и оказывать помощь беглецам и в дальнейшем.

– Сегодня я встречаюсь с другими. – Он взглянул на машинописный листок, лежащий на туалетном столике. – Отель «Метрополь» на Нортумберленд-авеню, комната четыреста двадцать четыре. – Это здание находилось возле Трафальгарской площади, в окружении правительственных зданий. – По-видимому, это новый отдел, который будет заниматься британскими военнопленными… – Ллойд надел фуражку и посмотрел в зеркало. – Я достаточно хорошо выгляжу?

Ответа не последовало. Он взглянул на кровать. Дейзи уснула.

Ллойд накрыл ее одеялом, поцеловал в лоб и вышел.

Он сообщил матери, что Дейзи спит на его кровати, и Этель сказала, что попозже заглянет проверить, хорошо ли она себя чувствует.

Ллойд поехал на метро в центр Лондона.

Он рассказал Дейзи правду о том, кто его родители, разрушив ее теорию, что он – сын Мод. Она сразу ему поверила, тем более что вдруг вспомнила, как Малыш ей говорил, что у Фица есть где-то незаконный сын.

– Как странно, – сказала она задумчиво. – Два англичанина, в которых я влюбилась, оказались братьями по отцу… – Она оценивающе оглядела Ллойда. – Ты унаследовал его красоту. А Малышу достался лишь его эгоизм.

Ллойд и Дейзи еще не занимались любовью. Одна из причин была в том, что по ночам она никогда не была свободна. А единственный раз, когда была возможность, ничего не вышло.

Это было в прошлое воскресенье дома у Дейзи, на Мэйфэр. По воскресеньям во второй половине дня у ее слуг был выходной, и она привела Ллойда в свою спальню. Дом был пуст. Но она нервничала и чувствовала себя неловко. Она поцеловала его, но потом отвернулась. Он положил руки ей на грудь, но она их скинула. Он смутился. Если ему не следовало так себя вести, то зачем они пришли в ее спальню?

– Прости, – наконец сказала она. – Я люблю тебя, но я не могу этого сделать. Я не могу изменить мужу в его собственном доме.

– Но он-то тебе изменял.

– Он хотя бы делал это где-то в другом месте.

– Ладно.

Она взглянула на него.

– Думаешь, я веду себя глупо?

Он пожал плечами.

– Ну да, после всего, что у нас уже было, мне кажется, ты ведешь себя чересчур педантично… но, как бы там ни было, что чувствуешь, то чувствуешь. Каким бы я был подонком, если бы стал настаивать, когда ты к этому не готова.

Она крепко обняла его.

– Я и раньше это говорила, – сказала она. – Ты взрослый.

– Но давай не будем портить весь вечер, – сказал он. – Пойдем в кино.

Они пошли на Чарли Чаплина – шел фильм «Великий диктатор» – и смеялись до хрипоты. Потом она снова пошла на дежурство.

Приятные мысли о Дейзи занимали Ллойда всю дорогу до станции Имбэнкмент, потом по Нортумберленд-авеню он дошел до отеля «Метрополь». Отель лишился своей изысканной мебели и был теперь обставлен практичными столами и стульями.

После нескольких минут ожидания Ллойда привели к высокому энергичному полковнику.

– Я прочел ваш отчет, лейтенант, – сказал он. – Хорошо поработали.

– Благодарю вас, сэр.

– Мы полагаем, что по вашим стопам пойдут другие, и нам бы хотелось им помочь. Особенно нас интересуют оказавшиеся на вражеской территории летчики. Обучать новых – дорого, и нам нужно их возвращать, чтобы они снова могли летать.

Ллойд подумал, что это жестоко. Если человек был сбит и выжил, неужели действительно необходимо его просить пойти на риск, что все это повторится снова? Но раненых возвращали в строй, едва они выздоравливали. Война есть война.

Полковник сказал:

– Мы устраиваем нечто вроде подземной железной дороги из Германии в Испанию. Мне известно, что вы говорите по-немецки, по-французски и по-испански, но, что намного важнее, вы были на самом острие. Мы бы хотели перевести вас в наш отдел.

Ллойд этого не ожидал и не знал, как к этому относиться.

– Благодарю вас, сэр. Это большая честь. Но это кабинетная работа?

– Напротив. Мы хотим, чтобы вы вернулись во Францию.

У Ллойда сильно забилось сердце. Он не думал, что ему снова придется столкнуться с теми опасностями.

Полковник увидел на его лице отчаяние.

– Вы знаете, как это опасно.

– Да, сэр.

– Вы можете отказаться, если хотите, – сказал он резко.

Ллойд подумал о Дейзи, работающей в гражданской обороне, о людях, сгоревших в здании Пибоди, и понял, что ему совершенно не хочется отказываться.

– Если вы считаете, что это важно, сэр, я, конечно же, охотно поеду.

– Молодец! – сказал полковник.

Через полчаса ошеломленный Ллойд шел назад к станции метро. Теперь он работал в отделе «М19». Он должен был вернуться во Францию с поддельными документами и большими суммами наличных. Уже сейчас на оккупированной территории были завербованы десятки немцев, голландцев, бельгийцев и французов для выполнения смертельно опасного дела – помощи летчикам Британии и Содружества в возвращении домой. Он будет одним из множества агентов, расширяющих сеть.

Если его поймают, то подвергнут пыткам.

Ему было страшно, но вместе с тем он чувствовал радостное волнение. Он полетит в Мадрид, это будет его первый полет на самолете. Он вернется во Францию через Пиренеи и свяжется с Терезой. Он будет действовать в стане врагов, спасая людей из-под самого носа у гестапо. Он приложит все усилия, чтобы люди, идущие его путем, не оказались так одиноки и беспомощны, как было с ним.

Он вернулся на Натли-стрит в одиннадцать часов. На столе лежала мамина записка: «Мисс Америка не показывалась». Заехав на место падения бомбы, потом Этель собиралась поехать в палату общин, Берни – в Совет Лондонского графства. Весь дом оставался в распоряжении Ллойда и Дейзи.

Он поднялся в свою комнату. Дейзи еще спала. Ее кожаная куртка и рабочие шерстяные брюки были небрежно брошены на пол. Она лежала в его постели в одном белье. Никогда еще такого не было.

Он снял пиджак и галстук.

– И остальное снимай, – донесся из постели сонный голос.

Он обернулся.

– Что?

– Раздевайся и ложись.

Дом был пуст, никто их не побеспокоит.

Он снял ботинки, брюки, рубашку и носки, потом заколебался.

– Не бойся, не замерзнешь, – сказала Дейзи. Она заворочалась под одеялом и бросила в Ллойда шелковый комбидрес.

Ему представлялось, что это будет торжественный момент возвышенных чувств, но Дейзи, похоже, считала, что это должно быть весело, со смехом. Он был согласен, чтобы тон задавала она.

Он снял майку и трусы и скользнул к ней в постель. Она была теплая и расслабленная. Ему стало не по себе: он так и не сказал ей, что девственник.

Ллойд все время слышал, что инициативу должен проявлять мужчина. Но Дейзи, похоже, об этом не знала. Она ласкала его, целовала, потом положила руку ему на пенис.

– С ума сойти, – сказала она. – Я могла только мечтать, что он будет таким!

После этих слов он перестал нервничать.

Глава восьмая

Январь – июнь 1941 года

I

Как-то в воскресенье, холодным зимним днем, Карла фон Ульрих поехала со служанкой Адой навестить Адиного сына Курта в детский дом, находящийся в Ванси, на берегу озера в западном пригороде Берлина. Добираться туда приходилось час на поезде. У Карлы вошло в привычку надевать в эти поездки свою форму медсестры, потому что персонал детского дома с коллегой по профессии говорил откровеннее.

Летом на берегу озера было полно народу – семьи с детишками, которые играли на берегу и плескались на мелководье, но сегодня лишь несколько человек гуляли, надежно укутанные от холода, да один отчаянный пловец, которого на берегу ждала взволнованная жена.

Детский дом, в который помещали детей с тяжелой инвалидностью, в прошлом был домом аристократов. Его элегантные залы для приемов были поделены перегородками, выкрашены зеленой краской и заставлены больничными кроватями и люльками.

Курту было восемь лет. Он ходил и ел как двухлетний ребенок, но говорить не умел и до сих пор пользовался подгузниками. И уже несколько лет не было никаких признаков улучшения его состояния. Однако он, несомненно, был рад видеть Аду. Он сиял от счастья, бормотал и протягивал руки, чтобы его поднимали, обнимали, целовали.

Карлу он тоже узнал. Всегда, увидев его, она вспоминала ужасные обстоятельства его появления на свет, когда ей пришлось принимать роды, пока ее брат Эрик бегал за доктором Ротманом.

Они играли с ним около часа. Ему нравились поезда, и машинки, и книжки с яркими картинками. Потом подошло время дневного сна, и Ада стала ему петь, пока он не уснул.

Когда они шли к выходу, к Аде подошла медсестра:

– Фрау Хемпель, пожалуйста, следуйте за мной в кабинет профессора, доктора Вилриха. Он желает с вами поговорить.

Вилрих был директором детского дома. Карла никогда его не видела и была уверена, что Ада – тоже.

– А что, какие-нибудь проблемы? – встревожилась Ада.

– Я уверена, что господин директор хочет поговорить с вами о развитии Курта, – сказала медсестра.

– Фройляйн фон Ульрих пойдет со мной, – сказала Ада.

Медсестре это не понравилось.

– Профессор Вилрих просил привести лишь вас.

Но Ада при необходимости могла проявить упрямство.

– Фройляйн фон Ульрих пойдет со мной, – твердо повторила она.

Медсестра пожала плечами и кратко сказала:

– Идемте.

Их проводили в уютный кабинет. Эта комната была без перегородок. В камине горел огонь, а из полукруглого окна-эркера было видно озеро. Карла увидела, что кто-то шел под парусом, разрезая легкую зыбь, прямо по ветру – сейчас это был крепкий бриз. Вилрих сидел за столом с кожаным верхом. Рядом стояла банка с табаком и подставка с разнообразными трубками. Ему было около пятидесяти, он был высокого роста и крепкого телосложения. Все его черты казались крупными: массивный нос, квадратная челюсть, огромные уши и куполообразная лысина.

– Фрау Хемпель, я полагаю? – сказал он, взглянув на Аду. Ада кивнула. Вилрих посмотрел на Карлу. – А вы, фройляйн…

– Карла фон Ульрих, профессор. Я – крестная мать Курта.

Он поднял брови.

– Не слишком ли вы молоды, чтобы быть крестной матерью?

– Она принимала у меня роды! – возмущенно сказала Ада. – Ей было всего одиннадцать, но она справилась лучше, чем доктор, которого рядом не было!

Вилрих пропустил ее слова мимо ушей. По-прежнему глядя на Карлу, он произнес надменно:

– И, я вижу, надеетесь стать медсестрой.

Карла была в форме новичков. Но она считала, что не просто «надеется».

– Я прохожу практику, – сказала она. Вилрих ей не нравился.

– Пожалуйста, сядьте, – сказал он и открыл тонкую папку. – Курту восемь лет, но он достиг уровня развития лишь двухгодовалого ребенка.

Он помолчал. Ада и Карла ничего не ответили.

– Это неудовлетворительно, – сказал он.

Ада взглянула на Карлу. Та не знала, к чему он клонит, и дала это понять, пожав плечами.

– Для таких случаев появился новый метод. Однако Курта потребуется перевести в другую клинику. – Вилрих закрыл папку. Он посмотрел на Аду и в первый раз улыбнулся. – Я уверен, вы бы хотели, чтобы Курт прошел лечение, которое, возможно, улучшит его состояние.

Карле его улыбка не понравилась, она показалась ей гадкой.

– Не могли бы вы побольше рассказать нам об этом лечении, профессор? – сказала она.

– Боюсь, что это выше вашего понимания, – ответил он. – Даже если вы проходите практику.

Карла не собиралась позволять ему так от них отделаться.

– Я уверена, что фрау Хемпель хотела бы знать, предусматривает ли это лечение хирургическое вмешательство, или таблетки, или, например, электричество.

– Таблетки, – сказал он с очевидной неохотой.

– А куда его придется везти? – спросила Ада.

– Клиника находится в Акельберге, в Баварии.

Ада была слаба в географии, и Карла знала, что Ада не имеет представления, насколько это далеко.

– Двести миль от Берлина, – сказала она.

– О нет! – воскликнула Ада. – Как же я буду к нему ездить?

– Поездом, – раздраженно ответил Вилрих.

– Это четыре-пять часов, – сказала Карла. – Ей наверняка придется оставаться на ночь. А плата за проезд?

– Я не могу думать о таких вещах! – сердито сказал Вилрих. – Я врач, а не турагент!

Ада чуть не плакала.

– Ну, если от этого Курту станет лучше и он научится говорить, хотя бы несколько слов, и не ходить под себя… то, может быть, когда-нибудь мы сможем забрать его домой.

– Вот именно, – сказал Вилрих. – Я был уверен, что вы не хотели бы лишать его шанса на улучшение лишь из-за собственных эгоистических соображений.

– Но вы действительно хотите сказать, что Курт сможет жить нормальной жизнью? – сказала Карла.

– Медицина не дает гарантий, – сказал он. – Это должна знать даже практикантка.

От родителей Карла научилась нетерпимости к уверткам.

– Я не требую от вас гарантий, – твердо сказала она. – Я спрашиваю, каковы прогнозы. Вы должны прогнозировать результат, иначе вы бы не предлагали лечение.

Он покраснел.

– Это новый метод. Мы надеемся, что он улучшит состояние Курта. Это я вам и говорю.

– Это что, экспериментальная стадия?

– Медицина вообще экспериментальна. Любая терапия одному пациенту помогает, другому нет. Вы должны понимать, медицина не дает гарантий!

Карла хотела с ним поспорить, настолько надменно он говорил. Но она подумала, что это не основание делать выводы. Кроме того, она не была уверена, что у Ады вообще есть выбор. Врачи могли пойти против желания родителей, если здоровье ребенка находилось под угрозой. На самом деле они могли делать что хотели. Вилрих не спрашивал у Ады разрешения – у него не было в этом настоящей необходимости. Он говорил с ней, лишь чтобы избежать шума.

Карла спросила:

– Вы можете сказать фрау Хемпель, через сколько времени Курт сможет вернуться из Акельберга в Берлин?

– Довольно скоро, – ответил Вилрих.

Это ничего не значило, но Карла почувствовала, что, если она начнет на него давить, он снова рассердится.

У Ады был беспомощный вид. Карле было ее жаль; она сама не знала, что сказать. У них было мало информации. Карла заметила, что доктора часто так себя ведут: они словно хотели оставить свои знания при себе. Они предпочитали отделываться от пациентов общими фразами, а когда им задавали вопросы, начинали защищаться.

У Ады глаза наполнились слезами.

– Ну если есть хоть какая-то вероятность, что ему станет лучше…

– Вот это – отношение! – сказал Вилрих. Но Ада не договорила.

– А ты что думаешь, Карла? – спросила она.

Вилриха, похоже, рассердило, что спрашивают мнения простой медсестры.

– Ада, я с тобой согласна. Ради Курта эту возможность надо использовать, хоть тебе и будет тяжело.

– Очень разумно, – сказал Вилрих и встал. – Спасибо, что пришли. – Он подошел к двери и открыл ее. У Карлы создалось впечатление, что он не мог дождаться, когда они уйдут.

Они вышли из детдома и пошли назад на станцию. Когда их почти пустой поезд тронулся с места, Карла подняла листок, оставленный кем-то на сиденье. Он был озаглавлен «Как противостоять нацизму», ниже стоял список из десяти пунктов, что можно делать, чтобы ускорить падение режима. Начинался список с замедления темпа работы.

Карла и раньше видела такие листовки, хоть и не часто. Их распространяла какая-то подпольная организация.

Ада выхватила у нее листовку, смяла и выбросила в окно.

– Тебя же могут арестовать за то, что ты читаешь такие вещи! – сказала она. Когда-то Ада была няней Карлы и иногда вела себя так, будто Карла еще не выросла. Но Карла не возражала против ее начальственного тона, она понимала: это потому, что Ада ее любит.

Однако на этот раз реакция Ады не была преувеличенной. Человека могли посадить в тюрьму не только за то, что он это читал, но и за то, что не сообщил, что нашел такую листовку. Ада могла попасть в беду лишь оттого, что выбросила ее в окно. К счастью, больше никого в вагоне не было и никто не видел, что она это сделала.

Аду все еще беспокоило то, что ей сказали в детдоме.

– Как ты думаешь, мы правильно сделали? – спросила она Карлу.

– Сказать по правде, не знаю, – честно ответила она. – Думаю, да.

– Ты ведь медсестра, ты лучше меня разбираешься в таких вещах.

Карле нравилась работа медсестры, хотя ей все еще было жаль, что ей не позволили учиться на врача. Теперь, когда так много молодых мужчин ушло в армию, отношение к студенткам изменилось, и в медицинское училище поступало больше женщин. Карла могла бы снова обратиться за стипендией – семья была так отчаянно бедна, что даже жалкие гроши, что получала Карла, имели значение. У отца не было работы совсем, мама давала уроки музыки, и Эрик посылал домой, сколько мог выкроить из своей зарплаты. И Аде семья уже много лет ничего не платила.

Ада была поистине сильной натурой, и к тому времени, когда они добрались домой, она справилась со своим горем. Она пошла на кухню, надела передник и начала готовить для семьи обед. Привычный порядок действий, казалось, ее успокаивал.

Карла обедать не собиралась. У нее были планы на вечер. Она понимала, что оставляет Аду наедине с ее печалью, и чувствовала себя виноватой, но не настолько, чтобы пожертвовать выходным вечером.

Она надела теннисное платье до колен, которое сама сделала, укоротив подол маминого старого платья. Она не собиралась играть в теннис, она собиралась танцевать, но ей хотелось выглядеть по-американски. Она накрасила губы и напудрилась и уложила волосы в прическу, несмотря на то что официальное предпочтение отдавалось косам.

Зеркало показало ей современную девчонку с симпатичным личиком и вызывающим видом. Она знала, что многих мальчишек отпугивает ее уверенность в себе и хладнокровие. Она порой жалела, что у нее не получается быть не только умной, но и обворожительной, – а вот ее матери это всегда давалось легко. Но это было не в ее характере. Давным-давно она оставила попытки очаровывать: уж очень глупо она себя при этом чувствовала. Мальчишкам приходилось принимать ее такой, какая есть.

Одни парни ее сторонились, другие тянулись, и на вечеринках вокруг нее собиралась небольшая компания поклонников. Ей тоже нравились мальчики, особенно когда прекращали пытаться произвести впечатление и начинали разговаривать нормально. Больше всего ей нравились те, с кем было весело. Пока что у нее не было серьезного увлечения, хотя целовалась она уже со многими.

В дополнение к наряду она надела полосатую спортивную куртку, купленную с тележки старьевщика. Она знала, что родители не одобрили бы ее вида и постарались бы заставить переодеться, говоря, что бросать вызов предубеждениям нацистов опасно. Поэтому нужно было выбраться из дома так, чтобы они ее не увидели. Но это было нетрудно. Мама давала урок игры на фортепиано: Карла слышала мучительно спотыкающуюся игру ее ученика. Отец, должно быть, читает газету в той же комнате, так как они не могли себе позволить отапливать в доме больше одной комнаты. Эрика не было, он был в армии – хотя сейчас они располагались недалеко от Берлина и его скоро ждали в отпуск.

Карла накинула обычный плащ и сунула в карман свои белые туфельки.

Она спустилась в холл, открыла дверь, крикнула: «Я ушла, скоро вернусь!» – и поспешила уйти.

На станции Фридрихштрассе она встретилась с Фридой. Фрида была одета так же: в полосатое платье под простым коричневым пальто, волосы распущены; главное отличие было в том, что у Фриды одежда была новая и дорогая. На платформе на них уставились двое мальчишек из гитлерюгенд: в их взглядах читалось осуждение пополам с желанием.

Они сошли с поезда на северной окраине Веддинга, рабочего района, бывшего когда-то оплотом левых. Они направились к «Фарус-холлу», где раньше проводили конференции коммунисты. Сейчас, конечно, никакой политической деятельности здесь не было. Однако здание стало центром движения свингюгенд.

На улицах вокруг «Фарус-холла» уже собиралась свинг-молодежь от пятнадцати до двадцати пяти лет. Свингеры-мальчики носили клетчатые пиджаки и держали в руках зонтики, чтобы быть похожими на англичан. Они отращивали длинные волосы, демонстрируя презрение к военным. Свингеры-девочки были ярко накрашены и носили американскую спортивную одежду. Все они считали гитлер-югенд глупыми и скучными, с их народной музыкой и деревенскими плясками.

Какая ирония судьбы, думала Карла. Когда она была маленькая, другие дети смеялись над ней и дразнили иностранкой, потому что ее мать была англичанкой. Сейчас те же дети, став постарше, считали, что быть англичанином – модно.

Карла и Фрида вошли в здание. Там находился обычный, дозволенный законом молодежный клуб, где девочки в плиссированных юбках и мальчики в коротких брюках играли в настольный теннис и пили густой апельсиновый сок. Но главное происходило в подсобных помещениях.

Фрида быстро провела Карлу в просторную комнату склада со стоящими вдоль стен штабелями стульев. Там ее брат Вернер включил проигрыватель, человек пятьдесят девчонок и мальчишек танцевало джиттербаг джайв. Карла узнала мелодию песенки «Мама, он строит глазки мне»[5]. Они с Фридой начали танцевать.

Джазовые пластинки были запрещены, потому что большинство лучших джазовых музыкантов были неграми. Нацистам приходилось порочить все хорошее, что делали неарийцы: ведь это угрожало их теориям расового превосходства. К их досаде, немцы любили джаз не меньше, чем все остальные. Пластинки часто привозили те, кто ездил в другие страны, а еще их можно было купить у американских моряков в Гамбурге. Черный рынок там процветал.

У Вернера, разумеется, было множество пластинок. Все у него было: машина, модная одежда, сигареты, деньги. Он по-прежнему оставался для Карлы мальчиком ее мечты, хотя его-то всегда привлекали девчонки постарше, а на самом деле – женщины. Все полагали, что он с ними спал. А Карла была девственницей.

Его верный друг Генрих фон Кессель сразу же подошел к ним и пригласил Фриду на танец. Он был в черном пиджаке и жилете, к тому же у него были длинные волосы, и выглядел он просто сногсшибательно. Он Фриду обожал. Она же ему симпатизировала – ей нравилось говорить с умными людьми, – но никуда ходить с ним не стала бы, потому что он был для нее слишком взрослый.

Скоро к Карле подошел и пригласил на танец какой-то незнакомый мальчик. Вечер начинался хорошо.

Она бросилась в звуки музыки: неудержимый влекущий бой барабанов, многозначительное мурлыканье слов, задорный голос трубы, жизнерадостные проигрыши кларнета. Карла кружилась, вскидывала ноги – так, что юбка взлетала возмутительно высоко, – падала на руки партнеру и вновь вырывалась из рук.

Где-то через час быстрых танцев Вернер поставил медленную песню. Фрида с Генрихом танцевали щека к щеке. Никто в зале не нравился Карле настолько, чтобы танцевать с ним медленный танец, поэтому она вышла выпить кока-колы. С Америкой Германия не воевала, так что концентрат кока-колы привозили и разливали по бутылкам в Германии.

К ее удивлению, Вернер вышел вслед за ней, посадив пока менять пластинки кого-то еще. Ей было лестно, что самому красивому мальчику в зале захотелось с ней поболтать.

Она рассказала ему про Курта, что его переводят в Акельберг, и Вернер сказал, что то же самое произошло с его братом Акселем. У пятнадцатилетнего Акселя было врожденное расщепление позвоночника.

– Неужели им обоим может помочь один и тот же новый метод? – нахмурился Вернер.

– Сомневаюсь… Хотя не знаю, на самом деле, – сказала Карла.

– Почему так происходит, что врачи никогда не объясняют своих действий? – сердито сказал Вернер.

Карла невесело рассмеялась.

– Они думают, что если обычные люди начнут разбираться в медицине, то перестанут преклоняться перед ними.

– По такому же принципу действуют фокусники: больше впечатляет, если не понимаешь, как это сделали, – сказал Вернер. – Врачи – такие же эгоцентристы, как и все остальные.

– Еще больше, – сказала Карла. – Уж я-то знаю, как медсестра.

Она рассказала ему о листовке, увиденной в поезде.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Вернер.

Карла заколебалась. Честно говорить о таких вещах было опасно. Но она была знакома с Вернером всю жизнь, и всегда он был левым. И еще он был свингером. Ему она могла доверять.

– Я рада, что кто-то противостоит нацистам, – сказала она. – Значит, не все немцы парализованы страхом.

– Существуют разные способы борьбы с нацистами, – тихо сказал он. – Можно не только красить губы.

Наверное, он имеет в виду, что она тоже могла бы распространять листовки, подумала Карла. Неужели и сам он занимается чем-то таким? Да нет, для этого он слишком плейбой… Скорее уж Генрих: он намного серьезнее.

– Нет, спасибо, – сказала она. – Это слишком страшно.

Они допили кока-колу и вернулись на склад. Народу было уже столько, что едва хватало места для танцев.

К ее удивлению, Вернер пригласил Карлу на последний танец. Он поставил Бинга Кросби «Только всегда»[6]. Карла затрепетала. Он прижал ее к себе, и всю эту медленную песню они скорее покачивались, чем танцевали.

В конце, по традиции, на минуту выключили свет, чтобы пары могли поцеловаться. Карла чувствовала себя неловко: она же знала Вернера с детства. Но он всегда ей нравился, и она с готовностью повернула к нему лицо. Как она и ждала, его поцелуй был умелым, и она горячо ответила. С замиранием сердца она почувствовала его ласковую руку на своей груди. Показывая, как ей это нравится, она разомкнула губы. Но тут зажегся свет, и все закончилось.

– О, – выдохнула она. – Ты меня удивил.

Он улыбнулся ей самой обаятельной улыбкой.

– Может быть, можно будет как-нибудь еще раз тебя удивить?

II

Когда зазвонил телефон, Карла шла через холл на кухню завтракать. Она взяла трубку.

– Карла фон Ульрих, – сказала она и услышала голос Фриды:

– Карла, мой младший брат умер!

– Что? – Карла не могла поверить тому, что слышала. – Фрида, какое несчастье! Где это случилось.

– В больнице, – сказала Фрида, всхлипывая.

Карла вспомнила, как Вернер рассказывал ей, что Акселя отправили в ту же самую больницу в Акельберге, что и Курта.

– Как он умер?

– От аппендицита.

– Какой ужас… – Карле было жаль подругу, но кроме того, у нее возникли подозрения. Когда профессор Вилрих месяц назад говорил с ними о новом методе лечения для Курта, у нее появилось нехорошее ощущение. Может быть, метод был менее проверенный, чем он был готов признать? Мог он быть действительно опасным?

– А еще что-нибудь известно? – спросила она.

– Мы получили совсем короткое письмо. Папа в ярости. Он звонил в больницу, но не смог связаться ни с кем из начальства.

– Я сейчас к вам приеду. Буду через несколько минут.

– Спасибо.

Карла повесила трубку и бросилась на кухню.

– Аксель Франк умер в акельбергской больнице! – сказала она.

Ее отец Вальтер просматривал утреннюю почту.

– О! – произнес он. – Бедная Моника.

Карла вспомнила, что, по семейным преданиям, Моника, мама Акселя, была когда-то влюблена в ее отца. На его лице сейчас отразилась такая тревога, что Карла подумала, не был ли отец тоже увлечен ею, несмотря на любовь к Мод. Любовь – это так сложно…

Мама Карлы, теперь лучшая подруга Моники, сказала:

– Она, должно быть, совершенно безутешна.

Вальтер снова опустил взгляд на почту и вдруг удивленно сказал:

– Письмо для Ады.

В комнате стало тихо.

Карла смотрела на белый конверт, который Ада взяла у Вальтера.

Ада нечасто получала письма.

Эрик был дома, шел последний день его короткого отпуска, и все вчетвером они смотрели, как Ада вскрывает конверт.

Карла затаила дыхание.

Ада вынула письмо, отпечатанное на бумаге со штемпелем. Она быстро прочитала его, ахнула – и зарыдала.

– Нет! – воскликнула Карла. – Не может быть!

Мод бросилась к Аде и обняла ее.

Вальтер взял у нее из рук письмо и прочитал.

– О боже, какое ужасное горе, – сказал он. – Бедный маленький Курт.

Он положил листок на обеденный стол.

– Мой мальчик, мой бедный малыш, и умер вот так, без мамы… Я этого не вынесу!

Карла с трудом сдерживала слезы. Она была в смятении.

– И Аксель, и Курт? – сказала она. – Одновременно?

Она взяла письмо. Письмо было напечатано на машинке, и там было указано название больницы и адрес в Акельберге.

Она прочла:

«Уважаемая миссис Хемпель!

Я вынужден с прискорбием сообщить Вам, что Ваш сын, Курт Вальтер Хемпель, восьми лет от роду, скончался. Смерть наступила 4 апреля в нашей больнице в результате разрыва аппендикса. Было сделано все возможное, но спасти его не удалось. Пожалуйста, примите мои глубочайшие соболезнования».

И подпись главного врача.

Карла подняла голову. Мама сидела рядом с Адой, одной рукой обнимая за плечи, второй держа за руку. Ада рыдала.

Карлу тоже потрясло это горе, но она не потеряла бдительности, как Ада.

– Тут что-то не так, – сказала она отцу дрожащим голосом.

– Почему ты так думаешь?

– Взгляни-ка еще раз, – она подала ему письмо. – Аппендицит.

– И что из этого?

– У Курта был удален аппендикс.

– Да, я вспоминаю, – сказал отец. – Была срочная операция, сразу же после его шестилетия.

К горю Карлы прибавилась ярость от подозрения: вдруг Курт погиб в результате опасного эксперимента, а больница пытается это скрыть?

– Зачем бы им лгать? – сказала она.

Эрик грохнул кулаком по столу.

– Почему ты говоришь, что это ложь? – крикнул он. – Только бы обвинить руководство! Да это же очевидная ошибка! Какая-нибудь секретарша просто неправильно написала!

Карла отнеслась к его словам с сомнением.

– Скорее всего, секретарша, работающая в больнице, знает, что такое аппендикс.

– Даже такая человеческая трагедия – для тебя лишь повод нападать на тех, кто у власти! – яростно сказал Эрик.

– А ну-ка, тихо оба! – сказал отец.

Они обернулись к нему. В его голосе появились незнакомые нотки.

– Может быть, Эрик и прав, – сказал он. – В таком случае в больнице с готовностью ответят на вопросы и расскажут во всех подробностях о том, как умерли Курт и Аксель.

– Конечно, расскажут, – сказал Эрик.

– А если права Карла, – продолжал Вальтер, – они постараются пресечь расспросы, будут скрывать информацию и запугивать родителей умерших детей, делая вид, что в их вопросах есть что-то незаконное.

У Эрика был уже не столь уверенный вид.

Еще полчаса назад Вальтер казался совершенно сникшим. Сейчас он словно вновь почувствовал себя в своей стихии.

– Мы это узнаем, как только начнем задавать вопросы, – сказал он.

– Я сейчас иду к Фриде, – сказала Карла.

– А тебе разве не надо на работу? – спросила мама.

– Я сегодня в ночную смену.

Карла позвонила Фриде, рассказала ей, что Курт тоже умер, и сказала, что сейчас придет поговорить об этом. Она надела пальто, шляпу и перчатки и села на велосипед. Ездила она быстро, и чтобы доехать до Шенберга, где находился особняк Франков, ей потребовалось не больше четверти часа.

Ей открыл дворецкий. Он сообщил, что вся семья еще в столовой. Едва она вошла, как Людвиг Франк, отец Фриды, взревел:

– Что тебе сказали в Ванзейском детдоме?

Карле Людвиг не очень-то нравился. Это был бесцеремонный человек, к тому же сторонник правых, а раньше поддерживал нацистов. Возможно, сейчас его взгляды изменились – они изменились уже у многих предпринимателей, но при этом у них не было заметно кротости, свойственной людям, которые поняли, что были не правы.

Карла ответила не сразу. Она села за стол и обвела их всех взглядом: Людвига, Монику, Вернера, Фриду, стоящего позади них в ожидании распоряжений дворецкого. Она собиралась с мыслями.

– Давай же, отвечай немедленно! – потребовал Франк. В руке он держал письмо – очень похожее на то, что получила Ада, – и яростно им размахивал.

Моника успокаивающе положила ладонь мужу на локоть.

– Людди, не надо так, – сказала она.

– Я хочу знать! – сказал он.

Карла посмотрела на его розовое лицо с маленькими черными усиками. Было видно, что он страдает. При других обстоятельствах она отказалась бы отвечать, если бы ее спрашивали так грубо. Но его грубости можно было найти оправдание, и она решила не обращать внимания.

– Директор, профессор Вилрих, сказал нам, что появился новый метод лечения такого состояния, как у Курта.

– И нам он заявил то же самое, – сказал Людвиг. – В чем этот метод заключается?

– Я задала ему этот вопрос. Он ответил, что я не смогу понять объяснения. Я настаивала, и он сказал, что это новые лекарства, но больше ничего не объяснил. Господин Франк, можно взглянуть на ваше письмо?

По лицу Франка Карла поняла, что вопросы здесь задает он, но все же он отдал ей листок.

Письмо было точно такое же, как то, что пришло Аде, и у Карлы возникло странное ощущение, что машинистка напечатала несколько таких писем, лишь меняя имена.

Франк спросил:

– Как могло случиться, что от разрыва аппендикса одновременно умерли двое мальчиков? Это же не какая-то заразная болезнь…

– Курт точно умер не от аппендицита, – ответила Карла. – Ему удалили аппендикс два года назад.

– Ладно, – сказал Франк. – Хватит разговоров. – Он выхватил у Карлы письмо. – Я пойду с этим к кому-нибудь из правительства. – И он вышел из комнаты.

За ним последовали Моника и дворецкий.

Карла подошла к Фриде и взяла ее за руку.

– Мне так жаль… – сказала она.

– Спасибо, – прошептала Фрида.

Карла подошла к Вернеру. Он встал и обнял ее. Она почувствовала, как ей на лоб упала его слеза. Ее охватило какое-то неизвестное, но сильное чувство. Ее сердце сжималось от горя, но ощущение прикосновения его тела и его нежных рук приводило ее в трепет.

Они долго стояли так, потом Вернер шагнул назад.

– Отец дважды звонил в госпиталь, – сказал он возмущенно. – Во второй раз они просто сказали, что им нечего добавить, и бросили трубку. Но я выясню, что случилось с моим братом, от меня им так просто не отделаться.

– Если и выяснишь, его не вернуть, – сказала Фрида.

– Но все равно я хочу знать. Если понадобится, поеду в Акельберг.

– Интересно, не сможет ли нам помочь с этим кто-нибудь в Берлине, – сказала Карла.

– Это должен быть кто-то в правительстве, – сказал Вернер.

– У Генриха отец в правительстве, – сказала Фрида.

– Он-то нам и поможет! – щелкнул пальцами Вернер. – Он раньше был в партии Центра, но сейчас с нацистами, влиятельный человек в министерстве иностранных дел.

– Генрих согласится повести нас к нему? – спросила Карла.

– Согласится, если его попросит Фрида, – сказал Вернер. – Для Фриды Генрих сделает что угодно.

В это Карла легко могла поверить. За что бы Генрих ни брался, он вкладывал в это всю душу.

– Я сейчас ему позвоню, – сказала Фрида.

Она вышла в холл, а Карла с Вернером сели рядом, бок о бок. Он обнял ее за плечи, и она прислонилась головой к его плечу. Она сама не знала, эти знаки привязанности были побочным эффектом трагедии – или чем-то большим.

Вернулась Фрида.

– Если мы сейчас туда поедем, отец Генриха готов поговорить с нами прямо сейчас, – сказала она.

Они сели в спортивный автомобиль Вернера, уместившись втроем на передних сиденьях.

– Не представляю, как тебе удается до сих пор ездить на собственной машине, – сказала Фрида, когда они тронулись. – Даже папа не может доставать бензин для личных нужд.

– А я говорю боссу, что мне нужно ездить по служебным делам, – сказал Вернер. Он работал у важного генерала. – Правда, не знаю, сколько еще это будет сходить мне с рук.

Семья фон Кессель жила в том же районе. Вернер доехал туда за пять минут.

Дом был роскошный, хоть и меньше, чем у Франков. Генрих встретил их у дверей и проводил в гостиную с книгами в кожаных переплетах и деревянной скульптурой орла, древнего символа Германии.

– Спасибо, что ты это сделал, – сказала Фрида, целуя Генриха. – Наверное, это было нелегко – я знаю, что ты не очень ладишь с отцом.

Генрих засиял от удовольствия.

Его мама принесла им пирог и кофе. Она показалась Карле теплой и простой женщиной. Расставив все, она ушла, как горничная.

Вошел отец Генриха Готфрид. У него были такие же густые прямые волосы, как у Генриха, только не черные, а седые.

– Отец, – сказал Генрих, – это Вернер и Фрида Франк, отец которых производит приемники «Народного радио».

– А, да, – сказал Готфрид. – Я видел вашего отца в «Герренклубе».

– А это – Карла фон Ульрих, я полагаю, ее отца ты тоже знаешь.

– Мы работали вместе в посольстве Германии в Лондоне, – осторожно сказал Готфрид. – Это было в тысяча девятьсот четырнадцатом году. – Было очевидно, что вспоминать о связи с социал-демократом ему далеко не так приятно. Он взял кусок пирога, неловко уронил на ковер, безуспешно попытался собрать крошки, потом оставил это занятие и сел прямо.

«Чего он боится?» – подумала Карла.

Генрих сразу перешел к цели визита.

– Отец, я полагаю, ты слышал про Акельберг.

Карла внимательно следила за Готфридом. На долю секунды что-то изменилось в его лице, но он тут же напустил на себя безразличие.

– Городок в Баварии? – сказал он.

– Там есть больница, – сказал Генрих. – Для людей с умственными нарушениями.

– Наверное, я об этом не слышал.

– Мы думаем, там происходит что-то странное, и мы хотели спросить, не известно ли тебе что-нибудь об этом.

– Совершенно ничего. А что там происходит?

– Там умер мой брат, – вступил в разговор Вернер, – по всей видимости – от аппендицита. И у служанки господина фон Ульриха умер сын – в то же время, в том же месте и по той же причине.

– Это очень печально, но ведь это, разумеется, совпадение?

– У ребенка нашей служанки не могло быть аппендицита, – сказала Карла. – Ему удалили аппендикс два года назад.

– Мне понятно ваше стремление установить факты, – сказал Готфрид. – Все это крайне неудовлетворительно. Однако самым вероятным объяснением представляется ошибка при копировании.

– Если это так, то мы бы хотели получить подтверждение, – сказал Вернер.

– Разумеется. Вы написали в больницу?

Карла сказала:

– Я писала им раньше, узнать, когда моей служанке можно навестить сына. Они так и не ответили.

– А мой отец, – сказал Вернер, – звонил в больницу сегодня утром. Главврач бросил трубку.

– Надо же! Какая невоспитанность! Но, видите ли, на мой взгляд, эта ситуация – не для министерства иностранных дел.

Вернер подался вперед.

– Господин фон Кессель, а может быть так, что оба мальчика погибли в ходе неудачного секретного эксперимента?

Готфрид откинулся назад.

– Это совершенно невозможно, – сказал он, и у Карлы появилось ощущение, что он говорит правду. – Это абсолютно исключено. – В его голосе слышалось облегчение.

У Вернера, похоже, вопросов больше не было, а вот Карлу ответ не успокоил. Интересно, подумала она, почему Готфрид был так доволен, что ему пришлось отвечать на этот вопрос? Не скрывает ли он что-то другое – похуже?

У нее возникло предположение столь ужасное, что она едва могла об этом думать.

– Ну, если… – начал Готфрид.

– Господин фон Кессель, – сказала Карла, – вы совершенно уверены, что они не были убиты в результате неудачного эксперимента?

– Совершенно уверен.

– Если вы знаете наверняка, что именно это в Акельберге не происходит, – должно быть, вы обладаете какой-то информацией о том, что там происходит на самом деле?

– Вовсе не обязательно, – сказал он, но к нему вернулось прежнее напряжение, и она поняла, что находится на верном пути.

– Я помню, что когда-то видела плакат нацистов, – продолжала она. Именно это воспоминание и подтолкнуло ее к новой ужасной мысли. – На плакате были изображены санитар и человек с умственной отсталостью, и было написано что-то вроде «Этот человек, страдающий наследственным заболеванием, обходится обществу в шестьдесят тысяч рейхсмарок. Товарищ, это и твои деньги тоже!». Кажется, это была реклама в каком-то журнале.

– Я тоже видел подобную рекламу, – пренебрежительно сказал Готфрид, словно это не имело к нему никакого отношения.

Карла встала.

– Господин фон Кессель, вы католик, и Генриха вы воспитали в католической вере…

Готфрид презрительно фыркнул.

– Генрих теперь говорит, что атеист.

– Но вы-то – нет! И верите, что человеческая жизнь – священна.

– Да.

– Вы говорите, что врачи в Акельберге не проверяют на инвалидах опасные новые лекарства, и я вам верю.

– Благодарю.

– Но может быть, они делают что-то другое? Еще хуже?

– Нет, нет.

– Они намеренно убивают инвалидов?

Готфрид молча покачал головой.

Карла подошла к Готфриду и сказала тихо, словно они были в комнате лишь вдвоем:

– Как католик, считающий человеческую жизнь неприкосновенной, можете ли вы, положа руку на сердце, сказать мне, что умственно неполноценных детей в Акельберге не убивают?

Готфрид улыбнулся, сделал успокаивающий жест и собрался заговорить – но не произнес ни слова.

Карла опустилась перед ним на колени.

– Ну скажите, пожалуйста! Прямо сейчас! Здесь, в вашем доме, с вами рядом четверо молодых немцев, ваш сын и трое его друзей. Ну скажите нам правду. Посмотрите мне в глаза и скажите, что наше правительство не убивает детей-инвалидов.

В комнате наступила полная тишина. Готфрид собрался было что-то сказать, но передумал. Он плотно зажмурил глаза, сжал губы в мучительную гримасу и опустил голову. Четверо молодых людей потрясенно смотрели, как исказилось его лицо.

Наконец фон Кессель открыл глаза. Он взглянул на них – на каждого поочередно, и, наконец, на своего сына.

Потом он встал и вышел из комнаты.

III

На следующий день Вернер сказал Карле:

– Это ужасно. Мы больше суток говорим об одном и том же. Надо заняться чем-то другим, не то мы сойдем с ума. Пойдем в кино.

Они поехали на Курфюрстендамм, улицу магазинов и театров, которую все называли просто «Кудамм». Большинство хороших немецких режиссеров несколько лет назад уехали в Голливуд, и новые отечественные картины были так себе. Они пошли на фильм «Три солдата», снятый во время оккупации Франции.

Три солдата были – бравый сержант-нацист, похожий на еврея нытик и молодой горячий парень. Парень задавал наивные вопросы, например: «А евреи правда нам вредят?» – и в ответ получал долгие суровые отповеди сержанта. Когда начался бой, нытик сознался, что он коммунист, дезертировал и погиб при бомбежке. Молодой горячий парень храбро сражался, получил звание сержанта и стал сторонником Гитлера. Сюжет был отвратительный, но сцены боя сняты отлично.

На протяжении всего фильма Вернер держал Карлу за руку. Она надеялась, что он поцелует ее в темноте, но он не поцеловал.

Когда зажегся свет, он сказал:

– Да, это было ужасно, но хотя бы пару часов мне удалось думать о другом.

Они вышли из кинотеатра и нашли его машину.

– Может, прокатимся? – сказал он. – Может быть, это наша последняя возможность: на следующей неделе машина отправляется в ремонт.

Они поехали в сторону Грюнвальда. По дороге мысли Карлы неизбежно возвращались ко вчерашнему разговору с Готфридом фон Кесселем. Сколько бы она ни прокручивала в памяти разговор, у нее никак не получалось сделать вывод иной, чем тот, к которому они вчетвером пришли в конце его. Курт и Аксель не были случайными жертвами опасного медицинского эксперимента, как она сначала думала. Готфрид убедительно это отверг. Но он оказался не в состоянии заставить себя отрицать, что правительство намеренно убивает инвалидов, а их семьям лжет об их смерти. В это было трудно поверить, даже несмотря на то, что речь шла о людях столь жестоких и безжалостных, как нацисты. И все же ответ Готфрида был очевиднейшим примером признания вины, какой Карла когда-либо встречала.

Когда они въехали в лес, Вернер свернул с шоссе и дальше вел машину проселочной дорогой, пока автомобиль не скрылся в кустарнике. Карла догадалась, что раньше он привозил сюда других девчонок.

Он выключил фары, и они оказались в полной темноте.

– Я хочу поговорить с генералом Дорном, – сказал он. Это был его начальник, влиятельная личность в Военно-воздушных силах. – А что ты об этом думаешь?

– Мой отец говорит, что политической оппозиции уже не осталось, но церковь еще держится. Ни один человек с искренними религиозными убеждениями не стал бы мириться с тем, что происходит.

– А ты как относишься к религии? – спросил Вернер.

– Не очень. Мой отец – ревностный протестант, для него вера – часть наследия предков, которое он так чтит. Мама ходит в церковь вместе с ним, хотя я подозреваю, что ее вера несколько иная. А я верю в Бога, но просто не могу себе представить, чтобы для него имело значение, католик ты или протестант, мусульманин или буддист. И гимны петь я люблю.

Голос Вернера перешел в шепот:

– А я не могу верить в Бога, который допускает, чтобы нацисты убивали детей.

– Я тебя не виню.

– И что собирается делать твой отец?

– Поговорить с пастором нашей церкви.

– Хорошо.

Они немного помолчали. Он ее обнял.

– Можно? – спросил он полушепотом.

Она замерла в ожидании, и голос пропал – одно сипение вместо ответа. Со второй попытки ей удалось сказать:

– Если тебе от этого будет не так грустно… да.

Потом он ее поцеловал.

Она с жаром ответила на поцелуй. Он стал гладить ее волосы, потом грудь. Она знала, что на этом многие девушки сказали бы остановиться. Говорили, что если пойти дальше, то можно потерять над собой контроль.

Карла решила рискнуть.

Он продолжал ее целовать, и она коснулась рукой его щеки. Потом погладила кончиками пальцев шею, наслаждаясь ощущением теплой кожи. Потом опустила руку под его пиджак, стала гладить его тело, проводя рукой по лопаткам, ребрам, позвоночнику.

Он перевел дыхание, и она почувствовала его руку на своем бедре, под юбкой. Когда он опустил руку ей между ног, она раздвинула колени. Девчонки говорили, если ты это сделаешь, мальчик будет считать тебя дешевкой, – но она ничего не могла с собой поделать.

Он коснулся ее точно в нужном месте. И не пытался сунуть руку под белье, а легонько гладил через ткань. Она заметила, что стонет – сначала тихо, потом все громче. Наконец она закричала от наслаждения, уткнувшись лицом ему в шею, чтобы было не так громко. Потом ей пришлось убрать его руку, там слишком повысилась чувствительность.

Она никак не могла отдышаться. Когда дыхание стало приходить в норму, она поцеловала его в шею. Он ласково погладил ее по щеке.

Через минуту-другую она сказала:

– А можно мне для тебя что-нибудь сделать?

– Только если ты сама хочешь.

Она так хотела, что ей было стыдно.

– Только я никогда…

– Я знаю, – сказал он. – Я тебе покажу.

IV

Пастор Охс был представительный, спокойный священник. У него был большой дом, милая жена, пятеро детей, и Карла боялась, что он откажется ввязываться в эту историю. Но она его недооценила. До него и раньше доходили слухи, беспокоившие его совесть, и он согласился поехать с Вальтером в Ванзейский детский дом. Профессор Вилрих вряд ли мог отказать во встрече духовному лицу, пожелавшему его посетить.

Карлу тоже решили взять с собой, потому что она была свидетельницей разговора с Адой. В ее присутствии директору будет сложнее менять свою версию событий.

В поезде Охс предложил, чтобы разговор вел он.

– Директор наверняка нацист, – сказал он. Теперь большинство руководящих должностей занимали члены партии. – И он наверняка воспримет бывшего социал-демократа как врага. А я буду играть роль беспристрастного посредника. Таким образом, я полагаю, мы сможем узнать больше.

Карла в этом сомневалась. Ей казалось, что отец мог бы вести расспросы более умело. Но Вальтер согласился с предложением пастора.

Была уже весна, и погода стояла более теплая, чем в прошлый приезд Карлы. По озеру плавали на лодках. Карла решила предложить Вернеру приехать сюда на пикник. Ей хотелось успеть с ним побольше, пока он не переметнулся к другой девчонке.

У профессора Вилриха жарко пылал камин, но окно было открыто, впуская свежий ветерок с озера.

Директор детдома поздоровался с пастором Охсом и Вальтером за руку. На Карлу он бросил быстрый взгляд и, узнав, после игнорировал. Он пригласил их сесть, но Карла чувствовала за его показной любезностью раздражение и враждебность. Очевидно, ему не доставляло удовольствия отвечать на вопросы. Он взял с подставки одну из своих трубок и стал нервно вертеть в руках. Сегодня, когда перед ним были не две молодые женщины, а двое взрослых мужчин, он выглядел не так надменно.

Начал беседу пастор Охс.

– Профессор Вилрих, господин фон Ульрих и другие мои прихожане обеспокоены таинственной смертью нескольких знакомых детей-инвалидов.

– Здесь никаких таинственных смертей не было, – отрезал Вилрих. – Фактически вот уже два года, как у нас не было смертных случаев.

Пастор Охс повернулся к Вальтеру.

– Мне это представляется очень утешительным, не правда ли, господин фон Ульрих?

Вальтер кивнул.

Карла это утешительным не считала, но пока помалкивала.

– Я уверен, – вкрадчиво продолжал пастор, – что вы заботитесь о ваших подопечных наилучшим образом.

– Да, – сказал Вилрих уже не так сердито.

– Но вы же переводите детей отсюда в другие больницы?

– Конечно, если другая больница может предложить ребенку лечение, недоступное здесь.

– А после того как ребенка перевели, я полагаю, вас не обязательно ставят в известность о том, как продвигается лечение и о его состоянии в дальнейшем?

– Разумеется!

– До самого возвращения ребенка.

Вилрих ничего не ответил.

– К вам кто-нибудь возвращался?

– Нет.

Пастор Охс пожал плечами.

– Ну, тогда вряд ли можно предположить, что вы знаете, что с ними было потом.

– Именно так.

– Значит, скрывать вам нечего, – сказал пастор Охс, откинувшись назад и разведя руками с чистосердечным видом.

– Совершенно нечего.

– Некоторые из переведенных детей умерли.

Вилрих ничего не ответил.

– Это правда, не так ли? – мягко, но настойчиво спросил Охс.

– Я не могу вам ответить ничего конкретного, господин пастор.

– Ах да! – сказал пастор Охс. – Потому что если кто-то из детей и умер бы, то вам бы не сообщили.

– Как уже было сказано.

– Простите мне это повторение, я лишь хочу удостовериться, что вас нельзя просить пролить свет на обстоятельства их смерти.

– Ни в коей мере.

Пастор Охс вновь повернулся к Вальтеру.

– На мой взгляд, все проясняется.

Вальтер кивнул.

«Ничего не проясняется!» – хотела сказать Карла.

Но пастор Охс снова заговорил:

– Сколько приблизительно детей вы перевели, скажем, за последние двенадцать месяцев?

– Десять, – ответил Вилрих. – Десять точно. – Он самодовольно улыбнулся. – Мы, люди науки, предпочитаем говорить точно, а не приблизительно.

– Десять пациентов – из какого числа?

– На сегодняшний день у нас сто семь детей.

– Значит, вы перевели очень небольшую часть, – сказал Охс.

Карла начинала злиться. Охс был явно на стороне Вилриха! Почему отец это терпит?

Пастор Охс спросил:

– А это были дети, страдающие одним расстройством или разными?

– Разными, – сказал Вилрих, открывая лежащую на столе папку. – Идиотия, синдром Дауна, микроцефалия, гидроцефалия, паралич, деформация конечностей, головы и позвоночника.

– Вам было дано предписание послать в Акельберг детей с этими расстройствами.

Это было первое упоминание об Акельберге и первое предположение, что Вилрих получил предписание от руководства. Может быть, пастор Охс был более искусным дознавателем, чем казался.

Вилрих открыл рот, чтобы что-то сказать, но пастор Охс опередил его новым вопросом:

– А они должны были получать одинаковое лечение?

Вилрих улыбнулся.

– И снова, меня об этом не ставили в известность, поэтому я ничего не могу вам сказать.

– Вы просто исполнили…

– Полученное предписание, да.

– Вы благоразумный человек, – улыбнулся пастор Охс. – Вы осмотрительны в выборе слов. А дети были разного возраста?

– Сначала программа ограничивалась детьми до трех лет, но потом – да, ее распространили на все возрастные группы.

Карла отметила упоминание «программы». Раньше существование программы не признавали. Она начала понимать, что пастор Охс умнее, чем мог показаться на первый взгляд.

Следующую фразу пастор Охс произнес, словно подтверждая сказанное раньше:

– И в программу включили всех неполноценных еврейских детей, независимо от того, какая инвалидность у них.

Наступила тишина. Вилрих был шокирован. Откуда пастор Охс узнал о еврейских детях, удивилась Карла. А может быть, и не знал, а сказал наугад.

Помолчав, пастор Охс добавил:

– Следовало сказать, еврейских детей и детей от смешанных браков.

Вилрих не ответил, но едва заметно кивнул.

– Сейчас такое время, такая эпоха, – продолжал пастор Охс, – что редко когда еврейским детям отдается предпочтение, не так ли?

Вилрих смотрел в сторону.

Пастор встал, и, когда снова заговорил, в его голосе звучал гнев.

– Вы сейчас мне сказали, что отослали в спецбольницу десять детей, страдающих от разных заболеваний, при которых просто не могло помочь одно и то же лечение. И никто из них не вернулся. И что в первую очередь отсылали евреев. Что, вы думали, с ними будет? Именем Господа Бога, что вы обо всем этом думали?

У Вилриха был такой вид, словно он готов был заплакать.

– Вы, конечно, можете мне не отвечать, – сказал Охс, уже тише. – Но настанет день, когда вас снова спросят об этом. Спросит тот, кто выше вашего руководства и на самом деле выше всех властей в мире.

Он вытянул вперед руку, обвиняющим жестом указывая на Вилриха.

– И в этот день, сын мой, тебе придется ответить!

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты.

Карла и Вальтер последовали за ним.

V

Инспектор Томас Маке улыбнулся. Иногда враги государства сами выполняли его работу. Вместо того чтобы делать свое дело тайком и прятаться там, где отыскать их будет нелегко, они являлись к нему сами и великодушно предоставляли неопровержимые доказательства своих преступлений. Они вели себя точно рыба, которая безо всякой наживки и крючка выпрыгивает из реки прямо в садок рыбака и просит, чтобы ее зажарили.

Такой рыбой был и пастор Охс.

Маке перечитал его письмо. Оно было адресовано министру юстиции, Францу Гюртнеру.

«Уважаемый господин министр!

Правда ли то, что правительство убивает детей-инвалидов? Я спрашиваю вас об этом прямо, потому что мне нужен честный ответ».

Какой дурак! Если ответ – «нет», то это преступная клевета, а если «да» – то Охс виновен в проникновении в государственную тайну. Неужели он сам этого не понимает?

«Когда стало невозможным дольше игнорировать слухи, которые ходят среди моих прихожан, я посетил Ванзейский детский дом и говорил с его директором, профессором Вилрихом. Его ответы были столь неутешительными, что я убедился: происходит что-то ужасное, предположительно – преступление и бесспорно – грех».

И он еще смеет писать о преступлении! Неужели ему не приходит в голову, что обвинять правительственных агентов в незаконных действиях – само по себе незаконное действие? Он что, воображает, что все еще живет при дегенеративной либеральной демократии?

Маке был в курсе того, о чем писал Охс. Программа называлась «Акция Т4», поскольку ее адрес был Тиргартенштрассе, 4. Официально учреждение называлось «Благотворительный фонд лечения и призрения», несмотря на то что находилось в подчинении личной канцелярии фюрера. Занималось оно безболезненным умерщвлением неполноценных людей, которые не могли жить без дорогостоящей медицинской помощи. За последние два года они отлично поработали, уничтожив десятки тысяч бесполезных людей.

Проблема заключалась в том, что общественное мнение Германии было еще недостаточно благоразумным, чтобы понимать необходимость этих смертей, поэтому программу пока приходилось держать в тайне.

Маке входил в число посвященных. Он получил повышение и стал инспектором, и наконец его приняли в элитарные военизированные охранные войска нацистской партии, СС. Его коротко проинформировали об «Акции Т4», когда передавали дело Охса. Он чувствовал гордость: теперь он был совсем свой.

К несчастью, люди были так неосторожны, и существовала опасность, что тайна «Акции Т4» будет раскрыта.

Устранить утечку было делом Маке.

Предварительное расследование быстро показало, что заставить молчать требовалось троих: пастора Охса, Вальтера фон Ульриха и Вернера Франка.

Франк был старшим сыном производителя радио, значительного человека, с давних пор поддерживавшего нацистов. Сам предприниматель, Людвиг Франк, сначала начал яростно требовать информацию об обстоятельствах смерти своего неполноценного младшего сына, но быстро замолчал, едва ему пригрозили закрыть его фабрики. А вот молодой Вернер, офицер министерства авиации, быстро поднимающийся по карьерной лестнице, упорно продолжал задавать неудобные вопросы, пытаясь задействовать и своего влиятельного босса, генерала Дорна.

Министерство авиации располагалось в доме, о котором говорили, что это самое большое в Европе министерское здание. Оно занимало целый квартал на Вильгельмштрассе, совсем рядом с центральным зданием гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, нужно было лишь повернуть за угол. Маке пошел туда пешком.

В своей форме СС он мог не обращать внимания на охрану. Подойдя к стойке регистрации, он рявкнул:

– Немедленно проводите меня к лейтенанту Вернеру Франку!

Вместе с вахтером он поднялся на лифте и прошел по коридору до открытой двери в маленький кабинет. Молодой человек, сидевший за столом, не сразу поднял голову от лежащих перед ним документов. Глядя на него, Маке решил, что ему года двадцать два. Почему он не на фронте, не бомбит Англию? Наверняка отец воспользовался своими связями, возмущенно подумал Маке. Весь вид Вернера говорил о привилегированном положении: хорошо пошитая форма, золотые кольца, явно не по-военному чрезмерно длинные волосы. Маке уже его презирал.

Вернер дописал карандашом запись, потом поднял голову. Когда он увидел форму СС, приветливое выражение тут же исчезло с его лица, и Маке с интересом заметил промелькнувший страх. Мальчишка тут же попытался спрятать его с помощью любезного обхождения, почтительно поднявшись и здороваясь с улыбкой, но Маке не обманешь.

– Добрый день, господин инспектор, – сказал Вернер. – Садитесь, пожалуйста.

– Хайль Гитлер, – сказал Маке.

– Хайль Гитлер. Чем я могу вам помочь?

– Сядь и заткнись, глупый мальчишка, – процедил Маке.

– Ради всего святого, – сказал Вернер, стараясь не показать страха. – Что я сделал, чтобы вызвать такой гнев?

– Не смей задавать мне вопросы. Говори, когда к тебе обращаются.

– Как пожелаете.

– С этого момента ты прекратишь расспрашивать о своем брате Акселе.

Маке был удивлен, увидев на лице Вернера промелькнувшее облегчение. Это было странно. Неужели он боялся чего-то другого, страшнее, чем просто приказ не расспрашивать о брате? Может быть, он вовлечен в другую вредительскую деятельность?

Вряд ли, решил Маке, поразмыслив об этом. Скорее всего, Вернер обрадовался, что его не арестуют и не заберут в подвалы на Принц-Альбрехт-штрассе.

Однако Вернер был не окончательно запуган. У него хватило смелости сказать:

– А почему мне нельзя спросить, как умер мой брат?

– Я тебе сказал не задавать мне вопросов. Чтоб ты знал, с тобой обходятся так мягко лишь потому, что твой отец – большой друг партии. Если бы не это, сейчас ты был бы в моем кабинете. – Эта угроза была понятна каждому.

– Я благодарен вам за ваше снисхождение, – сказал Вернер, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства. – Но я хочу знать, кто убил моего брата и почему.

– Ничего нового ты не узнаешь, что бы ты ни делал. Но все дальнейшие расспросы будут рассматриваться как государственная измена.

– Вряд ли мне понадобились бы дальнейшие расспросы – теперь, после вашего визита. Сейчас я понимаю, что оправдались мои худшие предположения.

– Я требую, чтобы ты немедленно прекратил свою подрывную деятельность.

Вернер с вызовом взглянул на Маке, но ничего не ответил.

– В противном случае, – сказал Маке, – генерал Дорн будет проинформирован, что твоя лояльность находится под вопросом. – Что это значило – сомневаться Вернеру не приходилось. Он бы потерял свое уютное место и отправился бы в казармы на аэродром на севере Франции.

Теперь Вернер смотрел уже не так дерзко, он явно задумался.

Маке встал. Он уже провел здесь достаточно времени.

– По-видимому, генерал Дорн считает тебя умным и знающим помощником, – сказал он. – Будешь правильно себя вести – сможешь продолжать работать в этом качестве. – И вышел из комнаты.

Маке чувствовал тревогу и неудовлетворенность. Он не был уверен, что ему удалось сломить дух Вернера, и чувствовал глубинное сопротивление, оставшееся незыблемым.

Он обратился мыслями к пастору Охсу. К нему потребуется другой подход. Маке вернулся в управление гестапо и собрал небольшую команду: Райнхольд Вагнер, Клаус Рихтер и Гюнтер Шнайдер. Они взяли черный «мерседес 260-D», это была любимая марка гестапо, незаметный, потому что в Берлине было много машин такси той же модели и цвета. В прежнее время в гестапо поощрялось быть более заметными, чтобы люди видели, как жестоко они расправляются с оппозицией; но с запугиванием народа Германии давно было покончено, и в открытом насилии уже не было необходимости. Сегодня гестапо действовало скрытно, всегда под маской законности.

Они поехали к дому Охса, стоявшему рядом с большой протестантской церковью в Митте, центральном районе. Как Вернер мог думать, что находится под защитой отца, так Охс, возможно, думал, что его защитит церковь. Сейчас он узнает, что это не так.

Маке позвонил в колокольчик. В прежние времена они бы вышибли дверь – просто чтобы произвести впечатление.

Дверь открыла служанка, и Маке вошел в просторную, хорошо освещенную прихожую с полированными половицами и мягкими коврами. Остальные трое вошли за ним.

– Где твой хозяин? – доброжелательно обратился к служанке Маке.

Он не угрожал ей, но она все равно испугалась.

– В своем кабинете, – ответила она, показав на нужную дверь.

– Соберите всех женщин и детей в соседней комнате, – сказал Маке Вагнеру.

Дверь кабинета открылась, и в прихожую выглянул, нахмурившись, пастор Охс:

– Что, хотел бы я знать, здесь происходит? – сказал он возмущенно.

Маке направился прямо к нему, заставив отступить назад и впустить Маке. Кабинет был маленький, хорошо обставленный – стол с кожаным верхом, полки богословских книг.

– Закройте дверь, – сказал Маке.

Пастор Охс неохотно повиновался, но потом сказал:

– Я полагаю, у вас есть достаточно приемлемое оправдание этому вторжению.

– Сядьте и заткнитесь, – сказал Маке.

Пастор Охс был ошеломлен. Наверное, ему в последний раз приказывали заткнуться, еще когда он был мальчишкой. Обычно служителей церкви не оскорбляли даже полицейские. Но нацисты игнорировали эти досадные условности.

– Это возмутительно! – выдавил наконец Охс. И сел.

Где-то в доме зазвенел протестующий женский голос: видимо, жена. Услышав это, Охс побледнел и поднялся со стула. Маке толкнул его назад:

– Сиди на месте!

Охс был плотного сложения и выше, чем Маке, но протестовать не стал.

Маке обожал наблюдать, как эти напыщенные типы сникают от страха.

– Кто вы? – спросил пастор Охс.

Маке им никогда не отвечал. Они, конечно, догадывались, но, когда не знали наверняка, было страшнее. Если бы потом, что маловероятно, кто-нибудь начал задавать вопросы, вся команда поклялась бы, что они первым делом представились как офицеры полиции и показали свои жетоны.

Он вышел. Его сотрудники согнали в гостиную несколько детишек. Маке велел Райнхольду Вагнеру отправляться в кабинет и сторожить там Охса. Потом вслед за детьми он вошел в другую комнату.

Там были занавески в цветочек, семейные фотографии на камине и удобные кресла, обитые клетчатой тканью. Хороший дом, хорошая семья. Ну почему они не могли сохранять лояльность рейху и заниматься лишь своими делами?

Служанка, прикрывая рот ладонью – словно чтобы удержаться от крика, – стояла у окна. Четверо детей столпились вокруг жены Охса – некрасивой полногрудой женщины за тридцать. Пятого ребенка она держала на руках – девочку лет двух, со светлыми кудрями.

Маке погладил девочку по голове.

– Как зовут эту? – сказал он.

Фрау Охс пришла в ужас.

– Лизелотта, – прошептала она. – Что вам от нас нужно?

– Лизелотта, малышка, иди к дяде Томасу, – сказал Маке, протягивая руки.

– Нет! – вскричала фрау Охс. Она прижала к себе ребенка и шарахнулась в сторону.

Лизелотта громко заплакала.

Маке кивнул Карлу Рихтеру.

Рихтер схватил фрау Охс сзади, заламывая ей руки назад, вынуждая выпустить ребенка. Но прежде чем Лизелотта упала, Маке ее подхватил. Дитя билось, как пойманная рыба, но он лишь крепче стиснул ее, как держал бы кошку. Она заревела сильнее.

На Маке бросился мальчишка лет двенадцати, безуспешно колотя его маленькими кулачками. Пора его учить уважать власть, решил Маке. Он взял Лизелотту левой рукой, а правой схватил мальчишку за рубашку и швырнул через комнату – так, чтобы тот приземлился в мягкое кресло. Мальчишка заорал от страха, завизжала и фрау Охс. Кресло опрокинулось, и мальчишка покатился по полу. Он не очень ушибся, но начал плакать.

Маке вынес Лизелотту в прихожую. Она, оставшись без матери, визжала изо всех сил. Он поставил ее на пол. Она бросилась к двери в гостиную и стала биться в нее, вереща от ужаса. Маке заметил, что поворачивать дверную ручку она еще не научилась.

Оставив ребенка в прихожей, Маке снова вошел в кабинет. Вагнер был у двери – охранял. Охс стоял посреди комнаты, белый от страха.

– Что вы делаете с моими детьми? – произнес он. – Почему кричит Лизелотта?

– Вы напишете письмо, – сказал Маке.

– Да, да, что угодно! – сказал Охс, бросаясь к столу с кожаной столешницей.

– Не сейчас, позже.

– Хорошо.

Маке наслаждался. В отличие от Вернера, Охс был полностью уничтожен.

– Письмо министру юстиции, – продолжал он.

– Так вот из-за чего все это.

– Вы напишете, что теперь вы понимаете: в ваших голословных заявлениях, сделанных в первом письме, не было ни слова правды, что вас ввели в заблуждение тайные коммунисты. Вы извинитесь перед министром за беспокойство, причиненное вашими неосмотрительными действиями, и заверите его, что никогда больше ни с кем не заговорите об этом деле.

– Да, да, обязательно. Что там делают с моей женой?

– Ничего. Она кричит от страха перед тем, что с ней будет, если вы не напишете это письмо.

– Я хочу ее видеть.

– Если вы будете меня раздражать своими дурацкими требованиями, ей будет хуже.

– Конечно! Я был не прав. Приношу свои извинения.

Как слабы те, кто противостоит нацистам.

– Письмо напишете сегодня вечером. Утром отправьте.

– Хорошо. Следует ли мне послать вам копию?

– Идиот. Оно все равно попадет ко мне. Неужели вы думаете, что министр сам читает вашу бредовую писанину?

– Нет, нет, конечно, нет, я понимаю.

Маке направился к двери.

– И держитесь подальше от таких, как Вальтер фон Ульрих.

– Да-да, обещаю.

Маке вышел, сделав Вагнеру знак следовать за ним. Лизелотта сидела на полу, заходясь криком. Маке открыл дверь гостиной и позвал Рихтера и Шнайдера.

Они вышли из дома.

– Порой в насилии нет никакой необходимости, – задумчиво сказал Маке, когда они садились в машину.

За руль сел Вагнер, и Маке дал ему адрес дома фон Ульриха.

– Но с другой стороны, – добавил он, – иногда это самый простой путь.

Фон Ульрих жил недалеко от церкви. У него был большой старый дом, который – это было очевидно – он не мог себе позволить содержать. Краска облетала, перила были ржавые, разбитое окно заделано картоном. Нельзя сказать, что это было необычно: в военное время режим строгой экономии означал, что за состоянием многих домов не следили.

Дверь открыла служанка. Маке подумал, что это, должно быть, та самая женщина, с чьего неполноценного ребенка все и началось, но не дал себе труда спрашивать. Какой смысл арестовывать девчонок.

Из боковой комнаты в прихожую вышел Вальтер фон Ульрих.

Маке его помнил. Это был двоюродный брат Роберта фон Ульриха, у которого восемь лет назад Маке с братом купили ресторан. В те дни он был гордым и надменным. Теперь на нем был поношенный костюм, но вел он себя по-прежнему нагло.

– Что вам нужно? – произнес он, пытаясь говорить так, словно еще имел право требовать объяснений.

Здесь Маке не собирался терять время.

– В наручники, – сказал он. Вагнер с наручниками шагнул вперед.

Появилась высокая красивая женщина. Она загородила собой фон Ульриха.

– Отвечайте, кто вы и что вам нужно! – потребовала она. Было очевидно, что это жена. У нее был легкий иностранный акцент. Ничего удивительного.

Вагнер ударил ее по лицу, сильно, и она пошатнулась.

– Ко мне спиной, руки вместе, – сказал Вагнер фон Ульриху. – Или я ей выбью зубы и в глотку затолкаю.

Фон Ульрих повиновался.

По ступенькам слетела молодая симпатичная девушка в форме медсестры.

– Отец! – воскликнула она. – Что происходит?

Интересно, подумал Маке, сколько еще людей в доме. Он почувствовал легкую тревогу. Обычная семья не могла противостоять подготовленным офицерам полиции, но, если тут будет толпа, они могут создать такую неразбериху, что фон Ульрих может и ускользнуть.

Однако тот и сам не хотел оказывать сопротивления.

– Не перечь им! – властно сказал он дочери. – Назад!

Медсестра в ужасе отпрянула и послушно замерла.

– В машину его, – сказал Маке.

Вагнер вывел фон Ульриха из дверей.

Жена зарыдала.

– Куда вы его везете? – спросила медсестра.

Маке подошел к двери. Он оглянулся на трех женщин: служанку, жену и дочь.

– И все эти беды, – сказал он, – ради одного восьмилетнего кретина. Мне этого никогда не понять.

Он вышел и сел в машину.

До Принц-Альбрехт-штрассе было совсем близко. Вагнер поставил автомобиль с тыльной стороны управления гестапо, рядом с дюжиной других таких же черных машин. Все вышли.

Фон Ульриха втащили через заднюю дверь, повели вниз по лестнице в подвал и бросили в комнату с белыми кафельными стенами.

Маке открыл шкаф и вынул три длинные, тяжелые дубинки, напоминающие американские бейсбольные биты. Он раздал их своим помощникам.

– Отделайте так, чтоб своих не узнал, – сказал он и ушел, предоставив им заниматься своим делом.

VI

Капитан Владимир Пешков, начальник берлинского отдела разведки Красной Армии, встречался с Вернером Франком на кладбище инвалидов, у судоходного канала Берлин – Шпандау.

Место было хорошее. Внимательно оглядев кладбище, Володя смог убедиться, что никто не вошел за ним или Вернером. Кроме них на кладбище была еще только одна старуха, да и та уже уходила.

Они встречались у могилы генерала фон Шарнхорста – с большим пьедесталом, на котором был дремлющий лев, сделанный из переплавленных вражеских пушек. Стоял солнечный весенний день, и два молодых шпиона сняли пиджаки, прогуливаясь среди могил немецких героев.

После того как почти два года назад был подписан пакт Гитлера – Сталина, в Германии продолжала действовать советская разведка, продолжалось и наблюдение за персоналом советского посольства. Все знали, что договор заключен временно, но вот насколько это временно – никто не знал. Поэтому за Володей по-прежнему повсюду ходили агенты контрразведки.

Они, должно быть, уже понимали, когда он идет по делам разведки, думал он: тогда он избавлялся от «хвоста». Если же он просто выходил купить себе франкфуртер на обед, то позволял им идти следом. Интересно, думал он, хватает ли им ума понять это.

– Ты в последнее время видел Лили Маркграф? – спросил Вернер.

Это была девушка, с которой и тот, и другой в свое время встречались. Теперь Володя с ней работал, и она научилась зашифровывать и расшифровывать письма шифром разведки Красной Армии. Конечно, этого Володя Вернеру не говорил.

– Да нет, какое-то время не видел, – солгал он. – А ты?

Вернер покачал головой.

– Мое сердце отдано другой, – сказал он смущенно. Может быть, ему было неловко противоречить своей репутации сердцееда. – Однако зачем ты хотел со мной встретиться?

– Мы получили ужасную информацию, – сказал Володя. – Эта новость изменит ход истории – если это правда.

Вернер бросил на него недоверчивый взгляд.

– Один источник сообщил нам, – продолжал Володя, – что в июне Германия нападет на Советский Союз. – Он содрогнулся, произнося эти слова. Огромная удача разведки РККА – и ужасная угроза для СССР.

Вернер откинул прядь со лба жестом, от которого наверняка сердца многих девчонок бились быстрее.

– А источник надежный? – спросил он.

Это был журналист из Токио, пользующийся доверием немецкого посла в Японии, тайный коммунист. Все, что он сообщал раньше, оказывалось правдой. Но этого Володя рассказать Вернеру не мог.

– Надежный, – сказал он.

– Значит, ты в это веришь?

Володя заколебался. В том-то и было дело. Сталин в это не поверил. Он посчитал это дезинформацией союзников с целью посеять подозрения между ним и Гитлером. Недоверие Сталина привело Володино начальство в отчаяние, омрачив ликование от этой блистательной удачи.

– Мы ищем подтверждение, – сказал он.

Вернер взглянул на кладбищенские деревья, начинавшие одеваться листвой.

– Господи, хоть бы это была правда! – сказал он с внезапной яростью. – Тогда-то и придет конец этим проклятым нацистам.

– Да, – сказал Володя. – Если Красная Армия будет готова.

– А вы что, не готовы? – удивленно спросил Вернер.

И снова Володя не мог сказать Вернеру всей правды. Сталин был уверен, что Германия не нападет, пока не сдастся Британия, чтобы не воевать на два фронта. Пока Британия продолжает сопротивление, Советский Союз в безопасности, думал он. Сейчас Красная Армия была совершенно не подготовлена к нападению Германии.

– Мы будем готовы, – сказал Володя, – если ты сможешь получить подтверждение плана нападения.

На миг он невольно почувствовал упоение от собственной значительности: ключевой фигурой станет его информатор!

– К сожалению, я не смогу тебе помочь, – сказал Вернер.

– Почему? – нахмурился Володя.

– Я не смогу получить ни подтверждение, ни, напротив, опровержение этой информации, да и никакой другой. Я вот-вот лишусь своей работы в министерстве авиации, и меня отправят во Францию… или если твои сведения верны, то на границу с Советским Союзом.

Володя пришел в отчаяние. Вернер был его лучшим осведомителем. Именно благодаря данным Вернера Володя получил звание капитана. У него перехватило дыхание. Сделав над собой усилие, он сказал:

– Но что же случилось?

– У меня умер брат в больнице для инвалидов, и то же самое произошло с крестником моей девушки, а потом оказалось, что мы задаем слишком много вопросов.

– Но почему тебя должны за это уволить?

– Нацисты убивают неполноценных, но это тайная программа.

Володя на миг отвлекся от своей проблемы.

– Что? Просто убивают?

– Похоже на то. Подробностей мы еще не знаем. Но если бы им было нечего скрывать, меня – да и других – не стали бы наказывать за расспросы.

– А сколько было твоему брату?

– Пятнадцать.

– Господи! Совсем ребенок!

– Им это с рук не сойдет. Я не заткнусь.

Они остановились перед могилой воздушного асса Манфреда фон Рихтгофена – это была огромная плита, шесть футов в высоту и в два раза больше – в ширину. На нем было выгравировано элегантными заглавными буквами одно-единственное слово – «РИХТГОФЕН». Володе всегда казалась трогательной эта простота.

Он попытался восстановить самообладание. В конце концов, в Советском Союзе работники органов тоже убивали людей, особенно если подозревали в нелояльности. Глава НКВД Лаврентий Берия был садистом, по слухам, его любимой забавой было приказать своим подчиненным поймать прямо на улице парочку симпатичных девчонок и насиловать их в качестве вечернего развлечения. Правда, от мысли, что коммунисты могли быть такими же бесчеловечными, как и нацисты, легче не становилось. Он напомнил себе, что когда-нибудь страна избавится от Берии и ему подобных и начнется настоящее строительство коммунизма. Пока же самым главным было – разбить нацистов.

Они подошли к парапету, ограждающему канал, и остановились, глядя, как по воде медленно движется баржа, исторгая черный маслянистый дым. Володя взволнованно раздумывал над признанием Вернера.

– А что будет, если ты прекратишь свое расследование причин смерти детей-инвалидов? – спросил он.

– Я потеряю свою девушку, – ответил Вернер. – Она возмущена всем этим не меньше меня.

Володю поразила ужасная мысль, что Вернер может рассказать о нем своей девушке.

– Ей ни в коем случае нельзя говорить правду, почему ты передумал! – твердо сказал он. Вернер потрясенно взглянул на него, но спорить не стал.

Володя понял, что, заставляя Вернера отказаться от расследования, он помогает нацистам утаивать их преступления. Он отбросил эту неприятную мысль.

– Но тебе позволят по-прежнему работать у генерала Дорна, если ты пообещаешь больше не говорить об этом деле?

– Да. Это именно то, что им нужно. Но я не позволю убийцам моего брата жить как ни в чем не бывало. Пусть шлют меня на передовую, но я все равно не буду молчать.

– Как ты думаешь, что с тобой будет, когда они поймут, что ты не сдашься?

– Бросят меня в какой-нибудь лагерь.

– Ну и какой в этом смысл?

– Я просто не могу с этим мириться.

Володе было нужно вернуть Вернера в строй, но пока ему не удавалось обратить того к здравому смыслу. У Вернера на все был ответ. Он был умный парень. Именно это и делало его таким ценным информатором.

– А как же остальные? – сказал Володя.

– Что остальные?

– Есть еще тысячи инвалидов, детей и взрослых. Нацисты убьют их всех?

– Наверное.

– Тебе их ни за что не остановить, если ты будешь в лагере.

Впервые Вернер не нашел что ответить.

Володя отвернулся от воды и оглядел кладбище. У маленькой могилки опустился на колени молодой человек в костюме. «Хвост»? Володя присмотрелся. Тот содрогался от рыданий. Его горе казалось искренним; агенты немецкой контрразведки были неважными актерами.

– Посмотри на него, – сказал Володя Вернеру.

– Ну?

– Он скорбит. Как и ты.

– И что?

– Просто смотри.

Минуту спустя человек встал, промокнул лицо платком и пошел.

– Сейчас ему легче, – сказал Володя. – Для того и нужно это переживание. Ничего не меняется, но чувствуешь себя лучше.

– Ты думаешь, я веду это расследование, просто чтобы лучше себя чувствовать?

Володя повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза.

– Я тебя не осуждаю, – сказал он. – Ты хочешь узнать правду и кричать о ней в полный голос. Но подумай об этом здраво. Единственный способ это прекратить – уничтожить режим. А режим может погибнуть только в одном случае: если его уничтожит Красная Армия.

– Может быть.

Вернер сдавался, понял Володя с надеждой.

– Может быть? – переспросил он. – А кто еще остается? Англичане – на коленях и лишь отчаянно пытаются противостоять люфтваффе. Американцам европейские дела не интересны. Все остальные поддерживают фашизм… – Он положил руки Вернеру на плечи. – Друг мой, Красная Армия – твоя единственная надежда. Если мы не победим, нацисты будут продолжать убивать неполноценных детей – как и евреев, и коммунистов, и гомосексуалистов – еще тысячу залитых кровью лет.

– Черт… – сказал Вернер. – Ты прав.

VII

В воскресенье Карла с Мод пошли в церковь. После ареста Вальтера Мод была в смятении и отчаянно пыталась разузнать, куда его увезли. Конечно, гестапо никаких справок не давало. Но церковь пастора Охса пользовалась известностью, ее посещали жители богатых пригородов, и среди прихожан были влиятельные люди, которые могли что-нибудь выяснить.

Карла опустила голову и стала молиться, чтобы ее отца не били и не пытали. Она не очень верила в силу молитв, но была в таком отчаянии, что готова была испробовать что угодно.

Она была рада видеть, что семья Франков уже в церкви, они сидели через несколько рядов впереди. Она стала рассматривать затылок Вернера. У него сзади волосы, спускаясь на шею, немного завивались, в отличие от многих других мужчин, которые стриглись совсем коротко. Она гладила его затылок, целовала его шею… Он был чудесный. Он был бесспорно лучшим из всех мальчиков, кто когда-либо целовал ее. Каждую ночь, прежде чем заснуть, она заново проживала тот вечер, когда они ездили в Грюнвальд.

Но она в него не влюблена, говорила она себе.

Пока еще – нет.

Когда вошел пастор Охс, она сразу увидела, что он сломлен. Перемены были ужасающие. Он медленно подошел к аналою с опущенной головой и поникшими плечами, вызвав озабоченные перешептывания. Он произнес молитвы без чувства, потом прочитал проповедь по книге. Карла уже два года работала медсестрой и узнала у него симптомы депрессии. Она догадалась, что ему тоже нанесли визит из гестапо.

Она заметила, что фрау Охс и пятерых детей на обычных местах в первом ряду не было.

Когда спели последний гимн, Карла поклялась, что она не сдастся, хоть ей и было очень страшно. Все-таки у нее есть помощники: и Фрида, и Вернер, и Генрих. Вот только что они могут?

Вот если бы у нее было неопровержимое доказательство того, что нацисты это делают… У нее самой не было сомнений, что они уничтожают инвалидов: в результате последних действий гестапо это казалось ей очевидным. Но убедить других без конкретных доказательств она не могла.

Как же их получить?

После службы она вышла из церкви с Фридой и Вернером. Отведя их в сторонку от родителей, она сказала:

– Я думаю, нам надо получить доказательства происходящего.

Фрида сразу же поняла, что она имеет в виду.

– Мы должны поехать в Акельберг, – сказала она. – Нужно побывать в госпитале.

Вернер предлагал это с самого начала, но они решили тогда начать расследование здесь, в Берлине. Теперь Карла снова вернулась к этой идее.

– Нужно будет получить разрешения на поездку.

– А как нам это сделать?

Карла щелкнула пальцами.

– Мы же обе входим в клуб велосипедистов «Меркурий»! Они получают разрешения на велосипедные поездки в выходной день. – Это было как раз в духе нацистов: физические упражнения на свежем воздухе для молодежи.

– А мы сможем проникнуть внутрь больницы?

– Можем попытаться.

Вернер сказал:

– Я думаю, вам следует оставить эту затею.

– Что ты имеешь в виду? – ошарашенно спросила Карла.

– Совершенно ясно, что пастор Охс напуган до полусмерти. Это дело очень опасное. Вас могут посадить в тюрьму, пытать… А Курта с Акселем все равно не вернуть.

– Ты что, хочешь, чтобы мы прекратили все это? – воскликнула она, изумленно глядя на него.

– Вы должны прекратить. Ты говоришь так, словно Германия – свободная страна. Да вас просто убьют, обеих!

– Мы должны рискнуть! – сердито сказала Карла.

– Я в этом не участвую, – сказал он. – Ко мне тоже приходили из гестапо.

Карла немедленно заволновалась.

– Ох, Вернер! И что было?

– Пока что лишь угрозы. Если я буду продолжать задавать вопросы, меня отправят на фронт.

– Ох, слава богу, что хоть не хуже…

– Да и это достаточно плохо.

Девочки несколько секунд помолчали. Потом Фрида сказала то, о чем Карла подумала:

– Но ведь это важнее твоей работы, ты должен понимать…

– Не говори мне, что я должен понимать! – ответил Вернер. Он говорил сердито, но Карла догадалась, что на самом деле ему стыдно. – Это ведь не твое будущее поставлено на карту, – продолжал он. – И с гестапо ты пока что не встречалась.

Это Карлу потрясло. Она думала, что знает Вернера. И была уверена, что он относится к этому как она сама.

– Вообще-то встречалась, – сказала она. – Они забрали папу.

– Ах, Карла! – в ужасе воскликнула Фрида и обняла ее за плечи.

– Мы не можем выяснить, где он, – добавила Карла.

Вернер сочувствия не проявил.

– Тогда тем более ты должна понимать, что нельзя им противостоять! – сказал он. – Тебя тоже могли бы арестовать, если бы инспектор Маке не считал, что девчонки угрозы не представляют.

Карла едва не заплакала. Она уже готова была влюбиться в Вернера, а он оказался трусом.

– Значит, ты говоришь, что не поможешь нам? – сказала Фрида.

– Да.

– Потому что хочешь остаться на своей работе?

– Это бессмысленно! Вам с ними не справиться!

Его трусость и пораженческие взгляды Карлу разозлили.

– Но мы же не можем просто мириться с тем, что это происходит!

– Открытое противостояние – это безумие. Есть другие способы с ними бороться.

– Как? Работать медленно, как советуют в этих листовках? Это не помешает им убивать детей-инвалидов!

– Но выступать против правительства – это самоубийство!

– А все остальное – трусость!

– Еще не хватало, чтобы меня судили две девчонки! – сказал он и с гордым видом отошел.

Карла пыталась сдержать слезы. Не могла же она расплакаться на виду у двух сотен человек, стоявших на солнышке вокруг церкви.

– Я думала, он не такой, – сказала она.

Фрида тоже была расстроена, но еще и сбита с толку.

– Он действительно не такой, – сказала она. – Я его всю жизнь знаю. Происходит что-то еще, что-то такое, о чем он нам не рассказывает.

Подошла мама Карлы. Она не заметила слез на глазах у Карлы, что было необычно.

– Никто ничего не знает! – с отчаянием сказала она. – Я пыталась выяснить, где может быть твой папа.

– Мы не оставим попыток, – сказала Карла. – У него ведь были друзья в американском посольстве?

– Знакомые. Я уже их спрашивала, но у них пока нет никакой информации.

– Завтра спросим снова.

– О господи, наверное, сейчас миллион немецких женщин в такой же ситуации, как я…

Карла кивнула.

– Мам, пойдем домой.

Они медленно пошли в сторону дома, не разговаривая, каждая со своими собственными мыслями. Карла злилась на Вернера, еще больше – за то, что так ошиблась в нем. Как она могла заинтересоваться человеком, который оказался таким слабым?

Они добрались до своей улицы.

– С утра пойду в американское посольство, – сказала Мод, когда они подошли к дому. – Буду ждать в вестибюле хоть весь день, если потребуется. Буду их умолять сделать хоть что-нибудь. Если они действительно захотят, то смогут послать полуофициальный запрос о родственнике министра английского правительства… О! А почему у нас дверь открыта?

Карла первым делом подумала, что им снова нанесли визит гестапо. Но на обочине не было черного автомобиля. А в замке торчал ключ.

Мод шагнула в прихожую и вскрикнула.

Карла вбежала следом за ней.

На залитом кровью полу лежал человек.

Карла смогла удержаться от крика.

– Кто это? – спросила она.

Мод опустилась рядом с ним на колени.

– Вальтер… – сказала она. – Вальтер, что они с тобой сделали?

Тогда Карла увидела, что это ее отец. Его так страшно избили, что его едва можно было узнать. Один глаз распух, рот – сплошной громадный синяк, все волосы – в засохшей крови. Одна рука неестественно вывернута. На груди пиджака – пятна от рвоты.

– Вальтер, скажи хоть что-нибудь, – просила Мод, – скажи что-нибудь!

Он приоткрыл разбитый рот и застонал.

Карла подавила рвущиеся из груди истерические рыдания – профессионализм взял верх. Она взяла подушку с дивана и положила ему под голову. Принесла воды с кухни и налила чуть-чуть ему на губы. Он глотнул и снова открыл рот, ожидая еще. Когда ему было, по-видимому, достаточно, она пошла в его кабинет, достала бутылку шнапса и дала ему несколько капель. Он проглотил и закашлялся.

– Я съезжу за доктором Ротманом, – сказала Карла. – Омой его лицо и дай ему еще воды. Только не пытайся его двигать.

– Да, да… Скорее! – сказала Мод.

Карла выкатила из дома свой велосипед и помчалась. Доктору Ротману уже нельзя было заниматься врачебной практикой – евреи не имели права быть врачами, но тайком он продолжал лечить бедняков.

Карла гнала как сумасшедшая. Как отец попал домой? Наверное, его привезли в машине и оставили на обочине, а там он уже сам смог добраться до прихожей и потом упал в обморок…

Она доехала до дома Ротманов. Как и ее собственный, их дом был в плохом состоянии. Большинство окон было разбито евреененавистниками. Дверь открыла фрау Ротман.

– Отца избили, – выдохнула Карла. – Гестапо.

– Сейчас мой муж придет, – сказала фрау Ротман. Она обернулась и громко позвала: – Исаак!

Спустился доктор.

– Господин фон Ульрих, – сказала фрау Ротман.

Доктор взял стоявшую у двери хозяйственную сумку. Поскольку ему запретили заниматься лечением, он не мог носить ничего напоминающего медицинский саквояж, поняла Карла.

Они вышли из дома.

– Я поеду вперед, – сказала Карла.

Подъезжая к дому, она увидела, что мама сидит на ступеньках и плачет.

– Доктор идет! – крикнула Карла.

– Поздно, – сказала Мод. – Твой папа умер.

VIII

Володя стоял возле универмага «Вертхайм», на краю Александерплац, в половине третьего. Он несколько раз обошел все вокруг, высматривая среди людей тех, кто мог быть переодетым в гражданскую одежду полицейским. Он был уверен, что «хвоста» за ним не было, но нельзя было исключить возможность, что его узнает проходящий мимо агент гестапо и задумается, что ему здесь нужно. Людное место, где проходят толпы, – хорошее место, но не идеальное.

Правдива ли информация о нападении? Если да, то Володе недолго оставаться в Берлине. Придется попрощаться с Гердой и Сабиной. Скорее всего, он вернется в штаб разведки РККА в Москве. Ему страшно хотелось провести хоть немного времени с семьей. У сестры Ани родились близнецы, а он их ни разу не видел. Да и отдохнуть бы не помешало. Работа под прикрытием означала постоянный стресс: избавляться от слежки, встречаться тайком, вербовать агентов и опасаться предательства… Сейчас он бы охотно поработал годик-другой в штабе – в том случае, конечно, если Советский Союз столько протянет. Или же его могли послать в другую зарубежную командировку. Ему хотелось в Вашингтон. Всю жизнь он мечтал увидеть Америку.

Он вынул из кармана комок смятой оберточной бумаги и бросил в урну. Без одной минуты три он зажег сигарету, хоть и не курил. Он аккуратно бросил в урну зажженную спичку так, чтобы она попала в середину комка оберточной бумаги. И пошел прочь.

Через несколько секунд кто-то крикнул: «Пожар!»

Как раз тогда, когда все вокруг смотрели на горящую урну, ко входу в магазин подъехало такси – обыкновенный черный «мерседес 260-D». Из него выскочил красивый молодой человек в форме лейтенанта ВВС. Пока лейтенант расплачивался с водителем, Володя сел в машину и хлопнул дверцей.

На полу такси – где водитель не мог его заметить – лежал журнал «Нойес фольк», нацистский журнал расовой пропаганды. Володя поднял его, но читать не стал.

– Какой-то идиот поджег урну с мусором, – сказал таксист.

– Отель «Адлон», – сказал Володя, и машина тронулась.

Володя быстро пролистнул страницы журнала и убедился, что внутри спрятан коричневый конверт.

Ему страшно хотелось его открыть, но он сдержался.

Возле отеля он вышел из такси, но внутрь не пошел. Вместо этого он прошел через Бранденбургские ворота и направился в парк. На деревьях появлялась новая ярко-зеленая листва. Был теплый весенний день, и в парке было полно гуляющих.

Журнал словно жег Володе руку. Он нашел неприметную скамеечку и сел.

Потом он раскрыл журнал и под его прикрытием открыл коричневый конверт.

Он вынул листок бумаги. Это был второй экземпляр отпечатанного под копирку документа. Копия была бледновата, но читаема. Заголовок гласил: «Директива № 21. План «Барбаросса».

Фридрих Барбаросса был немецкий император, который в 1189 году возглавлял третий поход крестоносцев.

Текст начинался так:

«Германские вооруженные силы должны быть готовы, еще до завершения войны против Англии, разбить Россию стремительной операцией».

Володя заметил, что хватает воздух ртом. Это была бомба. Токийский посол был прав, а Сталин ошибался. И Советский Союз был в смертельной опасности.

С сильно бьющимся сердцем Володя посмотрел в конец документа. Подпись – «Адольф Гитлер».

Он просмотрел страницы в поисках даты – и нашел ее. Вторжение планировалось на 15 мая 1941 года.

Рядом была карандашная приписка, сделанная почерком Вернера Франка: «Сейчас дата изменена на 22 июня».

– О господи, ему это удалось, – сказал Володя вслух. – Он подтвердил информацию о нападении.

Это все меняло.

Он встал со скамейки и пошел назад к советскому посольству – передать им эту новость.

IX

В Акельберге не было железнодорожной станции, поэтому Карла и Фрида доехали до ближайшей, в десяти милях от Акельберга, и, сойдя с поезда, сели на свои велосипеды.

Они были в шортах, свитерах и практичных сандалиях, а волосы заплели в косички. Они выглядели как члены «Союза немецких девушек», «Бунд дойчер медель», или просто «БДМ». Девушки из этого союза часто ездили на велосипедах по выходным. Чем они там еще занимались, кроме езды на велосипедах, – особенно по вечерам на спартанских турбазах, где они останавливались, – было предметом частых обсуждений. Мальчишки говорили, «БДМ» расшифровывалось как «Беби, дай мне».

Карла и Фрида посмотрели карту и поехали из города по направлению к Акельбергу.

Карла думала об отце постоянно – каждый час каждого дня. Она знала, что ей никогда не перебороть того ужаса, какой она почувствовала, когда нашла его так страшно избитым, умирающим. Она плакала целыми днями. Но вместе со скорбью она чувствовала другое: ярость. Она не будет просто горевать. Она будет что-то делать.

Мод, убитая горем, сначала пыталась отговорить Карлу ехать в Акельберг.

– Мой муж умер, мой сын – в армии, я не хочу, чтобы рисковала жизнью еще и дочь! – рыдала она.

После похорон, когда ужас и истерия уступили место более спокойному и глубокому чувству скорби, Карла спросила ее, что бы выбрал отец. Мод долго думала. И лишь на следующий день она ответила:

– Он бы хотел, чтобы ты продолжала борьбу.

Мод было тяжело это сказать, но они обе знали, что это правда.

У Фриды подобного спора с родителями не было. Ее мать, Моника, когда-то была влюблена в Вальтера и, когда он умер, была сражена горем; однако она пришла бы в ужас, если бы узнала, что собирается сделать Фрида. А Людвиг, ее отец, запер бы ее в подвале. Но они поверили, что она просто едет кататься на велосипеде. В крайнем случае они могли бы заподозрить, что она встречается с каким-нибудь неподходящим мальчиком.

Местность была холмистая, но обе они были в хорошей форме и через час, перевалив через очередной холм, увидели перед собой маленький городок Акельберг. У Карлы сжалось сердце от недобрых предчувствий: они вступали на вражескую территорию.

Они зашли в кафе. Кока-колы не было.

– Здесь вам не Берлин! – сказала женщина за стойкой, словно они потребовали, чтобы оркестр сыграл им серенаду. Карла про себя удивилась: если так не любишь чужаков, зачем держать кафе.

Они взяли по стаканчику фанты – это был немецкий напиток – и воспользовались возможностью наполнить свои бутылки для воды.

Где именно расположена больница, они точно не знали. Нужно было узнать дорогу, но Карла боялась вызвать подозрения. Местных нацистов могли заинтересовать чужаки, задающие вопросы. Когда они расплачивались, Карла сказала:

– Нам надо ждать остальную группу на перекрестке у больницы. Где это?

– Здесь нет никакой больницы, – ответила женщина, пряча глаза.

– Акельбергский медицинский институт, – настаивала Карла, цитируя заголовок письма.

– Должно быть, есть какой-нибудь другой Акельберг.

Карла решила, что она лжет.

– Как странно, – сказала она, продолжая играть свою роль. – Надеюсь все же, что мы правильно ехали.

Они сели на велосипеды и поехали по главной улице. Карла подумала, что ничего другого не остается, как снова спросить дорогу.

Возле бара на скамеечке, греясь на послеобеденном солнышке, сидел безобидный на вид старичок.

– Как проехать к больнице? – спросила его Карла, пряча волнение за бодрой улыбкой.

– Через весь город – и налево в гору, – сказал он. – Только внутрь не ходите, а то мало кто оттуда возвращался! – и он хихикнул, словно сказал что-то смешное.

Объяснение было несколько туманное, но, может, его и хватит, подумала Карла. Она решила больше никого не спрашивать, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Появилась женщина в платке и взяла старика за руку.

– Не слушайте его, он сам не знает, что говорит! – с беспокойством сказала она. Потом подняла старика на ноги и повела по обочине. – Держи язык за зубами, старый дурак! – прошептала она ему.

Похоже, у местных жителей были какие-то подозрения насчет того, что происходит по соседству. К счастью, привычным делом для них было хмуро отмахиваться и не ввязываться. Может быть, они не бросятся сообщать в полицию.

Девушки двинулись дальше по улице и увидели турбазу. В Германии теперь были тысячи таких мест, созданных специально для тех, за кого Карла с Фридой себя выдавали – спортивных молодых людей, сторонников здорового образа жизни. Они зашли. Условия были примитивные, койки в три яруса, но дешево.

Когда они выехали из города, уже приближался вечер. Через милю они увидели поворот налево. Никакого указателя не было, но дорога шла вверх на холм, и они направились по ней.

Опасения Карлы усилились. Чем ближе они подходили, тем труднее было вообразить, что можно будет сохранить невинный вид, когда их начнут расспрашивать.

Еще через милю они увидели большой дом и парк вокруг. Он не был огорожен ни стеной, ни забором, и дорога шла прямо к двери. И опять не было никаких знаков.

Подсознательно Карла ожидала увидеть на вершине холма замок из зловещего серого камня, с зарешеченными окнами и окованными железом дубовыми дверями. А это был баварский сельский дом, с покатыми нависающими крышами, деревянными балконами, маленькой башенкой-колокольней. Не могло же здесь происходить нечто столь ужасное, как убийство детей? Да и маловат казался этот дом для больницы. Потом она увидела, что с другой стороны к дому примыкает новая пристройка с высокой трубой.

Они слезли с велосипедов и прислонили их к стене дома. Когда они по лестнице поднялись ко входу, у Карлы душа ушла в пятки. Почему нет охраны? Потому что не найдется таких отчаянных, что решились бы сюда прийти с расследованием?

Ни звонка, ни дверного молотка не было, но когда Карла толкнула дверь, то дверь открылась. Она шагнула внутрь, следом вошла Фрида. Они очутились в прохладном вестибюле с каменным полом и голыми белыми стенами. Карла увидела несколько дверей в комнаты, но все они были закрыты. По широкой лестнице спускалась женщина средних лет в очках. На ней было красивое серое платье.

– Слушаю вас, – сказала она.

– Здравствуйте, – небрежно сказала Фрида.

– Что вы здесь делаете? Сюда нельзя!

Фрида с Карлой подготовились к разговору заранее.

– Я просто хотела побывать в больнице, где умер мой брат, – сказала она. – Ему было пятнадцать лет…

– Но это не общественное учреждение! – возмущенно сказала женщина.

– Общественное! – заявила Фрида. Она росла в богатой семье, и низшим служащим ее было не запугать.

Из боковой двери появилась медсестра лет девятнадцати и остановилась, глядя на них.

– Медсестра Кениг, срочно приведите господина Ремера.

Медсестра бросилась выполнять.

Женщина сказала:

– Вы должны были сначала написать, что хотите приехать!

– А вы разве не получили моего письма? – сказала Фрида. – Я писала главврачу.

Это была ложь. Фрида говорила наугад.

– Ничего подобного мы не получали! – Женщина явно была уверена, что возмутительное требование Фриды не прошло бы незамеченным.

Карла прислушивалась. Здесь было удивительно тихо. Она имела дело с людьми с физической и умственной инвалидностью, взрослыми и детьми, и нечасто они вели себя тихо. Даже через эти закрытые двери она услышала бы крики, смех, плач, голоса спорящих, бессмысленную болтовню. Но ничего этого не было. Тишина стояла, как в морге.

Фрида попробовала зайти с другой стороны:

– Может быть, вы мне скажете, где его могила? Я хотела бы навестить его…

– У нас нет могил. У нас мусоросжигательная печь… кремационная, – тут же поправилась она.

– Я заметила трубу, – сказала Карла.

– А что стало с прахом моего брата? – спросила Фрида.

– Он будет выслан вам с соблюдением надлежащей процедуры.

– Пожалуйста, не перепутайте его с чьим-то еще, хорошо?

У женщины даже шея покраснела, и Карла поняла, что прах всех умерших они держат в одном месте, думая, что никто никогда этого не узнает.

Вновь появилась медсестра Кениг, за ней шел дородный человек в белой форме медбрата.

– А, Ремер! – сказала женщина. – Пожалуйста, выведите этих девочек из помещения.

– Минуточку, – сказала Фрида. – Вы уверены, что поступаете правильно? Ведь я всего лишь хотела увидеть место, где умер мой брат…

– Совершенно уверена.

– Тогда вы не будете возражать, если я пожелаю узнать ваше имя?

Женщина на секунду замялась.

– Фрау Шмидт. А теперь, пожалуйста, оставьте нас.

Ремер угрожающе двинулся в их сторону.

– Мы уходим, – ледяным тоном сказала Фрида. – Мы не собираемся давать господину Ремеру повод нас лапать.

Тот изменил направление и открыл перед ними дверь.

Они вышли, сели на свои велосипеды и поехали вниз по дороге.

– Как ты думаешь, она поверила в нашу легенду? – спросила Фрида.

– Абсолютно, – сказала Карла. – она у нас даже имен не спросила. Если бы она что-то заподозрила – тут же вызвала бы полицию.

– Но мы узнали немного. Мы видели трубу. Но ничего, что можно было бы назвать доказательством, мы не нашли.

Карла была несколько расстроена. Получить свидетельство было не так легко, как казалось.

Они вернулись на турбазу. Вымылись, переоделись и вышли поискать какой-нибудь ужин. Единственное кафе оказалось то самое, с ворчливой хозяйкой. Они поели картофельные оладьи с колбасой. Потом пошли в городской бар. Заказали пиво и попытались завязать дружелюбную беседу с другими посетителями, но никто не хотел с ними разговаривать. Это само по себе было подозрительно. Повсюду люди боялись незнакомцев, ведь нацистским доносчиком мог оказаться кто угодно, но все равно Карла думала, что немного найдется городов, где с двумя девчонками, зашедшими в бар, за целый час никто даже не попытается пофлиртовать.

Они вернулись на ночлег довольно рано. Карла просто не могла придумать, чем еще заняться. Завтра придется возвращаться домой с пустыми руками. Невыносимо было думать, что, зная об этих ужасных убийствах, она ничего не может сделать, чтобы их прекратить. Она была так огорчена, что ей хотелось закричать.

Ей пришло в голову, что фрау Шмидт – если ее действительно так звали – могла не забыть про своих посетителей. Сначала она могла принять слова Фриды и Карлы за чистую монету, но позже у нее могли появиться подозрения и она могла сообщить в полицию – просто на всякий случай. В этом случае Карлу и Фриду будет нетрудно найти. На турбазе этой ночью остановились всего пятеро, и они были единственными девчонками. Она в страхе ждала рокового стука в дверь.

Если их начнут допрашивать, они расскажут часть правды – что брат Фриды и крестный сын Карлы умерли в Акельберге и они хотели навестить их могилы или хотя бы увидеть место, где они умерли, и побыть там несколько минут, вспоминая их. Для местной полиции такая легенда, может, и подошла бы. Но если они свяжутся с Берлином и узнают про Вальтера фон Ульриха и Вернера Франка, которых допрашивали в гестапо за ведение незаконного расследования относительно Акельберга, – то Карла и Фрида попадут в беду.

Когда они готовились ко сну на таких неудобных на вид койках, в дверь постучали.

У Карлы остановилось сердце. Она вспомнила, что сделали в гестапо с ее отцом. Ей было ясно, что таких мук она не вынесет. Уже через две минуты она назовет имена всех свингеров до единого…

Фрида, у которой было не столь богатое воображение, сказала: «Держись спокойнее!» – и открыла дверь.

Это были вовсе не гестаповцы, а маленькая, симпатичная светловолосая девушка. Карла тут же узнала медсестру Кениг, только без формы.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала медсестра. Она была взволнована, тяжело дышала, и в глазах у нее стояли слезы.

Фрида пригласила ее войти. Девушка присела на койку и вытерла глаза рукавом платья. Потом сказала:

– Я больше не могу носить это в себе!

Карла взглянула на Фриду. Обе думали об одном и том же. Карла сказала:

– Носить в себе что, медсестра Кениг?

– Меня зовут Ильза.

– А я – Карла, а это – Фрида. Так о чем вы говорите, Ильза?

Ильза ответила так тихо, что они едва услышали ее слова.

– Мы их убиваем, – сказала она.

У Карлы перехватило дыхание.

– В больнице? – произнесла она с трудом. Ильза кивнула.

– Этих несчастных, которых привозят в серых автобусах. Детей… даже младенцев. И стариков… бабушек… Все они более или менее беспомощны. Иногда они действительно в ужасном состоянии – пускают слюни, ходят под себя, но ничего не могут с этим поделать; а есть очень милые и безобидные. Но это без разницы, мы убиваем всех…

– А как вы это делаете?

– Колем морфий-скополамин.

Карла кивнула. Обычное обезболивающее, при передозировке – смертельное.

– А что за особенное лечение, которое они вроде бы получают?

Ильза покачала головой.

– Нет никакого особенного лечения.

Карла сказала:

– Ильза, я хочу разобраться. Они убивают каждого пациента, попадающего в больницу?

– Всех до единого.

– Как только их привозят?

– В течение дня, ну двух дней, не позже.

Именно это Карла и подозревала, но все равно суровая правда оказалась слишком ужасна. Она почувствовала тошноту.

Помолчав, она спросила:

– А сейчас пациенты в больнице есть?

– Живых – нет. Мы делали инъекции сегодня днем. Потому фрау Шмит и была так испугана, когда вы вошли.

– А почему чужакам так легко попасть в здание?

– Считается, что, если бы вокруг больницы была колючая проволока и охрана, стало бы ясно, что там творится что-то нехорошее. Впрочем, до вас никто не пытался нас посетить.

– Сколько же людей сегодня умерло?

– Пятьдесят два.

У Карлы пошли мурашки по коже.

– Пятьдесят два человека, и их убивали, как раз когда мы пришли?

– Да.

– Значит, сейчас они все мертвы?

Ильза кивнула.

У Карлы созрело решение, и она решилась его высказать.

– Я хочу видеть, – сказала она.

– Вы о чем? – испуганно взглянула на нее Ильза.

– Я хочу попасть в больницу и увидеть их тела.

– Их уже сжигают.

– Значит, я хочу увидеть и это. Поможете нам пробраться?

– Сегодня?

– Прямо сейчас!

– О господи…

– Вы не обязаны это делать, – сказала Карла. – То, что вы нам рассказали все это, – уже смелый шаг. Не хотите нам еще помочь – не надо. Но если мы хотим прекратить все это, нам нужны доказательства.

– Доказательства?

– Да. Послушайте, правительство стыдится этого проекта, потому и держит его в тайне. Нацисты знают, что простые немцы не потерпят этого убийства детей. Но люди предпочитают верить, что этого не может быть, и поэтому им легко отмахнуться от слухов, особенно если им говорит об этом какая-то девчонка.

– Я понимаю… – на хорошеньком личике Ильзы появилось выражение мрачной решимости. – Тогда ладно. Я вас отведу.

Карла встала.

– Как вы обычно туда добираетесь?

– На велосипеде. Он снаружи.

– Значит, мы все поедем на велосипедах.

Они вышли. Было уже темно. На небе были облака, звезды светили слабо. Через город и вверх по склону холма они ехали при свете фар велосипедов. В зоне видимости больницы они выключили свет и пошли пешком, ведя велосипеды рядом. Ильза провела их лесной тропой, и они подошли к дому с тыльной стороны.

Карла почувствовала неприятный запах, немного напоминающий автомобильные выхлопы. Она потянула носом.

– Кремационная печь, – прошептала Ильза.

– О господи!

Они спрятали велосипеды в кустарнике и молча подошли к задней двери. Было не заперто. Они вошли.

В коридорах горел яркий свет. Никаких темных уголков не осталось. Освещение было как в больнице, на звание которой претендовало это заведение. Если бы они кого-нибудь повстречали, тот прекрасно бы их разглядел. Их одежда немедленно выдала бы в них посторонних. Что им тогда делать? Разве что бежать.

Ильза быстро прошла по коридору, повернула за угол и открыла дверь.

– Входите, – шепнула она.

Они вошли.

Фрида испуганно взвизгнула и прикрыла рот руками.

– Ох, боже мой! – прошептала Карла.

В большой холодной комнате лежало человек тридцать мертвецов, лицом вверх, на всех столах, без одежды. Одни были толстые, другие – худые; были старые и дряхлые, и были дети, один младенец – около года. Было несколько согнутых, скрюченных, но большинство казались физически нормальными.

И у каждого на левом предплечье был кусочек пластыря – там, куда вошла игла.

Карла услышала, что Фрида тихонько плачет.

Она собралась с силами.

– А где остальные? – прошептала она.

– Их уже отправили в печь, – ответила Ильза.

Они услышали голоса, звучащие из-за двойных дверей в дальнем конце комнаты.

– Назад, – сказала Ильза.

Они вышли в коридор. Карла прикрыла дверь, но оставила щелочку – смотреть. Она увидела господина Ремера и еще одного – они проталкивали в двери больничную каталку.

В сторону Карлы они не смотрели. Они спорили о футболе. Она услышала, как Ремер сказал:

– Всего девять лет назад мы победили в чемпионате на первенство страны! Мы разбили «Айнтрахт-Франкфурт» со счетом два – ноль!

– Да, но половина ваших лучших игроков были евреи, а их больше нет.

Карла поняла, что они говорят о мюнхенской команде «Байер».

– Прежние времена вернутся, – сказал Ремер, – надо только выбрать правильную тактику.

Все еще продолжая спорить, мужчины направились к столу, где лежала толстая мертвая женщина. Они взяли ее за плечи и колени, потом без церемоний закинули на каталку, покряхтывая от натуги.

Затем они передвинули тележку к другому столу и положили второе тело прямо на первое.

Погрузив третье, они повезли каталку к выходу.

Карла сказала:

– Я пойду за ними.

Она прошла через зал морга к двойным дверям, Фрида и Ильза последовали за ней. Помещение, в которое они попали, скорее могло принадлежать промышленному предприятию, чем больнице: стены выкрашены в коричневый цвет, пол бетонный, складские шкафы и стеллажи для инструментов.

Они заглянули за угол.

Они увидели просторную комнату, напоминающую гараж, с ярким светом и резкими тенями. Здесь было тепло и чувствовался слабый запах пищи. В центре комнаты стоял металлический ящик, такой большой, что на нем мог бы поместиться автомобиль. От верхней части ящика к крыше шла металлическая вытяжка. Карла поняла, что смотрит на печь.

Ремер и второй подняли с каталки первое тело и положили на металлическую конвейерную ленту. Ремер нажал кнопку на стене. Лента двинулась, дверца печи открылась, и тело исчезло внутри.

Они положили на конвейер следующее тело.

Карла уже увидела достаточно.

Она повернулась и сделала знак остальным двигаться назад. Фрида натолкнулась на Ильзу, и та невольно вскрикнула. Они замерли.

И услышали, как Ремер сказал:

– Что это было?

– Призраки, – ответил второй.

– Не шути такими вещами! – дрожащим голосом сказал Ремер.

– Ты будешь поднимать эту дохлятину или как?

– Ладно, ладно.

Девочки поспешно вернулись в морг. Когда Карла посмотрела на оставшиеся тела, ее захлестнула скорбь об Адином Курте. Он тоже здесь лежал, с пластырем на ручке, а потом его бросили на конвейер и сожгли, как мешок мусора… «Но мы тебя не забыли, Курт!» – подумала она.

Они вышли в коридор. Направившись к задней двери, они услышали наверху шаги и голос фрау Шмидт:

– Что они там столько времени возятся?

Они бросились по коридору и выскочили через заднюю дверь. Ярко светила луна, и весь парк был как на ладони. Карла видела кустарник, где они оставили велосипеды – в двухстах ярдах, через лужайку.

Последней шла Фрида. В спешке она не придержала дверь, и та грохнула.

Карла быстро сообразила: фрау Шмидт, скорее всего, выйдет посмотреть, что это за шум. Они втроем могут не успеть добежать до кустарника, прежде чем она откроет дверь. Надо прятаться.

– Сюда! – прошипела Карла и забежала за угол дома. Остальные последовали за ней.

Они приникли к стене. Карла услышала, как дверь открылась. Она затаила дыхание.

Наступила долгая тишина. Потом фрау Шмидт пробормотала что-то нечленораздельное, и дверь хлопнула снова.

Карла заглянула за угол. Фрау Шмидт ушла.

Девчонки побежали через лужайку к своим велосипедам.

Они бежали по лесной тропе, ведя велосипеды рядом, пока не добрались до дороги. Там они включили фары, сели и припустили во весь дух. Карла была вне себя от радости. Все удалось!

Когда они подъезжали к городу, на смену эйфории пришли более практические размышления. Что делать дальше?

Они должны кому-то рассказать об увиденном. Она только не знала кому. В любом случае надо кого-то убедить… Поверят ли им? Чем больше она об этом думала, тем меньше уверенности у нее оставалось.

Когда они доехали до турбазы и слезли с велосипедов, Ильза сказала:

– Слава богу, что все закончилось! Мне еще никогда в жизни не было так страшно!

– Ничего еще не закончилось, – сказала Карла.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего не кончится, пока мы не добьемся, чтобы закрыли эту больницу и другие подобные ей.

– А как вы это сделаете?

– Нам нужна ты. Ты – доказательство.

– Я боялась, что ты это скажешь.

– Мы завтра возвращаемся в Берлин. Поедешь с нами?

После долгого молчания Ильза сказала:

– Да, поеду.

Х

Володя Пешков был рад, что вернулся домой. В Москве стояло лучшее время лета, было солнечно и тепло. В понедельник, тридцатого июня, он вернулся в штаб разведки РККА возле Ходынского аэродрома.

Оба, и Вернер Франк, и токийский источник, оказались правы. Германия напала на Советский Союз 22 июня. Володя, как и весь персонал советского посольства в Берлине, вернулся в Москву – кораблем, потом на поезде. Володе оказывалось предпочтение, и он добрался раньше многих: кое-кто до сих пор был еще в дороге.

Только теперь Володя понял, как же тоскливо ему было в Берлине. Нацисты его страшно утомляли – их уверенность в собственной правоте и их хвастовство. Они вели себя как выигравшая футбольная команда на вечеринке в честь победы, когда игроки, становясь все пьянее и зануднее, все же не желают расходиться по домам. Как он от них устал.

Кто-то мог сказать, что та же картина была и в СССР – со своей тайной полицией, с незыблемостью официальной точки зрения и с пуританским отношением к таким удовольствиям, как мода и абстрактная живопись. Но они были бы не правы. Коммунизм – это постоянная работа, и по дороге к справедливому обществу не обходится без ошибок. И НКВД со своими камерами пыток – отклонение, раковая опухоль на теле коммунизма. Когда-нибудь ее просто удалят хирургическим путем. Но, конечно, не в военное время.

В ожидании, что разразится война, Володя давно снабдил своих информаторов радиопередатчиками и шифром. Сейчас было еще более необходимо, чем когда-либо, чтобы горстка отважных борцов с нацизмом продолжала передавать Советам информацию. Перед отъездом он уничтожил все записи имен и адресов, которые теперь остались только в его голове.

Володя нашел обоих родителей в добром здравии, хотя у отца был усталый вид: задача готовить Москву к налетам легла на его плечи. Володя сходил повидать сестру Аню, ее мужа Илью Дворкина и близнецов, которым было уже восемнадцать месяцев, Димку и Таню. К несчастью, их отец показался Володе таким же крысомордым ничтожеством, как и прежде.

После прекрасно проведенного дня дома, отлично выспавшись в своей прежней комнате, Володя был снова готов начать работу.

Он прошел через металлоискатель на входе в здание разведки. Знакомые лестницы и коридоры, хоть и выглядели уныло и простенько, вызывали много воспоминаний. Проходя по зданию, он чуть ли не ждал, что к нему будут подходить и поздравлять: многие должны были знать, что это от него было получено подтверждение плана «Барбаросса». Но никто не подходил: видимо, из осторожности.

Он вошел в большую комнату, где сидели машинистки и делопроизводители, и обратился к секретарше средних лет:

– Здравствуйте, Ника, вы все еще здесь?

– Доброе утро, капитан Пешков, – сказала она, без того тепла, на которое он мог надеяться. – Вас желает немедленно видеть полковник Лемитов.

Как и отец Володи, Лемитов был не такой важной птицей, чтобы пострадать от чистки конца тридцатых, а, напротив, получил повышение и занял место своего неудачливого бывшего начальника. Володя мало знал про чистку, но ему было трудно поверить, что столько вышестоящих оказались врагами и что заслужили такое наказание. Какое наказание, Володя тоже не очень знал: людей отправляли в Сибирь или в тюрьму или казнили. Все, что было известно, – что они исчезли.

Ника добавила:

– Он сейчас в большом кабинете, в конце главного коридора.

Володя прошел через комнату, кивнув и улыбнувшись одному-двум знакомым, и снова у него появилось ощущение, что он вовсе не такой герой, каким он сам себе казался. Он постучал в дверь, надеясь, что начальник, возможно, прольет на эту загадку немного света.

– Войдите.

Володя вошел, отдал честь и закрыл за собой дверь.

– С возвращением, капитан! – сказал Лемитов, обходя стол, чтобы к нему подойти. – Строго между нами, в Берлине ты поработал прекрасно. Спасибо.

– Спасибо, – сказал Володя. – Но почему это строго между нами?

– Потому что ты перечил Сталину… – Он поднял руку, предупреждая возражения. – Сталин, конечно, не знает, что это был ты. Но все равно, люди здесь после чистки нервные, боятся, как бы их не связали с кем-то ступившим на дурной путь.

– А что мне было делать? – недоуменно спросил Володя. – Послать ложные сведения?

Лемитов энергично покачал головой.

– Ты делал именно то, что нужно, не пойми меня неправильно. И я тебя защищал. Просто не жди, что окружающие будут относиться к тебе как к победителю.

– Ладно, – сказал Володя. Все оказалось гораздо хуже, чем он ожидал.

– Теперь у тебя наконец-то появится свой кабинет – через три двери от меня. Придется тебе провести денек-другой, входя в курс дел.

Володя принял это за разрешение идти. Он отдал честь и вышел.

Его кабинет был обставлен скромно – маленькая комнатка, без ковра, – но зато он в ней был один. Стремясь как можно скорее попасть домой, за продвижением немцев он не следил. Сейчас он отбросил досаду и начал читать рапорты с полей сражений за первую неделю войны.

И, читая, все больше приходил в отчаяние.

Нападение застало Красную Армию врасплох.

В это было невозможно поверить, но доказательствами был завален весь стол.

Двадцать второго июня, когда Германия начала наступление, у многих частей первого эшелона Красной Армии не было боеприпасов.

И это было еще не все. На аэродромах были аккуратно выстроены эскадрильи, совершенно не замаскированные, и в первые же часы войны немецкая авиация уничтожила 1200 советских самолетов. На наступающие немецкие войска бросали красноармейцев без необходимого оружия, без прикрытия с воздуха, почти без разведки расположения сил противника; в результате многие части были полностью уничтожены.

Что хуже всего, Сталин отдал категорический приказ по Красной Армии, запрещающий отступать. Армия была обязана сражаться до последнего человека, и офицерам следовало застрелиться, чтобы избежать плена. Войскам не разрешалось перегруппировываться на новых, более сильных оборонительных позициях. Это означало, что каждое поражение оборачивалось бойней.

Соответственно, Красная Армия несла страшные потери в живой силе и технике.

И предупреждение токийского источника, и подтверждение Вернера Франка Сталин проигнорировал. Даже когда наступление началось, Сталин заявил, что это местная провокация, устроенная офицерами немецкой армии без ведома Гитлера, который положит этому конец, как только узнает.

К тому времени, как стало очевидно, что это не провокация, а самое массовое наступление в истории ведения войн, немцы уже сокрушили оборону передовых укреплений Советского Союза. За одну неделю они продвинулись в глубь страны на 400 километров.

Это была катастрофа – и Володе была невыносима мысль, что ее можно было избежать.

По чьей вине это произошло – сомнений не было. Советский Союз был авторитарным государством, и решения здесь принимал один человек – Иосиф Сталин. Он совершил упрямую, глупую, гибельную ошибку. И теперь его страна была в смертельной опасности.

До этого момента Володя верил в истинность коммунистической идеологии страны Советов, несмотря на превышения власти, допускаемые НКВД. Теперь он видел, что дело в голове рыбы. НКВД и Берия существовали лишь потому, что Сталин это допускал. Именно из-за Сталина было невозможно прийти к коммунизму.

Во второй половине дня, когда Володя, глядя на залитый солнцем аэродром, размышлял о прочитанном, к нему зашел Камень. Четыре года назад они оба были лейтенантами, только окончили Академию военной разведки и у них был один кабинет на четверых. В те дни Камень был у них клоуном, высмеивал всех и вся, дерзко издевался над ханжеской ортодоксальностью. Теперь он повзрослел и казался более серьезным. Он отрастил маленькие черные усики, как у министра иностранных дел Молотова – может быть, чтобы выглядеть солиднее.

Камень закрыл за собой дверь и сел. Он вынул из кармана игрушку – заводного солдатика с ключом в спине. Он завел солдатика и поставил на стол. Солдатик замахал руками, словно маршируя, и изнутри раздался громкий стрекочущий механический звук.

Понизив голос, Камень сказал:

– Сталина вот уже два дня никто не видел.

Володя понял, что заводной солдатик понадобился, чтобы заглушить их разговор, если у него в кабинете есть подслушивающие устройства.

– Как это – его никто не видел? – спросил он.

– Он не появлялся в Кремле и не отвечает на звонки.

Володя опешил. Вождь народа не мог так просто взять – и пропасть.

– А… что он делает?

– Никто не знает.

У солдатика кончился завод. Камень снова завел его и поставил на стол.

– Ночью в субботу, узнав, что армии Западного фронта окружены немецкими войсками, он сказал: «Все пропало. Я умываю руки. Ленин основал наше государство, а мы его просрали». И уехал в Кунцево. – У Сталина была дача в окрестностях Москвы, под Кунцевом. – Вчера его, как обычно, ждали в Кремле около полудня, но он не появился. Когда позвонили на дачу, никто не ответил. Сегодня – то же самое.

Володя подался вперед.

– Может быть, у него… – он понизил голос до шепота, – временное умопомрачение?

Камень беспомощно развел руками.

– Было бы неудивительно. Ведь он, несмотря на все доказательства, утверждал, что Германия не станет на нас нападать в сорок первом году, – и гляди, как вышло…

Володя кивнул. Вполне могло так быть. Сталин позволял себя официально именовать Отцом, Учителем, Великим вождем, Преобразователем природы, Великим кормчим, Гением человечества, Величайшим гением всех времен и народов. Но сейчас было очевидно даже ему самому, что он ошибался, а правы были все остальные. В подобных обстоятельствах люди совершали самоубийство.

Кризис был еще острее, чем Володя предполагал. Мало того что на Советский Союз было совершено нападение и он терпел поражения, теперь он еще и остался без руководства. С самой революции не было момента опаснее, чем теперь.

Но может быть, в этом был шанс? Возможность избавиться от Сталина?

В последний раз Сталин казался уязвимым еще в 1924 году, когда в завещании Ленина было сказано, что не следует давать власть Сталину. После преодоления того кризиса его власть казалась незыблемой, даже если – теперь Володя это понимал яснее – его решения граничили с безумием: чистки, поражение в Испании, назначение садиста Берии начальником управления госбезопасности, пакт с Гитлером. Может быть, эта чрезвычайная ситуация даст возможность наконец избавиться от его хватки?

Володя скрыл свое волнение и от Камня, и от всех остальных. После работы, сев в автобус, он погрузился в размышления. Путь домой в мягком свете летнего вечера был долог – впереди медленно двигалась вереница грузовиков, тянущих зенитные пушки – видимо, по указанию Володиного отца, стоявшего во главе противовоздушной обороны Москвы.

Можно ли Сталина отстранить от власти?

Интересно, сколько жителей Кремля задаются этим вопросом, подумал Володя.

Он вошел в дом, где жили его родители, – десятиэтажное правительственное здание, стоящее прямо напротив Кремля, через реку. Родителей дома не было, зато была сестра с близнецами Димкой и Таней. Димка, темноглазый и темноволосый, держал красный карандаш и от души черкал на старой газете. У Тани были такие же внимательные голубые глаза, как у Григория и, по словам окружающих, у самого Володи. Она сразу показала ему свою куклу.

И еще была Зоя Воротынцева, удивительно красивая женщина-физик, которую Володя видел в прошлый раз четыре года назад, перед отъездом в Испанию. У нее с Аней обнаружился общий интерес к русской народной музыке: они вместе ходили на репетиции, Зоя играла на гудке, трехструнном музыкальном инструменте. Денег на фонограф ни у той, ни у другой не было, но у Григория фонограф был, и они слушали запись балалаечного оркестра. Григорий был не большой ценитель музыки, но веселые звуки балалаек ему нравились.

Зоя была в голубом, под цвет ее глаз, летнем платье с короткими рукавами. Когда Володя задал обычный вопрос, как у нее дела, она резко ответила:

– Я вне себя от злости!

На данный момент у русских было множество причин быть вне себя от злости.

– Почему? – спросил Володя.

– Мои исследования атомного ядра прекращены. Все ученые, с которыми я работала, получили другие задания. И сама я сейчас работаю над усовершенствованием бомбового прицела.

Володе это показалось вполне разумным.

– Но ведь сейчас война, в конце концов…

– Вы не понимаете, – сказала она. – Послушайте. При расщеплении ядер урана освобождается огромное количество энергии. То есть действительно огромное. Это знаем мы – и на Западе тоже это знают, мы читали их документацию в научных журналах.

– Однако проблема бомбового прицела, наверное, более насущная.

– Но этот процесс, расщепление, можно использовать, чтобы создать бомбы в сотни раз мощнее всего, что в мире есть сейчас! – яростно сказала Зоя. – Один ядерный взрыв может сровнять Москву с землей. Что, если немцы создадут такую бомбу, а у нас ее не будет? Это все равно как если бы у них были винтовки, а у нас одни шашки.

– Но есть ли основания думать, что ученые в других странах работают над атомной бомбой? – скептически произнес Володя.

– Мы уверены, что работают. Идея расщепления атома автоматически подводит к идее создания бомбы. Если мы об этом думаем, почему об этом не должны думать они? Но есть и другая причина так считать. Все свои ранние исследования они публиковали в журналах – а потом прекратили, внезапно, год назад. И с той последней публикации – год назад – никаких новых материалов по расщеплению больше не было.

– И вы считаете, что политики и генералы на Западе осознали военный потенциал исследования и засекретили его?

– Другого объяснения этому я найти не могу. А мы здесь, в Советском Союзе, еще даже не начинали планировать работу с ураном.

– М-м… – промычал Володя, изображая сомнение, но на самом деле это показалось ему вполне правдоподобным. Даже самые ревностные сторонники Сталина не пытались никого убеждать, будто он разбирается в науках. А для тирана проще всего игнорировать то, что заставляет испытывать неловкость.

– Я рассказала об этом вашему отцу, – сказала Зоя. – Он обратил внимание на мои слова, но все дело в том, что его-то никто не слушает.

– Так что же вы будете делать?

– А что я могу? Буду делать как можно лучше эти чертовы прицелы для наших летчиков – и надеяться на лучшее.

Володя кивнул. Такой подход ему нравился. И эта девушка ему нравилась. Она была умна, решительна, а кроме того – просто красавица. Интересно, согласится ли она пойти с ним в кино, мелькнула у него мысль.

Разговор о физике напомнил ему о Вилли Фрунзе, с которым он дружил в Берлинской мужской академии. По словам Вернера Франка, Вилли был выдающимся физиком и учился сейчас в Англии. Он мог знать что-нибудь об атомной бомбе, которая так волновала Зою. И если он по-прежнему коммунист, то может согласиться рассказать то, что ему известно. Володя мысленно сделал зарубку: не забыть послать запрос по каналам разведупра РККА в лондонское посольство.

Вошли его родители. Отец был при полном параде, мать – в плаще и шляпе. Они присутствовали на одной из множества бесконечных церемоний, пользующихся такой любовью в армии, – Сталин требовал, чтобы такие ритуалы по-прежнему соблюдались, несмотря на военное время: это хорошо влияло на воинский дух.

Они несколько минут поворковали с близнецами, но отец при этом казался рассеянным. Скоро он ушел к себе в кабинет, пробормотав что-то про важный звонок. Мать начала готовить ужин.

Володя на кухне разговаривал с матерью, сестрой и Зоей, но ему отчаянно хотелось поговорить с отцом. Ему казалось, что он догадывается, по поводу чего мог быть тот важный разговор: возможно, был раскрыт заговор или предотвращен переворот, может быть – даже здесь, в этом здании.

Через несколько минут он решил, рискуя вызвать отцовский гнев, зайти к нему. Он извинился и пошел к кабинету – но отец как раз выходил.

– Мне надо ехать в Кунцево, – сказал он.

Володе страшно хотелось узнать, что происходит.

– Зачем? – спросил он, но Григорий не обратил внимания на его вопрос.

– Я хотел вызвать машину, но мой шофер уже ушел. Ты можешь меня отвезти.

Володя затрепетал. Он никогда не был на сталинской даче. А теперь он едет туда – в момент острого кризиса.

– Идем же, – нетерпеливо сказал отец.

Они наспех попрощались из прихожей и вышли.

У Григория был черный «ЗИС 101-А», советская копия американского «паккарда», с трехскоростной автоматической коробкой передач. Максимальная скорость у него была 128 километров в час. Володя сел за руль, и они поехали.

Он проехал по Арбату, улице, где жили художники и интеллектуалы, и выехал на западное, Можайское шоссе.

– Тебя что, вызвали к товарищу Сталину? – спросил он отца.

– Нет. Сталин никого не принимает уже два дня.

– Это я слышал.

– Слышал? Вообще-то это секретная информация.

– Подобные вещи нельзя сохранить в секрете. И что происходит сейчас?

– Мы с группой товарищей едем в Кунцево повидать его.

– С какой целью? – задал Володя главный вопрос.

– Во-первых, выяснить, жив он или нет.

Неужели возможно, что он уже мертв и никто об этом не знает, подумал Володя. Это казалось сомнительным.

– А если он жив?

– Я не знаю. Но что бы ни случилось, я предпочитаю быть там и видеть, а не узнавать потом.

Володя знал, что подслушивающие устройства в движущейся машине не работают – микрофоны улавливают лишь шум мотора, – поэтому он был уверен, что его не подслушивают. Тем не менее ему было страшно, когда он произнес немыслимое:

– А может случиться, что Сталина свергнут?

– Говорю тебе: я не знаю! – раздраженно ответил отец.

У Володи словно электрический ток прошел по телу. Такой вопрос требовал категорического отрицания, все остальное означало – «да». Отец признал возможность того, что со Сталиным могли покончить.

Сердце всколыхнула надежда.

– Только подумай, как бы это было! – восторженно сказал он. – Больше никаких чисток! Трудовые лагеря закроют. НКВД больше не будет хватать на улицах и насиловать девчонок… – Он был почти уверен, что Григорий его перебьет, но тот лишь слушал, прикрыв глаза. Володя продолжал: – Дурацкая фраза «троцкистско-фашистский шпион» уйдет из нашего языка. Войска, оказавшись перед численно и технически превосходящими силами противника, смогут отступить, вместо того чтобы бесполезно приносить себя в жертву. Решения будут приниматься осмысленно, группой умных людей, которые будут находить оптимальный вариант, наилучший для всех. Настанет тот самый коммунизм, о котором ты мечтал тридцать лет назад!

– Глупый мальчишка! – презрительно сказал отец. – Худшее, что может быть в этой ситуации, – это потерять руководителя. Мы воюем, мы отступаем! Единственной нашей целью должно быть спасение революции – во что бы то ни стало! Сейчас Сталин нам нужен больше, чем когда-либо.

Володя воспринял эти слова как пощечину. Уже много лет отец не называл его глупым.

Неужели отец прав? Неужели Советскому Союзу нужен Сталин? Вождь, принявший столько провальных решений, что Володя просто не представлял себе, как при ком бы то ни было другом страна могла бы жить еще хуже.

Они прибыли на место. Дом Сталина было принято называть дачей, но на обычный загородный дом она не была похожа. Это было длинное, приземистое здание, с каждой стороны от помпезного крыльца – по пять высоких окон. Дом стоял в сосновом лесу и был выкрашен в темно-зеленый цвет, словно для маскировки. Сотни вооруженных солдат охраняли ворота и забор с двумя рядами колючей проволоки. Григорий указал на батарею противовоздушной обороны, частично скрытую маскировочной сетью:

– Это я ее здесь устанавливал.

Охранник у ворот узнал Григория, но тем не менее попросил предъявить документы. Хоть Григорий был генералом, а Володя – капитаном разведки, обоих обыскали, нет ли оружия.

Володя подъехал к крыльцу. Других машин перед домом не было.

– Подождем остальных, – сказал отец.

Через считаные секунды подъехали еще три «ЗИСа». Володя вспомнил, что сокращение «ЗИС» означало «Завод имени Сталина». Что же, палачи прибыли на казнь в машинах, названных в честь их жертвы?

Все вышли – восемь человек средних лет, в костюмах и шляпах. В их руках – будущее страны. Володя узнал министра иностранных дел Молотова и начальника тайной полиции Берию.

– Идем, – сказал Григорий.

Володя остолбенел.

– Я что, тоже пойду с тобой?

Григорий сунул руку под сиденье и дал Володе пистолет Токарева «ТТ-33».

– Положи в карман, – сказал он. – Если эта мразь Берия попытается меня арестовать, стреляй в эту сволочь.

Володя взял пистолет с осторожностью: у «ТТ-33» не было предохранителя. Он опустил оружие в карман пиджака – длиной оно было около 18 сантиметров – и вышел из машины. «В магазине пистолета должно быть восемь патронов», – вспомнил он.

Все вошли внутрь. Володя боялся, что его вновь начнут обыскивать и найдут пистолет, но больше проверок не было.

Интерьер дома был выполнен в темных цветах и плохо освещен. Дежурный офицер провел группу в небольшую столовую. Там в кресле сидел Сталин.

Самый могущественный человек в Восточном полушарии казался угнетенным и подавленным. Взглянув на входящих в комнату, он спросил:

– Зачем вы приехали?

У Володи перехватило дыхание. Он был уверен, что они Сталина либо арестуют, либо казнят.

Наступило долгое молчание – и Володя понял, что они не договорились, что делать дальше. Да и как могли они договориться, если даже не знали, жив Сталин или нет?

Но что они будут делать теперь? Застрелят его? Другой возможности может не представиться.

Наконец Молотов выступил вперед.

– Мы просим вас вернуться к работе, – сказал он.

Володя еле сдержал протестующий крик.

Но Сталин покачал головой.

– Смогу ли я оправдать надежды народа? Смогу ли привести страну к победе?

Володя был потрясен. Неужели он действительно откажется?

– Может быть, есть лучшие кандидатуры, – добавил Сталин.

Он давал им второй шанс отстранить его!

Заговорил другой из приехавших, и Володя узнал маршала Ворошилова.

– Никого достойнее вас нет! – сказал он.

Ну зачем это? Вряд ли сейчас подходящее время для неприкрытой лести…

– Именно так! – вступил в разговор отец Володи.

Неужели они не дадут Сталину уйти? Как можно сделать такую глупость?

Молотов первый сказал хоть что-то разумное:

– Мы предлагаем создать военный кабинет, который будет называться Государственный комитет обороны, что-то вроде чрезвычайного политбюро с очень ограниченным количеством членов и широкими полномочиями.

– И кто встанет во главе? – быстро спросил Сталин.

– Вы, товарищ Сталин!

«Нет!» – хотелось крикнуть Володе.

Снова наступило долгое молчание.

– Ну хорошо, – сказал наконец Сталин. – А кто же еще будет у нас в комитете?

Берия шагнул вперед и начал предлагать кандидатуры.

Все кончено, понял Володя. Он чувствовал себя разбитым от отчаяния и разочарования. Они упустили свой шанс. Они могли отстранить тирана, но мужества не хватило. Как дети жестокого отца, они испугались, что без него у них ничего не выйдет.

Фактически дела обстояли еще хуже, понял он с растущей тоской. Возможно, у Сталина действительно был срыв – у него действительно был больной вид, – но при этом он сделал гениальный политический ход. Все те, кто мог бы его заменить, находились в этой комнате. В тот момент, когда его несостоятельность была выставлена на всеобщее обозрение, он заставил своих соперников просить его вновь вернуться к руководству. Он подвел черту под своей ужасной ошибкой и дал самому себе возможность начать с чистого листа.

Сталин не просто вернулся.

Он стал сильнее, чем когда-либо прежде.

XI

Кому могло бы хватить смелости заявить публичный протест против того, что происходит в Акельберге? Карла и Фрида видели это собственными глазами, и еще у них была свидетельница Ильза Кениг, но теперь им был нужен адвокат. Никаких выборных представителей больше не было: депутатами рейхстага были теперь только нацисты. И настоящих журналистов тоже не было, одни писаки-подхалимы. И судьи все были назначенцами, угождающими правительству. Карла никогда раньше не понимала, как ее защищали политики, газетчики и юристы. Без них, видела теперь она, правительство могло делать все, что угодно, даже убивать людей.

К кому они могли обратиться? У поклонника Фриды, Генриха фон Кесселя, был друг, католический священник.

– Петер был самый умный парень в моем классе, – сказал Генрих. – Хотя его не очень любили за то, что он держался несколько заносчиво и чопорно. Однако я думаю, что он нас выслушает.

Карла подумала, что попробовать стоит. Ее пастор, протестант, им сочувствовал, пока гестапо не запугало его и не заставило молчать. Может быть, так случится и с этим. Но что можно сделать еще, она просто не знала.

И вот в воскресенье, ранним июльским утром, Генрих повез Карлу, Фриду и Ильзу в церковь Петера в Шенберге. Генрих в черном костюме был очень красив; все девушки, чтобы вызывать больше доверия, надели свою форму медсестер. Они вошли в церковь через боковую дверь и прошли в маленькую пыльную комнату с несколькими стульями и большим шкафом. Они застали отца Петера одного, погруженного в молитву. Он, должно быть, услышал, как они вошли, но еще с минуту оставался на коленях, прежде чем встать и приветствовать их.

Петер был высокий и худощавый, с правильными чертами лица и аккуратной стрижкой. Карла подсчитала, что если он ровесник Генриха, то ему двадцать семь лет. Он встретил их хмуро, не заботясь о том, чтобы скрыть досаду, что его побеспокоили.

– Я готовлюсь к мессе, – сказал он сурово. – Генрих, я рад видеть тебя в церкви, но сейчас вы должны меня оставить. Встретимся после мессы.

– Петер, у нас неотложное дело к тебе как к духовному лицу, – сказал Генрих. – Присядь, мы должны сказать тебе нечто очень важное.

– Вряд ли ваше дело важнее, чем месса.

– Важнее, Петер, поверь мне. Через пять минут ты согласишься.

– Хорошо.

– Это моя девушка, Фрида Франк.

Карла удивилась. Фрида стала его девушкой?

– У меня был младший брат, – начала Фрида. – Он родился с расщеплением позвоночника. В начале этого года его перевели в больницу Акельберга, в Баварии, обещая особое лечение. Вскоре мы получили письмо с сообщением, что он умер от аппендицита.

Она взглянула на Карлу, и та продолжила рассказ:

– А у моей служанки был сын с повреждением головного мозга. Его тоже перевели в Акельберг. Служанка получила в тот же самый день точно такое же письмо.

Петер развел руками, словно говоря: «Ну так что же?»

– Я уже слышал нечто подобное. Это антиправительственная пропаганда. Церковь политикой не занимается.

Какая чушь, подумала Карла. Церковь по горло погрязла в политике. Однако она оставила эту мысль при себе и продолжила свой рассказ:

– Но у сына моей служанки не было аппендикса. Его удалили два года назад.

– Я вас умоляю! – сказал Петер. – Ну и что это доказывает?

Карла обескураженно замолчала. Петер явно был настроен против них.

– Погоди, Петер! – сказал Генрих. – Ты еще не все слышал. Вот – Ильза, она работала в этой акельбергской больнице.

Петер выжидательно взглянул на нее.

– Отец, я была воспитана в католической вере… – сказала она.

Этого Карла не знала.

– Но я плохая католичка, – продолжала Ильза.

– Дочь моя, благ один Господь, не мы, – благоговейно ответил Петер.

– Но я знала, что совершаю грех, – и все равно делала это, – сказала Ильза, – мне приказывали – и я боялась ослушаться… – И она заплакала.

– Что же ты делала?

– Я убивала людей. Ах, отец, простит ли меня Господь?

Священник воззрился на молоденькую медсестру. Теперь он уже не мог отмахнуться, объявить пропагандой: он видел перед собой страдающую душу.

Он побледнел. Остальные молчали. Карла затаила дыхание.

– К нам в больницу на серых автобусах привозят инвалидов. Но никакого особого лечения они не получают. Мы делаем им инъекцию – и они умирают. Потом мы их кремируем… – Она посмотрела на Петера. – Получу ли я когда-нибудь прощение за то, что я это делала?

Его губы шевельнулись. Он силился заговорить, но слова не шли, и он закашлялся. Наконец он тихо сказал:

– Сколько?

– Обычно четыре… автобуса, я хочу сказать. В каждом человек по двадцать пять больных.

– Сто человек?

– Да. Каждую неделю.

Горделивое спокойствие Петера исчезло. Его лицо посерело, он потрясенно открыл рот.

– Сто больных каждую неделю?

– Да, отец.

– А каких больных?

– Да разных: бывают и умственно неполноценные, и с физическими недостатками. Бывают дряхлые старики, бывают младенцы с деформациями, мужчины и женщины – парализованные, умственно отсталые, просто в беспомощном состоянии.

– И персонал больницы их всех убивает? – повторил он, не в силах поверить.

Ильза зарыдала.

– Каюсь! Каюсь! Я знала, что так нельзя!

Карла смотрела на Петера. От его надменности не осталось и следа. Какое удивительное превращение! На протяжении лет он слышал, как каются в своих незначительных прегрешениях процветающие католики, живущие в зеленых пригородах, а теперь он вдруг столкнулся с настоящим злом. И был потрясен до глубины души.

Но что же он будет делать?

Петер встал. Он взял Ильзу за руки и поднял с места.

– Возвращайся в лоно церкви, – сказал он. – Исповедуйся своему духовному отцу. Господь простит тебя. Уж это я знаю.

– Спасибо, – прошептала она.

Он отпустил ее руки и взглянул на Генриха.

– Нам, остальным, возможно, будет не так просто, – сказал он.

Потом он отвернулся от них и снова преклонил колени в молитве.

Карла посмотрела на Генриха, тот пожал плечами. Они встали и вышли из комнаты, Карла – обнимая за плечи плачущую Ильзу.

– Останемся на службу, – сказала Карла. – Может быть, он потом еще с нами поговорит.

Они вошли в неф. Ильза перестала плакать и немного успокоилась. Фрида держала Генриха за руку. Они сели среди других прихожан – состоятельных мужчин, пухленьких женщин и непоседливых детишек в нарядной одежде. Вот такие люди никогда не убили бы больного человека, подумала Карла. А их правительство – убивало от их имени. Как такое могло происходить?

Чего можно было ждать от отца Петера, она не знала. Было ясно, что в конце концов он им поверил. Сначала он хотел от них отмахнуться, объяснив их рассказ политическими мотивами, но искренность Ильзы его убедила. Он пришел в ужас. Но он ничего не обещал – кроме того, что Господь простит Ильзу.

Карла оглядела церковь. Убранство было более красочное, чем привычная обстановка протестантских церквей. Здесь было больше статуй и изображений, больше мрамора и позолоты, были хоругви и свечи. Она вспомнила, что протестанты и католики вели войны из-за таких пустяков. Как странно ей было, что в мире, где могут убивать детей, кто-то думает о свечках.

Началась служба. Вошли священники в своих одеяниях, отец Петер был среди них самым высоким. Карла не могла ничего понять по его лицу, там читалось только суровое благочестие.

Она безразлично слушала гимны и молитвы. Она так молилась за отца – а через два часа нашла его дома на полу, жестоко избитого, умирающего. Ей его не хватало, каждый день, иногда каждый час. Молитвы его не спасли, не помогут они и тем, кого правительство признало бесполезными. Требовалось дело, а не слова.

От отца ее мысли обратились к брату Эрику. Он был где-то в России. Он написал домой письмо, торжествующе сообщая о стремительном продвижении немецких войск, и яростно отказывался верить в то, что Вальтера убило гестапо. Совершенно ясно, считал он, что из гестапо отец вышел цел и невредим, а потом на улице на него напали преступники, или коммунисты, или евреи. Он жил в мире фантазий, не имеющих отношения к реальности.

Может быть, то же можно сказать и про отца Петера?

Петер взошел на амвон. Карла не знала, что он будет читать проповедь. Интересно, подумала она, о чем он будет говорить? Повлияет ли на тему проповеди то, что он услышал утром? Или он будет говорить о чем-то постороннем, не имеющем к этому отношения, вроде того, что скромность – это добродетель, а зависть – грех? Или будет, закрыв глаза, истово благодарить Бога за победоносную войну в России?

Он выпрямился на амвоне во весь рост и обвел церковь взглядом, в котором можно было прочитать надменность, гордость или вызов.

– Пятая заповедь гласит: «Не убий!»

Карла встретилась глазами с Генрихом. Что Петер сейчас скажет?

Его голос зазвенел, отражаясь от каменных стен нефа.

– В Баварии, в городе Акельберг есть место, где наше правительство нарушает эту заповедь сто раз в неделю!

Карла ахнула. Он решился, в своей проповеди он выступит против программы! Это могло все изменить.

– Неважно, что жертвы – увечные, или умственно больные, или не могущие прокормить себя, или парализованные! – говорил Петер, не скрывая гнева. – Беспомощные дети и дряхлые старики – все они дети Божьи, и жизнь их так же неприкосновенна, как ваша или моя. Убивать их, – тут его голос зазвучал еще громче, – смертный грех! – Он поднял правую руку и сжал ее в кулак, и голос его задрожал от чувств. – Говорю вам, что если мы ничего не сделаем, то станем такими же грешниками, как врачи и медсестры, которые вводят смертельные инъекции. Если мы промолчим… – он остановился. – Если мы промолчим, мы тоже станем убийцами!

XII

Инспектор Томас Маке был в бешенстве. Его выставили дураком в глазах суперинтендента Крингеляйна и всех вышестоящих. Он уверял их, что устранил утечку. Секрет Акельберга – и больниц подобного рода в других областях страны – будет в безопасности, говорил он. Он выследил троих, сеявших смуту, – это были Вернер Франк, пастор Охс и Вальтер фон Ульрих – и заставил молчать, всех по-разному.

Но все же тайна вышла наружу.

Случилось это по вине молодого дерзкого священника Петера.

Сейчас отец Петер был перед Маке – голый, привязанный за руки и за ноги к стулу особой конструкции. Изо рта, ушей и носа у него шла кровь, грудь – в блевотине. К его губам, соскам и пенису были присоединены электроды. Еще одна лента шла от стула через лоб, чтобы он не сломал себе шею, когда бился в конвульсиях.

Врач, сидящий рядом со священником, послушал его сердце стетоскопом и с сомнением покачал головой.

– Долго он так не выдержит, – безразлично констатировал он.

Примеру мятежного отца Петера последовали и другие. Епископ Мюнстера, куда более значительное духовное лицо, произнес подобную же проповедь, разоблачая программу «Т-4». Епископ воззвал к Гитлеру, умоляя спасти народ от гестапо, благоразумно намекая, что фюрер просто не мог знать об этой программе, предоставляя таким образом Гитлеру готовое алиби.

Его проповедь перепечатывали и размножали и передавали из рук в руки по всей Германии.

Гестапо арестовывало всех, у кого находили экземпляры проповеди, но все без толку. Единственный раз за историю Третьего рейха общество встретило действия правительства решительным протестом.

Принятые меры были суровыми, но пользы не принесли: проповедь продолжали распространять, все больше священников молилось за инвалидов, и в Акельберге даже прошел марш протеста. Ситуация вышла из-под контроля.

И виноват был Маке.

Он наклонился к Петеру. Глаза священника были закрыты, дыхание поверхностно, но он был в сознании. Маке крикнул ему в самое ухо:

– Кто тебе сказал про Акельберг?

Ответа не было.

Петер был у Маке единственной ниточкой. Расследование в Акельберге не дало ничего существенного. Райнхольду Вагнеру рассказали какую-то байку, что в больницу приехали две девчонки на велосипедах, но кто они такие, никто не знал; была еще одна байка про внезапно уехавшую медсестру – та оставила записку, что спешно выходит замуж, но сведений о муже не оставила. Ни одна, ни другая нить никуда не вела. Во всяком случае, Маке был уверен, что такая катастрофа никак не могла быть делом рук стайки девчонок.

Маке кивнул технику, сидящему за прибором. Тот повернул рукоятку.

Петер закричал от боли – по его телу пошел электрический ток, истязая каждый нерв. Его трясло, как в лихорадке, волосы у него на голове поднялись дыбом.

Оператор выключил ток.

– Говори имя этого человека! – крикнул Маке.

Наконец губы Петера шевельнулись.

Маке наклонился ниже.

– Это не человек, – прошептал Петер.

– Женщина, что ли? Говори имя!

– Это был ангел.

– Провались ты к чертям! – Маке схватился за выключатель и повернул. – Так будет продолжаться, пока не скажешь! – заорал он, глядя, как Петер кричит и бьется.

Открылась дверь, в комнату заглянул молодой детектив и, бледнея, поманил Маке.

Техник выключил ток, крик прекратился. Над Петером склонился врач, прослушивая сердце.

– Прошу прощения, инспектор Маке, – сказал детектив, – но вас хочет видеть суперинтендент Крингеляйн.

– Сейчас? – раздраженно спросил Маке.

– Он так сказал.

Маке посмотрел на врача. Тот пожал плечами.

– Он молодой, – сказал врач. – К вашему возвращению еще будет жив.

Маке вышел из комнаты и вместе с детективом поднялся по лестнице. Кабинет Крингеляйна находился на первом этаже. Маке постучал и вошел.

– Чертов поп еще молчит, – сказал он без вступления. – Мне нужно больше времени.

Крингеляйн был щуплый человечек в очках, умный, но слабовольный. Он поздно обратился к нацизму и не входил в элиту – СС. Ему не хватало рвения, отличающего таких энтузиастов, как Маке.

– Не возитесь больше с этим попом, – сказал он. – Священники нас больше не интересуют. Бросьте их в лагеря и забудьте.

Маке не верил своим ушам.

– Но они же вели подрывную деятельность против фюрера!

– Причем добились успеха, – сказал Крингеляйн. – В отличие от вас.

Маке подозревал, что в глубине души Крингеляйн был этим доволен.

– Наверху было принято решение, – продолжал суперинтендент, – свернуть программу «Т-4».

Маке был ошарашен. Нацисты никогда не допускали, чтобы на их решения влияли опасения непосвященных.

– Мы пришли туда, где мы сейчас, не благодаря заигрываниям с общественным мнением!

– Но на этот раз придется.

– Почему?

– Фюрер не посчитал нужным объяснить мне лично причины своего решения, – едко сказал Крингеляйн. – Но догадаться я могу. Программа вызвала необычайно яростные протесты от той части населения, что обычно ни во что не вмешивается. Если мы будем упорствовать, то рискуем вступить в открытое противостояние с церковью, со всеми конфессиями. А это нам не годится. Мы не должны ослаблять единство и целеустремленность народа Германии – особенно сейчас, когда мы воюем с Советским Союзом, нашим сильнейшим на данный момент противником. Поэтому программа закрыта.

– Слушаюсь, – сказал Маке, сдерживая злость. – Еще какие-нибудь указания будут?

– Можете идти.

Маке направился к двери.

– Маке.

Он обернулся.

– Слушаю.

– Смените рубашку.

– Рубашку?

– У вас на рубашке кровь.

– Да. Прошу прощения.

Маке протопал вниз по лестнице, кипя от злости. Он направился в свою комнату в подвальном этаже. Отец Петер был все еще жив.

Ворвавшись, Маке снова заорал:

– Кто тебе рассказал про Акельберг?

Ответа не было.

Он вывернул рукоятку до максимума.

Отец Петер кричал долго; но потом наконец замолчал – уже навсегда.

XIII

Вокруг особняка, где жила семья Франков, был разбит небольшой парк. Метрах в двухстах от дома, на полого поднимающемся склоне, стояла маленькая беседка, со скамейками, открытая со всех сторон. В детстве Карла и Фрида играли, что это их загородный дом, и устраивали долгие воображаемые приемы, где у них были дюжины слуг и высокопоставленные гости. Потом эта беседка стала их любимым местом для разговоров, где никто не мог бы их услышать.

– Когда я впервые села на эту скамейку, у меня ноги до земли не доставали, – сказала Карла.

– Как жаль, что нельзя вернуться в те дни, – сказала Фрида.

День был душный, влажный, пасмурный. Обе они были в платьях без рукавов. У них было тяжело на душе. Отец Петер умер: как заявила полиция, покончил с собой в камере, впав в уныние от размышлений о своих преступлениях. Интересно, думала Карла, его тоже избили, как ее отца? Все казалось ей ужасно похожим.

И еще десятки таких брошены в камеры по всей Германии. Кто-то выступал с публичными протестами против убийства больных людей, кто-то лишь передал кому-то распечатку проповеди епископа фон Галена. Неужели их всех будут истязать, думала Карла. И спрашивала себя, как скоро ее постигнет та же судьба.

Из дома вышел Вернер с подносом. Он понес его через лужайку к беседке.

– Девчат, как насчет лимонада? – весело спросил он.

Карла отвернулась.

– Нет, спасибо, – холодно ответила она. Ей было непонятно, как он может вести себя как ее друг, после того как проявил себя таким трусом.

– Мне тоже не надо, – сказала Фрида.

– Надеюсь, мы не поссорились? – сказал Вернер, глядя на Карлу.

Как он мог такое говорить? Конечно, они поссорились.

– Вернер, отец Петер умер, – сказала Фрида.

– Наверное, его до смерти замучили в гестапо, – добавила Карла, – за то, что он отказался терпеть убийства таких, как твой брат. Мой отец тоже умер, по той же причине. Много других людей – в тюрьме или в лагерях. А ты сохранил свое тепленькое местечко, так что все нормально.

Вернера ее слова явно обидели. Это Карлу удивило. Она ждала, что он будет защищаться или напустит безразличие. Но он, похоже, искренне расстроился.

– Разве вы не понимаете, что мы по-разному делаем кто что может? – сказал он.

Жалкая отговорка.

– Ты не сделал ничего! – сказала Карла.

– Может, и так, – печально сказал он. – Значит, не будете лимонад?

Девочки не ответили, и он вернулся в дом.

Карла была зла на него и возмущена, но не могла не чувствовать сожаления. Прежде чем оказалось, что Вернер трус, она чуть было не влюбилась в него. Он ей так нравился, в десять раз больше любого другого мальчишки, с кем она целовалась. Она не сказала бы, что ее сердце совершенно разбито, но она была глубоко разочарована.

Фриде повезло больше. Эта мысль мелькнула у нее, когда она увидела выходящего из дома Генриха. Фрида была очаровательна и любила повеселиться, а Генрих был серьезен и задумчив, но при этом они как-то подходили друг другу.

– Ты его любишь? – спросила Карла, пока он был еще слишком далеко, чтобы услышать.

– Еще не знаю, – ответила Фрида. – Хотя он ужасно милый. Наверное, я им восхищаюсь.

Может, это и не любовь, подумала Карла, но к этому идет.

Генриха так и распирало желание рассказать новости.

– Я просто не мог не пойти к вам и не сказать сразу же, – сообщил он. – Мне сказал отец после ланча.

– Что сказал? – спросила Фрида.

– Правительство свернуло программу. Она называлась «Акция Т-4». Убийство неполноценных. Теперь она прекращена.

– То есть мы победили? – сказала Карла.

Генрих горячо закивал.

– Мой отец потрясен. Он говорит, что никогда не слышал, чтобы фюрер когда-нибудь шел на поводу у общественного мнения.

– А мы его все же заставили! – сказала Фрида.

– Слава богу, что никто этого не знает, – с жаром сказал Генрих.

– И что, они просто закроют больницы и покончат с этой программой? – спросила Карла.

– Не совсем так.

– Что это значит?

– Отец говорит, все доктора и медсестры переведены.

– Куда? – нахмурилась Карла.

– На восток, – сказал Генрих.

Глава девятая

Июль – сентябрь 1941 года

I

Жарким июльским утром на столе у Грега Пешкова зазвонил телефон. Он закончил свой предпоследний учебный год в Гарварде и снова пошел работать на лето в Госдепартамент, в информационный отдел. Ему хорошо давались физика и математика, и экзамены он сдал легко, но желания стать ученым у него не было. Его привлекала политика.

Он взял трубку.

– Приветствую, господин Пешков, – услышал он. – Это Том Кранмер.

Сердце Грега забилось чуть сильнее.

– Спасибо, что ответили на мой звонок. Вы, наверное, меня помните.

– Тридцать пятый год, отель «Риц-Карлтон». Это единственный раз, когда в газете появилась моя фотография.

– А вы по-прежнему работаете детективом в отеле?

– Я решил заняться торговлей. Теперь я детектив в универмаге.

– А дополнительную работу вы когда-нибудь берете?

– Конечно. Выкладывайте.

– Я сейчас на работе. Мне бы хотелось поговорить наедине.

– Вы работаете в старом здании исполнительного управления, напротив Белого дома.

– Откуда вы знаете?

– Я детектив.

– Ну да, конечно.

– Я рядом, в «Арома-кофе» на углу Эф-стрит и Девятнадцатой.

– Я не могу сейчас… – Грег взглянул на часы. – На самом деле, мне и разговор пора заканчивать.

– Я могу подождать.

– Дайте мне час.

Грег бегом спустился по лестнице. Он оказался у главного входа как раз в тот момент, когда снаружи тихо подъехал «Роллс-Ройс». Из автомобиля выбрался тучный шофер и открыл заднюю дверь. Вышедший пассажир был высокий, худой и красивый, с пышными седыми волосами. На нем был отлично пошитый двубортный костюм из жемчужно-серой фланели, придававший ему стильность, которой в состоянии достичь только лондонские портные. Он направился по гранитной лестнице к огромному зданию, и его толстый шофер поспешил следом с его портфелем в руках.

Это был Самнер Уэллес, заместитель госсекретаря, второе лицо в госдепартаменте и личный друг президента Рузвельта.

Шофер собирался отдать портфель ожидающему наготове работнику госдепартамента, но тут вперед выступил Грег.

– Доброе утро, сэр, – сказал он, ловко вынул портфель из рук шофера и распахнул дверь. Потом он последовал за Уэллесом в здание.

Грег попал в отдел информации, потому что смог представить информативные, отточенные статьи, которые он писал для «Гарвард кримсон». Однако он не хотел закончить свою карьеру в качестве пресс-атташе. У него были более высокие устремления.

Грег восхищался Самнером Уэллесом, напоминавшим ему отца. За респектабельной внешностью, стильной одеждой и обаянием скрывался безжалостный манипулятор. Уэллес твердо решил занять место своего начальника, госсекретаря Корделла Халла, и не стеснялся вести за его спиной свою игру и обращаться непосредственно к президенту, что приводило Халла в ярость. Грег был бы счастлив находиться рядом с человеком, обладающим властью и не боящимся ее использовать. Он и сам хотел стать таким.

Уэллес Грегу симпатизировал. Грегу многие симпатизировали, особенно если он хотел им нравиться; с Уэллесом же дело обстояло иначе. Хотя Уэллес был женат – по-видимому, брак был счастливый, и жена была богатой наследницей, – его тянуло к красивым юношам.

Грег был гетеросексуален до неприличия. В Гарварде у него была постоянная девушка, студентка Редклиффа по имени Эмили Хардкасл, обещавшая к сентябрю позаботиться о предохранении от беременности; здесь, в Вашингтоне, он встречался с роскошной Ритой, дочкой конгрессмена Лоренса из Техаса. С Уэллесом он ходил по краю пропасти. Он избегал любых прикосновений, оставаясь при этом достаточно доброжелательным, чтобы сохранить его расположение. И он старался держаться подальше от Уэллеса, когда наступало время коктейлей и у старших ослабевали тормоза и руки начинали блуждать.

Сейчас, когда старший состав собирался к десяти утра на собрание, Уэллес сказал:

– Ты тоже можешь остаться, мой мальчик. Это будет полезно для твоего образования.

Грег заволновался. Не удастся ли ему на этом собрании проявить себя, подумал он. Он хотел, чтобы его заметили, хотел произвести хорошее впечатление.

Через несколько минут появился сенатор Дьюар с сыном Вуди. И отец, и сын оба были долговязые и большеголовые, в похожих однобортных летних льняных костюмах синего цвета. Но Вуди, в отличие от отца, был еще и творческой натурой: его фотографии занимали первые места в «Гарвард кримсон». Вуди кивнул старшему помощнику Уэллеса Бексфорту Россу: должно быть, они были знакомы. Бексфорт был крайне самодовольный тип и звал Грега «русский» из-за его русской фамилии.

Уэллес открыл собрание словами:

– Я должен сообщить всем вам нечто очень конфиденциальное, что не должно выходить за пределы этой комнаты. В начале следующего месяца президент встречается с премьер-министром Британии.

Грег чуть не сказал: «Ух ты!»

– Хорошо! – сказал Гас Дьюар. – Где?

– Планируется провести встречу где-нибудь на корабле в Атлантическом океане, ради безопасности и чтобы у Черчилля ушло меньше времени на дорогу. Президент желает, чтобы я принимал участие в качестве его помощника, а госсекретарь Халл останется присматривать за делами здесь, в Вашингтоне. И он хочет, чтобы вы, Гас, тоже остались здесь.

– Я польщен, – сказал Гас. – А что в программе обсуждения?

– Англия, похоже, отбила угрозу интервенции, во всяком случае на данный момент, но они слишком слабы, чтобы перейти в наступление на Германию на континенте, – если не поможем мы. Поэтому Черчилль будет нас просить объявить Германии войну. Мы, конечно, откажемся. После этого президент хочет выработать совместное заявление о намерениях.

– Невоенных намерениях, – сказал Гас.

– Нет, потому что Соединенные Штаты не воюют и воевать не собираются. Но и помимо войны мы связаны с Великобританией, мы снабжаем их почти всем, что им нужно, в кредит, без ограничений, и когда наконец наступит мир, мы рассчитываем на возможность сказать свое слово о том, каким следует быть послевоенному миру.

– Войдет ли сюда и усиление Лиги Наций? – спросил Гас. Грег знал, что Лига Наций – его пунктик, и Уэллеса тоже.

– Именно об этом, Гас, я и хотел с вами поговорить. Если мы хотим воплотить наш план, нам нужно подготовиться. Мы должны устроить, чтобы Рузвельт и Черчилль были согласны включить этот пункт в свое заявление.

Гас сказал:

– Мы оба знаем, что президент теоретически благоприятно относится к этому, но его беспокоит общественное мнение.

Вошла секретарша и подала Бексфорду записку.

– О господи! – сказал тот, прочитав.

– Что там такое? – раздраженно спросил Уэллес.

– Как вы знаете, на той неделе в Японии собирался императорский совет. У нашей разведки есть некоторые сведения об их совещании, – сказал Бексфорт.

Об источнике информации он говорил туманно, но Грег знал, о чем идет речь. Радиотехническая разведка армии США была в состоянии перехватить и расшифровать телеграммы министерства иностранных дел из Токио в зарубежные посольства. Операция по перехвату и расшифровке носила кодовое название «Mейджик». Грег знал об этом, хотя и не должен был. На самом деле если бы военные узнали, что ему известна эта тайна, то устроили бы страшный скандал.

– Японцы обсуждали расширение границ своей империи, – продолжал Бексфорт. Грег знал, что они уже аннексировали значительную территорию – Манчжурию, и двинули войска дальше в глубь Китая. – Их не интересуют возможности экспансии на запад, в Сибирь, что означало бы войну с Советским Союзом.

– Это хорошо! – сказал Уэллес. – Значит, русские смогут сосредоточиться на войне с немцами.

– Да, сэр. Но японцы вместо этого планируют двинуться на юг, взять под контроль Индокитай, а затем Голландскую Ост-Индию.

Грег был потрясен. Вот это новости! И он был в числе первых, кто об этом услышал.

– Но ведь это же не что иное, как империалистическая война! – возмутился Уэллес.

– С формальной точки зрения, – вмешался Гас, – это не война. У японцев уже сейчас есть войска в Индокитае, с официального разрешения действующей колониальной власти Франции, представляемой правительством Виши.

– Нацистскими марионетками!

– Я же сказал, формально. А в принципе Голландская Ост-Индия находится под властью Нидерландов, оккупированных сейчас немцами, которых абсолютно устраивает, что их японские союзники будут контролировать голландскую колонию.

– Это просто игра словами!

– Да, и там найдется кому в нее с нами поиграть. Например, там будет японский посол.

– Вы правы, Гас, спасибо, что предупредили меня.

Грег ждал возможности внести свой вклад в обсуждение. Больше всего ему хотелось произвести впечатление на сидящих вокруг больших людей. Но все они знали настолько больше его…

– А что, по большому счету, нужно этим японцам? – спросил Уэллес.

– Нефть, каучук и олово, – сказал Гас. – Они стремятся обеспечить себе доступ к природным ресурсам. Это не удивительно, поскольку мы препятствуем их снабжению. – Соединенные Штаты наложили эмбарго на экспорт в Японию таких материалов, как нефть и чугун, в тщетной попытке помешать Японии занимать все большие территории Азии.

– Наши эмбарго никогда не были особо эффективными, – раздраженно сказал Уэллес.

– Да, но их угрозы оказалось достаточно, чтобы японцы запаниковали, ведь у них почти нет собственных природных ресурсов.

– Нам определенно следует принять более действенные меры, – отрезал Уэллес. – У японцев полно денег в американских банках. Мы можем заморозить их счета?

Со всех сторон на него обратились осуждающие взгляды чиновников. Это было радикальное решение. После секундного колебания Бексфорт сказал:

– Думаю, мы могли бы. Это было бы эффективней любого эмбарго. Они не смогли бы покупать ни нефть, ни другое сырье здесь, в Соединенных Штатах, просто потому, что не смогли бы за него платить.

– Госсекретарь, как обычно, будет стремиться к тому, чтобы избежать любых действий, которые могут привести к войне, – сказал Гас.

Он был прав. Корделл Халл был так осмотрителен, что это граничило с трусостью, и часто конфликтовал со своим более агрессивным заместителем Уэллесом.

– Господин Халл всегда следовал этим курсом, и это очень мудро, – сказал Уэллес. Все знали, что он так не думает, но этого требовал этикет. – Но Соединенные Штаты должны чувствовать себя уверенно на международной сцене. Мы должны быть благоразумными, а не трусливыми. Я собираюсь изложить идею замораживания счетов президенту.

Грег почувствовал восторженный трепет. Вот что такое власть. В одно мгновение Уэллес мог внести предложение, которое потрясет всю страну.

Гас Дьюар нахмурился.

– Без импорта нефти японская экономика заскрипит и остановится, и тогда их военные будут бессильны.

– Так это отлично! – сказал Уэллес.

– Разве? Как вы думаете, на что пойдет правительство Японии, оказавшись перед такой катастрофой?

Уэллесу не очень-то нравилось, когда с ним разговаривали в таком тоне.

– Может быть, вы скажете мне, сенатор?

– Я не знаю. Но я думаю, что мы должны это знать, прежде чем предпримем такие действия. Люди, загнанные в угол, опасны. А я прекрасно знаю, что Соединенные Штаты не готовы воевать с Японией. Флот не готов, и военно-воздушные силы не готовы.

Грег увидел свой шанс подать голос и воспользовался им.

– Господин заместитель госсекретаря, возможно, вам окажется полезной информация, что общественное мнение склоняется в пользу войны с Японией против умиротворения в пропорции два к одному.

– Дельное замечание, Грег, спасибо. Американцы не хотят позволять Японии безнаказанно убивать.

– Но на самом деле война им тоже не нужна, – сказал Гас. – Что бы там ни показывали опросы.

Уэллес закрыл лежащую перед ним на столе папку.

– Ну что же, сенатор, мы достигли консенсуса в вопросе о Лиге наций, а насчет Японии остались каждый при своем мнении.

Гас встал.

– Однако по обоим вопросам решение будет принимать президент.

– Спасибо, что зашли ко мне.

Собрание кончилось.

Грег вышел в приподнятом настроении. Ему позволили остаться на совещании, он узнал потрясающие новости и вставил комментарий, за который Уэллес его поблагодарил. Отличное начало дня.

Он выскользнул из здания и направился к «Арома-кофе».

Он еще никогда не нанимал частного детектива. У него было смутное ощущение незаконности того, что он делает. Но Кранмер был добропорядочным человеком. И нет ничего преступного в том, чтобы попробовать наладить отношения с бывшей подружкой.

В «Арома-кофе» сидели две девчонки, по виду – секретарши, вышедшие на перерыв, да пожилая парочка, отправившаяся в поход по магазинам. Ну, и Кранмер, широкоплечий мужчина в мятом летнем костюме из жатой хлопковой ткани, курил сигарету. Грег шмыгнул в кафе и попросил девочку за стойкой налить ему кофе.

– Я пытаюсь связаться с Джеки Джейкс, – сказал он Кранмеру.

– С той черной девчонкой?

Это она была девчонкой, подумал Грег с тоской; чудесный возраст шестнадцать лет – правда, она делала вид, что ей больше.

– Это было шесть лет назад, – сказал он Кранмеру. – Она уже не девчонка.

– Для той инсценировки ее нанимал не я, а ваш отец.

– Я не хочу его спрашивать. Но вы ведь можете ее найти, правда?

– Полагаю, что да. – Кранмер вынул маленький блокнот и карандаш. – Наверное, Джесси Джейкс – не настоящее ее имя?

– Настоящее имя – Мэйбел Джейкс.

– Актриса, да?

– Будущая. Не знаю, вышло ли у нее что-нибудь. У нее привлекательная внешность и обаяния хоть отбавляй, но для черных актрис не так много ролей.

– Очевидно, ее номера нет в телефонном справочнике, иначе я бы вам не понадобился.

– Может быть, ее и нет в списке, но скорее всего, она просто не может себе позволить телефон.

– Вы ее видели после тридцать пятого года?

– Дважды. Первый раз – два года назад, недалеко от этого места, на И-стрит, в двух кварталах отсюда.

– Ну, я голову даю на отсечение, что она живет не в этих шикарных кварталах, значит, она где-то здесь работает. У вас есть ее фото?

– Нет.

– Я ее плохо помню. Симпатичная девчонка, темная кожа, широкая улыбка.

Грег кивнул, вспоминая эту улыбку, сияющую лучше лампочки в тысячу ватт.

– Мне нужен лишь ее адрес, чтобы я мог написать ей письмо.

– Меня не касается, зачем вам нужна эта информация.

– Идет.

Неужели все действительно так просто, подумал Грег.

– Я беру десять долларов в день, минимальная оплата – не меньше чем за два дня. Плюс расходы.

Это было меньше, чем Грег предполагал. Он вынул бумажник и дал Кранмеру двадцать долларов.

– Спасибо, – сказал детектив.

– Удачи! – ответил Грег.

II

В субботу было жарко, и Вуди вместе с братом Чаком отправился на берег.

Вся семья Дьюаров была в Вашингтоне. У них была девятикомнатная квартира возле отеля «Риц-Карлтон». Чак приехал в отпуск со своей военно-морской базы, папа работал по двенадцать часов в сутки, планируя встречу, которую он называл Атлантической конференцией, а мама писала новую книгу о женах президентов.

Вуди и Чак надели шорты и спортивные рубашки поло, взяли полотенца, солнечные очки и газеты – и сели в поезд, идущий в Рехобот-бич, на Делавар-кост. Дорога занимала пару часов, но летом в субботу это было единственное место, куда еще стоило ехать. Там была широкая песчаная отмель и освежающий бриз с Атлантического океана. И тысяча девчонок в купальниках.

Два брата были не похожи друг на друга. Чак был невысок, но мускулист. У него было красивое, как у мамы, лицо и обезоруживающая улыбка. Он неважно учился в школе, но проявлял изощренный, как у мамы, ум, всегда принимая какую-то неординарную точку зрения. Он мог дать Вуди фору во всех видах спорта, кроме бега, поскольку длинноногий Вуди был прекрасным бегуном, и бокса, так как нанести Вуди удар, благодаря его длинным рукам, было практически невозможно.

Дома Чак о флоте говорил мало, несомненно, из-за родителей: они все еще сердились на него за то, что он не пошел в Гарвард. Но наедине он немного рассказал Вуди о своей теперешней жизни.

– Гавайи – это здорово, но мне действительно жаль, что работа у меня на берегу. Я пошел во флот, чтобы ходить в море!

– А что именно ты делаешь?

– Я в группе радиотехнической разведки. Мы ловим сообщения, в основном от японского императорского флота.

– А они не зашифрованы?

– Зашифрованы, но многое можно узнать, даже не зная шифра. Это называется «анализ потока сообщений». Внезапное увеличение количества сообщений означает, что предпринимаются какие-то действия. А потом можно научиться распознавать кодировки. Высадка морского десанта, например, обладает отчетливой конфигурацией сигналов.

– Как интересно! И ты, наверное, в этом уже такой мастер!

Чак пожал плечами.

– Я занимаюсь секретарской работой, надписываю да подшиваю расшифровки. Но какую-то информацию все равно улавливаю.

– А как на Гавайях с развлечениями?

– Да сколько угодно. В портовых барах жизнь бьет ключом. Мне больше всего нравится кафе «Черный кот». У меня есть приятель Эдди Пэрри, мы с ним при каждой возможности ездим на Вайкики-бич кататься по волнам на доске. Так что мне там неплохо. Но все-таки я бы хотел служить на корабле.

Они купались в холодном Атлантическом океане, потом ели на ланч хотдоги, фотографировали друг друга фотоаппаратом Вуди и изучали купальники, пока солнце не стало клониться к горизонту. Они уже уходили, когда, пробираясь через толпу, Вуди увидел Джоан Рузрок.

Он сразу же ее узнал. Другой такой девчонки не было на берегу, да и вообще во всем Делаваре. Нельзя было не узнать эти высокие скулы, этот орлиный профиль, роскошные темные волосы и гладкую кожу цвета кофе с молоком.

Ни секунды не раздумывая, он пошел прямо к ней.

Она выглядела совершенно сногсшибательно. На ней был цельный купальник с завязками «спагетти», не скрывающими изящных изгибов ее плеч. Высокие вырезы уходили далеко на бедра, открывая почти полностью ее длинные коричневые ноги.

Теперь ему казалось невероятным, что когда-то он держал эту сказочную женщину в объятиях и целовал так, словно целовался в последний раз.

Она подняла на него взгляд, заслоняясь от солнца.

– Вуди Дьюар! Я и не знала, что ты в Вашингтоне.

Особого приглашения ему не требовалось. Он опустился на песок рядом с ней. Она была так близко, что ему стало трудно дышать.

– Привет, Джоан! – Он мельком взглянул на полненькую кареглазую девчонку, сидевшую рядом с ней. – А где твой муж?

Она расхохоталась.

– С чего ты решил, что я замужем?

Вуди смутился.

– Я как-то пришел к тебе на вечеринку, пару лет назад…

– Правда?

– Я помню! – сказала приятельница Джоан. – Я тогда спросила, как тебя зовут, а ты так и не ответил.

Вуди ее не помнил совершенно.

– Прошу меня простить, что был так невежлив. Я Вуди Дьюар, а это мой брат Чак.

Кареглазая девочка пожала им обоим руки и сказала:

– А я Диана Тавернер.

Чак сел на песок рядом с ней, что, кажется, ей понравилось: Чак был красив, намного симпатичнее, чем Вуди.

Вуди продолжал:

– В общем, я зашел на кухню, искал тебя, и парень по имени Бексфорт Росс представился твоим женихом. Я думал, ты уже вышла за него замуж. Или у вас такая необычайно затянувшаяся помолвка?

– Не говори глупостей, – ответила она с легким раздражением, и он вспомнил, что она всегда плохо переносила, когда ее поддразнивали. – Бексфорт говорил всем, что мы собираемся пожениться, потому что практически жил у нас в квартире.

Вуди был потрясен. Значит, Бексфорт там и спал? С Джоан? Такое, конечно, не было редкостью, но мало кто из девчонок в этом признавался.

– О свадьбе заговаривал только он, – продолжала Джоан. – Я никогда ничего ему не обещала.

Значит, она свободна. Вуди не мог бы радоваться больше, даже если б выиграл в лотерею.

Но, может быть, у нее есть парень, сказал он себе. Надо выяснить. Однако как бы там ни было, а парень – не то же самое, что муж.

– Несколько дней назад я был вместе с Бексфортом на собрании, – сказал Вуди. – Он большой человек в Госдепартаменте.

– Он далеко пойдет и найдет себе женщину, которая гораздо лучше меня подойдет на роль жены большого человека в Госдепартаменте.

По ее тону было ясно, что у нее не осталось теплых чувств к бывшему любовнику. Вуди обнаружил, что его это радует, хотя не мог бы сказать почему.

Он прилег на песок, опершись головой на руку. Песок был горячий. Если у нее есть парень, к которому она относится серьезно, то она должна скоро о нем упомянуть, он был в этом уверен.

– Кстати о Госдепартаменте, ты еще там работаешь?

– Да. Референтом заместителя госсекретаря по Европе.

– Здорово.

– Пока что – да.

Вуди смотрел туда, где кончался ее купальник и начинались бедра, и думал, что неважно, как мало на девчонке одежды, мужчины всегда думают о том, чего не видит глаз. Он почувствовал эрекцию и перекатился на живот, чтобы никто не заметил.

Джоан заметила его взгляд и сказала:

– Нравится мой купальник?

Она всегда говорила прямо то, что думала. Ему в ней нравилось и это, кроме всего прочего.

Он решил тоже говорить честно:

– Мне нравишься ты, Джоан. Как и всегда.

Она рассмеялась.

– Не ходи вокруг да около, Вуди, выкладывай сразу!

Вокруг них все начинали собираться. Диана сказала:

– Пожалуй, нам пора.

– Мы тоже уже собирались уходить, – сказал Вуди. – Может, поедем вместе?

Вот сейчас для нее настал подходящий момент вежливо его отшить. Она легко могла бы сказать: «Да нет, ребята, поезжайте сами». Но вместо этого она ответила:

– Конечно, почему бы и нет?

Девчонки натянули платья на купальники и побросали свои вещи в пару пакетов, а потом они все вместе пошли по пляжу.

Поезд был набит пассажирами вроде них – все были обгоревшие на солнце, всем хотелось есть и пить. На станции Вуди купил четыре бутылки кока-колы и достал их, когда поезд тронулся. Джоан сказала:

– Однажды ты купил мне кока-колу в Буффало, в один жаркий день, помнишь?

– А, на той демонстрации. Конечно, помню.

– Мы тогда были детьми…

– Кока-кола – это моя уловка, я всегда покупаю кока-колу красивым женщинам.

Она рассмеялась.

– И как, действует?

– Ни одного поцелуя мне не принесла.

– Ну, не оставляй стараний! – и она подняла бутылку, словно произносила тост.

Он подумал, что это обнадеживает, и сказал:

– Когда мы вернемся в город, может, пойти съесть по гамбургеру или что-нибудь еще – и сходить в кино?

Вот сейчас для нее был подходящий момент, чтобы сказать: «Нет, спасибо, но я встречаюсь со своим молодым человеком».

Диана быстро сказала:

– Я бы с удовольствием. А ты, Джоан?

– Конечно, – сказала Джоан.

У нее нет парня – и у них свидание! Вуди пытался скрыть ликование.

– Можно сходить на «Невесту до востребования», – сказал он. – Я слышал, это очень смешная комедия.

– А кто там играет? – спросила Джоан.

– Джеймс Кэгни и Бетти Дэвис.

– Я бы это посмотрела.

– Я тоже, – сказала Диана.

– Ну что ж, значит, решено, – сказал Вуди.

– А ты что думаешь, Чак? Хочешь сходить? – сказал Чак. – Ну конечно, я всеми руками за, но спасибо, что спросил, старший брат!

Получилось совсем не смешно, но Диана одобрительно хихикнула.

Скоро Джоан заснула, положив голову на плечо Вуди.

Ее темные волосы щекотали ему шею, и он чувствовал на коже – там, где кончалась манжета короткого рукава, – ее теплое дыхание. Он чувствовал блаженное умиротворение.

Они расстались с девушками на вокзале Юнион Стейшн и отправились домой переодеваться и снова встретились в китайском ресторанчике в центре города.

За китайской лапшой и пивом они говорили о Японии. О Японии тогда говорили все.

– Их надо остановить, – сказал Чак. – Это фашисты.

– Возможно, – сказал Вуди.

– Они милитаризованы, агрессивны, а то, как они относятся к китайцам, – это настоящий расизм. Чего еще им не хватает, чтобы называться фашистами?

– На это я могу ответить, – сказала Джоан. – Разница – в их отношении к будущему. Настоящие фашисты хотят перебить всех своих врагов, а потом создать радикально новый тип общества. А японцы делают все то же самое, но защищая традиционные группы, обладающие властью: касту военных и императора. По той же причине Испания – не вполне фашистское государство: Франко убивает людей ради католической церкви и старой аристократии, а не чтобы создать новый мир.

– Все равно, японцев надо остановить, – сказала Диана.

– Я на это смотрю по-другому, – сказал Вуди.

– Ладно, Вуди, – сказала Джоан, – как ты на это смотришь?

Он знал, что она относилась к политике серьезно и оценила бы продуманный ответ.

– Япония ведет торговлю с другими странами, своих природных ресурсов у нее нет: ни нефти, ни железа, только лес, и то мало. Для них единственный способ выжить – это заниматься коммерцией. Например, они импортируют хлопок-сырец, изготавливают ткани и продают Индии и Филиппинам. Но во время депрессии две великие экономические империи, Британия и США, ввели ограничение на импорт, чтобы защитить собственную промышленность. И на этом кончилась японская торговля с Британской империей, включая Индию, и американской зоной, включая Филиппины. Это было для японцев довольно-таки тяжелым ударом.

– Разве это дает им право завоевывать мир? – сказала Диана.

– Нет, но заставляет думать, что единственный путь к экономической безопасности лежит через создание собственной империи, как поступили англичане, или доминирование в своем полушарии, как американцы. Тогда никто не сможет помешать им заниматься торговлей. Потому-то они и хотят прибрать к рукам весь Дальний Восток.

Джоан согласилась.

– И слабость нашей политики в том, что каждый раз, когда мы вводим экономические санкции, чтобы наказать Японию за агрессию, это только разжигает их потребность в самодостаточности.

– Может быть, – сказал Чак. – Но все же их надо остановить.

Вуди пожал плечами. На это ему нечего было сказать.

После обеда они пошли в кино. Фильм был отличный. Потом Вуди с Чаком проводили девушек домой. Когда они шли, Вуди взял Джоан за руку. Она улыбнулась ему и сжала его руку, что он воспринял как поощрение.

Когда они подошли к дому, он обнял ее. Уголком глаза он видел, что Чак тоже обнимает Диану.

Джоан быстро, чуть ли не целомудренно коснулась губами его губ и сказала:

– Традиционный поцелуй на ночь. Спокойной ночи!

– Когда мы в прошлый раз целовались, – сказал он, – это было совсем не традиционно, – и он снова наклонил голову, чтобы ее поцеловать.

Она положила ему на подбородок указательный палец и оттолкнула его голову.

Неужели сегодня он не получит больше ничего, кроме этого легкого чмока?

– Я была тогда навеселе, – сказала она.

– Я понимаю, – сказал он. Он понимал, в чем дело: она боялась, что он примет ее за доступную девушку. – Трезвая ты мне нравишься еще больше, – заметил он.

Она на секунду задумалась.

– Это ты хорошо сказал, – заявила она наконец. – Вот тебе награда. – И она снова его поцеловала – нежно, медленно, без страстной настойчивости, но бережно, что предполагало нежность.

Слишком скоро он услышал голос Чака:

– Спокойной ночи, Диана!

Джоан оторвалась от Вуди.

– Поторопился братец, – огорченно сказал Вуди.

Она тихонько рассмеялась.

– Спокойной ночи, Вуди, – сказала она. Потом повернулась и пошла к дому.

Диана была уже у дверей и выглядела явно разочарованной.

– Мы еще увидимся? – брякнул Вуди. Прозвучало это умоляюще, даже он сам заметил и в душе проклял себя за спешку.

Но Джоан, похоже, это было не важно.

– Позвони мне, – сказала она и вошла в подъезд.

Вуди смотрел, пока обе девушки не скрылись, потом обернулся к брату.

– Ты что, не мог подольше целоваться с Дианой? – сердито сказал он. – Она, кажется, очень даже ничего.

– Мне такие не нравятся, – ответил Чак.

– Правда? – Вуди почувствовал, что больше удивлен, чем сердит. – Красивые круглые сиськи, симпатичная мордашка – чему там не нравиться? Я бы вполне согласился с ней целоваться, если бы не был с Джоан.

– О вкусах не спорят.

Они пошли назад к дому, где жили родители.

– Ну а какие же нравятся тебе? – спросил Вуди Чака.

– Наверное, я должен кое-что тебе сказать, пока ты не устроил очередное двойное свидание.

– Ладно. Что же?

Чак остановился, вынуждая Вуди сделать то же.

– Ты должен поклясться, что никогда не расскажешь папе и маме.

– Клянусь! – сказал Вуди, глядя на брата в желтом свете фонарей. – Рассказывай свою страшную тайну.

– Мне не нравятся девчонки.

– Зануды, конечно, ужасные, ну а что делать?

– Я хочу сказать, мне не нравится их обнимать и целовать.

– Что? Чушь какая…

– Вуди, мы все устроены по-разному.

– Да, но тогда тебе прямая дорога к каким-нибудь педикам…

– Да.

– Что «да»?!

– Я «какой-нибудь педик».

– Трепло ты, вот что.

– Вуди, это не треп. Я серьезен, как никогда.

– Ты – гомосек?

– Именно так. Я себе этого не выбирал. Просто когда мы были еще детьми и гладили себя сами, ты думал о круглых буферах и пушистых кисках. А я, хоть никогда тебе не говорил, – о больших крепких членах.

– Чак, какая гадость!

– Ничего подобного. Просто некоторые так устроены. И этих некоторых больше, чем ты думаешь. Особенно во флоте.

– Там что, тоже есть голубые?

Чак энергично кивнул.

– Полно!

– А… ты откуда знаешь?

– Обычно мы узнаем друг друга. Как евреи всегда узнают евреев. Помнишь, например, того официанта в китайском ресторане?

– Он что, тоже?

– Ты разве не слышал, когда он сказал, как ему нравится мой пиджак?

– Слышал, но не придал значения.

– Ну, вот видишь.

– Ты ему понравился?

– Наверное.

– Почему?

– Да потому же, наверное, почему и Диане. Черт, в конце концов, я красивее тебя.

– Черт знает что…

– Пошли, пора домой.

Они двинулись дальше. Вуди все еще приходил в себя.

– Ты хочешь сказать, что в Китае тоже есть голубые?

– Ну конечно! – со смехом ответил Чак.

– Ну не знаю… Никогда бы не подумал такого про китайцев…

– Помни, никому ни слова! Особенно родителям. Не представляю, что бы сказал папа.

Через некоторое время Вуди обнял Чака за плечи.

– Да какого черта! – сказал он. – Ты хотя бы не республиканец.

III

Грег Пешков вместе с Самнером Уэллесом и президентом Рузвельтом на борту тяжелого крейсера «Огаста» отправился в залив Плацентия у берегов Ньюфаундленда. Охрану осуществляли линкор «Арканзас», крейсер «Таскалуса» и семнадцать миноносцев.

Корабли выстроились двумя длинными рядами, создав широкий проход. И вот в субботу, девятого августа, в девять часов утра, при ясной солнечной погоде команды всех двадцати судов в парадной белой форме выстроились на палубе, и по созданному коридору величественно проплыл в сопровождении трех миноносцев английский линкор «Принц Уэльский» с премьер-министром Черчиллем на борту.

Грег никогда не видел столь впечатляющей демонстрации военной мощи и был счастлив, что принимает в этом участие.

И еще он был встревожен. Он надеялся, что немцы не знают об этой встрече. Если они узнают, то одной подводной лодки будет достаточно, чтобы уничтожить обоих глав того, что осталось от западной цивилизации. А заодно – и Грега Пешкова.

Перед отъездом из Вашингтона Грег снова встретился с детективом Томом Кранмером. Тот достал адрес – Джеки жила в районе дешевых съемных домов за вокзалом Юнион Стейшн.

– Она работает официанткой в Университетском женском клубе возле «Риц-Карлтона», потому-то вы ее там и встречали дважды, – сказал он, засовывая деньги в карман. – Думаю, актрисой стать у нее не вышло. Но она по-прежнему называет себя Джеки Джейкс.

Грег написал ей письмо.

«Дорогая Джеки!

Я просто хочу узнать, почему ты тогда, шесть лет назад, меня бросила. Мне казалось, мы были так счастливы вместе, но я, видимо, ошибался. Просто я никак не могу перестать думать об этом.

Ты испугалась, когда увидела меня, – но тебе нечего бояться. Я на тебя не сержусь, я просто хочу знать. Никогда в жизни я не сделал бы тебе ничего плохого. Ты была первой девушкой, которую я полюбил.

Может, мы могли бы встретиться? Просто выпить кофе, или что-то в этом роде, и поговорить?

С самыми искренними наилучшими пожеланиями,

Грег Пешков».

Он приписал свой номер телефона и послал письмо в день отплытия на Ньюфаундленд.

Президент стремился к тому, чтобы результатом конференции стало совместное заявление. Босс Грега, Самнер Уэллес, написал черновой вариант заявления, но Рузвельт отказался его предлагать – сказал, что лучше позволить предложить первый вариант Черчиллю.

Грег сразу же подумал, что Рузвельт – отличный мастер ведения переговоров. Тот, кто будет предлагать черновой вариант, должен будет, ради справедливости, вставить наряду со своими требованиями что-то из того, что предлагает вторая сторона. И вставка того, что требует вторая сторона, будет несократимым минимумом, в то время как все его собственные требования оставались все еще предметом переговоров. Поэтому тот, кто предлагал первый вариант, всегда находился в изначально невыгодном положении. Грег поклялся себе запомнить это и никогда не предлагать первый вариант проекта.

В субботу президент и премьер-министр вместе пообедали в дружеской обстановке на борту «Огасты». На следующее утро они посетили церковную службу на борту «Принца Уэльского», алтарь украшали звездно-полосатый американский флаг и английский «Юнион Джек». Утром в понедельник, уже установив дружеские отношения, они приступили к делу.

Черчилль предложил план проекта, включавший пять пунктов, который обрадовал Самнера Уэллеса и Гаса Дьюара, так как в нем говорилось о необходимости эффективной международной организации, чтобы обеспечить безопасность всех государств – иными словами, об усилении Лиги наций. Но, к их огорчению, для Рузвельта это было чересчур. Он-то был за, но опасался изоляционистов, которые все еще считали, что Америке не следует вмешиваться в проблемы остального мира. Он был крайне чувствителен к общественному мнению и прилагал все усилия, чтобы не вызвать противостояния.

Уэллес и Дьюар не сдавались, англичане тоже. Они собрались вместе, чтобы достичь компромисса, который устроит обоих лидеров. Грег по просьбе Уэллеса вел записи. В итоге группа сформулировала пункт, который призывал к разоружению, «рассматривая установление более широкой и более постоянной системы общей безопасности».

Они представили этот пункт на рассмотрение обоим лидерам, и оба его приняли.

Уэллес и Дьюар торжествовали.

Почему – Грег не понимал.

– Это кажется таким пустяком, – сказал он. – Все эти усилия – главы двух стран собираются вместе, проехав тысячи миль, задействовано столько людей, двадцать четыре корабля, три дня переговоров, – и все это ради нескольких слов, которые не вполне ясно выражают, к чему мы стремимся.

– У нас движение измеряется в дюймах, а не в милях, – сказал с улыбкой Гас Дьюар. – Такова политика.

IV

Вуди и Джоан встречались уже пять недель.

Вуди хотелось ходить с ней куда-нибудь каждый вечер, но он сдерживался. И все же из последних семи дней четыре они виделись. В воскресенье ездили на пляж, в среду вместе обедали, в пятницу ходили в кино, а сегодня, в субботу, весь день решили провести вместе.

Он никогда не уставал с ней говорить. Она была веселой, умной и ехидной. Ему нравилось, что у нее по любому поводу есть свое мнение. Они подолгу, часами разговаривали о том, что им в жизни нравится, а что нет.

Из Европы новости приходили плохие. Немцы по-прежнему громили Красную Армию. К востоку от Смоленска они стерли с лица земли 16-ю и 20-ю армии русских, триста тысяч человек взяли в плен, и защитников Москвы осталось совсем мало. Но плохие новости издалека не могли омрачить ликование Вуди.

Конечно, Джоан не была без ума от него, как он от нее. Но он видел, что она в него влюблена. Прощаясь, они всегда целовались, и ей, похоже, это нравилось, хоть она и не проявляла той страсти, на которую, он знал, была способна. Может быть, это потому, что им всегда приходилось целоваться в людных местах вроде кино или на улице, перед ее домом. Когда они были у нее, то в гостиной находилась как минимум одна из соседок по квартире, а в свою спальню она его пока не приглашала.

У Чака отпуск кончился еще несколько недель назад, и он вернулся на Гавайи. Вуди так и не решил, как относиться к признанию Чака. Иногда ему казалось, что мир перевернулся, в таком он был шоке, а иногда – спрашивал себя, какая, в конце концов, разница. Но он держал свое обещание и никому об этом не говорил, даже Джоан.

Потом отец Вуди отбыл вместе с президентом, а мама уехала на несколько дней к родителям в Буффало, так что вся вашингтонская квартира – все девять комнат – осталась в полном его распоряжении. Он решил, что при первой же возможности пригласит туда Джоан в надежде получить наконец настоящий поцелуй.

Они встретились перед ланчем, а поев, отправились на выставку с названием «Негритянское искусство», которая подвергалась нападкам консервативных писателей, заявлявших, что такой вещи, как негритянское искусство, не существует – несмотря на несомненную гениальность таких личностей, как художник Джейкоб Лоренс и скульптор Элизабет Катлетт.

Когда они уходили с выставки, Вуди сказал:

– Может быть, по коктейлю, пока будем решать, куда пойти обедать?

– Нет, спасибо, – ответила она, как обычно, решительно. – Я бы предпочла чашечку чаю.

– Чаю? – Он не очень-то представлял себе, где в Вашингтоне можно выпить хорошего чаю. Потом его осенило. – У моей мамы есть английский чай, – сказал он. – Мы могли бы пойти к нам домой.

– Ладно.

Дом, где жила семья Вуди, был недалеко, всего в нескольких кварталах, на 22-й улице, возле пересечения с Эль-стрит. Сразу же стало легче дышать, едва они шагнули со знойной летней улицы в вестибюль с кондиционером. Лифтер доставил их на нужный этаж.

Они вошли в квартиру, и Джоан сказала:

– Твоего отца я все время вижу то здесь, то там, а вот с твоей мамой не говорила много лет. Надо поздравить ее с успехом книги.

– Ее сейчас нет, – сказал Вуди. – Пойдем на кухню.

Он наполнил чайник водой из крана и поставил на плиту. Потом обнял Джоан и сказал:

– Наконец-то одни.

– А где твои родители?

– Уехали из города, оба.

– А Чак на Гавайях.

– Да.

Она отстранилась.

– Вуди, как ты мог так со мной поступить?

– Как поступить? Я тебе чай делаю!

– Ты заманил меня сюда под благовидным предлогом! Я думала, твои родители дома.

– Я этого не говорил.

– Но почему ты не сказал, что они уехали?

– Ты же не спрашивала! – сказал он возмущенно, хотя доля правды в ее претензии была. Он бы не стал ей лгать, но все же надеялся, что не придется заранее говорить, что квартира пустая.

– Ты заманил меня сюда, чтобы перепихнуться! Думаешь, я дешевая шлюха!

– Ничего подобного! Просто мы никогда не остаемся одни. Я надеялся тебя поцеловать, только и всего…

– Не надо мне врать!

Сейчас она действительно была несправедлива. Да, он надеялся когда-нибудь лечь с ней в постель, но совершенно не ждал, что это будет сегодня.

– Идем, – сказал он. – Выпьем чаю где-нибудь в другом месте. «Риц-Карлтон» совсем недалеко, все англичане там останавливаются, – там должен быть чай.

– Не говори ерунды, не надо никуда идти. Я тебя не боюсь. Я могу с тобой справиться. Я просто разозлилась на тебя. Мне не нужен мужчина, который ухаживает за мной, потому что считает легкодоступной.

– Легкодоступной? – Его голос сорвался на крик. – Какого черта! Я шесть лет ждал, пока ты снизойдешь до меня и согласишься со мной встречаться. И даже сейчас я прошу только поцелуя. Если ты – легкодоступная, то не хотел бы я любить труднодоступную!

К его изумлению, она расхохоталась.

– Что смешного? – раздраженно сказал он.

– Прости меня. Ты прав, – сказала она. – Если бы ты искал доступную, давно бы выбросил меня из головы.

– Вот именно!

– После того как я целовалась с тобой, когда выпила, я думала, что ты должен быть обо мне невысокого мнения. И когда ты стал меня преследовать, решила, что ты просто любитель приключений. Да и в последние недели мне это стало казаться. Я была к тебе несправедлива, прости меня.

Вуди был озадачен этими ее перепадами настроения, но решил, что последняя фраза означает перемену к лучшему.

– Я сходил с ума по тебе еще до того поцелуя, – сказал он. – Ты, наверное, не замечала.

– Я тебя вообще едва замечала.

– Хотя я довольно высокий.

– Это твое единственное достоинство, если говорить о внешности.

Он улыбнулся.

– С тобой мне зазнаться не грозит, правда?

– Сделаю все, что смогу.

Чайник закипел. Он насыпал в фарфоровый заварочный чайник заварку и залил кипятком.

Джоан сидела с задумчивым видом.

– Ты сейчас сказал одну вещь…

– Какую?

– Ты сказал: «Не хотел бы я любить труднодоступную». Ты серьезно?

– Что серьезно?

– О любви.

– Ох… Да не собирался я этого говорить… Но в конце концов – да, – он плюнул на осторожность, – если хочешь знать правду, я тебя люблю. Я, наверное, уже много лет тебя люблю. Я тебя обожаю. Я хочу…

Она обняла его за шею и поцеловала.

На этот раз поцелуй был настоящий, ее губы двигались жадно, кончик языка касался его губ, она прижималась к нему всем телом. Было как в тридцать пятом году, только без вкуса виски на ее губах. Это была та девушка, которую он любил, настоящая Джоан, восторженно думал он, – женщина сильных страстей. И она была в его объятиях и целовала до потери памяти.

Она сунула руки под его футболку, провела по его груди, прижимая пальцы к ребрам, потирая ладонями соски, сжимая его плечи, словно хотела проникнуть поглубже в его тело. Он понял, что у нее, как и у него, накопилось столько подавленного желания, что теперь, словно прорвало плотину, она была не в силах сдерживаться. Он делал то же, что и она, – гладил ее бока, сжимал грудь с чувством счастливого освобождения, как ребенок, отпущенный из школы на неожиданный праздник.

Когда его рука жадно направилась ей между ног, она отстранилась.

Но то, что она сказала, его удивило.

– У тебя есть противозачаточные?

– Нет! Извини…

– Все в порядке. На самом деле это хорошо. Это доказывает, что ты действительно не собирался меня соблазнять.

– Лучше бы собирался.

– Ничего. У меня есть знакомый женский врач, в понедельник я все улажу. А пока мы что-нибудь придумаем. Поцелуй меня еще.

Он снова стал ее целовать и почувствовал, что она расстегивает его брюки.

– Ух ты, – сказала она. – Как здорово.

– Я тоже так думаю, – прошептал он.

– Мне, пожалуй, обе руки понадобятся.

– Что?

– Это, наверное, потому, что ты такой высокий.

– Ничего не понял, ты о чем?

– Тогда я заткнусь и просто буду тебя целовать.

Через несколько минут она сказала:

– Платок.

К счастью, платок у него был.

Он открыл глаза за несколько секунд до конца и увидел, что она смотрит на него. В ее взгляде он прочитал желание, восторг и что-то еще – возможно, даже любовь, подумал он.

Когда все кончилось, он почувствовал блаженный покой. «Я люблю ее, – подумал он, – и я счастлив. Как хорошо жить».

– Это было чудесно, – сказал он. – Я хочу тебе тоже сделать это.

– Хочешь? – сказала она. – Правда?

– Еще бы!

Они все еще стояли на кухне, прислонившись к двери холодильника, но переходить куда-то ни ему, ни ей не хотелось. Она взяла его руку и направила под летнее платье и хлопковое белье. Он почувствовал горячую кожу, вьющиеся волосы и влажное углубление. Он хотел завести палец внутрь, но она сказала: «Нет». Взяв его палец, она направила его между мягких складок. Он почувствовал что-то маленькое и плотное, размером с горошину, под самой кожей. Она обвела его пальцем маленький кружок.

– Да, – сказала она, закрывая глаза. – Вот так.

Он с нежностью наблюдал за ее лицом, а она слушала свои ощущения. Через минуту-другую она тихонько застонала, а потом еще и еще. Потом она отвела его руку и расслабленно прислонилась к нему.

Через некоторое время он сказал:

– Твой чай остынет.

Она рассмеялась и ответила:

– Вуди, я люблю тебя.

– Правда?

– Надеюсь, тебя не пугает, что я произношу эти слова?

– Нет, – он улыбнулся. – Я очень счастлив.

– Я знаю, что девчонки не должны вот так заявлять такие вещи. Но я не могу притворяться, что раздумываю. Когда я что-то решила – на этом все.

– Да, – сказал Вуди. – Это я заметил.

V

Грег Пешков жил в постоянном отцовском номере в «Риц-Карлтоне». Лев приезжал и уезжал, останавливаясь на несколько дней по дороге из Буффало в Лос-Анджелес и обратно. В данный момент Грег жил в номере один – если не считать фигуристую дочку конгрессмена, Риту Лоренс, которая осталась на ночь и теперь ходила, очаровательно взъерошенная, в красном шелковом мужском халате.

Портье принес им завтрак, газеты и почтовый конверт.

Совместное заявление Рузвельта и Черчилля вызвало больше шума, чем Грег ожидал. Прошла уже неделя с лишним, но это по-прежнему была главная новость. Пресса назвала заявление «Атлантической хартией». Она вся состояла, по мнению Грега, из осмотрительных фраз и туманных обещаний, но мир отнесся к ней иначе. Ее встретили как звук трубы, обещающий свободу, демократию и мировую торговлю. Сообщали, что Гитлер пришел в ярость и сказал, что это все равно что объявление Соединенными Штатами войны Германии.

Хартию пожелали подписать и страны, не участвовавшие в конференции, и Бексфорт Росс предложил называть страны, которые ее подпишут, «Объединенными нациями».

Пока же немцы продолжали наступление на Советский Союз. На севере они окружили Ленинград. На юге отступающие русские взорвали плотину на Днепре, самую большую электростанцию в мире, их гордость и радость – чтобы электричество этой электростанции не досталась врагу, – тяжелейшая жертва.

– Красная Армия несколько замедлила продвижение врага, – сказал Грег Рите, читая «Вашингтон пост», – но все же немцы сейчас наступают со скоростью восемь километров в день. И заявляют, что уничтожили три с половиной миллиона советских солдат. Неужели это возможно?

– А у тебя есть родственники в России?

– На самом деле есть. Отец один раз рассказывал, когда выпил, что у него там осталась девчонка и она была беременна.

Рита осуждающе качнула головой.

– Боюсь, что это на него похоже, – сказал Грег. – Он – великий человек, а великие люди не живут по правилам.

Рита ничего не ответила, но по ее лицу он понял – она с ним не согласна, но просто не хочет из-за этого ссориться.

– Как бы там ни было, – продолжал Грег, – а в России у меня есть единокровный брат, и как и я – незаконнорожденный. Его зовут Владимир, а больше я о нем ничего не знаю. Может, его уже нет в живых. Он как раз призывного возраста. Вероятно, он как раз и вошел в те три с половиной миллиона… – Он перевернул страницу.

Закончив читать газету, он распечатал письмо, которое принес портье.

Оно было от Джеки Джейкс. Грег увидел телефонный номер и приписку: «С часу до трех не звонить!»

Внезапно Грегу захотелось немедленно избавиться от Риты.

– Тебя когда ждут дома? – спросил он без обиняков.

Она посмотрела на часы.

– О господи, я должна вернуться раньше, чем мама примется меня искать! – она сказала родителям, что останется у подруги.

Потом они вместе оделись и разъехались на двух такси.

Грег понял так, что Джеки дала ему номер телефона своей работы и с часу до трех она будет занята. Он решил позвонить ей в середине утра.

Почему он так волнуется, спросил он себя. В конце концов, ему просто любопытно. Рита Лоренс выглядела просто отлично и очень эротично, но ни с ней и ни с одной из девчонок он больше не ощущал такого радостного волнения, как во время своего первого романа, с Джеки. Несомненно, это потому, что нельзя снова стать пятнадцатилетним.

Он добрался до старого здания Исполнительного управления и занялся главным, что должен был сделать сегодня, – набросал пресс-релиз для американцев, живущих в Северной Африке, где повсюду сражались англичане, итальянцы и немцы – преимущественно на линии берега в две тысячи миль в длину и сорок миль в ширину.

В десять тридцать он позвонил по телефону, данному в записке.

Ему ответил женский голос:

– Университетский женский клуб.

Грег никогда там не был: мужчина мог войти только в качестве гостя кого-нибудь из женщин, членов клуба.

– Могу я поговорить с Джеки Джейкс? – спросил он.

– Да, она ждет звонка. Пожалуйста, не вешайте трубку. – Наверное, ей пришлось специально обращаться за разрешением, чтобы ей можно было позвонить на работу, подумал он.

Через несколько секунд он услышал:

– Джеки слушает. Кто это?

– Грег Пешков.

– Я так и думала. Как ты узнал мой адрес?

– Нанял частного детектива. Мы можем встретиться?

– Я так понимаю, что придется. Но при одном условии.

– Каком?

– Тебе придется поклясться всем, что есть для тебя святого, не говорить об этом отцу. Никогда-никогда.

– Почему?

– Позже объясню.

– Ладно, – сказал он, пожав плечами.

– Клянешься?

– Конечно.

– Скажи это! – настойчиво сказала она.

– Ну клянусь, годится?

– Да. Можешь пригласить меня на ланч.

Грег нахмурился.

– А у тебя поблизости есть место, где обслужат пришедших вместе белого мужчину и черную женщину?

– Я знаю только одно – «Электрокафе».

– Я его видел. – Он заметил название, но внутри никогда не был: это была дешевая забегаловка, где перекусывали дворники и курьеры. – Во сколько?

– В половине двенадцатого.

– Так рано?

– А когда, по-твоему, перерыв у официанток? В час дня?

Он усмехнулся.

– Ты остра на язык, как всегда.

Она повесила трубку.

Грег закончил пресс-релиз и отнес отпечатанные страницы в кабинет начальника. Кладя их в ящик для входящих бумаг, он спросил:

– Майк, если я сегодня рано уйду на перерыв, это будет удобно? Около половины двенадцатого?

Майк читал политические комментарии в «Нью-Йорк таймс».

– Да, пожалуйста, – сказал он, не подняв головы.

Грег прошел мимо залитого солнцем Белого дома и подошел к кафе в двадцать минут двенадцатого. Там было почти пусто – если не считать горстки людей, сидящих за поздним завтраком. Он сел за столик и заказал кофе.

Грег гадал, что скажет Джеки. Ему не терпелось узнать ответ на вопрос, не дававший ему покоя шесть лет.

Она пришла в одиннадцать часов тридцать пять минут. На ней было черное платье и туфли без каблуков – одежда официантки, только без передника, догадался он. Ей шел черный цвет, и Грег снова вспомнил яркое чувство радости от одного ее вида, от этих губ бантиком и больших карих глаз. Она села напротив него и заказала салат и кока-колу. Грег заказал еще кофе: он слишком нервничал, чтобы есть.

Ее лицо потеряло прежнюю детскую округлость. Когда они встретились, ей было шестнадцать, а теперь – двадцать два года. Тогда они были детьми, игравшими во взрослых, теперь – действительно были взрослыми. Шесть лет назад на ее лице не было, как сейчас, следов разочарования, страданий, лишений.

– Я работаю в дневную смену, – сказала она ему. – Прихожу к девяти, готовлю зал и столы для посетителей, подаю ланч, потом убираю и в пять ухожу.

– Большинство официанток работают вечером.

– Мне нравится, когда у меня вечера и выходные свободны.

– Ходишь по вечеринкам?

– Нет, обычно я провожу вечера дома, слушаю радио.

– Наверное, отбою нет от кавалеров?

– Все в порядке.

Он не сразу понял, что это могло означать что угодно.

Ей принесли завтрак. Она глотнула кока-колы и начала есть салат.

– Ну так почему ты сбежала тогда, в тридцать пятом? – спросил Грег.

Она вздохнула.

– Мне не хочется говорить, потому что тебе это не понравится.

– Я должен знать.

– Ко мне приходил твой отец.

Грег кивнул.

– Я так и думал, что он имеет к этому какое-то отношение.

– Он был с одним из своих головорезов, Джо – а дальше не помню.

– Джо Брехунов. Бандит тот еще… – Грег начал закипать. – Он что, что-нибудь тебе сделал?

– Грег, в этом не было нужды. Я перепугалась до смерти, лишь увидев его. Я готова была на все, что требовал твой отец.

Грег сдержал ярость.

– И чего же он требовал? – спросил он.

– Он велел мне уезжать, немедленно. Позволил написать тебе письмо, но сказал, что прочитает его. Потребовал, чтобы я вернулась сюда, в Вашингтон. Мне было так тяжело расстаться с тобой.

Грег вспомнил собственные страдания.

– Мне тоже, – сказал он. Ему захотелось протянуть руку через столик и взять ее за руку, но он не был уверен, что это ей понравится.

Она продолжала:

– Он сказал, что будет мне платить каждую неделю – чтобы я не встречалась с тобой. И до сих пор мне платит. Всего несколько долларов, но на оплату жилья хватает. Я пообещала, но мне хватило духу поставить ему одно условие.

– Какое?

– Что он сам никогда не станет пытаться со мной переспать. А если будет приставать – я все расскажу тебе.

– И он согласился?

– Да.

– Мало кому из тех, кто пытался ему угрожать, это сходило с рук.

Она отодвинула тарелку.

– А потом он сказал, если я нарушу слово, Джо изрежет мне лицо. И Джо показал мне свою бритву.

Теперь все части пазла встали на место.

– Вот поэтому ты до сих пор боишься.

В ее темном лице не было ни кровинки от страха.

– Ты себе не представляешь как!

– Джеки, прости меня, – сказал Грег почти шепотом.

Она вымученно улыбнулась.

– Думаешь, он был так уж не прав? Тебе было пятнадцать. Не лучший возраст, чтобы жениться.

– Если бы он сказал мне это, все могло быть по-другому. Но он сам решает, что будет дальше, и просто делает это, словно больше никому не позволено иметь собственное мнение.

– И все же мы хорошо провели время.

– Еще бы.

– Я была твоим подарком.

Он рассмеялся.

– Лучшего подарка я в жизни не получал!

– Ну а чем ты сейчас занимаешься?

– На лето устроился работать в пресс-службу Госдепартамента.

Она поморщилась.

– Наверное, это ужасно скучно.

– Наоборот! Это так интересно – когда на твоих глазах сильные мира сего, не вставая из-за стола, принимают решения, от которых меняется ход истории! Они правят миром!

Она посмотрела на Грега с недоверием, но лишь сказала:

– Ну, наверное, это поинтереснее, чем работа официантки.

Он начал понимать, как далеко они ушли друг от друга.

– А в сентябре я вернусь в Гарвард доучиваться. Мне остался последний год.

– Уверена, что однокурсницы тебя обожают.

– У нас много ребят, а девочек мало.

– Но у тебя-то в них нет недостатка?

– Не могу тебе врать… – Интересно, подумал он, сдержит ли Эмили Хардкасл свое обещание сходить к врачу насчет предохранения.

– На ком-нибудь из них ты женишься, у вас родятся красивые детки, и вы поселитесь в домике на берегу озера.

– Я бы хотел сделать карьеру в политике, стать, может, госсекретарем или сенатором, как отец Вуди Дьюара…

Она отвела взгляд.

Грег подумал, что, должно быть, домик у озера – ее мечта… Ему стало жаль ее.

– У тебя получится, – сказала она. – Я знаю. У тебя такой вид, что я в этом уверена. У тебя и в пятнадцать лет был такой вид. Ты такой же, как твой отец.

– Что? Да ладно!

Она пожала плечами.

– Грег, подумай сам. Ты знал, что я не хочу тебя видеть. Но натравил на меня частного сыщика. «Он сам решает, что будет дальше, и просто делает это, словно больше никому не позволено иметь собственное мнение». Ты сказал это о нем минуту назад.

Грег расстроился.

– Надеюсь все же, что я не совсем такой, как он.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– Суд еще не вынес окончательного решения.

Официантка взяла у нее тарелку.

– Десерт? – спросила она. – Сегодня персиковый пирог очень вкусный.

Десерт ни он, ни она не захотели, и официантка подала Грегу счет.

– Надеюсь, я удовлетворила твое любопытство? – спросила Джеки.

– Спасибо, я тебе очень благодарен.

– В следующий раз, если встретишь меня, просто иди дальше.

– Ну, если ты хочешь именно этого…

Она встала.

– Давай выйдем порознь. Мне так будет спокойней.

– Как скажешь.

– Удачи, Грег.

– И тебе удачи.

– Оставь официантке чаевые, – сказала она и ушла.

Глава десятая

Октябрь – декабрь 1941 года

I

В октябре снег шел и таял, и на улицах Москвы было холодно и мокро. Володя искал в кладовке валенки – традиционную обувь из шерсти, согревающую зимой ноги москвичей, – и с изумлением обнаружил шесть ящиков водки.

Его родители не были любителями выпить. Они редко позволяли себе больше одной рюмки. Время от времени отец бывал на долгих сталинских обедах со старыми товарищами – такие обеды бывали продолжительными и отличались обилием выпивки – и домой являлся под утро, едва попадая в дверь, пьяный в стельку. Но дома у них бутылки водки хватало на месяц.

Володя пошел на кухню. Родители завтракали – шпротами с черным хлебом и чаем.

– Отец, – сказал Володя, – а зачем у нас в кладовке запас водки лет на шесть?

Отец удивился.

Они оба посмотрели на Катерину, та покраснела. Она включила радио и приглушила звук до негромкого бормотания. Неужели подозревает, что в квартире стоят прослушивающие устройства, по-думал Володя.

Потом она сказала, тихо, но сердито:

– А на что вы собираетесь жить, когда придут немцы? Мы уже не будем привилегированной элитой. Не сможем покупать еду на черном рынке – придется голодать. Я уже стара, чтоб торговать собой. А водку будут брать охотнее, чем золото.

Володя был потрясен, услышав от матери такие слова.

– Немцам сюда не добраться, – сказал отец.

Володя не был в этом уверен. Немцы снова наступали, забирая Москву в клещи. На севере они дошли до Калинина, на юге – до Калуги, и тот и другой город – около полутора сотен километров от Москвы. Потери Советского Союза были невообразимо велики. Месяц назад в державших оборону войсках Красной Армии насчитывалось восемьсот тысяч человек, а осталось – по подсчетам, легшим Володе на стол, – девяносто тысяч.

– Да кто же их остановит?! – сказал отцу Володя.

– Их линии снабжения растянуты. Они не подготовлены к нашей зиме. Когда они ослабеют, мы перейдем в контрнаступление.

– Так почему же вы перевозите правительство из Москвы?

Чиновников перевозили за три тысячи километров на восток от Москвы, в город Куйбышев. Вид правительственных служащих, выносящих из учреждений и складывающих в грузовики коробки с документацией, действовал на жителей столицы деморализующе.

– Это просто предосторожность, – сказал Григорий. – Сталин все еще здесь.

– Есть выход, – сказал Володя. – У нас сотни тысяч людей в Сибири. Они необходимы здесь в качестве подкрепления.

Григорий покачал головой.

– Мы не можем оставить восток незащищенным. Япония по-прежнему является угрозой.

– Мы же знаем, что Япония не станет нападать на нас! – сказал Володя и покосился на мать. Он знал, что нельзя обсуждать в ее присутствии то, что является военной тайной, но продолжил: – Токийский источник предупредил нас о том, что Германия собирается напасть на нас, – и оказался прав. Теперь он говорит, что японцы не нападут. Неужели мы снова ему не поверим?

– Оценивать данные разведки всегда непросто.

– Но у нас нет выбора! – яростно отрезал Володя. – У нас в резерве двенадцать армий, миллион человек. Если пустим их в дело, Москва может выстоять. Если нет – нам конец.

– Не говори так, даже наедине! – встревоженно сказал Григорий.

– Почему же? Мне, наверное, так и так скоро умирать.

Мать заплакала.

– Ну смотри, что ты наделал! – сказал отец.

Володя вышел из кухни. Обуваясь, он спросил себя, с какой стати он раскричался на отца и расстроил мать. Это все потому, что он верил, будто Германия победит Советский Союз. Эти ящики водки, что купила мать, чтобы обменивать на еду во время оккупации, заставили его взглянуть правде в глаза. Мы проиграли войну, сказал он себе. Близится конец русской революции.

Он надел пальто и шапку. Потом вернулся на кухню. Поцеловал мать, обнял отца.

– Ты что это? – спросил отец. – Ведь просто на работу идешь.

– Просто так. На случай, если вдруг больше не увидимся, – сказал Володя. И вышел.

Проходя по мосту к центру города, он обнаружил, что движение общественного транспорта прекращено. Метро было закрыто, ни автобусов, ни трамваев не было.

Казалось, вокруг одни плохие новости.

В то утро сводки от советского Информбюро, звучащие в домах из радиоприемников и на перекрестках из громкоговорителей, укрепленных на столбах, были необычайно честны. «В течение ночи с 14 на 15 октября положение на западном фронте ухудшилось, – звучало из динамика. – Танковые колонны противника прорвали нашу оборону». Каждый знал, что Совинформбюро всегда привирает, поэтому было ясно, что действительное положение еще хуже.

Центр города был забит беженцами. Они шли толпами с запада, везя пожитки на ручных тележках, гнали по улицам стада тощих коров, вонючих свиней и мокрых овец, направляясь к восточным окраинам Москвы, отчаянно стремясь оказаться как можно дальше от наступающих немцев.

Володя попытался найти попутную машину. В Москве в те дни было мало личного транспорта. Топливо экономили для бесконечных военных колонн, разъезжающих по Садовому кольцу. В конце концов его подобрал новенький джип «ГАЗ-64».

Глядя из открытой машины, он увидел многочисленные следы бомбежек. Дипломаты, вернувшиеся из Англии, говорили, что по сравнению с лондонскими разрушениями это ерунда, но москвичи считали, что ущерб, нанесенный их городу, достаточно велик. Володя миновал несколько разрушенных зданий и десятки выгоревших до основания деревянных домов.

Григорий, возглавлявший противовоздушную оборону, установил на крыши самых высоких зданий зенитки и запустил под снежные облака заградительные аэростаты. Самым «странным» его решением было приказать перекрасить золотые купола церквей в защитные зеленый и коричневый цвета. Володе он признался, что это никак не повлияет на точность попаданий при бомбежке, но даст горожанам чувство, что их защищают.

Если немцы победят и Москвой будут править нацисты, то Володины близнецы-племянники, сын и дочка его сестры Ани, вырастут не коммунистами-патриотами, а рабами в нацистском государстве и будут вскидывать руку в гитлеровском приветствии. Россия превратится в подневольную страну вроде Франции; у власти будет профашистское правительство, которое будет собирать евреев и посылать их в концентрационные лагеря. Думать об этом было невыносимо. Володя мечтал о будущем, в котором Советский Союз освободится от пагубного правления Сталина и зверств НКВД и начнет строить истинный коммунизм.

Когда Володя добрался до Разведупра возле Ходынского поля, он заметил в воздухе сероватые хлопья – это был не снег, а пепел. Разведупр Красной армии жег документацию, чтобы она не попала в руки врага.

Вскоре к нему в кабинет зашел полковник Лемитов.

– Ты посылал в Лондон информацию о немецком физике Вильгельме Фрунзе. Это был умный ход. Оказалось, очень перспективный источник. Молодец!

Какая теперь разница, подумал Володя. Танки уже в двухстах километрах от Москвы. Теперь уже поздно, никакие шпионы не помогут. Но он заставил себя сосредоточиться.

– Фрунзе? Да, я учился с ним в школе, в Берлине.

– Лондон вошел с ним в контакт, и он готов говорить. С ним встретились в надежном месте… – Рассказывая, Лемитов теребил браслет наручных часов. Обычно он так не делал. Было заметно, что он нервничает. И все нервничали.

Володя ничего не ответил. Наверняка эта встреча дала какую-то информацию, иначе он не говорил бы об этом.

– Лондон говорит, Фрунзе сначала был очень боязлив и подозревал, что наш человек – агент английской тайной полиции, – с усмешкой сказал Лемитов. – На самом деле после первой встречи он пошел на Кенсингтон-Пэлас-Гарденз, постучал в двери нашего посольства и потребовал подтверждения, что это действительно наш человек!

Володя улыбнулся.

– Какой дилетант!

– Вот именно, – сказал Лемитов. – Если бы это был дезинформатор, то не сделал бы подобной глупости.

Советский Союз пока что не сдался, он был еще жив – и Володе приходилось вести себя так, словно Вилли Фрунзе имел какое-то значение.

– И что же он нам дал? – спросил он.

– Он говорит, что он и другие ученые в сотрудничестве с американцами работают над супербомбой.

Володя встревожился: он вспомнил, что говорила ему Зоя Воротынцева. Подтверждались ее худшие опасения.

– Но с его информацией у нас возникла проблема.

– Какая?

– Мы перевели его сообщение, но все равно не понимаем ни слова, – Лемитов вручил Володе пачку отпечатанных на машинке листов.

Володя прочел вслух заголовок:

– «Разделение изотопов с помощью газовой диффузии».

– Понимаешь, о чем я?

– Я изучал в университете языки, а не физику.

– Но ты говорил как-то, что у тебя есть знакомая, физик, – сказал с усмешкой Лемитов. – Роскошная блондинка, которая отказалась пойти с тобой в кино, если я правильно помню.

Володя покраснел. Он рассказывал о Зое Камню, а тот, должно быть, пустил сплетню. Плохо работать у разведчиков – они все о тебе знают.

– Это друг семьи, – сказал он. – Она мне рассказывала о взрыве вследствие процесса, который называется делением. Хотите, я расспрошу ее?

– Частным образом, неофициально. Я не хочу поднимать вокруг этого шум, пока сам не разберусь. Фрунзе может оказаться чокнутым, а мы будем выглядеть глупо. Выясни, о чем говорится в его сообщениях и будет ли от него польза как от ученого. Если он пишет правду, то могут ли англичане и американцы действительно сделать эту супербомбу? А могут ли немцы?

– Я не видел Зою два, а то и три месяца…

Лемитов пожал плечами. На самом деле было неважно, насколько хорошо Володя знает Зою. В Советском Союзе отвечать на вопросы властей никогда не было делом добровольным.

– Я найду ее.

Лемитов кивнул.

– Сделай это сегодня.

И вышел.

Володя задумчиво сдвинул брови. Зоя была уверена, что американцы делают супербомбу, и ее уверенности хватило, чтобы убедить Григория поговорить об этом со Сталиным, но Сталин лишь презрительно отмахнулся. И сейчас источник в Англии говорил то же, что и Зоя. Похоже, что она оказалась права, а Сталин – ошибался. Снова.

У лидеров Советского Союза была опасная тенденция – не верить новостям, если они неприятны. Лишь на прошлой неделе советская разведка заметила немецкую бронетехнику всего в ста двадцати километрах от Москвы. В Генеральном штабе отказались в это верить, пока данные не подтвердились дважды. Тогда сообщившего о немцах офицера разведки арестовал НКВД, обвинив в «провокации».

Когда немцы были так близко, стало трудно планировать вперед, но возможность применения бомбы, которая в состоянии сровнять Москву с землей, нельзя было не принимать во внимание, даже в это время наивысшей опасности. И если Советский Союз справится с Германией, то потом на него могут напасть Англия и Америка: что-то подобное уже было после войны 1914–1918 годов. Вдруг Советский Союз окажется беззащитным перед супербомбой империалистов?

Володя отправил своего помощника лейтенанта Белова выяснять, как найти Зою.

В ожидании его возвращения Володя принялся изучать сообщения Фрунзе – английский оригинал и перевод, заучивая наизусть фразы, которые казались ему ключевыми, так как выносить документы из здания не разрешалось. Через час он уже понимал достаточно, чтобы задавать вопросы.

Белов выяснил, что Зои нет ни в университете, ни в находящемся неподалеку общежитии ученых. Однако администратор общежития сообщила ему, что всех молодых жильцов дома отправили на строительство внутренних укреплений города, и рассказала, где именно должна работать Зоя.

Володя надел пальто и вышел.

Он волновался, но сам не знал, что его больше волнует – огромная бомба или предстоящая встреча с Зоей. Возможно, и то и другое.

Ему удалось добыть армейский «ЗИС» с водителем.

Проезжая мимо Казанского вокзала, откуда отправлялись поезда на восток, он увидел абсолютное столпотворение. Даже войти в здание вокзала не представлялось возможным, не говоря уже о том, чтобы сесть в поезд. Множество мужчин и женщин пытались пробиться к зданию вокзала со своими детьми, домашними животными, сундуками и чемоданами. Володя потрясенно смотрел, как некоторые без зазрения совести руками и ногами пробивают себе дорогу. За этим беспомощно наблюдали несколько милиционеров: чтобы восстановить здесь порядок, потребовалась бы армия.

Обычно военные шоферы немногословны, но этот был склонен комментировать происходящее.

– Трусы чертовы, – сказал он. – Сами драпают, а мы дерись с фрицами. Ты только посмотри, шубы-то какие!

Володе это показалось странным. Критиковать руководство было опасно. За подобные замечания человек мог легко лишиться работы и провести неделю-другую в подвалах главного здания НКВД на Лубянской площади. После этого можно было на всю жизнь остаться калекой.

У Володи было тревожное ощущение, что жесткая система иерархии и почитания, на которой держался советский коммунизм, начала слабеть и разваливаться.

Бригаду, строившую заграждения, нашли именно там, где говорила администратор общежития. Володя вышел из машины, приказал водителю ждать и оглядел их работу.

Главная дорога была заставлена противотанковыми «ежами». Состоял такой «еж» из трех кусков железнодорожного рельса, каждый в метр длиной, сваренных посередине в форме звезды, три луча которой упирались в землю, а три – поднимались вверх. Несомненно, гусеницам танков они могли причинить большой вред.

За полем «ежей» кирками и лопатами рыли противотанковую траншею, а за ней возвышалась стена из мешков с песком – с бойницами, через которые могли стрелять защитники города. Между препятствиями был оставлен узкий зигзагообразный ход, чтобы москвичи могли и дальше пользоваться дорогой до прихода немцев.

Почти все копавшие и строившие были женщины.

Володя нашел Зою возле кучи песка – она наполняла мешки песком. С минуту он наблюдал за ней, оставаясь на расстоянии. Она была в грязном пальто, шерстяных перчатках и валенках. Ее светлые волосы были убраны назад и покрыты бесцветной тряпкой, завязанной под подбородком. Лицо было испачкано – и все равно она была хороша. Она размеренно махала лопатой, дело спорилось. Потом бригадир засвистел в свисток, и все прекратили работу.

Зоя села на кучу мешков с песком и вынула из кармана пальто маленький сверток – что-то завернутое в газету. Володя присел с ней рядом и сказал:

– Вы могли бы получить освобождение от этих работ.

– Это мой город, – ответила она. – Почему же я не должна помогать его защищать?

– Значит, вы не бежите на восток.

– Я не стану убегать от этих фашистских ублюдков.

Ярость, с которой это было сказано, поразила его.

– Но многие бегут.

– Знаю. Я думала, вас тоже давно след простыл.

– Вы слишком плохого мнения обо мне. Вы считаете, я из тех, кто думает только о себе.

– Те, кто может спастись, обычно так и делают, – сказала она, пожав плечами.

– Ну так вы ошибаетесь. Вся моя семья все еще здесь, в Москве.

– Может быть, я и недооценивала вас… Хотите оладушек? – спросила она, разворачивая свой сверток. Там оказались четыре бледные оладьи, завернутые в капустные листья. – Попробуйте.

Он взял один и откусил кусочек. На вкус было не очень.

– Из чего это? – спросил он.

– Из картофельных очистков. Их можно набрать бесплатно хоть целое ведро у кухонной двери любой партийной или военной столовой. Измельчаешь, варишь, пока не станут мягкими, кладешь немного муки и молока, добавляешь соль, если есть, – и жаришь на жире.

– Я не знал, что у вас дела настолько плохи, – неловко сказал он. – Вы всегда можете поесть у нас, имейте в виду.

– Спасибо. А что вас привело сюда?

– У меня к вам вопрос. Что такое «разделение изотопов с помощью газовой диффузии»?

– О боже! Что случилось? – подняла она на него испуганные глаза.

– Ничего не случилось. Я просто пытаюсь понять, насколько важны некоторые неясные данные.

– Мы что, наконец создаем атомную бомбу?

По ее реакции он понял, что полученная от Фрунзе информация наверняка была важной. Она сразу же поняла смысл его слов.

– Пожалуйста, ответьте на вопрос, – сурово сказал Володя. – Хоть мы и друзья, но это дело официальное.

– Хорошо. Вы знаете, что такое изотоп?

– Нет.

– Некоторые элементы существуют в нескольких различных видах. Например, у атомов углерода всегда шесть протонов, а вот нейтронов иногда шесть, а иногда семь или восемь. Эти различные виды – изотопы, их называют углерод-12, углерод-13 и углерод-14.

– Это достаточно просто, даже для студента языкового вуза, – сказал Володя. – А почему это важно?

– У урана два изотопа, У-235 и У-238. В природном уране эти изотопы смешаны. Но взрывается только У-235.

– Значит, нам надо их разделить.

– Теоретически один из способов это сделать – газовая диффузия. Когда газ пропускают через мембрану, более легкие молекулы проходят быстрее, поэтому появляющийся газ богаче более низкими изотопами. Конечно, в реальности я никогда этого не видела.

В сообщении Фрунзе говорилось, что англичане строят в Уэльсе, на западе страны, газодиффузионный завод. И американцы тоже строили такой завод.

– А может ли быть, что такой завод строят с какой-то другой целью?

– Для чего еще может понадобиться разделять изотопы, я не знаю… – Она покачала головой. – Подумайте, каковы шансы. Если в военное время кто-то включает в число первоочередных задач подобный процесс, то он или сошел с ума, или делает оружие.

Володя увидал, как к полосе противотанковых «ежей» подъехал автомобиль и стал пробираться по извилистому проходу. Это был «КИМ-10», маленький двухдверный автомобиль, предназначенный для элиты. Он развивал скорость до девяноста километров в час, но эта машина была так нагружена, что вряд ли смогла бы разогнаться и до шестидесяти.

За рулем сидел человек лет под шестьдесят, в шляпе и в пальто западного покроя. Рядом с ним сидела молодая женщина в меховой шапке. Заднее сиденье автомобиля было завалено картонными коробками. К крыше было тщательно привязано пианино.

Это был явно представитель правящей элиты, пытавшийся выбраться из города со своей женой или любовницей, прихватив все свои ценности, что был в состоянии увезти, как раз из тех, к кому Зоя причисляла и Володю – потому, наверное, и отказалась пойти с ним в кино. Может, теперь она изменит свое отношение к нему, мелькнула у Володи мысль.

Кто-то из добровольных строителей заграждений передвинул «ежа» так, что тот оказался на пути автомобиля, и Володя понял, что будут неприятности.

Машина медленно двинулась вперед, пока не уперлась в «ежа» бампером. Водитель, наверное, посчитал, что сможет столкнуть его с дороги. Несколько женщин подошли поближе, посмотреть, что будет. «Еж» был устроен таким образом, что его было не так просто столкнуть с пути. Его ноги зарылись глубоко в землю, и он крепко застрял. Раздался скрежет металла, и бампер стал сминаться. Водитель дал задний ход, и машина попятилась.

Он высунул голову в окно и заорал:

– Живо убирайте эту дрянь!

У него был вид человека, привыкшего командовать.

– Сам убирай! – крикнула, сложив руки на груди, одна из рабочих, невысокая и толстая женщина средних лет в мужской клетчатой кепке. – Дезертир!

Водитель вышел, красный от злости, и Володя с удивлением увидел, что это полковник Бобров, которого он знал еще по Испании. Бобров был известен тем, что убивал выстрелом в затылок собственных людей, если они отступали. «Никакой пощады трусам!» – был его девиз. В Бельчите Володя сам видел, как Бобров расстрелял троих бойцов интербригады, которые отступили, потому что у них кончились патроны. Сейчас Бобров был в гражданском. Не застрелит ли он и преградившую путь женщину, подумал Володя.

Бобров подошел к стоявшему перед машиной «ежу» и ухватился за него. «Еж» оказался тяжелее, чем Бобров предполагал, но, поднатужившись, ему все-таки удалось оттащить его в сторону.

Пока он садился в машину, женщина в кепке снова поставила «ежа» перед машиной.

Вокруг, наблюдая за скандалом, уже толпились другие рабочие, зубоскаля и отпуская шуточки.

Бобров подошел к женщине, вынимая из кармана пальто удостоверение.

– Я генерал Бобров! – сказал он. Должно быть, вернувшись из Испании, он получил повышение. – Дайте мне проехать!

– И ты говоришь, что ты военный? – фыркнула женщина. – Чего ж ты не сражаешься?

Бобров побагровел. Он знал, что упрек обоснован. Неужели жестокого старого солдата уговорила бежать молодая жена, подумал Володя.

– А я скажу так: ты – предатель! – заявила женщина в кепке. – Пытаешься смыться со своим пианино и молоденькой девкой! – и она сбила с него шляпу.

Володя остолбенел. Никогда еще в Советском Союзе он не видел, чтобы с вышестоящими вели себя так дерзко. Вот в Берлине – давно, еще до прихода к власти нацистов – его удивляло, когда приходилось наблюдать, как обычные немцы бесстрашно спорят с полицейскими; но здесь такого не бывало.

Толпа женщин довольно загалдела.

У Боброва по-прежнему были коротко стриженные седые волосы. Он проводил взглядом покатившуюся по мокрой дороге шляпу и даже сделал за ней шаг, но потом передумал.

Володя вмешиваться не собирался. Он ничего не мог сделать против толпы, и кроме того, у него не было сочувствия к Боброву. Ему казалось только справедливым, если к нему относятся с такой же жестокостью, какую он сам всегда проявлял ко всем остальным.

Другая женщина, постарше первой, замотанная в вонючее одеяло, открыла багажник автомобиля.

– Вы только гляньте на все это! – сказала она. Багажник был битком забит кожаными чемоданами. Она вытащила один и дернула застежки. Крышка открылась, и содержимое выпало на землю: кружевное белье, льняные нижние юбки и ночные сорочки, шелковые чулки и лифчики – все явно сделанное на Западе, и красивее всего, что могла обычная русская женщина увидеть, не то что купить. Вещи из тончайшей ткани упали в вонючую жижу и прилипли, как лепестки к коровьей лепешке.

Кто-то из женщин начал их подбирать. Другие хватали следующие чемоданы. Бобров бросился к багажнику и стал отталкивать женщин. Володя подумал, что дело принимает очень паршивый оборот. У Боброва наверняка есть оружие, и в любую минуту он может пустить его в ход. Но тут женщина в одеяле подняла лопату и сильно ударила Боброва по голове. Женщина, которая могла рыть лопатой траншею, была не слабого десятка, и удар прозвучал ужасно громко. Генерал упал на землю, и женщина ударила его ногой.

Из машины выбралась молодая любовница генерала.

Женщина в кепке крикнула:

– Идешь помогать нам копать?

Остальные засмеялись.

Подружка генерала – на вид ей было лет тридцать, – опустив голову, пошла назад по дороге – туда, откуда приехала машина. Женщина в кепке толкнула ее, но она метнулась между «ежами» и побежала. Женщина бросилась за ней. Любовница генерала была в замшевых туфлях цвета загара, на высоком каблуке, она поскользнулась на мокрых камнях и упала. С ее головы слетела меховая шапка, но, с трудом поднявшись на ноги, девица снова побежала. Женщина в кепке схватила шапку и не стала преследовать беглянку.

Все чемоданы уже лежали открытые вокруг брошенной машины. Женщины вытаскивали с заднего сиденья коробки и переворачивали вверх дном, вываливая содержимое на дорогу. Сыпались ложки и вилки, бились чайные сервизы, звенел хрусталь. По черной жиже возили вышитые простыни и белые полотенца. Около дюжины пар красивых женских туфель лежали разбросанные на дороге.

Бобров поднялся на колени и попытался встать. Женщина в одеяле снова ударила его лопатой. Она расстегнула его пальто из тонкой шерсти и стала стягивать с него. Бобров сопротивлялся. Она пришла в ярость и снова ударила его лопатой, потом еще и еще – пока он не затих. Вся его белая стриженая голова была в крови. Женщина бросила свое одеяло и надела пальто Боброва.

Володя подошел к неподвижному телу. Глаза смотрели безжизненно. Володя опустился на колени, послушал дыхание, сердцебиение, пульс – ничего не было. Бобров был мертв.

– Никакой пощады трусам, – сказал Володя, но глаза Боброву закрыл.

Несколько женщин отвязали пианино. Инструмент пополз с крыши автомобиля и рухнул на землю с нестройным звоном. Женщины, ликуя, стали крушить его кирками и лопатами. Другие ссорились над рассыпанным добром, выхватывали из грязи столовое серебро, вязали в узлы простыни, рвали друг у дружки кружевное белье. Тут и там начинались драки. Мимо Зоиной головы, едва не задев, пролетел фарфоровый чайник.

Володя поспешил вернуться к ней.

– Это переходит в серьезные беспорядки, – сказал он. – У меня армейская машина с шофером. Я вас отсюда вывезу.

Она задумалась лишь на секунду.

– Спасибо, – ответила она, и они бросились к машине, вскочили в нее и поехали прочь.

II

Когда немецкие войска вошли на территорию Советского Союза, вера Эрика фон Ульриха в фюрера окрепла. По мере продвижения по просторам России немецких армий, сметающих на своем пути войска Красной армии, как солому, Эрик все больше восторгался стратегической гениальностью вождя, которому он клялся в верности.

Не то чтобы это было легко. В дождливом октябре сельские дороги превратились в грязевые ванны. Это называлось «распутица», время без дорог. Санитарный фургон Эрика с трудом пробирался по сплошному болоту. Перед машиной нарастала волна грязи, все больше замедляя ее ход, и в конце концов ему и Герману приходилось выходить и убирать ее лопатами, чтобы машина могла двигаться дальше. Таким образом двигалась вся немецкая армия, и к Москве они шли уже не стремительным рывком, а ползком. Что еще хуже, заболоченность дорог означала, что грузовикам с припасами за армией не угнаться. Не хватало боеприпасов, топлива и продовольствия, а в медсанчасти Эрика было угрожающе мало лекарств и другого необходимого.

Поэтому, когда в начале ноября ударили морозы, Эрик сначала обрадовался. Казалось, пришло спасение: дороги снова стали твердыми, и санитарный фургон снова мог ехать с нормальной скоростью. Но Эрик дрожал от холода в своей летней форме и хлопковом белье – зимняя форма еще не прибыла из Германии. Как и зимнее масло для мотора его фургона – и всех армейских грузовиков, танков и артиллерии. Чтобы можно было продолжать путь, Эрик ночью каждые два часа вставал, чтобы запустить на пять минут мотор – только так можно было спасти топливо от загустения, а смазочно-охлаждающую жидкость – от полного замерзания. И кроме того, он каждое утро предусмотрительно разводил огонь под машиной за час до того, как приходилось трогаться с места.

Сотни машин уже поломались, и их пришлось бросить. У немецких самолетов, всю ночь простоявших на открытых аэродромах, замерзало топливо, и они не могли взлететь, так что прикрытие войск с воздуха просто исчезло.

Несмотря на все это, русские отступали. Они ожесточенно сражались, но их все время теснили назад. Медсанчасть Эрика все время останавливалась, чтобы очистить путь от трупов русских, и груды мерзлых тел высились по краям дороги леденящими душу парапетами. Безжалостно, неумолимо немецкая армия приближалась к Москве.

Эрик был уверен, что скоро увидит, как по Красной площади величественно поедут немецкие танки, а над башнями Кремля торжествующе взовьются знамена со свастикой.

Но пока температура воздуха была минус десять по Цельсию и опускалась все ниже.

Полевой госпиталь Эрика расположился в маленьком городке возле замерзшей реки, в еловом лесу. Как назывался город, Эрик не знал. Русские часто разрушали все, отходя, но этот город остался более-менее целым. Здесь была современная больница, сразу захваченная немцами. Доктор Вайсс без объяснения велел местным врачам отправить своих пациентов по домам вне зависимости от состояния.

И сейчас Эрик осматривал обмороженного больного – мальчишку лет восемнадцати. Кожа его лица была желтоватого воскового оттенка и твердой на ощупь. Когда Эрик с Германом срезали тоненькую летнюю форму, то увидели, что руки и ноги покрыты темно-красными волдырями. Растрескавшиеся и порванные сапоги были набиты газетами – мальчик отчаянно пытался защититься от холода. Когда Эрик снял их, то почувствовал характерный запах гниения: гангрена.

И все же он думал, что, возможно, мальчишку еще удастся спасти от ампутации.

Они знали, что делать. Им чаще приходилось иметь дело с обморожениями, чем с ранами.

Он наполнил ванну, и они с Германом Брауном опустили больного в теплую воду.

Эрик осматривал оттаивающее тело. Он увидел черный цвет гангрены на ступне одной ноги и на пальцах другой.

Когда вода стала остывать, они его вынули, осушили, прикладывая полотенца, уложили в постель и накрыли одеялами. Потом они обложили его завернутыми в полотенца горячими камнями.

Больной был в сознании.

– Мне отрежут ногу? – спросил он.

– Это будет решать врач, – привычно сказал Эрик. – Мы лишь санитары.

– Но вы видите столько больных! – упрямо сказал он. – Как вы думаете?

– Я думаю, может, еще обойдется, – сказал Эрик. Если нет – он знал, что тогда будет: на той ноге, что меньше пострадала, Вайсс решит ампутировать пальцы – и отрежет их большими, как болторез, щипцами. А вторую ногу отнимут ниже колена.

Через несколько минут пришел Вайсс. Осмотрев ноги мальчишки, он, не раздумывая, сказал:

– Готовьте пациента к ампутации.

Еще один сильный молодой парень проведет всю оставшуюся жизнь калекой, в отчаянии подумал Эрик. Бедняга!

Однако пациент смотрел на это совсем иначе.

– Слава богу! – сказал он. – Больше мне не придется воевать.

Пока они готовили мальчика к операции, Эрик думал, что этот – один из многих, пребывающих в упадническом расположении духа. К таким относилась и его собственная семья. Он много думал о своем покойном отце и чувствовал не только горечь утраты, но в глубине души – и ярость. Вот не пожелал старик присоединиться к большинству и разделить триумф Третьего рейха, с горечью думал он. Вечно он был чем-то недоволен, обсуждал решения фюрера, оказывал пагубное действие на боевой дух вооруженных сил… Зачем ему надо было оставаться таким бунтовщиком? Почему он был приверженцем изжившей себя идеологии демократии? Свобода ничего не дала Германии, в то время как фашизм прямо-таки спас страну!

Он злился на отца, но при мысли о том, как он умер, к глазам подступали горячие слезы. Сначала Эрик не допускал мысли, что его могли убить в гестапо, но скоро понял, что это было вполне возможно. Там же не учителя воскресной школы работают – они избивают тех, кто распускает о правительстве лживые сплетни. А отец все выспрашивал, не убивает ли правительство неполноценных детей. Надо было быть таким дураком, чтобы слушать англичанку-жену и чересчур жалостливую дочь! Эрик любил их, но тем больнее ему было, что они так упорны в своих заблуждениях.

Приехав в отпуск в Берлин, Эрик навестил отца Германа. Этот человек первым открыл для него восхитительную философию нацизма, когда они с Германом были еще мальчишками. Теперь господин Браун был в СС. Эрик рассказал ему, что в баре один человек утверждал, что правительство убивает неполноценных в специальных больницах.

– Правда то, что калеки – тяжелый балласт, мешающий нашему пути к новой Германии, – сказал Эрику господин Браун. – Раса должна быть очищена – необходимы репрессии евреев и других вырождающихся народов, запрет на смешанные браки, в результате которых появляются полукровки. Но никогда нацисты не применяли эвтаназию. Мы целеустремленные, жесткие, иногда даже жестокие – но мы не убиваем людей. Это ложь коммунистов.

Отцовские обвинения оказались ложными. И все же порой Эрик плакал.

К счастью, он был ужасно занят. Утром всегда был наплыв больных – обычно это были люди, пострадавшие накануне. Потом была небольшая передышка перед тем, как начинались жертвы нового дня. Прооперировав мальчишку с обморожениями, доктор Вайсс и Эрик с Германом пошли в тесную подсобку на короткий утренний перерыв.

Герман поднял голову от газеты.

– В Берлине говорят, что мы уже победили! – воскликнул он. – Приехали бы они сюда и сами посмотрели, что здесь творится!

– Фюрер произнес интереснейшую речь во Дворце спорта, – сказал доктор Вайсс со своим обычным цинизмом. – Он говорил, что русские – неполноценные животные, и это вселяет в меня надежду. Я-то подумал было, что русские – сильнейшие противники из всех, с кем мы только сталкивались. Они сражались дольше и упорнее, чем поляки, бельгийцы, голландцы, французы или англичане. Пусть у них плохо со снаряжением, с руководством, с питанием – они все равно бегут на наши пулеметы, размахивая своими древними винтовками, словно им все равно, жить или умирать. Я рад слышать, что все это – признак того, что они животные. Я-то начал бояться, что они отважные патриоты.

Как всегда, Вайсс делал вид, что согласен с фюрером, хотя имел в виду прямо противоположное. Герман просто пришел в замешательство, а Эрик понял и разозлился.

– Какими бы ни были эти русские, – сказал он, – а они проигрывают войну, – сказал он. – Мы в шестидесяти километрах от Москвы. Фюрер оказался прав.

– И он намного умнее Наполеона, – сказал доктор Вайсс.

– Во времена Наполеона самым быстрым средством передвижения был конь, – сказал Эрик. – А сегодня у нас есть двигатель внутреннего сгорания и радиосвязь. Современные коммуникации дали нам возможность достичь успеха там, где Наполеон потерпел поражение.

– Ну или дадут, когда мы возьмем Москву.

– А это произойдет в ближайшие дни, если не часы. Не можете же вы сомневаться в этом!

– Почему не могу? Насколько мне известно, кое-кто из наших генералов предложил остановиться там, где мы сейчас, и строить оборонительные укрепления. Мы могли бы защищать эти позиции и подтягивать резервы, а весной снова перейти в наступление.

– На мой взгляд, это трусость и предательство! – горячо сказал Эрик.

– Вы правы – должно быть, правы, потому что именно так и ответили этим генералам из Берлина, насколько мне известно. Тем, кто в штабе, наверное, лучше видны перспективы, чем тем, кто находится на передовой.

– Мы уже почти разбили Красную Армию!

– Но, похоже, Сталин, словно фокусник, достает новые армии из ниоткуда. В начале этой кампании мы думали, что у него двести дивизий. Теперь мы считаем, что у него их более трехсот. Где он нашел еще сотню?

– Расчеты фюрера в итоге оправдаются – опять!

– Конечно, Эрик. Оправдаются.

– Он еще никогда не ошибался!

– Один человек решил, что сможет летать. И прыгнул с крыши десятиэтажного здания. Когда он, тщетно маша руками, пронесся мимо пятого этажа, стоявшие там люди услышали его слова: «Пока все в порядке».

В подсобку вбежал солдат.

– Несчастный случай, – сообщил он. – В карьере к северу от города. Авария, столкнулись три машины. Пострадали офицеры СС.

СС изначально были войсками личной охраны Гитлера и сейчас составляли элиту власти. Эрик восхищался их исключительной дисциплиной, их в высшей степени элегантной формой и особенно приближенным к Гитлеру положением.

– Мы пошлем санитарный фургон, – сказал Вайсс.

– Это Айнзацгруппа, группа особого назначения, – сказал солдат.

Эрик краем уха слышал о группах особого назначения. Они шли вслед за армией на занимаемые территории и сгоняли вместе тех, от кого можно было ждать неприятностей и саботажа – например, коммунистов. Наверное, они устраивали за городом лагерь военнопленных.

– Сколько человек пострадало? – спросил Вайсс.

– Шесть или семь. Еще не всех вынули из машин.

– Ясно. Браун и фон Ульрих, отправляйтесь.

Эрик был рад. Ему хотелось повстречаться с самыми горячими сторонниками фюрера, и еще больше радовала возможность быть им полезным.

Солдат дал ему бумажку, где было написано, как ехать.

Эрик с Германом залпом допили чай, загасили сигареты и вышли из подсобки. Эрик надел полушубок, снятый с мертвого русского офицера, но застегивать не стал, чтобы была видна форма. Они поспешили к гаражу, и Герман вывел фургон на улицу. Эрик зачитывал записку и смотрел на дорогу, вглядываясь через начинающийся снегопад.

Дорога вывела их из города и теперь петляла по лесу. Им попалось несколько автобусов и грузовиков, ехавших во встречном направлении. Снег на дороге был плотно укатан, и Герман не мог ехать быстро по этой скользкой поверхности. Эрик легко мог себе представить, как произошла эта авария.

Была вторая половина короткого дня. В это время года здесь светлело в десять и темнело в пять. Через снеговые облака пробивался серый свет. По обеим сторонам дороги густо стояли сосны, отчего казалось еще темнее. Эрик почувствовал себя словно в сказке братьев Гримм: дорога вела его в густой лес, где притаилось зло.

Они все высматривали поворот налево – и наконец нашли его. Поворот охранял солдат, он указал им путь дальше. Машину затрясло на тропе между деревьями; потом их остановил следующий часовой, сказавший:

– Поезжайте со скоростью пешего, не быстрее. Оттого и случилась эта авария.

Через минуту они подъехали к месту происшествия. Три разбитые машины стояли, словно спаянные вместе: автобус, джип и лимузин «Мерседес» с цепями на шинах. Эрик и Герман выскочили из фургона.

Автобус был пуст. На земле лежали три человека, наверное ехавшие в джипе. Вокруг автомобиля, зажатого между двумя другими машинами, собралось несколько солдат – они пытались вытащить из него людей.

Эрик услышал винтовочный залп и мельком удивился: кто это стреляет в лесу? Но тут же отбросил эту мысль и сосредоточился на работе.

Они с Германом обошли пострадавших, выясняя тяжесть повреждений. Из троих лежащих на земле один был мертв, у второго была сломана рука, а у третьего вроде ничего хуже синяков не было. В автомобиле один человек истек кровью и уже умер, второй был без сознания, третий – кричал.

Эрик дал кричащему дозу морфия. Когда лекарство подействовало, они с Генрихом смогли извлечь раненого из автомобиля и отнести в санитарный фургон. Теперь путь был свободен, и солдаты получили возможность освободить того, который лежал без сознания, зажатый искореженным кузовом «Мерседеса». Он был ранен в голову, и Эрик подумал, что с такой раной ему все равно не жить, – но не сказал этого. Он занялся ранеными из джипа. Герман наложил шину на сломанную руку, а Эрик повел отделавшегося синяками в санитарный фургон.

Затем он вернулся к «Мерседесу».

– Мы достанем его минут через пять-десять, – сказал капитан. – Подождите немного.

– Ладно, – ответил Эрик.

Он снова услышал стрельбу и прошел чуть дальше в лес: ему было любопытно, что там могла делать группа особого назначения. Снег на земле между деревьями был сильно утоптан и замусорен: окурки, огрызки яблок, старые газеты и прочий мусор – словно здесь прошла толпа заводских рабочих.

Он вышел на поляну, где стояли припаркованные грузовики и автобусы. Сюда везли много людей. Несколько автобусов отправлялись назад, объезжая аварию. Несколько прибыли, пока Эрик шел через поляну. За стоянкой он наткнулся на русских – их было человек сто разных возрастов, наверное, пленных. Хотя многие были с чемоданами, коробками и узлами, которые они так стискивали, словно там у них драгоценности. Один человек держал скрипку. Эрик заметил маленькую девочку с куклой, и у него вдруг похолодело внутри от страшного предчувствия.

Пленных охраняли местные полицейские с дубинками. У группы особого назначения, что бы они здесь ни делали, явно были помощники. Полицейские посмотрели на него, заметили под расстегнутой шубой немецкую военную форму – и ничего не сказали.

Когда он проходил мимо пленных, к нему обратился по-немецки хорошо одетый русский:

– Господин, я директор находящегося в этом городе шинного завода. Я никогда не разделял коммунистических идей, но приходилось, конечно, уверять их в своей преданности, как должны были все начальники в городе. Я могу вам помочь, я здесь все знаю. Пожалуйста, заберите меня отсюда!

Эрик ничего не ответил и пошел в сторону выстрелов.

Он подошел к карьеру. Это была огромная, неровная яма в земле, по краям обрамленная елями, стоявшими, словно часовые в темно-зеленой форме, под ношей снега. С одного края карьер полого уходил вниз. Эрик увидел, что по этому спуску идут человек двенадцать пленных – по двое, под конвоем солдат, в сумрачную низину.

Эрик заметил среди них трех женщин и мальчика лет одиннадцати. У них что, где-то в этом карьере лагерь? Но вещей у них в руках уже не было. На их непокрытые головы, словно благословение, падал снег.

Эрик спросил у стоявшего рядом сержанта СС:

– Сержант, а кто эти пленные?

– Коммунисты, – ответил тот. – Жители этого города. Комиссары и так далее.

– Что, даже тот маленький мальчик?

– И евреи, – добавил сержант.

– Так кто же, коммунисты или евреи?

– А какая разница?

– Это не одно и то же.

– Чушь. Большинство коммунистов – евреи. Большинство евреев – коммунисты. Вы что, с луны свалились?

Эрик подумал, что заговоривший с ним директор завода не был ни коммунистом, ни евреем.

Пленные достигли каменного дна карьера. До сих пор они брели, как овцы в стаде, не разговаривая и не глядя по сторонам, но сейчас заволновались, указывая друг другу на что-то на земле. Когда Эрик вгляделся сквозь снегопад, он увидел рассыпанные среди камней тела, их одежду уже припорошил снег.

Только сейчас Эрик заметил двенадцать человек с винтовками, стоящих на краю оврага, среди деревьев. Двенадцать пленных, двенадцать стрелков. Он понял, что происходит, и все его тело оцепенело от ужаса и невероятности происходящего.

Они подняли оружие и прицелились в пленных.

– Нет… – сказал Эрик. – Нет, так нельзя… – Никто его не услышал.

Одна из пленных женщин закричала. Эрик увидел, как она схватила одиннадцатилетнего мальчика и прижала к себе, словно ее руки, обнимая, могли заслонить его от пуль. Видимо, это была его мать.

– Огонь, – сказал офицер.

Винтовки выстрелили. Пленные зашатались и стали падать. От шума с елей осыпалось немного снега, и он покрыл стрелков белоснежными крапинками.

Эрик увидел, как мальчик и мать вместе упали, не разжимая рук.

– Нет… – повторил он. – О нет!

Сержант смерил его взглядом.

– Да что с вами? – спросил он раздраженно. – Кто вы вообще такой?

– Санитар, – ответил Эрик, не отрывая взгляда от ужасной картины на дне карьера.

– А что вы здесь делаете?

– Приехал на машине «скорой помощи» за офицерами, пострадавшими в аварии… – Эрик увидел, что в карьер ведут следующих двенадцать пленных. – О господи, прав был мой отец! – простонал он. – Мы убиваем людей.

– Прекрати ныть и убирайся в свою «скорую помощь».

– Да, сержант, – сказал Эрик.

III

В конце ноября Володя попросил перевести его в действующую армию. Работа в разведке уже не казалась ему важной: Красной Армии были не нужны шпионы в Берлине, чтобы раскрывать намерения немецкой армии, уже стоявшей на подступах к Москве. И он хотел сражаться за свой город.

Его опасения относительно правительства стали ему казаться пустяками. Глупость Сталина, зверства НКВД и то, что ничего в Советском Союзе не работало так, как должно работать, – все это отошло на задний план. Он не чувствовал ничего, кроме жгучей потребности отражать натиск захватчиков, которые будут калечить, насиловать, морить голодом и убивать его мать, сестру, близнецов Димку и Таню – и Зою.

Он прекрасно понимал, что если бы все считали так, как он, то у него не было бы шпионов. Его немецкие информаторы были людьми, для которых ужасное зло, которое несли нацисты, было сильнее патриотизма и верности. И он был благодарен им за их мужество и суровое чувство долга, которым они руководствовались. Но он чувствовал сейчас, что его место – не там.

Так считали и многие другие ребята из красноармейской разведки, и в начале декабря их небольшая группа вошла в стрелковый батальон. Володя поцеловал родителей, написал Зое записку, где говорилось, что он надеется выжить и увидеть ее снова, и перешел жить в казармы.

Наконец-то, через столько времени, Сталин перевел подкрепление с востока в Москву. Против подошедших как никогда близко немцев были выдвинуты тринадцать сибирских дивизий. По дороге на передовую некоторые ненадолго заходили в Москву, и москвичи на улицах с удивлением рассматривали их полушубки с белым подбоем и теплые сапоги из овчины, их лыжи, очки и выносливых низкорослых степных лошадок. Они прибыли в самое время для контрнаступления.

Это был последний шанс Красной Армии. За эти пять месяцев снова и снова Советский Союз бросал в бой против захватчика сотни тысяч солдат. И каждый раз немцы останавливались, отбивали контратаки – и продолжали неумолимо двигаться к Москве. Но если эта попытка потерпит поражение – она станет последней. Немцы войдут в Москву; а получив Москву, получат и СССР. И тогда Володина мама будет продавать водку, чтобы купить для Димки и Тани молоко на черном рынке.

На четвертый день декабря советские войска вышли из города на север, запад и юг – и заняли позиции, готовясь к последнему бою. Шли без света, чтобы не заметил противник. Нельзя было ни разводить костры, ни курить.

В тот вечер на передовую прибыли работники НКВД. Своего крысомордого родственничка Илью Дворкина Володя не видел, хотя тот тоже должен был приехать. Володя и дюжина его ребят сидели и чистили винтовки, когда к ним подошли двое, которых Володя не знал, и начали спрашивать: не слышал ли кто, как другие критикуют правительство? Да что говорят про товарища Сталина? И кто из ваших боевых товарищей оспаривает мудрость стратегии и тактики армии?

Володе это казалось невероятным. Какое это сейчас имело значение? В ходе нескольких следующих дней будет решено, спасут они Москву или потеряют. Кому какое дело, если солдаты перемывают кости офицерам? Он пресек расспросы, заявив, что у них приказ соблюдать тишину и он уполномочен стрелять в любого, кто ее нарушает, но – дерзко добавил он – энкавэдэшников он отпустит, если они уберутся немедленно.

Это подействовало, но у Володи не было сомнения в том, что энкавэдэшники подрывали боевой дух войск по всей линии фронта.

Вечером в пятницу 5 декабря загрохотала русская артиллерия. На следующее утро с рассветом Володя со своим батальоном ушел в метель. Им было приказано занять городок на той стороне реки.

Приказ атаковать оборону немцев в лоб Володя проигнорировал – это была старая тактика Красной Армии, а сейчас было не время упрямо следовать распоряжениям тех, кто упорствует в заблуждениях.

Со своей ротой в сто человек он прошел вверх по течению, по льду перешел реку к северу от городка и вошел в него с фланга. Слева он слышал грохот и вой боя – было ясно, что они находятся за линией фронта противника.

Володя едва видел через метель. Случайные вспышки выстрелов освещали на миг облака, но на уровне земли видимость была лишь на несколько метров. Однако он надеялся, что это поможет нашим незаметно подкрасться к немцам и воспользоваться преимуществом неожиданности.

Стоял жуткий холод, местами до минус тридцати пяти по Цельсию, и хотя плохо было обеим сторонам, но хуже приходилось немцам, у которых не было снаряжения для холодной погоды.

Володя с некоторым удивлением обнаружил, что немцы, обычно действующие эффективно, сейчас не укрепили свои позиции. Не было ни траншей, ни противотанковых рвов, ни блиндажей. Их линия фронта представляла собой серию огневых точек. Через эту прерывающуюся линию фронта было легко проскользнуть в город и поискать слабые цели, казармы, столовые и склады боеприпасов.

Его солдаты, подстрелив трех часовых, заняли футбольное поле, где было расположено пятьдесят танков. Неужели это может быть так легко? – удивился Володя. Неужели сила, завоевавшая половину России, оказалась истощена и растрачена?

Тела советских солдат, убитых в предыдущих боях и оставленных замерзать там, где они были убиты, лежали без сапог и шинелей – их поснимали дрожащие от холода немцы.

Улицы города были захламлены брошенным транспортом – пустые грузовики с открытыми кабинами, покрытые снегом танки с холодными моторами и легковушки с поднятыми капотами, – было видно, что механики пытались завести машины, но потом в отчаянии бросили это дело.

Переходя главную улицу, Володя услышал шум мотора и разглядел, несмотря на снегопад, приближающиеся слева фары одного автомобиля. Сначала он решил, что это советская машина, пробившаяся через немецкую линию фронта. Но тут в него и его солдат начали стрелять, и он дал команду прятаться в укрытие. Машина оказалась «кюбельвагеном» – моделью «фольксвагена» с запасным колесом впереди на капоте. У него был мотор воздушного охлаждения, потому он и не замерз. Он протарахтел мимо Володиной роты на предельной скорости, немцы из машины поливали их огнем.

Володя был так удивлен, что и не подумал отстреливаться. Почему автомобиль, полный вооруженных немцев, ехал прочь от поля боя?

Он повел свою роту через дорогу. Он-то ожидал, что им придется идти с боем от дома к дому, а они почти не встречали сопротивления. Здания в оккупированном городе стояли темные, запертые, с закрытыми ставнями. Все русские, если у них была хоть капля здравого смысла, сейчас прятались под кроватями.

На дороге показались другие автомобили, и Володя решил, что это, должно быть, офицеры бегут с поля боя. Он отрядил взвод с легким пулеметом Дегтярева «ДП-28» – залечь в кафе и открыть огонь по бегущим немцам. Володя не хотел, чтобы эти немцы выжили и завтра снова убивали.

Совсем рядом с улицей он заметил низкое кирпичное здание, из окон которого, из-за коротких занавесок, пробивался яркий свет. Пробравшись мимо часового, который в такую метель не видел дальше собственного носа, он смог заглянуть в окно и, разобрав, что внутри находятся офицеры, догадался, что перед ним – штаб батальона.

Он шепотом отдал сержантам распоряжения. Те выстрелами выбили стекла и бросили внутрь гранаты. Вышло несколько немцев с поднятыми руками. В следующую минуту Володя со своими бойцами уже занял здание.

Услышав новые звуки, он прислушался, озадаченно хмурясь. Больше всего это было похоже на идущую толпу футбольных болельщиков. Он вышел из штаба. Звук шел со стороны передовой и становился все громче.

Затем в сотне метров от главной дороги раздалась пулеметная очередь, один грузовик завилял и, слетев с дороги, врезался в кирпичную стену и загорелся – наверное, сработал тот самый пулемет «ДП-28», что поставил Володя. Двум другим грузовикам, шедшим следом, удалось уйти.

Володя побежал к кафе. Пулемет, опираясь на сошку, стоял на обеденном столе. Эту модель прозвали «патефон» – из-за круглых, как пластинки, магазинов, расположенных над дулом. Солдаты веселились.

– Это как по голубям стрелять, товарищ командир! – сказал пулеметчик. – Раз плюнуть!

Один из расчета обыскал кухню и нашел большую емкость с мороженым, чудесным образом уцелевшую, и они по очереди из нее черпали лакомство.

Володя через разбитое окно кафе выглянул наружу и увидел еще одну приближающуюся машину – как ему показалось, джип, а за ним – бегущих людей. Они приближались, и он рассмотрел на них немецкую форму. За ними следом бежали другие, десятки, может быть, и сотни. Это от них шел шум, словно двигалась толпа болельщиков.

Пулеметчик повернул ствол в сторону приближающейся машины, но Володя положил руку ему на плечо.

– Погоди, – сказал он.

Он вглядывался в метель до боли в глазах. Все, что он мог разглядеть, – новые машины и новые ряды бегущих людей да несколько лошадей.

Один из его солдат поднял винтовку.

– Отставить! – сказал Володя. Толпа приближалась. – Нам не остановить эту лавину, нас растопчут в минуту. Пусть проходят. В укрытие!

Солдаты залегли. Пулеметчик снял «ДТ-28» со стола. Володя присел и стал смотреть поверх подоконника.

Шум превратился в рев. Вот первые ряды бегущих поравнялись с кафе и миновали его. Они спотыкались и хромали. Некоторые были с винтовками, но большинство, видимо, потеряли свое оружие. Кое-кто в шинелях и шапках, другие – в одних форменных рубашках. Многие ранены. Володя увидел, как человек с забинтованной головой упал, прополз несколько метров – и замер. Никто не обратил внимания. Конный сбил пешего и, даже не обернувшись, поскакал дальше. Штабные машины и джипы ехали прямо посреди толпы, не выбирая дороги, скользя на льду, бешено сигналя, расшвыривая людей в стороны.

Это было бегство, понял Володя. Они бежали тысячами. Это был разгром. Их разбили наголову.

Наконец-то немцы отступали.

Глава одиннадцатая

Декабрь 1941 года

I

Вуди Дьюар и Джоан Рузрок летели в Гонолулу из Оукленда, штат Калифорния, на гидросамолете «Боинг В-314». Это был самолет компании «Пан-Америкэн», время полета составляло четырнадцать часов. Перед самой посадкой они крупно поссорились.

Может быть, все дело было в том, что слишком долго они просидели в тесном помещении. Самолет был одним из самых больших в мире, но пассажиры размещались в шести маленьких отделениях, в каждом – два обращенных лицом друг к другу ряда кресел по четыре в ряд.

– Мне больше нравится ездить поездом, – сказал Вуди, неловко скрестив длинные ноги, и Джоан хватило великодушия не напоминать, что поезда на Гавайи не ходят.

Эту поездку устроили родители Вуди. Они решили провести отпуск на Гавайях, чтобы повидаться с младшим братом Вуди Чаком, поскольку там располагалась его военная база. И на вторую неделю своего отпуска родители предложили Вуди и Джоан к ним присоединиться.

Вуди и Джоан были помолвлены. В конце лета, после четырех недель жаркой погоды и страстной любви в Вашингтоне, Вуди сделал ей предложение. Джоан сказала, что это слишком скоро, на что Вуди возразил, что он любит ее уже шесть лет, и спросил, когда же будет достаточно. И она сдалась. Они договорились пожениться в следующем июне, как только Вуди закончит Гарвард. Пока же их положение жениха и невесты давало им возможность вместе посещать семейные торжества.

Она стала звать его «Вудс», а он ее – «Джо».

Они приближались к Оаху, главному острову архипелага, и самолет стал снижаться. Стали видны покрытые лесом горы, скудные россыпи деревушек в низинах и бахрома песчаных отмелей и прибоя.

– Я купила новый купальник, – сказала Джоан. Они сидели рядом, и шум четырех двигателей – двухрядных четырнадцатицилиндровых двигателей «Райт Циклон» – был слишком громок, чтобы ее слова мог услышать кто-нибудь еще.

Вуди читал «Гроздья гнева», но охотно отложил книгу.

– Не могу дождаться, когда увижу тебя в нем, – сказал он, и совершенно искренне. Все производители купальников могли только мечтать о такой модели, на Джоан все их изделия выглядели просто сенсационно.

Она взглянула на него из-под опущенных ресниц.

– Интересно, твои родители забронировали нам в отеле смежные комнаты? – В ее темно-карих глазах, казалось, полыхнуло пламя.

Положение жениха и невесты не позволяло им спать вместе, во всяком случае официально, хотя мама Вуди мало что упускала из виду и могла догадаться, что они были любовниками.

– Я найду тебя, где бы ты ни была, – сказал Вуди.

– Да, уж лучше найди.

– Не говори со мной так. У меня и так уже сил нет сидеть в этом кресле.

Она довольно улыбнулась.

Их глазам открылась американская военно-морская база. Естественная гавань – бухта в форме пальмового листа. Сейчас там находилась половина флота Тихого океана, около сотни кораблей. Ряды топливных цистерн стояли, словно шашки на доске.

Посреди бухты располагался остров с аэродромом. С западной стороны острова Вуди увидел у причала дюжину или больше гидропланов.

Совсем рядом с гаванью находилась военно-воздушная база Хикам. Несколько сотен самолетов были расставлены на аэродроме с военной педантичностью, крыло к крылу.

Самолет накренился, начиная круг перед посадкой. Теперь он летел над берегом с пальмами и яркими полосатыми зонтиками (должно быть, это Вайкики, подумал Вуди), а потом – над маленьким городком. Видимо, это и была столица, Гонолулу.

У Джоан в Госдепартаменте накопились невзятые выходные дни, а вот Вуди, чтобы устроить себе эту поездку, пришлось пропустить неделю учебы.

– Твой отец меня несколько удивляет, – сказала Джоан. – Ведь обычно он против всего, что может помешать твоей учебе.

– Да, действительно, – сказал Вуди. – Но знаешь, Джо, почему на самом деле он устроил эту поездку? Он думает, что, может быть, это последняя возможность увидеть Чака живым.

– О господи, правда?

– Он думает, что скоро начнется война, а ведь Чак на флоте.

– Я думаю, он прав. Война начнется.

– Почему ты так уверена?

– Весь мир сейчас против свободных стран, – она показала на книжку, лежащую у нее на коленях – «Берлинский дневник» радио-журналиста Уильяма Ширера. – Европа в руках нацистов, – сказала она. – В России – большевики. А японцы устанавливают господство над Дальним Востоком. Не представляю, как Америка сможет выжить в таком мире. Должны же мы с кем-то торговать!

– Почти так же говорит и мой отец. Он считает, что в следующем году нам предстоит война с Японией, – Вуди озабоченно нахмурился. – А что происходит в России?

– Может быть, немцы все-таки окажутся не в состоянии взять Москву. Перед самым отъездом до меня дошли слухи о широкомасштабном контрнаступлении русских.

– Это хорошие новости!

Вуди посмотрел в иллюминатор. Уже был виден аэропорт Гонолулу. Наверное, самолет сядет на воду в защищенном от волн заливе, прилегающем к аэропорту, предположил он.

– Надеюсь, – сказала Джоан, – за время моего отсутствия не произойдет ничего существенного.

– А что?

– Вудс, я же рассчитываю на повышение! Вот мне и не хочется, чтобы в мое отсутствие проявил себя еще кто-нибудь умный и многообещающий.

– На повышение? Ты ничего не говорила.

– Я его еще не получила, но меня могут взять в Бюро исследований Госдепартамента.

Он улыбнулся.

– И насколько высоко ты планируешь взлететь?

– Я хочу быть послом где-нибудь, где сложно и интересно. В Нанкине или Аддис-Абебе.

– Правда?

– Нечего смотреть так скептически. Стала же Фрэнсис Перкинс министром труда, впервые женщина стала министром – и отличным!

Вуди кивнул. Перкинс была министром труда с самого начала президентских полномочий Рузвельта, вот уже восемь лет, и получила поддержку профсоюзов для «нового курса». Сегодня женщина исключительных качеств могла ставить себе почти любые цели. А Джоан этими качествами поистине обладала. Но для него оказалось как-то неожиданно осознание, что она настолько честолюбива.

– Но посол должен жить за границей, – сказал он.

– Разве это не здорово? Иная культура, совершенно другая погода, экзотические обычаи.

– Но… как это сочетается с браком?

– Прошу прощения? – жестко сказала она.

Он пожал плечами.

– Ведь это же естественный вопрос, тебе не кажется?

Ее выражение лица не изменилось, лишь дрогнули ноздри – он знал, что это признак того, что она начинает злиться.

– А я тебе этот вопрос задавала? – сказала она.

– Нет, но…

– Что?

– Джо, я просто подумал… ты ждешь, что всюду, куда тебя будут посылать, я буду тебя сопровождать?

– Я постараюсь учитывать твои потребности, и, думаю, ты должен учитывать мои.

– Но это не одно и то же.

– Вот как? – сказала она, уже не скрывая раздражения. – Это для меня новость.

Как получилось, что разговор настолько быстро стал таким враждебным, с удивлением подумал он. Сделав над собой усилие, он сказал как можно ласковее:

– Мы же говорили о том, чтобы завести детей, разве не так?

– Заботиться о них буду не только я, но и ты.

– Но не совсем одинаково.

– Если из-за детей я стану в нашем браке человеком второго сорта, то никаких детей не будет.

– Я не имел в виду ничего подобного!

– А что, скажи, пожалуйста, ты имел в виду?

– Если тебя назначат послом в другую страну, ты ждешь, что я все брошу и поеду с тобой?

– Я жду, что ты скажешь: «Дорогая, это прекрасная возможность, и я ни в коем случае не буду стоять у тебя на пути!» Я что, слишком многого требую?

– Да! – сказал Вуди сердито и растерянно. – Какой смысл в браке, если мы не будем вместе?

– Если начнется война, ты пойдешь добровольцем?

– Может, и пойду…

– А в армии тебя пошлют куда им потребуется – может, в Европу, а может, на Дальний Восток…

– Ну да.

– Значит, ты пойдешь, куда позовет долг, оставив меня дома.

– Если придется.

– А мне этого нельзя.

– Но это же разные вещи! Почему ты так говоришь, словно это одно и то же?

– Как ни странно, но моя карьера и моя работа на благо родной страны имеют для меня такое же большое значение, как для тебя – твои!

– Это просто упрямство!

– Ну что ж, Вудс, мне очень жаль, что ты так думаешь, потому что я говорила о нашем совместном будущем очень серьезно. А сейчас мне придется спросить себя, будет ли оно у нас вообще.

– Конечно, будет! – в отчаянии воскликнул Вуди. – Как вообще до этого дошло? Почему ты об этом говоришь?

Они почувствовали толчок, и самолет приводнился на Гавайях.

II

Чак Дьюар приходил в ужас, думая, что родители могут узнать его тайну.

Дома, в Буффало, у него так и не было ни одного романа, лишь несколько поспешных неуклюжих перепихов в темных переулках с мальчишками, которых он едва знал. Он и на флот пошел в немалой степени ради того, чтобы попасть туда, где сможет быть собой, не рискуя, что узнают родители.

Когда он попал на Гавайи, все изменилось. Здесь он входил в тайное сообщество похожих на него. Он ходил в бары, рестораны, на танцы – и ему там не нужно было делать вид, что его интересуют девчонки. Он несколько раз заводил романы, а потом – влюбился. И о его тайне знало множество людей.

А теперь сюда приехали его родители.

Отца пригласили посетить отдел радиоразведки на военно-морской базе, известной как «Станция HYPO». Как член комитета сената по международным отношениям, сенатор Дьюар имел доступ ко многим военным тайнам и уже побывал в штабе радиоразведки в Вашингтоне, кодовое название которого было «Op-20-G».

Чак заехал за ним в гостиницу на служебном автомобиле, лимузине «паккард ле барон». Отец был в белой соломенной шляпе. Когда перед ними открылся вид на бухту, он присвистнул.

– Флот Тихого океана! – сказал он. – Прекрасная картина.

Чак был согласен.

– Есть на что посмотреть, правда? – сказал он. Корабли действительно красивы, а особенно военные корабли Соединенных Штатов: все выкрашено, отдраено, начищено до блеска. Чак обожал флот.

– И все корабли стоят ровно, как по линеечке, – восхитился Гас.

– Мы называем эту стоянку «ряд линкоров». У острова пришвартованы «Мэриленд», «Теннесси», «Аризона», «Невада», «Оклахома» и «Западная Виргиния», – линкоры получили имена в честь штатов. – Еще в бухте находятся «Калифорния» и «Пенсильвания», но отсюда их не видно.

Моряк, стоявший на часах у главных ворот верфи, узнал служебную машину базы и сделал им знак проезжать. Они подъехали к базе подводных лодок и остановились на автостоянке за старым зданием администрации, где располагался штаб. Чак повел отца в недавно открытое новое крыло.

Их ждал капитан Вандермейер.

Вандермейера Чак боялся больше всего. Тот Чака терпеть не мог, а о его тайне догадался. Он всегда звал Чака неженкой и размазней. При малейшей возможности он его выдаст.

Вандермейер был низкий и толстый, у него был скрипучий голос и плохо пахло изо рта. Он приветствовал Гаса и пожал ему руку.

– Добро пожаловать, сенатор, – сказал он. – Мне выпала честь показать вам отдел разведки связи 14-го военно-морского округа. – Для группы, следящей за радиосигналами флота Японской империи, специально было выбрано такое неопределенное название.

– Благодарю вас, капитан, – сказал Гас.

– Сначала, сэр, позвольте предупредить. Это неофициальная группа. Такой работой часто занимаются люди эксцентричные, и они не всегда одеты по уставу. Офицер, возглавляющий отдел – коммандер Рошфор, – ходит в красном бархатном пиджаке… – И Вандермейер усмехнулся, словно говоря «между нами, мужчинами». – Может показаться, что он выглядит как какой-нибудь чертов гомик.

Чак сделал над собой усилие, чтобы и глазом не моргнуть.

– Больше я ничего говорить не буду, пока мы не окажемся в безопасной зоне, – сказал Вандермейер.

– Хорошо, – сказал Гас.

Они спустились по лестнице в подвал, пройдя по дороге через две запирающиеся двери.

Станция «HYPO» представляла собой освещенный светом неоновых ламп подвал без окон, в котором находилось человек тридцать. Кроме обычных столов и стульев здесь были огромные морские карты, стойки экзотических принтеров, устройств для сортировки и машин для сверки данных; были и две койки, где спали криптаналитики во время своих марафонов дешифровки. Некоторые были аккуратно одеты по форме, но другие, как и предупреждал Вандермейер, носили потрепанную гражданскую одежду, были небриты, а судя по запаху – и немыты.

– Как у всех флотских, у японцев много разных шифров: для менее секретной информации – вроде прогноза погоды – самые простые, а самые сложные приберегают для информации, требующей высочайшего уровня секретности, – сказал Вандермейер. – Например, для позывных, чтобы опознать отправителя и получателя сообщения, используют самый примитивный шифр, даже если само послание зашифровано шифром высокой сложности. Шифр для позывных они недавно сменили, но мы раскололи новый за несколько дней.

– Очень впечатляет, – сказал Гас.

– Но определить, откуда идет сигнал, можно и с помощью триангуляции. Получив позывные и данные о расположении, мы можем воссоздать вполне хорошую картину, где именно находится большинство кораблей японского флота, даже если и окажемся не в состоянии прочитать их сообщения.

– Значит, мы знаем, где они и куда направляются, а какие у них приказы – нет? – сказал Гас.

– Зачастую бывает и так.

– Но если бы они захотели от нас спрятаться, им было бы достаточно молчать в эфире.

– Это правда, – сказал Вандермейер. – Если они будут идти молча, то вся наша работа здесь бесполезна и мы в глубокой заднице.

Подошел человек в смокинге и теплых домашних тапочках, и Вандермейер представил его как начальника отдела.

– Коммандер Рошфор отлично знает японский язык, а кроме того, он – прекрасный дешифровщик, – сказал Вандермейер.

– Мы успешно расшифровывали основной шифр японцев, – сказал Рошфор, – как вдруг несколько дней назад эти сволочи его сменили, и вся наша работа – псу под хвост.

– Капитан Вандермейер мне рассказывал, – сказал Гас, – что вы можете многое узнать даже без прочтения сообщений.

– Да, – и Рошфор подошел к карте, показывая. – В настоящее время большая часть японского флота покинула свои территориальные воды и направляется на юг.

– Плохой признак.

– Несомненно. Но скажите мне, сенатор, какими вам представляются намерения японцев?

– Я полагаю, что они объявят Соединенным Штатам войну. Наше эмбарго на нефть действительно приносит им большой вред. Англичане и датчане отказываются их снабжать, и в настоящее время они пытаются закупать нефть в Южной Америке. Однако они не смогут терпеть это бесконечно.

– Но чего они добьются, напав на нас? – сказал Вандермейер. – Не может же такая маленькая страна, как Япония, захватить США!

– Великобритания – тоже маленькая страна, – сказал Гас, – но они достигли мирового господства, утвердив свою власть на море. Японцам не обязательно захватывать Америку, им нужно лишь победить нас в войне на море, и если они будут господствовать в Тихом океане, больше никто не сможет помешать им торговать.

– Значит, по вашему мнению, к чему они могут готовиться, направляясь на юг?

– Должно быть, их наиболее вероятная цель – Филиппины.

Рошфор кивнул, соглашаясь.

– Мы уже укрепили нашу базу на Филиппинах. Но одно меня беспокоит: вот уже несколько дней командир японских авианосцев не получает никаких сигналов.

– Радиомолчание, – нахмурился Гас. – А раньше такое бывало?

– Да. Авианосцы идут в молчании, когда возвращаются в свои территориальные воды, поэтому мы полагаем, что и сейчас дело в этом.

Гас кивнул.

– Звучит разумно.

– Да, – сказал Рошфор. – Жаль только, что я не могу быть в этом уверенным.

III

В Гонолулу вся Форт-стрит сияла рождественскими огнями. Был субботний вечер, 6 декабря, и на улице было полно моряков в белой форме, принятой в тропиках, каждый – в круглой белой шапке и черном шарфе – все вышли развлечься.

Семья Дьюаров неторопливо шла, наслаждаясь праздничной атмосферой, Роза – под руку с Чаком, Гас и Вуди – по бокам от Джоан.

Вуди залатал трещину в их отношениях. Он извинился за свои неверные предположения о ее ожиданиях от брака. А Джоан признала, что потеряла контроль над собой. Ничего, по большому счету, решено не было, но этих взаимных уступок им было достаточно, чтобы сорвать с себя одежду и броситься в постель.

После ссора казалась уже не столь важной, да и вообще все было не важно, кроме того, что они так любят друг друга. Потом они поклялись, что в дальнейшем будут обсуждать подобные вопросы с любовью и терпимостью. Когда они оделись, Вуди подумал, что они миновали важную веху. У них была яростная ссора о серьезных различиях во взглядах, но они перенесли это. Это даже могло оказаться хорошим знаком.

Сейчас они направлялись на обед, Вуди взял с собой фотоаппарат и делал снимки по дороге, пока они шли. Почти в самом начале пути Чак остановился и представил одного из моряков:

– Это мой приятель, Эдди Пэрри. Эдди, это сенатор Дьюар, миссис Дьюар, мой брат Вуди и невеста Вуди, мисс Джоан Рузрок.

– Очень приятно с вами познакомиться, Эдди, – сказала Роза. – Чак не раз упоминал о вас в письмах домой. Не пообедаете ли с нами? Правда, мы идем лишь в китайский ресторанчик.

Вуди удивился. Обычно мама не приглашала чужих на семейные обеды.

– Благодарю вас, мэм, это большая честь для меня, – сказал Эдди. У него был акцент южанина.

Они вошли в ресторанчик под названием «Небесный восторг» и сели за столик на шестерых. Эдди держался официально, обращался к Гасу «сэр», а к женщинам «мэм», но выглядел вполне спокойным. После того как они сделали заказ, он сказал:

– Я так много слышал о вашей семье, что мне кажется, мы давно знакомы. – У него было веснушчатое лицо и широкая улыбка, и Вуди видел, что он всем пришелся по душе.

Эдди спросил у Розы, как ей нравятся Гавайи.

– По правде говоря, – сказала Роза, – я немного разочарована. Гонолулу похож на любой небольшой городок в Америке. Я ожидала, что у него будет более азиатский вид.

– Согласен, – сказал Эдди. – Это все из-за автостоянок, забегаловок и джазовых оркестров.

Гаса он спросил, будет ли война. Гаса все об этом спрашивали.

– Мы из кожи вон лезли, чтобы разработать с Японией modus vivendi, – сказал Гас. Интересно, знает ли Эдди, что это такое, подумал Вуди. – Госсекретарь Халл провел с послом Номурой ряд переговоров, это продолжалось все лето. Но, похоже, нам никогда не договориться.

– А о чем спор? – спросил Эдди.

– Американскому бизнесу нужно, чтобы на Дальнем Востоке была зона свободной торговли. Япония говорит – хорошо, давайте, мы тоже за свободную торговлю, пусть будет, однако не только у нас на задворках, но и во всем мире. Соединенные Штаты этого обеспечить не могут, даже если бы и хотели. Вот Япония и заявляет, что, пока у других стран есть свои экономические зоны, им такая зона нужна тоже.

– И все же я не понимаю, зачем им понадобилось нападать на Китай.

Роза, всегда старавшаяся посмотреть на проблему с точки зрения второй стороны, сказала:

– Японцы хотят разместить свои войска в Китае, Индокитае и Голландской Ост-Индии, чтобы защищать свои интересы, точно так же, как мы, американцы, размещаем войска на Филиппинах, англичане – в Индии, французы – в Алжире, и так далее.

– Когда вы так говорите о япошках, создается впечатление, что их требования не так уж абсурдны.

– Они не абсурдны, но они несправедливы, – твердо сказала Джоан. – Завоевывать земли и создавать империю – так делали в девятнадцатом веке. Но мир меняется. Мы отходим от империй и закрытых экономических зон. Дать им то, чего они хотят, означало бы шагнуть назад.

Принесли еду.

– Пока не забыл, – сказал Гас. – Завтра утром у нас завтрак на борту «Аризоны». Ровно в восемь.

– Я не приглашен, – сказал Чак, – но мне поручено вас туда доставить. Я заеду за вами в семь тридцать и отвезу на верфь, а потом на моторной лодке – через бухту.

Вуди налегал на поджаренный рис.

– Это великолепно! – сказал он. – На свадьбу надо будет заказать китайскую еду.

Гас рассмеялся.

– Не стоит, я думаю, – сказал он.

– Почему? Дешево и вкусно.

– Свадебный обед – это не просто еда, это торжество. К слову сказать, Джоан, мне надо будет позвонить твоей маме и переговорить с ней.

– О свадьбе? – нахмурилась Джоан.

– О списке гостей.

Джоан опустила палочки, которыми ела.

– А в чем проблема? – Вуди увидел, что ее ноздри раздуваются, и понял, что неприятности будут.

– На самом деле это не проблема, – сказал Гас. – Но у меня в Вашингтоне довольно большой список друзей и хороших знакомых, которых бы оскорбило, если бы их не пригласили на свадьбу моего сына. Я собираюсь предложить твоей матери разделить расходы.

Вуди подумал, что это, наверное, очень великодушно с папиной стороны. Так как Дейв перед смертью продал свой бизнес по бросовой цене, у матери Джоан могло не быть денег на шикарную свадьбу. Но Джоан пришлась не по вкусу мысль, что родители будут обсуждать свадьбу через ее голову.

– А кто эти друзья и хорошие знакомые, которых вы собираетесь пригласить? – спокойно поинтересовалась она.

– В основном сенаторы и конгрессмены. Мы должны будем пригласить и президента, но он не придет.

– Какие именно сенаторы и конгрессмены? – спросила Джоан.

Вуди заметил, что мама прячет улыбку. Настойчивость Джоан ее забавляла. Не многим хватало духу вот так припирать Гаса к стенке.

Гас начал называть фамилии.

– Вы сказали, конгрессмен Кобб? – перебила его Джоан.

– Да.

– Он голосовал против закона, запрещающего суд Линча!

– Питер Кобб – хороший человек. Но он политик из Миссисипи. Мы живем в мире демократии, Джоан, и должны уважать наших избирателей. Южане не поддержат закон против суда Линча… – он взглянул на друга Чака. – Эдди, надеюсь, я не наступаю вам на любимую мозоль?

– Не беспокойтесь, что ваши слова меня заденут, сэр, – сказал Эдди. – Я из Техаса, но, когда я думаю о политике южан, мне стыдно. Я ненавижу предрассудки. Человек есть человек, какого бы цвета он ни был.

Вуди взглянул на Чака. Тот просто сиял от гордости за Эдди.

Тут Вуди понял, что Эдди не просто приятель Чака.

Это было дико.

За столом сидели три влюбленные пары: отец с мамой, Вуди с Джоан – и Чак с Эдди.

Он замер, глядя на Эдди. «Любовник Чака», – подумал он.

Абсолютно дико.

Эдди заметил его взгляд и дружески улыбнулся.

Вуди отвел глаза. «Слава богу, что папа и мама ничего не поняли», – подумал он.

Если только мама не поэтому пригласила Эдди принять участие в семейном обеде. Неужели она знала? И даже одобряла? Нет, это было запредельно невероятно.

– Все равно у Кобба нет выбора, – сказал папа. – А во всех остальных вопросах он – либерал.

– Никакой демократии там нет, – горячо сказала Джоан. – Кобб не является представителем населения юга. Там же могут голосовать только белые.

– Нет в жизни совершенства, – сказал Гас. – Но Кобб поддержал рузвельтовский «новый курс».

– Из этого еще не следует, что я должна приглашать его на свою свадьбу.

– Папа, я тоже не хочу, чтобы он был, – вставил Вуди. – У него руки в крови.

– Это несправедливо.

– Мы считаем так.

– Но решение зависит не только от вас. Праздник будет устраивать мама Джоан, и я думаю, что, если мы разделим расходы, это позволит мне сказать свое слово при составлении списка гостей.

Вуди откинулся назад.

– Но это же наша свадьба, в конце концов!

Джоан посмотрела на Вуди.

– Может быть, нам просто расписаться в муниципалитете без всякого шума, позвав лишь нескольких близких друзей?

– Мне это подходит, – пожал плечами Вуди.

– Многие будут недовольны! – сурово сказал Гас.

– Ну а мы – нет, – сказал Вуди. – На свадьбе главная фигура – невеста. Я просто хочу, чтобы было так, как ей нравится.

– Послушайте все меня, – заговорила Роза. – Давайте не будем заходить так далеко. Гас, дорогой, может быть, тебе придется отвести Питера Кобба в сторонку и мягко объяснить ему, что у тебя, к счастью, сын-идеалист и он женится на чудесной девушке – такой же идеалистке, как он сам. И они, несмотря на все твои уговоры, отказались пригласить на свадьбу конгрессмена Кобба. Ты сожалеешь, но можешь следовать в этом деле своему желанию не больше, чем он, когда был вынужден голосовать против закона, запрещающего суд Линча. Он улыбнется и скажет, что он понимает и ты ему всегда нравился именно тем, что ты прямой, как стрела.

Гас надолго задумался, потом великодушно решил уступить.

– Думаю, ты права, дорогая, – сказал он и улыбнулся Джоан. – Как бы там ни было, а мне глупо ссориться из-за Питера Кобба с моей восхитительной невесткой.

– Благодарю вас, – сказала Джоан. – Можно мне уже называть вас «папа»?

Вуди чуть не раскрыл рот от удивления. Ничего лучше сказать сейчас было невозможно. Черт, какая же она умная!

– Я был бы очень рад, – сказал Гас.

Вуди показалось, что у отца на глазах блеснули слезы.

– Спасибо, папа, – сказала Джоан.

Как вам это нравится, подумал Вуди. Она пошла наперекор его отцу – и победила.

Что за девчонка!

IV

В воскресенье утром Эдди захотел поехать в гостиницу за Дьюарами вместе с Чаком.

– Не знаю, милый… – произнес Чак. – Надо создать впечатление, что мы дружим, а не неразлучны.

Начинало светать, и они лежали в постели в маленьком мотеле. До восхода солнца надо было вернуться в казармы.

– Тебе за меня стыдно! – сказал Эдди.

– Как ты можешь так говорить! Я же повел тебя обедать с моей семьей!

– Но это была идея твоей мамы, а не твоя. Однако твоему папе я вроде понравился, правда?

– Они все от тебя в восторге. Да и кому бы ты не понравился? Но они не знают, что ты вонючий гомик.

– А я не вонючий. Я очень чистый гомик.

– Это правда.

– Пожалуйста, возьми меня с собой. Я хочу получше с ними познакомиться. Для меня это действительно важно.

– Ладно, – вздохнул Чак.

– Спасибо! – и Эдди поцеловал его. – А может, мы успеем…

– Ну если только быстро, – усмехнулся Чак.

Через два часа они в служебном «паккарде» были возле гостиницы. Их четверо пассажиров появились в семь часов тридцать минут. Роза и Джоан были в шляпках и перчатках, Гас и Вуди – в белых льняных костюмах. Вуди был с фотоаппаратом.

Вуди и Джоан держались за руки.

– Посмотри на моего брата, – шепнул Чак Эдди. – Он так счастлив!

– Она очень красивая девочка.

Они распахнули дверцы лимузина, и Дьюары прошли назад. Вуди и Джоан опустили поднимающиеся сиденья. Машина тронулась с места и направилась к военно-морской базе.

Утро было прекрасное. По включенному в машине радио на станции KGMB (Гонолулу) передавали гимны. Над бухтой сияло солнце, отражаясь в стеклянных иллюминаторах и начищенных медных поручнях сотен кораблей.

– Какой прекрасный вид, правда? – сказал Чак.

Они въехали на территорию базы и направились к верфи, где дюжины кораблей стояли в плавучих и сухих доках, ожидая ремонта, техобслуживания и заправки. Чак поставил машину на офицерской стоянке. Все вышли и посмотрели через бухту на могучие военные корабли, горделиво стоящие в утреннем свете. Вуди сделал кадр.

Было без нескольких минут восемь. Чак услышал звон колоколов церкви находящегося неподалеку городка Перл. На кораблях звучал сигнал отправляться на завтрак утренней вахте, и ровно в восемь флаговые команды готовились к подъему знамен. Оркестр на борту «Невады» играл «Звездно-полосатый флаг».

Они подошли к пристани, где была привязана ожидавшая их моторная лодка. Она была достаточно большой, чтобы на ней свободно могла поместиться и дюжина пассажиров; на корме у нее был закрытый кожухом мотор. Пока Чак помогал пассажирам перебраться на борт, Эдди завел моторку. Маленький двигатель бодро заурчал, Чак перешел на нос, а Эдди направил лодку от пристани и повернул в сторону кораблей. Лодка стала набирать скорость, и нос приподнялся, разводя в стороны пенные дуги, как крылья чайки.

Чак услышал звук самолета и посмотрел вверх. Самолет шел с запада, так низко, что казалось – ему грозит катастрофа. Чак предположил, что самолет собирается сесть на полосу острова Форд.

Вуди, сидевший на носу рядом с Чаком, нахмурился и сказал:

– Это что за самолет?

Чак знал все самолеты армии и флота, но определить этот ему оказалось трудно.

– Выглядит чуть ли не как «тип 97», – сказал он. Это был палубный торпедоносец японской императорской авиации.

Вуди направил на него фотоаппарат.

Когда самолет приблизился, Чак увидел, что на его крыльях нарисованы большие красные солнца.

– Это японский самолет! – сказал он.

Эдди, управлявщий моторкой с кормы, услышал его слова.

– Наверное, это устроили для тренировки, – сказал он. – Внезапная учебная тревога, чтобы испортить всем воскресное утро.

– Я тоже так думаю, – сказал Чак.

Потом за первым самолетом он увидел второй.

И еще.

Он услышал, как отец встревоженно сказал:

– Что за чертовщина творится?

Самолеты заложили вираж над верфью и низко прошли над их лодкой; шум моторов был похож на рев Ниагарского водопада. Их было, наверное, около десятка, подумал Чак. Нет, двадцать… нет, больше!

Они направились прямо к ряду линкоров.

Вуди перестал снимать и сказал:

– Это же не может быть настоящий налет, правда?

В его голосе прозвучало не только сомнение, но и страх.

– Откуда здесь взяться японским самолетам? – недоуменно сказал Чак. – До Японии почти четыре тысячи миль! Ни один самолет столько не пролетит.

Потом он вспомнил о японских авианосцах, ушедших в радиомолчание. Отдел радиоразведки полагал, что они в своих территориальных водах, но подтвердить это они так и не смогли.

Он поймал взгляд отца и догадался, что тот вспомнил этот же разговор.

Все вдруг стало ясно, и недоумение сменилось страхом.

Ведущий самолет пролетел на бреющем полете над «Невадой», стоящей последней в ряду линкоров. Раздался пушечный залп. Матросы на палубе кинулись врассыпную, оборвалось диминуендо брошенных оркестровых партий.

Роза, сидевшая в лодке, закричала.

– Господи Иисусе на небесах, это налет! – произнес Эдди.

У Чака заколотилось сердце. Японцы бомбили Перл-Харбор, а он был на крошечном суденышке посреди бухты. Он посмотрел на испуганные лица окружающих – родители, брат, Эдди – и осознал, что все, кого он любит, находятся с ним в одной лодке.

Из брюха самолетов начали вываливаться торпеды – длинные, напоминающие по форме пули – и падать в тихие воды залива.

– Эдди, поворачивай назад! – завопил Чак, но Эдди уже и сам это делал, выписывая лодкой крутую дугу.

Когда они развернулись, Чак увидел над авиабазой Хикхем другое звено самолетов с большими красными кругами на крыльях. Это были пикирующие бомбардировщики, и они, подобно хищным птицам, снижались над американскими самолетами, которые идеальными рядами стояли на взлетных полосах.

Сколько же там этих чертовых гадов? Казалось, половина всех военно-воздушных сил Японии собралась сейчас в небе над Перл-Харбор.

Вуди все еще фотографировал.

Чак услыхал грохот где-то в глубине, словно подземный взрыв, и сразу же – еще один. Он резко обернулся. Над бортом «Аризоны» взметнулось пламя и повалил дым.

Корма моторной лодки погрузилась глубже – Эдди прибавил ходу.

– Скорей, скорей! – сказал Чак без необходимости.

Чак услышал с одного из кораблей настойчивый ритмичный звук боевой тревоги, дающий команде сигнал занять свои боевые позиции, и понял, что действительно идет бой, а его семья – в самой середине. В следующий миг на острове Форд зазвучала сирена воздушной тревоги: звук начинался с низкого стона и взлетал вверх, достигая отчаянно высокой ноты.

Раздалась долгая череда взрывов со стороны ряда линкоров, когда достигли цели торпеды.

– Посмотрите на «Западную Виргинию»! – вскричал Эдди. – Она кренится на левый борт!

Чак видел, что он прав. Со стороны атакующих самолетов борт судна был в пробоинах. В считаные секунды внутрь хлынули, должно быть, десятки тонн воды, и огромное судно закачалось из стороны в сторону.

Та же судьба постигла стоящую рядом «Оклахому», и Чак, к своему ужасу, увидел, как матросы беспомощно скользили, перекатывались через леера и падали за борт, в воду.

Моторку закачало на волнах, поднявшихся от взрывов. Все ухватились за борта.

Чак увидел, как градом посыпались бомбы на базу гидросамолетов, находящуюся на ближней оконечности острова Форд. Самолеты стояли близко друг к другу, и хрупкие воздушные суда разбивало на мелкие кусочки. В воздух взлетали осколки крыльев и фюзеляжей, как листья в ураган.

Натренированный в разведке ум Чака пытался определить модели японских самолетов, и сейчас он заметил у атакующих третий вид, смертоносный «Зеро», лучший в мире палубный истребитель. Они были оснащены всего двумя маленькими бомбами, но кроме того – спаренными пулеметами и двумя двадцатимиллиметровыми пушками. Видимо, в этой операции они должны были сопровождать бомбардировщики, защищать их от американских истребителей, вот только все американские истребители были все еще на земле, а многие – уже уничтожены. Это освобождало «Зеро», и они могли стрелять по зданиям, оборудованию и персоналу базы, находящемуся на земле.

Или, подумал Чак со страхом, расстрелять очутившуюся на середине бухты семью, отчаянно пытающуюся добраться до берега.

Наконец Соединенные Штаты стали отстреливаться. На острове Форд и на палубах еще не поврежденных кораблей ожили зенитные орудия и обычные пулеметы, вплетая в смертельную какофонию свою скороговорку. Снаряды зениток рвались в воздухе, словно расцветали черные цветы. Почти сразу же пулеметчик с острова подбил пикирующий бомбардировщик. Кабина загорелась, и самолет упал в воду, подняв огромный фонтан брызг. Чак обнаружил, что яростно кричит, потрясая в воздухе кулаками.

Накренившаяся «Западная Виргиния» стала возвращаться в вертикальное положение, но продолжала погружаться, и Чак понял, что капитан, должно быть, открыл кингстоны правого борта – чтобы судно, уходя на дно, держалось прямо, давая команде больше шансов спастись. Но «Оклахоме» не так посчастливилось, и все смотрели в священном ужасе, как огромный корабль начал переворачиваться.

– О боже, посмотрите на команду! – сказала Джоан.

Моряки изо всех сил карабкались по круто вздымающейся палубе и через леера правого борта в отчаянной попытке спастись. Но это были счастливчики, понял Чак, когда огромное судно в конце концов с ужасным треском перевернулось вверх дном и начало уходить под воду: ведь сколько сотен человек осталось внутри корабля!

– Держитесь крепче! – заорал Чак. Приближалась гигантская волна, поднятая перевернувшейся «Оклахомой». Папа схватил маму, Вуди держал Джоан. Волна дошла до них и подняла моторку на невозможную высоту. Чак покачнулся, но еще крепче вцепился в борт. Лодка осталась на плаву. Следующие волны были поменьше, лодку качало, но все остались невредимы.

Однако они все еще были в доброй четверти мили от берега, взволнованно подумал Чак.

К их изумлению, «Невада», которую обстреляли еще в самом начале, двинулась с места. У кого-то хватило присутствия духа дать сигнал всем кораблям направляться в море. Если им удастся выбраться из бухты, они смогут рассредоточиться и будут представлять собою уже не такие легкие мишени.

Но тут со стороны ряда линкоров раздался грохот раз в десять сильнее всего, что было раньше. Взрыв был такой силы, что Чак почувствовал порыв ветра, ударивший его в грудь, хотя он находился почти в полумиле. Из орудийной башни номер два на «Аризоне» полыхнуло пламя. В следующую долю секунды передняя половина корабля взорвалась. В воздух медленно, как в кошмарном сне, взлетели обломки, погнутые пластины и искореженные стальные фермы – как разлетаются обрывки горелой бумаги от костра, когда жгут мусор. Нос корабля окутали дым и языки пламени. Высокая мачта пьяно наклонилась вперед.

– А это что? – спросил Вуди.

– Должно быть, рванул корабельный склад боеприпасов, – сказал Чак и с горестно сжавшимся сердцем подумал, что этот чудовищный взрыв, должно быть, погубил сотни его приятелей-моряков.

От этого погребального костра поднялась вверх колонна темно-багрового дыма.

Раздался треск, и моторная лодка дернулась: что-то в нее попало. Все пригнулись. Падая на колени, Чак подумал, что это, должно быть, бомба, но потом понял, что нет, не бомба, ведь он все еще жив. Придя в себя, он увидел, что в палубу прямо над мотором вонзился тяжелый металлический обломок длиной в метр. Просто чудо, что никого не убило.

Однако мотор заглох.

Моторная лодка замедлила ход и остановилась. Она покачивалась на волнах, а японские самолеты поливали бухту адским огнем.

– Чак, мы должны немедленно выбираться отсюда! – требовательно сказал Гас.

– Я знаю… – Чак с Эдди осмотрели повреждение. Они взялись за металлический обломок и попытались вытащить его из тиковой палубы, но он крепко застрял.

– У нас нет на это времени! – сказал Гас.

– Чак, мотор все равно разбит! – сказал Вуди.

До берега все еще было четверть мили. Однако их моторная лодка была подготовлена к подобным чрезвычайным обстоятельствам. Чак извлек пару весел. Он взялся за одно весло, Эдди – за другое. Судно было велико, чтобы идти на веслах, и двигались они медленно.

К счастью для них, в бомбардировке наступил перерыв. Небо уже не было темным от самолетов. Огромные облака дыма поднимались от подбитых кораблей, кроме того, колонна дыма поднималась и от смертельно раненной «Аризоны», однако новых взрывов не было. Удивительно отважная «Невада» уже направлялась к выходу из бухты. В воде вокруг кораблей было полно спасательных плотов, моторных лодок и моряков, плывущих или цепляющихся за остающиеся на плаву обломки. Опасность утонуть была не единственной: из пробитых резервуаров по поверхности воды разлилось топливо и загорелось. Мольбы о помощи тех, кто не умел плавать, смешались с ужасными воплями горевших.

Чак бросил взгляд на часы. Ему казалось, что налет продолжался много часов, но, как ни странно, прошло лишь тридцать минут.

Едва он об этом подумал, как началась вторая волна.

На этот раз самолеты появились с востока. Одни стали преследовать спасающуюся бегством «Неваду», другие избрали своей целью верфь, откуда Дьюары отплыли на моторке. Почти сразу же в плавучем доке взорвался эсминец «Шоу» – с высокими языками пламени и огромными клубами дыма. Топливо разлилось по воде и загорелось. Потом был подбит линкор «Пенсильвания», стоявший в самом большом сухом доке. Взорвались и два стоявших в том же доке эсминца, когда огонь перекинулся на их склады боеприпасов.

Чак и Эдди налегали на весла, обливаясь потом, как скаковые лошади.

На верфи появились – по-видимому, из ближайших казарм – морские пехотинцы и начали разворачивать противопожарное снаряжение.

Наконец их моторная лодка подошла к офицерскому причалу. Чак выпрыгнул и быстро зачалился, пока Эдди помогал пассажирам выбраться. Все побежали к машине.

Чак прыгнул на место водителя и завел мотор. В машине автоматически включилось радио, и он услышал, как диктор радио Гонолулу сказал:

– Всем подразделениям армии, флота и морской пехоты немедленно доложить о боевой готовности.

У него самого не было возможности кому-либо о чем-либо доложить, но он был уверен, что в первую очередь получил бы приказ обеспечить безопасность четверых гражданских лиц, порученных его попечению, тем более что среди них были две женщины и один сенатор.

Как только все оказались в машине, он помчался.

Вторая волна налета, похоже, была на исходе. Большинство японских самолетов улетали из бухты. Но Чак все равно гнал машину: могла быть и третья волна.

Главные ворота были открыты. Будь они закрыты, у него возникло бы искушение их снести.

Других машин вокруг не было.

Он несся из порта по шоссе Камехамехи. Он понимал, что чем дальше они окажутся от Перл-Харбор, тем безопаснее будет его семье.

Потом он увидел одинокий «зеро», летящий к ним.

Самолет летел низко над шоссе, и в следующий миг Чак понял, что он преследует их.

Пушки были у него на крыльях, и оставалась надежда, что машина окажется слишком маленькой мишенью, а вот пулеметы находились рядом по обе стороны двигательного отсека. Из них-то и будет стрелять пилот, если не дурак.

Чак лихорадочно оглядел обе стороны дороги. Спрятаться было негде – ничего, кроме полей сахарного тростника.

Он начал вилять. Приближающийся самолет благоразумно не стал пытаться пикировать. Шоссе было неширокое, и если бы Чак съехал в поле, то скорость машины упала бы до скорости пешехода. Он вдавил педаль газа, понимая, что чем быстрее он едет, тем больше шансов, что в него не попадут.

А потом думать стало поздно. Самолет был уже так близко, что Чак видел в крыльях круглые черные отверстия, из которых стреляли пушки. Но пилот, как он предугадал, начал обстреливать их из пулеметов, и пули взметали пыль на дороге перед ними.

Чак повернул влево, к гребню дороги, потом, вместо того чтобы продолжать движение влево, крутанул руль вправо. Пилот скорректировал прицел. По капоту застучали пули. Разбилось ветровое стекло. Эдди взревел от боли, сзади кто-то из женщин закричал.

И «зеро» улетел.

Машина теперь виляла сама. Должно быть, пуля попала в переднее колесо. Чак боролся с неслушающимся рулем, пытаясь остаться на дороге. Машину повело из стороны в сторону, она заскользила, вырвалась в поле у обочины дороги и остановилась.

Над мотором взвилось пламя, и Чак почувствовал запах бензина.

– Все вон из машины! – заорал он. – Сейчас взорвется бензобак! – Он открыл свою дверь и выскочил. Потом распахнул заднюю дверь, и выпрыгнул отец, вытаскивая за собой маму. Чак увидел, что остальные выбираются с другой стороны. – Бежим! – крикнул он, но это было лишнее. Эдди уже несся в поле тростника, хромая, – видимо, его ранило. Вуди то ли тянул, то ли нес Джоан, которая тоже, казалось, была ранена. Родители метнулись в поле, похоже невредимые. Он последовал за ними. Все пробежали метров сто и бросились на землю.

На миг все замерли. Звук самолетов превратился в отдаленный гул. Взглянув, Чак увидел, что над бухтой на тысячи метров поднимается в воздух жирный дым. Над ним улетали на север последние несколько высотных бомбардировщиков.

Потом раздался такой грохот, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Даже сквозь закрытые веки он увидел яркую вспышку взорвавшегося бензобака. Над ним прошла волна жара.

Он поднял голову и оглянулся. Машина пылала.

Он вскочил на ноги.

– Мама! Ты в порядке?

– На удивление. Ни единой царапины, – невозмутимо сказала она, вставая с помощью отца.

Оглядев поле, он увидел остальных. Подбежал к Эдди – тот сидел на земле, сжимая бедро.

– Ты ранен?

– Болит адски, – сказал Эдди. – Но крови немного… – Он через силу улыбнулся. – В верхушку ляжки, кажись, но жизненно важные органы не задеты.

– Сейчас отвезем тебя в госпиталь…

То, что Чак услышал потом, было ужасно.

Его брат зарыдал.

Вуди плакал – не как малыш, но как потерянное дитя: громко, взахлеб, не зная утешения.

Чак сразу понял, что это плач разбитого сердца.

Он подбежал к брату. Вуди стоял на коленях, его грудь вздымалась, рот был открыт, из глаз ручьями текли слезы. Его белый льняной костюм был весь в крови, но ранен он не был.

– Нет, нет! – стонал он в промежутках между рыданиями.

Перед ним на земле лицом вверх лежала Джоан.

Чак сразу понял, что она мертва. Ее тело неподвижно застыло, глаза были открыты и глядели в пустоту. Грудь ее хлопкового платья в яркую полоску была залита алой артериальной кровью, которая местами уже темнела. Раны Чак не видел, но догадался, что пуля, должно быть, попала в плечо и задела артерию. Она наверняка умерла от потери крови в считаные минуты.

Он не знал, что сказать.

Остальные подошли и остановились рядом: мама, папа, Эдди. Мама опустилась на колени рядом с Вуди и обняла его.

– Мой бедный мальчик, – сказала она.

Эдди положил руку на плечо Чаку и украдкой сжал.

Папа опустился на колени рядом с телом и взял Вуди за руку.

Его рыдания стали немного тише.

Папа сказал:

– Вуди, закрой ей глаза.

Рука Вуди дрожала. Он сделал усилие и унял дрожь.

Поднес кончики пальцев к ее векам.

Потом, с бесконечной нежностью, он закрыл ей глаза.

Глава двенадцатая

Январь – июнь 1942 года

I

В первый день 1942 года Дейзи получила письмо от своего бывшего жениха, Чарли Фаркуарсона.

Она вскрыла конверт во время завтрака, сидя за столом в своем доме на улице Мэйфэр. Она была одна, если не считать престарелого дворецкого, наливавшего ей кофе, и пятнадцатилетней служанки, принесшей с кухни горячие тосты.

Чарли писал не из Буффало, а из Даксфорда, авиационной базы на востоке Англии. Дейзи слышала про это место: это было рядом с Кембриджем, где она познакомилась и со своим мужем Малышом Фицгербертом, и с человеком, которого она любила, Ллойдом Уильямсом.

Ей было приятно получить весточку от Чарли. Конечно, он ее бросил, и тогда она его ненавидела, но это было давным-давно. Сейчас она чувствовала себя совсем другим человеком. В 1935 году она была богатой наследницей по имени мисс Пешкова; сегодня же она – английская аристократка, виконтесса Эйбрауэнская. И все равно ей было приятно, что Чарли о ней помнит. Женщине всегда приятнее, когда о ней помнят, а не забывают.

Чарли писал жирной черной ручкой. Почерк у него был неряшливый, буквы большие и угловатые. Дейзи прочла:

«Прежде всего, конечно, я должен извиниться за то, как я обошелся с тобой тогда в Буффало. Каждый раз, вспоминая об этом, я сгораю от стыда».

«Боже милостивый, – подумала Дейзи, – кажется, он повзрослел».

«Какие мы все были снобы и насколько я был слаб, что дал моей покойной матери запугать меня и заставить вести себя так подло».

А, подумала она, покойной матери! Значит, старая стерва умерла. Может, этим и объясняется такая перемена в нем.

«Я вступил в 133-ю эскадрилью «Игл». Мы летаем на «харрикейнах», но со дня на день ждем «спитфайры».

Было три эскадрильи «Игл», подразделений королевской авиации, состоящих из американских добровольцев. Дейзи была удивлена: она никогда бы не подумала, что Чарли пойдет на войну добровольцем. Когда она с ним познакомилась, его не интересовало ничего, кроме собак и лошадей. Он и в самом деле повзрослел.

«Если ты найдешь в душе силы меня простить или хотя бы не вспоминать прошлое, я буду счастлив тебя увидеть и познакомиться с твоим мужем».

Упоминание о муже было тактичным способом показать, что у него нет романтических намерений, поняла Дейзи.

«В конце следующей недели я получу выходной и буду в Лондоне. Можно ли мне пригласить вас обоих на обед? Пожалуйста, скажи «да».

С самыми наилучшими пожеланиями,

Чарльз Х. Б. Фаркуарсон».

В те выходные Малыша не было дома, но сама Дейзи приняла приглашение. Ей, как и многим женщинам в Лондоне военного времени, страшно не хватало мужского общества, Ллойд уехал в Испанию – и исчез. Он говорил, что будет военным атташе в британском посольстве в Мадриде. Дейзи хотелось, чтобы это было правдой, но она в это не верила. Когда она спросила, зачем правительству посылать здорового и сильного молодого офицера в нейтральную страну заниматься бумажной работой, он стал объяснять, как важно отговорить Испанию от участия в войне на стороне фашистов. Но он говорил это с такой вымученной улыбкой, что ему не удалось обмануть ее. Она боялась, что на самом деле он перешел границу и работает с французским Сопротивлением, и ей снились кошмары, что его поймали и пытают.

Она не видела его больше года. Разлука с ним была подобна ампутации: Дейзи чувствовала ее ежечасно. Но она обрадовалась возможности провести вечер вне дома и в мужской компании, даже если это компания неловкого, необаятельного, страдающего избытком веса Чарли Фаркуарсона.

Чарли заказал столик в зале мясных блюд ресторана при отеле «Савой».

В вестибюле отеля, когда швейцар помогал ей снять норковую шубку, к ней подошел высокий человек в хорошо сидящем смокинге – он показался ей смутно знакомым. Он протянул руку и робко сказал:

– Здравствуй, Дейзи. Как я рад снова тебя видеть!

Лишь услышав его голос, она поняла, что это Чарли.

– Боже милостивый! – сказала она. – Как ты изменился!

– Я немного сбавил вес, – признал он.

– Еще как! – Фунтов сорок-пятьдесят[7], подумала она. И от этого выглядел намного лучше. Лицо его теперь казалось не уродливым, а словно грубо высеченным из камня.

– Ну а ты совсем не изменилась, – сказал он, оглядывая ее с головы до ног.

С одеждой ей пришлось постараться. Она много лет не покупала ничего нового из-за режима военной экономии, но ради сегодняшнего вечера она извлекла на свет сапфирово-синее шелковое вечернее платье со спущенной линией плеч от Ланвен, купленное во время последней довоенной поездки в Париж.

– Через пару месяцев мне будет двадцать шесть лет, – сказала она. – Не верится, что я выгляжу как в восемнадцать.

Он бросил взгляд на ее декольте, покраснел и сказал:

– Поверь, именно так ты и выглядишь.

Они вошли в ресторан и сели за столик.

– Я боялся, что ты не придешь, – сказал он.

– У меня остановились часы. Прости, что опоздала.

– Всего на двадцать минут. Я бы подождал и час.

Официант спросил, не желают ли они заказать напитки.

– Это одно из немногих мест в Лондоне, где можно выпить приличного мартини, – заметила Дейзи.

– Два мартини, пожалуйста, – сказал Чарли.

– Мне, пожалуйста, безо льда, с оливкой.

– Мне тоже.

Она изучала его и удивлялась произошедшим в нем переменам. Его прежняя неуклюжесть уменьшилась до обаятельной робости. Его все еще трудно было представить пилотом истребителя, сбивающим немецкие самолеты. Однако бомбежки Лондона прекратились полгода назад, и воздушные бои в небе над югом Англии больше не шли.

– А что за полеты вы совершаете? – спросила она.

– Обычно – дневные операции «серкус» на севере Франции.

– А что такое «операция «серкус»?

– Это налет бомбардировщиков в сопровождении значительного количества истребителей с главной целью – навязать вражеским самолетам бой с численно превосходящими силами.

– Ненавижу бомбардировщики, – сказала Дейзи. – Мне пришлось пережить налеты на Лондон.

Он удивился.

– Я думал, тебе бы хотелось, чтобы немцы сами испытали это на своей шкуре.

– Ничего подобного. – Дейзи много думала об этом. – Мне плакать хочется обо всех ни в чем не повинных женщинах и детях, сгоревших и искалеченных в Лондоне, – но ничуть не легче от мысли, что немецкие женщины и дети страдают точно так же.

– Никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

Они заказали обед. Из-за мер военного времени они должны были ограничиться тремя блюдами, и не больше чем на пять шиллингов для каждого. Из-за режима экономии в меню были введены специальные блюда – такие, как «эрзац-утка» на основе свиной колбасы и вултонский пирог, вообще не содержащий мяса.

– Не могу выразить, – сказал Чарли, – как же приятно слышать настоящую американскую речь. Мне нравятся английские девушки, я даже с одной встречался, но так не хватает звука американских голосов.

– Мне тоже, – сказала она. – Теперь мой дом здесь, и я даже не думаю когда-нибудь вернуться, но я тебя прекрасно понимаю.

– Жаль, что мне не удалось встретиться с виконтом Эйбрауэнским.

– Он, как и ты, в авиации. Обучает летчиков. Иногда он приезжает домой, но в эти выходные его нет.

Дейзи снова спала с Малышом, когда он время от времени бывал дома. Поймав его с теми ужасными олдгейтскими женщинами, она поклялась, что никогда не ляжет с ним в постель, но он проявил настойчивость. Он сказал, что, когда воины возвращаются домой, им нужно утешение, и пообещал никогда больше не бывать у проституток. Она не особенно поверила его обещаниям, но все-таки уступила, хоть и вопреки своему желанию. «В конце концов, я же вышла за него замуж, чтобы быть с ним и в радости и в горе», – сказала она себе.

Однако, к несчастью, секс с ним больше не приносил ей никакого удовольствия. Она могла лечь в постель с Малышом, но снова его полюбить она не могла. Ей приходилось пользоваться кремом для увлажнения. Она пыталась снова вспомнить то чувство влюбленности, которое когда-то к нему испытывала – когда он был для нее вызывающим восхищение молодым аристократом, у ног которого лежал весь мир, жизнерадостным и умеющим получать удовольствие от жизни. Но теперь она поняла, что на самом деле восхищаться нечем. Это был эгоистичный и довольно ограниченный человек с титулом. Когда он ложился на нее, она могла думать лишь о том, что он может заразить ее какой-нибудь отвратительной болезнью.

– Я понимаю, – осторожно начал Чарли, – что тебе не особенно хочется говорить о семействе Рузрок…

– Ну да.

– Но ты слышала, что Джоан погибла?

– Нет! – Это Дейзи потрясло. – Как?

– В Перл-Харборе. Она была помолвлена с Вуди Дьюаром и поехала вместе с ним навестить его брата Чака, который там служит. Машину, в которой они ехали, обстрелял «зеро» – это японский истребитель, – и одна пуля попала в нее.

– Как жаль! Бедная Джоан. Бедный Вуди.

Им принесли еду и бутылку вина. Какое-то время они ели молча. Дейзи обнаружила, что «эрзац-утка» мало похожа на утку.

– Джоан оказалась в числе двух тысяч четырехсот людей, погибших в Перл-Харбор, – сказал Чарли. – Мы потеряли восемь линкоров и еще десять кораблей. Будь прокляты эти подлые япошки!

– Англичане в душе этому рады, ведь теперь Америка тоже находится в состоянии войны. Одному богу известно, почему Гитлер оказался таким дураком, что объявил Штатам войну. Но англичане считают, что теперь наконец-то есть шанс на победу – когда на их стороне русские и мы.

– Американцы после Перл-Харбор просто в ярости.

– Англичане не понимают почему.

– Японцы продолжали вести переговоры до последней минуты – долгое время после того, как приняли это решение. Это вероломно!

Дейзи сосредоточенно нахмурилась.

– Мне это кажется логичным. Если бы в последнюю минуту им удалось договориться, они бы отменили налет.

– Но ведь они не объявляли войну!

– А какая разница? Мы ждали, что они нападут на Филиппины. Перл-Харбор все равно был бы для нас неожиданностью, даже после объявления войны.

Чарли в замешательстве развел руками.

– Почему им вообще надо было на нас нападать?

– Мы украли их деньги.

– Заморозили их счета.

– Им это все равно. И мы отрезали их от нефти. Мы приперли их к стенке. Им грозила гибель. Что им оставалось делать?

– Надо было уступить и пойти на вывод войск из Китая.

– Да, надо было. Но если бы какая-либо страна так помыкала не Японией, а Америкой, и диктовала, что делать, – тебе бы хотелось, чтобы мы уступили?

– Может, и нет… – он широко улыбнулся. – Я сказал, что ты не изменилась. Беру свои слова назад.

– Почему?

– Ты никогда так не разговаривала. В те времена ты бы вообще не стала говорить о политике.

– Если не интересоваться ею, то в происходящем будет и твоя вина.

– Наверное, мы все усвоили этот урок.

Они заказали десерт.

– Чарли, что будет с нашим миром? – сказала Дейзи. – Вся Европа – в руках фашистов. Германия завоевала большую часть России. США – орел с перебитым крылом. Иногда я рада, что у меня нет детей.

– Не надо недооценивать США. Мы ранены, но не уничтожены. Сейчас Япония чувствует себя победителем, но придет день, когда японцы прольют горькие слезы сожаления о Перл-Харбор.

– Надеюсь, что так и будет.

– А у немцев дела идут уже совсем не так, как они планировали. Они не смогли взять Москву и теперь отступают. Ты понимаешь, что битва за Москву была для Гитлера первым настоящим поражением?

– Это поражение – или просто отступление?

– Как ни смотри, в худшем положении он еще не был никогда. Большевики оставили нацистов вот с таким носом!

Пить марочный портвейн Чарли считал английской традицией. В Лондоне мужчины пили его, когда женщины уже выходили из-за обеденного стола. Дейзи этот обычай раздражал, и она старалась избавиться от него хотя бы в своем собственном доме – безуспешно. Они выпили по бокалу. После мартини и вина Дейзи почувствовала себя слегка пьяной и счастливой.

Они вспоминали юность в Буффало и смеялись, говоря о глупостях, которые делали и другие, и они сами.

– Ты сказала нам, что поедешь в Лондон танцевать с королем, – и так и сделала! – сказал Чарли.

– Надеюсь, все обзавидовались.

– Еще как! Дот Реншоу – просто до судорог!

Дейзи рассмеялась от удовольствия.

– Я так рад, что мы снова встретились, – сказал Чарли. – Ты мне очень нравишься.

– Я тоже рада.

Они вышли из ресторана и получили пальто в гардеробе. Портье подозвал такси.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Чарли.

Когда они ехали по Стренду, он обнял ее. Она хотела возразить, но потом подумала: какого черта? И прижалась к нему.

– Какой я был дурак, – сказал он. – Так жаль, что я не женился на тебе, когда у меня была такая возможность.

– Из тебя бы вышел муж получше, чем из Малыша Фицгерберта, – сказала она. Правда, тогда она никогда не встретилась бы с Ллойдом…

Она вспомнила, что не сказала Чарли ни слова о Ллойде.

Когда они повернули на ее улицу, Чарли ее поцеловал.

Как хорошо было очутиться в мужских объятиях, касаться его губ – но она понимала, что это хмель кружит ей голову, а на самом деле единственным человеком, кого ей хотелось целовать, был Ллойд. Но она не отстранила его, пока такси не остановилось.

– Можно мне зайти ненадолго? – сказал он.

На миг ей захотелось согласиться. Как давно она не касалась крепкого мужского тела. Но на самом деле ей был нужен не Чарли.

– Нет, – сказала она. – Прости, Чарли, но я люблю другого.

– Не обязательно ложиться в постель, – прошептал он. – Мы могли бы, ну, немного приласкать друг друга…

Она открыла дверцу машины и вышла. На душе у нее было отвратительно. Он каждый день рисковал за нее жизнью, а она даже не могла доставить ему немного удовольствия.

– Спокойной ночи – и удачи, Чарли! – сказала она. Не давая себе времени передумать, она захлопнула дверцу и вошла в дом.

Она сразу поднялась наверх. Через несколько минут она была уже в постели и чувствовала себя совершенно несчастной. Она предала двоих: Ллойда – потому что целовалась с Чарли, и Чарли – потому что отправила его неудовлетворенным.

Почти все воскресенье она провела в постели с ужасным похмельем.

Вечером в понедельник раздался телефонный звонок.

– Меня зовут Хэнк Бартлетт, – сказал молодой голос с американским акцентом. – Я друг Чарли Фаркуарсона по Даксфорду. Он рассказывал мне о вас, и я нашел в его записной книжке ваш номер.

У нее замерло сердце.

– А почему вы мне звоните?

– Боюсь, что у меня плохие новости, – сказал он. – Чарли сегодня погиб. Его сбили над Абвилем.

– Не может быть!

– Это был его первый вылет на новом «спитфайре».

– Он говорил о них… – сказала она ошеломленно.

– Я подумал, что вам надо знать.

– Да, спасибо, – прошептала она.

– Он в вас просто души не чаял.

– Правда?

– Слышали бы вы, какие дифирамбы он вам пел.

– Как жаль… – сказала она. – Мне так жаль… – Она не могла дальше говорить и повесила трубку.

II

Чак Дьюар заглянул через плечо лейтенанту Бобу Стронгу, одному из шифровальщиков. На некоторых столах царил хаос, но Стронг был человек аккуратный, и у него на столе не было ничего, кроме одного-единственного листка бумаги, на котором было написано:

ЙО-ЛО-КУ-ТА-ВА-НА

– Ничего не понимаю, – с досадой сказал Стронг. – Если я правильно расшифровал, тут говорится, что они собираются нанести удар по цели «йолокутавана». Но это ничего не значит. Такого слова нет.

Чак смотрел на шесть японских слогов. У него было чувство, что они что-то для него означают, хоть знания языка у него были очень поверхностные. Но что именно – он никак не мог уловить и вернулся к своей работе.

Атмосфера в старом административном здании была гнетущей.

Уже не одну неделю после налета Чак и Эдди видели на поверхности Перл-Харбор раздутые тела с затонувших кораблей. В то же время данные разведки, которые они получали, сообщали о еще более разрушительных атаках японцев. Всего через три дня после Перл-Харбор японские самолеты ударили по американской базе на острове Лусон на Филиппинах и уничтожили весь запас торпед Тихоокеанского флота. В тот же день в Южно-Китайском море они потопили два английских линкора, «Рипалс» и «Принц Уэльский», в результате чего Великобритания осталась без защиты на Дальнем Востоке.

Казалось, остановить их невозможно. Плохие известия продолжали поступать. За первые месяцы нового года Япония разбила войска Соединенных Штатов на Филиппинах, а англичан – в Гонконге, Сингапуре и в Рангуне, столице Бирмы.

Многие названия были незнакомы даже морякам, таким как Чак и Эдди. Для американских жителей они звучали как имена далеких планет в научно-фантастических рассказах – Гуам, Уэйк, Батаан. Но слова «отступить», «сдаться», «капитулировать» – понимали все.

Чак был в растерянности. Неужели Япония действительно могла победить Америку? В это невозможно было поверить.

К маю японцы получили что хотели: империю, дающую им каучук, олово и, что важнее всего, нефть. Утечки информации давали понять, что своей империей они правили с такой жестокостью, что и Сталин бы постыдился.

Но в их бочке меда была ложка дегтя – флот США. И эта мысль вызывала у Чака гордость. Японцы надеялись полностью уничтожить Перл-Харбор и получить контроль над Тихим океаном, но не смогли. Американские авианосцы и тяжелые крейсера нельзя было сбрасывать со счетов. По мнению разведки, то, что американцы отказались лечь и умереть, приводило японских военачальников в бешенство. После тяжелых потерь в Перл-Харбор у американцев осталось мало людей и кораблей, но они не стали бежать и прятаться. Вместо этого они устраивали стремительные нападения на японские корабли. Вред от налетов был небольшой, но они поддерживали в американцах боевой дух и давали японцам непреходящее ощущение, что они еще не победили. Потом двадцать пятого апреля самолеты, поднявшиеся с авианосца, разбомбили центр Токио, нанеся страшный удар гордости японских военных. На Гавайях это восторженно отпраздновали. Чак с Эдди в тот вечер напились.

Но приближался решающий момент. Все, с кем говорил Чак в старом административном здании, считали, что в начале лета японцы предпримут большое наступление, чтобы вынудить американские корабли выйти на решающую битву. Японцы надеялись, что несомненное превосходство их флота окажется решающим и Тихоокеанский флот Америки будет сметен. Победить американцы могли лишь в одном случае: если они окажутся лучше подготовлены и информированы и будут действовать умнее и быстрее.

Все эти месяцы станция «HYPO» день и ночь работала над новым шифром императорского флота Японии, «JN-25». К маю они достигли успехов.

У флота США были станции радиоперехвата по всему Азиатско-Тихоокеанскому региону, от Сиэтла до Австралии. Там сидели люди в наушниках и с радиоприемниками, известные как «Банда на крыше» – и ловили японские радиосигналы. Они сканировали эфир и записывали услышанное в блокноты.

Полученные радиограммы были записаны азбукой Морзе, но точки и тире морских сигналов переводились в группы чисел по пять цифр, где каждая группа обозначала букву, слово или фразу шифра. Случайные на первый взгляд сочетания цифр по защищенным каналам связи пересылались на телепринтеры, стоящие в подвале старого административного здания. А потом начиналась самая трудная часть работы: расшифровка.

Начинали всегда с небольшого. Часто последнее слово радиограммы было «овари», что означало «конец». Шифровальщик смотрел, не появится ли еще в этой радиограмме эта группа цифр и, если находил, писал сверху: «конец?».

Японцы помогли им, сделав нехарактерно небрежную ошибку.

Доставка новых кодовых книжек с шифром «JN-25» в отдаленные точки не успевала вовремя. И в течение нескольких роковых недель японское высшее командование посылало некоторые сообщения, зашифровав обоими способами. Поскольку американцы большую часть изначального «JN-25» уже расшифровали, то могли прочесть сообщение, зашифрованное старым шифром, потом положить расшифровку рядом с сообщением, зашифрованным новым способом, и определить значения пятизначных групп нового шифра. Некоторое время они двигались семимильными шагами.

К восьми шифровальщикам, что были сначала, после Перл-Харбор добавили несколько музыкантов из оркестра с затонувшей «Калифорнии». По каким-то никому не понятным причинам из музыкантов получались отличные дешифровщики.

Каждую радиограмму сохраняли, каждую расшифровку подшивали. Возможность их сравнивать была для работы крайне важна. Шифровальщик мог запросить все радиограммы за определенный день, или все радиограммы на определенное судно, или все радиограммы, где упоминались Гавайи. Чак – вместе с остальными, занимавшимися бумажной работой, – разрабатывал все более сложные системы ссылок, чтобы легче было найти то, что нужно шифровальщикам.

Отдел предсказал, что в первую неделю мая японцы нападут на Порт-Морсби – базу союзнических сил в Папуа. Так и случилось, и флот Соединенных Штатов перехватил флот захватчиков в Коралловом море. Обе стороны объявили себя победителями, но Порт-Морсби японцы не взяли. А адмирал Нимиц, командующий Тихо-океанским флотом, стал доверять своим дешифровщикам.

Японцы не пользовались обычными географическими названиями мест, находящихся в Тихом океане. Каждый значимый пункт имел обозначение, состоящее из двух букв, а фактически – двух японских символов, «каны» – слога японской слоговой азбуки, хотя дешифровщики обычно пользовались латинскими эквивалентами от A до Z. Специалисты, сидящие в подвале, бились над тем, чтобы определить значение каждого из этих двухбуквенных сочетаний. Работа у них шла медленно: МО означало «Морсби», AХ – «Оаху», но многие другие были неизвестны.

В мае начали стремительно собираться свидетельства того, что главный удар японцев будет направлен на пункт, который они называли АФ.

Наиболее вероятным из предположений отдела казался Мидуэй – атолл на западном конце начинавшейся у Гавайев цепи островов длиной в полторы тысячи миль. Мидуэй располагался на полпути между Лос-Анджелесом и Токио.

Конечно, одного предположения было недостаточно. Учитывая численное превосходство японского флота, адмирал Нимиц должен был знать.

День за днем люди, с которыми работал Чак, воссоздавали зловещую картину японского плана битвы. На авианосцы доставлялись новые самолеты. На суда загружали «оккупационные войска»: куда бы ни пришелся удар японцев, они планировали удерживать занятую территорию.

Похоже, удар готовился серьезный. Но куда он будет направлен?

Работавшие в подвале особенно гордились тем, что расшифровали радиограмму японского флота, обращенную к Токио: «Форсируйте поставки топливных шлангов». Они были так довольны отчасти по причине специфичности языка, но в основном потому, что радиограмма доказывала неизбежность дальних маневров в открытом океане.

Американское высшее командование думало, что нападение может быть обращено на Гавайи, а армия опасалась вторжения на западный берег Соединенных Штатов. А отдел в Перл-Харбор терзали подозрения, что это может быть даже остров Джонстон с полевым аэродромом, на тысячу миль южнее Мидуэя.

Необходимо было добиться стопроцентной уверенности.

У Чака была одна мысль, как это сделать, но он боялся и заикнуться об этом. Шифровальщики были так умны, а он – нет. Даже хорошо учиться в школе у него никогда не выходило. В третьем классе одноклассник обозвал его «Чак-чурбак». Он расплакался, и этого было достаточно, чтобы прозвище пристало. Он до сих пор называл себя мысленно «Чак-чурбак».

Как-то во время ланча они с Эдди, взяв бутерброды и кофе, сидели на территории портовых ремонтных мастерских, с видом на бухту. Она возвращалась к нормальному виду. Бензиновых пятен на воде почти не было, и несколько кораблей уже удалось извлечь из воды.

Пока они ели, из-за мыса Хоспитал-Поинт появился подбитый авианосец и медленно вошел в гавань. За ним тянулся непрерывный бензиновый след, уходящий в море. Чак узнал корабль – это был «Йорктаун». Его корпус был черен от копоти, а во взлетной палубе зияла огромная дыра от бомбы, полученная, по-видимому, во время боя с японцами в Коралловом море. Судно подошло к верфи под приветственные звуки портовых и судовых сирен, и вокруг него собрались буксиры, чтобы провести в открытые ворота сухого дока № 1.

– Я слышал, что здесь работы месяца на три, – сказал Эдди. Он работал в том же здании, что и Чак, но в военно-морской разведке, располагавшейся на верхнем этаже, и до него доходило больше слухов. – Но отправить его в море придется уже через три дня.

– Как же им это удастся?

– Работу уже начали. Старший судовой разметчик вылетел навстречу, он уже на борту, со своей бригадой. И взгляни-ка на сухой док.

Чак увидел, что в свободном доке уже было тесно от рабочих и оборудования, а сварочных аппаратов, ожидавших на причале, было и не сосчитать.

– Но все равно, – сказал Эдди, – они его лишь подлатают. Заделают палубу и борта, чтобы судно просто держалось на плаву, а со всем остальным придется подождать.

Почему-то Чаку не давало покоя название корабля. Он не мог избавиться от этого саднящего чувства. Что вообще произошло в этом самом Йорктауне? Осада Йорктауна была последней большой битвой Войны за независимость. Может быть, это что-то значило?

Мимо проходил капитан Вандермейер.

– А ну марш работать, сладкая парочка!

– Когда-нибудь я его просто прибью, – пробормотал себе под нос Эдди.

– Эдди, давай после войны, – сказал Чак.

Вернувшись в подвал и увидев сидящего за своим столом Боба Стронга, Чак понял, что разгадал загадку.

Снова взглянув через плечо шифровальщика, он увидел все тот же листок бумаги с теми же шестью японскими слогами:

ЙО-ЛО-КУ-ТА-ВА-НА

Он тактично постарался подать это так, словно Стронг сам решил задачу.

– Лейтенант, так вы уже расшифровали! – сказал он.

– Расшифровал?

– Это английское название, и японцы передали его фонетически.

– «Йолокутавана» – английское название?

– Да, сэр. Так японцы произносят «Йорктаун».

– Что? – потрясенно сказал Стронг.

На один кошмарный миг Чак-чурбак испугался, что сморозил чушь.

Потом Стронг сказал:

– О господи, вы правы! «Йолокутавана» – действительно «Йорк-таун», с японским акцентом! – Он с облегчением рассмеялся. – Спасибо! – восторженно воскликнул он. – Молодец!

Чак замялся. У него была еще одна идея. Стоит ли ему сказать, о чем он думает? Расшифровывать коды – не его работа. Но Америка была на волосок от поражения. Может быть, нужно попытаться.

– Можно мне выдвинуть еще одно предположение?

– Давайте.

– Это насчет обозначения «АФ». Нам же нужно получить подтверждение, что это Мидуэй, так?

– Ну да.

– А не можем ли мы написать сообщение, которое японцы захотят, зашифровав, передать своим? Тогда, перехватив сообщение, мы выясним, как они обозначают это название.

Стронг задумался.

– Возможно, – сказал он. – Но нам придется послать сообщение не шифруя, чтобы быть уверенными, что они правильно его поняли.

– Мы же можем это сделать. Надо, чтобы это было что-то не очень секретное, как, скажем: «На Мидуэе вспышка венерического заболевания, пришлите, пожалуйста, лекарство». Что-то вроде этого.

– Но зачем японцы станут это передавать?

– Ладно, тогда это должно быть важно для военных. Но не очень секретно. Вроде прогноза погоды.

– В наши дни даже сведения о погоде засекречены.

– А может, о трудностях с пресной водой? – сказал шифровальщик, сидевший за соседним столом. – Если они собираются оккупировать Мидуэй, то это для них важная информация.

– Черт, а из этого может что-то выйти! – Стронг оживился. – Предположим, Мидуэй посылает на Гавайи незашифрованное сообщение, в котором говорится, что сломалась водоопреснительная установка.

– А Гавайи отвечают – шлем вам баржу с пресной водой, – сказал Чак.

– Уж это японцы точно перешлют начальству, если собираются напасть на Мидуэй. Им придется планировать поставки туда пресной воды.

– И они это зашифруют, чтобы не встревожить нас своим интересом к Мидуэю.

Стронг встал.

– Идем со мной, – сказал он Чаку. – Давай поговорим об этом с боссом и посмотрим, как он отнесется к этой идее.

В тот же день радиограммы были отправлены.

На следующий день японские радиограммы сообщали о проблемах с водой на «АФ».

Их целью был Мидуэй.

Адмирал Нимиц начал готовить западню.

III

В тот вечер, пока тысяча рабочих лазали по искалеченному авианосцу «Йорктаун», устраняя повреждения под дуговыми лампами, Чак и Эдди отправились в бар «Ленточка на шляпе», находившийся в трущобах Гонолулу. Как всегда, здесь было полно и моряков, и местных. Почти все посетители были мужского пола, хотя было и несколько медсестер, державшихся парочками. Чаку и Эдди здесь нравилось, потому что другие посетители были такими же, как они.

Конечно, это было не демонстративно. За гомосексуализм могли вышвырнуть из флота и посадить в тюрьму. И все равно это место было им близко по духу. Лидер ансамбля ходил в макияже. Певец-гаваец носил женскую одежду и выглядел так убедительно, что многие не понимали, что это мужчина. Хозяин заведения был таким же натуральным, как трехдолларовая купюра. Мужчины танцевали с мужчинами. И никто не назвал бы тебя бабой, закажи ты вермут.

После гибели Джоан Чак любил Эдди еще сильнее. Конечно, он всегда знал, что Эдди могут убить – теоретически. Но эта опасность никогда раньше не казалась такой реальной. Однако теперь, после налета на Перл-Харбор, и дня не проходило, чтобы Чак не вспоминал эту прекрасную девушку, лежащую на залитой кровью земле – и рядом с ней своего брата, рыдающего так, что сердце разрывалось. А как легко это мог оказаться Чак, склонившийся над Эдди с такой же невыносимой скорбью. Чак с Эдди обманули смерть седьмого декабря, но они были на войне, где жизнь стоила дешево. Каждый день, проведенный вместе, был драгоценен, потому что он мог быть последним.

Чак стоял, опираясь на стойку, с пивом в руке, а Эдди сидел на высоком барном табурете. Они смеялись над морским летчиком Тревором Пэксменом – его звали Трикси, – который рассказывал, как один раз попытался заняться сексом с женщиной.

– Я был в ужасе! – говорил Трикси. – Я думал, что у нее внизу все будет аккуратненько, мило, как у девочек на картинка, – а у нее там больше волос, чем у меня! – Все покатились со смеху. – Просто как горилла какая-то!

В это время Чак краем глаза заметил приземистую фигуру входящего в бар капитана Вандермейера.

Мало кто из офицеров ходил в бар младших военнослужащих. Это было не запрещено, но легкомысленно и неосмотрительно – все равно что прийти в ресторан отеля «Риц-Карлтон» в грязных сапогах. Эдди повернулся к Вандермейеру спиной, надеясь, что тот их не заметит.

Но – не с их счастьем. Вандермейер подошел прямо к ним и сказал:

– Ну-ка, что у нас тут, все девочки в сборе, а?

Трикси отвернулся и исчез в толпе.

– Куда это он? – спросил Вандермейер. Он был уже довольно пьян, и язык у него заплетался.

Чак увидел, что лицо Эдди потемнело.

– Добрый вечер, капитан, – сказал Чак. – Можно угостить вас пивом?

– Виски со льдом.

Чак заплатил за его выпивку. Вандермейер сделал глоток и сказал:

– Я слышал, здесь с черного хода наркотой торгуют, это правда?

– Понятия не имею, – холодно сказал Эдди.

– Да ладно, – сказал Вандермейер. – Мы ж говорим неофициально. – И он похлопал Эдди по колену. Эдди резко встал, отшвырнув табурет.

– Не прикасайся ко мне! – сказал он.

– Эдди, тише, – сказал Чак.

– Нет на флоте такого закона, чтобы я давал себя лапать этому старому петуху!

– Как ты меня назвал? – пьяно сказал Вандермейер.

– Если он еще меня тронет, клянусь, я размозжу голову этому уроду!

– Капитан Вандермейер, я знаю место гораздо лучше, сэр, – сказал Чак. – Не хотите ли пойти туда?

– Куда? – в замешательстве спросил Вандермейер.

– Маленькое, уютное местечко, – на ходу придумывал Чак, – как здесь, но не так людно. Вы меня понимаете?

– Звучит неплохо! – и Вандермейер осушил свой стакан.

Чак взял Вандермейера за правую руку и сделал Эдди знак взять его за левую. Они вывели пьяного капитана из бара.

К счастью, во мраке переулка ждало такси. Чак открыл дверцу машины.

В этот миг Вандермейер поцеловал Эдди.

Капитан обхватил Эдди руками, чмокнул в губы и потом сказал:

– Я тебя люблю.

У Чака замерло сердце от страха. Теперь это добром не кончится.

Эдди ударил Вандермейера в живот. Сильно. Капитан захрипел и стал хватать ртом воздух. Эдди ударил его снова, на этот раз в лицо. Чак шагнул между ними. Прежде чем Вандермейер упал, Чак впихнул его в такси на заднее сиденье.

Он наклонился к окошку водителя и дал тому десятидолларовую банкноту.

– Отвезите его домой, – сказал он. – Сдачи не надо.

Такси уехало.

Чак взглянул на Эдди.

– О господи… – сказал он. – Вот теперь мы влипли.

IV

Но Эдди Перри так и не было предъявлено обвинение в нападении на офицера.

Капитан Вандермейер на следующее утро явился на службу с синяком под глазом, но никого не обвинял. Чак догадался, что, если бы тот признался, что ввязался в драку в «Ленточке на шляпе», его карьере пришел бы конец. Но все равно все обсуждали его синяк.

– Вандермейер говорит, что поскользнулся на машинном масле в гараже и ударился о газонокосилку, – сказал Боб Стронг. – Ну а я думаю – его жена приложила. Видали вы ее? Настоящий Джек Демпси[8].

В тот день шифровальщики из подвала сообщили адмиралу Нимицу, что японцы нападут на Мидуэй 4 июня. А точнее, японские войска должны оказаться в 175 милях к северу от атолла в семь часов утра.

Они были почти так же в этом уверены, как делали вид.

Эдди был мрачен.

– Что мы можем? – спросил он, когда они с Чаком встретились, чтобы пойти на ланч. Он тоже работал в морской разведке и знал от шифровальщиков о мощи Японии. – У япошек в море две сотни кораблей, практически весь их флот, а сколько у нас? Тридцать пять!

Чак был не так пессимистичен.

– Но ударные силы составляют лишь четверть всех их войск. Остальные – оккупационные войска, отвлекающие войска и резерв.

– И что? Эта четверть все равно больше, чем весь наш Тихоокеанский флот!

– На самом деле в японском ударном соединении всего четыре авианосца.

– А у нас – лишь три, – Эдди указал бутербродом с ветчиной на почерневший от копоти авианосец в сухом доке с ползающими по нему рабочими. – И это вместе с вышедшим из строя «Йорктауном».

– Зато мы знаем об их приближении, а они и понятия не имеют, что мы их поджидаем.

– Очень надеюсь, что это сыграет такую большую роль, как полагает Нимиц.

– Ну да, я тоже.

Когда Чак вернулся в подвал, то узнал, что он там больше не работает. У него новое назначение – «Йорктаун».

– Это Вандермейер решил таким образом меня наказать, – со слезами сказал вечером Эдди. – Он думает, что ты погибнешь.

– Не надо падать духом, – сказал Чак. – Мы можем и победить в войне.

За несколько дней до нападения японцы перешли на новый шифр. В подвале вздохнули и снова начали с нуля, но им удалось получить мало новых сведений перед сражением. Нимиц был вынужден обходиться тем, что у него уже было, и надеяться, что японцы не пересмотрят весь план сражения в последнюю минуту.

Японцы рассчитывали, что нападут на Мидуэй неожиданно и легко завладеют им. Они надеялись, что американцы потом ударят всеми силами в попытке отвоевать атолл. Тут-то в бой бросится японский резерв и сметет весь американский флот. И в Тихом океане будет властвовать Япония.

А США запросят мирных переговоров.

Нимиц планировал уничтожить этот план в зародыше, напав из засады на ударное соединение прежде, чем они смогут взять Мидуэй.

А теперь в этой засаде будет участвовать и Чак.

Он уложил вещмешок, поцеловал на прощанье Эдди, и они вместе отправились к ремонтным мастерским.

И там столкнулись с Вандермейером.

– Чинить водонепроницаемые отсеки времени не было, – сказал он им. – Стоит появиться пробоине, и корабль пойдет на дно, как свинцовый гроб.

Чак, сдерживая Эдди, положил руку ему на плечо и спросил:

– Как ваш глаз, капитан?

Рот Вандермейера исказила злобная гримаса.

– Удачи, педик!

И он ушел.

Чак пожал Эдди руку и поднялся на борт.

Он мгновенно забыл о Вандермейере, ведь наконец-то сбылась его мечта: он был в море – и на одном из величайших кораблей, какие только существовали.

«Йорктаун» был первым кораблем класса авианосцев. В длину он был больше, чем два футбольных поля, и в его экипаж входило более двух тысяч человек. На нем было девяносто самолетов: старенькие торпедные бомбардировщики «Дуглас Девастатор» со складывающимися крыльями, более новые пикирующие бомбардировщики «Дуглас Донтлесс» и истребители сопровождения «Грамман Уайлдкэт».

Почти все было внизу, кроме островной надстройки, которая возвышалась на десять метров над взлетной палубой. Здесь было сердце корабля – система командования и коммуникации: с командным мостиком, радиорубкой сразу под ним, штурманской рубкой и помещением для дежурных летчиков. За ними была дымовая труба корабля, состоящая из трех секций, расположенных в ряд.

Хотя кое-кто из ремонтных рабочих был еще на борту, заканчивая работу, судно оставило сухой док и двинулось к выходу из бухты. Чак трепетал, чувствуя вибрацию огромных двигателей корабля, направляющегося в открытое море. Когда они вышли на глубину и начали подниматься и опускаться на волнах Тихого океана, Чаку показалось, что он танцует.

Чак работал в радиорубке, что было разумным назначением, учитывая возможность использовать его опыт работы с радиограммами.

Авианосец устремился на встречу, которая должна была состояться к северо-востоку от Мидуэя. Его приваренные заплаты скрипели, как новые ботинки. На корабле было кафе с названием «Десерт», где подавали свежеприготовленное мороженое. Там в первый же день Чак столкнулся с Трикси Пэксменом, которого видел в последний раз в «Ленточке на шляпе». Он был рад встретить на борту приятеля.

В среду, 3 июня, накануне предсказанной атаки патрульный гидроплан заметил к западу от Мидуэя процессию японских транспортных судов – по-видимому, с оккупационными войсками, которые должны были высадиться на остров после сражения. Новость была передана на все корабли США, и Чак в радиорубке «Йорктауна» узнал ее одним из первых. Это было верное доказательство, что его друзья в подвале были правы, и он почувствовал облегчение, получив подтверждение их правоты. Хоть и увидел иронию в этой ситуации: если бы они не оказались правы и японцы были где угодно в другом месте, ему не угрожала бы такая опасность.

Он был во флоте уже полтора года, но до сих пор никогда не участвовал в сражениях. Наскоро залатанный «Йорктаун» скоро станет мишенью японских торпед и бомб. Он двигался навстречу людям, которые сделают все, что в их силах, чтобы потопить его – и Чака тоже. Странное это было чувство. Большую часть времени он был удивительно спокоен, но иногда испытывал искушение прыгнуть за борт и отправиться вплавь назад на Гавайи.

В тот вечер он написал письмо родителям. Если он завтра погибнет, то и он и письмо, вероятно, пойдут на дно, но он все равно его написал. Он ничего не стал рассказывать о причинах своего перевода. Ему пришло в голову признаться, что он нетрадиционной ориентации, но он тут же отказался от этой мысли. Он написал, что любит их и благодарен за все, что они для него сделали. «Если я умру за демократическую страну в бою против жестокой военной диктатуры, то моя жизнь будет прожита не зря», – написал он. Перечитывая, он подумал, что это выглядит несколько пафосно, но оставил как есть.

Ночь вышла короткая. Экипажи самолетов получили сигнал на завтрак в половине второго ночи. Чак пошел пожелать Трикси Пэксмену удачи. В качестве компенсации за ранний подъем на завтрак у летчиков были мясо и яйца.

Их самолеты уже подняли на огромных бортовых подъемниках из расположенных под палубой ангаров, а потом вручную откатили на положенные места на палубе – заправлять топливом и грузить боеприпасы. Несколько пилотов полетели искать врага. Остальные сидели в штурманской комнате, в летном снаряжении, ожидая новостей.

Чак отправился на дежурство в радиорубку. Без нескольких минут шесть он принял радиограмму от разведывательного гидросамолета:

К МИДУЭЮ НАПРАВЛЯЕТСЯ МНОГО ВРАЖЕСКИХ САМОЛЕТОВ

Через несколько минут он получил обрывок радиограммы:

АВИАНОСЦЫ

Началось.

Когда через минуту пришла вся радиограмма, в ней сообщалось, что японская ударная группа авианосцев была почти точно там, где предсказали дешифровщики. Чак почувствовал гордость – и страх.

Все три авианосца – «Йорктаун», «Энтерпрайз» и «Хорнет» – взяли такой курс, чтобы японские корабли оказались в пределах досягаемости их самолетов.

На мостике стоял длинноносый адмирал Франк Флетчер, пятидесятисемилетний ветеран, получивший в Первую мировую орден «Военно-морской крест». Неся радиограмму на мостик, Чак услышал, как он сказал: «Мы до сих пор не видели японских самолетов. Значит, они не знают, что мы здесь».

Только это и работало в пользу американцев, подумал Чак, – преимущество, которое давала лучшая разведка.

Японцы, несомненно, надеялись, что застанут Мидуэй врасплох и повторят план действий, как в Перл-Харбор, но благодаря шифровальщикам этого не случится. Американские самолеты на Мидуэе уже не были неподвижными мишенями, стоящими на аэродромах, – к моменту прибытия японских бомбардировщиков они все поднялись в воздух и рвались в бой.

Напряженно прислушиваясь к звукам выстрелов на радиочастотах Мидуэя и японских кораблей, личный состав радиорубки «Йорк-тауна» понимал, что над крошечным островком, несомненно, идет ужасное воздушное сражение, но кто побеждает – они не знали.

Вскоре американские самолеты с Мидуэя направились в сторону вражеских судов и атаковали японские авианосцы.

В обоих сражениях, насколько Чак мог слышать, решающую роль сыграли зенитки. База Мидуэя была повреждена умеренно, и почти все бомбы и торпеды, нацеленные на японские суда, прошли мимо, но и в том и в другом бою было сбито множество самолетов.

Счет казался равным, но это беспокоило Чака, так как у японцев их было больше в резерве.

Незадолго до семи «Йорктаун», «Энтерпрайз» и «Хорнет» повернули на юго-восток. Следуя этим курсом, они, к несчастью, удалялись от неприятеля, но их самолеты должны были взлетать по ветру, а ветер был юго-восточный.

Каждый уголок могучего «Йорктауна» вибрировал от грохота, когда их моторы переходили на полную мощность и они проносились по палубе, один за другим, и взмывали в воздух. Чак заметил, что самолет «уайлдкэт», когда разгоняется на палубе, склонен приподнимать правое крыло и крениться влево – на эту особенность очень жаловались пилоты.

К половине девятого три авианосца отправили в бой сто пятьдесят пять американских самолетов, которые должны были атаковать ударную группу противника.

Первые самолеты прибыли в зону цели в то самое время, когда японцы были заняты заправкой и перевооружением самолетов, вернувшихся с Мидуэя. Взлетные палубы были загромождены ящиками с боеприпасами в змеиных гнездах топливных шлангов, все это было готово взорваться в любой момент. Должна была произойти бойня.

Но этого не случилось.

Почти все американские самолеты первой волны были уничтожены.

«Девастаторы» были устаревшими машинами. Сопровождавшие их «уайлдкэты» были получше, но не чета быстрым, маневренным японским «зеро». Те самолеты, которые смогли доставить свои боеприпасы к цели, были уничтожены разрушительным огнем зениток с авианосцев.

Сбросить бомбу с летящего самолета на движущийся корабль или же сбросить торпеду так, чтобы она поразила судно, чрезвычайно сложно, особенно для летчика, находящегося под огнем и сверху, и снизу.

Большинство авиаторов в попытке сделать это отдали жизнь.

И ни одна попытка не увенчалась успехом.

Ни одна из американских бомб или торпед не попала в цель. Первые три волны атакующих самолетов – по одной с каждого авианосца – не нанесли японской ударной группе никакого ущерба. Боезапас на палубах не взорвался, шланги с топливом не загорелись. Все осталось невредимым.

Слушая радиопереговоры, Чак пришел в отчаяние.

Он снова ясно понял, как гениальна была проведенная семь месяцев назад атака на Перл-Харбор. Американские корабли стояли на якоре, неподвижные цели были собраны в одном месте, и попасть в них было относительно легко. Истребители, которые могли бы их защитить, были уничтожены на аэродромах. А к тому времени, когда американцы подготовили к бою зенитки, атака была почти закончена.

Однако сражение продолжалось, и еще не все американские самолеты достигли зоны цели. Он слышал, как командир авиационной боевой части «Энтерпрайза» кричал по радио: «Атакуйте! Атакуйте!» и лаконичный ответ летчика: «Будет сделано! Как только найду гадов».

Хорошей новостью было то, что японский командующий еще не послал самолеты в атаку на американские корабли. Он придерживался своего плана и сосредоточился на Мидуэе. К настоящему времени он, должно быть, уже понял, что его атакуют самолеты с авианосцев, но, возможно, не знал точно, где эти авианосцы находятся.

Однако, несмотря на это благоприятное обстоятельство, американцы не побеждали.

Но вот картина изменилась. Японцев обнаружило звено из тридцати семи «донтлессов», пикирующих бомбардировщиков с «Энтерпрайза». «Зеро», защищающие корабли, в ходе боя с ранее атаковавшими, спустились вниз, к самой воде, и американские бомбардировщики, к счастью, оказались над японскими истребителями и смогли броситься на них со стороны солнца. Всего через несколько минут зоны цели достигли еще восемнадцать «донтлессов» с «Йорктауна». Одним из пилотов был Трикси.

Радио взорвалось взволнованной скороговоркой. Чак закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь по отдаленным звукам понять происходящее. Расслышать голос Трикси не получалось.

Потом за голосами он начал различать характерный вой пикирующих бомбардировщиков. Атака началась.

Вдруг – впервые – раздались торжествующие крики летчиков.

– Получай, ублюдок!

– Черт! Аж меня тряхнуло!

– Что, съели, сучьи дети?

– В яблочко!

– Гляньте, как горит!

Сидящие в радиорубке разразились дикими криками, еще не зная наверняка, что происходит.

В несколько минут все было кончено, но четкого рапорта ждать пришлось долго. От радости победы летчики говорили бессвязно. Постепенно, когда они успокоились и направились назад к своим кораблям, картина прояснилась.

В числе выживших был и Трикси Пэксмен.

Большая часть их бомб пролетела мимо цели, как и в прошлый раз, но около десятка попали точно в цель, и ущерб от этих нескольких бомб был огромен. Три громадных японских авианосца – «Кага», «Сорю» и флагман «Акаги» – загорелись так, что локализовать огонь не получалось. Остался лишь один вражеский авианосец, «Хирю».

– Три из четырех! – восторженно сказал Чак. – А они еще и близко не подошли к нашим судам!

Это скоро изменилось.

Адмирал Флетчер послал десять «донтлессов» на поиски уцелевшего японского авианосца. Но радар «Йорктауна» обнаружил звено самолетов, по-видимому, с «Хирю» – они были в пятидесяти милях и приближались. В полдень Флетчер выслал навстречу атакующим двенадцать «уайлдкэтов». Остальным самолетам тоже было приказано подняться в воздух, чтобы, когда подлетят атакующие, они не оставались на палубе, представляя собой уязвимую цель. В это же время топливные шланги «Йорктауна» для защиты от возможного пожара были подключены к углекислому газу.

Атакующее звено состояло из четырнадцати «вэлов» – пикирующих бомбардировщиков «айти Д3А» – и сопровождающих «зеро».

«Сейчас начнется, – подумал Чак. – Мой первый бой». Его затошнило. Он с трудом глотнул.

Еще не было видно нападающих, когда заговорили пушки «Йорк-тауна». На корабле были четыре сдвоенные большие зенитные установки пятидюймового калибра, которые могли посылать снаряды на несколько миль. Определив местонахождение противника с помощью радара, артиллеристы открыли огонь по приближающимся самолетам огромными, двадцатипятикилограммовыми снарядами, устанавливая взрыватели так, чтобы снаряды взрывались, когда достигнут цели.

«Уайлдкэты» поднялись выше атакующих и, по сообщениям пилотов, сбили шесть бомбардировщиков и три истребителя.

Чак прибежал на командный мостик с сообщением, что остальные нападающие пикируют. Адмирал Флетчер спокойно сказал:

– Ну, каску я надел, а больше ничего сделать не могу.

Чак выглянул в иллюминатор и увидел, что с неба на него с воем летят бомбардировщики под таким отвесным углом, что казалось – они просто падают. Он подавил желание броситься на пол.

Корабль внезапно стал круто поворачивать влево. Все, что могло помешать атакующим самолетам, конечно, стоило попробовать.

У «Йорктауна» на борту было четыре «чикагских пианино» – зенитные установки меньшего калибра, каждая с четырьмя более короткими стволами. Теперь начали стрелять они и пушки сопровождающих «Йорктаун» крейсеров.

Пока Чак смотрел вперед с командного мостика, испуганный, не в состоянии сделать ничего, чтобы защитить себя, наводчик прицелился и сбил один «вэл». Самолет, казалось, распался на три части. Две упали в море, а одна ударилась о борт судна. Потом взорвался другой самолет. Чак радостно закричал.

Но оставалось еще шесть.

«Йорктаун» сделал резкий поворот вправо.

«Вэлы» обрушили вслед кораблю смертоносный град с бортовых орудий.

Когда они приблизились, начали стрелять и пулеметы на мостиках по обе стороны полетной палубы. Теперь уже орудия «Йорктауна» играли смертельную симфонию – с басами пятидюймовых пушек, меццо-сопрано «чикагских пианино» и взволнованными трелями пулеметов.

Чак увидел первую бомбу.

Многие японские бомбы были замедленного действия. Вместо того чтобы взрываться при ударе, они срабатывали через секунду или позже. Смысл был в том, чтобы они успели пробить палубу и взорваться в глубине корабля, принеся максимум повреждений.

Но эта бомба покатилась по палубе «Йорктауна».

Чак смотрел в гипнотическом ужасе. Мгновение казалось, что ничего не произойдет. Потом бомба взорвалась с грохотом и пламенем. Два «чикагских пианино» на корме вмиг были уничтожены. На палубе и мостиках в нескольких местах занялся огонь.

К изумлению Чака, люди вокруг него сохраняли спокойствие, словно на военной игре в конференцзале. Адмирал Флетчер отдавал приказы, стоя на флагманском мостике, раскачивающемся над содрогающейся палубой. Через несколько мгновений на полетную палубу уже бросились аварийные команды с пожарными шлангами, санитары с носилками поднимали раненых и уносили по крутым трапам вниз, в медпункты.

Сильных пожаров не было, их удалось предотвратить благодаря тому, что топливные шланги были подключены к углекислому газу. И на палубе не было самолетов с бомбами, которые могли бы взорваться.

В следующий миг другой «вэл» с воем спикировал к «Йорктауну», и бомба попала в дымовую трубу. Могучий корабль содрогнулся от взрыва. Из трубы поднялся огромный столб густого черного дыма. Должно быть, бомба разрушила двигатель, подумал Чак, потому что судно сразу замедлило ход.

Другие бомбы не попали в цель, они падали в море, поднимая фонтаны воды, которая лилась на палубу и смешивалась с кровью раненых.

«Йорктаун» совсем остановился. Когда покалеченный корабль неподвижно замер в воде, японцам удалось попасть в него третий раз, бомба пробила передний подъемник авианосца и взорвалась где-то в глубине.

Потом внезапно все кончилось, и выжившие «вэлы» взмыли в ярко-синее тихоокеанское небо.

«Я все еще жив», – подумал Чак.

Корабль не погиб. Японцы еще не успели скрыться, а уже вовсю работали пожарные команды. Механики снизу сообщили, что запустят котлы в течение часа. Ремонтные бригады зашили дыру в палубе досками калифорнийской пихты шесть на четыре дюйма[9].

Однако радиооборудование было уничтожено, и адмирал Флетчер теперь был глух и слеп. Он со своими личными помощниками переместился на крейсер «Астория» и передал тактическое командование Спрюэнсу, находящемуся на авианосце «Энтерпрайз».

«Хрен тебе, Вандермейер! Я остался жив!» – сквозь зубы сказал Чак.

Но он поспешил.

Двигатели загудели, возвращаясь к жизни. «Йорктаун» снова плыл, разрезая волны Тихого океана, – уже под командованием капитана Бакмейстера. Часть его самолетов нашли пристанище на «Энтерпрайзе», но остальные были все еще в воздухе, поэтому судно развернулось и пошло по ветру, и они стали садиться и заправляться. Так как работающего радио не было, Чаку с коллегами пришлось стать семафорными сигнальщиками и общаться с другими кораблями с помощью старомодных флажков.

В половине третьего радар сопровождающего «Йорктаун» крейсера показал приближающиеся с запада на небольшой высоте самолеты – по-видимому, атака шла с «Хирю». Об этом крейсер просигналил авианосцу. Бакмейстер послал наперехват двенадцать «уайлдкэтов».

Должно быть, «уайлдкэты» не смогли остановить атакующих, так как появилось десять бомбардировщиков-торпедоносцев, скользивших над поверхностью воды, направляясь прямо к «Йорктауну».

Чак ясно видел самолеты. Это были самолеты «накадзима B5N», американцы называли эту модель «кейт». У каждого под фюзеляжем была подвешена торпеда, длиной чуть ли не в половину всего самолета.

Четыре тяжелых крейсера, сопровождающих авианосец, стали обстреливать море, подняв завесу пенной воды, но удержать японцев было не так-то легко, и они летели прямо через брызги.

Чак увидел, как сбросил торпеду первый самолет. Длинная бомба, нацеленная на «Йорктаун», упала в воду.

Самолет пронесся так близко от корабля, что Чак увидел лицо пилота. На голове у него, кроме летного шлема, была бело-красная лента. Он торжествующе погрозил кулаком команде на палубе. И улетел.

Мимо с ревом проносились другие самолеты. Торпеды двигались достаточно медленно, и порой судам удавалось от них увернуться, но поврежденный «Йорктаун» был слишком неповоротлив, чтобы лавировать. Раздался ужасный взрыв, потрясший все судно: сила торпед была в несколько раз больше, чем обычных бомб. По ощущениям Чака, торпеда ударила слева в корму. Вскоре за первым взрывом последовал второй, и этот взрыв практически поднял корабль, бросив половину команды на палубу. Сразу после этого могучие двигатели засбоили.

И вновь не успели вражеские самолеты скрыться из виду, как аварийные бригады взялись за работу. Но только на этот раз им было не справиться. Чак присоединился к одной из команд, откачивающих воду помпами, и увидел, что стальная обшивка огромного корабля вспорота, как консервная банка. Из пробоины низвергался Ниагарский водопад морской воды. Через считаные минуты Чак почувствовал, что палуба кренится. «Йорктаун» заваливался на левый бок.

Помпы не могли справиться с хлынувшей внутрь водой, тем более что водонепроницаемые переборки корабля были повреждены в Коралловом море и не восстановлены в ходе ремонта на скорую руку.

Сколько еще пройдет времени до того, как судно перевернется?

В три часа дня Чак услышал приказ:

– Оставить корабль!

Матросы перекидывали через верхний борт наклонной теперь палубы канаты для спуска. На ангарной палубе, дернув несколько шнуров над головой, члены экипажа развязали тысячи спасательных жилетов, и те дождем посыпались вниз. Сопровождающие суда приблизились и спустили на воду шлюпки. Члены экипажа «Йорктауна», сняв обувь, потоком устремлялись через борт. Обувь почему-то ставили на палубе аккуратными рядами – сотни пар, словно приносили какую-то ритуальную жертву. Раненых опускали на носилках в ожидающие шлюпки. Чак очутился в воде и поплыл изо всех сил, чтобы оказаться как можно дальше от «Йорктауна» прежде, чем он перевернется. Неожиданная волна смыла с его головы шапку. Чак порадовался, что он в теплом Тихом океане: в Атлантическом он мог бы погибнуть от холода, ожидая, пока его спасут.

Его подобрала спасательная шлюпка и двинулась дальше. Экипаж продолжал вытаскивать людей из воды. Вокруг двигались дюжины других лодок. Многие члены команды корабля спускались с главной палубы, которая была ниже полетной. «Йорктауну» как-то удавалось оставаться на плаву.

Когда все с «Йорктауна» оказались в безопасности, их приняли на борт сопровождающие суда.

Чак стоял на палубе, глядя, как вдали, за водной гладью, над медленно тонущим «Йорктауном» садилось солнце. Ему пришло в голову, что за весь день он не видел ни одного японского корабля. Все сражение проводила авиация. Может быть, это первое морское сражение нового вида, подумал он. Если так, то в будущем важнейшими кораблями станут авианосцы. Все остальное можно будет не особенно принимать в расчет.

Рядом возник Трикси Пэксмен. Чак был так рад его видеть, что обнял его.

Трикси сказал Чаку, что пикирующие бомбардировщики «донтлессы» с «Энтерпрайза» и «Йорктауна» при последнем вылете подожгли «Хирю», уцелевший японский авианосец, и уничтожили его.

– Так значит, все четыре японских авианосца выведены из строя, – сказал Чак.

– Вот именно! Мы разделались со всеми, а сами потеряли всего один.

– Тогда, – сказал Чак, – значит ли это, что мы победили?

– Да, – сказал Трикси. – Думаю, да.

V

После Мидуэйского сражения стало ясно, что в войне на Тихом океане победят самолеты, взлетающие с кораблей. И Япония, и Соединенные Штаты начали ускоренные программы по строительству авианосцев в кратчайшие сроки.

За 1943 и 1944 годы Япония произвела этих огромных, дорогостоящих кораблей семь штук.

Соединенные Штаты за тот же срок выпустили девяносто.

Глава тринадцатая

Июнь 1942 года

I

Медсестра Карла фон Ульрих вкатила тележку в подсобку и закрыла за собой дверь.

Надо было действовать быстро. Если ее поймают за тем, что она собирается сделать, то отправят в концлагерь.

Она достала из шкафа пачку перевязочных пакетов, взяла рулон бинтов и банку антисептической мази. Потом отперла шкаф с лекарствами. Достала морфий для обезболивания, сульфамид от инфекции и жаропонижающее – аспирин. Добавила шприц – еще в упаковке.

Она уже несколько недель заносила в журнал учета медикаментов неправильные данные – чтобы создать видимость, что все, что она берет, было уже использовано. Она подправляла журнал до того, как брала медикаменты, а не после, чтобы любая ревизия показала избыток, а не недостачу – тогда это означало бы простую небрежность, а не воровство.

Карла уже дважды проделывала все это, но боялась от этого не меньше.

Она выкатила тележку из подсобки, надеясь, что выглядит вполне невинно – как медсестра, направляющаяся с необходимыми медикаментами к постели больного.

Она вошла в палату. К своему отчаянию, она увидела там доктора Эрнста – тот сидел у кровати и измерял больному пульс.

Обычно в это время все доктора обедали.

Еще не поздно было передумать. Постаравшись изобразить уверенность, которой не чувствовала, она вскинула голову и пошла через палату, толкая перед собой тележку.

Доктор Эрнст поднял на нее взгляд и улыбнулся.

Бертольд Эрнст был мечтой любой медсестры. Талантливый хирург, мягкий и обходительный с больными, он был высок, красив и холост. Он флиртовал с большинством симпатичных медсестер, а со многими из них и переспал, если стоило верить ходившим по госпиталю сплетням.

Она кивнула ему и быстро прошла мимо.

Карла выкатила тележку из палаты и вдруг завернула в сестринскую раздевалку.

Ее пальто висело на крючке. Под ним была ее плетенная на манер корзины сумка для покупок, в которой лежал старый шелковый шарф, кочан капусты и упаковка гигиенических салфеток в пакете из коричневой оберточной бумаги. Карла вынула все содержимое сумки, потом быстро переложила медикаменты с тележки в сумку. Она накрыла их шарфом с синими и золотыми геометрическими фигурами – его покупала мама еще в двадцатые годы. Потом сверху она положила капусту и салфетки, повесила плетенку на крючок, а сверху – свое пальто, чтобы ее спрятать.

«Удалось», – подумала Карла. Она заметила, что дрожит. Сделала глубокий вдох, взяла себя в руки, открыла дверь – и увидела стоящего у самой двери доктора Эрнста.

Он что, пошел за ней? Сейчас обвинит ее в воровстве? Но он выглядел вовсе не враждебно, на самом деле – даже дружелюбно. Может быть, у нее все-таки все получится.

– Добрый день, доктор, – сказала она. – Я могу вам чем-то помочь?

Он улыбнулся.

– Как поживаете, сестра? Все в порядке?

– На мой взгляд, все прекрасно… – сказала она, и чувство вины заставило ее подобострастно добавить: – А действительно ли все в порядке – судить вам.

– Ну, у меня претензий нет, – благодушно сказал он.

«Ну так в чем же дело? – подумала Карла. – Он что, играет со мной, с садистским удовольствием оттягивая момент обвинения?»

Она ничего не сказала, просто стояла и ждала, стараясь сдержать нервную дрожь.

Он взглянул на тележку.

– А зачем вы привезли тележку в раздевалку?

– Мне понадобилась одна вещь, – сказала она, в отчаянии хватаясь за первое попавшееся объяснение. – Кое-что из моего плаща. – Она попыталась унять испуганную дрожь в голосе. – Платок, из кармана…

«Прекрати лопотать, – сказала она себе, – это врач, а не агент гестапо». Но все равно она его боялась.

Доктора, казалось, позабавил ее ответ. Ему словно было приятно ее волнение.

– А тележка?

– Я везла ее на место.

– Аккуратность необходима. Вы очень хорошая медсестра… фройляйн фон Ульрих… или фрау?

– Фройляйн.

– Может, поговорим еще немного?

Он так улыбнулся, что она поняла: речь пойдет не о воровстве медикаментов. Сейчас он пригласит ее на свидание. И дюжины медсестер будут ей завидовать, если она согласится.

Но он ее не интересовал. Возможно, потому, что она уже влюбилась в одного восхитительного донжуана, Вернера Франка, а он оказался трусливым эгоистом. Она подозревала, что Бертольд Эрнст – такой же.

Однако она не хотела рисковать, вызвав его досаду, поэтому лишь улыбнулась и ничего не ответила.

– Вам нравится Вагнер? – спросил он.

Она поняла, куда он клонит.

– Мне не хватает времени на музыку, – твердо сказала она. – Я ухаживаю за старенькой мамой. – На самом деле Мод был пятьдесят один год, и она обладала отличным здоровьем.

– У меня два билета на завтрашний вечер – будут исполнять «Зигфрид-идиллию».

– Камерное произведение? Как необычно, – сказала она. Большинство произведений Вагнера были написаны для большого зала.

Он обрадовался.

– Я вижу, вы разбираетесь в музыке.

Она пожалела, что не может взять свои слова назад. Ведь она только что обнадежила его.

– У меня музыкальная семья, мама дает уроки игры на фортепиано.

– Тогда вы обязательно должны пойти. Я уверен, что один вечер с вашей мамой может побыть кто-нибудь еще.

– Это действительно невозможно, – сказала Карла. – Но огромное вам спасибо за приглашение. – Она увидела в его глазах гнев: он не привык к отказам. Она повернулась и пошла, толкая перед собой тележку.

– Может, как-нибудь в другой раз? – окликнул он ее.

– Вы очень добры, – ответила она, не замедляя шага.

Она боялась, что он пойдет за ней, но ее неоднозначный ответ на его последний вопрос, по-видимому, укротил его гнев. Когда она оглянулась через плечо, его уже не было.

Карла поставила тележку на место и облегченно вздохнула.

Она вернулась к своим обязанностям. Проверила состояние всех пациентов в палате, заполнила документацию. Потом пришло время сдавать дежурство вечерней смене.

Она надела плащ и взяла сумку. Теперь ей нужно было выйти с украденным больничным имуществом из здания, и страх снова вернулся.

В это же время выходила Фрида Франк, и они пошли вместе. Фрида не имела представления, что Карла несет что-то запретное. Они вышли на июньское солнце и направились к остановке трамвая. Карла носила плащ в основном для того, чтобы форма оставалась чистой.

Карла думала, что у нее вполне убедительно получается изображать нормальное настроение, пока Фрида не спросила:

– Тебя что-то беспокоит?

– Нет, а что?

– Мне кажется, ты нервничаешь.

– Все в порядке. – Чтобы сменить тему, она указала на плакат: – Ты только посмотри!

Правительство устроило в Люстгартене, берлинском парке перед собором, выставку. Она иронически называлась «Советский рай», и ее темой была жизнь при коммунистах, большевизм был представлен как еврейская хитрость, а русские – людьми славянской национальности, низшего сорта. Но даже сейчас нацисты не могли все держать под контролем, и кто-то ходил по Берлину и расклеивал издевательские плакаты, которые гласили:

Постоянно действующая выставка

НАЦИСТСКИЙ РАЙ

Война Голод Ложь Гестапо

До каких пор?

Один такой плакат был приклеен на трамвайной остановке, и у Карлы потеплело на душе.

– Кто их расклеивает? – спросила она.

Фрида пожала плечами.

– Кто бы это ни был, но это смелые люди, – сказала Карла. – Если их поймают, они погибли. – Тут она вспомнила, что лежит у нее в сумке. Она тоже может погибнуть, если ее поймают.

– Это точно, – сказала Фрида.

Теперь уже она казалась немного дерганой. Могла ли она быть в числе тех, кто клеил плакаты? Наверняка нет. Может быть, ее парень Генрих? Он был серьезный молодой человек с твердыми убеждениями, он мог на такое пойти.

– Как Генрих? – спросила Карла.

– Он хочет, чтобы мы поженились.

– А ты – нет?

Фрида понизила голос.

– Я не хочу детей. – Это было крамольное заявление. Молодые женщины должны были радоваться тому, что рожают детей для фюрера. – Я бы не хотела, чтобы мой ребенок жил в этом раю, – Фрида кивнула на плакат.

– Я бы, пожалуй, тоже, – сказала Карла. Может, потому она и отказалась от приглашения доктора Эрнста.

Подошел трамвай, и они сели. Карла небрежно поставила сумку на колени, словно там не было ничего более преступного, чем капуста. Она оглядела пассажиров. Никого в форме не было, и она вздохнула с облегчением.

Фрида сказала:

– Поехали ко мне. Давай устроим вечер джаза. Будем слушать пластинки Вернера.

– Я бы с удовольствием, но не могу. Мне нужно зайти в одно место. Помнишь семью Ротманов?

Фрида боязливо взглянула вокруг. Фамилия Ротман не обязательно могла быть у евреев. Но так близко, чтобы их могли услышать, никого не было.

– Конечно. Мы же лечились у доктора Ротмана.

– Теперь ему лечить не положено. Ева Ротман уехала в Лондон и вышла замуж за военного, шотландца. Но ее родители, конечно, не могут выехать из Германии. Их сын Руди был скрипичным мастером – и, видимо, очень хорошим, – но потерял работу и теперь чинит инструменты и настраивает рояли. – Он приходил в дом фон Ульрихов четыре раза в год настраивать их «стейнвей». – Как бы там ни было, я обещала сегодня вечером их навестить.

– О… – сказала Фрида. Это был долгий протяжный вздох человека, который только что увидел впереди свет.

– Что «о»? – сказала Карла.

– Теперь я понимаю, почему ты так прижимаешь к себе эту сумку, будто у тебя там святой Грааль.

Карла сидела, словно громом пораженная. Фрида разгадала ее тайну!

– Как ты поняла?

– Ты сказала «ему лечить не положено». А он, значит, все-таки лечит.

Карла поняла, что выдала доктора Ротмана. Надо было сказать, что ему не разрешают лечить. К счастью, она проговорилась только Фриде.

– А что же ему делать? – сказала она. – Когда люди стучатся к нему и умоляют им помочь. Он же не может отказать больному! И ничего он на этом не зарабатывает, все его пациенты – евреи и другие бедняки, дадут ему несколько картофелин или яйцо…

– Передо мной-то его оправдывать не надо, – сказала Фрида. – Я думаю, он смельчак. И твой поступок – кража лекарств в госпитале, чтобы отдать ему, – просто героический. Ты делаешь это в первый раз?

Карла покачала головой.

– В третий. Но я чувствую себя такой дурой оттого, что ты меня так легко расколола…

– Вовсе ты не дура. Я просто слишком хорошо тебя знаю.

Трамвай подходил к остановке Карлы.

– Пожелай мне удачи! – сказала она и вышла из вагона.

Войдя в дом, она услышала сбивчивые звуки рояля наверху. У Мод был ученик. Карла обрадовалась. Маму это приободрит, да и денег немного принесет.

Карла сняла плащ, потом прошла на кухню и поздоровалась с Адой. Когда Мод сообщила, что она больше не может платить Аде за работу, та спросила, можно ли ей все же остаться. Теперь по вечерам она работала уборщицей в одном учреждении, а у фон Ульрихов вела хозяйство за стол и кров.

Карла села за стол, сбросила туфли и потерла друг о друга ноющие ноги, чтобы облегчить боль. Ада сварила ей кофе.

В кухню вошла Мод, ее глаза сияли.

– У меня новый ученик! – сказала она и показала Карле горсть купюр. – И он хочет брать уроки ежедневно! – Она оставила его тренироваться играть гаммы, и его неуверенные упражнения, сопровождающие их разговор, звучали так, словно по клавишам разгуливала кошка.

– Замечательно! – сказала Карла. – А кто он?

– Нацист, конечно. Но нам нужны деньги.

– Как его зовут?

– Хоаким Кох. Он совсем молодой, стеснительный. Если встретишься с ним – ради всего святого, прикуси язык и будь повежливее.

– Конечно.

Мод ушла.

Карла с удовольствием допила кофе. Как и многие другие, она привыкла ко вкусу горелых желудей.

Несколько минут она болтала с Адой о пустяках. Когда-то Ада была полненькой, но сейчас исхудала. Смерть ее больного сына Курта стала для нее тяжелым ударом. У нее был такой вид, словно она спала на ходу. Она исправно выполняла свою работу, но потом часами сидела неподвижно, глядя остановившимся взглядом в окно. Карла очень ее любила и сочувствовала ее горю, но не знала, как ей помочь.

Звуки рояля смолкли, и через некоторое время Карла услышала в прихожей голоса – мамин и мужской. Она подумала, что мама провожает господина Коха, и пришла в ужас, когда в следующий миг мама вошла в кухню, а следом за ней – молодой человек в безукоризненно чистой лейтенантской форме.

– Это моя дочь, – оживленно сказала Мод. – Карла, это мой новый ученик, лейтенант Кох.

Кох был приятный, застенчивого вида молодой человек лет двадцати. У него были светлые усы, и он напомнил Карле фотографии отца в молодости.

У Карлы заколотилось сердце от страха. Сумка с украденными медикаментами лежала рядом с ней, на соседнем стуле. Вдруг она нечаянно выдаст себя, вдруг этот лейтенант Кох заметит что-нибудь, как Фрида?

Она с трудом произнесла:

– М-м-мне очень приятно с вами познакомиться.

Мод взглянула на нее с любопытством, удивленная ее волнением. Надеясь на продолжение занятий, она всего лишь хотела, чтобы Карла любезно поговорила с новым учеником, и не видела ничего плохого в том, чтобы привести офицера армии на свою кухню. Она и представления не имела, что у Карлы в хозяйственной сумке – украденные медикаменты.

Кох церемонно поклонился и сказал:

– Это мне очень приятно.

– А это Ада, наша служанка.

Ада бросила на него враждебный взгляд, но он этого не увидел: замечать служанок было ниже его достоинства. Он перенес вес на одну ногу, расслабленно скособочившись, – ему хотелось выглядеть непринужденно, но впечатление получилось противоположное.

Он выглядел взрослее, чем вел себя. В нем была наивность, какая бывает у чрезмерно опекаемого ребенка. Но все равно он был опасен.

Сменив позу, он оперся руками о спинку стула, на который Карла положила свою плетенку.

– Я вижу, вы медсестра, – сказал он.

– Да. – Карла постаралась размышлять спокойно. Имел ли Кох хоть какое-то представление о том, кем были фон Ульрихи? Он мог быть слишком молод, чтобы знать, кто такие социал-демократы. Уже девять лет эта партия была запрещена. Может быть, после смерти Вальтера унижение семьи фон Ульрихов забылось. Как бы там ни было, Кох, похоже, считал их респектабельной немецкой семьей – обедневшей лишь из-за утраты кормильца. В этой ситуации оказались многие женщины из хороших семей.

У него не было никаких причин заглядывать в плетенку.

Карла заставила себя любезно сказать:

– Как продвигаются ваши занятия?

– Мне кажется, довольно успешно! – он взглянул на Мод. – Во всяком случае, так говорит моя учительница.

– Признаки таланта заметны, – сказала Мод, – даже на таком начальном уровне. – Она всегда так говорила, чтобы человек заплатил за второй урок; но Карла подумала, что сегодня она более обаятельна, чем обычно. Конечно, ей уже вполне можно было флиртовать – со смерти Вальтера прошло больше года. Но у нее просто не могло возникнуть романтического чувства к человеку в два раза младше ее.

– Однако я решил не рассказывать друзьям, что беру уроки, – добавил Кох, – а потом поразить всех своей игрой.

– Правда, будет забавно? – сказала Мод. – Пожалуйста, садитесь, лейтенант, если у вас есть еще несколько минут, – и она указала на стул, где стояла плетенка Карлы.

Карла протянула руку, чтобы убрать сумку, но Кох ее опередил.

– Позвольте мне, – сказал он и поднял сумку. Заглянул внутрь. Увидев капусту, он сказал: – Ваш ужин, наверное?

– Да, – сказала Карла. Голос прозвучал хрипло.

Он сел на стул и поставил плетенку у ноги, с дальней от Карлы стороны.

– Мне всегда хотелось узнать, не выйдет ли из меня музыканта. А теперь я решил, что настало время это проверить… – Он положил ногу на ногу, потом снова их выпрямил.

Интересно, почему это он так ерзает, подумала Карла. Бояться ему нечего. Ей пришло в голову, что причина его неловкости – сексуального характера. Он находится в комнате с тремя одинокими женщинами. Что происходит у него в голове?

Ада поставила перед ним чашку кофе. Он достал сигареты. Курил он как подросток, словно пробовал впервые. Ада подала ему пепельницу.

– Лейтенант Кох работает в Военном министерстве на Бендлерштрассе, – сказала Мод.

– Это так. – Там находился штаб верховного командования. Там хранились все величайшие военные тайны Германии. Даже если сам Кох ничего не знал, кто-нибудь из его коллег мог вспомнить, что Вальтер фон Ульрих был антинацистом. И на этом его уроки у фрау фон Ульрих закончились бы.

– Работать там – большая честь, – сказал Кох.

– Мой сын сейчас в России, – сказала Мод. – Мы ужасно за него переживаем.

– Конечно, это естественно для матери, – сказал Кох. – Но пожалуйста, не поддавайтесь пессимизму! Недавнее контрнаступление русских было решительно отбито.

Это была чушь. Аппарат пропаганды не мог скрыть факта, что русские победили в битве за Москву и отбросили немцев на триста километров назад.

Кох продолжал:

– Сейчас мы в состоянии возобновить наступление.

– Вы уверены? – взволнованно спросила Мод. Карла разделяла ее чувства. Их обеих терзал страх за Эрика.

Кох попробовал снисходительно улыбнуться.

– Поверьте, фрау фон Ульрих, я уверен. Конечно, я не могу предать огласке все, что знаю. Однако позвольте вас заверить, планируются очень решительные наступательные действия.

– Конечно, я уверена, что наши войска получают все, что нужно – достаточно еды и все прочее… – она коснулась ладонью руки Коха. – Но все равно я волнуюсь. Мне не следует этого говорить, но у меня такое чувство, что вам, лейтенант, я могу доверять.

– Конечно.

– Я уже несколько месяцев не получала вестей от сына. Я не знаю, жив он или нет.

Кох сунул руку в карман и вынул карандаш и маленький блокнотик.

– Это я наверняка смогу для вас узнать.

– Правда сможете? – с наивным видом сказала Мод.

Карла подумала, что это вполне могло быть целью флирта.

– Да, конечно, – сказал Кох. – Ведь я же в штабе верховного командования, и, хоть моя роль там очень незначительна, – он попробовал принять скромный вид, – я могу навести справки о…

– Эрике.

– Об Эрике фон Ульрихе.

– Это было бы чудесно. Он санитар, учился на врача, но так хотел пойти воевать за фюрера…

Это была правда. Эрик был самоотверженным приверженцем нацистов – хотя последние несколько писем домой были написаны в более сдержанном тоне.

Кох записал его имя.

– Вы замечательный человек, лейтенант Кох, – сказала Мод.

– Пустяки.

– Я так рада, что мы сейчас перейдем в контрнаступление на восточном фронте. Но вы не должны мне говорить, когда наступление начнется! Хотя мне отчаянно хочется узнать…

Мод пыталась выудить информацию. Карла не могла себе представить зачем. Ей было негде ее применить.

Кох понизил голос, словно за открытым кухонным окном его мог подслушивать шпион.

– Очень скоро, – сказал он и оглядел трех слушавших его женщин. Карла увидела, что он наслаждается их вниманием. Наверное, ему было непривычно, чтобы женщины ловили каждое его слово. Продлевая этот момент, он сказал:

– Очень скоро начнется операция «Блау».

Глаза Мод блеснули.

– «Синяя операция» – просто дух захватывает! – сказала она таким тоном, как отвечает женщина, когда мужчина предлагает ей съездить на недельку в Париж и остановиться там в отеле «Риц».

– Двадцать восьмого июня, – прошептал он.

Мод прижала руку к сердцу.

– Так скоро! Это замечательная новость!

– Я не должен был ничего говорить.

Мод накрыла рукой его руку.

– Но я так рада, что вы сказали. Теперь я чувствую себя настолько лучше!

Он смотрел на ее руку. Карла поняла, что он не привык к женским прикосновениям. Он поднял взгляд от ее руки и взглянул ей в глаза. Мод тепло улыбнулась, так тепло, что Карла с трудом могла поверить, что все это – стопроцентная фальшь.

Мод убрала руку. Кох загасил сигарету и встал.

– Я должен идти, – сказал он.

«Слава богу», – подумала Карла.

Он поклонился ей.

– Рад знакомству, фройляйн.

– До свидания, лейтенант, – буднично ответила она.

Мод проводила его к двери и сказала:

– Значит, завтра в это же время.

В кухню она вернулась со словами:

– Какая это находка – глупый мальчик, работающий в генеральном штабе!

– Не понимаю, почему это приводит тебя в такой восторг, – сказала Карла.

– Он очень красивый, – сказала Ада.

– Он выдал нам секретную информацию! – сказала Мод.

– А какая нам от этого польза? – сказала Карла. – Мы же не шпионы.

– Мы знаем дату следующего наступления – и, наверное, сможем найти способ передать эту информацию русским?

– Я понятия не имею, как это сделать.

– А ведь вроде бы нас окружают шпионы.

– Это все пропаганда. Чуть что идет не так – сразу ищут причину в подрывной деятельности еврейско-большевистских тайных агентов, а не в халатности нацистов.

– Но все равно, должны быть и настоящие шпионы.

– И как же нам с ними связаться?

– Я поговорю с Фридой… – задумчиво сказала мама.

– Что наводит тебя на такие мысли?

– Интуиция.

Карла вспомнила момент на автобусной остановке, когда она удивилась вслух, кто же это расклеивает антифашистские плакаты, – и Фрида примолкла. Внутренний голос Карлы согласился с матерью.

Но это была не единственная проблема.

– Но если и сможем, мы что, решим предать нашу страну?

– Мы должны свергнуть власть нацистов, – твердо сказала Мод.

– Я ненавижу нацистов больше, чем кого бы то ни было, но все же я немка.

– Я тебя понимаю. Мне совсем не нравится превращаться в предательницу, хоть по рождению я англичанка. Но мы не избавимся от нацистов, если не проиграем войну.

– Но предположим, что мы сможем передать русским информацию, из-за которой проиграем битву. В этой битве может погибнуть Эрик! Твой сын, мой брат! Мы можем стать причиной его гибели.

Мод попыталась ответить, но обнаружила, что не может говорить. Вместо ответа она заплакала. Карла встала и обняла ее.

Тогда Мод прошептала:

– Он в любом случае может умереть. Он может умереть, сражаясь за нацизм. Будет лучше, если он погибнет, проигрывая битву, а не побеждая в ней.

С этим Карла была не вполне согласна.

Она опустила руки.

– Как бы там ни было, не стоило вот так приводить его на кухню, не предупредив меня заранее, – сказала она и подняла с пола свою плетенку. – Хорошо, что лейтенант Кох не заглянул поглубже.

– Почему? Что у тебя там?

– Лекарства, которые я украла из госпиталя для доктора Ротмана.

Мод с гордостью улыбнулась сквозь слезы.

– Вот это моя дочка!

– Я чуть не умерла, когда он схватился за сумку!

– Прости меня.

– Откуда ж тебе было знать. Но я хочу избавиться от всего этого прямо сейчас.

– Да, хорошая мысль.

Карла снова надела плащ и вышла из дома.

Она быстро дошла до улицы, где жили Ротманы. Дом у них был не такой большой, как у фон Ульрихов, но это было пропорционально сложенное городское здание с уютными комнатами. Однако окна были заколочены, а на парадной двери висело наспех написанное объявление: «Приема нет».

Когда-то Ротманы жили в достатке. У доктора Ротмана была обширная практика, много богатых клиентов. Но он лечил и бедняков по низким ценам. Теперь только бедняки и остались.

Карла, как все пациенты, направилась вокруг дома к черному ходу.

Она сразу поняла, что что-то не так. Задняя дверь была открыта, а войдя на кухню, она увидела лежащую на кафельном полу гитару со сломанным грифом. В кухне никого не было, но из глубины дома доносились какие-то звуки.

Пройдя через кухню, она вошла в прихожую. На первом этаже было две большие комнаты – приемная и кабинет. Сейчас приемная была обставлена как гостиная, а кабинет превратился в мастерскую Руди, с верстаком, плотницкими инструментами и, как правило, полудюжиной мандолин, скрипок и виолончелей на разных стадиях ремонта. Все предметы медицинского назначения были убраны под замок в шкафы, чтобы их не было видно.

Однако теперь это было не так, увидела она, войдя.

Шкафы были распахнуты, их содержимое вывалено. Пол был усеян осколками стекла и разрозненными таблетками, порошками, баночками с микстурой. Среди завалов Карла увидела стетоскоп и тонометр. Вокруг лежали обломки нескольких медицинских приборов – очевидно, их бросили на пол и растоптали.

Карла была потрясена и возмущена. Сколько всего пропало зря!

Потом она заглянула в другую комнату. В углу лежал Руди Ротман. Ему было двадцать два года, это был высокий парень атлетического телосложения. Его глаза были закрыты, он стонал от боли.

Рядом с ним стояла на коленях его мать, Ханнелор. Когда-то белокурая красавица, теперь Ханнелор поседела и осунулась.

– Что случилось? – спросила Карла, ожидая ответа со страхом.

– Приходила полиция, – сказала Ханнелор. – Моего мужа обвинили в том, что он лечит арийцев. И забрали его. Руди пытался помешать им разгромить наш дом. И они… – она замолчала.

Карла поставила сумку и опустилась на колени рядом с Ханнелор.

– Что они сделали?

– Они переломали ему руки… – сделав над собой усилие, прошептала Ханнелор.

Карла сразу увидела, что руки у Руди красные и ужасно искорежены. Похоже, полицейские переломали ему все пальцы, один за другим. Неудивительно, что он так стонал. Ей стало плохо. Но она видела ужасные вещи каждый день и умела подавлять свои чувства и оказывать действенную помощь.

– Ему нужен морфий, – сказала она.

Ханнелор показала на месиво на полу.

– Если он у нас и был, все пропало.

Карла почувствовала приступ неудержимой ярости. Даже в госпиталях было плохо с лекарствами, а тут полиция устраивает эту вакханалию разрушения.

– Я принесла вам морфий, – она вынула из плетенки пузырек с прозрачной жидкостью и новый шприц. Потом быстро разорвала упаковку, набрала лекарство и вколола его Руди.

Морфий подействовал почти мгновенно. Стоны прекратились. Руди открыл глаза и посмотрел на Карлу.

– Ты – ангел, – сказал он. Потом закрыл глаза и, казалось, заснул.

– Надо попробовать выправить кости его пальцев, – сказала Карла, – чтобы они правильно срослись. – Она коснулась его левой руки. Реакции не последовало. Она взяла его руку и подняла. Он по-прежнему не шевелился.

– Я никогда не вправляла кости, – сказала Ханнелор. – Хоть и довольно часто видела, как это делают.

– Я тоже, – сказала Карла. – Но давайте попробуем. Я займусь левой рукой, а вы – правой. Надо успеть прежде, чем закончится действие лекарства. Видит бог, ему и так будет достаточно больно.

– Ладно, – сказала Ханнелор.

Карла помедлила еще миг. Мама была права. Они должны приложить все силы, чтобы покончить с нацистским режимом, даже если это будет означать предательство родной страны. Больше она не сомневалась.

– Давайте начинать, – сказала Карла.

Мягко и бережно женщины начали выправлять переломанные пальцы Руди.

II

Каждую пятницу Томас Маке проводил вторую половину дня в баре «Танненберг».

Бар был – ничего особенного. На одной стене висела в рамочке фотография владельца Фрица в военной форме Первой мировой – тогда он был на двадцать пять лет моложе и еще без пивного живота. Он хвастался, что в сражении при Танненберге убил девятерых русских. В баре было несколько столов со стульями, но все постоянные посетители сидели у барной стойки. Почти все меню в кожаной обложке было вымыслом: единственные блюда, которые здесь подавали, – это сосиски с картошкой и сосиски без картошки.

Но заведение стояло через дорогу от здания Кройцбергского окружного управления полиции, и завсегдатаями бара были полицейские. А это значило, что можно нарушать закон. Здесь процветал игорный бизнес, в туалетах работали уличные девицы, а государственный инспектор качества пищи никогда не переступал порога кухни. Бар открывался, когда Фриц поднимался с постели, и закрывался, когда последний пьяница отправлялся домой.

Много лет назад – прежде, чем к власти пришли нацисты и такие, как он, внезапно получили шанс проявить себя – Маке был в Кройц-бергском управлении младшим полицейским чином. Кое-кто из его прежних коллег и теперь выпивал в «Танненберге», и Маке всегда мог быть уверен, что увидит пару знакомых лиц. Он и сейчас любил поболтать со старыми приятелями, хоть и поднялся настолько выше их, став инспектором и членом СС.

– Надо отдать тебе должное, Томас, ты далеко пошел, – сказал Бернард Энгель. В 1932 году он был сержантом и начальником Маке – и до сих пор оставался сержантом. – Удачи тебе, сынок! – и он поднес к губам кружку пива, которой его угостил Маке.

– Спорить не буду, – ответил Маке. – Хотя я бы сказал, что с тобой работать было лучше, чем под началом суперинтенданта Крингеляйна.

– Да, жалел я вас, мальчишек… – кивнул Бернард.

– Ну уж и жалел, я бы не сказал! – презрительно хохотнул еще один старый товарищ, Франц Эдель.

Взглянув в окно, Маке увидел, как возле бара остановился мотоцикл – за рулем был парень в голубой куртке с поясом, какие носят офицеры люфтваффе. Лицо его показалось знакомым: где-то Маке его видел. У парня были светло-рыжие волосы, довольно длинная челка падала на высокий аристократический лоб. Он вошел в «Танненберг».

Маке вспомнил его имя. Это был Вернер Франк, избалованный сынок производителя радиоприемников Людди Франка.

Вернер подошел к барной стойке и попросил сигареты «Кэмел». Как предсказуемо, подумал Маке. Конечно, этот плейбой курит американские сигареты. Даже если это лишь немецкая имитация.

Вернер заплатил, открыл пачку, вынул сигарету и попросил у Фрица прикурить. Повернувшись, чтобы уйти, он встретился глазами с Маке, и, подумав секунду, сказал:

– Здравствуйте, инспектор Маке.

Все в баре посмотрели на Маке, ожидая, что он ответит.

– Юный Вернер! Как поживаете? – сказал он с небрежным кивком.

– Прекрасно, благодарю вас, инспектор.

Маке был доволен, хоть и удивлен, услышав в его голосе такое почтение. Он помнил Вернера дерзким юнцом, явно недостаточно уважающим власти.

– Я только что вернулся из поездки с генералом Дорном на восточный фронт, – добавил Вернер.

Маке почувствовал, что к разговору прислушиваются все полицейские в баре. Человек, побывавший на восточном фронте, заслуживал уважения. Маке невольно наслаждался созданным впечатлением: в каких высоких кругах он вращается!

Вернер предложил Маке сигареты, тот взял одну.

– Пиво, – сказал Вернер Фрицу. Потом, повернувшись к Маке, спросил: – Можно вас угостить, инспектор?

– Спасибо, мне то же самое.

Фриц наполнил две кружки. Вернер поднял свою и сказал Маке:

– Я хочу вас поблагодарить.

Еще один сюрприз.

– За что? – спросил Маке.

Все его друзья внимательно прислушивались.

Вернер сказал:

– Год назад вы меня как следует отчитали.

– Тогда, кажется, вы были не особенно мне благодарны.

– И за это прошу прощения. Но я хорошо подумал над вашими словами и в результате понял, что вы правы. Я позволял личным чувствам влиять на мои взгляды. Вы наставили меня на путь истинный. Я никогда этого не забуду.

Маке был тронут. Он терпеть не мог Вернера и резко с ним говорил, а молодой человек задумался над его словами и изменил свой образ жизни. Маке было приятно чувствовать себя благодетелем, ведь он так изменил жизнь юноши!

Вернер продолжал:

– На самом деле я как раз вспоминал вас на днях. Генерал Дорн говорил о том, как ловят шпионов, и спрашивал, можем ли мы их выследить по их радиосигналам. К сожалению, я мало что мог ему ответить.

– Меня бы спросили, – сказал Маке. – Это же моя специальность.

– Правда?

– Пойдем сядем.

Они перенесли кружки на невытертый стол.

– Хоть все, кто здесь сидит, и полицейские, – сказал Маке, – но все равно не следует обсуждать такие дела во всеуслышание.

– Конечно, – Вернер понизил голос. – Но я знаю, что вам я доверять могу. Видите ли, кое-кто из полевых командиров сказал Дорну, что, по их мнению, противник часто знает о наших намерениях заранее.

– А! – сказал Маке. – У меня тоже было такое опасение.

– Что мне ответить Дорну о выслеживании по радиосигналам?

– Правильное название – радиопеленгация…

Маке собрался с мыслями. Ему открывалась возможность произвести впечатление на влиятельного генерала – хоть и опосредованно. Нужно говорить ясно и подчеркнуть важность того, что он делает, не преувеличивая успехов. Он представил себе, как генерал Дорн небрежно обронит в разговоре с фюрером: «В гестапо есть один отличный человек, по имени Маке, – пока всего лишь инспектор, но производит прекрасное впечатление…»

– У нас есть прибор, определяющий направление, откуда идут сигналы, – начал он. – Если мы засечем сигнал с трех далеко находящихся друг от друга точек, мы сможем нанести на карту три прямые линии. Где они пересекутся – там и будет адрес передатчика.

– Фантастика!

Маке предостерегающе поднял ладонь.

– Это в теории, – сказал он. – На практике все гораздо сложнее. «Пианист» – так мы называем радиста – обычно не сидит на месте столько времени, чтобы мы успели его найти. Осторожный «пианист» никогда не ведет передачу второй раз с того же места. А наш прибор установлен в фургоне с подозрительной антенной на крыше, так что они могут заметить наше приближение.

– Однако вам случалось добиваться успеха.

– Ну да. А может быть, вам как-нибудь вечером съездить с нами? Тогда вы смогли бы увидеть весь процесс своими глазами, и генерал Дорн получит информацию из первых рук.

– Это хорошая мысль, – сказал Вернер.

III

Июнь в Москве стоял солнечный и теплый. Было время обеда, и Володя ждал Зою у фонтана в Александровском саду у самого Кремля. Мимо прогуливались сотни людей, многие – парами, наслаждаясь погодой. Жизнь заставляла экономить, и в фонтанах отключили воду, чтобы беречь электроэнергию, но небо было голубое, деревья оделись листвой, а германские войска были в трехстах километрах.

Каждый раз, когда Володя вспоминал битву за Москву, его переполняла гордость. Немецкая армия, наводившая на всех ужас, известная стремительными наступлениями, была у ворот города – и ее отбросили назад. Русские солдаты сражались как львы, чтобы спасти свою столицу.

К несчастью, в марте контрнаступление советских войск остановилось. Удалось отбить большие территории, и москвичи почувствовали себя спокойнее; однако немцы подлечили раны и готовились к новой попытке.

А Сталин все еще был у власти.

Володя заметил в толпе идущую к нему Зою. На ней было красно-белое клетчатое платье. Она шла упругой походкой, и ее светлые, почти белые волосы, казалось, танцевали при каждом шаге. На нее смотрели все мужчины вокруг.

Володе случалось назначать свидания красивым женщинам, но то, что у него роман с Зоей, оказалось неожиданностью для него самого. Несколько лет она относилась к нему с холодным безразличием и не говорила ни о чем, кроме ядерной физики. Потом однажды, к его изумлению, она предложила ему сходить в кино.

Это случилось вскоре после беспорядков, когда убили генерала Боброва. В тот день ее отношение к нему изменилось, почему – он не мог сказать определенно. Вышло так, что после пережитого у нее возникло к нему доверие. Как бы там ни было, они сходили на «Джордж из Динки-джаза», умопомрачительную комедию, в которой играл английский банджоист Джордж Формби. Это был известный фильм, он шел в Москве на протяжении нескольких месяцев. Более невозможный сюжет нельзя было себе представить: без ведома Джорджа через его инструмент передавались сообщения для немецких подводных лодок. Это было настолько глупо, что они смеялись до упаду.

С тех пор они стали встречаться постоянно.

Сегодня они собирались обедать с его отцом. Володя договорился встретиться с Зоей заранее у фонтана, чтобы хоть несколько минут побыть с ней наедине.

Зоя ослепила его улыбкой в тысячу ватт и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать. Она была высокой, но он был выше. Он наслаждался поцелуем. Прикосновения ее губ к его губам были нежные и влажные. Поцелуй закончился слишком быстро.

Володя был не вполне уверен в ее отношении к нему. Как это называло старшее поколение, они еще были на стадии ухаживания. Они много целовались, но до постели пока не доходило. Не оттого, что они были слишком молоды: ему было двадцать семь лет, ей – двадцать восемь. Но все равно Володя чувствовал, что Зоя не ляжет с ним в постель, пока не будет к этому готова.

Он сам в глубине души не очень-то верил, что когда-нибудь проведет ночь с девушкой своей мечты. Она казалась слишком ослепительно-белокурой, слишком умной, слишком высокой, слишком уравновешенной, слишком восхитительной, в конце концов, чтобы отдаться мужчине. Конечно, ему, наверное, никогда не увидеть, как она разденется, не любоваться ее обнаженным телом, не ласкать ее, не лечь с ней?..

Они шли по длинному, узкому парку. С одной стороны – улица с большим движением. С другой стороны над высокой длинной стеной высились башни Кремля.

– Глядя на это, можно подумать, что русский народ держит здесь своих вождей в заключении, – сказал Володя.

– Да, – согласилась Зоя. – А на самом деле все наоборот.

Он оглянулся, но их никто не слышал. И все равно, говорить так – безрассудно.

– Неудивительно, что мой отец считает тебя опасной.

– Раньше я думала, что ты такой же, как он.

– Хотел бы я быть таким, как он. Он – герой. Он брал Зимний дворец. Не думаю, что я когда-нибудь изменю ход истории.

– Да, я знаю, но он… Так нетерпим к чужим мнениям, так консервативен. Ты не такой.

Володя подумал, что он очень во многом такой же, как отец, но спорить не хотелось.

– Ты сегодня вечером свободен? – спросила она. – Я могла бы что-нибудь приготовить.

– Еще бы! – Она еще никогда не приглашала его к себе.

– У меня есть мясо.

– Отлично! – Хорошие отбивные ценились даже в привилегированном доме Володиных родителей.

– А Ковалевы уехали.

Эта новость была еще лучше. Как многие москвичи, Зоя жила в квартире не одна. У нее было две комнаты, а кухню и ванную приходилось делить с другим ученым, доктором Ковалевым, у которого были жена и ребенок. Но Ковалевы уехали, и Зоя с Володей будут в квартире одни. У него участился пульс.

– Зубную щетку взять? – спросил он.

Она загадочно улыбнулась и ничего не ответила.

Они вышли из парка и, перейдя дорогу, подошли к кафе. Многие подобные заведения давно закрыли, но в центре города было полно учреждений, и тем, кто там работал, надо было где-то обедать, так что несколько кафе и столовых выжило.

Григорий Пешков сидел за одним из столиков, вынесенных на улицу. В Кремле были места, где кормили лучше, но ему хотелось, чтобы его видели там, куда ходят обычные граждане. Он хотел показать, что не считает себя выше простых людей лишь потому, что на нем генеральская форма. Но все же он выбрал столик, стоящий в стороне от других, чтобы нельзя было их подслушать.

Зою он не одобрял, но ее обаяние не оставляло его равнодушным, и при их появлении он поднялся и расцеловал ее в обе щеки.

Они заказали картофельные оладьи и пиво. Выбор был небольшой: еще только водка и сельдь пряного посола.

– Сегодня я не стану докучать вам ядерной физикой, генерал, – сказала Зоя. – Пожалуйста, воспринимайте это так, что мои взгляды с нашего последнего разговора не изменились. Но надоедать вам я не хочу.

– Это радует, – сказал он.

Она рассмеялась, демонстрируя белые зубы.

– Лучше вы мне скажите, долго ли еще мы будем воевать.

Володя в притворном отчаянии покачал головой. Вечно ей надо было бросать вызов его отцу. Не будь она молодой красивой женщиной, Григорий давно бы ее арестовал.

– Фашисты разбиты, но не желают этого признавать, – сказал Григорий.

– Все в Москве гадают, – сказала Зоя, – что здесь будет этим летом. Но вы-то оба наверняка знаете.

– Если бы я и знал, – ответил Володя, – то уж точно не имел бы права сказать своей девушке, как бы ни сходил по ней с ума.

Помимо всего прочего, эта информация могла бы стоить ей жизни, подумал он, но не сказал.

Подали картофельные оладьи, и они начали есть. Как всегда, Зоя с голодным видом набросилась на пищу. Володе нравилось смотреть, с каким удовольствием она принимается за еду. Но ему самому оладьи не очень понравились.

– Картошка в них подозрительно похожа на репу, – сказал он.

Отец бросил на него неодобрительный взгляд.

– Но вообще-то я не возражаю, – поспешно добавил Володя.

Когда они поели, Зоя отошла в уборную. Едва она оказалась так далеко, что не могла услышать, Володя сказал:

– Мы думаем, летом немцы обязательно перейдут в наступление.

– Согласен, – сказал отец.

– Мы к этому готовы?

– Конечно, – ответил Григорий, но вид у него был обеспокоенный.

– Они начнут наступление на юге, чтобы добраться до кавказской нефти.

Григорий покачал головой.

– Они снова направятся к Москве. Лишь она имеет значение.

– Сталинград – такой же символ. Он носит имя нашего вождя.

– Да к черту символы. Если возьмут Москву – конец войне. Не возьмут – значит, не победили, куда бы еще они ни добрались.

– Ты просто предполагаешь, – раздраженно сказал Володя.

– Как и ты.

– Наоборот, у меня-то есть подтверждение… – он огляделся, но никого поблизости не было. – Кодовое название наступления – операция «Блау». Начнется 28 июня. – Он узнал это от берлинской сети шпионов Вернера Франка. – А некоторые подробности мы получили из папки немецкого офицера, с упавшего самолета-разведчика под Краковом.

– Офицеры разведки не носят при себе планов военных действий, – сказал Григорий. – Товарищ Сталин считает, это была просто уловка, чтобы ввести нас в заблуждение, и я с ним согласен. Немцам нужно, чтобы мы ослабили центральный фронт, перебросив войска на юг, чтобы противостоять тому, что в итоге окажется не более чем отвлекающим маневром.

В том-то и беда разведки, раздраженно подумал Володя. Даже когда даешь им информацию, упрямые старики верят чему захотят.

Он увидел возвращающуюся Зою – она шла через площадку перед кафе, и все взгляды были устремлены на нее.

– Что могло бы вас убедить? – спросил он отца, пока она не подошла.

– Больше доказательств.

– Например?

Григорий воспринял вопрос всерьез и на миг задумался.

– Достань мне план наступления.

Григорий вздохнул. Вернеру Франку пока не удалось до него добраться.

– Если я его достану, Сталин пересмотрит свое отношение?

– Если достанешь, я его попрошу об этом.

– Договорились, – сказал Володя.

Это было опрометчиво. Володя не представлял себе, как это сделать. Вернер, Генрих, Лили и остальные уже сейчас страшно рисковали. А ему придется еще больше на них надавить.

Зоя подошла к их столу, и Григорий встал. Им надо было в разные стороны, и они попрощались.

– Увидимся вечером, – сказала Володе Зоя. Он ее поцеловал.

– Я приду в семь, – сказал он.

– Зубную щетку бери, – сказала она.

Он ушел счастливым.

IV

Девушка замечает, когда у подруги появляется тайна. Она может не знать, что это за тайна, но она знает – тайна есть, словно неопределенных очертаний предмет мебели под чехлом. По осмотрительным и неохотным ответам на невинные вопросы она понимает, что ее подруга встречается с кем-то, с кем встречаться не должна; она лишь не знает имени, но может догадаться, что запретная любовь подруги – женатый мужчина, или темнокожий иностранец, или женщина. Восхитившись бусами, по отсутствию ответа она понимает, что с ними связано что-то постыдное, хотя пройдет, может быть, не один год, прежде чем она узнает, что подруга стащила бусы из шкатулки старенькой бабушки.

Так думала Карла, размышляя о Фриде.

У Фриды была тайна, и связана она была с движением сопротивления нацистам. Ее участие могло быть активным и преступным: может быть, она каждую ночь просматривала документы в дипломате своего брата Вернера, копировала и передавала копии русскому шпиону. Но, вероятнее, все было не так захватывающе: наверное, она помогала печатать и расклеивать нелегальные плакаты и листовки, направленные против правительства.

Поэтому Карла собиралась рассказать Фриде про Хоакима Коха. Однако возможность у нее появилась не сразу. Карла с Фридой были медсестрами в разных отделениях большого госпиталя, и входы в здание у них были разные, так что они не обязательно встречались каждый день.

А Хоаким между тем приходил к ним домой заниматься ежедневно. Никаких неосмотрительных заявлений он больше не делал, но Мод продолжала флиртовать с ним. Однажды Карла услышала, как она сказала Хоакиму: «Но вы понимаете, что мне почти сорок?» – хотя на самом деле ей был пятьдесят один год. Хоаким совершенно потерял голову. Мод доставляло удовольствие знать, что она еще может увлечь красивого молодого человека, хоть и очень наивного. Карле даже пришла в голову мысль, что ее мама может питать более глубокие чувства к этому мальчишке со светлыми усами, немного напоминающему Вальтера, – но это показалось нелепым.

Хоакиму отчаянно хотелось порадовать Мод, и скоро он принес ей вести о сыне. Эрик был жив и здоров.

– Его часть находится на Украине, – сказал Хоаким, – это все, что я могу вам сказать.

– Как бы мне хотелось, чтобы он приехал домой на побывку, – мечтательно сказала Мод.

Молодой офицер заколебался.

– Быть матерью и волноваться – так тяжело… – сказала она. – Если бы я могла повидать его, ну хоть один день, мне было бы настолько легче.

– Есть вероятность, что я смог бы это устроить…

Мод разыграла изумление.

– Правда? Вы настолько влиятельны?!

– Не уверен. Но могу попытаться.

– Спасибо вам даже за попытку! – и она поцеловала ему руку.

Прошла неделя, прежде чем Карла снова увидела Фриду. Когда это произошло, она рассказала ей все про Хоакима Коха. Она подала эту историю просто как интересные новости, но была уверена, что Фрида не так легкомысленно ее воспримет.

– Только подумай, – сказала она, – он сказал нам кодовое название операции и дату начала наступления! – ей было интересно, как отреагирует на это Фрида.

– Его могли казнить за это, – сказала Фрида.

– Если бы мы знали кого-то, кто мог бы связаться с Москвой, мы могли бы изменить ход войны, – сказала Карла, словно продолжая обсуждать тяжесть преступления Хоакима.

– Возможно, – сказала Фрида.

Это подтвердило предположение. Для Фриды нормальной реакцией на такую историю было бы удивление, живой интерес, дальнейшие расспросы. А сегодня она не ответила ничем, кроме нейтральных фраз и неопределенного мычания. Вернувшись домой, Карла сказала матери, что интуиция ее не подвела.

На следующий день в госпитале Фрида с лихорадочным видом появилась в палате Карлы.

– Мне срочно нужно с тобой поговорить! – сказала она.

Карла меняла повязку молодой женщине, страшно обгоревшей при взрыве завода боеприпасов.

– Иди в раздевалку, – сказала она. – Я приду, как только смогу.

Через пять минут она нашла Фриду в крошечной раздевалке с сигаретой у открытого окна.

– Что случилось? – спросила Карла.

Фрида загасила сигарету.

– Это насчет твоего лейтенанта Коха.

– Я так и подумала.

– Ты должна получить от него больше информации.

– Я – должна? Что ты говоришь?!

– У него есть доступ к плану операции «Блау». Кое-что мы о ней знаем, но Москве нужны подробности.

Фрида сделала для себя неправильные выводы. Карла в замешательстве решила пока с этим смириться.

– Я могу спросить его…

– Нет. Ты должна заставить его принести тебе план операции.

– Не уверена, что это возможно. Он же не полный идиот. Ты не думаешь…

Фрида ее и слушать не стала.

– Потом надо его сфотографировать, – перебила она и достала из кармана формы коробочку из нержавеющей стали – маленькую, размером с сигаретную пачку, но поуже и подлиннее. – Это – фотоаппарат, сделанный специально, чтобы фотографировать документы. – Карла заметила на боку надпись «Минокс». – На одной пленке – одиннадцать кадров. Вот тебе три пленки. – Фрида вынула три кассеты, по форме напоминающие гантели, но достаточно маленькие, чтобы войти в фотоаппарат. – Пленка заряжается вот так… – Фрида продемонстрировала. – Когда снимаешь, смотришь в это окошко. Если что непонятно, читай эту инструкцию.

Карла никогда не видела Фриду такой бесцеремонной.

– Мне правда нужно подумать.

– Нет времени. Это твой плащ, да?

– Да, но…

Фрида рассовала фотоаппарат, пленки и инструкцию по карманам плаща. Казалось, она почувствовала облегчение, избавившись от них.

– Мне надо идти! – и она направилась к двери.

– Но Фрида!

Фрида наконец остановилась и посмотрела на Карлу.

– Что?

– Ну… Ты ведешь себя не как друг.

– Это – важнее.

– Ты загнала меня в угол.

– Ты сама создала эту ситуацию, когда рассказала мне про Хоакима Коха. Не притворяйся, что тебе не хотелось, чтобы я что-то сделала с этой информацией.

Это была правда. Карла сама толкнула этот снежный ком. Но она не представляла себе, к чему это приведет.

– А если он откажется?

– Тогда, наверное, ты всю оставшуюся жизнь будешь жить при нацизме.

И Фрида вышла.

– Черт… – сказала Карла.

Она стояла одна в раздевалке и думала. Она даже не могла без риска избавиться от маленького фотоаппарата. Он лежал у нее в кармане плаща, и вряд ли можно было отправить его в больничную урну. Ей придется выйти из здания, неся его в кармане, и поискать место, где можно будет незаметно его выбросить.

Но хочет ли она этого?

Казалось невероятным, чтобы Коха, несмотря на всю его наивность, можно было уговорить выкрасть в Военном министерстве копию плана операции «Блау» и принести его посмотреть своей возлюбленной. Однако если кто-нибудь и мог заставить его пойти на это, то только Мод.

Но Карла была в ужасе. Если ее поймают, пощады не будет. Ее арестуют и будут пытать. Она подумала о Руди Ротмане, как страшно он стонал, когда ему переломали пальцы. Она вспомнила отца – его так ужасно избили, что он умер. Ее преступление будет более тяжелым; значит, и наказание, соответственно, более жестоким. Ее казнят, конечн, – но далеко не сразу.

Она сказала себе, что согласна рискнуть.

Чего она не могла принять, так это опасности, что она поможет убить собственного брата.

Он был там, на восточном фронте, Хоаким это подтвердил. Он будет участвовать в операции «Блау». Если Карла поможет русским победить, в результате может погибнуть Эрик. Этого она вынести не могла.

Она вернулась к работе. Она действовала рассеянно, допускала ошибки, но, к счастью, врачи их не замечали, а пациенты сказать не могли. Когда наконец ее смена закончилась, она поспешно ушла. Фотоаппарат жег ей карман, но она не видела безопасного места, где можно выбросить его.

Интересно, где Фрида его взяла, подумала она. Денег у Фриды было полно, и она легко могла его купить, хотя ей пришлось бы давать объяснения, зачем ей такая вещь. Более вероятно, что она получила фотоаппарат от русских, год назад, перед тем как закрылось их посольство.

Когда Карла пришла домой, фотоаппарат все еще был у нее в кармане.

Рояля сверху слышно не было: сегодня урок Хоакима был назначен на более позднее время. Мама сидела за кухонным столом. Когда Карла вошла, Мод подняла на нее сияющий взгляд и сказала:

– Посмотри, кто приехал!

Это был Эрик.

Карла смотрела на него во все глаза. Он был страшно худ, но, по-видимому, не ранен. Форма была грязная, рваная, но лицо и руки он уже вымыл. Эрик встал и обнял ее.

Она тоже крепко обхватила его руками, не боясь испачкать безукоризненно чистое форменное платье.

– Ты цел, – сказала она.

На нем было так мало плоти, что она через тонкую ткань чувствовала все его кости – ребра, и бедра, и плечи, и позвоночник.

– Пока цел, – ответил он.

Она разжала руки.

– Ну, как ты?

– Получше многих.

– Но ты же не в этой хлипкой форме был зимой в России?

– Я стянул шубу с мертвого русского.

Она села за стол. Там уже сидела Ада. Эрик сказал:

– Ты была права. В смысле про нацистов. Вы были правы.

Ей было приятно, но она не очень понимала, что он имеет в виду.

– В каком смысле?

– Они убивают людей. Ты говорила мне. Папа тоже говорил, и мама. Простите, что я вам не верил. Простите. Прости, Ада, я не верил, что они убили твоего бедного маленького Курта. Теперь я знаю.

Это была большая перемена.

Карла спросила:

– Что заставило тебя так изменить мнение?

– Я видел, как они это делали в России. Они хватали всех известных в городе людей, считая, что они должны быть коммунистами. И всех евреев тоже. Не только мужчин – и женщин, и детей. И стариков, совсем дряхлых и неспособных никому причинить вред… – по его щекам потекли слезы. – Обычные наши солдаты этим не занимаются, для этого есть специальные группы. Они увозят пленных за город. Иногда к карьеру или какой-нибудь шахте. Или заставляют тех, что помоложе, вырыть огромную яму. А потом…

Он замолчал, но Карле нужно было, чтобы он договорил.

– Что – потом?

– Кончают их, по дюжине сразу. По шесть пар. Иногда муж и жена идут вниз, держась за руки. Малышей женщины несут на руках. Стрелки ждут, пока пленные не окажутся на нужном месте. И тогда стреляют.

Эрик вытер слезы грязным рукавом гимнастерки.

– Бах – и нет, – сказал он.

В кухне долго стояла тишина. Ада плакала. Карла была потрясена. Только Мод сидела с каменным лицом.

Наконец Эрик высморкался и достал сигареты.

– Ну и удивился я, получив отпуск и билет домой! – сказал он.

– Когда тебе надо ехать назад? – спросила Карла.

– Завтра. Я здесь всего на двадцать четыре часа. И все равно мне завидуют все приятели. Они бы все отдали, чтобы провести день дома. Доктор Вайсс сказал, что у меня, должно быть, друзья наверху.

– Так и есть, – сказала Мод. – Это Хоаким Кох, юный лейтенант, он работает в Военном министерстве и приходит ко мне брать уроки игры на рояле. Я попросила его добиться для тебя отпуска… – Она взглянула на часы. – Через несколько минут он придет. Он очень привязался ко мне, думаю, ему не хватает материнского внимания.

«Черта с два материнского!» – подумала Карла. В отношении Мод к Хоакиму не было ничего материнского.

Мод продолжала:

– Он такой наивный. Сказал нам, что на восточном фронте 28 июня начнется новое наступление. И даже назвал его кодовое название: операция «Блау».

– Дождется он, что его застрелят, – сказал Эрик.

– Хоаким не единственный, кого могут застрелить, – сказала Карла. – Я рассказала кое-кому о том, что узнала… И теперь меня попросили как-то уговорить Хоакима достать план операции.

– Боже милостивый! – потрясенно воскликнул Эрик. – Да это же настоящий шпионаж, вы здесь в большей опасности, чем я на восточном фронте!

– Не волнуйся, я просто не могу себе представить, чтобы Хоаким сделал это.

– Не будь так уверена, – сказала Мод.

Все посмотрели на нее.

– Может, он и сделает это – для меня, – сказала Мод. – Если правильно попросить.

– Он настолько наивен? – сказал Эрик.

– Он влюблен в меня, – с вызовом сказала она.

– А… – сказал Эрик. Ему стало неловко при мысли, что кто-то влюблен в его мать.

– Но все равно мы не можем этого сделать! – сказала Карла.

– Почему? – спросил Эрик.

– Потому что при победе русских ты можешь погибнуть!

– Я так и так могу погибнуть.

– Но в этом случае мы поможем русским тебя убить! – Карла заметила, что ее голос от волнения сорвался на крик.

– И все же я бы хотел, чтобы вы это сделали, – яростно сказал Эрик. Он сидел, опустив взгляд на клетчатую кухонную клеенку, но видел то, что происходило за тысячу миль отсюда.

Карла почувствовала смятение. Если он хотел, чтобы она это сделала…

– Но почему? – сказала она.

– Я вспоминаю тех людей, что спускались в карьер, держась за руки… – И он так крепко стиснул пальцы, что могли появиться синяки. – Я готов рисковать жизнью, если мы сможем положить этому конец. Я хочу пойти на этот риск – мне тогда будет не так тяжело думать о себе и о своей стране. Пожалуйста, Карла, если сможешь – пошли русским этот план.

И все равно она колебалась.

– Ты уверен?

– Я тебя умоляю.

– Тогда я сделаю это, – сказала Карла.

V

Томас Маке велел своим ребятам – Вагнеру, Рихтеру и Шнайдеру – обращаться с Вернером как можно лучше.

– Вернер Франк – лишь лейтенант, но он из подчиненных генерала Дорна. Я хочу, чтоб у него сложилось наилучшее впечатление о нашей группе и нашей работе. Никакой ругани, никаких шуток, никакой еды и никакого рукоприкладства – во всяком случае, без действительной необходимости. Поймаем шпиона коммунистов – можете его отделать как следует. Но если не поймаем – я запрещаю вам хватать кого-нибудь просто для развлечения! – Обычно он смотрел на такие вещи сквозь пальцы: ведь это заставляло людей бояться вызвать неудовольствие нацистов. Но Франк мог оказаться чистоплюем.

Вернер на своем мотоцикле появился у главного управления гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе точно в назначенное время. Все забрались в патрульный фургон с вращающейся антенной на крыше. Машина была так набита радиотехникой, что в ней было не повернуться. Рихтер сел за руль, и они поехали по городу. Был ранний вечер – время, когда шпионы предпочитают отправлять врагу сведения.

– Интересно, почему именно в это время? – спросил Вернер.

– У большинства шпионов есть постоянная работа, – объяснил Маке. – Это часть прикрытия. Поэтому днем они ходят в какую-нибудь контору или на завод.

– Ну конечно, – сказал Вернер. – Никогда об этом не задумывался.

Маке беспокоило, что они могли вообще ни на кого не набрести. Его приводила в ужас мысль, что вину за потери, которые немецкая армия несла в России, возложат на него. Он из кожи вон лез, но за усердие Третий рейх не награждал.

Иногда бывало, что прибор не регистрировал сигналов вообще. В иные дни сигналов было два или даже три, и Маке приходилось выбирать, какой источник искать, а на какие не обращать внимания. Он был уверен, что в городе работает не одна сеть шпионов и они, наверное, не знают о существовании друг друга. Он пытался делать невыполнимую работу не годными для этого инструментами.

Они были возле Потсдамской площади, когда поймали сигнал. Маке узнал характерный звук.

– А вот и «пианист», – сказал он с облегчением. Он хотя бы сможет показать Вернеру, что оборудование работает. Кто-то передавал группы цифр, по пять в группе, одну за другой. – Советская разведка пользуется шифром, в котором пара цифр обозначает букву, – объяснил Маке Вернеру. – Так, например, 11 может обозначать «А». Передают их группами по пять просто потому, что так принято.

Оператор, инженер-электромеханик по имени Манн, снял координаты, и Вагнер начертил на карте линию карандашом по линейке. Рихтер завел машину, и они снова двинулись в путь.

«Пианист» продолжал передачу, звуки разносились по всему фургону. Маке его ненавидел, кем бы он ни был.

– Ублюдочная коммунячья свинья! – сказал он. – Попадет он когда-нибудь в наши подвалы – будет молить дать ему умереть, чтобы боль прекратилась!

Вернер побледнел. Не привычен к полицейской работе, подумал Маке.

Но молодой человек сразу же взял себя в руки.

– Судя по вашему описанию, код русских может оказаться слишком трудным для расшифровки, – озабоченно сказал он.

– Правильно! – Маке было приятно, что Вернер сразу это понял. – Но я говорил упрощенно. Там есть тонкости. Зашифровав сообщение группами цифр, «пианист» потом пишет внизу ключевое слово, повторяя – к примеру, это может быть Курфюрстендамм, – и шифрует. Потом вычитает вторые числа из первых и передает полученное в результате.

– Это же практически невозможно расшифровать, если не знаешь ключевого слова!

– Вот именно.

Они вновь остановились у сгоревшего здания рейхстага и провели на карте еще одну линию. Линии пересекались на Фридрихсхайн, к востоку от центра города.

Маке сказал водителю повернуть на северо-восток – так они приближались к вероятному месту и могли получить третью линию с новой точки.

– Опыт показывает, что лучше всего брать три оси координат, – сказал Маке Вернеру. – Прибор дает лишь приблизительные данные, и дополнительные измерения снижают вероятность ошибки.

– Вы всегда его ловите? – спросил Вернер.

– Ну что вы. В большинстве случаев – нет. Часто просто не успеваем. Он же может сменить частоту на середине передачи, чтобы мы его потеряли. Иногда он прерывает передачу на середине и продолжает из другого места. У него могут быть наблюдатели, которые при нашем приближении предупредят его и дадут возможность сбежать.

– Столько помех!

– Однако раньше или позже – но мы их ловим.

Рихтер остановил фургон, и Манн в третий раз определил направление сигнала. Три карандашные линии на карте Вагнера пересеклись в маленьком треугольнике возле Восточного вокзала. «Пианист» был где-то между железной дорогой и рекой.

Маке дал Рихтеру адрес и добавил:

– Гони во весь дух!

Маке заметил, что Вернер вспотел. Возможно, в фургоне было жарковато. К тому же молодой лейтенант не привык к боевым действиям. Только в гестапо он начал понимать, что такое настоящая жизнь. Тем лучше, подумал Маке.

Рихтер направился на юг по Варшауэр-штрассе, переехал через железнодорожные пути, затем повернул в дешевый район складов, мастерских и фабрик. Группа солдат таскала вещмешки через черный ход в вокзал – несомненно, они ехали на восточный фронт. А ведь где-то здесь – их соотечественник, изо всех сил старающийся их предать, зло подумал Маке.

Вагнер показал на узенькую улочку, идущую от вокзала.

– Он в пределах нескольких сот метров, но может быть на любой стороне улицы. Если мы подъедем ближе, он нас заметит.

– Ладно, ребята, вы знаете, что делать, – сказал Маке. – Вагнер и Рихтер берут левую сторону. Мы со Шнайдером возьмем правую. – Все они взяли по кувалде на длинной ручке. – Франк, идемте со мной.

На улице людей почти не было – лишь человек в рабочей кепке быстро шел к вокзалу да старуха в поношенной одежде, наверное, направлялась убирать какие-нибудь конторы – и они торопились мимо, опасаясь привлечь внимание гестаповцев.

Они входили в каждое здание, передвигаясь по очереди. Большинство контор уже закрылись, кончив работу, и приходилось вызывать дворника. Если за минуту он у двери не появлялся – они просто вышибали дверь. Внутри они бегом обыскивали здание, заглядывая в каждую комнату.

В первом квартале «пианиста» не было.

В следующем квартале на первом здании по правой стороне висела ветхая вывеска, гласившая: «Модные меха». Это была двухэтажная фабрика, тянувшаяся вдоль переулка. Она выглядела заброшенной, но входная дверь была стальная, а окна зарешечены: фабрика меховых изделий была надежно защищена.

Маке повел Вернера в переулок искать вход. Прилегающее здание было полуразрушено бомбами. С улицы обломки уже убрали, на стене вручную было написано: «Опасно, не входить!» По остаткам вывески можно было определить, что это мебельный магазин.

Они перешагнули через кучу камней и обломков досок, стараясь двигаться как можно быстрее, но приходилось ступать осторожно. За уцелевшей стеной находились подсобные помещения. Маке нашел дыру, через которую можно было попасть на соседнюю фабрику.

У него было сильное ощущение, что «пианист» – здесь.

Он шагнул в дыру, Вернер – за ним.

Они оказались в пустом кабинете. Там стоял старый металлический стол, стульев не было. Напротив располагался шкаф для документов. На календаре, прикрепленном к стене булавкой, был 1939 год – наверное, последний год, когда берлинцы еще могли себе позволить такую роскошь, как шуба.

Маке услышал на верхнем этаже шаги.

Он вынул пистолет.

Вернер был без оружия.

Они открыли дверь и вышли в коридор.

Маке заметил несколько открытых дверей, лестницу наверх и дверь под лестницей – возможно, ведущую в подвал.

Маке неслышно двинулся по коридору к лестнице, потом заметил, что Вернер осматривает дверь, ведущую в подвал.

– Мне показалось, я услышал шум снизу… – сказал Вернер. Он повернул ручку, но дверь была заперта на хлипкий замок. Он сделал шаг назад, замахиваясь правой ногой.

– Не надо! – сказал Маке.

– Надо, я их слышу! – сказал Вернер и ударил ногой по двери. Дверь распахнулась.

Звук гулко прокатился по пустой фабрике.

Вернер бросился в дверь и исчез. Вспыхнул свет, осветив каменную лестницу.

– Не двигаться! – заорал Вернер. – Вы арестованы!

Маке побежал за ним по ступенькам.

Когда он спустился, Вернер стоял у лестницы с обескураженным видом.

В подвале было пусто.

К потолку были прикреплены стальные прутья, на которые, должно быть, вешали шубы. В одном углу стоял огромный рулон коричневой оберточной бумаги – наверное, чтобы упаковывать готовые изделия. Но ни рации, ни шпиона, отправлявшего сообщения в Москву, здесь не было.

– Чертов идиот, – сказал Вернеру Маке.

Он повернулся и побежал по лестнице назад. Вернер следовал за ним. Пробежали через прихожую и поднялись на второй этаж.

Под стеклянной крышей стояли ряды швейных столов. Должно быть, когда-то здесь было полно женщин, работавших на машинках. Сейчас здесь было пусто.

Застекленная дверь вела к пожарному выходу, но она была заперта. Маке выглянул, но никого не увидел.

Он убрал пистолет. Тяжело дыша, оперся на швейный стол.

На полу он заметил пару сигаретных окурков, один – с помадой. Выглядели они не очень старыми.

– Они здесь были, – сказал он Вернеру, указывая на пол. – Двое. Ваши крики их спугнули, и они удрали.

– Я вел себя глупо, – сказал Вернер. – Простите меня, но я не привык к таким вещам.

Маке подошел к угловому окну. По улице быстро шли парень с девушкой. Парень нес коричневый кожаный чемодан. Он провожал их взглядом, пока они не скрылись на вокзале.

– Дерьмо! – сказал он.

– Вряд ли это были шпионы, – сказал Вернер. Он указал на пол – и Маке увидел смятый презерватив. – Использованный, но пустой, – сказал Вернер. – Думаю, мы их застали в процессе.

– Надеюсь, вы правы, – сказал Маке.

VI

В тот день, когда Хоаким Кох обещал принести план операции, Карла не пошла на работу.

Она, наверное, могла выйти в свою обычную утреннюю смену и к нужному времени уже быть дома – но «наверное» ее не устраивало. Всегда был риск, что из-за какого-нибудь большого пожара или аварии на дороге ей придется задержаться на работе после окончания смены, чтобы справиться с потоком раненых. Поэтому она осталась дома на весь день.

Маме в конце концов не пришлось просить Хоакима принести план. Он сказал, что будет вынужден отменить занятие; потом, не устояв перед соблазном похвастаться, он сообщил, что ему придется через весь город везти на мотоцикле копию плана операции «Блау».

– Ну так заезжайте по дороге на урок, – сказала Мод, и он согласился.

Обедали в напряжении. Карла и Мод молча ели жидкий гороховый суп, сваренный на говяжьей кости. Карла не спрашивала, что делала Мод или что обещала, чтобы уговорить Коха. Может быть, она ему сказала, что его успехи изумительны, но ему сейчас никак нельзя пропускать занятий. Или она могла спросить, неужели он еще так молод, что должен отчитываться каждую минуту: такое замечание задело бы его, ведь он все время пытался выглядеть значительнее, чем был. И эти слова легко могли заставить его заехать хотя бы чтобы показать, что она не права. Впрочем, скорее всего, подействовала уловка, о которой Карла думать не хотела: секс. Ее мать беззастенчиво флиртовала с Кохом, и тот отвечал с рабской преданностью. Карла подозревала, что именно этот неодолимый соблазн заставил Хоакима игнорировать голос разума, твердивший: «Да не будь же таким идиотом!»

А может быть, и нет. Он мог проявить благоразумие. Он мог появиться после обеда, но не с выполненной под копирку копией плана в сумке, а со взводом гестаповцев и наручниками.

Карла зарядила в фотоаппарат «Минокс» пленку, потом убрала фотоаппарат и две оставшихся кассеты в верхний ящик буфета, положив сверху несколько полотенец. Буфет стоял у окна, где свет был ярче. Она будет фотографировать план, положив его на буфет.

Карла не знала, как проявленная пленка попадет в Москву, но Фрида заверила ее, что попадет, и Карла представляла себе странствующего торговца – может быть, он торгует лекарствами, или Библиями на немецком языке – который имеет разрешение продавать свой товар в Швейцарии и сможет тайком передать пленку кому-нибудь из советского посольства в Берне.

После обеда день тянулся долго. Мод пошла в свою комнату отдохнуть. Ада занималась стиркой. Карла сидела в столовой, которой они теперь редко пользовались, и пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Газета писала сплошную ложь. Ей нужно было садиться за зубрежку перед следующим сестринским экзаменом, но медицинские термины в учебнике расплывались перед глазами. И теперь она читала старую книжку «На западном фронте без перемен», широко известный роман о Первой мировой войне, который теперь был запрещен, потому что там слишком правдиво описывались тяготы солдатской жизни – но она лишь держала книжку в руках, глядя в окно, на палящее июльское солнце над пыльным городом.

Наконец он приехал. Карла услышала шаги на дорожке перед домом и вскочила, чтобы выглянуть в окно. Взвода гестаповцев не было, Хоаким Кох был один – в отутюженной форме и сверкающих сапогах, его лицо киногероя сияло от предвкушения, как у ребенка, явившегося на день рождения. На плече, как обычно, висела матерчатая сумка. Сдержал ли он обещание? Лежит ли в сумке план операции «Блау»?

Он позвонил в дверь.

Начиная с этого момента Карла и Мод продумали заранее каждое движение. В соответствии с их планом Карла не вышла открывать дверь. Через несколько секунд она увидела, как через прихожую прошла мама в шелковом пурпурном халатике и домашних туфлях на высоком каблуке – почти как проститутка, с чувством неловкости и стыда подумала Карла. Она услышала, как входная дверь открылась и снова закрылась. Из прихожей послышался шелест шелка и приглушенные нежный шепот, предполагающий и объятия. Потом пурпурный халатик и серая форма миновали столовую и скрылись наверху.

Мод в первую очередь должна была убедиться, что документ у него. Она должна была посмотреть на план, сказать что-нибудь восхищенное и положить. Потом повести Хоакима к роялю. Затем она должна была найти предлог – Карла старалась об этом не думать – увести молодого человека из гостиной через двойные двери в соседний кабинет, маленькую и более уютную комнату с красными бархатными портьерами и большим продавленным старым диваном. Как только они там окажутся, Мод подаст знак.

Поскольку трудно было заранее точно предугадать, как они будут перемещаться, было выбрано несколько сигналов, которые должны были обозначать одно и то же. Проще всего было бы хлопнуть дверью достаточно громко, чтобы слышно было во всем доме. Или же она могла нажать на кнопку возле камина, и на кухне раздался бы звонок – это были остатки вышедшей из употребления системы связи со слугами. Впрочем, они решили, что подойдет любой громкий звук. От безысходности она могла бы уронить на пол мраморный бюст Гете или «нечаянно» разбить вазу.

Карла вышла из столовой и остановилась в прихожей, глядя на лестницу. Сверху не доносилось ни звука.

Она заглянула на кухню. Ада мыла котелок, в котором варила суп, оттирая его с удвоенной от волнения силой. Карла улыбнулась ей, надеясь, что улыбка получилась ободряющей. Карла с Мод предпочли бы держать все это дело в секрете от Ады, не потому, что не доверяли ей – напротив, она ненавидела нацистов до фанатизма, – но потому, что осведомленность делала ее соучастницей предательства, достойной самого сурового наказания. Однако они слишком много прожили вместе, чтобы можно было что-то скрыть, и Ада знала все.

Карла услышала, как Мод заливисто рассмеялась. Карла знала этот смех. Она слышала в нем искусственные нотки, и это значило, что Мод пытается быть очаровательной изо всех сил.

Принес Хоаким план – или нет?

Через минуту-другую Карла услышала звуки рояля. Несомненно, играл Хоаким. Он играл простую детскую песенку про кошку в снегу: “A.B.C., Die Katze lief im Schnee”. Карла сто раз слышала ее от отца. Вспомнив об этом, она почувствовала комок в горле. Как смеют нацисты играть такие песни, оставив стольких детей сиротами?

На середине песня резко оборвалась. Что-то произошло. Карла пыталась услышать голоса, шаги, хоть что-нибудь – но не было ни единого звука.

Прошла минута, потом другая.

Что-то было не так, но что?

Через дверь кухни она взглянула на Аду, которая оставила свой котелок и развела руками, словно говоря: «Ничего не понимаю!»

Карла должна была выяснить.

Она тихо поднялась по лестнице, бесшумно ступая по вытертому ковру.

Теперь она стояла у двери в гостиную. Она по-прежнему ничего не слышала: ни звуков рояля, ни движения, ни голосов.

Как можно тише она открыла дверь.

Она заглянула. И никого не увидела. Она шагнула в комнату и внимательно осмотрелась. Комната была пуста.

Никаких признаков матерчатой сумки Хоакима Коха.

Она посмотрела на двойные двери, ведущие в кабинет. Одна створка была полуоткрыта.

Карла на цыпочках прошла через комнату. Здесь ковра не было, лишь полированный паркет, и совершенно беззвучно идти было невозможно. Но приходилось рисковать.

Подойдя ближе, она услышала шепот.

Она дошла до дверей. Прижалась к стене, потом рискнула заглянуть в комнату.

Они стояли, обнимаясь и целуясь. Хоаким стоял спиной к двери и к Карле: несомненно, Мод специально позаботилась о том, чтобы так его поставить. Карла увидела, как Мод прервала поцелуй, взглянула через плечо Хоакима и встретилась с ней взглядом. Она приподняла руку с шеи Хоакима и взволнованно указала на стул.

Карла увидела на стуле матерчатую сумку.

Она тут же поняла, что пошло не так. Когда Мод увлекла Хоакима в кабинет, он не почтил их доверием, оставив сумку в гостиной, а опасливо взял ее с собой.

Теперь Карла должна была ее заполучить.

С колотящимся сердцем она вошла в комнату.

Мод прошептала:

– Да, вот так, продолжай, мальчик мой милый!

Хоаким простонал:

– Я так люблю тебя, дорогая!

Карла сделала два шага вперед, взяла сумку, развернулась и тихо вышла из комнаты.

Сумка была легкая.

Она быстро прошла через гостиную и сбежала по лестнице, тяжело дыша.

В кухне она положила сумку на стол и расстегнула застежки. В сумке была сегодняшняя берлинская газета «Дер Ангрифф», новая пачка сигарет «Кэмел» и простая светло-коричневая картонная папка. Дрожащими руками она достала папку и открыла. В ней была отпечатанная под копирку копия документа.

Первая страница была озаглавлена: «Директива № 41».

На последней странице была пропечатана точками строка для подписи. От руки ничего вписано не было, конечно, потому что это была копия. Но под строчкой было напечатано имя – Адольф Гитлер.

Между первой и последней страницей был план операции «Блау».

В ее душе поднялось ликование, смешанное с прежним напряжением и ужасным страхом разоблачения.

Она положила документ на буфет у окна. Дернув за ручку, открыла ящик и достала фотоаппарат «Минокс» и две запасные пленки. Аккуратно разместив документ, она начала фотографировать страницу за страницей.

Много времени это не заняло. Там было всего десять страниц. Ей даже не пришлось перезаряжать пленку. Она это сделала. Она украла план наступления.

«Это за тебя, папа!» – подумала она.

Она положила фотоаппарат назад в ящик буфета, закрыла ящик, сунула документ в картонную папку, а папку положила в матерчатую сумку и закрыла сумку, застегнув застежки.

Двигаясь как можно тише, она понесла сумку обратно наверх.

Прокравшись в гостиную, она услышала голос матери. Мод говорила отчетливо, выразительно, словно хотела, чтобы ее подслушали, и Карла сразу же почувствовала, что это – предупреждение.

– Пожалуйста, не волнуйся, – говорила она. – Это потому, что ты был так взволнован. Мы оба были взволнованы.

Прозвучал ответ Хоакима – тихий и смущенный.

– Я чувствую себя глупо, – сказал он. – Едва ты до меня дотронулась, как все и произошло.

Карла поняла, что случилось. У нее не было собственного опыта, но девчонки болтали, и разговоры медсестер были отвратительно подробными. У Хоакима, должно быть, произошла преждевременная эякуляция. Фрида рассказывала ей, что так бывало у Генриха, несколько раз, первое время, когда они еще мало были вместе. Он готов был сквозь землю провалиться от стыда, однако скоро это прошло. Это было признаком сильного волнения, сказала Фрида.

То, что ласки Мод и Хоакима закончились так рано, создало Карле проблему. Сейчас Хоаким будет более бдителен, а не так слеп и глух ко всему происходящему вокруг, как раньше.

Все равно Мод должна изо всех сил стараться держать его спиной к двери. Если бы Карла могла лишь на секунду незамеченной проскользнуть в комнату и положить сумку на стул, все еще могло бы кончиться удачно.

С бьющимся сердцем Карла пересекла гостиную и остановилась у открытой двери.

– Так часто бывает, – сказала Мод, успокаивая его, – что тело не может ждать. Это ничего.

Карла заглянула в кабинет.

Они стояли на том же месте, все еще обнимаясь. Мод увидела за спиной Хоакима Карлу. Она погладила его по щеке, удерживая его голову, чтобы он не заметил Карлу, и сказала:

– Поцелуй меня еще и скажи, что ты не возненавидишь меня за эту маленькую неприятность.

Карла шагнула в комнату.

Хоаким сказал:

– Мне нужно покурить.

Пока он поворачивался, Карла выскочила назад.

Она ждала у двери. У него есть сигареты в кармане – или ему понадобится искать новую пачку в сумке?

В следующую секунду она получила ответ.

– Где моя сумка? – сказал он.

У Карлы замерло сердце.

Она услышала спокойный голос Мод:

– Ты оставил ее в гостиной.

– Ничего подобного.

Карла метнулась через комнату, бросила сумку на стул и вылетела из комнаты. На площадке она остановилась, прислушиваясь.

Она услышала, что они вышли из кабинета в гостиную.

– Ну вот же она, как я и говорила, – сказала Мод.

– Я не оставлял ее здесь, – упрямо сказал он. – Я поклялся, что не спущу с нее глаз. И нарушил клятву – когда целовал тебя.

– Дорогой мой, ты просто расстроен из-за того, что у нас произошло. Постарайся успокоиться.

– Кто-то, должно быть, вошел в комнату, когда я отвлекся…

– Это же нелепо.

– А я так не думаю.

– Давай сядем за рояль, бок о бок, как ты любишь, – сказала она, но в ее голосе зазвучало отчаяние.

– Кто еще находится в доме?

Догадываясь, что сейчас случится, Карла сбежала по ступенькам и метнулась на кухню. Ада встревоженно взглянула на нее, но объяснять не было времени.

Она услышала на лестнице стук сапог Хоакима.

В следующий момент он уже был на кухне. В руке он держал свою матерчатую сумку. Лицо у него было злое. Он посмотрел на Карлу и на Аду.

– Одна из вас заглядывала в эту сумку! – сказал он.

– Не понимаю, почему вы так решили, Хоаким, – сказала Карла как можно спокойнее.

Из-за спины Хоакима появилась Мод.

– Ада, пожалуйста, сделай нам кофе, – бодро сказала она. – Хоаким, садитесь, пожалуйста!

Он не обратил на нее никакого внимания. Его взгляд обшаривал кухню и вспыхнул, остановившись на буфете у окна. К своему ужасу, Карла увидела, что, хоть она и убрала фотоаппарат, но оставила на буфете две запасные кассеты.

– Это же восьмимиллиметровые кассеты для фотоаппарата, нет? – произнес Хоаким. – А фотоаппарат такой у вас тоже есть?

Он вдруг перестал напоминать маленького мальчика.

– Ах вот это что такое! – сказала Мод. – А я-то думала… Их оставил другой ученик, офицер гестапо, по правде говоря…

Выдумка была удачная, но Хоакима провести не удалось.

– Интересно, не оставил ли он и фотоаппарат? – сказал он. И выдвинул ящик.

Там, на белом полотенце, лежал маленький изящный стальной фотоаппарат, свидетельствующий о преступлении, как пятно крови.

Хоаким потрясенно смотрел. Возможно, он до конца не верил, что стал жертвой предательства, а весь этот шум поднял, чтобы оправиться от своей неудачи в постели; теперь же впервые ему открылась правда. Какой бы ни была причина, но она повергла его на миг в оцепенение. Как загипнотизированный, смотрел он на фотоаппарат, все еще держась за ручку ящика. В этот краткий миг, глядя на молодого человека, Карла поняла, что его мечта о любви осквернена и ярость его будет ужасна.

Наконец он поднял взгляд. Он оглядел трех женщин, стоящих вокруг него, и его взгляд остановился на Мод.

– Это сделала ты, – сказал он. – Ты меня провела. Но ты будешь наказана.

Он поднял фотоаппарат и пленки и положил в карман.

– Вы арестованы, фрау фон Ульрих, – он шагнул вперед и схватил ее за руку. – Я доставлю вас в управление гестапо.

Мод вырвала руку и сделала шаг назад.

Хоаким отвел руку назад и со всего размаха ударил Мод. Он был высок, силен и молод. Удар пришелся ей в лицо и сбил с ног.

Он стоял над ней.

– Ты выставила меня дураком! – хрипло заорал он. – Ты лгала, а я тебе верил! – Теперь его била истерика. – Нас обоих будут пытать в гестапо, и мы оба это заслужили! – Он начал бить ее, лежащую, ногами. Она попыталась отползти, но уперлась в плиту. Его правый сапог ударил ее под ребра, по бедру, в живот.

Ада бросилась к нему и вцепилась в лицо ногтями. Он смел ее одним ударом и снова ударил Мод – в голову.

Карла вышла из неподвижности.

Она знала, что люди выздоравливают после разных телесных повреждений, но удар в голову часто наносит невосстановимый вред. Однако она едва осознала эту мысль. Она действовала не раздумывая. Она схватила с кухонного стола чугунный котелок, который так энергично чистила Ада. Держа его за длинную ручку, она высоко подняла его и изо всех сил обрушила на темя Хоакима.

Он покачнулся, оглушенный.

Она снова ударила его, еще сильнее.

Он без сознания свалился на пол. Мод увернулась из-под его падающего тела и села спиной к стене, держась руками за ребра.

Карла снова подняла котелок.

– Нет! Перестань! – вскричала Мод.

Карла поставила котелок на кухонный стол.

Хоаким пошевелился и попытался подняться.

Ада схватила котелок и неистово обрушила на него. Карла попыталась схватить ее за руку, но Ада была в дикой ярости. Она снова и снова била лежащего без сознания человека по голове, пока не выдохлась и не уронила котелок, со звоном упавший на пол.

Сидевшая Мод с трудом встала на колени и посмотрела на Хоакима. Его глаза были широко раскрыты и смотрели остановившимся взглядом. Нос был свернут вбок. Голова казалась бесформенной. Из уха текла кровь. Похоже, он не дышал.

Карла опустилась рядом с ним на колени и приложила пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было.

– Он мертв, – сказала она. – Мы его убили. О боже мой!

– Бедный глупый мальчик… – сказала Мод. Она плакала.

– Что же нам теперь делать? – спросила Ада, все еще тяжело дыша.

Карла поняла, что теперь им надо избавиться от тела.

Мод с трудом встала на ноги. Левая сторона ее лица распухла.

– Господи боже, как больно… – сказала она, держась за бок. Карла подумала, что, наверное, у нее сломано ребро.

Глядя на Хоакима, Ада предположила:

– Мы могли бы его спрятать на чердаке.

– Да, пока соседи не начнут жаловаться на запах, – сказала Карла.

– Тогда давайте зароем его на заднем дворе.

– И что подумают люди, когда увидят, что три женщины копают во дворе берлинского дома яму длиной в шесть футов? Что мы клад ищем?

– Можно копать ночью.

– Это будет выглядеть менее подозрительно?

Ада почесала затылок.

– Надо вынести куда-нибудь тело и там бросить. В парке. Или в реку…

– Но как мы его вынесем? – сказала Ада.

– Он не так уж много весит, – сказала Мод. – Такой стройный и сильный…

– Дело не в тяжести, – сказала Карла. – Мы с Адой можем его вынести. Но нам надо сделать это как-то так, чтобы не возбудить подозрений.

– Жалко, что у нас нет машины, – сказала Мод.

Карла покачала головой:

– Все равно сейчас не достать бензина.

Они замолчали. Снаружи опускались сумерки. Ада достала полотенце и обернула голову Хоакима, чтобы кровь не текла на пол. Мод тихо плакала, по ее лицу, искаженному болью, текли слезы. Карле было жаль ее, но сначала она должна была решить эту проблему.

– Можно было бы положить его в ящик… – сказала она.

– Единственный ящик подходящего размера – это гроб, – сказала Ада.

– А если взять какую-нибудь мебель? Буфет?

– Будет слишком тяжело… – Ада задумалась. – А вот гардероб в моей комнате – не очень тяжелый.

Карла кивнула. С некоторым смущением она поняла, что служанке не положено было иметь много одежды, да и мебель красного дерева ни к чему, поэтому в комнате Ады стоял узкий платяной шкаф, сделанный из тонких сосновых досок.

– Давай за ним сходим, – сказала Карла.

Раньше комната Ады находилась на цокольном этаже, но теперь там было бомбоубежище, и она жила наверху. Карла и Ада поднялись в ее комнату. Ада открыла гардероб и сдернула со штанги всю одежду. Ее было немного: два форменных комплекта, несколько платьев, одно зимнее пальто, и все это – старое. Она аккуратно положила вещи на узкую кровать.

Ада наклонила шкаф и приняла вес. Тогда Карла взялась за него с другого конца. Нести было не тяжело, но неудобно, и им пришлось повозиться, чтобы протащить его через дверь и вниз по лестнице.

Наконец они положили его плашмя в прихожей. Карла открыла дверцу. Теперь он напоминал гроб с откидывающейся крышкой.

Карла снова пошла на кухню и наклонилась над телом. Она вынула из кармана Хоакима фотоаппарат и пленки – и вернула в ящик буфета.

Потом Карла взяла Хоакима за руки, Ада – за ноги, и они подняли тело. Вынесли его из кухни в прихожую и положили в шкаф. Ада потуже завязала полотенце на голове, хотя кровотечение прекратилось.

«Надо ли снять с него форму?» – подумала Карла. Тогда тело будет труднее опознать, но тогда ей придется решать вопрос, как избавиться, не один, а два раза и решила этого не делать.

Она подняла матерчатую сумку. Вынула картонную папку с планом, которая и была корнем всех зол, случившихся сегодня, но сигареты и газету оставила, положила папку на стол, а сумку бросила в гардероб, к трупу.

Потом закрыла дверцу шкафа и повернула ключ, чтобы не бояться, что труп случайно выпадет. Ключ она положила в карман платья.

Карла вышла в столовую и выглянула в окно.

– Темнеет, – сказала она. – Это хорошо.

– А что подумают люди? – сказала Мод.

– Что мы переносим мебель – может быть, продаем, чтобы были деньги на еду.

– Две женщины – и переносят шкаф?

– Женщины постоянно делают такие вещи, особенно теперь, когда столько мужчин ушли на фронт или погибли. Ведь мы не смогли бы заказать перевозку – у них нет бензина.

– А почему вы это делаете в сумерках?

– Мама, я не знаю! – воскликнула Карла, не сдержав досады. – Спросят – тогда и буду что-нибудь придумывать. Но нельзя же оставить труп здесь!

– Когда его найдут, то поймут, что его убили. Проведут экспертизу…

Карлу это тоже беспокоило.

– Тут уж ничего не поделаешь.

– Они могут попытаться расследовать, где он сегодня был.

– Он сказал, что никому не говорил об этих уроках музыки. Хотел поразить друзей своей игрой. Если нам повезет, никто не узнает, что он был здесь.

«А если не повезет, – подумала Карла, – мы все погибли».

– Что они могут выбрать в качестве предполагаемого мотива преступления?

– Они найдут следы спермы на его белье?

– Да, – нехотя ответила Мод, отвернувшись.

– Тогда они сделают вывод о половом акте, может быть – с мужчиной, перешедшем в ссору.

– Надеюсь, что ты права.

Карла была вовсе не так уж в этом уверена, но она не представляла, что здесь можно сделать.

– В реку… – сказала она. Тело всплывет, и раньше или позже его найдут; и начнется расследование убийства. Им остается лишь надеяться, что к ним оно не приведет.

Карла открыла входную дверь. Остановилась перед шкафом и левее, Ада – сзади и правее. Они нагнулись.

Ада, несомненно более опытная в деле переноски тяжестей, чем ее хозяйки, сказала:

– Надо наклонить в одну, а потом в другую сторону, чтобы подсунуть под него руки.

Карла сделала, как она сказала.

– Теперь приподними слегка свой конец.

Карла послушалась.

Ада подсунула руки под свой конец шкафа и сказала.

– Согни колени. Принимай вес на руки. Теперь выпрямляйся.

Они подняли шкаф на уровень бедер. Ада нагнулась и подсунула под шкаф плечо. Карла последовала ее примеру.

Женщины выпрямились.

Когда пошли вниз по лестнице от входной двери, Карла зашаталась от тяжести, но на ногах устояла. Выйдя на улицу, она повернула к реке, что была в нескольких кварталах от их дома.

Уже совсем стемнело. Луны не было, лишь тускло светили несколько звездочек. А благодаря затемнению у них была вполне реальная надежда, что никто не заметит, как они опрокинут шкаф в реку. Недостаток же был в том, что Карла не видела, куда идет. Она с ужасом думала, что может споткнуться и упасть, и тогда гардероб разлетится на куски и станет виден находившийся внутри убитый человек.

Мимо проехала машина «скорой помощи» со светомаскировкой на фарах. Наверняка она спешила к месту какой-нибудь аварии. Во время затемнения их было много. А значит, вокруг будут и полицейские машины.

Карла вспомнила сенсационное убийство – уже после введения светомаскировки. Человек убил свою жену, засунул ее тело в упаковочный ящик и вез так на велосипеде через весь город, прежде чем бросить в реку Хафель. Вдруг полиция вспомнит этот случай и будет относиться с подозрением ко всем, кто переносит большие вещи?

Едва она об этом подумала, как мимо проехала полицейская машина. Полицейский внимательно посмотрел на двух женщин, несущих шкаф, но машина не остановилась.

Их ноша, казалось, стала тяжелее. Ночь была теплая, и скоро Карла уже истекала потом. От твердого дерева болело плечо, и она жалела, что не подумала подложить для мягкости сложенный платок.

Они повернули за угол – и увидели аварию. Восьмиколесный самосвал с досками столкнулся лоб в лоб с «мерседесом», тот был страшно разбит. Место катастрофы освещали фары полицейского автомобиля и машины «скорой помощи». В маленьком кружке слабого света вокруг разбитого автомобиля собралось несколько человек. Должно быть, авария случилась всего несколько минут назад, так как в автомобиле еще оставались люди. Врач «скорой помощи» наклонился над задней дверью, осматривая повреждения, чтобы определить, можно ли пассажиров переносить.

Карла мгновенно замерла от ужаса. Чувство вины не давало двинуться, ноги словно к земле приросли. Но никто не замечал их с Адой и их шкафом, и в следующую секунду она поняла, что им просто надо убраться отсюда, вернуться откуда пришли – и пойти к реке другим путем.

Она начала поворачивать. Но тут их осветил фонариком бдительный полицейский.

Ей захотелось бросить шкаф и пуститься наутек, но она сдержалась.

– Вы что там делаете? – крикнул полицейский.

– Шкаф переносим, господин полицейский, – ответила она. Вновь обретя присутствие духа, она, чтобы скрыть беспокойство виновной, спросила с наигранным испугом и любопытством: – А что здесь случилось? – И для верности добавила: – Кто-нибудь погиб?

Она знала, что специалисты терпеть не могут такое любопытство стервятников, ведь она и сама была специалистом. Как она и ждала, первой реакцией полицейского было побыстрее их спровадить.

– Не ваше дело, – сказал он. – Не путайтесь под ногами!

И, повернувшись к ним спиной, он стал светить на разбитую машину.

На этой стороне дороги тротуар был чистый. Внезапно Карла приняла решение и пошла вперед. Они с Адой потащили шкаф с мертвецом прямо к месту аварии.

Она следила за группой работающих в маленьком кружке света. Они были полностью сосредоточены на своем деле, и никто не поднял головы, когда Карла и Ада проходили мимо разбитого автомобиля.

Казалось, длинный восьмиколесный самосвал не кончится никогда. Потом, когда она наконец дошла до конца грузовика, ее вдруг осенило.

Она остановилась.

– Ты что? – прошипела Ада.

– Сюда! – Карла шагнула на дорогу за грузовиком. – Ставь шкаф на землю, – прошептала она. – Тихо!

Они осторожно поставили гардероб на тротуар.

Ада прошептала:

– Мы что, оставим его здесь?

Карла вынула из кармана ключ и отперла шкаф. Она подняла голову: похоже, все по-прежнему находились около автомобиля, с другой стороны грузовика, в двадцати футах от них.

Она открыла дверцу шкафа.

Хоаким Кох смотрел вверх неподвижным взглядом, с окровавленным полотенцем вокруг головы.

– Вываливаем его, – сказала Карла. – У колес.

Они перевернули гардероб, и тело выкатилось и остановилось, ударившись о шину.

Карла размотала окровавленное полотенце и бросила в шкаф. Матерчатую сумку она оставила возле тела: она была рада от нее избавиться. Закрыла и заперла дверцу гардероба, потом они подняли его и пошли дальше.

Теперь нести шкаф было легко.

Когда они уже отошли в темноту футов на пятьдесят, Карла услышала, как вдали сказали:

– Господи, здесь еще жертва – похоже, пешехода сбили!

Карла и Ада повернули за угол, и Карла почувствовала, словно волну прилива, огромное облегчение. От трупа она избавилась. Если бы удалось вернуться домой, не привлекая больше внимания – и чтобы никто не заглянул в шкаф и не увидел окровавленного полотенца, – тогда все будет в порядке. Никакого расследования убийства не будет. Хоаким стал пешеходом, погибшим в аварии из-за затемнения. Если бы грузовик действительно зацепил его и протащил по булыжной мостовой, он мог бы получить травмы, похожие на те, что нанесли ему тяжелым котелком Ады. Может быть, умелый патологоанатом и заметил бы разницу – но никто не посчитает вскрытие необходимым.

Карла подумала, не бросить ли гардероб в реку, но отказалась от этой мысли. Даже без полотенца там были пятна крови, что само по себе могло стать поводом для полицейского расследования. Надо отнести его домой и дочиста отмыть.

Домой они вернулись, никого не встретив.

Они положили шкаф внизу, в прихожей. Ада вынула полотенце, бросила в кухонную раковину и включила холодную воду. Карла увидела картонную папку на столе, там, где оставила. Она взяла ее и убрала в ящик, туда, где лежали фотоаппарат и кассеты с пленкой. Она выкрала у нацистов план наступления, но убила при этом молодого парня, который был скорее глуп, чем зол. Может быть, она будет думать об этом много дней, а то и лет, прежде чем поймет, как относиться к этому. А сейчас она просто очень устала.

Она рассказала маме, что они сделали. У Мод так раздулась щека, что левый глаз едва открывался. И она все еще держалась за левый бок, словно чтобы облегчить боль. Выглядела она ужасно.

Карла сказала:

– Мама, ты вела себя очень храбро. Я просто восхищаюсь тобой за то, что ты сделала сегодня.

– Думаю, тут нечем восхищаться, – устало сказала Мод. – Мне так стыдно. Я себя презираю.

– Потому что ты его не любила? – спросила Карла.

– Нет, – ответила Мод. – Потому что любила.

Глава четырнадцатая

Октябрь – декабрь 1942 года

I

Грег Пешков окончил Гарвард с отличием. Он легко мог бы получить докторскую степень по физике, своему профилирующему предмету, и таким образом избежать военной службы. Но он не хотел быть ученым. Он стремился к другому виду власти. А когда война кончится, то участие в военных действиях будет большим плюсом для молодого многообещающего политика. Поэтому он пошел в армию.

С другой стороны, оказаться перед необходимостью действительно воевать ему не хотелось.

Он следил за Европейской войной с огромным интересом, но в то же время просил всех знакомых – а у него их было много в Вашингтоне – найти ему какую-нибудь бумажную должность в Военном министерстве.

Немцы начали летнее наступление 28 июня и стали быстро продвигаться на восток, встречая относительно слабое противодействие, пока не дошли до города Сталинграда, прежде носившего имя Царицын, где были остановлены жестоким сопротивлением русских. Теперь они застряли, с чрезмерно растянутыми линиями коммуникаций, и дело все больше выглядело так, будто русские загнали их в ловушку.

Не успел Грег пройти основной курс боевой подготовки, как его вызвали в кабинет полковника.

– Инженерному корпусу нужен молодой сообразительный офицер для работы в Вашингтоне, – сказал полковник. – Вы проходите обучение в Вашингтоне, но я бы отнюдь не выбрал в первую очередь вас – ведь посмотрите на себя, вы даже свою чертову форму не можете содержать в чистоте! – однако эта работа требует знания физики, а число отвечающих этому требованию, скажем так, ограничено.

– Благодарю вас, сэр! – сказал Грег.

– Только попробуйте проявить этот свой сарказм при своем новом начальстве – пожалеете. Вы будете помогать полковнику Гровсу. Я был с ним в Вест-Пойнте. И худшего сукина сына в жизни не встречал, ни в армии, ни среди гражданских. Удачи!

Грег позвонил Майку Пенфолду из пресс-службы Госдепартамента и выяснил, что до недавнего времени Лесли Гровс возглавлял строительство главных объектов для всей армии США и отвечал за постройку нового здания Военного министерства США – огромное пятистороннее здание, которое стали звать Пентагон. Но его перевели на другой проект, о котором мало было известно. Одни говорили, мол, он так часто оскорблял вышестоящих, что по сути дела это было увольнение; другие – что его новое назначение было еще более важное, но совершенно секретное. И все соглашались, что он – человек эгоистичный, надменный и беспощадный.

– Его что, вообще все ненавидят? – спросил Грег.

– Ну что ты, – сказал Майк. – Только те, кто с ним имел дело.

В кабинет Гровса, находившийся в потрясающем новом здании Военного министерства – светло-коричневом дворце в стиле ар-деко на углу 21-й улицы и Виргиния-авеню – лейтенант Грег Пешков явился с трепетом. Тут же он узнал, что входит в группу под названием «Манхэттенский инженерный район». Это намеренно неинформативное название маскировало организацию, которая работала над созданием бомбы нового типа, используя в качестве взрывчатого вещества уран.

Грег был заинтригован. Он знал, что более легкий изотоп урана U-235 при облучении нейтронами выделяет огромную энергию, и читал в научных журналах несколько работ на эту тему. Но пару лет назад сообщения об этих исследованиях прекратились, и теперь Грег понимал почему.

Ему было известно, что, по мнению президента Рузвельта, работа над проектом идет слишком медленно, и Гровс был назначен, чтобы подхлестнуть ее.

Грег пришел в проект через шесть дней после того, как Гровс стал его руководителем. И первое задание, которое дал Грегу Гровс, – помочь ему приделать звездочки к воротнику рубашки цвета хаки: ему только что присвоили звание бригадного генерала.

– Это нужно, главным образом, чтобы произвести впечатление на всех этих гражданских ученых, с которыми нам придется работать, – проворчал Гровс. – Через десять минут я должен быть на собрании в кабинете министра обороны. Будет лучше, если вы пойдете со мной. Это будет вместо инструктажа.

Гровс был дородным человеком. Ростом шесть футов без одного дюйма, он весил, должно быть, фунтов двести пятьдесят, а то и триста. Пояс форменных брюк он подтягивал повыше, и из-под него выпирал живот. У Гровса были каштановые волосы, которые, наверное, были бы кудрявыми, если бы отросли подлиннее, узкий лоб, толстые щеки, двойной подбородок. Маленькие коричневые усики были почти незаметны. Это был во всех отношениях несимпатичный человек, и Грег отнюдь не горел желанием у него работать.

Гровс и сопровождающие его – в том числе и Грег – вышли из здания и пошли по Виргиния-авеню к Национальной аллее. По пути Гровс сказал Грегу:

– Когда меня поставили на этот проект, то сказали, что это возможность победить в войне. Не знаю, правда ли это, но я намерен действовать так, словно это правда. Того же жду и от вас.

– Да, сэр! – ответил Грег.

Министр обороны еще не переехал в незаконченный Пентагон, и штаб-квартира Военного министерства была по-прежнему в старом здании – длинном, приземистом, старомодном строении, их «временном» доме на Конститьюшн-авеню.

Министр обороны Генри Стимсон был республиканцем, президент поставил его на этот пост, чтобы помешать его партии ставить палки в колеса делу ведения войны, устраивая беспорядки в Конгрессе. В свои семьдесят пять Стимсон был одним из старейших государственных деятелей, аккуратным стариком с белыми усами, но в его серых глазах все еще светился ум.

На этом собрании все были при полном параде, и в комнате было полно важных шишек, в том числе и командующий армией Джордж Маршалл. Грег занервничал и с восторгом подумал, что для человека, который лишь вчера был простым полковником, Гровс держится восхитительно спокойно.

Гровс начал с рассказа в общих чертах, как он собирается установить порядок в десятках задействованных в «Манхэттенском проекте» физических лабораторий, где работали сотни гражданских ученых. Он даже не делал вид, что готов считаться с мнением высокопоставленных чиновников, которые вполне могли полагать, что главные – они. Он обрисовывал свои планы, не утруждая себя использованием таких унизительных фраз, как «с вашего позволения» и «если не возражаете». «Не хочет ли он, чтобы его уволили?» – подумал Грег.

Сам Грег получил так много информации, что ему хотелось вести записи, но больше никто этого не делал, и он догадался, что это будет выглядеть некорректно.

Когда Гровс закончил, один из участников группы спросил:

– Как я понимаю, для проекта жизненно необходим запас урана. Достаточно ли его у нас?

Гровс ответил:

– В руднике на острове Статен – тысяча двести пятьдесят тонн настурана, – это руда, содержащая оксиды урана.

– Тогда нам было бы лучше приобрести какое-то количество… – сказал спросивший.

– В пятницу я купил все, сэр.

– В пятницу? На следующий день после того, как вы были назначены?

– Совершенно верно.

Военный министр спрятал улыбку. Грег почувствовал, что удивление дерзостью Гровса меняется на восхищение его дерзостью.

Человек в адмиральской форме сказал:

– А как насчет приоритетного отношения к проекту? Вам нужно будет утрясти вопросы с комитетом по вопросам военного производства.

– Я виделся с Дональдом Нельсоном в субботу, сэр, – сказал Гровс. Нельсон был гражданским начальником комитета. – Я попросил его пересмотреть наш приоритет.

– И что он ответил?

– Он ответил «нет».

– В том-то и проблема!

– Была. Я сказал ему, что мне придется рекомендовать президенту отказаться от «Манхэттенского проекта», потому что комитет по вопросам военного производства не желает сотрудничать. Тогда он дал нам приоритет три-А.

– Отлично! – сказал министр обороны.

Это тоже произвело на Грега впечатление. Гровс был настоящий танк.

– Теперь вот что, – сказал Стимсон. – Вы будете находиться в подчинении у комитета, который будет подчиняться лично мне. Предложено девять членов…

– Черта с два! – сказал Гровс.

– Что вы сказали? – переспросил министр.

Вот на этот раз Гровс точно зашел слишком далеко, подумал Грег.

Гровс сказал:

– Я не могу отчитываться перед комитетом из девяти человек. Они же мне работать не дадут!

Стимсон усмехнулся. По-видимому, он был слишком старый, стреляный воробей, чтобы его можно было задеть такими словами. Он мягко спросил:

– А сколько бы вы предложили, генерал?

Грег видел, что Гровсу хочется сказать «нисколько», однако тот ответил:

– Трое – было бы идеально.

– Хорошо, – сказал, к изумлению Грега, министр обороны. – Что-нибудь еще?

– Нам понадобится большая площадь, примерно шестьдесят тысяч акров, для уранообогатительного комбината и сопутствующих предприятий. Подходящее место есть возле Оук-Риджа в штате Теннесси. Это долина в горах, так что если произойдет несчастный случай, то взрыв будет локализован.

– Несчастный случай? – сказал адмирал. – А что, есть вероятность?

Гровс не стал скрывать, что считает этот вопрос дурацким.

– Господи боже! Мы же ведем экспериментальные работы над новой бомбой! – сказал он. – Бомбой настолько мощной, что один взрыв сотрет с лица земли средний по величине город. Мы были бы беспросветными тупицами, если бы не учитывали возможность несчастного случая.

Адмирал выглядел так, словно хотел возразить, но Стимсон вмешался и сказал:

– Продолжайте, генерал.

– В Теннесси земля дешевая, – сказал Гровс. – Как и электричество, а ведь наш завод будет использовать огромное количество энергии.

– То есть вы предлагаете купить эту землю.

– Я предлагаю сегодня ее посмотреть… – Гровс взглянул на часы. – По правде говоря, мне уже надо идти, чтобы успеть на поезд до Ноксвилла, – сказал он, вставая. – Надеюсь, вы меня простите, джентльмены, я не хотел бы терять время.

Все сидели словно громом пораженные. Даже Стимсон казался озадаченным. Никто в Вашингтоне и представить себе не мог, чтобы вот так уйти из кабинета министра обороны, прежде чем тот объявит об окончании собрания. Это было грубейшее нарушение этикета. Но Гровсу, казалось, было все равно.

И ему это сошло с рук.

– Отлично, – сказал Стимсон. – Не станем вас задерживать.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Гровс и вышел из комнаты.

Грег поспешил за ним.

II

Самая симпатичная штатская секретарша в новом здании Военного министерства была Маргарет Каудри. У нее были большие темные глаза и широкий чувственный рот. Стоило вам увидеть ее, сидящую за своей машинкой, и если она поднимала на вас взгляд и улыбалась, то у вас возникало чувство, словно вы уже занимаетесь с ней любовью.

Ее отец превратил выпечку в массовое производство. «Печенье Крауди – хрустящее, как у мамы!» Ей работать нужды не было, но она вносила свою лепту в дело победы. Прежде чем пригласить ее на обед, Грег позаботился о том, чтобы она узнала, что его отец тоже миллионер. Наследница большого состояния обычно предпочитает встречаться с богатыми мальчиками: тогда она может быть уверенной, что они не охотятся за ее деньгами.

Стоял октябрь, было холодно. Маргарет была в модном синем пальто с подбитыми плечами и узкой талией. Берет тоже был синий, под цвет пальто, и придавал ей военный вид.

Они пошли в «Риц-Карлтон», но войдя в обеденный зал, Грег увидел отца за ланчем с Глэдис Энджелус. Сидеть с ними, вчетвером, ему не хотелось. Когда он сказал об этом Маргарет, она сказала:

– Ничего, давай пойдем в Университетский женский клуб, здесь за углом. Я в нем состою.

Грег никогда там не бывал, но у него возникло ощущение, что он уже что-то слышал об этом месте. Он попробовал вспомнить, но воспоминание ускользало от него, и он выбросил это из головы.

В клубе Маргарет сняла пальто, под которым оказалось ярко-синее кашемировое платье, соблазнительно облегавшее ее тело. Шляпку и перчатки она снимать не стала, как было принято у респектабельных дам, когда они ели вне дома.

Как обычно, Грег наслаждался ощущением того, что идет под руку с прекрасной женщиной. В обеденном зале Университетского женского клуба было всего несколько мужчин, но все они ему завидовали. И хотя он никогда никому не признался бы, ему это нравилось не меньше, чем спать с женщиной.

Он заказал бутылку вина. Маргарет разбавляла свое вино минеральной водой, по-французски, сказав:

– Я вовсе не хочу потом печатать так, чтобы до вечера исправлять ошибки.

Он рассказал ей про генерала Гровса.

– Хватка у него – что надо! В каком-то смысле он похож на плохо одетого двойника моего отца.

– Все его ненавидят, – заметила Маргарет.

Грег кивнул.

– Он гладит людей против шерсти.

– Твой отец тоже такой?

– Бывает, но обычно он старается расположить к себе человека.

– Мой тоже! Может быть, все успешные люди такие.

Скоро была готова еда. Обслуживание в ресторанах Вашингтона стало более быстрым. Страна воевала, и у мужчин было много важных дел.

Официантка принесла им меню, чтобы они выбрали десерт. Грег взглянул на нее и внезапно узнал Джеки Джейкс.

– Привет, Джеки! – сказал он.

– Привет, Грег, – сказала она, за непринужденностью пряча беспокойство. – Как дела?

Грег вспомнил: детектив рассказывал ему, что она работала в Университетском женском клубе. Именно это и было то самое ускользавшее воспоминание.

– У меня все отлично, – сказал он. – А как ты?

– Замечательно.

– Все так же, как было? – Интересно, подумал он, отец по-прежнему платит ей?

– В общем да.

Грег подумал, что деньги ей выплачивает какой-нибудь юрист, а Лев начисто забыл обо всем этом.

– Ну, здорово, – сказал он.

Джеки вспомнила о своих обязанностях.

– Можно вам предложить что-нибудь на десерт?

– Да, спасибо.

Маргарет заказала фруктовый салат, а Грег – мороженое.

Когда Джеки ушла, Маргарет сказала:

– Она очень хорошенькая.

И выжидательно посмотрела на Грега.

– Да, наверное, – сказал он.

– Но обручального кольца нет.

Грег вздохнул. Женщины так наблюдательны.

– Тебе интересно, как вышло, что я в таких дружеских отношениях с хорошенькой черной официанткой без обручального кольца? – сказал он. – Почему бы мне не сказать правду. У меня был с ней роман, когда мне было пятнадцать лет. Надеюсь, тебя это не шокирует.

– Конечно, шокирует, – сказала она. – Я просто деморализована. – Она говорила не всерьез, но и не шутила – что-то среднее. Он был уверен, что она не особенно возмущена, но, может быть, не хочет создать впечатление, что секс для нее – в порядке вещей. Во всяком случае, не на первом свидании.

Джеки принесла десерт и спросила, будут ли они кофе. Времени у них уже не оставалось – в армии не принято было подолгу обедать, – и Маргарет попросила счет.

– Гостям здесь платить не положено, – объяснила она.

Когда Джеки ушла, Маргарет сказала:

– Как это мило, что ты так нежно к ней относишься.

– Я? – удивился Грег. – Ну, у меня, наверное, хорошие воспоминания о ней… Я бы не возражал снова оказаться пятнадцатилетним.

– А еще – она тебя боится.

– Ничего подобного!

– До ужаса.

– Не думаю.

– Можешь мне поверить. Мужчины все слепы, а вот женщины видят такие вещи.

Грег внимательно присмотрелся к Джеки, когда она принесла счет, и понял, что Маргарет права. Джеки до сих пор боялась. Каждый раз, видя Грега, она вспоминала Джо Брехунова и его бритву.

Это разозлило Грега. Девчонка имела право жить спокойно.

Придется ему с этим что-то делать.

Маргарет, с умом острым как бритва, сказала:

– Думаю, ты знаешь, чего она боится.

– Ее напугал мой отец. Его беспокоило, что я мог на ней жениться.

– У тебя такой страшный отец?

– Он любит, чтобы все было так, как решит он.

– Мой отец тоже такой, – сказала она. – Само очарование, пока его не рассердишь. Но если уж это случилось, то способен на любую гадость.

– Я так рад, что ты меня понимаешь.

Они вернулись на работу. Весь оставшийся день Грег злился. Выходит, что угрозы его отца до сих пор омрачают жизнь Джеки. Но что он может сделать?

Что бы сделал его отец? Вот с какой стороны стоит на это смотреть. Лев бы думал лишь об одном – как добиться своего, и ему было бы плевать, кого он заденет в процессе. Точно так же и генерал Гровс. «И я могу быть таким, – подумал Грег, – я – сын своего отца».

У него начал вырисовываться план.

Вторую половину дня он провел за чтением и написанием краткого изложения по отчету о ходе работ из металлургической лаборатории Чикагского университета. Среди ученых там был и Лео Силард, человек, обосновавший возможность ядерной цепной реакции. Силард был венгерский еврей, учившийся в Берлинском университете – до рокового 1933 года. Возглавлял чикагскую группу исследователей Энрико Ферми, итальянский физик. Ферми, у которого жена была еврейкой, уехал из Италии, когда Муссолини опубликовал свой «Расовый манифест».

Интересно, думал Грег, понимали ли фашисты, что это благодаря их расизму враги получили такой звездопад выдающихся ученых.

В физике Грег разбирался отлично. По теории Ферми и Силарда, когда нейтрон сталкивался с атомом урана, при этом возникало два нейтрона. Эти два нейтрона могли затем столкнуться с другими атомами урана, и тогда нейтронов становилось четыре, потом восемь – и так далее. Силард назвал это цепной реакцией, гениальное определение.

Таким образом, тонна урана могла дать энергии столько, сколько три миллиона тонн угля, – теоретически.

Практически этого никто никогда не делал.

Ферми со своей группой на брошенном футбольном стадионе «Стэгфилд», принадлежащем Чикагскому университету, строили урановую кладку. Чтобы предотвратить внезапный взрыв, они перекладывали уран графитом, который поглощал нейтроны и пресекал цепную реакцию. Целью их было наращивать радиоактивность, очень постепенно, до уровня, на котором больше нейтронов появлялось, чем поглощалось – это доказало бы, что цепная реакция существует в действительности, – а потом ликвидировали бы, быстро – раньше, чем взорвется реактор, стадион, университетский городок, а вполне возможно, что и весь город Чикаго.

Пока что у них ничего не выходило.

Грег написал благоприятный отзыв об отчете, попросил Маргарет Каудри сразу же его напечатать – и понес Гровсу.

Генерал прочитал первый параграф и сказал:

– Это будет работать?

– Ну, сэр…

– Ты же физик, черт побери. Будет это работать?

– Да, сэр, это будет работать, – сказал Грег.

– Хорошо, – сказал Гровс и выбросил отзыв в корзину для мусора.

Грег вернулся за свой стол и посидел немного, глядя на периодическую таблицу Менделеева на противоположной стене. Он был совершенно уверен, что эта урановая поленница будет работать. Его больше волновало, как заставить отца прекратить угрожать Джеки.

Он уже определился раньше, что будет решать эту проблему так, как решал бы ее Лев. Теперь он начал обдумывать детали. Надо было четко обозначить свою позицию.

План начал вырисовываться.

Но хватит ли у него смелости пойти против отца?

В пять он ушел с работы.

По дороге домой он зашел в парикмахерскую и купил опасную бритву – складную, с лезвием, убирающимся в ручку.

– Вы увидите, что для вашей бороды она будет лучше любой безопасной бритвы, – сказал цирюльник.

Но Грег не собирался бриться.

Он жил в отцовском постоянном номере в «Риц-Карлтоне». Когда Грег пришел, Лев с Глэдис пили коктейли.

Он вспомнил, как впервые встретился с Глэдис в этой комнате семь лет назад – она сидела на этом же самом желтом шелковом диване. Теперь она была еще более знаменита. Лев снял ее в нескольких бессовестно оптимистических военных фильмах, где она боролась с зубоскалами-нацистами и выжившими из ума японскими садистами – и выхаживала раненых американских пилотов с квадратными подбородками. Она была уже не так прекрасна, как в двадцать, заметил Грег. Кожа ее лица уже не обладала такой идеальной гладкостью; волосы не казались столь роскошными; а еще она носила лифчик, который, без сомнения, раньше с презрением отвергла бы. Но у нее были прежние голубые глаза, которые, казалось, сияли неодолимым призывом.

Грег взял предложенный мартини и сел. Соберется ли он с духом, чтобы действительно бросить вызов своему отцу? За эти семь лет, прошедшие с тех пор, как он впервые пожал Глэдис руку, он так и не сделал этого. Может быть, время настало.

«Я сделаю это точно так, как сделал бы он», – подумал Грег.

Он отпил из своего стакана и поставил его на журнальный столик с тонкими паучьими ножками. Небрежно, как бы для поддержания беседы, он сказал Глэдис:

– Когда мне было пятнадцать лет, отец познакомил меня с актрисой по имени Джеки Джейкс.

Лев взглянул на него удивленно.

– Я ее, наверное, не знаю, – сказала Глэдис.

Грег вынул из кармана бритву, но пока не открывал. Просто держал в руке, словно взвешивая.

– Я влюбился в нее.

– И зачем ты сейчас ворошишь эту древнюю историю? – спросил Лев.

Глэдис забеспокоилась, почувствовав возникшее напряжение.

Грег продолжал:

– Отец испугался, вдруг я захочу на ней жениться.

– На этой дешевой шлюшке? – насмешливо хохотнул Лев.

– А она была дешевой шлюшкой? – переспросил Грег. – Я думал, она была актрисой, – и он взглянул на Глэдис.

Глэдис вспыхнула от оскорбительного намека.

– И отец нанес ей визит, – сказал Грег, – взяв с собой коллегу, Джо Брехунова. Глэдис, вы с ним знакомы?

– Кажется, нет.

– Вам повезло. У него есть вот такая бритва. – и Грег со щелчком открыл бритву, демонстрируя сверкающее острое лезвие.

Глэдис ахнула.

– Не знаю, в какую игру ты здесь решил играть… – начал Лев.

– Одну минуточку, – перебил его Грег. – Глэдис хочет дослушать мой рассказ! – Он улыбнулся ей, и она ответила ему взглядом, полным ужаса. Он сказал: – Отец сказал Джеки, что, если она еще хоть раз со мной встретится, Джо изрежет ей лицо своей бритвой.

Он качнул лезвием, совсем чуть-чуть, и Глэдис тихонько пискнула.

– Да какого черта! – рявкнул Лев и сделал шаг по направлению к Грегу, но тот приподнял руку с бритвой. Лев остановился.

Грег не знал, сможет ли он ударить отца бритвой. Но Лев этого не знал тоже.

– Джеки живет здесь, в Вашингтоне, – сказал Грег.

– Снова ее дерешь? – процедил отец.

– Нет. Я никого не деру, хотя у меня есть виды на Маргарет Каудри.

– Наследницу кондитера?

– Что, к ней ты тоже пошлешь Джо?

– Не говори ерунды.

– Джеки теперь официантка, она так и не получила роли, на которую надеялась. Иногда я вижу ее на улице. Сегодня она меня обслуживала, я оказался за ее столиком. Каждый раз, видя мое лицо, она думает, что к ней заявится Джо.

– Да она ненормальная, – сказал Лев. – Я о ней и думать забыл, пока ты не напомнил пять минут назад.

– Я могу ей это передать? – сказал Грег. – Я думаю, теперь-то она имеет право на спокойную жизнь.

– Да говори что хочешь, к чертям собачьим! Для меня она не существует.

– Отлично, – сказал Грег. – Она будет счастлива это услышать.

– А теперь убери эту чертову бритву!

– Еще кое-что. Предупреждение.

– Ты – предупреждаешь меня?

– Если с Джеки случится что-то плохое… Хоть что-нибудь… – и Грег повел бритвой из стороны в сторону, совсем чуть-чуть.

– Только не говори мне, – презрительно сказал Лев, – что ты пойдешь и зарежешь Джо Брехунова.

– Нет.

– Меня зарежешь? – сказал Лев, не сумев совсем скрыть беспокойство.

Грег покачал головой.

– Ну так что же, черт тебя возьми? – раздраженно сказал Лев.

Грег посмотрел на Глэдис.

Ей понадобилась секунда, чтобы понять его намерение. Потом она вжалась в мягкую шелковую спинку кресла, на котором сидела, закрыла щеки обеими руками, словно уже защищаясь, и снова вскрикнула, на этот раз громче.

– Ах ты, гаденыш! – сказал Лев.

Грег сложил бритву и встал.

– Ты бы решил эту проблему именно так, отец, – сказал он.

И вышел.

Он хлопнул дверью и прислонился к стене, тяжело дыша, словно долго бежал. Никогда в жизни ему не было так страшно. И все же он чувствовал себя победителем. Он пошел наперекор старику, применив к нему его собственную тактику, и даже напугал его слегка.

Он подошел к лифту, убирая бритву в карман. Дыхание немного выровнялось. Он оглянулся на гостиничный коридор – если бы отец выскочил за ним следом, он бы не удивился. Но дверь номера осталась закрытой, и Грег вошел в лифт и спустился в вестибюль.

Он направился в бар отеля и заказал сухой мартини.

III

В воскресенье Грег решил пойти к Джеки.

Ему хотелось рассказать ей хорошие новости. Адрес он помнил, это была единственная в его жизни информация, добытая им с помощью частного детектива и за деньги. Если только она не переехала с тех пор, то она жила на станции «Юнион», только с другой стороны. Он пообещал ей, что не пойдет к ней домой, но теперь-то он мог ей сказать, что в таких предосторожностях больше нет необходимости.

Он взял такси. Пока ехал по городу, он решил для себя, что будет рад подвести наконец черту и закончить отношения с Джеки. У него остались нежные воспоминания о первой любви, но больше он не хочет иметь никакого отношения к ее жизни. Ему будет приятно думать, что совесть его чиста. И в следующий раз, случайно с ним встретившись, она не испугается до смерти. Они поздороваются, поболтают пару минут и пойдут каждый своей дорогой.

Такси привезло его в бедный квартал одноэтажных лачуг с низкими заборчиками вокруг маленьких двориков. Интересно, подумал он, как Джеки жила все это время? Что она делала, для чего ей были нужны свободные вечера? Конечно, ходила в кино с подружками. Выбиралась ли она на футбольные матчи «Вашингтон Редскинс» или болела за бейсбольную команду «Натс»? Когда он спрашивал, ухаживает ли за ней кто-нибудь, она отвечала загадочно. Может быть, она замужем, но не может себе позволить носить кольцо? По его подсчетам, ей сейчас двадцать четыре. Если она искала принца, то должна была уже найти. Однако она никогда не упоминала о муже, да и детектив тоже.

Он расплатился с таксистом перед маленьким аккуратным домиком с цветочными горшками на бетоне площадки двора – более уютным, чем он ожидал. Едва он открыл калитку, как услышал лай собаки. Это было понятно: одинокая женщина должна чувствовать себя спокойнее с собакой. Он шагнул на крыльцо и позвонил в дверной звонок. Лай стал громче. Судя по звуку, собака была большая, но Грег знал, что это впечатление могло быть обманчиво.

К двери никто не подошел.

Когда собака замолчала, чтобы перевести дух, Грег ясно услышал тишину пустого дома.

На веранде стояла деревянная скамья. Он сел и несколько минут подождал. Никто не шел, ни одна соседка не пришла на помощь – сказать, вернется ли Джеки через несколько минут, вечером или через пару недель.

Он прошел несколько кварталов, купил воскресную «Вашингтон пост» и вернулся на скамейку – читать. Собака, зная, что он здесь, время от времени лаяла. Было первое ноября, и он порадовался, что надел оливково-зеленую форменную шинель и шапку: погода была по-зимнему холодной. Во вторник должны были состояться промежуточные выборы, и «Пост» предсказывала, что демократы проиграют из-за Перл-Харбор. Тот инцидент изменил Америку, и Грег с удивлением осознал, что это произошло меньше чем за год. Сейчас американцы его возраста умирали на острове с названием Гуадалканал, о котором никто раньше никогда и не слышал.

Он услышал, как лязгнула калитка, и поднял голову.

Сначала Джеки его не заметила, и у него было мгновение, чтобы рассмотреть ее. Она выглядела скучно и прилично в темном пальто и простой фетровой шляпе, а в руке у нее была черная книжка. Если бы он хуже ее знал, то подумал бы, что она возвращается домой из церкви.

С ней был маленький мальчик. Он был в твидовом пальто и кепке. И держал ее за руку.

Мальчик первым заметил Грега и сказал:

– Мама, смотри! Там солдат!

Джеки взглянула на Грега, и ее рука взлетела к губам.

Грег встал. Они поднялись по лестнице на веранду. Ребенок! Вот какую тайну она скрывала. Это объясняло, почему ей нужно было быть дома вечерами. Об этом он и не подумал.

– Я же сказала тебе – никогда сюда не приходить, – произнесла она, вставляя ключ в замок.

– Я хотел сказать, что тебе больше не нужно бояться моего отца. Я не знал, что у тебя есть сын.

Она и мальчик вошли в дом. Грег в ожидании остановился у двери. Немецкая овчарка зарычала на него, потом посмотрела на Джеки, ожидая указаний. Джеки бросила на Грега взгляд, видимо думая, не захлопнуть ли дверь у него перед носом, – но, поразмыслив секунду, раздраженно вздохнула и отвернулась, оставив дверь открытой.

Грег вошел и протянул левую руку собаке. Та настороженно обнюхала его кулак и дала временное разрешение. Он прошел за Джеки в маленькую кухню.

– Сегодня День всех святых, – сказал он. Он не был религиозным, но в школе-пансионате ему пришлось выучить все христианские праздники. – Вы поэтому ходили в церковь?

– Мы ходим каждое воскресенье, – ответила она.

– Сегодня день сюрпризов, – пробормотал Грег.

Она сняла с мальчика пальто, посадила его за стол и дала чашку апельсинового сока. Грег сел напротив и спросил:

– Как тебя зовут?

– Джорджи, – ответил ребенок тихо, но уверенно: он не был стеснителен. Грег разглядывал его. Он был симпатичный, в маму, с такими же красиво очерченными губами, но у него кожа была светлее, цвета кофе со сливками, и глаза зеленые – что необычно для негра. Грегу показалось, что он немного похож на его сестру по отцу, Дейзи. Джорджи тоже рассматривал Грега внимательным взглядом, от которого Грег чуть ли не робел.

– Сколько тебе лет, Джорджи? – спросил Грег.

Тот взглянул на мать, ожидая подсказки. Она странно посмотрела на Грега и сказала:

– Ему шесть.

– Шесть! – сказал Грег. – Уже большой мальчик, а? Постой-ка…

Нелепая мысль пришла ему в голову, и он замолчал. Джорджи родился шесть лет назад. Грег с Джеки были любовниками семь лет назад. У него, казалось, остановилось сердце.

Он во все глаза смотрел на Джеки.

– Не может быть, – сказал он.

Она кивнула.

– Он родился в тридцать шестом, – сказал Грег.

– В мае, – сказала она. – Через восемь с половиной месяцев после того, как я уехала из той квартиры в Буффало.

– А мой отец знает?

– Черт, разумеется, нет! Это дало бы ему еще больше власти надо мной.

Ее враждебность исчезла, теперь она просто казалась беззащитной. В ее глазах он увидел мольбу, хотя не был уверен, о чем эта мольба.

Он увидел Джорджи по-новому: светлая кожа, зеленые глаза, странное сходство с Дейзи. «Неужели ты – мой? – думал он. – Неужели это правда?»

И он знал, что это правда.

Его сердце наполнилось странным чувством. Джорджи вдруг показался ему ужасно беззащитным, беспомощным ребенком в жестоком мире, и Грегу было необходимо о нем заботиться, быть уверенным, что с ним не случится беда. Ему захотелось взять ребенка на руки, но он сообразил, что это может испугать малыша, и удержался.

Джорджи поставил свой апельсиновый сок. Он слез со стула, обошел стол и остановился рядом с Грегом. Удивительно прямо глядя на него, спросил:

– Ты кто?

«Умеют дети задавать самые трудные вопросы – подумал Грег. – Что, черт подери, ему ответить? Узнать правду – было бы слишком для этого шестилетки. Я просто бывший дружок твоей мамы, – подумал он. – Просто мимо проходил, и подумал, дай зайду поздороваюсь. Не имеет значения. Может, еще увидимся, а скорее всего – нет».

Он посмотрел на Джеки и увидел, что выражение мольбы стало отчетливее. Он понял, о чем она думает: она отчаянно боялась, что он отвергнет Джорджи.

– Знаешь что? – сказал он и посадил Джорджи себе на колени. – Давай ты будешь звать меня «дядя Грег»?

IV

Грег, дрожа, стоял на галерее зрителей неотапливаемого теннисного корта. Здесь, под западной трибуной брошенного стадиона, на краю чикагского университетского городка, Ферми и Силард построили свою атомную кладку. Грег чувствовал восхищение и страх.

Она представляла собой куб из серых кирпичей, поднимающийся до самого потолка корта, лишь немного отходя от торцевой стены, на которой до сих пор сохранились круглые отметины от сотен мячей. Построить эту поленницу стоило миллион долларов, и из-за нее мог взлететь на воздух весь город.

Графит – материал, из которого делали карандаши, и от него пол и стены корта были покрыты отвратительной пылью. Все, кто хоть немного пробыл в этом помещении, ходили с черными лицами, как шахтеры. И не было ни одного человека в чистом халате.

Графит был не взрывоопасен, напротив – он находился там специально, чтобы подавлять радиоактивность. Но в некоторых из кирпичей в этой кладке были просверлены узкие отверстия, заполненные оксидом урана, а это был материал, излучающий нейтроны. Через поленницу проходили десять каналов для стержней регулирования мощности реактора: это были тринадцатифутовые прутья из кадмия – металла, поглощающего нейтроны еще более активно, чем графит. Прямо сейчас, благодаря этим стержням, все было спокойно. А вот когда их вынут из поленницы, начнется веселье.

Уран уже излучал свою смертельную радиацию, но графит и кадмий поглощали ее. Радиация измерялась счетчиками, которые угрожающе щелкали, и цилиндрическим записывающим устройством, которое, к счастью, молчало. Набор контролирующих и измеряющих устройств в галерее возле Грега был здесь единственным источником тепла.

Посещение Грега пришлось на среду, 2 декабря – жгуче холодный, зимний день в Чикаго. Сегодня был первый день, когда состояние поленницы должно было стать критичным. Грег прибыл, чтобы наблюдать за экспериментом по поручению своего начальника, генерала Гровса. Он жизнерадостно намекал любому, кто спрашивал, что Гровс опасался взрыва и потому отрядил вместо себя Грега, чтобы рисковал он. На самом деле у Грега было более зловещее задание. Он должен был провести первоначальную оценку, чтобы в будущем решить, кто из ученых может оказаться ненадежным.

Безопасность для «Манхэттенского проекта» была кошмаром. Лучшие ученые были иностранцами. Большинство из оставшихся были сторонниками «левых», или являлись коммунистами, или либералами с друзьями-коммунистами. Если бы из проекта убрать всех подозрительных, то там вряд ли остались бы ученые вообще. Потому Грег и пытался определить, кто из них самые неблагонадежные.

Энрико Ферми было около сорока лет – невысокий, лысеющий человек с длинным носом, он возглавлял этот ужасный эксперимент с обаятельной улыбкой. Одет он был в прекрасный костюм-тройку. Утро перевалило за середину, когда он приказал начинать испытание.

Он дал инструкции техникам вынуть из поленницы все стержни регулирования мощности, кроме одного.

– Что, все сразу? – сказал Грег. Это казалось ему ужасно опрометчивым.

Ученый, стоящий рядом с ним – Барни Мак-Хью, – сказал:

– Ночью до этой стадии мы доходили. Все было в порядке.

– Рад это слышать, – отозвался Грег.

Мак-Хью, бородатый и приземистый, у Грега в списке подозреваемых был далеко не в первых рядах. Он был американцем, политикой не интересовался. Единственное черное пятно – жена-иностранка: она была из Англии, что ни к чему хорошему никогда не вело, но само по себе о предательстве еще не свидетельствовало.

Грег ожидал, что вынимать и ставить обратно стержни должны каким-то хитроумным способом, но все оказалось гораздо проще. Техник просто приставил к поленнице лестницу, взобрался до середины и вынул стержни рукой.

Мак-Хью непринужденно сказал:

– Сначала мы собирались сделать это в Аргонском лесу.

– Где это?

– В двадцати милях к юго-западу от Чикаго. Уединенное место. Меньше жертв.

Грег поежился.

– А почему вы передумали и решили сделать это прямо здесь, на Пятьдесят седьмой улице?

– Рабочие, которых мы наняли, устроили забастовку, и нам пришлось сооружать эту чертову штуковину самостоятельно, а мы не могли находиться так далеко от своих лабораторий.

– И поэтому вы решили рискнуть жизнью всех живущих в Чикаго.

– Мы думаем, этого не случится.

Грег тоже так думал, но теперь он уже не был в этом так уверен, стоя в нескольких метрах от урановой поленницы.

Ферми сверял показания приборов со своим прогнозом, написанным для всех стадий эксперимента. По-видимому, начальная стадия шла в соответствии с планом, так как он приказал наполовину вынуть последний стержень.

Некоторые меры предосторожности были приняты. Если радиация станет слишком высокой, то стержень, находящийся в подвешенном состоянии, автоматически будет сброшен в свое гнездо. В случае если это не поможет, такой же стержень был подвязан веревкой к ограждению галереи, и молодой физик, судя по виду чувствующий себя несколько глупо, стоял с топором в руке, готовый в случае опасности перерубить веревку. Наконец, еще трое ученых, которых называли «взвод смертников», были помещены под самый потолок – они стояли на платформе подъемника, который использовали в процессе постройки, с большими банками раствора сульфата кадмия, готовые вылить его на реактор, как заливают костер.

Грег знал, что умножение генерации нейтронов происходит за тысячные доли секунды. Однако Ферми доказывал, что некоторым нейтронам требуется больше времени, может быть, несколько секунд. Если Ферми был прав, проблем не будет. Но если он ошибался, то и взвод со своими банками, и физик с топором превратятся в пар, не успев и глазом моргнуть.

Грег услышал, что щелканье участилось. Он взволнованно посмотрел на Ферми, который проводил вычисления с помощью логарифмической линейки. У Ферми был довольный вид. «Как бы там ни было, – подумал Грег – если что-то пойдет не так, то, наверное, это случится так быстро, что мы ничего не успеем понять».

Щелканье замедлилось. Ферми улыбнулся и распорядился поднять стержень еще на шесть дюймов.

Тем временем прибывали новые ученые, они поднимались по лестнице на галерею в своей тяжелой одежде, какую носят зимой в Чикаго, – в пальто и шарфах, шапках и перчатках. Отсутствие охраны приводило Грега в смятение. Никаких документов никто не проверял: любой из этих людей мог оказаться японским шпионом.

Среди них Грег узнал великого Силарда – высокий, плотный, с круглым лицом и густыми вьющимися волосами. Лео Силард был идеалистом и мечтал, что ядерная энергия освободит человечество от необходимости работать. И к группе, работающей над атомной бомбой, он присоединился с тяжелым сердцем.

Еще шесть дюймов, снова щелканье стало быстрее.

Грег взглянул на часы. Половина двенадцатого.

Вдруг раздался грохот. Все подскочили.

– Черт! – сказал Мак-Хью.

– Что случилось? – спросил Грег.

– Да ясное дело, – сказал Мак-Хью. – Уровень радиации активировал защитный механизм и опустил регулирующий стержень, только и всего.

Ферми объявил:

– Я голоден. Давайте сделаем перерыв на ланч.

С его итальянским акцентом это прозвучало смешно[10].

Как они могут думать о еде? Но возражать никто не стал.

– Никогда не знаешь, насколько может затянуться эксперимент, – сказал Мак-Хью. – Может, на весь день. Лучше поесть, пока есть возможность.

Грегу хотелось кричать.

Все регулирующие стержни вернули в поленницу и закрепили на местах. Потом все вышли.

Большинство направилось в столовую университетского городка. Грег взял горячий сэндвич с сыром и сел рядом с серьезным физиком, которого звали Вильгельм Фрунзе. Ученые в большинстве своем одевались ужасно, но у Фрунзе это просто бросалось в глаза: он был в зеленом костюме с коричневой замшевой отделкой – петли пуговиц, подкладка воротника, накладки на локти, клапаны на карманах. Этот парень в списке Грега был в числе первых. Он был немцем, хотя в середине тридцатых уехал из Германии и поселился в Лондоне. Он был антинацистом, но не коммунистом, у него были социал-демократические убеждения. Он был женат на американке, художнице. Поговорив с ним за ланчем, Грег не нашел причин для подозрений: по-видимому, ему нравилось жить в Америке, и его мало что интересовало, кроме его работы. Но с иностранцами никогда нельзя сказать точно, где лежит предел их преданности.

После ланча он стоял на брошенном стадионе, смотрел на пустые трибуны и думал о Джорджи. Он никому не сказал, что у него есть сын, даже Маргарет Каудри, с которой у него сложились восхитительно близкие отношения, – но ему хотелось рассказать об этом своей матери. Он чувствовал гордость, хоть причин для нее не было: ведь он не принимал никакого участия в судьбе Джорджи, кроме того, что спал с Джеки, – наверняка ничего легче этого он в жизни не делал. И главным чувством тут был восторг. Он чувствовал себя словно в начале какого-то приключения. Джорджи будет расти, и учиться, и меняться, и когда-нибудь станет взрослым; а Грег будет рядом, смотреть и восхищаться…

Ученые вновь собрались около двух часов дня. Теперь на галерее с контрольно-управляющей аппаратурой собралось человек сорок. Эксперимент был со всей тщательностью возобновлен с того момента, где был прерван, Ферми постоянно проверял аппаратуру.

Потом он сказал:

– На этот раз, пожалуйста, поднимите стержень на двенадцать дюймов.

Щелчки стали совсем частыми. Грег ждал, что скорость снизится, как прежде, но этого не происходило. Вместо этого щелканье все ускорялось и ускорялось, пока не превратилось в непрекращающийся рев.

Уровень радиации был выше предела счетчиков, понял Грег, заметив, что всеобщее внимание приковано к самописцу. У него была самонастраиваемая шкала. Когда уровень поднялся, настройка изменилась, потом – снова изменилась, и снова.

Ферми поднял руку. Все замолчали.

– Реактор дошел до критической точки, – сказал он. Улыбнулся – и ничего не сделал.

«Да выключите же эту дрянь!» – захотелось крикнуть Грегу. Но Ферми молчал и был неподвижен, глядя на самописец, и такой был у него авторитет, что никто не посмел его окликнуть. Происходила цепная реакция, но она была под контролем. Он позволил ей продолжаться минуту, затем вторую.

– Господи боже, – пробормотал Мак-Хью.

Грег не хотел умирать. Он хотел стать сенатором. Он хотел и дальше спать с Маргарет Каудри. Он хотел увидеть, как Джорджи пойдет в колледж. «Я еще и половины жизни не прожил», – подумал он.

Наконец Ферми приказал вставить контролирующие стержни на место.

Шум счетчиков снова сменился щелканьем, которое постепенно замедлилось, а потом прекратилось.

У Грега восстановилось дыхание.

Мак-Хью сиял.

– Мы доказали! – сказал он. – Цепная реакция – реальна!

– И контролируема, что важнее, – сказал Грег.

– Да, я полагаю, это действительно более важно, с практической точки зрения.

Грег улыбнулся. Ученые – они такие, он знал это еще с Гарварда: для них реальностью были теории, а мир – очень неточной моделью.

Кто-то достал из соломенной корзины бутылку итальянского вина и бумажные стаканчики. Все ученые выпили по крошечному глотку. Еще одна причина, почему Грег не стал ученым, – они совершенно не умели веселиться.

Кто-то попросил Ферми поставить на корзине свою подпись. Он выполнил просьбу, потом расписались и все остальные.

Техники закрыли мониторы. Все начали разбредаться. Грег остался, наблюдая. Через некоторое время он остался в галерее один с Ферми и Силардом. Он смотрел, как два великих интеллектуала пожали друг другу руки. Силард был большой, круглолицый; Ферми – хрупкий; и на миг Грегу явилось нелепое воспоминание о Лореле и Харди.

Но тут он услышал, как Силард заговорил.

– Друг мой, – сказал он, – я думаю, этот день войдет в историю как черный день человечества.

«Что, черт возьми, он хочет этим сказать?» – подумал Грег.

V

Грег хотел, чтобы его родители приняли Джорджи.

Это будет нелегко. Вне сомнения, им будет неприятно услышать, что у них есть внук, которого от них прятали шесть лет. Они могут рассердиться. Кроме того, они и на Джеки могут смотреть свысока. Читать морали у них нет никакого права, ведь и у них есть незаконнорожденный ребенок – он сам. Но люди нелогичны.

Он не был уверен, будет ли иметь значение, что Джорджи черный. Родители Грега спокойно относились к расовым вопросам и никогда не говорили плохо о «ниггерах» или «жидах», как некоторые другие из их поколения. Но узнав, что в семье есть негр, они могли изменить отношение.

Он думал, что труднее всего будет с отцом, и поэтому решил поговорить сначала с матерью.

На Рождество он получил небольшой отпуск и поехал к ней в Буффало. У Марги была большая квартира в лучшем здании в городе. В основном она жила одна, но у нее была кухарка, две горничные и шофер. Еще у нее был сейф, полный драгоценностей, и гардероб размером с гараж на две машины. Но мужа у нее не было.

Лев был в городе, но, по обыкновению, в канун Рождества выходил в свет с Ольгой. Официально он все еще был женат на ней, хотя уже много лет не проводил ночи в ее доме. Насколько Грегу было известно, Ольга и Лев ненавидели друг друга, но по какой-то причине раз в год встречались.

В этот вечер Грег с матерью обедали вместе в ее квартире. Чтобы доставить ей удовольствие, Грег надел смокинг. «Люблю, когда мои мужчины хорошо одеты», – часто говорила она. На обед у них был рыбный суп, жареная курица и с детства любимый Грегом персиковый пирог.

– Мама, у меня есть для тебя новость, – волнуясь, сказал он, когда служанка налила кофе. Он боялся, что мама рассердится. Ему было страшно не за себя, а за Джорджи. Неужели, думал он, это и значит быть родителем – волноваться за кого-то больше, чем за себя?

– Хорошая новость? – спросила она.

В последние годы она набрала вес, но все еще была очень красива в свои сорок шесть лет. Если в ее темных волосах и пробивалась седина, то парикмахер тщательно ее закрашивал. Сегодня вечером на ней было простое черное платье и короткое алмазное ожерелье.

– Очень хорошая, но, наверное, несколько неожиданная, так что, пожалуйста, держи себя в руках.

Она приподняла черные брови, но ничего не сказала.

Он сунул руку в карман смокинга и достал фотографию. На ней был Джорджи на красном велосипеде, с лентой на руле. У заднего колеса была еще пара колесиков для устойчивости, чтобы не упасть. У ребенка было восторженное выражение лица. Рядом с ним, опустившись на одно колено, с гордым видом стоял Грег.

Он дал матери фотографию.

Она с минуту задумчиво изучала ее. Потом сказала:

– Я полагаю, ты подарил этому малышу велосипед на Рождество.

– Верно.

Она посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, у тебя есть ребенок?

– Его зовут Джорджи.

– Ты женат?

– Нет.

Она отбросила фотографию.

– О господи! – яростно сказала она. – Что вы за люди такие, Пешковы!

– Не понимаю, о чем ты говоришь! – в отчаянии воскликнул он.

– Еще один незаконный ребенок! Еще одна женщина будет его воспитывать одна!

Он понял, что в Джеки она видела себя в юности.

– Мама, мне было пятнадцать лет…

– Почему нельзя, чтобы все было по-человечески? – обрушилась она на него. – Ради всего святого, что плохого, если ребенок родится в законном браке?

Грег опустил голову.

– Ничего…

Ему было стыдно. До этого момента он сам себе казался пассивным участником этой драмы, даже жертвой. Все, что произошло, сделали с ним отец и Джеки. Но его мать смотрела на это по-другому, и сейчас он понимал, что она права. Он не задумывался, когда спал с Джеки; он не расспрашивал ее, когда она беззаботно сказала, что о контрацепции беспокоиться не надо; и он не стал перечить отцу, когда Джеки ушла. Он был очень молод, это так; но если он был достаточно взрослый, чтобы с ней спать, то он был достаточно взрослый, чтобы принять ответственность за последствия.

Мать все еще бушевала.

– Ты что, не помнишь, как ты сам говорил: «А где папа?», «А почему он не ночует с нами?», «А почему нам нельзя пойти с ним домой к Дейзи?». А потом, когда ты подрос, какие драки ты устраивал, когда мальчишки тебя дразнили! А как ты злился, когда тебя не приняли в этот чертов яхт-клуб!

– Конечно, я помню.

Рукой в перстнях она ударила по столу так, что задрожали хрустальные бокалы.

– Так как же ты мог обречь другого ребенка на такие же мучения?

– Я узнал о его существовании всего два месяца назад. Отец угрожал его матери.

– Кто она?

– Ее зовут Джеки Джейкс. Она официантка.

Он достал другую фотокарточку.

– Симпатичная негритяночка, – со вздохом сказала мать. Она успокаивалась.

– Она надеялась стать актрисой, но, наверное, рассталась с этой мечтой, когда родился Джорджи.

– Да уж, ребенок погубит карьеру вернее, чем гонорея, – кивнула Марга.

Грег отметил: мать подтвердила, что актрисе для того, чтобы добиваться успеха, надо спать с нужными людьми. Ей-то откуда об этом знать? Хотя она же была певицей в ночном клубе, когда встретилась с его отцом…

По этой дорожке он идти не хотел.

– А ей ты что подарил на Рождество? – спросила мать.

– Медицинскую страховку.

– Хороший выбор. Лучше, чем плюшевого мишку.

Грег услышал шаги в прихожей. Отец вернулся. Грег торопливо сказал:

– Мама, ты встретишься с Джеки? Будешь относиться к Джорджи как к внуку?

Она прикрыла рот рукой.

– О боже, я – бабушка… – Она не знала, ужасает ее это или радует.

Грег наклонился к ней.

– Я так не хочу, чтобы отец его отверг… Ну пожалуйста!

Она не успела ответить: в комнату вошел отец.

– Привет, милый, – сказала Марга. – Как прошел вечер?

С угрюмым видом он уселся за стол.

– Ну, мне подробнейшим образом перечислили все мои недостатки, так что можно сказать, я прекрасно провел время.

– Бедный. Но поел ты хорошо? А то я в одну минуту приготовлю тебе омлет.

– Еда была нормальная.

Фотографии лежали на столе, но Лев пока их не заметил.

Вошла служанка.

– Господин Пешков, вы будете кофе?

– Нет, спасибо.

Марга сказала:

– Принеси водки: может быть, чуть позже господин Пешков пожелает выпить.

– Да, госпожа.

Грег заметил, как мать заботится, чтобы отцу было удобно и приятно. Наверное, именно поэтому Лев ночевал здесь, а не у Ольги.

Служанка принесла на серебряном подносе бутылку водки и три маленьких рюмки. Лев по-прежнему пил водку по-русски, не разводя и не охлаждая.

Грег сказал:

– Отец, ты ведь знаешь Джеки Джейкс…

– Опять ты о ней? – раздраженно сказал отец.

– Да, потому что есть факт, которого ты не знаешь.

Это был хороший способ привлечь его внимание. Он терпеть не мог, когда другие знали что-то, чего не знал он.

– Какой?

– У нее есть ребенок.

Грег подтолкнул к отцу фотографию через стол.

– Твой?

– Ему шесть лет. Как ты думаешь?

– Об этом она ни слова ни сказала.

– Она тебя боялась.

– Что, она думала, я с ним сделаю, зажарю и съем?

– Не знаю, отец. Ты же специалист наводить на людей страх.

Лев испытующе взглянул на него.

– Однако ты учишься.

Он говорил о той сцене с бритвой. «Может быть, я тоже учусь наводить на людей страх», – подумал Грег.

– Ну и зачем ты мне показываешь эти фото?

– Я подумал – может быть, тебе будет приятно узнать, что у тебя есть внук.

– От чертовой двухгрошовой актриски, которая хотела заграбастать себе богача?

– Милый! – сказала мать. – Не забывай, пожалуйста, что я тоже была двухгрошовой певичкой, которая хотела заграбастать себе богача.

Он был в бешенстве. Секунду он сверлил взглядом Маргу, но потом выражение его лица изменилось.

– Знаешь что? – сказал он. – А ведь ты права. Кто я такой, чтобы судить эту Джеки Джейкс?

Грег и Марга смотрели на него, удивленные этим внезапным самоуничижением.

– Я ведь и сам такой же, – сказал он. – Я был голью перекатной из трущоб Санкт-Петербурга, пока не женился на дочери моего хозяина, Ольге Вяловой.

Грег поймал взгляд матери, и она почти незаметно пожала плечами, что означало: «Никогда не угадаешь».

Лев снова взглянул на фото.

– Если бы не цвет, мальчонка был бы похож на моего брата Григория. Подумать только! До сих пор я был уверен, что все эти негритята одинаковые.

Грег затаил дыхание.

– Отец, так ты с ним встретишься? Пойдешь со мной посмотреть на своего внука?

– Черт, ладно! – Лев откупорил бутылку, налил водку и передал Марге и Грегу их рюмки. – Как бы там ни было… Как зовут мальчишку?

– Джорджи.

Лев поднял рюмку.

– Ну, за Джорджи!

Все выпили.

Глава пятнадцатая

Январь – февраль 1943 года

I

Ллойд Уильямс взбирался по узкой горной тропе в хвосте цепочки отчаянных беженцев.

Дышалось легко. Он уже привык. Он несколько раз переходил Пиренеи. На ногах у него были эспадрильи – тапочки на веревочной подошве, дающие ногам более надежное сцепление с каменистой землей. Поверх синего комбинезона на нем было теплое пальто. Сейчас на солнце было жарко, но, когда группа поднимется повыше, а солнце сядет, температура опустится ниже точки замерзания.

Впереди него брели два выносливых пони, трое местных жителей и восемь усталых, перепачканных беглецов, все – тяжело нагруженные. Среди них были трое американских летчиков, выжившая команда бомбардировщика «Либерейтор», совершившего вынужденную посадку в Бельгии. Еще в группе было два британских офицера, совершивших побег из лагеря военнопленных «Офлаг-65» в Страсбурге. Остальные были – чешский коммунист, еврейка со скрипкой и таинственный англичанин, которого звали Ветряк и, наверное, это был какой-нибудь шпион.

Все они прошли долгий путь и перенесли множество лишений. Это был последний этап их пути, и самый опасный. Если их сейчас схватят, то будут пытать, пока они не выдадут тех смельчаков, и мужчин и женщин, которые им помогали проделать этот путь.

Вела группу Тереза. Карабкаться в гору для непривычных людей было тяжелым трудом, но, чтобы снизить риск быть обнаруженными, нужно было идти быстро, и Ллойд заметил, что беженцам было легче не отставать, если их вела маленькая, милая женщина.

Тропинка стала более пологой и расширилась, выходя на небольшую полянку. Вдруг раздался громкий голос.

– Стой! – прозвучало по-французски с немецким акцентом.

Цепочка резко остановилась.

Из-за скалы появились два немецких солдата. В руках у них были обычные винтовки системы «Маузер» со скользящим затвором и магазином на пять патронов.

Инстинктивно Ллойд потянулся к карману пальто, где у него лежал заряженный 9-миллимитровый пистолет «люгер».

Бежать с материковой Европы стало еще труднее, и работа Ллойда стала еще более опасной. В конце прошлого года немцы оккупировали южную половину Франции, презрительно игнорируя правительство Французского государства Виши как неудачную бутафорию, которой оно всегда и являлось. Полоса шириной в десять километров вдоль всей границы с Испанией была теперь объявлена запретной зоной.

– Доброе утро, господа, – по-французски обратилась Тереза к солдатам. – Все в порядке? – Ллойд хорошо ее знал и мог различить в ее голосе легкую дрожь, но он надеялся, что часовые этого не заметят.

Среди французских полицейских было много фашистов и мало коммунистов, но все они были ленивы, и никто не хотел преследовать беглецов по обледеневшим тропам Пиренеев. А вот немцы хотели. Немецкие войска вошли в приграничные городишки и начали патрулировать тропы и протоптанные мулами горные дороги, которыми пользовались Ллойд с Терезой. Францию оккупировали не ударные войска: те бились в России, где недавно потерпели поражение под Сталинградом после долгих и кровопролитных боев. Среди немцев, находившихся во Франции, было много стариков, мальчишек и ходячих раненых. Но казалось, это лишь заставляло их сильнее стремиться доказать свою пригодность. В отличие от французов, они мало на что закрывали глаза.

И теперь старший из двух солдат – тощий как смерть, с седыми усами – спросил Терезу:

– Куда направляетесь?

– В деревню Ламонт. Везем продукты вам и вашим товарищам.

Этот немецкий отряд перешел в отдаленную горную деревню, вышвырнув местных жителей. Уже потом они поняли, как трудно снабжать находящиеся в этой местности войска. Со стороны Терезы это было гениальной мыслью – подрядиться возить им еду (за немалое вознаграждение) и таким образом получить доступ в запретную зону.

Тощий солдат подозрительно посмотрел на мужчин с мешками за спиной.

– Все это – для немецких солдат?

– Надеюсь, – сказала Тереза. – Ведь здесь, наверху, больше никому это не продашь. – Она вынула из кармана листок бумаги. – Вот приказ, подписанный вашим сержантом Эйнштейном.

Солдат внимательно прочитал и вернул листок. Потом он посмотрел на подполковника Уилла Донелли, тучного американского пилота.

– Он что, француз?

Ллойд сунул руку в карман, где лежал пистолет.

Внешность беженцев представляла собой проблему. В этой части света местные – что французы, что испанцы – обычно были маленькие и смуглые. И все были худыми. И Ллойд и Тереза под это определение подходили, да и чех со скрипачкой тоже. Но англичане были белокожие и светловолосые, а американцы – здоровенные.

– Гийом родился в Нормандии, – сказала Тереза. – Это из-за масла он такой.

Младший солдат, бледный мальчишка в очках, улыбнулся Терезе. При взгляде на нее так и тянуло улыбнуться.

– А вино у вас есть? – сказал он.

– Конечно.

Лица часовых заметно посветлели.

– Хотите немножко прямо сейчас? – сказала Тереза.

– На солнце все время жажда мучит, – сказал старший.

Ллойд открыл короб, который везли на одном из пони, вынул четыре бутылки руссийонского белого вина и протянул им. Немцы взяли каждый по две бутылки. Все заулыбались, стали пожимать руки. Старший часовой сказал:

– Езжайте, друзья.

Беженцы двинулись дальше. На самом деле Ллойд не ждал беды, но никогда не знаешь наверняка, и он был рад оставить пост позади.

Чтобы добраться до Ламонта, потребовалось еще два часа. Абсолютно нищая деревенька – горстка грубых лачуг да кое-где пустые овины – стояла на краю маленького высокогорного плато, и кое-где только-только начинала показываться весенняя трава. Ллойду стало жаль живших здесь людей: так мало у них было, но даже это у них отняли.

Группа дошла до середины поселка, и все с облегчением сбросили свой груз. Их окружили немецкие солдаты.

Это самый опасный момент, подумал Ллойд.

Сержант Эйнштейн возглавлял взвод из пятнадцати-двадцати солдат. Все помогали выгружать продукты: хлеб, колбасу, свежую рыбу, концентрированное молоко, консервы. Солдаты были довольны, что им доставили продукты, да и новым лицам были рады. Они весело разговаривали со своими благодетелями.

А беженцы должны были говорить как можно меньше. Именно сейчас их легко могло выдать любое слово. Кое-кто из немцев мог знать французский достаточно хорошо, чтобы отличить английский или американский акцент. Даже те, кто говорил по-французски сносно – как Тереза и Ллойд, – могли выдать себя грамматической ошибкой. Легко было сказать sur le table вместо sur la table, но ни один француз никогда такой ошибки не сделает.

В качестве компенсации два имевшихся в их группе настоящих француза изо всех сил старались, чтобы их было слышно – хоть обычно это было им несвойственно. Они вмешивались в разговор всякий раз, как только какой-нибудь солдат заговаривал с беженцем.

Тереза вручила сержанту счет, и он долго его проверял, а потом долго отсчитывал деньги.

Наконец они могли идти – с пустыми седельными корзинами и с легким сердцем. Они прошли около полумили вниз, а потом группа разделилась. Тереза с французами и лошадьми пошла дальше вниз. А Ллойд с беженцами свернул на тропу, уходящую вверх.

К этому времени немецкие часовые наверняка должны быть уже достаточно пьяны, чтобы заметить, что вниз спускается меньше людей, чем поднималось. Но если они начнут задавать вопросы, Тереза скажет, что несколько человек начали играть с солдатами в карты и нагонят их позже. А потом часовых сменят, и немцы потеряют след.

Ллойд заставил свою группу идти два часа, затем дал им десятиминутную передышку. Всем перед дорогой выдали бутылки с водой и пакеты с сушеным инжиром для восстановления сил. Их уговаривали больше ничего не брать: Ллойд по опыту знал, что бережно хранимые книги, серебряные вещицы, украшения и граммофонные пластинки покажутся слишком тяжелыми и полетят в заснеженные ущелья задолго до того, как падающие от усталости путники доберутся до перевала.

Начался самый тяжелый участок. Дальше путь будет все более темным, холодным и скалистым. Перед границей снега Ллойд велел всем наполнить бутылки водой из чистого холодного ручья.

Когда опустилась ночь, они продолжали идти. Позволять людям спать было опасно: они могли замерзнуть до смерти. Они устали и спотыкались и скользили на обледеневших скалах. Их скорость снизилась, тут уж было ничего не поделать. Ллойд не мог позволить цепочке растянуться: отставшие могли сойти с тропы, а кроме того, встречались неожиданные трещины, куда неосторожные могли свалиться. Но у него пока что никогда никто не погибал.

Среди беглецов было много офицеров, и потому они иногда противоречили Ллойду, спорили, когда он говорил, что нужно продолжать идти. Чтобы придать Ллойду больше авторитета, его повысили до майора.

В середине ночи, когда их настроение уже опустилось ниже дна самого глубокого ущелья, Ллойд объявил:

– Теперь вы в нейтральной Испании! – на что они ответили нестройными возгласами. По правде говоря, он точно не знал, где проходит граница, и произносил эти слова, когда чувствовал, что этот импульс необходим больше всего.

Когда занялась заря, они снова воспрянули духом. Идти им было еще порядочно, но теперь тропа шла вниз, и их окоченевшие руки и ноги постепенно начали оттаивать.

С восходом солнца они миновали маленький городок с возвышающейся на вершине холма церковью цвета дорожной пыли. Сразу за ним они дошли до большого сарая у самой дороги. Внутри стоял зеленый грузовик «форд» с платформой и грязным брезентовым тентом. Грузовик был достаточно большой, чтобы на нем уместились все. За рулем сидел капитан Сильва, англичанин испанского происхождения, работавший вместе с Ллойдом.

Там же, к удивлению Ллойда, оказался майор Лоутер, бывший начальником курсов разведчиков в Ти-Гуине и с раздражением осуждавший – возможно, он просто завидовал – дружбу Ллойда с Дейзи.

Ллойд знал, что Лоути был направлен в британское посольство в Мадриде, и предполагал, что он работает в Секретной разведывательной службе Великобритании, но не ожидал встретить его настолько далеко от столицы.

Лоутер был в дорогом фланелевом костюме, но уже измятом и испачканном. Он стоял возле грузовика с хозяйским видом.

– С этого момента вы под моим началом, Уильямс, – сказал он. Посмотрел на беженцев. – Который из вас – Ветряк?

Это могло быть и настоящее имя, а мог быть пароль.

Таинственный англичанин шагнул вперед и поздоровался с ним за руку.

– Я – майор Лоутер. Я отвезу вас прямиком в Мадрид. – Снова повернувшись к Ллойду, он сказал: – Боюсь, что твоей группе придется добираться до ближайшей железнодорожной станции.

– Одну минуту, – сказал Ллойд. – Этот грузовик принадлежит моей организации. – Он сам приобрел его на средства подразделения военной разведки, которое помогало спастись бежавшим пленным. – И водитель подчиняется мне.

– Ничего не поделаешь, – отрезал Лоутер. – Ветряк имеет первостепенное значение.

Секретная разведслужба всегда считала, что они имеют первостепенное значение.

– Я не согласен, – сказал Ллойд. – Я не понимаю, что нам мешает всем поехать на грузовике в Барселону, как планировали. А потом вы можете отвезти Ветряка поездом в Мадрид.

– Твоего мнения, сопляк, я не спрашивал. Делай, что сказано.

– Я нисколько не возражаю поехать со всеми в грузовике, – примирительно вступил в разговор сам Ветряк.

– Пожалуйста, предоставьте это мне, – прервал его Лоутер.

Ллойд сказал:

– Все эти люди только что перешли через Пиренеи. Они измучены.

– Тогда им лучше отдохнуть, прежде чем они продолжат путь.

Ллойд покачал головой.

– Слишком опасно. Мэр этого городка на горе нам симпатизирует, потому-то мы и встречаемся здесь. Но дальше, в долине, другие настроения. Гестапо повсюду, вы это знаете, и большинство испанских полицейских – не на нашей, а на их стороне. Моя группа находится под угрозой ареста за нелегальный переход границы. А вам известно, как трудно вытащить людей из тюрем Франко, даже если они ни в чем не повинны.

– Я не собираюсь тратить время на споры с тобой. Я старше тебя по званию.

– Нет, не старше.

– Что?

– Я майор. Так что не смейте больше называть меня сопляком, если не хотите остаться с разбитым носом.

– У меня важное задание!

– Что же вы не позаботились о собственном транспорте?

– Потому что можно воспользоваться этим!

– Этим воспользоваться нельзя.

Вперед шагнул Уилл Донелли, здоровенный американец.

– Я за майора Уильямса, – заявил он. – Он мне только что жизнь спас. А вы, майор Лоутер, ни черта не делаете.

– Это к делу не относится, – сказал Лоутер.

– Ну, ситуация мне кажется очень простой, – сказал Донелли. – Грузовик находится в распоряжении майора Уильямса. Майор Лоутер хочет его забрать, но он его не получит. И все дела.

– Не встревайте, – сказал Лоутер.

– Так уж вышло, что я подполковник, так что я старше по званию вас обоих.

– Но это дело не в вашей компетенции!

– Но и не в вашей, это очевидно. – Донелли обратился к Ллойду: – Может, пора двигаться?

– Я настаиваю! – рявкнул Лоутер.

Донелли снова повернулся к нему.

– Майор Лоутер, – сказал он. – Заткни хлебало. Это приказ.

– Ладно, ребята, – сказал Ллойд. – Все в грузовик!

Лоутер смерил Ллойда испепеляющим взглядом.

– Я с тобой расквитаюсь, валлийский ублюдок, – сказал он.

II

В день, когда в Лондоне зацвели нарциссы, Дейзи и Малыш отправились к врачу.

Это посещение было идеей Дейзи. Она была сыта по горло обвинениями Малыша из-за невозможности забеременеть. Он вечно сравнивал ее с женой своего брата Энди, Мэй, у которой было уже трое детей.

– Должно быть, что-то у тебя не в порядке! – сказал он враждебно.

– Но ведь я уже беременела, – возразила она и поморщилась, вспоминая, как было больно, когда произошел выкидыш; потом она вспомнила, как заботился о ней Ллойд, и снова почувствовала боль – уже другого рода.

– Ты могла стать бесплодной от чего-то, произошедшего уже потом.

– Ты тоже.

– Ты о чем?

– О том, что дело может быть не только во мне, но точно так же и в тебе.

– Не говори ерунды.

– Знаешь что, давай договоримся. – У нее мелькнула мысль, что она словно ведет переговоры – как это делал бы ее отец Лев. – Я соглашусь на обследование – если согласишься ты.

Это его удивило, и он замялся, но потом сказал:

– Ладно. Сначала пойдешь ты. Если скажут, что у тебя все в порядке, тогда пойду я.

– Нет, – сказала она. – Ты пойдешь первым.

– Почему?

– Потому что я не верю твоим обещаниям.

– Ну ладно, тогда пойдем вместе.

Дейзи сама не знала, почему придает этому значение. Она Малыша не любила, давно уже не любила. Она была влюблена в Ллойда Уильямса, а он все еще был в Испании, у него там была работа, о которой ему нельзя было много рассказать. Но ее мужем был Малыш. Он был, конечно, неверен ей, у него было множество женщин. Но и она ему тоже изменяла – хоть и всего лишь с одним мужчиной. У нее не было морального права его упрекать, и это ее парализовало. Она лишь чувствовала, что если будет исполнять свой долг жены, то, может, ей и удастся сохранить остатки уважения к себе.

Доктор вел прием на Харли-стрит, недалеко от их дома, хотя здесь район был не столь богатый. Дейзи нашла обследование неприятным. Доктор был мужчина и начал с того, что принялся распекать ее за десятиминутное опоздание. Он задал ей кучу вопросов о ее здоровье в целом, и о месячных, и о том, что он называл «близостью» с мужем – не глядя на нее, но делая записи авторучкой. Потом он засовывал ей во влагалище холодные металлические инструменты.

– Я делаю это каждый день, так что вам не о чем беспокоиться, – сказал он, но его усмешка тут же убедила ее в обратном. Выйдя от врача, она ожидала, что Малыш откажется от договоренности и не пойдет, в свою очередь, на прием. Вид у него был кислый, но он вошел.

Пока Дейзи ждала, она перечитала письмо от своего брата по отцу, Грега. Он узнал, что у него есть ребенок – в результате романа, что был у него с темнокожей девчонкой, когда ему было пятнадцать лет. К изумлению Дейзи, этот плейбой Грег с восторгом писал о своем сыне и намеревался принимать участие в жизни ребенка – хотя скорее как дядя, чем как отец. И что было еще более удивительно, Лев виделся с ребенком и заявил, что тот – умный мальчишка.

Какая ирония в том, подумала она, что у Грега сын есть, хотя он ему и не нужен, а у Малыша – нет, хотя он о нем так отчаянно мечтает.

Малыш вышел от доктора через час. Доктор пообещал отдать результаты обследования через неделю. Когда они ушли, был полдень.

– После такого мне нужно выпить, – сказал Малыш.

– Мне тоже, – сказала Дейзи.

Они посмотрели вдоль улицы с рядами одинаковых домов в одну сторону, потом в другую.

– Это не улица, а какая-то пустыня. Ни одного паба поблизости!

– В паб я не пойду, – сказала Дейзи. – Я хочу мартини, а в пабах мартини готовить не умеют. – Она знала это по собственному опыту. В Челси она попросила в баре «Королевская голова» сухой мартини, а ей подали стакан отвратительного теплого вермута. – Пожалуйста, давай пойдем в отель «Клэридж». Это же всего в пяти минутах отсюда.

– Вот это – мысль что надо!

В баре отеля «Клэридж» было полно знакомых. Ограничения военного времени в ресторане действовали, но «Клэридж» нашел выход: поскольку не было запрета раздавать еду бесплатно, они устроили бесплатный буфет, установив лишь, как обычно, высокие цены на спиртное.

Дейзи и Малыш сидели в этом великолепии ар-деко, потягивая коктейли, и Дейзи понемногу приходила в себя.

– Врач меня спрашивал, болел ли я свинкой, – сказал Малыш.

– Ты же болел. – Вообще-то это была детская болезнь, но Малыш подцепил ее пару лет назад. Когда они были в Восточной Англии, их определили на постой к викарию, у которого было трое маленьких сыновей, от которых Малыш и заразился. Болезнь у него проходила очень тяжело. – Он не сказал, почему спрашивает?

– Нет. Ты же знаешь этих врачей. Ни за что ни черта не скажут.

Дейзи подумалось, что она уже не так легкомысленна, как раньше. В прежние времена они бы никогда не стала столько времени размышлять о своей семейной жизни. Ей всегда нравилось, как к этому относилась Скарлетт О’Хара из «Унесенных ветром»: «Я подумаю об этом завтра». Теперь это осталось в прошлом. Может быть, она повзрослела.

Малыш заказывал второй коктейль, а Дейзи взглянула в сторону дверей и увидела входящего маркиза Лоутера в измятой и испачканной форме.

Дейзи его терпеть не могла. Догадавшись о ее отношениях с Ллойдом, он стал обращаться к ней с вкрадчивой фамильярностью, словно у них была сблизившая их тайна.

И сейчас он без приглашения сел за их столик, стряхнул пепел сигары на свои брюки хаки и потребовал коктейль «манхэттен».

Дейзи сразу поняла, что он замышляет недоброе. В его глазах светилось злорадное предвкушение, которое нельзя было объяснить просто ожиданием хорошего коктейля.

Малыш сказал:

– Лоути! Я тебя не видел год, а то и больше! Где ты пропадал?

– В Мадриде, – ответил Лоути. – Рассказывать нельзя, сам понимаешь. Военная тайна. А ты как?

– Трачу кучу времени на обучение пилотов, но в последнее время и на задания вылетал несколько раз – сейчас наши бомбардировки Германии стали активнее.

– Это тоже отлично! Пусть немцы сами попробуют своей стряпни.

– Уж это точно. Однако среди пилотов растет недовольство.

– Правда? Почему?

– Потому что вся эта болтовня про военные цели – полная чушь. Бомбить немецкие заводы нет никакого смысла, их просто отстроят заново. Так что мы бьем по большим площадям рабочих жилых районов с плотной застройкой. Нехватку рабочих так быстро не восполнить.

Лоутера, казалось, это потрясло.

– Это должно означать, что наша политика – уничтожение гражданского населения.

– Так оно и есть.

– Но правительство нас уверяет…

– Правительство врет, – сказал Малыш. – И те, кто летает на бомбардировщиках, это знают. Многим, конечно, наплевать, но некоторые переживают. Они считают, что если мы делаем то, что правильно, то мы должны об этом заявлять открыто. А если мы делаем то, чего делать не должны, – то надо это прекратить.

Лоутер, похоже, чувствовал себя неловко.

– Может быть, не стоит говорить об этом здесь, – сказал он.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Малыш.

Им принесли по второму коктейлю. Лоутер повернулся к Дейзи.

– А как поживает наша крошка? – сказал он. – Вы должны что-то делать для победы. Незанятым рукам найдет работу черт, как говорится.

Дейзи ответила ровным, безразличным тоном:

– Теперь, когда бомбежки Лондона прекратились, женщины в качестве водителей «скорой помощи» уже не нужны, так что я работаю в американском Красном Кресте. Мы располагаемся на Пэлл-Мэлл. Мы делаем что можем, чтобы помочь попавшим сюда американским военным.

– Одинокие мужчины нуждаются в женской компании, а?

– Обычно им просто тоскливо в чужой стране. Они рады услышать родную речь.

– Полагаю, вы отлично умеете их утешить, – ухмыльнулся Лоути.

– Я стараюсь.

– Не сомневаюсь.

– Слушай, Лоути, ты не перебрал с выпивкой? – сказал Малыш. – Потому что говоришь ты сейчас совершенно неподобающим образом.

Ухмылка Лоутера стала злорадной.

– Да ладно тебе, Малыш, не делай вид, что ты ничего не знаешь. Ты что, слепой?

– Малыш, пожалуйста, поедем домой, – сказала Дейзи.

Он не обратил на нее внимания, повернувшись к Лоутеру:

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

– Спроси ее про Ллойда Уильямса.

– Что еще за Ллойд Уильямс? – спросил Малыш.

– Если ты не поедешь, я поеду домой одна, – заявила Дейзи.

– Дейзи, ты знаешь Ллойда Уильямса?

«Это твой брат», – подумала Дейзи и почувствовала страшное желание раскрыть эту тайну и повергнуть его в ступор, но поборола искушение.

– Ты его тоже знаешь, – сказала она. – Он учился с тобой в Кембридже. А еще он водил нас однажды в мюзик-холл в Ист-Энде, много лет назад.

– А! – сказал Малыш, вспоминая. Потом он озадаченно снова взглянул на Лоутера. – Ну? – Малышу было трудно представить такого, как Ллойд, своим соперником. С растущим недоумением он добавил: – Ведь он даже приличную одежду не мог себе позволить?

Лоутер сказал:

– Три года назад он проходил у меня обучение в Ти-Гуине, там как раз жила Дейзи. Как я сейчас припоминаю, ты, кажется, тогда рисковал жизнью, летая на «Хоукер харрикейнах» над Францией. А она строила глазки этому валлийскому хорьку в твоем собственном фамильном доме!

Малыш начал заливаться краской.

– Если ты это все выдумываешь, Лоути, я тебя прибью!

– Спроси свою жену! – с самоуверенной улыбкой ответил Лоутер.

Малыш повернулся к Дейзи.

Она не спала с Ллойдом в Ти-Гуине. Она с ним спала в его собственной постели, в доме его матери, в дни бомбардировок Лондона. Но она не могла объяснять это Малышу вот здесь, при Лоутере, и все равно это были мелочи. Обвинение в неверности было справедливым, и она не собиралась этого отрицать. Тайна была раскрыта. Все, чего она сейчас хотела, – это сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

Она сказала:

– Малыш, я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, но не при этом злорадном негодяе.

– Так ты не будешь этого отрицать? – изумленно воскликнул Малыш.

Сидевшие за соседним столиком посмотрели на них и смущенно вернулись к своим напиткам.

Дейзи тоже повысила голос.

– Я не позволю, чтобы меня допрашивали в баре отеля «Клэридж»!

– Так ты признаешь это? – рявкнул он.

В зале стало тихо.

Дейзи встала.

– Здесь я не буду ничего ни признавать, ни отрицать. Я буду говорить с тобой об этом дома, наедине, как обсуждают такие вещи культурные люди.

– О господи, так ты это сделала, ты спала с ним! – взревел Малыш.

Даже официанты приостановили работу и замерли, глядя на скандал.

Дейзи пошла к двери.

– Шлюха! – взвизгнул Малыш.

На этом ставить точку Дейзи не собиралась. Она повернулась к Малышу.

– Кому, как не тебе, разбираться в шлюхах! Я имела несчастье встретиться с двумя твоими, помнишь? – она оглядела зал. – Джоани и Перл их звали! – презрительно сказала она. – Какая жена стерпела бы это? – И она быстро вышла, не дожидаясь ответа.

Она села в ожидающее у отеля такси. Когда машина тронулась с места, она увидела, как из дверей отеля выскочил Малыш и сел в следующее в очереди такси.

Она назвала водителю адрес.

С одной стороны, Дейзи чувствовала облегчение оттого, что правда открылась. Но ей было и очень грустно. Она понимала: что-то закончилось.

До дома было лишь четверть мили. Когда она приехала, сзади остановилось такси Малыша.

Он последовал за ней в холл.

Она поняла, что не может оставаться здесь, в одном доме с ним. С этим было покончено. Никогда больше ей не делить с ним кров и постель.

– Пожалуйста, принесите мне чемодан, – сказала она дворецкому.

– Да, миледи.

Она огляделась. Особняк восемнадцатого века, идеальных пропорций, с элегантными изгибами лестниц – но на самом деле ей не было жаль его покидать.

– Куда ты едешь? – спросил Малыш.

– В гостиницу, я полагаю. Но уж, во всяком случае, не в «Клэридж».

– На встречу с любовником!

– Нет, он сейчас за границей. Но – да, я люблю его. Прости, Малыш. Ты не имеешь права меня судить, твои поступки были еще хуже – но сама я себя осуждаю.

– С меня довольно! – сказал он. – Я с тобой развожусь!

Она поняла, что ждала этих слов. Теперь они сказаны, и все кончено. С этого момента для нее начиналась новая жизнь.

Она вздохнула.

– Слава богу, – сказала она.

III

Дейзи сняла квартиру на Пиккадилли. Там была по-американски большая ванная комната с душем. Еще там было два раздельных туалета (один для гостей) – нелепая экстравагантность в глазах большинства англичан.

К счастью, у Дейзи не было проблем с деньгами. Ее дедушка Вялов оставил ей достаточно, и с двадцати одного года она вступила во владение своим богатством. Все оно было в американских долларах.

Новую мебель купить было трудно, так что она принялась покупать старинную, которой можно было найти сколько угодно, и за бесценок. Чтобы придать комнатам бодрый, жизнерадостный вид, она развесила по стенам современную живопись. Она наняла пожилую прачку и девчонку-горничную – и обнаружила, что легко можно вести хозяйство без дворецкого или кухарки, особенно если нет привередливого мужа.

Слуги в доме на Мэйфэр упаковали всю ее одежду и прислали ей в автофургоне. Дейзи с прачкой провели полдня, раскрывая коробки и аккуратно размещая вещи на новом месте.

Она чувствовала себя и оскорбленной, и освобожденной. В итоге она решила, что это к лучшему. Ее отвергли, но эта рана заживет, а она навсегда освободится от Малыша.

Через неделю она вспомнила об обследовании. Интересно, каковы его результаты, подумала она. Доктор, разумеется, сообщит Малышу, ведь он муж. Спрашивать его она не хотела, да это казалось ей уже и не важно, и она забыла об этом.

Она с увлечением создавала себе новый дом. Пару недель она была слишком занята, чтобы с кем-нибудь общаться. Закончив с квартирой, она решила, что пора встретиться со всеми друзьями, которыми она до сих пор пренебрегала.

Друзей у нее в Лондоне было множество. Она жила здесь вот уже семь лет. Последние четыре года Малыша большую часть времени не было дома, и она ходила на приемы и балы одна, так что теперь, оставшись без мужа, не почувствует большой разницы, полагала она. Несомненно, Фицгерберты вычеркнут ее из списка гостей, но лондонское высшее общество состоит не из них одних.

Она стала коробками покупать виски, джин и шампанское, обшаривая Лондон в поисках того, что можно было купить легально, и покупая остальное на черном рынке. Потом она разослала приглашения на прием по случаю новоселья.

Ответы начали приходить с быстротой, не предвещающей ничего хорошего, и все это были отказы.

В слезах она позвонила Еве Мюррей.

– Почему никто не хочет идти ко мне на новоселье? – воскликнула она жалобно.

Через десять минут Ева была у нее.

Она прибыла с тремя детьми и няней. Джейми было шесть лет, Анне четыре, а малышке Карен – два.

Дейзи повела ее смотреть квартиру, потом велела подать чай, пока Джейми превращал диван в танк, используя сестер в качестве команды.

– Дейзи, дорогая, тут тебе не Рим, – сказала Ева, усаживаясь. Она говорила по-английски со смесью акцентов: немецкого, американского и шотландского.

– Я знаю, – отозвалась Дейзи. – Тебе так удобно?

Ева была уже на позднем сроке и скоро должна была родить четвертого ребенка.

– Можно, я подложу что-нибудь под ноги?

– Конечно, – Дейзи принесла ей подушку.

– Лондонское общество – добропорядочное, – продолжала Ева. – Только не думай, что я это одобряю. Меня многие не принимают, и бедного Джимми часто обливают презрением за то, что он женился на полуеврейке из Германии.

– Это ужасно.

– Я бы никому не пожелала такого отношения, какими бы ни были его причины.

– Иногда я ненавижу англичан.

– Ты забываешь, каковы американцы. Разве ты не помнишь свой рассказ о том, какие снобы – буффальские девчонки?

– Мне кажется, это было так давно! – рассмеялась Дейзи.

– Ты ушла от мужа, – сказала Ева. – И ты не можешь отрицать, что сделала это демонстративно, осыпав его оскорблениями в баре отеля «Клэридж».

– А ведь я выпила всего один мартини!

Ева широко улыбнулась.

– Как жаль, что меня там не было!

– А мне почти жаль, что я там была.

– Ты сама понимаешь, что все лондонское высшее общество последние три недели ни о чем не говорит, кроме этого!

– Наверное, мне надо было это предвидеть.

– Боюсь, что теперь любой, кто появится на твоем приеме, будет выглядеть как сторонник адюльтеров и разводов. Даже мне не хотелось бы, чтобы моя свекровь узнала, что я заехала к тебе на чай.

– Но это так несправедливо… Малыш первый мне изменил!

– А ты думала, что к женщинам относятся справедливо?

Дейзи вспомнила, что у Евы были и другие причины для волнения, кроме снобизма. Ее семья по-прежнему оставалась в нацистской Германии. Фиц наводил справки через шведское посольство и узнал, что ее отец, врач, находился в концентрационном лагере, а брата, скрипичных дел мастера, избила полиция, переломав ему руки.

– Когда я думаю о твоих бедах, то начинаю презирать себя, что жалуюсь на что-то…

– Не надо презирать себя. Но прием этот – отмени.

Так Дейзи и сделала.

Однако чувствовала она себя паршиво. Работа в Красном Кресте занимала ее днем, а вот вечерами ей было некуда идти и нечего делать. Два раза в неделю она ходила в кино. Она пробовала читать «Моби Дика», но нашла его скучным. Однажды в воскресенье она пошла в церковь. Построенная Реном церковь Святого Иакова, стоявшая напротив дома, где она жила, на Пиккадилли, была разрушена бомбами, и она пошла в церковь Святого Мартина. Малыша на службе не было, а вот Фиц с Би были, и всю службу Дейзи глядела на затылок Фица, размышляя о том, что она была влюблена в двух его сыновей. Малыш унаследовал внешность своей матери и черствый эгоизм отца. Ллойд – красоту отца и доброе сердце Этель. «Почему мне понадобилось столько времени, чтобы это понять?» – с удивлением подумала она.

В церкви было полно знакомых, но после службы никто с ней не заговорил. Она была одна, почти без друзей, в чужой стране, посреди войны.

Однажды вечером она остановила такси, поехала в Олдгейт и постучала в дверь к Леквизам. Когда Этель открыла, Дейзи сказала:

– Я приехала просить руки вашего сына.

Этель рассмеялась и обняла ее.

Она привезла угощенье – банку американской тушенки, полученную от американского летчика. Для англичан, получавших продукты по карточкам, такие вещи были роскошью. Они с Этель и Берни устроились на кухне и включили радио, где передавали танцевальную музыку. Песню «Под арками» Фланагана и Аллена пели все вместе.

– Бад Фланаган родился как раз здесь, в Ист-Энде, – гордо сказал Берни. – Его настоящее имя – Хаим Рубен Вайнтроп.

Леквизы с восторгом обсуждали отчет Бевериджа, правительственный документ, ставший неимоверно популярным.

– Опубликован при консервативном премьер-министре, написан либеральным экономистом! – сказал Берни. – А предлагает то, чего всегда добивалась партия лейбористов! В политике понимаешь, что начинаешь побеждать, когда противники крадут твои идеи.

Этель сказала:

– Суть в том, что каждый человек работоспособного возраста должен платить еженедельный страховой взнос, а потом получать пособие, когда заболеет, останется без работы, станет стар или овдовеет.

– Простое предложение, но оно преобразит нашу страну, – с энтузиазмом сказал Берни. – Теперь с пеленок и до гробовой доски – никто в нашей стране не будет нищенствовать!

– И правительство приняло этот документ? – спросила Дейзи.

– Нет, – сказала Этель. – Клем Эттли очень давил на Черчилля, но тот так и не утвердил его. Министерство финансов считает, что это обойдется слишком дорого.

– Чтобы его претворить в жизнь, придется нам сначала победить на выборах, – сказал Берни.

Забежала Милли, дочь Берни и Этель.

– Я ненадолго, – сказала она. – Эйби посидит с детьми с полчасика.

Свою работу она потеряла: сейчас женщины не покупали дорогих нарядов, даже если могли их себе позволить; но бизнес ее мужа по выделке кожи, к счастью, процветал, и у них уже было двое малышей, Ленни и Пэмми.

За какао они заговорили о том, кого все они обожали. О Ллойде новостей было немного. Раз в шесть-восемь месяцев Этель получала письмо на бланке посольства в Мадриде – с сообщением, что он жив, здоров и борется с фашизмом. Его произвели в майоры. Дейзи он не писал никогда, опасаясь, что письмо мог увидеть Малыш, но теперь это было можно. Дейзи дала Этель свой новый адрес и записала адрес Ллойда – номер полевой почты.

Может ли он приехать в отпуск – они не имели никакого представления.

Дейзи рассказала про своего брата Грега и про его сына Джорджи. Она знала, что уж от Леквизов меньше всего стоит ждать осуждения и что они порадуются вместе с ней такой новости.

Рассказала она и о семье Евы, оставшейся в Берлине. Берни был евреем, и когда он услышал о сломанных руках Руди, у него на глаза навернулись слезы.

– Надо было им выйти на улицы и драться с фашистскими сволочами, пока была возможность! – сказал он. – Как это сделали мы.

– У меня на спине до сих пор остались шрамы, – сказала Милли. – Когда на Гардинерз полиция двинулась на толпу и витрина не выдержала… Я их стеснялась, и Эйби их увидел, когда мы были уже полгода женаты… Но он сказал, что гордится мной.

– Да, драка на Кейбл-стрит была нешуточная, – сказал Берни. – Но мы положили конец этому сволочному беспределу. – Он снял очки и вытер глаза платком.

Этель обняла его за плечи.

– А я в тот день всех уговаривала остаться дома… Ты был прав, а я – нет.

Он печально улыбнулся.

– Такое нечасто случается.

– Но с фашизмом у нас было покончено, когда после событий на Кейбл-стрит ввели «Закон об общественном порядке», – сказала Этель. – Парламент запретил ношение формы политических партий в общественных местах. И это их добило. Раз они не могли разгуливать туда-сюда в своих черных рубашках, они больше ничего из себя не представляли. Консерваторы это сделали, надо отдать им должное.

Леквизы, семья политиков, говорили и о послевоенной реформе, которую планировали лейбористы. Их лидер, спокойный и гениальный Клемент Эттли, сейчас был заместителем премьер-министра Черчилля, а глава профсоюзов Эрни Бевин – министром труда. То, каким они видели будущее, внушало и Дейзи радостное волнение.

Милли ушла, и Берни отправился спать. Когда Дейзи с Этель остались одни, Этель спросила:

– Так ты действительно хочешь выйти замуж за моего Ллойда?

– Больше всего на свете! Как вы думаете, получится?

– Конечно. Почему же нет?

– Потому что у нас было такое непохожее окружение… Вы такие хорошие люди. Вы живете, чтобы служить обществу.

– Кроме нашей Милли. Она, как и брат Берни, хочет зарабатывать деньги.

– Но и у нее остались на спине шрамы после Кейбл-стрит.

– Это правда.

– Ллойд такой же, как вы. Политика для него не дополнительное занятие вроде хобби, это для него – главное в жизни. А я – эгоистичная миллионерша.

– Мне кажется, – задумчиво сказала Этель, – брак бывает двух видов: один – когда люди становятся партнерами, им удобно вместе, у них общие надежды и страхи, они вместе растят детей, помогают и поддерживают друг друга. – Дейзи поняла, что Этель говорит о себе и Берни. – А второй – дикая страсть, безумие, упоение и секс, возможно, с кем-то совсем не подходящим, может быть, с человеком, которым ты не восхищаешься, а может быть, на самом деле он тебе даже не нравится… – Дейзи была уверена, что она думает о романе с Фицем. Она затаила дыхание, понимая, что сейчас Этель говорит ей чистую правду, без прикрас. – Мне посчастливилось, у меня было и то и другое, – сказала Этель. – И мой тебе совет – если представится возможность такой сумасшедшей любви – хватайся за нее обеими руками, и черт с ними, с последствиями.

– Надо же, – сказала Дейзи.

Вскоре она уехала. Она чувствовала себя польщенной, что Этель открыла ей душу. Но когда она вернулась в свою пустую квартиру, ее охватила тоска. Она сделала себе коктейль – и вылила. Поставила на огонь чайник и сняла. Радиопередачи закончились. Она лежала в холодной постели и отчаянно жалела, что нет рядом Ллойда.

Она сравнивала семью Ллойда с собственной. У обеих жизнь текла не гладко, но Этель из неподходящего материала выковала семью сильную, готовую прийти на помощь, а вот Ольга, родная мать Дейзи, этого сделать не смогла – хотя в этом было больше вины Льва, чем Ольги. Этель была замечательной женщиной, и Ллойд унаследовал многие ее качества.

Где он сейчас, что он делает? Каким бы ни был ответ, он наверняка в опасности. Вдруг его убьют теперь, когда наконец она свободна и ничто не мешает ей любить его и выйти за него замуж? Что ей делать тогда, если он погибнет? Собственная жизнь представлялась ей тогда конченой: ни мужа, ни любимого, ни друзей, ни родной страны. Она плакала, пока не уснула – уже под утро.

Утром она долго спала. В полдень, накинув черный шелковый халатик, она пила кофе в своей маленькой столовой, когда ее пятнадцатилетняя горничная вдруг сообщила:

– Госпожа, пришел майор Уильямс.

– Что? – севшим голосом произнесла она. – Не может быть!

И тут в дверь вошел он – с вещмешком на плече.

У него был усталый вид, недельная щетина, и, по всей видимости, спал он, не снимая формы.

Она обняла его и стала целовать заросшее щетиной лицо. Он тоже ее целовал, несколько смущенный тем, что не может перестать улыбаться.

– От меня, наверное, так несет, – сказал он между поцелуями. – Я неделю не переодевался.

– От тебя пахнет, как от сыроварни! – сказала она. – Это замечательно! – Она потянула его в спальню и стала раздевать.

– Я по-быстрому приму душ? – сказал он.

– Нет! – сказала она и толкнула его обратно на кровать. – Я не могу ждать! – Желание сводило ее с ума. И по правде говоря, запах тоже. Казалось бы, он должен был вызывать отвращение, но вышло как раз наоборот. Ведь это был он, человек, о котором она уже думала, что он мог погибнуть, а сейчас ее ноздри и легкие чувствуют его! Она была готова плакать от радости.

Чтобы снять брюки, надо было начать с обуви, что было проблематично, и она решила этим не заниматься. Лишь расстегнула его ширинку. Потом сбросила черный шелковый халатик и задрала ночнушку до пояса, все это время глядя со счастливым вожделением на белый пенис, поднимающийся из грубой ткани цвета хаки. Потом она оседлала Ллойда, опустилась, наклонилась вперед и поцеловала его в губы.

– О боже, – сказала она. – Не могу передать, как же я тебя ждала.

Она легла на него сверху, не очень двигаясь, но целуя снова и снова. Он взял в ладони ее лицо и всмотрелся.

– Это на самом деле? – спросил он. – Не очередной сказочный сон?

– Это на самом деле, – сказала она.

– Как хорошо! Не хотел бы я сейчас проснуться.

– Я хочу, чтобы так было всегда.

– Хорошая мысль, только долго мне так не выдержать, – и он начал двигаться под ней.

– Если будешь продолжать, я сейчас кончу, – сказала она.

И оказалась права.

Потом они долго лежали в постели и разговаривали.

Ему дали двухнедельный отпуск.

– Живи здесь, – сказала она. – Ты можешь навещать родителей каждый день, но ночью я хочу, чтобы ты был здесь.

– Мне бы не хотелось испортить тебе репутацию.

– Поезд ушел. Лондонское общество меня уже бойкотирует.

– Я знаю. – С вокзала Ватерлоо он позвонил Этель, и та рассказала ему, что Дейзи рассталась с Малышом, и дала ее новый адрес.

– Надо подумать о контрацепции, – сказал он. – Я куплю резинок, но, может быть, ты захочешь решить этот вопрос иначе? Как ты думаешь?

– Ты не хочешь, чтобы я забеременела? – спросила она. Вопрос прозвучал печально, она это заметила, и он тоже.

– Не пойми меня неправильно, – сказал он. И, приподнявшись на локте, продолжал: – Я сам незаконнорожденный. Мне лгали о моем происхождении, и когда я узнал правду, то это было для меня страшным потрясением… – Его голос дрогнул от волнения. – Я никогда не позволю, чтобы через это прошли мои дети. Никогда.

– Но нам не пришлось бы им лгать!

– Мы сказали бы им, что не были женаты и что на самом деле твоим мужем был другой человек?

– Не понимаю, почему бы и нет.

– Подумай, как бы их изводили в школе.

Ее он не убедил, но было ясно, что для него это вопрос очень серьезный.

– И что ты предлагаешь? – спросила она.

– Я хочу, чтобы у нас были дети. Но только когда мы будем в браке. Друг с другом.

– Да я поняла, – сказала она. – Но значит…

– Значит, придется подождать.

Как медленно до мужчин доходят намеки.

– Я не очень придерживаюсь традиций, – сказала она, – но все же существуют некоторые условности…

Он наконец понял, к чему она клонит.

– А! Хорошо. Минуточку… – И он встал в постели на колени. – Дейзи, дорогая…

Она залилась смехом. Как же забавно он выглядел, полностью одетый в форму – и с голым членом, выглядывающим из ширинки.

– Можно, я тебя так сфотографирую? – спросила она.

Он посмотрел вниз и понял, почему она смеется.

– О, прошу прощения.

– Нет, не вздумай застегиваться! Оставайся как есть и говори, что собирался.

– Дейзи, дорогая, ты будешь моей женой? – спросил он, широко улыбаясь.

– Не раздумывая! – сказала она.

Они снова легли и обнялись.

Скоро новизна его запаха перестала будоражить. Они вместе пошли в душ. Она намылила его с головы до ног, и его смущение, когда она касалась интимных мест, веселило ее и доставляло удовольствие. Она вымыла ему голову шампунем, а грязные ноги терла щеткой.

Когда он стал чистым, то настоял, что теперь он будет ее мыть, но едва дошел до груди, как им снова пришлось заняться любовью. Теперь они стояли под душем, и по их телам текла горячая вода. Он явно забыл о своем беспокойстве по поводу незаконной беременности, а ее это не волновало.

Потом он стоял у зеркала и брился. Она завернулась в большое полотенце и села на крышку унитаза, глядя на него. Он спросил:

– Сколько времени понадобится, чтобы ты развелась?

– Не знаю. Надо будет поговорить с Малышом.

– Только не сегодня. Я хочу, чтобы ты была весь день со мной.

– А когда же ты пойдешь к родителям?

– Может быть, завтра.

– Тогда я поеду к Малышу в это же время. Я хочу покончить с этим как можно скорее.

– Хорошо, – сказал он. – Так и решим.

IV

Входя в дом, где она жила с Малышом, Дейзи чувствовала себя странно. Еще месяц назад это был ее дом. Она могла свободно приходить и уходить, когда пожелает, и входить в любую комнату, не спрашивая разрешения. Слуги беспрекословно выполняли все ее распоряжения. Теперь в этом же самом доме она была чужой. Она не стала снимать шляпку и перчатки и должна была следовать за старым дворецким, который провел ее в утреннюю гостиную.

Малыш не стал пожимать ей руку или целовать в щеку. Он был полон праведного негодования.

– Я еще не нанимала адвоката, – сказала Дейзи, усаживаясь. – Я хотела сначала поговорить с тобой сама. Надеюсь, мы сможем развестись, не возненавидя друг друга. В конце концов, у нас нет детей, за которых мы стали бы воевать, и денег у нас обоих полно.

– Ты меня предала! – сказал он.

Дейзи вздохнула. Очевидно, все будет не так, как она надеялась.

– Мы оба изменяли друг другу, – сказала она. – Ты начал первый.

– Ты меня унизила! Все в Лондоне об этом знают!

– Я же пыталась помешать тебе выставить себя на посмешище в «Клэридже» – но ты слишком увлекся, оскорбляя меня! Я надеюсь, ты хотя бы врезал этому мерзкому маркизу?

– Как я мог! Он оказал мне услугу…

– Он мог оказать тебе большую услугу, поговорив об этом по-тихому в клубе.

– Я не понимаю, как ты могла увлечься таким низкородным ублюдком, как Уильямс. Я кое-что о нем разузнал. Его мать была горничной!

– Однако я в жизни не видела более эффектной женщины.

– Надеюсь, ты в курсе, что никому не известно, кто его отец.

Забавнее и быть не могло, подумала Дейзи.

– Я знаю, кто его отец, – сказала она.

– Кто?

– Тебе я докладывать не собираюсь.

– Вот видишь!

– Мне кажется, к делу это не относится, не так ли?

– Ну да.

– Может, мне все же следует общаться с тобой через адвоката… – Дейзи встала. – Малыш, я когда-то любила тебя, – печально сказала она. – С тобой было весело. Мне жаль, что тебе оказалось меня недостаточно. Я желаю тебе счастья. Надеюсь, ты женишься на той, кто подойдет тебе лучше и родит тебе много сыновей. Я действительно была бы очень рада, если бы так вышло.

– Но так не выйдет, – сказал он.

Она уже направилась было к двери, но сейчас снова обернулась к нему.

– Почему ты так говоришь?

– Я получил ответ от врача, к которому мы ходили.

Она совсем забыла про обследование. Сейчас, когда они расстались, это, казалось, не имело значения.

– И что он сказал?

– С тобой все в порядке, можешь плодить щенков сколько угодно. Но вот у меня детей быть не может. У взрослых свинка иногда заканчивается бесплодием, и как раз это со мной и случилось… – Он горько рассмеялся. – Столько времени в меня стреляли эти чертовы немцы, а сразили трое сопляков того викария…

Ей стало жаль его.

– Малыш, мне так больно это слышать…

– Сейчас тебе будет еще больнее. Потому что я не буду с тобой разводиться.

Ей вдруг стало холодно.

– Что ты говоришь?.. Почему?

– А какой мне смысл? Жениться снова я не собираюсь, детей у меня быть не может. Наследником станет сын Энди.

– Но я хочу выйти за Ллойда!

– А мне какое дело? Чтобы у меня детей не было, а у него были?

Дейзи была ошарашена. Неужели счастье вырвут у нее из рук, теперь, когда оно, кажется, совсем рядом?

– Малыш, не может быть, чтобы ты говорил серьезно!

– Никогда в жизни я еще не был так серьезен.

– Но Ллойд хочет собственных детей!

– Вот и думал бы об этом до того, как т-т-трахать чужую жену!

– Ну что ж, ладно! – с вызовом сказала она. – Тогда я сама подам на развод.

– На каком основании?

– Измена, разумеется.

– Но у тебя нет доказательств.

Она хотела сказать, что за ними дело не станет, но он злорадно усмехнулся и добавил:

– А уж я позабочусь, чтобы у тебя их и дальше не было.

С растущим ужасом она поняла, что у него это может получиться, если он будет более осмотрителен в связях.

– Но ты вышвырнул меня из дома! – сказала она.

– А на суде я скажу, что мой дом для тебя всегда открыт.

Она безуспешно пыталась сдержать слезы.

– Я и представить себе не могла, – сказала она горестно, – что ты когда-нибудь будешь меня так ненавидеть.

– Не могла представить? – сказал Малыш. – Ну так теперь ты знаешь наверняка.

V

Ллойд Уильямс отправился к Малышу Фицгерберту в дом на Мэйфэр поздним утром, когда Малыш должен был еще быть трезвым, и передал через дворецкого, что пришел майор Уильямс, дальний родственник. Он думал, что стоит попытаться поговорить с Малышом как мужчина с мужчиной. Не собирался же Малыш посвятить всю оставшуюся жизнь мести? Ллойд был в форме, намереваясь воззвать к Малышу как солдат к солдату. Должен же возобладать здравый смысл.

Ллойда провели в утреннюю гостиную, где с сигарой в руке сидел, читая газету, Малыш. Он узнал Ллойда мгновенно.

– Ты! – сказал он, едва уяснил, кто перед ним. – Можешь убираться сразу.

– Я пришел просить тебя дать Дейзи развод.

– Пошел вон! – сказал Малыш, вставая.

Ллойд сказал:

– Я вижу, ты раздумываешь, не дать ли мне по шее, но справедливости ради я должен тебя предупредить, что это будет не так легко, как ты себе это представляешь. Я поменьше ростом, но в полусреднем весе я выиграл немало соревнований по боксу.

– Не собираюсь я пачкать руки.

– Хорошее решение. Ну а про развод передумаешь?

– Разумеется, нет!

– Есть одно обстоятельство, неизвестное тебе, – сказал Ллойд. – Интересно, может быть, оно поможет тебе изменить решение?

– Сомневаюсь, – сказал Малыш. – Но давай, раз уж пришел – выкладывай.

Он сел, не предложив стула Ллойду.

«Ну, сам виноват», – подумал Ллойд.

Он вынул из кармана старую коричневую фотографию.

– Не будешь ли любезен взглянуть на эту мою фотографию.

Ллойд положил фотографию на журнальный столик рядом с пепельницей Малыша.

Малыш взял карточку в руки.

– Это не ты. Этот человек похож на тебя, но он в викторианской форме. Должно быть, это твой отец.

– На самом деле это мой дед. Переверни.

Малыш прочитал надпись на обороте.

– Граф Фицгерберт? – насмешливо произнес он.

– Да. Прежний граф, твой дед, – он и мой дед. Дейзи нашла эту фотографию в Ти-Гуине. – Ллойд сделал глубокий вдох. – Ты говорил Дейзи, что никому не известно, кто мой отец. Так я могу тебе сказать. Это граф Фицгерберт. Мы с тобой братья, – и он замолчал, ожидая реакции.

Малыш рассмеялся.

– Это нелепо!

– Я тоже так сначала подумал, когда впервые услышал об этом.

– Ну, должен сказать, ты меня удивил. Мне кажется, ты мог бы явиться с чем-нибудь получше, чем эта невероятная нелепость.

Ллойд надеялся, что после этого сообщения отношение Малыша изменится, но пока что ничего не получалось. Однако он продолжал убеждать.

– Ну подумай, разве это невозможно? Разве это не происходит все время в богатых домах? Хорошенькие горничные, распутные молодые аристократы, и природа берет свое. Рождается ребенок – дело замалчивают. Пожалуйста, не делай вид, будто понятия не имел, что такие вещи случаются.

– Несомненно, это обычное дело. – Уверенность Малыша поколебалась, но он продолжал хорохориться. – Однако многие лишь делают вид, что имеют отношение к аристократии.

– Да брось ты! – пренебрежительно сказал Ллойд. – Мне-то не нужны связи с аристократией. Я же не мальчик на побегушках, мечтающий о богатстве. Я родился в уважаемой семье политиков-социалистов. Мой дед по материнской линии был одним из основателей Федерации шахтеров Южного Уэльса. И меньше всего мне требуются незаконные связи с пэром тори. Я чувствую себя крайне неловко.

Малыш снова расхохотался, но еще менее уверенно.

– Ты чувствуешь себя неловко! Что за снобизм наизнанку!

– Наизнанку? Да у меня больше шансов стать премьер-министром, чем у тебя! – Тут Ллойд сообразил, что разговор напоминает спор, кто дальше писает, – совсем не то, что ему было нужно. – Неважно, – сказал он. – Я просто пытаюсь убедить тебя не мстить мне всю жизнь – ну хотя бы потому, что мы братья.

– Я все равно в это не верю, – сказал Малыш, положив фотографию на журнальный столик и взяв свою сигару.

– Я тоже сначала не верил, – Ллойд не оставлял попыток: на кону было все его будущее. – Но мне напомнили, что моя мать, когда забеременела, работала в Ти-Гуине; что она всегда избегала говорить о моем отце и что незадолго до моего рождения она вдруг откуда-то получила средства на покупку дома в Лондоне. Я пристал к ней со своими подозрениями, и она признала правду.

– Это же просто курам на смех.

– Но ты знаешь, что это правда, разве нет?

– Ничего подобного я не знаю.

– Да знаешь. И неужели ради нашего родства ты не поступишь достойно?

– Разумеется, нет.

Ллойд понял, что ничего не добьется. Он почувствовал себя опустошенным. У Малыша была возможность испортить жизнь Ллойду, и он твердо решил ею воспользоваться.

Ллойд взял фотографию и положил обратно в карман.

– Ты спросишь об этом у нашего отца. Просто не сможешь удержаться. И захочешь выяснить.

Малыш презрительно фыркнул.

Ллойд направился к двери.

– Я надеюсь, он скажет тебе правду. Пока, Малыш.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Глава шестнадцатая

Март 1943 года

I

Полковник Альберт Бек получил в правое легкое русскую пулю в Кракове в марте 1943 года. Ему повезло: хирург его легкое дренировал и потом расправил, что спасло ему жизнь. Ослабевшего от кровопотери и почти неизбежной инфекции, Бека отправили поездом домой, и в результате он оказался в Берлине, в госпитале, где работала Карла.

Это был крепкий, жилистый человек едва за сорок, преждевременно полысевший, с выступающей нижней челюстью, как нос драккара викингов. Когда он впервые заговорил с Карлой, он был под действием лекарств, горел от лихорадки и до безумия был неосторожен.

– Мы проигрываем войну, – сказал он.

Карла немедленно насторожилась. Недовольный происходящим офицер мог стать источником информации.

– В газетах пишут, мы стягиваем на востоке линию фронта, – сказала она ни к чему не обязывающе.

Он презрительно рассмеялся.

– Это значит, что мы отступаем.

Она продолжала вытягивать информацию.

– Италии сейчас плохо приходится, – сказала она. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, главный союзник Гитлера, лишился власти.

– А помните тридцать девятый? – ностальгически спросил Бек. – А сороковой? Блистательные молниеносные победы, одна за другой! Вот было время!

Он явно был не из «идейных», а может, вообще не интересовался политикой. Обычный солдат, патриот, переставший себя обманывать.

– Но не может же быть правдой, – продолжала разговор Карла, – что в армии не хватает всего, от патронов до подштанников. – Подобные умеренно опасные разговоры были не редкими в Берлине в последнее время.

– Конечно, не хватает! – Бек был совершенно расторможен, но речь его звучала ясно. – Германия просто не в состоянии производить столько же автоматов и танков, как Советский Союз, Великобритания и Соединенные Штаты вместе взятые – тем более что нас постоянно бомбят. И сколько бы русских мы ни убивали – у Красной Армии, кажется, запасы новых солдат неисчерпаемы.

– Что же будет дальше, как вы думаете?

– Нацисты, конечно, никогда не признают своего поражения. Поэтому погибнут еще очень многие. Погибнут миллионы – лишь из-за того, что они слишком горды, чтобы сдаться. Это безумие. Безумие, – повторил он, засыпая.

Надо было быть больным – или сумасшедшим – чтобы произносить вслух подобные вещи, но Карла полагала, что людей, которые так считают, становится все больше. Несмотря на беспрестанную правительственную пропаганду, становилось ясно, что Гитлер проигрывает войну.

Никакого полицейского расследования причин смерти Хоакима Коха не было. В газетах писали, что смерть произошла в результате уличной аварии. Карла справилась с первым шоком, но снова и снова ее мучила мысль, что она убила человека, и в памяти всплывали подробности его гибели. Тогда ее бросало в дрожь и не держали ноги. На дежурстве так случилось лишь однажды, и она выдала это за голодный обморок – в военном Берлине это было вполне правдоподобное объяснение. Ее матери было тяжелее. Странно, что Мод любила Хоакима, хоть он был так глуп и слаб; но любовь – явление необъяснимое. Сама Карла так ошиблась насчет Вернера Франка, которого считала сильным и отважным, а оказалось, что он эгоистичен и слаб.

Пока Бека не выписали, Карла много говорила с ним, пытаясь понять, что он за человек. Придя в себя, он никогда больше не позволял себе неосторожных высказываний о войне. Она узнала, что он кадровый офицер, его жена умерла, а дочь вышла замуж и уехала в Буэнос-Айрес. Его отец был членом городского совета Берлина, от какой партии – он не говорил, так что было ясно, что не нацистов и не их приспешников. Он никогда не говорил плохо о Гитлере, но и хорошо – тоже; о евреях и коммунистах он тоже никогда не отзывался с презрением. Что само по себе граничило с неповиновением властям.

Его легкое зажило, но ему никогда больше не окрепнуть настолько, чтобы его отправили на действительную военную службу, сказал он Карле, поэтому его переводят в Генеральный штаб. Он мог стать алмазной жилой жизненно важных секретов. Если она попытается его завербовать, то может поплатиться жизнью, но попробовать она должна.

Ее не удивило, что первого их разговора он не помнил.

– Вы говорили очень искренне, – тихо произнесла Карла. Поблизости никого не было. – Вы сказали, что мы проигрываем войну.

В его глазах мелькнул страх. Он был уже не одурманенный лекарствами пациент в больничной рубашке, с поросшими щетиной щеками. Он был вымыт и выбрит и сидел прямо в синей пижаме, застегнутой на все пуговицы.

– Я полагаю, вы собираетесь сообщить обо мне в гестапо, – сказал он. – Мне кажется, человека нельзя привлекать к ответственности за то, что он говорил во время болезни, в бреду.

– Вы не бредили, – сказала Карла. – Вы были в ясном сознании. Но я не собираюсь никому о вас сообщать.

– Не собираетесь?

– Потому что вы правы.

Его это удивило.

– Но теперь я должен сообщить о вас.

– Если вы это сделаете, я скажу, что вы в бреду оскорбляли Гитлера, а когда я пригрозила сообщить в гестапо, вы придумали обо мне ложь для самозащиты.

– Если я донесу на вас, вы донесете на меня, – сказал он. – Тупик.

– Но вы на меня не донесете, – сказала она. – Я это знаю, потому что я знаю вас. Ведь я выхаживала вас. Вы хороший человек. Вы пошли в армию из любви к своей стране, но вы ненавидите войну и ненавидите нацистов. – Она была уверена в этом на девяносто девять процентов.

– Говорить такие вещи – очень опасно.

– Я знаю.

– Значит, это не просто случайный разговор.

– Правильно. Вы говорили, что миллионы людей умрут лишь из-за того, что нацисты слишком горды, чтобы сдаться.

– Я это говорил?

– Вы можете помочь спасти кого-то из этих миллионов.

– Как?

Карла помолчала. Вот сейчас она поставит на карту свою жизнь.

– Любую полученную от вас информацию я могу передать в нужное место, – сказала она – и затаила дыхание. Если она ошиблась в Беке – она погибла.

В его взгляде она прочла изумление. Ему было трудно себе вообразить, что вот эта энергичная, умелая молодая медсестра – шпионка. Но она видела, что он ей верил.

– Думаю, я вас понял, – сказал он.

Она дала ему зеленую больничную папку для бумаг – пустую.

Он взял папку.

– Зачем это? – спросил он.

– Вы же солдат, вы должны понимать – для маскировки.

Он кивнул.

– Вы рискуете жизнью, – сказал он, и она увидела в его глазах что-то похожее на восхищение.

– Вы теперь – тоже.

– Да, – сказал полковник Бек. – Но я к этому привык.

II

Рано утром Томас Маке взял молодого Вернера Франка с собой в тюрьму Плетцензее, располагавшуюся в западных окрестностях Шарлоттенбурга.

– Вы должны это увидеть, – сказал он. – Тогда вы сможете доложить генералу Дорну, как эффективно мы работаем.

Маке припарковал машину на Кенингсдамм и повел Вернера в тыльную часть главной тюрьмы. Они вошли в помещение длиной около восьми метров и шириной – в два раза уже. Там их ожидал человек, одетый во фрак, к тому же он был в цилиндре и в белых перчатках. Вернер нахмурился, рассматривая неуместный костюм.

– Это господин Рейхарт, – сказал Маке. – Палач.

Вернер сглотнул.

– Так мы будем присутствовать на казни?

– Да.

С небрежностью – возможно, наигранной – Вернер сказал:

– А для чего этот маскарадный костюм?

– Традиция, – пожал плечами Маке.

Комнату разделяла надвое черная занавеска. Маке отдернул ее и продемонстрировал восемь крюков, прикрепленных к металлическому брусу, идущему под потолком.

– Это чтобы вешать? – спросил Вернер.

Маке кивнул.

Еще в комнате находился деревянный стол с ремнями – пристегивать приговоренного. С одной стороны стола было установлено высокое устройство вполне определенной формы. На полу стояла массивная корзина.

Молодой лейтенант побледнел.

– Гильотина, – сказал он.

– Именно, – сказал Маке. Он взглянул на часы. – Это много времени не займет.

В комнату один за другим стали входить люди. Некоторые кивали Маке, как знакомому. Маке тихо сказал Вернеру на ухо:

– Правила требуют, чтобы на казни присутствовали судьи, судебные приставы, начальник тюрьмы и капеллан.

Вернер кашлянул. Маке видел, что все это ему не нравится.

Но это и не должно было ему нравиться. Мотивы, побудившие Маке привести его сюда, были далеки от того, чтобы впечатлить генерала Дорна. Маке беспокоил Вернер. Было в нем что-то, казавшееся Маке неестественным.

Вернер работал у Дорна, это сомнений не вызывало. Он сопровождал Дорна во время его посещения главного управления гестапо, и впоследствии Дорн написал отчет, в котором отмечалось, что в Берлине борьба со шпионажем осуществляется наилучшим образом, и было упомянуто имя Маке. Не одну неделю потом Маке ходил, сияя от гордости.

Но Маке не мог забыть, как вел себя Вернер в тот вечер, уже почти год назад, когда они чуть не поймали шпиона на пустой меховой фабрике у Восточного вокзала. Вернер тогда растерялся – а впрочем, так ли это? Случайно или нет, но он предупредил «пианиста», чтобы тот убирался. Маке не мог избавиться от подозрения, что растерянность он инсценировал, а на самом деле хладнокровно и преднамеренно подал сигнал.

Маке пока не хватало смелости арестовать и пытать Вернера. Конечно, это можно было бы устроить, но Дорн мог поднять шум, и тогда Маке пришлось бы отвечать на вопросы. Его начальник, суперинтендант Крингеляйн, не особенно жаловавший Маке, спросил бы, какие существенные улики у него есть против Вернера, – а у него их не было.

Но сейчас правда должна обнаружиться.

Дверь снова открылась, и двое тюремщиков ввели молодую женщину по имени Лили Маркграф.

Маке услышал, как Вернер ахнул.

– В чем дело? – спросил Маке.

– Вы мне не говорили, что казнить будут девчонку, – ответил Вернер.

– Вы ее знаете?

– Нет.

Маке знал, что Лили было двадцать два года, хотя выглядела она младше. Ее светлые волосы утром остригли, и теперь они были короткие, как у мужчин. Она хромала и шла согнувшись, словно ее били в живот. На ней было простое синее ситцевое платье из плотного хлопка – без воротника, просто круглый вырез. Глаза ее были красны от слез. Охранники, шедшие по бокам, крепко держали ее за руки, не оставляя никаких возможностей движения.

– На нее заявила родственница, найдя в ее комнате записную книжку с шифром, – сказал Маке. – Русский шифр, по пять цифр.

– А почему она так идет?

– Последствия допроса. Да только ничего мы от нее не добились.

Лицо Вернера осталось бесстрастным.

– Досадно, – сказал он. – Она могла бы привести нас к другим шпионам.

Маке не заметил признаков неискренности.

– Она знала лишь, что человека, который с ней работал, звали Генрих. Фамилия ей неизвестна. Да и имя, возможно, не настоящее. Я заметил, что от ареста женщин редко бывает польза – они слишком мало знают.

– Но у вас хотя бы есть ее блокнот с шифром.

– Какой от него толк… Они постоянно меняют ключевое слово, так что расшифровывать их сообщения – работенка та еще…

– Жаль.

Один из присутствующих откашлялся и начал говорить – достаточно громко, чтобы всем было слышно. Он заявил, что он председатель суда, затем зачитал смертный приговор.

Охранники подвели Лили к деревянному столу. Они дали ей возможность лечь добровольно, но она отпрянула, и они подтащили ее. Она не сопротивлялась. Ее уложили лицом вниз и пристегнули ремнями.

Капеллан начал читать молитву.

И тут Лили заговорила.

– Не надо, – просила она, не повышая голоса, – не надо… Не надо, пожалуйста, отпустите меня. Отпустите меня.

Она говорила связно, словно просила кого-то об одолжении.

Человек в цилиндре посмотрел на председателя, тот покачал головой и сказал:

– Еще рано. Надо закончить молитву.

Голос Лили взвился до испуганного крика.

– Я не хочу умирать! Я боюсь! Не убивайте меня, ну пожалуйста!

Палач снова посмотрел на председателя суда. На этот раз председатель просто не обратил на него внимания.

Маке внимательно наблюдал за Вернером. Тот выглядел подавленным – впрочем, как и все в комнате. В качестве проверки это не годилось. Реакция Вернера лишь показывала, что он человек впечатлительный, а не предатель. Придется Маке придумать что-то еще.

Лили закричала.

Даже Маке занервничал.

Пастор торопливо дочитал окончание молитвы.

Когда он произнес «аминь», Лили перестала кричать – словно поняла, что все кончено.

Председатель кивнул.

Палач повернул рычаг, и тяжелое лезвие упало.

Оно со свистом разрезало бледную шею Лили. Отрубленная голова отлетела вперед, и кровь хлынула потоком. Голова упала в корзину с громким стуком, и казалось, в комнате отозвалось эхо.

Нелепая мысль пришла в голову Маке: было ли голове больно?

III

Карла столкнулась с полковником Беком в коридоре госпиталя. Он был в форме. Она взглянула на него с внезапно накатившим страхом. Хоть его уже выписали, она каждый день дрожала от ужаса: ей казалось, что он ее предал и за ней уже едет гестапо.

Но он улыбнулся и сказал:

– Я пришел на прием к доктору Эрнсту.

И это все? Неужели он забыл об их разговоре? Или делал вид, что забыл? Может быть, снаружи уже ждет черный «мерседес» гестапо?

В руках у Бека была зеленая больничная папка.

В их сторону направился врач-онколог в белом халате. Когда он прошел, Карла с радостной улыбкой спросила Бека:

– Как ваши дела?

– Хорошо, насколько возможно. Лучше уже не будет. Я уже никогда не поведу батальон в бой, но без физических нагрузок я еще могу жить нормальной жизнью.

– Я рада это слышать.

Мимо то и дело проходили люди. Карла испугалась, что у нее так и не получится поговорить с Беком наедине.

Но он оставался невозмутимым.

– Я лишь хотел сказать вам спасибо за доброту и профессионализм.

– Пожалуйста.

– До свидания, сестра.

– До свидания, господин полковник.

Когда Бек ушел, у Карлы в руках осталась зеленая папка.

Она быстро направилась в сестринскую раздевалку. Там никого не было. Она поставила ногу под самую дверь, чтобы никто не мог войти.

В папке был большой конверт из дешевой коричневой бумаги – такими пользуются во всех учреждениях. Карла открыла конверт. В нем лежало несколько машинописных страниц. Она посмотрела на первый, не вынимая его из конверта. На нем был заголовок:

«Оперативный приказ № 6

Кодовое название «Цитадель»

Это был план летнего наступления на восточном фронте. У Карлы бешено забилось сердце. Настоящее сокровище.

Конверт надо было передать Фриде. К сожалению, Фриды сегодня в госпитале не было: у нее был выходной. Карла подумала, не уйти ли из госпиталя прямо сейчас, в середине смены, но она тут же отказалась от этой мысли: лучше вести себя как обычно, не привлекать внимания.

Она сунула конверт в свою сумку, висевшую на одном крючке с пальто. Сверху она его накрыла синим с золотом шарфом, который всегда носила с собой на случай, если надо будет что-нибудь спрятать. Несколько секунд она постояла неподвижно, чтобы дыхание пришло в норму. Потом она вернулась в отделение.

До конца смены она работала не покладая рук; потом надела пальто, вышла из госпиталя и направилась к станции. Проходя мимо разрушенного дома, она увидела на руинах надписи. Какой-то неустрашимый патриот написал: «Можно сокрушить наши стены, но не наши сердца». А рядом еще кто-то насмешливо процитировал лозунг Гитлера на выборах в тридцать третьем году: «Дайте мне четыре года – и вы не узнаете Германии!»

Она взяла билет до станции «Зоо».

В поезде она чувствовала себя отщепенкой: все остальные пассажиры были законопослушными немцами, а она везла в сумке секретные документы, чтобы предательски послать их в Москву. Не нравилось ей это чувство. Никто на нее не смотрел, но от этого ей лишь казалось, что все намеренно избегают ее взгляда. Она не могла дождаться, когда наконец отдаст конверт Фриде.

Станция «Зоо» была на краю Тиргартена. Деревья казались карликовыми рядом с огромной зенитной башней. Этот бетонный бункер, один из трех в Берлине, возвышался на добрую сотню футов. По углам крыши располагались четыре гигантских 128-миллиметровых противовоздушных зенитных орудия весом в 25 тонн каждое. Грубый бетон выкрасили в зеленый цвет, питая ложные надежды, что тогда это чудовище в парке будет меньше раздражать взгляд.

Как ни уродлива была эта башня, а берлинцы ее любили. Когда падали бомбы, ее грохот их успокаивал: кто-то ведет ответный огонь.

Все еще в состоянии крайнего волнения, Карла дошла от станции до дома Фриды. Было около трех, и родителей Франков скорее всего нет дома: Людди, должно быть, на заводе, а Моника навещает кого-нибудь из подруг, а может, и маму Карлы. На подъездной дорожке стоял мотоцикл Вернера.

Дверь открыл слуга.

– Госпожа Фрида ушла, но ненадолго, – сказал он. – Она пошла в «Кадеве»[11] купить перчатки, а господин Вернер – в постели, у него сильная простуда.

– Я подожду Фриду, как обычно, в ее комнате.

Карла сняла пальто и поднялась наверх, с сумкой через плечо. В комнате Фриды она сбросила туфли и легла на кровать – читать план операции «Цитадель». Она чувствовала себя, как до предела заведенные часы, но надеялась, что ей станет лучше, как только она отдаст кому-нибудь украденный документ.

Из соседней комнаты донеслись рыдания.

Она удивилась. Это была комната Вернера. Карла с трудом могла себе представить этого манерного плейбоя в слезах.

Но это определенно плакал мужчина. Видимо, пытался справиться со своим горем – и не мог.

Против собственной воли Карла почувствовала к нему жалость. Должно быть, сказала она себе, какая-нибудь стерва его бросила, а возможно, у нее были на то серьезные причины. Но Карла не могла не сочувствовать, так как слышала, что горе – настоящее.

Она встала с кровати, убрала план назад в сумку и вышла из комнаты.

Она послушала у двери Вернера. Здесь было слышно еще лучше. Она была слишком мягкосердечна, чтобы не обращать внимания. Она открыла дверь и вошла.

Вернер сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Услышав, что дверь открылась, он испуганно поднял голову. Его лицо покраснело и было мокрым от слез. Галстук не затянут, воротник расстегнут. Он смотрел на Карлу с болью во взгляде. Он был в смятении, опустошен и слишком несчастен, чтобы беспокоиться, кому станет об этом известно.

Карла не могла делать вид, что у нее нет сердца.

– Что с тобой? – сказала она.

– Я не могу больше этим заниматься! – сказал он.

Она закрыла за собой дверь.

– Что случилось?

– Лили Маркграф отрубили голову… и я должен был смотреть.

Карла замерла, глядя на него с раскрытым ртом.

– Что ты такое говоришь?!

– Ей было двадцать два года… – Он вынул из кармана платок и вытер лицо. – Ты и так уже в опасности, а если я тебе расскажу, будет намного хуже.

У нее возникло множество ошеломляющих предположений.

– Я, наверное, и сама догадаюсь, но лучше расскажи мне, – сказала она.

Он кивнул.

– Ты все равно скоро поняла бы сама… Лили помогала Генриху передавать сообщения в Москву. Дело идет гораздо быстрее, если группы цифр тебе диктуют. А чем быстрее ты передашь, тем меньше вероятность, что поймают. Но у Лили несколько дней жила двоюродная сестра – и нашла ее кодовую книжку. Нацистская тварь.

Его слова подтвердили ее догадку.

– Ты знаешь о шпионской организации?

Он взглянул на нее, насмешливо улыбаясь.

– Я ею руковожу.

– О господи!

– Потому-то мне и пришлось отойти от дела об убитых детях. Мне приказали из Москвы. И были правы. Если бы я потерял работу в Военном министерстве, у меня бы не было доступа ни к секретным материалам, ни к другим людям, которые могли бы снабжать меня сведениями.

Карлу не держали ноги. Она присела рядом с ним на краешек кровати.

– Почему ты мне не говорил?

– Мы работаем, помня, что под пытками заговорит любой. Если ты ничего не знаешь, то не сможешь предать остальных. Бедную Лили пытали, но она знала лишь Володю, который теперь уже в Москве, и Генриха, причем ни фамилии Генриха, да и ничего больше она о нем не знала.

Карлу пробил озноб. «Под пытками заговорит любой…»

– Всех не знаю даже я, – закончил Вернер. – Так лучше. Жаль, что пришлось тебе это рассказать, но, увидев меня в таком состоянии, ты уже вот-вот догадалась бы сама.

– Значит, я совершенно неправильно думала о тебе.

– Это не твоя вина. Я нарочно ввел тебя в заблуждение.

– Но я все равно чувствую себя такой дурой. Два года я тебя презирала.

– Все это время мне страшно хотелось все тебе объяснить.

Она положила руку ему на плечо. Он взял ее другую руку и поцеловал.

– Ты сможешь меня простить?

Ей трудно было разобраться в своих чувствах, но отталкивать его, когда ему было так плохо, ей не хотелось, и она сказала:

– Да, конечно!

– Бедная Лили… – произнес он. Его голос перешел в шепот. – Ее так страшно избили, она с трудом шла к гильотине. И все равно умоляла не убивать ее, до самого конца…

– А ты там как оказался?

– Я завел приятельские отношения с одним человеком из гестапо, инспектором Томасом Маке. Он-то и повел меня туда.

– Маке? Я его помню, это он арестовал моего отца.

Она живо вспомнила круглолицего человека с маленькими черными усиками, и вновь ее охватила ярость при воспоминании о надменной власти Маке забрать у нее отца и о своем горе, когда он умер от страданий, перенесенных им в руках у Маке.

– Я думаю, он меня подозревает и взял с собой на казнь для проверки. Может быть, он думал, что я потеряю самообладание и попытаюсь им помешать. Как бы там ни было, а проверку, наверное, я прошел.

– Но если бы тебя арестовали…

Вернер кивнул.

– Под пытками заговорит любой.

– А ты знаешь все.

– Всех агентов, все шифры… Единственное, чего я не знаю, – это откуда они ведут передачи. Выбирать место я предоставляю им самим, и они мне не сообщают.

Они посидели молча, держась за руки. Через некоторое время Карла сказала:

– Я пришла, чтобы отдать Фриде, но, наверное, можно и тебе…

– Что отдать?

– План операции «Цитадель».

Вернер вскочил, словно его током ударило.

– А я уже несколько недель пытаюсь до него добраться! Откуда он у тебя?

– От офицера из генштаба. Наверное, его имени лучше не называть.

– Правильно, не называй. Но план подлинный?

– Посмотри лучше сам.

Она пошла в комнату Фриды и вернулась с коричневым конвертом. Прежде ей не приходило в голову, что документ может быть ненастоящий.

– Мне кажется, он выглядит как надо, хотя откуда мне знать, как он должен выглядеть?

Он вынул машинописные листки. С минуту изучал, потом сказал:

– Он настоящий. Невероятно!

– Я так рада!

Он встал.

– Я должен немедленно отнести его Генриху. Надо зашифровать и передать сообщение сегодня же вечером.

Карла почувствовала сожаление, что этот момент душевной близости прошел так быстро, – хотя она не могла бы сказать, чего ожидала. Следом за ним она вышла из комнаты. Она забрала свою сумку из комнаты Фриды и спустилась по лестнице.

Взявшись за ручку входной двери, Вернер сказал:

– Я так рад, что мы снова друзья!

– Я тоже.

– Как ты думаешь, мы сможем забыть время, когда мы были чужими друг другу?

Она не могла определить, на что он намекает. Хочет ли он, чтобы она снова была его девушкой – или имеет в виду, что об этом и речи быть не может?

– Я думаю, мы сможем не вспоминать об этом, – нейтрально сказала она.

– Отлично, – он наклонился и очень быстро поцеловал ее в губы. Потом он открыл дверь.

Они вместе вышли из дома, и он вскочил на свой мотоцикл.

Карла по подъездной дорожке вышла на улицу и направилась к станции. Тут же мимо пронесся Вернер, посигналив и махнув ей рукой.

Теперь, оставшись одна, она могла обдумать его откровение. Что она чувствовала теперь? В течение двух лет она его ненавидела. Но за все это время она ни разу не влюбилась всерьез. Любила ли она все это время его? Как минимум, несмотря ни на что, в глубине души она сохранила к нему теплое чувство. И сегодня, когда она услышала его рыдания, ее враждебность исчезла. И сейчас она чувствовала прилив нежности.

Значит ли это, что она все еще его любит?

Она не знала.

IV

Маке сидел на заднем сиденье черного «мерседеса» бок о бок с Вернером. На шее у Маке висела сумка вроде школьного ранца, только у него она располагалась не сзади, а спереди. Сумка была достаточно мала, и ее легко было спрятать под застегнутым пальто. От сумки шел тонкий проводок к наушнику.

– Это последняя разработка, – сказал Маке. – Когда приближаешься к рации, сигнал становится громче.

Вернер сказал:

– Это более незаметно, чем фургон с большой антенной на крыше.

– Нам приходится пользоваться и тем и другим: фургон – чтобы обнаружить зону передачи, а это – чтобы определить точное местонахождение.

У Маке были серьезные неприятности. Операция «Цитадель» провалилась. Еще до начала наступления Красная Армия атаковала аэродромы, где собирались силы люфтваффе. Через неделю «Цитадель» была отменена, но и это было слишком поздно для того, чтобы предотвратить невосполнимые потери немецкой армии.

Если что-то происходило не так, как надо, лидеры Германии всегда были готовы во всем обвинять еврейско-коммунистический заговор, но в данном случае они были правы. Создавалось впечатление, что весь план наступления был известен Красной Армии заранее. И в этом, по мнению суперинтенданта Крингеляйна, была вина Томаса Маке. Он возглавлял контрразведку Берлина. Речь шла о его карьере. Его ждало увольнение и кое-что похуже.

Теперь его единственная надежда – нанести удар страшной силы, провести широкомасштабную операцию и покончить со шпионами, подрывающими военную мощь Германии. Поэтому в этот вечер он устроил для Вернера Франка ловушку.

Если окажется, что Вернер Франк ни в чем не виноват, – он просто не знал, что дальше делать.

На переднем сиденье затрещала рация. У Маке зачастил пульс. Водитель взял прибор и сказал:

– Вагнер. – Он завел мотор. – Мы выезжаем. Отбой.

Началось.

– Куда мы направляемся? – спросил его Маке.

– В Кройцберг. – Это был густонаселенный район дешевого жилья на юге города.

Едва они тронулись, как зазвучал сигнал воздушной тревоги.

Это было неприятное осложнение. Маке выглянул в окно. Зажглись поисковые прожектора и заметались по небу, как гигантские светящиеся жезлы. Должно быть, иногда они действительно находят самолеты, подумал Маке, но сам он никогда не видел, чтобы это происходило. Когда вой сирен смолк, он расслышал приближающийся рев бомбардировщиков. В первые годы войны англичане отправляли на бомбардировку по нескольку дюжин самолетов, что уже было достаточно плохо, – теперь же они посылали за один вылет сотни бомбардировщиков. Грохот стоял ужасный – еще до того, как они начинали бомбить город.

– Я полагаю, нам лучше отменить сегодняшнюю поездку, – сказал Вернер.

– Ни черта! – отрезал Маке.

Рев самолетов приближался. По мере того как автомобиль приближался к Кройцбергу, вокруг падало все больше осветительных ракет и маленьких бомб-«зажигалок». Район был типичной целью английской авиации, чьей стратегией на текущий момент было уничтожать как можно больше заводских рабочих. С поразительным лицемерием Черчилль и Эттли заявляли, что бомбят лишь военные объекты, а жертвы среди гражданского населения – прискорбное побочное действие. Берлинцы лучше знали, как оно было на самом деле.

Вагнер вел автомобиль быстро, как только мог – по улицам, неровно освещаемым вспышками «зажигалок». Людей не было – кроме дежурных наблюдателей. Все остальные по закону обязаны были находиться в укрытии. Кроме них, на улице были лишь машины «скорой помощи», пожарные и полиция.

Маке украдкой наблюдал за Вернером. Мальчишка нервничал, ни минуты не сидел спокойно, глядел тревожно в окно и постукивал ногой в неосознанном напряжении.

Маке не делился своими подозрениями ни с кем, лишь непосредственно со своей группой. Если бы он был вынужден признать, что демонстрировал методы работы гестапо кому-то, кого теперь считал шпионом, – ему бы туго пришлось. Для него все могло кончиться допросом в пыточной камере собственного подвала. Он не собирался ничего предпринимать, пока у него не будет полной уверенности. Единственная возможность выйти сухим из воды у него была лишь в том случае, если он одновременно предъявит начальству схваченного шпиона.

Но зато если его подозрения оправдаются – он арестует не только Вернера, но и его семью, и друзей, и объявит об уничтожении большой шпионской сети. Это значительно изменит картину. Может быть, его даже повысят.

По ходу их движения состав бомбардировки изменялся, и Маке слышал глухой глубокий звук осколочно-фугасных бомб. Обнаружив цель, англичане любили забрасывать ее вперемешку бензиновыми бомбами, чтобы начались пожары, и осколочно-фугасными, чтобы дать пламени приток воздуха и помешать спасательным работам. Это было жестоко, но Маке знал, что люфтваффе поступают точно так же.

Сигнал зазвучал у Маке в наушниках, когда они въехали на улицу дешевых пятиэтажек. Улице уже сильно досталось, несколько домов было только что разрушено.

– Господи, да мы ж в самом центре бомбежки! – слабым голосом сказал Вернер.

Маке было наплевать: сегодня для него так и так решался вопрос жизни и смерти.

– Тем лучше, – сказал он. – «Пианист» решит, что посреди налета ему нечего опасаться гестапо.

Вагнер остановил автомобиль рядом с горящей церковью и указал на переулок.

– Здесь, – сказал он.

Маке и Вернер выскочили.

Маке быстро пошел по улице, Вернер двигался рядом, Вагнер – позади.

– А вы уверены, что это шпион? – спросил Вернер. – Это не может быть кто-нибудь еще?

– Передавать радиосигналы? – спросил Маке. – Кто еще это может быть?

Маке слышал звук в наушниках, но едва-едва, все заглушала какофония налета: самолеты, бомбы, противовоздушные зенитки, грохот рушащихся зданий и рев огромных пожаров.

Они прошли мимо конюшни, где в ужасе ржали лошади, – и сигнал стал еще сильнее. Вернер встревоженно озирался. Если он шпион, то боится, что один из его товарищей сейчас попадет в руки гестаповцам, и думает, не может ли он хоть что-то сделать. Повторит свою прежнюю уловку или попробует предупредить как-то иначе? Если же он не шпион, то весь этот фарс – пустая трата времени.

Маке снял наушник и отдал Вернеру.

– Послушай, – не останавливаясь, сказал он.

Вернер кивнул.

– Усиливается, – сказал он. Взгляд его показался Маке чуть ли не отчаянным. Он возвратил Маке наушник.

«Кажется, ты попался», – торжествующе подумал Маке.

С громоподобным грохотом в здание, мимо которого они проходили, попала бомба. Они обернулись и увидели, что в выбитых окнах пекарни уже пляшут языки пламени.

– Господи, совсем рядом! – сказал Вагнер.

Они подошли к школе – приземистому кирпичному зданию с асфальтовым двором.

– Думаю, он там, – сказал Маке.

Они втроем поднялись по короткой каменной лестнице ко входу. Дверь была не заперта. Они вошли.

Они оказались в конце широкого коридора. В его другом конце была большая дверь, ведущая, наверное, в актовый зал.

– Прямо перед нами, – сказал Маке.

Он вынул пистолет, свой девятимиллиметровый «люгер».

Вернер был без оружия.

Раздался треск, удар и грохот взрыва – все это ужасающе близко. Все окна в коридоре вылетели, и осколки дождем полились на кафельный пол. Должно быть, бомба упала на детскую площадку.

– Все наружу! – крикнул Вернер. – Здание сейчас рухнет!

Маке видел, что опасности обрушения не было. Это просто уловка, чтобы предупредить «пианиста».

Вернер бросился бежать, но не назад, откуда они пришли, а прямо по коридору, к залу.

Предупредить своих друзей, подумал Маке.

Вагнер вынул пистолет, но Маке сказал:

– Нет! Не стрелять!

Вернер добежал до конца коридора и распахнул дверь в зал.

– Бегите! – крикнул он. И осекся, и замер.

В зале за рацией сидел сотрудник Маке, Манн, инженер-электрик, и выстукивал галиматью.

Рядом с ним стояли с пистолетами наготове Шнайдер и Рихтер.

Маке торжествующе усмехнулся. Вернер попался в его ловушку.

Вагнер двинулся вперед и приставил дуло пистолета к голове Вернера.

– Ты арестован, тварь большевистская.

Вернер действовал быстро. Он отдернул голову от пистолета Вагнера, схватил того за руку и выволок в зал. Мгновение Вагнер загораживал Вернера от оружия в зале. Потом он отбросил Вагнера, – тот споткнулся и полетел на пол. В следующий миг Вернер выскочил из зала и захлопнул дверь.

Несколько секунд Вернер и Маке были в коридоре одни.

Вернер двинулся к Маке.

Маке наставил на него «люгер».

– Стой, стрелять буду!

– Не будешь. – Вернер подошел ближе. – Тебе нужно меня допросить, узнать имена сообщников.

Маке направил ствол на ноги Вернеру.

– Допросить тебя можно и с пулей в колене, – сказал он – и выстрелил.

И промахнулся.

Вернер бросился вперед и отбил руку с пистолетом в сторону. Маке выронил оружие. Он наклонился его поднять – и Вернер пробежал мимо него.

Маке схватил пистолет.

Вернер был уже у дверей школы.

Маке тщательно прицелился и выстрелил ему по ногам.

Первые три выстрела прошли мимо, Вернер выскочил за дверь.

Маке выстрелил еще раз через все еще открытую дверь, и Вернер, вскрикнув, упал.

Маке побежал по коридору. Он слышал, как сзади бегут из школьного зала остальные.

Потом раздался треск, крыша проломилась, и, со звуком, похожим на глухой удар, плеснул фонтан жидкого огня. Маке закричал от ужаса, потом от боли, когда загорелась его одежда. Он упал на пол, и наступила тишина, а затем – темнота.

V

Доктора проводили первичный осмотр пациентов в вестибюле госпиталя. Тех, кто отделался лишь синяками и порезами, отправляли в зону ожидания для амбулаторных больных, где самые младшие медсестры промывали порезы и успокаивали боль аспирином. В тяжелых случаях неотложную помощь оказывали прямо там же, в вестибюле, после чего отправляли пострадавших наверх, к специалистам. Умерших выносили во двор и оставляли лежать на холодной земле, пока за ними кто-нибудь не приходил.

Доктор Эрнст осмотрел кричащего пациента с ожогами и велел сделать инъекцию морфия.

– Затем уберите одежду и смажьте ожоги, – сказал он и перешел к следующему пациенту.

Пока Фрида срезала с больного обуглившуюся одежду, Карла наполняла шприц. У него были сильные ожоги по всей правой стороне, но слева было не так плохо. На левом бедре Карла нашла неповрежденный участок кожи. Она готова была уже ввести лекарство, как вдруг взглянула на лицо пациента – и замерла.

Эта круглая жирная физиономия с усиками, словно полоска грязи под носом, была ей знакома. Два года назад этот человек заявился в ее дом и арестовал ее отца. В следующий раз она увидела отца умирающим. Это был инспектор гестапо Томас Маке.

«Ты убил моего отца, – подумала она. – А теперь я могу убить тебя».

Это было бы легко. Она могла дать ему дозу морфия, в четыре раза превышающую максимальную. Никто бы не заметил, особенно в такую ночь, как сегодня. Он немедленно потерял бы сознание и через несколько минут умер бы. Врач, засыпавший на ходу, пришел бы к выводу, что не выдержало сердце. Никто бы не стал сомневаться в диагнозе и недоверчиво расспрашивать. Он стал бы одним из тысяч, погибших при масштабной бомбардировке. И покойся с миром.

Она знала, что Вернер опасался преследований Маке. Сейчас Вернера могли арестовать каждый день. «Под пытками заговорит любой». Вернер выдал бы и Фриду, и Генриха, и остальных – в том числе и Карлу. Она могла их всех спасти – сейчас, в эту самую минуту.

Но она мешкала.

«Почему?» – спросила она себя. Маке был палач и убийца. Он заслуживал смерти тысячу раз.

Убила же она Хоакима – ну, или хотя бы помогла убить. Но ей казалось, что тогда было другое дело. Тогда пришлось драться. Хоаким бил маму ногами и забил бы до смерти, если бы она не огрела его по голове чугунным котелком. А сейчас – дело другое.

Маке был пациентом.

Карла была не особенно верующей, но кое-что святое для нее существовало. Она – медсестра, и пациенты ей доверяют. Она знала, что Маке стал бы ее пытать и убил бы, не раздумывая, но она-то была не такой, как Маке, она была из другого теста. К нему это отношения не имело, дело было не в нем, а в ней.

Если бы она убила пациента – она чувствовала, что ей пришлось бы оставить эту работу, никогда больше она не посмела бы ухаживать за больными. Она бы стала как банкир, который крадет деньги, или политик, берущий взятки, или священник, лапающий девочек, пришедших на первое занятие в воскресную школу. Она бы предала себя.

– Чего ждешь? – сказала Фрида. – Я же не могу смазывать ожоги, пока он не успокоится.

Карла воткнула иглу в Томаса Маке, и он перестал кричать.

Фрида начала накладывать мазь на обожженные места.

– Этого лишь оглушило, – говорил доктор Эрнст о другом пациенте. – Но у него пуля в ягодице… Как вышло, что вас подстрелили? – громко сказал он, обращаясь к пациенту. – Пожалуй, вот только пулями сегодня англичане нас не поливают.

Карла обернулась посмотреть. Раненый лежал на животе. Брюки были разрезаны, и был виден зад. Кожа была белая, на поясе тонкие светлые волоски. Он еще не вполне пришел в себя, но что-то пробормотал.

– Полицейский пистолет? Случайно выстрелил, говорите? – переспросил доктор Эрнст.

– Да, – более внятно произнес раненый.

– Сейчас я выну пулю. Будет больно, но у нас не хватает морфия, и много пострадавших в более тяжелом состоянии.

– Вынимайте.

Карла обработала рану. Доктор Эрнст взял длинные тонкие щипцы.

– Закусите подушку, – сказал он.

Он ввел щипцы в рану. У пациента вырвался приглушенный крик боли.

– Постарайтесь не напрягать мышцы, – сказал доктор Эрнст. – Так только хуже.

Карла подумала, что говорить это – глупо. Никто не сможет расслабиться, когда у него в ране ковыряются щипцами.

– А, черт! – прорычал раненый.

– Я нашел ее, – сказал доктор Эрнст. – Постарайтесь не шевелиться!

Раненый замер, и доктор Эрнст вытащил пулю и бросил в лоток.

Карла вытерла выступившую из раны кровь и наложила повязку.

Раненый перекатился на спину.

– Нет, – сказала Карла, – вы должны лежать на…

И не договорила. Это был Вернер.

– Карла? – сказал он.

– Да, это я, – сказала она счастливым голосом. – Задницу тебе бинтую.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Она обхватила его руками самым что ни на есть непрофессиональным образом и сказала:

– Родной мой, я тоже тебя люблю!

VI

Томас Маке медленно приходил в себя. Сначала он пребывал в состоянии, похожем на сон. Потом он начал понемногу соображать и понял, что находится в госпитале, под действием лекарств. Почему – он тоже понял, кожу жгло страшно, особенно левый бок. Он оказался в состоянии понять, что лекарства, должно быть, ослабили боль, но не сняли совсем.

Постепенно он вспомнил, как случилось, что он попал сюда. Их бомбили. Он был бы мертв, если бы не бежал от взрыва, преследуя беглеца. Те, кто остались позади, разумеется, погибли: Манн, Шнайдер, Рихтер и мальчишка Вагнер. Вся его группа.

Но Вернера он поймал.

Хотя поймал ли? Он стрелял в Вернера, и тот упал; но тут взорвалась бомба. Маке выжил – значит, и Вернер тоже мог выжить.

Теперь Маке был единственным, кто знал, что Вернер – шпион. Он должен был доложить боссу, суперинтенданту Крингеляйну. Он попытался сесть в постели, но обнаружил, что не в силах пошевелиться. Он хотел позвать медсестру, но когда открыл рот, не смог издать ни звука. Эти действия утомили его, и он снова заснул.

Когда он в следующий раз проснулся, то почувствовал, что сейчас ночь. Все вокруг было тихо, неподвижно. Он открыл глаза – и увидел над собой лицо.

Это был Вернер.

– Больше тебе здесь не работать, – сказал Вернер.

Маке попытался позвать на помощь, но обнаружил, что не может говорить.

– Ты отправляешься на новое место, – сказал Вернер. – Больше ты не будешь никого мучить. На самом деле кого там будут мучить – так это тебя.

Маке открыл рот, силясь закричать.

На его лицо опустилась подушка. Она плотно зажала его рот и нос. Он обнаружил, что не может дышать. Он попытался бороться, но в его теле не было силы. Он попытался вдохнуть воздуха – но воздуха не было. Он почувствовал панику. Ему удалось качнуть головой в одну сторону, в другую – но подушка еще сильнее зажала рот и нос. Наконец у него получилось издать звук – но это было лишь слабое горловое сипение.

Вселенная превратилась в круг света, который медленно сужался, пока не стал размером с булавочную головку.

А потом – погас.

Глава семнадцатая

Октябрь – ноябрь 1943 года

I

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил Володя и затаил дыхание.

– Нет, – сказала Зоя Воротынцева. – Но – спасибо тебе.

Она относилась ко всему с потрясающим безразличием, но это был слишком скорый ответ даже для нее.

Они лежали в постели, в роскошной гостинице «Москва»; только что они занимались любовью. Зоя кончила дважды. Ее любимым видом секса был куннилингус. Ей нравилось лежать, откинувшись на гору подушек, чтобы он ласкал ее, стоя на коленях меж ее ног. Он делал это с удовольствием, и она охотно отвечала тем же.

Они уже больше года были вместе, и казалось, что все идет просто замечательно. Ее отказ его озадачил.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Да. Я тебя обожаю. Спасибо, что любишь меня так, что сделал предложение.

Это было чуть лучше.

– Так почему же ты его не приняла?

– Я не хочу рожать детей, когда в мире идет война.

– Ладно, это я понимаю.

– Сделай мне предложение снова, когда мы победим.

– Но может быть, тогда я уже не захочу на тебе жениться.

– Если ты так непостоянен, то хорошо, что я отказала тебе сегодня.

– Извини. Я подзабыл, что ты не понимаешь, когда я тебя дразню.

– Мне надо в туалет. – Она встала с кровати и голая прошлась по комнате. Володе с трудом верилось, что ему дозволено смотреть на это. У нее было тело как у манекенщицы или кинозвезды. У нее была молочно-белая кожа и светло-золотистые волосы – везде. Она села на унитаз, не закрыв дверь ванной, и он слышал, как она писает. Отсутствие у нее скромности постоянно приводило его в восторг.

Предполагалось, что он сейчас работает.

Каждый раз, когда приезжали главы союзных держав, московские спецслужбы приходили в смятение, и обычный Володин распорядок был вновь нарушен из-за конференции министров иностранных дел, что должна была начаться 18 октября.

На конференцию приехали американский госсекретарь Корделл Халл и министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден. Они привезли какой-то нелепый план декларации четырех держав, включая Китай. Сталин считал это чепухой и не понимал, зачем тратить на это время. Американец Халл, семидесяти двух лет, кашлял кровью, в Москву он приехал в сопровождении врача, – но тем не менее он был энергичен и настаивал на подписании декларации.

В течение конференции нужно было успеть столь многое, что НКВД – секретной полиции – приходилось сотрудничать с заклятыми соперниками, красноармейской разведкой, где работал Володя. В гостиничных номерах следовало установить микрофоны, – здесь тоже был, только Володя его отключил. Приехавших министров и всех их помощников следовало держать под ежеминутным наблюдением. Их багаж следовало без их ведома открыть и обыскать. Их телефонные звонки нужно было писать на пленку, расшифровывать, переводить на русский язык, вычитывать и конспектировать. Большинство тех, с кем общались приехавшие, были агентами НКВД, в том числе официанты и горничные; однако всех остальных, с кем им случится заговорить – в фойе гостиницы или на улице, – следовало проверить, а возможно, и арестовать, посадить в тюрьму и допросить с применением пыток. Работы было много.

Володины дела шли в гору. Его шпионы в Берлине поставляли ценнейшую информацию. Они достали ему план главной летней операции «Цитадель», и Красная Армия нанесла немцам страшное поражение.

Зоя тоже была счастлива: Советский Союз возобновил ядерные исследования, и Зоя состояла в группе, работавшей над созданием ядерной бомбы. Они сильно отставали от Запада – задержка была вызвана скептическим отношением Сталина, но в качестве компенсации они получали неоценимую помощь разведчиков-коммунистов в Англии и Америке, в том числе и от старого школьного Володиного друга Вилли Фрунзе.

Она вернулась в постель. Володя сказал:

– А в начале нашего знакомства я тебе не очень-то нравился.

– Я вообще плохо относилась к мужчинам, – ответила она. – Да и до сих пор… В большинстве это пьяницы, хамы и дураки. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что ты не такой.

– Да уж, надеюсь, что не такой, – ответил он. – Но неужели действительно у нас с мужчинами все так плохо?

– Да ты посмотри вокруг! – сказала она. – Ты посмотри на нашу страну.

Он перегнулся через нее и включил радио у кровати. Хоть он и отсоединил подслушивающее устройство, но осторожность никогда не помешает. Когда радио разогрелось, военный оркестр заиграл марш. Успокоенный тем, что теперь его не подслушают, Володя сказал:

– Ты имеешь в виду Сталина и Берию. Но они же будут не всегда.

– Ты знаешь, как умер мой отец?

– Нет. Родители никогда не упоминали.

– На то есть причины.

– Продолжай.

– Мама рассказывала, на отцовском заводе выбирали депутата в Моссовет. Кандидату-большевику противостоял кандидат-меньшевик, и отец пошел на его собрание послушать, что он будет говорить. Он не поддерживал этого меньшевика, не голосовал за него… Однако всех, кто просто ходил на это собрание, уволили, а через несколько недель отца арестовали и увезли на Лубянку.

Она имела в виду управление НКВД и тюрьму на Лубянской площади.

– Мама пошла к твоему отцу и стала просить помочь. Он тут же помчался с ней на Лубянку, но они опоздали. Отца расстреляли.

– Ужасно, – сказал Володя. – Но это все Сталин…

– Нет. Это в двадцатом году, Сталин был на войне, на Юго-Западном фронте. Главным тогда был Ленин.

– Это случилось при Ленине?

– Да. Так что, как видишь, дело не только в Сталине и Берии.

Володины представления об истории коммунизма пережили серьезное потрясение.

– В чем же тогда?

Дверь открылась.

Володя схватился за пистолет, лежавший на столике у кровати.

Но вошла всего лишь девица в шубке, под которой, насколько можно было видеть, ничего не было.

– Извини, Володя, – сказала она. – Я не знала, что ты не один.

– Это что еще за соска? – поинтересовалась Зоя.

– Наташа, как ты открыла дверь? – спросил Володя.

– Ты же дал мне ключ, который открывает все двери в гостинице.

– Ну, могла бы хоть постучать!

– Извини. Я пришла сообщить тебе плохую новость.

– Какую?

– Я пошла в номер Вуди Дьюара, как ты мне сказал. Но у меня ничего не вышло.

– А что ты делала?

– Вот что… – Наташа распахнула шубку, демонстрируя голое тело. У нее была пышная фигура и густые заросли темных волос на лобке.

– Ладно, я понял, запахнись, – сказал Володя. – Что он сказал?

Она перешла на английский.

– Он просто сказал «нет». Я спросила: «Что значит «нет»?» А он сказал: «То, что противоположно слову «да». А потом открыл дверь нараспашку и держал, пока я не вышла.

– Черт, – сказал Володя. – Придется придумать что-нибудь еще.

II

Когда в четвертом часу пополудни в отдел картографирования территорий противника вошел капитан Вандермейер с лицом, раскрасневшимся от обеда с пивом, Чак Дьюар понял, что будут неприятности.

Отдел разведки на Гавайях в Перл-Харбор разросся. Раньше он назывался «станция HYPO», теперь же носил гордое имя Объединенного Разведывательного центра Тихоокеанской зоны.

За Вандермейером в кильватере следовал сержант морской пехоты.

– Эй вы, голубки, – сказал Вандермейер, – у вас тут посетитель с жалобой.

По ходу разрастания отдела каждый обзавелся специализацией, и Чак с Эдди стали экспертами по картографии плацдармов, где должны были высаживаться американские десантники, по мере того как они пробивались, отвоевывая остров за островом, через Тихий океан.

– Это сержант Донеган, – сказал Вандермейер. Морпех был высок и мускулист, о таких говорят «парень-кремень», и Чак догадался, что сексуально озабоченный Вандермейер воспылал к нему страстью.

– Рад встрече, сержант, – сказал Чак, поднимаясь. – Я – главный старшина Дьюар.

И Чак, и Эдди получили повышение. Так как в армию Соединенных Штатов вливались тысячи новобранцев, то офицеров не хватало, и пришедшие во флот еще до войны и знавшие, что к чему, росли быстро. Чаку с Эдди было разрешено жить вне базы, и они сняли вдвоем небольшую квартирку.

Чак протянул руку, но Донеган ее не пожал.

Чак снова сел. Он был немного старше сержанта по званию, и не собирался быть вежливым с тем, кто предпочитает держаться грубо.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, капитан Вандермейер?

На флоте у капитана много возможностей издеваться над старшиной, и Вандермейеру все они были известны. Он так составлял графики, что у Чака с Эдди никогда не совпадали выходные. Он ставил им за работу «удовлетворительно», прекрасно зная, что любая оценка, кроме «отлично», фактически была «черной меткой». Он путал данные в документах для финансовой части, так что Чаку и Эдди платили позже или меньше, чем следовало, и им приходилось тратить по многу часов, чтобы исправить ситуацию. Он был для них здоровенной занозой. И сейчас, должно быть, он выдумал какую-то новую гадость.

Донеган вытащил из кармана потрепанный листок бумаги и развернул.

– Ваша работа? – угрожающе спросил он.

Чак взял листок. Это была карта островов Новой Джорджии, входящих в состав Соломоновых островов.

– Надо проверить, – сказал он. Это была его карта, и он знал это, но тянул время.

Он подошел к шкафу с документами и выдвинул ящик. Вынул папку с Новой Джорджией и захлопнул ящик коленом. Вернулся за стол, сел и открыл папку. Там лежала копия карты Донегана.

– Да, – сказал Чак. – Это моя работа.

– Ну так я пришел сказать тебе, что твоя работа – дерьмо, – заявил Донеган.

– В самом деле?

– Смотри сюда. У тебя здесь джунгли подходят к самому морю. А на самом деле там открытое место шириной в четверть мили.

– Мне очень жаль это слышать.

– Тебе жаль! – Донеган выпил пива столько же, сколько Вандермейер, и нарывался на драку. – У меня на этом пляже пятьдесят человек полегло!

Вандермейер рыгнул и сказал:

– Дьюар, как ты мог допустить такую ошибку?

Чака это потрясло. Если из-за его ошибки погибло пятьдесят человек – он заслужил, чтобы на него орали.

– Вот с чем нам приходилось работать, – сказал он. В папке была расплывчатая карта островов – пожалуй, еще викторианских времен, и более поздняя морская карта, где были показаны глубины морского дна, но практически не было отметок о наземном рельефе или переданных по радио описаний. Единственное, что еще находилось в папке, – это размытая аэрофотосьемка воздушной разведки. Указывая пальцем на нужное место на фотографии, Чак сказал:

– Это же действительно выглядит так, словно деревья подходят к самой воде. Там бывает прилив? Если нет – возможно, песок был покрыт водорослями, когда делали фотографию. Водоросли могут внезапно зацвести и так же быстро исчезнуть.

– Если бы тебе самому пришлось драться на том чертовом пляже, – сказал Донеган, – ты бы, наверное, не так наплевательски к этому относился.

«Может, и правда», – подумал Чак. Донеган вел себя грубо, вызывающе, его подстрекал подлый Вандермейер, но само по себе это не означало, что он не прав.

– Да, Дьюар, – сказал Вандермейер, – может, тебе с твоим дружком-голубком отправиться с морской пехотой, когда будет следующая высадка? Посмотришь, как используются ваши карты в бою.

Чак пытался придумать остроумный ответ, но вдруг ему пришло в голову отнестись к предложению всерьез. Может, ему и стоит побывать в боевой обстановке. Действительно ведь легко стать равнодушным, сидя за столом. К претензии Донегана следовало отнестись серьезно.

С другой стороны, это означало, что придется рисковать жизнью.

Чак взглянул Вандермейеру в глаза.

– Мне нравится эта мысль, капитан, – сказал он. – Я бы хотел пойти добровольцем на следующую высадку.

Донеган посмотрел на него потрясенно, словно начал подозревать, что неверно судил о ситуации.

Впервые за весь разговор подал голос Эдди:

– И я. Я тоже поеду.

– Ладно, – сказал Вандермейер. – Вернетесь поумневшими – или вообще не вернетесь.

III

У Володи никак не получалось напоить Вуди Дьюара.

Они сидели в баре гостиницы «Москва». Он поставил перед молодым американцем рюмку водки и сказал на школьном английском:

– Вам понравится, это – самая лучшая!

– Большое спасибо, – сказал Вуди. – Мне очень приятно. – Но к рюмке не прикоснулся.

Вуди был высоким и долговязым и казался прямолинейным до наивности. Почему Володя и выбрал его.

Вуди через переводчика спросил:

– Пешков – распространенная в России фамилия?

– Не особенно, – ответил по-русски Володя.

– Я из Буффало, там есть известный бизнесмен Лев Пешков. Я подумал, не родственники ли вы с ним?

Это Володю ошарашило. У его отца был брат по имени Лев Пешков, и он уехал в Буффало еще перед Первой мировой. Но из осторожности он уклонился от ответа.

– Надо спросить отца, – сказал он.

– В Гарварде я учился с сыном Льва Пешкова Грегом. Возможно, это ваш двоюродный брат.

– Возможно, – ответил Володя, нервно взглянув на сидевших вокруг стола сексотов. Вуди понятия не имел, что любая связь с кем-то в Америке могла навлечь подозрения на советского человека. – Знаете, Вуди, – сказал он, – а в нашей стране отказ выпить считается оскорблением.

– А в Америке – нет, – сказал Вуди, располагающе улыбаясь.

Володя поднял свою рюмку и оглядел сидящих за столом всевозможных секретных сотрудников органов, притворяющихся гражданскими лицами – служащими и дипломатами.

– У меня тост! – сказал он. – За дружбу между Соединенными Штатами и Советским Союзом!

Остальные высоко подняли рюмки. Вуди тоже поднял.

– За дружбу! – раздались голоса.

Все выпили, кроме Вуди, который поставил свою рюмку, даже не пригубив.

Володя начал подозревать, что тот не так наивен, как кажется.

Вуди наклонился к нему через стол.

– Володя, вы должны понять, что я не знаю никаких тайн. Я для этого слишком молод.

– Я тоже, – ответил Володя. К истине это не имело никакого отношения.

– Я лишь хочу пояснить, – сказал Вуди, – что вы можете просто задавать мне вопросы. Если я буду знать ответы, то отвечу вам. Мне можно, потому что никакая известная мне информация просто не может быть секретной. Поэтому нет необходимости пытаться меня напоить или посылать ко мне в номер проституток. Можно просто спросить.

Наверняка это какая-то уловка, решил Володя. Не бывает таких наивных. Но он решил подыграть Вуди. Почему бы и нет?

– Ладно, – сказал он. – Мне нужно знать, чего вы добиваетесь. Не лично вы, разумеется. А ваша делегация, и секретарь Халл, и президент Рузвельт. Что вы хотите получить с помощью этой конференции?

– Мы хотим, чтобы вы поддержали Декларацию четырех держав.

Это был стандартный ответ, но Володя решил настаивать.

– Вот этого мы и не понимаем.

Сейчас он говорил искренне, возможно – больше, чем следовало, но инстинктивно он чувствовал, что стоит чуть приоткрыться.

– Кому нужно, чтобы в подписании декларации участвовал Китай? Мы хотим покончить с фашизмом в Европе. В этом нам необходима ваша помощь.

– И мы поможем.

– Вы так говорите. Однако вы говорили, что этим летом войдете в Европу.

– Но мы же вошли в Италию.

– Этого недостаточно!

– В следующем году мы войдем во Францию. Мы пообещали.

– Так зачем вам эта декларация?

– Ну… – Вуди помолчал, собираясь с мыслями. – Нам надо показать американскому народу, что вторжение в Европу отвечает его интересам.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вам объяснять это народу? Рузвельт – президент, так ведь? Вот и пусть он просто сделает это!

– В следующем году – выборы. Он хочет быть избранным на новый срок.

– И что же?

– Американцы не станут за него голосовать, если будут считать, что он втянул их в европейскую войну без необходимости. Поэтому ему надо представить это как часть своего общего плана действий для достижения мира во всем мире. Если мы подпишем Декларацию четырех держав, показывая серьезность наших намерений относительно ООН, американские избиратели более спокойно примут вторжение во Францию как необходимый шаг на пути к более мирной обстановке в мире.

– Это потрясающе, – сказал Володя. – Он президент – и тем не менее все время должен оправдываться за все, что делает!

– Как-то так, – сказал Вуди. – У нас это называется демократией.

У Володи мелькнуло подозрение, что этот невероятный бред может на самом деле оказаться правдой.

– То есть Декларация вам необходима, чтобы заставить американских избирателей поддержать вторжение в Европу.

– Именно.

– Но зачем нам Китай? – Особенное раздражение Сталина вызывало настойчивое требование союзников, чтобы Декларацию подписал и Китай.

– Китай – слабый союзник.

– Так и не нужно его принимать во внимание!

– Если исключить Китай, это их деморализует, и, возможно, они будут сражаться с японцами не так мужественно.

– И что?

– Тогда нам придется усилить подкреплениями наши войска на Тихоокеанском театре военных действий, что ослабит нашу мощь в Европе.

Это Володю встревожило. Советский Союз был не заинтересован в том, чтобы союзники перебрасывали войска на Тихий океан.

– Значит, вы делаете дружеский жест по отношению к Китаю, чтобы сохранить больше сил для вторжения в Европу.

– Да.

– По вашим словам все выходит так просто.

– Так и есть, – сказал Вуди.

IV

Рано утром первого ноября на подходе к расположенному в Южном море острову Бугенвиль Чак и Эдди, бывшие в составе 3-й дивизии морской пехоты, получили на завтрак мясо.

Остров Бугенвиль был около 125 миль длиной. На нем располагались две японские морские военные базы, одна – на севере, вторая – на юге. Морская пехота готовилась к высадке на полпути между ними, на слабо защищенном западном берегу. Их задачей было – захватить плацдарм и занять достаточную территорию, чтобы построить аэродром, с которого будут взлетать самолеты, направляющиеся бомбить японские базы.

Чак был на палубе в 7 часов 26 минут. Морпехи в касках и с ранцами за спиной переваливались за борт и, цепляясь за веревочные сетки, свисающие с бортов судна, спускались вниз и прыгали в десантные баржи с высокими бортами. С ними было и несколько служебных собак, доберман-пинчеров, из которых получались бессменные часовые.

Баржи еще шли к берегу, а Чак уже смог заметить недостаток карты, которую делал. Высокие волны обрушивались на круто поднимающуюся сушу. На его глазах лодку развернуло бортом к волне и опрокинуло. Морпехи поплыли к берегу.

– Мы должны отображать особенности волнения, – сказал Чак Эдди, стоявшему рядом с ним на палубе.

– Как же мы их узнаем?

– Самолетам разведки придется летать достаточно низко, чтобы на фото были видны барашки на волнах.

– Но они не могут рисковать так снижаться вблизи вражеских баз.

Эдди был прав. Но какой-то выход должен был существовать. Чак занес этот вопрос первым в список того, что следовало обдумать по возвращении.

Для карты плацдарма этой высадки им удалось получить больше источников информации, чем обычно. Кроме обычных ненадежных карт и неудобочитаемых фотографий аэрофотосъемки, они получили данные от разведгруппы, высадившейся там с подводной лодки шестью неделями раньше. Группа отметила двенадцать мест, пригодных для высадки, на участке берега длиной в четыре мили. Но о таких волнах они не предупреждали. Наверное, в тот день море было более спокойным.

Во всех остальных отношениях карта Чака была верной. Берег начинался песчаной полосой шириной в сотню метров, потом шли заросли пальм и прочей растительности. Сразу за чащей, судя по карте, должно было начаться болото.

Берег был не совсем без охраны. Чак услышал грохот орудий, и на мелководье упал снаряд. Вреда он не причинил, но прицел наверняка поправят. С лихорадочной поспешностью перед лицом новой опасности морпехи прыгали с десантных барж на берег и бежали к деревьям.

Чак был рад, что решил поехать. Его отношение к работе над картами нельзя было назвать легкомысленным или небрежным, но ему было полезно увидеть своими глазами, как от того, правильно ли сделана карта, зависят жизни людей, когда малейшая ошибка может оказаться гибельной. Еще до этой высадки они с Эдди стали намного требовательней. Размытые фотографии они просили переснять, они расспрашивали группы разведчиков по телефону и с помощью телеграфа искали нужные карты в лучшем качестве по всему миру.

Он был рад и еще по одной причине. Он вышел в море, которое так любил. Он был на корабле, где было еще семьсот парней, и он наслаждался чувством товарищества, радовался шуткам, песням, тесноте переполненных кают и общим душам.

– Все равно что натуралу попасть в школу-интернат к девочкам, – сказал он как-то вечером Эдди.

– Однако так никогда не бывает, а это – бывает, – ответил Эдди. Он чувствовал себя так же, как Чак. Они любили друг друга, но посмотреть на голых моряков были не прочь.

Теперь же все семьсот морпехов как можно быстрее спускались с корабля и выбирались на сушу. И то же самое происходило на восьми других участках вдоль этого отрезка берега. Едва опустев, баржа, не теряя времени, разворачивалась и отправлялась за следующими; но все равно процесс этот казался отчаянно медленным.

Японский артиллерист, скрывающийся где-то в джунглях, наконец как следует прицелился – и, повергая Чака в шок, пущенный меткой рукой снаряд взорвался в гуще морпехов, разметав в стороны людей, винтовки и части тел, замусорив берег и окрасив песок кровавыми пятнами.

Чак в ужасе смотрел на это месиво, когда, услышав рев самолета и взглянув вверх, увидел японский «зеро», низко летящий вдоль береговой линии. Красные солнца, нарисованные на его крыльях, заставили его похолодеть. В прошлый раз он видел их в битве за Мидуэй.

«Зеро» начал обстреливать берег. Морпехов, высаживающихся с десантных барж, он застал беззащитными. Кто бросился ничком на мелководье, кто пытался спрятаться за корпусом судна, кто побежал к чаще. Следующие несколько секунд лилась кровь и падали люди.

Потом самолет улетел, оставив берег, усыпанный мертвыми американцами.

Секунду спустя Чак услышал, как он обстреливает следующий участок берега.

Он вернется.

Планировалось, что их будут сопровождать американские самолеты, но Чак не видел ни одного. Воздушное прикрытие никогда не бывает там, где оно нужно, то есть именно над твоей головой.

Когда все морпехи были на берегу, живые или мертвые, – лодки доставили врачей и бригады санитаров с носилками. Потом начали выгружать припасы: патроны, питьевую воду, еду, лекарства и бинты. Обратно десантные баржи увозили на корабль раненых.

Чак и Эдди, как дополительный состав, отправились на берег с припасами.

Рулевые уже привыкли к качке, и баржа приняла устойчивое положение – трап упирался в песок, а в корму били волны, и пока ящики выгружали на берег, Чак с Эдди спрыгнули в воду и пошли к берегу.

Из воды они вышли вместе.

И тут же заработал пулемет.

Видимо, он был в джунглях, метрах в четырехстах дальше по берегу. Находился ли он там с самого начала и стрелок просто выбирал подходящий момент – или его только что передвинули на эту позицию с другой точки? Эдди с Чаком, сгибаясь вдвое, бросились к линии деревьев.

Моряк с ящиком патронов на плече вскрикнул от боли и упал, уронив свой ящик.

Потом вскрикнул Эдди.

Чак, прежде чем смог остановиться, пробежал еще пару шагов. Когда он обернулся, Эдди покатился по песку, схватившись за колено.

– А, дьявол! – вопил он.

Чак вернулся и опустился рядом с ним на колени.

– Все в порядке, я здесь! – крикнул он. Глаза Эдди были закрыты, но он был жив, и, кроме колена, других ран Чак у него не видел.

Он поднял голову. Баржа, что привезла их, была еще у берега, ее разгружали. В считаные минуты он мог доставить Эдди на корабль. Но пулемет все еще стрелял.

Он переменил положение – теперь он был на корточках.

– Сейчас будет больно, – сказал он. – Ори сколько хочешь.

Он сунул правую руку под плечо Эдди, потом протиснул левую ему под ягодицы. Поднял его и выпрямился. Эдди завопил от боли, когда раздробленная нога свободно повисла в воздухе.

– Потерпи, милый, – сказал Чак. Он повернул к воде.

И почувствовал внезапную, невыносимую боль, пронзившую ноги, потом спину и, наконец, голову. В следующую долю секунды он подумал, что только бы не уронить Эдди. А в следующий миг уже знал, что уронит. Яркая вспышка ослепила его.

А потом мир прекратил существовать.

V

В свой выходной день Карла работала в еврейской больнице.

Ее уговорил доктор Ройтман. Из лагеря его отпустили, почему – никто не знал, кроме нацистов, а уж они не скажут. Он лишился одного глаза и ходил хромая, но был жив и в состоянии лечить.

Больница находилась в рабочем районе на севере Веддинга, но в ее архитектуре ничего пролетарского не было. Ее построили еще до Первой мировой войны, когда берлинские евреи были гордыми и процветающими. В комплекс входило семь элегантных зданий, расположенных в большом саду. Разные отделения были связаны между собой туннелями, чтобы пациенты и персонал могли переходить из одного отделения в другое, не выходя на улицу.

То, что там до сих пор находилась еврейская больница, было чудом. В Берлине осталось очень мало евреев. Их собирали тысячами и отправляли в специальных поездах. Никто не знал ни куда их везут, ни что с ними будет. Ходили невероятные слухи о лагерях уничтожения.

Те немногие евреи, что все еще оставались в Берлине, не могли обращаться за врачебной помощью, если заболеют, к арийским докторам и медсестрам. Поэтому по запутанной логике нацистского расизма больнице позволили быть. Работали там в основном евреи и другие несчастные, которые не подходили под определение «истинный ариец»: славяне из Восточной Европы, полукровки и состоящие в браке с евреями. Но медсестер не хватало, и Карла им помогала.

Больнице постоянно угрожало гестапо, крайне мало было припасов и особенно лекарств, недостаточно персонала, и почти не было средств.

Измеряя температуру одиннадцатилетнему мальчугану с поломанной ногой – он попал под бомбежку, – Карла нарушала закон. Преступлением было и то, что она таскала лекарства из своего госпиталя и приносила сюда. Но ей хотелось доказать, хотя бы себе самой, что не все покорились нацистам.

Закончив обход, она увидела за дверью Вернера в летной форме.

Несколько дней Вернер и Карла прожили в страхе, гадая, вдруг кто-нибудь из тех, кто был во время бомбежки в школе, выжил и теперь обвинит Вернера. Но уже было ясно, что все погибли, а больше никто о подозрениях Маке не знал. Им снова удалось выйти сухими из воды.

От пулевого ранения Вернер оправился быстро.

Они стали любовниками. Вернер переехал в большой, полупустой дом фон Ульрихов и каждую ночь спал с Карлой. Родители не возражали: все понимали, что любой день может стать последним, и поскольку жизнь была полна лишений и страданий, нельзя было упускать любую возможность порадоваться.

Но сейчас, когда Вернер помахал ей через стеклянную дверь палаты, вид у него был более серьезный, чем обычно. Она поманила его внутрь и поцеловала.

– Я тебя люблю! – сказала она. Никогда не уставала это повторять.

И он всегда был счастлив отвечать:

– Я тоже тебя люблю!

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. – Ты что, просто зашел, чтобы я тебя поцеловала?

– У меня плохие новости. Меня направляют на Восточный фронт.

– О нет!

У нее на глаза навернулись слезы.

– На самом деле – просто чудо, что я столько времени этого избегал. Но генерал Дорн больше не может держать меня при себе. Пол-армии – старики и школьники, а я – здоровый двадцатичетырехлетний парень, офицер…

– Пожалуйста, не умирай! – прошептала она.

– Я очень постараюсь.

Все так же шепотом она сказала:

– А что же будет с нашей организацией? Ты все знаешь. Кто сможет возглавить дело вместо тебя?

Он молча смотрел на нее.

Она поняла, что у него на уме.

– Нет, нет! Только не я!

– Ты подходишь лучше всех. Фрида может лишь подчиняться, но не руководить. Ты проявила способность вербовать новых членов, убеждать их. У тебя никогда не было проблем с полицией, ты не была замечена в политической деятельности. Никто не знает, какую роль ты играла в противодействии акции «Т-4». С точки зрения властей ты – безупречная медсестра.

– Но, Вернер, мне страшно!

– Ты можешь отказаться. Но больше никто не справится.

Тут они услышали шум.

В соседней палате находились больные с психическими расстройствами, и оттуда нередко доносились крики или даже вопли, но сейчас было не так. Интеллигентный голос поднялся до крика, и в нем звучала ярость. Потом они услышали другой голос, этот – уже с берлинским акцентом и упрямой, угрожающей интонацией, которую приезжие считали типичной для берлинцев.

Карла вышла в коридор, за ней последовал и Вернер.

Доктор Ротман, с нашитой на пиджак желтой звездой, спорил с человеком в форме СС. За их спинами двойные двери психиатрической палаты были широко распахнуты. Из них выходили пациенты. Еще двое полицейских и пара медсестер гнали нестройную очередь мужчин и женщин – в основном в пижамах, – в которой некоторые шли прямо и были, по-видимому, нормальными, другие шаркали ногами и бормотали что-то себе под нос, шагая друг за другом вниз по лестнице. Карла тут же вспомнила Курта, сына Ады, и Акселя, брата Вернера. И так называемую больницу Акельберга. Она не знала, куда забирают этих пациентов, но была уверена, что их там убьют.

– Ведь эти люди – больные! – возмущенно говорил доктор Ротман. – Им требуется лечение!

– Они не больные, а психи, – ответил офицер СС. – И мы отвезем их туда, где психам самое место.

– В больницу?

– Вас проинформируют в обычном порядке.

– Меня это не устраивает.

Карла понимала, что ей вмешиваться нельзя. Если узнают, что она не еврейка, у нее будут большие неприятности. Ее внешность не выглядела ни арийской, ни семитской – темные волосы, зеленые глаза. Если она будет вести себя тихо, ее, скорее всего, никто не тронет. Но если она начнет возмущаться действиями СС, ее арестуют и подвергнут допросу, и тогда выяснится, что она работает незаконно. Поэтому она прикусила язык.

– Пошевеливайтесь! – прикрикнул офицер. – Ведите этих кретинов в автобус.

– Я должен знать, куда их везут, – упрямо сказал доктор Ротман. – Это мои пациенты.

Фактически это было не так – ведь он был не психиатр.

– Если вы так о них беспокоитесь, – сказал эсэсовец, – можете ехать с ними.

Доктор Ротман побледнел. Поехать почти наверное означало обречь себя на смерть.

Карла подумала о его жене Ханнелор, сыне Руди и живущей в Англии дочери Еве – и у нее подкосились ноги от страха.

Офицер ухмыльнулся.

– Что, беспокойства резко поубавилось? – злорадно сказал он.

Ротман выпрямился.

– Напротив, – сказал он. – Я принимаю ваше предложение. Много лет назад я дал клятву – делать все, что в моих силах, чтобы помогать больным людям. И я не собираюсь нарушать эту клятву теперь. Я надеюсь, что умру со спокойной совестью.

И, хромая, он пошел вниз по лестнице.

Мимо прошла пожилая женщина, на которой не было ничего, кроме халата, распахивающегося спереди, обнажая ее наготу.

Карла не смогла промолчать.

– На улице ноябрь! – вскричала она. – А они все – без верхней одежды!

Офицер пристально взглянул на нее.

– В автобусе им будет нормально.

– Я принесу что-нибудь из теплых вещей… – Карла повернулась к Вернеру. – Пойдем, поможешь мне. Снимай все одеяла.

Вдвоем они обежали пустеющую психиатрическую палату, стягивая одеяла с кроватей и вынимая из шкафов. Потом, каждый с грудой одеял, сбежали по лестнице.

Земля больничного сада стала твердой от мороза. У главного входа стоял серый автобус, мотор работал вхолостую, водитель курил, сидя за рулем. Карла увидела, что он в зимнем пальто, к тому же в шапке и перчатках, и поняла, что автобус не обогревается.

Несколько сотрудников гестапо и СС стояли тесным кружком, наблюдая за происходящим.

В автобус поднимались последние пациенты. Карла и Вернер тоже вошли внутрь и стали раздавать одеяла.

Доктор Ротман стоял в хвосте автобуса.

– Карла, – сказал он. – Ты… ты расскажи моей Ханнелор, как все произошло. Я должен ехать с больными. Выбора у меня нет.

– Конечно… – ее голос оборвался.

– Может быть, у меня получится защитить этих людей.

Карла кивнула, хотя на самом деле не верила в это.

– Как бы там ни было, я не могу их оставить.

– Я скажу ей.

– И скажи, что я ее люблю.

Карла не могла больше сдерживать слезы.

– Скажи, что это было последнее, что я сказал. Я люблю ее.

Карла кивнула.

Вернер взял ее за руку.

– Пойдем.

Они вышли из автобуса.

– Эй вы, в летной форме, – окликнул Вернера эсэсовец. – Какого черта вы здесь делаете?

Вернер пришел в такую ярость, что Карла испугалась, не начнет ли он драку. Но он ровным голосом ответил:

– Раздаю одеяла замерзающим старикам. Теперь это противозаконно?

– Вы должны сражаться на Восточном фронте.

– Я отправляюсь туда завтра. А вы?

– Думайте, что говорите.

– Если вы будете так любезны, что арестуете меня до отъезда, то возможно, это спасет мне жизнь.

Эсэсовец отвернулся.

Водитель переключил передачу, и мотор зазвучал на более высокой ноте. Карла с Вернером обернулись посмотреть. Из каждого окна глядели лица, и все были разные: лопочущие, пускающие слюни, истерически хохочущие, рассеянные, искаженные душевной мукой, но все – безумные. Эсэсовцы увозили больных психическими заболеваниями. Сумасшедшие везли сумасшедших.

Автобус тронулся.

VI

– Возможно, мне бы и понравилась Россия, если бы мне позволили на нее посмотреть, – сказал отцу Вуди.

– У меня такое же впечатление.

– Я даже не смог сделать приличных фотографий.

Они сидели в главном вестибюле гостиницы «Москва», возле входа на станцию метро. Их вещи были собраны, они отправлялись домой.

– Надо будет рассказать Грегу Пешкову, что я здесь встречался с Володей Пешковым, – сказал Вуди. – Хотя Володя был не очень-то рад про него услышать. Насколько я понимаю, каждый, у кого есть связи на Западе, может попасть под подозрение.

– Это как пить дать.

– Как бы там ни было, а мы добились своей цели, и это главное. Союзники поддержали Организацию Объединенных Наций.

– Да, – удовлетворенно сказал Гас. – Уговорить Сталина было непросто, но в конце концов он согласился. Я думаю, этому помог твой откровенный разговор с Пешковым.

– Ты боролся за это всю свою жизнь, папа.

– Не стану отрицать, что сейчас очень удачное время.

У Вуди мелькнуло тревожное подозрение.

– Ты же не собираешься сейчас уходить в отставку, правда?

– Нет, – рассмеялся Гас. – Мы достигли консенсуса в принципиальных вопросах, но работа только началась.

Кордел Халл из Москвы уже уехал, но кое-кто из его помощников еще остались, и сейчас один из них приближался к Дьюарам. Вуди знал этого молодого человека, его звали Рэй Бейкер.

– Сенатор, у меня для вас сообщение, – сказал он. Похоже, он нервничал.

– Ну, вы едва успели меня застать, я уже уезжаю, – сказал Гас. – В чем дело?

– Это касается вашего сына Чарльза… Чака.

Гас побледнел.

– Какое сообщение, Рэй?

Молодой человек с трудом произнес:

– Сэр, у меня плохие новости. Он участвовал в битве за Соломоновы острова.

– Он ранен?

– Нет, сэр. Хуже.

– О господи, – сказал Гас и заплакал.

Вуди никогда не видел отца плачущим.

– Сэр, мне так жаль, – сказал Рэй. – В сообщении сказано, что он убит.

Глава восемнадцатая

1944 год

I

Вуди стоял перед зеркалом в спальне родителей в их вашингтонской квартире. На нем была форма младшего лейтенанта 510-го парашютно-десантного полка Соединенных Штатов Америки.

Его форма была пошита хорошим вашингтонским портным, но смотрелся он в ней неважно. Когда он надевал хаки, его цвет лица казался землистым, а знаки различия выглядели просто тусклыми.

Он, наверное, мог бы избежать призыва, но решил этого не делать. С одной стороны, ему хотелось продолжать работать с отцом, который помогал президенту Рузвельту планировать новый мировой порядок, при котором можно будет избежать следующих мировых войн. Они одержали победу в Москве, но Сталин был человеком изменчивым, казалось, ему доставляло удовольствие создавать трудности. В декабре на Тегеранской конференции советский лидер воскресил компромиссную идею региональных комитетов, и Рузвельту пришлось его от этого отговаривать. Было очевидно, что ООН будет нуждаться в неусыпном надзоре.

Но Гас мог с этим справиться и без Вуди. А Вуди чувствовал себя все хуже и хуже при мысли, что он позволяет другим сражаться вместо него.

Он выглядел в форме хорошо – насколько это вообще было возможно – и вышел в гостиную показаться маме.

У Розы был посетитель – молодой человек в белой флотской форме, и после секундного замешательства Вуди узнал веснушчатую физиономию красавца Эдди Пэрри. Он сидел рядом с Розой на диване, держа трость. Эдди с трудом поднялся, чтобы пожать Вуди руку.

Лицо у мамы было печальное.

– Эдди рассказывает мне о том дне, когда умер Чак, – сказала она.

Эдди снова опустился на диван, и Вуди сел напротив.

– Я бы тоже хотел послушать, – сказал он.

– Рассказ будет недолгий, – начал Эдди. – Едва мы ступили на берег острова Бугенвиль – пяти секунд не прошло, как откуда-то из болота начал стрелять пулемет. Мы бросились к укрытию, но я сразу получил пару пуль в колено. Чаку надо было дальше бежать к деревьям. Так положено – раненых оставляют, чтобы их потом подобрали санитары. Но Чак, конечно, нарушил правила. Он остановился и вернулся ко мне.

Эдди замолчал. На журнальном столике рядом с ним стояла чашка с кофе, он сделал большой глоток.

– Он взял меня на руки, – продолжал он. – Дурак чертов. Стал отличной мишенью. Но, понятно, он хотел отнести меня назад на баржу. У этих барж высокие борта, и сделаны из стали. Мы были бы там в безопасности, и на корабле мною сразу занялись бы медики. Только не надо было ему этого делать. Едва он выпрямился, как в него полетели пули – в ноги, в спину, в голову. Думаю, он умер раньше, чем упал на песок. Во всяком случае, когда я смог поднять голову, чтобы на него посмотреть, он уже был мертв.

Вуди видел, что маме с трудом удается держать себя в руках. Он боялся, что если она заплачет, то он тоже не сможет сдержаться.

– Я лежал на берегу, рядом с его телом, где-то с час, – сказал Эдди. – Я все время держал его за руку. Потом принесли носилки, чтобы меня забрать. Я не хотел. Я знал, что больше его не увижу… – Он закрыл лицо руками. – Я так его любил, – сказал он.

Роза положила руку на его широкие плечи и обняла его. Он спрятал лицо у нее на груди и зарыдал как ребенок, а она гладила его по голове.

– Ну не надо, не надо, – говорила она. – Не надо, не надо.

Вуди понял, что мама знала про отношения Чака и Эдди.

Через минуту-другую Эдди начал приходить в себя. Он посмотрел на Вуди.

– Ты знаешь, каково это, – сказал он.

Он говорил про смерть Джоан.

– Да, знаю, – сказал Вуди. – Это хуже всего на свете… Но с каждым днем боль становится чуточку меньше.

– Надеюсь, что так.

– Ты по-прежнему на Гавайях?

– Да. Мы с Чаком работаем в отделе картографирования территорий противника. Работали… – он сглотнул. – Чак решил, что нам надо получить получше представление, каковы наши карты в деле. Поэтому мы и поехали с морским десантом на Бугенвиль.

– Должно быть, вы работаете отлично, – сказал Вуди. – Мы, похоже, побеждаем японцев в Тихом океане.

– Дюйм за дюймом… – сказал Эдди. Он взглянул на форму Вуди. – Какой у тебя пункт приписки?

– Был – форт Беннинг в Джорджии, подготовка воздушного десанта, – сказал Вуди. – А сейчас я еду в Лондон. Завтра уезжаю.

Он поймал взгляд матери. Она вдруг показалась ему постаревшей. Он заметил на ее лице морщины. Ее пятидесятый день рождения прошел как-то без особого шума. Однако он догадался, что разговор о гибели Чака, когда второй сын уже на пороге в военной форме, был для нее тяжелым испытанием.

Эдди ничего не заметил.

– Говорят, в этом году мы войдем во Францию, – сказал он.

– Я думаю, потому-то у нас и ускорили обучение, – сказал Вуди.

– Должно быть, понюхаете пороху.

Роза подавила всхлип.

– Надеюсь, что буду таким же храбрым, как мой брат, – сказал Вуди.

– Надеюсь, тебе не представится такого случая, – сказал Эдди.

II

Грег Пешков пригласил темноглазую Маргарет Каудри на послеполуденный концерт симфонической музыки. У Маргарет был большой, чувственный рот, словно созданный для поцелуев. Но у Грега на уме было и кое-что другое.

Он следил за Барни Мак-Хью.

И агент ФБР по имени Билл Бикс – тоже.

Барни Мак-Хью был талантливым молодым физиком. Он был в отпуске – работал он в секретной лаборатории армии США в городе Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, – и привез свою английскую жену в Вашингтон посмотреть достопримечательности.

ФБР заранее выяснило, что Мак-Хью собирается на концерт, и спецагенту Биксу удалось достать Грегу два места в нескольких рядах за четой Мак-Хью. Концертный зал, где сотни незнакомых людей собираются в толпы у выхода, был идеальным местом для незаметной встречи, и Грегу нужно было знать, что этот Мак-Хью затеял.

Жаль, что они уже один раз встречались. Грег разговаривал с Мак-Хью в Чикаго, в тот самый день, когда испытывали ядерный реактор. Это было полтора года назад, но Мак-Хью мог и вспомнить его. Поэтому Грегу нужно было позаботиться о том, чтобы Мак-Хью его не заметил.

Когда Грег с Маргарет прибыли, кресла Мак-Хью были пустыми. По сторонам сидели две пары, обычные на вид: слева – мужчина средних лет в дешевом сером костюме в белую полоску и его безвкусно одетая жена, справа – две пожилые дамы. Грег надеялся, что Мак-Хью появится. Если этот тип – шпион, то Грег хотел поймать его на горячем.

Сейчас должна была прозвучать первая симфония Чайковского.

– Так значит, тебе нравится классическая музыка? – непринужденно поддерживая беседу, спросила Маргарет, пока оркестранты настраивали свои инструменты.

Она понятия не имела об истинной причине, почему они здесь оказались. Маргарет знала, что Грег занимался исследованиями в области оружия, которая была секретной, но, как все американцы, об атомной бомбе и не подозревала.

– А я думала, ты слушаешь только джаз, – сказала она.

– Я люблю русских композиторов, они так выразительны, – ответил Грег. – Наверное, у меня это в крови.

– А я росла на классической музыке. Мой отец любит приглашать на приемы небольшой оркестр. – Семья Маргарет была так богата, что Грег чувствовал себя нищим по сравнению с ними. Но он еще не знакомился с ее родителями и подозревал, что они вряд ли примут с распростертыми объятиями незаконного сына известного голливудского волокиты.

– Ты куда смотришь? – спросила она.

– Так, никуда. – Появились Мак-Хью. – А что это у тебя за духи?

– «Ши-Ши», Ренуар.

– Чудесный аромат.

Мак-Хью выглядели вполне довольными жизнью – жизнерадостная, благополучная молодая чета на отдыхе. Не потому ли они опоздали, подумал Грег, что занимались в гостинице любовью.

Барни Мак-Хью сел рядом с человеком в серо-белом полосатом костюме. Грег определил, что костюм из дешевых, по неестественной жесткости подбитых плеч. Сидевший и не взглянул на пришедших. Мак-Хью с супругой начали разгадывать кроссворд, и их головы над газетой, которую держал Барни, нежно соприкасались. Через несколько минут появился дирижер.

Открывали концерт Сен-Сансом. Когда началась война, популярность немецких и австрийских композиторов упала, и концертная публика искала альтернативы. Сейчас возрождался интерес и к Сибелиусу.

Мак-Хью был, скорее всего, коммунистом. Грегу это было известно от Джулиуса Роберта Оппенгеймера. Ведущий физик-теоретик Калифорнийского университета, Оппенгеймер был директором лаборатории в Лос-Аламосе и научным руководителем всего Манхэттенского проекта. У него были крепкие связи с коммунистами, хоть он и утверждал, что никогда не был в их партии.

– И чего армия терпит всех этих «розовых»? – сказал Грегу спец-агент Бикс. – Чем бы вы ни занимались там, в пустыне, но неужели во всей Америке для этого не найдется достаточного количества молодых талантливых ученых из числа консерваторов?

– Нет, не найдется, – ответил ему Грег. – Если бы они были – мы бы их всех взяли на работу.

Иногда коммунисты проявляли большую преданность идее, чем стране, и могли решить, что правильно будет поделиться секретными результатами ядерных исследований. Это не было равносильно разглашению секретов врагу. Русские были союзниками Америки в борьбе против нацизма, на самом деле им пришлось сражаться больше, чем всем остальным союзникам, вместе взятым. Но все равно это было опасно. Информация, предназначенная для Москвы, могла попасть и в Берлин. А любой, кто больше одной минуты размышлял о мире после войны, мог догадаться, что Россия и США, возможно, не всегда будут друзьями.

В ФБР считали Оппенгеймера неблагонадежным и продолжали убеждать босса Грега, генерала Гровса, уволить его. Но Оппенгеймер был выдающимся ученым своего поколения, и генерал настаивал на том, чтобы его оставить.

Стремясь доказать свою лояльность, Оппенгеймер сказал о Мак-Хью, что, возможно, он коммунист, – потому-то Грег за ним и следил.

В ФБР отнеслись к этому с недоверием.

– Оппенгеймер вам пыль в глаза пускает, – сказал Бикс.

– Мне в это не верится, – сказал Грег. – Я знаю его уже год.

– Да он чертов коммунист, как и его жена, и его брат, и жена брата.

– Он работает по девятнадцать часов в сутки, совершенствуя оружие для американских солдат, какой предатель пойдет на это?

Грег надеялся, что Мак-Хью действительно окажется шпионом, так как это сняло бы подозрения с Оппенгеймера, подняло бы авторитет Гровса и упрочило положение самого Грега.

Все первое отделение он неотрывно наблюдал за Мак-Хью, глаз с него не спускал. Физик и не смотрел на сидящих рядом. Казалось, он поглощен музыкой, и отрывал взгляд от сцены лишь для того, чтобы с обожанием взглянуть на миссис Мак-Хью, истинную «нежную английскую розу». Неужели Оппенгеймер просто ошибся насчет Мак-Хью? Либо он был не так прост и хотел этим обвинением отвести подозрение от себя?

Грег знал, что Бикс тоже наблюдает. Он смотрел сверху, с первого яруса балкона. Может быть, он что-нибудь видел.

В перерыве Грег вышел за Мак-Хью и встал в ту же очередь за кофе. Ни безвкусно одетой супружеской пары, ни двух пожилых дам нигде поблизости видно не было.

Грег почувствовал себя неудачником. Он не знал, что и думать. Неужели его подозрения не имеют оснований? А может, именно в этот раз цель приезда Мак-Хью была вполне невинной?

Когда они с Маргарет возвращались на свои места, рядом с ним возник Билл Бикс. Агент был человеком средних лет, чуть полноватым и начинающим лысеть. Он был в светло-сером костюме с пятнами пота под мышками.

– Вы были правы, – тихо сказал он.

– Откуда вы знаете?

– А вы посмотрите, кто сидит с ним рядом.

– В полосатом костюме?

– Ну да. Это же Николай Енков, атташе посольства Советского Союза по вопросам культуры.

– Бог ты мой! – сказал Грег.

– Что случилось? – обернулась Маргарет.

– Ничего, – ответил Грег.

Бикс отошел.

– Ты думаешь о чем-то другом, – сказала Маргарет, когда они заняли свои места. – Когда звучал Сен-Санс, вряд ли ты слышал хоть один такт.

– Да просто размышляю о работе.

– Скажи мне, что дело не в другой женщине, и я от тебя отстану.

– Дело не в другой женщине.

К концу второго отделения он почувствовал досаду. Он не заметил, чтобы Мак-Хью и Енков контактировали. Они не переговаривались, и Грег не видел, чтобы один что-то передал другому – не было ни папки, ни конверта, ни кассеты с пленкой.

Симфония подошла к концу, и дирижер раскланялся. Слушатели начали один за другим двигаться к выходу. Грег понял, что обломался со своей охотой на шпиона.

В фойе Маргарет отошла в дамскую комнату. Пока Грег ее ждал, к нему подошел Бикс.

– Ничего, – сказал Грег.

– И у меня.

– Может быть, это совпадение, что у Мак-Хью места оказались рядом с Енковым.

– Не бывает таких совпадений.

– Может, возникла какая-нибудь неувязка. Что-нибудь вроде неверного кодового слова, например.

Бикс покачал головой.

– Что-то было передано, мы просто не видели.

Миссис Мак-Хью тоже отошла, и Мак-Хью, как и Грег, ждал поблизости. Грег внимательно оглядел его из-под прикрытия колонны. У него не было ни портфеля, ни плаща, в котором можно было спрятать сверток или папку. И все равно, что-то было не так. Вот только что?

И тут Грег понял.

– Газета! – сказал он.

– Что?

– Когда Барни вошел в зал, он держал газету. Ожидая начала концерта, они разгадывали кроссворд. А сейчас у него ее нет!

– Либо он ее выбросил, либо отдал Енкову, спрятав что-то внутри.

– Енков с женой уже ушли.

– Они еще могут быть снаружи.

Бикс и Грег бросились к выходу.

Бикс прокладывал себе путь через толпу, все еще выходящую из дверей зала. Грег держался за ним. Они выбрались на улицу и принялись оглядываться. Грег Енкова не видел, но у Бикса был острый глаз.

– На той стороне улицы! – крикнул он.

Атташе со своей безвкусно одетой женой стояли на обочине и ждали, к ним медленно подъезжал черный лимузин.

В руках у Енкова была сложенная газета.

Грег и Бикс бросились через дорогу.

Лимузин остановился.

Грег был быстрее Бикса и на той стороне оказался первым.

Енков их не замечал. Он неторопливо открыл дверцу машины и сделал шаг назад, чтобы жена села первой.

Грег бросился на Енкова. Они упали на землю. Жена Енкова завизжала.

Грег поднялся. Из лимузина выскочил шофер и, огибая машину, направился к Грегу, но Бикс гаркнул «ФБР!» и выставил вперед свой жетон.

Газету Енков уронил и сейчас потянулся к ней – но Грег оказался быстрее. Он поднял ее, отскочил подальше от Енкова и развернул.

Внутри была стопка документов. Первым лежал чертеж. Грег тотчас же его узнал. Это был триггер плутониевой бомбы.

– Господи боже! – сказал он. – Да это же самые последние разработки!

Енков прыгнул в машину, захлопнул дверь и запер изнутри.

Шофер вернулся на место, и машина умчалась.

III

Был субботний вечер, и в квартире Дейзи на Пиккадилли яблоку было негде упасть. Должно быть, человек сто собралось, подумала она с удовольствием.

Она стала руководить лондонской группой поддержки Красного Креста. Каждую субботу она устраивала прием для американских военнослужащих и приглашала медсестер из госпиталя Святого Варфоломея, чтобы составить им компанию. Бывали у нее и пилоты английской авиации. Они пили виски и джин, запас которых у нее был безграничен, и танцевали под граммофонные пластинки с записями Глена Миллера. Понимая, что это, возможно, последняя вечеринка в их жизни, она делала все, что могла, чтобы им было хорошо – разве что не целовала, но это они получали в избытке от медсестричек.

Дейзи никогда не пила спиртное на своих вечеринках: слишком о многом приходилось думать. В туалете вечно запирались парочки, их приходилось извлекать оттуда, так как туалет был нужен для использования по его прямому назначению. Если какой-нибудь важный генерал напивался, его нужно было в целости и сохранности доставить домой. И лед частенько кончался: она никак не могла втолковать своей английской прислуге, сколько льда следует запасать для вечеринки.

После того как она рассталась с Малышом Фицгербертом, некоторое время ее единственными друзьями оставались члены семьи Леквиз. Этель никогда ее не осуждала. Пусть сейчас мать Ллойда вызывала у всех глубочайшее уважение, но в прошлом допускала ошибки и потому проявляла большее понимание. Дейзи по-прежнему приезжала в среду вечером домой к Этель, в Олдгейт, и они пили какао, сидя возле радио. Для нее это был лучший вечер недели.

Ее уже дважды отвергло общество, сначала в Буффало, а теперь и в Лондоне, и ей в голову приходили гнетущие мысли, что, может быть, виновата в этом она сама. Может быть, действительно, не для нее были эти чопорные великосветские компании с их жесткими правилами поведения. Дурой она была, что тянулась к ним.

Все дело было в том, что она обожала вечеринки, пикники, спортивные праздники и прочие торжества, куда собирались хорошо одетые люди, чтобы весело провести время.

Однако теперь она понимала, что ей, чтобы весело провести время, были вовсе не нужны английские аристократы или американские богачи из старых родов. Она создала собственное общество, куда более замечательное, чем они. Кое-кто из прежних приятелей, не желавших с ней говорить после разрыва с Малышом, теперь вовсю намекали, как им хотелось бы получить приглашение на один из ее знаменитых субботних приемов. И многие гости после искусственного великолепия обедов в пышной резиденции на Мэйфэр приезжали к ней, чтобы расслабиться.

Сегодняшний вечер был пока самым лучшим, потому что на побывку приехал Ллойд.

Он открыто жил с ней в ее квартире. Что подумают люди, ей не было дела: в респектабельных кругах у нее уже была репутация – хуже некуда. Как бы там ни было, тревожное военное время заставляло многих нарушать правила приличия подобным образом. Бывало, что домашняя прислуга относилась к таким вещам непреклоннее герцогини, но все слуги Дейзи ее боготворили, так что они с Ллойдом даже не делали вид, что у них разные спальни.

Спать с ним она обожала. Он был не так опытен, как Малыш, но возмещал это пылкостью – и готовностью учиться. Каждая ночь на их широкой постели была путешествием к новым открытиям.

И сейчас, глядя на гостей – беседующих и смеющихся, танцующих, флиртующих, кто с бокалом в руках, кто с сигаретой, – Ллойд улыбнулся Дейзи и спросил:

– Ты счастлива?

– Почти, – сказала она.

– Почти?

Она вздохнула.

– Ллойд, я хочу детей. И мне не важно, женаты мы или нет. Ну, то есть важно, конечно, но я все равно хочу ребенка.

Он помрачнел.

– Ты же знаешь, как я отношусь к рождению детей вне брака.

– Да, ты мне объяснял. Но я хочу, чтобы ты оставил мне частицу себя, чтобы любить, если ты погибнешь.

– Я буду очень стараться остаться в живых.

– Я знаю… – Но если ее догадки были верными и он работал под прикрытием на оккупированной территории, то его могли казнить, как в Великобритании казнили немецких шпионов. Могло случиться, что он уедет навсегда и у нее не останется ничего. – Я знаю, что миллионы женщин – в таком же положении, но мысль о жизни без тебя – невыносима. Наверное, я умру.

– Если б я мог как-то заставить Малыша развестись с тобой – я бы это сделал.

– Ладно, неподходящий у нас разговор для вечеринки… – сказала она, оглядывая комнату. – Знаешь что? Мне кажется, там Вуди Дьюар!

Вуди был в форме лейтенанта. Она подошла к нему поздороваться. Странно было встретиться с ним снова через девять лет – хотя он не очень изменился, лишь выглядел постарше.

– Сейчас у нас тут тысячи американских солдат, – сказала Дейзи, танцуя с ним фокстрот. – Мы, должно быть, вот-вот войдем во Францию. Какие варианты?

– Высшее командование, естественно, не делится своими планами с желторотыми лейтенантами, – сказал Вуди. – Но, как и тебе, мне не приходят в голову другие причины, для чего я мог здесь очутиться. Мы не можем дальше предоставлять русским в одиночку нести бремя борьбы.

– Когда, ты думаешь, это произойдет?

– Наступления всегда начинаются летом. Мне кажется наиболее верным предположением конец мая или начало июня.

– Так скоро!

– Но никто не знает где.

– Самый короткий путь через море – от Дувра до Кале, – сказала Дейзи.

– И поэтому немецкая оборона сосредоточена вокруг Кале. Так что, может быть, мы попробуем их обмануть – скажем, высадившись на южном берегу, возле Марселя.

– Может быть, тогда все наконец закончится.

– Сомневаюсь. После того как мы наконец переправимся, нам еще придется завоевать Францию, а затем и Германию. Так что впереди еще долгий путь.

– О господи…

Похоже, Вуди требовалось поднять настроение. И Дейзи знала как раз подходящую девушку. Исабель Эрнандес училась на историческом факультете колледжа Святой Хильды в Оксфорде и получала международную стипендию Родса. Она была роскошной красавицей, но столь неистово интеллектуальной, что мальчишки звали ее «яйцерезкой». Однако Вуди об этом не узнает.

– Подойди-ка! – позвала она Исабель. – Вуди, это моя подруга Белла. Она из Сан-Франциско. Белла, а это Вуди Дьюар из Буффало.

Они пожали руки. Белла была высокая, с густыми темными волосами и кожей оливкового оттенка, совсем как у Джоан Рузрок. Вуди улыбнулся ей и спросил:

– Что вы делаете здесь, в Лондоне?

Дейзи их оставила.

Ужин она подала в полночь. Когда Дейзи удавалось достать американские продукты, на ужин была яичница с ветчиной, если нет – сэндвичи с сыром. Это давало гостям передышку в танцах, когда они могли поболтать, – что-то вроде антракта в театре. Дейзи заметила, что Вуди Дьюар все еще рядом с Беллой Эрнандес, и они, видимо, были увлечены разговором. Она позаботилась о том, чтобы у всех было все необходимое, и села в уголке рядом с Ллойдом.

– Я решил, что буду делать после войны, если останусь жив, – сказал он. – Ну, кроме того, что женюсь на тебе, разумеется.

– Что?

– Я хочу попробовать попасть в парламент.

– Ллойд, это замечательно! – взволнованно сказала Дейзи. Она обняла и поцеловала его.

– Радоваться еще рано. Я предложил свою кандидатуру от Хокстона, округа по соседству с маминым. Но местная ячейка лейбористов может меня не поддержать. А если и поддержат, я могу не победить. Сейчас Хокстон представляет в парламенте сильный лейборист.

– Я хочу тебе помогать, – сказала Дейзи. – Я могла бы стать твоей помощницей. Буду писать тебе речи, – уверена, у меня хорошо получится.

– Я буду счастлив заполучить тебя в помощницы.

– Значит, договорились!

Гости в возрасте после ужина разошлись, но музыка продолжалась, напитки не иссякали, и вечеринка стала еще более непринужденной. Сейчас Вуди танцевал с Беллой медленный танец. Дейзи подумала, что, возможно, это его первое увлечение после смерти Джоан.

Ласки стали более заметными, и парочки начали исчезать в обеих спальнях. Двери запереть было нельзя, Дейзи вынула ключи, так что иногда в одной комнате находилось несколько пар, но, кажется, никого это не беспокоило. А однажды Дейзи обнаружила парочку в шкафу для щеток – обнявшись, парень с девушкой крепко спали.

В час ночи появился ее муж.

Малыша она не приглашала, но он прибыл в компании двух американских летчиков, и Дейзи, пожав плечами, впустила его. Он был слегка пьян и дружелюбен, потанцевал с несколькими медсестрами, потом тактично пригласил ее.

Он просто пьян, подумала она, или стал теплее к ней относиться? И если так, то, может, он передумает насчет развода?

Она согласилась, и они пошли танцевать джиттербаг. Большинство гостей было не в курсе, что это расставшиеся муж и жена, но те, кто знали, были потрясены.

– Я читала в газетах, что ты купил новую скаковую лошадь, – сказала она, заводя светскую беседу.

– Да, Счастливчика, – сказал он. – Обошелся мне в восемь тысяч гиней, рекордная цена.

– Надеюсь, он действительно того стоит.

Она любила лошадей и когда-то мечтала, что они будут покупать и тренировать скакунов вместе, но ему не хотелось делиться своим увлечением с женой. Это стало одной из несбывшихся надежд ее брака.

Он прочитал ее мысли.

– Я тебя разочаровал, не так ли?

– Да.

– Ну а ты разочаровала меня.

Это была новая для нее мысль. Поразмышляв с минуту, она спросила:

– Тем, что не смотрела сквозь пальцы на твои измены?

– Именно. – Он был настолько пьян, что говорил честно.

Она решила, что у нее есть шанс.

– Как по-твоему, сколько еще нам наказывать друг друга?

– Наказывать? – переспросил он. – Кто кого наказывает?

– Мы наказываем друг друга, оставаясь в браке. Нам надо развестись, как делают разумные люди.

– Может, ты и права, – сказал он. – Но сейчас, в субботний вечер, не лучшее время, чтобы это обсуждать.

Ее надежды возродились.

– Может, я к тебе заеду? – спросила она. – Когда мы оба сможем это обсудить на свежую – и трезвую голову.

Он помедлил.

– Ну ладно…

– Может быть, завтра утром? – живо спросила она, развивая наступление.

– Ладно.

– Тогда я заеду к тебе после церкви. Скажем, если в двенадцать дня?

– Ладно, – сказал Малыш.

IV

Вуди пошел провожать Беллу домой, в Южный Кенсингтон, где она жила у подруги. Когда они шли через Гайд-парк, она его поцеловала.

Он не целовался со дня смерти Джоан. Сначала он застыл. Белла ему очень нравилась, она была умнее всех его знакомых девчонок, кроме Джоан. А когда они танцевали медленные танцы, она так к нему прижималась, что было ясно: если захочет, он может ее поцеловать. Но все равно он не сделал движения навстречу. Он по-прежнему думал о Джоан.

Тогда Белла взяла инициативу в свои руки.

Она разомкнула губы, и его языка коснулся ее язык, но он лишь вспомнил, что так же его целовала и Джоан. Всего два с половиной года прошло с ее смерти.

В уме он подыскивал слова вежливого отказа, но тело пересилило. Его вдруг охватило желание. Он жадно начал ее целовать.

Она с готовностью отвечала на его нахлынувшую страсть. Она взяла его руки и прижала к своим грудям – большим и мягким. Он беспомощно застонал.

Было темно, он почти ничего не видел, но по приглушенным звукам, доносящимся из окружающей зелени, понял, что поблизости было много пар, занимающихся тем же самым.

Она прижалась к нему всем телом, и он догадался, что она почувствовала его эрекцию. Он был так возбужден, что мог кончить в любую секунду. Ею, казалось, овладело такое же сумасшедшее возбуждение. Он почувствовал, как ее пальцы поспешно расстегивают его брюки. Прохладные руки коснулись горячего пениса. Она освободила его от одежды, а потом, к его удивлению и восторгу, опустилась на колени. Как только ее губы обхватили головку, он, не в силах сдерживаться, кончил ей в рот. Она лихорадочно помогала ему губами и языком.

Когда оргазм прошел, она продолжала целовать его член, пока он не расслабился. Потом она нежно убрала его и встала.

– Это было восхитительно, – прошептала она. – Спасибо.

Это он собирался ее благодарить. Но вместо этого он обнял ее и притянул к себе. Он был так благодарен ей, просто до слез. Он сам не понимал, как была необходима ему сегодня вечером женская ласка. Словно какая-то тень, лежавшая на его жизни, исчезла.

– Я не могу выразить, – начал он, но не мог найти слов, чтобы объяснить, как много это для него значило.

– Тогда не надо, – сказала она. – Я сама знаю. Я чувствовала.

Они пошли к дому, где она жила. У дверей он сказал:

– Может быть, мы…

Но она приложила палец к его губам, заставляя замолчать.

– Иди и возвращайся с победой, – сказала она.

И вошла в дом.

V

В последнее время Дейзи, отправляясь на воскресную службу – что случалось теперь часто, – избегала элитарных церквей Вест-Энда, прихожане которых ее презирали, предпочитая подъезжать на метро и посещать олдгейтский Дом молитвы «Голгофа». Различия вероучений были значительны, но для нее это не имело значения. А пели в Ист-Энде лучше.

Они с Ллойдом приехали по отдельности. В Олдгейте знали, кто она такая, и им нравилось, что вместе с ними на дешевой скамье сидит мятежная аристократка; но слишком большим испытанием для их терпимости было бы, если бы замужняя, но расставшаяся с мужем женщина вошла в их церковь рука об руку со своим любовником. Брат Этель, Билли, говорил: «Иисус не стал осуждать грешницу за измену, но он же велел ей больше не грешить!»

Пока продолжалась служба, она думала о Малыше. Действительно ли он согласен пойти с ней на мировую или это была минутная слабость по пьяному делу? Малыш даже попрощался с Ллойдом за руку. Ведь это должно было означать прощение. Но она твердила себе, что не следует слишком надеяться. Она не знала человека более самовлюбленного, чем Малыш, ни его собственный отец, ни ее братец Грег не шли с ним в сравнение!

После церкви Дейзи часто приходила к Леквизам на воскресный обед, но сегодня она, оставив Ллойда на попечение родных, поспешила распрощаться.

Она вернулась в Вест-Энд и постучала в дверь дома своего мужа на Мэйфэр. Дворецкий проводил ее в утреннюю столовую.

Малыш встретил ее воплем.

– Это что за дрянь? – взревел он и швырнул ей в лицо газету.

Она много раз видела его в этом настроении и не боялась его. Однажды он замахнулся, чтобы ее ударить. Тогда она схватила тяжелый подсвечник и сказала:

– Только посмей, мразь!

Больше это не повторялось.

Она не испугалась, но расстроилась. Он ведь был в таком хорошем расположении духа прошлым вечером. Но, возможно, он еще прислушается к голосу разума?

– Что тебя так рассердило? – спокойно спросила она.

– Да ты взгляни на эту паршивую газетенку!

Она нагнулась и подняла газету. Это была сегодняшняя «Сандей Миррор», популярная малоформатная газетка левых. На первой странице красовалось фото Счастливчика, нового коня Малыша. Заголовок гласил:

КОНЬ СЧАСТЛИВЧИК –

СТОИТ СТОЛЬКО ЖЕ,

СКОЛЬКО 28 ШАХТЕРОВ

Сообщение о бьющем все рекорды приобретении Малыша появилось вчера в прессе, но сегодня «Миррор» выступила со своей скандальной полемической статьей, заявляя, что цена лошади, 8400 фунтов, была ровно такой же, как помноженная на 28 стандартная компенсация в 300 фунтов, которую получали вдовы шахтеров, погибших в результате несчастного случая.

А ведь Фицгерберты создали свое состояние на угольных шахтах.

– Отец в ярости, – сказал Малыш. – Он рассчитывал занять пост министра иностранных дел в послевоенном правительстве. А из-за этой статьи вполне может лишиться шансов!

Дейзи взвилась:

– Малыш, будь так добр, объясни, почему это – моя вина?

– А ты посмотри, кто эту дрянь написал!

Дейзи посмотрела.

«Билли Уильямс, член парламента от Эйбрауэна».

– Дядя твоего дружка! – сказал Малыш.

– Ты полагаешь, что, прежде чем написать какую-нибудь статью, он советуется со мной?

Он потряс пальцем у нее перед носом.

– По каким-то причинам эта семья нас ненавидит!

– Они считают несправедливым, что у тебя столько денег, нажитых на добыче угля, когда сами шахтеры последний хрен без соли доедают. Ты же понимаешь, сейчас война.

– Ты сама живешь на деньги, полученные в наследство, – сказал он. – И что-то я не заметил экономии, приличествующей для военного времени, у тебя на Пиккадилли вчера вечером.

– Ты прав, – сказала она. – Но вчерашняя вечеринка была для военных. А ты отдал целое состояние за лошадь.

– Это мои деньги!

– Но получил ты их на добыче угля.

– Ты провела столько времени в постели с этим ублюдком Уильямсом, что и сама стала чертовой коммунисткой!

– И это еще одна причина для развода. Малыш, ну неужели ты вправду хочешь, чтобы я оставалась твоей женой? Ты ведь можешь найти ту, что действительно тебе подойдет. Для половины всех лондонских девчонок стать виконтессой Эйбрауэнской было бы пределом мечтаний.

– Я не сделаю ничего, что оказалось бы на руку этой чертовой семейке Уильямсов. Кстати, я вчера слышал, что твой дружок метит в члены парламента.

– И из него получится прекрасный парламентарий!

– Ни хрена у него не получится с тобой на хвосте. Его вообще не изберут, он же – чертов социалист. А ты была в партии фашистов!

– Я думала об этом. Я понимаю, что это представляет собой некоторое затруднение…

– Затруднение? Да это – непреодолимое препятствие. Вот посмотришь, как раздуют эту историю газеты! Ты будешь распята, как сегодня – я.

– Я так понимаю, что именно ты напишешь об этом в «Дейли мейл»?

– Мне и не придется, это сделают его противники. Запомни мои слова. Будешь рядом с Ллойдом Уильямсом – у него нет ни единого, самого задрипанного, шанса.

VI

В течение первых пяти дней июня лейтенант Вуди Дьюар со своим взводом воздушных десантников – и еще около тысячи таких же – находился на уединенном аэродроме где-то к северо-востоку от Лондона. Авиационный ангар переоборудовали в огромную спальню с сотнями коек, расположенных длинными рядами. Пока они ждали, для развлечения у них было кино и джазовые пластинки.

Целью их была Нормандия. Союзники с помощью тщательно разработанного плана мероприятий по введению противника в заблуждение пытались создать у германского высшего командования впечатление, что район высадки – в двухстах милях к северо-востоку от Кале. Если немцев удастся обмануть, наступающие войска ждет относительно слабое сопротивление, во всяком случае в первые несколько часов.

Первой волной должен был стать воздушный десант, в середине ночи. Второй волной должны были идти главные силы, 130 тысяч человек на борту флотилии из пяти тысяч судов, – с рассветом они высадятся на побережье Нормандии. К тому времени воздушный десант уже должен будет разрушить укрепленные пункты в глубине района и взять под контроль основные транспортные узлы.

Взвод Вуди должен был захватить мост через реку в маленьком городке с названием Эглиз-де-Сер, в десяти милях от берега. Сделав это, они должны будут удерживать мост, не давая возможности переправиться немецким войскам, которые могут послать на помощь береговым отрядам, – до тех пор, пока к ним не подойдут основные силы союзников. И ни в коем случае нельзя позволить немцам взорвать мост.

Пока они ждали сигнала, Асс Веббер вел бесконечную игру в покер, то выигрывая тысячу долларов, то снова проигрывая. Левша Кэмерон маниакально начищал и смазывал свой легкий полуавтоматический карабин «М-1», модель для десанта, со складным прикладом. Лонни Каллаган и Тони Бонанио, что прежде друг друга терпеть не могли, теперь каждый день вместе ходили в столовую. Проныра Пит Шнайдер наточил купленный в Лондоне боевой нож так, что им можно было бриться. Патрик Тимоти, похожий на Кларка Гейбла (и носивший такие же усы), играл на укулеле одну и ту же мелодию снова и снова, отчего все уже на стенку лезли. Сержант Дефо писал жене длинные письма, потом рвал их и начинал заново. Мак Трулав и Курилка Джо Морган остригли и выбрили друг дружке головы, полагая, что так медикам будет легче в случае травмы головы.

Почти у всех были прозвища. Вуди обнаружил, что его самого прозвали Виски.

Начало операции назначили на четвертое июня, воскресенье, но потом отложили из-за погоды.

Вечером в понедельник, 5 июня, полковник произнес речь.

– Солдаты! – вскричал он. – Сегодня ночью мы начинаем наступление на Францию!

Все одобрительно взревели. Какая ирония, подумал Вуди. Здесь они в тепле и безопасности, но ждут не дождутся, когда попадут туда, прыгнут с парашютом и приземлятся прямо в объятия врага, жаждущего их крови.

Ужин был отменный, на стол выставили все, что было, – отбивные, буженину, курицу, жареную картошку, мороженое. Но Вуди ничего не хотелось. Он лучше других представлял себе, что его ожидает, и не хотел лететь с полным желудком. Он взял кофе и пончик. Кофе был американский, ароматный и с изысканным вкусом, в отличие от ужасной бурды, которую варили англичане, когда у них вообще оказывался кофе.

Он снял ботинки и лег на свою койку. Он думал о Белле Эрнандес, вспоминал ее улыбку одним уголком рта и ее мягкие груди.

Следующим, что он осознал, был звук сигнала.

Мгновение Вуди казалось, что он просыпается после плохого сна, в котором он отправлялся в бой, убивать людей. А потом он понял, что это наяву.

Все надели костюмы парашютистов и собрали свое снаряжение. Его оказалось слишком много. Кое-что было совершенно необходимо: карабин и 150 патронов калибра 7.8 мм; противотанковые гранаты; небольшая бомба, известная как граната Гаммона; сухпаек; таблетки, очищающие воду; аптечка первой помощи с морфином. И другое, без чего можно было обойтись: саперная лопатка, набор для бритья, французский разговорник. Груза было так много, что те, кто поменьше, еле брели к самолетам, выстроенным в ряд в темноте на взлетной полосе.

К месту их должны были доставить самолеты «С-47 Скайтрейн». Вуди, к своему удивлению, обнаружил у самолетов яркую окраску – черно-белые полосы. Пилот их самолета, раздражительный человек со Среднего Запада, которого звали капитан Боннер, сказал:

– Это чтобы нас не сбили наши собственные зенитки, черт бы их побрал.

Перед погрузкой на борт всех взвешивали. У Каллагана и Бонанио были разобранные базуки, упакованные в мешки и свисающие с пояса, добавляя к их весу по восемьдесят фунтов. По мере того как общий вес рос, капитан Боннер злился все больше.

– У вас слишком большой перевес! – рявкнул он на Вуди. – Я не подниму эту дерьмовую лоханку!

– Это не от меня зависит, капитан, – сказал Вуди. – Обратитесь к полковнику.

Сержант Дефо поднялся на борт первым и прошел в переднюю часть самолета, сел рядом с аркой – проходом в кабину экипажа. Он будет прыгать последним. А любому, кто в последнюю секунду испытает нежелание выпрыгнуть в ночь, поможет увесистый пинок Дефо.

Каллагану и Бонанио, кроме прочего груза тащивших еще поясные сумки с базуками, пришлось помогать забраться по ступенькам. Вуди, поскольку был командиром взвода, поднялся в самолет последним. Ему предстояло прыгать первым и первым оказаться на земле.

Внутри самолета, вдоль каждого борта, было по ряду простых металлических сидений. Многим было проблематично пристегнуть ремни поверх всего своего снаряжения, и некоторые не морочили себе этим голову. Закрылась дверь, и взревели двигатели.

Вуди почувствовал радость, хотя и страх тоже. Вопреки здравому смыслу, ему хотелось в бой. К собственному удивлению, он обнаружил, что ему не терпится оказаться на земле, встретиться с противником, начать стрелять. Ему хотелось, чтобы это ожидание скорее закончилось.

Увидит ли он еще когда-нибудь Беллу Эрнандес, подумал он.

Он словно чувствовал напряжение грохотавшего по взлетной полосе самолета. С усилием он набирал скорость. Казалось, он вечно будет громыхать по земле. «Интересно, насколько вообще длинна эта чертова взлетная полоса», – подумал Вуди. Потом наконец они оторвались от земли. Ощущения полета почти не было, и он подумал, что они, должно быть, всего в нескольких футах над землей. Он выглянул. Он сидел в хвосте, за седьмым иллюминатором, рядом с дверью, и еле успел заметить, как пропали внизу подернутые дымкой огни базы. Они поднялись в воздух.

Небо было обложено, но облака слегка светились – быть может, потому, что за ними сияла луна. На краю каждого крыла находился голубой огонек, и Вуди увидел, как его самолет вместе с другими выстроился в гигантскую букву «V».

В кабине стоял такой шум, что нужно было кричать друг другу в ухо, чтобы тебя услышали. Поэтому разговоры скоро прекратились. Все ерзали на жестких сиденьях, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. Некоторые закрыли глаза, но Вуди сомневался, что кто-нибудь действительно мог уснуть.

Они летели низко, немногим выше тысячи футов, и временами Вуди замечал тусклый оловянный блеск рек и озер. Один раз он увидел толпу людей, сотни запрокинутых лиц, глядящих на пролетающие над их головами самолеты. Вуди знал, что более тысячи самолетов одновременно летят сейчас над Южной Англией, и понял, что, должно быть, это впечатляющее зрелище. Ему подумалось, что те люди внизу смотрели, как делается история, и он был частью этого процесса.

Через полчала они пролетели над курортными районами Англии и очутились над морем. На миг сквозь разорванные облака выглянула луна, и Вуди увидел корабли. Ему с трудом верилось, что это не игра воображения. Внизу был целый плывущий город. Суда всех размеров шли разорванными рядами, как разнообразные дома формируют улицы города, – их были тысячи, сколько хватало глаз. Но он не успел привлечь внимание товарищей к этому великолепному виду: облака снова скрыли луну, и видение исчезло, точно сон.

Самолеты заложили длинный вираж направо, чтобы достичь Франции западнее места высадки и вдоль береговой линии двигаться на восток, проверяя свое местоположение по наземным ориентирам, добиваясь, чтобы парашютисты выпрыгнули в нужном месте.

Нормандские острова, принадлежащие Британии, хоть и находились ближе к Франции, в конце Французской кампании в 1940 году были оккупированы Германией, и теперь, когда армада летела над островами, немецкие зенитки открыли огонь. На такой небольшой высоте «Скайтрейны» были ужасно уязвимы. Вуди сообразил, что может погибнуть, еще не добравшись до места боя. Ему отчаянно не хотелось умереть так бессмысленно.

Капитан Боннер повел самолет зигзагами, чтобы избежать огня зениток. Вуди был этому рад, но для ребят это имело печальные последствия. Всех начало мутить, в том числе и Вуди. Первым поддался Патрик Тимоти, и его стошнило на пол. От мерзкого запаха остальным стало еще хуже. Следующим не удержался Проныра Пит, потом – сразу несколько человек. Они же наедались до отвала мясом и мороженым, и сейчас все это пошло назад. Вонь стояла страшная, и пол стал отвратительно скользким.

Когда острова остались позади, курс выровнялся. Через несколько минут появился французский берег. Самолет накренился и повернул налево. Второй пилот встал с места и крикнул что-то в ухо сержанту Дефо. Тот повернулся ко взводу и показал десять пальцев. Десять минут до высадки.

Самолет замедлил ход, снизив скорость со ста шестидесяти миль в час до ста – подходящей скорости для прыжков с парашютом.

Внезапно они вошли в зону тумана, такого густого, что не было видно даже голубых огоньков на крыльях. У Вуди сердце пустилось в галоп. Для самолетов, летящих строем, это было очень опасно. Как трагично было бы погибнуть при столкновении самолетов, даже не в бою! Но Боннер ничего не мог поделать, только лететь прямо и ровно и надеяться на лучшее. Любое изменение направления привело бы к катастрофе.

Самолет выскочил из тумана так же внезапно, как попал в него. С обеих сторон шли чудом удержавшие строй другие самолеты.

Почти сразу же открыли огонь зенитки, между самолетами появлялись смертоносные цветы – разрывы снарядов. Вуди знал, что в такой ситуации пилот должен сохранять скорость и лететь прямо к зоне высадки. Но Боннер, невзирая на инструкцию, разомкнул строй. Шум двигателей превратился в громогласный рев. Самолет снова начал вилять. Вот он клюнул носом и попытался набрать скорость. Выглянув в иллюминатор, Вуди увидел, что многие пилоты оказались столь же недисциплинированными. Они не смогли пересилить стремление спасти собственную жизнь.

Над дверью включился красный свет: до выброски четыре минуты.

Вуди был уверен, что команда включила свет раньше, чем следовало, торопясь поскорее сбросить своих парашютистов и убраться от опасности. Но карты были у них, и спорить он не мог.

Он поднялся на ноги.

– Встать! Пристегнуться! – прокричал он. Почти никто из ребят его не слышал, но все знали, что он говорит. Они встали, каждый пристегнул свою вытяжную веревку к проходящему над головой тросу, чтобы его случайно не вынесло за борт раньше времени. Дверь открылась, с ревом ворвался ветер. Самолет все еще летел слишком быстро. Прыгать на такой скорости было неприятно, но главная беда была не в этом. Они приземлятся дальше друг от друга, и Вуди придется намного дольше искать своих ребят на земле. И к цели они подойдут с задержкой. Он начнет выполнять задание позже, чем следует. Чертов Боннер!

Самолет продолжал крениться то на один бок, то на другой, уходя от огня зениток. Ребята пытались удержать равновесие на скользком от блевотины полу.

Вуди выглянул в открытую дверь. Пытаясь набрать скорость, Боннер потерял высоту, и теперь самолет от земли отделяло пять сотен футов – слишком мало. Парашюты не успеют раскрыться, прежде чем люди достигнут земли. Он заколебался, потом махнул сержанту, чтобы тот подошел.

Дефо встал рядом с ним и посмотрел вниз, потом покачал головой. Приложив губы к уху Вуди, он заорал:

– На такой высоте половина ребят себе ноги переломает! Те, что с базуками, – точно убьются!

Вуди принял решение.

– Смотри, чтобы никто не прыгал! – крикнул он Дефо.

Потом он отстегнул свою веревку и пошел вперед, через два ряда своих стоящих солдат, к кабине экипажа.

В кабине было трое. Изо всех сил Вуди крикнул им:

– Набирайте высоту!

– Иди назад и прыгай! – заорал Боннер.

– На этой высоте прыгать никто не будет! – Вуди наклонился вперед и ткнул пальцем в альтиметр, показывающий уже четыреста восемьдесят футов. – Это самоубийство!

– Убирайся из кабины, лейтенант! Это приказ!

Вуди был младше по званию, но стоял на своем.

– Сначала наберите высоту.

– Не прыгнете сейчас – пройдем мимо вашей зоны высадки!

Вуди потерял терпение.

– Да набирай ты высоту, дубина чертова! Поднимай самолет!

Боннер пришел в ярость, но Вуди не двигался с места. Он знал, что пилот не посмеет вернуться домой с полным самолетом десантников. Ему пришлось бы предстать перед трибуналом и уже там объяснять, что произошло. Но для этого слишком много нарушений он сегодня допустил. Боннер с бранью дернул рычаг назад. Нос немедленно поднялся, и самолет начал набирать высоту, теряя скорость.

– Доволен? – рявкнул Боннер.

– Черта с два! – Вуди не собирался уходить и дать возможность Боннеру отменить маневр. – Мы будем прыгать с тысячи!

Боннер перевел двигатели на максимум. Вуди следил за альтиметром. Когда стрелка коснулась тысячи, он пошел в хвост. Протолкался между ребятами, добрался до двери, выглянул, сделал ребятам знак «Все отлично!» поднятыми вверх большими пальцами – и прыгнул.

Парашют раскрылся сразу же. Вуди стремительно падал, пока разворачивался купол, потом падение замедлилось. Через несколько десятков секунд он упал в воду. И пережил миг паники, испугавшись, что Боннер, струсив, сбросил их в море. Но тут его ноги коснулись твердой земли – или, точнее, вязкой грязи, и он понял, что приземлился на залитое водой поле.

Вокруг него опускался парашют. Он выбрался из складок шелка и отстегнул подвесную систему.

Стоя в воде – было по колено, – он огляделся. То ли заливной луг, то ли – что более вероятно – поле, затопленное немцами, чтобы помешать продвижению вражеских войск. Вуди никого не увидел, ни врагов, ни союзников, ни людей, ни животных, – правда, освещение было неважное.

Он взглянул на часы – было три сорок утра, – потом посмотрел на компас и сориентировался.

Затем он вынул из чехла свой карабин и откинул приклад, присоединил магазин на пятнадцать патронов и щелкнул затвором, чтобы дослать патрон в патронник. И наконец перевел предохранитель в безопасное положение.

Сунув руку в карман, он вынул маленький металлический предмет, похожий на детскую игрушку. При нажатии тот издавал отчетливый щелкающий звук. Им всем раздали такие, чтобы они могли узнавать друг друга в темноте, не выдавая английский пароль.

Приготовившись идти, он снова огляделся.

Эксперимента ради он дважды нажал на кнопку. Через секунду прямо впереди раздалась ответная серия щелчков.

Он зачавкал по воде. Запахло рвотой.

– Кто здесь? – тихо окликнул он.

– Патрик Тимоти.

– Лейтенант Дьюар. За мной.

Тимоти прыгал из самолета вторым, и Вуди прикинул, что, если будет двигаться в том же направлении, у него есть неплохие шансы найти остальных.

Метров через пятьдесят он наткнулся на уже встретившихся Мака и Курилку Джо.

Они выбрались из воды на узкую дорогу и нашли первых своих пострадавших. Для Лонни и Тони, прыгавших с базуками в пристегнутых к поясу сумках, посадка оказалась слишком жесткой.

– Мне кажется, Лонни мертв, – сказал Тони. Вуди проверил – он оказался прав. Лонни не дышал. По его виду было похоже, что у него сломана шея. Сам Тони двигаться не мог – он сломал ногу. Вуди вколол Тони дозу морфия, потом того стащили с дороги на следующее поле. Придется ему ждать санитаров.

Вуди велел Маку и Курилке Джо спрятать тело Лонни – оно могло навести немцев на Тони.

Он старался рассмотреть местность вокруг, пытаясь узнать что-нибудь соотносящееся с его картой. Это казалось невозможным, особенно в темноте. Как он поведет ребят к цели, если даже не знает, куда они попали? Лишь в одном он имел основания быть уверенным: что приземлились они не там, где должны были.

Тут он услышал странный шум, а в следующий миг увидел свет.

Вуди сделал остальным знак пригнуться.

Парашютистам включать фонари не следовало, а у французов был приказ о затемнении, поэтому приближающийся к ним наверняка был немецким солдатом.

В тусклом полусвете Вуди увидел велосипед.

Он встал и прицелился. Он собирался немедленно застрелить велосипедиста, но не мог себя заставить это сделать. Вместо этого он крикнул:

– Стой! Arretez![12]

Велосипедист остановился.

– Привет, лейтенант, – сказал он, и Вуди узнал голос Асса Веббера.

– Где ты взял велосипед? – изумленно спросил Вуди, опуская оружие.

– На ферме, у дома, – лаконично ответил Асс.

Вуди повел группу в ту сторону, откуда приехал Асс, прикинув, что скорее всего остальные должны быть именно в этом направлении. Он обеспокоенно выискивал черты местности, которые могли совпасть с отмеченными на карте, но было слишком темно. Он почувствовал себя никчемным и бестолковым. Но он офицер. И принимать решения должен он.

По дороге он подобрал еще солдат своего взвода. Потом они подошли к ветряной мельнице. Вуди решил, что больше блуждать нельзя, подошел к дому мельника и забарабанил в дверь.

Высоко наверху открылось окно, и мужской голос по-французски спросил:

– Кто там?

– Американцы, – ответил Вуди. – Да здравствует Франция!

– Чего вы хотите?

– Освободить вас, – сказал Вуди. – Но сначала помогите нам сориентироваться по карте.

Мельник рассмеялся и сказал:

– Сейчас спущусь!

Через минуту Вуди сидел на кухне, разложив под яркой лампой карту. Мельник показал ему их местоположение. Все было не так плохо, как боялся Вуди. Несмотря на страхи капитана Боннера, они оказались лишь в четырех милях на северо-восток от Эглиз-де-Сер. Мельник начертил на карте наилучший маршрут.

В кухню прошмыгнула в ночной рубашке девочка лет тринадцати.

– Мама говорит, вы американцы? – спросила она Вуди.

– Так и есть, мадемуазель, – ответил он.

– А вы знаете Глэдис Энджелус?

Вуди рассмеялся.

– Вообще-то я встречался с ней однажды в квартире у отца моего приятеля.

– А она на самом деле такая красивая?

– Еще красивее, чем в фильмах.

– Я знала!

Мельник предложил ему вина.

– Нет, спасибо, – ответил Вуди. – Может быть, после победы…

Мельник поцеловал его в обе щеки.

Вуди вернулся к ребятам и повел свой взвод по направлению к Эглиз-де-Сер. Считая его, их было девятеро – из первоначальных восемнадцати. Двоих они уже потеряли: Лонни погиб, а Тони сломал ногу. Еще семеро пока не нашлись. У Вуди был приказ не тратить много времени на поиски всех. Как только у него наберется людей достаточно для выполнения задания, надо идти к объекту.

Впрочем, один из недостающих семи очень скоро появился. Проныра Пит вылез из придорожной канавы и подошел к ним, небрежно бросив: «Привет честной компании!» – словно ничего обычнее быть не могло.

– Ты что там делал? – спросил Вуди.

– Я думал, немцы, – сказал Пит. – И спрятался.

Вуди заметил в канаве бледный отсвет парашютного шелка. Должно быть, Пит прятался там с самого приземления. Он явно перетрусил и залег, свернувшись калачиком. Но Вуди сделал вид, что поверил его словам.

Кого Вуди действительно очень хотел отыскать, так это сержанта Дефо. Это был опытный солдат, и Вуди очень на него рассчитывал. Но того нигде не было видно.

Когда они приблизились к перекрестку, послышались голоса. Вуди услышал и звук работающего вхолостую двигателя. Разговаривали двое или трое. Он приказал всем пригнуться, и дальше взвод двинулся на четвереньках.

Он увидел впереди остановившегося мотоциклиста, разговаривающего с двумя пешими. Все трое были в форме. Они говорили по-немецки. У перекрестка стояло строение – небольшой трактир или пекарня.

Вуди решил подождать – может, они уйдут. Его взводу надо было двигаться тихо и незаметно как можно дольше.

Через пять минут у него кончилось терпение. Он обернулся.

– Патрик Тимоти! – шепотом позвал он.

Кто-то из ребят передал дальше:

– Пат-Заблевыш! Тебя Виски зовет!

Тимоти пробрался вперед. От него все еще пахло рвотой, и прозвище у него теперь было соответствующее.

Вуди видел, как Тимоти играет в бейсбол, и знал, что бросок у него сильный и точный.

– Сними гранатой мотоциклиста, – сказал он.

Тимоти достал из ранца гранату и, выдернув чеку, метнул.

Впереди звякнуло.

– Что это? – спросил один из немцев. И тут граната взорвалась.

Раздалось два взрыва. С первым взрывом немцы повалились на землю. А второй – это взорвался бак мотоцикла, и от плеснувшего пламени люди загорелись, распространяя вонь горящей плоти.

– Всем оставаться на местах! – крикнул Вуди своему взводу. Он следил за домом. Был ли там кто-нибудь? В течение пяти минут никто не открыл ни дверь, ни окно. Либо там пусто, либо оккупанты попрятались под кровати.

Вуди поднялся и дал знак своему взводу двигаться дальше. Он странно себя чувствовал, переступая через тела немцев, какой-то суеверный ужас. Это он велел их убить – людей, у которых были матери и отцы, жены или девушки, а может быть, сыновья и дочери. А теперь каждый превратился в гадкое месиво из крови и обгоревшего мяса. Вуди следовало торжествовать. Это была его первая встреча с врагом, и он победил. Но его лишь подташнивало.

За перекрестком он задал быстрый темп движения, приказав не болтать и не курить. Чтобы поддержать силы, он съел плитку шоколада из сухого пайка – шоколад слегка напоминал строительную мастику, в которую добавили сахар.

Через полчаса он услышал звук приближающегося автомобиля и скомандовал всем спрятаться в поле. Машина ехала быстро, с включенными фарами. Скорее всего, это были немцы, хотя у союзников тоже были джипы, доставляемые вместе с противотанковыми и другими пушками на грузовых планерах. Вуди залег под изгородью и наблюдал за движением автомобиля.

Машина двигалась слишком быстро, чтобы можно было ее рассмотреть. Не приказать ли взводу стрелять, подумал Вуди. Но взвесив все, решил, что будет лучше, если они сосредоточатся на выполнении своей задачи.

Они прошли через три деревушки, которые Вуди смог найти на карте. Время от времени лаяли собаки, но никто не выходил выяснить, кто они такие. Несомненно, при оккупации французы научились не лезть не в свое дело. Было жутковато вот так, крадучись во мраке, пробираться по чужеземным дорогам, вооруженными до зубов, мимо темных домов, где люди спали, не думая о гибельной огневой мощи снаружи.

Наконец они дошли до пригородов Эглиз-де-Сер. Вуди разрешил короткий привал. Они вошли в небольшую рощу и сели на землю. Глотнули из фляжек и поели сухой паек. Курить Вуди еще не разрешал: огонек сигареты заметен на удивительно большом расстоянии.

Судя по карте, дорога, которой они шли, должна привести их прямо к мосту. Достоверной информации, как мост охраняется, не было. Но раз союзники считали его важным, то он предположил, что немцы тоже так считают, следовательно, наличие охраны было вполне вероятно. Но охрана могла быть любой – от одного человека с винтовкой до целого взвода. Вуди не мог строить план захвата, пока не увидит объект.

Через десять минут он повел их дальше. Теперь ребят не требовалось одергивать, чтобы молчали: они чувствовали опасность и тихо ступали по улице, минуя дома, церкви и магазины, держась обочины, вглядываясь в ночной мрак, вздрагивая от каждого звука. Когда из открытого окна спальни раздался кашель, Вуди чуть не выпалил из карабина.

Эглиз-де-Сер выглядел скорее большой деревней, чем городком, и Вуди увидел серебряный блеск реки раньше, чем ожидал. Он поднял руку, давая сигнал остановиться. Главная улица плавно спускалась с холма к мосту, давая хороший обзор. Река была шириной метров тридцать, и мост представлял собой один выгнутый пролет. Должно быть, это старая конструкция, подумал он, ведь мост был так узок, что две машины уже не разъехались бы.

Плохой новостью было то, что с каждой стороны моста было по доту – два бетонных колпака с горизонтальными бойницами. Между дотами мост патрулировали двое часовых. Сейчас они стояли по обоим концам моста. Ближний говорил что-то через амбразуру, по-видимому, болтал с кем-то внутри. Потом оба часовых вышли на середину моста и встали, глядя через ограждение на текущую внизу черную воду. Они не казались особенно напряженными, и Вуди сделал вывод, что они еще не знают о том, что наступление началось. С другой стороны, они не расслаблялись. Не спали, не сидели, а с некоторым вниманием смотрели по сторонам.

Сколько человек было внутри и как они были вооружены, Вуди определить не мог. Что там у бойниц – пулеметы или только винтовки? Это имело большое значение.

Вуди пожалел, что у него нет боевого опыта. Что ему следовало делать в этой ситуации? Он подумал, что таких, как он, должно быть, тысячи – новоиспеченных младших офицеров, которым приходилось принимать решения в зависимости от обстановки. Как жаль, что здесь нет сержанта Дефо.

Простой способ нейтрализовать дот – подобраться и бросить гранату в одну из бойниц. Толковый солдат, наверное, мог подкрасться к ближнему доту незамеченным. Но Вуди было необходимо обезвредить оба дота одновременно, иначе нападение на один предупредит тех, кто находится во втором.

Как ему добраться до дальнего сооружения, чтобы его не увидели часовые?

Он чувствовал, что его ребята начинают волноваться. Им не хотелось думать, что их командир может не знать, как поступить.

– Проныра Пит, – сказал он, – ты подберешься к ближнему доту и бросишь в бойницу гранату.

У Пита, похоже, душа ушла в пятки, но он ответил:

– Да, сэр!

Потом Вуди подозвал двух лучших стрелков взвода.

– Курилка Джо и Мак, – сказал он. – Выберите каждый себе часового. И как только Пит бросит гранату – вы их снимете.

Оба кивнули и взяли оружие поудобнее.

Раз Дефо нет, Вуди решил сделать своим заместителем Асса Веббера. Назвал еще четверых и сказал:

– Пойдете с Ассом. Как только начнется стрельба, бегите что есть сил и атакуйте дот на той стороне. Будете двигаться достаточно быстро – застанете их врасплох.

– Да, сэр, – сказал Асс. – Эти суки и не поймут, кто на них напал.

Вуди понял, что за угрожающим видом Асс прячет страх.

– Все, кто не в группе Асса, идут со мной к ближнему доту.

Вуди чувствовал себя паршиво: он посылал Асса и идущих с ним ребят на более опасное задание, себе выбрав относительно безопасный ближний дот; но ему в голову крепко вбили, что офицер не должен без необходимости подвергать риску свою жизнь, ведь его люди могут остаться без руководства.

Они направились к мосту, во главе шел Пит. Это был рискованный момент. Десять человек, идущих по улице, не могли долго оставаться незамеченными даже ночью. Любой, внимательно посмотрев в их направлении, мог заметить движение.

Если тревога поднимется слишком скоро, Проныра Пит может не успеть добраться до «колпака», а кроме того, взвод потеряет преимущество внезапности.

Идти пришлось долго.

Дойдя до угла, Пит остановился. Вуди понял: он ждет, когда ближний часовой оставит свой пост возле дота и направится к середине моста.

Двое стрелков нашли себе позицию и там устроились.

Вуди опустился на одно колено и сделал знак остальным следовать его примеру. Все следили за часовым.

Тот глубоко затянулся сигаретой, бросил на землю, наступил, чтобы загасить, и выдохнул длинный клуб дыма. Потом он выпрямился, поправил на плече ремень винтовки и направился к середине моста.

Часовой на дальней стороне – тоже.

Пит пробежал вдоль следующего дома – и улица кончилась. Он, приникая к земле, метнулся через дорогу. Добрался до дота и поднялся.

Никто его не заметил. Часовые все еще шли навстречу друг другу.

Пит достал гранату и выдернул чеку. Подождал несколько секунд. Вуди догадался – он не хочет, чтобы у тех, кто внутри, осталось время выбросить гранату обратно.

Пит, дотянувшись рукой за изгиб стены дота, аккуратно забросил гранату внутрь.

Коротко взлаяли карабины Джо и Мака. Ближний часовой упал, но дальний остался невредим. К его чести, он не повернулся и не бросился бежать, но мужественно сорвал с плеча винтовку и опустился на одно колено. Однако он двигался слишком медленно: снова прозвучали карабины, почти одновременно, и он упал, не выстрелив.

Тут с приглушенным звуком взорвалась граната Пита.

Вуди уже бежал изо всех сил, ребята не отставали. Через несколько секунд он был у моста.

У дота была низкая деревянная дверь. Вуди распахнул ее и шагнул внутрь. На полу лежали три мертвых человека в немецкой форме.

Он подошел к бойнице и выглянул наружу. Асс и четверо его ребят мчались по короткому мосту, на бегу стреляя по дальнему доту. Мост был всего метров тридцать – но это оказалось в два раза длиннее, чем нужно. Когда они были на середине, затрещал пулемет. Американцы оказались в ловушке – в узком коридоре без укрытия. Пулемет бешено строчил, и в считаные секунды все пятеро упали. Пулемет еще несколько секунд продолжал по ним стрелять, чтобы убить их наверняка – а заодно и двоих немецких часовых.

Когда стрельба прекратилась, все лежали неподвижно.

Наступила тишина.

– О боже всемогущий, – сказал рядом с Вуди Левша Кэмерон.

Вуди чуть не плакал. Он обрек на смерть десять человек, пятерых американцев и пятерых немцев, и все же не смог выполнить задачу. Противник по-прежнему удерживал дальний конец моста и мог помешать союзным войскам его перейти.

У Вуди осталось четыре человека. Если они предпримут новую попытку и вместе побегут по мосту, их перебьют. Нужен другой план.

Он изучал предмостный ландшафт. Что же им делать? Как жаль, что у них нет танка.

Действовать надо быстро. Где-нибудь в городе вполне могут быть немцы. Стрельба могла их встревожить. Тогда реакция не заставит себя ждать. Он сможет с ними справиться – если у него будут оба дота. А иначе дело плохо.

Если его ребята не смогут перейти мост, в отчаянии думал он, то, может быть, получится переплыть реку? Он решил быстро взглянуть на берег.

– Мак и Курилка Джо, – сказал он. – Постреляйте по второму доту. Попробуйте попасть через бойницу. Отвлеките их, а я осмотрюсь вокруг.

Карабины открыли огонь, а он выглянул из дота.

Он смог осмотреть берег вверх по течению, используя дот как укрытие. Потом ему пришлось перебежать через дорогу, чтобы осмотреть другую сторону. Выстрелов противника не последовало.

Берег реки не был забран в камень. Вместо этого к воде спускался земляной склон. На том берегу, кажется, было так же, хотя было плохо видно, чтобы сказать наверняка. Хороший пловец мог переплыть. С вражеской позиции под аркой моста его будет нелегко заметить. Потом он сможет на том берегу повторить сделанное Пронырой Питом, забросить в дот гранату.

Глядя на конструкцию моста, он придумал способ получше. Ниже уровня ограды был каменный парапет шириной сантиметров тридцать. Человек со стальными нервами мог проползти, оставаясь все время незаметным.

Вуди вернулся в захваченный ими дот. Самым маленьким был Левша Кэмерон. К тому же парень он был боевой, не робкого десятка.

– Левша, – сказал Вуди. – Там с внешней стороны моста, по всей его длине, под оградой идет выступ – может быть, для рабочих, ремонтирующих мост. Надо, чтобы ты перебрался по нему и бросил гранату во второй дот.

– Не вопрос, – сказал Левша.

Это был мужественный ответ, особенно от того, кто только что видел, как погибли пять его товарищей.

Вуди повернулся к Маку и Курилке Джо и сказал:

– Прикрывайте его.

Они начали стрелять.

– А что, если я упаду? – спросил Левша.

– Ничего страшного, – сказал Вуди. – До воды всего метров пять-шесть.

– Ладно, – сказал Левша. Он направился к двери. – Только я не умею плавать, – сказал он. И вышел.

Вуди увидел, как Левша метнулся через дорогу. Там он взглянул через ограждение, потом сел верхом, соскользнул за него – и скрылся с глаз.

– Порядок, – сказал Вуди остальным. – Прекратить огонь. Он пошел.

Все стали смотреть на мост. Никакого движения не наблюдалось. Вуди заметил, что начинает светать: город был виден более отчетливо. Но никто из жителей не показывался, – видно, наученные горьким опытом. Может быть, на какой-нибудь соседней улице уже готовятся их атаковать немецкие войска, но слышно ничего не было. Он заметил, что ожидает, не раздастся ли плеск, опасаясь, чтобы Левша не свалился в реку.

К мосту, жизнерадостно помахивая хвостом-колечком, трусцой подбежала собака, дворняга средних размеров. Она с любопытством обнюхала мертвых, потом целеустремленно двинулась вперед, словно где-то там ее ждала неотложная встреча. Вуди наблюдал, как она пробежала мимо дальнего дота и продолжила свой путь по той стороне города.

Рассвет означал, что на берегу сейчас высаживаются основные силы. Говорили, что это будет крупнейшая морская десантная операция в мировой истории. Он подумал о том, какое сопротивление их ждет. Никого нет уязвимее, чем пехотинцы, нагруженные оружием и боеприпасами, когда они шлепают по мелководью, на ровном берегу представляя собой идеальную мишень для залегших в дюнах стрелков. Вуди почувствовал радость за свой бетонный дот.

Левша полз долго. Может, он упал в воду беззвучно? Или случилось что-нибудь еще?

Наконец Вуди его увидел – тонкая фигурка в форме цвета хаки переползла через ограждение моста в самом его конце. Вуди затаил дыхание. Левша упал на колени, подполз к доту и встал, прижимаясь спиной к округлой бетонной стенке. Левой рукой он достал гранату. Выдернул чеку, подождал пару секунд и, шагнув к бойнице, бросил гранату внутрь.

Вуди услышал грохот взрыва и увидел вспышку ударившего в бойницу света. Левша с победоносным видом поднял руки над головой.

– Давай в укрытие, засранец! – пробормотал Вуди, хоть Левша и не мог его услышать. В каком-нибудь из соседних домов вполне мог прятаться немецкий солдат, ожидающий возможности отомстить за смерть друзей.

Но выстрела не последовало, после короткого победного танца Левша вошел в дот, и Вуди с облегчением перевел дух.

Однако полной безопасности еще не было. Сейчас пара дюжин немцев еще могла внезапной атакой отбить мост. Тогда все, что они сделали, оказалось бы напрасным.

Вуди заставил себя еще минуту подождать, чтобы посмотреть, не покажется ли противник. Однако движения не было. Начинало казаться, что в Эглиз-де-Сер, кроме охраны моста, больше не было немцев: наверное, смену присылали через двенадцать часов из казарм в нескольких милях отсюда.

– Курилка Джо, – сказал Вуди. – Надо избавиться от тел немцев. Бросьте их в реку.

Вдвоем ребята вытащили из дота тела троих караульных и сбросили в реку, потом сделали то же с обоими часовыми.

– Пит и Мак, – сказал Вуди. – Идите во второй дот, будете с Левшой. И смотрите, оставайтесь начеку все трое. Мы перебили еще не всех немцев во Франции. Увидите приближающиеся войска противника – никаких колебаний, никаких переговоров, просто стреляйте.

Еще двое вышли из дота и быстро пошли через мост.

Теперь в дальнем доте было три американца. Если немцы попытаются отбить мост – теперь им будет не так-то легко это сделать, тем более что становилось все светлее.

Тут Вуди сообразил, что, увидев на мосту убитых американцев, противник поймет, что доты у них отбили, и американцам не удастся использовать эффект неожиданности.

Это означало, что от тел американцев нужно было тоже избавиться.

Он сказал остальным о своем намерении, потом вышел из дота.

Утренний воздух был свежим и чистым.

Вуди вышел на середину моста.

Он пощупал пульс у каждого погибшего, но сомнений не было: все были мертвы.

Одного за другим он поднял своих товарищей и перекинул через ограждение.

Последним был Асс Веббер. Когда он упал в воду, Вуди произнес:

– Покойтесь с миром, друзья!

С минуту он постоял, опустив голову и закрыв глаза.

Когда он обернулся, чтобы возвращаться в дот, то увидел, что восходит солнце.

VII

Стратеги союзных держав очень опасались, что немцы быстро произведут перегруппировку войск в Нормандии, а затем проведут мощное контрнаступление и сбросят союзные войска в море, как это было при Дюнкеркской катастрофе.

Одним из прилагавших усилия, чтобы это не случилось, был Ллойд Уильямс.

Прежняя его работа, помощь бежавшим пленным вернуться домой, после высадки союзников во Франции не имела большого значения, и теперь он работал во Французском Сопротивлении.

В конце мая радио Би-би-си передало зашифрованные сообщения, запустившие в оккупированной немцами части Франции кампанию саботажа. В первые несколько дней июня были перерезаны сотни телефонных линий, в основном – в труднодоступных местах. На складах горючего происходили возгорания, дороги перекрывали упавшие деревья, прокалывались шины.

Ллойд помогал железнодорожникам, среди которых было много коммунистов. Не один год их хитроумная подрывная работа приводила нацистов в бешенство. Поезда с немецкими войсками непонятным образом сворачивали на глухие боковые пути и оказывались за много миль от пункта назначения. Беспричинно ломались двигатели, вагоны сходили с рельсов. Дела обстояли так плохо, что захватчики привезли железнодорожников из Германии. Но развал становился все значительней. Весной 1944 года французы стали разрушать саму железнодорожную сеть. Они взрывали рельсовые пути и выводили из строя тяжелые подъемные краны, с помощью которых убирали потерпевшие крушение поезда.

Нацисты не стали с этим мириться. Сотни железнодорожников были казнены, тысячи – отправлены в лагеря. Но саботаж нарастал, и ко дню наступления в Нормандии железнодорожное движение в некоторых районах Франции было парализовано.

Сейчас, на следующий день после начала наступления, Ллойд лежал на верхушке насыпи у главной железнодорожной линии на Руан, столицу Нормандии, в месте, где рельсы уходили в тоннель. Со своей выигрышной позиции он видел приближающиеся поезда за милю.

С Ллойдом было еще двое, с прозвищами Легионер и Сигара. Легионер был местным лидером Сопротивления. Сигара был железнодорожником. Ллойд принес динамит. Главной функцией Англии во Французском Сопротивлении были поставки оружия.

Они лежали втроем, полускрытые высокой травой, усыпанной цветами. В такое местечко надо приходить с девушкой в солнечный день вроде сегодняшнего, подумал Ллойд. Дейзи бы здесь понравилось.

Вдалеке появился поезд. По мере его приближения Сигара внимательно всматривался. Ему было около шестидесяти, он был маленький, жилистый, с морщинистым лицом много курящего человека. Когда поезд еще был в четверти мили от них, он отрицательно покачал головой. Это был не тот поезд, который они ждали. Локомотив промчался мимо, выпуская клубы дыма, и въехал в тоннель. Он тянул четыре пассажирских вагона, в которых было полно народу – и гражданские, и в форме. Но у Ллойда были планы на более важную дичь.

Легионер взглянул на часы. У него была смуглая кожа и черные усы, и Ллойд подозревал, что в роду у него были североафриканцы. Сейчас Легионер нервничал. Они здесь были как на ладони – на открытом месте, при свете дня. Чем дольше они здесь находятся, тем больше вероятность, что их заметят.

– Сколько еще? – обеспокоенно спросил он.

Сигара пожал плечами.

– Посмотрим.

Ллойд по-французски сказал:

– Можешь идти, если хочешь. Все же готово.

Легионер не ответил. Он не собирался пропустить такое событие. Для поддержания своей репутации и авторитета ему нужно было иметь возможность сказать: «Я был там».

Сигара напряженно вгляделся в даль, кожа вокруг глаз пошла морщинами, когда он сощурился.

– Ну… – сказал он уклончиво. Потом привстал на колени.

Ллойд едва смог заметить поезд, куда там разглядеть, тот он или нет, но Сигара оживился. Двигался поезд намного быстрее, чем предыдущий, это Ллойд заметил. Когда он приблизился, Ллойд увидел, что он еще и длиннее: дюжины две вагонов, а то и больше, подумал он.

– Вот он, – сказал Сигара.

Пульс у Ллойда зачастил. Если Сигара прав, то это был поезд для транспортировки немецких войск, и он вез более тысячи человек, солдат и офицеров, в Нормандию, на поля сражений. Может быть, за этим поездом последует еще много других таких поездов… И делом Ллойда было проследить, чтобы ни этот, ни другие через тоннель не прошли.

Потом он увидел кое-что еще. За поездом следовал самолет. На его глазах самолет поравнялся с поездом и стал снижаться.

Самолет был английский.

Ллойд узнал «Хоукер Тайфун», носивший прозвище «тиффи» – одноместный истребитель-бомбардировщик. «Тиффи» часто отправляли далеко за линию фронта с опасным заданием – наносить удары по вражеским коммуникациям. Самолетом управляет смелый человек, подумал Ллойд.

Но это не вязалось с планом Ллойда. Ему совершенно не улыбалось, чтобы поезд был уничтожен до того, как войдет в тоннель.

– Черт, – сказал он.

«Тиффи» выпустил по вагонам пулеметную очередь.

– А это еще что? – сказал Легионер.

– Чтоб я сдох, если знаю, – пробормотал по-английски Ллойд.

Теперь он разглядел, что паровоз тащил вперемежку и пассажирские вагоны, и вагоны для скота, – однако в них тоже, скорее всего, везли людей.

Самолет, идя на более высокой скорости, чем поезд, обстрелял вагоны. У него было четыре 20-миллиметровых пулемета с ленточным питанием, и ужасный звук их выстрелов заглушал даже рев самолетного двигателя и энергичное пыхтение поезда. Ллойд не мог не чувствовать жалости к угодившим в ловушку солдатам, у которых не было возможности укрыться от смертельного града пуль. Странно, что пилот не стреляет ракетами, подумал Ллойд, они очень эффективны против поездов и автомобилей, хоть ими трудно точно стрелять. Может быть, он уже использовал их раньше.

Кое-кто из немцев мужественно высовывался из окон и стрелял по самолету из пистолетов и винтовок, но безуспешно.

Но теперь Ллойд увидел легкую противовоздушную зенитную установку, размещенную на платформе сразу за паровозом. Двое артиллеристов поспешно готовили к бою большую пушку. Она развернулась на своем основании, и дуло поднялось, целясь в английский самолет.

Пилот, похоже, не заметил этого, так как продолжал следовать прежним курсом, и его пули решетили крыши вагонов, над которыми он летел.

Большая пушка выстрелила – и промахнулась.

Интересно, подумал Ллойд, не знаком ли он с пилотом. На службе в действующей армии Великобритании никогда не было одновременно больше пяти тысяч летчиков. И очень многие из них бывали на вечеринках Дейзи. Ллойд вспомнил Хьюберта Сент-Джона, блестящего выпускника Кембриджа, с которым несколько недель назад они вспоминали студенческие дни; Денниса Чосера, индейца с Тринидада, – тот горько жаловался на безвкусную английскую еду, особенно ему надоело картофельное пюре, которое, казалось, давали при каждом приеме пищи; и Брайана Мэнтела, дружелюбного австралийца, которого он переводил через Пиренеи в последний свой переход. Этот храбрец в «тиффи» вполне мог оказаться знакомым Ллойда.

Противовоздушное орудие снова выстрелило, и снова мимо.

Либо пилот до сих пор не увидел пушки, либо был уверен, что она не сможет в него попасть, потому что не предпринимал никаких действий, чтобы уклониться от выстрелов, но продолжал идти на опасно низкой высоте и стрелять по вагонам с войсками.

Паровозу оставалось всего несколько секунд до тоннеля, когда в самолет попали.

Двигатель самолета загорелся, заклубился черный дым. Пилот отвернул от железной дороги, но – слишком поздно.

Поезд въехал в тоннель, вагоны промчались мимо того места, где находился Ллойд. Он увидел, что каждый вагон был битком – десятки, сотни немецких солдат.

«Тиффи» летел прямиком на Ллойда. На миг ему показалось, что самолет упадет точно туда, где он лежит. Он уже и так был распластан на земле, но сейчас, как дурак, закрыл руками голову, словно это могло его спасти.

«Тиффи» с ревом промчался метрах в тридцати над ним.

Потом Легионер нажал на кнопку детонатора.

Внутри тоннеля раздался звук, подобный грому, когда взорвались пути, затем – ужасный скрежет сминаемой стали, когда поезд сошел с рельсов.

Сначала вагоны, полные солдат, продолжали проноситься мимо, но секунды спустя их ход замедлился. Концы двух соседних вагонов перевернутой буквой V поднялись в воздух. Ллойд услышал, как кричат в вагонах люди. Все вагоны скатывались с рельсов и рассыпались, как выпавшие из коробки спички, вокруг темного отверстия – входа в тоннель. Железо сминалось, как бумага, а битое стекло дождем посыпалось на троих подрывников, наблюдавших за происходящим с гребня насыпи. Им грозила опасность погибнуть от собственного взрыва, и без единого слова они вскочили и бросились бежать.

К тому времени как они достигли безопасного места, все закончилось. Из тоннеля валили клубы дыма: если бы, что маловероятно, кто-то выжил в катастрофе, сейчас они сгорели.

План Ллойда удался. Он не только убил сотни вражеских солдат и вызвал крушение поезда, но и перегородил главную железную дорогу. Чтобы ликвидировать последствия катастрофы в тоннеле, требовались недели. Теперь из-за него немцам будет намного сложнее посылать подкрепление своим войскам в Нормандию.

Он почувствовал ужас.

Он видел смерть и разрушения в Испании, но ничего подобного там не было. И устроил это он.

Раздался еще один удар, и, взглянув в том направлении, он увидел, что «тиффи» упал на землю. Он горел, но фюзеляж не разбит. Возможно, пилот все еще жив.

Он побежал к самолету, Сигара и Легионер – за ним.

Сбитый самолет лежал на брюхе. Одно крыло разломилось пополам. От единственного двигателя шел дым. Плексиглас кабины был черным от копоти, и пилота Ллойд не видел.

Он шагнул на крыло и отжал замок «фонаря» кабины. Сигара сделал то же самое с другой стороны. Вместе они сдвинули крышку.

Пилот был без сознания. На нем был шлем и летные очки, нос и рот закрывала кислородная маска. Ллойд не мог определить, знаком ему этот человек или нет.

Он подумал про кислородный баллон: где он и не взорвется ли?

Легионеру пришла в голову та же мысль.

– Надо его отсюда вытащить, пока самолет не взорвался, – сказал он.

Ллойд полез внутрь и отстегнул ремень безопасности. Потом он сунул руки пилоту под плечи и потянул. Тело было совершенно обмякшее. Определить характер повреждений было невозможно. Ллойд был даже не уверен, что парень вообще жив.

Он вытащил пилота из кабины, потом положил себе на плечо, как делают пожарные, и отнес на безопасное расстояние от горящих обломков. Как можно осторожнее он уложил парня на землю лицом вверх.

Он услышал шум, нечто среднее между свистом и шипением, и, обернувшись, увидел, что весь самолет объят пламенем.

Он склонился над пилотом и бережно снял очки и кислородную маску, открывая лицо, оказавшееся до ужаса знакомым.

Пилотом был Малыш Фицгерберт.

И он дышал.

Ллойд вытер кровь с губ и носа Малыша.

Тот открыл глаза. Сначала взгляд казался бессмысленным. Потом, в следующую минуту, выражение его лица изменилось, и он произнес:

– Ты!

– Мы взорвали поезд, – сказал Ллойд.

У Малыша, по-видимому, могли двигаться только губы и глаза.

– Как тесен мир, – сказал он.

– Это точно.

– Кто это? – спросил Сигара.

Ллойд заколебался, но потом ответил:

– Мой брат.

– О господи.

Малыш закрыл глаза.

Ллойд сказал Легионеру:

– Надо привести врача.

Легионер покачал головой:

– Мы должны выбираться отсюда. Через несколько минут здесь появятся немцы – осматривать место крушения.

Ллойд понимал, что он прав.

– Нам придется взять его с собой.

Малыш открыл глаза и позвал:

– Уильямс.

– Что, Малыш?

Тот, кажется, усмехнулся.

– Можешь теперь жениться на этой сучке, – сказал он.

И умер.

VIII

Дейзи заплакала, когда узнала. Малыш был мерзавцем, плохо с ней обращался, но когда-то она его любила, и в сексе он многому ее научил. Ей было жаль, что его убили.

Теперь виконтом и наследником титула стал его брат Энди. Жена Энди, Мэй, стала виконтессой; а имя Дейзи, согласно изощренным аристократическим правилам, звучало теперь как «вдовствующая виконтесса Эйбрауэнская» – пока она не выйдет замуж за Ллойда, что освободит ее и сделает простой миссис Уильямс.

Однако до этого было далеко, даже сейчас. За лето надежды на быстрое окончание войны обратились в ничто. План немецких офицеров убить Гитлера двадцатого июля провалился. Немецкая армия на восточном фронте отступала полным ходом, а союзные войска в августе заняли Париж, но Гитлер был намерен сражаться до ужасного конца. Дейзи понятия не имела, когда увидит Ллойда, не говоря уж о том, чтобы выйти за него замуж.

Как-то в сентябре, приехав в Олдгейт, чтобы провести вечер среды у Эт Леквиз, Дейзи была встречена торжествующим возгласом.

– У нас великолепная новость! – объявила Этель, как только Дейзи вошла на кухню. – Ллойд избран потенциальным кандидатом в парламент от Хокстона!

На кухне сидела сестра Ллойда Милли с детьми, Ленни и Пэмми.

– Правда, замечательно? – сказала она. – Готова спорить, что он станет премьер-министром!

– Да… – сказала Дейзи и тяжело села.

– Но ты этому не рада, как я вижу, – сказала Этель. – Как сказала бы моя подруга Милдред, тебя словно холодной водой окатили. В чем дело?

– Да в том, что, если я стану его женой, ему это помешает на выборах… – Она слишком его любила, потому ей и было так горько. Как она могла стоять у него на пути, когда его ждало такое прекрасное будущее? Но как она могла отказаться от него? Когда она думала об этом, у нее становилось тяжело на душе и жизнь казалась безрадостной.

– Из-за того, что ты богатая наследница? – спросила Этель.

– Не только из-за этого. Малыш незадолго до смерти сказал мне, что Ллойда никогда не изберут, если у него будет жена из бывших фашистов… – Она посмотрела на Этель, которая всегда говорила правду, пусть даже горькую. – Ведь он был прав, да?

– Не совсем, – сказала Этель. Она поставила чайник на огонь, потом села за стол напротив Дейзи. – Я не собираюсь говорить, что это вообще не имеет значения. Но я думаю, что отчаиваться не следует.

«Ты такая же, как я, – подумала Дейзи. – Ты говоришь, что думаешь. Не удивительно, что он меня любит: ведь я похожа на его мать в молодости!»

– Любовь все побеждает, ведь правда? – сказала Милли. Она заметила, что четырехлетний Ленни бьет двухлетнюю Пэмми деревянным солдатиком. – Не обижай сестричку! – прикрикнула она. И, повернувшись снова к Дейзи, продолжала: – А мой брат любит тебя до беспамятства. По правде говоря, мне кажется, он вообще никого, кроме тебя, не любил.

– Я знаю, – сказала Дейзи, чуть не плача. – Но он стремится изменить мир, и мне невыносимо думать, что я стою у него на пути.

Этель взяла на руки плачущую Пэмми, и малышка тут же успокоилась.

– Я скажу тебе, что нужно делать. Приготовься отвечать на вопросы, ожидай враждебного отношения, но не уходи от ответов и не скрывай свое прошлое.

– Что же мне говорить?

– Ты можешь сказать, что фашизм обманул тебя, как и миллионы других, но во время бомбежек Лондона ты на «скорой помощи» возила раненых в больницы, и ты надеешься, что заплатила за свою ошибку. Точные формулировки обговори с Ллойдом. Держись уверенно, просто будь собой, не прячь свое неотразимое обаяние и не позволяй себе падать духом.

– И это поможет?

Этель помедлила с ответом.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Правда не знаю. Но ты должна попробовать.

– Ужасно было бы, если бы ему пришлось ради меня отказаться от любимого дела. Такие вещи, наверное, могут разрушить брак.

Дейзи отчасти надеялась, что Этель ей возразит, но этого не произошло.

– Я не знаю, – снова ответила она.

Глава девятнадцатая

Январь – апрель 1945 года

I

Вуди Дьюар быстро привык ходить на костылях.

Он был ранен в конце 1944-го, в Бельгии, во время Арденнской операции. Союзники, рвущиеся к немецкой границе, внезапно были встречены мощным контрнаступлением. Вуди с другими ребятами из 101-й воздушно-десантной дивизии удерживали стратегически важный, находящийся на пересечении дорог город Бастонь. Когда немцы предъявили ультиматум о сдаче, генерал Маколифф отправил ставший знаменитым ответ, состоящий из одного слова: «Хрен!»

В Рождество Вуди пулеметной очередью раздробило правую ногу. Боль была адская. Но хуже всего было то, что прошел целый месяц, прежде чем он смог выбраться из осажденного города и попасть в настоящий госпиталь.

Кости должны были срастись, и, может быть, даже хромота могла пройти, но никогда больше его нога не окрепнет достаточно, чтобы можно было прыгать с парашютом.

Арденнская операция была последним наступлением армии Гитлера на западе. Больше немцы в контрнаступление не переходили.

Вуди вернулся к гражданской жизни, и это означало, что он мог жить в родительской квартире в Вашингтоне и позволять маме хлопотать вокруг себя. Когда сняли гипс, он вернулся на работу в команду отца.

В четверг 12 апреля 1945 года он был в Капитолии, где располагались сенат и палата представителей – медленно ковылял, разговаривая с отцом о беженцах.

– По нашим подсчетам, в Европе война сорвала с мест около двадцати одного миллиона человек, – сказал Гас. – Комитет Объединенных Наций по вопросам помощи и восстановления готов им помочь.

– Я полагаю, это начнется буквально на днях, – сказал Вуди. – Красная Армия приближается к Берлину.

– И войска Соединенных Штатов от него лишь в пятидесяти милях.

– Сколько же еще продержится Гитлер?

– Человек в здравом уме уже сдался бы.

Понизив голос, Вуди сказал:

– Кто-то говорил мне, что русские нашли что-то вроде лагеря уничтожения. Нацисты убивали там сотни человек каждый день. Это место называется Аушвиц, в Польше.

Гас мрачно кивнул.

– Это правда. Люди еще не знают, но узнают, раньше или позже.

– Кто-то должен за это ответить перед судом.

– Комиссия ООН по военным преступлениям работает уже пару лет, составляя списки военных преступников и собирая свидетельства. Кто-то предстанет перед судом – если, конечно, мы сможем поддерживать работу ООН после войны.

– Конечно, сможем! – возмущенно сказал Вуди. – На этом была основана прошлогодняя предвыборная кампания Рузвельта, и он победил на выборах. Через две недели в Сан-Франциско открывается конференция ООН! – Для Вуди место проведения конференции имело особое значение, потому что в Сан-Франциско жила Белла Эрнандес, но отцу он пока о ней не говорил. – Американский народ должен увидеть международное сотрудничество, чтобы больше никогда не повторилась война, подобная этой. Кто может быть против?

– Мой ответ тебя удивит. Конечно, в большинстве своем республиканцы – люди достойные, просто их взгляд на жизнь отличается от нашего. Но ядро там составляют чертовы придурки.

Вуди оторопел. Отец редко ругался.

– Те, кто планировал скинуть Рузвельта в тридцатые, – продолжал Гас. – Бизнесмены вроде Генри Форда, который считал Гитлера хорошим, сильным антикоммунистическим лидером. Они создают правые партии вроде «Америка превыше всего»[13].

Вуди никогда не слышал, чтобы отец говорил так зло.

– Если этим дуракам дать волю, начнется третья мировая война, еще более страшная, чем две первых, – сказал Гас. – Я потерял на войне сына, и, если у меня когда-нибудь будет внук, я не хочу потерять еще и его.

У Вуди больно сжалось сердце: была бы жива Джоан, она бы родила Гасу внуков.

Сейчас Вуди даже ни с кем не встречался, так что внуки были в отдаленном будущем – разве что он сможет найти Беллу в Сан-Франциско…

– С полными идиотами нам ничего не поделать, – продолжал Гас. – Но, может быть, удастся договориться с сенатором Ванденбергом.

Артур Ванденберг был республиканцем из Мичигана, консервативным и выступающим против рузвельтовского «Нового курса». Как и Гас, он входил в Комитет внешних отношений сената.

– Наиболее опасен именно он, – сказал Гас. – Пусть он самодоволен и тщеславен, но с ним следует считаться. Президент его обхаживает, и он склоняется к нашей точке зрения, но может и сдать назад.

– Что может заставить его это сделать?

– Он ярый антикоммунист.

– Не вижу в этом ничего плохого. Мы тоже.

– Да, но Артур очень уж категоричен. Он немедленно встанет на дыбы, стоит нам сделать что-нибудь, что он воспримет как заигрывание с Москвой.

– Например?

– Бог его знает, на какие компромиссы нам придется пойти в Сан-Франциско. Мы уже согласились признать Белоруссию и Украину как отдельные государства, лишь для того, чтобы дать России в Генеральной Ассамблее три голоса вместо одного. Мы должны содействовать Советам, однако если мы зайдем слишком далеко, Артур может восстать против всего проекта ООН. Тогда сенат может отказаться его ратифицировать, точно так же, как он отказался от Лиги наций в 1919 году.

– Значит, наша задача в Сан-Франциско – это и Советам угодить, и Ванденберга не разозлить.

– Именно.

Они услышали, что позади кто-то бежит – необычный звук для величественных залов Капитолия. Они обернулись. Вуди был потрясен, увидев, что по вестибюлю бежит вице-президент Гарри Трумэн. Одет он был как обычно: серый двубортный пиджак, галстук в горошек, но без шляпы. Сопровождавший его обычно эскорт помощников и сотрудников службы безопасности, по-видимому, где-то отстал. Он бежал, не сбавляя шага, тяжело дыша, ни на кого не глядя, куда-то несся в страшной спешке.

Вуди с Гасом проводили его изумленными взглядами. Как и все остальные.

– Что за черт… – начал Вуди, когда Трумэн скрылся, завернув за угол.

Гас ответил:

– Я думаю… должно быть, президент умер.

II

Володя Пешков въехал на территорию Германии на десятиколесном армейском грузовике «студебеккер US-6». Грузовик был сделан в Саут-Бенде, штат Индиана, потом по железной дороге перевезен в Балтимор, на корабле пересек Атлантический океан, обогнул мыс Доброй Надежды и прибыл в Персидский залив, из Персии поездом был отправлен в Россию. Володя знал, что американское правительство послало Красной Армии двести тысяч таких «студебеккеров». Русским они понравились: прочные и надежные. Солдаты говорили, что буквы «USA», напечатанные на боку, означают «Убить суку Адольфа».

Им нравилась и еда, которую слали американцы, особенно мясные консервы с названием «Спам», необычайно яркого розового цвета, но поразительно жирные.

Володю отправили в Германию, потому что сведения, получаемые от находящихся в Берлине шпионов, были не столь необходимы, как то, что можно было узнать, допрашивая немецких военнопленных. Благодаря своему беглому немецкому он был первоклассным военным переводчиком.

Переезжая через границу, он увидел официальный советский плакат с текстом: «Красноармеец! Теперь ты на земле Германии. Пробил час возмездия!» И это еще был один из наиболее мягких образцов пропаганды. Кремль раздувал ненависть к немцам, считая, что это заставит солдат лучше сражаться. Комиссары подсчитали – или сказали, что подсчитали, – сколько людей погибло в бою, сколько домов было сожжено, сколько мирных жителей убито за принадлежность к коммунистам, или славянам, или евреям – в каждом городе или деревне, где проходила немецкая армия. На передовой многие солдаты могли назвать число погибших в их родной местности – и они горели желанием ответить Германии тем же.

Красная Армия дошла до последней преграды перед Берлином – реки Одер, которая змеилась с севера на юг через Пруссию. В пятидесяти милях от столицы Германии находился миллион советских солдат – и они готовились нанести удар. Володя был в Пятой ударной армии. В ожидании начала боя он изучал армейскую газету «Красная Звезда».

То, что он прочел, привело его в ужас.

Пропаганда ненависти зашла дальше, чем во всем, что он читал прежде. «Если ты не убил за день хоть одного немца – ты зря прожил этот день! – прочитал он. – Ждешь боя – убей немца перед схваткой. Если одного уже убил – убей второго, для нас нет зрелища приятнее, чем груды немецких трупов. Убей немца – об этом молит твоя старушка-мама. Убей немца – об этом просят твои дети. Убей немца – это вопль твоей родной русской земли. Без колебаний. Без отдыха. Убивай».

Есть в этом что-то отвратительное, подумал Володя. Но скрытый смысл был еще хуже. Автор потакал мародерству: «Немецких женщин всего лишь лишают украденных шуб и серебряных ложек, прежде принадлежавших другим». И была брошенная вскользь шутка об изнасилованиях: «Советские солдаты от любезностей немок не отказываются».

Солдаты вообще не самые культурные люди. То, как вели себя немецкие захватчики в 1941 году, вызывало гнев всех русских. И этими призывами к возмездию правительство подливало масло в огонь их ярости. А сейчас армейская газета дала понять, что с побежденными немцами можно делать все, что угодно.

Прямой путь к Армагеддону.

III

Эрик фон Ульрих мечтал лишь об одном – чтобы кончилась война.

Вместе с другом Германом Бауэром и начальником доктором Вайссом Эрик устроил полевой госпиталь в маленькой протестантской церкви; потом они сели в нефе: делать было нечего, оставалось лишь ждать, когда начнут подъезжать запряженные лошадьми повозки «скорой помощи», полные ужасно искалеченных и обгоревших людей.

Немецкая армия закрепилась на Зееловских высотах, возвышающихся над рекой Одер именно в том месте, где она ближе всего подходила к Берлину. Медпункт Эрика расположился в деревне всего в миле от линии обороны.

Доктор Вайсс, у которого был друг в армейской разведке, сказал, что Берлин защищают 110 000 немцев – против миллиона русских.

– Но наш боевой дух силен, – произнес он с обычным сарказмом, – и Адольф Гитлер – величайший гений в мировой истории, поэтому мы непременно победим.

Надежды не было, но немецкие солдаты сражались яростно. Эрик считал, это из-за просачивающихся через линию фронта рассказов о том, как ведет себя Красная Армия на территории противника. Пленных убивали, дома грабили и разрушали, женщин насиловали и прибивали к дверям сараев. Немцы верили, что защищают собственные семьи от зверств коммунистов. Так кремлевская пропаганда ненависти привела к противоположному результату.

Но Эрик ждал разгрома. Он мечтал, чтобы убийства прекратились. Он хотел лишь вернуться домой.

Скоро его желание исполнится – или он умрет.

В понедельник, 16 апреля, Эрик был поднят с постели – вернее, с деревянной церковной лавки – громом русских пушек. Он не раз слышал грохот артобстрела, но сейчас звук был в десять раз сильнее всего слышанного прежде. Должно быть, тех, кто был на передовой, он оглушал в самом прямом смысле.

Раненые начали прибывать на рассвете, и бригада тоскливо принялась за работу: начала ампутировать конечности, вправлять сломанные кости, извлекать пули, обрабатывать и бинтовать раны. Не хватало всего, начиная с лекарств и заканчивая чистой водой, и они давали морфий только тем, кто кричал от боли.

Тех, кто мог ходить и держать оружие, возвращали назад на передовую.

Немецкие защитники сопротивлялись дольше, чем ожидал доктор Вайсс. В конце первого дня они по-прежнему сохраняли позиции, и с наступлением темноты поток раненых уменьшился. В эту ночь медицинская бригада получила возможность вздремнуть.

На следующее утро привезли Вернера Франка – у него была страшно размозжена кисть правой руки.

Он был уже капитан. Под его началом находилась батарея в тридцать 88-миллиметровых зениток.

– И на каждый ствол у нас было всего по восемь снарядов! – говорил он, пока ловкие пальцы доктора Вайсса медленно и тщательно совмещали его сломанные кости. – У нас был приказ семь выстрелов делать по русским танкам, а восьмым уничтожать собственные пушки, чтобы они не достались красным… – Он стоял около 88-миллимитровки во время прямого попадания в нее снаряда советской артиллерии, и зенитка опрокинулась на него. – Мне повезло, что я отделался только рукой, – сказал он. – Могло и голову к чертям снести.

Когда руку забинтовали, он спросил Эрика:

– От Карлы что-нибудь слышно?

Эрик знал, что его сестра и Вернер любят друг друга.

– Я уже много недель не получал от нее писем.

– Я тоже. А в Берлине, говорят, дела довольно плохи. Надеюсь, у нее все в порядке.

– Да, мне тоже неспокойно.

Удивительно, но немцы продержались на Зееловских высотах еще день и ночь.

Медпункт не получил предупреждения, что линия обороны прорвана. Медики осматривали очередную группу раненых, когда в церковь ворвались семь или восемь русских солдат. Один полоснул по сводчатому потолку пулеметной очередью, и Эрик бросился на пол – как и все, кто был в состоянии двигаться.

Увидев, что никто не вооружен, русские расслабились. Они пошли по залу, отбирая часы и кольца у тех, у кого они были. Потом ушли.

«Что будет дальше?» – подумал Эрик. Впервые в жизни он угодил в такую ловушку, оказался за линией фронта. Что им теперь делать, бросить полевой госпиталь и пытаться нагнать свою отступающую армию? Или их пациентам будет безопаснее здесь?

Доктор Вайсс принял решение.

– Всем продолжать работу, – сказал он.

Через несколько минут вошел советский солдат, неся через плечо товарища. Указывая дулом на Вайсса, он разразился стремительным потоком русских слов. В голосе его звучали панические нотки, а его друг был весь в крови.

Вайсс отреагировал спокойно. Медленно подбирая русские слова, он сказал:

– Не надо оружия. Кладите друга сюда, на стол.

Солдат послушался, и бригада приступила к работе. Солдат продолжал держать доктора Вайсса на мушке.

Позже в тот же день немецких пациентов вывели или вынесли и погрузили в кузов грузовика, который двинулся на восток. Эрик провожал взглядом Вернера Франка, военнопленного. В детстве Эрику часто рассказывали про дядю Роберта, который попал в русский плен в Первую мировую и добрался домой из Сибири, проделав путь в четыре тысячи миль. Что станет теперь с Вернером? – подумал Эрик.

В церковь вносили новых русских раненых, и немцы лечили их, как лечили бы своих.

Потом, когда измученный Эрик засыпал, до него дошло, что сам он теперь тоже – военнопленный.

IV

В то время, как союзные армии смыкались вокруг Берлина, побеждающие страны начали конфликтовать между собой на конференции по поводу учреждения международной организации, созванной в Сан-Франциско. Вуди это угнетало бы, если бы его меньше занимали попытки возобновить знакомство с Беллой Эрнандес.

Он думал о ней постоянно, и в день высадки и боев во Франции, и в госпитале, и во время выздоровления. Год назад она заканчивала обучение в Оксфордском университете, а получать степень планировала в Беркли, как раз здесь, в Сан-Франциско. Вероятно, она должна жить у родителей, в районе Пасифик-Хайтс – если только не поселилась возле студенческого городка.

К сожалению, связаться с ней у него не выходило.

На его письма не было ответа. Когда он набрал номер, указанный в телефонном справочнике, к телефону подошла дама средних лет (по его предположению, мать Беллы) и сказала с ледяной любезностью:

– В данный момент ее нет дома. Ей что-нибудь передать?

Белла так и не перезвонила.

Должно быть, у нее с кем-нибудь серьезные отношения. Если это так, лучше бы она сама ему об этом сказала. Но, может быть, ее мама перехватывала почту и не передавала сообщений.

Вероятно, ему следовало оставить Беллу в покое. Может быть, он делает из себя посмешище. Но это было не в его характере. Он вспомнил, как долго, упорно он ухаживал за Джоан. «Похоже, это тенденция, – подумал он. – Неужели дело во мне?»

Между тем каждое утро он ходил с отцом в пентхаус наверху отеля Фермонт, где госсекретарь Эдвард Стеттиниус проводил брифинг для присутствующих на конференции американцев. Стеттиниус заменял Корделла Халла, который был в больнице. В США уже был новый президент, Гарри Трумэн, принявший присягу после смерти великого Франклина Д. Рузвельта. Как печально, заметил Гас Дьюар, что в этот решающий момент мировой истории в США у власти стояли два неопытных новичка.

Началось все плохо. Президент Трумэн по неловкости оскорбил советского министра иностранных дел Молотова на предваряющей конференцию встрече в Белом доме. В результате Молотов прибыл в Сан-Франциско в отвратительном настроении. Он заявил, что, если конференция тотчас же не согласится принять Белоруссию, Украину и Польшу, он немедленно отправляется домой.

Никто не хотел выхода СССР. Без Советов ООН была бы уже не ООН. Большинство американских делегатов были за компромисс с коммунистами, но сенатор Вандерберг, поправив галстук-бабочку, чопорно заявил, что ничего не должно происходить по указке Кремля.

Однажды утром, когда у Вуди было часа два свободного времени, он направился к дому родителей Беллы.

Фешенебельный район, где они жили, располагался неподалеку от отеля «Фермонт» на Ноб-Хилл, но, так как Вуди все еще ходил с тростью, он взял такси. Родители Беллы жили в желтом викторианском особняке на Гоф-стрит. Открывшая дверь женщина была слишком хорошо одета для служанки. Она улыбнулась ему краешком рта, совсем как Белла, – должно быть, это была ее мать.

– Доброе утро, мадам, – вежливо сказал он. – Я Вуди Дьюар. В прошлом году в Лондоне я познакомился с Беллой Эрнандес, и мне бы очень хотелось повидать ее снова, если можно.

Улыбка исчезла. Ему был пожалован долгий взгляд, а потом дама произнесла:

– Значит, это вы и есть.

Вуди не понял, что это значит.

– Я Каролина Эрнандес, мать Изабеллы, – сказала она. – Входите.

– Благодарю.

Она не подала ему руки и явно была настроена враждебно, хотя почему – у него не было ни малейшего понятия. Однако его пригласили в дом.

Госпожа Эрнандес провела Вуди в большую, красивую гостиную, из которой открывался восхитительный вид на океан. Приглашая сесть, она указала на стул жестом, который едва ли можно было назвать вежливым. Она села напротив и снова смерила его внимательным взглядом.

– Сколько времени вы провели с Беллой в Англии? – спросила она.

– Всего несколько часов. Но с тех пор я все время думаю о ней.

Возникла очередная многозначительная пауза, и потом мать Беллы сказала:

– Когда Белла уезжала в Оксфорд, она была помолвлена с Виктором Роландсоном – блестящим молодым человеком, которого она знает всю жизнь. Роландсоны наши с мужем старые друзья – или, по крайней мере, так было, пока Белла не приехала домой и не расторгла вдруг помолвку.

У Вуди сердце затрепетало от надежды.

– Она лишь сказала: поняла, что не любит Виктора. Я догадалась, что она встретила кого-то другого, и теперь даже знаю кого.

– Я понятия не имел, что она помолвлена, – сказал Вуди.

– Она носила кольцо с алмазом, которое было очень сложно не заметить. Из-за вашей ненаблюдательности произошла трагедия.

– Мне очень жаль, – сказал Вуди. Но потом решил не вести себя как слюнтяй. – Хотя вообще-то совсем не жаль. Я очень рад, что она расторгла помолвку, потому что я считаю, что она совершенно чудесная и нужна мне самому.

Это миссис Эрнандес не понравилось.

– Вы довольно дерзкий юноша.

Вуди вдруг почувствовал возмущение от ее снисходительного тона.

– Миссис Эрнандес, вы только что употребили слово «трагедия». Моя невеста Джоан умерла у меня на руках в Перл-Харбор. Мой брат Чак погиб, расстрелянный из пулеметов, при высадке на остров Бугенвиль. Сам я в первый день наступления в Нормандии был вынужден послать на смерть Асса Веббера и еще четверых американских ребят, чтобы взять мост в провинциальном городишке Эглиз-де-Сер. Я знаю, что такое трагедия, мадам, и это не разорванная помолвка.

Госпожа Эрнандес растерялась. Не так часто, видимо, молодые люди ей перечат, подумал он. Она ничего не ответила, но слегка побледнела. Чуть погодя встала и без объяснений вышла из комнаты. Вуди не очень-то знал, что, по ее мнению, ему следовало делать, но поскольку Беллу он так и не повидал, то остался сидеть на месте.

Через пять минут вошла Белла.

Вуди встал, сердце забилось сильнее. От одного взгляда на нее ему захотелось улыбнуться. На ней было простое светло-желтое платье, оттенявшее блестящие темные волосы и кофейного цвета кожу. Должно быть, она всегда отлично выглядит именно в простой одежде, подумал он. Совсем как Джоан. Ему захотелось обнять ее и всем телом прижаться к ее мягкому телу, но он ждал знака от нее.

Вид у нее был сердитый и смущенный.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Я искал тебя.

– Зачем?

– Потому что не мог выбросить тебя из головы.

– Мы совсем не знаем друг друга.

– Давай это исправим, начнем прямо сегодня. Пообедаешь со мной?

– Не знаю.

Он пересек комнату и подошел к ней. Она заметила, что он опирается на трость, и взволнованно спросила:

– Что с тобой случилось?

– Колено прострелили во Франции. Заживает. Правда, медленно.

– Мне так жаль.

– Белла, я думаю, ты чудесная. Мне кажется, я тебе нравлюсь. Мы оба свободны от обязательств. Что тебя волнует?

Она снова улыбнулась той легкой усмешкой, которая ему так нравилась.

– Наверное, мне стыдно. За то, что я делала – в ту ночь, в Лондоне.

– И все?

– Это было слишком, для первого-то свидания.

– Но так часто бывает. Ну, не лично у меня, но я слышал. Ты же думала, что я могу погибнуть.

Она кивнула.

– Я никогда ничего подобного не делала, даже с Виктором. Не знаю, что на меня нашло. Еще и в публичном месте! Я чувствую себя как проститутка.

– Я точно знаю, кто ты на самом деле, – сказал Вуди. – Ты умная, прекрасная и очень великодушная девушка. Так что, может быть, мы забудем тот миг безумия в Лондоне и начнем узнавать друг друга, как приличные, воспитанные молодые люди, которыми мы и являемся?

Она немножко расслабилась.

– А у нас действительно получится?

– Еще бы!

– Ну, ладно.

– Я заеду за тобой в семь?

– Ладно.

Ему пора было идти, но он медлил.

– Не могу передать, как я рад, что снова нашел тебя, – сказал он.

Она впервые взглянула ему прямо в глаза.

– Ах, Вуди, и я тоже, – сказала она. – Я так рада! – и она обняла его и прижалась к его груди.

Как долго он этого ждал. Он обнял ее и зарылся лицом в ее чудесные волосы. Они стояли так долго, должно быть – с минуту.

Наконец она отстранилась.

– Ну, жду тебя в семь, – сказала она.

– Обязательно.

Он вышел из дома как на крыльях.

Оттуда он пошел прямо на собрание руководящего комитета в Доме ветеранов рядом с Домом оперы. За длинным столом сидело сорок шесть членов, с помощниками вроде Гаса Дьюара за спиной. Вуди был помощником помощника и сел у стены.

Первую речь произнес советский министр иностранных дел. Вуди подумал, что вид у него не представительный. Лысеющий, с аккуратными усами и очками, он был похож на приказчика, каким и был его отец. Сам же он был долгожителем большевистской верхушки. Друг Сталина еще с дореволюционных времен, именно он составлял нацистско-советский пакт 1939 года. Он был трудоголиком и так много времени проводил за рабочим столом, что получил прозвище «каменная задница».

Молотов предлагал, чтобы Белоруссия и Украина были признаны самостоятельными членами ООН. Эти две советские республики понесли тяжелый урон от нападения Германии, подчеркивал он, и каждая дала Красной Армии больше миллиона человек. Ему возражали, что эти республики не являются полностью независимыми от Москвы, но этот же аргумент можно было применить, говоря о Канаде и Австралии, доминионах Британской империи, которые были признаны самостоятельными членами.

Проголосовали единогласно. Вуди знал, что об этом было договорено заранее. Страны Латинской Америки угрожали отказом, если не будет включена и поддерживающая Гитлера Аргентина, и пришлось пойти на эту уступку, чтобы сохранить их голоса.

А потом грянул гром с ясного неба. Встал чешский министр иностранных дел Ян Масарик. Это был известный политик, либерал и антинацист, в 1944 году попавший на обложку журнала «Тайм». Он заявил, что Польшу тоже нужно принять в ООН.

Американцы заявили, что отказываются принимать Польшу, пока Сталин не позволит проводить там выборы, и Масарик, как демократ, должен поддержать эту позицию, особенно если он тоже пытается создать демократическое общество – правда, с глядящим через плечо Сталиным. Молотов, должно быть, подверг Масарика такому давлению, что удалось заставить того предать свои идеалы. И действительно, когда Масарик садился, у него было такое лицо, словно он съел что-то отвратительное.

Гас Дьюар тоже помрачнел. Подготовленные компромиссы по Белоруссии, Украине и Аргентине должны были обеспечить, чтобы заседание прошло гладко. Но Молотов нанес предательский удар.

Сенатор Ванденберг был глубоко возмущен. Он схватил блокнот и ручку и яростно начал что-то писать. Через минуту он вырвал листок из блокнота, поманил Вуди, дал ему записку и сказал: «Отнесите госсекретарю».

Вуди подошел к Стеттиниусу, положил записку перед ним на стол и сказал:

– От сенатора Ванденберга, сэр.

– Благодарю вас.

Вуди вернулся на свой стул у стены. «Вот и я сыграл роль в истории», – подумал он. Он заглянул в записку, когда передавал ее. Ванденберг написал короткую страстную речь против чешского предложения. Поддержит ли Стеттиниус сенатора?

Если Молотов настоит на своем по поводу Польши, Ванденберг может настроить Сенат против ООН. Но если Стеттиниус сейчас примет линию поведения Ванденберга, Молотов может уйти и отправиться домой, и это уничтожит ООН столь же эффективно.

Вуди затаил дыхание.

Стеттиниус встал, держа записку Ванденберга.

– Мы только что выполнили наше ялтинское обязательство, данное России, – сказал он. Он говорил об обязательстве, данном Соединенными Штатами, выступать в поддержку Белоруссии и Украины. – Но есть и другие обязательства, в равной степени требующие соблюдения верности им, – повторил он слова Ванденберга. – Одно из них требует формирования в Польше нового, коалиционного временного правительства.

По комнате прокатился потрясенный шепот. Стеттиниус поднялся против Молотова. Вуди взглянул на Ванденберга. Тот сиял.

– Пока это не произойдет, – продолжал Стеттиниус, – конференция не может с чистой совестью признать люблинское правительство. – Он взглянул на Молотова и процитировал Ванденберга слово в слово: – Это стало бы отвратительной демонстрацией нечестной игры.

Молотов кипел от ярости.

Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден выпрямил свою долговязую фигуру и встал, чтобы поддержать Стеттиниуса. Его тон был безупречно вежливым, но слова безжалостно били в цель.

– Мое правительство не имеет возможности узнать, поддерживает ли свое временное правительство народ Польши, – сказал он, – так как наши советские союзники отказываются впускать в Польшу британских наблюдателей.

Вуди ощутил, что мнение собравшихся оборачивается против Молотова. У русского, очевидно, возникло такое же впечатление. Он совещался со своими помощниками достаточно громко, чтобы Вуди мог услышать ярость в его голосе. Но выйдет ли он?

Министр иностранных дел Бельгии, лысый и приземистый, с двойным подбородком, предложил компромисс, выразив надежду, что новое польское правительство может быть организовано достаточно быстро, чтобы успеть быть представленным здесь, в Сан-Франциско, до окончания конференции.

Все посмотрели на Молотова. Ему предложили возможность сохранить лицо. Но примет ли он ее?

Он все еще был зол. Однако он ответил легким, но несомненным кивком, выражающим согласие.

И кризис миновал.

Ну что же, подумал Вуди, в один день – две победы. Жизнь налаживается.

V

Карла вышла занять очередь за водой.

В кранах воды не было уже два дня. К счастью, берлинские домохозяйки обнаружили, что через каждые несколько кварталов расположены старомодные уличные колонки, давно не используемые, и они соединены с подземными резервуарами. Колонки были ржавые и скрипучие, но, что удивительно, все еще работали. Поэтому теперь каждое утро женщины выстраивались в очередь, держа в руках ведра и кувшины.

Воздушные налеты прекратились – видимо, потому что враг уже был на ближних подступах к городу. Но выходить на улицу было по-прежнему опасно, потому что город обстреливала артиллерия Красной Армии. Зачем они себя этим утруждали, Карла не знала. Большей части города уже не было. Целые кварталы и улицы стали совершенно плоскими. Все системы коммунального обеспечения были разрушены. Ни поезда, ни автобусы не ходили. Тысячи, а может, и миллионы людей остались без крова. Город превратился в один огромный лагерь беженцев. Но артобстрелы продолжались. Многие проводили весь день в своих подвалах или в общественных бомбоубежищах, но за водой выбираться приходилось.

По радио, незадолго до того, как электричество выключили окончательно, Би-би-си сообщило, что Красная Армия освободила концлагерь Заксенхаузен. Он находился к северу от Берлина, и было понятно, что советские войска, идущие с востока, окружали город, вместо того чтобы просто в него войти. Мать Карлы Мод пришла к выводу, что русские хотят не пустить в город американские, английские, французские и канадские войска, стремительно приближающиеся с запада. «Кто управляет Берлином, тот управляет Германией, а кто управляет Германией, управляет всей Европой», – процитировала она Ленина.

Но немецкая армия еще не сдалась. Обескровленная, без оружия, с кончающимися боеприпасами и горючим, полуголодная, она упорно продолжала держаться. Снова и снова командование бросало ее на превосходящие силы противника, и снова и снова она, подчиняясь приказам, сражалась мужественно и отчаянно, и погибала сотнями тысяч солдат. Среди них были два человека, которых Карла любила: ее брат Эрик и ее парень Вернер. Она не имела представления, где они сражаются и живы ли они вообще.

Деятельность шпионской сети Карла свернула. Оборона превратилась в хаос. Планы сражений значили мало. Секретные разведданные из Берлина не представляли особой ценности для побеждающих советских войск. Ради них уже не стоило так рисковать. Шпионы сожгли свои шифроблокноты и спрятали радиопередатчики в руинах разбомбленных зданий. Они договорились никогда не упоминать о своей работе. Они действовали смело, ускорили окончание войны и спасли много жизней; но нельзя было ожидать, что народ потерпевшей поражение Германии будет смотреть на это с их точки зрения. Так что их мужественная работа должна навсегда остаться тайной.

Пока у колонки Карла ждала своей очереди, мимо них на восток, к линии фронта, проехал противотанковый взвод гитлерюгенда. Во взводе было двое мужчин лет пятидесяти и дюжина подростков, все на велосипедах. На каждом велосипеде впереди было примотано по два одноразовых противотанковых гранатомета. Это было новое оружие, оно называлось «Панцерфауст»[14]. Форма была мальчишкам слишком велика, и большие каски выглядели бы на них смешно, не будь их положение столь безнадежным. Они отправлялись сражаться с Красной Армией.

Они шли на смерть.

Когда они проезжали мимо Карлы, она отвернулась: ей не хотелось вспоминать потом их лица.

Когда она наполняла ведро, женщина, стоявшая за ней в очереди, фрау Райхс, тихо – так, чтоб никто не слышал – спросила:

– Вы, кажется, подруга жены доктора?

Карла напряглась. Фрау Райхс, несомненно, говорила о Ханнелор Ротман. Доктор исчез вместе с психиатрическими пациентами еврейской больницы. Сын Ханнелор, Руди, выбросил свою желтую звезду и присоединился к евреям, жившим в подполье, берлинцы их называли «подводными лодками». Но Ханнелор, сама не еврейка, по-прежнему жила в их старом доме.

Последние двенадцать лет вопрос «Вы подруга жены еврея?» звучал обвинением. А сейчас? Карла не знала. С фрау Райхс они были едва знакомы, и доверять ей не следовало.

Карла закрыла воду.

– Доктор Ротман был нашим семейным врачом еще когда я была маленькой, – осторожно сказала она. – А что?

Фрау Райхс встала на ее место у колонки и начала набирать воду в большую банку, в которой раньше было масло для готовки.

– Фрау Ротман забрали, – сказала она. – Я подумала, что надо вам сказать.

Это было в порядке вещей. Людей все время «забирали». Но когда это происходило с кем-то из близких, то воспринималось как удар в самое сердце.

В попытках узнать об их судьбе не было никакого смысла – на самом деле это было очень опасно: была велика вероятность, что те, кто расспрашивают об исчезнувших, исчезнут и сами. Но все равно, Карла должна была спросить.

– А вы не знаете, куда ее забрали?

Но на этот раз она получила ответ.

– В пересыльный пункт на Шульштрассе. – Карла почувствовала надежду. – Это в старой еврейской больнице, в Веддинге, знаете?

– Да, знаю. – Карла временами работала в этой больнице, неофициально и незаконно, поэтому ей было известно, что правительство отобрало одно из зданий, патологоанатомическую лабораторию, и отгородило колючей проволокой.

– Надеюсь, с ней все будет в порядке, – сказала фрау Райхс. – Она была добра ко мне, когда моя Штеффи болела… – Она закрыла кран и пошла, неся свою банку.

Карла повернула в другую сторону и поспешила домой.

Надо было что-то сделать для Ханнелор. Вернуть кого-то из лагеря всегда было почти невозможно, но сейчас, когда все рушилось, возможно, что-то и могло получиться.

Она отнесла ведро в дом и отдала Аде.

Мод ушла в очередь за продуктовыми пайками. Карла переоделась в форму медсестры, думая, что это может пригодиться. Она объяснила Аде, куда идет, и снова вышла из дома.

В Веддинг надо было идти пешком. До него было километров пять-шесть. Она задумалась, стоит ли пробовать. Даже если она найдет Ханнелор, то наверняка не сможет ей помочь. Но потом она подумала о Еве в Лондоне и о Руди, скрывающемся где-то здесь, в Берлине: как ужасно было бы потерять мать в последние часы войны. Она должна была попытаться.

По улицам ходила военная полиция, она останавливала прохожих и требовала предъявить документы. Работали они по трое, представляя собой дисциплинарный суд, и в основном их интересовали мужчины, способные держать в руках оружие. На Карлу в сестринской форме они не обратили внимания.

Было странно видеть на фоне разрушенного города пышно расцветающие белым и розовым яблоневые и вишневые деревья, и в моменты тишины между взрывами слышать птиц, поющих так же радостно, как всегда весной.

К своему ужасу, Карла увидела нескольких повешенных – они висели на фонарных столбах, некоторые были в форме. Почти на всех были таблички с надписью «Трус» или «Дезертир». Она знала, что их приговорили эти уличные суды-тройки. Неужели еще недостаточно смертей, что нацисты никак не могли успокоиться? Она чуть не заплакала.

Ей трижды пришлось искать укрытие от артобстрела. В последний раз – когда до больницы оставалось всего несколько сот ярдов: ей показалось, что русские и немцы сражаются уже на соседних улицах. Огонь был такой сильный, что Карла едва не поддалась искушению повернуть назад. Ханнелор наверняка была обречена, а возможно, уже и мертва; зачем же Карла должна жертвовать и своей жизнью? Но она все равно шла вперед.

Когда она добралась до своей цели, был вечер. Больница находилась на Иранишештрассе, на углу Шульштрассе. Деревья, обрамляющие улицы, оделись новой листвой. Здание лаборатории, превращенное в пересыльный пункт, охранялось. Карла подумала, не обратиться ли к охраннику, но этот путь явно не обещал ничего хорошего. У нее мелькнула мысль, не получится ли проникнуть внутрь через систему тоннелей.

Она вошла в главное здание. Больница функционировала. Всех пациентов разместили в подвальном этаже и в тоннелях. Персонал работал при свете масляных ламп. Карла поняла по запаху, что в туалетах слив воды не работает. Воду носили в ведрах из старого колодца в саду.

Как ни странно, солдаты приносили сюда раненых товарищей для оказания помощи. Неожиданно им стало неважно, что доктора и медсестры могут оказаться евреями.

По тоннелю, ведущему под садом, она пошла к лаборатории. Как она и ожидала, возле двери была охрана. Однако молодой гестаповец взглянул на ее форму и сделал знак проходить, не задавая вопросов. Может быть, он уже не видел смысла в своей работе.

Теперь она была внутри пересыльного лагеря. Будет ли так же легко выйти обратно, подумала она.

Здесь запах был еще хуже, и скоро она увидела почему. Подвальный этаж был переполнен. В четырех битком набитых складских помещениях находились сотни людей. Они сидели и лежали на полу, те, кому повезло, могли опереться на стену. Они были грязные, дурно пахнущие и истощенные и смотрели на нее неподвижными, безразличными глазами.

Через несколько минут она нашла Ханнелор.

Жена доктора Ротмана никогда не была красивой, но когда-то это была величественная женщина с волевым лицом. Сейчас она выглядела изможденной, как все здесь, и ее волосы стали седыми и безжизненными. Щеки ввалились, все лицо было в морщинах.

Она говорила с девочкой-подростком того возраста, когда тело уже может казаться слишком роскошным – с женственной грудью и бедрами, но лицо еще совсем детское. Девочка сидела на полу и плакала, а Ханнелор, опустившись рядом с ней на колени, говорила что-то тихим, успокаивающим голосом.

Увидев Карлу, Ханнелор встала и сказала:

– Боже правый! А ты почему здесь?

– Я подумала: может, если я скажу им, что вы не еврейка, они вас отпустят?

– Какая ты смелая.

– Ваш муж спас столько человеческих жизней. Кто-нибудь должен спасти и вашу.

Карле показалось, что Ханнелор сейчас заплачет. Ее лицо странно сморщилось. Потом она поморгала и покачала головой.

– А это Ребекка Розен, – сказала она, уже справившись со своими чувствами. – Ее родителей сегодня убило снарядом.

– Мне так жаль, – сказала Карла.

Девочка не ответила.

– Ребекка, сколько тебе лет? – спросила Карла.

– Почти четырнадцать.

– Теперь тебе придется стать взрослой.

– Почему я тоже не погибла? – сказала Ребекка. – Я была совсем рядом с ними. Надо было, чтобы я тоже умерла. А теперь я совсем одна.

– Ты не одна, – быстро сказала Карла. – Мы с тобой! – Она снова повернулась к Ханнелор. – Кто здесь главный?

– Его зовут Вальтер Добберке.

– Я скажу ему, что он должен вас отпустить.

– Он ушел, сегодня его уже не будет. А его заместитель – сержант с куриными мозгами. Но смотри, сюда идет Гизела. Она – любовница Добберке.

Вошедшая женщина была хорошенькая, с длинными светлыми волосами и молочно-белой кожей. Никто и не взглянул на нее. Она пошла через комнату с вызывающим видом.

Ханнелор сказала:

– Она спит с ним наверху, на кушетке в комнате, где делают электрокардиограмму. За это она получает добавку к пайку. С ней никто, кроме меня, не разговаривает. А я просто считаю, что нельзя осуждать людей за компромиссы, на которые им приходится идти. Ведь мы живем в настоящем аду.

Карла была не вполне с ней согласна. Она сама не стала бы дружить с девицей, которая спит с нацистом.

Гизела заметила взгляд Ханелор и подошла.

– Он получил новый приказ, – сказала она так тихо, что Карла напрягла слух, чтобы расслышать. И нерешительно замолчала.

– Ну же? – сказала Ханнелор. – Что за приказ?

Голос Гизелы понизился до едва слышного шепота:

– Всех расстрелять.

Словно холодная рука сжала сердце Карлы. Всех, кто здесь находится, – включая Ханнелор и юную Ребекку…

– Вальтер не хочет этого делать, – сказала Гизела. – На самом деле он не злой человек.

– Когда он должен нас убить? – спросила Ханнелор со спокойствием покорившегося судьбе человека.

– Немедленно. Но он сначала хочет уничтожить документы. Прямо сейчас Ханс-Петер и Мартин бросают папки в огонь. Это дело долгое, так что еще несколько часов у нас есть. Может быть, Красная Армия доберется сюда вовремя и спасет нас.

– А может быть, и нет, – хрипло сказала Ханнелор. – Но неужели нет какого-нибудь способа уговорить его не выполнять приказ? Господи боже, ведь война почти кончилась!

– Раньше я могла бы уговорить его на что угодно, – печально сказала Гизела. – Но он начал от меня уставать. Вы же знаете этих мужчин…

– Но, должно быть, его беспокоит собственное будущее. Со дня на день власть здесь должна оказаться в руках у войск союзников. Нацистские преступники будут наказаны.

– Если мы все умрем, кто его обвинит? – сказала Гизела.

– Я, – ответила Карла.

Женщины посмотрели на нее, но ничего не сказали.

Карла поняла, что хоть она и не еврейка, но ее тоже расстреляют, чтобы избавиться от свидетеля.

Обдумывая варианты, она сказала:

– Может быть, если Добберке сохранит нам жизнь, это поможет ему, когда придут союзники.

– Это мысль, – сказала Гизела. – Мы все могли бы подписать заявление, где сказано, что он спас нам жизнь.

Карла вопросительно взглянула на Гизелу. Ее лицо выражало сомнение, но она сказала:

– Может быть, он и пойдет на это.

Ханнелор огляделась.

– Вон Хильде, – сказала она. – Она у Добберке выполняет работу секретаря. – Подозвав ее, Ханнелор рассказала их план.

– Я напечатаю для всех справки об освобождении, – сказала Хильде. – Прежде чем дать ему заявление в его защиту, мы попросим его их подписать.

На цокольном этаже охраны не было, только у входной двери и у тоннеля, поэтому заключенные могли перемещаться внутри свободно. Хильда пошла в комнату, служившую здесь Добберке кабинетом. Сначала она напечатала заявление. Ханнелор и Карла начали обходить весь этаж, объясняя план и собирая у всех подписи. Хильде тем временем печатала справки об освобождении.

К середине ночи все было закончено. Больше ничего они сделать не могли, пока утром не появится Добберке.

Карла легла на пол рядом с Ребеккой Розен. Больше спать было негде.

Через некоторое время Ребекка тихонько заплакала.

Карла колебалась, не зная, что делать. Ей хотелось утешить девочку, но она не находила слов. Что можно сказать ребенку, у которого на глазах совсем недавно погибли родители? Приглушенные рыдания продолжались. В конце концов Карла повернулась к ней и обняла.

Она сразу же поняла, что сделала то, что нужно. Ребекка прижалась к ней, спрятав лицо у нее на груди. Карла, как маленькую, погладила ее по спине. Наконец всхлипывания прекратились, и Ребекка заснула.

А Карла не спала. Она всю ночь мысленно составляла речь, с которой обратится к коменданту лагеря. Она то взывала к лучшей стороне его натуры, то грозила правосудием союзных войск, то аргументировала его собственными интересами.

Она старалась не думать о том, как будет происходить расстрел. Эрик рассказывал ей, как нацисты в России казнили людей группами по двенадцать. Здесь, наверное, тоже существует какая-нибудь эффективная система, думала она. Это было трудно себе представить. Наверное, здешняя система не хуже.

Наверное, она могла бы избежать расстрела, если бы ушла из лагеря прямо сейчас – ну или рано утром. Она не была ни заключенной, ни еврейкой, и ее документы были в полном порядке. В своем форменном платье она могла выйти тем же путем, что и вошла, может быть, ей даже не пришлось бы предъявлять документы. Но это значило, что пришлось бы оставить Ханнелор и Ребекку. Она не могла себя заставить это сделать, как бы ни хотелось ей отсюда выбраться.

Бои на улицах продолжались чуть ли не до утра, незадолго до рассвета наступило краткое затишье. С восходом солнца стрельба началась опять. Теперь стреляли достаточно близко, чтобы Карла могла различить, кроме артиллерии, еще и пулеметные очереди.

Рано утром охранники принесли кастрюлю водянистого супа и мешок хлебных обрезков – все черствые корки. Карла выпила суп, съела хлеб и, преодолев отвращение, воспользовалась туалетом – он был невыразимо грязен.

Вместе с Ханнелор, Гизелой и Хильде она поднялась на цокольный этаж – ждать Добберке. Артобстрел возобновился, и каждую секунду они подвергались опасности, но им хотелось поговорить с ним, как только он придет, не медля ни минуты.

В обычное время он не появился. Хильде сказала, что обычно он пунктуален. Может быть, он задержался из-за стрельбы на улицах. Конечно, его могли убить. Карла надеялась, что этого не случилось. Его заместитель, сержант Эренштейн, был слишком туп, чтобы с ним спорить.

Когда прошел час, а Добберке все не было, Карла начала терять надежду.

Прошел еще час – и наконец он появился.

– Что здесь такое? – сказал он, увидев ожидающих в приемной четырех женщин. – Родительское собрание?

– Все заключенные подписали заявление, – сказала Ханнелор, – в котором сказано, что вы спасли нас от смерти. Это может спасти вашу жизнь, если вы примете наши условия.

– Это же нелепо! – сказал он.

– Би-би-си утверждает, – заговорила Карла, – что Объединенные Нации составили список нацистских офицеров, принимавших участие в массовых убийствах. Через неделю вы можете оказаться на скамье подсудимых. Разве вам не хотелось бы, чтобы у вас было подписанное заключенными заявление, что вы спасли их жизни?

– Слушать Би-би-си – преступление, – сказал он.

– Однако не столь тяжкое, как убийство.

У Хильде в руках был скоросшиватель.

– Я напечатала всем находящимся здесь заключенным справки об освобождении, – сказала она. – Подпишете их – получите заявление.

– Я мог бы просто отнять его у вас.

– Никто не поверит в вашу невиновность, если окажется, что все мы мертвы.

Добберке злился, что попал в такую ситуацию, но был недостаточно уверен в себе, чтобы просто уйти.

– Я мог бы пристрелить вас четверых – за дерзость.

– Так выглядит поражение, – отрезала Карла. – Привыкайте.

Его лицо потемнело от ярости, и она поняла, что зашла слишком далеко. Она пожалела, что нельзя взять слова назад. Она смотрела на разъяренного Добберке, стараясь не подать виду, что боится.

В этот миг рядом со зданием упал снаряд. Затряслись двери, зазвенели бьющиеся стекла. Все инстинктивно пригнулись, но никого не задело.

Когда они выпрямились, выражение лица Добберке изменилось. Ярость уступила место досаде и обреченности. У Карлы быстрее забилось сердце. Неужели сдался?

Вбежал сержант Эренштейн.

– Пострадавших нет, – доложил он.

– Отлично, сержант.

Сержант собрался было выйти, когда Добберке его окликнул.

– Данный лагерь закрыт, – сказал Добберке.

Карла затаила дыхание.

– Закрыт? – переспросил сержант. В его голосе прозвучало не только удивление, но и враждебность.

– Новый приказ. Отправьте людей… – Добберке помолчал. – Пусть отправляются в бункер на станции Фридрихштрассе.

Карла поняла, что Добберке это выдумал. Эренштейн, кажется, тоже это заподозрил.

– Когда им отправляться?

– Немедленно.

– Немедленно… – повторил Эренштейн и остановился, будто слово «немедленно» требовало дальнейших разъяснений.

Добберке сверлил его взглядом.

– Слушаюсь, – сказал сержант. – Сейчас я их отправлю.

Карла почувствовала, как поднимается в душе ликование, но сказала себе, что ее еще не освободили.

– Покажите мне заявление, – сказал Добберке Хильде. Та открыла папку. Там была дюжина листков с одним и тем же текстом сверху, все остальное пространство страниц покрыто подписями. Она отдала листки ему.

Добберке сложил их и сунул в карман.

Хильде положила перед ним справки об освобождении.

– Подпишите, пожалуйста.

– Они вам не понадобятся, – сказал Добберке. – А у меня нет времени сто раз ставить свою подпись. – Он встал.

Карла сказала:

– На улицах полно полицейских. Они вешают людей на фонарных столбах. Нам нужны справки.

– Если они найдут у меня это заявление, – он похлопал по карману, – меня тоже повесят.

Он направился к двери.

– Вальтер, возьми меня с собой! – вскричала Гизела.

– Тебя? – сказал он, обернувшись. – А что скажет моя жена? – он вышел и хлопнул дверью.

Гизела зарыдала.

Карла подошла к двери, и, открыв, смотрела, как Добберке шагает прочь. Больше никого из гестаповцев видно не было: они уже выполнили его приказ и оставили лагерь.

Комендант вышел на улицу и пустился бежать.

Ворота он оставил открытыми.

Ханнелор стояла рядом с Карлой, потрясенно наблюдая.

– Наверное, мы свободны, – сказала Карла.

– Надо сказать остальным.

– Я скажу, – произнесла Хильде и пошла по лестнице вниз.

Карла и Ханнелор с замиранием сердца двинулись по аллее, от входа в здание лаборатории ведущей к воротам. Там они нерешительно остановились и взглянули друг на друга.

– Мы боимся свободы, – сказала Ханнелор.

Позади они услышали детский голос:

– Карла, не уходи без меня!

Это была Ребекка, она так бежала к ним по аллее, что грудь подпрыгивала под грубой блузой.

Карла вздохнула. «Ну вот я и обзавелась ребенком, – подумала она. – Не готова я быть матерью. Но что делать?»

– Тогда пошли, – сказала она. – Но будь готова побежать. – Она поняла, что можно не сомневаться в проворстве Ребекки: бесспорно, девочка бегала быстрее и Карлы, и Ханнелор.

Они пересекли больничный сад и подошли к главным воротам. Там они остановились, глядя вверх и вниз по Иранишештрассе. Казалось, все спокойно. Они перешли дорогу и подбежали к перекрестку. Заглянув за угол Шульштрассе, Карла услышала пулеметные очереди и увидела, что дальше по улице идет бой. Немецкие войска отступали в ее направлении, их преследовала Красная Армия.

Карла огляделась. Спрятаться было негде, разве что за деревьями, и это вряд ли можно было считать хоть какой-нибудь защитой.

Метрах в пятидесяти от нее, прямо посреди дороги, упал и взорвался снаряд. Карла почувствовала взрывную волну, но не по страдала.

Без рассуждений три женщины помчались назад, на территорию больницы.

Они вернулись в здание лаборатории. Кое-кто из заключенных стоял уже возле колючей проволоки, словно никак не решаясь выйти. Карла им сказала:

– Хоть в подвале и воняет, но прямо сейчас это наиболее безопасное место.

Она вошла в здание и спустилась в подвал. Большинство вернулись за ней.

Сколько же еще ей придется здесь сидеть, спросила она себя. Немецкая армия должна будет сдаться, но что потом? Она как-то не представляла себе, чтобы Гитлер согласился сдаться, какими бы ни были обстоятельства. Человек всю жизнь высокомерно вопил, что он самый главный. Как мог он признать, что ошибался, признать, что он глуп и зол? Что он погубил миллионы жизней и довел свою страну до того, что ее превратили в руины? Что он останется в истории как человек, хуже которого не было? Он этого признать не мог. Он бы сошел с ума, или умер от стыда, или сунул в рот дуло пистолета и спустил курок.

Но сколько еще этого ждать? День? Неделю? Или еще больше?

Сверху раздался крик:

– Они здесь! Русские здесь!

Потом Карла услышала, как вниз по ступенькам грохочут тяжелые сапоги. Откуда у русских такие хорошие сапоги? От американцев?

Потом они оказались уже в комнате – четверо, шестеро, восемь, девять человек с темными от грязи лицами, с автоматами в руках, готовые убивать мгновенно. Они как-то сразу заняли ужасно много места. Люди сжимались и старались держаться от них подальше, хоть они и были освободители.

Солдаты осматривались. Они поняли, что от изможденных пленных, среди которых в основном были женщины, опасности можно не ждать, и опустили оружие. Некоторые разбрелись по соседним комнатам.

Высокий солдат оттянул вверх левый рукав. У него было надето на руку шесть или семь наручных часов. Он что-то крикнул по-русски, указывая на часы автоматом. Карле показалось, что она догадалась, что он говорит, вот только ей было трудно в это поверить. Затем солдат схватил пожилую женщину и показал на ее обручальное кольцо.

– Они что, хотят отнять у нас то немногое, что не отобрали нацисты? – сказала Ханнелор.

Именно так. Высокий солдат с недовольным видом попытался снять с руки женщины кольцо. Когда она поняла, что ему нужно, то сняла сама и отдала ему.

Русский взял кольцо, кивнул и указал на находящихся в комнате.

Ханнелор шагнула вперед.

– Эти люди – заключенные! – сказала она по-немецки. – Евреи – или родственники евреев, – которых преследовали нацисты!

Понял он ее или нет, но внимания не обратил, а лишь упрямо потыкал в часы на своей руке.

Те немногие, у кого имелось при себе что-либо ценное – не отобранное и не обмененное на еду, – отдали вещи ему.

Освобождение, принесенное Красной Армией, уже не обещало быть тем счастливым событием, которого многие так ждали.

Но впереди было еще хуже.

Высокий указал на Ребекку.

Та шарахнулась от него и попыталась спрятаться за Карлу.

Второй, маленький и светловолосый, схватил Ребекку и потянул вперед. Ребекка завизжала, и маленький ухмыльнулся, словно этот визг доставлял ему удовольствие.

У Карлы появилась ужасная догадка, что случится дальше.

Коротышка крепко держал Ребекку, а высокий грубо облапал ее груди и сказал что-то, отчего оба захохотали.

Послышались возмущенные возгласы стоявших вокруг людей.

Высокий поднял автомат. Карла похолодела при мысли, что сейчас он начнет палить. Нажав на спусковой крючок в переполненной комнате, он бы убил или ранил десятки людей.

Все осознали опасность, и в комнате стало тихо.

Оба солдата двинулись к двери, таща с собой Ребекку. Она орала и билась, но не могла вырваться из рук коротышки.

Когда они уже были в дверях, Карла шагнула вперед и крикнула:

– Подождите!

Что-то в ее голосе заставило их остановиться.

– Она же еще маленькая, – сказала Карла. – Ей всего тринадцать лет! – Она не знала, поняли они ее или нет. Она подняла вверх обе руки, показывая десять пальцев, потом – одну, показывая три. – Тринадцать!

Высокий солдат, похоже, понял ее. Он ухмыльнулся и сказал по-немецки: «Frau ist frau». Женщина есть женщина.

Неожиданно для себя Карла сказала:

– Вам нужна настоящая женщина. – Она медленно вышла вперед. – Вместо нее возьмите меня. – Она попыталась соблазнительно улыбнуться. – Я не ребенок. Я знаю, что надо делать. – Она подошла ближе, достаточно близко, чтобы почувствовать едкий запах человека, не мывшегося месяцами. Пытаясь скрыть отвращение, она, понизив голос, сказала: – Я-то знаю, что нужно мужчине… – Она приглашающим жестом коснулась своей груди. – Оставьте ее, она еще ребенок.

Высокий снова взглянул на Ребекку. Глаза у нее покраснели от слез, из носа текло, и это было очень кстати – она была действительно больше похожа на ребенка, чем на женщину.

Он перевел взгляд на Карлу.

Она сказала:

– Там наверху есть кровать. Показать?

Сейчас она тоже не была уверена, что он ее понял, но взяла его за руку, и он пошел за ней по лестнице на первый этаж.

Светловолосый отпустил Ребекку и пошел следом.

Теперь, видя, что ей удалось их уговорить, Карла пожалела о своей браваде. Ей захотелось вырваться от русских и убежать – но они наверняка пристрелили бы ее и вернулись за Ребеккой. Карла подумала об измученной девочке, потерявшей вчера обоих родителей. Если на следующий после этой утраты день ее изнасилуют, это навсегда сломит ее дух. Карла должна ее спасти.

«Меня этим не уничтожишь, – подумала Карла. – Я смогу через это пройти. Я вынесу это и останусь собой».

Она провела их в комнату, где делали электрокардиограммы. Ей стало холодно, сердце словно заледенело, мысли стали вялыми. Рядом с кроватью стояла жестяная банка с жиром, которым пользовались врачи для улучшения контакта кожи с электродами. Карла стянула трусы, потом зачерпнула побольше жира и сунула внутрь. Может, это спасет ее от кровотечения.

Надо было довести дело до конца. Она повернулась к солдатам. К ее ужасу, за этими двумя в комнату вошли еще трое. Она попыталась улыбнуться, но у нее не вышло.

Она легла на спину и раздвинула ноги.

Высокий встал на колени меж ее колен. Он рывком распахнул ее форменную блузу, обнажая грудь. Она увидела, что он играет пенисом, чтобы привести его в состояние эрекции. Он лег сверху и вошел в нее. Она сказала себе, что это не имеет никакого отношения к тому, что делали они с Вернером.

Она повернула голову набок, но солдат схватил ее за подбородок и повернул к себе, заставляя ее смотреть на него. Карла закрыла глаза. Он стал целовать ее, пытаясь засунуть язык ей в рот. От него пахло гнилым мясом. Когда она стиснула зубы, он ударил ее в лицо кулаком. Она вскрикнула и разжала разбитые губы, стараясь думать о том, насколько хуже было бы тринадцатилетней невинной девочке.

Солдат застонал и кончил в нее. Она попыталась скрыть отвращение, хотя бы не выразить его на лице.

Он слез, и его место занял светловолосый.

Карла пыталась ни о чем не думать, превратить тело в нечто отстраненное, в механизм, в предмет, не имеющий к ней никакого отношения. У этого не было желания ее целовать, зато он сосал ее грудь и кусал соски – когда она вскрикнула от боли, ему, похоже, это понравилось, и он стал кусать сильнее.

Время шло, и наконец он кончил.

Потом на нее залез следующий.

Ей пришло в голову, что, когда все закончится, она не сможет ни забраться в ванну, ни принять душ – во всем городе не работал водопровод. И эта мысль стала для нее последней каплей. Внутри ее останется их сперма, на коже останется их запах, во рту – их слюна, а она не сможет как следует вымыться. Вот это оказалось хуже всего. Мужество оставило ее, и она заплакала.

Третий солдат кончил, и на нее лег четвертый.

Глава двадцатая

Май – август 1945 года

I

Адольф Гитлер покончил с собой в понедельник 30 апреля 1945 года в своем бункере в Берлине. Ровно через неделю в Лондоне, без двадцати восемь часов вечера, Министерство информации объявило, что Германия сдалась. Следующий день, вторник 8 мая, был объявлен праздничным.

Дейзи сидела у окна в своей квартире на Пиккадилли, глядя на празднество. Улица была заполнена народом, отчего движение автомобилей и автобусов было почти невозможным. Девчонки целовали любого мужчину в форме, и тысячи счастливчиков спешили использовать удачу в полной мере. Совсем немного прошло времени после полудня, а многие уже были пьяны. В открытое окно Дейзи услышала пение вдали и догадалась, что толпа у Букингемского дворца исполняла «Землю надежды и славы». Она разделяла их радость, но Ллойд был где-то во Франции или в Германии, а он был тот единственный солдат, которого ей хотелось целовать. Она молилась, чтобы его не убили в последние часы войны.

К ней зашла сестра Ллойда, Милли, со своими двумя детьми. Муж Милли, Эйб Эвери, тоже был где-то с войсками. Она с детьми приехала в Вест-Энд на праздник, и они зашли в гости к Дейзи отдохнуть от толпы. Дом Леквизов в Олдгейте давно привечал Дейзи, и она была рада возможности ответить тем же. Она заварила Милли чай – ее служащие продолжали праздновать на улицах – и налила апельсинового сока детям. Ленни было уже пять, а Пэмми три.

Поскольку Эйб был на фронте, вести его дела – он занимался оптовой торговлей кожами – приходилось жене. Бухгалтерия была на его сестре Наоми Эвери, но торговлю вела Милли.

– Теперь все будет по-другому, – сказала Милли. – Последние пять лет спрос был на толстые кожи для сапог и ботинок. Теперь нам понадобится кожа помягче, телячья и свиная – для дамских сумочек и портфелей для бумаг. Когда вновь появится рынок предметов роскоши, можно будет наконец зарабатывать приличные деньги.

Дейзи подумала, что образ мыслей ее отца был сходным с Милли. Лев тоже всегда смотрел вперед, выискивая возможности.

Потом появилась Ева Мюррей со своими четырьмя детишками на буксире. Восьмилетний Джейми затеял игру в прятки, и квартира стала похожа на детский сад. Муж Евы, Джимми, – теперь он был полковником – тоже находился где-то во Франции или в Германии, и Еву, как и Милли, и Дейзи, тоже мучило беспокойство.

– Теперь-то мы получим от них известия, не сегодня – так завтра, – сказала Милли. – И вот тогда все точно будет кончено.

Еще Ева отчаянно страдала от отсутствия новостей из Берлина. Однако она понимала, что могут пройти недели, а то и месяцы, прежде чем в послевоенном хаосе она сможет узнать о судьбе простых жителей Германии.

– Хотела бы я знать, увидят ли когда-нибудь мои дети моих родителей, – печально говорила она.

В пять часов вечера Дейзи сделала по бокалу мартини. Милли пошла на кухню и со свойственной ей практичностью и сноровкой приготовила тарелку бутербродов с сардинами в качестве закуски. Когда Дейзи наливала по второй порции, появились Эт с Берни.

Берни рассказал Дейзи, что Ленни уже хорошо читает, а Пэмми умеет петь государственный гимн.

– Типичный дедушка, – сказала Этель, – считает, что в мире еще не было детей талантливее! – но Дейзи видела, что в душе она точно так же ими гордится.

Она потягивала второй мартини, от которого уже осталось не больше половины, и радостно и умиротворенно глядела на разношерстную компанию, собравшуюся у нее дома. Все они оказали ей доверие, придя без приглашения, зная, что им будут рады. Они принадлежали ей, а она – им. Они были – теперь она это поняла – ее семьей.

Она почувствовала себя очень счастливой.

II

Вуди Дьюар сидел возле кабинета Льва Шапиро, просматривая пачку фотографий. Это были снимки, которые он сделал в Перл-Харбор, в последний час перед гибелью Джоан. Пленка много месяцев оставалась в фотоаппарате, но вот наконец он ее проявил и напечатал фотографии. Но ему было так горько на них смотреть, что он убрал их в ящик комода в спальне вашингтонской квартиры и больше не доставал.

Но пришло время перемен.

Он никогда не забудет Джоан, но теперь он снова был влюблен, наконец-то. Он обожал Беллу, и она отвечала ему взаимностью. Когда они расстались на железнодорожной станции Оукленд в пригороде Сан-Франциско, он сказал ей, что любит ее, и она ответила: «Я тоже тебя люблю». Он собирался просить ее стать его женой. Он был готов уже и сейчас это сделать, но ему казалось, что это слишком скоро – не прошло и трех месяцев, – а он не хотел дать ее враждебно настроенным родителям повод для возражений.

К тому же ему нужно было принять решение относительно своего будущего.

Заниматься политикой он не хотел.

Он знал, что для родителей это будет потрясением. У них всегда предполагалось, что он пойдет по стопам отца и в результате станет третьим сенатором Дьюаром. Он мирился с этими ожиданиями, не раздумывая. Но на войне, и особенно в госпитале, он спрашивал себя, чем действительно он хотел бы заниматься, если выживет; и ответ был – не политикой.

Сейчас был подходящий момент для выхода. Его отец достиг цели своей жизни. Сенат рассмотрел вопрос об Организации Объединенных Наций. Сейчас был тот же момент истории, как тогда, при основании Лиги Наций, – болезненные для Гаса Дьюара воспоминания. Но сенатор Ванденберг горячо выступил в поддержку, как он выразился, «заветной мечты человечества», и Хартия ООН была ратифицирована с итогом голосования: восемьдесят девять голосов – за и два – против. Дело было сделано. Если Вуди уйдет сейчас, это не будет означать, что он бросил своего отца в трудный момент.

Он надеялся, что Гас будет смотреть на это так же, как он сам.

Шапиро открыл дверь кабинета и сделал приглашающий жест. Вуди поднялся и вошел.

Шапиро был моложе, чем Вуди ожидал, ему было немного за тридцать, и он был начальником бюро Государственного информационного агентства в Вашингтоне. Он сел за стол и сказал:

– Чем я могу быть полезен сыну сенатора Дьюара?

– Я бы хотел показать вам несколько фотографий, если позволите.

– Прошу вас.

Вуди выложил снимки на стол перед Шапиро.

– Это что, Перл-Харбор? – сказал Шапиро.

– Да. Седьмое декабря тысяча девятьсот сорок первого года.

– Боже мой!

Вуди смотрел на снимки вверх ногами, и все равно у него подступили к глазам слезы. На них была Джоан, такая прекрасная; и Чак, счастливо улыбающийся, – ведь он был и со всей семьей, и с Эдди. Потом – приближающиеся самолеты, падающие с них бомбы и торпеды, черный дым взрывов на кораблях, и моряки, перебирающиеся через поручни и прыгающие за борт, спасая свою жизнь…

– Здесь ваш отец, – сказал Шапиро. – И ваша мать. Я их узнал.

– И моя невеста, через несколько минут она погибла. И мой брат, погибший на Бугенвиле. И лучший друг моего брата.

– Эти фотографии – просто фантастика! Сколько вы за них хотите?

– Деньги мне не нужны, – сказал Вуди.

Шапиро удивленно поднял голову.

– Я хочу у вас работать, – сказал Вуди.

III

Через пятнадцать дней после Дня Победы Уинстон Черчилль созвал всеобщие выборы.

Семья Леквизов этого не ожидала. Как большинство людей, Этель и Берни думали, что Черчилль будет ждать, пока не сдастся Япония. Лидер лейбористов Клемент Эттли предлагал устроить выборы в октябре. Этот ход Черчилля оказался неожиданным для всех.

Майор Ллойд Уильямс был демобилизован из армии и выступил кандидатом лейбористов от округа Хокстон в Ист-Энде, Лондон. Он был полон горячей решимости бороться за будущее, каким его представляла себе его партия. Фашизм был побежден, и теперь народ Великобритании мог создать общество, в котором могли бы сочетаться благосостояние и свобода. У лейбористов был хорошо продуманный план, как избежать катастроф последних двадцати лет: универсальная, все покрывающая страховка по безработице, чтобы помочь людям пережить трудные времена, экономическое планирование, чтобы предотвратить новую депрессию, и Организация Объединенных Наций, чтобы сохранять мир.

– У тебя нет шансов, – сказал Ллойду отчим Берни, сидя с ним на кухне их дома в Олдгейте в понедельник четвертого июня. Пессимизм был для Берни нехарактерен, а потому тем более убедителен. – Голосовать будут за тори, потому что Черчилль победил в войне, – мрачно продолжал он. – С Ллойдом Джорджем в восемнадцатом было то же самое.

Ллойд хотел возразить, но Дейзи заговорила раньше.

– В войне победил не свободный рынок и капиталистическое предпринимательство, – возмущенно сказала она. – В войне победили люди, сплоченно работая и помогая друг другу нести свою ношу, – все делали, кто что мог. Это и есть социализм!

Ллойду нравилось, когда она говорила так страстно, но сам он вел себя более рассудительно.

– У нас уже приняты меры, которые старые члены партии тори назвали бы большевизмом: контроль государства над железными дорогами, рудниками и морскими перевозками, например, – все эти меры ввел Черчилль. А Эрни Бевин всю войну стоял во главе экономического планирования.

Берни со знающим видом покачал головой – стариковским движением, которое так раздражало Ллойда.

– Голосуют не головой, а сердцем, – сказал он. – Всем захочется выразить свою благодарность.

– Ну, не имеет смысла здесь сидеть и спорить, – сказал Ллойд. – Лучше я пойду спорить с избирателями.

Ллойд с Дейзи сели на автобус, идущий на север, и через несколько остановок сошли у паба «Черный лев» в Шордитче, где у них была встреча с группой агитаторов от Хокстонской окружной ячейки лейбористов. На самом деле Ллойд понимал, что им не нужно спорить с избирателями – их главной целью было найти сторонников, чтобы в день выборов удостовериться, что все они пришли голосовать. Своих надежных сторонников лейбористов отмечали, надежных сторонников других партий вычеркивали. Только люди, еще не принявшие решения, заслуживали больше, чем несколько секунд: им предоставлялась возможность поговорить с кандидатом.

Несколько человек восприняли Ллойда недоброжелательно.

– Майор, да? – сказала одна женщина. – А мой Альф – капрал. Он говорит, что из-за офицеров мы едва не проиграли войну.

Были и обвинения в семейственности:

– Не сын ли вы члена парламента от Олдгейта? Это что, наследственная монархия?

Он вспомнил совет своей матери: «Ты никогда не получишь лишний голос, доказав, что избиратель – дурак. Будь обаятельным, будь скромным, никогда не выходи из себя. Если избиратель держится грубо и враждебно – поблагодари его за потраченное на тебя время и уходи. Оставишь его в сомнениях, вдруг он неверно о тебе судил».

Представители рабочего класса были убежденными лейбористами. Ллойду многие говорили, что Эттли и Бевин во время войны проявили себя отлично. Колебались в основном представители среднего класса. Когда Ллойду говорили, что войну выиграл Черчилль, он отвечал деликатной формулировкой Эттли: «Не один человек был в правительстве, и в войне победил не один».

Черчилль называл Эттли скромным человеком, который мог бы гордиться многими своими достоинствами. Острый ум Эттли был не столь жесток, а потому более эффективен; во всяком случае, по мнению Ллойда.

Двое избирателей упомянули действующего в настоящий момент члена парламента от Хокстона, либерала, и сказали, что будут голосовать за него, потому что он помог им решить одну проблему. К членам парламента часто обращался кто-нибудь из избирателей, считающий, что с ним обошлись несправедливо – правительство, или работодатель, или соседи. Такие дела отнимали много времени, но приносили голоса.

В целом Ллойд не мог определить, куда склоняется общественное мнение.

И лишь один избиратель упомянул о Дейзи. К двери он подошел с полным ртом еды.

– Добрый вечер, господин Перкинсон, – сказал Ллойд. – Насколько мне известно, вы хотели меня о чем-то спросить.

– Ваша невеста была в партии фашистов, – сказал Перкинсон, пережевывая.

Ллойд догадался, что он читал злобную статейку про Ллойда и Дейзи, озаглавленную «Социалист и виконтесса».

Ллойд кивнул.

– Фашизм ненадолго обманул ее, как и многих других.

– Как может социалист жениться на фашистке?

Ллойд оглянулся, нашел глазами Дейзи и поманил.

– Вот господин Перкинсон спрашивает меня о моей невесте, которая когда-то была в партии фашистов.

– Рада с вами познакомиться, господин Перкинсон, – Дейзи пожала ему руку. – Я вполне понимаю ваше беспокойство. Мой первый муж в тридцатые годы был фашистом, и я его поддерживала.

Перкинсон кивнул. Очевидно, он считал, что взгляды жены должен формировать муж.

– Как это было глупо с нашей стороны! – продолжала Дейзи. – Но когда началась война, мой первый муж пошел в ВВС Великобритании и сражался с нацистами так же смело, как остальные.

– Неужели?

– В прошлом году, когда он летел на своем «Тайфуне» над Францией, обстреливая немецкий поезд с войсками, его самолет был сбит, и он погиб. Так что я вдова погибшего на войне.

Перкинсон проглотил свою еду.

– Мне, конечно, очень жаль это слышать.

Но Дейзи еще не закончила.

– А я всю войну жила в Лондоне. В течение всех бомбардировок я на машине «скорой помощи» отвозила раненых в больницы.

– Я уверен, это было очень мужественно с вашей стороны.

– Ну, я надеюсь, вы признаете, что и мой покойный муж и я – оба заплатили свой долг.

– Я об этом не знал, – угрюмо сказал Перкинсон.

– Ну, не будем больше отнимать у вас время, – сказал Ллойд. – Спасибо, что объяснили мне вашу точку зрения. Хорошего вечера.

Они пошли дальше, и Дейзи сказала:

– Не думаю, что у нас получилось перетянуть его на свою сторону.

– Это никогда не получается, – ответил Ллойд. – Но теперь он увидел эту историю с обеих сторон, и, может, когда сегодня вечером в пабе начнут нас обсуждать, он хотя бы не будет громогласно выступать по этому поводу.

– Ну-ну.

Ллойд почувствовал, что ободрить Дейзи у него не получилось.

Они рано закончили обход избирателей, так как сегодня вечером на радио Би-би-си должна была выйти в эфир первая передача, посвященная выборам, и все партийные работники собирались ее слушать. Честь вести первую передачу была оказана Черчиллю.

Когда они сели в автобус, Дейзи сказала:

– Я так волнуюсь… Я стану тебе помехой на выборах.

– Не бывает идеальных кандидатов, – сказал Ллойд. – Имеет значение лишь, как ты справляешься со своими проблемами.

– Я не хочу быть твоим уязвимым местом. Может быть, я должна уйти с твоего пути.

– Напротив, я хочу, чтобы все знали все о тебе с самого начала. Если ты окажешься помехой – я уйду из политики.

– Нет-нет! Мне было бы невыносимо думать, что из-за меня ты отказался от своей мечты.

– До этого не дойдет, – сказал он, но снова заметил, что ему не удалось ее успокоить.

Когда они вернулись на Натли-стрит, семья Леквиз сидела на кухне вокруг радиоприемника.

Дейзи взяла Ллойда за руку.

– Я столько раз приезжала сюда, пока тебя не было, – сказала она. – Мы слушали свинг и говорили о тебе.

Ллойд представил себе это и почувствовал себя очень счастливым.

Заговорил Черчилль. Знакомый скрежещущий голос волновал, как прежде. Пять суровых лет этот голос давал людям силу, надежду и мужество. Ллойду показалось, что все безнадежно: даже ему захотелось отдать свой голос этому человеку.

– Друзья мои, – сказал премьер-министр. – Я должен сказать вам, что политика социалистов несовместима с британской идеей свободы.

Ну, это была обычная грубая манера. Все новые идеи клеймились как завезенные из других стран. Но что Черчилль предложит людям? У лейбористов был план, а вот что предложат консерваторы?

– Социализм неразрывно сплетен с тоталитаризмом, – сказал Черчилль.

Этель, мать Ллойда, сказала:

– Уж не заявит ли он, что мы такие же, как нацисты?

– Думаю, что может, – сказал Берни. – Он скажет, что мы разбили внешнего врага, а теперь должны справиться с врагом, находящимся среди нас. Обычная тактика консерваторов.

– Люди ему не поверят, – сказала Этель.

– Тише! – сказал Ллойд.

– Социалистическое государство, – говорил Черчилль, – устроенное с тщательной проработкой всех деталей и аспектов, не допустит противодействия.

– Это возмутительно, – сказала Этель.

– Но я пойду еще дальше, – сказал Черчилль. – Я заявляю вам, совершенно чистосердечно, что никакая социалистическая система не может быть установлена без политической полиции.

– Политической полиции? – возмущенно воскликнула Этель. – Где он набрался этой чуши?

– Ну, в общем-то, это хорошо, – сказал Берни. – Он не смог найти ничего, достойного критики, в нашем манифесте, и нападает, говоря о том, чего мы на самом деле не предлагали. Чертов лжец.

– Да слушайте же! – крикнул Ллойд.

– Им придется скатиться к какой-нибудь форме гестапо, – сказал Черчилль.

Все вдруг вскочили на ноги с возмущенными криками. Премьер-министра больше не было слышно.

– Подлец! – кричал Берни, грозя кулаком радиоприемнику Маркони. – Подлец, подлец!

Когда они успокоились, Этель спросила:

– Это что же, такой и будет их кампания? Просто лгать о нас?

– Такой и будет, – сказал Берни.

– А люди им поверят? – спросил Ллойд.

IV

На юге штата Нью-Мексико, недалеко от Эль-Пасо, находится пустыня Хорнада дель Муэрто, «Путь Мертвых». Весь день безжалостное солнце льет жар на колючие мескитовые деревья и растения юкка с листьями, похожими на мечи. Населяют пустыню скорпионы, гремучие змеи, огненные муравьи и пауки тарантулы. Здесь участники «Манхэттенского проекта» проводили испытания самого мощного оружия, какое только изобретала человеческая раса.

Вместе с учеными за испытаниями – с расстояния в десять тысяч ярдов[15] – наблюдал и Грег Пешков. У него было две надежды: во-первых, что бомба взорвется, и, во-вторых, что десять тысяч ярдов – это достаточно далеко.

Отсчет начался в пять часов девять минут утра, в понедельник 16 июля. Был рассвет, и на востоке по небу пролегали золотые полосы.

Кодовое название испытаний было «Тринити»[16]. Когда Грег спросил почему – главный ученый, остроухий нью-йоркский еврей Дж. Роберт Оппенгеймер, процитировал строку из стихотворения Джона Донна: «Бог Триединый, сердце мне разбей!»

Грег в жизни не встречал человека умнее, чем Оппи. Гениальнейший физик своего поколения, к тому же он говорил на шести языках. Он прочитал «Капитал» Маркса в оригинале, на немецком. Ради удовольствия он выучил санскрит. Он вызывал у Грега симпатию и восхищение. Большинство физиков были чудаковатыми, но Оппи, как и сам Грег, представлял собой исключение: высокий, красивый, обаятельный и совершенно неотразимый для женщин.

В середине пустыни Оппи дал распоряжение армейскому инженерному корпусу построить стофутовую башню из стальных стоек с бетонным основанием. Наверху находилась дубовая платформа. В субботу на эту платформу на лебедках подняли бомбу.

Ученые никогда не произносили слово «бомба». Они называли ее «устройством». В ее сердцевине был шар из плутония – металла, который в природе не существовал, но был получен как побочный продукт «Чикагской поленницы». Шар весил десять фунтов и состоял из всего плутония мира. Кто-то подсчитал, что его стоимость – миллиард долларов.

Тридцать два детонатора на поверхности шара должны были сработать одновременно, создавая такое большое внутреннее давление, что плотность плутония возрастала и должна была дойти до критической.

Что произойдет дальше – точно никто не знал.

Ученые заключали пари, делали ставки – по доллару за билет, – какова будет мощность взрыва в тротиловом эквиваленте. Эдвард Теллер поставил на сорок пять тысяч тонн. Оппи – на триста тонн. Официальный прогноз был на двадцать тысяч тонн. А прошлым вечером Энрико Ферми предложил еще дополнительную ставку: снесет ли взрыв с лица земли весь штат Нью-Мексико. Генерал Гровс ничего смешного в этом не нашел.

Ученые уже провели довольно серьезную дискуссию, обсуждая, не произойдет ли от этого взрыва возгорание атмосферы всей Земли, а также разрушение планеты, но пришли к выводу, что не произойдет. Если же они были не правы – Грег лишь надеялся, что это будет быстро.

Изначально испытание было намечено на четвертое июля. Однако каждый раз, когда тестировали компонент, испытание оканчивалось неудачей; поэтому великий день откладывался уже несколько раз. Еще в субботу в Лос-Аламос при испытании макета, названного «Китайской копией», не произошло возгорания. Норман Рэмси, считая, что бомба не взорвется, поставил на зеро.

Сегодняшнее испытание было назначено на два часа ночи, но в это время была буря – в пустыне! На голову наблюдающих ученых обрушился бы радиоактивный ливень, так что взрыв отложили.

Буря улеглась на рассвете.

Грег был в бункере под названием «S-10000», где находилось управление. Как и большинство ученых, он вышел наружу, чтобы было лучше видно. В его душе боролись страх и надежда. Если бомба не сработает, то усилия сотен людей – и около двух миллиардов долларов – пойдут прахом. А если она сработает – в ближайшие несколько минут они могут погибнуть.

Рядом с ним стоял Вильгельм Фрунзе, молодой немецкий ученый, с которым он впервые встретился в Чикаго.

– Вил, а что было бы, если бы в бомбу ударила молния?

Фрунзе пожал плечами.

– Никому не известно.

В воздух взлетела сигнальная ракета «Вери», заставив Грега вздрогнуть.

– Пятиминутная готовность, – сказал Фрунзе.

Охрана работала так себе. В Санта-Фе – это был ближайший к Лос-Аламосу городок – было полно хорошо одетых агентов ФБР. Небрежно подпирая стену в своих твидовых пиджаках с галстуками, они ничуть не напоминали местных жителей – те ходили в синих джинсах и ковбойских сапогах.

Еще ФБР незаконно прослушивало телефоны сотен людей, задействованных в «Манхэттенском проекте». Это озадачивало Грега. Как могла первейшая государственная служба надзора за соблюдением закона систематически совершать преступные действия?

Тем не менее армейская служба безопасности и ФБР выявили нескольких шпионов и тихо убрали их из проекта – в том числе и Барни Мак-Хью. Но всех ли они нашли? Этого Грег не знал. Гровс был вынужден идти на риск. Если бы он уволил всех, кого требовало уволить ФБР, оставшихся ученых было бы недостаточно для создания бомбы.

К несчастью, ученые в большинстве были радикалами, социалистами и либералами. Едва ли среди них можно было найти хоть одного консерватора. И они считали, что открываемые наукой истины следует делить со всем человечеством, а ни в коем случае не держать в секрете, чтобы они служили одной власти или стране. И пока американское правительство было занято тем, что удерживало в тайне этот огромный проект, ученые дискутировали о том, следует ли поделиться ядерной технологией со всеми народами мира. Оппи и сам был под подозрением: единственная причина, удержавшая его от вступления в компартию, – он вообще не присоединялся ни к каким группам.

Прямо сейчас Оппи лежал на земле рядом со своим младшим братом Франком – тот тоже был выдающимся физиком и коммунистом. Оба держали куски сварочного стекла, чтобы наблюдать взрыв. У Грега и Фрунзе тоже были такие стекла. Кое-кто из ученых был в солнечных очках.

Вверх взмыла еще одна ракета.

– Одна минута, – сказал Фрунзе.

Грег услышал, как Оппи сказал:

– Господи, все эти дела плохо влияют на сердце.

Он подумал: не станут ли эти слова последними словами Оппи.

Грег и Фрунзе легли на песок рядом с Оппи и Франком. Все, держа перед глазами щитки из сварочного стекла, смотрели в направлении полигона.

Перед лицом смерти Грег думал о матери, об отце и о сестре Дейзи в Лондоне. Будет ли им его не хватать? С легким сожалением он вспомнил о Маргарет Каудри, бросившей его ради парня, который хотел на ней жениться. Но больше всего он думал о Джеки Джейкс и о своем сыне Джорджи, которому было уже девять. Ему отчаянно хотелось видеть, как Джорджи растет. Он понял, что Джорджи – то главное, для чего он надеялся остаться в живых. Как-то незаметно ребенок проник в его душу и обрел его любовь. Грег сам удивлялся, насколько сильным оказалось это чувство.

Раздался звон гонга – удивительно неуместный звук в пустыне.

– Десять секунд.

Грег почувствовал искушение вскочить на ноги и броситься бежать. Хоть и глупо это было: куда можно убежать за десять секунд? – но ему оказалось непросто заставить себя лежать на месте.

Бомба взорвалась в пять часов двадцать девять минут сорок пять секунд.

Сначала была потрясающая вспышка, невозможно яркая, никогда в жизни Грег не видел столь безжалостного света, сильнее солнца.

Потом словно жуткий огненный купол вырос из земли. С ужасающей скоростью он рос чудовищно высоко. Он достиг высоты горных вершин – и все продолжал расти, и уже вершины рядом с ним казались пигмеями.

– Господи… – прошептал Грег.

Купол принял квадратную форму. Свет все еще был ярче дневного, и отдаленные горы были так хорошо освещены, что Грег различал каждую трещину, каждую складку, каждый выступ.

Потом форма купола снова изменилась. Внизу появилась колонна, казалось – она устремилась в небо на мили, словно кулак Господа Бога. Облако бушующего огня над колонной раскрылось, как зонт, и все это стало похоже на гриб высотой в семь миль. Облако переливалось адским оранжевым, зеленым и пурпурным цветом.

Грег ощутил удар горячей волны, словно Всевышний открыл гигантскую духовку. В этот миг его ушей достиг грохот взрыва, подобно гласу трубы, возвещающей о Судном дне. Но это было только начало. Звук, напоминающий неестественно громкий раскат грома, прокатился по пустыне, глуша все прочие звуки.

Слепящее облако стало уменьшаться, но грохот звучал и звучал, невозможно долгий, такой, что Грег подумал, не начинается ли конец света.

Наконец звук стих, и облако-гриб начало рассеиваться.

Грег услышал, как Франк Оппенгеймер произнес:

– Получилось.

И Оппи ответил:

– Да, получилось.

Братья пожали друг другу руки.

«А мир по-прежнему стоит», – подумал Грег.

Но навсегда изменился.

V

Утром 26 июля Ллойд Уильямс и Дейзи отправились в муниципалитет Хокстона наблюдать за подсчетом голосов.

Если Ллойд проиграет, Дейзи собиралась разорвать помолвку.

Он с жаром отрицал, что в политическом смысле она для него обуза, но ей было лучше знать. Политические противники Ллойда завели обыкновение называть ее «леди Эйбрауэн». Избиратели реагировали на ее американский акцент возмущенным видом, словно она не имела права принимать участие в политической жизни Великобритании. Даже члены партии лейбористов стали относиться к ней по-другому и спрашивали, не хочет ли она кофе, когда все остальные пили чай.

Как Ллойд и предсказывал, ей часто удавалось справиться с возникающей вначале враждебностью – просто держась естественно и обаятельно и помогая другим женщинам мыть посуду после чая. Но было ли этого достаточно? Определенный ответ могли дать только результаты выборов.

Она не собиралась выходить за него замуж, если для этого ему придется отказаться от дела всей его жизни. Он сказал, что охотно пойдет на это, но брак, построенный на таком фундаменте, был безнадежен. Дейзи содрогалась от ужаса, представляя его за какой-нибудь другой работой – в банке или государственном учреждении, где он станет совершенно несчастным и будет пытаться делать вид, что это не ее вина. Думать об этом было невыносимо.

К несчастью, все считали, что на выборах победят консерваторы.

Кое в чем развитие событий было на руку лейбористам. Речь Черчилля про «гестапо» произвела противоположное действие. Даже консерваторы были обескуражены. Клемент Эттли, выступавший на следующий вечер в поддержку лейбористов, был спокоен и ироничен.

– Когда я слушал вчера речь премьер-министра, в которой он выдал такую трактовку политики партии лейбористов, я сразу понял, какая у него цель. Он хотел, чтобы избиратели поняли, как велика разница между Уинстоном Черчиллем – великим военным лидером объединенной нации – и господином Черчиллем, руководителем Консервативной партии. Он боялся – вдруг те, что принимали его руководство во время войны, из чувства благодарности поддадутся искушению следовать за ним и впредь. Я благодарю его за такое основательное уничтожение иллюзий.

Эттли своим менторским тоном выставлял Черчилля возмутителем спокойствия. Люди уже устали от накала страстей, подумала Дейзи; в мирное время они наверняка предпочтут сдержанную рассудительность.

Опрос Гэллапа, проведенный накануне голосования, показал, что победит партия лейбористов, но никто в это не поверил. Джордж Гэллап, американец, на прошлые президентские выборы дал неточный прогноз. Идея, что можно предсказать результат, опросив небольшую часть электората, казалась несколько неправдоподобной. «Ньюс кроникл», опубликовавшая опрос, полагала, что будет «ничья».

Все остальные газеты писали, что победят консерваторы.

Никогда раньше Дейзи не интересовалась принципами работы демократии, но сейчас от этого зависела ее судьба, и она зачарованно наблюдала, как бюллетени вынимали из ящиков, сортировали, пересчитывали, связывали в пачки и снова пересчитывали. Руководивший этим процессом назывался «уполномоченный по выборам». На самом деле это был секретарь муниципального совета. Наблюдатели от каждой партии следили за происходящим, чтобы не допустить ни небрежности, ни обмана. Процесс был долгим, и Дейзи страдала от неопределенности.

В половине одиннадцатого они услышали первый результат извне. Харольд Макмиллан, протеже Черчилля и военного кабинета министров, потерпел поражение, Стоктон-он-Тис выбрал лейбориста. Через пятнадцать минут пришло известие, что в Бирмингеме с большим перевесом лидирует партия лейбористов. Слушать радио в муниципалитете не разрешалось, поэтому Дейзи и Ллойд полагались на просачивающиеся снаружи слухи, и Дейзи не знала, чему верить.

Был полдень, когда уполномоченный по выборам отозвал кандидатов и их агентов в угол комнаты, чтобы сообщить им результаты, прежде чем объявлять публично. Дейзи хотела пойти с Ллойдом, но ей не разрешили.

Уполномоченный тихо заговорил. Кроме Ллойда и действующего представителя парламента были еще консерватор и коммунист. Дейзи всматривалась в их лица, но кто победил – угадать не могла. Все они поднялись на подиум, и в зале стало тихо. Дейзи стало нехорошо.

– Я, Майкл Чарльз Дэвис, являясь официально назначенным уполномоченным по выборам в избирательном округе Хокстон…

Дейзи стояла с наблюдателями от партии лейбористов и смотрела на Ллойда. Неужели она его потеряет? От этой мысли у нее сжалось сердце и дыхание перехватило от страха. За свою жизнь она дважды выбирала совершенно неподходящих мужчин. Чарли Фаркуарсон был полной противоположностью ее отцу, славный, но слабый. Малыш Фицгерберт во многом был похож на ее отца, своенравный и эгоистичный. Теперь, наконец, она нашла Ллойда, который был и сильным, и добрым. Она выбрала его не за положение в обществе и не для того, чтобы он что-то для нее сделал, а просто потому, что он был необыкновенно хороший человек. Он был мягкий, он был умный, он был надежный – и он обожал ее. Ей понадобилось много времени, чтобы понять, что он был именно тем, кого она искала. Какой она была дурой.

Уполномоченный зачитывал количество проголосовавших за каждого кандидата. Они располагались в алфавитном порядке, и Уильямс шел последним. Дейзи была так взволнована, что не могла держать цифры в памяти.

– Реджинальд Сидни Бленкинсоп, пять тысяч четыреста двадцать семь…

Когда зачитали голосовавших за Ллойда, все члены партии лейбористов вокруг Дейзи разразились ликующими криками. Она не сразу поняла, что он победил. Потом увидела, как его торжественное выражение лица сменилось широкой улыбкой. Дейзи тоже захлопала и закричала громче всех остальных. Он победил! И ей не придется от него уходить! Она чувствовала себя так, словно ей спасли жизнь.

– Следовательно, я объявляю Ллойда Уильямса законно избранным членом парламента от округа Хокстон.

Ллойд – член парламента! Дейзи с гордостью смотрела, как он вышел вперед и произнес заявление о согласии. Такие речи готовятся по определенному шаблону, поняла Дейзи, и Ллойд педантично поблагодарил уполномоченного и его персонал, потом поблагодарил проигравших оппонентов за честную борьбу. Дейзи не терпелось обнять его. В заключение он произнес несколько предложений о стоящей перед ним задаче восстановления разрушенной войной страны и создания более справедливого общества. И сошел со сцены под новые аплодисменты.

Спустившись со сцены, он направился прямиком к Дейзи, обнял ее и поцеловал.

– Молодец, дорогой, – сказала она и обнаружила, что больше ничего произнести не в состоянии.

Вскоре они вышли из муниципалитета и, сев на автобус, поехали в Дом транспорта, где располагалась штаб-квартира партии лейбористов. Там они узнали, что лейбористы уже получили 106 мест.

Блестящая победа.

Все эксперты ошиблись, все расчеты смешаны. Когда были получены все результаты, у лейбористов оказалось 393 места, у консерваторов – 210. У либералов – 12, а от коммунистов прошел один – Степни. Лейбористы получили подавляющее большинство голосов.

В семь часов вечера Уинстон Черчилль, великий английский военачальник, отправился в Букингемский дворец и подал в отставку с поста премьер-министра.

Дейзи вспомнила одну из острот Черчилля в адрес Эттли: «Подъехал пустой автомобиль, и из него вышел Клем». Человек, которого он называл пустым местом, победил его.

В половине восьмого во дворец приехал Клемент Эттли – на собственной машине, которую вела его жена Вайолет, – и король Георг VI предложил ему пост премьер-министра.

В доме на Натли-стрит, послушав по радио новости, Ллойд повернулся к Дейзи и сказал:

– Ну вот. Теперь мы можем пожениться?

– Да, – сказала Дейзи. – Так скоро, как ты захочешь!

VI

Банкет по поводу бракосочетания Володи и Зои проходил в одном из малых банкетных залов Кремля.

Война с Германией была закончена, но в Советском Союзе царили разруха и нищета, и на пышное празднование посмотрели бы косо. Зоя была в новом платье, Володя надел форму. Однако еды было полно и водка текла рекой.

Были на свадьбе и Володины племянник с племянницей, близнецы, дети его сестры Ани и ее мужа, неприятного типа, Ильи Дворкина. Детям не было еще шести. Темноволосый Димка тихонько сидел, читая книжку, а голубоглазая Таня носилась по залу, врезаясь в столы и досаждая гостям, наперекор представлениям, какого поведения следует ожидать от мальчиков, а какого – от девочек.

Зоя в розовом платье выглядела так соблазнительно, что Володя готов был уйти хоть сейчас, чтобы лечь с ней в постель. Но об этом, конечно, и думать было нечего. В окружение его отца входило несколько главнейших генералов и политиков страны, и многие из них зашли выпить за здоровье молодых. Григорий намекал, что один крайне высокопоставленный гость может появиться позже; Володя надеялся, что это не распутный начальник НКВД Берия.

Счастье Володи все же не давало ему совсем позабыть про увиденные ужасы и про появившиеся у него смутные мысли о советском коммунизме. Непередаваемая жестокость НКВД, ошибки Сталина, стоившие жизни миллионам, и пропаганда, призывавшая красноармейцев вести себя в Германии как взбешенные звери, – все это заставило его усомниться в самых фундаментальных постулатах, которые его приучили принимать на веру. С тревогой он думал, в какой стране предстоит жить Димке и Тане. Но сегодня не время для таких мыслей.

Советская элита была в хорошем настроении. Они выиграли войну, победили Германию. Их старого врага, Японию, разбили Соединенные Штаты. Сдаться японским военачальникам не позволял их безумный кодекс чести, но теперь это был лишь вопрос времени. К несчастью, пока они цеплялись за свою гордость, многим японским и американским солдатам предстояло умереть, и еще многие женщины и дети погибнут в своих домах под бомбами, а результат будет тот же. Как жаль, но американцы, по-видимому, ничего не смогут сделать, чтобы ускорить процесс и предотвратить ненужные жертвы.

Отец Володи, подвыпивший и счастливый, начал речь.

– Красная Армия оккупировала Польшу, – сказал он. – Никогда больше эта страна не будет использована как плацдарм для вторжения немцев в Россию.

Его старые товарищи загалдели и застучали по столам.

– Коммунистические партии Западной Европы испытывают невиданный приток новых членов. В Париже на муниципальных выборах в прошлом марте больше всего голосов получила коммунистическая партия. Я поздравляю наших французских товарищей.

Снова одобрительные возгласы.

– Оглядываясь на окружающий нас мир, я вижу, что русская революция, за которую столько храбрецов боролись и умирали… – он замолчал, на его глазах блеснули пьяные слезы. В комнате стало тихо. Он взял себя в руки. – Я вижу, что дело революции никогда еще не было так прочно, как сегодня!

Все подняли рюмки.

– За революцию! За революцию!

Выпили.

Распахнулись двери, и в зал вошел товарищ Сталин.

Все встали.

У него были седые волосы, и выглядел он усталым. Ему было около шестидесяти пяти, и он был болен: ходили слухи, что он перенес несколько сердечных приступов. Но сегодня он был в отличном настроении.

– Я пришел поцеловать невесту! – сказал он.

Он подошел к Зое и положил руки ей на плечи. Она была на полголовы выше, но ей удалось незаметно стать меньше ростом. Он поцеловал ее в обе щеки, задерживаясь на каждой щеке губами и седыми усами настолько, что Володя почувствовал раздражение. Потом он сделал шаг назад и спросил:

– Ну что, нальете мне?

Несколько человек бросилось наливать ему водку. Григорий настоял, чтобы Сталин сел на его место в центре стола. Возобновился шум разговоров, но уже приглушенный: всех приводило с трепет его присутствие, и надо было быть осторожными, следить за каждым словом и движением. Этому человеку достаточно было пальцем шевельнуть, чтобы кого-нибудь не стало, – и он делал это достаточно часто.

Принесли еще водки, ансамбль начал играть русские народные мелодии, и люди постепенно расслабились. Володя, Зоя, Григорий и Катерина вчетвером станцевали кадриль – это был веселый танец, всегда вызывающий смех у зрителей. После танцевали другие пары, потом парни начали плясать «Барыню», там надо было пускаться вприсядку – приседая и выбрасывая вперед ноги (многие при этом попадали). Володя продолжал уголком глаза следить за Сталиным, как и все в зале, а тот, казалось, был вполне доволен, постукивая рюмкой по столу в такт балалайкам.

Зоя и Катерина танцевали с Зоиным начальником Василием, старшим в группе физиков, работающих над созданием бомбы. Володя не участвовал. Вдруг атмосфера изменилась.

Вошел служащий, прошел по краю зала и подошел прямо к Сталину. Без церемоний он нагнулся к вождю и прошептал ему что-то на ухо – тихо, но взволнованно.

Сначала Сталин, казалось, был озадачен, он быстро задал вопрос, потом другой. Потом он изменился в лице. Он побледнел и смотрел на танцующих, не видя их.

– Что, черт возьми, происходит? – тихо ахнул Володя.

Танцующие пока ничего не заметили, но у сидящих во главе стола был испуганный вид.

В следующий миг Сталин поднялся. Окружающие почтительно встали. Володя увидел, что его отец все еще танцует. Людей расстреливали и не за такое.

Но Сталин не глядел на гостей. В сопровождении своего помощника он вышел из-за стола. Потом через зал направился к двери. Танцующие в ужасе разбегались с его пути. Одна парочка растянулась на полу. Сталин, казалось, не замечал. Ансамбль со скрежетом смолк. Ничего не говоря, ни на кого не глядя, Сталин вышел из комнаты.

Кое-кто из генералов испуганно последовал за ним.

Появился еще один служащий, затем еще двое. Каждый нашел своего начальника и обратился к нему. К Василию подошел молодой человек в твидовом пиджаке. Зоя, похоже, была с ним знакома и внимательно его слушала. Она казалась потрясенной.

Василий и помощник вышли из зала. Володя подошел к Зое и спросил:

– Ради бога, что происходит?

Она ответила дрожащим голосом:

– Американцы сбросили на Японию атомную бомбу… – Ее прекрасное бледное лицо казалось еще белее, чем всегда. – Сначала японское правительство не могло понять, что произошло. Им потребовался не один час, чтобы осознать, что это было.

– Это точно?

– Она сровняла с землей пять квадратных миль зданий. По подсчетам, в один миг погибло семьдесят пять тысяч человек.

– Сколько было бомб?

– Одна.

– Одна бомба?

– Да.

– Господи боже. Неудивительно, что Сталин побледнел.

Они постояли молча. Было видно, как новость распространяется по залу. Некоторые так и сидели, ошарашенные; другие встали и ушли, направляясь к своим кабинетам, телефонам, столам и подчиненным.

– Это все меняет, – сказал Володя.

– В том числе и наши планы на медовый месяц, – сказала Зоя. – Мой отпуск наверняка отменят.

– Мы думали, Советскому Союзу ничто не угрожает.

– Только что твой отец произнес речь, что никогда еще дело революции не было в такой безопасности.

– Теперь ни о какой безопасности говорить не приходится.

– Да, – сказала Зоя. – Пока у нас самих не будет атомной бомбы.

VII

Джеки Джейкс и Джорджи впервые приехали в Буффало и остановились в квартире у Марги. Грег и Лев тоже были, и в день победы над Японией – в среду, 15 августа – все пошли в Парк Гумбольдта. На всех дорожках толпились торжествующие парочки, а в пруду плескались сотни детей.

Грег был счастлив и горд. Бомба действовала. Два устройства, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, вызвали ужасающие разрушения, но они привели войну к быстрому концу и спасли жизнь тысячам американцев. Грег принимал в этом участие. Благодаря тому, что они совершили, Джорджи будет жить в свободном мире.

– Ему девять лет, – сказал Грег Джеки. Они сидели на скамейке и разговаривали, а Лев и Марга пошли с Джорджи покупать мороженое.

– Просто не верится.

– Интересно, кем он станет, когда вырастет?

– Вот кем он точно не станет – так это актеришкой или музыкантом с дурацкой трубой, – яростно сказала Джеки. – У него есть голова на плечах.

– А тебе бы хотелось, чтобы он преподавал в колледже, как твой отец?

– Да.

– В таком случае… – Грег к этому и подводил, но беспокоился, не зная, как Джеки это воспримет. – Тогда он должен пойти в хорошую школу.

– Ты о чем?

– Может, отдать его в пансион? Он мог бы учиться там, где учился я.

– Он был бы единственным черным учеником.

– Не обязательно. Когда я там был, у нас был один цветной парень, индиец из Дели, его звали Камал.

– Всего один.

– Да.

– Его дразнили?

– Конечно. Мы звали его Кэмел[17]. Но мальчишки к нему привыкли, и он кое с кем подружился.

– А что с ним было потом, ты не знаешь?

– Он стал фармацевтом. Я слышал, у него уже две аптеки в Нью-Йорке.

Джеки кивнула. Грег понял, что она не против его плана. Она была из культурной семьи, и пусть сама она бунтовала и не желала учиться, но в ценность образования верила.

– Ну а плата за обучение?

– Я мог бы попросить отца.

– И он стал бы платить?

– Взгляни на них, – Грег указал на дорожку. Лев, Марга и Джорджи возвращались от тележки мороженщика. Лев и Джорджи шли бок о бок и ели вафельные рожки, держась за руки. – Мой консервативный отец держит за руку цветного ребенка в городском парке. Поверь мне, он согласится платить за школу.

– Джорджи на самом деле никуда не вписывается, – сказала Джеки обеспокоенно. – Черный мальчишка с белым отцом…

– Я знаю.

– Жильцы дома, в котором живет твоя мать, думают, что я служанка. Ты знал?

– Да.

– Я не стала их разубеждать. Если бы они поняли, что негры живут в доме в качестве гостей, могли возникнуть неприятности.

Грег вздохнул.

– К сожалению, ты права.

– Жизнь у Джорджи будет нелегкая.

– Я знаю, – сказал Грег. – Но у него есть мы.

Джеки улыбнулась ему, что случалось нечасто.

– Да, – сказала она. – Это немало.

Часть третья

Холодный мир

Глава двадцать первая

Сентябрь 1945 года

I

После свадьбы Володя и Зоя переехали в собственную квартиру. Немногим молодоженам в России выпадало такое счастье. На протяжении четырех лет вся промышленная мощь Советского Союза была направлена на изготовление оружия. Едва ли строились дома хоть в каком-то количестве, а разрушено их было много. Но Володя был майором разведки Красной Армии, да к тому же и сыном генерала и был в состоянии использовать связи.

Квартирка была компактная: гостиная с обеденным столом, спальня чуть больше стоящей там кровати и кухня, в которой было негде повернуться, если в нее заходили двое; тесный туалет с душем и раковиной и крошечная прихожая со шкафом для одежды. Когда в гостиной работало радио, его было слышно во всей квартире.

Они быстро обжились. Зоя купила ярко-желтое покрывало на кровать. Володина мать достала коробку столовых приборов, которую купила еще в 1940 году в ожидании его свадьбы и хранила всю войну. Володя повесил на стену фотографию в рамке – его выпускной класс в Академии военной разведки.

Они теперь больше занимались любовью. Володя и не задумывался, насколько будет все иначе, когда они будут одни. Он никогда не чувствовал себя особенно скованно, когда спал с Зоей в квартире родителей или в ее квартире с соседями; однако теперь он понял, что разница была. Надо было говорить тихо, прислушиваться, не скрипнет ли кровать, и всегда была вероятность, хотя и небольшая, что кто-нибудь войдет. В чужом доме никогда не чувствуешь себя достаточно непринужденно.

Они часто просыпались рано, занимались любовью, а потом около часа лежали, целуясь и болтая, прежде чем приходила пора вставать и идти на работу. В одно такое утро, положив голову ей на бедро, вдыхая запах секса, Володя спросил:

– Сделать чаю?

– Да, пожалуйста… – Она с наслаждением потянулась, раскинувшись на подушках.

Володя надел халат и прошел через крошечную прихожую в маленькую кухню, где зажег газ под чайником. Он недовольно оглядел кастрюли и тарелки, оставшиеся после вчерашнего ужина, сгруженные в раковину.

– Зоя! – сказал он. – Ну и разгром у нас на кухне!

В маленькой квартирке ей было хорошо его слышно.

– Я знаю, – сказала Зоя.

Он вернулся в спальню.

– Почему ты вечером не вымыла посуду?

– А ты?

Ему не приходило в голову, что это может оказаться его обязанностью. Но он сказал:

– Мне нужно было работать.

– А я устала.

От намека, что он сам виноват, он почувствовал раздражение.

– Ненавижу, когда на кухне грязь!

– Я тоже.

Ну что ж она не желает понимать?

– А раз тоже, приберись!

– Давай сделаем это вместе, прямо сейчас.

Она выскочила из кровати и с соблазнительной улыбкой прошла мимо него на кухню.

Володя последовал за ней.

Она сказала:

– Ты мой, а я буду вытирать.

И вынула из шкафа чистое полотенце.

Она все еще была голая. Володя не мог сдержать улыбки. Она была высокая, стройная, с белой кожей, плоской грудью и острыми сосками, а волосы на лобке – тонкие и светлые. Одной из радостей семейной жизни с ней была ее привычка ходить по квартире нагишом. Он мог глазеть на ее тело сколько угодно. Казалось, ей это доставляет удовольствие. Если она ловила его за разглядыванием, то не проявляла ни малейшего смущения, лишь улыбалась.

Он закатал рукава халата и начал мыть посуду, передавая потом Зое, чтобы она вытирала. Мытье посуды было не вполне подходящее для мужчины дело – Володя никогда не видел, чтобы этим занимался его отец, но Зоя, по-видимому, считала, что такие обязанности следует делить. Какая странная мысль. У Зои что же, высоко развитое стремление к справедливости в браке? Или она делает из него подкаблучника?

Ему показалось, что он услышал снаружи какой-то шум. Он выглянул в прихожую: дверь в квартиру была в трех-четырех футах от кухонной раковины. Ничего необычного он не увидел.

Дверь с грохотом распахнулась.

Зоя завизжала.

Володя схватил только что вымытый разделочный нож. Он шагнул в дверной проем, заслонив собой Зою. Прямо за выбитой дверью стоял человек в милицейской форме, с кувалдой в руках.

Володя почувствовал одновременно страх и ярость.

– Что за чертовщина? – сказал он.

Милиционер отступил, и в квартиру вошел маленький, хлипкий человечек с лицом, похожим на крысиную морду. Это был шурин Володи, Илья Дворкин, работавший в НКВД. На руках у него были кожаные перчатки.

– Илья! – воскликнул Володя. – Ах ты хорек безмозглый!

– Я требую уважения, – заявил Илья.

Володя был не только в ярости, но и в смятении. Обычно НКВД не арестовывал гэрэушников, и наоборот. Иначе началась бы война ведомств.

– Какого черта вы выламываете дверь? Я бы открыл!

В прихожую вошли еще двое энкавэдэшников и встали рядом с Ильей. Они были в своих традиционных кожаных куртках, несмотря на теплую летнюю погоду.

Кроме ярости, Володя почувствовал страх. Что происходит?

– Володя, положи нож, – дрожащим голосом сказал Илья.

– Вам нечего бояться, – сказал Володя. – Я просто мыл посуду, – и он передал нож стоявшей за ним Зое. – Пожалуйста, пройдите в гостиную. Мы можем поговорить там, пока Зоя одевается.

– Ты что же, воображаешь, что это дружеский визит?

– Да какой бы ни был, вам вряд ли нужно чувствовать себя неловко оттого, что моя жена не одета.

– Я здесь при исполнении служебных обязанностей.

– Тогда почему послали тебя, моего родственника?

– Ты что, не понимаешь, – сказал Илья, понизив голос, – что, если бы пришел кто-то другой, было бы намного хуже?

Похоже, беда серьезная. Володя постарался не терять показной храбрости.

– Так что конкретно нужно тебе и твоим придуркам?

– Проект по ядерной физике теперь возглавляет товарищ Берия.

Володя это знал. Сталин создал новый комитет для управления работой ядерщиков и председателем сделал Берию. В физике Берия ничего не понимал и совершенно не годился на роль руководителя научного проекта. Но Сталин ему доверял. Это была обычная проблема советского правительства: некомпетентные, но верные люди получали посты, которые были им не по силам.

– И товарищу Берии нужно, чтобы моя жена была в своей лаборатории и работала над бомбой. Вы что, приехали, чтобы отвезти ее на работу?

– Американцы сделали бомбу раньше Советского Союза.

– Правда. Может, они считали эти исследования более важными, чем мы?

– Невозможно, чтобы наука капиталистов превосходила коммунистическую!

– Это банальность, – сказал Володя. Он был озадачен. К чему Илья клонит? – И какой вывод?

– Имел место саботаж.

НКВД все время придумывала подобные абсурдные измышления.

– Саботаж какого рода?

– Некоторые ученые намеренно замедляли работу над советской бомбой.

Володя начал понимать и почувствовал страх. Но он продолжал держаться воинственно: проявлять слабость с этими людьми было бы ошибкой.

– На кой черт стали бы они это делать?

– Да потому, что они предатели! В том числе и твоя жена!

– Лучше сделай вид, что пошутил, ты, кусок дерьма!

– Я пришел ее арестовать.

– Что? – потрясенно воскликнул Володя. – Это идиотизм!

– Это мнение моего начальства.

– Никаких доказательств нет!

– За доказательствами отправляйся в Хиросиму!

Заговорила Зоя – впервые с того момента, когда она закричала:

– Володя, мне придется пойти с ними. Смотри, чтобы и тебя не арестовали.

– У тебя, – Володя наставил палец на Илью, – будут огромные проблемы.

– Я выполняю приказ.

– С дороги! Моя жена пойдет в спальню и оденется.

– На это нет времени, – сказал Илья. – Ей придется пойти как есть.

– Но это же абсурд!

– Приличные советские граждане без одежды по квартире не ходят, – заявил Илья, задрав нос.

Володя мимоходом подумал, каково его сестре замужем за этим ублюдком.

– А что, НКВД осуждает наготу?

– Ее нагота – свидетельство ее морального разложения. Мы поведем ее так.

– Хрен вы ее так поведете!

– Отойди!

– Сам отойди. Она пойдет и оденется.

Володя шагнул в прихожую и встал перед тремя энкавэдэшниками, поставив перед собой руки, чтобы Зоя могла за ним пройти.

Когда она двинулась с места, Илья, дотянувшись мимо Володи, схватил ее за руку.

Володя ударил его в лицо, дважды. Илья вскрикнул и отшатнулся. На Володю надвинулись двое в кожанках. Одному Володя хотел тоже вмазать, но тот уклонился. Потом они заломили ему руки. Он вырывался, но они были крепкие, и, похоже, им это было не впервой. Они с размаху ударили его о стену.

Потом, пока они держали его, Илья кулаком в кожаной перчатке ударил его в лицо – и второй раз, третий и четвертый, потом в живот, и еще, и еще, пока у Володи не пошла горлом кровь. Зоя попыталась вмешаться, но Илья ударил и ее тоже, и она с воплем отлетела назад.

Володин банный халат распахнулся. Илья ударил ему по яйцам, потом по коленям. Володя, не в силах стоять, осел, но двое в кожанках удержали его, и Илья продолжил работать кулаками.

Наконец, потирая костяшки, он отошел. Двое отпустили Володю, и он свалился на пол. Он едва дышал и не мог пошевелиться, но был в сознании. Краем глаза он увидел, как два бугая схватили Зою и обнаженной вывели ее из квартиры. Илья вышел следом.

Через некоторое время пронзительная боль сменилась глубокой тупой ломотой, и Володя почувствовал, что дыхание приходит в норму.

Постепенно ему удалось восстановить контроль над своим телом, и он с трудом поднялся на ноги. Доковыляв до телефона, он набрал номер отца, надеясь, что тот еще не отправился на работу. И с облегчением услышал отцовский голос.

– Зою арестовали, – сказал он.

– Чертовы сволочи, – сказал Григорий. – Кто это был?

– За ней пришел Илья.

– Что?

– Позвони кому-нибудь, – сказал Володя. – Попробуй выяснить, что за чертовщина творится. А мне надо кровь смыть.

– Какую кровь?

Володя повесил трубку.

До ванной было всего пара шагов. Он скинул на пол халат в пятнах крови и встал под душ. Теплая вода давала хоть какое-то облегчение покрытому синяками телу. Илья был подлым, но сильным не был и ни одной кости не сломал.

Володя выключил воду. Он взглянул в зеркало. Лицо было все в синяках и кровоподтеках.

Он не дал себе труда вытереться. Одеться в красноармейскую форму стоило ему значительных усилий. Но ему нужен был символ власти.

Отец приехал, когда Володя пытался завязать шнурки ботинок.

– Что, черт побери, здесь произошло? – взревел Григорий.

– Они искали повод подраться, – сказал Володя, – и я оказался таким дураком, что дал им этот повод.

Поначалу отец сочувствия не выражал.

– Я думал, ты уже понимаешь такие вещи.

– Им обязательно надо было вести ее голой.

– Чертовы ублюдки!

– Ты что-нибудь узнал?

– Нет пока. Я говорил пока всего с парой человек, никто ничего не знает, – сказал Григорий обеспокоенно. – Либо кто-то допустил совершенно идиотскую ошибку, либо… либо они почему-то очень в себе уверены.

– Подвези меня до моей работы. Лемитов будет в ярости. Он этого так не оставит. Если так можно со мной, значит, это может случиться с любым из военной разведки.

Григория возле дома ждал автомобиль с шофером. Они доехали до Ходынского аэродрома. Григорий остался в машине, а Володя, хромая, направился в штаб-квартиру ГРУ. Он пошел прямо в кабинет своего начальника, полковника Лемитова.

Он постучал в дверь, вошел и сказал:

– Эти сволочи из НКВД арестовали мою жену.

– Знаю, – сказал Лемитов.

– Знаете?!

– Я дал добро.

Володя раскрыл рот от изумления.

– Какого черта?

– Сядь.

– Что происходит?

– Сядь и заткнись – и я тебе скажу.

Володя, превозмогая боль, опустился на стул.

Лемитов сказал:

– Мы должны создать атомную бомбу, и быстро. На данном этапе Сталин проводит с американцами жесткую политику, потому что мы совершенно уверены, что у них нет достаточно большого количества атомных бомб, чтобы стереть нас с лица земли. Но они создают запас и в какой-то момент применят его – если мы окажемся не в состоянии нанести ответный удар.

Это был абсурд.

– Моя жена не может работать над бомбой, когда ее избивают энкавэдэшники. Это идиотизм.

– Закрой рот. Беда в том, что вариантов создания бомбы несколько. Американцы потратили пять лет на выяснение, какой из них окажется удачным. У нас на это времени нет. Мы должны украсть разработку у них.

– Но нам все равно понадобятся советские физики, чтобы с ней работать, а для этого они должны быть у себя в лабораториях, а не под замком в подвалах Лубянки.

– Ты знаешь человека по имени Вильгельм Фрунзе.

– Я с ним учился в одной школе. В Берлинской мужской академии.

– Он снабжал нас ценной информацией о работе над атомной бомбой в Англии. Потом он переехал в Штаты, где работал в проекте, занимающемся атомной бомбой. Сотрудники НКВД в Вашингтоне вошли с ним в контакт, напугали его своей неадекватностью и завалили все дело. Нам нужно его вернуть.

– Какое отношение все это имеет ко мне?

– Он тебе доверяет.

– У меня в этом уверенности нет. Я его двенадцать лет не видел.

– Мы хотим, чтобы ты поехал в Америку и поговорил с ним.

– Но зачем было арестовывать Зою?

– Чтобы знать наверняка, что ты вернешься.

II

Володя говорил себе, что умеет это. В Берлине, перед войной, он избавлялся от хвостов гестапо, встречался с потенциальными шпионами, вербовал их и превращал в надежный источник секретных сведений. Это всегда было нелегко – особенно когда ему нужно было уговорить кого-то стать предателем; но в этом он был специалистом.

Однако здесь была Америка.

Она ничуть не походила на западные страны, где он бывал, – Германию и Испанию 30–40-х годов.

Он был потрясен. Всю жизнь ему говорили, что голливудские фильмы дают преувеличенное впечатление процветания Америки и что на самом деле большинство американцев живет бедно. Но с того самого дня, когда он приехал в США, Володе стало понятно, что вряд ли фильмы хоть сколько-то приукрашивали жизнь. А бедняков найти было нелегко.

Нью-Йорк был забит автомобилями, многие сидевшие за рулем вовсе не выглядели важными правительственными чиновниками: молодежь, люди в рабочей одежде, даже домохозяйки, отправившиеся за покупками. И все были так хорошо одеты! Было такое впечатление, что все мужчины надели свои лучшие костюмы. На ногах у всех женщин были тончайшие чулки. И казалось, у всех – новая обувь.

Володя продолжал напоминать себе об изнанке Америки. Была же и бедность – где-то. Подвергались преследованиям негры, а на юге им нельзя было голосовать. Была высокая преступность, сами американцы говорили о ней – «безудержная», – хотя, как ни странно, Володя никаких ее признаков не видел и считал, что ходить по улицам города – вполне безопасно.

Он провел несколько дней, изучая Нью-Йорк. Он работал над своим английским языком, который был так себе, но это вряд ли имело значение: в городе было полно народу, говорившего на ломаном английском с сильным акцентом. Он запомнил лица нескольких агентов ЦРУ, приставленных следить за ним, и присмотрел несколько мест, где должно быть удобно от них отрываться.

Однажды солнечным утром он вышел из советского консульства в Нью-Йорке с непокрытой головой, в брюках и голубой рубашке, словно по делам в два-три места неподалеку. За ним последовал молодой человек в темном костюме и галстуке.

Он пошел в универмаг «Сакс» на Пятой авеню и купил нижнее белье и рубашку в мелкую коричневую клетку. Любой, кто бы его ни «вел», должен был подумать, что он просто вышел за покупками.

В консульстве начальник НКВД заявил, что советская группа будет за ним следить в продолжение всего его пребывания в Америке, чтобы удостовериться в его правильном поведении. Володя едва сдерживал гнев на организацию, бросившую в тюрьму Зою, и ему приходилось подавить желание схватить энкавэдэшника за горло и задушить. Но внешне он остался спокоен. Он саркастически заметил, что для выполнения своего задания ему придется избавляться от слежки ФБР и заодно он может нечаянно оторваться от «хвоста» НКВД; но он желает им удачи. Обычно он уходил от них за пять минут.

Поэтому следивший за ним молодой человек был, скорее всего, из ФБР. Это подтверждала его чопорно-консервативная одежда.

Положив покупки в бумажный пакет, Володя вышел из магазина через боковой вход и остановил такси. Выскочивший за ним фэбээровец остался на обочине махать проезжающим машинам. Через два поворота Володя бросил водителю купюру и выскочил вон. Он метнулся в переход станции метро, выскочил через другой вход и подождал минут пять в вестибюле какого-то учреждения.

Молодого человека в темном костюме нигде не было видно.

Володя пошел на Пенсильванский вокзал.

Там он еще раз проверил, нет ли за ним слежки, и купил билет. С одним лишь бумажным пакетом он сел в поезд.

Путь в Альбукерке занял три дня.

Поезд оставлял позади одну за другой бесконечные мили плодородных земель, громадные заводы, извергающие дым, и большие города с небоскребами, дерзко возносящимися в небеса. Советский Союз был больше, но в основном там были сосновые леса и замерзшие степи – если не считать Украину. А таких масштабов изобилия он никогда себе не представлял.

Но изобилие – это было еще не все. Уже несколько дней Володю беспокоило нечто странное, связанное с жизнью в Америке. И наконец он понял, в чем дело: у него никто не спрашивал документов. После того как в Нью-Йорке он прошел иммиграционный контроль, больше он свой паспорт никому не показывал. Казалось, в этой стране любой мог прийти на железнодорожный вокзал или автостанцию и купить билет куда угодно, и ему не надо было доставать разрешение или сообщать чиновникам цель своей поездки. Это давало опасное, головокружительное чувство свободы. Он мог уехать куда угодно!

От благосостояния Америки у Володи обострилось чувство угрозы, нависшей над его родиной. Немцы едва не разрушили Советский Союз, а ведь в этой стране народу было в три раза больше, и Америка была в десять раз богаче. Мысль, что русские могут стать людьми второго сорта, что, запугав, их можно будет подчинить, отогнала Володины сомнения насчет коммунизма, несмотря на то как обращались энкавэдэшники с ним и его женой. Если бы у него были дети, ему бы не хотелось, чтобы они жили в мире американской тирании.

Он ехал через Питсбург и Чикаго, по пути не привлекая к себе внимания. Одежда на нем была американская, а акцент не заметен, потому что он ни с кем не разговаривал. Покупая бутерброды и кофе, просто указывал на них и давал деньги. Он пролистывал газеты и журналы, оставленные другими пассажирами, смотрел на картинки и пытался понять значение заголовков.

Последнюю часть пути Володя ехал среди суровой красоты пустынных ландшафтов с далекими снежными пиками, обагренными закатом, – чем, наверное, и объяснялось их название «Горы Крови Христовой»[18].

Он пошел в туалет, где надел новое белье и рубашку, купленные в «Саксе».

Володя ждал, что за вокзалом в Альбукерке будут вести наблюдение ФБР или армейская служба безопасности, – и, что было достаточно предсказуемо, заметил молодого человека в клетчатом пиджаке – слишком теплом для климата Нью-Мексико в сентябре и плохо скрывающем выпирающий пистолет в наплечной кобуре. Однако агента, несомненно, интересовали пассажиры, которые прибывали из Нью-Йорка или Вашингтона. А Володя – без шляпы, пиджака и багажа – был похож на местного, вернувшегося из близкой поездки. За ним никто не следил, и он пешком дошел до автовокзала и сел в междугородный автобус фирмы «Грейхаунд», идущий до Санта-Фе.

Цели своего путешествия он достиг под вечер. На автовокзале в Санта-Фе он увидел двух фэбээровцев, и они внимательно оглядели его. Однако они не могли пустить слежку за всеми, кто выходил из автобуса, и снова благодаря своей повседневной одежде он остался незамеченным.

Изо всех сил стараясь выглядеть так, будто знает, куда идти, он брел по улицам. Низкие дома в стиле пуэбло, с плоскими крышами, и приземистые церкви, купающиеся в лучах солнца, напомнили ему Испанию. Рекламы магазинов нависали над тротуарами, создавая заманчиво тенистые аркады.

Он не пошел в «Ла Фонду», большой отель на городской площади, а поселился в «Сент-Фрэнсисе», заплатил наличными и зарегистрировался как Роберт Пендер – человек с таким именем мог быть американцем, а мог оказаться и представителем какой-нибудь европейской национальности.

– Мой чемодан доставят позже, – сказал он хорошенькой девушке за стойкой регистрации. – Если меня не будет, когда его привезут, вы сможете проследить, чтобы его отправили ко мне в номер?

– Ну конечно, никаких проблем! – ответила она.

– Спасибо, – сказал он и добавил фразу, которую несколько раз слышал в поезде: – Я буду очень признателен.

– Если не будет меня, за этим проследит кто-нибудь другой, главное – чтобы там было ваше имя.

– Конечно, есть. – У него не было багажа, но она об этом никогда не узнает.

Она посмотрела на запись в журнале.

– Так значит, мистер Пендер, вы из Нью-Йорка?

В ее голосе прозвучала нотка недоверия – говорил он, разумеется, не как житель Нью-Йорка.

– Вообще я из Швейцарии, – пояснил он, выбрав нейтральную страну.

– Тогда понятно, почему у вас такой акцент. Я еще не встречала никого из Швейцарии. Как там?

Володя никогда не был в Швейцарии, но фотографии видел.

– Там бывает много снега, – сказал он.

– Ну что же, тогда наша погода доставит вам удовольствие.

– Конечно.

Через пять минут он снова вышел.

Некоторые ученые жили прямо при лабораториях Лос-Аламоса, как он узнал от своих коллег в советском посольстве, – но это был научный городок, мало приспособленный для проживания, и персонал предпочитал, если была возможность, снимать дома и квартиры поблизости. Уилл Фрунзе вполне мог себе это позволить: он был женат на успешной художнице, издавшей серию мультфильмов «Небрежная Элис». Его жена – ее тоже звали Элис – могла работать где угодно, так что они поселились поблизости, в историческом центре города.

Эту информацию предоставил Нью-йоркский отдел НКВД. Они скрупулезно собрали информацию о Фрунзе, и у Володи были и его адрес, и телефон, и описание машины – довоенного «плимута» с откидным верхом и уайтволловскими шинами.

На первом этаже дома, где жили Фрунзе, была художественная галерея. В их квартире наверху было большое, выходящее на север окно, которое должно было привлечь художницу. У дома был припаркован «плимут» с откидным верхом.

Володя предпочел в квартиру не заходить: там могли стоять «жучки».

Фрунзе были преуспевающей бездетной парой, и он предполагал, что они не станут проводить весь вечер пятницы дома, слушая радио. Он решил подождать поблизости и посмотреть, не выйдут ли они.

Некоторое время он провел в галерее, рассматривая выставленные на продажу картины. Ему нравились четкие, живые изображения, и стать владельцем какого-нибудь из этих аляповатых полотен ему бы не хотелось. В соседнем доме он нашел небольшое кафе и сел у окна, откуда как раз было видно дверь, из-за которой должны были появиться Фрунзе. Через час он покинул кафе, купил газету и, стоя на автобусной остановке, притворился, что читает.

Долгое ожидание позволило ему установить, что за квартирой Фрунзе никто не следил. Это значило, что ФБР и армейская служба безопасности не относили Фрунзе к группе риска. Он был иностранцем, но среди ученых таких было много, а кроме этого, ничего против него у них не было.

Это был не спальный район, а коммерческий квартал в центре города, и на улицах было много народа; но все равно через пару часов Володя начал беспокоиться: кто-нибудь мог заметить, что он здесь околачивается.

Но тут Фрунзе вышли.

Уилл Фрунзе выглядел посолиднее, чем двадцать лет назад, – в Америке проблем с продуктами не было. Он начал лысеть, хотя ему было всего за тридцать. У него был все такой же серьезный вид. Он был в спортивной рубашке и брюках цвета хаки – обычное для Америки сочетание.

Его жена была одета не так консервативно. Ее светлые волосы были убраны под берет, и на ней было свободное хлопковое платье приглушенного коричневого цвета, но на обеих руках у нее было множество браслетов, а пальцы – все в кольцах. Володя вспом- нил, что так одевались художники в Берлине до прихода к власти Гитлера.

Супруги пошли по улице, Володя последовал за ними.

Интересно, думал он, каких взглядов придерживается жена Фрунзе и как может повлиять ее присутствие на ход сложного разговора, который ему предстояло провести. Раньше, в Германии, Фрунзе был непреклонным социал-демократом, поэтому вряд ли его жена могла поддерживать консерваторов – это предположение подтверждала и ее внешность. С другой стороны, она наверняка не знала, что в Лондоне ее муж передавал Советам секретные данные. Неизвестно было, чего от нее ждать.

Володя предпочел бы пообщаться с Фрунзе наедине и задумался, не оставить ли их и не попробовать ли снова встретиться с Фрунзе завтра. Но регистратор в отеле заметила его иностранный акцент, и утром он может обнаружить за собой слежку ФБР. С этим он мог справиться, подумал Володя, хотя в маленьком городке, пожалуй, это будет не так легко, как в Нью-Йорке или Берлине. А завтра – суббота, и чета Фрунзе, наверное, проведет день вместе. Сколько Володе придется ждать, прежде чем удастся поймать Фрунзе одного?

Но это всегда было нелегко сделать. Все взвесив, он решил пойти напролом сегодня же.

Фрунзе вошли в ресторанчик.

Володя прошел мимо и через окно заглянул внутрь. Это было недорогое заведение с кабинками. Володя подумал, что можно было бы войти и сесть к ним за столик, но решил дать им сначала поесть. Когда они будут сыты, у них будет хорошее настроение.

Он подождал с полчаса, на расстоянии следя за дверью. Потом, волнуясь, вошел.

Они заканчивали обед. Проходя через зал ресторана, Володя заметил, что Фрунзе взглянул на него и отвернулся, не узнав.

Он скользнул в кабинку и, сев рядом с Элис, тихо сказал по-немецки:

– Привет, Уилли, неужели ты не помнишь, как мы вместе учились в школе?

Фрунзе несколько секунд пристально вглядывался, а потом его лицо озарила улыбка.

– Пешков? Володя Пешков? Неужели действительно ты?

Володя почувствовал волну радостного облегчения. Фрунзе и сейчас относился к нему как к другу. Ему не понадобится преодолевать барьер враждебности.

– Действительно я, – сказал Володя, протянул руку, и они обменялись рукопожатием. Обернувшись к Элис, он сказал по-английски:

– Извините, я очень плохой говорить ваш язык.

– Ну и не старайтесь, – ответила она на беглом немецком. – Моя семья переехала сюда одновременно с Уилли.

– А ведь я недавно вспоминал тебя, – изумленно сказал Фрунзе. – Потому что познакомился с еще одним человеком с такой же фамилией – Грег Пешков.

– Правда? У моего отца был брат по имени Лев, он приехал в Америку где-то в 1915 году.

– Нет, лейтенант Пешков намного моложе… Однако что ты здесь делаешь?

Володя улыбнулся.

– Я приехал повидаться с тобой. – И, не давая Фрунзе времени спросить зачем, он продолжал: – Когда мы в последний раз виделись, ты был секретарем социал-демократической партии района Ньюкельн. – Это был второй шаг. Восстановив дружеские отношения, он напомнил Фрунзе о его юношеских идеалах.

– И убедился на собственном опыте, что социал-демократия не годится, – сказал Фрунзе. – Перед нацистами мы оказались совершенно бессильны. Только Советский Союз смог их остановить.

Это была правда, и Володя был рад, что Фрунзе это понимает. Но, что важнее, эта фраза показывала, что от жизни в благополучной Америке политические убеждения Фрунзе не стали мягче.

Элис сказала:

– Мы собирались зайти на пару бокалов в бар за углом. В пятницу вечером там собирается много ученых. Не хотите составить нам компанию?

Меньше всего Володе хотелось, чтобы его видели с Фрунзе в публичном месте.

– Честно говоря, не знаю, – сказал он. На самом деле он уже и в ресторане просидел с ними довольно долго. Пришло время для третьего шага: напомнить Фрунзе о его ужасной вине. Он наклонился вперед и понизил голос:

– Вилли, ты знал, что американцы собирались сбросить на Японию атомные бомбы?

Возникло долгое молчание. Володя затаил дыхание. Он делал ставку на то, что Фрунзе мучает раскаяние.

Секунду ему казалось, что он зашел слишком далеко. У Фрунзе был такой вид, словно он сейчас заплачет.

Потом ученый глубоко вздохнул и взял себя в руки.

– Нет, не знал, – сказал он. – Никто не знал.

– Мы допускали, что американские военные устроят какую-нибудь демонстрацию силы атомной бомбы, – зло вставила Элис. – В качестве угрозы, чтобы заставить японцев раньше сдаться. – Значит, она знала о бомбе заранее, заключил Володя. Его это не удивило. Ученым было трудно скрывать от жен такие вещи. – Так что мы ожидали, что в какой-то момент где-то взрыв будет, – продолжала она. – Но мы представляли себе это так, что они уничтожат какой-нибудь необитаемый остров или, может быть, военный объект, где много техники и почти нет людей.

– Это можно было бы оправдать, – сказал Фрунзе, – но… – Его голос перешел в шепот. – Никто не думал, что они сбросят ее на город и убьют восемьдесят тысяч людей – и женщин, и детей.

Володя кивнул.

– Я знал, что ты к этому так относишься. – Он надеялся на это всем сердцем.

– Кто мог бы относиться к этому иначе? – сказал Фрунзе.

– Позволь мне задать тебе еще более важный вопрос. – Это был четвертый шаг. – Они это сделают снова?

– Не знаю, – сказал Фрунзе. – Они могут. Господи, прости всех нас, они могут!

Володя был доволен, но скрыл это. Он заставил Фрунзе почувствовать свою ответственность за использование атомной бомбы не только в прошлом, но и в будущем.

– Мы тоже так думаем, – кивнул он.

– Кто это «мы»? – резко спросила Элис.

Она была более проницательная и наверняка более искушенная, чем ее муж. Обмануть ее было бы трудно, и Володя решил даже не пытаться. Придется рискнуть говорить с ней откровенно.

– Справедливый вопрос, – сказал он. – И я проделал весь этот путь не для того, чтобы обманывать старого друга. Я – майор разведки Красной Армии.

Они смотрели на него во все глаза. Должно быть, у них уже мелькала эта догадка, но откровенное признание их удивило.

– Я должен тебе кое-что сказать, – продолжал Володя. – Кое-что чрезвычайно важное. Мы можем пойти куда-нибудь, где можно поговорить без посторонних?

Они нерешительно помолчали.

– Может, у нас дома? – предложил Фрунзе.

– Там наверняка стоит прослушка ФБР.

У Фрунзе был некоторый опыт нелегальной работы, но Элис была потрясена.

– Вы думаете? – изумленно воскликнула она.

– Да. Может, мы могли бы выехать за город?

Фрунзе сказал:

– У нас есть место, куда мы иногда выезжаем, как раз в это время дня, смотреть закат.

– Отлично. Идите к машине, садитесь и ждите меня. Я приду через минуту.

Фрунзе заплатил по счету, и они с Элис ушли. Володя последовал за ними. В течение этого короткого пути он убедился, что за ними никто не следит. Он дошел до «плимута» и сел в машину. Они все втроем разместились на передних сиденьях, в американском стиле. Машина тронулась, и Фрунзе повез их за город.

По грунтовой дороге они поднялись на вершину невысокого холма. Фрунзе остановил автомобиль. Володя сделал им знак выйти и отвел на сотню ярдов в сторону – просто на случай, если машина тоже прослушивается.

Они смотрели на заходящее солнце, заливающее светом каменистую землю с низкорослым кустарником, и Володя сделал пятый шаг.

– Мы полагаем, что следующая бомба взорвется где-нибудь в Советском Союзе.

– Боже сохрани! Но ты, наверное, прав.

– И мы абсолютно ничего не можем с этим поделать, – продолжал Володя, неуклонно продвигаясь в нужном направлении. – Нет ничего, что мы могли бы предпринять, нет барьеров, что мы могли бы возвести, – у нас нет способа защитить свой народ. Не существует защиты от атомной бомбы – от бомбы, которую сделал ты, Уилли.

– Я знаю, – с отчаянием сказал Фрунзе. Было ясно, что он считает: если против СССР применят атомное оружие, это будет его виной.

Шаг шестой.

– Единственной защитой для нас стала бы собственная атомная бомба.

Фрунзе был с этим не согласен.

– Это не защита.

– Но это сдерживающий фактор.

– Возможно, – признал он.

– Мы не хотим, чтобы эти бомбы распространялись, – сказала Элис.

– Я тоже не хочу, – сказал Володя. – Но единственная возможность для Советского Союза не дать Америке сровнять с землей Москву, как Хиросиму, – это создать собственную бомбу, чтобы возникла угроза ответного удара.

– Он прав, Вилли, – сказала Элис. – Черт, мы все это понимаем.

Она не робкого десятка, подумал Володя.

Делая седьмой шаг, Володя без нажима спросил:

– Сколько на данный момент у Америки бомб?

Это был переломный момент. Если Фрунзе ответит на этот вопрос – он перейдет черту. До сих пор разговор велся в общих чертах, а сейчас Володя требовал секретную информацию.

Фрунзе долго не решался ответить. Наконец он взглянул на Элис.

Володя увидел, как она – почти незаметно – кивнула.

– Всего одна, – сказал Фрунзе.

Володя скрыл торжество. Фрунзе предал своих. Это был самый трудный первый шаг. Выдать вторую тайну ему будет легче.

– Но скоро у них появятся еще бомбы, – добавил Фрунзе.

– Это гонка, и если мы проиграем – мы погибнем, – настойчиво сказал Володя. – Прежде чем они сделают их достаточно, чтобы уничтожить нас, мы должны сделать хотя бы одну бомбу.

– А вы можете?

Этот вопрос означал для Володи, что можно перейти к шагу восьмому.

– Нам нужна помощь.

Он увидел, как окаменело лицо Фрунзе, и догадался, что тот вспоминает нечто – что бы это ни было, – из-за чего он отказался сотрудничать с НКВД.

– А что, если мы ответим, – сказала Володе Элис, – что мы не можем вам помочь? Что это слишком опасно?

Володя подчинился интуиции. Он поднял ладони, словно сдаваясь.

– Тогда я вернусь домой и доложу о неудаче, – сказал он. – Не могу же я заставить вас делать то, что вы не хотите. Мне бы не хотелось давить на вас или каким-либо образом заставлять.

– И вы не станете нам угрожать? – сказала Элис.

Это подтвердило догадку Володи, что энкавэдэшники пытались запугать Фрунзе. Они всех пытались запугивать, только это они и умели.

– Я даже уговаривать не пытаюсь, – сказал он Фрунзе. – Я излагаю факты. Остальное зависит от вас. Захотите помочь – сможете это сделать через меня. Если вы смотрите на это иначе – закончим на этом. Вы оба – люди умные. Я бы не смог вас обмануть, даже если бы и хотел.

Супруги снова посмотрели друг на друга. Он надеялся, что они думают, как он отличается от советского агента, который общался с ними раньше.

Этот миг тянулся мучительно долго.

И наконец первой заговорила Элис.

– Какого рода помощь вам нужна?

Это не было согласием, но все же лучше, чем «нет», и логически вело к шагу девятому.

– Моя жена входит в группу физиков, которые этим занимаются, – сказал он, надеясь, что это поможет ему выглядеть более человечным, если возникнет опасность воспринять его как манипулятора. – Она говорит, что есть несколько способов создания атомной бомбы, но у нас нет времени испытать их все. Мы сэкономим не один год, если узнаем, какой вариант получился у вас.

– Это разумно, – сказал Фрунзе.

Шаг десятый, и очень большой.

– Нам надо знать, бомбу какого вида сбросили на Японию.

Лицо Фрунзе исказилось от боли. Он посмотрел на жену. На этот раз она не кивнула, но и отрицательного жеста не сделала. Казалось, она в таком же смятении, как и он.

Фрунзе вздохнул.

– Двух видов, – сказал он.

Это Володю потрясло и испугало.

– С двумя разными схемами подрыва?

Фрунзе кивнул.

– На Хиросиму сбросили урановое устройство пушечного типа. Мы назвали ее «Малыш». На Нагасаки сбросили «Толстяка» – плутониевую бомбу с имплозивным взрывателем.

У Володи перехватило дыхание. Это была совершенно новая информация.

– А какая лучше?

– Очевидно, что обе эффективны, но «Толстяк» проще в изготовлении.

– Чем?

– На то, чтобы произвести урана U-235 в количестве, достаточном для одной бомбы, уходят годы. С плутонием дело идет быстрее, если есть ядерный реактор.

– Значит, СССР должен делать «Толстяка».

– Определенно.

– Есть еще одна вещь, которую вы могли бы сделать, чтобы спасти Россию от разрушения, – сказал Володя.

– Какая?

Володя взглянул ему прямо в глаза.

– Принести мне чертежи бомбы.

Вилли побледнел.

– Я – американский гражданин, – сказал он. – Ты просишь меня совершить предательство. Это карается смертью. Я могу за это отправиться на электрический стул.

Как и твоя жена, подумал Володя; ведь она соучастница. Слава богу, что ты об этом не подумал. Он сказал:

– За последние несколько лет я просил многих рисковать жизнью. Людей вроде тебя, немцев, ненавидящих нацизм, и мужчин, и женщин. Они подвергались страшной опасности, чтобы передать нам информацию, которая помогла победить в войне. И я могу сказать вам то, что говорил им: если вы этого не сделаете, погибнет намного больше людей… – он замолчал. Это был его главный козырь. Больше ему нечего было предложить.

Фрунзе взглянул на жену.

– Это же ты сделал бомбу, Вилли, – сказала Элис.

– Я подумаю, – ответил Фрунзе.

III

Через два дня он передал Володе чертежи.

Тот отвез их в Москву.

Зою выпустили из тюрьмы. К своему заключению она отнеслась не так зло, как Володя. «Они сделали это ради защиты революции, – сказала она. – И я не пострадала. Просто как будто пожила в отвратительной гостинице».

В первый день после ее возвращения домой они сначала занимались любовью, а потом он сказал:

– Я хочу тебе что-то показать. Я привез из Америки. – Он перекатился на другую сторону кровати, открыл тумбочку и вынул книжку. – Это каталог Сирза – Робака. – Володя сел на кровать рядом с ней и раскрыл каталог. – Ты только посмотри на это!

Каталог раскрылся на странице женской одежды. Манекенщицы были невероятно худощавые, но расцветки тканей яркие, радостные, и в полоску, и в клетку, и одноцветные, а некоторые платья были с оборками, косами и поясами.

– Вот это симпатичное, – сказала Зоя, показав на одно платье. – Два доллара девяносто восемь центов – это очень много?

– Не особенно, – сказал Володя. – Средняя зарплата – долларов пятьдесят в неделю, на оплату жилья уходит треть.

– Правда? – восторженно сказала Зоя. – Значит, большинство вполне в состоянии позволить себе такие платья?

– Ну да. Может, кроме сельских жителей… С другой стороны, эти каталоги придуманы для фермеров, которые живут в сотнях миль от ближайшего магазина.

– А как это работает?

– Выбираешь из каталога, что хочешь, и посылаешь им деньги. Потом через пару недель почтальон привозит тебе посылку с заказом.

– Царская, должно быть, жизнь! – Зоя взяла у него книгу и перевернула страницу. – А вот еще! – На следующей странице демонстрировались комплекты юбка-жакет за четыре доллара девяносто восемь центов. – Эти тоже элегантные, – сказала она.

– Полистай, – предложил Володя.

Зоя изумленно рассматривала страницу за страницей: женские пальто, шляпы, обувь, белье, пижамы и чулки.

– И можно заказать отсюда что угодно? – спросила она.

– Ну да.

– Но здесь на любой странице выбор больше, чем в среднестатистическом магазине в Советском Союзе!

– Да.

Она продолжала медленно листать каталог. Такой же широкий выбор оказался и мужской одежды, и детской тоже. Зоя указала пальцем на плотное шерстяное зимнее пальто для мальчика, стоившее пятнадцать долларов.

– При такой цене, я думаю, у каждого американского мальчишки есть такое пальто.

– Наверняка.

После одежды шла мебель. Кровать можно было купить за двадцать пять долларов. Все здесь было дешево, если получать пятьдесят долларов в неделю. А каталог все не кончался. Там были сотни вещей, которые ни за какие деньги нельзя было купить в Советском Союзе: игрушки и игры, косметика, гитары, элегантные кресла, электроинструменты, романы в красочных обложках, новогодние украшения и электрические тостеры.

Был даже трактор.

– Как ты думаешь, – сказала Зоя, – любой фермер, которому нужен трактор, может сразу же получить его?

– Только если денег хватит, – сказал Володя.

– Ему не надо заносить свою фамилию в список и несколько лет ждать своей очереди?

– Нет.

Зоя закрыла каталог и задумчиво посмотрела на Володю.

– Если там люди могут все это купить, – сказала она, – зачем им хотеть быть коммунистами?

– Хороший вопрос, – сказал Володя.

Глава двадцать вторая

1946 год

I

У берлинских детей появилась новая игра под названием «Комм, фрау» – «Идем, женщина». Это была одна из дюжины игр, в которых мальчишки гонялись за девчонками, но у этой, – заметила Карла, – была новая черта. Мальчишки собирались в компанию и выбирали одну из девчонок. Поймав ее, они кричали: «Комм, фрау!» – и валили ее на землю. Потом они прижимали ее к земле, а один из них ложился на нее сверху и изображал половой акт. Дети семи-восьми лет, которые и знать не должны, что такое изнасилование, играли в эту игру, потому что видели, как солдаты Красной Армии делали это с немецкими женщинами. Любой русский знал по-немецки одну эту фразу: «Комм, фрау!»

Почему русские были такими? Карла никогда не встречала женщину, изнасилованную французским, английским, американским или канадским солдатом, хотя и полагала, что, должно быть, происходило и такое. Но зато всех до одной ее знакомых женщин от пятнадцати до пятидесяти пяти как минимум один раз изнасиловал русский: ее мать Мод, ее подругу Фриду, мать Фриды Монику, служанку Аду – всех.

И все же им еще повезло, они остались живы. Некоторые женщины, которых насиловали десятки мужчин на протяжении не одного часа – умерли. Карла слышала о девочке, которую искусали до смерти.

Избежала насилия только Ребекка Розен. После того как Карла защитила ее – в день, когда освободили еврейский госпиталь, – Ребекка переехала в особняк фон Ульрихов. Он был в зоне русских, но больше идти ей было некуда. На протяжении месяцев она, как преступница, пряталась на чердаке, спускаясь только поздно ночью, когда эти русские скоты, напившись, засыпали. Карла, когда могла, проводила с ней наверху пару часов, и они играли в карты и рассказывали друг дружке разные случаи из своей жизни. Карла хотела быть ей вроде старшей сестры, но Ребекка относилась к ней как к матери.

А потом Карла поняла, что действительно собирается стать матерью.

Мод и Монике было за пятьдесят – они, по счастью, были слишком старые, чтобы забеременеть; Аде просто повезло; а вот Карла и Фрида – обе после изнасилований понесли.

Фрида сделала аборт.

Это было незаконно, при нацистах это каралось смертной казнью, и закон все еще был в силе. Поэтому Фрида пошла к старой акушерке, которая сделала это за пять сигарет. При этом Фрида заразилась опасной инфекцией и умерла бы, если бы Карла не ухитрилась стащить из госпиталя дефицитный пенициллин.

Карла же – решила ребенка оставить.

Ее отношение к этому переходило из одной крайности в другую. Когда по утрам ей было плохо, она ненавидела тварей, надругавшихся над ее телом и оставивших ей это бремя. Но бывали минуты, когда она ловила себя на том, что сидит, обхватив руками живот и глядя в пространство, мечтательно размышляя о детской одежде. Потом она спрашивала себя: вдруг лицо ее ребенка будет напоминать ей кого-то из насильников и заставит ее возненавидеть собственное дитя? Но ведь будут же в нем и черты фон Ульрихов тоже? Ей было горько и страшно.

В январе 1946 года она была уже на девятом месяце беременности. Как и большинство немцев, она терпела холод, голод и нужду. Когда ее беременность стала очевидной, ей пришлось уйти из больницы и пополнить миллионные ряды безработных. Нормы питания менялись каждые десять дней. Тем, у кого не было привилегий, полагалось 1500 калорий. И за это, конечно, еще надо было платить. Но даже для тех покупателей, у кого были и деньги и карточки, иногда просто не было никакой еды.

Одно время Карла подумывала, не обратиться ли к русским за какими-нибудь льготами, поскольку во время войны она шпионила для них. Но Генрих попробовал – и результат был устрашающий. В разведке Красной Армии решили, что он должен продолжать заниматься шпионской деятельностью для них, и предложили ему внедриться к американским военным. Когда он сказал, что предпочел бы не заниматься этим, они разозлились и стали грозить отправкой в концлагерь. Он выпутался, сказав, что не знает английского, а следовательно, пользы от него никакой. Но Карла получила ясное предупреждение и решила, что безопаснее всего – сидеть тихо.

Сегодня Карла и Мод были счастливы, потому что продали комод. Это была мебель в югендстиле из капового дерева светлого дуба, его купили родители Вальтера, когда поженились в 1889 году. Карла, Мод и Ада погрузили его на взятую взаймы ручную тележку.

Они все еще жили без мужчин в доме. Эрик и Вернер были среди миллионов немецких солдат, которые пропали без вести. Может быть, они погибли. Карла слышала от полковника Бека, что в боях на восточном фронте погибли почти три миллиона немцев и еще больше – в русском плену, от голода, холода и болезней. Но еще два миллиона были пока что живы и работали в лагерях Советского Союза. Некоторые вернулись: либо бежали из плена, либо были освобождены, оказавшись слишком больными, чтобы работать, и присоединились к тысячам беженцев, бредущим по Европе в надежде добраться домой. Карла и Мод писали письма и посылали их, надеясь на милость Красной Армии, но никакого ответа так и не было.

Перспектива возвращения Вернера приводила Карлу в смятение. Она по-прежнему его любила и отчаянно надеялась, что он жив и здоров, но встретиться с ним ей было страшно – теперь, когда она носит под сердцем ребенка человека, который ее изнасиловал. Хоть в этом не было ее вины, она все равно сгорала от стыда.

Три женщины толкали по городским улицам тележку. Ребекку оставили дома. Кошмарный пик красноармейских оргий с изнасилованиями и грабежами уже прошел, и Ребекке больше не приходилось жить на чердаке, но расхаживать по городу хорошенькой девочке было еще не безопасно.

По всей улице Унтер-ден-Линден, когда-то излюбленному месту прогулок немецкой элиты, теперь висели громадные портреты Ленина и Сталина. Большинство дорог в Берлине было уже расчищено, и через каждые несколько сотен метров лежали кучи обломков разрушенных зданий, готовые к повторному использованию – если немцы окажутся в состоянии отстроить свою страну. Многие акры жилья, часто целые кварталы, были уничтожены. Чтобы восстановить разрушенное, понадобятся годы. В руинах разлагались тысячи тел, и все лето в воздухе стоял ужасный сладковатый запах гниющей человеческой плоти. Сейчас он чувствовался только после дождя.

Между тем город поделили на четыре зоны: русскую, американскую, английскую и французскую. Многие из уцелевших зданий были заняты оккупационными войсками. Берлинцы же ютились где могли, часто находя убежище в непригодных для жизни уцелевших комнатах полуразрушенных домов. В городе восстановили водоснабжение, временами давали и электричество, но вот найти топливо, чтобы обогреть квартиру и приготовить еду, было трудно. Если бы комод был порублен на дрова, его ценность была бы ничуть не меньшей.

Они отвезли комод в Веддинг, во французскую зону, где продали славному парижскому полковнику за блок «Житан». Валюта оккупантов стала бесполезной – русские слишком много ее напечатали, – и все продавалось и покупалось за сигареты.

Они возвращались с победой, Мод и Ада везли пустую тележку, Карла шла рядом. От толкания тележки у нее болело все тело, но они разбогатели: целого блока сигарет хватит надолго.

Настала ночь, и температура упала до нуля. Их путь домой лежал в одном месте через английский сектор. Иногда Карла гадала: не согласились бы англичане помочь ее матери, узнав о ее бедственном положении? С другой стороны, Мод уже двадцать шесть лет была гражданкой Германии. Ее брат, граф Фицгерберт, был богат и влиятелен, но отказался ей помогать после ее брака с Вальтером фон Ульрихом, а он был человек упрямый; вряд ли его отношение к ней могло измениться.

Возле дома, занятого оккупационными властями, им встретилась небольшая толпа, человек тридцать-сорок, одетых в обноски. Остановившись узнать, на что все так смотрят, Мод, Ада и Карла увидели, что в доме проходит прием. В окна были хорошо видны ярко освещенные комнаты, смеющиеся мужчины и женщины с бокалами в руках и официанты, двигающиеся среди гостей с подносами еды. Карла посмотрела вокруг. Толпу с основном составляли женщины и дети – мужчин в Берлине, да и вообще в Германии, осталось немного, – и все жадно смотрели в окна, словно отверженные грешники перед закрытыми вратами рая. Это было жалкое зрелище.

– Это бессовестно! – сказала Мод и направилась к двери дома.

Путь ей преградил английский часовой со словами: «Нет, нет!» – должно быть, единственное, что он знал по-немецки.

– Мне необходимо видеть ваше начальство, – чопорно обратилась к нему Мод. Ее манера говорить по-английски, усвоенная с детства, выдавала представителя высшего класса.

Карла, как всегда, восхитилась маминым самообладанием и достоинством.

Часовой с сомнением посмотрел на мамино поношенное пальтишко, но, чуть помедлив, постучал в дверь. Она открылась, мелькнуло лицо.

– Господина офицера желает видеть английская дама, – сказал часовой.

Тут же дверь открылась снова, и выглянули уже двое. Должно быть, именно так рисовали карикатурных офицера британской армии и его жену: он в парадном кителе, она – в длинном платье и жемчугах.

– Добрый вечер, – сказала Мод. – Мне очень жаль, что пришлось побеспокоить вас во время приема.

Они потрясенно уставились на нее: никак не ожидали, что женщина в лохмотьях обратится к ним подобным образом.

– Я просто подумала, что вы должны увидеть, – продолжала Мод, – что вы творите с этими несчастными, стоящими у ваших окон.

Супруги посмотрели на толпу.

– Вы могли бы задернуть шторы, хотя бы из жалости! – сказала Мод.

После паузы женщина сказала:

– Ах, Джордж, дорогой, мы, кажется, поступили очень некрасиво?

– Возможно, но непреднамеренно, – буркнул мужчина.

– Может быть, нам следует вознаградить их, вынести им что-нибудь из еды?

– Да, – быстро сказала Мод, – это было бы и принесением извинений, и проявлением великодушия.

Офицер с сомнением посмотрел на жену. Наверняка раздача бутербродов голодающим немцам была бы нарушением каких-нибудь правил.

– Джордж, дорогой, ну можно? – умоляюще воскликнула женщина.

– Ладно, – сказал ее муж.

Женщина повернулась к Мод.

– Спасибо, что обратили на это наше внимание. Мы правда не хотели ничего подобного.

– Пожалуйста, – сказала Мод и сошла с крыльца.

Через несколько минут из дома стали выходить гости с тарелками бутербродов и пирогами, которые они предлагали толпе голодающих. Карла усмехнулась. Мамина дерзость окупилась: она взяла большой кусок фруктового пирога и проглотила в несколько секунд. Там было больше сахара, чем она съела за последние полгода.

Шторы задернули, гости вернулись в дом, и толпа рассеялась. Мод и Ада взялись за ручки тележки и повезли ее дальше.

– Какая ты молодец, мама, – сказала Карла. – Блок «Житан» и бесплатная еда, и все – в один день!

Карла подумала, что, кроме русских, мало кто из солдат оккупационных армий обращался с немцами жестоко. Ей это казалось странным. Американские рядовые раздавали плитки шоколада. Даже французы, чьи собственные дети голодали во время немецкой оккупации, часто проявляли доброту. «После всех несчастий, которые мы, немцы, принесли своим соседям, – подумала Карла, – это поразительно, что они больше не ненавидят нас. С другой стороны, после нацистов, Красной Армии и бомбардировок – может быть, они думают, что мы уже достаточно наказаны».

Когда они добрались домой, было поздно. Завезя тележку соседям, которые им ее одолжили, и дав им в уплату полпачки «Житан», женщины вошли в свой дом, который, по счастью, уцелел в войну. Большинство окон было без стекол, камни испещрены вмятинами, но существенного вреда нанесено не было, и дом по-прежнему защищал от непогоды.

Но все равно теперь женщины вчетвером жили в кухне, спали на матрасах, которые притаскивали на ночь из прихожей. Даже одно это помещение было достаточно трудно обогреть, а на остальной дом топлива уж точно не было. В прежнее время кухонную печь топили углем, но теперь достать его было абсолютно невозможно. Однако они обнаружили, что печку можно топить множеством других вещей: книгами, газетами, разломанной мебелью, даже тюлевыми занавесками.

Спали они по двое: Карла с Ребеккой, а Мод с Адой. Ребекка, обнявшись с Карлой, часто засыпала в слезах – как в ту ночь, после гибели ее родителей.

Долгая прогулка утомила Карлу, и она сразу легла. Ада разожгла в печи огонь старыми политическими журналами, которые Ребекка принесла с чердака. Мод разбавила водой остатки сделанного на обед фасолевого супа и подогрела на ужин.

Когда Карла села, чтобы выпить свой суп, то почувствовала острую боль внизу живота. Это не из-за того, что она толкала тележку, сразу поняла она. Это что-то другое. Она вспомнила, какое сегодня число, и посчитала срок от дня освобождения еврейской больницы.

– Мама, – сказала она испуганно, – кажется, начинается.

– Еще рано! – сказала Мод.

– Я беременна уже тридцать шесть недель, и у меня схватки.

– Тогда нам лучше приготовиться.

Мод пошла наверх за полотенцами.

Ада принесла из столовой деревянный стул. У нее был найденный в развалинах удобный кусок крученой арматуры, который она использовала как кувалду. Она разбила стул на куски, которые можно было сунуть в печь, и снова развела огонь.

Карла положила руки на раздавшийся живот.

– Детка, можно было подождать и более теплой погоды, – сказала она.

Скоро ей стало так больно, что было уже не до холода. Она раньше и не представляла, что бывает такая сильная боль.

И такая долгая. Схватки продолжались всю ночь. Мод и Ада дежурили над ней, по очереди держа ее за руку, когда она стонала и кричала. Ребекка сидела и смотрела – с белым, испуганным лицом.

Когда через газетный лист, которым было заклеено кухонное окно без стекол, начал пробиваться серый утренний свет, наконец-то показалась головка младенца. Карлу переполнило чувство облегчения – ничего подобного она не испытывала никогда в жизни, хотя боль так сразу еще не прошла.

Еще одно мучительное усилие – и Мод подхватила ребенка.

– Мальчик! – сказала она.

Она подула ему на лицо – и он открыл рот и закричал.

Она дала малыша Карле и помогла ей сесть на матрасе, подложив под спину подушки из гостиной.

Вся его голова была покрыта густыми темными волосами.

Мод перевязала пуповину хлопковой ниткой, потом перерезала ее. Карла расстегнула блузку и приложила ребенка к груди.

Она волновалась, что у нее может не быть молока. К концу беременности ее груди должны были увеличиться и сочиться молоком, но ничего этого не было – возможно, потому, что роды были ранними, а может быть, и потому, что она была истощенной. Но ребенок продолжал сосать – и через несколько секунд она почувствовала странную боль, и молоко потекло.

Скоро ребенок заснул.

Ада принесла миску с теплой водой и тряпицу и осторожно омыла лицо и голову ребенка, а потом и все остальное.

– Какой он красивый, – прошептала Ребекка.

Карла сказала:

– Мама, давай назовем его Вальтер?

Она не ждала ничего особенного, но Мод вдруг расплакалась. Ее лицо сморщилось и она согнулась пополам, сотрясаемая ужасными рыданиями. Ей хватило сил сказать: «Простите!» – и она вновь забилась в рыданиях. «О Вальтер, мой Вальтер!» – плакала Мод.

Наконец она затихла.

– Простите меня, – еще раз сказала она. – Я не собиралась устраивать истерику… – Она вытерла лицо рукавом. – Я просто подумала: если бы отец мог увидеть твое дитя. Вот и все. Это так несправедливо…

Ада удивила всех, процитировав «Книгу Иова»:

– Господь нам дает, Господь и забирает, да будет имя Господне благословенно!

Карла не верила в Бога – никакое высшее существо, достойное этого имени, не могло бы допустить существования нацистских лагерей смерти. Но все равно она нашла в этих словах утешение. Они означали, что следует принимать все в человеческой жизни, включая и боль рождения, и горе смерти. Мод, кажется, тоже оценила цитату и успокоилась.

Карла с обожанием смотрела на малыша Вальтера. Она будет заботиться о нем, кормить его и тепло одевать, поклялась она, и неважно, с какими трудностями ей при этом придется столкнуться. Это самый чудесный ребенок на свете, и она всегда будет любить и лелеять его.

Он проснулся, и Карла снова дала ему грудь. Он довольно сосал, тихонько причмокивая, а четыре женщины смотрели на него. Какое-то время в теплой, сумрачной кухне не было других звуков.

II

Первую речь нового члена парламента называют «пробным камнем», и обычно она скучна. Следует говорить определенные вещи, шаблонные фразы, и по обыкновению предмет, о котором говорит новый член парламента, не должен быть спорным. И коллеги и оппоненты равно поздравляют новичка, традиции соблюдаются, лед сломан.

Ллойд Уильямс произнес свою настоящую первую речь через несколько месяцев, в ходе дебатов по законопроекту о государственном страховании. Это доставило ему больше волнений.

При подготовке речи он вспоминал двух ораторов. Его дед, Дэй Уильямс, использовал язык и слог Библии не только в церкви, но – возможно, специально – и когда говорил о трудностях и несправедливостях в жизни шахтера. Он питал склонность к словам коротким, богатым по значению: труд, грех, алчность. Он говорил про очаг, шахту, гибель.

Черчилль делал то же самое, но с юмором, которого недоставало Дэю Уильямсу. Его длинные, величественные предложения часто кончались неожиданным образом или полным изменением смысла. Во время Всеобщей забастовки 1926 года, когда он был издателем правительственной газеты «Бритиш газетт», то предупредил профсоюзных работников: «Ваши решения должны быть абсолютно взвешенными: если вы когда-нибудь снова натравите на нас всеобщую забастовку – мы на вас снова натравим «Бритиш газетт»! Ллойд считал, что речи такие сюрпризы нужны – они словно изюминки в булочке.

Но когда он встал, чтобы заговорить, то внезапно обнаружил, что его тщательно проработанные предложения кажутся ему оторванными от действительности. Было ясно видно, что его слушатели чувствуют то же самое, и он ощущал, что пятьдесят из шестидесяти сидящих в зале членов парламента слушают вполуха. Он пережил миг паники: как можно говорить скучно о предмете обсуждения, имеющем такое большое значение для людей, которых он представляет?

На первой скамье правительства он увидел свою мать – теперь министра школьного обучения, и своего дядю Билли – министра угольной промышленности. Ллойд знал, что Билли Уильямс начал работать в шахте, когда ему было тринадцать лет. И Этель было столько же, когда она начала мыть полы в Ти-Гуине. И предметом обсуждения были не красивые фразы, а жизнь людей.

В следующий миг он оставил свои бумаги и заговорил экспромтом. Вместо написанного он заговорил о нужде рабочих семей, оставшихся без гроша из-за безработицы или увечья – он сам был этому свидетелем, повидав такие ситуации и в лондонском Ист-Энде, и в угольных шахтах Южного Уэльса. Голос его выдавал его чувства, отчего ему стало несколько неловко, но он продолжал. Он ощутил, что аудитория начинает слушать внимательнее. Он упомянул своего деда и других, начинавших движение лейбористов с мечтой о полном страховании трудящихся, чтобы навсегда покончить со страхом нищеты. Сел он под гул одобрения.

На галерее посетителей его жена Дейзи гордо улыбнулась и подняла вверх большие пальцы.

Остальное заседание Ллойд слушал с чувством удовлетворения. Он считал, что первый настоящий экзамен в качестве члена парламента он выдержал.

Потом, в лобби, к нему подошел один из организаторов партии лейбористов, отвечающих за обеспечение правильного голосования. Поздравив Ллойда с речью, он сказал:

– Как бы вы посмотрели на должность личного парламентского секретаря?

Ллойд затрепетал. У госсекретаря и у каждого министра было как минимум по одному личному парламентскому секретарю. На деле личный парламентский секретарь часто был нужен лишь затем, чтобы носить портфель, но обычно эта работа была первым шагом к назначению на должность министра.

– Это большая честь для меня, – сказал Ллойд. – У кого я буду работать?

– У Эрни Бевина.

Ллойд едва мог поверить своей удаче. Бевин был министром иностранных дел и ближайшим сотрудником премьер-министра Эттли. Близкие отношения между ними были случаем притяжения противоположностей. Эттли был из среднего класса: сын юриста, выпускник Оксфорда, офицер Первой мировой войны. Бевин был незаконным сыном служанки, отца своего не знал, работать начал в одиннадцать лет и основал такую махину, как Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих. Внешне они тоже были полной противоположностью: Эттли – худой, щеголеватый, спокойный и серьезный; Бевин – здоровяк, высокий и мощный, с избыточным весом и громким смехом. Министр иностранных дел называл премьер-министра «крошка Клем». И все равно они были верными союзниками.

Бевин для Ллойда был героем – как и для миллионов обычных британских граждан.

– Я ничего не желал бы сильнее, – сказал Ллойд. – Но ведь у Бевина, кажется, уже есть личный парламентский секретарь?

– Ему нужно два, – сказал организатор. – Завтра утром приходите к девяти в Министерство иностранных дел – и можете начинать работать.

– Благодарю вас!

Ллойд торопливо направился по обитому дубовыми панелями коридору к кабинету матери. Он договорился с Дейзи встретиться там после заседания.

– Мама! – воскликнул он, входя. – Меня назначили личным парламентским секретарем к Эрни Бевину!

И тут он увидел, что Этель не одна. В кабинете был граф Фицгерберт.

Фиц уставился на Ллойда с удивлением и отвращением.

Несмотря на потрясение, Ллойд заметил, что отец был одет в светло-серый костюм идеального кроя с двубортным жилетом.

Он перевел взгляд на мать. Она была совершенно спокойна. Ее эта встреча не удивила. Должно быть, она это устроила специально.

Граф пришел к тому же заключению.

– Этель, какого черта?

Ллойд смотрел на человека, чья кровь текла в его жилах. Даже в этой неловкой ситуации Фиц держался спокойно и с достоинством. Он был красив, несмотря на прикрытое веко – последствие раны, полученной в битве при Сомме. Он опирался на трость – еще одно последствие Соммы. Через несколько месяцев ему должно было исполниться шестьдесят лет, но вид у него был безукоризненно ухоженный, седые волосы аккуратно подстрижены, серебристый галстук завязан тугим узлом, черные туфли сверкали. Ллойд тоже всегда любил хорошо выглядеть. «Вот откуда это у меня», – подумал он.

Этель подошла к графу и встала рядом. Ллойд знал мать достаточно хорошо, чтобы понять это движение. Стараясь убедить человека в чем-то, она часто использовала свое обаяние. Но все равно Ллойду было неприятно видеть этот знак расположения к тому, кто использовал ее, а потом бросил.

– Мне было так жаль, когда я услышала о гибели Малыша, – сказала она Фицу. – Для нас нет ничего дороже, чем наши дети, правда?

– Мне пора, – сказал Фиц.

До этого момента Ллойд встречался с Фицем лишь мимоходом. Никогда раньше он не проводил рядом с ним столько времени и не слышал, чтобы тот произносил столько слов. Несмотря на неловкость, Ллойду было интересно. Фиц хоть и был сейчас мрачен, но обладал своеобразным обаянием.

– Ну пожалуйста, Фиц, – сказала Этель. – Ведь у тебя есть сын, которого ты так и не признал, – сын, которым тебе следует гордиться.

– Не надо! – сказал Фиц. – Человек имеет право забыть ошибки юности.

Ллойда передернуло от неловкости, но его мать не отступала.

– А зачем тебе забывать? Я понимаю, что это была ошибка, но посмотри на него сейчас! Член парламента, который только что произнес блестящую речь и назначен личным парламентским секретарем к министру иностранных дел!

Фиц демонстративно не смотрел на Ллойда.

Этель сказала:

– Сейчас ты хочешь выдать наши отношения за незначительную интрижку, но ты же знаешь правду. Да, мы были молодыми, глупыми и горячими – я не меньше, чем ты, но мы любили друг друга. Мы действительно любили друг друга, Фиц. Ты должен это признать. Разве ты не понимаешь, что если станешь отрицать правду о себе, то потеряешь свою душу?

Ллойд увидел, что лицо Фица лишилось прежней бесстрастности. Он пытался сохранить контроль над собой. Ллойд понял, что мама нашла настоящую проблему. Дело было не столько в том, что Фиц стыдился внебрачного ребенка. Но он был слишком гордым, чтобы признать, что любил служанку. Наверняка он любил Этель больше, чем свою жену, догадался Ллойд. И это нарушало все его самые фундаментальные представления о социальной иерархии.

Впервые заговорил Ллойд:

– Сэр, я был с Малышом в момент его смерти. Он погиб, как герой.

И Фиц впервые взглянул на него.

– Мой сын не нуждается в вашем одобрении, – сказал он.

Ллойд словно получил пощечину.

Это шокировало даже Этель.

– Фиц! – воскликнула она. – Как ты можешь! Это так гадко…

В этот миг вошла Дейзи.

– Здравствуйте, Фиц! – радостно сказала она. – Вы, наверное, думали, что избавились от меня, – и вот вы снова мой свекор. Правда, забавно?

– Я как раз пытаюсь уговорить Фица пожать Ллойду руку, – сказала Этель.

– А я стараюсь избегать рукопожатий социалистов, – сказал Фиц.

Этель вела бой, обреченный на неудачу, но сдаваться не желала.

– Посмотри, как много в нем от тебя! Он внешне похож на тебя, одевается, как ты, разделяет твои интересы в политике – наверняка он в конце концов станет министром иностранных дел, о чем всегда мечтал и ты!

Лицо Фица еще больше потемнело.

– Теперь очень маловероятно, что я когда-нибудь стану министром иностранных дел, – сказал он, направляясь к двери. – И мне не доставит никакого удовольствия, если это замечательное учреждение возглавит мой большевистский ублюдок!

С этими словами он ушел.

Этель залилась слезами.

Дейзи обняла Ллойда.

– Мне так жаль… – сказала она.

– Не волнуйся, – сказал Ллойд. – Ему не удалось ни унизить меня, ни расстроить. – Он сказал неправду, но ему не хотелось выглядеть жалким. – Он отказался от меня уже давным-давно… – Он с обожанием посмотрел на Дейзи. – Я счастливый человек, ведь у меня много других людей, которые меня любят.

– Это я виновата, – сказала Этель, вытирая слезы. – Зря я попросила его зайти ко мне. Должна была знать, что ничем хорошим это не кончится.

– Ну ничего, – сказала Дейзи. – А у меня есть отличная новость!

– Какая же? – улыбаясь ей, спросил Ллойд.

Она взглянула на Этель.

– Готовы?

– Думаю, да.

– Ну, давай, – сказал Ллойд. – Что за новость?

– У нас будет ребенок, – сказала Дейзи.

III

Этим летом вернулся домой брат Карлы, Эрик. Он был близок к смерти. В советском концлагере он заразился туберкулезом, и его освободили, когда он совсем ослабел и не мог работать. Он много недель спал под открытым небом, добирался на товарных поездах и попутных грузовиках, подвозивших его из милости. В доме фон Ульрихов он появился босиком, в ужасно пахнущей одежде. Его лицо было больше похоже на череп.

Однако он не умер. Может быть, потому, что был с людьми, которые его любили; или потому, что погода стала более теплой, так как зима перешла в весну; или просто благодаря отдыху; но кашлял он меньше и постепенно набирался сил и делал кое-что по дому – забивал досками разбитые окна, чинил черепичную крышу, чистил трубы.

К счастью, в начале года Фрида Франк нашла золотую жилу.

Людвиг Франк погиб во время бомбежки, когда был разрушен его завод, и какое-то время Фрида и ее мать нуждались, как и все остальные. Но она устроилась на работу медсестрой в американской зоне, и вскоре после этого – как она рассказала Карле – маленькая компания американских докторов предложила ей продавать на черном рынке излишки их еды и сигарет – за долю от выручки. С тех пор она стала появляться в доме у Карлы раз в неделю с маленькой корзинкой припасов: там была теплая одежда, свечи, батарейки для фонариков, спички, мыло – и еда: грудинка, шоколад, яблоки, рис, консервированные персики. Мод делила еду на порции, а Карле давала двойную. Карла принимала без колебаний – не для себя, но чтобы лучше кормить маленького Валли.

Если бы не Фрида со своими незаконными продуктами, Валли мог бы и не выжить.

Он быстро менялся. Темных волос, с которыми он появился на свет, уже не было, и теперь росли тонкие, светлые волосы. В шесть месяцев у него были чудесные зеленые глаза Мод. По мере того как формировалось его лицо, Карла заметила с внешней стороны глаз складку, отчего глаза выглядели раскосыми, и подумала, не из Сибири ли его отец. Она не помнила всех, кто ее насиловал, – большую часть времени держала глаза закрытыми.

Она уже перестала их ненавидеть. Как ни странно, но она была очень счастлива, что у нее есть Валли, и вряд ли могла заставить себя жалеть о произошедшем.

Ребекка была им очарована. Сейчас ей было всего пятнадцать лет, но она была уже достаточно взрослой для пробуждения материнских чувств и охотно помогала Карле купать и одевать малыша. Она постоянно с ним играла, и он всегда восторженно лопотал, увидев ее.

Эрик, едва почувствовал себя достаточно хорошо, вступил в коммунистическую партию.

Карла была ошарашена. Как он мог – после всего, что перенес от русских? Но она обнаружила, что он говорит о коммунизме так же, как десять лет назад говорил о нацизме. И лишь надеялась, что на этот раз избавления от иллюзий придется ждать не так долго.

Союзники намеревались вернуть в Германию демократию, и на осень 1946 года в Берлине были назначены выборы.

Карла была уверена, что город не вернется к нормальной жизни, пока контролировать ее не смогут сами его жители, поэтому она решила голосовать за социал-демократическую партию. Но берлинцы быстро обнаружили, что у русских оккупантов довольно странное представление о том, что такое демократия.

Русские были потрясены результатами выборов, проведенных в прошлом ноябре в Австрии. Австрийские коммунисты ожидали, что будут идти вровень с социалистами, но получили лишь четыре места из ста шестидесяти пяти. Казалось, голосующие винят в жестокости Красной Армии коммунизм. Кремль, не привыкший к честным выборам, этого не предполагал.

Чтобы избежать такого же результата в Германии, русские предложили слияние коммунистов с социал-демократами, для создания, как они выразились, единого фронта. Несмотря на сильное давление, социал-демократы отказались. В Восточной Германии русские начали арестовывать социал-демократов, совсем как нацисты в 1933 году. Там слияние все-таки навязали. Но в Берлине за выборами наблюдали четыре союзных государства, и социал-демократы устояли.

Поскольку погода была теплая, Карла в свой черед тоже могла стоять в очередях за продуктами. Она носила с собой Валли, запеленав его в наволочку – детской одежды у нее не было. Однажды утром, стоя в нескольких кварталах от дома в очереди за картошкой, она с удивлением увидела подъехавший джип, на пассажирском сиденье которого сидела Фрида. Водитель, лысеющий человек средних лет, поцеловал ее в губы, и она выскочила из машины. На ней было голубое платье без рукавов и новые туфли. Она быстро пошла по улице, направляясь к дому фон Ульрихов с маленькой корзинкой в руке.

Карла мгновенно все поняла. Фрида не торговала на черном рынке, и никакой компании докторов не существовало. Она была содержанкой американского офицера.

Ничего необычного в этом не было. Тысячи хорошеньких немецких девушек оказались перед выбором: смотреть, как твоя семья голодает, или спать с щедрым офицером. И так же поступали французские женщины во время немецкой оккупации – об этом с горечью говорили здесь, в Германии, жены этих офицеров.

И все равно Карла была в ужасе. Она полагала, что Фрида любит Генриха. Они собирались пожениться, как только восстановится какое-то подобие нормальной жизни. У Карлы защемило сердце.

Она добралась до начала очереди и купила свою норму картошки, после чего поспешила домой.

Она нашла Фриду наверху, в гостиной. Эрик прибрал в комнате и заклеил окна газетами – лучший вариант, если нет стекла. Занавески давным-давно перешли в разряд постельного белья, но большинство стульев дожили до сего дня, хоть их обивка выцвела и истерлась. Рояль каким-то чудом был все еще на месте. Один русский офицер, обнаружив его, объявил, что наутро вернется с подъемным краном и вытащит его через окно, но так больше и не появился.

Фрида немедленно забрала у Карлы Валли и начала петь ему детскую песенку про кошку на снегу. Карла замечала, что женщины, у которых еще не было детей – Ребекка, Фрида, – играли с Валли и не могли наиграться. А женщины, которым уже довелось воспитывать собственных детей – Мод, Ада, – обожали его, но общались с ним коротко, по-деловому.

Фрида подняла крышку рояля, дала Валли бить по клавишам, а сама пела. На инструменте уже много лет никто не играл: со дня смерти своего последнего ученика, Хоакима Коха, Мод к нему не прикасалась.

Через несколько минут Фрида сказала Карле:

– Ты какая-то задумчивая. Что случилось?

– Я узнала, где ты берешь еду, которую нам приносишь, – сказала Карла. – Ты вовсе не торгуешь на черном рынке.

– Разумеется, торгую, – сказала Фрида. – Ты что?

– Я сегодня утром видела, как ты выходила из джипа.

– Полковник Хикс меня подвез…

– Он поцеловал тебя в губы.

Фрида потупилась.

– Знала я, что надо раньше выходить из машины. Надо было идти от американской зоны…

– Фрида, а как же Генрих?

– Он никогда не узнает! Клянусь, я буду осторожнее!

– Ты его еще любишь?

– Конечно! Мы поженимся!

– Так что ж ты…

– Потому что хватит с меня лишений! Я хочу носить красивые платья, ходить в ночные клубы и танцевать.

– Дело не в этом, – твердо сказала Карла. – Фрида, ты меня не обманешь, мы слишком долго дружим. Скажи правду.

– Правду?

– Да. Пожалуйста.

– Тебе это надо?

– Да.

– Я сделала это для Валли.

Карла потрясенно ахнула. Такое ей в голову не приходило, но это было вполне понятно. Она могла поверить, что Фрида пойдет на такую жертву ради нее и ее ребенка.

Но чувствовала она себя отвратительно. Потому что ответственность за то, что Фрида торговала собой, была на ней.

– Это ужасно! – сказала Карла. – Не надо было этого делать. Мы бы как-нибудь справились.

Фрида вскочила с крутящегося фортепианного стула, все еще с ребенком на руках.

– Да не справились бы вы! – яростно отрезала она.

Валли испугался и заплакал. Карла взяла его и стала качать, гладя по спинке.

– Вы бы не справились, – сказала Фрида уже тише.

– Откуда ты знаешь?

– Всю эту зиму к нам в больницу приносили младенцев – голеньких, завернутых в газеты, умерших от голода и холода. Я просто не могла на них смотреть.

– О господи… – Карла крепко обхватила Валли.

– Когда они замерзают насмерть, то становятся такого особенного синеватого оттенка…

– Перестань!

– Я должна была сказать тебе, иначе ты бы не поняла, почему я это сделала. Валли стал бы таким же синим замерзшим младенцем.

– Я понимаю, – прошептала Карла. – Я понимаю.

– Перси Хикс – добрый человек. Дома, в Бостоне, у него есть некрасивая жена, а красивее меня он в жизни никого не видел. Он милый, кончает быстро и всегда пользуется презервативами.

– Ты должна это прекратить, – сказала Карла.

– Ты не можешь всерьез этого требовать!

– Не могу, – созналась Карла. – И это – хуже всего. Я чувствую себя такой виноватой. Я действительно виновата.

– Ты не виновата. Я сама приняла это решение. Перед немецкими женщинами стоит трудный выбор. Мы расплачиваемся за легкий выбор немецких мужчин, сделанный пятнадцать лет назад. Таких, как мой отец, думавших, что Гитлер будет полезен для дела; и таких, как отец Генриха, что голосовал за Закон о чрезвычайных полномочиях. Грехи отцов ложатся на их дочерей.

Раздался громкий стук в парадную дверь. В следующий миг они услышали быстрые шаги – это Ребекка пробежала наверх прятаться, просто на всякий случай, если это красноармейцы.

Потом они услышали голос Ады:

– Ах, это вы! Здравствуйте!

Она говорила удивленно и немного взволнованно, но не испуганно. Интересно, подумала Карла, кто бы мог вызвать у служанки именно такую реакцию.

Потом на лестнице послышалась тяжелая мужская поступь – и вошел Вернер.

Он был грязный, оборванный и худой, как жердь, но с широкой улыбкой на красивом лице.

– Это я! – воскликнул он радостно. – Я вернулся!

Тут он увидел ребенка. Он открыл рот, улыбка исчезла.

– О… – сказал он. – Что… Кто… Чей это ребенок?

– Дорогой, это мой ребенок, – сказала Карла. – Позволь, я объясню…

– Объяснишь? – с гневом воскликнул он. – Какие тут нужны объяснения? Ты родила ребенка от другого!

Он повернулся, чтобы уйти.

– Вернер! – вскричала Фрида. – В этой комнате – две женщины, которые любят тебя! Не уходи, пока не выслушаешь нас. Ты не понял.

– Думаю, я все понял.

– Карлу изнасиловали.

Он побледнел.

– Изнасиловали? Кто?!

– Я не знаю их имен, – сказала Карла.

– Имен?.. – Вернер осекся. – Значит… это был не один?

– Пять солдат Красной Армии.

– Пять? – Его голос перешел в шепот.

Карла кивнула.

– Но… ты разве не могла… я хочу сказать…

Фрида сказала:

– Меня тоже насиловали. И маму.

– Господи боже, что же здесь творится?

– Здесь – ад, – сказала Фрида.

Вернер тяжело опустился на потертый кожаный стул.

– Я думал, что это я был в аду, – сказал он и закрыл лицо руками.

Карла прошла через комнату и подошла к нему, все еще держа на руках Валли.

– Вернер, посмотри на меня, – сказала она. – Пожалуйста.

Он поднял голову, его лицо было искажено болью.

– Ад закончился, – сказала она.

– Так ли?

– Да, – твердо сказала она. – Жизнь тяжела, но нацистов больше нет, война кончена, Гитлер мертв, а насильников-красноармейцев более-менее держат в узде. Кошмар кончился. И мы оба – живы и вместе.

Он потянулся к ней и взял ее за руку.

– Ты права.

– У нас есть Валли, а через минуту ты познакомишься с пятнадцатилетней девочкой по имени Ребекка, которая каким-то образом стала моим ребенком. Мы должны создать новую семью из того, что нам оставила война, точно так же, как приходится строить новые дома из обломков, лежащих на улицах.

Он кивнул, соглашаясь.

– Мне нужна твоя любовь, – сказала она. – И Ребекке с Валли – тоже.

Он медленно встал. Она смотрела на него, ожидая ответа. Он ничего не сказал, но после долгого раздумья поднял руки к ней и ребенку – и нежно обнял их обоих.

IV

По все еще действующим законам военного времени британское правительство имело право открыть угольную шахту где угодно, независимо от желания землевладельца. Компенсация полагалась лишь за потерю дохода от фермерской земли или коммерческого объекта.

Билли Уильямс как министр угольной промышленности принял решение об открытых угольных разработках на землях Ти-Гуина, величественной резиденции графа Фицгерберта, расположенной в окрестностях Эйбрауэна.

Никакой компенсации не полагалось, так как объект был не коммерческий.

На скамьях консерваторов в палате общин поднялся шум.

– Ваша гора шлака окажется прямо под окнами спальни графини! – возмущенно произнес один тори.

Билли Уильямс улыбнулся.

– А гора шлака графа пятьдесят лет была под окнами моей матери, – ответил он.

Ллойд Уильямс и Этель приехали вместе с Билли в Эйбрауэн накануне того дня, когда инженеры должны были начать закладку рудника. Ллойду не хотелось оставлять Дейзи, которая должна была недели через две родить, но это был исторический момент, и ему хотелось там присутствовать.

Дедушке и бабушке было уже под восемьдесят. Дедушка, несмотря на свои очки с толстыми линзами, почти ничего не видел, а у бабушки спина совсем согнулась.

– Хорошо-то как! – сказала бабушка, когда они все уселись за старый кухонный стол. – Мои дети, оба, приехали!

Она поставила на стол вареное мясо, пюре из репы и тарелку с толстыми ломтями домашнего хлеба, намазанными жиром, стекающим с мяса, когда оно готовится, – его называют смалец. Чтобы запивать это, она налила в большие кружки сладкий чай с молоком.

Ллойд часто так ел в детстве, но сейчас эта пища показалась ему грубой. Он знал, что даже в тяжелые времена французские и испанские женщины умудрялись готовить вкусно, приправляя еду чесноком и ароматными травами. Он стыдился своей привередливости и делал вид, что ест и пьет с удовольствием.

– Жаль сады Ти-Гуина, – бестактно заметила бабушка. Эти слова больно задели Билли.

– Что ты говоришь? – воскликнул он. – Британии нужен уголь!

– Но все так любят эти сады. Они действительно прекрасны. Я и сама с детства туда ходила не реже, чем раз в год. Больно будет смотреть, как их вырубают.

– В самом центре Эйбрауэна есть отличный парк!

– Это не то же самое, – упрямо сказала бабушка.

– Женщинам никогда не понять политики, – сказал дедушка.

– Да, – сказала бабушка. – Нам этого не понять.

Ллойд поймал мамин взгляд. Она улыбнулась и ничего не сказала.

Билли и Ллойд легли во второй спальне, а Этель устроила себе постель на кухонном полу.

– Я спал в этой комнате с рождения – пока не ушел в армию, – сказал Ллойду Билли, когда они улеглись. – И каждое утро я смотрел в окно на эту чертову гору шлака.

– Говори потише, дядя Билли, – сказал Ллойд. – Ты же не хочешь, чтобы бабушка услышала, как ты ругаешься.

– Да, ты прав, – сказал Билли.

На следующее утро после завтрака все они пошли вверх по склону холма к господскому дому. Утро было теплое, дождя – для разнообразия – не было. Очертания гор на фоне неба были смягчены летней травой. Когда стал виден Ти-Гуин, Ллойд понял, что невольно смотрит на него как на прекрасное здание, а не как на символ угнетения. Конечно, это было и то и другое: в политике не так все просто.

Огромные железные ворота были распахнуты. Семья Уильямсов прошла на территорию поместья. Уже собралась толпа: люди подрядчика со своей техникой, человек сто или около того – шахтеры и их семьи, граф Фицгерберт со своим сыном Эндрю, горстка репортеров с блокнотами и съемочная группа.

Сады были так красивы, что дух захватывало. Аллея старых каштанов пышно зеленела, по озеру плавали лебеди, клумбы играли яркими красками. Ллойд понял, что Фиц очень постарался, чтобы поместье выглядело как можно лучше. Он хотел навесить на лейбористское правительство ярлык разрушителей.

Ллойд поймал себя на том, что сочувствует Фицу.

Мэр Эйбрауэна давал интервью.

– Люди этого города против открытых горных работ, – сказал он. Ллойд удивился: ядро городского совета составляли лейбористы, и им, должно быть, было нелегко идти против воли правительства. – Более ста лет красота этих садов исцеляла души людей, привыкших к угрюмому индустриальному пейзажу, – продолжал мэр. И, перейдя от подготовленной речи к личным воспоминаниям, добавил: – Я сам сделал предложение моей жене вон под тем кедром…

Он был прерван грубым лязгом, звучащим словно звук шагов железного великана. Обернувшись, Ллойд увидел, как по подъездной дороге приближается громадная машина. Она выглядела как самый большой в мире экскаватор – с огромной стрелой, метров тридцать в длину, и ковшом, в который легко мог поместиться грузовик. И самое удивительное – махина двигалась на стальных башмаках, и все вокруг вздрагивало, как только очередной башмак опускался на землю.

– Это – шагающий канатный экскаватор фирмы «Мониган», – гордо сказал Билли Ллойду. – Выемка – шесть тонн земли за один раз.

Закрутилась кинокамера, снимая, как исполинская машина шагает по дороге.

Ллойда в партии лейбористов беспокоило только одно: у многих социалистов была такая черта, как пуританский авторитаризм. Она была и у деда, и у дяди Билли тоже. Они не одобряли чувственных удовольствий, выступая за жертвенность и самоотречение. Они отмахивались от восхитительной красоты этих садов, считая ее неуместной. Они были не правы.

Этель была не такой, и Ллойд тоже. Может быть, эта черта – стремление убивать радость – не передалась им по наследству. Он надеялся, что это так.

Пока водитель выруливал на нужное место, Фиц стоял на посыпанной розовым гравием дорожке и давал интервью.

– Министр угольной промышленности сказал вам, что когда рудник истощится, к саду будет применено то, что он называет «программой эффективного восстановления», – сказал он. – А я вам говорю, что это обещание ничего не стоит. Более ста лет мой дед, потом мой отец и я сам работали над этим садом, чтобы он достиг своего расцвета красоты и гармонии. И чтобы восстановить его, потребуется еще сотня лет.

Стрела экскаватора начала опускаться, пока не остановилась под углом в сорок пять градусов над кустами и клумбами западного сада. Ковш оказался над крокетной площадкой. Наступил долгий миг ожидания. Толпа смолкла.

– Да начинайте же, ради бога! – громко сказал Билли.

Инженер в шляпе-котелке дунул в свисток.

Ковш упал на землю с тяжелым глухим ударом. Его стальные зубья вонзились в ровную зеленую лужайку. Канат натянулся, раздался натужный громкий скрип механизма, и ковш двинулся обратно. Поднимаясь из земли, он вырвал клумбу больших желтых подсолнечников, розарий, куст клетры ольхолистной, деревце конского каштана и небольшую магнолию. В конце своего пути ковш был полон земли, цветов и кустов.

Потом ковш поднялся на семиметровую высоту, просыпая землю и растения.

Стрела качнулась в одну сторону, потом в другую. Ллойд увидел, что она выше дома. Ему показалось, что ковш сейчас выбьет окно на верхнем этаже, но водитель был опытный и в нужный момент остановил ковш. Натяжение каната ослабело, и шесть тонн сада упало на землю в нескольких шагах от входа.

Ковш вернулся в исходное положение, и процесс повторился.

Ллойд посмотрел на Фица и увидел, что тот плачет.

Глава двадцать третья

1947 год

I

В начале 1947 года казалось возможным, что вся Европа станет коммунистической.

Володя Пешков не знал, чего он хочет: чтобы это произошло – или нет.

Красная Армия господствовала в Восточной Европе, а в Западной на выборах побеждали коммунисты. Коммунистов уважали за их роль в сопротивлении нацистам. Во Франции на послевоенных выборах за коммунистов проголосовало пять миллионов человек, и коммунистическая партия стала там самой популярной. В Италии союз коммунистов и социалистов получил сорок процентов голосов. В Чехословакии коммунисты самостоятельно набрали тридцать восемь процентов и возглавили демократически избранное правительство.

Иначе было в Австрии и Германии, где избиратели помнили, как их грабила и насиловала Красная Армия. На городских выборах в Берлине социал-демократы получили 63 из 130 мест, а коммунисты – только 26. Однако Германия была в руинах и голодала, и Кремль все же надеялся, что люди в отчаянии могут обратиться к коммунизму, как во время депрессии они обратились к нацизму.

Самым большим разочарованием стала Британия. Там на послевоенных выборах в парламент прошел лишь один коммунист. А все, что обещали коммунисты, воплощало в жизнь правительство лейбористов: пособие по безработице, бесплатную медицину, образование для всех, даже пятидневную рабочую неделю для шахтеров.

Но в остальной Европе капитализм был не в силах вытащить людей из послевоенной депрессии.

И погода – на стороне Сталина, думал Володя, глядя, как на луковичных куполах растет слой снега. Зима с 1946 на 1947 год была самой холодной в Европе за столетие. Снег выпал даже в Сан-Тропе. По британским дорогам проехать было невозможно, и промышленность встала – нечто невиданное и во время войны. Во Франции продуктовые пайки стали еще меньше, чем во время войны. Организация Объединенных Наций подсчитала, что сто миллионов европейцев жили на 1500 калорий в сутки – на этом уровне человек начинает страдать от недоедания. Так как механизм производства работал все медленнее и медленнее, люди стали думать, что им уже нечего терять, и революция начала представляться единственным выходом.

Когда у СССР будет ядерное оружие, никакая другая страна не сможет встать у нее на пути. Володина жена Зоя и ее коллеги сделали ядерный реактор в лаборатории № 2 Академии наук – намеренно неопределенное название для центра советских ядерных исследований. Реактор был готов к запуску в Рождество, через шесть месяцев после рождения Константина, и сейчас малыш спал в яслях при лаборатории. Если эксперимент пойдет неудачно, то маленькому Коте не поможет, что он находится в двух-трех километрах от них: сровняет с землей весь центр Москвы.

Рождение сына вновь всколыхнуло у Володи противоречивые чувства относительно будущего. Он хотел, чтобы Котя вырос гражданином гордой и сильной страны. Советский Союз достоин того, чтобы доминировать в Европе, считал он. Именно Красная Армия разбила нацистов за четыре тяжелых года непрерывных военных действий; остальные союзники стояли в стороне, вели локальные войны и лишь в последние одиннадцать месяцев открыли второй фронт. Все их потери, вместе взятые, были крошечной частицей по сравнению с тем, что перенес советский народ.

Но потом он думал о том, что значил коммунизм. Произвол, репрессии, пытки в подвалах НКВД, доведение победивших солдат до крайних зверств, целая огромная страна вынуждена подчиняться капризам тирана более могущественного, чем был царь. Действительно ли Володе хочется установить эту деспотическую систему и на остальной части континента?

Он вспомнил, как пришел на Пенсильванский вокзал в Нью-Йорке и купил билет до Альбукерке, не получая ни у кого разрешения и не показывая документов; и какое восхитительное чувство свободы захлестнуло его. Он давно сжег каталог Сирса и Робака, но в памяти Володи он остался – с сотнями страниц полезных вещей, доступных всем. Русский народ верил, что рассказы о западной свободе и процветании – просто пропаганда, но Володя знал об этом больше. В глубине души он отчасти хотел, чтобы с коммунизмом было покончено.

Будущее Германии, а следовательно, Европы решится на конференции министров иностранных дел, которая должна была пройти в Москве в марте 1947 года.

Володя – теперь уже полковник – возглавлял разведгруппу, работавшую на конференции. Заседания проходили в роскошном зале Дома авиации, удобно расположенном неподалеку от гостиницы «Москва». Как всегда, делегаты и их переводчики сидели за круглым столом, а позади стояли несколько рядов стульев, где располагались их помощники. Советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов, «каменная задница», потребовал, чтобы Германия заплатила СССР десять миллиардов долларов военных репараций. Американцы и англичане возражали: это станет смертельным ударом для обессиленной экономики Германии. Вероятно, Сталин именно этого и хотел.

Володя возобновил знакомство с Вуди Дьюаром, который теперь стал фотокорреспондентом, работавшим на конференции. Он тоже был женат и показал Володе фотографию сногсшибательной темноволосой красавицы с маленькой девочкой на руках. Они сидели на заднем сиденье черного лимузина «ЗИС-110Б», возвращались с официальной фотосессии в Кремле, и Вуди спросил Володю:

– Вы же понимаете, что у Германии нет денег, чтобы заплатить вам репарации, не так ли?

Володя говорил по-английски уже лучше, и они могли обходиться без переводчика. Он сказал:

– А как же они кормят свой народ и восстанавливают города?

– На наши пожертвования, разумеется, – сказал Вуди. – Мы тратим на благотворительность целое состояние. Какие бы репарации ни заплатила вам Германия, скорее всего – на самом деле это будут наши деньги.

– Может, это не так уж несправедливо? Соединенные Штаты нажились на войне. А моя страна разорена. Может быть, платить должны вы.

– Американские избиратели так не считают.

– Американские избиратели могут ошибаться.

– Возможно, – пожал плечами Вуди. – Но это их деньги.

Вечно одно и то же, подумал Володя: оглядка на общественное мнение. Он и раньше это замечал, разговаривая с Вуди. Американцы говорят об избирателях, как русские – о Сталине: правы или нет, а подчиняться надо.

Вуди, покрутив ручку, опустил стекло.

– Не будете возражать, я сделаю панораму города? Освещение замечательное! – И он щелкнул фотоаппаратом.

Он знал, что ему следовало снимать лишь разрешенное. Однако на улице не было ничего, что могло бы вызвать возражения, просто несколько женщин убирали лопатами снег. Но все равно Володя сказал:

– Пожалуйста, не надо.

Он перегнулся через Вуди и поднял стекло.

– Только официальные фотографии.

Он собирался уже попросить Вуди отдать ему пленку из фотоаппарата, но тот вдруг сказал:

– Помните, я упоминал приятеля Грега Пешкова, у которого такая же фамилия, как у вас?

Конечно, Володя помнил. Что-то такое говорил и Вилли Фрунзе. Наверняка это один и тот же человек.

– Нет, не помню, – солгал Володя. Не хотелось ему иметь никакого отношения к возможным родственникам на Западе. Русским такие связи приносили подозрения и беды.

– Он в американской делегации. Вам следует поговорить с ним. Выяснить, родственники вы или нет.

– Обязательно, – сказал Володя, решив про себя во что бы то ни стало избегать этого человека.

Он отказался от мысли отбирать у Вуди пленку. Не стоило устраивать скандал из-за безвредного уличного снимка.

На следующий день американский госсекретарь Джордж Маршалл предложил на конференции союзникам отменить разделение Германии на сектора и объединить страну, чтобы она снова стала душой европейской экономики – добывала полезные ископаемые, восстанавливала производство, продавала и покупала.

Советскому Союзу это было нужно меньше всего.

Молотов отказался обсуждать объединение, пока не будет улажен вопрос о репарациях.

Конференция зашла в тупик.

И Сталин предпочел бы, чтобы именно там она и оставалась, заметил про себя Володя.

II

Мир международной дипломатии был тесен, думал Грег Пешков. Одним из младших помощников в британской делегации на Московской конференции был Ллойд Уильямс, муж Дейзи, сводной сестры Грега. Внешне Ллойд сначала не понравился Грегу – он одевался как чопорный английский джентльмен. Но потом оказалось, что он отличный парень.

– Молотов – тот еще гад! – сказал Ллойд за водкой с мартини – они зашли в бар гостиницы «Москва» на пару рюмок.

– Так что же нам с ним делать?

– Я не знаю, но Британия не может мириться с этими задержками. Оккупация Германии стоит денег, которых мы не можем себе позволить, а суровая зима превращает эту проблему в кризис.

– Знаешь что? – сказал Грег, думая вслух. – Если Советы не захотят войти в игру, надо просто обойтись без них.

– Как же мы сможем это сделать?

– А чего мы хотим? – и Грег начал загибать пальцы: – Мы хотим объединить Германию – и провести выборы.

– Мы тоже.

– Мы хотим упразднить ничего не стоящие рейхсмарки и ввести новую валюту, чтобы немцы снова могли заниматься бизнесом.

– Да.

– И мы хотим спасти страну от коммунизма.

– Такова и британская политика.

– На востоке мы этого сделать не можем, потому что Советы нас не поддержат. Ну так и черт с ними! Мы контролируем три четверти Германии – давайте сделаем это в нашей зоне, а восточная часть страны пусть катится к чертям.

Ллойд задумался.

– А ты обсуждал это с начальством?

– Черта с два, конечно, нет! Это я так, потрепаться. Но слушай, почему бы и нет?

– Я должен предложить это Эрни Бевину.

– А я скажу пару слов Джорджу Маршаллу… – Грег отпил из бокала. – Водка – единственное, что у русских хорошо получается, – сказал он. – Ну а как поживает моя сестра?

– Ждет второго ребенка.

– И как она в качестве матери?

Ллойд рассмеялся.

– Ты думаешь, все так страшно?

– Я просто никогда не представлял ее себе домохозяйкой, – пожал плечами Грег.

– Она терпелива, спокойна и организованна.

– Она не наняла шесть нянек, чтобы они выполняли всю работу?

– Всего одну, и то чтобы иметь возможность уходить со мной по вечерам, обычно – на политические собрания.

– Ух ты… Она изменилась.

– Не особенно. Вечеринки она любит по-прежнему. А ты как – все еще один?

– У меня есть девушка, ее зовут Нелли Фордхэм, и я очень серьезно к ней отношусь. К тому же – ты, кажется, знаешь – у меня есть крестник.

– Да, – сказал Ллойд. – Дейзи мне все о нем рассказала. Джорджи.

Увидев на лице Ллойда легкое смущение, Грег почувствовал уверенность: тот знает, что Джорджи – сын Грега.

– Я очень его люблю.

– Это здорово.

В бар вошел член русской делегации, и Грег поймал на себе его взгляд. В нем было что-то очень знакомое. Ему было за тридцать, красивый, несмотря на ужасно короткую военную стрижку, от взгляда его голубых глаз делалось как-то неспокойно. Он дружески кивнул, и Грег спросил:

– Мы раньше не встречались?

– Может быть, – сказал русский. – В детстве я учился в Германии. В Берлинской мужской академии.

Грег покачал головой.

– А в Штатах когда-нибудь были?

– Нет.

Ллойд сказал:

– Это тот самый парень, у которого фамилия как у тебя – его зовут Володя Пешков.

Грег представился.

– Возможно, мы родственники. Мой отец, Грег Пешков, эмигрировал в 1914 году, оставив дома свою девушку беременной, и она потом вышла замуж за его старшего брата, Григория Пешкова. Может быть, мы братья по отцу?

Поведение Володи мгновенно изменилось.

– Это совершенно исключено, – сказал он. – Прошу меня простить. – И вышел из бара, так ничего и не взяв.

– Резко он как-то, – сказал Грег Ллойду.

– Резко, – согласился Ллойд.

– Вид у него был потрясенный.

– Должно быть, это из-за того, что ты сказал.

III

Это не могло быть правдой, твердил себе Володя.

Грег заявил, что Григорий женился на девчонке, которая была уже беременной от Льва. Если это было так, то человек, которого Володя звал отцом, на самом деле ему не отец, а дядя.

Возможно, это совпадение. Или этот американец просто клевещет, чтобы внести разлад.

И все равно от этого потрясения у Володи голова шла кругом.

Он вернулся домой в обычное время. Они с Зоей быстро поднимались по карьерной лестнице, и им дали квартиру в правительственном доме – в роскошном громадном здании, где жили и родители Володи. Григорий с Катериной уже пришли – они обычно приходили по вечерам, когда Коте пора было ужинать. Катерина купала внука, а потом Григорий пел ему песни и рассказывал сказки. Коте было девять месяцев, и он еще не говорил, но сказки слушать любил.

Володя следовал привычному вечернему распорядку как во сне. Он пытался вести себя как обычно, но обнаружил, что ему трудно разговаривать с обоими родителями. Рассказу Грега он не верил, но перестать думать об этом не мог.

Когда Котя заснул, а родители собирались уходить, Григорий спросил Володю:

– У меня что, прыщ на носу вскочил?

– Нет.

– Тогда чего ты так пялишься на меня весь вечер?

Володя решил сказать правду.

– Я познакомился с человеком из американской делегации, которого зовут Грег Пешков. Он полагает, что мы родственники.

– Это возможно.

Григорий произнес эти слова непринужденно, словно это не имело особенного значения, но Володя увидел, что у него покраснела шея – верный признак сдерживаемого волнения.

– В последний раз я видел брата в девятнадцатом. С тех пор я о нем ничего не слышал.

– Отца Грега зовут Лев, и у него был брат Григорий.

– Тогда Грег вполне может быть твоим двоюродным братом.

– Он сказал, что он мой брат по отцу.

Григорий сильнее покраснел и ничего не ответил.

– Как такое может быть? – вмешалась Зоя.

Володя сказал:

– По словам этого американца Пешкова, у Льва в Петербурге осталась беременная подруга, которая вышла замуж за его брата.

– Чушь какая! – сказал Григорий.

Володя взглянул на Катерину.

– А ты, мам, ничего не сказала.

Возникла долгая пауза. Само по себе это много значило. О чем им было думать, если в рассказе Грега не было правды? Володю бросило в озноб, словно морозный ветер прошелся по комнате.

Наконец мать сказала:

– Я была взбалмошной девчонкой… – Она взглянула на Зою. – Не такой благоразумной, как твоя жена… – Она глубоко вздохнула. – Григорий Пешков полюбил меня с первого взгляда – ну или почти сразу, идиот несчастный… – и она ласково улыбнулась мужу. – Но его братец Левка – красиво одевался, у него были сигареты, деньги на водку, дружки-бандиты. Левка мне больше нравился. Я была еще большей дурой.

– Так это правда? – ошарашенно сказал Володя. В глубине души он все еще отчаянно надеялся услышать «нет».

– Левка поступил со мной как всегда поступают такие, как он, – сказала Катерина. – Забрюхатил – и оставил.

– Значит, мой отец – Лев… – Володя посмотрел на Григория. – А ты – лишь мой дядя! – Ему показалось, что он сейчас упадет. Земля качалась и уходила из-под ног. Как во время землетрясения.

Зоя подошла к Володиному стулу и встала рядом, положив руку ему на плечо, чтобы утешить, а может быть, удержать.

Катерина продолжала:

– А Григорий повел себя так, как обычно и поступают такие, как он: стал обо мне заботиться. Он меня любил, он женился на мне, обеспечивал меня и моих детей. – Она взяла за руку сидевшего рядом с ней на диване Григория. – Я о нем не мечтала, и уж конечно, я его не заслужила, но Господь все равно дал мне его.

– Я боялся, что этот день наступит, – сказал Григорий. – С самого твоего рождения я боялся этого дня.

– Тогда почему вы держали это в тайне? – сказал Володя. – Почему просто не рассказали мне правду?

– Я не мог сказать тебе, что я не твой отец, – глухо произнес Григорий. Ему было трудно говорить. – Я слишком тебя любил.

Катерина сказала:

– Вот что я тебе скажу, дорогой мой сын. Послушай меня внимательно, и даже если ты никогда больше не захочешь слушать свою мать – это ты должен выслушать. Забудь про незнакомца в Америке, который когда-то соблазнил глупую девчонку. Посмотри на человека, который сидит перед тобой со слезами на глазах.

Володя взглянул на Григория и встретил умоляющий взгляд, от которого у него сжалось сердце.

Катерина продолжала:

– Этот человек кормил тебя, одевал тебя и любил тебя неизменно три десятка лет. Если слово «отец» хоть что-нибудь да значит – вот твой отец!

– Да, – сказал Володя. – Я знаю.

IV

Ллойд Уильямс прекрасно сработался с Эрни Бевином. У них было много общего, несмотря на разницу в возрасте. Во время четырехдневной поездки на поезде по заснеженной Европе Ллойд рассказал ему, что он, как и Бевин, был внебрачным сыном служанки. Оба они были горячими противниками коммунизма: Ллойд – в результате опыта, полученного в Испании, Бевин – потому что насмотрелся на тактику коммунистов в профсоюзном движении. «Они – рабы Кремля и тираны для всех остальных», – сказал Бевин, и Ллойд прекрасно понял, что он имел в виду.

Ллойд не стал относиться лучше к Грегу Пешкову, который всегда выглядел так, словно одевался на бегу: рукава сорочки расстегнуты, воротник пальто перекручен, шнурки не завязаны. Грег был парень проницательный, и Ллойд пытался вызвать у себя симпатию к нему, но он чувствовал в глубине, под внешним обаянием Грега, безжалостность. Дейзи говорила, что Лев Пешков был гангстером, и Ллойд мог представить у Грега такие же наклонности.

Однако Бевин ухватился за идею Грега относительно Германии.

– Как тебе кажется, он говорил от лица Маршалла? – спросил дородный министр иностранных дел со своим сильным западным акцентом.

– Он сказал, что нет, – ответил Ллойд. – Вы думаете, это может получиться?

– Я думаю, это лучшая идея из всего, что я слышал за эти три чертовых недели в этой чертовой Москве. Если он говорил серьезно, устрой-ка нам неформальный ужин – только Маршалл с этим юношей, ты и я.

– Я немедленно займусь этим.

– Но никому не говори. Надо, чтобы Советы не прознали об этом ни словечка. Иначе они обвинят нас в заговоре против них, и будут правы.

На следующий день они встретились в доме № 10 по Спасопесковской площади, где находилась резиденция американского посла, – это был причудливый особняк в неоклассическом стиле, построенный перед революцией. Маршалл был высокий и тощий, солдат до мозга костей; Бевин – полный, близорукий, нередко – с торчащей изо рта сигаретой; но они сразу же поладили. Оба предпочитали говорить начистоту. Бевина однажды сам Сталин обвинил в недостойных джентльмена речах, и министр иностранных дел очень гордился оказанной честью. И под расписанными потолками с канделябрами они принялись за работу – восстановление Германии без помощи СССР.

Они быстро пришли к соглашению насчет принципиальных вещей: новой валюты, объединения британской, американской и – если получится – французской зон; демилитаризации Западной Германии; выборов; и насчет нового Трансатлантического военного союза. Бевин прямо сказал:

– Сами понимаете, ничего из этого не выйдет.

Маршалл оторопел.

– Тогда я не могу понять, зачем мы это обсуждаем, – резко сказал он.

– В Европе – экономический спад. Эта схема не будет действовать – люди голодают. Лучшая защита от коммунизма – процветание. Сталин это понимает – вот потому он и хочет держать Германию в нищете.

– Я с вами согласен.

– Это означает, что мы должны заняться восстановлением. Но мы не можем это делать голыми руками. Нам нужны трактора, станки, экскаваторы, транспорт – и всего этого мы себе позволить не можем.

Маршал понял, куда он клонит.

– Американцы больше не хотят оказывать европейцам благотворительную помощь.

– Это справедливо. Но, наверное, США смогут найти способ дать нам в долг деньги, чтобы купить у вас оборудование.

Наступила тишина.

Маршалл терпеть не мог разбрасываться словами, но это было слишком долгое молчание даже для него.

Наконец он ответил.

– В этом есть смысл, – сказал он. – Я узнаю, что можно сделать.

Конференция длилась шесть недель, и к моменту, когда все разъехались по домам, ничего еще решено не было.

V

Еве Уильямс был год, когда у нее начали резаться задние зубы. Остальные вылезли довольно легко, но вот эти очень ее беспокоили. Ллойд с Дейзи мало чем могли тут помочь. Она чувствовала себя ужасно, она не могла спать, она не давала им спать тоже, и они тоже чувствовали себя ужасно.

У Дейзи денег было много, но жили они довольно скромно. Купили в Окстоне симпатичный домик в ряду смежных домов, и их соседями стали владелец магазинчика и строитель. Они завели маленький семейный автомобиль, новый «Моррис-8», развивающий скорость почти до шестидесяти миль в час. Дейзи все еще покупала красивую одежду, но у Ллойда было всего три костюма: вечерний, в белую полоску для палаты общин, и твидовый – для работы с избирателями по выходным.

Однажды поздно вечером Ллойд сидел в пижаме, пытаясь убаюкать капризничавшую Еву и в то же время пролистывая журнал «Лайф». Он заметил потрясающую фотографию, снятую в Москве. На ней была русская старушка в платке и в пальто, перевязанном шнурком, как перевязывают посылки; ее старое лицо избороздили морщины; она убирала снег на улице. И свет падал так, что возникало ощущение, что время над нею не властно и она была здесь тысячу лет. Он поискал фамилию фотографа – и увидел, что это Вуди Дьюар, с которым он встречался на конференции.

Зазвонил телефон. Ллойд взял трубку и услышал голос Эрни Бевина.

– Включи радио, – сказал Бевин, – Маршалл произносит речь, – и положил трубку, не дожидаясь ответа.

Ллойд спустился в гостиную, все еще держа на руках Еву, и включил радио. Передача называлась «Американ комментари». Корреспондент Би-би-си из Вашингтона Леонард Майэл вел репортаж из Гарвардского университета в Кэмбридже, Массачусетс.

– Госсекретарь сказал выпускникам, что восстановление Европы займет больше времени и потребует больших усилий, чем предполагалось ранее, – произнес Майэл.

Звучит многообещающе, с волнением подумал Ллойд.

– Тише, Ева, ну пожалуйста, – сказал он, и она – в виде исключения – затихла.

Тогда Ллойд услышал тихий, рассудительный голос Джорджа Маршалла.

– На ближайшие три-четыре года потребности Европы в иностранных поставках пищи и других необходимых продуктах – прежде всего из Америки – настолько превышают ее текущие возможности платить, что ей необходимо получать существенную дополнительную помощь… или ей придется столкнуться с ухудшением экономической, социальной и политической ситуации до крайне тяжелой степени.

Ллойд взволновался. «Существенная дополнительная помощь» – именно то, о чем просил Бевин.

– И путь решения проблемы – в том, чтобы разорвать порочный круг и восстановить уверенность европейцев в экономическом будущем, – сказал Маршалл. – Соединенные Штаты должны сделать все, что в их силах, чтобы помочь вернуть миру экономическое здоровье.

– Он это сделал! – торжествующе сказал Ллойд своей ничего не понимающей малютке-дочери. – Он сказал Америке, что надо оказать нам помощь! Но сколько? И как, и когда?

Голос сменился, и репортер сказал:

– Госсекретарь не представил подробного плана помощи Европе, а сказал, что черновик программы составят сами европейцы.

– Это что, означает, что мы получили карт-бланш? – восторженно спросил Ллойд у дочки.

Снова зазвучал голос Маршалла и произнес:

– Инициатива, я полагаю, должна исходить от Европы.

Передача закончилась, и снова зазвонил телефон.

– Ты слышал? – спросил Бевин.

– Что это значит?

– Не спрашивай! – сказал Бевин. – Если задавать вопросы, можно получить ответы, которые тебе не понравятся.

– Ладно, – озадаченно сказал Ллойд.

– Неважно, что он имел в виду. Вопрос в том, что мы будем делать. Инициатива должна исходить от Европы, сказал он. Это подразумевает меня и тебя.

– Что я могу сделать?

– Собирай вещи, – сказал Бевин. – Мы возвращаемся в Париж.

Глава двадцать четвертая

1948 год

I

Володя находился в Праге с делегацией Красной Армии, ведущей переговоры с чешскими военными.

Они размещались в роскошном отеле «Империал», выполненном в стиле ар-деко.

Шел снег.

Володя скучал по Зое и маленькому Коте. Сыну было уже два года, и он учил новые слова с удивительной легкостью. Ребенок менялся так быстро, что каждый день он казался не похожим на самого себя вчера. А Зоя опять была беременна. Володя досадовал на необходимость провести две недели вдали от семьи. Большинство людей в этой группе видели в поездке возможность отдохнуть от своих жен, выпить побольше водки – а может быть, и повеселиться с незамужними женщинами. Володя же хотел только домой.

Переговоры военных действительно шли, но Володино в них участие было прикрытием для его настоящего задания, состоявшего в том, чтобы сообщать о деятельности в Праге неуклюжей советской тайной полиции, вечного соперника красноармейской разведки.

Сейчас Володя выполнял свою работу без особого рвения. Все, во что он когда-то верил, теперь пошло прахом. У него больше не было веры в Сталина, коммунизм и в исконную доброту русского народа. Даже его отец был ему не отец. Он сбежал бы на Запад, если бы смог найти способ забрать с собой туда Зою с Котей.

Однако это задание в Праге было ему по душе. Сейчас ему выпала редкая возможность делать что-то, что он считал правильным.

Две недели назад чешская коммунистическая партия полностью захватила власть в правительстве, вытеснив представителей других партий коалиции. Министр иностранных дел Ян Масарик, герой войны, демократ и антикоммунист, оказался под арестом в своей официальной резиденции, на верхнем этаже Чернинского дворца. За этим переворотом, без сомнения, стояла тайная полиция Советского Союза. На самом деле муж Володиной сестры, полковник Илья Дворкин, тоже был в Праге и жил в той же гостинице – и практически наверняка имел к этому отношение.

Начальник Володи, генерал Лемитов, считал этот переворот катастрофой для СССР в области отношений с международным сообществом. Масарик представил всему миру доказательство, что, даже находясь в тени СССР, восточноевропейские страны могут быть свободными и независимыми. Он дал возможность Чехословакии при коммунистическом правительстве, состоящем в дружеских отношениях с Советским Союзом, в то же время носить одежды буржуазной демократии. Это было отличное урегулирование, так как давало Советскому Союзу все, что ему было нужно, – и в то же время удовлетворяло американцев. Но теперь равновесие было нарушено.

Однако Илья ликовал.

– Буржуазные партии сокрушены! – сказал он Володе вечером в гостиничном баре.

– А ты знаешь, что происходит в американском сенате? – мягко спросил Володя. – Ванденберг, этот старый изоляционист, произнес в защиту плана Маршалла речь на час двадцать минут – и ему устроили овации!

Смутные идеи Джорджа Маршалла превратилась в план – в основном благодаря лисьей хитрости британского министра иностранных дел Эрни Бевина. По Володиному мнению, Бевин относился к самой опасной разновидности антикоммунистов: социал-демократ из рабочего класса. Несмотря на свою тучность, он действовал быстро. С молниеносной скоростью он собрал в Париже конференцию, с энтузиазмом принявшую гарвардскую речь Джорджа Маршалла.

От шпионов в Министерстве иностранных дел Володя знал, что Бевин намерен применить к Германии план Маршалла без участия России. И Сталин сразу попался в ловушку Бевина, потребовав от восточноевропейских стран, чтобы они отвергли план помощи Маршалла.

Теперь же советская тайная полиция, казалось, делала все возможное, чтобы способствовать принятию законопроекта Маршалла в конгрессе.

– В сенате все были настроены отвергнуть идею Маршалла, – сказал Володя Илье. – Американские налогоплательщики не хотят финансировать этот проект. Но этот пражский переворот убедил их, что они должны это сделать, так как капитализм в Европе оказался под угрозой.

– Буржуазные чешские партии хотели принять взятку американцев! – возмущенно сказал Илья.

– Мы должны были позволить им это, – сказал Володя. – Это могло бы стать самым легким способом провалить весь план. Тогда конгресс мог не принять проект Маршалла – они же не хотят давать деньги коммунистам.

– План Маршалла – империалистическая уловка!

– Да, уловка, – сказал Володя. – И боюсь, действенная. Наши военные союзники создают антисоветский блок.

– С людьми, которые ставят палки в колеса продвижению коммунизма по планете, следует поступать соответственно.

– Да уж, следует…

Просто потрясающе, с каким постоянством люди вроде Ильи приходили к неверным политическим выводам.

– А мне следует отправляться спать.

Было всего десять, но Володя тоже пошел спать. Он лежал без сна, думая о Зое и Коте, и жалел, что не может поцеловать их на ночь.

Его мысли вернулись к работе. Два дня назад он встречался с Яном Масариком, символом чешской независимости, – это было на церемонии у могилы его отца Томаша Масарика, основателя и первого президента Чехословакии. Масарик-младший был в пальто с меховым воротником, с непокрытой головой, несмотря на снегопад, и казался сломленным и подавленным.

Если бы удалось убедить его продолжать оставаться министром иностранных дел, можно было бы достичь какого-то компромисса, размышлял Володя. Внутренняя политика Чехословакии могла иметь глубоко коммунистическую направленность, но в международных вопросах можно было сохранять нейтралитет или в крайнем случае минимизировать антиамериканские действия. У Масарика были и дипломатические навыки, и международный авторитет, дающие возможность балансировать на этой нити.

Володя решил завтра предложить это Лемитову.

Он спал урывками и проснулся, когда еще не было шести – словно от воображаемого будильника, прозвучавшего в сознании: это было что-то сказанное вчера вечером Ильей. Володя мысленно прокрутил весь разговор. Когда Илья сказал про людей, «которые ставят палки в колеса продвижению коммунизма», он имел в виду Масарика; а когда энкавэдэшник говорит, что с кем-то «следует поступать соответственно» – это всегда означает «убить».

А потом Илья рано отправился спать – видимо, утром его ждал ранний подъем.

«Какой же я дурак, – подумал Володя. – Все признаки были налицо, а мне понадобилась целая ночь, чтобы это понять».

Он вскочил с кровати. Может быть, он еще успеет.

Он быстро собрался, надел теплое пальто, шарф и шапку. Ни одного такси у гостиницы не было, еще слишком рано. Он мог вызвать армейский автомобиль, но пока шофер проснется и подаст машину – пройдет добрых полчаса.

Он пошел пешком. До Чернинского дворца было километра два-три. Он направился на запад, оставил позади величественный центр Праги, перешел по Карлову мосту на другую сторону и поспешил в гору, к замку.

Масарик его не ждал, и министр иностранных дел вовсе не был обязан давать аудиенцию полковнику Красной Армии. Но Володя не сомневался, что Масарик согласится его принять – хотя бы из любопытства.

Он быстро шел через снегопад и в шесть сорок пять был уже в Чернинском дворце. Это было огромное здание в стиле барокко, с длинным рядом коринфских полуколонн на трех верхних этажах. Володя с удивлением обнаружил, что замок охраняется слабо. Часовой махнул ему на дверь. Володя без помех прошел через роскошный холл.

Он ожидал увидеть на вахте за стойкой обычного кретина из секретной полиции, но там никого не было. Это был плохой знак, и его душу наполнили недобрые предчувствия.

Из холла имелся выход во внутренний двор. Володя выглянул в окно – и ему показалось, что в снегу словно спит человек. Может быть, он напился и упал; если так, он может замерзнуть насмерть.

Володя попробовал открыть дверь – она оказалась не заперта.

Он бросился через квадрат двора. На земле лицом вниз лежал человек в синей шелковой пижаме. Снега на нем не было, значит, он лежал так всего несколько минут. Володя опустился рядом с ним на колени. Человек лежал совершенно неподвижно и, кажется, не дышал.

Володя поднял голову. Во двор смотрели ряды совершенно одинаковых окон – как солдаты на параде. Все они в эту морозную погоду были закрыты – лишь одно, в вышине, как раз над человеком в пижаме, было широко распахнуто.

Как будто оттуда кого-то сбросили.

Володя перевернул безжизненное тело и взглянул человеку в лицо.

Это был Ян Масарик.

II

Через три дня Объединенный комитет начальников штабов представил президенту Трумэну план на случай внезапной войны, чтобы противостоять оккупации Восточной Европы Советами.

В прессе животрепещущей темой стала угроза третьей мировой войны.

– Мы же только что победили в войне! – сказала Грегу Джеки Джейкс. – Как же получилось, что вот-вот начнется новая?

– Я и сам все время задаю себе этот вопрос, – ответил Грег.

Они сидели на скамейке в парке – у Грега был перерыв, они с Джорджи играли в футбол.

– Я так рада, что он еще мал, чтобы воевать.

– Я тоже.

Они посмотрели на сына – он стоял рядом со светловолосой девочкой его возраста и что-то ей говорил. Шнурки его кед развязались, рубашка не заправлена. Ему было двенадцать лет, и он быстро рос. На верхней губе уже появилось несколько мягких черных волосков, и он казался на три дюйма выше, чем неделю назад.

– Мы стараемся переправить наши войска из Европы домой как можно скорее, – сказал Грег. – И англичане, и французы – тоже. Но Красная Армия не трогается с места. В результате в Германии сейчас в три раза больше их солдат, чем наших.

– Американцам не нужна новая война.

– Ты абсолютно права. А Трумэн надеется в ноябре победить на президентских выборах, так что он сделает все возможное, чтобы избежать войны. И тем не менее война может начаться.

– У тебя скоро демобилизация. Что ты собираешься делать?

Ее голос дрогнул, и у Грега появилось подозрение, что она задала его не случайно, как хотела показать своим небрежным тоном. Он взглянул на нее, но ее лицо было непроницаемо.

– Если Америка не окажется втянута в войну, – ответил он, – я в 1950 году буду баллотироваться в конгресс. Отец согласен финансировать мою избирательную кампанию. Я начну ее, как только пройдут президентские выборы.

Она отвела взгляд.

– А за какую партию? – равнодушно спросила она. Грег удивился: неужели он сказал что-то такое, что ее обидело?

– За республиканцев, конечно.

– А жениться не думаешь?

Грег оторопел.

– Почему ты спрашиваешь?

Она пытливо взглянула на него.

– Ты собираешься жениться? – настойчиво повторила она.

– Ну, вообще-то собираюсь. Ее зовут Нелли Фордхем.

– Я так и думала. Сколько ей лет?

– Двадцать два. Что значит – ты так и думала?

– Политику нужна жена.

– Я ее люблю!

– Не сомневаюсь. В ее семье есть политики?

– У нее отец – юрист в Вашингтоне.

– Хороший выбор.

Грег почувствовал раздражение.

– Ты ведешь себя очень цинично.

– Грег, я знаю тебя. Господи боже, я спала с тобой, когда ты был ненамного старше, чем сейчас Джорджи. У тебя получится надуть кого угодно – только не свою мать и не меня!

Она была проницательна, как всегда. Его мать тоже относилась к этой помолвке скептически. Они были правы: он делал это ради карьеры. Но Нелли была миловидна и обаятельна и обожала Грега, так почему бы и нет?

– Я скоро с ней встречаюсь здесь неподалеку, мы договорились пойти пообедать, – сказал он.

Джеки спросила:

– А Нелли знает про Джорджи?

– Нет. И пусть так и будет.

– Ты прав. Внебрачный ребенок – само по себе достаточно плохо, а уж черный точно мог бы испортить тебе карьеру.

– Я знаю.

– Хуже – только жена-негритянка.

Грег так удивился, что у него сразу вырвалось:

– А ты что, думала, я женюсь на тебе?

Она помрачнела.

– Черт, разумеется, нет! И если бы мне даже предложили выбрать между тобой и тем маньяком, что растворял своих жертв в кислоте, я бы попросила дать мне время подумать.

Он знал, что она врет. На миг он задумался, не жениться ли на Джеки. Межрасовые браки были необычны и вызывали враждебное отношение как у белых, так и у черных, но некоторые шли на это – и мирились с последствиями. Ни одна девчонка не нравилась ему так, как Джеки, даже Маргарет Каудри, с которой он встречался пару лет, пока ей не надоело ждать от него предложения. Джеки была остра на язык, но ему это нравилось – может быть, потому, что его мать была такой же. Было что-то очень привлекательное в мысли, что они втроем будут все время вместе. Джорджи научился бы звать его «папа». Они могли бы купить дом где-нибудь, где живут люди широких взглядов, – где-нибудь, где много студентов и молодых преподавателей, может быть – в Джорджтауне.

Потом он увидел, что светловолосую подружку Джорджи зовут родители и суровая белокожая мать сердито грозит ей пальцем, – и понял, что жениться на Джеки – самая плохая идея на свете.

Джорджи вернулся к Грегу с Джеки.

– Как дела в школе? – спросил его Грег.

– Теперь мне там нравится больше, чем раньше, – сказал мальчик. – Математика стала интереснее.

– У меня всегда было хорошо с математикой, – сказал Грег.

– Какое совпадение, – сказала Джеки.

Грег поднялся.

– Мне пора. – Он положил руку Джорджи на плечо. – Занимайся математикой хорошенько, приятель!

– Конечно, – сказал Джорджи.

Грег помахал Джеки и ушел.

Несомненно, она, как и он, думала о его браке. Она знала, что демобилизация станет переломным моментом в его жизни. Ему нужно будет принимать решение о своем будущем. Не могла она серьезно думать, что он на ней женится, но в глубине души, должно быть, лелеяла эту мечту. С которой он теперь покончил. Ну что ж, очень жаль. Даже будь она белой, он не смог бы на ней жениться. Да, он был в нее влюблен и любил ребенка, но ведь у него вся жизнь впереди, и ему была нужна жена со связями и с возможностями поддержать его. А отец Нелли был влиятельным человеком в республиканской партии.

Он дошел пешком до «Неаполя», итальянского ресторана в нескольких кварталах от парка. Нелли была уже там. Ее медно-рыжие кудри выбились из-под маленькой зеленой шляпки.

– Выглядишь великолепно! – сказал он. – Надеюсь, я не опоздал? – добавил он, садясь.

Нелли сидела с каменным лицом.

– Я видела тебя в парке, – сказала она.

«А, черт», – подумал Грег.

– Я пришла немного раньше и решила посидеть там. Ты меня не видел. Потом я почувствовала себя так, словно подсматриваю, и ушла.

– Значит, ты видела моего крестника? – сказал он с наигранным оживлением.

– А он именно крестник? Странно, что тебя позвали крестить ребенка. Ты ведь никогда не ходишь в церковь.

– Но к ребенку я отношусь хорошо!

– Как его зовут?

– Джорджи Джейкс.

– Ты никогда раньше о нем не говорил.

– Разве?

– Сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Значит, когда он родился, тебе было шестнадцать. Рановато становиться крестным отцом.

– Может быть.

– А чем зарабатывает его мать?

– Она официантка. В то время она была актрисой. Ее сценическое имя было Джеки Джейкс. Я познакомился с ней на съемках, у моего отца на киностудии. – Это более-менее недалеко от истины, подумал Грег, чувствуя неловкость.

– А кто его отец?

Грег покачал головой.

– Джеки не замужем.

Подошла официантка.

– Будешь коктейль? – спросил Грег Нелли. Может быть, это ослабит напряженность. – Два мартини, – сказал он официантке.

– Сию минуту, сэр.

Едва официантка отошла, Нелли сказала:

– Отец мальчика – ты, так ведь?

– Крестный отец.

– Да прекрати! – в ее голосе зазвучало презрение.

– Почему ты так решила?

– Хоть он и черный, но похож на тебя. У него тоже постоянно развязаны шнурки и не заправлена рубашка, как у тебя. А когда он охмурял ту белокурую девочку, она слушала его, раскрыв рот. Конечно, он твой!

Грег сдался. Он вздохнул и сказал:

– Я собирался сказать тебе.

– Когда?

– Я ждал подходящего момента.

– Подходящий момент должен был настать прежде, чем ты сделал предложение.

– Прости, – сказал он. Он был смущен, но настоящего раскаяния не чувствовал, считая, что она делает из мухи слона.

Официантка принесла меню, и они стали выбирать блюда.

– Спагетти болоньез – то, что надо! – сказал Грег.

– А я буду салат.

Им принесли мартини. Грег поднял свой бокал и сказал:

– За умение прощать в браке!

Нелли не притронулась к бокалу.

– Я не смогу выйти за тебя замуж, – сказала она.

– Милая, ну ладно тебе, не перегибай палку. Я же извинился.

Она покачала головой.

– Ты правда не понимаешь?

– Чего я не понимаю?

– Эта женщина, которая сидела с тобой на скамейке в парке, – она же тебя любит!

– Любит? – Еще вчера Грег стал бы это отрицать, но после сегодняшнего разговора он был уже не так уверен.

– Конечно. Почему она так и не вышла замуж? Она достаточно красива. Если бы она действительно захотела, то уже нашла бы человека, готового воспитывать приемного сына. Но она любит тебя, прохвоста.

– Я в этом не уверен.

– И мальчик тебя обожает.

– Как любимого дядюшку.

– Вот только ты не дядюшка. – Она толкнула ему через стол свой бокал. – Сам пей мой мартини.

– Милая, ну пожалуйста, успокойся.

– Я ухожу, – сказала она, вставая.

Грег не привык, чтобы его бросали. И он обнаружил, что это неприятно. Неужели он теряет свое обаяние?

– Но я хочу на тебе жениться! – сказал он. И сам понял, как жалко это прозвучало.

– Ты не можешь на мне жениться, Грег, – сказала она. Она стянула с пальца алмазное кольцо и положила на красную клетчатую скатерть. – У тебя уже есть семья.

И она вышла из ресторана.

III

Мировой кризис достиг критической точки в июне, и Карла с семьей оказались как раз в центре событий.

План Маршалла был утвержден президентом Трумэном, и в Европу начали отправлять первые партии товаров – к ярости Кремля.

В пятницу 18 июня западные союзники предупредили немцев, что в восемь часов вечера будет сделано важное заявление. Семья Карлы собралась в кухне вокруг радиоприемника, включила «Радио Франкфурта» и взволнованно ждала. Вот уже три года как закончилась война, но они до сих пор не знали, что готовило им будущее: капитализм или коммунизм, объединение или разделение, свободу или рабство, процветание или нищету.

Вернер сидел рядом с Карлой, держа на коленях Валли, которому было уже два с половиной года. Год назад они без лишнего шума поженились. Карла снова работала медсестрой, к тому же она была депутатом городского совета от партии социал-демократов. Как и муж Фриды Генрих.

В Восточной Германии русские запретили социал-демократическую партию, но Берлин был в советском секторе оазисом, где управлял совет из представителей четырех союзных держав, называемый Комендатурой, который не утвердил этот запрет. В результате социал-демократы победили, а коммунисты заняли жалкое третье место, пропустив вперед консервативную христианско-демократическую партию. Русские были возмущены и делали все возможное, чтобы создать препятствия избранным депутатам. Карлу это приводило в отчаяние, но она не расставалась с надеждой на независимость от Советов.

Вернеру удалось начать свой маленький бизнес. Он обшарил руины отцовской фабрики и набрал небольшой запас электроматериалов и радиодеталей. Немцы не могли себе позволить покупать новые радиоприемники, но всем хотелось починить старые. Вернер нашел нескольких инженеров, работавших раньше на фабрике, и усадил за работу – чинить испорченные приемники. А сам стал управляющим и продавцом, ходил от дома к дому, от квартиры к квартире, обивал пороги, находил покупателей.

Мод, тоже сидевшая в тот вечер за кухонным столом, работала у американцев переводчиком. Она была одной из лучших и часто переводила на собраниях в Комендатуре.

Брат Карлы Эрик носил полицейскую форму. Вступив в коммунистическую партию – к огорчению всей семьи, – он получил работу полицейского в новых войсках Восточной Германии, созданных русскими оккупантами. Эрик говорил, что западные союзники пытаются расколоть Германию надвое. «Вы, социал-демократы – сепаратисты», – говорил он, цитируя точку зрения коммунистов, как прежде бездумно повторял слова нацистской пропаганды.

– Западные союзники не занимались никаким разделением, – возражала Карла. – Они открыли границы между своими зонами. Почему бы Советам не сделать то же самое? Тогда мы бы снова стали одной страной. – Но он, казалось, не слышал ее.

Ребекке было уже почти восемнадцать лет. Карла с Вернером официально ее удочерили. Она заканчивала школу и собиралась идти учиться на медсестру.

Карла снова была беременна, хотя Вернеру об этом пока не говорила. Она волновалась. У него были приемная дочь и сын, но теперь будет и собственный ребенок. Она знала, что он придет в восторг, когда она ему скажет. Но она решила подождать, чтобы быть до конца уверенной.

Но как же ей нужно было знать, в какой стране будут жить ее дети!

По радио выступал американский офицер по имени Роберт Локнер. Он вырос в Германии и говорил по-немецки без усилий. Начиная с семи часов утра в понедельник, сказал он, Западная Германия переходит на новую валюту, немецкую марку.

Карла не удивилась. Рейхсмарки с каждым днем обесценивались все больше. Большинство людей получали зарплату – если у них вообще была работа – в рейхсмарках, и можно было ими оплачивать траты первой необходимости – такие, как продовольственный паек и проезд, но все предпочитали работать за продукты или сигареты. Вернер своим работникам платил рейхсмарками, но выполнение срочных заказов предлагал клиентам за пять сигарет, доставку в любую точку города – за три яйца.

Карла знала от Мод, что новую валюту обсуждали в Комендатуре. Русские требовали печатные формы, чтобы иметь возможность печатать деньги. Но они уже обесценили прежнюю валюту, напечатав слишком много, и не было смысла вводить новую валюту, если с ней повторится то же самое. В результате Запад отказался, и Советы надулись.

Теперь Запад решил действовать, не ожидая сотрудничества Советов. Карла была довольна, так как с новой валютой Германии должно было стать легче, но она со страхом ждала реакции русских.

Живущие в Западной Германии могли обменивать шестьдесят старых рейхсмарок на три немецкие марки и девяносто новых пфеннигов, сказал Локнер.

Потом он сказал, что в Берлине это происходить не будет, во всяком случае поначалу – и по кухне пронесся общий стон.

Карла, ложась спать, все думала, что будут делать Советы. Она лежала рядом с Вернером, прислушиваясь краем уха, не заплачет ли в другой комнате Валли. Советские оккупанты в последние месяцы становились все более недовольными. Из американской зоны советской тайной полицией был похищен и содержался в заключении журналист Дитер Фрид. Сначала Советы заявляли, что им об этом совершенно ничего не известно, а потом сказали, что арестовали его за шпионаж. Троих студентов исключили из университета за критику русских в журнале. И что хуже всего, советский самолет-истребитель, пролетая рядом со снижающимся пассажирским самолетом «Британо-Европейских авиалиний», задел его крыло, вызвав крушение обоих самолетов, в результате чего погибли команда пассажирского самолета, десять пассажиров и советский пилот. Когда русские злились, всегда страдал и кто-то другой.

На следующее утро Советы объявили, что ввозить немецкие марки в Восточную Германию – преступление. Это относилось и к Берлину, было сказано в постановлении, как к «части советской зоны». Американцы немедленно осудили эту фразу, заявив, что Берлин – интернациональный город, но напряженность росла, и беспокойство Карлы не проходило.

В понедельник Западная Германия ввела новую валюту.

Во вторник у дома Карлы появился курьер Красной Армии и вызвал ее в муниципалитет.

Ее уже так вызывали, но все равно, когда она вышла из дома, ей стало страшно. Ничто не мешало русским ее арестовать. Коммунисты точно так же злоупотребляли властью, как и нацисты. Они даже стали использовать старые концентрационные лагеря.

Знаменитая Красная ратуша была разрушена бомбами, и городские власти располагались в новом здании на Парокельштрассе. Оба здания находились в районе Митте, где жила Карла, – теперь это была советская зона.

Явившись туда, Карла увидела исполняющую обязанности мэра Луизу Шредер и других, тоже вызванных на собрание, которое проводил офицер связи майор Очкин. Он проинформировал их, что валюта Восточной Германии будет изменена и в будущем в советской зоне будет иметь хождение только остмарка.

Исполняющая обязанности мэра немедленно увидела уязвимое место.

– Вы хотите сказать, что это положение будет действовать на всей территории Берлина?

– Да.

Фрау Шредер запугать было нелегко.

– По действующему в городе законодательству, советские оккупационные власти не могут вводить это положение для других секторов, – твердо сказала она. – Необходимо обсудить это с представителями других союзных государств.

– Они возражать не станут, – и он вручил ей листок бумаги. – Это декрет маршала Соколовского. Представьте его завтра городскому совету.

Вечером Карла, ложась с Вернером в постель, сказала:

– Видишь, какая у русских тактика. Если городской совет примет декрет, демократически настроенным западным союзникам будет трудно опротестовать его.

– Но совет его не примет. Коммунисты в меньшинстве, а больше никто за остмарку голосовать не будет.

– Да. Вот я и думаю, какой козырь маршал Соколовский прячет в рукаве.

На следующее утро в газетах писали, что с пятницы в Берлине будут конкурировать две валюты: немецкая марка и восточная марка. Оказалось, что американцы тайком ввезли в деревянных ящиках с маркировкой «Clay» and «Bird Dog» и попрятали в укромных местах по всему Берлину 250 миллионов новых марок.

В течение дня до Карлы начали доходить слухи из Западной Германии. Новые деньги чуть ли не чудо там сотворили. За одну ночь в витринах магазинов появились новые товары: корзинки с вишнями и аккуратно связанные пучки моркови из окрестных сел, масло, яйца и выпечка и долго хранившиеся на складах такие предметы роскоши, как новые туфли, дамские сумочки и даже чулки – по четыре немецких марки за пару. Люди ждали, когда можно будет продавать товары за настоящие деньги.

После обеда Карла отправилась в муниципалитет – на заседание совета, назначенное на четыре часа дня. Приблизившись, она увидела, что на улицах вокруг здания припаркованы десятки красноармейских грузовиков, а их водители бродят вокруг и курят. Машины в основном были американские, должно быть полученные Советским Союзом по лендлизу во время войны. Об их намерениях она начала догадываться, когда до нее стал доноситься шум неуправляемой толпы. Она заподозрила, что припрятанным в рукаве козырем советского губернатора была полицейская дубинка.

Перед зданием муниципалитета над толпой в несколько тысяч человек – большинство было со значками коммунистической партии – реяли красные флаги. От грузовиков, на которых стояли динамики, гремели гневные речи, и толпа скандировала: «Позор сепаратистам!»

Как ей попасть внутрь здания, Карла не знала. Горстка полицейских равнодушно наблюдала, не делая попыток помочь депутатам пройти через толпу. Карла с болью вспомнила, что вот таким же было отношение полицейских в тот день, когда пятнадцать лет назад коричневорубашечники громили редакцию ее матери. Она была совершенно уверена, что депутаты от коммунистов уже внутри и что если социал-демократы не попадут в здание, то меньшинство примет декрет и заявит, что это законно.

Она сделала глубокий вдох и стала протискиваться через толпу.

Несколько шагов ей удалось сделать незамеченной. Потом кто-то ее узнал. «Американская проститутка!» – крикнул кто-то, указывая на нее. Она целеустремленно двигалась дальше. Кто-то другой плюнул на нее, и сгусток слюны повис на платье. Она продолжала путь, но ею овладела паника. Ее окружали люди, которые ее ненавидели, это было совсем незнакомое чувство, и ей захотелось бежать отсюда. Ее толкнули, но она удержалась на ногах. Чья-то рука ухватила ее за платье, и она вырвалась. Раздался звук рвущейся ткани. Она чуть не завизжала. Что они сделают, сорвут с нее всю одежду?

Она услышала, что кто-то еще пробивается сквозь толпу следом за ней, и, обернувшись, увидела Генриха фон Кесселя, мужа Фриды. Он добрался до нее, и дальше они пошли уже вместе. Генрих действовал более энергично, наступал на ноги и вовсю работал локтями, и вместе они двигались быстрее и наконец добрались до двери и вошли.

Но пытка еще не закончилась. Внутри тоже были коммунисты-демонстранты, их были сотни. По коридорам приходилось пробиваться. В конференц-зале демонстранты были повсюду – не только на галерее для публики, но и на местах депутатов. И вели они себя так же агрессивно, как и снаружи.

Кое-кто из социал-демократов был уже там, другие появились следом за Карлой. Каким-то образом из шестидесяти трех большинство смогло проложить себе дорогу сквозь толпу. Карла почувствовала облегчение. Врагам не удалось запугать их.

Когда спикер собрания призвал к порядку, член совета от коммунистов, вскочив на скамью, потребовал, чтобы демонстранты остались. Когда он увидел Карлу, то крикнул: «А предателей – вон отсюда!»

Как это все ужасно напоминало тридцать третий год: угрозы, запугивания, применение грубой силы против демократии. Карла была в отчаянии.

Взглянув на галерею, она с ужасом заметила в орущей толпе своего брата Эрика.

– Ты же немец! – закричала она на него. – Ты жил при нацистах. Неужели тебя это ничему не научило?

Казалось, он ее не слышал.

Фрау Шредер стояла на трибуне, призывая всех успокоиться. Демонстранты свистели и осыпали ее насмешками. Возвысив голос до крика, она произнесла:

– Если городской совет не сможет нормально проводить обсуждение в этом здании, я перенесу собрание в американский сектор!

Хулиганские выходки продолжились, но двадцать шесть депутатов-коммунистов поняли, что такой вариант не будет отвечать их цели. Если городской совет один раз проведет заседание вне советской зоны, то это может повториться, а потом войти в обыкновение, и коммунисты уже не смогут на него воздействовать. После короткого спора один из них встал и велел демонстрантам выйти. Они потянулись к выходу, распевая «Интернационал».

– Совершенно ясно, кто ими руководит, – сказал Генрих.

Наконец стало тихо. Фрау Шредер рассказала о требовании русских и объяснила, что ввести его в действие вне советской зоны Берлина невозможно, если его не утвердят остальные союзные государства.

Представитель коммунистов произнес речь, в которой обвинил фрау Шредер в подчинении непосредственно Нью-Йорку.

Со всех сторон посыпались яростные обвинения и оскорбления. Наконец стали голосовать. Коммунисты единодушно поддержали декрет Советов, обвинив всех остальных в исполнении приказов извне. Все остальные проголосовали против, и акция провалилась. Берлин отказался подчиниться угрозам. Карла была измучена, но торжествовала.

Однако еще ничего не кончилось.

Когда они расходились, было уже семь часов вечера. Большая часть толпы рассеялась, но костяк хулиганов все еще слонялся у входа. Пожилую женщину-депутата, вышедшую из муниципалитета, проводили ударами кулаков и пинками. Полиция безучастно смотрела.

Карла с Генрихом вышли через боковую дверь в компании нескольких друзей, надеясь скрыться незамеченными, но за выходом наблюдал один из коммунистов с велосипедом. Он быстро укатил.

Депутаты поспешили прочь, но тот вернулся с несколькими головорезами. Кто-то подставил ножку, и Карла упала на землю. Ее больно ударили ногой – раз, другой, третий. Она в ужасе закрывала руками живот. Карла была беременна уже почти три месяца, а чаще всего именно на этом сроке случаются выкидыши. Неужели дитя Вернера погибнет, в отчаянии думала она, – на улице Берлина, от побоев бандитов-коммунистов?

Но вот они исчезли.

Депутаты поднялись с земли. Никто особенно тяжело не пострадал. Они и дальше двинулись вместе, опасаясь продолжения, но, похоже, коммунисты решили, что избили достаточно людей для одного дня.

Домой Карла попала в восемь вечера. Эрик не появлялся.

Вернер был вне себя, когда увидел ее синяки и порванное платье.

– Что случилось? – воскликнул он. – Что с тобой?

Она залилась слезами.

– Тебе плохо? Может быть, поедем в больницу? – спросил Вернер.

Она энергично замотала головой.

– Я не из-за этого, – сказала она. – Это просто синяки. Бывало и похуже… – Она тяжело опустилась на стул. – Боже, как я устала!

– Кто это сделал? – яростно спросил он.

– Обычные люди, – сказала она. – Эти называют себя не нацистами, а коммунистами, но они такие же. Снова начинается тридцать третий год.

Вернер обнял ее.

Она не могла успокоиться.

– Как долго у власти бандиты и убийцы! – всхлипывала она. – Кончится это когда-нибудь?

IV

Той ночью советское агентство новостей выпустило сообщение. С шести часов утра в Берлине прекращается въезд и выезд всего пассажирского и грузового транспорта – поездов, автомобилей и речных барж. Никакие товары не будут пропускать: ни еду, ни молоко, ни медикаменты, ни уголь. Поскольку электростанциям придется прекратить работу, то электроснабжение урезали – только для западных секторов.

Город оказался в блокаде.

Ллойд Уильямс находился в британском военном штабе. В парламенте наступили короткие каникулы, и Эрни Бевин уехал в отпуск на южное побережье Англии, в Сэндбэнкс. Но его настолько волновало происходящее в Берлине, что он послал туда Ллойда, чтобы тот наблюдал, как происходит введение новой валюты, и держал его в курсе.

Дейзи с Ллойдом не поехала. Их младшему сыну Дэйви было всего шесть месяцев, а кроме того, Дейзи с Евой Мюррей занимались созданием в Хокстоне женской клиники контроля за деторождением, которая вот-вот должна была открыться.

Ллойд отчаянно боялся, что этот кризис приведет к войне. Он уже сражался в двух войнах и совершенно не хотел увидеть третью. У него было двое маленьких детей, и он надеялся, что они будут жить в мире без войн. Он был женат на самой хорошенькой, самой чувственной и самой очаровательной женщине на планете и хотел провести рядом с ней много десятков лет.

Генерал Клэй, американский генерал-губернатор, помешанный на своей работе, приказал подчиненным готовить вооруженный конвой, чтобы пробиться по автотрассе от находящегося на западе Хельм-штедта прямиком через советскую территорию в Берлин, сметая все на своем пути.

Ллойд узнал про этот план одновременно с британским губернатором, сэром Брайаном Робертсоном, и услышал, как тот по-солдатски кратко отчеканил:

– Если Клэй это сделает, будет война.

Но ничто другое не имело смысла. Поговорив с младшими помощниками Клэя, Ллойд узнал, что у американцев появились другие предложения. Военный министр Кеннет Роял хотел остановить денежную реформу. Клэй ответил ему, что дело зашло слишком далеко, чтобы давать задний ход. Тогда Роял предложил эвакуировать всех американцев. Клэй сказал, что именно этого Советы и добиваются.

Сэр Брайан предложил снабжать город по воздуху. Многие полагали это невозможным. Кто-то подсчитал, что Берлину ежедневно требуется 4000 тонн продуктов и топлива. Хватит ли самолетов всего мира, чтобы возить столько грузов? Никто не знал. Тем не менее сэр Брайан приказал Королевской авиации приступать.

В пятницу во второй половине дня сэр Брайан отправился к Клэю, и Ллойда пригласили быть в числе сопровождающих. Сэр Брайан сказал генералу:

– Русские могут преградить дорогу вашему конвою и ждать, хватит ли у вас духа их атаковать; но я не думаю, что они станут сбивать самолеты.

– Не представляю, как нам удастся доставлять нужное количество грузов по воздуху, – сказал Клэй.

– Я тоже, – ответил сэр Брайан. – Но мы будем это делать, пока не придумаем что-нибудь получше.

Клэй снял трубку.

– Соедините меня с генералом Лемэй в Висбадене, – сказал он. Спустя минуту он произнес: – Кертис, у тебя есть самолеты, на которых можно возить уголь?

Возникла пауза.

– Уголь, – повторил Клэй уже громче.

Снова пауза.

– Да, именно это я и сказал: уголь.

Потом Клэй обернулся к сэру Брайану.

– Он говорит, что авиация Соединенных Штатов может перевозить что угодно.

Англичане вернулись в свой штаб.

В субботу Ллойд взял армейского шофера и отправился в советский сектор по личному делу. Он поехал по тому адресу, где был пятнадцать лет назад у семьи фон Ульрихов.

Он знал, что Мод по-прежнему жила там. В конце войны его мама и Мод возобновили переписку. В письмах Мод пыталась делать вид, что все хорошо, хотя было понятно, что они переживают тяжелые лишения. Помощи она не просила – и в любом случае Этель ничего не могла бы для нее сделать: в Англии питание было все еще по карточкам.

Дом выглядел совершенно иначе. В 1933 году это был красивый особняк, немного запущенный, но все еще элегантный. Теперь это была старая развалина. Почти во всех окнах вместо стекол были доски или газеты. На каменной кладке виднелись следы от пуль, а садовая стена обвалилась. Деревянные рамы и перила давно не красили.

Ллойд несколько секунд посидел в машине, глядя на дом. Когда он был здесь в последний раз, Гитлер только-только стал канцлером Германии. Тогда юный Ллойд и не представлял себе, какие ужасы увидит мир. Ни он, и никто другой не подозревал, как близко подойдет фашизм к победе над всей Европой и какие жертвы придется принести, чтобы его победить. Он почувствовал себя чем-то похожим на этот старый дом фон Ульрихов: потрепанный, обстрелянный, разбомбленный, он все еще держался.

Он прошел по дорожке к дому и, постучав, узнал служанку, открывшую дверь.

– Здравствуйте, Ада, вы меня не помните? – спросил он по-немецки. – Я Ллойд Уильямс.

Внутри дом выглядел получше, чем снаружи. Ада провела его в гостиную. На рояле в стеклянной вазе стояли цветы. Диван был накрыт ярким одеялом – конечно, чтобы скрыть дыры в обивке. Заклеенные газетами окна пропускали удивительно много света.

В комнату вошел двухлетний мальчик и оглядел Ллойда с ног до головы с откровенным любопытством. Одежду его явно шили дома, во внешности было что-то восточное.

– Ты кто? – спросил он.

– Меня зовут Ллойд. А ты кто?

– Валли, – сказал он. Потом он снова выбежал из комнаты, и Ллойд услышал, как он сказал кому-то: – Этот дядя так смешно разговаривает!

«Вот тебе и хороший немецкий», – подумал Ллойд.

Потом он услышал голос пожилой женщины:

– Не надо так говорить! Это невежливо.

– Извини, бабушка.

И в комнату вошла Мод.

Ллойд был поражен ее внешностью. Ей было под шестьдесят, но выглядела она на семьдесят. Ее волосы поседели, лицо было изможденным, а синее шелковое платье – поношенным. Она поцеловала его в щеку морщинистыми губами.

– Ллойд Уильямс, как я рада тебя видеть!

«Это моя тетя», – со странным чувством подумал Ллойд. Но она об этом не знала: Этель сохранила тайну.

Следом за Мод вошла Карла – ее было не узнать – и ее муж. Ллойд видел Карлу не по годам развитой одиннадцатилетней девочкой; теперь, подсчитал он, ей было двадцать шесть лет. Несмотря на осунувшийся вид – как у большинства немцев, – она была хорошенькая и держалась так уверенно, что Ллойда это удивило. Что-то в ее позе навело его на мысль, что, возможно, она беременна. Из писем Мод он знал, что Карла вышла замуж за Вернера, который как был в 1933-м славным и обаятельным, так и остался.

Они посидели с часок, рассказывая о произошедших событиях. Семья прошла через немыслимые кошмары, и они так и говорили, но у Ллойда оставалось чувство, что о самых ужасных подробностях они умалчивают. Он рассказал им о Дейзи и Еве. Во время разговора в комнату вошла девочка-подросток и спросила Карлу, можно ли ей пойти к подруге.

– Это наша дочь, Ребекка, – сказала Ллойду Карла.

Девочке было лет шестнадцать, и Ллойд подумал, что, должно быть, она приемная.

– А уроки ты сделала? – спросила Карла девочку.

– Я сделаю завтра утром.

– Пожалуйста, сделай сейчас, – твердо сказала Карла.

– Ну, мама!

– Не спорь, – сказала Карла. Она снова повернулась к Ллойду, и Ребекка выскочила из комнаты.

Они заговорили о кризисе. Карла, как депутат, хорошо понимала ситуацию. Будущее Берлина представлялось ей очень печальным. Она полагала, что русские просто будут морить голодом население, пока Запад не сдастся и не отдаст город целиком в распоряжение Советов.

– Позвольте, я покажу вам кое-что, способное изменить ваше мнение, – сказал Ллойд. – Давайте совершим небольшую поездку.

Мод осталась дома с Валли, а Карла и Вернер поехали с Ллойдом. Он велел шоферу отвезти их в Темпельхоф – аэропорт в американском секторе. Когда они приехали, он подвел их к высокому окну, откуда можно было смотреть на летное поле.

Там, на взлетно-посадочной полосе, выстроились друг за другом самолеты «Скайтрэйн С-47», больше десятка, некоторые с американской звездой, некоторые с опознавательным знаком британской авиации. Их грузовые люки были открыты, и у каждого стояло по грузовику. Немецкие носильщики и американские летчики разгружали самолеты. Среди грузов были мешки с мукой, бочки с керосином, коробки с медикаментами и деревянные ящики, в которые были упакованы тысячи бутылок молока.

Пока они смотрели, разгруженные самолеты отгоняли в сторону, и приземлялись новые.

– Это потрясающе, – сказала Карла, с горящими глазами наблюдая за разгрузкой. – Я никогда ничего подобного не видела!

– Никогда ничего подобного и не было, – ответил ей Ллойд.

– Но смогут ли англичане и американцы продолжать поставки? – сказала она.

– Я думаю, нам придется.

– Но как долго?

– Сколько понадобится, – сказал Ллойд.

И они смогли.

Глава двадцать пятая

1949 год

I

Двадцать девятого августа 1949 года, почти в самой середине века, Володя Пешков находился на плато Устюрт, в Казахстане, к западу от Каспийского моря. Это была каменистая пустыня далеко на юге СССР, где кочевники пасли коз – почти как в библейские времена. Володя сидел в военном грузовике, неприятно подпрыгивавшем на ухабистой дороге. Над ландшафтом, состоящим из камней, песка и низкорослого колючего кустарника, вставал рассвет. Костлявый верблюд, одиноко стоявший у дороги, проводил проезжающий грузовик недобрым взглядом.

В сумеречной дали Володя увидел башню для бомбы, освещенную вереницей прожекторов.

Зоя и другие ученые создали первую атомную бомбу по чертежам, которые Володя получил в Санта-Фе у Вилли Фрунзе. Это была плутониевая бомба имплозивного типа. Были и другие схемы, но эта сработала уже дважды: в Нью-Мексико и в Нагасаки.

Поэтому и сегодня она должна сработать.

Бомба получила кодовое название «РДС-1», но сами они называли ее «Первая молния».

Володин грузовик остановился перед башней. Взглянув наверх, он увидел на платформе группу ученых, возившихся с кабелями, идущими к детонаторам на корпусе бомбы. Фигура в синем комбинезоне сделала шаг назад, качнула светловолосой головой: Зоя. Володя почувствовал прилив гордости. «Моя жена! – подумал он. – Лучший физик – и мать двоих детей!»

Она совещалась с двумя коллегами, три головы сблизились, споря. Володя надеялся, что все в порядке.

Только эта бомба сейчас могла спасти Сталина.

Все остальное сейчас обернулось против Советского Союза. Западная Европа решительно выбрала демократию – ее отпугнула от коммунизма кремлевская тактика запугивания и подкупил взятками план Маршалла. Советский Союз уже даже не мог контролировать Берлин – воздушный мост без перерыров существовал уже почти год, и Советский Союз сдался и открыл железные и автомобильные дороги. В Восточной Европе Сталин сохранял власть лишь с помощью грубой силы. Трумэн был вновь избран президентом и мнил себя главой мира. Американцы накапливали ядерное оружие и размещали в Британии бомбардировщики «B-29», готовые превратить Советский Союз в радиоактивную пустыню.

Но сегодня все могло измениться.

Если бомба взорвется так, как должна, СССР и США вновь окажутся на равных. Когда Советский Союз сможет угрожать Америке ядерными разрушениями, с американским доминированием в мире будет покончено.

Володя уже не знал, к добру это или к худу.

Если бомба не взорвется – и Зою и Володю наверняка репрессируют, отправят в лагеря или просто расстреляют. Володя уже поговорил с родителями, и они обещали заботиться о Коте и Галинке.

Как и в том случае, если в ходе испытаний Володя и Зоя погибнут.

В прибывающем свете дня Володя увидел рассыпанные на разном расстоянии от башни разнообразные постройки: дома из кирпича и дерева, мост над пустотой и вход в какое-то подземное строение. По-видимому, военные хотели испытать силу взрыва. Приглядевшись повнимательнее, он увидел грузовики, танки, старые самолеты и предположил, что они помещены там с той же целью. Ученые собирались исследовать и влияние атомного взрыва на живые существа: там были лошади, коровы, овцы, собаки в будках.

Совещавшиеся на платформе нашли решение. Трое ученых покивали и вернулись к работе.

Через несколько минут Зоя спустилась и поздоровалась с мужем.

– Все в порядке? – спросил он.

– Мы думаем, что да, – ответила Зоя.

– Вы – думаете, что да?

– Ну конечно, – пожала она плечами, – мы же никогда раньше этого не делали.

Они сели в грузовик и поехали – через и так уже пустынные земли – к далекому бункеру управления.

Сразу же за ними ехали другие ученые.

В бункере все они надели защитные сварочные очки. Пошел отсчет.

Когда осталось шестьдесят секунд, Зоя взяла Володю за руку.

Когда осталось десять секунд, он улыбнулся ей и сказал:

– Я тебя люблю!

Когда осталась секунда, он затаил дыхание.

Потом ему показалось, словно внезапно взошло солнце. Пустыню залил яркий свет – ярче, чем в полдень. В стороне, где находилась бомба, поднялся огненный шар – невозможно высоко, до самой луны. Володю поразили неистовые цвета огненного шара: зеленый, сиреневый, оранжевый, фиолетовый.

Шар превратился в гриб, и шляпка-зонт продолжала подниматься. Теперь их ушей достиг звук: грохот, словно самая большая в Красной Армии пушка выстрелила всего в метре от них; а после – громовые раскаты, напомнившие Володе ужасную бомбардировку Зееловских высот.

Наконец облако стало рассеиваться и шум стих.

Наступила долгая потрясенная тишина.

Кто-то сказал:

– Господи, такого я себе и представить не мог.

Володя обнял жену.

– У вас получилось! – сказал он.

Она осталась серьезной.

– Да, – сказала она. – Но что именно у нас получилось?

– Вы спасли коммунизм, – сказал Володя.

II

– Русские сделали бомбу по чертежам нашей бомбы «Толстяк», которую мы сбросили на Нагасаки, – сказал агент контрразведки Билл Бикс. – Кто-то дал им эти чертежи.

– Откуда вы знаете? – спросил его Грег.

– От перебежчика.

Они сидели у Бикса в выстланном коврами кабинете в штаб-квартире ФБР. Было девять часов утра. Бикс был без пиджака. На рубашке под мышками виднелись пятна пота, хотя в помещении было достаточно прохладно – работали кондиционеры.

– По словам этого парня, – продолжал Бикс, – полковник разведки Красной Армии получил чертежи от одного из ученых, принимавших участие в «Манхэттенском проекте».

– А он не сказал от кого?

– Что за ученый, он не знает. Потому я и пригласил вас. Нам нужно найти предателя.

– ФБР тогда их всех проверяло.

– И большинство были политически неблагонадежными! Только мы ничего не могли с этим поделать. Но вы знали их лично.

– А кто этот полковник Красной Армии?

– Я как раз хотел сказать. Вы его знаете. Его имя – Владимир Пешков.

– Мой брат по отцу!

– Да.

– Я бы на вашем месте заподозрил меня, – сказал Грег со смешком, но почувствовал себя очень неуютно.

– О, еще бы, конечно, мы подозревали, – сказал Бикс. – В отношении вас было проведено такое тщательное расследование, какого я еще не видел за двадцать лет работы в Бюро.

– Да что вы говорите! – Грег взглянул на него с сомнением.

– Ваш мальчик хорошо учится, не так ли?

Грег был ошарашен. Кто мог рассказать ФБР о Джорджи?

– Вы о моем крестнике? – сказал он.

– Грег, я сказал – тщательное расследование. Мы знаем, что это ваш сын.

Грег почувствовал раздражение, но подавил его. Когда он работал в разведке, то раскапывал личные тайны многих подозреваемых. Он не имел права возмущаться.

– С вас подозрения сняты.

– Счастлив это слышать.

– Тем не менее наш перебежчик настаивал, что чертежи передал скорее ученый, а не обычный военный, задействованный в проекте.

– Когда я видел Володю в Москве, – задумчиво сказал Грег, – он мне сказал, что никогда не был в Соединенных Штатах.

– Он солгал, – сказал Бикс. – Он приезжал сюда в сентябре 1945-го. Неделю он провел в Нью-Йорке. Потом мы потеряли его из виду на восемь дней. Потом он снова ненадолго появился и отправился домой.

– Потеряли на восемь дней?

– Да. Нам стыдно.

– Времени достаточно, чтобы доехать до Санта-Фе, пробыть там пару дней и вернуться.

– Верно, – сказал Бикс, наклонившись к нему через стол. – Но подумайте: если ученый был уже завербован, почему с ним не связались через его постоянного связного? Зачем для разговора с ним отправлять кого-то из Москвы?

– Вы думаете, что предателя завербовали за этот двухдневный визит? Мне кажется, это слишком уж быстро.

– Может быть, он работал на них раньше, но прекратил. Как бы там ни было, нам кажется, Советам потребовалось послать кого-то, кого этот ученый уже знал. А это означает, что должна быть связь между Володей и одним из ученых. – Бикс указал на боковой столик с коричневыми картонными папками. – Ответ где-то здесь. Это наши досье на каждого из ученых, имевших доступ к этим чертежам.

– И чего вы от меня хотите?

– Чтобы вы их просмотрели.

– Но разве это не ваша работа?

– Мы уже сделали это. И ничего не нашли. Мы надеемся, что вы заметите что-то, что упустили мы. Я посижу здесь, составлю вам компанию, буду заниматься какой-нибудь бумажной работой…

– Это дело долгое.

– У нас весь день впереди.

Грег нахмурился. Неужели они знают…

– До конца дня у вас ничего не запланировано, – уверенно сказал Бикс.

Грег пожал плечами.

– У вас есть кофе?

Он получил кофе с пончиками, потом еще кофе, потом сэндвич, когда настало время ланча, потом банан около четырех часов дня. Он прочитал все известные подробности из жизни ученых, их жен и детей: про их детство, образование, карьеру, любовь и брак, достижения, чудачества и грехи.

Доедая последний кусочек банана, он вдруг произнес:

– О господи, чтоб тебя!

– Что там? – сказал Бикс.

– Вилли Фрунзе учился в Берлинской мужской академии! – воскликнул Грег, торжествующе хлопнув папкой по столу.

– И что?

– И Володя тоже! Он мне говорил!

Бикс в волнении ударил по столу.

– Школьные друзья! Вот в чем дело! Попался, ублюдок!

– Это же не доказательство, – сказал Грег.

– О, не волнуйтесь, он сознается.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Эти ученые считают, что эти знания нужно не держать в тайне, а подарить всему миру. Он попытается оправдаться, доказывая, что сделал это для блага человечества.

– Может, так и есть.

– Все равно он отправится на электрический стул, – сказал Бикс.

Грег вдруг почувствовал, что его знобит. Вилли Фрунзе казался ему славным парнем.

– На электрический стул?

– Спорю на что угодно. Поджарят, как пить дать!

Бикс оказался прав. Вилли Фрунзе был признан виновным в измене, приговорен к смерти и умер на электрическом стуле.

Как и его жена.

III

Дейзи смотрела, как ее муж завязывает белый галстук-бабочку и надевает превосходно сидящий фрак.

– Выглядишь на миллион долларов, – сказала она, и совершенно искренне. Он мог бы стать кинозвездой.

Она вспомнила, каким он был тринадцать лет назад – в одолженном костюме, на балу в Тринити, – и почувствовала приятную дрожь ностальгии. Он выглядел тогда просто отлично, даже во фраке на два размера больше.

Они сейчас жили в Вашингтоне, в постоянном номере ее отца в отеле «Риц-Карлтон». Ллойд был сейчас младшим министром Министерства иностранных дел Британии и прибыл с дипломатическим визитом. Родители Ллойда Этель и Берни были рады посмотреть недельку за двумя внуками.

Сегодня Дейзи с Ллойдом отправлялись на бал в Белый дом.

Она была в сногсшибательном платье от Кристиана Диора, розовом, атласном, с невероятно пышной юбкой в бесконечных складках сияющего тюля. После стольких лет аскетизма военного времени она была в восторге от возможности вновь покупать наряды в Париже.

Дейзи вспомнила бал в яхт-клубе Буффало в 1935 году – тогда ей казалось, что это событие разрушило ее жизнь. Было очевидно, что Белый дом – намного важнее, но она знала: что бы сегодня ни произошло, это не сможет разрушить ее жизнь. Пока она размышляла об этом, Ллойд помог ей надеть драгоценности ее матери – колье и серьги с розовыми бриллиантами. В девятнадцать лет она отчаянно стремилась быть принятой в высшем обществе. Сейчас она не могла себе представить, чтобы ее волновали подобные вещи. Пока Ллойд считал, что она выглядит изумительно, больше ничье мнение ее не интересовало. И единственным, кроме Ллойда, человеком, чье одобрение ее хотелось заслужить, была ее свекровь Эт Леквиз, не имевшая высокого положения в обществе и наверняка никогда не носившая парижских платьев.

Интересно, неужели каждая женщина, оглядываясь назад, думает, какой глупой она была в молодости? Дейзи снова подумала об Этель, которая определенно сделала в молодости глупость – забеременела он своего женатого любовника, но никогда не произнесла ни слова сожаления об этом. Может быть, это и есть правильное отношение. Дейзи взвесила собственные ошибки: была помолвлена с Чарли Фаркуарсоном, отвергла Ллойда, вышла замуж за Малыша Фицгерберта. Вряд ли она была в состоянии, оглядываясь назад, думать о хороших последствиях этих решений. На самом деле только когда ее категорически отвергло высшее общество и она нашла утешение на кухне у Этель в Олдгейте, ее жизнь изменилась к лучшему. Она перестала стремиться к высокому положению и узнала, что такое настоящая дружба, – и с тех пор была счастлива.

И теперь, когда положение в обществе больше не волновало ее, она любила приемы еще больше.

– Готова? – сказал Ллойд.

Она была готова. Она надела вечернюю накидку, тоже от Диора, купленную вместе с платьем. Они вошли в лифт, вышли из отеля и сели в ожидающий лимузин.

IV

В канун Рождества Карла уговорила маму сыграть на рояле.

Мод не играла уже несколько лет. Может быть, ее это печалило, возвращая воспоминания о Вальтере: они всегда играли и пели вместе, и она часто рассказывала детям, как пыталась, но безуспешно, научить его играть рэгтайм. Но теперь она уже не рассказывала эту историю, и Карла подозревала, что теперь рояль напоминал Мод про Хоакима Коха, молодого офицера, приходившего к ней брать уроки игры на фортепиано, которого она обманула и соблазнила, а Карла с Адой убили в кухне. Карла и сама не могла отгородиться от воспоминаний о том кошмарном вечере, особенно – как они избавились от тела. Она ни о чем не жалела, они поступили правильно, но все равно она предпочла бы забыть об этом.

Однако Мод наконец согласилась сыграть рождественский гимн «Тихая ночь»[19], чтобы они спели хором. Вернер, Ада, Эрик и трое детей – Ребекка, Валли и младшая Лили – собрались в гостиной возле старенького «Стейнвея». Карла поставила на рояль свечу и рассматривала лица родных среди колеблющихся теней, пока они пели знакомые слова немецкого рождественского гимна.

Валли, которого обнимал Вернер, через несколько недель должно было исполниться четыре года, и он старался петь вместе со всеми, угадывая слова и мелодию. Глаза у него были восточные, как у отца-насильника. Карла решила, что ее местью будет воспитать сына таким, чтобы он относился к женщинам с нежностью и уважением.

Эрик пел слова гимна от всей души. Он поддерживал советский режим слепо, как прежде поддерживал нацистов. Карла сначала чувствовала ярость и растерянность, но теперь она видела в этом печальную логику. Такие, как он, не в состоянии справиться с ситуацией и так боятся жизни, что предпочитают жить при жестком правлении, чтобы получать указания, что им делать и что им думать, от власти, не допускающей своеволия. Они были глупы и опасны, но их было ужасно много.

Карла с любовью посмотрела на своего мужа, все еще красавца в тридцать лет. Она вспомнила, как в девятнадцать лет целовалась с ним, и не только на переднем сиденье его восхитительного автомобиля, завезшего ее в Грюнвальд. Она и сейчас любила целоваться с ним.

Обдумывая прошедшее с тех пор, она о многом жалела, и больше всего – о смерти отца. Она постоянно чувствовала, как ей его не хватает, и до сих пор плакала, вспоминая, как он лежал в прихожей, так жестоко избитый, что не дожил до приезда врача.

Но умирать приходится всем, а отец отдал жизнь, чтобы мир стал лучше. Если бы среди немцев было больше таких смелых, как он, нацисты бы не пришли к власти. Она хотела делать все, что делал он: хорошо вырастить детей, внести вклад в политику своей страны, любить и быть любимой. И больше всего ей хотелось, чтобы, когда она умрет, ее дети могли сказать, как она говорила об отце, что ее жизнь прошла не напрасно и что благодаря ей жить в мире стало лучше.

Гимн закончился. Мод взяла последний аккорд, и маленький Валли наклонился и задул свечу.

Благодарности

Мой главный консультант по истории для всей трилогии – Ричард Овери. Я также благодарен таким историкам, как Иван Модсли, Тим Рис, Матиас Рейс и Ричард Той, за чтение машинописного варианта книги «Зима мира» и внесение исправлений.

Как всегда, очень ценной была помощь моих редакторов и агентов, особенно помогли мне Эми Беркауэр, Лесли Гелбмэн, Филлис Грэнн, Нейл Найрен, Сьюзан Оупи и Джереми Тревиатан.

С моим агентом Элом Цукерманом я познакомился году в 1975-м, и с тех пор это мой самый критичный и вдохновляющий читатель.

Несколько друзей помогли мне ценными комментариями. Найгель Дин умеет подмечать детали, как никто другой. Крис Мэннерс и Тони Мак-Уолтер были так же остроумны и внимательны, как всегда. Энджела Спайциг и Энн-Мэри Бенке уберегли меня от множества ошибок в тех местах текста, где речь шла о Германии.

Мы всегда благодарим наших родных, и это правильно. Барбара Фоллетт, Эммануэль Фоллетт, Дженн Тернер и Ким Тернер читали первый черновик и делали необходимые критические замечания, даря меня своей беспримерной любовью.

Примечания

1

Название «Первая мировая война» утвердилось после Второй мировой войны. В период между войнами войну 1914–1918 гг. называли Великой.

2

Тонкий браслет с драгоценными камнями (прим. пер.).

3

Моя жена и твоя жена.

4

До скорой встречи (фр.).

5

В оригинале «Mama He’s Making Eyes At Me».

6

В оригинале «Only Forever».

7

Двадцать – двадцать пять килограммов.

8

Американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе, имевший прозвище «Костолом из Манассы».

9

150 на 100 мм.

10

Фразу «I’m hungry. Let’s go to lunch» Ферми произносит: «I’m hungary. Les go to luncha». Hungary – Венгрия.

11

KaDeWe – один из крупнейших универмагов Европы, расположен в центре Берлина.

12

Стойте! (фр.)

13

В оригинале «America First».

14

Броневой кулак.

15

9144 метра.

16

Троица.

17

Верблюд (англ.).

18

The Blood of Christ Mountains.

19

«Silent night».

Content

Кен Фоллетт
Зима мира

Список действующих лиц

Часть первая Подставь другую щеку

Глава первая 1933 год

Глава вторая 1935 год

Глава третья 1936 год

Глава четвертая 1937 год

Глава пятая 1939 год

Часть вторая Время крови

Глава шестая Апрель – май 1940 года

Глава седьмая Май – декабрь 1940 года

Глава восьмая Январь – июнь 1941 года

Глава девятая Июль – сентябрь 1941 года

Глава десятая Октябрь – декабрь 1941 года

Глава одиннадцатая Декабрь 1941 года

Глава двенадцатая Январь – июнь 1942 года

Глава тринадцатая Июнь 1942 года

Глава четырнадцатая Октябрь – декабрь 1942 года

Глава пятнадцатая Январь – февраль 1943 года

Глава шестнадцатая Март 1943 года

Глава семнадцатая Октябрь – ноябрь 1943 года

Глава восемнадцатая 1944 год

Глава девятнадцатая Январь – апрель 1945 года

Глава двадцатая Май – август 1945 года

Часть третья Холодный мир

Глава двадцать первая Сентябрь 1945 года

Глава двадцать вторая 1946 год

Глава двадцать третья 1947 год

Глава двадцать четвертая 1948 год

Глава двадцать пятая 1949 год

Благодарности

Примечания