Сергей Самаров

Бородатая банда

В Дагестане происходят неординарные события. Откуда-то появилась неизвестная вооруженная банда, в которую входят молодые люди с длинными бородами. Бандиты напали на местный ночной клуб, перестреляли посетителей. Расследование ведет ФСБ, но для выполнения скрытых наблюдений и силовых акций решено привлечь взвод спецназа ГРУ под командованием старшего лейтенанта Никитича, входящий в состав сводного отряда спецназа ГРУ на Северном Кавказе. Взводу оставалось работать в командировке всего десять дней. За это время подготовить и осуществить полноценную операцию практически невозможно. Но события развиваются настолько стремительно, что спецназовцам, чтобы справиться с заданием, приходится поторопиться…

Пролог

Манап вытащил из заднего кармана брюк черной униформы новый серебряный портсигар с гравировкой, нанесенной позолотой, — подарок на день рождения от хозяина заведения, давнего товарища еще по дворовому детству Гаджи-Гусейна Даниялова.

Раскрыл портсигар, угощая подчиненных сигаретами. Хотя хорошо знал, что Букар, старший из охранников, никогда в жизни не курил, но зато курил второй охранник, молодой тощий Гадис. Тот всем жаловался, что курить бросает, но никак не может, и при этом выпрашивал очередную сигарету. Своих не имел, похоже, принципиально. Продолжалось это уже три месяца, которые Гадис работал в охране ночного клуба, и никто из охранников смены не верил, что Гадис всерьез собирается бросить курить.

Ночью он спрашивал сигареты у курящих посетителей, многих из которых откуда-то хорошо знал. Манап замечал, кое-кто из посетителей, только приехав в ночной клуб, сразу же искал глазами Гадиса, делал ему знак рукой, и вместе они удалялись в туалет.

Бывший капитан полиции Манап Басиров любил совать свой нос в чужие дела и однажды проследил, как из кармана Гадиса в руки посетителя переходит маленький целлофановый мешочек, а взамен в руку молодого охранника ложится купюра.

Манап все понял, но промолчал. У каждого свой бизнес, в который другому лучше не вмешиваться, даже если это бизнес твоего подчиненного. Еще будучи капитаном полиции, Манап получил урок на всю жизнь, когда попытался поиметь с бизнеса своего подчиненного, а в результате оказалось, что бизнес этот принадлежит начальнику Манапа. В итоге Басиров лишился погон и должности, и неизвестно еще, где бы оказался, если бы не случайная встреча с Гаджи-Гусейном, который взял его к себе в новый ночной клуб начальником охраны.

До этого они не виделись больше десяти лет, с тех пор как Гаджи-Гусейн уехал в Москву сначала на учебу, потом работал там какое-то время, пока не вернулся в Махачкалу. Но в Дербенте не показывался.

А когда приехал, встретился с товарищем детских игр Манапом. Посидели за столом в доме отца Гаджи-Гусейна, поговорили. Тогда Гаджи-Гусейн и сделал предложение, как всегда, так аккуратно, словно это Манап делал ему одолжение, а не он помогал Манапу. Гаджи-Гусейн приехал в Дербент открыть новый ночной клуб на улице Ахундова. Человека на должность исполнительного директора ему порекомендовали еще в Махачкале. Но полностью доверять незнакомцу Даниялов не решался, ходили слухи, что тот не чист на руку, и потому Гаджи-Гусейн хотел поставить на должность начальника охраны своего человека, чтобы тот присматривал за исполнительным директором. Хотя бы в первое время, во время строительства здания.

— Не подскажешь, где найти?

— А что искать, бери меня! Я как раз со службы только что уволился…

— Я о тебе уже думал, но хотел тебе позже место предложить. Не хотел тебя сразу загружать серьезной проблемой.

— А что за проблема? — Манап любил конкретные разговоры.

— Понимаешь, мне участок выделили, а тут дома частные. Я со всеми почти договорился, дома купил, кому-то пришлось даже квартиру подыскивать и оформлять. Остался только один тип, старый уголовник. Не хочет продавать. Ни на какие уговоры не идет.

— Это разве проблема! Решим… Где участок выделили?

— На улице Ахундова, крыльцо будет на пляж выходить. Хорошее место…

— Хорошее место, — согласился Манап, мрачнея. Он знал человека, который не желал продавать свой дом, и понимал, что задачу, которую перед ним поставил друг, придется решать кардинально. Но служба в полиции приучила его держать слово. — Значит, договорились!

Даниялова такой вариант очень даже устраивал. Дербент не такой большой город, чтобы в нем было много капитанов полиции, даже бывших, чтобы пренебрегать ими. Оформили все быстро. Условия Манапа устраивали.

А его работа устроила Гаджи-Гусейна, когда тот приехал через месяц проверять, как обстоят дела. Оказалось, строительство идет уже полным ходом. Проблемный вопрос, за который хозяин опасался, решился сам собой. Хозяин уснул пьяный с зажженной сигаретой, и дом сгорел вместе с ним. Пил он, видимо, один, поскольку на пожарище нашли только одну треснувшую рюмку. Таким было заключение следственной бригады, которая работала вместе с пожарными. Уголовного дела возбуждено не было. Что хозяин дома злоупотребляет спиртным, знали все в округе.

Участок без дома удалось купить у родственников практически за бесценок.

За такую работу понимающий Гаджи-Гусейн подарил другу детства машину. Простенькую, российскую, тем не менее на первое время и она устраивала Манапа. А главное, его устраивала формулировка: «на первое время». Это автоматически значило, что Манапа ждет и более серьезное вознаграждение.

Строительство длилось больше года. На открытие Гаджи-Гусейн не приехал, дела не отпустили из Махачкалы. Он приехал только через три месяца, чтобы узнать, как работает ночной клуб. Тем более было у кого спросить.

И Манап выложил ему целое дело на исполнительного директора, вплоть до того, кто и по какой цене поставляет директору «травку» для клиентов. И не только «травку», а и кое-что покрепче. Этот вопрос почему-то особо интересовал Гаджи-Гусейна. Особенно вопрос цены. Манап, некогда опытный мент, сразу понял, что друг детства все поставки хочет прибрать к своим рукам.

Кому-то это могло принести неприятности, но Гаджи-Гусейн держался уверенно. Судя по данным бывшего капитана полиции, у Даниялова была серьезная крыша в Махачкале, против которой местные поставщики «травки» и того, что покрепче, выступить бы не посмели. Так и получилось. А за свою работу Манап получил в подарок от хозяина двухкомнатную квартиру, потому что в старой однокомнатной его семье с двумя детьми было тесно. Манап подсуетился, и две свои квартиры обменял на одну хорошую, трехкомнатную. В итоге довольны были все, кроме, разве что, исполнительного директора, который чувствовал за собой пригляд, но не знал, с какой стороны он осуществляется. Более того, исполнительный директор даже с Манапом на эту тему разговаривал, просил определить, кто за ним присматривает. Манап обещал. Так все и шло…

* * *

В ту ночь, в третьем часу, Манап с двумя охранниками вышел на крыльцо покурить. Букар, как некурящий, вышел просто за компанию, подышать свежим воздухом. Ветер дул с моря, на которое и выходило крыльцо. Он был влажным и обещал принести непогоду, такое осенью на Каспии случается нередко. Тем не менее после дыма и сладкой духоты ночного клуба на крыльце дышалось легко. Стоянка для автомобилей располагалась неподалеку. Там в застекленной будке сидел еще один охранник.

Манап видел, как заехали на стоянку два больших черных внедорожника с полностью тонированными стеклами. Водитель первого, поставив машину, сразу побежал к будке охранника. Но не стал расплачиваться через окошко, а зашел в саму будку, как делают обычно только знакомые. И потому Манап сначала отреагировал на приезд машин спокойно. Но потом почувствовал беспокойство. Он даже не сразу понял, чем оно вызвано.

Из приехавших машин вышли люди и уверенно двинулись в сторону крыльца. И только когда они оказались рядом, Манап понял, что его беспокоит. Все они были в зимних солдатских бушлатах и в камуфлированных костюмах — в такой одежде в ночной клуб не ходят. Более того, зимние теплые бушлаты были одеты явно не по погоде. Что-то назревало…

— Пистолеты к бою! — Манап первым отстегнул клапан на кобуре и готов был вытащить травматический пистолет «Ока», точно такие же были и у других охранников.

В это время из стеклянной будки на автостоянке раздалась автоматная очередь. Дверь распахнулась, и оттуда в сторону крыльца бегом направился давешний водитель. Взметнулись травматические пистолеты, но люди, что подошли к крыльцу, вытащили из-под бушлатов короткие «тупорылые» автоматы «АКС-74У», и в несколько очередей свалили всех троих охранников раньше, чем те успели выстрелить.

Манап понял, что легко отделался. Одна пуля угодила ему в плечо, вторая по касательной задела голову и только кровь пустила, хотя и настолько обильную, что его сразу приняли за убитого и не стали добивать. Он упал вместе с Букаром и Гадисом. Приехавшие взбежали на крыльцо, ворвались в зал.

И тут начальник охраны услышал вопль человека, пытающегося перекричать гремящую музыку:

— Лежать всем! Суд идет!

Вслед за этим раздались автоматные очереди. Пришедшие расстреливали гостей заведения без жалости и без разбора, ни с кем не заговаривая, не реагируя на визг перепуганных девиц. Потом загремела посуда, видимо, очередь ударила по бару…

Одна только музыка продолжала звучать после того, как расстрел был закончен и люди в камуфлированной одежде вышли из дверей ночного клуба и неторопливо двинулись к своим машинам. Шедший последним задержался и уже из дверей бросил в толпу пару гранат. Взрывы ухнули зло и внушительно. А человек поспешил догнать своих.

В середине, окруженный другими, шел высокий молодой человек с окладистой черной бородой и гладко выбритой головой, словно только что из парикмахерской. Впечатление складывалось такое, что бритоголовый — командир банды. Он один был с открытым лицом, тогда как другие прятали лица под шапками-масками «ночь» с прорезью для глаз и рта. У них бороды были такими же черными и длинными, как у главаря, и высовывались наружу. Наверное, и головы были так же побриты. А бороды…

Бородой на Кавказе никого не удивишь, хоть черной, хоть рыжей. Современная молодежь старается носить короткие и аккуратно подстриженные бороды. Половина из тех, кто находился в эту ночь в ночном клубе, носили такие.

Налетчики же своими бородами отличались. Солидно выглядели и держались солидно. И вообще сотворили свое дело — расстреляли посетителей ночного клуба — с чувством собственного достоинства. Так, по крайней мере, показалось Манапу. Убивали без суеты, по-деловому.

Машины выехали со стоянки на высокой скорости. Манап попытался рассмотреть номера, но так и не сумел этого сделать — они были умышленно залеплены грязью. Манап уронил голову на бетонное крыльцо и потерял сознание. Последнее, что он заметил: машины двинулись по улице Ахундова в разные стороны…

* * *

Я спокойно играл с солдатами роты в футбол и, честное слово, никого не трогал и даже не намеревался обижать. Увидел, как к футбольному полю со стороны штабного корпуса подходят командир сводного отряда спецназа ГРУ подполковник Подкопаев вместе с начальником штаба отряда майором Покрышкиным. Начальник штаба вытащил из красивого, имитирующего крокодиловую кожу футляра на поясе трубку сотового телефона и послал вызов. Судя по тому, что в моем смартфоне «заголосила» Жанна Бичевская, начальник штаба звонил мне.

Я вынужден был отказаться от продолжения футбольной атаки, остановился и ушел с поля, жестом послав вместо себя замену.

— Сереня, мы на другой стороне поля. Подойди к нам, — позвал майор.

— Понял, товарищ майор, бегу. — Я сделал вид, что только что увидел командиров, и побежал, но не через поле, а по его периметру. Это дало мне время сообразить и попытаться просчитать возможную ситуацию. Если меня разыскивают вместе и командир, и начальник штаба, значит, подвалило что-то срочное. А что может быть срочное для взвода, который через десять дней должен отправляться домой?

Через десять дней будет ровно полгода, как я со своим взводом нахожусь в составе сводного отряда спецназа ГРУ на Северном Кавказе. Командировка оформлена строго на этот срок. Наверняка в какой-то другой бригаде уже живет с «чемоданным настроением» и готовится к вылету моя замена. Разрабатывать новую операцию, а потом и осуществлять ее моему взводу просто не хватило бы времени.

Значит, предположил я, снова кому-то в помощь. За последние полгода мой взвод уже дважды отправляли в поддержку другим взводам, занятым в боевых операциях. Когда кому-то не хватало сил на завершение, брали то, что под рукой, и «затыкали дыру». Хорошо еще, если помощь требовалась своим. А если, скажем, спецназу МВД, то за ментов даже воевать приходилось, поскольку они к такому делу мало приспособлены — попросту говоря, не обучены, хотя и автомат держать умеют, и даже стрелять умудряются. Кое-кто даже попадает. Спецназ ФСБ в боевом деле чуть лучше, но тоже только в том случае, если работать приходится в городских условиях, а вот в горных или, что еще сложнее, в лесных условиях и спецназ ФСБ мало на что годен. В таких ситуациях приходится не столько самим воевать, сколько смежников защищать. А смежники этого не понимают. Они лезут «на рожон» и слов твоих слышать не желают. Не понимают, что война — это не желание победить, а наука.

Так вот и получилось в эту командировку, что дважды «дыры затыкали» как раз моим взводом. И оба раза, когда уже задействованной группе не хватало личного состава для полноценного окружения и выдавливания противника в нужном направлении. Это, по сути дела, такая же работа, как любая другая, и у нас не принято называть одну операцию своей, другую чужой. В самом деле, кто же придет на помощь коллегам по сводному отряду, если не другие силы того же спецназа ГРУ. Не спецназ ФСБ же приглашать и уж тем более не спецназ МВД. Хотя и там, и там есть хорошо подготовленные парни, и даже целые группы, но они не всегда пригодны для ведения полнокровных боевых действий вдали от городских улиц, где невозможно заблудиться. Их этому попросту не обучают. А мы можем воевать везде — хоть в развалинах жилых кварталов, хоть в лесу на равнине, хоть в горном лесу, хоть в безлесных заснеженных горах. Наверное, потому мы и называемся военной разведкой. Не какой-нибудь, а именно военной.

Я подбежал, на бегу натянув на голову кепку с кокардой, которую до этого держал в кармане, и козырнул, начиная доклад. Но командиры меня перебили.

— Сереня, — майор Покрышкин был из одной бригады со мной, хотя и из другого батальона, и потому разговаривал всегда слегка «запанибрата». Чтобы возразить, я званием еще не вышел, да и необходимости в этом не видел. Уважительную грань начальник штаба не переходил. — Ты слышал что-нибудь про «дербентское дело»?

— Никак нет, товарищ майор. Не слышал.

— Телевизор не смотришь? — словно в укор сказал командир отряда.

— Никак нет, товарищ подполковник, не смотрю. И не считаю это необходимым. О чем и солдатам постоянно говорю.

— В этом ты, возможно, прав, старлей, — пошел на попятную командир сводного отряда. — Я сам смотрю только хоккей и новости на разных каналах.

— Я не болельщик, товарищ подполковник. Ни спортивный, ни политический.

— Тем не менее из новостей тоже можно кое-что узнать. Хотя бы в информационном плане.

— Ладно. Пойдемте в штаб! — предложил майор Покрышкин. — С документами Никитича ознакомим, если сам он новостями не интересуется…

Мои командиры дружно развернулись и двинулись по дорожке быстрым шагом. Я пошел за ними. Мне было легче идти хотя бы потому, что у меня на ногах были кроссовки, в которых я в футбол играл. Ходить в них по дорожке проще, чем в берцах. Но по горам бегать в берцах лучше. Стопа жестче фиксируется. Хотя внешний вид у меня был, наверное, забавный. Я сам уже отвык за полгода ходить в кепке вместо каски, без пластиковых наколенников и налокотников, без бронежилета и тем более без оружия. И потому не удивился недоуменному взгляду дежурного по штабу. Я ответил ему приветственным кивком и спокойно прошел к кабинету начальника.

Дальше по коридору в противоположной стене дверь вела в тамбур шифровального отделения, дальше которого проходить разрешалось только самому командиру и начальнику штаба, как первому заместителю, а в торце коридора располагались сдвоенные широкие застекленные двери узла связи.

При звуке шагов командира и начальника штаба, которые в берцах, в отличие от меня, топали увесисто, приоткрылась дверь тамбура шифровального отделения, но за дверью на толстой трубчатой дуге висела штора, и потому не было видно, кто выглядывает. Дверь закрылась быстро. Мы вошли в кабинет майора Покрышкина, и почти сразу за нами раздался стук в дверь.

— Кого еще бог послал? — спросил подполковник Подкопаев.

— Это капитан Слонов, — предположил я.

— Войдите, — громко позвал Покрышкин.

Дверь открылась тихо, без скрипа. Мое мнение оказалось верным. Из двери тамбура шифровального отделения, дожидаясь возвращения в свой кабинет начальника штаба, выглядывал именно капитан Слонов, начальник шифровального отделения. Он деликатно позволил нам войти в кабинет, и только после этого постучался в дверь.

Обычно начальник шифровального отделения докладывает входящие шифротелеграммы командиру отряда, и только в его отсутствие — начальнику штаба. Но тут в кабинет начальника штаба вместе с ним шли мы с командиром отряда, и потому капитан Слонов, худым телом и скуластым лицом никак на слона не похожий, пришел с докладом именно сюда.

— Разрешите… Товарищ подполковник, срочная шифротелеграмма в ваш адрес.

Подполковник Подкопаев кивнул. Капитан Слонов дернул за замок-«молнию» свою папочку из искусственной крокодиловой кожи, вытащил лист распечатанной на принтере шифротелеграммы и журнал регистрации.

Командир отряда расписался, подслеповато щуря глаза. После чего не сразу, но нашел в кармане очечник с очками, надел очки и отошел к окну, чтобы при более ярком свете прочитать шифротелеграмму.

— Можешь идти… — отпустил Слонова начальник штаба. Капитан развернулся и вышел, так же аккуратно, как и вошел, без стука прикрыв за собой дверь. Слонов всегда отличался сдержанными деловыми манерами, всегда был серьезен, не шутил ни с кем и не улыбался в ответ на чужие шутки. Я лично никогда не слышал от него ничего, кроме необходимых для доклада дежурных слов. Никто в отряде не знал, есть ли у него семья, дети, в какой бригаде он служил раньше и по какой причине является почти единственным офицером штаба сводного отряда, работающим здесь на постоянной основе с каждым новым постоянно ротирующимся составом связистов.

Майор Покрышкин не стал дожидаться, пока командир прочитает шифротелеграмму, сразу достал из сейфа пару листов принтерной распечатки и протянул мне. В правом верхнем углу не было грифа секретности, следовательно, это не был документ строгой отчетности. И, значит, мне не требовалось расписываться за ознакомление.

— Присаживайся, читай…

Я аккуратно присел на краешек ближайшего стула и начал читать. Это был не военный и даже не следственный документ, скорее, аналитическая записка, где рассказывалось о том, как десять неизвестных длиннобородых молодых людей расстреляли посетителей ночного клуба в Дербенте. Причем никак не назывались ни лица, причастные к преступлению, ни пострадавшие в результате расстрела люди. Все данные основывались на показаниях раненного при расстреле начальника охраны заведения некоего бывшего капитана полиции Манапа Басирова, который, будучи ранен, наблюдал происходящее, но никак не показывал, что остался жив. Видимо, потому его и не добили.

Хотя не добить могли и по другому поводу, как подумалось мне, — не всегда бандиты добивают своих наводчиков. А такие подозрения возникнуть могли. В этот раз по какой-то случайности не работала камера наружного наблюдения, которая своим объективом обычно захватывала и крыльцо ночного клуба, и автостоянку.

По утверждению Манапа Басирова, он отправил электронным письмом заявку на ремонт камеры в обслуживающую компанию. Такое письмо действительно существует, оно дошло до адресата, но адресат не поторопился из-за общей загруженности и планировал приехать для ремонта только на следующий день. В итоге судить о внешнем виде нападавших можно было только со слов потерпевших, а их было достаточно — оставшиеся в живых и тридцать два раненых. Погибли же в тот вечер двадцать три человека. И это, не считая одного убитого и двух раненых охранников на крыльце.

Количество убитых и раненых в клубе впечатляло. Причем все смерти наступили в результате пулевых ранений. Этот факт меня слегка смущал. Если в толпу бросали гранаты, то где же убитые и пораженные осколками? Не бывает такого, чтобы от гранат никто не пострадал. Но аналитическая записка эту тему вообще не затрагивала. А вопрос был важным, как мне казалось. По крайней мере, он выглядел странным. О гранатах говорил не только бывший ментовский капитан Манап Басиров, о двух взрывах говорили и пострадавшие посетители ночного клуба. Возможно, есть какие-то данные о поражении осколками в данных следствия, но мне эти документы для ознакомления не представили. Следствие, кстати, вело сначала Следственное управление республиканского Следственного комитета, а потом уже Следственное управление ФСБ, как антитеррористический орган. Значит, нам предстоит еще не однажды встречаться в течение моих последних командировочных дней. Но сам факт того, что дело это представляло собой террористический акт, сомнений не вызывало.

Я посчитал записку аналитической, поскольку в ней была сделана попытка анализа. Но анализ этот, на мой взгляд, анализом не являлся, а сводился только к постановке вопросов, которые и без того напрашивались сами собой. Случайность ли, что камера в эту ночь не работала? Обычно, когда совершаются подобные акции, бандиты предпочитают надевать на голову маски «ночь», чтобы не светиться перед камерами. Эти маски надели, но не все. Тот, что выглядел предводителем, то ли из гордости, то ли по какой-то другой причине маской пренебрег. Могло ли это значить, что он лучше своих людей знал, что камера не работает? Откуда могла происходить утечка информации о неработающей камере — от сотрудников ночного клуба? От фирмы, обслуживающей камеры наблюдения? Еще откуда-то? Следовало искать следы…

Дальше — вопрос о бородах. Длинные бороды носят, как правило, представители радикальных религиозных течений. И они же часто выбривают головы. Можно ли после совершения подобного террористического акта, а именно так рассматривает происшествие следствие, утверждать, что оно совершено религиозными фанатиками?

Уже на следующий день после объявления в прессе и Интернете о расстреле посетителей ночного клуба официальное заявление в социальных сетях сделало ИГИЛ, объявив, что это именно его люди совершили ночной налет. Но доверять таким заявлениям все давно уже перестали, потому что ИГИЛ пытается примазаться к любому террористическому акту. Даже бандитские разборки иногда объявляет террористическим актом, совершенным своими людьми.

Следствие пока версию с религиозными фанатиками не рассматривало, хотя тенденция к подобному направлению у него должна была появиться. Это было мое мнение. Исходил я из наличия длинных бород и бритых голов. Я не так давно вернулся из командировки в Сирию, куда доставлял на испытания новые виды российского оружия, хотя сам в испытаниях участия не принимал. Попал я на самые горячие дни наступления сирийской армии на позиции боевиков. И был наслышан о том, что бандиты ИГИЛ и других исламистских организаций террористического толка перед сдачей властям сбривают или хотя бы подстригают бороды. Если сбривают, если подстригают, значит, борода — это их характерная особенность, своего рода опознавательный знак. Иначе и смысла сбривать не было.

В нашем случае, судя про данным бывшего ментовского капитана Манапа Басирова, мы имели дело с людьми достаточно молодыми. Молодые обычно носят бороды короткие, стриженые.

Что-то в этом было необычное. Но что, я не мог пока понять, поскольку данных имел настолько мало, что правильнее было бы сказать, что я их вообще не имел. Кроме того, можно было и нарядиться — подцепить длинную бороду на резинку, чтобы следствие пустить по ложному пути.

— И с этим мне работать? — спросил я майора Покрышкина.

— Не нравится? — Майор, похоже, уловил в моем голосе недовольство, которое я и не пытался скрыть.

Какой материал можно собрать за оставшиеся до конца командировки дни? А собирать его необходимо. А это само по себе значит, что собирать я его буду уже для другого взвода, что приедет меня сменить. А я ведь даже не знаю, из какой бригады этот взвод будет, не знаю, что за командир во взводе, какие у него методы работы. Каждый командир подразделения, начиная работать по определенному направлению, придерживается собственных методов, к которым он привык, которые понятны солдатам его взвода и которые удобны ему в использовании. И потому моя предварительная подготовка может оказаться никому не нужной. Это понимал я, понимали и начальник штаба с командиром отряда. И потому мое недовольство не вызвало суровой реакции.

— Надо, Сереня, надо, — просто сказал майор. — Что и сколько сможешь сделать…

— Короче, старлей, так, звони, поднимай взвод по тревоге. Пока он будет готовиться к выезду на операцию, быстро прочитай вот это… — Подполковник протянул мне лист шифротелеграммы, которую только что получил. Шифротелеграмма была из республиканского антитеррористического комитета, который просил сводный отряд спецназа ГРУ о силовой помощи.

Я позвонил дневальному по роте и приказал поднять взвод по тревоге. После чего принял из рук подполковника шифротелеграмму. Пока я читал и оценивал ситуацию, подполковник Подкопаев сам позвонил в гараж и срочно заказал для моего взвода три боевые машины пехоты.

* * *

Прошлым утром в станице Курская Курского района Ставропольского края проходило заседание районного суда. Рассматривалось дело об исламистской организации, которая занималась распространением запрещенной литературы среди жителей района. А среди жителей Курского района — представители многих народностей Северного Кавказа. Неудивительно — станица, по сути дела, приграничная.

Судили четверых исламистов. Двое были из Дагестана, двое — из Ингушетии. Кроме распространения запрещенной литературы, стороне обвинения предъявить подследственным было нечего, и приговор обещал быть легким, скорее всего даже условным.

Перед вынесением приговора судья удалился в совещательную комнату, где советовался сам с собой. Едва секретарь суда произнесла торжественную команду: «Встать! Суд идет!» — и судья показался на пороге, несколько человек из зала вдруг выскочили на середину небольшой судебной комнаты. Среди них обращал на себя внимание довольно молодой человек с гладко, до блеска выбритой головой и окладистой черной бородой, закрывающей грудь.

Человек этот, дико вращая глазами, заорал:

— Лежать всем! Суд идет!

И поднял руку над головой. В руке у него была граната.

Впоследствии один из конвойных полицейских, что стояли рядом с подсудимыми, сказал, что это была граната «Ф-1», то есть граната оборонительного действия, у которой осколки разлетаются метров на двести, следовательно, взрывать такую в помещении — самоубийство. Но полицейский видел дикие глаза человека с гранатой и был уверен, что тот грозился взорвать всех: и себя, и присутствующих. И взорвал бы при первых признаках сопротивления.

Так полицейский оправдывал свое бездействие. Так или иначе, он вместе с двумя подчиненными покорно лег на пол. К ним подскочили другие люди с такими же длинными бородами и, забрав пистолеты, увели подсудимых.

На улице с включенными двигателями стояли два черных внедорожника «Ленд Крузер Прадо» с номерами, замазанными грязью. Подсудимые и их спасители сели в машины и на скорости устремились в сторону выезда из Курской.

На выезде их пыталась остановить для проверки документов патрульная машина ГИБДД, сигнал о нападении до машин ГИБДД еще не дошел, но оба инспектора были ранены автоматными очередями. Причем стреляли сразу из обеих машин. При этом ранение, несовместимое с жизнью, получил и посторонний автолюбитель, которого инспекторы ДПС остановили за минуту до этого. Автолюбитель скончался до приезда «Скорой помощи». Раненый инспектор сумел добраться до рации и сообщить о происшествии другим постам.

Поскольку внедорожники устремились в сторону Кавказа, были подняты по тревоге подразделения Моздокской бригады спецназа ГРУ, которые перекрыли дорогу из Курской бронетранспортерами и боевыми машинами пехоты, рассчитывая, что террористы двинутся прямой дорогой. Однако напавшие на суд поехали кружным путем.

В следующий раз они отметились в поселке Балтийский Курского района. В сам поселок машины въехали по улице Школьной, ехали на высокой скорости, хотя там стоят знаки: «Осторожно, дети!» — на улице располагались две школы. И между школой номер семь и сельским Домом культуры им снова попалась машина ДПС. Оба инспектора уже получили ориентировку по рации, выскочили из машины с автоматами наперевес и попытались открыть огонь по колесам внедорожников.

Сразу стрелять на поражение водителей инспекторы не решились, и их нерешительность обернулась для них трагедией. В ответ прозвучал выстрел из одноразового гранатомета «Муха», который разнес машину ДПС, за которой инспекторы укрывались, в клочья. Инспекторы были тяжело ранены, оба находились в бессознательном состоянии и уже не имели возможности передать данные о случившемся. А бандиты проехали напрямую до станицы Черноярская, где и повернули без всяких помех в сторону Моздока.

Таким образом, они въехали в город, откуда их не ждали, где дорога не была заблокирована, и спокойно переехали по мосту через Терек. Куда машины двинулись дальше — неизвестно, и потому поиск пошел в двух направлениях — по дороге на станицу Вознесенская в Ингушетии и по дороге мимо станицы Терской.

Вторая дорога ведет в сторону Чечни. Судя по всему, бандиты или были плохо знакомы с местностью, или получали информацию о засадах на пути. Так, местные жители наверняка пересекали бы Терек не в Моздоке, куда появляться было опасно, а по мосту на дороге от Советского до Раздольного. Но там, на другом берегу реки, стоит стационарный пост полиции, там была устроена засада, поскольку изначально предполагалось, что бандиты предпочтут не заезжать в Моздок, раз уж сразу выбрали кружной путь.

Но они заехали, а потом их след был потерян. Пост ДПС на выезде из Моздока не заметил этих машин, тем более что сам пост нетрудно было объехать по дороге через мелкие поселки.

Предполагалось, что внедорожники двинулись в Ингушетию, а двое подсудимых, что называли себя ингушами, помогли налетчикам спрятаться у своих знакомых. В этом случае найти бандитов будет чрезвычайно трудно, поскольку местные жители, которые могут быть свидетелями, очень неохотно дают показания.

Но поиск продолжался по всем направлениям. В итоге, предположительно, одна из машин была замечена сегодня на рассвете уже в Дагестане, куда въезжала с территории Калмыкии. Посту ДПС был дан приказ пропустить машину без досмотра, чтобы избежать боестолкновения и дополнительных потерь, поскольку на посту в это время было только три человека без боевого опыта. Кроме того, в полиции ждали момента, когда две машины соединятся, чтобы отследить их и захватить одновременно.

Полной уверенности в том, что это одна из искомых машин, не было. Автомобилей «Тойота Ленд Крузер Прадо» в республике много. Эта прибыла совсем с другой стороны. Подозрение вызвало то, что люди в машине носили длинные бороды, а левое крыло внедорожника в двух местах имело отверстия, похожие на пулевые, это мог быть след перестрелки на посту ДПС в поселке Балтийский. Но это по большому счету тоже не показатель. В Дагестане попасть под обстрел может любая машина. А действительно ли это были пулевые отверстия — может сказать только экспертиза.

В антитеррористическом комитете Дагестана оказались не готовы к такой ситуации. Свои собственные силы у комитета были распылены по разным участкам. В отсутствие точного плана действий и сил, способных эти действия совершить, пришлось обратиться за помощью в сводный отряд спецназа ГРУ. Местные силовики просили выставить посты на трех возможных дорогах от Махачкалы в сторону Дербента, где впервые «засветились» длиннобородые. Причем каких-то конкретных данных о том, что бандиты двинутся именно в сторону Дербента, в антитеррористическом комитете не было. В Дербент для расстрела посетителей ночного клуба банда могла приехать точно так же, как приехала в станицу Курская. А откуда она приехала — никто не знал. Тем не менее подполковник Подкопаев раскрыл карту, нашел по данным из шифротелеграммы места, где просили устроить засады, и показал мне.

— Нужно карту? — спросил коротко.

— Я запомнил, — отказался я. — Сейчас, как вернусь, сразу перенесу отметки в свой планшетник. Разрешите выполнять?

— Выполняй… Удачно первое задание со вторым совместилось, — заметил майор Покрышкин. — И лишних поисков не надо. Поторопись!

Я лично в этом деле вообще ничего удачного пока не видел…

* * *

Джахпар Махадов сидел на заднем сиденье. На переднем сиденье, как всегда, прямо, не пристегивая ремень безопасности, а только набросив его на плечо и придерживая рукой, сидел имам Джабраил Гаджимагомедов. Колени придерживали зажатый между ними автомат. Второй рукой Джабраил, как всегда, держал на коленях толстую старую книгу. Рукописное издание Корана. Этот Коран привез ему и передал, как реликвию, сам Джахпар. Сказал, что это книга седьмого века. Первооснова Корана.

— Потом уже Коран много раз сначала от руки переписывали, при этом добавляли свое или просто ошибки делали, потом перепечатывали и правили, каждый на свой лад. А это — первооснова. Здесь точно сказано, как мусульманин должен жить, каким он должен быть, за что должен бороться…

Конечно, Джахпар не сказал, что в Ракке сидит целая группа переписчиков, которая изготавливает такие издания и где вместо бумаги используется настоящий пергамент. Каждая буковка тщательно выводится. Этих переписчиков отбирали и в Сирии, и в Ливии, и в Египте, и в Ираке, и даже в далеком Марокко. И ни один из них не покинул стены своего цеха живым. Как и переплетчики, которые переплетают листы пергамента вручную натуральной кожей, как чеканщики, что изготавливают медные и бронзовые углы и застежки, хотя чеканщики сами книги и не видят. Но если вдруг они когда-то окажутся на свободе, то смогут случайно увидеть издание Корана, к которому приложили руку, и узнать по углам и застежкам свою работу. Это может бросить тень на великое дело.

Кто готовил текст для переписчиков, Джахпар не знал. Но ему и не полагалось этого знать. Он и без того знал слишком много и потому чувствовал себя не совсем уверенно, подозревая, что когда-то его миссия будет закончена, надобность в нем отпадет, и тогда кто-то получит соответствующий приказ и хладнокровно выполнит его. И в подтверждение выполнения приказа его голову в мешке из толстой верблюжьей кожи привезут тому, кто приказ отдавал.

И потому Джахпар не торопился завершить свою миссию. Он оставался тенью Джабраила, как его собственной тенью был Шамхал, приехавший в Дагестан из Ракки вместе с Джахпаром. В глубине души Джахпар был уверен, что у него все будет хорошо, он почувствует опасный момент заранее, примет контрмеры и выйдет победителем, как выходил до этого, на протяжении прожитой жизни. А прожил Джахпар уже немало. Под прошлый Новый год ему стукнуло сорок два года.

В глубине души он считал всех этих людей — и Джабраила, и все его окружение — игрушечными солдатиками, которыми он, взрослый человек, играет, придумывая и воплощая с их помощью в жизнь свои задумки…

Глава первая

Мой взвод уже выстроился в казарме, ожидая, когда я поставлю задачу.

Я дал команду замкомвзвода старшему сержанту контрактной службы Лене Лысакову загружать личный состав в БМП, что уже стояли у казармы, а сам прошел в каптерку, где в отдельном шкафчике находилось мое боевое обмундирование оснастки «Ратник», оставленное на время футбольного матча между взводами. Облачиться было делом одной минуты. После чего дежурный по роте открыл мне оружейную горку, где я забрал свои автомат, пистолет и запасные магазины с патронами и вышел из казармы. И только за дверью, на лестнице, я включил коммуникатор «Стрелец» на общую связь.

— Внимание! Проверка связи! Я — Добрыня. Как меня слышно?

— Слышимость отличная! — один за другим доложили из своих машин командиры отделений.

— Внутренняя проверка связи произведена?

— Так точно. Произведена.

Я забрался в башню БМП на командирское место.

— Выезжаем. Я в головной машине с первым отделением. Старший сержант Лысаков — в замыкающей. Вперед!

Металлические ворота военного городка, по советской традиции украшенные красными металлическими звездами, были уже распахнуты. Мы быстро проехали через поселок, выбрались на трассу «Кавказ».

Вообще гусеничным машинам, даже легким, местными властями рекомендовано передвигаться преимущественно по грунтовым дорогам. Но мне командование дало свои рекомендации. Главная из них — «Поторопись!». И я торопился, разгоняя боевую машину пехоты прямо по трассе. Однако после переезда через железную дорогу в районе села Коркмаскала[1] скорость пришлось сбавить. Хотя в само село мы и не заезжали, дорога была сильно загружена. Особенно медленно продвигались несколько свадебных кортежей, которые традиционно посещают Коркмаскалу. Но тяжелую технику легковые машины, как, впрочем, и грузовики, сильно уважали и потому, увидев в зеркало ствол тридцатимиллиметровой автоматической пушки и стомиллиметровой пусковой установки, принимали вправо, пропуская нашу колонну.

За время, пока мы ехали до Махачкалы, я успел дать по связи подробный инструктаж, что следует делать и кого искать.

Я уже подъезжал к столице республики, когда мне на смартфон позвонил подполковник Подкопаев.

— Старший лейтенант Никитич! — рявкнул я, перекрикивая лязг гусениц. — Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Не кричи. Я не глухой. Старлей, твоя задача упрощается. На въезде в Махачкалу твою колонну будут встречать три патрульные машины ДПС. По два инспектора в каждой. Инспекторам задача поставлена. Можешь им не объяснять. С каждым отделением поедет патрульная машина. Будет останавливать другие машины для проверки. Есть подозрения, что бандиты могли сменить машины. В Чечне найден остов сгоревшего «Ленд Крузера Прадо». Возможно, одна из тех. Капот и левое крыло во многих местах пробиты пулями. Эксперт сказал однозначно, что стреляли из автомата. Характерное направление для очереди и встречного движения автомобиля, идущего на скорости. Но еще вчера там этой машины не было. Машины ДПС мимо того места вчера несколько раз проезжали. Регистрационные номера с автомобиля были загодя сняты. Но остались номера на двигателе и на кузове. Сейчас эксперты пытаются разобрать. «Ленд Крузер» дизельный, слава богу, не взорвался бензобак — не хватило давления, только сгорело все. Экспертам есть над чем поработать. Кстати, в багажнике нашли пустой «рожок» от «АК-47». Из «АК-47» стреляли по патрульным ГИБДД. Очень много совпадений, поэтому подозрения о смене машины обоснованны.

— Если машину сменили, как мы определим бандитов? — поинтересовался я.

— По длинным бородам, разве что… — после непродолжительной паузы неуверенно посоветовал подполковник.

— Да здесь каждая четвертая борода, особенно у сельских жителей, длинная. Даже у молодых…

— А что предлагаешь? Отказаться помогать антитеррористическому комитету? Тогда зачем мы вообще здесь целый городок занимаем?

В этом с подполковником невозможно было спорить.

— Есть надежда, что бандиты будут в нас стрелять. Это значило бы, что нервы у них слабые. Но до этого даже в сложной ситуации вели они себя вполне хладнокровно. То есть надежды никакой.

— Надежда только на их наглость и приобретенное чувство безнаказанности. Пока им все с рук легко сходило, потому бандиты могут «распоясаться». Следует выставлять машину ДПС и по возможности прятать БМП. Даже перегонять на километр дальше. Солдат тоже в открытую на дорогу не выпускать. Маскироваться они умеют. Даже на обочине. При движении из транспорта их сразу не определишь…

— Понял, товарищ подполковник, — ответил я привычным бодро-пионерским голосом, хотя в действительности восторга от такой операции не испытывал. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… Из той же серии. Невнятно все чрезмерно!

— Тогда у меня все. Конец связи…

— Конец связи… — подтвердил я еще и потому, что увидел впереди, перед въездом в Махачкалу, стоящие рядом с указательной стрелкой три патрульные машины ДПС. Инспекторы не махали жезлами другим машинам.

— Нас поджидают, — догадался я.

* * *

Я очень приблизительно представлял, что следует делать, и потому проинструктировал экипажи патрульных машин и командиров отделений в соответствии со своими представлениями о ситуации, и, используя советы подполковника Подкопаева, которые не походили на приказы, тем не менее я принял их к исполнению. И даже обосновал необходимость перечисленных действий. Конечно, «гиббоны» не пришли в восторг от предложения устроить рыбалку «на живца», где они будут исполнять его роль. Тем не менее поняли, что это единственная возможность спровоцировать бандитов на активные действия, и мужественно согласились принять на себя первый удар.

Командиров отделений я предупредил особо:

— Внимательно смотреть. Как только из машины высунется ствол, сразу стрелять на поражение. Опережать противника! Отделение отвечает за безопасность инспекторов ГИБДД. Спрашивать буду по всей строгости…

Не знаю уж, насколько мои указания утешили ментов. Физиономии у них как были, так и остались кислыми. Видимо, они просто ставили себя на место моих солдат и не были уверены в возможности точной очереди на опережение по движущейся машине. А я знал, что говорил, знал уровень подготовки своих солдат и потому не сомневался в результате. Прикрыть инспекторов при необходимости они смогут.

Сложность ситуации была еще и в том, что все шесть инспекторов ДПС носили капитанские звания, но они согласно кивали на слова старшего лейтенанта, меня то есть, понимая, должно быть, что их капитанские звания — звания служебные, а не воинские. А в данном случае проводилась боевая операция, и ГИБДД здесь выполняла исключительно второстепенные функции. И потому я смело назначил ответственными за операцию на двух отдельных участках своих сержантов, а на третьем участке возглавил операцию сам.

Капитанов ГИБДД это, к счастью, не сильно задело. Все-таки ореол спецназа ГРУ играл свою роль даже в такой обстановке. Кроме того, не все и не всегда, невзирая на звания, готовы взять на себя ответственность за неуспех, если он случится, хотя все и всегда готовы считать именно себя победителем в случае победы.

Поскольку мы были мало знакомы с местными условиями, инспекторы взяли на себя обязанность вкруговую, минуя город, вывести отделения к местам патрулирования дороги. Сначала уехали два отделения, потом с места тронулся и «Форд Фокус», который должен был работать с нашей группой. «Форд» ехал медленно, трепетно относясь к своему «здоровью», и мы вынуждены были ехать так же неспешно, хотя для наших гусениц местные проселочные дороги были, в общем-то, идентичны асфальтовым дорогам. Трясло ничуть не больше.

Я сам давно привык к передвижению на боевых машинах пехоты и не сильно утомлялся от лязганья гусениц и существующей системы амортизации, ничуть не похожей даже на систему амортизации армейского грузовика. И потому легко переносил подобный способ передвижения. Солдаты же, особенно солдаты срочной службы, привыкнуть еще не успели, им было тяжелее.

На место мы приехали через полтора часа. Миновав по окружности Махачкалу, выбрались на ту же трассу «Кавказ», где «Форд Фокус» остановился.

Я осмотрелся и нашел в стороне от дороги скопление больших камней. Сверился с планшетником, в котором имелась спутниковая карта с возможностью укрупнения изображения вплоть до разложения на квадратики пикселов. Вид сверху показал, что БМП может свободно заехать и встать среди камней, над которыми будет в состоянии вертеть башней и направлять стомиллиметровую пусковую установку, автоматическую тридцатимиллиметровую пушку и спаренный с ней пулемет ПКТ[2] на большой участок дороги. Если какая-то машина и проскочит мимо, то будет уничтожена всего одной короткой очередью автоматической пушки. Легковые автомобили, даже бронированные, не смогут выдержать подобный удар. Это многократно проверено.

Солдат я разделил на две неравные группы — семерых оставил с правой стороны, приказав выкопать окопы для стрельбы лежа, устроиться там и замаскироваться. Троих отправил на противоположную сторону дороги, которую мы контролировать не намеревались, поскольку она вела не из Махачкалы в Дербент, а из Дербента в Махачкалу. Но в случае обострения ситуации бандиты, если им посчастливится на нас нарваться, могут отступить и за дорогу, а там их встретят в своих замаскированных окопах трое опытных бойцов, стреляющих без промаха.

— Второе отделение! — запросил я по связи.

— Я! — отозвался командир отделения сержант Коля Корнелазов.

— Доложите обстановку.

— Прибыли, товарищ Добрыня, на позицию. Начали устраиваться. Копаем окопы…

— БМП куда поставите?

— Тут в восьмидесяти метрах от дороги два дома стоят. Инспектор ДПС пошел договариваться с местными жителями. Если договорится, поставим за забором во дворе. С дороги будет непонятно, что там стоит. Прямо между двух сараев место есть. Сараи в разных дворах, но между ними общий забор, за забором высокие кусты, въехать без разрушений можно только через двор. Над кустами только башня торчать будет. Вот, товарищ Добрыня, инспектор вышел с хозяином. Машет издали, с места, рукой, приглашает. Все, БМП поехала… А мы окопы роем… Маскировочная сетка есть.

— Дорога у вас высокая?

— Чуть больше метра над равниной. В отдельных местах до полутора метров.

— Значит, обзор есть.

— Так точно. Нормальный обзор.

— Как солдат расположил?

— Семеро с нашей стороны, на направлении от Махачкалы, трое на противоположной.

Опытный сержант контрактной службы продублировал мои действия, не спрашивая совета и не зная, как поступил я. Школа-то одна, хотя я в ней — преподаватель, а сержанты — пока еще все-таки ученики, но ученики толковые.

— Нормально. Продолжай устраиваться. Третье отделение!

— Я, товарищ Добрыня! — отозвался старший сержант Лысаков, который командовал третьей группой.

— Докладывай, Леня!

— Все точно так — соотношение семь к трем по обе стороны дороги. Разница только в отсутствии домов. БМП спрятать некуда. Я думал, закопать в землю за ближайшим холмиком, но там, мы посмотрели, земля — на тридцать сантиметров, дальше — сплошные камни. БМП только отвал свой[3] погнет…

— И что решил?

— Посоветовались с ментами, решили отогнать БМП за поворот дороги. Там — заросли кустов. Они с нашей стороны прикроют, а с противоположной и прятаться не от кого. Там дорога из Дербента в Махачкалу идет. Мы же это направление не контролируем…

— Нормально, продолжайте работать, — сдержанно оценил я начало операции, не давая пока никому оценку. — Конец связи…

— Конец связи… — поочередно подтвердили младшие командиры…

* * *

Окоп для себя я копал самостоятельно, хотя хорошо знал, что многие офицеры заставляют солдат выполнять эту мозольную работу. Но я копать умею с детства и с земляными работами всегда справляюсь без проблем. Даже если земля каменистая. Тем более копать требовалось не глубоко, окоп следовало делать лежачий. Для маскировки я, опережая всех солдат, добежал до ближайших кустов в недалекой низинке, вырубил несколько палок тальника, которые укрепил над своим окопом дугой, по изгибу палок. Таким образом, мне не требовалось укрываться маскировочной сеткой, как одеялом, и путаться в ней при необходимости выбраться.

Солдаты первого отделения, заметив мои действия, тоже устремились к кустам, желая благоустроить свои окопы так же, как их командир. Благо малые саперные лопатки были у всех, они с превеликим удовольствием заменяли солдатам топоры. Таким образом, уже через десять минут все первое отделение во главе с командиром взвода, со мной то есть, лежало на земле, ощупывая прицелами проезжающие машины.

Два инспектора ГИБДД действовали грамотно. Хотя мне только с опозданием пришла в голову мысль, что нельзя останавливать сразу несколько машин, как это обычно происходит, чтобы бандиты, как уже было вчера в поселке Балтийский, не подстрелили посторонних людей. «Гиббоны» вскоре сообразили и стали останавливать машины только по одной. Видимо, информация о вчерашних происшествиях у инспекторов ДПС имелась, их руководство умело делать нужные выводы и провело необходимый правильный инструктаж.

Машины останавливали, документы проверяли, в двух машинах был даже произведен досмотр багажника, хотя я читал недавно в Интернете, что это противоправные действия и на осмотр требуется отдельный судебный ордер. Никто в инспекторов не стрелял, ни из одного окна проезжавших мимо автомобилей не высовывались ни автоматные, ни пистолетные стволы, не выглядывала черная пасть гранатомета.

Все проходило тихо и мирно, я и мои солдаты начали даже уставать от однообразия.

Это было неприятное ощущение. Я хорошо знаю, что существует некий «закон вредности», согласно которому самые критические действия начинаются в момент наибольшей усталости.

Чтобы снять общее напряжение, я разделил группу на четыре части, объявив об этом по связи. Страховали инспекторов мы теперь парами. Семеро солдат и я. Первая пара отслеживала две машины. Остальные должны были поддерживать наблюдателей огнем только в случае обострения ситуации. Две машины проходили, в дело включалась вторая пара, еще через две машины — третья, потом четвертая, а потом снова работала первая. Так легче переносить усталость однообразия. И есть время отдохнуть. А уж чтобы перестроиться с отдыха на работу — на это любому из моих солдат требуется только доля секунды или одна команда. Оставшиеся трое солдат по другую сторону дороги вообще наблюдения не вели. Они должны были вступить в дело только в случае обострения ситуации.

* * *

Ночью, после того как они остановились в Чечне прямо посреди дороги, чтобы залить в бак из канистры солярку, Джабраил обошел машину с фонариком, покачал головой и вытащил телефонную трубку. Кому он звонил, Джахпар не знал, он вообще делал вид, что не знает чеченского языка, и всем своим видом показывал, что не слушает разговор, тем более что Джабраил отошел в сторону и расслышать можно было только отдельные слова.

Джабраил вернулся к машине и безоговорочно приказал:

— Все свое из машины забрать. Машину поджечь. На простреленной машине нас остановят на первом же посту. И сразу расстреляют. Не жалеть железа! — добавил он, видя тоскливый взгляд водителя. — И себя не жалеть…

— Как добираться будем? — спросил Джахпар.

— Выходим дальше пешком. Нам навстречу две машины выслали. Алхазур сам едет. Доедем и мы…

Джахпара слегка задело, что Джабраил даже не посоветовался с ним. А ведь он всегда советовался прежде. А как иначе, если Джахпар прибыл оттуда специально, чтобы поднять таких людей, как Джабраил! Он ведь имама информацией снабжает, и деньги на его счет переводятся только по звонку Джахпара. Мог бы и больше уважения проявлять. Но молодости требовалось самоутверждение властью.

Остатки солярки из канистры вылили на сиденья и на тряпки, которые бросили в двигатель. Конечно, солярка горит хуже бензина. Тем не менее, когда водитель догнал группу, за их спинами уже полыхал огромный костер. Зачем-то водитель согнал ее с дороги. Наверное, рассчитывал, что так сгоревший внедорожник будет больше походить на жертву аварии…

Пешком шли больше часа. Сначала навстречу попалась большегрузная фура, которая проехала мимо, только добавив скорость. Да и кто захочет остановиться в такое беспокойное время, встретив ночью на дороге людей с автоматами. По фуре даже стрелять не стали.

Вдали показались яркие ксеноновые фары двух легковых машин. Эти людей с автоматами не испугались. Остановились. Объемный в животе водитель первой «Ауди А8» открыл дверцу и, пыхтя, вышел из машины.

— Джабраил! — позвал он.

— Я не узнал тебя… Шесть лет не виделись… Ну ты и растолстел… Мне бы так… — Высокий и стройный Джабраил приобнял попутчика за плечи, коснулся бородой гладко выбритой щеки, после этого обернулся к своей группе: — Это за нами. Садимся… Нас отвезут до места.

Рассвет в дороге наступает не сразу, не как в горах — все-таки сказывается то, что солнце выходит не из-за хребтов, а из-за морского горизонта, еще не успев разогнаться.

Джахпар опять сидел на заднем сиденье, но теперь уже не в тесноте, потому что расселись они в две машины. Так и ехать было безопаснее. Одна машина могла прикрыть другую. И даже более того. Если, например, на посту ГИБДД остановят первую машину, вторая может прямо на ходу открыть огонь, отвлечь внимание на себя, и в это время может атаковать первая машина, от которой этого не ждут. Если остановят вторую машину, она добавит скорость, обгонит первую, а если полиция погонится за второй машиной и первую вынужденно обгонит, то сразу окажется между двух огней. Это обговорили с водителями, парнями не слишком стеснительными…

Водитель «Ауди» посмотрел на Джабраила и спросил:

— Это кто?

— Это эмиссар из Ракки. Прибыл специально к нам. Познакомься. Его зовут Джахпар.

— Алхазур! — представился водитель, протянув руку.

Он знал, что ему предстоит работать с эмиссаром. Имам уже должен был поставить Алхазура в известность, и, судя по всему, поставил. Так, по крайней мере, Джахпару показалось, когда Джабраил сообщил, кто приедет за группой.

Джахпар руку пожал, но про себя подумал, что человек внешне никак не соответствует своему имени. Имя Алхазур переводится как «стремительный и отважный орел». Насчет отваги Джахпар рассуждать не брался. Трусом себя Алхазур не показал, уже когда приехал ночью на дорогу и забрал вооруженных людей. Кроме того, он согласился на привлечение к новой будущей акции и даже должен был многое сделать для ее обеспечения, воспользовавшись своими связями. Наверное, уже и сделал. А вот относительно стремительности Алхазура у эмиссара были сомнения. С такой фигурой трудно быть стремительным.

В Дагестан они въехали по дороге, идущей через Гудермес, по достаточно загруженному направлению с большим движением в обе стороны и большим количеством постов ДПС. Но их ни разу не остановили, хотя другие машины то и дело останавливали для проверки. Даже обидно было.

— Почему на нас не обращают внимания? — Джахпар спросил Джабраила, но ответил ему Алхазур.

— Еще как обращают. Даже взглядом провожают. Но не решаются остановить. На номер смотрят и пропускают…

— А что за номер? — не понял Джахпар.

— Номер охраны президента Чечни. Номера этой серии даже в Дагестане знают.

Подумалось, что Алхазур многим рискует, если это его служебный автомобиль.

— Ты там служишь?

— Разве я похож на человека, который где-то служит? Или кому-то служит? — в голосе Алхазура слышалось гордое возмущение. — Я служу только себе, своим друзьям и Аллаху.

— Тогда откуда номер?

— Двенадцать миллионов заплатил, — коротко ответил водитель «Ауди». Номер — дороже, чем машина…

Миновали Махачкалу. Ехали по второстепенной дороге, но достаточно быстро, несмотря на разбитое дорожное полотно. Этим могли привлечь внимание ДПС.

Их очередная машина стояла на дороге. Впереди, достаточно далеко, ехала старенькая «Лада». Инспектор на дороге махнул жезлом, собираясь остановить машину. В ответ из окна переднего пассажирского сиденья высунулся автоматный ствол.

Джабраил это прекрасно видел и сказал только:

— Еще не легче!

Он предполагал, что сейчас предстоит увидеть бой, и думал о том, следует им остановиться и сдать назад или принять участие в перестрелке. На чьей стороне он должен выступить, Джабраил даже не задумывался. Но автоматной очереди из машины он не услышал. Он вообще не слышал автоматных очередей, тем не менее «Лада» завиляла на дороге и вылетела с нее, трижды перевернувшись. А потом откуда-то выскочили солдаты, неся наперевес автоматы с глушителями, и побежали к разбитой машине, держа ее под прицелом.

Инспекторы ДПС застыли на дороге. Алхазур подъехал ближе, остановился и обратился к инспектору:

— Эй, офицер, помощь не нужна?

Офицер полиции посмотрел на номер «Ауди», кивнул:

— Спасибо. Там работает спецназ военной разведки. Они сами справятся.

«На нас засаду выставили», — понял Джабраил.

«Ауди» двинулась дальше, быстро набирая скорость. Следом за ней устремилась и вторая машина — «Фольксваген Пассат».

Так и доехали до предгорий, где располагалось село Джабраила. Алхазур, видимо, уже бывал здесь раньше, и потому, только въехав в село, сразу направил машину к недостроенному зданию мечети. Вернее, само здание было уже достроено, недостроенным оставался минарет. Автокран, что раньше работал на строительстве, имел слишком короткую стрелу, а башенный кран негде было установить.

При приближении машин металлические ворота распахнулись…

Глава вторая

Я уже устал лежать на животе и во время отдыха поворачивался то на один, то на другой бок. В это время на связь вышел сержант Корнелазов.

— Товарищ Добрыня, разрешите доложить!

В голосе сержанта слышалось торжество.

— Валяй, Коля, докладывай. Что там у тебя?

— Инспекторы ДПС останавливали машину «Лада 21014». Машина добавила скорости, а из переднего пассажирского окна высунулся автоматный ствол. Я стрелял на опережение. Удачно. Наши тут же расстреляли водителя. Машина вылетела с дороги и трижды перевернулась. Двое бандитов убиты. На заднем сиденье травмированны двое мужчин и женщина. Все трое при оружии. Передали их инспекторам. У них в машине сидят в наручниках.

— Возраст мужчин?

— За сорок. Все четверо небритые, но безбородые. Убитые — тоже. Только у водителя была короткая бородка. Хотя и здесь есть сомнения. Может, просто неделю не брился. У местных бороды быстро растут.

— Женщина без бороды? — разряжая обстановку, спросил я.

— Инспекторы вызвали машину со следственной бригадой МВД. — Я по голосу услышал, что сержант улыбнулся. — Там сказали, что сразу выезжают. Передадут задержанных им. Мы продолжаем наблюдение.

— Нормально, Николай. Хорошо отработали. Благодарю за службу. Продолжайте работать. Может, и наши клиенты появятся. Скажи инспекторам, чтобы следственную бригаду еще и из ФСБ вызвали. Пусть дежурному сообщат, а дежурный сам решит, посылать или нет свою следственную бригаду. У меня все. Конец связи…

— Понял, работаем. Конец связи…

По крайней мере, даже если мы свою клиентуру и не дождемся, не зря взвод по тревоге поднимали. Двое убитых и двое захваченных бандитов — женщина, вполне возможно, но вовсе не обязательно, не в счет! — это уже несколько сохраненных жизней. Тот он или не тот, бандит все равно остается бандитом. И уничтожить его — дело, ради которого мы на Северный Кавказ и приехали. Мы уже многих бандитов за полгода уничтожили, ни один из них не считается лишним.

Так я оценил ситуацию.

Мы получили приказ о прекращении работы только во второй половине дня, когда уже уехала следственная бригада МВД, пообещав передать свои данные следственной бригаде ФСБ. Я продублировал приказ по связи, требуя возвращения отделений на место, где мы расстались. Машины ДПС, естественно, выезжали вместе с нашими БМП. На удивление, никто не заблудился. Инспекторы хорошо знали местные дороги…

Мы встретились там же, где расстались. Я покинул башню боевой машины пехоты, чтобы поблагодарить инспекторов ДПС, что были вместе с сержантом Корнелазовым. Капитан, носящий гордо, как знамя, очень крупный нос, не выслушав меня, заметно стесняясь и даже, как мне показалось, слегка краснея под сильным загаром, решительно взял меня за локоть и отвел в сторону. Говорил он по-русски неважно, и оттого старался говорить подробно:

— Слушай, старлей… Тут такое дело… Как только твои парни эту «Ладу» расстреляли и к ней побежали, на дороге остановилась «Ауди А8» с чеченским номером. За ней еще «Фольксваген Пассат» остановился. Номер тоже чеченский. Я так понял, что они вместе ехали. Номер «Ауди», кстати, по серии входит в перечень номенклатурных номеров. Если мне память не изменяет, это номер машины из охраны президента Чечни, — капитан назвал номер. — Водитель, большой и толстый, высунулся, спросил меня, нужна ли помощь. Я в этот момент, признаюсь честно, испугался. Твои солдаты убежали к перевернувшейся машине. А я сквозь лобовое стекло увидел, что на переднем пассажирском сиденье в «Ауди» сидит человек с длинной черной бородой, лысый, и перед ним торчит автоматный ствол. Заднее сиденье мне было плохо видно, но там, мне показалось, тоже двое были и тоже с автоматами. И в «Пассате», когда он мимо проехал, на пассажирском сиденье сидел бородатый человек с автоматом.

Я сделал вид, что ничего не заметил, от помощи отказался, но сказал, что здесь спецназ военной разведки работает. Я так от их стволов прикрылся. Твои солдаты все равно уже помочь мне не успели бы, а этим стоило только ствол в окно высунуть, и все… А мне и спрятаться некуда, я на пустой дороге. Даже если под откос спрыгну, просто из машины выйдут и пристрелят. Против их стволов наши два автомата — ничто…

— А что сразу моему сержанту не сказал? — спросил я капитана.

— А что толку, они уже уехали…

— Пушка БМП их бы остановила…

— Я подумал тогда, а что, если это и правда охрана президента Чечни? А вы их расстреляете… Это же скандал! И вообще хотел об этом деле забыть. А по дороге подумал, что это как-то… Словно я бандитов боюсь… Там, на дороге, я сознаюсь — испугался, а потом стыдно стало. Я все-таки мужчина! Решил тебе рассказать…

— Я понимаю, капитан, чтобы рассказать, что испугался там, на дороге, мужества нужно не меньше, чем для того, чтобы в бой вступить. Спасибо тебе, что решился. Номер «Фольксвагена» не помнишь?

— На автономера у меня память профессиональная. Помню, конечно…

Он назвал номер второй машины.

— Запиши…

— У меня не только на номера телефонов, у меня на все память профессиональная. Память разведчика… А это много…

Капитан согласно кивнул.

— Еще раз спасибо тебе. И за то, что сделал, и за то, что сказал. Но для тебя будет лучше, если ты обо всем этом забудешь и своим коллегам ничего не расскажешь. Не исключено, что кто-то в МВД предупреждает бандитов о засадах. Мы разберемся и с «Ауди», и с «Фольксвагеном». ФСБ разберется… Им проще сделать запрос. У спецназа ГРУ нет следственных функций…

Я ушел в БМП, и только из башни, плотно усевшись на жестковатом сиденье, связался с майором Покрышкиным.

Начальник штаба отозвался сразу.

— Я — Второй, слушаю тебя, Добрыня…

— Товарищ майор, следует срочно через ФСБ выяснить принадлежность двух автомобильных номеров.

— Что с этими номерами связано?

Я вынужден был пересказать, что поведал мне капитан полиции.

— Называй номера.

Я продиктовал. Майор повторил, хотя записывать, как я предполагаю, как и я, не стал. Память у Покрышкина тренированная. Как-никак, всю сознательную жизнь в спецназе военной разведки прослужил.

— Чеченские номера, — сразу определил начальник штаба по коду принадлежности. — Кстати, могу тебе на планшетник перебросить фоторобот главного в банде. Составлен с помощью бывшего капитана полиции Манапа Басирова, который его видел. Фоторобот сейчас предъявляют для опознания на республиканском совещании участковых в МВД. Специально на неделю раньше перенесли совещание. Не все, правда, участковые смогли приехать из-за изменения графика. Если результата не будет, отдельно покажут тем, кто не приехал. А ты покажи тому капитану, может, чем черт не шутит, опознает. А потом гони взвод в городок. Я распоряжусь, чтобы в столовой обед для солдат оставили.

Я посмотрел на часы. По времени как раз выходило взводу отправляться на обед.

— Жду, товарищ майор, — я высунулся из башни и сделал знак капитану ГИБДД, который открыл дверцу своей машины, чтобы сесть и уехать.

Капитан знак заметил и двинулся в мою сторону.

— Чего ждешь? — не понял Покрышкин.

— Фоторобот.

— Вот. Нашел. Отправляю. Конец связи…

— Конец связи, товарищ майор…

Я выбрался из башни и спрыгнул на землю. Как раз к моменту, когда капитан подошел, планшетник подал сигнал о получении почты. Изображение открывалось двумя касаниями пальца по сенсорному экрану. Быстро.

— Посмотри… Не видел такого? — показал я фоторобот без особой, впрочем, надежды на успех. Я много фотороботов в своей жизни видел, и редко какой походил на реального человека.

— Он! Он на переднем пассажирском сиденье сидел в «Ауди», — сразу же определил капитан. Видимо, с фотороботами он умел работать.

Ментовская цепкая память удивляла порой даже меня, хотя я на свою память никогда не жаловался.

— Понятно. Свои личные данные продиктуй и телефон для контакта, чтобы найти тебя можно было срочно, — потребовал я, выслушал данные и загнал их в свой планшетник. — К тебе, видимо, скоро обратятся по этому поводу… Можешь заранее рапорт написать. Только своему командованию его не передавай. Причину я тебе уже назвал.

— Ты обратишься?

— Возможно. Хотя, скорее всего, кто-то из Следственного управления ФСБ. Они дело ведут, мы только силовую поддержку оказываем. Да ты не стесняйся… Ты, я считаю, правильно себя вел. Не спровоцировал новые жертвы. Иначе толку от всего этого дела было бы мало. И показания дать было бы некому, — подбодрил я инспектора ДПС, который сильно стеснялся того, что там, на дороге, испугался. Мужчины часто стесняются моментов собственной слабости.

Я считал, что он повел себя вполне естественно. Конечно, если бы началась стрельба, боевая машина пехоты одной очередью из автоматической пушки превратила бы «Ауди» в груду металлолома. И отправила бы вдогонку «Фольксваген Пассат».

И солдаты мои в критической ситуации повели бы себя как надо. Они успели бы залечь и с двух сторон дороги расстреляли бы обе машины прежде, чем оттуда раздались бы первые выстрелы.

Но сам капитан тогда, скорее всего, погиб бы при исполнении служебных обязанностей. А у него наверняка и жена есть, и дети, он о них, конечно, подумал, и я не берусь осуждать человека за минуту естественной трусости. Такой момент может быть у любого. Человек потом долго будет это переживать, стыдиться и никогда больше подобного себе не позволит. В будущем он станет настоящим бойцом.

Я всегда был твердо уверен и своих солдат этому обучал, что не бывает безрассудно храбрых людей. Все имеют право испугаться. А все подвиги совершались не от безрассудства, а чаще всего от всплеска отчаяния, когда уже становится все равно, что будет дальше, но есть одно желание — не дать победить врагу. Когда подступает момент испуга, его следует перебороть или отчаянием, или разумом, причем второе предпочтительнее. Когда победишь страх разумом один раз, второй, третий, тогда с каждым разом это становится все легче и легче. В результате потом страх побеждается за доли секунды, и появляется умение действовать адекватно. Это, наверное, и называется боевым опытом.

И еще… Когда страх побеждается разумом, человек и дальше продолжает думать и поступать разумно. И приучается так действовать всегда, а это самое главное. То есть обретает хладнокровие. Не то гусарское или терминаторское хладнокровие, когда человек ходит под обстрелом, не пригибаясь. Но то, что позволяет сделать правильный вывод в любом положении, не закрывать глаза, когда тебя бьют, а смотреть в лицо опасности и видеть, как ты можешь ответить. Разумное хладнокровие…

Что касается подвига, то подвиг, в моем понимании, это в первую очередь самопожертвование. Не так давно я читал исследование французских ученых и узнал, как погибла большая часть армии Наполеона в России. У нас та война с французами всегда выставляется как победа гусар и кавалергардов. Но они внесли в дело только небольшую толику.

А большая часть армии погибла иначе, и вовсе не в сражениях. Идет, например, часть французской армии зимой по русской дороге. Мерзнет. Заходят на ночлег в село, распределяются по домам. Велят хозяину печь затопить. На печи лежит жена хозяина и дети. Хозяин затапливает печь и не открывает заслонку. В итоге от угарного газа погибает не только семья простого русского крестьянина, которому Наполеон, кстати, пообещал избавление от крепостного права, но и захватчики, что остановились в доме. Это разумное обдуманное действие крестьянина. Убить себя и собственную семью ему не так страшно, как отдать свою землю, свою страну на поругание захватчикам. Это подвиг, в моих глазах несравнимо больший, чем лихая кавалерийская атака.

Пожав капитану на прощание руку, я снова забрался в башню, передал майору Покрышкину показания капитана ГИБДД, посмотрел, как уехали машины ГИБДД, и дал команду к началу движения. Хотя у взвода и был с собой сухой паек, я не рекомендовал никому из солдат обедать на ходу. Обед в столовой хоть и с опозданием, но все же ждал взвод, о чем я по связи всех предупредил. Начальник штаба майор Покрышкин всегда о солдатах заботится не меньше, чем хороший командир взвода. Я же мог пообедать в офицерской столовой в любое время в течение рабочего дня или в штабном буфете, если офицерская столовая будет уже закрыта. Правда, в буфете придется питаться за наличные деньги. Но это же не постоянно, и время от времени я могу себе такое позволить…

Однако в этот раз мне пообедать вообще не дали, хотя взвод под командованием старшего сержанта Лысакова я отправил строем в столовую. Самого меня на половине дороги в столовую остановили телефонным звонком. Звонил командир отряда подполковник Подкопаев.

— Старший лейтенант Никитич?

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Это не подполковник, это я с трубки командира, — раздался голос майора Покрышкина. — Сереня, срочно в кабинет к командиру. Тебя здесь ждут…

В столовую я шел через футбольное поле под окнами штабного корпуса. И, вероятно, из окна кабинета командира отряда меня было видно.

— Есть срочно прибыть в кабинет командира, — откликнулся я.

Я круто повернул налево и торопливо двинулся к штабному корпусу.

Дежурный по отряду капитан встретил меня на лестнице.

— Солдат покормил?

— Они у меня давно уже с ложечки не едят. Отправил в столовую…

— Там по твою душу к командиру приехали из республиканского ФСБ. Поторопись. Покрышкин приказал приготовить для твоего взвода три бэтээра. Наверное, сразу на выезд прикажут. А что сделаешь, если, кроме твоего взвода, все в разгоне…

— Спасибо, что не БМП. БТР все же на ходу мягче, — не вдаваясь в суть дела и ни о чем не расспрашивая, сказал я и стал шагать через две ступеньки, чтобы быстрее подняться на третий этаж, где находился кабинет командира отряда.

Раньше кабинеты командира отряда и начальника штаба находились рядом: дверь в приемную, в которой сидит адъютант, направо — дверь в командирский кабинет, налево — в маленький кабинет начальника штаба. Потом один из сменных начальников штаба решил переселиться на второй этаж, где кабинет был побольше. Потом еще один сменный начальник штаба вообще на первый этаж переехал.

Оно и понятно. У начальника штаба должен быть большой приставной стол, обычно застеленный, как скатертями, в несколько слоев топографическими, спутниковыми и географическими картами, разобраться в которых мог только сам хозяин кабинета и кто-то из офицеров оперативного отдела, обычно разрабатывающего варианты предстоящей операции. А операций одновременно проводится всегда несколько, и потому в работе было по несколько карт. В кабинете командира отряда обычно наблюдается больший порядок. Это уже традиция. Может быть, такое впечатление складывается из-за отсутствия множества карт. Может, командиры бывают более склонны к порядку, чем начальники штабов. По крайней мере, мне всегда и на разных должностях попадались именно такие командиры.

Когда я вошел, на длинном приставном столе как раз была расстелена большая топографическая карта. И, как я отметил даже беглым взглядом, это была карта населенного пункта и его окрестностей. Над картой склонились три офицера оперативного отдела, начальник штаба сводного отряда майор Покрышкин, командир отряда подполковник Подкопаев и три незнакомых мне офицера, из которых только один был в «камуфляже» с погонами майора, а двое других — в цивильной одежде и даже при галстуках. Но я ни секунды не сомневался, что они офицеры. Это даже не нюх подсказывал, а какие-то неуловимые для человека невоенного детали. Не знаю, как, но офицеров я определяю сразу.

— Вот и наш главный исполнитель прибыл, — сказал подполковник Подкопаев, выпрямляясь над столом. — Проходи, старлей, становись ближе…

— Я сначала ему положение объясню, — вступил в разговор майор Покрышкин. — Дело, Сереня, обстоит так. Сегодня на совещании участковых уполномоченных в республиканском МВД один из них по фотороботу, который я тебе присылал, определил подозреваемого, бывшего жителя своего села. Сейчас, правда, Джабраил Гаджимагомедов живет в другом селе, где служит имамом. Он уезжал в Саудовскую Аравию, окончил там исламский университет, факультет богословия. По возвращении стал имамом, строит свою мечеть. В Саудовской Аравии, как известно, государственная религия — ислам ваххабитского толка. Честно говоря, наши смежники из ФСБ, — майор кивнул в сторону троих незнакомых мне офицеров, — не в курсе, какую ветвь ислама доносит до сельчан имам Джабраил. А в духовном управлении мусульман республики уверены, что он проповедует классический ислам, то есть традиционный, как и везде. То есть о ваххабизме и речи, кажется, не идет. Участкового, что опознал по фотороботу Гаджимагомедова, попросили написать на него характеристику. Тот написал. С такой характеристикой раньше, при советской власти, в партию можно было бегом вступать. Со всех сторон идеальный и благонадежный человек. Сотрудник ФСБ провел опрос жителей села, где этот имам Джабраил вырос. Соседи отзывались о нем точно так же, как участковый. Таким образом, встал вопрос, как говорится, «на засыпку»: мог ли человек настолько перемениться за время обучения в исламском университете, что стал бандитом? Или вышла ошибка и мы ищем не там, где следует? Фоторобот — это все-таки не фотография…

— Мне необходимо его сфотографировать? — спросил я.

— Кого? Имама? — переспросил один из офицеров ФСБ, что были в цивильной одежде.

— Нет, главаря бандитов, товарищ… Извините, не знаю, как к вам обратиться по званию.

— Можешь просто: товарищ генерал…

Если он надеялся меня этим смутить, то напрасно. Я без смущения добавил:

— Товарищ генерал…

И сделал вид, что готов слушать дальше. Мне это было просто изобразить, потому что я действительно приготовился слушать, а не говорить. Сказать мне особо было нечего.

— Если бы ты это сделал, мы бы тебя, старлей, на руках носили, — заявил подполковник Подкопаев. — Все оставшиеся десять дней твоей командировки. Девять дней с небольшим то есть…

Последняя фраза, как я понял, не для меня была сказана, а для сотрудников ФСБ. Командир отряда, видимо, уже не в первый раз говорил им о том, что моя командировка заканчивается, и напоминал еще раз.

— Я так понял, что у старшего лейтенанта есть какие-то соображения о новой террористической акции со стороны этой банды? — спросил генерал, посмотрев сначала на майора Покрышкина, потом на подполковника Подкопаева. Мои командиры хранили молчание.

— Чтобы просчитать такую возможность, товарищ генерал, мне потребуется понять мотивы совершения преступлений. И в первом, и во втором случаях. А если такие данные поступят, то я готов подумать о провокации, которой я их куда-то приглашу. Скорее всего, под автоматные стволы своего взвода…

— Как все просто… — генерал покачал головой.

— Ты ведешь себя, старлей, настолько уверенно, что невольно возникает мысль, будто тебе известно что-то такое, что не известно следствию, — сказал второй представитель ФСБ в гражданской одежде. — Можешь называть меня «товарищ полковник»…

Последней фразой он предупредил мой вопрос. Психолог… Иначе говоря — слесарь человеческих душ. Немножко грубовато, но по существу…

— Ладно, Сереня, доложи, что там и как на дороге было…

— Я сам в другой группе находился, знаю о случившемся со слов сержанта Корнелазова, командира второго отделения, и капитана Джелалутдинова, инспектора дорожно-патрульной службы ГИБДД. Могу сообщить только то, что рассказали они.

— Выкладывай, — велел генерал.

Я выложил. Рассказал все и даже продиктовал, заглянув для проверки в монитор планшетника, данные на капитана Джелалутдинова. Полковник попросил повторить телефонный номер, который он записывал. Я повторил. И даже монитор планшетника к полковнику повернул, чтобы он мог сверить услышанное с написанным.

— Значит, просто испугался капитан полиции… — сделал вывод генерал. — Тогда зачем он вообще в полиции служит!

— Выходит, так… — согласился подполковник Подкопаев и проворчал, услышав мой вздох: — Ты с нами не согласен, старлей?

— Я, товарищ подполковник, человек, похоже, особенный, — ответил я. — Постоянно на одни и те же грабли наступаю и каждый раз получаю по голове.

— Объясни яснее, старший лейтенант, — потребовал генерал.

— Каждый человек когда-то переживает похожий момент. Испугался один раз — это вовсе не говорит о том, что он трус. Такой трус в следующий раз амбразуру может грудью закрыть. От отчаяния. А храбрость, в моем понимании, — это не отчаяние. Это обдуманное состояние, когда характер побеждает испуг. Капитан Джелалутдинов мог бы промолчать, никому об этом не рассказывать, и мы ничего бы не знали, не подозревали бы, что противник мимо нас проехал. Но он победил себя, он все рассказал. Честно… И о своем испуге тоже сказал честно… Он научился характером побеждать свою минутную слабость. Это очень важно. Я считаю, что он поступил достойно…

— Только я не понял, что ты про грабли сказал? — поинтересовался генерал.

— В чем его достоинство, старлей? — переспросил полковник, не дав мне возможности ответить генералу. — В том, что он дал возможность бандитам уйти? Чтобы они еще кого-то убили?

— Вот и грабли, — вздохнул я. — Постоянно пытаюсь доказать и своим командирам, и вообще старшим по званию, что храбрость — это приобретенное с опытом качество, а меня отказываются понимать. Говорят, что я таким утверждением многие славные подвиги героев перечеркиваю. А я просто отделяю храбрость от отчаянного поступка. И солдатам это же объясняю. Они, впрочем, не возражают и даже, кажется, стараются меня понять правильно. Учатся себя воспитывать.

— А у меня самого в молодости был подобный случай, — внезапно признался генерал. — Я просто испугался, что не успею сделать всего того, что хотел. И отступил… Но больше уже себе такого никогда не позволял. Научился характером побеждать. Опытом, как старший лейтенант говорит…

Никто из присутствующих не стал осуждать генерала, а я тем более.

Глава третья

— Ну, мы от главной темы далеко ушли. Пора возвращаться. У тебя все, Сереня? — спросил майор Покрышкин.

— Так точно. Все, товарищ майор.

— Тогда к делу перейдем. — Покрышкин наклонился над картой. — Смотри сюда, Никитич…

Я подошел ближе.

— Вот планкарта того села, где сейчас находится предполагаемый глава банды. — Майор провел карандашом над картой. Потом круг сузился и стал более конкретным. — Вот мечеть… Она недостроена. Тем не менее действует. Сама мечеть, вообще-то, уже построена, недостроен только минарет. Но строительная площадка, как говорит нам карта спутниковой съемки, — майор кивнул на свой планшетник, лежащий на той же карте, — огорожена забором и для прихожан опасности не представляет.

— Насколько мне известно, — добавил генерал, — там какие-то сложности с краном. Большой строительный кран ставить накладно, да и места нет, а автокран с достаточно высокой стрелой найти трудно. Имаму обещали дорожные строители из Ставрополья, но только через несколько месяцев. Продолжай, майор…

Покрышкин понимающе кивнул и продолжил:

— Пока мы не можем предъявить имаму никаких обвинений. Нет у нас ничего, кроме того, что его видел раненый начальник охраны ночного клуба Манап Басиров. Это нам ничего не дает. Показания одного человека, к тому же раненного в голову, любой адвокат сумеет опровергнуть. Был, кстати, какой-то, помнится, прецедент в боксе. Боксер, до того как пропустить удар, посмотрел в лицо рефери на ринге. Удар противника, видимо, совпал с промелькнувшей в тот момент мыслью. В итоге пропустивший удар боксер стал звать этого рефери своим отцом, несмотря на то что сам боксер был белым, а рефери — негром. Сейчас судьи и психиатры часто используют прецеденты в своих делах.

— Нагрянуть с обыском в мечеть мы тоже не можем, — добавил генерал. — Если ничего не найдем, это будет большой скандал религиозного характера. А бандиты сейчас пошли ушлые, они не будут хранить оружие там, где обитают. Что делать, не подскажешь, старший лейтенант?

— Беседовать с людьми. Собрать досье на имама. В конце концов, установить визуальное наблюдение за мечетью, — без долгих раздумий предложил я, уже полностью понимая, что мне предстоит услышать дальше.

— Первые две задачи наши сотрудники выполняют. Надеюсь, толк от этого будет. А вот третью задачу, старлей, мы хотим возложить на тебя и на твой взвод, — сообщил полковник.

Я не удивился, потому что уже просчитал ситуацию. Спецназ ФСБ тоже чего-то стоит, когда требуется проводить задержание, или обыск, или простую блокировку бандитов в помещении. То есть в откровенных открытых мероприятиях, где не требуется специфика «окопной» подготовки. А вот в маскировке и скрытном наблюдении со спецназом ГРУ он сравниться не может. Маскироваться — это у спецназа ГРУ, наверное, в крови. Да и наблюдение — это профессиональная деятельность разведчика. Одна из обычных сторон его деятельности. И таких сторон в каждом деле может быть до нескольких десятков. Выполняя одну задачу, всегда следует быть готовым выполнить и другие. В данном случае меня самого заставили выбрать задачу для своего взвода. Отказаться было невозможно.

— Готов выполнить поставленную задачу! — внешне легко согласился я.

— Оперативный отдел сейчас выскажет свои устные предложения, — кивнул майор Покрышкин в сторону офицеров-оперативников, — и следует приступить сразу же. Поскольку неизвестно, сколько это займет времени, я приказал начальнику склада сегодня задержаться и все, что необходимо, выдать взводу сроком на неделю.

— Понял, товарищ майор. Готов к выполнению, — ответил я почти равнодушно, без восторга приняв задание. — Разрешите идти в столовую пообедать?

— Сначала оперативников выслушаем. Они у нас офицеры опытные, подскажут, где лучше всего устраивать посты наблюдения. Они, кстати, тоже не обедали. Вместе потом и сходите, — у подполковника Подкопаева голос всегда строгий и категоричный. Думаю, у него дома жена всегда перед ним по стойке «смирно» стоит.

Это для меня было приказом, и я только голову наклонил, соглашаясь. Возражать командиру сводного отряда нельзя, как и любому другому командиру. Хотя все: и офицеры оперативного отдела, и начальник штаба, и сам командир отряда понимали, что, глядя в одну лишь карту, можно дать не больше, чем рекомендации, не обязательные к исполнению. А уже на месте, присмотревшись и оценив обстановку, я буду вынужден искать собственные варианты наблюдения. Хотя карта, конечно, открывает широкие возможности за счет того, что в ней указаны с точностью до метра все ближайшие к селу высоты, с которых можно вести наблюдение.

То есть работа офицеров оперативного отдела в очередной раз, вполне вероятно, окажется бесполезной. Такое случается практически в каждой операции. Приходится использовать только небольшую часть расчетов, а в остальном действовать исходя из обстановки.

И вообще, прежде чем приступить к наблюдению, необходимо произвести конкретную разведку. В прошлую командировку сюда я в такой вот ситуации, когда требовалось провести наблюдение, нарвался на неприятность. Правда, тогда наблюдал не за селом, а за бандой в ущелье. У бандитов оказался в наличии индикатор оптической активности[4]. Тогда, в ущелье, мы только вызвали тревогу и вынуждены были небольшой группой наблюдения принять неравный бой. Хорошо, что оставленный в стороне взвод был на связи и быстро пришел нам на помощь. Сейчас у взвода состав на две трети сменился, но сержанты остались те же самые, как и некоторые солдаты, и все они помнят эту поучительную историю.

В нашем случае легко предположить, что индикатор оптической активности может быть установлен в самой мечети. Бросив взгляд на планшетник майора Покрышкина, я рассмотрел на карте спутниковой съемки, сделанной не сверху, а под углом, на той же улице несколько больших домов с большими дворами. Возможно, там жили богатые люди, имеющие собственный бизнес. Такие люди вполне могут иметь дома охрану, а охрана вполне может позволить себе индикатор оптической активности. Приобрести его можно без специального разрешения в любом магазине охранных систем, в любой фирме, что устанавливает камеры видеонаблюдения, и даже в простых охотничьих магазинах. Я, естественно, сразу выложил свои соображения по этому поводу.

— И что ты хочешь этим сказать, старший лейтенант? — поинтересовался генерал, глядя в окно и словно бы думая о чем-то своем, отвлеченном.

— Хочу сказать, что следует ночью провести визуальную разведку и только после этого устанавливать посты наблюдения. Придется поискать индикаторы в селе. И снять их, если они есть.

— А как ты, старлей, их определишь? — спросил полковник.

— Только другим индикатором. Более мощным. Таким, чтобы на много километров превосходил обычные. Я знаю, что такие есть в Махачкале.

— У нас таких точно нет, — категорично заявил генерал. — Иначе я бы непременно знал.

— В местном отделении ФСО поинтересуйтесь, товарищ генерал. Нужно хотя бы на час. Установить на вертолете, если в ФСО свой вертолет на такое дело не дадут. А у них стационарный индикатор как раз на вертолете установлен. Следует по кругу облететь все село. Иначе мы рискуем спугнуть банду, если она там есть.

— Местным ФСО командует мой младший брат, — сообщил генерал. — Если расскажу для чего, он мне не откажет. Можно рассказать? Нет возражений?

— На ваше усмотрение, товарищ генерал, — проявил корректность майор Покрышкин. Остальные просто промолчали. Никто не возразил.

— Дай мне, старший лейтенант, свой телефонный номер. Если с братом договорюсь, я тебе позвоню. За тобой заедут, полетишь с вертолетом ФСО. Если не договорюсь, сам будешь ночью искать в селе. Пешим ходом по улицам пойдешь и у прохожих будешь спрашивать… — Генерал пошутил, но сам даже не улыбнулся, голос у него оставался сердитым.

— Нам, товарищ генерал, проще по улицам ползком пробраться. Тем более по ночным. А если в селе нет ночного клуба, то и прохожих ночью быть не может. А если они и будут, нам с ними беседовать не рекомендуется — зачем лишать село мирных жителей…

— Крутой ты парень, старлей, — оценил меня полковник…

* * *

Сходить в офицерскую столовую я не забыл. И даже без офицеров оперативного отдела, поскольку начальник штаба воспользовался ситуацией, которая откладывала выезд взвода, и отправил оперативников как следует продумать и доработать в мелочах план наблюдения за селом и мечетью. Их загрузили работой, а меня отпустили. При этом я не забыл, что возле казармы должны стоять в ожидании погрузки моего взвода три бронетранспортера, не поленился, сходил туда и отпустил бэтээры в гараж до срочного вызова. Не люблю, когда забывают о солдатах. А солдат что, он будет и час, и два приказа ждать, пока о нем не вспомнят.

И только после этого я сам отправился в столовую, встретив по пути свой взвод, строем возвращающийся с обеда.

— Ночью возможен выезд. Сейчас всем отдыхать! — распорядился я.

— Есть отдыхать, товарищ старший лейтенант! — обрадовался старший сержант Лысаков то ли возможности отдыха для взвода, то ли ночному выезду.

— Взвод пусть отдыхает, а ты, Леня, дождись, когда я вернусь с обеда. Кого-нибудь, кто спать не будет, с собой возьмем и на склад сходим. Сапера прихвати… Необходимо получить кое-что на взвод… Груз большой. На неделю…

— Понял, товарищ старший лейтенант. Я буду в казарме.

Лысаков из тех людей, которые, как мне кажется, от отдыха только устают. Я сам из таких. Есть такая отдельная человеческая категория. Если они приходят на пляж, то не могут просто так лежать и загорать. Им обязательно нужно что-то делать. Или в волейбол играть, как на каждом пляже играют, или придумать себе какое-то другое занятие, вплоть до того, чтобы с детьми строить песочные города. А если в казарме такой человек будет спать больше положенных часов, то у него появляется во всем теле вялость, болят бока и вообще он чувствует себя далеко не в лучшей форме.

Кроме того, я себе даже представить не мог, чтобы мой заместитель выглядел заспанным или усталым. Отдых ему, кажется, был в тягость. А мое разрешение взводу отдыхать он встретил с радостью, возможно, потому, что во взводе было много молодых солдат срочной службы, которые еще не вошли в нужный ритм и потому хронически не высыпались. Лысаков за солдат всегда отвечал и за них же радовался…

Я постарался не задерживаться. Пообедал быстро. На выходе встретился с офицерами оперативного отдела, которые предупредили меня:

— Наши расчеты у начальника штаба. Как ознакомится, если возражений не будет, тебе позвонит, вызовет… Но сильно не спеши. Возражения и добавления бывают всегда…

Я согласно кивнул, хорошо зная ситуацию.

Вернувшись в казарму, я взял с собой старшего сержанта Лысакова и сапера ефрейтора контрактной службы Мукомолова, чей стаж службы в спецназе уступал разве что моему и стажу старшего сержанта Лысакова. Они захватили с собой две садовые тележки, понимая, что придется получить значительное количество зеленых упаковок с изображением звезды и надписью: «Военторг», то бишь «сухого пайка». Самое объемное из всего получаемого «на выезд». Но даже с двумя тележками обойтись одним рейсом, как я предполагал, не получится. Однако поднимать отдыхающий взвод я не хотел.

Начальник штаба отряда майор Покрышкин позвонил, когда мы только вошли в комнату, стены которой были сплошь заставлены несгораемыми металлическими шкафами. Только окно в этой небольшой комнате не было заставлено.

Перед ним стоял письменный стол, за которым сидел немолодой уже капитан Карлов, которому должность не позволяла получить майорское звание, и он так и оставался начальником складского хозяйства сводного отряда спецназа ГРУ на Северном Кавказе. В подчинении капитана Карлова находилась целая куча прапорщиков и старших прапорщиков, заведующих отдельными складами, но они каждый имели собственную каморку на подопечном складе и не мешали капитану в одиночестве заниматься своими бумажными делами.

Капитан Карлов, как и капитан Слонов, начальник шифровального отделения, находился в отряде на постоянной основе, поскольку сдача дел сменному человеку на его должности заняла бы слишком много времени. Непозволительно много.

Я посмотрел на определитель номера:

— Старший лейтенант Никитич. Слушаю вас, товарищ майор.

— Сереня, ты где?

— На складе.

— Ты с солдатами там?

— Так точно.

— Все бумаги мной подписаны. Они уже у Карлова. Солдаты сами, что необходимо, получат. Ты только подскажи, что еще требуется, капитан накладные заполнит и мне на подпись принесет. А сам…

— Я понял, товарищ майор.

— Требуется твое присутствие.

— Иду, товарищ майор…

Старший сержант Лысаков и ефрейтор Мукомолов отлично знали, что необходимо взводу в такой командировке. Я только дал им дополнительные указания.

Карлов записал их на отдельной бумажке и пообещал все, как надо, оформить и подписать у начальства. С тем я и вышел, пообещав Лысакову, что вернусь, возможно, до того, как они все успеют получить.

В штабе я сразу прошел в кабинет майора Покрышкина. Сегодняшний дежурный, видимо, обедал, и потому обошлось без обычного с ним разговора. А сержант, помощник дежурного, что заменял его за стойкой, свое место знал и к офицерам с разговорами не лез.

Начальник штаба сидел за монитором. К компьютеру был присоединен его планшетник, на который майор перекачивал какие-то данные.

— Если тебя все устроит, я разработки оперативного отдела на твой планшетник переброшу. В вертолете посмотришь. Да, генерал мне насчет тебя звонил. Он с братом договорился. Местное отделение ФСО на три часа выделяет вертолет со своим индикатором оптической активности. Только сидеть тебе придется в кабине пилота. Прибор только там выдает данные. Ноги там вытянуть не получится, так что готовься.

— Я тесноты не боюсь, товарищ майор. Устроюсь.

— В ноль-пятнадцать ты должен прибыть на аэродром ФСБ в Махачкале. Не в Каспийск, не в аэропорт, а на аэродром ФСБ. Знаешь, где?

— Знаю, — поморщился я. — За собачьим стадионом, где собачьи бои устраиваются.

— Отлично. «Уазик» я тебе выделю. Доедешь вовремя. А пока посмотри, что тут оперативники для тебя надумали. — Майор встал из-за стола, уступая мне место за компьютером. Я, вообще-то, в отличие от майора Покрышкина, жалея свое зрение, больше привык не с монитора читать, а с бумажного листа, то есть простую распечатку. Но загружать начальника штаба сводного отряда распечаткой документов я не стал. И сел за монитор…

* * *

На аэродром ФСБ я прибыл вовремя — минута в минуту, и даже сам за этим проследил по своим наручным часам. Там, насколько я знал, всегда в боевом состоянии стояло пять вертолетов. Сейчас я насчитал шесть.

Появился дополнительно небольшой старенький вертолет «Ми-4», тогда как рядом с ним суровыми монстрами выглядели два «Аллигатора»[5], два «Ночных охотника»[6] и «Ми-8» одной из последних грозных модификаций. Все эти боевые машины были обычно задействованы в операциях спецназа ФСБ республики и представляли для бандитов серьезную угрозу.

«Ми-4» внешне выглядел вполне мирным созданием, хотя когда-то это был основной военно-транспортный вертолет Советской армии. И даже вооружение имел, хотя и слабосильное. Сейчас вместо вооружения кабину украшали несколько высоких трубчатых кронштейнов, на которых крепился, как я сразу догадался, мощный индикатор оптической активности, предназначенный для кругового обзора. Конечно, часть обзора должен закрывать двигатель, но полный круговой обзор для выполнения нашей задачи и не требовался.

Перед выездом я дал распоряжение Лысакову держать взвод наготове к выезду. Не забыл и в гараж позвонить, предупредить, что бэтээры вместо меня будет вызывать замкомвзвода. На случай, если в селе найдется индикатор оптической активности, заказал на складе подавляющий сигналы РЭБ[7], попросту говоря, «глушилку», что только недавно поступила на вооружение. Мне с моим взводом еще не доводилось с ней работать, хотя один из взводов отряда, как сказал начальник штаба, уже опробовал «глушилку» в действии и остался очень ею доволен.

Но все когда-то приходится делать впервые. И я был уверен, что с «глушилкой» мы справимся. Тем более обучение для работы с ней мы проходили, да и инструкция по эксплуатации имелась в комплекте. Места она много не занимает, умещается в стандартном кейсе, имеет радиус действия до двух с половиной километров и при необходимости, если включить на полную мощность, в состоянии заглушить не только работу электроники, но даже всех электрических сетей. Правда, для этого пришлось взять с собой еще и пару запасных аккумуляторов, даже не зная, будет ли необходимость электричество отключать. А запасные аккумуляторы — это еще один кейс.

Главное, что «глушилка» не в состоянии справиться с закрытыми каналами связи. То есть я смогу продолжить командовать взводом, используя коммуникатор «Стрелец», и смогу поддерживать при необходимости связь с отрядом. Значит, буду иметь возможность вызвать подкрепление, если возникнет критическая ситуация, или запросить, к примеру, поддержку авиации. У нас на плацу военного городка стоят пять «Ночных охотников», всегда готовых к участию в боевой операции.

Только четверо часовых ходили по вертолетному полю в пределах визуальной видимости. Один из них открыл перед моей машиной ворота, даже не спросив документы. Из этого я сделал вывод, что машину ждали и ее номер часовому был известен.

На аэродроме я сразу направился в вагончик, похожий на строительный. Но войти я не успел. Из вагончика вышли три вертолетчика в теплых не по погоде кожаных куртках. Впрочем, наверху погода всегда не такая, как внизу, и вертолетчики, наверное, не зря одеваются тепло. Я и сам захватил с собой офицерский утепленный бушлат. К тому же летели мы в ночь, а ночи в горах — всегда не самое теплое время суток.

Куртки прикрывали на вертолетчиках погоны, и я не знал их званий. По возрасту двое были майорами или подполковниками, третий моего возраста, скорее всего, был бортмехаником.

— Старлей-самосовец…[8] — обратился ко мне старший из вертолетчиков, не называя фамилию, но откровенно требуя продолжения фразы.

— …старший лейтенант Никитич, спецназ ГРУ, — представился я.

— Понятно. Значит, ты с нами летишь…

— Так точно, товарищ… — теперь продолжения фразы потребовал уже я.

— …полковник Звягинцев, командир экипажа, — полковник пожал мне руку.

— Майор Оглы Магомедов, — представился второй, протянув для рукопожатия длинную и узкую, как у музыканта, сухощавую кисть. — Второй пилот. Именно Оглы Магомедов, потому что у нас в летном отряде есть майор Ибрагим Оглы Магомедов. Нас не надо путать, мы разные даже по национальности. Я — дагестанец, он — азербайджанец, — пояснил второй пилот такое странное представление.

Последним представился самый молодой член экипажа. У этого рука была крепкая, как раньше сказали бы, рабоче-крестьянская, мозолистая.

— Старший лейтенант Коломийцев, бортач[9] экипажа.

Не теряя время, они двинулись мимо меня к своему вертолету, который вблизи все же оказался достаточно большим. Еще бы, в «Ми-4» свободно помещалось двенадцать десантников, насколько я помнил из характеристик, которые изучал когда-то еще в училище.

Двери-люки открыл бортмеханик. Он же выгнал из машины еще одного часового, который сидел и грелся в салоне, хотя в эту ночь на улице было не холодно. Да и ветер дул не с моря, не с востока, а с севера, из горячих калмыцких степей. Этот ветер даже зимой греет, заставляя таять кавказский снег.

Перед самой посадкой мне позвонил майор Покрышкин.

— Слушаю, товарищ майор.

— Сереня, приятная новость для тебя. В отряд на испытания пришло два взводных комплекта планшетников для солдат. У тебя свой с какой литерой?

— Как и у всех офицеров — «ТТ», — сообщил я, забираясь в салон вертолета, где корпус не мешал связи.

— Солдатские с литерой «АК». Они немного проще офицерских командных, и монитор поменьше, но в целом почти все те же самые функции поддерживают. Вплоть до того, что работают как ретрансляторы. Солдатам с ними будет удобно.

Система связи коммуникатора «Стрелец», как я знал, способна обеспечивать бесперебойную связь по закрытому каналу на расстояние до полутора километров. А если между коммуникаторами расстояние больше полутора километров, то следует разместить между ними еще один коммуникатор. Но в условиях гор, где горные породы порой имеют металлические, слюдяные или кремниевые составляющие, возможно появление экрана. В этом случае связь между коммуникаторами получается неустойчивая.

Выручают планшетники. Пока во взводе они имелись только у меня, у пулеметчика, гранатометчика и первого взводного снайпера, в силу частого использования их в качестве отдельных боевых единиц взвода. Для осуществления устойчивой связи приходилось иной раз располагать между командиром и самым дальним бойцом еще один планшетник, который выполнял роль ретранслятора. Теперь, значит, эту роль будут выполнять солдатские планшетники. Армия постепенно становится более электронной…

— Удобно, — согласился я.

— Один комплект я приказал выдать твоему взводу. Кроме того, новое оружие пришло. Ты не испытывал гранатомет «Бур»?

— Никак нет, товарищ майор. Я в бригаде со взводом находился, когда их на испытания в сводный отряд присылали.

— Их еще в четырнадцатом году на вооружение приняли. И только вот сейчас начались поставки в войска. Я выделил один на твой взвод и два комплекта выстрелов к нему — это шесть гранат, по три в рюкзаке. Может сгодиться для скрытного ношения. «Бур» — легкий и мощный, и дальнобойность у него лучше, чем у других.

— Спасибо, товарищ майор.

— У меня все. Кажется, чем мог, твой взвод обеспечил. Теперь все от тебя зависит — как отработаешь. Конец связи, Сереня…

— Конец связи, товарищ майор… — Я отключился от разговора и убрал трубку.

— Старлей Никитич, с нами, в кабину, — позвал меня полковник, наблюдавший за моим разговором и терпеливо дожидающийся его завершения.

Хотя полковник и не был моим прямым командиром, я привык старшим по званию подчиняться. Беспрекословное соблюдение субординации у кадровых офицеров воспитывается еще в училище. Скорее всего, по собственному желанию курсантов, которым тоже когда-то предстоит стать старшими офицерами. Им хочется, чтобы в будущем младшие по званию относились к ним уважительно.

— Сидеть будешь вот здесь. Руками, предупреждаю, ничего не трогать. Это чревато, — он показал мне на специальное откидное сиденье позади кресла второго пилота. И сразу после этого на стену, по которой проходили непонятные мне рифленые шланги с несколькими вентилями и чем-то, внешне похожим то ли на насосы, то ли на электродвигатели. В шлангах что-то булькало. Один шланг был прозрачным. По цвету и по внешнему виду жидкости я предположил, что в нем булькает машинное масло. Если булькает, скорее всего, горячее.

— Понял, товарищ полковник. Приборы фиксации для индикатора отдельные есть?

— Сигналы только на наш бортовой компьютер поступают. Там же и записываются. Монитор несъемный. Но с голосовым сопровождением. Если что-то заметит, индикатор самостоятельно даст координаты. И звуком, и, в дополнение, в буквенно-цифровом виде, на мониторе. Если не запомнишь, сможешь посмотреть. Переноси координаты на карту и смотри по своему планшетнику.

Полковник знал о моем планшетнике больше, чем простые вертолетчики. То ли он уже летал со спецназом ГРУ, то ли у офицеров ФСО тоже есть такие же планшетники.

— Я понял, товарищ полковник. Я координаты, как телефоны и номера машин, запоминаю сразу. Уточнять не придется.

Полковник моей памяти не удивился, видимо, у сотрудников ФСО память тоже тренируется, и он к подобному давно привык.

— Пока можешь в салоне посидеть. Там удобнее. Будем к месту подлетать, я тебя позову. Иди пока…

Выйдя в салон, я внимательно посмотрел на машину. Над дверью в кабину пилотов был прикреплен продолговатый красный плафон. Видимо, это был сигнал. Возможно, он имел и звуковое сопровождение в виде зуммера. Такие обычно стоят в самолетах и вертолетах, с которых производится парашютное десантирование. Не зная точно, есть ли подобное звуковое сопровождение здесь, я сел так, чтобы видеть плафон, но сидел, не уставившись в него, как сделал бы новичок спецназа.

Я был уверен, что всегда смогу периферийным зрением или даже с закрытыми глазами увидеть мигание лампочки и вызов полковника, таким образом, не пропущу. Кроме того, Звягинцев может послать за мной и бортача, место которого, скорее всего, и будет мне предоставлено. Значит, самого старшего лейтенанта Коломийцева отправят сидеть в салон, где рядом с кабиной пилотов находились четыре удобных пассажирских кресла — по два у каждого борта. Позади кресел располагались только откидные боковые сиденья для десантников.

Еще одна особенность именно этого вертолета бросилась мне в глаза. Несколько иллюминаторов с одной и с другой стороны имели возможность открывания, о чем говорили ручки и крепления на уже открытых иллюминаторах. И это были явно не аварийные выходы. Я без труда догадался, что это — бойницы для снайперов. Если индикатор оптической активности обнаружит во время работы ФСО прицел снайпера, его, скорее всего, ждет несколько пуль из дальнобойных снайперских винтовок. Я настолько был уверен в правильности своего вывода, что не стал даже спрашивать у старшего лейтенанта Коломийцева, когда он прошел мимо меня из хвостовой части в кабину пилотов. Но вернулся бортач почти сразу и занял место в кресле через проход от меня. Видимо, коронное его место в то время, когда вертолет работает с индикатором оптической активности…

Глава четвертая

Летели мы быстро. По крайней мере, несравнимо быстрее, чем взвод ехал на боевых машинах пехоты. Но нам и лететь было дальше. Набрали высоту и двинулись по прямой в нужном направлении. Прямая всегда сокращает время полета. А набор высоты, видимо, был необходим. Мы, когда патрулировали взводом дороги, добрались только до предгорий, как и было обозначено на предложенных нам для патрулирования картах. Но горы были совсем рядом. А село, которое мы летели обследовать, судя по карте, уже лежало среди первых гор в массиве. Вернее, меньшей частью на склоне горы и только частично, большей своей частью, в долине. И у меня не было необходимости или мало-мальской причины сомневаться в верности карты.

Старший лейтенант Коломийцев часто заходил к пилотам, выходил, углубляясь в хвостовой отсек, потом возвращался с озабоченным лицом, что-то пилотам докладывал, выходил в салон и садился в кресло. Так, в одно из своих возвращений он сообщил мне:

— Только что пролетели над местом засады, где твой взвод машину с бандитами расстрелял… Молодцы у тебя парни, не растерялись, подстраховали «гиббонов». Хотя я бы лично подстраховывать их не стал…

— Что так? Автомобилист? — спросил я.

— Конечно…

— Парни у меня молодцы, — разве мог я не согласиться, хотя не понимал, откуда эта история знакома вертолетчикам. — Если пролетели, значит, скоро на месте будем…

Суровый звуковой зуммер раздался через десять минут полета. Мигающий красный плафон над входом в кабину пилотов, я посчитал, был адресован мне, но старший лейтенант Коломийцев меня опередил, сказав, что срочно вызывают его. Однако, не успев закрыть дверь, вернулся и кивнул в сторону кабины:

— Тебя командир требует. На консультацию…

Я вошел в кабину.

— Подскажи мне, Никитич, — громко, поскольку я не был в системе связи экипажа, спросил полковник, — снайперу легче сверху стрелять или снизу?

— Сверху, конечно…

— Значит, село начинаем облетать со стороны хребта?

— Предпочтительно, товарищ полковник, — согласился я, в голове с возможной предельной точностью восстанавливая карту.

— Хорошо, через четыре с половиной минуты будем на месте, мы тебя позовем. Опять сигналом… Жди…

Когда приказывают так категорично, я вынужден ждать, хотя предпочел бы устроиться на откидном сиденье и ждать в кабине, ближе, как говорится, к работе. Я приготовил бы планшетник, включил бы его и загодя открыл нужную карту. Даже успел бы сравнить топографическую карту с картой спутниковой съемки, которая не пишет цифры на высотах. Впрочем, эти цифры я и без того уже запомнил.

Однако никто не мешал мне подготовить планшетник в салоне, чем я сразу и занялся. Бортач тихо дремал в своем кресле через проход от меня и не пытался в мой планшетник заглянуть, хотя видел, как я его вытаскивал. Скорее всего, старший лейтенант просто хорошо выдрессирован офицерами ФСО, которые не любят, когда кто-то сует нос в их дела.

Сигнал вызова прозвучал вовремя. Бортач снова попытался меня обогнать, но я со второй попытки оказался шустрее, видимо, сказалось понимание, что зовут именно меня.

— Садись, Никитич, — еще громче, чем раньше, сказал полковник. — Мы подлетаем. Начинаем работать. Я включаю индикатор.

Коломийцев сразу вышел, поскольку для четверых места в кабине было откровенно маловато. Я сел позади майора Оглы Магомедова и устроил на коленях свой планшетник. Вес у меня для мужчины небольшой, в районе семидесяти пяти килограммов, но, видимо, для кресла и этого было многовато. Я почувствовал, что спинка кресла, к которой было приделано откидное сиденье, подается назад. И майор, похоже, явственно ощутил это, заворочался и вздохнул. Даже привычный шум винтов в пилотской кабине не сумел заглушить этот вздох.

— Я индикатор включил, — сообщил полковник. — Пока ничего. Обычно определяется сразу.

— Это хорошо, что ничего, — согласился я с таким вариантом развития событий. — Легче нам работать будет. А он другие индикаторы точно определяет?

— А что такое индикатор? Это, грубо говоря, продвинутый цифровой бинокль с собственной базой данных и еще кучей функций. Ему что чужой индикатор, что простой бинокль, что оптический прицел — без разницы… Хотя он их по каким-то параметрам разделяет. Но ты не торопись с выводами. Там дома разноэтажные. Вплоть до третьего этажа понастроили. И даже башни какие-то есть. Сигнал может за здания прятаться, а он улавливается только прямым. Пусть и сбоку, но прямым. Отраженный сигнал принимается только от лазерного дальномера.

И тут же, в подтверждение слов полковника, динамики монитора запищали, а потом хорошо поставленный женский компьютерный голос сообщил координаты. Я сразу нанес их на свою карту и определил, что индикатор оптической активности стоит на почти плоской крыше большого дома за высоким забором. Двор вокруг дома находился через дорогу от интересующей нас мечети.

Тот же женский голос сразу определил и марку индикатора оптической активности, и расстояние до него. И почти сразу раздался новый писк, пришло новое сообщение. Теперь наш индикатор определил бинокль. Я нанес координаты на свою карту и определил, что наблюдатель с биноклем находится во дворе мечети. В такое время суток, имея при себе бинокль, там мог находиться только часовой. Именно он услышал шум двигателя вертолета и стал «шарить» биноклем по темному небу.

Наличие часового уже само по себе о чем-то должно говорить. Просто так часового не выставляют. А если у часового есть бинокль, думаю, у него есть и автомат. И вообще, часовой — это уже серьезно. Часовой с биноклем и предположительно с автоматом — это не колхозный сторож с берданкой, заряженной солью.

— Товарищ полковник, как высоко мы над селом? — прокричал я так громко, что в кабину заглянул старший лейтенант Коломийцев.

— Около двух тысяч метров, — полковник тоже кричал, но не настолько громко, как я, да бортач и привык, надо полагать, к звуку его голоса и потому никакой реакции не показал.

— Нас рассмотреть могут? В бинокль?

— Едва ли. Звук двигателя услышат, скорее всего. Да и то, пока мы со стороны хребта летим. Горную часть села обогнем, со стороны долины нас уже не услышат. Там звуки в разные стороны расходиться будут.

— Наблюдатель поймет, что мы вокруг села летаем?

— Сомневаюсь. Посчитает, что мы сбоку пролетели. Этим маршрутом, кстати, время от времени погранцы пользуются. Здесь же пролетают.

Я кивнул, удовлетворившись ответом, но полковник моего кивка не видел. Он смотрел то на приборы, то за фонарь кабины. Потом вертолет стал набирать высоту.

— Да, — согласно сказал майор, — я тоже предложить хотел. Сейчас скалы высокие пойдут. Лучше над ними пролететь…

Майор Оглы Магомедов не кричал. С полковником они пользовались внутренней связью и не пользовались микрофонами, вместо которых на горле застегивали полоску ларингофона. Но мне, сидящему за его сиденьем, слова майора были слышны так же, как и командиру экипажа, хотя у меня не было наушников, включенных в их систему. А наушники моего шлема включиться в нее возможности, видимо, не имели, иначе старший лейтенант Коломийцев обязательно, думаю, занялся бы подключением, чтобы поберечь мои и полковника Звягинцева голосовые связки.

Таким образом, наш полет продолжался на более значительной высоте, но по тому же круговому маршруту. Свернув от хребта, мы пролетели над долинной частью села. На карте оно ограничивалось в этом месте, как пограничной межой, небольшой речкой. Но мне с моего места не было видно ничего из того, что находилось за фонарем кабины, а вставать и демонстрировать свое любопытство мне не хотелось. Горных речек я видел много и с борта вертолета, и из кузова машины, и с брони БТР или БМП. Я ждал, что еще сообщит мне компьютерный металлизированный женский голос, но он молчал. Так мы и завершили полет, ничего больше не обнаружив.

— Возвращаемся! — сообщил мне полковник. — Можешь пойти в салон, вздремнуть в кресле, если хочется.

Я не стал объяснять, что лишние часы сна мне обычно только мешают, а, по моим расчетам, выспаться я еще успею. Была твердая уверенность, что мои солдаты предоставят мне такую возможность во время работы. Мы же планировали только наблюдать и никак не рассчитывали на другие действия. А при наблюдении всегда бывают заняты только отдельные сменяемые группы. Как правило, не меняются только те группы, что находятся на самом опасном месте, под носом у противника. Да и их приходится часто менять. Благо солдаты спецназа ГРУ хорошо владеют скрытным передвижением одинаково и в темное, и в светлое время суток…

* * *

Время рассчитывал не я, а офицеры оперативного отдела. Они знали скорость вертолета и скорость движения бронетранспортеров по ночным дорогам равнинной части Дагестана и потому с точностью до минуты определили, когда я должен совершить звонок во взвод и дать ему команду на выступление.

В некоторых самолетах и вертолетах пилоты категорически запрещают пользоваться мобильными телефонами. Здесь такого предупреждения не прозвучало, и потому я посчитал, что могу позвонить. Но все же показал старшему лейтенанту Коломийцеву свой смартфон, словно бы спрашивая разрешения.

Бортач кивнул согласно. Сначала я позвонил старшему сержанту Лысакову. Отдал приказ к выступлению, еще раз назвав место, где я буду встречать бронетранспортеры. Потом позвонил с докладом майору Покрышкину, который, как я хорошо знал, почти никогда не спит. По крайней мере, мне ни разу не удалось услышать его сонный голос, хотя звонил я и среди ночи, и под утро. Покрышкин всегда казался бодрым и довольным и разговаривал здраво, напоминать ему о чем-то необходимости никогда не возникало.

По большому счету, мне оставалось только вернуться на аэродром ФСБ, где меня дожидалась машина. Там меня должны были высадить, а вертолет собирался лететь дальше, на республиканскую пригородную базу ФСО.

Посещал я однажды эту базу для консультации по совместным действиям. Хорошее место — бывший пионерский лагерь на берегу моря. Оттуда и вынес собственные знания о наличии у республиканского ФСО вертолета с мощным стационарным индикатором оптической активности.

В этот раз наши совместные действия подходили к концу. Перед посадкой я посмотрел в иллюминатор, убедился, что мы подлетаем, и заглянул в кабину к пилотам. Поблагодарил полковника и майора за помощь. Они одинаковым жестом подняли в мою сторону внутренней стороной сжатый кулак, только что «но пасаран[10]» не сказали. Таким образом, как я понял, попрощались со мной и приняли мою благодарность.

Вертолет посадку не совершал, только завис в полутора метрах над бетоном, бортач старший лейтенант Коломийцев принял мое рукопожатие и распахнул дверь-люк, после чего вопросительно показал пальцем на трап. Я в ответ отрицательно помотал головой, выпрыгнул на бетон, удачно приземлившись даже в темноте. Дверь закрылась, и через несколько секунд вертолет стал набирать высоту. Силы его винтов не хватало, чтобы сорвать с моей головы шлем, который весит чуть больше килограмма, тем не менее я машинально придержал его рукой, одновременно прикрывая лицо от ветра и пыли, поднятых винтокрылой машиной.

И сразу направился к машине, которая просигналила мне фарами. Она стояла на специально выделенном месте неподалеку от ворот, где стояли еще две машины, одна из которых была гражданская — может быть, личная машина кого-то из вертолетчиков ФСБ, а может, оперативная машина с гражданскими номерами, что для ФСБ обязательное явление. Часовой был, видимо, в курсе нашего визита и распахнул ворота сразу, как только мой «уазик» развернулся и двинулся к выезду.

Я сообщил водителю, куда ехать и дважды подправлял его по дороге из города, поскольку я держал на коленях планшетник с навигатором, а водитель город знал еще хуже меня. К тому же ночной город обычно слегка отличается от дневного. Но выехали мы все же благополучно, и даже в пригороде, когда проезжали через кварталы частных домов, никто не дал в сторону военной машины автоматную очередь. Чему я был, честно говоря, рад.

К перекрестку, где должна была произойти встреча с тремя бронетранспортерами моего взвода, мы приехали почти вовремя. Бронетранспортеры, похоже, торопились и потому уже ждали «уазик» на обочине дороги, совершенно не загруженной в ночное время. Все-таки местные жители предпочитают ночами не рисковать жизнью и не ездят, если в том нет серьезной необходимости…

* * *

Ехать на бронетранспортере — совсем не то, что лететь в вертолете по прямому курсу. БТР вынужден придерживаться петляющей среди гор дороги, очень, кстати, разбитой. Хотя для восьми громадных колес бронетранспортера разбитая дорога преградой не является.

Я только удивлялся, как по этой дороге проехали те самые «Ауди А8» и «Фольксваген Пассат» с вооруженными бородачами. Для их низкой посадки такая дорога была испытанием водительского умения.

А для нас БТР был своего рода испытанием. Дело в том, что экипаж БТР-82А составляет десять человек: командир, механик водитель, стрелок-наводчик и семь десантников. А у меня во взводе только в третьем отделении семь бойцов, а в первых двух по десять плюс командир отделения. Если командира экипажа и стрелка-наводчика я сажаю своих, то механик-водитель приезжает вместе с бронетранспортером из автороты. Еще минус одно посадочное место.

Да и мне, как командиру взвода, неплохо было бы где-нибудь поместиться. Если боевая машина пехоты еще позволяет потесниться, хотя официально тоже вмещает только десятерых, как и бронетранспортер, хотя и имеет два запасных откидных места на сдвоенной задней дверце, то в БТР тесновато.

И потому, чтобы никому не было обидно, все ехали на броне. Благо ручек для удобства передвижения там было предусмотрено немало. Но нам сейчас препятствия преодолевать не требовалось. Да и привычка к такому способу передвижения у солдат была.

БТР-82А был принят на вооружение три года назад. За это время можно было привыкнуть. И хотя солдаты срочной службы служили всего по году, привычка как бы по наследству передавалась от одного призыва к другому. Да и раньше на бэтээрах более старой конструкции мы ездили точно так же, используя такие же ручки.

Самые распространенные бронетранспортеры в годы войны в Афганистане были БТР-70, которые я лично уже в армии не застал. Они отличались не только слабой броней, но и неудобным верхним люком для выхода. Покидая внутренние отсеки, солдаты сразу попадали под обстрел.

В этом отношении следующая модель БТР-70 была значительно удачнее. Она имела усиленную противоминную защиту, хотя тоже недостаточную, и люк, позволяющий выходить вбок. Неудобство состояло в том, что при таком выходе во время движения возникал риск попасть под колеса.

Современные бронетранспортеры, БТР-80, БТР-82 и БТР-82А уже имели не только значительно усиленную броню, но и люк-трап, который позволял десантироваться сразу на безопасное от колес расстояние. И тем не менее солдаты все равно предпочитали ездить на броне, а не под ее защитой…

Ехать старались быстро. Так я наказал механикам-водителям. И хотя приказ для всех бронемашин на Северном Кавказе был издан давно — скорость при передвижении должна быть не менее семидесяти километров в час, — его никто не отменял, хотя тогда, когда приказ издавался, это было естественной мерой безопасности. В такую быструю машину труднее попасть из гранатомета. Я же приказал держать скорость в пределах восьмидесяти-девяноста километров в час. БТР, несмотря на разбитую дорогу, с такой скоростью легко справлялся, амортизаторы работали исправно, никого с брони не сбрасывая даже на самых больших ухабах.

Тем не менее к месту высадки, предложенной разработчиками оперативного отдела, мы приехали только к двум часам ночи. Я приказал проехать дальше еще на пять километров, чтобы остановиться в скалах, где легче было десантироваться, оставаясь невидимыми с дорожного полотна, вернее, с остатков давно не ремонтируемого дорожного полотна. Мало ли кто может случайно проехать. Нарваться на неприятность можно всегда.

Рисковать и десантироваться на открытом месте я не пожелал. Предпочел высадку среди скал, прикрытых от дороги первой горкой, даже если это и в опасной близости к селу. Сразу после десантирования я отправил бронетранспортеры в обратную дорогу, надеясь, что они доберутся до городка спецназа благополучно. Да и в самом деле кто, кроме меня и других спецназовцев, знает, что в машинах нет никого, только механики-водители! На броне это не написано. И хотя механик-водитель со своего места не может не только стрельбу производить, но даже пушкой на башне пошевелить, риск для трех БТР угодить в засаду был минимальным. Да и засады чаще устраивают или в серьезных горах, или там, где дорога через лес тянется. Здесь же, на обратном пути, леса вообще нет, есть только хилые заросли кустарника, а в серьезные горы мы не углубились, высадившись в предгорье.

Я сразу выслал на дорогу группу наблюдателей — четырех автоматчиков и пулеметчика. Хотя пулеметчик там был едва ли нужен, поскольку автоматы во взводе все с глушителями, следовательно, автоматчики имеют возможность вести бой, который в селе будет не слышен, а если только будет встречная стрельба, то она будет выглядеть односторонней.

На пулемете «РПК»[11] глушитель конструкцией не предусмотрен, и пулемет сразу себя определит. Пулеметчик, по большому счету, выставлялся на всякий случай, если завяжется серьезный бой, когда смысла прятаться уже не будет. Страховка, так сказать… И я отдельно предупредил об этом пост:

— В бой ввязываться только с моего разрешения. Основная задача — наблюдать и сообщать мне данные.

Группа не успела выступить, как пришло сообщение от колонны бронетранспортеров, которая находилась в пределах досягаемой связи.

— Товарищ старший лейтенант, нам навстречу проехала черная «Тойота Ленд Крузер Прадо». Внешне похож на тот, что объявлен в розыск. Нам спрятаться было некуда. Он нас видел, видел, что мы ехали со стороны села.

— Понял, спасибо…

Я заглянул в планшетник, где была открыта подробная планкарта села. Дорога из дальних сел проходила мимо строящейся мечети. Там часовой должен был услышать, как «громкоголосые» бронетранспортеры проехали мимо. Вывод напрашивался сам собой: три бронетранспортера не проезжали транзитом через село. И в село не въезжали. Значит, они высадили десант на окраине. То есть если это была машина бандитов, то она демаскировала бы нас. А кто-то опытный связал бы появление звука вертолетного двигателя в небе и присутствие бэтээров на дороге в сигнал тревоги.

— Снайпер! Елфимов! — позвал я младшего сержанта контрактной службы.

— Я! — снайпер вместе со своей винтовкой «ВСК-94»[12] тут же оказался рядом со мной.

— Выступаешь с группой на дорогу. Посмотри через тепловизор. Там левое крыло внедорожника должно быть продырявлено пулями. Первый выстрел в колесо. Остановить машину. Смотреть внимательно. Если пассажиры вооружены, стрелять на поражение. Но они могут выйти из машины и без оружия. Их отличительная черта — длинные бороды. И вообще, постарайся стрелять в таком месте, где машина может под уклон свалиться. Любую аварию свалить на нас невозможно. А горные дороги сложные…

— Не переживайте, товарищ старший лейтенант. Отработаю, не придерешься. Я умею стрелять так, чтобы пуля колесо навылет прошивала. Если что, никто не докажет, что здесь был выстрел.

Это была правда. Младший сержант Елфимов уже многократно доказывал свое мастерство снайпера именно такими выстрелами. Я сам однажды после засады рассматривал сорванные с диска остатки автомобильной резины и никакого следа пули не обнаружил. Иногда такой выстрел бывает необходим. Например, в теперешней ситуации.

Я, конечно, рисковал. Это могла быть и машина с гражданскими людьми. Тем более начиналась пятница. Утром в мечети должен проходить традиционный пятничный намаз. И «Тойота Ленд Крузер Прадо» вполне могла ехать туда.

При этом передо мной встал классический для спецназа вопрос, который принято называть обобщенно «девочка с козой». Обычно этот вопрос относят к работе на территории противника, то есть в глубоком тылу врага. Как должен вести себя спецназ при встрече с мирными жителями, которые могут его выдать? Конечно, все зависит от задачи, которая перед спецназовцами поставлена.

Если задача важная, вполне допустимо посчитать, сколько погибнет невинных мирных жителей и сколько при этом будет в результате спасено жизней. Закон такого дифференцированного подхода не признает. Даже спасая других, если ты убил кого-то, значит, ты виновен.

У нас вообще законы трактуются странно. Когда к тебе в дом врываются вооруженные бандиты и ты, защищая себя и семью, убьешь кого-то из них, тебя могут осудить за превышение мер самозащиты.

Наша ситуация тоже была очень скользкой. Пока у нас не было достаточной уверенности, что в мечети прячутся террористы, хотя наличие там часового уже о чем-то говорило. А это точно был часовой, а не сторож, потому что сторожу бинокль не нужен. Тем не менее сомнения были, хотя времени на долгое раздумье не было. И потому мои действия были рискованными, но мне казались оправданными и даже необходимыми.

Группа вместе со снайпером выступила в сторону дороги бегом.

— Докладывать мне обо всем, — напутствовал я по связи убывающих и жестом подозвал старшего сержанта Лысакова.

Старший сержант быстро оказался рядом.

— Тебе, Леня, особое задание. Берешь «глушилку». Пользоваться ею умеешь. Если что-то не помнишь, прочитай инструкцию, возьми ее с собой, чтобы на месте иметь возможность уточнить какие-то моменты. Берешь двоих. Кого — выбираешь сам, с кем тебе легче работать. Пробираешься на стройку. Твое место для наблюдения — на минарете. Наш закрытый канал «глушилка» не возьмет, потому докладывать будешь мне все в подробностях. Твое дело — заглушить их связь и индикатор оптической активности, что стоит в большом дворе против мечети. Карта на твоем новом планшетнике есть. С собой захвати новый гранатомет. Он может сгодиться. Выдвигайся. И… предельная аккуратность! Никаких активных действий без приказа, кроме вынужденной самозащиты…

Жизнь солдат, естественно, выше целей, продиктованных заданием. Этот принцип в спецназе ГРУ соблюдался и соблюдается до сих пор и, надеюсь, будет соблюдаться и в будущем.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Разрешите выступать?

— Выступай…

Уже по одному тому, кого из солдат выбрал себе в сопровождающие старший сержант Лысаков, я мог бы предположить, как он будет выполнять свое задание. Леня предпочел не тех, кто лучше стреляет или лучше дерется, а тех, кто умеет бесшумно передвигаться, кто лучше других, без звука и в то же время достаточно быстро, умеет ползать. Сам старший сержант все это умел в совершенстве, охотно обучал молодых солдат и не хуже меня знал, кто на что во взводе способен.

Я тем временем подозвал второго снайпера взвода ефрейтора Коломенского, рост которого вполне соответствовал фамилии, у нас в бригаде командир роты так и звал ефрейтора — «верста Коломенская». Однако рост в сто девяносто три сантиметра не мешал ефрейтору хорошо маскироваться и уж тем более не мешал хорошо и быстро стрелять. Если в точности стрельбы первый взводный снайпер младший сержант Елфимов без проблем мог спорить с Коломенским, то в скорострельности соревноваться с ефрейтором не мог никто. Его скорострельность порой удивляла даже инструкторов снайпинга из бригады, которые время от времени проводят занятия со снайперами нашей роты.

Вообще-то, по штатному расписанию взводу полагается только один снайпер. Но штатное расписание не в состоянии учесть всех нюансов, которые могут возникнуть по ходу проведения той или иной операции. Мне рассказывали, что в армии, например, Донбасса уже существуют целые взводы снайперов, которые не распределяются по строевым взводам, а действуют самостоятельно «ударным кулаком». Выдвигаются на участок противостояния и за ночь наносят противнику настолько ощутимый урон, что делают целые части войск ВСУ неспособными к сопротивлению. А при отражении наступления противника такие взводы способны остановить атаку не хуже, чем минометный дивизион. Своими корнями подобные боевые формирования уходят в древнерусскую историю, когда против врага выставлялись целые сотни стрельцов-лучников, вооруженных сложными славянскими луками, превосходящими по мощности даже арбалеты[13].

Нам, в силу специфики наших действий, наверное, нет необходимости заводить целый взвод снайперов, тем более что снайпингу обучаются практически все солдаты спецназа ГРУ. По крайней мере, в нашей бригаде. Нам на взвод хватает обычно пары снайперов, иногда — трех.

— Коломенский, найди место, будешь страховать группу в минарете. Но прицел поднимай только после того, как Лысаков «глушилку» включит. Лысаков, не забудь предупредить…

Глава пятая

Я размышлял о том, что лучше в скрытном бою при использовании глушителей — скорострельность ефрейтора Коломенского или точность младшего сержанта Елфимова. Но к определенному выводу так и не пришел. Все зависит от момента применения снайпером своего оружия. В одной ситуации необходима предельная точность, в другой — не обойтись без скорострельности.

— Товарищ старший лейтенант, — оказался легким на помине младший сержант Елфимов. — Мы выходим к дороге, но перейти ее не успеваем. Машина приближается.

— А зачем переходить? — не понял я.

— С этой стороны я левое крыло не увижу. Простреляно оно или нет…

— Понял. В любом случае — отрабатывайте. Никто не должен проскочить в село.

Я взял на себя большую ответственность. Плохо будет, если в этой машине мирные жители. Но они видели наши бронетранспортеры. И потому могут выдать нас. А кому выдать — террористам или просто сельчанам, собравшимся на намаз, — это еще предстояло выяснить и только после этого оценивать степень тяжести моей вины. Причем при удачном выстреле снайпера доказать вину будет невозможно, если только я сам не пожелаю сознаться. А я, скорее всего, не пожелаю, будучи уверен, что при любом раскладе я поступил правильно.

— Понял. Работаю… — отозвался Елфимов. — Участок дороги подходящий. Высота откоса около шести метров. Даже, пожалуй, больше семи будет, хотя в темноте, товарищ старший лейтенант, разобрать трудно. Скорость машины — не менее семидесяти километров в час. При такой скорости, если они лишатся колеса, с дороги вылетят обязательно, и я сомневаюсь, что при падении хоть кто-нибудь останется в живых. Это то же самое, что в пропасть упасть. И машина взорваться может. От одного удара. Даже если там дизельный движок. Солярка от удара тоже взрывается.

— Работай, — распорядился я, чувствуя, что говорит младший сержант на бегу, и не желая сбивать ему дыхание разговором.

Ждать результата пришлось недолго. И минуты не прошло, как микрофон шлема Елфимова донес жесткий лязг затвора, заглушивший сам негромкий выстрел. Затвор у этой негромкой винтовки в самом деле чрезвычайно громкий, и многие снайперы от «ВСК-94» отказываются как раз по этой причине. После выстрела и лязганья затвора микрофоны донесли только дыхание нескольких бегущих людей. Было понятно, что машина упала, и солдаты бегут к ней. Но звуков новой стрельбы или лязгающего затвора слышно не было.

— Елфимов, стреляй! Человек наверху! — раздался чей-то крик.

— Отойти всем от машины. Сейчас взорвется.

— А если там есть живые?

— Да и хрен с ними. Уже все одно — не вытащить…

В стороне дороги в небо поднималось небольшое свечение. Издали его вообще было бы трудно заметить. Но машина горела близко. Мне надоело ждать объяснений и гадать о ситуации. Я спросил со всей строгостью:

— Что там у вас происходит?

Опять лязгнул затвор. Снайпер произвел выстрел. Но снайперу обычно для точного выстрела требуется статическое положение. В данном случае, как мне показалось, стрелял он на бегу. И опять послышалось дыхание нескольких человек.

— Что происходит, спрашиваю.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил снайпер. — Колесо я прострелил. Машина попыталась затормозить. Ее развернуло поперек дороги. В это время, видимо, кто-то из салона вылетел. Похоже, не пристегнут был. Это его и спасло на время. Остальные вместе с машиной свалились под откос. Машина горит. Из нее никто не выбрался. Тот человек, что на дороге остался, подошел к краю, посмотрел. Я в него на бегу выстрелил. Кажется, попал в плечо. Его отбросило, больше мы его не видели. Сейчас поднимаемся на дорогу. Все. Мы уже здесь… Нет убитого! Нет раненого! Я, похоже, промахнулся. Нет, вот, мне показывают, лужа крови. Видимо, ранил его. И серьезно. Крови много. Он нас увидел, когда мы поднимались. Убежал, раненый. В какую сторону — непонятно. Будем следы искать. Кровь из раны хлестать должна. Калибр большой, рана должна быть объемной. Как найдем, я сообщу, товарищ старший лейтенант.

В группе, должно быть, шло привычное управление знаками, как раньше, когда мы еще не получили экипировку «Ратник» и внутри взвода связи не было. Иначе трудно было бы объяснить отсутствие голосовых команд. Но к дороге пошли только опытные контрактники, они привыкли общаться знаками, и это не пугало.

Я все же включил на планшетнике программу контроля. И увидел на дороге всю группу в виде красных точек. Четыре автоматчика, пулеметчик и снайпер. Программа показывала, что все они живы и здоровы. Только сердца у всех бились учащенно. Это неудивительно после крутого, пусть и короткого, скоростного подъема. Сейчас группа разделилась на две части, которые двинулись в сторону села и в обратном направлении. Искали, как я понял, следы крови…

— Лысаков, что у тебя?

— Нормально, товарищ старший лейтенант. Добрались до стройки. Ползем под забором. Ищем место, где лучше перебраться.

— «Глушилку» когда включить думаешь?

— Когда на минарет заберемся. Чтобы реакцию наблюдать… Глушилка же и сотовую связь отрубает?

— Не только сотовую, но и аналоговую. Полностью глушатся все каналы тональной частоты, телефонные линии просто не работают. Ни гудка — ничего в трубке не будет. А сотовые телефоны вообще будет невозможно включить. Компьютеры будут работать только те, что защищены каналом. Наши планшетники, таким образом, будут вне досягаемости «глушилки», как и вся система коммуникации. Работай. Но докладывать тоже не забывай.

Некоторое время старший сержант молчал, наушники доносили только его сопение. При передвижении ползком такого сопения избежать не удается никому, такова уж специфика этого метода движения. Наконец Лысаков задышал чаще и громче. Значит, сменил положение.

— Мы нашли, товарищ старший лейтенант. Здесь весной, похоже, талая вода с горы сбегает. Русло прямо под забором. Стоп! Никому не шевелиться. Я сам посмотрю… Отойти подальше… Ползком! Ползком!

— Что там, Лысаков?

— Мина в русле! Прямо за забором… Чтобы не видно было.

— Сапера прислать? — спросил я.

— Простейшая, с нажимным взрывателем. Сам справлюсь. Он легко вывинчивается…

— Только саму мину вытащить не пытайся! — вмешался в разговор ефрейтор Мукомолов, взводный сапер. — Под ней может быть установлена ловушка типа «МС-4»[14]. В последнее время, я слышал, бандиты часто стали такими пользоваться. Им из-за границы поставляют. Катарского, кажется, производства. Но это необязательно поставки из Катара. В остальном ты все умеешь…

Выворачивать взрыватели в самом деле умеет каждый солдат спецназа ГРУ, вне зависимости от специальности, даже связисты и шифровальщики проходят обучение этой премудрости. И потому через пятнадцать напряженных секунд старший сержант сообщил:

— Порядок! Мина обезврежена. Мы продвигаемся дальше, товарищ старший лейтенант.

— Леня! — напомнил сапер то, что Лысаков и сам должен был прекрасно знать. — Обезвредил одну, через пару метров может быть вторая. Очень даже вероятно, что она есть. И так будет стоять, что мимо не пройдешь. Не расслабляйся. Вторая как раз на расслабленных и рассчитана.

— Я помню, ищу. Точно. Вот она. Никак мимо не пройти. Взрыватель здесь должен быть натяжного действия, и только вот здесь прошлогодней хвоей присыпан. Только откуда здесь хвоя? Идиот какой-то ставил. Елка во дворе растет, но в тридцати метрах в стороне. А между мной и елкой еще какое-то лиственное дерево. Кажется, конский каштан. В темноте, пока не подошел, разобрать не могу. Сейчас, хвою приподниму… Точно, провод натянут. Поползешь, обязательно на него животом ляжешь. Мина где-то рядом. Иначе, если дальше поставить, осколки над руслом ручья пролетят. Могут не задеть того, кто в русле ползет. «МОН-100»[15]. В кустах стоит. Снимаю взрыватель…

Наличие «МОН-100» меня лично слегка расслабляло, поскольку именно на таких минах проходили обучение солдаты моего взвода. И старший сержант Лысаков обязан был с такой миной справиться с закрытыми глазами, поскольку на тренировках выполнял задание вслепую. И как раз с натяжными взрывателями тренировался. Не зря, значит, тренировался.

Наличие двух мин снимало с меня напряжение, вызванное расстрелом машины на дороге. Если ставят мины, значит, кого-то пытаются на территорию не допустить. Кого — понятно без расспросов. Выставлять мины для охраны будут только бандиты. И это уже хотя бы частично оправдывало мои жестко направленные действия. Другое дело, что машина была расстреляна несколькими минутами раньше, чем были найдены мины, но кто это докажет? И как это можно доказать? Солдаты моего взвода никогда не дадут показания против своего командира и скажут следствию только то, что я им прикажу сказать. Или разрешу сказать. Да, скорее всего, и говорить ничего не потребуется.

— Лысаков!

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Что молчишь? Докладывай обстановку!

— Проникли на территорию, подползаем к входу на стройку. А он большой в окружности, этот минарет. Издали кажется узким, как заводская труба, а на самом деле — крупное сооружение. И пристройки вокруг. Целое одноэтажное здание. Примерно в полтора этажа. То ли фундамент слишком высокий, то ли там полуподвал внизу.

— Проверь. Сначала подвал осмотри. Потом наверх забирайся. Наверху, как осмотришься, сразу «глушилку» включай. А то ефрейтор Коломенский переживает. Не имеет возможности серьезно работать. А без серьезной работы его «винторез» ржавеет. Поэтому поторопись…

— У меня с собой не «винторез», товарищ старший лейтенант, а «вал»[16], — поправил меня ефрейтор Коломенский, который слышал наш разговор по общей внутривзводной связи.

Я же вообще, по сути дела, не видел разницы между «валом» и «винторезом». Тем более винтовка, как и автомат, могла стрелять очередями.

— Хрен редьки не слаще… Осмотрим подвал, поднимемся и «глушилку» заведем, — отреагировал старший сержант Лысаков.

По-своему он был прав. Простые бойцы, не профессиональные снайперы, как и я, не видели разницы между «винторезом» и «валом», которые имели схожие технико-тактические показатели, только автомат, как ему и полагается, в сравнении с винтовкой, имел более объемный магазин, хотя стрелял теми же самыми патронами.

— Докладывай, что в подвале найдешь. Если ничего, все равно докладывай, — распорядился я.

Почему-то люди всегда считают, что результат — это когда что-то находят, и не желают принимать во внимание, что отсутствие результата — тоже результат. Приходится напоминать и требовать доклада.

— Уже по лестнице спускаемся. Если есть лестница, значит, и подвал должен быть. Ага, товарищ старший лейтенант, здесь дверь металлическая. И замок пудовый… Что с ним будем делать?

— Ты меня спрашиваешь? А сам сообразить не можешь?

— Могу. У меня в рюкзаке есть кусок проволоки подходящего диаметра. И даже щипчики, чтобы проволоку загнуть.

— Сможешь открыть? Или мое присутствие требуется?

Вообще-то у нас в батальоне работать с отмычками обучали только офицеров. А я уже на свой страх и риск обучил этому своего заместителя по взводу. И надеялся, что он с работой справится.

— Открою. Замок простейший. Из магазина.

— Только все свои манипуляции запоминай, чтобы потом закрыть без проблем, — дал я совет. Сам когда-то такой совет получил от бывшего профессионального «медвежатника», которого привлекали к обучению офицеров. Тогда же «медвежатник» объяснял нам, что закрывать замок всегда сложнее, чем открывать. Это точно так же, как забираться в гору и спускаться с горы. Второе всегда сложнее. То же самое с закрыванием замка. Некоторые долго не могут такой простой манипуляции выучиться. Лысаков, помнится, сначала тоже никак не мог. Пришлось идти от устройства замка. Заставил его самого думать. Продумал. Тогда стало получаться.

А открытый замок всегда может вызвать подозрение, насторожить противника и сорвать операцию. Кто предупрежден, тот вооружен. Это известная аксиома. Даже если ты сам будешь стоять за закрытой на замок или открытой дверью — это большая разница. Разница такая же, как стоять с подготовленным к бою оружием или держать автомат за плечом на ремне.

— Только сразу не заходи. Поищи «контрольку»[17].

— Открыл, товарищ старший лейтенант, — сообщил Лысаков. — Снял замок. Сейчас проверю дверь на предмет «контрольки», и пойдем подвал обследовать.

— Внимательно проверяй. Фонарь хорошо светит? Луч не рассеивает?

— Никак нет, не рассеивает. Точка четко очерчена. Со стороны можно только одну точку и увидеть. Если я пожелаю показать.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите сообщить… — вмешался в разговор младший сержант Елфимов. — Нашли след. Сразу искали не там. Мы по дороге пошли, а он со склона спустился. Я его тепловизором поискал, в пределах досягаемости пули не нашел. Убежал… Преследовать?

— А если он в село подался? Он уже может добежать с перепугу…

— Может, товарищ старший лейтенант.

— И тревогу может поднять…

— Может, товарищ старший лейтенант.

— Значит, преследовать бесполезно.

— Если бы в селе поднялась тревога, мы бы услышали, — предположил старший сержант Лысаков. — Если только он еще на подходе к селу… Но догнать его все равно нереально. Значит, тревога вот-вот поднимется.

— Лысаков, продолжай работать, — приказал я.

— Я работаю, товарищ старший лейтенант. А разговариваю только в фоновом режиме. Нет «контрольки». Я все осмотрел самым внимательным образом.

— Так же осмотри и сам подвал. Одного человека оставь на входе для страховки.

— Понял. Работаю… — отозвался старший сержант.

— Нам что делать? — спросил Елфимов.

— Машина догорела?

— Догорает. Не взорвалась.

— Посмотрите, сколько человек в машине сидели. Но тела не вытаскивайте. Постарайтесь обойтись без ожогов. Это значит, за дверцы голыми руками не хвататься. Просто загляните внутрь. Есть ли там оружие. Оружие не вытаскивать… Оставьте все как есть… И собственные следы нужно убрать.

— Понял. Спускаемся с дороги. Здесь склон сложный. Натуральный обрыв. Лучше обежать и в стороне спуститься.

— Бегите… Лысаков, что у тебя?

— Строительные инструменты. Лопаты, испачканные раствором, носилки, вилы, молотки, листы металла. Электроножницы… Так, а под листами металла ящики знакомого армейского цвета. Сейчас посмотрим. Так. В верхнем ящике обломки кирпичей. Никто не подскажет мне, зачем обломки собирать в ящик?

— Я так думаю, чтобы прикрыть что-то другое… — предположил я.

— Проверим… Ага… Автоматы… «Семьдесят четвертые»[18]. Все с полными магазинами.

— Много?

— Шестнадцать штук.

— Реквизируй затворы. Найдется место в рюкзаке?

— Найдется… У нас три рюкзака…

— Снимешь затворы, выходи — и на первый этаж. После осмотра — на минарет, на высшую точку. Оттуда обзор хороший откроется.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю…

Мне, признаться, сильно мешала невозможность пользоваться биноклем с тепловизором. За последние полтора года, что я приобрел себе этот китайский, но надежный бинокль, на свои, кстати, деньги, я уже настолько привык к тому состоянию, когда ночью становлюсь зрячим человеком, что не представлял, как мы действовали раньше. Причем действовали достаточно эффективно. Просто отвык от этого. И сейчас думал над дилеммой: дождаться включения «глушилки» или отправить группы для визуального наблюдения в село.

Включать «глушилку» раньше времени было нельзя. Это старший сержант Лысаков решил правильно. После включения следовало наблюдать реакцию, и выяснить, будут ли люди из дома, где индикатор оптической активности установлен, связываться с Джабраилом Гаджимагомедовым. И это даст понять, насколько они связаны и стоит ли от жителей села ожидать поддержки имама мечети.

Если группы, которые отправятся в село, будут обнаружены, это уже само по себе вызовет боестолкновение. В этом боестолкновении мне весьма понадобились бы три бронетранспортера, на которых мы сюда прибыли, но держать их неподалеку от дороги было слишком рискованно. Миссия наблюдения была рассчитана на трое суток. За это время кто-то мог и обнаружить бронетранспортеры в скалах. Позволить такому человеку возвратиться в село — это провал всей операции. А невозвращение человека в село может поднять других на его поиски. И снова провал…

Но информацией из села владеть было необходимо. Рассмотрев карту, я выделил три относительно высоких места для наблюдения. Они полукольцом охватывали территорию мечети, а одно из них было рядом с воротами того дома, где стоял индикатор оптической активности. Там, судя по карте спутниковой съемки, росли густые кусты. Из них должен был бы открываться хороший обзор всей площади перед мечетью.

— Командиры отделений! Ко мне! — дал я команду.

Тут же, и трех секунд не прошло, рядом оказались младший сержант Вася Солоухов, командир первого отделения, сержант Коля Корнелазов, командир второго отделения, и взводный великан младший сержант Петя Фалько, командир третьего отделения.

Командиры отделений — все контрактники, следовательно, профессионалы, и на них можно положиться. Я положил перед ними свой планшетник, где отметил на планкарте села точки наблюдения. Командиры отделения тут же перенесли эти точки на свои новые планшетники.

— Это — точки наблюдения. Каждый берет с собой троих. Устраиваетесь, маскируетесь. Наблюдаете. Докладываете постоянно, даже когда докладывать нечего. С приближением рассвета возвращаетесь… Все! Вперед!

Командиры отделений ушли молча. Я не слышал в наушниках их команд своим подчиненным. Видимо, тоже привычно пользовались знаками. И о том, что они вышли, я узнал только по звуку дыхания, что доносили микрофоны. Солдаты бежали, а при беге даже самые развитые легкие все равно будут работать более шумно, чем при обычном передвижении.

— Товарищ старший лейтенант, — раздался в наушниках голос младшего сержанта Елфимова. — На дороге вдали фары четырех машин. Едут быстро. Встречать?

— Наблюдать. Когда остановятся посмотреть на горящую машину, сообщи реакцию. Самим спрятаться… Это могут быть прихожане из соседних сел, едут на намаз. Лысаков, что молчишь?

— Завершаем осмотр первого этажа. Сообщать пока нечего. Помещение не достроено. Нет ни окон, ни дверей. Ничего интересного не нашли. Все, последняя комната… Тоже пусто…

— Фонарем пользуешься? — спросил я.

— Только в комнатах, где оконные проемы в горы выходят. Во дворе часовой. За забором стройки ему не все видно, но может отблеск заметить. Мы побереглись…

— От входа своего бойца забрал?

— После осмотра первого этажа заберу. Мы уже закончили с первым этажом, поднимаемся выше. Здесь бетонная винтовая лестница. Альпинистская подготовка не требуется.

— Наверх… Елфимов! Докладывай…

— Машины, товарищ старший лейтенант, сбросили скорость. Наверное, увидели догорающий внедорожник. Нет, они не в село едут. Остановились, ищут спуск с дорожного полотна. Два водителя вышли. Там же стоят, где наши БТР спускались.

— Машины какие?

— Марку в темноте не разобрать. Но все четыре — внедорожники.

— Почему стоят?

— Уже поехали. Спускаются в сторону наших скал…

— Нас ищут? Найдут!

— Только что заметили догорающую машину. Свернули туда. Мы в стороне залегли…

— Докладывай, докладывай…

— Подъехали, вышли все. Их двадцать четыре человека. Кажется, большинство с автоматами. Стволами открывают дверцы, смотрят, обсуждают…

— Длиннобородые?

— Нет, есть даже бритые… Большинство бритые…

Кто это мог быть? Подкрепление имаму? Это значило бы, что нас заметили. Со мной остались только восемь бойцов. Все остальные рассредоточены. Но соотношение сил все равно нормальное, если учесть подготовку бойцов спецназа. При этом если они, в самом деле ожидали боя с нами, если бы нас заметили, то они не полезли бы так в открытую в скалы. Нет, здесь что-то другое. Но я пока не в состоянии определить, что именно.

— Внимание всем! — обратился я ко взводу. — Появилась большая группа вооруженных людей. Выдвигаются толпой в нашу сторону. Я сомневаюсь, что это подкрепление бандитам. Но не подкрепление нам — это точно. Соблюдать особую осторожность, никому не высовываться. Наблюдать и прятаться, прятаться и наблюдать…

Я, к сожалению, не знал, что за индикатор оптической активности стоит в дворе сельского дома. Некоторые из моделей индикаторов в состоянии уловить воздействие любого оптического прибора, даже если он смотрит в другую сторону. Хотя большинство индикаторов это сделать не могут. Но тут я вовремя вспомнил, что часовой во дворе мечети пользовался биноклем, когда желал рассмотреть вертолет. Значит, здесь более простой индикатор, который улавливает только направленное наблюдение. Это означало, что я могу пользоваться биноклем, рассматривая прибывшую группу. Я вытащил бинокль из футляра, включил тепловизор и стал ждать, когда группа появится в поле моего ночного зрения. Когда незнакомцы появятся из-за скал. Хотелось понять, что это за люди и что они здесь делают…

— Товарищ старший лейтенант, — снова вышел на связь снайпер Елфимов. — Одна машина возвращается на дорогу. Они к селу едут…

Глава шестая

Джахпар крепко спал и даже видел цветные сны, когда почувствовал у себя на плече чужую руку.

Она легла на плечо не грубо, его не толкали, и потому Джахпар не обеспокоился, не схватился за пистолет, который всегда лежал у него под подушкой, и не протянул руку к автомату, что стоял прислоненный к стене. А просто проснулся сразу с ясным сознанием и светлой головой. Он всегда просыпался так, даже в детстве, когда рука еще не прикасалась к оружию и пальцы еще не знали, с какой силой следует нажимать на спусковой крючок.

А оружие в руки Джахпар взял не по годам рано. Сначала — нож, чтобы перерезать горло своему спящему, всегда пьяному отчиму. И сделал это, хотя у мальчишки тринадцати лет едва-едва хватило сил на такое действие. Нож тогда был обоюдоострый, его пришлось расшатывать в одну и в другую стороны, чтобы увеличить рану в размерах. Кровь хлестала сильно и забрызгала мальчишке все лицо. Однако он продолжал двигать ножом и уже тогда испытывал удовольствие от своей силы, что позволила ему, подростку, убить такого большого и сильного пузатого мужчину весом больше ста килограммов.

С тех пор прошло много лет, но это событие вспоминалось часто. А как ему было не вспоминаться, если с этого началось становление сильного, не знающего жалости мужчины. Становление жестокого, не знающего жалости воина. Тогда вину за убийство взяла на себя мать, а мальчишка попал в детский дом, где для поднятия своего авторитета рассказывал всем эту историю, хотя многие ему и не верили.

Джахпар открыл глаза. Над спящим склонился Шамхал, по сути дела, не человек, а животное, верный сторожевой пес Джахпара, что приехал вместе с ним из сирийской Ракки. Когда-то люди Джахпара подобрали на поле боя израненного бойца, брошенного своим отступающим отрядом, поскольку в отряде посчитали, что надежды на спасение у раненого нет, а пристрелить не пожелали.

Джахпар приказал выходить его. И даже нашел врача в захваченном сирийском госпитале, который оперировал раненого и почти безотлучно находился с ним рядом. Джахпар знал, что делал. Он каким-то внутренним чутьем понял, что может приручить этого дикого человека, который к тому же оказался земляком из Дагестана, и заставить служить себе в качестве сторожевой собаки.

На большее Шамхал сначала казался не способным. Джахпар сам ежедневно проводил с раненым по несколько часов. А когда тот пошел на поправку, приказал перенести его вместе с кроватью в свою комнату, чтобы тот спал рядом.

И все получилось. Шамхал принял хозяина и стал именно тем, кем его видел Джахпар. К тому же он был не просто услужливым лакеем, но и, как потом оказалось, отличным минометчиком. Умел посылать мины так, словно укладывал их в нужное место рукой. Только цель ему обозначь.

— Что случилось? Еще темно… — Джахпар посмотрел в окно. Смотреть в звероподобное, изрезанное шрамами лицо Шамхала со сна не хотелось.

— Джабраил зовет, хозяин. Пришел от него человек, обеспокоен. Велел будить.

Джахпар понимал, что Джабраил по пустяку среди ночи будить не станет. Он сам по себе человек несуетливый и не любит, когда вокруг него кто-то создает суету. И, прежде чем сделать что-то, десять раз подумает. Хотя думать умеет быстро. И по большей части принимает верное решение. Если Джабраил просил разбудить, значит, Джахпар ему срочно понадобился, скорее всего, понадобился боевой опыт Джахпара, потому что по всем другим делам советчиков у имама хватает.

— Иди… Я сейчас выйду…

Джахпар взялся рукой за край одеяла, показывая свою готовность встать.

Шамхал спал в соседней комнате на маленьком для его большого и сильного тела диванчике, свернувшись, как котенок. Но на неудобства никогда не жаловался. Понимал, что это его миссия — охранять своего спасителя. И готов был до конца своих дней эту миссию выполнять. Такой это был человек, как думал Джахпар.

Шамхал, согласно кивнув, вышел. Он хорошо знал, что хозяин не любит одеваться при посторонних. И готов был дожидаться Джахпара за дверью. А он пока приготовит чистое полотенце, чтобы Джахпар вытерся после умывания. Что Джахпар любит умываться долго и с наслаждением, при этом обязательно чистой ледяной водой, Шамхал хорошо знал…

* * *

Джабраил сидел в своем кабинете на третьем этаже и, как обычно, держал на коленях тот самый рукописный Коран — подарок Джахпара, с которым никогда не расставался.

— Ты звал меня, имам? — мягко, тихим голосом спросил Джахпар, никак не показывая, что он считает себя в джамаате большим хозяином, чем официальный его глава. Ни к чему такое показывать самовлюбленному имаму.

— Да, друг мой, звал. Дело странное. Может, пустяк, а может, и что-то серьезное…

— В нашей жизни пустяков не бывает. Я тебя слушаю…

— Наша вторая машина… Где Хасбулат ехал со своими людьми…

— Попали в засаду?

— Они в Дагестан въезжали через Калмыкию. На своей машине. Потом день в доме у знакомого отсиживались. К вечеру снова выехали. В крыле несколько пробоин, но на Хасбулата пару месяцев назад было совершено нападение, и у ментов есть данные о том, что машина была обстреляна. Заявление лежит. Стекло было пулей пробито. Стекло он сменил. А про крыло просто забыл сразу написать, когда заявление отвозил. Это бывает. Да те дырки и в глаза не бросаются. На постах его ни разу не остановили. Только на выезде из Махачкалы тормознули. Но там у Хасбулата мент стоял знакомый. Просто поговорили, и все. А потом, когда до дома ехать час оставалось, Хасбулат мне позвонил, сообщил, что подъезжает. Уже три часа прошло, а его все нет.

— А трубка?

— «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны доступа». — Джабраил попытался скопировать компьютерный голос, но у него получилось плохо.

— Выключать ему необходимости нет… Может, стоит навстречу выехать, посмотреть?

— Вот и у меня такая же мысль возникла, но без тебя я решение принимать не стал. Значит, думаешь, стоит выехать? Это не слишком рискованно? Если что-то не так, стоит ли распылять силы? У нас их и без того немного. Как считаешь?

— Одного кого-то пошли. Один человек погоды здесь не сделает.

Джабраил согласно кивнул, но не стал рассказывать, что людей у него на данный момент даже меньше, чем эмиссар ДАИШ[19] думает, и на счету каждый ствол. Ему хотелось сохранить видимость сильного боеспособного джамаата. Сильному денег пришлют больше. А строительство минарета обходится недешево. Сейчас просто так, ради удовольствия от общения с имамом никто работать не будет, никто кран с длинной стрелой не предоставит. Но возразить Джабраил все же решился:

— Не говори так однозначно. Бывают в жизни ситуации, когда все решает преимущество даже в один ствол…

— Это может быть только в момент неожиданного нападения. А нам такое пока, я думаю, не грозит. С нашей-то техникой… Даже если кто-то и надумает нас атаковать, сначала все равно попробует в бинокль провести разведку. Это нас предупредит и даст время подготовиться. Думаешь, зря я тебе посоветовал эту штуку купить?

— Думаю, не зря, — задумчиво согласился Джабраил. — Алхазур со своим другом, кстати, собирался через час выехать к месту сбора своей части джамаата. Просил разбудить. Но мы еще час себе нервы трепать не можем. Я пошлю его разбудить. Или, лучше, сам разбужу и все скажу.

— Ты в нем уверен?

Джабраил улыбнулся самодовольно.

— На сто пятьдесят процентов. Мы с ним вместе в Саудовской Аравии учились. Я — в духовном университете, он — в исламской бизнес-школе[20]. Снимали небольшой домик с садом, там и жили. Два года вместе, бок о бок. А сейчас он, как говорит, через своих друзей по бизнесу собрал большой отряд с хорошим вооружением. С этим отрядом мы сумеем поднять такой шум, что даже в Тель-Авиве услышат.

— Да. Это вариант. Попроси их. Посмотреть на дороге нашу машину они вполне в состоянии. Здесь им даже предъявить ничего не смогут. Никто…

Джабраил резко встал и вышел. Уже по резкости его движений Джахпар понял, что имам нервничает, переживает за своего пропавшего друга и существенное ослабление своего джамаата. Но одновременно ждет и значительного усиления своих возможностей. И именно с помощью Алхазура, который через своих друзей и коллег по бизнесу сумел набрать большой вооруженный отряд в окрестностях Дербента. Потом, соединившись с силами Джабраила Гаджимагомедова, этот отряд должен был в субботу приехать в Дербент, где планировалось расстрелять на субботней службе посетителей самой большой в республике синагоги Кале-Нумаз, что расположена на улице Таги-Заде.

Эта акция была придумана даже не Джахпаром и уже тем более не Джабраилом. Она просчитывалась в Ракке. И обстоятельства, которые требовали проведения такой акции, были известны Джахпару. При взятии Алеппо в плен к силам Асада попала большая группа израильских военных специалистов-инструкторов, что готовили спецоперации вместе с разведывательно-диверсионными группами ДАИШ. Вернее, просто просчитывали спецоперации, в них не участвуя. Но после пленения специалистов Израиль не пожелал посылать новых. И потому было решено провести такую акцию в далеком Дагестане, куда не дотянутся руки следователей из Тель-Авива. При этом планировалось привезти с юга республики известного шиитского проповедника и застрелить его на месте нападения, желательно из оружия охранников синагоги, чтобы проповедника посчитали участником или даже организатором нападения.

Шиитская ветвь ислама наиболее сильна в Иране, Ливане и Азербайджане. Шиитские отряды воюют на стороне президента Сирии против ДАИШ. Именно потому Израиль и поддерживает ДАИШ. И проведение подобной акции бросит тень как раз на шиитов. Все знают, что шиитский Иран постоянно грозит Израилю карой. Все знают, что ливанские отряды «Хезболлы» воюют не только против ДАИШ в Сирии, но и обстреливают самодельными ракетами территорию Израиля.

Акция покажет, что борьба шиитов с Израилем продолжается. Это заставит израильские спецслужбы прислать в ДАИШ не только новых специалистов по диверсионной работе, но и оружие. Хотя бы свои знаменитые беспилотники[21], которые раньше поставлялись в большом количестве, но в последнее время под давлением России Израиль поставки приостановил. После акции они обязательно возобновятся. И отряды «Хезболлы» в рядах сирийской армии, как и отряды КСИР[22], в дополнение ко всему подвергнутся дополнительным атакам израильской авиации. Сейчас эти атаки носят единичный характер, но необходимо добиться, чтобы они стали систематическими.

Акция считалась суперважной и сверхответственной, и Джахпар хотел бы, чтобы всей организацией занимался лично имам Джабраил Гаджимагомедов. Но тот привлек помощников, за которых ручался.

Вернувшись в кабинет, имам сообщил:

— Разбудил. Сейчас выезжают. Только умоются. Они поищут…

— Попрощаться заглянут?

— Я уже попрощался, поблагодарил за помощь.

— Во что тебе такая помощь обошлась?

— В смысле?

— Ну… Что они нас привезли сюда, что раньше времени их вызвал… Тысяча рублей или тысяча баксов?

— Мы же друзья. Он обиделся бы, если бы я предложил.

— Плохо ты бизнесменов знаешь…

Не желая начинать спор, Джабраил вытащил трубку, намереваясь, видимо, снова позвонить Хасбулату, но трубка почему-то не включалась.

— Аккумулятор, похоже, сел. Дай твою трубку…

Джахпар вытащил телефон, нажал на клавишу, но экран привычным светом не засветился. Хотя заряжал он свою трубку вечером, перед тем как лечь спать.

— Что-то со связью… — предположил Джабраил.

— Когда связи нет, трубка все равно включается. И даже фотокамера на трубке работает. Это что-то другое… И это другое мне сильно не нравится.

Джабраил ответить не успел. В дверь громко и торопливо постучали.

— Войди… — разрешил хозяин.

Вошел электронщик джамаата Дауд. Парень не так давно окончил МФТИ[23], и все, что касается компьютеров и прочих гаджетов, знал досконально.

— Хорошо, что ты пришел. Я как раз собирался за тобой послать.

— Что-то случилось… — Дауд не спрашивал. Он утверждал.

— А что случилось?

Джахпар уже не раз наблюдал, что имам при приближении опасности становится спокойнее и хладнокровнее. Так и сейчас он спросил почти равнодушным тоном.

— Индикатор оптической активности засек бинокль. Дал координаты, определил прибор, которым пользуются. — Дауд показал бумажку, где записал координаты. — И все, после этого сразу отключился.

За окном послышались голоса, заработали двигатели двух машин. Джабраил отодвинул шторку, посмотрел и помахал рукой, прощаясь. Алхазур со своим другом выезжают, догадался Джахпар. Молодцы, умеют быстро собираться. Как на войне…

— Посмотреть, что с индикатором, можно? — спросил Джахпар.

— Посмотреть-то можно, только что толку?

— Почему? — спросил от окна имам.

— Потому что у нас вся электроника не работает. Мой компьютер не работает. Мой смартфон не работает. Проверьте свои трубки…

— Не работают, — за двоих сообщил Джабраил. — И что это может значить?

— Читал я как-то, что таким образом НЛО работали где-то в США. Только там и двигатели машин не заводились.

— А если без бредней? Без всяких там гуманоидов, которые готовы на нас напасть, которые похищают людей ради опытов над ними? — спросил довольно резко Джахпар. Настолько резко, что Дауд вздрогнул и посмотрел на имама. Тот ждал ответа.

— Можно, — ответил Дауд. — Если без гуманоидов, то я вообще не знаю, что это такое. Правда, смотрел однажды передачу по телевизору. Там показывали нечто подобное. Какая-то «глушилка», которую используют воры, когда грабят элитные квартиры. Эта «глушилка» начисто «вырубает» все видеокамеры на нескольких этажах, телефоны и сотовые, и аналоговые, и вообще всю электронику. Не работают даже звонки в квартирах. Слышал еще, что и электричество некоторые «глушилки» выключают. Но, видимо, не все сети, а только те, которые электроникой управляются. В России, насколько мне известно, в настоящее время активно работает целая система институтов, лабораторий и заводов, выпускающая системы РЭБ[24]. Помните, наверное, как российский самолет летал в Черном море над американским эсминцем. Самолет отключил у эсминца всю электронику, и американские моряки не имели возможности защитить себя. Их радары не работали. Их ракеты не хотели поворачиваться. Даже корабельные ракетные капониры не открывались. А штурмовик имитировал заходы на атаку. В результате куча моряков после этого ушла в отставку, а многие просто умом тронулись. У меня только два предположения — гуманоиды или «глушилка».

— Квартиры, говоришь, грабят… А откуда у уголовников подобные штуки, если их даже у военных в Сирии нет? — поинтересовался Джахпар.

— Покупать не умеете. Сейчас все, что поступает на вооружение в армию, можно при желании найти и для своих нужд. Говорят, такую «глушилку» можно в Москве купить на радиорынке. В свободной продаже в любых удобных вариантах. Радиус действия от трех до тридцати метров. Те, что больше, — уже считаются оружием, их найти сложнее. Но тоже можно. И стоят они дороже — сотни тысяч рублей.

— Где можно купить, это меня в данный момент мало волнует, — строго сказал имам. — Мне просто интересно, кто сейчас может использовать эту технику против нас. Это уголовники или федералы?

— А какие претензии могут быть к нам со стороны уголовников? — не понимая ситуации, спросил Дауд.

— Претензии могут быть с любой стороны… — высказал предположение Джахпар. — Но все же с уголовниками иметь дело проще. Они обычно действуют наглее и слишком в себе уверены. За это их следует бить…

Он много раз встречался в Дагестане с уголовниками и, сравнивая их с ДАИШ, выбор делал в сторону последних.

В этот момент за воротами раздался долгий и протяжный автомобильный сигнал.

— Значит, все же уголовники, — решил Джабраил. — Федералы не стали бы выходить на контакт. Они сразу начали бы стрелять по дому и по мечети. Или пошли бы на штурм. Но без сигнала. Эти хотят попросить «отступного». Скорее всего, за ночной клуб в Дербенте. Дауд, пришли того, кто приехал, сюда. И веди себя с ними построже. Не церемонься. Наших предупреди, чтобы за дверью находились. А сам через дорогу перейди и предупреди бойцов во дворе мечети — пусть будут готовы к действиям. Пусть миномет подготовят. И позови мне Шамхала. Он должен быть где-то рядом. Наверное, за дверью стоит, Джахпара, как обычно, охраняет…

Дауд вышел, на ходу поправляя под пиджаком ремень кобуры. Шамхал вошел через несколько секунд.

— Ты не совсем еще разучился пользоваться минометом?

— Я никогда это дело не забуду, — довольно сказал Шамхал. — Это дар Аллаха…

— Побудь здесь, послушай наш разговор с приехавшими хамами, — велел ему Джахпар, уже сообразивший, что задумал имам. — Если ситуация начнет обостряться, я достану портсигар и закурю. Могу попросить у тебя пепельницу. Или ты сам про пепельницу вспомнишь. Ты выйдешь и подземным ходом перейдешь в мечеть. Там, во дворе, будет Дауд. Он даст тебе точные координаты цели. Выставляй миномет и по команде стреляй. Там залегли люди, которые держат всех нас на прицеле, хотят убить и ограбить. Смотри вот на это окно. Сигнал к началу стрельбы — открытая форточка.

— У нас в наличии всего четыре мины, — напомнил Джабраил.

— Шамхалу этого хватит…

* * *

— Товарищ Добрыня! — донесся до меня голос сержанта Коли Корнелазова, командира второго отделения, что со своей группой занял позицию около дома, за которым мы наблюдали. — Тут из ворот две машины выехали, а вскоре приехала другая. Внедорожник. Видимо, тот самый, что на дороге был. Сигналят. Им ворота пока не открыли. Опять сигналят. Никого не стесняются. Как хозяева приехали. Или как свои к своим. Но их запустить не спешат. Вот, калитка открылась. Вышел один. Осмотрелся. Нас не увидел. За ним еще двое с автоматами. Длиннобородые все трое. Двое автоматы на машину наставили. Свои своих так не встречают. Скорее всего, приехавшие — просто «бóрзые». Первый подошел к дверце переднего пассажирского сиденья. Там стекло опустили. Разговаривают. Мне разговор слышно, но я языка не знаю. Понять ничего не могу.

— В этом доме тоже длиннобородые?

— Так точно, товарищ Добрыня. Длиннобородые…

— Продолжай наблюдение. Лысаков!

— Я!

— Что с минарета видно? Какая реакция на «глушилку»?

— Тот, что за ворота вышел, вокруг индикатора вертелся, по крыше ползал, потом телефон достал, пробовал позвонить. Как я понял, не получилось. После этого в дом убежал. Там пробыл около пяти минут. А как машина начала сигналить, вышел к воротам, поговорил с приехавшими. Трое с автоматами в дом прошли, двое, тоже с автоматами, с ним на улицу вышли.

— Длиннобородые?

— Все мохнорылые…

— Что во дворе мечети?

— Часовой помощников позвал. Теперь четверо вместе с ним стоят у ворот внутри двора. Ждут чего-то… В щель смотрят за происходящим. Но оружие только у часового.

— Товарищ Добрыня, — снова вступил в разговор сержант Корнелазов. Говорил он едва слышным шепотом, но микрофон голос улавливал и доносил его вполне различимо. — Из машины вышли пятеро. Двинулись к калитке. Там их еще человек встретил. Повел в дом. А первый пошел в сторону мечети, через дорогу. Опа! У нас обострение. Из машины двое выскочили с автоматами. Ругаются на первого по-русски, матом. Это единственное, что я из их разговора понять могу. Не хотят первого в мечеть пускать. А двое других, что из ворот с первым вышли, на них стволы наставили. Опасная ситуация. Но первый, видимо, миролюбиво настроен. Спокойно что-то объясняет. Несколько раз слово «намаз» прозвучало. Говорит, видимо, что мечеть следует к намазу подготовить. Тогда, скорее всего, этот дом самому имаму и принадлежит. Все. Разговор закончен. Двое согласились с доводами. Как под стволами упираться будешь! Первый ушел в сторону мечети. Постучал в калитку. Ему сразу открыли и запустили. Мне уже ничего за забором не видно.

— Елфимов! — позвал я снайпера. — Что остальные?

— Залегли на откосе с биноклем. Стволы смотрят в сторону села. На полпути к вам, товарищ Добрыня. Я их в прицел рассматриваю, пытаюсь понять, что за люди. Только одного сумел рассмотреть — весь «расписной».

— Может, уголовники? Проявили желание на имама наехать? Рисковые, значит, ребята. Или силу за спиной чувствуют.

— Возможно. Хотя сейчас «расписных» везде полно. Но современные татуировки, насколько я знаю, другие. Здесь больше похоже на уголовные татуировки. Но утверждать, товарищ Добрыня, не берусь, я в этом деле не специалист. Да и разобрать в прицел трудно.

Вообще-то, по правилам работы в эфире, мой позывной следует произносить просто как «Добрыня», без слова «товарищ», но солдаты и сержанты привыкли обращаться к своему командиру «товарищ старший лейтенант», и им сложно отбрасывать первое слово при обращении в эфире. Я раньше несколько раз делал замечания, но, поскольку коммуникатор «Стрелец» работает в закрытом канале, не поддающемся сиюминутному прослушиванию самыми современными средствами пеленга и дешифровки, я сильно не настаивал, в итоге со временем все стали говорить при связи именно так. И даже позволяли себе обращаться ко мне по званию, что при работе в открытом канале недопустимо. Здесь это было можно, поскольку система коммуникации сама зашифровывала и расшифровывала разговоры и при этом не допускала к расшифровке чужих.

Меня в происходящем не совсем устраивало то, что новые действующие лица не подошли к нам ближе.

— Елфимов! А выше подняться они не желают?

— Не похоже. Они там залегли, позицию заняли. Оттуда двор с индикатором нормально просматривается. Кстати, у них есть снайперская винтовка.

Дело, видимо, обстояло проще. Мы забрались выше, чтобы больше видеть, и обязательно хотели просматривать двор мечети и стройку. А они удовлетворились одним двором большого дома и самим домом. Двор мечети, похоже, вновь прибывшие обстреливать не собирались. Хотя у меня были сомнения по поводу их трепетного отношения к религиозным постройкам.

Окажись они ближе и пожелай занять нашу позицию, они подверглись бы обязательному уничтожению. Я просто приказал бы оставшимся со мной восьмерым бойцам спрятаться среди скал. А потом мы атаковали бы их с тыла и уничтожили до того, как они сообразили бы обернуться, даже не прибегая к огнестрельному оружию. Просто малыми саперными лопатками перерубили бы их, чтобы не выдавать себя лязганьем затвора. На короткой дистанции глушитель автомата не играет никакой роли. Затвор выдает стрелка. И потому остро отточенная лопатка, которая рубит сильнее боевого средневекового топора, в подобной ситуации — лучшее оружие. А если учесть мастерство, с которым мои солдаты владеют этим видом холодного оружия, и скорость, с которой наносятся один за другим несколько ударов, противника можно считать обреченным.

Тем более семеро уехали в село, и против нас могли выступить только семнадцать человек. Нас же вместе со мной — девять. По два на каждого солдата и один для меня. Справились бы без труда. Распределять объекты атаки среди солдат не требуется. Они и без того знают свое место в строю и в том же порядке привыкли атаковать. Порядок распределяется справа налево и соблюдается и при стрельбе, и при рукопашной атаке.

Но эти подниматься не пожелали и потому остались живы. Однако надолго ли — этого я не знал. Я еще не принял решение, хотя уже заглянул в свой коммуникатор и просчитал вариант сближения. Мы вполне имели возможность незамеченными подобраться к ним даже на их нынешней позиции и атаковать на месте, которое они выбрали для собственной атаки.

— Товарищ Добрыня, — докладывал с недостроенного минарета старший сержант Лысаков. — Тут во дворе мечети появился еще один тип. Мне кажется, что это именно он проводил пятерых из машины в дом. Вышел из самой мечети. Как сюда попал — непонятно. Не иначе есть подземный ход. Этот тип дает команды троим из тех, что были здесь раньше него. Они в сарай рядом с мечетью убежали. Несут что-то, устанавливают. Миномет «Поднос»![25] К нему только четыре мины. Видимо, вся наличность. Бандит, что из дома через дорогу пришел, тот, который на крыше прыгал вокруг индикатора, передал минометчику бумажку. Человек, который только что появился, командует выставлением, заглядывает в бумажку, к прицелу прикладывается. Готовятся стрелять. Мина уже в руках одного из бандитов. Вторая — в руках следующего. Чего-то ждут.

— В доме кто-то к окну третьего этажа подошел. Открыл форточку. Возможно, это команда, — сообщил сержант Корнелазов.

— Да. Команда, — согласился Лысаков. — Все! Выстрел!

Я понял, что открытая форточка — это команда. Услышал сначала выстрел миномета, потом плаксивую и в то же время грозную «песню» летящей мины. Она прошла в стороне от нас и легла точно на позицию вновь прибывших людей, это я увидел в бинокль.

Окапываться они и не думали. Просто лежали, положив стволы на камни. И потому взрыв осколочной мины оказался губительным. За первой миной полетели вторая, третья и четвертая. Больше миномет не стрелял. Я догадался, что вновь прибывшие смотрели в бинокль до того, как включилась «глушилка», и потому индикатор засек их позицию.

Бандит, что работал с индикатором, записал данные и передал бумажку минометчику. А минометчик стрелял так, что я мог только восхититься. Бинокль показывал мне, что из группы за камнями уцелели только четыре человека, да и то двое были ранены. Следовало срочно решать, что делать.

— Корнелазов! Как обстановка?

— Пока тишина. Никаких звуков: ни стрельбы, ни голосов.

Мне в голову пришла мысль.

— Тебе номер внедорожника видно?

— Нет. Но могу отползти в сторону, тогда рассмотрю.

— Посмотри…

— Мне видно, товарищ Добрыня, — сообщил один из солдат группы Корнелазова. И продиктовал мне номер.

— Товарищ Добрыня, в доме раздались три автоматные очереди. Больше пока не стреляют.

— Понятно. Значит, приезжих осталось двое. Видимо, самые главные. С ними предпочитают беседовать. Елфимов!

— Я!

— Номера других машин посмотреть можешь?

— Без проблем…

Минуты не прошло, как снайпер поочередно, с небольшим интервалом продиктовал мне все три номера.

Записывать я, естественно, не стал, но сразу переключил коммуникатор на узел связи сводного отряда. Ответил, как и полагается, дежурный офицер. Я назвал себя и потребовал срочно соединить меня с майором Покрышкиным. Требование «срочно» для убедительности повторил дважды. Начальник штаба ответил сразу:

— Слушаю тебя, Сереня…

Я рассказал о прибытии неизвестных вооруженных людей и о событиях, с этим связанных. Не забыл и о миномете рассказать, и о суперминометчике, который даже меня поразил точностью стрельбы. И автоматные очереди упомянул. И попросил «пробить» по картотеке МВД номера внедорожников.

— Сделаю. Через пять минут сообщу…

На связь майор вышел через три минуты. Он умеет работать быстро.

— Первый номер принадлежит Гаджи-Гусейну Даниялову, владельцу расстрелянного ночного клуба. Три других номера — местным уголовным авторитетам из окружения вора в законе азербайджанца Деда Мазая. Серьезные парни, чрезвычайно «крутые». Причем все они подозреваются в торговле наркотиками, кто-то из их собратьев попадался, но по мелочи. А делами ворочают, судя по всему, крупными.

— Значит, ряды наркоторговцев поредели, — сообщил я. — Надеюсь, отсюда ни один не вернется… Если их не добьют люди имама, добьем мы… Разрешите, товарищ майор, проявить жесткость?

— Резонно, Сереня. Они же вооружены. Имеешь полное право. Эти дураки не поняли, кому они попытались оказать сопротивление при попытке задержания… — Шагая впереди часовой стрелки, дал оценку событиям майор Покрышкин.

Глава седьмая

Имам выглядел угрюмым, часто теребил свою длинную бороду. Джахпар был обеспокоен значительно меньше, чем Джабраил. Сказывалась привычка Джахпара участвовать в боевых действиях. Вообще-то Джабраил показал себя хладнокровным, храбрым и отважным человеком, Джахпар сразу оценил это. Но одно дело, проявлять хладнокровие, расстреливая невооруженную толпу беснующихся под музыку малоумных юнцов, и совсем другое — участвовать в боестолкновении, когда стреляют в тебя. В настоящем бою имам Джабраил еще ни разу не был, и неизвестно, как он поведет себя в опасной ситуации, сможет ли реагировать адекватно.

В комнату постучали.

— Войди, — разрешил Джабраил.

Голос его звучал твердо — собой он овладел, и это Джахпару нравилось. Можно было надеяться, что и дальше он будет так же тверд.

Вошел с докладом один из боевиков:

— Там приехали пять человек, хотят говорить с вами, имам.

— Пять человек — это пять языков. Если они будут говорить одновременно, я не смогу ничего понять. Пусть зайдут двое. Остальные подождут.

Джабраил говорил намеренно громко, чтобы его слышали за открытой дверью. Там услышали и громко зашептались. Но через порог переступили двое. Один молодой, высокий, как сам Джабраил, красивый и холеный, стоял прямо. Второй — коренастый и кудлатый, сильный, держал скрещенные руки, разрисованные множеством татуировок, на груди, смотрел насмешливо и высокомерно. Оба были без автоматов, хотя во двор заходили с оружием. Видимо, автоматы их заставили оставить за порогом. Но неизвестно, обыскивали их или нет. Там, где есть автомат, там и для пистолета место найдется.

— Чем могу быть полезен? — холодно и высокомерно спросил Джабраил.

— Один человек хочет на тебя посмотреть. Разрешишь? — спросил высокий.

— Я за смотр денег не беру. Пусть смотрит.

Высокий вернулся к двери, громко позвал:

— Манап!

Приглашенный шагнул в кабинет. Голова у него была стянула бинтом. Другая повязка тянулась под одеждой от плеча через шею назад к другому плечу.

Манап посмотрел на Джабраила прямо и категорично заявил:

— Он. Сто пятьдесят процентов — он.

Коренастый крепыш брезгливо махнул кистью руки, словно бы с трудом высвободив ее из собственной хватки.

— Иди, мент. Ты свое дело сделал.

— Будем разговаривать? — спросил высокий. Но спросил не у хозяина кабинета, а у своего напарника.

— А ты кто такой? — спросил Джахпар в ответ.

— Меня зовут Гаджи-Гусейн Даниялов. Я владелец ночного клуба в Дербенте… Того самого, который вы расстреляли.

— Понятно, — сказал Джахпар, достал из кармана простенький алюминиевый портсигар, вытащил сигарету и закурил.

— Шамхал, поищи для меня пепельницу. Кажется, она на первом этаже. Или на площадке в подвале. В последний раз я там курил…

Стоящий у двери Шамхал тут же вышел. Никто не попытался его остановить.

— А ты кто? — спросил Джахпар у кудлатого. — Силовая поддержка?

— Не только силовая. Главная моя поддержка — моральная. Я понимаю, что там, где не действует сила закона, действует закон силы. А закон силы — это я. И я не люблю, когда кто-то демонстрирует свою силу там, где ее демонстрировать имею право только я.

— Я твое имя спросил, — напомнил Джахпар.

— Имя свое я давно уже забыл. Меня уже много лет зовут только Дедом Мазаем. Я — Дед Мазай, а вы все — мои зайцы. И ты, и ты, и Гаджи-Гусейн тоже.

Однако это имя не произвело на Джахпара никакого впечатления. Он еще в молодости, когда жил в Дагестане, слышал про вора в законе Деда Мазая, но, пройдя через Сирию и Ирак, потерял всякое уважение к авторитетам. Кроме того, научился прекрасно собой владеть. И не показал бы впечатления, даже если бы получил его.

— Чего вы хотите? — спросил Джабраил, посмотрев на часы.

— Можешь на часы не смотреть, — ответил кудлатый Дед Мазай. — Твоя машина не приедет. Я приказал уничтожить и ее, и парней, что в ней сидели. Недалеко от твоего села. Если до утра доживешь, можешь съездить посмотреть. Они на дороге сгорели…

— А почему я могу не дожить до утра? — невозмутимо спросил Джабраил, который уже и не ждал возвращения Хасбулата, но на часы смотрел, чтобы прикинуть, добрался ли Шамхал до двора мечети.

— А потому что по одному моему сигналу твой дом будет расстрелян моими снайперами. Не веришь? Могу продемонстрировать…

— Продемонстрируй. Может быть, и поверю…

Дед Мазай вытащил простенькую трубку, посмотрел на маленький монитор, который не желал загораться, потряс трубкой и сердито сунул ее в карман.

— Трубку! — потребовал он у высокого. Вор в законе не стеснялся показывать свое отношение к спутнику, который, видимо, от него сильно зависел.

Тот вытащил из кармана смартфон с большим монитором, попытался включить, но тоже результата не добился.

— Здесь связи нет… — сделал вывод Даниялов.

— Джахпар, — мягко сказал Джабраил. — Сегодня душная ночь. Открой, если тебе не трудно, форточку… Так чего вы хотите, уважаемые гости? Я слушаю вас…

— Полмиллиона баксов мне. Это вместе с компенсацией за моральный ущерб и за финансовые потери. А сколько Дед Мазай запросит за свое беспокойство, я не знаю.

— Еще столько же… — властно произнес Дед Мазай, словно был абсолютно уверен, что прямо сейчас получит то, что требует.

Последние его слова заглушили звучные выстрелы из миномета. Один за другим — все четыре…

— Что это? — разозлившись, что его перебили, спросил Дед Мазай.

— Это миномет уничтожает твоих людей. Лучший минометчик Ирака и Сирии стреляет. Ты можешь гордиться, что они сдохли не от рук ментов!

Джабраил говорил спокойно и властно, хотя прекрасно знал, кто такой Дед Мазай. Поведение имама понравилось Джахпару. Хладнокровие, что было присуще всем уроженцам Кавказа, Джабраил продемонстрировал в полной мере.

— Из кабинета имама не видно склона горы, где залегли твои люди, Дед-пенсионер, — сказал Джахпар. Можешь выйти в соседнюю комнату. Там есть окно, которое смотрит в нужную сторону.

Дед Мазай хотел развернуться, но в это время из соседней комнаты раздались три короткие автоматные очереди.

— Твои люди хотели необдуманно возмутиться, — просчитал ситуацию Джабраил. После чего повернулся в сторону Даниялова. — Так что за претензии ко мне? И с какой стати? Я только выполнил то, что велел сделать Аллах. Я прекратил разврат. В корне его пресек. А ты, автор разврата, должен будешь добрыми делами искупить свою вину. Иначе тебя ждет та же самая участь…

— Если не более страшная, — сказал Джахпар. — У тебя же есть семья…

— Есть, — робко ответил Гаджи-Гусейн. — Жена и трое детей. Две девочки и мальчик, младший. Они в Москве живут.

— Это рядом… — сказал Джахпар. — Имам, ты хотел поставить ему какие-то условия?

— Да, — продолжил Джабраил. — Та сумма, что с меня запросили вы двое… Она пойдет на строительство моей мечети. Срок — три дня. Это будет выкуп и плата во искупление вины.

— За что выкуп? — насмешливо спросил Дед Мазай.

— За твою жизнь. Ты пока посидишь у меня в подвале. Ровно три дня. Если через три дня твой друг не привезет миллион баксов, тебя расстреляют.

— А я, если он не привезет, отправлюсь в Москву и привезу ему в подарок головы его детей, — мрачно пообещал Джахпар. — Я хорошо умею это делать.

* * *

— Внимание всем! — объявил я по связи. — Начинаем работать. Елфимов!

— Я, товарищ Добрыня!

— Уничтожить остаток бандитов на склонах.

— Есть, уничтожить бандитов.

— Лысаков!

— Я, товарищ Добрыня!

— Попадешь из нового гранатомета в то окно, где форточку открывали?

— Без проблем. Дистанция идеальная. Здесь меньше сотни метров. Могу с закрытыми глазами стрелять.

— Не надо с закрытыми. Не в игрушки играем…

— Понял. Стреляю с оптическим прицелом. Прицельная дальность, если я правильно помню, с «оптикой» составляет восемьсот пятьдесят метров. Заодно проверим рекомендации производителей по стрельбе из помещения.

Согласно тактико-техническим показателям гранатомета «Бур», его можно использовать для стрельбы из окон помещения небольшого объема, тогда как другие гранатометы не допускают такого из-за мощной газовой струи, выходящей из тубы при выстреле. Струя эта в состоянии разрушить помещение и отравить находящихся в нем людей.

«Бур» имеет сравнительно слабую газовую струю. У него она тянется за гранатой калибра шестьдесят два миллиметра, толкая ее. Из тубы выходит только незначительное количество газа.

— Лысаков!

— Слушаю, товарищ Добрыня.

— Стреляй осколочной гранатой. Потом по другим окнам. По всем этажам, сколько гранат хватит… А твоя группа уничтожает тех бандитов, что во дворе мечети.

— Понял. Работаем…

Выстрел гранатомета раздался почти сразу же после ответа старшего сержанта. Наверное, и два солдата его группы начали стрелять в тот же момент, но их автоматы я не слышал. Глушители делали свое дело, а лязганье затвора скрадывало расстояние.

В ответ раздалась только одна автоматная очередь, но она не походила на прицельную. Да, насколько я помнил, автомат был только у часового. Почти тут же стрельба прекратилась. Часового вовремя обезвредили.

Гранаты влетали одна за другой в окна дома. Началось с третьего этажа, где после первой гранаты моментально погас свет. Потом граната влетела в другое светящееся окно. Это, наверное, была другая комната. Но и там после попадания гранаты свет погас. Затем Лысаков начал стрелять и по темным окнам. Через какое-то время он отстрелял все шесть контейнеров с гранатами, что взял с собой на операцию.

— Лысаков!

— Я!

— Прекратить обстрел дома. И автоматный тоже. Корнелазов! Со своей группой — в дом. Две другие группы — в помощь Корнелазову. Уничтожить всех. Пленных не брать. Не допускать затяжного боя. Стрелять на опережение.

Я снова переключился на дальнюю связь и через дежурного по узлу связи соединился с майором Покрышкиным.

— Слушаю тебя, Сереня…

— Товарищ майор, задание выполнили, бандиты уничтожены. И террористы, и уголовники. У меня вопрос. У вас имеются данные на главаря банды имама Джабраила Гаджимагомедова?

— Да. Недавно доставили. Я мельком посмотрел. Что тебя интересует конкретно?

— Его семейное положение.

— Женат. Кажется, четверо детей.

— Тогда мне, товарищ майор, срочно требуется вертолет для эвакуации взвода. Точку встречи с вертолетом я вам сброшу на планшетник. Нужно подальше от села, чтобы вертолеты никто не слышал.

— Что случилось, Сереня?

— Я, возможно, допустил ошибку, товарищ майор. Приказал гранатомету стрелять по всем окнам дома. Даже по тем, где не было света. С одной стороны, это правильное решение. Я не мог рисковать жизнью солдат, посылая их в дом, откуда могла прозвучать встречная очередь. С другой стороны, в доме могла находиться семья имама. Она могла погибнуть во время гранатометного обстрела. Потому я предпочитаю вывести взвод и оставить лавры победителя бандитам из группировки вора в законе Деда Мазая. Сам он, думаю, погиб, как и большинство его банды. Но кто-то, видимо, выжил и уничтожил боевиков.

— Я понял, Сереня. Вертолеты вышлю. Сообщай точку. С ФСБ я все вопросы согласую. Не переживай…

* * *

Я нашел на карте относительно подходящее место для незаметной из села посадки вертолетов, более того, учел то, что ветер, согласно данным моей встроенной в коммуникатор метеостанции, идет от села и будет таким же устойчивым, согласно прогнозу, до обеда. Отметил точку и сразу же переслал карту с отметкой майору Покрышкину. Едва я снова включил связь внутри взвода, как меня вызвал старший сержант Лысаков.

— Товарищ Добрыня, у нас тут неприятности…

— Слушаю тебя. Докладывай!

— Вы приказали пленных не брать, а у нас тут пленник. Он за миномет спрятался. Сам миномет перевернул, накрылся опорной плитой. В нее несколько пуль попало, а его не задело. Говорит, он сириец, которого силой привезли сюда, по национальности алавит. Это, насколько я понимаю, минометчик, что уголовников накрыл. Не стрелять же в него…

— Как ты с сирийцем общаешься? На арабском или на алавитском?[26]

— Он по-русски немного разговаривает. Говорит, что родился в Дагестане. Он уже немолодой. На коленях стоит, просит не убивать. Что с ним делать?

— Веди ко мне, я поговорю, хотя ни арабского, ни алавитского не знаю. И всю группу выводи.

Сержант Корнелазов затребовал индивидуальную связь. Я нажатием кнопки на коммуникаторе выразил согласие. Но уже знал, что командир второго отделения мне сообщит. И понимал, почему он затребовал индивидуальный канал.

— Товарищ Добрыня, операция закончена. Добили трех бандитов, они отстреливаться пытались. Раненые были. Один из них — повар. Или прикидывался поваром. Я посмотрел, у него все плечо синее. Только что из автомата стрелял. Посадил его на плиту и там пристрелил. Пусть жарится…

— Ты это хотел по закрытому каналу сообщить?

— Нет, товарищ старший лейтенант… Тут на втором этаже комната есть. Там женщина и три ребенка. Их осколками гранаты убило. Гражданские, понятно…

— Это семья имама. Кто их еще видел?

— Никто. Я сразу солдат по другим комнатам послал…

— Понял. Передай мой приказ. Срочно всем выходить. Если свидетели вдруг высунутся из соседних домов, знаешь, что делать. Нас в селе не было… Уходить всем быстро и аккуратно… Если потребуется, бежать ползком…

* * *

Первым на высоту, где в окружении восьми незадействованных солдат я дожидался сбора взвода, прибыла группа, которая находилась ближе других — старший сержант Лысаков с двумя солдатами и с ними сириец-алавит. Я молча показал сирийцу на камень, сам сел на соседний и выставил свой планшетник, чтобы произвести видеосъемку допроса. Иногда бывает необходимым что-то вспомнить, на чем-то заострить внимание, и видеосъемка помогает это сделать.

— Рассказывай… Кто такой, как попал в Сирию, как сюда вернулся? С какой целью?

Сириец-алавит сел на камень. Он выглядел усталым и подавленным. Скорее всего, именно подавленностью и испугом и была вызвана его усталость. Я дал ему свою флягу с водой. Он выпил все до капли. При испуге всегда во рту пересыхает, и вода в этом случае хорошо помогает.

— Я в Каспийске родился. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, ребенком пяти лет от роду с родителями уехал в Сирию. Мой отец был инженером-нефтяником. Он в Москве учился, потом работал в Каспийске на станции перекачки нефти. Потом его домой позвали. Дома специалисты нужны были.

Он волновался и потому говорил так быстро, словно я обещал за медленный рассказ расстрелять его. Но я проявлял терпение. Тем более что не все мои группы еще собрались. Время послушать было.

Меня смущал один факт. Если он в пять лет уехал из России, да еще так давно, то он должен был бы полностью русский язык забыть. А он говорил достаточно бегло. Но пока я не стал его об этом спрашивать, не давая возможности что-то придумать заранее. А его акцент мог бы, наверное, сказать что-то только специалистам. Мне лично он ничего не говорил. Специалисты же различают даже несколько дагестанских и чеченских акцентов и могут сказать точно, где этот человек жил и где русским языком овладевал.

— Дальше, дальше… — поторопил я.

— Дальше… Я жил в Сирии, там учился, стал инженером-механиком по промышленным холодильным установкам. Работал в Восточном Алеппо на хладокомбинате, там женился, троих детей родил. Квартиру купил… Хорошо, в общем-то, жил, не бедно. Потом пришли эти… Из ДАИШ… Наши кварталы захватили. Других алавитов казнили. У меня жена была арабка. И потому я выдал себя за араба. Меня забрали в армию. Насильно забрали. Научили из миномета стрелять. У меня хорошо получалось. Но я не хотел с алавитами воевать. И когда сирийская армия наступала, я попытался сбежать к ним, сдаться хотел. Меня поймали, пытали, а потом расстреляли. Но не смогли до конца добить. Им помешали. Отряд сирийской армии подошел, но они тоже приняли меня за мертвого и не забрали с собой. А потом подошла разведгруппа во главе с Джахпаром Махадовым. Джахпар приказал осмотреть меня. Он думал, что меня сирийцы ранили. Убедился, что я жив, и приказал с собой забрать. Меня вылечили. И Джахпар оставил меня при себе, как слугу. А когда его сюда послали, к имаму Гаджимагомедову, он меня с собой взял. Считал, что я ему за спасение должен до конца дней своих служить.

— Ты участвовал в нападении на ночной клуб? — спросил я.

Он явно испугался этого вопроса. Но ответил быстро.

— Участвовал. Но я никого не убивал. Я в потолок стрелял. А потом бросил два взрывпакета, чтобы никто ничего не заметил. Моджахеды имама Джабраила думали, что я гранаты бросал. Но это взрывпакеты были. Они никому не навредят. Только испугают.

Я вспомнил, что в показаниях охранника присутствует момент, когда один из нападавших бросал в зал гранаты, однако среди убитых и раненых нет никого, кто имел бы поражение осколками. Хотя, насчет того, что взрывпакеты никому не навредят, у меня было большое сомнение. Я сам знаю случай, когда солдату оторвало пальцы таким взрывом. Но здесь тоже все зависит от силы самого пакета. Они же разные бывают. Например, в любой казарме спецназа ГРУ солдат приучают не соваться туда, куда соваться не следует. Подходит солдат к своей кровати в казарме, а там свернутая трубочкой газета лежит. Он ее поднимает, и взрывается слабый взрывпакет. Прямо в руках. Или что-то на подоконнике появляется, или даже в солдатской тумбочке…

— Зовут тебя как? — спросил я.

— Шамхал. Когда отец в Каспийске работал, у него друг был, дагестанец Шамхал. Я в Каспийске родился. И меня в честь отцовского друга так назвали.

Все рассказанное выглядело правдой.

— А семья твоя, Шамхал, где? — спросил я почти сочувственно.

Алавит опустил голову. На глазах навернулись слезы.

— Я не знаю. Думаю, семью расстреляли или замучили в подвале. Мне это перед расстрелом обещали. Я сам, когда выздоровел, даже узнать не пытался. Так хоть надежда есть. А без надежды как жить?..

Глава восьмая

Я даже не приказал связать алавиту руки. Поверил ему. Настрадался человек. Зачем доставлять ему лишние мучения. Хотя, с другой стороны, если человек к страданиям привык, он не так остро воспринимает новые, но старые переживает каждый раз заново.

— С нами поедешь, Шамхал, — распорядился я. — С тобой компетентные органы разберутся. У меня не хватает полномочий.

Но все же я предупредил старшего сержанта Лысакова:

— За пленника головой отвечаешь. Попытается убежать, можешь его пристрелить. Но лучше передать его живым и здоровым в ФСБ. Там сумеют разобраться с его историей.

Я отошел в сторону. Ко мне как-то бочком пододвинулся сержант Корнелазов. Уже по одному его поведению я понял, что предстоит необычный разговор. Сразу подумал, что он коснется жены и детей имама, погибших в доме. Оказалось, что разговор предстоял на другую тему.

Корнелазов, оказавшись рядом, выключил на шлеме микрофон. Заметив это, я выключил свой. Разговор на тему, которую я предполагал, не должен стать достоянием ушей всего взвода. Ни к чему солдатам испытывать комплекс вины за то, что произошло. Хватит того, что этот комплекс испытываю я.

— Товарищ старший лейтенант…

— Ну…

Он протянул мне что-то, завернутое в тяжелую тряпку, похожую на кусок шторы. Причем край тряпки был неаккуратно и неровно, видимо впопыхах, обрезан ножом.

— Что это?

— Коран. Был в руках у имама, когда его осколками накрыло. И бронежилет не спас. Четыре осколка в голову. А Коран так сжал пальцами, что я у мертвого едва вытащил. Силу пришлось применить. Потом кусок шторы отрезал, чтобы завернуть.

— И что из того? У каждого имама должен быть Коран. Чему здесь удивляться!

— Я не к тому, — смутился сержант. — Этот Коран какой-то особый. Кожаный переплет, вместо бумаги — пергамент. Бронзовые углы и бронзовая чеканенная застежка. Похож на старинный. Мне даже кажется, что там текст рукописный.

— Бывает, встречаются порой у имамов старинные издания, — не понимал я его удивления. — А зачем ты его сюда принес?

— Я с просьбой к вам, товарищ старший лейтенант. У меня дома подружка осталась. Она татарка по национальности. Родители у нее — верующие мусульмане, были против того, чтобы мы поженились. Я бы им этот Коран подарил, с вашего разрешения, чтобы хоть чуть-чуть задобрить. Разрешите?

— Вообще-то, это называется мародерство, — констатировал я с откровенным неодобрением. — Но, раз уж принес, не относить же обратно. Может, правда, книга для мусульманина ценная, и ты судьбу свою устроишь…

Мой взгляд случайно упал на нашего пленника, который выпивал уже, кажется, третью солдатскую флягу с водой.

— Шамхал, — позвал я.

Пленник подбежал бегом.

— Подскажи-ка нам, что там за старинный Коран был у имама Джабраила Гаджимагомедова?

Алавит улыбнулся.

— Рукописный Коран со специальным текстом для исламистов. Текст подправлен в идеологическом отделе ДАИШ. А все остальное — подделка. У Джахпара Махадова было несколько штук таких. Их специально делают под седьмой век. Якобы это первооснова. А последующие тексты, говорят, были исправлены в угоду кому-то.

— Спасибо. Иди… — отослал я пленника и посмотрел на сержанта Корнелазова.

— Вот видишь, насколько опасно мародерство. Ты с этим Кораном добавил бы несколько человек исламистов. Отец твоей девушки наверняка дал бы еще кому-то этот текст прочитать. И так пошло бы… Отправим его в ФСБ. Это вещественное доказательство, которым нельзя пренебрегать. Тот же имам Джабраил Гаджимагомедов, как говорят о нем люди, был неплохим человеком, ревнителем веры и нравов, хотел видеть своих единоверцев честными и неиспорченными людьми. И кто знает, что он проповедовал бы, не попадись ему в руки этот Коран… Может, он стал бы злейшим врагом исламистов. Нет, мародерство до добра никого не доводит…

— Я понял, товарищ старший лейтенант.

Я включил микрофон, показывая, что разговор с сержантом окончен.

Взвод тем временем собрался полностью. Я со своего командирского планшетника отправил циркулярно на планшетники солдат карту с отметкой места приземления вертолетов. Сколько их будет, я не знал, ждал сообщения от начальника штаба.

— На место выходим бегом, по отделениям. Конечно, опасности здесь в настоящее время ожидать не стоит, тем не менее передовое боевое охранение выставляет первое отделение, второе и третье выставляют боковое охранение. Передвигаемся, пока не рассвело, в пределах визуального наблюдения через тепловизор. Как рассветет — в пределах видимости друг для друга. Первое отделение — вперед!

— Товарищ старший лейтенант, — обратился ко мне первый снайпер взвода младший сержант Елфимов. — Какой смысл нам подошвы стаптывать, когда внизу три машины стоят. А четвертая в селе. Ну, в село, предположим, лучше не возвращаться, там уже люди бегают. А этими тремя вполне можем воспользоваться. В тесноте, конечно, тем не менее все не пешком…

— Не пешком, а бегом! Вперед! Марш, я дал команду… — Я не стал объяснять Елфимову, что наличие здесь машин — доказательство того, что в село приезжало много уголовников. Часть из них погибла в столкновении с исламистами. Но вторая часть перебила самих исламистов и уехала на своих машинах. На камнях трудно разобрать по следам, сколько всего машин здесь было. Это будет доказательством того, что бой вел не спецназ ГРУ, а бандиты против бандитов. Не поделили они что-то…

* * *

Уж что-что, а бегать мои солдаты умеют. И даже в полной выкладке, при оружии и в бронежилетах. Тем более здесь не требовалось бежать «на время». И даже я не подгонял никого, как на учебных марш-бросках. И потому бежал взвод в свое удовольствие. И никто не показывал усталости.

Примерно половина пути уже была позади, когда меня вызвали по дальней связи. Я, естественно, предположил, что это майор Покрышкин, и не ошибся.

— Как дела, Сереня?

— Нормально, товарищ майор. Совершаем марш-бросок к месту посадки в вертолеты.

— Да, только вот с вертолетами сначала вышла проблема, под рукой оказались только боевые, а там куда сажать? Только в фюзеляж по четыре-пять человек — лежа, больше некуда. Потом, с трудом, командир добыл три старых «Ми-4». Пассажирские. Но они ночью не летают. Вылетят только перед рассветом, чтобы к рассвету к горам приблизиться. Потому не утомляй взвод, не торопи сильно. Успеете…

— Мы и так не утомляемся. У нас есть экземпляр, который бегать практически не умеет. Я постоянно вижу, как его подгоняют. Только что пинка не дают.

— Что за экземпляр?

Пришлось на бегу сначала в двух словах объяснить, что за пленник такой у нас появился, а потом переслать видеозапись допроса.

— Прошу, товарищ майор, обратить внимание, как он разговаривает по-русски. Человек, которого в пять лет вывезли из России, не может так хорошо помнить русскую разговорную речь. Это требуется проверить.

— Хорошо. Я сам посмотрю, потом перешлю в ФСБ, пусть они организуют лингвистическую экспертизу. И пусть личность попытаются установить. У них с комитетом по примирению сторон в Сирии есть прямая связь. Через них передадут запись в сирийские службы безопасности.

— Я вот со стороны смотрю на этого алавита, и мне кажется, что он или просто духом слаб и не может себя заставить бежать, или умышленно отстает. Сбежать надеется. Но я персонально к нему приставил своего замкомвзвода. Лысаков — парень не промах, разберется, если что, просто пристрелит, как я приказал…

— Короче говоря, можешь не спешить. Я специально на связь вышел, чтобы тебя предупредить.

— Понял, товарищ майор. Меня по внутренней связи кто-то экстренно вызывает. Это может быть только одно из охранений. Что-то случилось. Конец связи…

— Конец связи… — подтвердил начальник штаба. — Если что — сообщай…

Я сразу переключил «Стрелец» на внутреннюю связь.

— Товарищ Добрыня, вызывает Правый дозор. Товарищ Добрыня… — раздался в наушниках солидный басок штатного великана взвода младшего сержанта Пети Фалько, командира третьего отделения, которое обеспечивало охранение с правой стороны. В охранение, насколько я помнил, ушел сам командир отделения и пулеметчик.

— Да, Петя, слушаю тебя, — отозвался я.

— Товарищ Добрыня. По дороге в сторону села идет целая колонна автомашин. По фарам я насчитал восемь внедорожников. Из них, как я понимаю в темноте, — два пикапа с людьми в кузове. И впереди еще две легковые машины. Но марку и количество людей в них я определить не могу. Еще темно, и рассмотреть в бинокль сложно. А автомат у меня с коллиматорным прицелом. У пулеметчика даже простого бинокля нет.

Это было мое упущение, точно так же, как и упущение командира отделения. Но именно мне следовало предупредить всех, чтобы в каждом дозоре охранения обязательно была на прицеле тепловизионная насадка. Или хотя бы тепловизионный бинокль. Но биноклей во взводе всего три. Я мог бы даже свой выделить для такого дела, поскольку сам находился на безопасной позиции в центре. Только сейчас уже поздно. А с моего места дорога не просматривается.

— Елфимов! — позвал я по связи.

— Я! — отозвался снайпер. При наличии связи младшему сержанту вовсе не обязательно было подбегать ко мне.

— Ты в общей колонне?

— Так точно. В самом центре, товарищ старший лейтенант.

— Резко сверни вправо. Разговор мой с Фалько слышал?

— Так точно, слышал.

— Отлично. Резко сверни вправо, до ближайшей высокой точки, и посмотри, что там за колонна движется. Это могут быть прихожане, что на намаз едут, а могут быть и бандиты.

— Наши бандиты, после того как их минами покрошило, пытались много раз куда-то дозвониться, но связи не было, — младший сержант докладывал мне уже на бегу, удаляясь к ближайшей горке с правой стороны по направлению нашего движения. Я видел его фигуру в течение минуты, но потом она растворилась в утреннем сумраке.

Только тогда я включил на планшетнике программу контроля и увидел на карте, как первый взводный снайпер забирается на ближайшую высоту, на самый верх, находит для себя позицию и занимает ее. Мне сложно было сказать однозначно, хорошо ли видно с этой позиции дорогу. Но если Елфимов не стал позицию менять, значит, посчитал, что видно ему достаточно.

Программа контроля не давала возможности увидеть, как лежит снайпер, показывая только точку, но я мысленно представил его распластанную фигуру. Правая нога вытянута, как продолжение оружия, левая отставлена слегка в сторону для опоры. Приклад упирается в правое плечо. Сам младший сержант прильнул к прицелу и высматривает автомобили на дороге, считает и оценивает их. И людей, кого видит, осматривает на предмет наличия оружия и боепригодности. Если в машинах есть женщины, то это однозначно массовый выезд в мечеть на пятничный намаз. Если там только вооруженные мужчины, то это едет подмога банде имама Джабраила или банде Деда Мазая. В любом случае подмога опоздала, поскольку ни самих банд, ни их главарей больше нет. И новая банда уже не сможет никому оказать помощь…

— Елфимов, докладывай…

Я потребовал доклада, не отрывая взгляда от монитора планшетника, и увидел, как одновременно с моими словами младший сержант совершил прыжок и переместился в сторону, за камни. И только после этого услышал отдаленную очередь из крупнокалиберного пулемета.

— Елфимов! Что там?

— У них бинокль с тепловизором. Меня увидели, выставили на дорогу пулемет. Сняли с пикапа. Пулемет был уже подготовлен к стрельбе. Значит, ехали драться. Только с кем? С нами?

И тут же заговорил другой пулемет — ручной. Это пулеметчик из нашего охранения, отойдя, как показал монитор планшетника, на небольшое расстояние от дороги, прикрыл снайпера длинной очередью. Младший сержант тут же этим воспользовался, нашел себе удобное место, высунулся, прицелился и произвел подряд три выстрела. Скорострельностью в этот раз он, может быть, даже ефрейтора Коломенского превзошел.

— Елфимов! Докладывай.

— Я пока спрятался, товарищ старший лейтенант, мне ничего не видно. Может, Фалько видит? Его еще не обнаружили.

— Фалько, что видишь? Докладывай ты… — я жестом дал приказ взводу рассредоточиться и выступать в сторону дороги.

— Они начали стрелять из крупнокалиберного пулемета. Мой пулеметчик пробежал вперед до камней и оттуда обстрелял группу у пулемета. Уничтожил троих, в том числе человека с биноклем, который там командовал. Потом Елфимов подстрелил пулеметный расчет и водителя. Машина встала. Водителя выбросили на дорогу. Кто-то другой сел за руль. Но колонна пока стоит. Видимо, не хотят никого у себя за спиной оставлять.

Рассвет еще не наступил, но утренняя чернота, особенно густая перед рассветом, сменилась слегка прозрачным сумраком — предвестником скорого восхода солнца. До рассвета оставалось еще не менее получаса. Тем не менее младший сержант Фалько уже мог что-то рассмотреть и доложить. И не только рассмотреть. Он сумел и цели для себя найти. Его автомат нам слышно не было, только наушники доносили лязганье затвора. Петя стрелял короткими рваными очередями. Такие очереди обычно бывают точными.

— Михалков, смени позицию, я прикрываю… — сказал младший сержант.

— Я тоже, — добавил снайпер Елфимов.

Мой монитор показал, как пулеметчик сместился на двадцать метров выше по склону и залег рядом со скалой. И начал активно поливать дорогу пулями. А тут и весь взвод подоспел.

Бандиты прятались за машины. Одна из них уже загорелась. Видимо, был пробит бензобак, и пробит удачно. Не каждая пуля, как известно, попадает в жесткий металл. Чаще просто прошивает мягкий, оставляя дыры. А чтобы бензин загорелся, необходимо попадание в жесткий металл, от которого будет высечена искра. Здесь, похоже, случайно получилось. Случайно потому, что прицельными такие выстрелы не бывают.

Я наблюдал…

Рядом со мной оказался старший сержант Лысаков со своим пленником.

— Леня, с гранатометом — в помощь взводу. И огнеметчику подскажи, куда стрелять.

Огнеметчик у нас был неопытный, из молодых солдат срочной службы, его еще предстояло как следует обучить.

При этом я помнил, что у нас осталось только три контейнера для гранатомета. Но этого должно было хватить, чтобы оказать психологическое давление и просто испугать противника, который на моем мониторе не отображался, и потому я не знал диспозицию всего боя. Но я предполагал, что нервное состояние у противника и без того не самое лучшее, потому что противник не слышит, как в него стреляют автоматчики, тем не менее несет потери — это всегда воспринимается нервно даже самыми подготовленными бойцами с проверенной психикой. Кроме того, мои бойцы при этом остаются невидимыми, а у большинства из них оптические прицелы с тепловизионными насадками. И стрелять они должны со снайперской точностью.

Я повернулся к алавиту.

— Кто там может быть? Откуда взялась автоколонна, да еще хорошо вооруженная?

Пленник пожал плечами и лениво ответил, показывая, что это только его предположение:

— Нас вчера привез чеченец Алхазур на «Ауди». Утром он уехал вместе с напарником, что был на «Пассате». Сразу после них приехали уголовники. Алхазур не мог не встретиться с ними на дороге. Он парень «крутой», может знать номера машин и сообразил, я думаю, что уголовники приехали в село не случайно. И по своим связям собрал из местных отряд.

— Елфимов!

— Я!

— Что за машины впереди идут? Которые не внедорожники?

— Еще темно, чтобы сказать точно. Но первой шла «Ауди А-8». Это точно. У нас командира бригады такая возит. Узнать по профилю несложно. Я ей колесо прострелил. Машина встала. Вторая, кажется, «Фольксваген Пассат», но здесь я могу ошибиться.

— Если есть «Ауди», значит, ты не ошибся.

— Я же говорил… — Шамхал не мог слышать, что говорил Елфимов, поскольку шлема с наушниками на него не выделили. Но сообразительный, по моим только словам понял, о чем речь. Значит, русским языком владеет даже лучше, чем я предполагал. — Алхазур увидел сгоревшую машину Хасбулата у дороги, посчитал, что это уголовники отработали, и потому начал действовать. Но опоздал.

Рядом уже не было никого из моих солдат, кому можно было бы поручить присматривать за пленником. Все были заняты в бою. По идее, ему и убегать было некуда, да и необходимости в этом не было, если он честно все рассказал во время допроса. Но я решил подстраховаться.

Ничего не объясняя алавиту, вытащил из рюкзака веревку, отрезал кусок и связал пленнику руки так, чтобы он ничего не мог ими сделать — применяемый обычно спецназом способ, когда тыльные стороны ладоней ставятся одна к другой и так связываются прямо через сами ладони. Такой способ полностью исключает возможность сопротивления.

Длинный конец веревки — длиной метров в пять-шесть — я привязал к своему брючному ремню. И после этого сам двинулся в сторону дороги. Пленника я тащил за собой, даже не объясняя, куда, и не призывая от пуль прятаться. Но делал это он и без моей команды.

С низенького перевала, где мы остановились, я, только выглянув вниз, сразу понял обстановку и пришел к выводу, что она легко может измениться не в нашу пользу, стоит только солнцу выйти из-за хребта. Это позволит противнику трезво оценить наши силы и попытаться найти путь к собственному спасению.

По правде говоря, такую диспозицию я видел еще на карте в планшетнике, хотя не знал точно, где находится автоколонна. Но именно это и заставило меня выбраться вперед, чтобы руководить боем. Бандитов оставалось около четырех десятков, как я примерно прикинул по интенсивности стрельбы. А приехало значительно больше. Не менее полутора десятков, как подсказывала практика, мои ребята уже оставили лежать на дороге убитыми и тяжело раненными. Кстати, я лично уже несколько раз сталкивался с положением, когда бандиты на дороге, где сложно укрыться, строили себе бруствер из тел своих же убитых товарищей. Здесь до такого еще не додумались, и потому их потери постоянно увеличивались.

Неприятность нашего положения состояла в том, что с рассветом бандиты, оценив ситуацию, могут воспользоваться тем, что дорога в этом месте делает петлю, а наш взвод оказался внутри ее. Если бандиты смогут рассредоточиться по дороге, то получат возможность стрелять по солдатам взвода с обоих флангов и по центру. Причем с равной по высоте позиции, потому что взвод ушел вперед слишком далеко и оказался в придорожной низинке. Но давать сейчас приказ на отход к более высокой позиции тоже рискованно. Такой отход может оказаться губительным, потому что отходить придется по открытому пространству.

Передо мной, как перед командиром, стоял выбор: или в самом деле дать приказ на отход, или искать вариант для быстрой окончательной и полной победы.

Кроме того, мой бинокль сразу показал еще одну грядущую неприятность. Я увидел, что позади одного из пикапов несколько бандитов пытаются что-то сделать с крупнокалиберным пулеметом. То ли он оказался поврежденным, то ли закончились патроны, и они ставят новую коробку — из-за кузова было непонятно.

— Елфимов! Коломенский! — окликнул я сразу двух снайперов. — Пулемет позади заднего пикапа видите? Если его поставят, нам придется туго. По ногам под машиной отработайте.

— Я уже держу их на прицеле, — сообщил Коломенский. — Я по ногам бью, кладу пулеметчиков, а Елфимов добивает.

Второй снайпер распределил обязанности.

— Годится! Работаем! — согласился Елфимов.

Я наблюдал в бинокль, как Коломенский с Елфимовым воспользовались большим клиренсом пикапа и под днищем сначала положили троих бандитов на полотно дороги, потом там же их добили. У пулемета никого не осталось.

Боевики разумно не пошли в атаку, поскольку не видели, куда идти. Глушители на автоматах исполняют роль идеальных пламегасителей. Самый лучший пламегаситель не сумеет так скрыть место, откуда произведен выстрел, как глушитель. И потому бандиты, выслушав чью-то разумную команду, просто залегли за полотно дороги, на откос.

Толкового авторитетного командира у них, похоже, не было. Наверное, и собраны они были из разных мест и потому не знали, кому подчиняться. Эту ситуацию оценил толстяк, что прятался за стоящей на дороге первой «Ауди А-8». Он выскочил из-за машины и стал что-то кричать.

Но и я уже дал команду:

— Елфимов! Человек из «Ауди», который целиком арбуз проглотил… Обеспечь…

Младший сержант ответил мне выстрелом, который снес толстому голову. Тем не менее бандиты успели залечь за полотно дороги и стали практически невидимыми в утреннем сумраке.

Но это они так думали. Моим солдатам достаточно было того, что бандиты предпочитали ставить на дорогу локти и класть на них голову. Этого хватало для прицельной стрельбы через оптический прицел.

— Лысаков! Что тянешь? — спросил я старшего сержанта.

Он тут же отозвался выстрелом из гранатомета, который подбросил и опрокинул на бок один из внедорожников. Машина сразу загорелась, подсвечивая дорогу и головы бандитов. Но взрыва не последовало. Видимо, машина работала на солярке, а дизеля всегда неохотно взрываются, предпочитая просто сгореть.

И только после этого старший сержант ответил:

— По машинам стрелять — какой смысл? А так в бандитов попасть сложно было. Нужно гранату на дорожное полотно положить. А мне высоты позиции не хватает. Вот и осматриваюсь, где горку подходящую найти.

— Может, еще вертолет попросишь! Ларионов! — позвал я огнеметчика, молодого солдата срочной службы, еще, по сути дела, всерьез необстрелянного и малоопытного. — Сможешь что-то сделать?

— Тоже, если только в машину. Но огонь, я предполагаю, растечется по обочинам. Я попробую. Пятьдесят метров дороги, если растечется, гарантированно вычистит.

Я прикинул взглядом. Цепь бандитов растянулась метров на восемьдесят.

— Пробуй… Метров двадцать пять от края колонны возьми.

Огнемет ухнул, как пьяный филин. И сразу ярким белым светом загорелась дорога. Облако пламени полыхнуло в две стороны. Едва пламя спало, стало видно, как горят пять машин. Бандитских голов над дорогой в этой стороне видно не было.

— Остальных добивай…

— У меня последний контейнер.

Я и без того знал, что комплект огнеметчика состоит всего из двух контейнеров.

— Добивай…

Переставить механизм пуска и прицеливания на новый контейнер — дело нескольких секунд. Огнемет выстрелил, подбросив пикап в воздух и уложив его на крышу кабины. И тут же огненное облако растеклось по дороге и вокруг нее. Термобарический заряд огнемета тем хорош, что пламя «протекает» в окопы и блиндажи, в негерметичную технику, в том числе бронированную, и за считаные секунды все там выжигает.

— Мог там кто-то в живых остаться? — по связи спросил сержант Корнелазов.

— Какая температура в финской бане? — спросил вместо ответа рядовой Ларионов.

— Я слышал как-то, что на чемпионате мира по парению в финской бане два претендента оставались. При температуре сто двадцать пять градусов один потерял сознание. Второй стал победителем.

— А здесь на открытом месте температура восемьсот градусов. Глаза за секунду выкипают, — объяснил огнеметчик, после чего его вырвало. Микрофон отчетливо донес характерные звуки. Молодой солдат не привык еще к окружающей его смерти. Да еще такой жуткой. И хотя он старался говорить, как бывалый вояка, нутро его все же не выдержало.

Со мной после первого боя, кстати, такая же история была. Тогда я увидел, что ладони мои полностью покрыты чужой, еще горячей кровью, в которую я нечаянно погрузил руки, поскользнувшись, свалившись не на землю, а на грудь убитого бандита. Осуждать солдата я не мог. Более того, я даже слегка завидовал ему. Смотреть на смерть, не чувствуя чужой боли — дело привычки. И хорошо, когда человек такой привычки не имеет…

Я поднял бинокль. Посмотрел на дорогу. Горели все машины, и пользоваться биноклем было вовсе не обязательно. Вернее, не обязательно было пользоваться тепловизором, потому что при этом все поле зрения покрывалось красным цветом теплового свечения. Видимо, в отсутствие ветра жар в воздухе над дорогой стоял сильный.

Пришлось тепловизор выключить, света хватало и для простого просмотра. Все горящие автомобили уже лишились резины. Она за несколько секунд успела расплавиться, колесные диски глубоко врезались в мягкий от огня асфальт. Наверное, сейчас по дороге невозможно ни пройти, ни проехать.

Я глянул на часы. До прилета вертолетов у нас еще есть время. Можно было пять минут подождать и только потом посмотреть на дорогу и хотя бы переписать номера автомобилей. Их, наверное, можно было различить и на сгоревших машинах.

Веревка, привязанная к моему поясу, натянулась. Я опустил бинокль и обернулся. Пленник намеренно натянул веревку, привлекая мое внимание.

— Что ты? — спросил я.

— Руки больно. Все кончилось, сними веревку. У меня левая рука была пулей перебита. Сейчас немеет сильно.

— Лысаков! — позвал я. — Ко мне!

— Я, товарищ старший лейтенант, — старший сержант оказался рядом.

— Принимай своего клиента под опеку. Веревку сними и мне верни…

* * *

На дорогу я сходил сам, взяв с собой для подстраховки пару солдат. Вдруг кто-то со страха так запрятался, что его пламя не тронуло, и сидит теперь, ждет со стволом наперевес. Конечно, это маловероятно, тем не менее я решил подстраховаться.

Солдаты меня прикрывали, когда я переписывал номера автомобилей. За неимением тряпки приходилось стирать с них гарь куском веревки из рюкзака. Металл был горячим, и я старался не прикасаться к нему пальцами.

Завершив работу, я сосчитал убитых бандитов. Их оказалось сорок восемь человек. Вообще мой взвод удачно завершал свою полугодовую командировку. В последнее время банды попадаются совсем мелкие, меньше десятка человек. Бойцы взвода так и не успевают боевую практику получить. А боевая практика — это первооснова боевой подготовки. Можно быть прекрасно подготовленным солдатом, участвовать в учениях, но оказаться совершенно непригодным для настоящего боя.

Я лично несколько раз с подобным уже сталкивался. У каждого человека, у каждого бойца собственная психика. Для одного состояние боя — нормальное явление, а другой шарахается даже тогда, когда пуля со свистом пролетает в нескольких метрах от него. Исправить это можно только опытом участия в боевых действиях. В эту командировку у меня, кажется, все солдаты получили хорошую практику. За одну ночь были уничтожены три банды. И все три — серьезные, хорошо вооруженные, сильные.

Вернувшись с дороги, я снова вывел взвод на маршрут.

Хотя до места оставалось совсем немного, все же боевое охранение я выставил, как всегда. Заднее охранение спецназ ГРУ часто не выставляет, потому что мало кто может сравниться с нами в скорости передвижения. Мы не боимся, что нас догонят и атакуют.

Взвод опять передвигался бегом, и никто, кроме пленника, на это не жаловался. Мои бойцы хорошо тренированы, и алавиту пришлось с этим смириться. Когда же он заявил, что у него не осталось сил, его взяли за шиворот и потащили, как щенка.

Я опять на бегу доложил майору Покрышкину о новом боестолкновении.

— Они первыми стрелять начали? — удивился майор.

— Да. Из пулемета «Корд» по снайперу. Засекли его тепловизором.

— Сами виноваты. Они вас, наверное, за уголовников приняли. Но хотя бы этот бой мы спецназу ГРУ можем приписать. А не стал ты дожидаться прибытия следственной бригады потому, что уже вертолеты были на подлете. Кто ж для взвода во второй раз будет их заказывать! Пешком вам возвращаться далековато…

Это правило, согласно которому подразделение, уничтожившее банду, обычно дожидается прибытия следственной бригады, никакими приказами не прописано. И потому его можно считать условным.

— Резонно, товарищ майор. Мы же к вертолетам шли, и случайно автоколонну увидели. Отменять прилет вертолетов уже было поздно.

— Согласен. Отговоримся… Ты, кстати, своих солдат предупредил?

— Не успел еще.

— Не забудь. Я на дорогу сейчас отправлю следственную бригаду. В село местные жители уже вызвали такую же из райцентра. А на дорогу надо дополнительную бригаду. И не из Следственного комитета и тем более не из МВД. Пулемет, кстати, там остался? Это неосторожно.

— Он уже заряжен был, когда мы их из огнемета полили. Затвор передернут. Патроны взорвались. Всю ствольную коробку вдрызг разворотило. Я сам смотрел. Он теперь только на металлолом годится.

— Ну, пусть менты на металлоломе и зарабатывают. Вертолеты должны по времени вот-вот на место прибыть. У вас там уже светло? Найдут вас?

— Солнце уже вышло. Увидят. Мы бегом бежим…

— Ну, бегите, бегите. Кстати, в село уже вылетела следственная бригада Следственного комитета. На дорогу я отправлю следственную бригаду ФСБ. С этими я уже все обговорил, они согласились, что взвод возвращается, их не дождавшись. Только по возвращении просят написать рапорт о боестолкновении. Напишешь?

— Без проблем.

— Тогда у меня все. Конец связи…

— Конец связи, товарищ майор…

Глава девятая

Добрались мы как раз вовремя — где-то за горизонтом, еще невидимые, подали «голос» шумные вертолетные двигатели. Шум приближался стремительно и целенаправленно. Нам к посадке особо готовиться не требовалось. Груза мы с собой не несли.

Вертолетов прибыло, как и было обещано, три. Пока они были на подлете, успел выработать в голове перечень действий взвода, чтобы списать уничтожение имама и его семьи на действия уголовной банды, и по внутренней связи пересказал все солдатам взвода. И, естественно, предвидел вопрос, который возникнет в голове каждого солдата: зачем это нужно? Из них только сержант Корнелазов был в курсе дела. Потому я вопроса дожидаться не стал и заранее объяснил:

— Мы находимся в мусульманской республике. Местные жители здесь мусульмане. Мы же своими действиями сорвали им пятничный намаз и уничтожили имама. Всем не объяснишь, что имам, которому они доверяли и которого, как говорят сводки, даже любили, был по второй своей сути бандитом. Нам могут просто не поверить, списать на ошибку. Чтобы избежать межнационального и межрелигиозного конфликта, будем говорить так, как я обрисовал ситуацию. Мы опоздали и прибыли, когда бой уже закончился. Причем говорить только тогда, когда спрашивают… Самим не лезть… На какой-нибудь мелочи легко можно проколоться. Это вопрос важный. Мусульмане к своей вере относятся трепетно, и это достойно уважения. Я все сказал. Это приказ. Иначе у тех, кто здесь, в отряде, останется, и у тех, кто на наше место прибудет, возникнут большие сложности. А добавлять их в нашу и без того сложную службу не стоит.

Я словно бы нечаянно посмотрел в глаза сержанту Корнелазову. Он едва заметно кивнул, соглашаясь с моей версией. Чтобы замаскировать свой взгляд, я точно так же посмотрел в глаза многим из своих бойцов. Возражений своему мнению я не увидел.

Пленника на время разговора со взводом старший сержант Лысаков отвел в сторону. Не имея шлема, он не мог ничего услышать.

А тут и вертолеты прилетели. Рассаживались по отделениям. Так и отправились в свой городок. Там, как меня предупредили пилоты, вертолеты будут поочередно снижаться до минимума, и отделения будут выпрыгивать на площадку, поскольку места для полноценной посадки трех вертолетов не имеется. Там все занято нашими спецназовскими боевыми вертолетами.

Едва машины набрали высоту, как бортач позвал меня в пилотскую кабину. Я летел на головном вертолете, как и полагается командиру взвода. Здесь экипаж не принадлежал к ФСО, был попроще, и командир вертолета носил не полковничьи, а капитанские погоны.

— Туда, старлей, посмотри… — Капитан показал пальцем вперед.

Вдали, встречным курсом, летел еще один вертолет.

— Где-то через минуту, думаю, будут вызывать нас на связь, что говорить? — спросил капитан.

— Это, наверное, следственная бригада Следственного комитета республики. Они в село летят. Пусть там сами разбираются. Там бой без нас проходил. Мы только в бою на дороге участвовали. Туда летит следственная бригада ФСБ. Если это следственная бригада ФСБ, то с ними есть договоренность, что рапорт я напишу у себя в городке и передам им. Если первые потребуют с меня рапорт, пусть обращаются к нашему начальнику штаба. Только я в данном случае не рапорт должен писать, а давать свидетельские показания.

— Понял, старлей. У меня все…

* * *

Высадка взвода в военном городке сводного отряда чем-то напоминала мою высадку из точно такого же вертолета ФСО менее полусуток назад. Вертолет завис над бетонной дорожкой на высоте чуть более метра, первым выпрыгнул я, за мной — командир первого отделения младший сержант Солоухин, за ним поочередно все бойцы отделения.

Разница взводной высадки от одиночной состояла в том, чтобы после приземления предыдущего никто из последующих не поторопился спрыгнуть товарищу на плечи или на голову. И потому кто-то, как я, например, после приземления совершал кувырок вперед и в сторону, следующий — как и полагается, вперед и в другую сторону, кто-то просто совершал стремительный скачок вбок.

Все обошлось, никому ничего не сломали.

Первое отделение покинуло вертолет и построилось в стороне. Вертолет сразу улетел, а на его месте завис второй, с третьим отделением. Заминка вышла, только когда высаживали пленного алавита Шамхала. Его выбросили, как мешок, и оттащили в сторону. Остальная высадка прошла штатно. Второе отделение у нас во взводе считалось вообще образцовым, и я почти с удовольствием наблюдал, как легко и слаженно солдаты десантируются из последнего вертолета.

Оказывается, за процессом наблюдал не только я.

Едва взвод построился, мой смартфон «подал голос». Звонил начальник штаба майор Покрышкин.

— Здравия желаю, товарищ майор. Докладываю о благополучном прибытии. — Я кивнул старшему сержанту Лысакову и взмахом руки отослал взвод в казарму.

— Хорошо, Сереня, я сейчас в кабинете командира. Зайди.

Пришлось отправляться в штаб. У дежурного по штабу как раз проходила сдача смены новому дежурному, и потому на меня никто не обратил внимания, только сержант, помощник старого дежурного, козырнул и вытянулся по стойке «смирно» рядом с дверью. При этом посторонился, пропуская меня за порог.

Я поднялся на нужный этаж, шагая через две, а кое-где и через три ступеньки, постучал, услышал приглашение и вошел. В кабинете находились подполковник Подкопаев и майор Покрышкин.

— Присаживайся, Сереня. — Майор даже стул пододвинул, предлагая мне место. Я сел аккуратно, не разваливаясь и не укладывая на стол руки.

Командир сводного отряда посмотрел на меня недовольно. И не удержался, проворчал, как он ворчит всегда, даже после самой удачной операции:

— Тебя наблюдать отправили, присмотреться, есть ли в селе бандиты, а ты там всеобщую бойню устроил…

— Мне, товарищ подполковник, — возразил я, зная, что подполковник не любит, когда ему не возражают и молча его ворчание выслушивают, — изначально ставилась задача по уничтожению банды. При этом сроки никак не оговаривались — будет это сделано за один день нами или уже после отъезда взвода в бригаду, другим, сменным подразделением. Мы уложились в кратчайшие сроки. Разве это наша вина? Если бы мы тянули время, банда успела бы совершить еще какой-нибудь акт, во время которого могли погибнуть люди. Вот так, товарищ подполковник, на мой взгляд, выглядит ситуация.

— С тобой трудно не согласиться, — подполковник выглядел довольным. — От лица МВД республики нашему отряду дополнительно обещана благодарность за уничтожение банды вора в законе Деда Мазая. Сложно пришлось?

— Нет, товарищ подполковник. Там только несколько выстрелов было произведено. Несколько очередей, и снайперы взвода отработали. Бандитов оставалось мало.

— Но часть их все же ушла? — переспросил майор Покрышкин.

— Часть на машинах скрылась. Мы машины обстреляли, но остановить не смогли. И преследовать было не на чем.

— А банда на дороге? — поинтересовался командир отряда.

— Это уже была сильная банда, но собранная наспех. К тому же она не имела, как я понял, централизованного управления. И потому справиться с ними удалось без больших проблем. Как обычно, сказалось преимущество в вооружении и в подготовке личного состава. Равный бой со спецназом ГРУ пока вести не может никто, тем более бандиты…

Как командиру отряда спецназа ГРУ, подполковнику особенно понравились последние слова. Хотя я хвалил вроде бы действия собственного взвода, но и подполковнику Подкопаеву, как представителю рода войск, было приятно.

— Ладно, — подполковник положил передо мной несколько листов бумаги и авторучку. — Пиши рапорт. И чтобы подробный был, как роман. Можно без иллюстраций. Но чтобы я в курсе всего произошедшего был. Полностью в курсе. А то вопрос зададут, а я не смогу ответить.

Мы друг друга прекрасно понимали. Командование прикрывало действия моего взвода, хотя эти действия тоже однозначно считать противозаконными было нельзя. Но это отношение командования было понятно. За действия подчиненных оно всегда несет ответственность.

— Кстати, а где твой алавит?

— Его взвод с собой в казарму отвел.

— Я отослал видеозапись допроса в ФСБ. Они рассматривают, а копию отослали в Сирию. Пусть там посмотрят, что это за человек. Что он рассказывает, внешне сильно похоже на правду. ДАИШ в самом деле насильно загоняло в свои ряды местных жителей. Это общеизвестный факт. Если это так, то мы, после суда, скорее всего, отправим его назад в Сирию. Попросту говоря, депортируем. Пусть там мирную жизнь налаживает.

— А суд по поводу чего? — не понял я.

— А как иначе? Он прибыл на территорию России нелегально. Но выслан будет легально. И, скорее всего, без наказания. Хотя небольшой штраф выписать все равно могут. Зато дорога до дома ему будет обеспечена за счет России, как всех нелегалов депортируют.

— Это нормально, — согласился я, пододвигая к себе бумагу и ручку.

— Меня, признаться, как и тебя, тоже насторожило его владение русским языком. Уехав из Советского Союза пятилетним мальчиком, он не должен так язык помнить, — продолжил майор Покрышкин, — я обратил на это внимание экспертов ФСБ. Они, кстати, сразу пригласили лингвиста, чтобы тот определил по акценту местность, в которой так говорят. Ты пиши пока, Сереня, пиши. Я позвоню в ФСБ, чтобы приехали за твоим алавитом.

— Не торопитесь, товарищ майор, — попросил я. — Сначала я все напишу. Вдруг придется давать Шамхалу дополнительный инструктаж. Я по мере написания соображу.

— Согласен. — Майор убрал трубку в карман.

Я начал писать. Обычно при написании рапортов я только кратко, по-армейски излагаю суть операции, проводимой составом взвода. А здесь сначала начал писать точно так же, но вовремя вспомнил о желании подполковника знать подробности, и подумал, что мне тоже неплохо было бы все лишний раз продумать, чтобы никто ни при каких обстоятельствах не сумел лишний раз уличить меня в искажении фактов.

Хотя несоответствия в рапортах встречаются сплошь и рядом. И это естественный процесс. Каждый человек видит события по-своему, во-первых, из-за своего характера, во-вторых, в зависимости от своей привычки видеть бой. Я не знаю человека, который мог бы восстановить в памяти бой хладнокровно и точно, без искажений. Даже когда пули летят только в одну сторону, ты все равно подсознательно ждешь опасности и не высовываешься лишний раз, не встаешь в полный рост, потому что ты не Терминатор, на котором пулевые отверстия затягиваются сами собой. Ясность ума в момент боя, как правило, полностью отсутствует. И потому каждый рапорт всегда является субъективным документом.

Понимая это, я не боялся написать не то, но даже при этом несколько раз перечеркивал уже написанные строчки и писал заново. Пока я писал, начальник штаба спросил:

— Еще важный вопрос. Сереня, ТПК[27] от «Бура» с собой забрали?

Мне захотелось себя по лбу ударить.

— Никак нет, товарищ майор. Я упустил это из вида.

— Тогда так и пиши, что бандиты, судя по твоему визуальному наблюдению, использовали при стрельбе гранатомет «Бур». Откуда он у них мог взяться, с этим пусть МВД разбирается. Взялся же откуда-то у автомобильной колонны крупнокалиберный пулемет «Корд»! И люди нашлись в большом количестве. На четыре банды хватило бы… И еще, не забудь написать, что три или два внедорожника с бандитами, что напали на дом имама, успели уехать и увезти несколько тел убитых. Твой взвод обстреливал их, пользуясь тем, что у взвода автоматы с глушителями. Но остановить машины вы не могли. Но стекла и двери прострелили. Наверняка, укажи, должны быть раненые. Это будет правдоподобной мелочью. Только одну машину вы остановили, которая у ворот. Она, кстати, боевые ранения получила?

— Обязательно. В ней расстреляны двое бандитов. Прямо через окна и дверцы.

— Это хорошо. Значит, одну машину остановить удалось, но три успели уехать. А за оружие бандитов ты ответственности нести не можешь…

Я согласно кивнул. Мне вообще не ставилась задача узнать, откуда оружие у бандитов. В мою задачу входило уничтожение банды длиннобородых. А банда уголовников — это попутная работа, как и последующее уничтожение еще одной банды на дороге. Но те сами напросились…

* * *

Майор Покрышкин прочитал мой подробный рапорт первым, подчеркнул красным карандашом два места. Потом еще три места подчеркнул подполковник Подкопаев. Эти места вызывали у них вопросы, и я вынужден был на ходу придумывать объяснения. Придумал, фантазия у меня тоже иногда работала.

Мои объяснения, видимо, выглядели достаточно убедительно, потому что и тот и другой потребовали переписать испорченные страницы и вставить их в общий текст. Это было несложно. Только после этого меня отпустили в казарму к своему взводу.

— Не забудь поговорить с алавитом, — напутствовал меня майор.

Я вышел из кабинета, но до лестницы дойти не успел. Майор Покрышкин высунулся из-за двери и заставил меня вернуться. Вернулся я, естественно, быстрым шагом, чтобы не заставлять начальника штаба ждать.

— Вернись, Сереня. Из ФСБ позвонили насчет твоего алавита…

Я зашел в кабинет, поскольку майор явно не был расположен разговаривать через порог. Видимо, и разговор был таким, что не для всех ушей предназначался. Данные, что приходят из ФСБ, часто носят именно такой характер. А по коридору в одну и в другую сторону время от времени проходили офицеры разных отделов штаба.

— Первое, — сразу начал объяснять майор. — Позвони в роту, пусть алавиту свяжут руки и приведут сюда. ФСБ получила на него данные из Сирии. Он не тот, за кого себя выдает. Это серьезная птица с большим хвостом преступлений…

Взгляд Покрышкина подтверждал, что он не шутит.

Я сразу вытащил трубку и вызвал старшего сержанта Лысакова. Можно было бы, конечно, и по внутривзводной системе связи поговорить, но я пока не хотел выносить этот вопрос на обсуждение всего взвода. Кроме того, на старшем сержанте в казарме могло не быть шлема с наушниками. Конечно, коммуникатор «Стрелец» все равно подал бы сигнал и потребовал бы надеть шлем. Но гораздо быстрее было связаться по телефону.

— Старший сержант Лысаков. Слушаю, товарищ старший лейтенант, — очень быстро отозвался мой заместитель.

— Леня? Как там твой пленник?

— Нормально. В туалет пошел…

— Без присмотра?

— Один пошел. Он спокойный. Да и ноги еле переставляет. Устал сильно.

— На этого спокойного получили данные из Сирии. Срочно найди его, свяжи руки и тащи в штаб, в кабинет командира отряда. Он не тот, за кого себя выдает. Это преступник!

— Понял! Работаю!

Я отключился от разговора и доложил майору:

— Сейчас доставят…

— Второе, — продолжил майор Покрышкин. — Тебе с ним откровенничать никак нельзя. Мы его с командиром допросим перед тем, как передать в ФСБ. Посмотрим, в чем показания этого алавита с твоим рапортом не стыкуются, и постараемся подкорректировать. Хотя он мог и не видеть, кто обстреливал дом имама. На самом деле он не алавит, а дагестанец, уехавший воевать за ИГИЛ.

— Скорее всего, не видел. Он за миномет спрятался, когда тех, кто с ним был, перестреляли. И даже, мне показалось, не понимает, кто их расстрелял. Он не связывает нападение на дом с работой взвода, он увидел в нас своих спасителей. А что произошло на дороге, он не знает. Но там вообще все просто. Там нас начали обстреливать. А крупнокалиберный пулемет у террористов — это серьезно. Они могут его и против мирных жителей применить. Тогда мало никому не покажется. И потому я принял решение на уничтожение банды.

— Ты правильно действовал, — начальник штаба поддерживал меня полностью.

— Да никто и не оспаривает правомерность твоих действий на дороге, — наконец сказал свое слово командир сводного отряда, а то я уже готов был подумать, что ему все это вообще неинтересно. Ознакомился с моим рапортом, и на том спасибо!

Телефонный звонок заставил меня извиниться перед старшими офицерами. Звонил старший сержант Лысаков.

— Да, Леня, слушаю.

— Сбежал, товарищ старший лейтенант, алавит открыл окно в туалете, выпрыгнул и сбежал. Вон он, хромает. Вижу его. Сейчас догоним. Далеко не уйдет…

— Догоняйте… Сразу «дыхалку» ему сбейте, чтобы больше не бегал.

Выпрыгнуть из окна третьего этажа казармы, если учесть, что каждый этаж имеет высокие потолки, — это крайняя мера, к которой просто так, ради развлечения, никто прибегать не будет. Значит, была у Шамхала необходимость убежать. Но моим солдатам такой прыжок не в диковинку. Они хорошо подготовлены и парашютную подготовку имеют отменную. А она подобные прыжки включает в обязательном порядке. Хотя и не из окна, но тоже с достаточной высоты. Да и «тропа разведчика»[28] имеет похожие препятствия. И приземлятся подготовленные солдаты лучше, и бежать смогут быстрее пленника. Догонят, если уже увидели. А уж обеспечить человеку невозможность дальнейшего бега могут даже новички — солдаты срочной службы. Удар по печени или в солнечное сплетение…

— Что случилось? — спросил начальник штаба.

— Пленник попросился в туалет и сбежал, выпрыгнув из окна третьего этажа. Но, видимо, соответствующую подготовку не проходил — неудачно приземлился. Хромает, пытается убежать. За ним уже побежали. Сейчас догонят, желание бегать отобьют, потом сюда доставят.

— Не уйдет?

— Если его увидели, то не уйдет. От моих солдат в пределах видимости уйти невозможно, товарищ майор. Они хорошо тренированы.

— Вон, уже ведут, — подтвердил мои слова подполковник Подкопаев, глянув в окно.

В сторону штабного корпуса трое солдат взвода и старший сержант Лысаков вели пленного алавита. Я продолжал его так мысленно называть, несмотря на то что уже знал: Шамхал не алавит, а дагестанец. Да и имя у него было чисто дагестанское, хотя он и нашел дагестанскому имени подходящее оправдание.

Пришлось подождать еще несколько минут, пока в коридоре со стороны лестницы не раздались шаги. Я открыл дверь. Солдаты ввели пленника. Связать ему руки еще не успели, но ни убежать, ни оказать сопротивление Шамхал явно был не в состоянии. «Дыхалку» ему солдаты сбили пинком между ног. В таком состоянии пленники бывают не в силах убежать. Они только морщатся при каждом вынужденном движении. Каждый шаг Шамхалу давался с болью и неимоверным трудом, о чем красноречиво говорило его искаженное лицо, на котором глаза готовы были вылезти на лоб.

Подполковник Подкопаев выдвинул ящик стола, достал оттуда черные оксидированные наручники и бросил их старшему сержанту Лысакову. Тот без труда защелкнул их на запястьях пленника.

— Посадите его на стул, — распорядился начальник штаба. — Пусть сидит лицом к командиру. А я буду за спиной стоять и, если понадобится, буду помогать ему находить правильный ответ на вопросы, которые мы будем задавать.

Все в отряде знали, что майор Покрышкин является носителем редкого стиля кун-фу под названием «ядовитая рука». Майор умел одним нажатием пальца на точку акупунктуры тела вызвать жуткую боль в каком-то из органов, а при желании ударом того же пальца, теперь уже в другую, конкретную точку, убить противника. Таких специалистов и в Китае, и в России можно было по пальцам пересчитать. В Китае все они состояли на учете в полиции. У нас в бригаде майор Покрышкин занятия по стилю «ядовитая рука» не проводил, но, как знаток акупунктуры, иногда занимался с офицерами, показывая нам, как нажатием пальца остановить кровотечение при ранении в определенную область, как снять болевые ощущения без всяких медикаментозных средств и уж тем более без наркотиков. Иногда, как говорили, к нему обращались офицеры и солдаты, страдающие от зубной боли. Зубную боль Покрышкин снимал уколом специальной серебряной иголки в висок. Причем снимал сразу на всю оставшуюся жизнь.

О применении этого метода боевых единоборств при допросах я тоже несколько раз слышал, и потому не сомневался, что Подкопаев с Покрышкиным сумеют разговорить Шамхала, и даже сделают его, несмотря на внешнюю угрюмость, весьма болтливым…

— Сереня, ты со своими солдатами свободен. После бессонной ночи отдохнуть следует. Забирай бойцов и идите отдыхать. Только трубку далеко не убирай. Если что-то понадобится уточнить, я позвоню…

Мы вышли в коридор.

— Как получилось, что он убежал? — строго спросил я старшего сержанта Лысакова. — Я тебя для чего к нему приставил?

— Так получилось, товарищ старший лейтенант. Он таким смирным и покладистым казался. Просто овечка…

— Объявляю тебе по этому поводу устный выговор, — сказал я сердито. — Идите все отсыпаться…

Глава десятая

Спал я, держа трубку смартфона в руке. Но, как оказалось, напрасно. Майор Покрышкин так и не позвонил. Видимо, вопросов у него не возникло. Тем не менее через четыре часа я проснулся, не желая спать дольше, поскольку хорошо знал, что человек не может на несколько дней вперед напиться, как верблюд, и выспаться. Так уж у нас организм устроен.

Для выяснения ситуации я решил сходить к начальнику штаба. На душе, честно говоря, было скверно. Слишком гибель семьи имама Гаджимагомедова походила на убийство, к которому я ощущал свою причастность. В моем понимании это было случайной, но совсем ненужной жестокостью, избежать которой было трудно, если вообще возможно. Хотя, если посмотреть внимательно на ситуацию, то мы не знали, за какими окнами скрываются бандиты. И пошли я в дом солдат до того, как все окна были обстреляны, из любого окна можно было ждать встречной автоматной или, что еще хуже, пулеметной очереди. А то и гранатомет мог бы громыхнуть. Тогда уже дело обстояло бы сложнее. Потери среди солдат в спецназе ГРУ со времен первой чеченской войны считаются чрезвычайным обстоятельством. Такого практически не бывает.

Конечно, мы могли бы несколько дней наблюдать за происходящим, все выяснить, и только потом начинать боевые действия. Но кто даст гарантию, что в эти несколько дней бандиты не проведут очередную акцию, в которой пострадают мирные жители! И к тому же, когда исламистов атаковали уголовники, было просто грех не воспользоваться ситуацией и не вмешаться.

А потом, на дороге, тоже нельзя было оставить без внимания такую большую, сильную, хорошо вооруженную банду. Эта банда могла уже и без имама Гаджимагомедова провести собственную акцию. Хотя бы, пожелав отомстить за убитого имама. Тогда внутренняя война бандитов перенеслась бы в какой-нибудь город или крупный населенный пункт, и погибнуть в такой войне могли множество ни в чем не повинных людей.

Любая банда подлежит разоружению или уничтожению. Требовать от бандитов разоружения, когда они первыми открыли огонь, было бессмысленно. Оставалось только одно — уничтожить их, что и было сделано вполне профессионально и без потерь среди посторонних.

Все это я обдумывал по дороге к штабу, но не успокаивая собственную совесть и не подыскивая себе оправдательные доводы, которые можно было предъявить командованию. Я просто хотел разобраться в правомерности своих действий, хотел сам понять и осмыслить собственную вину, которой официально вроде бы и не было, но которая мешала мне чувствовать себя так же уверенно, как я чувствовал себя до этой операции.

— Покрышкин у себя? — спросил я дежурного по штабу, сидящего за стойкой перед монитором и, как обычно, гоняющего шарики в компьютерной игре «Линии», то есть убивая время обычным для всех дежурных способом.

— У себя. Тебя сегодня еще не искал… — недовольно буркнул дежурный, отрывая взгляд от монитора.

Сразу за стойкой дежурного я свернул в коридор направо. И через несколько шагов постучал в дверь кабинета начальника штаба. Разрешение войти прозвучало только после повторного стука. Я вошел, майор убирал в чехол трубку мобильного телефона. Выглядел радостно, улыбался широко.

— Жена звонила. Внучка у меня родилась! — радостно сообщил майор, оправдывая свое замешательство. — Как у имама Гаджимагомедова. У того старшая замужняя дочь позавчера родила имаму внука. А мне моя внучку подарила…

— Поздравляю, товарищ майор. А где у имама дочь? — спросил я, не понимая такого сравнения и пытаясь выяснить, имеет ли оно отношение к гибели всей остальной семьи Гаджимагомедова.

— Живет в Азербайджане. Но рожала в Турции. В специальной клинике. Роды обещали быть трудными, и муж ее туда отправил.

Мне, признаться, несмотря на радостное состояние начальника штаба, стало как-то не по себе от такого сообщения. Только-только молодая женщина родила и почти сразу же стала сиротой. Было в этом что-то неприятное, что подтверждало мою вину. Хорошо, что у меня и дочь, и сын еще малолетние, и внуков мне еще ждать долго. Иначе возникла бы еще одна аналогия. А там и до депрессивного состояния недалеко. В результате, насколько мне известно, развивается биполярное психическое состояние, которое еще никого не доводило до добра. Пока же мне грозило только одно депрессивное состояние. Когда одно — это легче. И с моей устойчивой психикой выдержать депрессию я в состоянии.

В разных обстоятельствах это уже происходило, но всегда я усилием воли брал себя в руки и внешне легко возвращался к нормальной жизни. Правда, никогда вопрос не стоял о жизни и смерти посторонних людей, тем более детей и женщины. Думать об этом тяжело, а не думать невозможно. Значит, следует искать аргументы, способные меня успокоить и вернуть в нормальное боевое состояние. И я вдруг понял, что именно за этими аргументами я и пришел к начальнику штаба. Пришел спросить о новостях. Какие это могут быть новости, майор Покрышкин понимает не хуже меня.

Сам он выглядел довольным. У него праздник. Но для меня этот праздник стал лишним напоминанием о том, что произошло минувшей ночью. Ведь еще и суток не прошло с момента обстрела из гранатомета дома имама Гаджимагомедова.

— Что нос повесил? — заметил мое состояние майор Покрышкин.

— Не вижу причин его задирать, — просто ответил я.

— Ах да, ты же еще не в курсе…

— Не в курсе чего?

— Того, что должно было произойти завтра. Что у нас завтра?

— Завтра — суббота, — ответил я.

— Вот-вот. Именно — суббота. А что такое для евреев суббота? Знаешь?

— То же самое, что для православных — воскресенье, а для мусульман — пятница. Хорошо быть экуменистом, три дня подряд праздновать.

— А разве экуменизм касается евреев и мусульман? — спросил майор. — С училища помню занятия по научному атеизму. Тогда нам говорили, что экуменизм — это общение всех христианских течений. Только общение.

— Вас, товарищ майор, учили по старым советским программам. А нас уже по новым российским, более продвинутым в соответствии со временем. Так, нас уже учили, товарищ майор, что экуменизм имеет три значения. Первое, про которое вы говорите, второе — это слияние всех христианских вероучений в единое, а третье — слияние вообще всех религий мира в единую, которая называется, если мне память не изменяет, синкретизм. И в последние годы экуменизм рассматривается как раз в последнем варианте. Вот только я расстраиваюсь, что не знаю, когда священный день у буддистов, а то бы вдруг четыре дня подряд праздники были…

— У буддистов, — объяснил майор Покрышкин, на каждый день есть собственная статуя Будды. У них каждый день недели — праздник. Хотя буддизм — это по большому счету не религия, а философское течение. Будда же не был Богом, он был только человеком. Просветленным, но человеком.

— Так, при чем здесь суббота, товарищ майор? — напомнил я начало разговора.

— Банда имама Гаджимагомедова должна была объединиться с той бандой, которую ты уничтожил на дороге. И в субботу утром все вместе они планировали посетить Дербент.

— Снова Дербент?

— Снова Дербент. Там на улице Таги-Заде находится одна из старейших в Дагестане синагог, некая Кале-Нумаз, где планировалось совершить террористический акт, перебив всех пришедших на службу иудеев. И даже не просто террористический акт, а настоящую провокацию, когда из оружия кого-то из охранников синагоги планировалось застрелить шиитского проповедника, которого должны были похитить в южных районах Дагестана, где живут преимущественно верующие шииты. Тело было бы брошено там же, чтобы создать видимость, что этот проповедник был одним из нападавших.

— До этого имам Гаджимагомедов вроде бы в такие игры не вмешивался, — заметил я. — Про него вообще говорят, что он был порядочным человеком. Негодяем, но человеком порядочным.

— Когда-то он вообще был простым имамом, пока ему не привезли поддельный Коран и не внушили, что он должен стать судьей над людьми, нарушающими законы шариата. Своего рода шариатский суд… Не настоящий шариатский суд, а личностный. Именно такое оправдание было у имама после нападения на ночной клуб. Какая-то схожая тематика была и после нападения на районный суд в Ставрополье, когда он освободил четырех подсудимых ваххабитов. А теперь пошел дальше.

За расстрел верующих иудеев в синагоге ему обещали выделить значительную сумму на строительство мечети. Заметь, не лично ему, не его жене и детям, не на бытовые нужды, не на машину, компьютер и дом, а именно на строительство мечети. То есть по большому счету на привлечение в ДАИШ новых членов. Так, в прошлом месяце он отправил в Ирак четырех молодых парней. И только благодаря тебе и действиям твоего взвода эта преступная деятельность была прекращена. Ты спас людей. И не позволил усилиться ДАИШ. А ты еще после этого комплексуешь? Да тебя на руках носить следовало бы…

В дверь постучали. Три громких удара — так всегда стучал командир сводного отряда подполковник Подкопаев. И дожидаться приглашения Подкопаев не любил, заходил сразу.

— Вот они, все в сборе… Виновники торжества… — непонятно было, шутит подполковник, хотя и не очень добродушно, или привычно ворчит. Лицо его всегда было серьезным, как и в этот раз.

— Присаживайся, командир. Можешь даже за мой стол сесть, — разрешил майор Покрышкин.

Подполковник положил на большой приставной стол прямо поверх карты — я обратил внимание, что это планкарта какого-то села, скорее всего того, где был уничтожен имам Гаджимагомедов и его банда, — лист бланка входящей шифротелеграммы с распечатанным на нем текстом. Но присесть не пожелал.

— Я только что приказал дежурному найти мне старлея Никитича, а дежурный говорит, что Никитич в настоящий момент у начальника штаба. Я и спустился сюда…

Понимая, что просто так, даже для того, чтобы чаем угостить, командир сводного отряда разыскивать меня не будет, вытянулся перед ним по стойке «смирно», готовый услышать новость — плохую или хорошую. Плохая сводилась бы к вопросам, которые наверняка возникли у следственной бригады Следственного комитета. А какой могла быть хорошая, я не предполагал, поскольку моим детям еще рано было приносить мне внуков.

— Прочитай… — кивнул подполковник на шифротелеграмму.

Как офицер дисциплинированный, я послушно взял лист и принялся читать. Шифротелеграмма была из республиканского управления ФСБ. В ней сообщалось, что на допросе сегодня утром задержанный Адилов дал показания.

— А кто такой Адилов? — спросил я наивно. — Меня с таким не знакомили…

— Это настоящая фамилия твоего друга Шамхала, — сообщил майор Покрышкин. — Он вчера сначала, как и тебе, назвал какую-то сложную сирийскую фамилию, которую запомнить при старании можно, но вот произнести проблематично, но я попросил его назвать настоящую фамилию. Долго уговаривать его не пришлось, он толковый и понятливый, и сам сказал фамилию, которая к нему от папы перешла. ФСБ проверила. Это его настоящая фамилия. И жил он раньше в Каспийске, как и говорил. И старушка-мать у него до сих пор жива, там же, под Каспийском, живет у дочери и ее мужа. А вот отец возвращения сына не дождался, умер семь месяцев назад. А что там про Адилова пишут? — заглянул майор в лист, который я держал в руке.

— Пусть сам сначала все прочитает, — сказал подполковник Подкопаев, и майор не стал задавать вопросы, хотя имел право, как начальник штаба и, следовательно, первый заместитель командира отряда.

Я продолжил чтение. Задержанный Адилов дал показания, что сегодня ночью трое людей из окружения имама Гаджимагомедова должны были похитить в ауле Мискинджа Докузпаринского района приезжего шиитского проповедника, приехавшего из Азербайджана, по национальности азербайджанца, но гражданина Ирана[29]. Его должны были похитить и к утру доставить в Дербент.

Аул Мискинджа, следовало далее пояснение, является шиитским центром для мусульман, исповедующих ислам джафаритского мазхаба. Что такое джафаритский мазхаб, не знал не только я, но, видимо, и исполнитель шифротелеграммы, потому что объяснений этому не давал. Но это, вероятно, нам знать было не обязательно. Далее начальник управления ФСБ, который подписал шифротелеграмму, запрашивал, в состоянии ли сводный отряд спецназа ГРУ обеспечить задержание террористов или следует задействовать спецназ ФСБ, который для этого придется снимать с другого важного задания. Такой вопрос со стороны смежников сильно походил на просьбу о помощи, что я сразу же заметил.

Прочитав, я передал лист шифротелеграммы майору Покрышкину, а сам вытянулся по стойке «смирно» перед подполковником Подкопаевым. Понять, для чего командир дал мне прочитать шифротелеграмму, было не трудно.

— Все понял? — спросил Подкопаев.

— Так точно, товарищ подполковник.

Я в своем состоянии готов был бы даже в космос на пушечном ядре полететь, лишь бы отвлечься от внутреннего напряжения и от давящих мыслей о том, что произошло минувшей ночью. Серьезная работа, требующая полного сосредоточения, лучше всего помогает не думать о постороннем.

— Готов?

— Так точно, готов, товарищ подполковник.

— Учти, Адилов предупредил, эти трое, что отправились на задание в аул, не люди, а звери. Оружия не будет, они зубами в горло вцепятся.

— На любые зубы всегда кулак найдется, — отреагировал я на предупреждение. — У меня во взводе парни такие, что быстро им зубы выбьют. Всем троим, и даже заранее, чтобы укусов избежать.

— А весь взвод ты с собой взять не сможешь. Только четверых. Летите маленьким вертолетом санитарной авиации. Он вообще-то рассчитан на пять человек, вместе с пилотом, и имеет одно лежачее место для вывозки тяжелых больных. Так и полетите: один лежа. Подбери себе группу надежных солдат. Машина будет готова через пятнадцать минут. Та самая, на которой ты уже ездил. «Уазик» прямо к казарме подкатит. Поедете на аэродром ФСБ в Махачкалу. Вертолет будет там. Да ты с этим аэродромом знаком, помнится… Не заблудишься. Сам соображай, что тебе из оружия потребуется. Вопросы есть?

— Вопрос эвакуации, товарищ подполковник.

— Это сейчас в ФСБ решают. Видимо, найдут большой вертолет, чтобы все поместились. И вы, и ваши пленники. В худшем случае тела пленников. Но хотя бы одного нужно взять живым, чтобы дал показания.

Вопрос о том, будут пленники или только их тела, сумеем мы выполнить задание или не сумеем, вообще не поднимался. Значит, задание категоричное, которое требуется выполнять даже ценой собственной жизни…

* * *

На такие операции требуется брать специалистов, которые будут полезны. Но как их выбрать, если во взводе все специалисты и кто именно мне понадобится, предсказать трудно. Но один кандидат был определен заранее. Это, конечно, мой замкомвзвода старший сержант Леня Лысаков. Самый опытный боец и находиться должен на самом ответственном участке.

Хотя, с другой стороны, пока меня не будет, взводу потребуется командир, который меня заменит, и здесь бы Лысаков со своим авторитетом тоже справился бы лучше других. Но взвод у меня дисциплинированный, бойцы служат ответственные, и я не сомневался, что в отсутствие командира и замкомвзвода они не отправятся в массовый загул, как это было не так давно в автороте. Но одно дело водители, механики и механики-водители. Хотя они и служат в спецназе ГРУ, они все же не спецназовцы. А мои солдаты — спецназовцы полноценные. И эта разница сказывается даже в поведении солдат.

Я сразу подумал, что захватывать бандитов будет лучше всего с применением нелетального оружия. Нелетальное оружие тем и хорошо, что оно хоть и называется оружием, но не убивает. И тем не менее оно все равно оружие.

Из нелетального оружия у нас на складе, насколько я знал, имеются светошумовые мины. Мне говорили, что они были привезены из бригады другим взводом, но не были использованы по назначению. И потому я решил их взять с собой. Но если я беру с собой мины, то и сапера взвода ефрейтора Мукомолова нужно привлечь. Это уже два бойца из четырех. Чтобы поторопить события, я сразу позвонил начальнику штаба и попросил выписать требование на светошумовые мины.

— Иди на склад, получай. Я позвоню, документы заполнят, я подпишу.

— Сапера своего на склад отправлю. Ефрейтора Мукомолова.

— С собой его берешь?

— Так точно.

— А еще кого?

— Определился пока только с замкомвзвода. Он любого заменить сможет.

— Добро. А мысли какие-то есть?

— Вот, думаю, снайпера для подстраховки привлечь. Мало ли что не так пойдет, снайпер всегда выручит…

— Тоже правильно. Елфимова?

— Да, он поопытней, чем Коломенский.

— А насчет последнего не решил?

— Скорее всего, сержанта Корнелазова.

Майор долгим неторопливым выдохом в микрофон выразил свое неодобрение. Но у меня такая дурацкая привычка есть — когда командование что-то не одобряет, я стремлюсь на своем настоять.

— Я думал, ты его за себя во взводе оставишь… — предположил майор Покрышкин.

— Во взводе я оставлю младшего сержанта Фалько. Он тоже командир авторитетный, хотя слегка на спорте помешан и может среди ночи взвод поднять на марш-бросок. Но это не страшно. Порядок он знает и поддержать его сумеет. У меня все, товарищ майор. Конец связи…

— Удачи тебе. У меня тоже все. Нет вопросов, нет возражений. Конец связи…

Я отослал на склад сапера, вызвал к себе тех, кого брал на операцию, и приказал готовиться «на выезд». Подготовка у нас всегда проходит стремительно. Только облачиться в боевые «доспехи», забрать в оружейной горке оружие и запас патронов и построиться перед выходом, чтобы получить инструктаж. И все это выполняется бегом.

К моменту построения группы ефрейтор Мукомолов вернулся с утяжеленным рюкзаком. Оставил его у моих ног и через минуту встал в строй, на ходу застегивая на руках мягкие пластиковые налокотники.

Я еще помнил время, когда и сам я, и солдаты под моим командованием в кровь натирали колени и локти на занятиях по отработке скоростного передвижения ползком. Сейчас, с наколенниками и налокотниками, такого не бывает. Эти предметы амуниции только скорости добавили, хотя, нельзя не признать, приглушили чувствительность. Все-таки, когда частью тела чувствуешь землю, становишься напряжен и насторожен. А боль в коленях и в локтях мешает только на тренировках. В боевой обстановке она, наоборот, стимулирует и развивает в человеке дополнительные скрытые силы. Но если так размышлять, то можно по аналогии смело менять автомат на тяжелую боевую дубинку.

— Командование выразило взводу благодарность за ночную операцию. Ее мы почти завершили… И удачно завершили… Остался только маленький штрих, который мы обязаны нанести нынешней ночью. Мы сорвали бандитам резонансную акцию, но они успели отправить троих своих людей в Докузпаринский район, где те должны похитить человека. Потом этого человека планировалось убить, а тело оставить на месте акции для «перевода стрелок». Тогда акция носила бы скандальный характер и имела бы международный резонанс. Ставлю задачу. Сейчас выезжаем на аэродром, откуда вертолетом санитарной авиации летим в аул Мискинджа. Там работаем, захватываем бандитов. Требование к нам простое. Хотя бы одного из троих необходимо захватить живым. А лучше — всех троих. План действий будем составлять на месте, поскольку я еще ситуацией не владею и не знаю всех деталей предстоящей операции. Еще, как меня предупредили, важный вопрос. Те трое, кого мы должны захватить, — конченые отморозки, и от них можно ожидать всего. Они в состоянии зубами в горло вцепиться. Потому зубы, если будет надобность, выбивать им без сомнений. Лучше всего делать это с помощью приклада, но можно и ногой. Руки лучше поберечь…

Когда я произносил последние слова, мой планшетник и планшетники солдат подали слабый синхронный сигнал. Это значило, что нам циркулярно было что-то выслано. Тут же раздался телефонный звонок. Звонил командир отряда.

— Старший лейтенант Никитич. Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Старлей, Покрышкин сейчас выслал тебе и тем парням, с которыми ты летишь, карту местности. Еще… Я дал твой телефон оперу из ФСБ, который этим делом занимается. Это майор Николаев. Он тебе позвонит и передаст дополнительные сведения.

— Понял, товарищ подполковник, — я подошел к окну и выглянул на улицу. К крыльцу подъезжает «уазик». — За нами машина приехала. Мы отправляемся, товарищ подполковник. Конец связи…

— Конец связи…

«Уазик» был семиместный, и потому ехали мы не в тесноте. Не успели доехать до Махачкалы, как позвонил майор Николаев из ФСБ. По голосу я понял, что это тот самый майор, с которым я знакомился в кабинете командира отряда еще вчера. Он приезжал с полковником и генералом и единственный из троих был в военной форме. Я снял шлем, чтобы он не мешал разговаривать, а микрофон не разносил нашу беседу солдатам всего взвода.

— Майор Николаев. Здравствуй, старлей. Слышал я, ты хорошо ночью отработал. Удачно. Закрыл нам кучу «дыр». Но последняя осталась. Сделаешь?

— По мере сил постараюсь, товарищ майор.

— Точка высадки с вертолета обозначена на карте. Карта по электронной почте, вместе с временем посадки, отправлена в аул участковому. Он в курсе вашей операции. Место для десантирования выбирал он, как человек, знающий местность. Это капитан Сфиев Серкер Сфибубаевич. По мере сил будет помогать.

— Лучше бы он просто передал нам всю информацию и ушел. Мы уже научены горьким опытом работы с полицией.

— Постараюсь внушить ему эту мысль. Вопросы, пожелания имеются?

— Я не очень понимаю ситуацию. Банда уничтожена. Планируемый террористический акт не состоится. Зачем тогда они человека похищают?

— Они уехали на место загодя и не знают, что банда уничтожена. В целях конспирации им запрещена сотовая связь с членами джамаата, как они называют свою банду. Еще вопросы?

— Как нас будут эвакуировать? У нас же будут пленники…

— На место высадки прилетит по первому требованию «Ми-4». Устроит?

— Вполне. Главное, чтобы он вылетел еще в темноте. «Четверки» почему-то темноту не любят. Пусть в темноте хотя бы равнину преодолеет.

— Ты же, старлей, ночью летал на вертолете ФСО…

— Там пилоты были опытные. Им все одно, что день, что ночь.

— Найдем тебе опытных. Что еще? Дополнительное…

— Главное, а не дополнительное. Попросите, товарищ майор, если можно, участкового нам не мешать.

— Я же уже пообещал… В принципе, ему такое задание и дано — обеспечить вас информацией и не вмешиваться в события. Но я позвоню дополнительно. И еще он, хотя старше тебя званием, полностью поступает в твое подчинение. Но будет работать только по вопросу безопасности жителей села. Предполагаю, что ваши действия могут быть достаточно жесткими. Позаботься, старлей, о безопасности жителей. Чтобы без эксцессов…

Эпилог

Последние слова майора Николаева, видимо, были намеком на события минувшей ночи. По крайней мере, я понял их именно так. И потому ответил:

— Не переживайте, товарищ майор. Именно с этой целью мы решили воспользоваться оружием нелетального действия…

— Резиновыми пулями, что ли? — не понял офицер ФСБ.

— Смешнее. Но об этом я рассказывать не буду. Мы на открытом канале разговариваем. Не имею права говорить в подробностях. Но все равно — вы не переживайте, работа простая. Вопрос упирается только в технику исполнения. А этой техникой мои солдаты владеют отлично.

— Ладно. Удачи тебе, старлей…

Он наверняка подумал о чем угодно, только не о светошумовых минах, которые в последнее время находят себе все более широкое применение в операциях спецназа. И не только при охране особо важных объектов, как их использовали изначально, когда такие мины только-только появились. Впечатление складывалось такое, что на светошумовые мины пришла настоящая мода. Как раньше, еще на моей памяти, на светошумовые гранаты, которыми сейчас редко кто пользуется, поскольку действие их слишком непродолжительное.

В последние годы идет много разговоров о различных высокочастотных психотронных генераторах, воздействующих или на отдельные органы человека, или на целые системы. Говорят, есть такие, что своим действием нагоняют на противника жуткий страх — нервную систему подавляют, а есть и такие, что вызывают эффект слоновьей дозы слабительного — заставляют суперактивно работать кишечник.

Но к нам на испытания подобные аппараты не поступали, и судить о них я могу только по слухам, хотя дыма без огня не бывает. По слухам же, они требуют слишком много энергии для того, чтобы использовать их в полевых условиях. Замучаешься генераторы или аккумуляторы к ним на своих плечах по горам таскать. Мы пока обходимся привычными нам видами оружия. И неплохо, говорят, ими пользуемся.

Водитель нашего «уазика» хорошо помнил дорогу, по которой ехал меньше суток назад. И потому не плутал, сразу привез нас к нужному месту, и привез вовремя. Ворота распахнулись, часовой у ворот подошел к дверце, поздоровался и показал мне рукой на белый вертолет с красным крестом на боку — известный всем санитарный знак.

Отправив машину назад, мы пешком пошли к вертолету. Пилот находился в кабине, ждал нас. Он сначала включил свет в кабине и в салоне, потом раскрыл дверцу слева[30] от себя. Я забрался внутрь и только после этого открыл замок большой сдвижной боковой двери, через которую в салон забрались мои солдаты. Сержанту Корнелазову, идущему последним, под общий смех пришлось укладываться на носилки, поскольку сидячего места ему не досталось.

— Все в сборе, — констатировал пилот. — Летим, доктор?

Как меня только в этой жизни не называли, но вот «доктором» обозвали впервые. В шутку, конечно. Но я ответил вполне серьезно:

— Летим, товарищ санитар этого дурдома. Куда лететь, надеюсь, знаешь?

— Мискинджа?

— Так точно.

— Вчера только туда летал. Врача по вызову отвозил. Ишак мальчика лягнул, сложный перелом ноги. Пришлось в кость спицу вставлять, чтобы растяжку сделать. Меня использовали как слесаря. Дрель крутил медицинскую.

Пилот оказался разговорчивым. Он еще много чего поведал медицинского, потом перешел на дела, что происходили давно и не на Кавказе, а на Дальнем Востоке, где он тоже работал в санитарной авиации.

Но я его уже не слушал. Я вытащил свой планшетник и стал изучать и запоминать карту окрестностей аула, в который мы летели, а потом и планкарту самого аула. Показал монитор с красной точкой места посадки пилоту. Он кивнул и показал на свой монитор, торчащий из передней панели над гнездами вентиляции и обогрева. В вертолете были гнезда, внешне похожие на «мерседесовские». Впрочем, в мониторе бортового компьютера карта была слишком мелкой, чтобы что-то определить по ней точно. Но я предполагал, что монитор бортового компьютера умеет карту масштабировать не хуже моего планшетника.

* * *

Лететь нам было намного дольше, чем мне накануне. Полет проходил быстро и на большой высоте, следовательно, по прямой линии. Темнота пилота не смущала. Вертолет у него был современный, с хорошим навигационным оборудованием и видел любое препятствие издалека. Вертолет иностранного производителя.

Наши военные вертолеты не уступают военным вертолетам потенциальных противников из стран НАТО, а кое в чем и превосходят их. Особенно это касается тяжелых вертолетов. Наш вертолет, видимо, относился к классу легких вертолетов иностранного производителя. По крайней мере, надписи рядом с некоторыми приборами были нанесены по-английски и дублировались на французском языке. На наших вертолетах надписи делаются по-русски и только иногда дублируются на английском.

Спрашивать пилота о «национальности» его машины я не стал, чтобы не нарываться на очередной словесный поток. Мое почти угрюмое молчание заставляло его внимательнее следить за приборами и за тем, что происходит за фонарем кабины. Хотя там пока ничего не происходило.

Там была ночь, и только мохнатые звезды висели совсем близко — рукой хотелось достать. Они и в горах-то, кажется, висят, как яблоки над головой. А тут мы летели над горами, то есть к звездам совсем близко. Да еще в вертолете с большим остеклением, в отличие от привычных военных. При взгляде на звезды невольно вспоминался боевой слоган спецназа ГРУ, висящий в каждой казарме: «Выше нас только звезды». Луны же в эту ночь почему-то вообще видно не было. Иначе она в такую ясную ночь хорошо подсвечивала бы горы под нами.

Пилот нашел новую тему для разговора:

— Под нами река Самур. Как полетим? Будем петлять над руслом или напрямую через горы? — спросил он, предлагая мне выбор. — Напрямую выиграем около десяти минут. Река в этих местах сильно петляет, каждую горку и возвышенность огибает. Скорость там придется держать минимальную, чтобы успеть среагировать на повороты.

— Где нас легче заметить? — Я смотрел на ситуацию только с точки зрения скрытности нашего прилета.

— Поверху звук во все стороны распределяется. И потому не такой громкий. Над рекой он усиливается ущельями. Эхо иногда любит прогуляться. И вообще по воде звуки далеко разносятся. Мне кажется, что над горами, что над рекой, — равнозначно. Я лично большой разницы не вижу.

— Тогда, давай, как быстрее. Поверху… — предложил я.

Он начал было что-то говорить, но замолчал, заметив, что я опять сосредоточенно углубился в изучение карты, которую и без того уже выучил наизусть. Я хорошо знал, что аул располагается на правом берегу Самура у северного подножия горы Шалбуздаг, приблизительно в восьми километрах восточнее соседнего райцентра Ахты и в восьмидесяти пяти километрах юго-западнее железнодорожной станции Белиджи.

Данные о расстояниях планшетник выдал самостоятельно, без моего запроса, поскольку был так запрограммирован. Но я на такие данные особого внимания никогда не обращал, а сейчас обратил только для того, чтобы показать вертолетчику свою серьезную работу по изучению карты.

Точка, где он должен был бы нас высадить, находилась на берегу Самура, в паре километров от села ниже по течению. Высаживаться предстояло на плоский скальный массив, и снова десантированием. То есть вертолет не должен совершать посадку.

— Подлетаем к месту, — предупредил вертолетчик.

— Как низко сможешь опуститься? — спросил я.

— Как низко нужно?

— Чем ниже, тем лучше. Чтобы было видно, куда прыгать. Там, я слышал, асфальт неровный…

Оказалось, пилот не лишен чувства юмора, шутку мою понял и согласно кивнул.

— Посмотрим. Постараюсь как можно ниже.

В моей практике, правда, не в боевой, а еще в курсантской, был случай, когда наш взвод десантировался в высокую траву и тоже в темноте. Расчет был на то, что вертолетные винты создадут ветер, который пригнет траву и откроет необходимую видимость. Но ветер, как оказалось, образовывал круг. А под самим вертолетом достаточного воздушного потока не было.

Курсант, который прыгал первым, сразу попал ногой на пенек. В результате — перелом лодыжки. И нам пришлось дальше тащить его на себе. А курсант был рослый и нехилый. Дотащили, хотя измучились, но больше угнетало не это, а реальная потеря на практических занятиях.

Повторения увидеть мне не хотелось. Тем более что первым должен был десантироваться я, не имеющий желания ломать ногу на здешних неровностях. Но и пользоваться для подсветки фонариком было опасно. Луч фонарика легко могли увидеть со стороны.

Место десантирования выбирал местный участковый капитан Серкер Сфиев, который хорошо знал окрестности аула. Он же должен был нас встретить на месте высадки, но сверху я его не увидел, хотя смотрел специально, впрочем, не используя тепловизор, от «взгляда» которого спрятаться невозможно.

Я почувствовал, что вертолет сначала завис, а потом стал медленно, аккуратно снижаться. Все-таки маленькая машина позволяла пассажирам ощущать свои маневры, в отличие от того же «Ми-4», который был заметно грубее.

— Дверцу приоткрой и смотри… — посоветовал пилот.

Я отстегнул ремень безопасности, приоткрыл дверцу, выглянул наружу и стал смотреть, отставив за спину правую руку, ладонью показывая, что можно еще снижаться. И только когда увидел под днищем вертолета ровную каменную поверхность, дал пилоту отмашку остановиться. Вертолет завис над скалой.

— Спасибо. Удачно тебе вернуться…

— Вам всем — удачи! Впервые со спецназом работаю. С ментами было дело, а с военной разведкой впервые. Будет что вспомнить. Приборы, кстати, показывают высоту два метра. Не высоковато? Могу без проблем еще на метр снизиться.

— Не надо. Так сгодится…

Засунув планшетник в специальный карман на груди, я схватил свой рюкзак, автомат и свалился за дверь. Уже в падении махнул рукой, закрывая дверь. Кажется, получилось, замок лязгнул, как затвор автомата. И почти сразу за мной с другой стороны вертолета один за другим стали десантироваться мои бойцы.

Все приземлились удачно. То ли автоматика сработала, то ли пилот обернулся и выполнил простейшее действие, но сдвижная боковая дверь за солдатами тоже щелкнула замком. Щелчок был громким, а двигатель не слишком шумным. Расслышать было возможно.

Вертолет стал набирать высоту, чтобы отправиться в обратный путь. Здесь, на берегу реки, было намного темнее, чем наверху, в вертолете. Там еще была подсветка приборов в кабине, но главное все же — светили звезды. И как они всегда казались чрезвычайно яркими, когда только приезжаешь в регион Северного Кавказа с равнинной России, так и сейчас, когда мы спустились в обычные горы, звезды казались мелкими и неяркими и почти не подсвечивали.

Однако даже в темноте я сумел увидеть человеческую фигуру, которая отделилась от камней и двинулась в нашу сторону. Сразу увидели ее и мои бойцы. Это я понял по стволам их оружия, направленным в сторону незнакомца.

Майор Николаев предупредил, что нас должен встречать местный участковый капитан Сфиев. Он был в бронежилете, с «тупорылым» автоматом «АКС74-У»[31], в полной готовности к участию в боевой операции, хотя я задействовать его не намеревался.

— Капитан Сфиев, — протянул он мне руку, здороваясь. — Можно просто Серкером звать. Без отчества. Я не обидчивый.

— Старший лейтенант Никитич, спецназ ГРУ, — представился я встречно. — Меня можно звать Сергеем. Тоже без отчества. Докладывай, капитан, ситуацию.

— Ситуация не совсем такая, как говорили в Махачкале, — капитан Сфиев говорил с ужасным акцентом, но понять его все же было можно. Я давно уже научился понимать местную речь. — Там обещали только троих бандитов. А их приехали шесть человек. На большом внедорожнике. Трое, как мне подсказали люди знающие, из Ахты, это центр соседнего района. К ним, как я понимаю ситуацию, готов присоединиться один местный парень из уголовников. Тому все равно, кто платит. Сейчас они у него сидят. Приютил. И машину во дворе поставили.

— А проповедник где?

— Омахан Насухов — так проповедника зовут… Он у своего знакомого остановился, у местного одинокого старика. Насухову семьдесят девять лет. Мамеду Гусейновичу, его знакомому, — восемьдесят два. Два старика ничего не смогут противопоставить семерым здоровым молодым парням. Значит, вся надежда только на нас.

— На нас… — поправил я, подчеркивая, что это не совместная операция, а операция спецназа ГРУ.

Майор Николаев, видимо, предупредил капитана, чтобы тот в нашу работу не совался. И потому Сфиев никак на мои слова не отреагировал. Молчание, известно всем, знак согласия. Было приятно встретить в лице этого капитана не героя, который лезет грудью на амбразуру, а разумного человека.

— Где дом Мамеда Гусейновича? — спросил я, желая приблизить работу по времени, чтобы потом не торопиться и не «гнать лошадей».

— На берегу реки. Огород у него в сторону реки выходит.

— Соседи есть?

— С двух сторон… Между домами тридцать — тридцать пять метров. Если соседи что и услышат и пожелают на помощь прийти, это будет не сразу.

— Сейчас покажи нам дом Мамеда Гусейновича. Потом пройди по соседям… Они, кстати, надежные люди?

— Молодые семьи. Но мужчины могут вмешаться, если что. Могут помочь. Из уважения к Мамеду Гусейновичу. Его весь аул уважает…

— Лучше обойтись без помощников. Пройди по домам, предупреди, чтобы сегодня ночью к окнам не подходили и не выходили во двор, что бы ни произошло. И в домах через дорогу то же самое… Особо про окна скажи… Это опасно… Смотреть опасно для здоровья. Что бы ни произошло, повторяю…

— А что произойдет?

— Будет жуткий грохот. И очень яркий свет. В результате, кто посмотрит, — слепота на три часа и глухота на четыре-пять часов. На всякий случай и это скажи… Предупреди, что бандитов ловим. И сам о себе позаботься.

В кармане капитана какой-то замысловатой восточной мелодией заголосила трубка. Серкер быстро вытащил ее и ответил, даже не посмотрев на определитель номера. На своем языке ответил, которого не знали ни я, ни мои бойцы. Но разговор длился недолго. Капитан выключил трубку и повернулся ко мне.

— Бандиты вышли из дома. Что-то во дворе обсуждают. Местный уголовник показывает в сторону реки. Полукругом рукой водит, видимо, подразумевается обход, чтобы с огорода во двор войти. Впечатление такое, что куда-то прямо сейчас собираются.

— Кто звонил? — сразу спросил я.

Серкер слегка смутился, но ответил, как мне показалось, честно:

— Есть у меня два помощника из местных жителей. Один совсем старик, мой осведомитель, второй молодой, хочет в полицию устроиться. Я обещал ему помочь.

— Деньгами? — ехидно поинтересовался я, зная систему продажи должностей в полиции Дагестана.

— Нет, денег у его отца хватает. Я только рекомендовать могу. И подсказать, к кому обратиться, и свое слово за него сказать.

Это было сказано предельно честно, без всякого возмущения и деланой оскорбленности. Капитан признавал существование системы формирования полицейских кадров. Впрочем, в республике все об этом давно знали и удивляться здесь было нечему.

— Ладно. И что твои люди говорят?

— Ничего. Просто предупреждают. Я их для того и посадил на чердак сельской управы, над вторым этажом, — для наблюдения. Прямо над моим кабинетом сидят, в окно смотрят. Но это значит, что нам поторопиться следует.

Я вытащил планшетник, открыл топографическую карту, на которую наложил планкарту аула. Показал капитану.

— Где дом Мамеда Гусейновича? Покажи…

Серкер смотрел, изучая планкарту непростительно долго. Видно было, что с картами он работать не умеет. Потом разобрался и уверенно ткнул пальцем. На мониторе от прикосновения сразу появилась зеленая точка. Отодвинуть монитор я не успел. Но тем лучше, теперь самому ставить отметку не придется. Я только включил автоматическую функцию, которая перенесла эту точку на планшетники солдат. Выбрал другую точку на господствующей высотке, что находилась от нужного дома на расстоянии трех сотен метров, и тоже перенес ее на солдатские планшетники. Жестом подозвал к себе младшего сержанта Елфимова.

Тот поднял свой планшетник, увидел вторую точку и посмотрел на меня. Объяснять снайперу его задачу еще раз необходимости не было.

— Страхуешь. И только. Все понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Беги. Заляжешь на позицию, доложи…

Первый снайпер взвода бесшумно двинулся в темноту. Планшетник держал перед собой. Винтовка в одной руке, гаджет — в другой. Планшетник дал ему возможность увидеть тропу, по которой надо было спуститься со скал в месте десантирования, и этого было достаточно. Дальше тропа в нужном направлении уже не шла, но Елфимов и без того не заблудится. В крайнем случае, если вдруг не туда забредет, всегда может обратиться ко мне по связи. Я на своем планшетнике определю его местонахождение и подскажу, куда двигаться дальше.

— Поспешим… — поторопил меня капитан Сфиев. — Нужно раньше бандитов хотя бы двор осмотреть.

— Двор ты показал, — я взмахнул планшетником. — Мы осмотрим и отработаем. А ты по соседям пробеги, сделай, что я велел. Чтобы люди не пострадали. И предупреди, опасная зона поражения тридцать-сорок метров. Окна может захватить. Особенно предупреди семьи, где есть дети. На детей шумовой взрыв действует вдвое дольше.

— Понял, — согласился капитан и протянул мне свою трубку. — Если будут звонить, это Исрафил. Больше ночью некому. Жена, когда работаю, мне никогда звонить не будет. Научена…

В этот момент на связь вышел младший сержант Елфимов.

— Товарищ Добрыня, я на месте.

Я показал планшетник капитану.

— Отметь дом, где бандиты находятся.

Сфиев снова долго рассматривал карту, потом уверенно ткнул пальцем. Точка сразу ушла на планшетники моей боевой группы.

— Николай! — позвал я Елфимова. — Новая точка на карте. Тебе этот двор должно быть видно.

— Видеть-то вижу, товарищ Добрыня, и людей во дворе вижу. Семеро там. Но дальномер показывает, что до них шестьсот двадцать два метра. Для «винтореза» это далековато.

Я и сам знал, что у «винтореза» максимальная прицельная дальность — четыреста метров. Но пока стрелять на дальнюю дистанцию необходимости не было.

— Но наблюдать-то ты можешь?

— Конечно.

— Вот и наблюдай. И докладывай постоянно…

Я отодвинул руку капитана с трубкой.

— Не надо. Бандиты на прицеле у снайпера. Он за ними проследит. Номер свой на всякий случай подскажи… Мало ли… Идем пока во двор. Со стороны реки, к огороду.

Капитан был доволен тем, что трубка осталась у него. Номер он назвал дважды. Но я запомнил с первого раза. Еще он радовался, что я все же не погнал его сразу по соседям. Однако это я сделал умышленно, на всякий случай…

* * *

Огород дома Мамеда Гусейновича отделяли от каменистого речного берега полоска земли шириной в два метра, заросшая невысокой травой, и каменный заборчик высотой не выше колена. Через этот заборчик можно было перешагнуть в любом месте. К сожалению, никакого выхода к реке здесь не существовало, и было неизвестно, где бандиты предпочтут перешагивать через забор.

В сторону дома вела только одна центральная дорожка, от которой строго перпендикулярно отходили боковые дорожки. Между ними располагались грядки, огороженные деревянными коробами. В данном случае, не зная, как пожелают идти бандиты, я подумал, как обычно, как бы я пошел на их месте.

А я бы пошел по центральной дорожке. И хорошо, что она заросла травой и сорняками. В таком запущенном огороде легче установить «растяжку» для мины.

Когда мы, пригнувшись, проходили вдоль забора, наш взводный сапер ефрейтор Мукомолов перешагнул через него, ступил на дорожку и тем самым показал, что мыслит точно так же, как я. И тут же кивнул, соглашаясь, что установить мину в огороде можно.

Мы прошли до конца забора. В самом конце его была небольшая, плохо протоптанная тропинка, ведущая к низкому каменному забору и дальше — в сторону дома. Видимо, здесь время от времени кто-то проходил. По крайней мере, траву умять успели.

Я переглянулся с Мукомоловым. Он в недоумении пожал плечами. Мы друг друга поняли. Какую дорогу выберут себе бандиты, было неизвестно. Они могли пройти и по маленькой тропинке, могли перешагнуть забор в середине, чтобы сразу выйти на центральную дорожку. Но была вероятность, что они подъедут на машине к воротам со стороны улицы. Там был третий путь. А у нас всего две светошумовые мины. Все, что было в наличии на складе. Следовало выбирать.

Вспомнилось, что наблюдатели докладывали капитану Сфиеву, что местный житель показывал бандитам в сторону реки и рисовал в воздухе полукруг. Это был намек на то, что к дому Мамеда Гусейновича бандиты будут подходить со стороны реки. Я дал команду саперу выставлять мины.

Все-таки не покидало меня чувство беспокойства.

— Серкер, пойдем с тобой в дом заглянем, поговорим с проповедником.

— Зачем?

— Бандиты могут подъехать с улицы… Надо поговорить с Насуховым и предупредить его. Только его, без хозяина дома. Так надежнее.

Брала верх профессиональная осторожность. Я привык считать, что чем меньше людей знают об операции, тем меньше вероятность ее провала. Капитана, кажется, моя осторожность смутила, но возразить он не решился, хотя местных жителей знал, естественно, лучше меня.

Я-то их вообще не знал, но уже привык к тому, что местные жители зачастую бандитов поддерживают и укрывают. При этом, как мне говорили, действовали не общероссийские законы, а законы гор. Гонимого человека, который обратился за помощью, прятали на свой страх и риск и не выдавали властям. Но это работало только тогда, когда гонимые сами были местными жителями.

Я несколько раз слышал, как из плена бежали русские люди, похищенные в России, вот их местные выдавали преследователям сразу же. Причем выдавала даже полиция, когда беглецы туда обращались.

И потому я местным жителям не доверял. Серкеру, впрочем, я довериться был вынужден не потому, что он капитан полиции, а потому, что ему начальство отдало приказ о содействии. Но вот его помощники-наблюдатели доверия у меня не вызывали. И я потому поставил в наблюдатели своего снайпера.

Мы с капитаном шагнули через забор и прошли центральной дорожкой к дому. Дверь была закрыта. Но за окном горел свет. Серкер подошел к окну и постучал. Отодвинулась плотная занавеска, выглянул длиннобородый старик. Капитан показался. Старик качнул бородой, попробовал вглядеться в темноту, но ничего, похоже, не увидел и занавеску опустил. Уже через несколько секунд в замке стал поворачиваться ключ.

Старик вышел на крыльцо. Седой, сухой, но еще крепкий, про таких говорят — семижильный. Стал разговаривать с капитаном на своем языке. Потом вопросительно посмотрел на меня и что-то спросил. Серкер ответил. После чего старик ушел в дом.

— Что он про меня спросил?

— Спросил, кто такой. Я сказал, что спецназ ГРУ ищет бандитов. Ты — командир группы. Проверяем всех посторонних в селе. Он пригласил в дом войти, я отказался, сказал, чтобы он своего гостя с документами позвал.

У проповедника, видимо, причин прятаться не было, и он вышел к нам с паспортом в руках. Сухонький старик с длинной седой бородой. Выглядел он почтеннее хозяина дома, хотя, по данным участкового, Мамед Гусейнович был старше того на три года. Паспорт был азербайджанский. Я принял его в руки, но даже раскрывать не стал.

— Омахан Насухов? — спросил я.

— Да, — проповедник не удивился, считая себя, видимо, известной личностью. По-русски он говорил внятно и почти без акцента. — Мне сказали, вы ловите бандитов. Я — не бандит, даже кинжала не имею при себе. Я только доношу до людей слова Аллаха. Я по воле Всевышнего — проповедник…

— Да, — кивнул я. — Мы ловим бандитов, которые скоро придут за вами. Им дан приказ похитить вас, отвезти в Дербент, чтобы там убить во время расстрела синагоги. И списать нападение на шиитов. Вам это нравится?

— Мне это не нравится, но все в руках Аллаха…

— Тогда считайте, что это именно он нас сюда направил, и выполняйте его волю. Согласны?

— Аллах не обделил вас мудростью, — проповедник одарил меня улыбкой. — Что вы хотите от меня?

Я объяснил в подробностях. Даже обрисовал все возможные варианты появления бандитов. И пересказал, какие действия необходимо выполнить Насухову. Не забыл заручиться его согласием на случай временного поражения светошумовой миной. К моему удивлению, он, подняв глаза к черному небу и несколько секунд подумав, пошел на это почти с радостью. И, едва я завершил инструктаж, на связь вышел снайпер:

— Товарищ Добрыня, бандиты вооружились автоматами. Садятся в машину, выезжают со двора. Их семеро. Остановились. Ждут хозяина. Хозяин закрывает ворота. Вышел, сел в машину. Они едут…

— Смотри внимательно, куда поедут, — приказал я, придерживая рукой микрофон, чтобы показать старику, что я сейчас говорю не с ним. — Серкер, ты должен успеть соседей предупредить. Поспеши. В свет фар машины не попади…

Капитан кивнул и побежал бегом. Ему следовало обойти как минимум четыре дома.

Я пожал руку проповеднику, вернул ему паспорт и сообщил:

— Они уже выехали. Ждите гостей. Не могу знать, с какой стороны они пожалуют…

Старик с достоинством наклонил голову и ушел в дом. Я быстро вернулся к своей группе. Ефрейтор Мукомолов дожидался меня на дорожке в огороде, пальцем показывая опасное место, которое я обошел стороной, прыгая через грядки.

— Товарищ Добрыня, они на улицу свернули. По улице едут в вашу сторону.

— Понял. Держи двор под прицелом. Сколько у них автоматов?

— Семь. У каждого автомат.

— Понял. Значит, вооруженная банда. А любая вооруженная банда подлежит уничтожению. Стесняться не будем. Страхуй нас и проповедника. Это такой старичок, сухонький…

— Из тех, с кем вы разговаривали, первый или второй?

— Ты видел? Отлично. Второй. Подстрахуй всю ситуацию.

Я подскочил к низенькому забору.

— Корнелазов! Со мной. Спрячемся у калитки. — Я сделал выбор в пользу сержанта, потому что он лучше других владел рукопашным боем. — Лысаков и Мукомолов, когда мы начнем атаку, резко сближаетесь и идете к нам на помощь.

У калитки, не успев спрятаться, я услышал топот ног. Оглянулся. Капитан Сфиев стремительно перебегал дорогу, чтобы успеть оповестить соседей по другую сторону улицы.

Шум автомобильного двигателя слышался уже недалеко. А скоро и фары осветили дорогу. Мы спрятались среди густых колючих кустов. Искать другие, менее колючие, времени не оставалось.

Машина остановилась. Я видел, как вышли пятеро. Значит, двое остались в машине. А сама машина, к моему удивлению, поехала дальше. Но удивление рассеялось, когда младший сержант Елфимов доложил:

— Товарищ Добрыня, машина свернула в сторону реки. Еще раз свернула. Подъезжает к дому со стороны огорода. Лысаков, Мукомолов, осторожнее.

— Если выйдут из машины, вали обоих бандитов! — приказал я снайперу. — Со своими не спутай.

— Понял. Работаю. Они остановились. Выходят…

Наушники донесли до меня двойной лязг затвора «винтореза».

— Обезвредил?

— Без голов они не опасны…

Тем временем пятеро бандитов перешли дорогу, распахнули калитку и быстро прошли мимо меня и Корнелазова к двери дома. У двери о чем-то пошептались. Подтолкнули одного к светящемуся окну, сами спрятались.

Бандит постучал в стекло. Занавеска отодвинулась… Все повторялось так же, как с капитаном Сфиевым. Дверь открылась, вышел крепкий еще старик. Ему сразу ткнули в живот стволом автомата. Местный парень, что стучал в окно, остался с ним, остальные ворвались в дом.

Вышли уже через несколько секунд, выталкивая автоматами проповедника. Тот выходил с достоинством, с которым бандиты, видимо, считаться не желали. Они сразу, время не теряя, повели его в огород, по дорожке к низенькому забору.

Но тут случилось непредвиденное даже для нас. Мамед Гусейнович, оскорбленный действиями бандитов, показал, что он старик еще боевой — обхватил крепкими еще руками своего противника-односельчанина, развернул его и произвел классический прием греко-римской борьбы — бросок через спину.

Молодой сильный парень, перелетев через голову старика, упал на лопатки, сильно ударившись головой о бетонную дорожку. Это его здорово обозлило. Он схватился за автомат одновременно с тем, как я навел на него свой, но стрелять мне не понадобилось. Посланная издалека пуля «винтореза» размозжила парню голову. Бандиты обернулись. Один из них, похоже, видел момент броска.

— Ну и старик! — удивился он. — Выходим быстро. К машине…

Он погрозил старому борцу автоматом, предупреждая о бесполезности преследования. Тем временем проповедник уже пересекал огород и усердно шаркал ногами, намеренно, чтобы задеть «растяжку» мины. Бандиты шли позади него, все четверо.

— Сержант! — позвал я Корнелазова, зажал ладонью микрофон, наклонил голову и с силой зажмурился. Я не видел, но предполагал, что Корнелазов повторит мои действия. Те же самые действия должны были выполнить старший сержант Лысаков и ефрейтор Мукомолов. Они солдаты опытные, знают, что делать. И снайпер должен был убрать прицел с опасной линии, на которой через оптику можно получить ожог глаз более сильный, чем при прямом контакте с белым огненным столбом.

Хотя ладонь моя сжимала микрофон с силой, тем не менее звук сработавшей светошумовой мины был оглушительным, и плотно зажмуренные глаза все равно часть света пропустили. Только через положенные пять секунд, когда закончилось горение и утих шум взрыва, растворившись где-то в ущельях над рекой, я открыл глаза, убрал ладонь от микрофона и спросил:

— Все в порядке?

— В порядке, товарищ Добрыня, — один за другим доложили бойцы группы.

Бандиты издали дикие крики. Я предполагал, как это часто случается, что они с испугу могут начать вслепую поливать все вокруг автоматными очередями, и потому приказал проповеднику после взрыва упасть на землю, чтобы не попасть под шальную очередь.

Но никто не стрелял. Это позволило нам с Корнелазовым с одной стороны, а Лысакову с Мукомоловым с другой подскочить на короткую дистанцию и нанести по удару. Каждый удар был не просто «на отключку». Они были лечащими. Потому что испуг после внезапно подступивших глухоты и слепоты буквально сотрясал нервную систему. И только удар, лишающий сознания, делал выход из нервного шока более плавным, а значит, менее болезненным.

С улицы вбежал во двор капитан Сфиев. Магомед Гусейнович, хозяин дома, тоже смотрел на световой столб и слышал звук взрыва и потому стоял около двери и держался за нее двумя руками, ослепший и оглохший.

— Серкер, позаботься о стариках… — сказал я приказным тоном. — Через три часа к ним вернется зрение, через четыре-пять часов вернется слух. Насухов об этом знает. Помоги им в дом войти. А мы поедем на машине бандитов…

— Уже все? — расстроенно спросил капитан.

— Все, — подтвердил я. — Вон тот твой односельчанин, что лежит с простреленной головой, хотел убить Мамеда Гусейновича, но мой снайпер старика подстраховал. А старик — молодец. Этот урод держал автомат у живота старика, старик автомат отбил, а урода бросил через грудь о бетон спиной…

— Да, он же в молодости был знаменитым пехлеваном[32]…

* * *

Внедорожник «Ленд Крузер Прадо» был семиместным. А нас без пленников было пятеро. Пришлось пленников положить на пол между сиденьями и придерживать ногами. Так и поехали. Сначала без приключений. Потом на заднем ряду вдруг взвыл и выругался ефрейтор Мукомолов, послышался звучный удар.

— Сволочь. До горла дотянуться не мог, так в ногу зубами вцепился. Теперь, без зубов, никому уже не вцепится… — Ефрейтор любовно погладил тыльник приклада своего автомата.

Я только коротко посмотрел, оценив ситуацию, но машину останавливать не стал. Так и доехали до Дербента, где нас уже ждал вертолет. Машину я не бросил, решив сам отогнать ее в военный городок. В автороте ей применение найдется. Это ведь боевой трофей. А захват трофея никак нельзя назвать мародерством. Тем более документы на машину я забрал у убитого водителя вместе с двумя комплектами ключей.

Солдаты с пленниками улетели вертолетом, а я добрался до городка только под вечер. Пришлось потерять почти полчаса на разговор с капитаном ДПС Гадисом Джелалутдиновым, с которым вместе участвовал в недавней операции. По старой памяти я разоткровенничался с ним относительно своего боевого трофея и поинтересовался, как можно переоформить машину на отряд спецназа.

— Ко мне приезжай завтра. В городскую ГИБДД. Сначала позвони, потом приезжай. Все при тебе и сделаем… — пообещал Гадис. — Я договорюсь…

Вернувшись в городок, я сразу отправился в кабинет к начальнику штаба. Майор Покрышкин был у себя. Выслушав мой доклад, рассказал:

— Полчаса назад от нас уехал майор Николаев из ФСБ. Тот самый, что тебя напутствовал. Благодарил за помощь. Пленников увезли раньше. Николаев уже связывался с твоим другом капитаном Сфиевым. Тот забавную историю рассказал. Проповедник, которого ты спас, всю ночь молился за себя и за хозяина дома, где он остановился, а к утру оба обрели зрение и слух. Теперь проповедник всем рассказывает, как его молитвы спасают людей. Ему сразу со всех сторон списки стали присылать — за кого помолиться следует. И все, понятно, не бесплатно. Со всего района едут… Только капитан Сфиев смеется. Он все знает… За тебя, Сереня, кстати, помолиться не надо? А то, думаю, проповедник за тебя бесплатно помолится. Подумай…

Примечания

1

Коркмаскала — село, районный центр, пригород Махачкалы.

2

Пулемет ПКТ — пулемет Калашникова танковый, калибра 7,62 миллиметра. НА БМП-3 один пулемет спарен с автоматической пушкой, а два располагаются по обе стороны от места механика-водителя и управляются десантниками, то есть непостоянными членами экипажа. Кроме того, на вооружении БМП-3 имеется ПТРК «Конкурс», способный подбить любой современный танк, и объединенный с ним автоматический гранатомет «АГ-17», установленные над башней. Управление огнем производится развитой автоматизированной системой с лазерным дальномером, электронным баллистическим вычислителем, двухплоскостным стабилизатором вооружения, стабилизированным прицелом наводчика 1К13-2, дублированными пультами управления командира и наводчика.

3

БМП-3 имеет собственный отвал, наподобие бульдозерного, применяемый для самоокапывания, что позволяет боевой машине вырыть для себя полноценный окоп. В боевой обстановке отвал в сложенном состоянии выполняет роль дополнительной, своего рода динамической защиты корпуса боевой машины пехоты от поражения минами и противотанковыми гранатами.

4

Индикатор оптической активности — широко применяемый прибор, в разных вариантах, в зависимости от сложности прибора и его стоимости, определяет наблюдение, которое ведется с помощью бинокля, оптического прицела, определяет дальномер, лазерный наводящий луч и прочее, выдает точные координаты места, с которого ведется наблюдение и определяет большую часть приборов по функциональности. Используется не только различными частями спецподразделений, но и простыми охранными структурами для охраны объектов, как, например, складов, где есть что украсть, или физических лиц, например крупных бизнесменов и пр. Может иметь как стационарное, так и мобильное исполнение. Может вообще носиться на голове или на шлеме, и при этом выполнять все необходимые функции. Реализуется индикатор в открытой нелицензионной продаже в специализированных магазинах. Таким образом, приобрести его в состоянии не только охранные предприятия, но и криминальные структуры. Впрочем, они обычно имеют возможность приобретать и лицензионную продукцию.

5

«Аллигатор» — штурмовой вертолет «Ка-52».

6

«Ночной охотник» — штурмовой вертолет «Ми-28Н».

7

РЭБ — средства радиоэлектронной борьбы.

8

Самосовец (армейский жаргон) — спецназовец, берет происхождение от гвардии диктатора Никарагуа Самосы, известной как хорошо подготовленная часть специального назначения. Однако и хваленая гвардия Самосы не могла противостоять отрядам партизан, подготовленным специалистами спецназа ГРУ.

9

Бортач (авиационный жаргон) — бортмеханик или бортинженер.

10

«Но пасаран» — «враг не пройдет», в русский язык этот лозунг попал из испанского. Во время Гражданской войны в Испании (1936–1939), когда войска франкистов подошли к Мадриду, его использовала Долорес Ибаррури, сделав эти слова одним из символов антифашистского движения. Оборона была успешной, Франко вынужденно прекратил наступление. Тогда же появился и жест в виде поднятого над плечом сжатого кулака. Позже жест и выражение стали символами сначала кубинской революции, потом нескольких движений за независимость в Латинской Америке, хотя само выражение, только во французском варианте, возникло именно во французской армии во время Первой мировой войны.

11

«РПК» — ручной пулемет Калашникова, самый распространенный ручной пулемет в Советской и Российской армии, который давно уже требует себе более современную замену, но конструкторы-оружейники, излишне увлекаясь соперничеством друг с другом, все никак не могут создать оружие, которое полностью удовлетворяло бы вооруженные силы.

12

«ВСК-94» — снайперская винтовка калибра 9×39, созданная на базе компактного автомата «9А-91». Отличается сильным глушителем. Выстрел из «ВСК-94» напоминает по звуку щелчок пальцами и полностью уничтожает дульное пламя. Но при этом стрелка, особенно в ночи, выдает громкий звук лязгающего затвора. Имеет коробчатый магазин на десять или двадцать патронов. Допускает стрельбу в автоматическом режиме. Бронебойные патроны СП-6 и ПАБ-9 пробивают любые средства индивидуальной защиты (бронежилеты) на дистанции в двести-триста метров. Стандартный семикратный оптический прицел ПСК-07 имеет прицельную марку в виде красной точки и без проблем принимает в работу тепловизионную предобъективную насадку российского производства Infratech ИТ 310 ТПН, позволяющую полноценно пользоваться тепловизором и днем, и ночью, что снимает необходимость смены дневного прицела на ночной.

13

История рассказывает нам, как в 1252 году русские стрельцы-лучники остановили нашествие Миндовга Литовского на Смоленск, перебив основную надежду литовского князя — наемных немецких арбалетчиков, даже не подпустив их на дистанцию стрельбы из арбалета.

14

«МС-4» — стандартная армейская мина-ловушка, часто устанавливается под противопехотные или противотанковые мины и взрывается при извлечении.

15

«МОН-100» — противопехотная мина осколочного действия, с направленным взрывом. Стоит на вооружении российской и многих других армий.

16

«Вал» — беззвучный автомат с оптическим прицелом, созданный на базе снайперской винтовки «винторез».

17

«Контролька» — как правило, что-то совершенно естественное и простейшее, но способное показать, что дверь кто-то открывал без ведома хозяина. Иногда между дверью и косяком простой слюной в самом незаметном месте приклеивается обычный волос, нитка или что-то, что имеется рядом в изобилии. Например, в подвале можно использовать кусок пакли, которой утепляют трубы и щели, или еще что-то. В более сложных вариантах дверь «опечатывают» бумажкой с замысловатой подписью. Человек, поставивший автограф, как правило, отличает его от сделанного чужой рукой. Здесь возможно применять всю свою фантазию…

18

«Семьдесят четвертые» — «АК-74», автомат Калашникова.

19

ДАИШ — арабская аббревиатура ИГИЛ.

20

Исламская бизнес-школа в Эр-Рияде учит основам исламского бизнеса, который запрещает, например, брать и давать ссуду, запрещает многие виды бизнеса в принципе, как несовместимые с верой. Отличается строгим нравом преподавания и высокой нравственностью. При этом официально считается филиалом Лондонской бизнес-школы, которая возносит на вершину успеха то, что в Эр-Рияде отрицают.

21

Израильские беспилотные летательные аппараты считаются непревзойденными в мире. Их разработку и производство Израиль начал гораздо раньше других стран, и потому другие страны в настоящее время только догоняют вчерашний израильский день.

22

КСИР — корпус стражей исламской революции в Иране, мощное элитное военно-политическое формирование в Иране, созданное в 1979 году из военизированных исламских революционных комитетов. Отряды КСИР воюют в Сирии на стороне войск президента Асада.

23

МФТИ — Московский физико-технический институт.

24

РЭБ — системы радиоэлектронной борьбы.

25

Миномет «Поднос» — стандартный армейский восьмидесятидвухмиллиметровый миномет ротного звена.

26

Алавиты (алауиты, мусайриты) — значительная часть населения Сирии. Президент Сирии Башар Асад — алавит. Из-за собственной веры, включающей в себя элементы других религий, исламистами считаются сектантами и уничтожаются. Вера алавитов представляет собой эзотерическое ответвление персидского направления ислама и близка к исмаилитскому шиизму, как и к гностическому христианству в смеси с суфизмом. Большинство алавитов (около двух с половиной миллионов) проживают в Сирии. Значительная часть живет в Турции, Ливане и Израиле. Пользуются собственным вариантом арабского языка, хотя и называют свой язык алавитским, но разница между ними меньше, чем, например, между русским и украинским или белорусским языками.

27

ТПК — транспортно-пусковой контейнер. Реактивный гранатомет «Бур» посылает реактивные гранаты из пластикового транспортно-пускового контейнера, который присоединяется к блоку управления стрельбой. С двух сторон ТПК прикрыт резиновыми крышками, которые в момент выстрела автоматически сбрасываются. После выстрела пустой контейнер снимается и выбрасывается. Граната же в полете стабилизируется раскрывающимися хвостовыми стабилизаторами из пружинящей стали.

28

«Тропа разведчика» — стандартная армейская полоса препятствий, намеренно удлиненная и усложненная в прохождении. Обычно имеется в каждом подразделении спецназа, начиная с батальонного звена (раньше, когда существовали отдельные роты спецназа ГРУ, имелась даже в ротах). Строится самостоятельно, без стандартного проекта, в полном соответствии с выдумкой и фантазией офицеров подразделения, часто из подручных материалов.

29

Согласно статистике, в Иране азербайджанцев живет больше, чем в самом Азербайджане.

30

В вертолете, которым управляет один человек, пилот обычно сидит с правой стороны или по центру, в отличие от самолета и автомобиля.

31

«АКС74-У» — автомат Калашникова специальный, укороченный. Создан специально по заказу МВД. Имеет раструб вместо пламегасителя, из-за чего и прозван «тупорылым». В частях МО используется вместо обычных автоматов в расчетах артиллерийских орудий и в экипажах бронемашин, где он за счет своей компактности не мешает бойцам выполнять основную работу.

32

Пехлеван — в современных иранских и частично тюркских языках обозначение богатырей, борцов. Также синоним слова «герой».

Content

Сергей Самаров
Бородатая банда

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

Примечания