Сергей Самаров

Стеклянная ловушка

Пролог

День в Москве был снежный и слякотный. Сильно текло с крыш. Дворники, насквозь мокрые, работали без перерыва. На Новом Арбате использовали мини-тракторы. Но даже так справиться со снегопадом не удавалось. Едва мини-трактор уносил полный ковш снега, чтобы загрузить его в кузов стоящего на дороге самосвала, как расчищенное место снова заваливало. Таких обильных снегопадов российская столица не видела уже давно.

Из дверей офисного здания вышел высокий широкоплечий светловолосый человек с непокрытой головой и в распахнутом пальто. Осмотрелся по сторонам, взглядом оценив прохожих, после чего обернулся и кому-то кивнул. Из той же двери вышел второй человек, тоже с непокрытой головой, практически лысый, если не считать редкую пушистую поросль ниже затылка и поверх ушей. Но и он вперед не прошел, а придержал дверь, чтобы выпустить еще кого-то.

На третьем человеке легкое демисезонное пальто светло-бежевого цвета было застегнуто до верхней пуговицы под горлом. Сам он был немолодой, толстый, сосредоточенно смотрел себе под ноги, думая, это сразу было заметно, вовсе не о погоде. На голове его была шапка из редкого когда-то золотистого каракуля. В советские времена в Средней Азии такие шапки носили раисы овцеводческих колхозов[1] и большие чиновники.

Четвертый человек, что вышел из двери, тоже носил пальто распахнутым и тоже был с непокрытой головой. И смотрел по сторонам так же цепко, как и первый.

По внешнему виду любой, кто хоть раз смотрел по телевизору детективный сериал, сразу мог определить в этой группе хозяина-бизнесмена и его охранников. Поведение этих людей было типичным и непрофессионально демонстративным.

Все четверо двинулись к большому люксовому автомобилю, стоящему на парковке по другую сторону тротуара. Первый, высокий и широкоплечий, чтобы не изменять кратчайшую траекторию движения, отодвинул рукой с дороги разговаривающих мужчину и женщину и даже сам, кажется, не заметил этого, настолько был занят наблюдением за тем, что происходит вокруг.

Но даже он не мог увидеть, что из черного внедорожника «Хаммер-3», стоящего неподалеку, из-за тонированных стекол их кто-то рассматривает и при этом держит в руке переговорное устройство. Тонированные стекла не давали возможности увидеть, что происходит в машине, уже с отдаления в три шага, тогда как человек внутри мог прекрасно следить за окружающей обстановкой.

До группы, вышедшей из офисного здания, оставалось около пяти метров, когда человек в «Хаммере» сказал в переговорное устройство:

— Пора. Работаем…

Идущий первым высокий светловолосый охранник имел опытный глаз и прекрасно реагировал на любое изменение ситуации. Он сразу заметил, что вдалеке, по другую сторону широкой улицы, в жилом доме раскрылось окно. Не по погоде распахнулись обе створки. Но тут же отличное зрение позволило увидеть, что за окном стоит по пояс голый пожилой мужчина с небольшими гантелями, из тех, что считаются женскими или детскими, и выполняет физические упражнения. Это не внушало опасности. И высокий на какую-то секунду расслабился.

Как раз в этот момент распахнулась задняя дверь «Хаммера», оттуда выпрыгнул человек в маске «ночь». И тут же со стороны прохожих за спину группе стремительно двинулись два человека, на ходу разворачивая вязаные шапочки и маски «ночь» и одновременно вытаскивая из кобур пистолеты с глушителями. Глушитель сильно удлиняет пистолет и делает неудобным его скрытное извлечение. Это и сгубило киллеров…

Мужчина, что разговаривал с женщиной посреди тротуара, тот самый, которого первый охранник походя отодвинул в сторону, среагировал на происходящее подозрительно быстро для простого горожанина. Он выглядел нескладно, был высок, сухощав, мосласт и сутуловат, к тому же носил круглые очки в тонкой роговой оправе. Очки вообще делали мужчину академично-беспомощным. Выглядел он как типичный офисный мальчик, хотя по возрасту давно должен был выйти из этой категории. Судя по его дальнейшему поведению, он и вышел.

Едва мимо мужчины и женщины прошли два человека, натягивающие на лицо маски «ночь», очкарик, с невообразимой быстротой просчитав ситуацию, шагнул вперед. Догнал ближайшего киллера со спины и резко, с размахом ударил его ногой в правый бок, жестоко поразив печень и вызвав шоковую боль, от которой тому оставалось только одно — сесть задом в лужу. Второй убийца почувствовал движение, которого в этот момент не должно было быть, услышал звук — удар был смачным — и обернулся через плечо. Но перевести руку с пистолетом за спину не успел. Нежданный спаситель охранников совершил прыжок и резко ударил нападавшего в область позади уха. Этого хватило для того, чтобы киллер рухнул на мокрый снег.

Тот, что выпрыгнул из машины, свой пистолет приготовил заранее и держал его в руке. Он видел, что случилось с его подельниками, но стрелять в незнакомца из уличной толпы не стал, а взял в прицел человека в светло-бежевом пальто. Тот казался статичной мишенью, не способной быстро среагировать. Но прямо перед тем, как нажать на спусковой крючок, человек из «Хаммера» потерял свою жертву из вида. И тут же сам получил пулю в горло. Стрелял один из охранников.

Но и он уже не видел хозяина. Тот куда-то пропал…

Все оказалось проще, чем можно было подумать. Человек с улицы, что так внезапно начал помогать охранникам, резким ударом плеча затолкнул толстяка в светло-бежевом пальто в пространство между двумя ближайшими машинами, а сам подхватил пистолет киллера, сделал подряд три выстрела через дорогу над крышами идущих по Новому Арбату автомобилей…

* * *

Полиция появилась на удивление быстро: меньше чем через минуту, хотя никто из участников происшествия ее не вызывал. Возможно, кто-то из случайных свидетелей постарался, хотя желающих стать официальными свидетелями в нынешние времена найти трудно.

— Значит, ваша охрана откровенно проспала опасный момент, — сказал бизнесмену полковник полиции и с самодовольным осуждением посмотрел поочередно на каждого из трех охранников. Дескать, уж я бы на их месте промашки не допустил. — И если бы не вмешательство постороннего человека, полного дилетанта в охранных делах, то вскоре могли бы состояться ваши похороны.

Полковнику только что доложили сотрудники, вернувшиеся из обхода по домам: чтобы попасть в квартиру с открытым окном, пришлось взламывать металлическую дверь. Сразу за порогом там был найден труп пожилой хозяйки с перерезанным горлом, а на кухне два мужских трупа. Один из них — немолодой человек, тот, что изображал зарядку с гантелями, второй — мужчина в черной униформе.

Этот лежал на винтовке с оптическим прицелом, из которой, видимо, должен был стрелять из-за плеча мнимого физкультурника. Затвор передернут, патрон дослан в патронник.

Здесь же валялся лазерный дальномер, определяющий расстояние до цели, по которой предстояло произвести выстрел. Данные на дальномере сохранились, следователи проверили — дистанция совпадала с местонахождением бизнесмена, которого планировали убить: в тот момент он находился рядом со своей машиной.

То есть предполагалось, если трех первых киллеров ликвидирует охрана бизнесмена, в дело вступит снайпер, от выстрела которого спрятаться уже не получится.

Но еще был незнакомый человек, что без чьей-либо просьбы вмешался в события и не только сам обезвредил двоих из нападавших, легко нокаутировав того и другого, но и умудрился выпустить три пули из бандитского пистолета. Причем с достаточно большого для пистолета расстояния. Не все профессионалы умеют так стрелять.

Это сразу было высказано вслух полковником полиции. Первая пуля размозжила голову человеку с гантелями, вторая попала в стену между кухней и ванной комнатой, отчего в самой ванной комнате большим пластом отвалился кафель — это был допустимый промах. Третья, наказав виновного, пробила снайперу бронхи, отчего тот очень быстро захлебнулся собственной кровью.

— Где вы научились так стрелять? — завершая допрос, спросил полковник полиции.

— Я никогда раньше из пистолета не стрелял. Вообще то есть пистолет в руках не держал. Только в кино видел, как стреляют.

— Бить ногами и руками вы тоже не учились? — Полковник заподозрил, что с ним не хотят откровенничать. Это портило ему настроение и заметно отражалось на отношении к фигурантам дела. Раздражение сквозило во взгляде и в тоне разговора.

— Только в молодости, когда в армии служил. Тогда же и из автомата стрелял. Говорили, что стрелял неплохо, но сейчас вот зрение… — Человек протер носовым платком стекла очков и снова водрузил их на нос. И выглядел при этом каким-то виноватым, словно это не он спас чужие жизни, а его самого вынуждены были сегодня спасать.

— А служили где?

— В морской пехоте.

— Это хорошая школа.

— Только уже почти тридцать лет с тех пор прошло. — Мужчина по-детски наивно улыбнулся. — Все как-то само собой получилось. Бил в нужное место и с нужной резкостью, словно тренируюсь постоянно. А уж про выстрелы из пистолета и не говорю. Я как пистолет в руки взял, начал искать глазами предохранитель. Не нашел. И решил попробовать так…

— Это пистолет «Глок», — объяснил высокий и широкоплечий охранник, который не успел даже ситуацию оценить. — У «Глока» предохранителя в привычном нам понимании этого слова не бывает. Там есть два устройства, предохраняющие от случайного выстрела, например, когда вы упадете или пистолет уроните. Первый — на задней плоскости рукоятки. Когда вы рукоятку в руке зажимаете, вы вдавливаете предохранитель. Второй находится на спусковом крючке. Нажимая его, вы сначала предохранитель нажимаете и только потом сам спусковой крючок.

— Да, я почувствовал, что нажатие какое-то странное…

— Я «Глок» не люблю. Не доверяю пластмассе. К металлу привык. — Охранник старательно делал вид, что ничего не произошло, поскольку покушение оказалось неудачным. Надеялся, что эти его мысли передадутся хозяину.

Но тот привык иметь свое мнение. Он положил пухлую руку на локоть своего спасителя:

— Сколько бы вы хотели получать, если бы я пригласил вас на место начальника своей охраны?

— Извините, уважаемый, я слишком интересуюсь своей собственной работой и не вижу повода ее бросать, — ответил мужчина чуть виновато, но при этом весьма твердо.

— Я не расслышал, где вы работаете? — спросил бизнесмен.

— Я ученый, химик и нейрофизиолог, преподаю в университете. Но основная моя работа — это ассистирование своему учителю в его разработках. Помогаю по мере сил. Может быть, вы слышали про профессора Горохова? Так вот, я его ученик, хотя он не намного меня старше…

— Нет, не слышал. Надеюсь, мы еще встретимся, я умею быть благодарным, — сказал, как пригрозил, бизнесмен.

— Хорошо бы не при таких обстоятельствах, как сегодня, — улыбнулся очкарик…

* * *

Горохов был невзрачный, хилый человек, типичный компьютерный горожанин, случайно и ненадолго выбравшийся из города. Отправляясь в разведку или на операцию, я по одному только внешнему виду забраковал бы его. Не производил он впечатления серьезного бойца, никак не производил. Да и возраст…

Когда человеку под пятьдесят, у него катастрофически теряются основные боевые навыки. Голова еще работает, но тело за ней уже не успевает. Мне лично до этого возраста еще далеко, но я сам слышал, как жаловался наш комбат подполковник Лихоедкин другим старшим офицерам штаба, обосновывая тем самым свое желание выйти на пенсию.

— Пытался позавчера вместе с солдатами марш-бросок осилить. Еле-еле сумел. Только на силе воли и на понимании, что нельзя комбату быть слабее солдат, до конца всю дистанцию выдержал. А после этого сразу домой уехал. Сил не было даже в кабинете сидеть. В постель захотелось, под одеяло. А там уж жена знает лучше меня, какие таблетки мне давать, чтобы в себя прийти…

А до этого подполковник Лихоедкин, помнится, выступал перед командирами рот и взводов. Командиры взводов тогда были в большинстве своем молодые лейтенанты, только пришедшие служить в спецназ ГРУ после училища. И я был в их числе. По сути дела, это было напутствие комбата тем молодым командирам, которым он собирался быть наставником. А старшие по возрасту или по званию офицеры, кто уже прочно прижился в спецназе, просто по традиции присутствовали при этом.

— Что такое тренированность организма офицера? — говорил Лихоедкин. — Она должна на порядок превосходить тренированность солдата. Никак не меньше, чем на порядок. И точно так же на порядок должен быть выше боевой дух, который не позволит проявить слабость даже тогда, когда эта слабость, кажется, вот-вот сломает тебе ноги. Когда колени разгибаться не желают, а ноги будто песком набиты. Вот так вот… На порядок… То есть к подготовке солдата приписываете ноль, и получается подготовка офицера спецназа. И достигается это свободно, если, конечно, не лениться. Солдаты придут, отслужат свое и уйдут. Вы обязаны готовить сначала одних, а потом, когда придет следующий призыв, воспитывать новых. И с каждым призывом офицеру следует вместе заниматься и тренироваться. Бесконечный процесс. Так приходит опыт, крепнет тело… Особенно тяжело дается самое начало службы офицера, когда еще не накопился багаж тренированности. Он, я повторяю, накапливается с годами. Как в любом виде спорта. Вот, например, в боксе. Есть же разница в том, кто сколько лет тренируется. И нельзя выпускать на ринг человека, который занимается боксом один год, против того, кто обучается наносить удары десять лет. Там тоже багаж важен. Главное, упорно стремиться этот багаж приобрести. В начале службы офицер будет иметь за плечами только училище. Но это уже опыт, позволяющий быть лучше подготовленным, чем солдаты. Еще не на порядок, но уже — лучше. А потом знания и навыки накапливаются. И служба будет даваться все легче и легче. В этот момент, заранее всех предупреждаю, покажется, что пора и остановиться, иначе на износ пойдешь, рискуешь под откос свалиться. Но это только кажется. Вот я человек уже пожилой, но могу составить конкуренцию любому молодому офицеру.

Тогда еще подполковнику казалось, что он может составить нам конкуренцию. И, скорее всего, так и было. Но подошел очередной возрастной рубеж, и подполковник Лихоедкин стал заметно сдавать. Как-то резко… Неожиданно резко… Он всю жизнь работал именно «на износ». И «износил» себя. И держался только на воле комбата, то есть старшего офицера в батальоне, командира. А это тоже много… Но и он должен был вскоре уйти на пенсию. Сам стал проситься, не чувствуя уже от себя отдачи, как в былые времена. Конечно, обучать он еще мог, но обучение у нас всегда идет через собственный пример. И с максимальной жесткостью, которую сердобольные солдатские матери могут посчитать жестокостью. И потому матерей в наш военный городок, как правило, не пускают.

Матери наверняка сначала возмутились бы организацией сна. Дома их дети никогда не спали по четыре часа в сутки, как полагается спать почти во всех бригадах спецназа. И температуре в зимних казармах тоже возмутились бы. У нас в России есть положение, чтобы температура в жилых комнатах многоквартирных домов держалась в районе восемнадцати — двадцати четырех градусов по Цельсию. Замеры производятся не менее чем на полметра от стены и на высоте полутора метров.

Но еще более ста лет назад умные англичане, у которых существуют школы отдельно для девочек и мальчиков, определили, что в школах для мальчиков температура должна быть на пару градусов ниже. Тогда мальчики развиваются лучше.

У нас в спецназе взяли этот принцип на вооружение. В солдатской казарме температура не поднимается выше шестнадцати градусов. Иногда термометры показывают даже пятнадцать. Мы считаем это нормальным. И многие офицеры даже дома стараются поддерживать такую же «казарменную» температуру, что, понятно, не вызывает в семье радости и ликования.

И уж совсем солдатские матери выходят из себя, если им покажут не слишком секретные занятия их детей. На моей памяти был скандал, когда в одной из бригад мать оказалась настолько настойчивой и пробивной особой, что отбиться от нее не сумели и пустили в батальон. Но произошло это еще и потому, что сама она была служащей военкомата в большом городе. Заместитель командира бригады по работе с личным составом посчитал, что присутствие такой женщины пойдет на пользу и ее сыну, и другим солдатам.

На занятиях по ОФП, где никаких секретов нет и быть не может, женщина пришла в ужас. Ее сын, как и другие солдаты взвода, разбивал о свою голову бутылку с водой. А потом она помогала солдатам, когда они вытаскивали из кожи редкие осколки стекла. Женщина посчитала, что это издевательство над молодыми парнями, не понимая, что на таких занятиях солдаты приучаются не обращать внимания на боль и собственную кровь. Такие занятия проводятся всегда и во всех бригадах спецназа ГРУ, и не только у нас, а, как я слышал, и в подразделениях спецназа других ведомств. Но женщина написала жалобу в Генеральный штаб. Скандал, хотя и небольшой, все же был.

С тех пор изредка еще допускают в бригаду отцов солдат, но никогда — матерей. Мужчины бывают в состоянии понять необходимость привычки к боли и крови. Женщинам это понять труднее. Хорошо еще, что тогда, когда эта мать приезжала, занятия по рукопашному бою носили гриф «Секретно», и ее на эти занятия не пустили. Иначе, увидев разбитый нос сына, она подняла бы еще и не такой шум…

* * *

Профессор Горохов не производил впечатления бойца или даже физически подготовленного человека. Тем не менее подполковник Лихоедкин, зная, что по только что измененному расписанию у моего взвода утро следующего дня начинается с тяжелого пятидесятикилометрового марш-броска, отправил его ночевать к нам в казарму и приказал мне утром взять профессора с собой. И не забыл при этом подмигнуть. Оба мы — и я, и комбат — были уверены, что профессор Горохов, хотя и уверял нас, что дома бегает каждое утро, после первых двух километров предпочтет вернуться.

Подполковник даже предупредил дежурного по КПП, чтобы профессора, когда он, усталый, вернется назад, запустили в ворота и проводили до казармы, где он будет отлеживаться. Впрочем, уже вечером подполковник предупредил меня, что за нами будет следовать машина с аппаратурой профессора, и попросил меня не препятствовать Горохову сесть в машину, если он устанет. Я в ответ на такое предложение только усмехнулся:

— Сам его, товарищ подполковник, туда посажу…

Вообще-то Горохов, как я сам слышал, просил допустить его до занятий по «рукопашке». Но он плохо представлял себе, что такое занятия по рукопашному бою в спецназе ГРУ, потому, как подумалось нам, офицерам батальона, и просился, желая показать себя. Комбат послал его с моим взводом на марш-бросок, посчитав, что этого для немолодого ученого будет достаточно, чтобы ощутить разницу между собой и молодыми солдатами спецназа, не говоря уже о тренированных и подготовленных офицерах. И даже ранее утвержденное начальником штаба расписание специально для этого было изменено.

Вообще, мне лично вся эта история не нравилась. Профессор о чем-то договаривался с комбатом, а мне комбат только приказы отдавал, и я не знал, что для чего делается. Обычно, даже выслушивая боевое задание, я получал полное толкование того, что следует делать, что требуется от меня и взвода и какой результат желательно получить. Здесь даже желаемый результат был неизвестен, за исключением того, что подмигивание комбата намекало на его желание измучить профессора.

Наверное, потому, что это и есть наука, утешал я сам себя, а наука требует результата.

Профессор Горохов привез к нам двадцать девять шлемов. Двадцать семь — для солдат моего взвода, один для меня и один для себя. Внешне это были обычные шлемы от оснастки «Ратник», только имеющие дополнительную полукруглую антенну, прочно прилегающую к корпусу самого шлема, по сути дела, интегрированную в него и окрашенную в точно такой же зеленый цвет. Сразу эту антенну и не заметишь.

При этом категорически запрещалось надевать шлем на подшлемник, которыми у нас были маски «ночь». Зимой и вообще в прохладное время года мы всегда подшлемники носили. Только летом предпочитали ими не пользоваться, если только не было необходимости работать в масках. Но наши маски «ночь», в отличие от традиционных, были не черного цвета и были сшиты не из трикотажного полотна, а из той же ткани, что и наши костюмы. Маски защищали и от открытого огня, и, что более важно, от просмотра через инфракрасный прибор ночного видения и даже через тепловизор. То есть они не пропускали тепло тела наружу. Тот же тепловизор позволял увидеть только глаза. Но попробуй понять на расстоянии, что это такое!

Антенна на шлеме была металлическая. И я сразу проверил с помощью своего бинокля, не светится ли она в тепловизоре. Оказалось, антенна незаметна.

Но главное отличие новых шлемов состояло в другом. Все они имели собственные подшлемники, в которых располагались некие резиновые присоски, которые при надевании шлема присасывались к голове достаточно плотно и строго в определенных местах. А внутри присосок находились контакты, которые соединялись с небольшим прибором, размером с портсигар, а сам прибор соединялся уже с нашими коммуникаторами «Стрелец», чтобы в прямом эфире транслировать показания по каналу для командования батальона. Если наш шлем весил только один килограмм и шесть граммов, то вместе с приспособлениями профессора он скорее всего граммов сто пятьдесят — двести добавлял. Не существенно, тем не менее моя голова добавочный вес ощущала. Зачем это нужно, ни мне, ни солдатам взвода тоже никто не объяснил.

Короче говоря, с нами обращались как с лабораторными крысами. Тем тоже бесполезно объяснять, что с ними делают и для чего. Но мы-то не крысы, мы могли бы и понять. Должно быть, профессор Горохов и приехавшие с ним люди были такого же мнения о бойцах спецназа и считали, что мы ни при каких обстоятельствах не сумеем понять то, что они делают. Напрасно, мы вообще-то парни сообразительные…

* * *

В марш-бросок мы отправлялись еще в предрассветной темноте, рано утром, причем в полной выкладке, то есть при оружии, во всей амуниции, в бронежилетах, в шлемах и даже в теплых бушлатах, как положено по времени года.

К моему удивлению, профессор Горохов то ли вообще не ложился, то ли проснулся одновременно со мной. По крайней мере, когда я пришел в казарму — как обычно, не через КПП, а через забор, что находится через дорогу от моего дома, чтобы объявить взводу «подъем», — Горохов уже был на ногах и на голове уже носил шлем. Точно такой же, какие должны были водрузить на себя мои солдаты и я сам. Шлем, передающий через собственный интерфейс данные с нашего мозга.

Бронежилета на Горохове, естественно, не было, как не было у него и автомата с полным магазином патронов, но теплый бушлат, в котором бегать будет жарко, ему все же выделили. К тому же он решил взять с собой и более неудобную вещь.

Видимо, он сам собирал это сооружение и сделал его весьма неумело, так мне показалось. На ремне крепилась небольшая платформа из листового алюминия, похожая на плоский лоток с загнутыми вверх сантиметров на десять краями — там профессор устанавливал свой ноутбук. И так, видимо, собирался бежать.

Это было смешно. Когда глаза смотрят не на дорогу, хотя и расчищенную бульдозером сразу после прошлого снегопада, но все равно скользкую, а в монитор, недолго споткнуться и разбить нос о собственный компьютер, а то и ребра переломать. Что будет в этом случае с самим ноутбуком, оставалось только догадываться, кому больше повезет — Горохову или ноутбуку.

Тем не менее, когда взвод построился и замкомвзвода старший сержант Лохметьев доложил мне о готовности подразделения к марш-броску, профессор пристроился на левом фланге вместе со своим сооружением. Правда, перед этим он кому-то позвонил и для разговора отошел в сторону.

Судя по времени, звонить он мог только людям в машине, что должна была следовать позади строя. Другим абонентам звонить было рановато. Разве что куда-то в другой часовой пояс. Времени было — двадцать минут пятого утра. Даже при разнице часовых поясов на европейской территории России звонить профессору было рановато по-любому. Но значительная часть России находится на азиатском материке, где часовые пояса сильно отличаются от нашего времени, обычно называемого «московским». И здесь я не стал утруждать себя догадками, поскольку не знал точно, откуда именно приехал профессор Горохов. А он вполне мог приехать из Новосибирска, из Екатеринбурга, из Омска, Томска и даже с Дальнего Востока.

Мы побежали сразу от казармы. Я, как обычно, задавал темп с самого начала. И, желая отправить Горохова побыстрее в машину, сразу побежал быстрее, чем всегда. До ворот КПП от дверей казармы — один километр. Пронеслись мы его так, что только ветер под шлемом свистел. Помощник дежурного по КПП распахнул ворота.

Сразу за территорией я остановился, не опасаясь за свое дыхание, и пропустил взвод, как делал это всегда. Но в этот раз мне хотелось хотя бы одним глазом взглянуть на лицо профессора Горохова при свете фонаря, что висел над воротами.

Я с удивлением увидел, что профессор бежал легко, не отставая, смотрел в свой монитор, а в руке, как я сразу заметил взглядом военного разведчика, сжимал какой-то флакончик. Признаться, я подумал, что Горохов — астматик и держит при себе обычный ингалятор, каким пользуются многие астматики. Кстати, слышал я, что среди марафонцев часто встречаются астматики, которым ингаляторы помогают пробежать всю дистанцию. И даже помогают стать победителями или хотя бы призерами. Но я увидел, что профессор не кнопку ингалятора нажимает, а отвинчивает пробку и нюхает содержимое флакончика.

— Георгий Георгиевич, как, темп выдерживаете? — побежал я рядом с ним. — Если что, мы можем бежать медленнее, хотя это не очень желательно.

Профессор словно только что меня заметил, как-то встрепенулся, словно бабочка, и улыбнулся почти по-детски:

— Вполне выдерживаю. Я трехжильный, вы за меня не переживайте…

Кивнув, я рванул вперед, обогнал строй и снова возглавил бег. Но заметил при этом, что Горохов тоже побежал в сторону, показал себя машине, стоящей на парковке неподалеку от ворот, сделал знак рукой и сразу вернулся на свое место.

Машина поехала за нами следом. Это была «Волга», не самая, на мой взгляд, проходимая машина. А я еще вечером думал, что заставлю взвод вместе с Гороховым бежать по промерзлой и частично покрытой снегом пашне. Солдаты моего взвода с такой задачей справятся без проблем. А вот над ученым человеком, кабинетным работником это было, конечно, небольшим издевательством. Но если он взялся бежать с нами, то пусть знает, что такое подготовка солдата-спецназовца.

Если бы профессора сопровождал хотя бы «уазик», дело обстояло бы иначе — тот мог легко справиться с пашней. А вот «Волга» по пашне ни за что не проедет.

Однако, когда подошло время сворачивать с дороги на пашню, я вдруг вспомнил детскую улыбку Георгия Георгиевича и решил пашню из сегодняшней программы исключить. Продолжил бег по асфальтированной, хотя и не очень, дороге. Несмотря на то что выбоины в асфальте были частично засыпаны снегом и утрамбованы, назвать дорогу ровной я бы не рискнул.

Когда мы по мосту миновали небольшую замерзшую речку и начали затяжной подъем в гору, после которого в таких марш-бросках взвод обычно переходит на быстрый шаг, я притормозил, чтобы еще раз проверить самочувствие профессора Горохова. Он, конечно, отстал шагов на двадцать, но продолжал бежать ровно и так же ровно, к моему удивлению, дышал. Не раскрывал рот, как выброшенная на берег рыба, а даже, как мне показалось, был в состоянии разговаривать.

— Как самочувствие, Георгий Георгиевич? — поинтересовался я с участием, хорошо понимая, как тяжело неподготовленному человеку должны даваться эти километры. — Терпите?

— Терплю… — Он снова улыбнулся как ребенок, с какой-то непонятной мне наивностью. Я тогда еще не понимал, что наивным он считает в данном случае меня, а улыбка у него такая от природы, и он здесь совершенно ни при чем.

— Может, в машину перейдете? — предложил я, увидев, как из-за пригорка показались фары сопровождавшей нас «Волги».

— Спасибо, я лучше бегом. Мне необходимо эксперимент завершить…

— Как хотите… — Мне больше нечего было ему предложить. И без того я проявлял о профессоре заботу, которую не проявлял о своих солдатах, которых, кстати, никогда не сопровождала машина. А солдаты моего взвода были достойны такой заботы. Они уже и бои прошли, и зарекомендовали себя с хорошей стороны, и вообще были ребята что надо!

Я снова побежал в начало колонны, чтобы возглавить ее и задать темп. А на Горохова, на его упрямство, признаюсь, слегка рассердился. И потому темп на крутом подъеме резко увеличил. По ту сторону горки нам предстояло перейти на быстрый шаг, и это дало бы солдатам возможность отдохнуть. Значит, темп увеличивать можно. А во время передвижения быстрым шагом не просто разрешается, но и рекомендуется тем, кто чувствует проблемы с дыханием, делать круговые движения руками, чтобы дыхание восстановить. Правда, это упражнение выполняли только единицы, те, кто с детства имеет проблемы с выносливостью. Остальные все были хорошо тренированы и в еще большей степени, чем тренированы, уперты. Могли себе позволить, что называется, на характере бежать и никак свою усталость не показывать. И друг перед другом, и передо мной. Это, кстати, качество, необходимое настоящему спецназовцу, которому порой приходится преодолевать себя в самых сложных обстоятельствах.

Горку мы миновали благополучно. Спустились с нее быстрым шагом и снова перешли на бег. Так, бегом, преодолели следующую горку, за которой была уже ровная дорога на добрых полтора десятка километров.

Где-то в середине этой дистанции я решил снова проверить профессора Горохова. При этом убедился, что и мой взвод уже начал нарушать строй, появилось двое отстающих, они бежали между взводом и Гороховым. Приблизившись ко мне, профессор попросил:

— Вот этих двоих мне пофамильно назовите.

Причин скрывать фамилии солдат я не видел:

— Самойленко и Максимов — тот, что ближе к вам…

— Самойленко и Максимов, — Горохов повторил, видимо, воспользовавшись микрофоном своего ноутбука и записав фамилии на диктофон, потому что проводить набор во время бега было неудобно. После чего, прямо у меня на глазах, подозвал рядового Максимова, что-то сказал и дал ему понюхать из своего флакончика. Солдат посмотрел на меня, спрашивая разрешения. Я никак не отреагировал. И он понюхал…

* * *

Я снова вспомнил о профессоре только тогда, когда пришло время поворачивать в обратный путь. Вообще-то, хотя марш-бросок у нас официально и называется пятидесятикилометровым, эта величина достаточно условная, строго дистанцию никто и никогда не измеряет. Так что бывает, что мы пробегаем больше, бывает — меньше. Это, по сути дела, не имеет никакого значения. Командир взвода вправе, почувствовав, что солдаты устают, повернуть в обратный путь в любое время. И потому, в отсутствии строгого соблюдения дистанции, мы обычно не разворачивались на месте, а делали определенный круг, чтобы плавно повернуть в обратную сторону.

Как правило, круг этот проходил по сложной пересеченной местности, имеющей множество препятствий в виде подъемов и спусков, ручьев и речек и даже болотистых мест, если такие поблизости находились.

Но это опять же был путь для солдат, а вовсе не для автомобиля «Волга», который мог отстать и застрять, а мы убежали бы, и некому было бы выталкивать автомобиль. Однажды мы даже выталкивали из болота застрявший там колесный трактор. Пьяный тракторист спал на пригорке неподалеку. Я сел за рычаги, а солдаты толкали тяжелую машину. Так мы всем взводом и вытолкали трактор на чистое место. Тракторист, когда проснулся, здорово этому удивился.

В этот раз я не стал поворачивать взвод туда, где «Волге» было точно не проехать. А решил совершить разворот прямо на дороге, на месте то есть. Сделать это было проще всего, дав команду:

— Стой! Кругом!

Так я и сделал. Таким образом, бегущие позади, то есть отстающие, оказались ведущими и должны были теперь задавать темп. А какой они могли задать темп, если раньше отставали?

И потому темп вынужден был снова задавать я, как командир. Я обогнал взвод и увидел бегущего впереди всех рядового Самойленко. Рядового Максимова, который раньше отставал на несколько шагов от Самойленко, видно не было, как не было видно и самого профессора Горохова. Только где-то впереди мигнули в темноте габаритные огни автомобиля. «Волга» въехала на вершину пригорка и сразу начала спуск. Габаритные огни пропали из вида.

Я поравнялся с Самойленко и спросил:

— Где наш представитель науки?

— В машину сел…

Признаться, я готов был слегка психануть, подумав о том, что профессор позвал с собой в машину и рядового Максимова, который с бегом не дружит. Не жалуется, бежит, но обязательно отстанет. Однако победители и отстающие всегда есть даже среди профессиональных спортсменов, и применять к солдату строгие меры я не считал необходимым.

Однако, если он оставил взвод на дистанции марш-броска и ушел с профессором в машину, хотя бы ненадолго, чтобы дыхание перевести, это уже было злостным нарушением дисциплины, то есть тем, что на армейском жаргоне называется «сачкованием». А это уже строго наказывается.

— А Максимов? С профессором? — снова поинтересовался я у Самойленко. Голос мой, должно быть, звучал строго, потому что я откровенно сердился.

Рядовой Самойленко поберег дыхание, не стал отвечать словами, но отрицательно покачал головой и большим пальцем показал себе за спину. Жест был красноречивый и понятный. Я обернулся, но различить лиц в темноте не мог. Позади нас, за нашими спинами, бежал, почти не перестраиваясь, весь взвод. Только командиры отделений, оказавшись после разворота позади, перебежали вперед.

— В строю? — удивился я.

Ростом Максимов высокий, обычно он стоит в числе первых в отделении. Чтобы вернуться на свое привычное место, Максимову требовалось приложить много сил, которых у него, как мне показалось, не было. И потому я не поверил, посчитав, что рядовой Самойленко желает «прикрыть» товарища.

Я на бегу включил на коммуникаторе внутривзводную связь и требовательно позвал:

— Максимов!

— Я! — отозвался рядовой. Но отозваться он мог одинаково и из строя взвода, и из машины. И потому я подал новую команду:

— Ко мне!

И тут же увидел, как из строя выступила в сторону высокая фигура и резко пошла в обгон взвода. Это был Максимов. И бежал он ко мне не со стороны машины. Удивиться было чему. Он бежал при этом так уверенно, как никогда не бегал.

— Давно он строй догнал? — спросил я у Самойленко.

— А как его при вас, товарищ старший лейтенант, профессор к себе подозвал, после этого и ломанулся, как лось. Я думал, вы видели…

Я не стал дальше расспрашивать Самойленко, поскольку солдат разговаривать на бегу не умел и половину слов глотал из-за неровного дыхания.

У меня сразу всплыла в голове сцена, в которой профессор давал Максимову понюхать содержимое своего флакончика. Да и сам он в начале бега нюхал. И невольно нынешние необычные способности Максимова к бегу я связал с этим профессорским флакончиком. Больше объяснить случившееся мне было нечем…

Глава первая

Догонять «Волгу» я не планировал, да это было бы бесполезным делом, хотя она не отдалялась и не спешила вернуться в расположение военного городка раньше нас. Главное, я убедился, что рядовой Максимов не катается в салоне автомобиля, когда другие совершают марш-бросок, и это было для меня, как командира, самым важным. Я вообще не люблю обмана, а это было бы прямым обманом.

Тем не менее уже ближе к завершению маршрута, когда оставалось пробежать по мосту, одолеть небольшой подъем, а дальше напрямую, без подъемов и спусков, добраться до ворот батальонного военного городка, я увидел, что «Волга» остановилась. Я бежал впереди взвода и потому первым поравнялся с машиной. Открылась, как я и предполагал, задняя дверца. Иначе машине не было бы смысла останавливаться, если бы она никого не дожидалась. А дожидаться она могла только меня. Едва ли Георгий Георгиевич желал поговорить с кем-то из солдат, с которыми не был знаком. Разве что хотел спросить что-то у рядового Максимова, но это он мог бы сделать и в казарме, не останавливаясь на дороге.

— Командир, — позвал меня профессор. — На пару минут…

— Сейчас, Георгий Георгиевич… — Я обернулся, дал указания старшему сержанту Лохметьеву продолжать маршрут в более высоком, финишном темпе, как обычно бывает под завершение дистанции, и не стал при этом объяснять, почему я сам сажусь в машину, а не бегу вместе со взводом. Это походило бы на оправдание. А командир никогда не должен оправдываться за свои действия. Это важный психологический момент. Пусть лучше солдаты ворчат, что я заставил их бежать, а сам на машине еду, чем они услышат мои оправдания. Оправдывается всегда только тот, кто свою вину чувствует. А командир прав, даже когда он не прав, — это закон воинской субординации, на котором вся армия держится. Так меня учили еще в училище. И научили…

Профессор Горохов подвинулся, освобождая место, я сел на заднее сиденье. И он тут же поставил мне на колени раскрытый ноутбук. Но не тот, с которым он бегал. Тот был черный, а этот темно-синий. Я посмотрел в монитор. Там был график со множеством синих кривых линий, в основном идущих параллельно друг другу по кривой траектории. И была одна красная линия, что сначала шла тоже параллельно синим, но на каком-то участке отклонилась и пошла по своей траектории, однако в дальнейшем резко изменила направление, выровнялась вместе со всеми, а потом, пересекая все синие, вышла наверх и пошла, расширяя существующий угол.

— Что это? — спросил я. — Извините, Георгий Георгиевич, но в ваших программах я ровным счетом ничего не понимаю. По количеству общих линий могу предположить, что каждая линия — это боец моего взвода. Это только навскидку, потому что количество линий я не считал. Наверное, и я там есть, и вы тоже…

— Из чего вы сделали этот быстрый вывод? — живо спросил Горохов, переглянувшись с человеком на переднем сиденье, что только что обернулся. Я узнал в нем одного из ассистентов профессора.

— Видно, что одна из линий прерывается раньше, чем другие. Это, видимо, ваша линия. Есть и вторая, что прервалась намного позже. Похоже, вот только что. Это, видимо, моя…

— Вы легко реагируете на события и умело делаете правильные выводы, — отметил профессор.

— А как иначе, — согласился я, — профессия обязывает. У нас без быстроты мышления выжить невозможно. В боевой обстановке умение быстро принимать решение часто становится критической величиной.

— Возможно… Только согласно последним исследованиям нейрофизиологов и нейролингвистов средний человек начинает действовать через тридцать секунд после того, как мозг оценит ситуацию. Я много лет работал со сборными командами в разных видах спорта. Там, естественно, собирались не среднестатистические люди. У них реакция несравнимая, реакция почти моментальная. Надеюсь, и у вас тоже, и у ваших солдат… Вас трудно отнести к среднестатистическому человеку, который больше, к сожалению, спит, чем заставляет мозг работать или обучаться чему-то.

— Я на это скромно надеюсь. Иначе мне нечего было бы делать во главе взвода! — проявил я соответствующую скромность в самооценке.

Горохов мою скромность или совсем не заметил, или принял как должное и вполне естественное. По крайней мере, своей реакции на мои слова не показал, даже спустя тридцать секунд.

— А вот красная линия… Обратите внимание, командир. Сначала она идет параллельно другим. Это до наступления усталости. Это рядовой Максимов, кстати. Потом начинает постепенно понижаться вместе с другой линией. Рядовой Самойленко… Они вместе отстали. Понижение кривой линии — следствие подступившей усталости, что было зафиксировано энцефалографом в шлеме. Это — я про наступление момента усталости говорю — было на ваших глазах, командир. И на моих. Вот моя линия. Она идет параллельно линиям всего взвода. Здесь, на графике, я объясню, не указывается, кто в каком месте бежит. Здесь фиксируется только физическое напряжение и способность к дальнейшей нагрузке. Кто раньше других устает, у того ниже кривая линия графика.

— Тогда, судя по графику, вы уставали не больше солдат взвода, если не меньше, поскольку ваша линия находится выше среднего уровня взвода, — сделал я вывод, который меня удивил.

— Да. Так оно и было. Я был в состоянии бежать всю дистанцию до конца и даже мог бы вас всех обогнать. И у меня не было бы необходимости переходить на быстрый шаг. Я мог бежать всю дистанцию, не чувствуя усталости, — уверенно, если не сказать, излишне самоуверенно и даже самонадеянно, заявил он.

Я в ответ только усмехнулся, профессор это заметил. Он вообще был, как мне показалось, человеком чувствительным. И попытался объяснить свою уверенность доступным мне языком, иначе говоря, «объяснил на пальцах», как с круглыми дураками общаются:

— Это не моя в общем-то заслуга. Не заслуга моего организма и никак уж не заслуга моей тренированности. Вы же заметили у меня в руке флакончик с дыхательным препаратом. Я позволил себе несколько вдохов, то есть тройную или четверную порцию. Этого было достаточно, чтобы я мог бежать.

— И что? — Я предпочитал быть не круглым, а по крайней мере «квадратным дураком», то есть «дураком в квадрате», и не желал верить во всякие средства, способные сделать из человека суперчеловека. Я все это считал ненаучной фантастикой. В свое время я интересовался этой тематикой. Пересмотрел много фильмов, перечитал несколько книг и даже имел удовольствие посетить несколько лекций по данной теме. В итоге я пришел к выводу, что возможно все, но только в неопределенном будущем, которое не станет нас дожидаться. Будущее вообще не любит ждать, оно постоянно уходит вперед на недосягаемое для нас расстояние. А пока, чтобы не ждать, следует усердно и усиленно заниматься физической и боевой подготовкой — в этом я видел единственный доступный способ воспитать из солдата настоящего, серьезного бойца спецназа.

— Потом, командир, вы же сами видели, что произошло с вашим солдатом — рядовым Максимовым… — Меня, признаться, раздражала его манера называть меня «командиром». Так водители обращаются к остановившим их инспекторам ДПС. А у меня есть фамилия-имя-отчество, прекрасно известные Георгию Георгиевичу. Если они ему не нравятся, может называть меня просто по званию. Вообще-то у нас в спецназе ГРУ присутствует в обиходе слово «командир». Так, для краткости, обычно называют офицеры младшего звена офицеров старшего звена. Это бывает элементом боя, таким же элементом, как и все другие. Во время боя допускалось назвать своего командира не по званию, а просто командиром. Для экономии времени. Так доходчивее. А тут человек посторонний… Мне это казалось излишней фамильярностью. — Вы сами прекрасно видели, после того как я дал Максимову понюхать флакон, только один раз. Он сразу обрел новое дыхание.

— Я, к сожалению, не видел этого момента. Я убежал чуть раньше, чтобы не отстать от взвода. Но мне сообщил рядовой Самойленко, что Максимов «ломанулся, как лось». У меня нет оснований не верить своему солдату, который подтверждает ваши слова. Значит, эта красная линия — это рядовой Максимов?

— Он самый. И только на основании первичного поверхностного анализа я могу сказать вам, командир, что рядовой Максимов, после того как понюхал стимулятор, стал в состоянии обогнать любого во взводе, в том числе и вас, и задать такой темп передвижения, который никто из вас бы не выдержал.

— А когда будут готовы результаты более широкого, развернутого анализа? — снова позволил я себе усомниться.

— Когда мы с коллегами полностью изучим показания приборов. Датчики снимали основные показатели работы мозга. Но работа мозга, хотя и позволяет судить о функционале того или другого бойца, все же не дает полной картины. Мало ли что может случиться. В графике можно отследить работу легких и сердца, на которые влияет содержимое моего флакончика. Но у человека во время такого бега могут начаться боли в печени или, скажем, вылезут какие-то старые травмы позвоночника. Всякое может быть… Полные данные могут показать функционал всех солдат взвода и нас с вами. Но для этого придется бегать в специальном костюме, которого у меня нет с собой в этой поездке.

— Понял. Буду ждать, — согласился я.

— Когда я распечатаю предварительные результаты, а я сделаю это сразу же после возвращения, их необходимо будет подписать. У нас это называется «Акт проведенных испытаний». Ваша подпись, командир, будет решающей визой.

— Только я подписываю любой документ, предварительно внимательно изучив его…

— Я разве возражаю?

— А что такое было в вашем флакончике, Георгий Георгиевич? — не выдержал я.

— Это стимулятор. «Стимулятор Горохова», как я его называю. Воздействует напрямую через мозг на различные центры нервной системы. В зависимости от ситуации, от предстоящих действий можно подготовить различный состав и воздействовать на различные центры, хотя есть и общий рецепт.

— И что? Достаточно понюхать, и появляются небывалые возможности?

Профессор задумался только на пару секунд. Потом спросил меня:

— Вы знаете, что такое ароматерапия? Знаете, на чем она основана?

— Весьма приблизительно. Я к медикам стараюсь не обращаться, а это же что-то из медицины. А на чем ароматерапия основана — для меня это вообще, грубо говоря, «темный лес». Ни малейшего понятия не имею. Да мне это при моей профессии и не требуется, честно говоря.

— Ароматерапия — это методика лечебных действий. Я могу только порадоваться за вас, командир, что вам не приходится к врачам обращаться, но все мы под Богом ходим, и потому не следует зарекаться! А основана ароматерапия на лечении запахами. Преимущественно приятными, хотя это и не обязательное условие. Ученые, работающие в области мозговой деятельности человека, давно обратили внимание на тот факт, что из всех чувств — зрения, осязания и прочих — особняком стоит обоняние. То есть запахи. Запахи входят в мозг напрямую и так же напрямую воздействуют на него…

— То есть, если у человека болит печень или, скажем, он страдает от язвы желудка, ему предлагают лечить мозг? — спросил я.

— По большому счету дело так и обстоит, поскольку именно мозг управляет всеми органами человека. Вот вы, как и абсолютное большинство людей, считаете, что вы собой управляете. Но специалисты по нейропсихологии, а это с некоторых пор отдельная наука, только рассмеются над вашим утверждением. Вами управляет ваш мозг. И не мозг по большому счету является органом вашего тела, а вы являетесь оболочкой, в которой мозг живет. Извините уж, командир, что я вынужден принизить значительность вашей личности, но ваш мозг живет самостоятельной жизнью, а вы только подчиняетесь ему. Я вам это со всей ответственностью заявляю. Однако, помимо управления всеми вашими поступками, у мозга есть еще множество других функций. Таких как, я уже сказал только что, управление органами вашего тела. Например, той же печенью или желудком. Даже вашей походкой управляет мозг. И многие психотерапевты даже по походке человека в состоянии определить у него то или иное психическое заболевание.

— Я по своей природной наивности, Георгий Георгиевич, почему-то всегда считал, что мной управляет мое собственное сознание, — не слишком убедительно возразил я.

— Считайте на здоровье, — согласился Горохов. — Можете даже считать, что вами ваша душа управляет. Но сначала попытайтесь дать мне точную научно обоснованную формулировку сознания. Что это такое?

— Откуда же я могу знать. Это прерогатива ученых — давать формулировки.

— А никто из ученых не может точно этого сказать, как не может определить, где в теле жилище сознания, где жилище души… Вот где мозг находится, мы знаем. Более того, мы знаем, что мозг, говоря современным компьютерным или полукомпьютерным языком, это — гиперсеть гиперсетей, а не те два полушария, о которых мы ошибочно говорили еще несколько лет назад. Одно — гуманитарное и чувствительное, второе расчетливое, почти математическое. Еще недавно это не подлежало сомнению, однако нашлись люди, которые усомнились, и сейчас бытует мнение о более сложной системе мозга. Ему постоянно нужна энергетическая подпитка. У взрослого человека один только мозг «съедает» двадцать пять процентов всей получаемой организмом энергии. А остальное он самостоятельно, не спрашивая ни человека, ни его сознание, распределяет между различными органами тела, кому сколько требуется. И потому можно однозначно и уверенно говорить, что мозг управляет человеком, а не человек мозгом. Что мозг решит, то человек и выполняет. А решает он самостоятельно. Опять с сознанием не советуясь. Но вернемся к ароматерапии. Единственный сигнал, который мозг воспринимает как обязательный к исполнению, — это сигнал, подаваемый обонянием. На этом ароматерапия и работает. Опытным путем было установлено, какие участки мозга за работу какого органа отвечают. Также опытным путем устанавливалось воздействие на этот участок определенной структуры запаха. С этого и началось лечение. И не только лечение, но и прямое воздействие, как вы сами, командир, сегодня убедились на примере рядового Максимова. Моя работа по большому счету выросла из ароматерапии, хотя и перестала быть собственно терапией, в привычном понятии этого термина.

— Возможно, Георгий Георгиевич, возможно, — не стал я отрицать того, что своими глазами видел. — Вам это известно гораздо лучше, чем мне. Я тоже вижу практическую возможность применения таких методов. И готов вам помогать в ваших изысканиях…

Я ни на что не купился, я просто увидел старание человека добиться результата и готов был ему оказать в этом посильную помощь.

— Всего вы видеть еще не можете, потому что просто не знаете этого. Я вам сейчас расскажу историю, как Константин Егорович, — профессор Горохов кивнул в сторону сидящего на переднем пассажирском сиденье человека, — после того, как попытался испытать препарат на себе, умудрился в центре Москвы вляпаться в криминальную историю, когда киллеры на его глазах хотели убить одного известного бизнесмена. Константин Егорович, человек сугубо мирный, хотя в молодости и служил в морской пехоте, умудрился не только свалить двух киллеров, третьего застрелил охранник, но и, в дополнение к этому, схватил один из пистолетов и выстрелил с дальней дистанции в раскрытое окно дома через дорогу, откуда собирался стрелять снайпер. Таким образом, не умея стрелять из пистолета, впервые в жизни взяв его в руки, Константин Егорович застрелил и снайпера, и его помощника с предельной для пистолетной стрельбы дистанции. И все это, у нас в лаборатории не возникло сомнений, было связано с действием препарата, который наш коллега испытал на себе. Он ведь не знал, в какую ситуацию ему суждено попасть. После приема препарата занимался обычным решением математических задач. А когда пошел домой, такое случилось…

— Вы рассказываете интересные вещи, Георгий Георгиевич, — сказал я. — Кажется, в Интернете я встречал эту историю. Так это был Константин Егорович? — Я посмотрел на ассистента профессора с повышенным уважением. И меня даже его старенькие неуклюжие очки в роговой оправе не смутили. — Я впечатлен, признаюсь, и готов, как уже сказал, вам помогать… И даже попытаюсь недоверчивость нашего комбата перебороть. Короче говоря, можете на меня рассчитывать, Георгий Георгиевич.

— Вот это, командир, главное, для чего я сегодня с вами побежал… — признался Горохов. — Не зря бежал, значит.

Я уже, кажется, перестал обижаться на обращение «командир». Наверное, профессору Горохову нравилось произносить это слово, и он его произносил. Это была его слабость. А я умел прощать чужие слабости, понимая, что у меня у самого различных слабостей полный маршевый рюкзак наберется…

* * *

Мы уже находились на территории поселка, в котором стоял наш батальонный городок, когда навстречу «Волге» пробежал еще один взвод нашей роты — шестой. Тот самый взвод, у которого первоначально в расписании значился этот марш-бросок и вместо которого побежали мы. Вчера после ужина начальник штаба сообщил мне, что поменял расписание, и моему взводу предстоит, в соответствии с новым графиком, с утра преодолеть дистанцию марш-броска. Что послужило поводом к смене расписания, начальник штаба объяснять не стал, а я не стал уточнять. Мало ли какие у инструкторов, проводящих во взводах занятия, могут быть обстоятельства. Это только марш-бросок не требует дополнительного специалиста-инструктора, да еще, может быть, «рукопашка», хотя и там часто без инструктора, бывает, не обойтись. Да и существенной разницы я не видел. Что в новый, обозначенный расписанием день бежать, что через день, как значилось в расписании раньше, — бежать все равно пришлось бы.

Но у меня откуда-то появилась мысль, что в этот раз расписание сменили преднамеренно и вне зависимости от занятости инструкторов. Комбат пожелал, чтобы профессор Горохов побежал именно с моим взводом. Почему? Мне подумалось, что подполковник Лихоедкин посчитал меня наименее сговорчивым и даже, может быть, наиболее упрямым среди других командиров взводов. По крайней мере, самым несговорчивым. И комбат рассчитывал, что Горохову не удастся найти со мной общий язык.

Автомобиль я покинул только перед самыми воротами, метров семьдесят не доехав до них, но вовсе не для того, чтобы показать кому-то, что я вместе со взводом всю дистанцию преодолел. Для меня эта дистанция была привычной, и ни у кого не возникло сомнений, что я могу с марш-броском не справиться. Кроме того, мне было абсолютно безразлично, что обо мне кто-то скажет или подумает. Просто я закончил разговор с профессором Гороховым, попросил остановить машину, вышел, дождался взвода и занял свое место во главе подразделения.

Ворота военного городка при нашем приближении распахнулись, и взвод пробежал в направлении казармы. После марш-броска перед следующими занятиями взводу обычно дается время, чтобы принять душ и отдохнуть. Я тоже принял душ и, выйдя в казарму с полотенцем в руках, увидел, что профессор тоже вернулся сюда же, хотя у него, как и у его ассистентов, была своя комната в штабной гостинице.

Георгий Георгиевич явно кого-то искал. Предполагая, что меня, я сам направился к нему. И не ошибся. Я на ходу вытирал полотенцем волосы. Они у меня хоть и короткие, тем не менее не слишком приятно, когда выходишь на улицу, а волосы сразу замерзают. Несмотря на то что температура на улице в последнюю неделю держалась в районе десяти градусов, этого могло хватить, чтобы застудить голову. И хотя я человек крепкий, закаленный и не имею склонности к простуде, все же предпочитаю лишний раз не рисковать. Тем более что голова — это инструмент офицера. Можно получить тяжелое ранение в руку или ногу, это не помешает вести бой. А с ранением в голову офицер, как правило, из боя выбывает.

Я посмотрел на профессора, вспомнил его речь и тут же сам себя поправил: не голова является инструментом офицера, а его мозг. Возможно, если верить утверждениям Горохова, именно мозг и является для каждого офицера главным «командиром».

— Меня ищите, Георгий Георгиевич? — поинтересовался я.

Он вынул из папки несколько листов принтерной распечатки, в том числе графики, которые я никогда не любил и предпочитал с ними не работать.

— Вы, наверное, забыли, что нам следует подписать акт испытаний. — Горохов словно пригрозил своими бумагами.

— Это, видимо, вы забыли, что имеете дело с офицером спецназа ГРУ, у которого один из главных рабочих инструментов — память. Я все помню, только вы не сказали, когда их распечатаете. Если уже распечатали, я, как и предупреждал, сначала все прочитаю, потом приму решение, подписывать или не подписывать.

— У вас есть сомнения относительно правильности моих выводов?

— Как я могу предположить, есть у меня сомнения или нет, если я даже не знаю сути этих выводов? Давайте я сначала прочитаю.

Я провел профессора в офицерский кубрик. Обычно каждый кубрик в большом общем помещении отводится на отделение какого-то взвода. Но есть два офицерских кубрика, где время от времени, когда, например, ожидается объявление тревоги или идет подготовка к предстоящей операции, офицеры роты обитают и даже ночуют. Офицерские кубрики, в отличие от солдатских, рассчитаны на четырех человек и имеют в дополнение еще письменные столы, розетки подключения к Интернету и внутренние телефоны. Время от времени кто-то из командиров взводов приносил в кубрик свой ноутбук. У меня ноутбука на было, дома был только стационарный большой компьютер. Потому мы с офицерами сбросились и купили себе общий компьютер. Он был не самым мощным, но нам его вполне хватало.

Именно там я и уселся за стол, чтобы прочитать акт, составленный скорее всего не самим профессором Гороховым, а его ассистентом.

Чтобы проверить себя, я спросил:

— Текст акта вы составляли?

— Когда бы я успел…

— Константин Егорович?

— Да. Он, если видели, еще в машине данные вносил. Во время проведения экспериментов Константин Егорович умеет быть незаменимым человеком. Все делает заранее. Кажется, и сам текст акта вечером еще приготовил, и только внес в него конкретные данные… Не случайно он называется экспериментальным ассистентом. Не должность его экспериментальная, а он работает только во время проведения самого эксперимента. В другое время он преподает в университете.

Глава вторая

Текст акта я прочитал предельно внимательно. Даже более внимательно, чем обычно читаю внутрибатальонные документы, которые приходится время от времени подписывать. Там все знакомо, а здесь что-то новое, отсюда и внимательность. А отключаться от окружающего мира ради соблюдения внимательности я научился давно. Что-то бесконечно говорил профессор Горохов, даже что-то спрашивал, а я его не слушал, я читал. И, только прочитав все до конца и еще раз рассмотрев график, который я начал понимать, как необходимый, подтверждающий результат эксперимента документ, я поставил в нужной графе свою короткую, совсем не размашистую подпись. Подписи самого профессора Горохова и его ассистента под актом уже стояли.

— Дополнения или возражения будут? Если есть, сразу говорите, мы внесем их в раздел «Особое мнение». Он пока пуст…

— Нет. Ни возражений, ни дополнений…

— Осталось только утвердить акт у подполковника Лихоедкина. Самое сложное.

— Если возникнут вопросы, вызывайте меня, — выразил я согласие, которого Горохов, видимо, и добивался, это я понял по радости, промелькнувшей в его глазах. Но он желал, похоже, большего.

— Как вы думаете, до занятий по рукопашному бою нас могут допустить?

— Это вопрос не моей компетенции. — Я сделал «ход конем», протягивая профессору подписанные экземпляры акта.

Он аккуратно сложил листки, я вытащил из ящика стола прозрачный пластиковый файл и протянул Горохову. Он поблагодарил и убрал в него документы.

— Я собрался с собой файлы привезти. Но, как всегда, забыл.

— Память подводит?

— Скорее не память, а рассеянность. С памятью у меня все в порядке даже с астрологической точки зрения. У меня жена, извините, астролог, ей доступны многие понятия, которые мне неведомы.

— А за что вы извиняетесь? За то, что жена астролог? Если хороший астролог — это здорово. Некоторым за всю жизнь так и не удается встретиться с хорошим астрологом…

— Она хороший астролог, так, по крайней мере, о ней говорят. Мне она объяснила, что моя память обуславливается соединением Луны и Сатурна в моей натальной карте[2]. А рассеянность только тем, что я родился под знаком Близнецов, но у меня в карте поврежденный и плохо аспектированный Меркурий, мой управитель.

— Мне это, не знаю уж, к счастью или к сожалению, ничего не говорит. А сам я предпочитаю свою память тренировать специально для этого разработанными методами, как и другие офицеры спецназа.

— Я допускаю определенную эффективность таких тренировок, — согласился профессор. — Но приведу вам один простой пример. Моя единственная дочь — художник. Наверное, даже неплохой художник. По крайней мере, так про нее говорят. И ее муж — тоже художник. Но он — художник, что называется, от Бога, а она от обучения. И я вижу существенную разницу между их работами. И это, как я считаю, аналогия с тренировками по развитию памяти. Хотя существуют, наверное, и определенные методы прямого воздействия на мозг. На определенные зоны мозга. Надо навести справки. Если такой методики нет, ее следует разработать. Это как раз мой профиль. Вы, командир, дали мне хорошую подсказку. Благодарю. А сейчас я иду к подполковнику Лихоедкину. Если что, он вам позвонит. Он знает ваш номер?

— Он знает номера сотового и внутреннего телефонов. Пусть по любому из них звонит. В крайнем случае можно позвонить дневальному по роте. Дневальный даже в душе найдет и вызовет…

* * *

Я отправил взвод на занятия по теории минного поиска. Там мое присутствие было необязательно. Инструктору могли при необходимости помочь и замкомвзвода старший сержант Юра Лохметьев, и штатный сапер взвода младший сержант контрактной службы Рашид Шарифисламов. Оба они в минном деле разбирались хорошо. Зря, что ли, Лохметьев раньше занимал должность штатного сапера?

Сам же я, сидя за столом в кубрике, ждал звонка комбата и даже подготовил речь в поддержку эффективности методики профессора Горохова. Я не намеревался ничего придумывать, я хотел говорить только о фактах, которым был свидетелем. Но звонка все не было и не было. И я уже подумал, что комбат настолько резко отверг все варианты сотрудничества с профессором Гороховым, а от него можно было ждать и такого поворота, что Горохов совершенно забыл о желании пригласить меня в помощники. Или же, наоборот, подполковник все без вопросов подписал, поскольку мне доверял, неоднократно представляя меня как лучшего в батальоне командира взвода, и мою подпись оценил. Вообще репутация в армии значит больше, чем на гражданской службе. Моя репутация всегда была безупречной.

Я уже намеревался уйти в штабной корпус, где в специализированной аудитории, привычно называемой «классом», проходили занятия моего взвода. Аудитория располагалась на втором этаже. Я прошел мимо стойки дежурного и уже ступил на лестницу, когда в чехле на поясе у меня зазвонил смартфон. Одновременно меня окликнул дежурный, выглянув из дверей своего кабинета:

— Кряквин! Олег Анатольевич, тебя начальник штаба разыскивал. Загляни к нему. Он пока на месте. Правда, у него сейчас в полном составе оперативный отдел…

Начальник штаба сидел в кабинете рядом с комбатом, то есть на третьем этаже, и потому я продолжил подъем, одновременно вытаскивая смартфон, который застрял в жестком чехле. Я посмотрел на определитель номера. Звонил комбат.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Старший лейтенант Кряквин. Слушаю вас…

Отвечал я громко, чтобы и дежурный слышал. Но комбата мой голос смутил:

— Чего орешь? Я не глухой. Ты где сейчас?

— В штабном корпусе. Поднимаюсь по лестнице.

— Сразу ко мне поднимайся. Срочно.

Голос звучал категорично и не позволял заглянуть в аудиторию на втором этаже. Впрочем, там и без меня все было хорошо.

— Есть, сразу к вам подниматься, товарищ подполковник.

Может быть, я догадался, может быть, просто почувствовал — это со мной тоже время от времени случается, — что начальник штаба батальона и комбат разыскивали меня по одному и тому же поводу и отсутствие звонка от подполковника Лихоедкина, вызывающего меня в помощь профессору Горохову, тоже как-то с этим связано.

На втором этаже штабного корпуса, только не в том крыле, где располагалась специализированная аудитория обучения минному делу, находилась и батальонная штабная гостиница, состоящая всего из трех комнат. Скорее всего профессор Горохов был в настоящий момент там. Но я вовсе не намеревался его посещать и даже, пересекая площадку второго этажа, откуда коридор просматривался в обе стороны, поспешил, опасаясь, что Горохов может в самый неподходящий момент выглянуть из своей комнаты и, заметив меня, позвать ради пустяковой болтовни. А меня ждал комбат, к пустяковой болтовне склонности не имеющий. Обижать профессора, памятуя его детскую улыбку, не хотелось, но приказ комбата есть приказ. И я в любом случае поспешил бы по приказу, а не по зову Горохова.

Но, чтобы попасть в кабинет командира, мне следовало пройти мимо распахнутой двери кабинета начальника штаба. Я проскочил мимо нее быстро, успев только мельком заметить мудрые офицерские задницы, торчащие над столом. Мудрые офицерские головы в это время склонились над картой. Мне не хотелось, чтобы меня заметили из кабинета до того, как я посещу комбата.

Я постучал в дверь подполковника, но не услышал приглашения. И тогда понял, почему была открыта дверь в кабинет начальника штаба — комбат находился там. Но мой стук в дверь он все же услышал и вышел в коридор, недобро кивнув мне, из чего не трудно было сделать вывод, что комбата достают какие-то проблемы.

Лихоедкин рукой остановил мой доклад, когда я уже воздуха в рот набрал, чтобы начать говорить. Открыл дверь и запустил меня в кабинет. Сам тяжелой походкой вошел следом.

Я скромно шагнул в сторону, пропуская его к столу. Садиться на стул у меня намерения не было. Званием и годами, как говорится, еще не вышел.

— Ну что, Кряквин, тебя, говорят, «ксендзы одолели»[3]?

— То есть, товарищ подполковник? — не понял я.

— Ну, может, не ксендзы, так ученый люд… Для меня они все одним миром мазаны… Ученый люд на тебя прочно насел, у попов научились, и ты сдался. Так я ситуацию вижу…

— Не совсем верно, товарищ подполковник. Я согласился с написанным в акте только потому, что сам убедился в действительности фактов и в действенности «стимулятора Горохова», как он называет свой препарат. А про «подвиги» Константина Егоровича — это экспериментальный ассистент Георгия Георгиевича — читал еще раньше в Интернете.

— Ну, именно из-за подвигов его ассистента Горохова к нам и прислали. Порекомендовали помочь и извлечь, если можно, пользу. Ладно. Значит, ты подписал акт в добровольном порядке, в здравом уме и твердой памяти, никто на тебя не оказывал давления, никто пистолет к затылку не приставлял, и свою подпись отзывать ты не собираешься даже под моим давлением. Так?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Хорошо. Я знаю, что ты человек упрямый и насильно заставить тебя подписать документ практически невозможно. За что и уважаю. Люблю, когда подчиненные свое мнение имеют. Тогда другой вопрос. Переедем, грубо говоря, резко в другую колею, то есть на другую тему поговорим. Ты с Северного Кавказа со своим взводом когда вернулся?

— Через неделю будет два месяца, товарищ подполковник.

— Нервное напряжение во взводе еще присутствует?

Нервное напряжение является обязательным сопутствующим элементом участия в боевых действиях. Сложно и под пулями находиться, и самому убивать. Особенно если убивать приходится в первый раз. Я встречал солдат, которых после этого даже рвало. Второе, может быть, еще сложнее и в области нервного напряжения. Долго потом чужая смерть снится. Это прекрасно знали и я, и командир батальона.

— Думаю, уже нет. Солдаты вошли в нормальный ритм занятий, по которым можно определить внутреннее состояние солдат. Не сразу, конечно, получилось, недельку собирались. Потом все пошло как полагается. Но это, как вы, товарищ подполковник, хорошо знаете, со всеми бывает, кто из боевой командировки возвращается. Беда в том, что там, в военном городке, нет возможности занятия проводить. И эта командировка, несмотря на опасность, для солдат как отпуск. Расслабляет сильно. Сильнее, чем нагружает. А после расслабления, тем более такого длительного — полугодового, в естественный ритм войти бывает сложно. И даже приказной порядок здесь не всегда работает.

— Я не про то спрашиваю. Я спрашиваю про общее самочувствие солдат…

— В норме самочувствие.

— А сам как? Тоже в норме?

— Я — офицер, а офицер обязан всегда быть в норме.

— Значит, снова на Северный Кавказ в краткосрочную командировку сгонять сможешь?

— Со взводом?

— Естественно. От одного тебя в данной ситуации толку будет мало. Извини уж, что я так откровенно говорю. Но так оно и есть…

— Я, товарищ подполковник, еще и с ситуацией не знаком. Но вместе со взводом могу отправиться в командировку хоть сегодня.

— Сегодня не надо. Лучше завтра или даже послезавтра. Так оперативники просчитывают. Кроме того, тебе или кому-то из твоих бойцов предстоит пройти короткое обучение работе с новой техникой, а твоему саперу придется изучить, возможно, новую мину. Там, на месте, уже есть взвод твоей роты, который тебя в сводном отряде сменил. Старший лейтенант Простолюдинов. Им операцию следует проводить сложную, многоходовую, против опытной банды, вернувшейся из Сирии, а в сводном отряде своих сил не хватает — все в разгоне по разным республикам. В Москве в курсе дела. Сначала хотели запросить взвод из Моздока. Те рядом базируются. Думали, так оперативнее получится. Но позже просчитали, что запас времени имеется. А потом вообще решили, что смененный взвод, твой то есть, уже отдохнул и обстановку забыть еще не успел, следовательно, может сориентироваться лучше других. Кроме того, вы с Простолюдиновым из одной роты. Вам легче понять друг друга в боевой обстановке.

— Мы в армии, товарищ подполковник. Как только поступит приказ, сразу будем готовы.

— Как только оперативный отдел заключение подготовит, я тебя вызову. Или начальник штаба. Будь готов. Или по вопросу обучения вызовем, как только специалист прилетит. Специалиста из Москвы самолетом должны отправить. Что за специалист, пока говорить не буду. А наша проблема вот в чем. И проблема серьезная. Мне звонили только что из Москвы. Сам командующий звонил, а на него, как я понял, давят из Генерального штаба…

— «Стимулятор Горохова»? — догадался я.

— Точно так. И не только это. Вообще просят профессора со всей его командой, а их, как ты знаешь, трое, взять с собой в командировку. Ученые могут пригодиться и в освоении новой аппаратуры, с которой тебе предстоит работать.

— Исключено! — проявил я категоричность. — Сотрудничать с профессором я могу. Могу даже взять с собой что-то из его аппаратуры и по возвращении предоставить ему полный отчет. Но охранять его там в дополнение к основной задаче — это слишком даже для спецназа ГРУ.

— Это слишком особенно для спецназа ГРУ, где боевые действия часто ведутся уникальными методами… — добавил подполковник. — Я обещал командующему поговорить с тобой, как с командиром взвода, а потом перезвонить ему. Приказать тебе я не имею права. Я прямо сейчас и перезвоню… А ты иди пока… Можешь к Горохову на второй этаж заглянуть. Он уже в курсе дела. Обговори с ним варианты — чем ты можешь быть ему полезным в его работе. Но ни на какие уговоры не поддавайся. Иначе командующий подумает, что это не твое решение, а мое давление… По пути можешь что-нибудь у начальника штаба и оперативников спросить. Там хотя бы главные условия объяснят. Все данные у майора Жандармова. Что на мое имя прислали, я все ему передал…

* * *

Хорошо зная, насколько планы оперативников бывают оторванными от действительности, существующей где-то там, в отдалении, на относительно неблизком Северном Кавказе, даже если планы составляются через военный Интернет совместно с оперативным отделом базирующегося в Дагестане сводного отряда спецназа ГРУ, где оперативники тактику операций тоже разрабатывают у себя в голове, а не среди горных ущелий и хребтов, я сначала подошел к двери соседнего кабинета. На сей раз она уже была плотно прикрыта, а мягкая обивка с уплотнителем не позволяла услышать, о чем за дверью говорится. Командир батальона вышел и за собой дверь закрыл с присущей ему аккуратностью. А прежде оставлял ее открытой с единственной целью — меня не пропустить мимо. И не пропустил.

Я постучал, как обычно, в дверной косяк, потому что стучать по самой двери можно только кулаком, иначе обивка не позволит стук услышать. А стучать кулаком в дверь начальника штаба допускалось только в случае сильного пожара в здании или ядерной войны, что в моем понятии однозначно.

Майор Жандармов при довольно небольшом росте имел весьма солидный раскатистый бас, которому могли бы позавидовать режиссеры всех оперных театров. И его разрешение я услышал сразу — открыл дверь и шагнул через порог.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал я сдержанно.

— На ловца, как говорится, и зверь… — оценил начальник штаба мое появление. — Даже самый лютый. Ты у нас не лютый, Олег Анатольевич?

— Никак нет, товарищ майор. Я даже смирный и иногда выгляжу скромным. Но только иногда и только выгляжу. Это обманчивое впечатление…

Это с комбатом было невозможно разговаривать таким тоном. С начальником штаба такое позволялось, тем более что он сам подобный тон задавал и поддерживал.

— Я рад, что мои подчиненные офицеры обладают достаточным запасом скромности. — Майор показал мне на свободный стул: — Присаживайся, тебе кое-что, вероятно, комбат уже сообщил, и у тебя наверняка вопросы возникли. Задавай, я рискну ответить, если смогу.

— Товарищ подполковник только поинтересовался, в состоянии ли мой взвод снова отправиться в командировку, кстати, предельно краткосрочную, на Северный Кавказ, а все остальное узнавать отправил к вам, товарищ майор.

— А сам?

— А сам звонит командующему.

— По поводу Горохова?

— Так точно. По поводу профессора.

— Так ты решил взять его команду с собой?

— Я отказался категорически, хотя понимаю, что могут и приказать, и тогда я никуда не денусь. Но это, на мой взгляд, будет самым скверным для взвода вариантом. Я бы предпочел на себе тащить аппаратуру профессора, будь ее хоть три мешка, и сам бы на ней работал, сохраняя все данные до возвращения, лишь бы не брать с собой людей, которые бой вести не обучены и которых солдатам придется еще и защищать. Я много раз слышал о таких вариантах, и часто дело заканчивалось тем, что солдаты собой прикрывали тех, кого охраняли. Я же за все время своей службы и за пять командировок в район боевых действий потерь во взводе еще не имел. И надеюсь, что не буду.

— Я такое отношение к солдатам могу только приветствовать, — согласился начальник штаба. — Но ты пришел ко мне не ради этого разговора. Итак, в общих чертах представляю тебе план предстоящей операции с введением в общий курс дела и в сложившуюся обстановку. Ты, Олег Анатольевич, знаешь, чем отличается сирийская война от большинства других войн, что идут в настоящее время? Характерная особенность. То, что не свойственно, скажем, всем твоим операциям в Дагестане, хотя это в небольших дозах встречалось во время обеих чеченских войн, но ты тогда еще не служил…

— Я в Сирию, товарищ майор, ездил только в качестве конвоя с грузом и в боевых действиях участия не принимал. Приплыли мы, груз сдали и в обратный путь отправились самолетом. Я даже пределы порта покинуть своим ходом возможности не имел. Город видел только из окна автобуса, когда нас перевозили из морского порта на аэродром. Точно так же и мои солдаты. Со мной только второе отделение взвода было, если помните.

— Ну, если не знаешь, могу сообщить даже не под великим секретом. Боевики ИГИЛ, как и другие группировки, широко применяют строительство подземных ходов. Используя эти ходы, которых боевики вырыли великое множество, они в отдельные опасные моменты могут оказаться в тылу правительственных войск. Конечно, танки и другую технику по подземному ходу перебросить невозможно, и потому они в состоянии наносить только короткие и острые, при этом весьма болезненные удары, но не в состоянии нанести значительный вред сирийской армии. Решающих действий предпринять не могут.

— Это я слышал, товарищ майор, — согласно кивнул я. — Такая практика существует и у палестинцев, которые никак не могут с Израилем территорию поделить. У палестинцев уже много веков существует практика строительства подземных галерей. Говорят, это известно и изучено еще со времен Крестовых походов.

— Не берусь судить о Крестовых походах, знаю только, что во Вьетнаме американцы из-за множества партизанских подземных галерей чувствовали себя весьма некомфортно. В Корее… Подземные галереи Северной Кореи уже несколько десятилетий не дают покоя ни самим южным корейцам, ни американцам. Большие специалисты по подземным ходам в годы Второй мировой войны были японцы.

— Слышал я, что в Афганской войне тоже что-то такое было. — Я показывал, что тоже могу добавить слово в общий перечень.

— Там была несколько иная обстановка. Моджахеды, конечно, тоннели тоже копали, но не так часто. Чаще они пользовались кяризами. Знаешь, что это такое?

— Насколько я помню из курса по тактике партизанской войны, это система оросительных каналов, прикрытая от испарения настилом и присыпанная землей. Использует в основном сезонную талую воду, стекающую с гор, — показал я, что нас тоже чему-то в училище обучали. И я не все еще умудрился забыть.

— Ты правильно помнишь. В Афганистане их выкапывали веками, создавая под землей целые водохранилища, где «духи» потом строили острова, на которых устраивали свои склады с оружием и амуницией. А сами кяризы использовали для оперативного скрытного перемещения живой силы. По колено в ледяной ледниковой воде заходили нашим войскам в тыл и внезапно атаковали. Только позже всем нам небезызвестный полковник Владимир Васильевич Квачков, который тогда командовал отдельной пятнадцатой бригадой спецназа, на своем полигоне в Чирчике построил целую сеть кяризов, и солдаты, перед отправкой в Афган, обучались ими пользоваться. Тогда же были созданы специальные курсы по уничтожению подземных коммуникаций. Я не совсем в курсе, чему там обучали, знаю только, что путем последовательного подрыва двух противотанковых мин создавали так называемый стереофонический эффект — то есть нагнетали в тоннелях смертоносное сверхдавление, которое человек выдержать не мог.

Майор неторопливо налил из графина стакан воды, выпил и только после этого продолжил:

— Вообще, военные эксперты многих стран относят тоннельные войны к военным действиям четвертого поколения[4], когда наряду с традиционными боевыми операциями тоннельным войнам уделяется значительное внимание. И многие армии мира просто теряются, не зная, как с этим бороться. Наша армия имеет и афганский опыт, и опыт Грозного, когда при штурме города террористы широко использовали сеть тоннелей под городом, чем нанесли российским войскам существенный урон. Но факт тот, что за одного битого двух небитых дают. Мы уже знаем, как с этим быть. Наш потенциальный противник на данном этапе о нашем опыте не догадывается. Именно этим объясняется присылка из Сирии в Дагестан целых двух отрядов террористов, которые там, в Сирии, как раз и специализировались на устройстве тоннелей. Спасибо сирийской разведке, она нас предупредила вовремя. А нам в помощь обещали выслать специалиста по кяризам, прошедшего Афган. Чтобы поучил нас уму-разуму. Не знаю вот, принимать или отказаться. Тогда его напрямую в Дагестан отправят. Как думаешь, нужен он нам?

— Я, товарищ майор, еще не совсем понял, о чем идет речь, и не могу ничего подсказать. Но если два отряда прислали в Дагестан, то и специалисту, думаю, дорога туда же лежит.

— Здесь ты прав. Но нас это дело касается непосредственно…

Глава третья

— Значит, нам предстоит под землю лезть? — спросил я напрямую, к удивлению майора, не демонстрируя буйной радости.

— Придется. В обязательном порядке. Но я тебе еще, как ты верно заметил, не все рассказал. — Начальник штаба наклонил крупную породистую голову: — Слушай внимательно, Олег Анатольевич.

— Я весь внимание, товарищ майор.

Сосредотачиваться, то есть концентрировать внимание на чем-то конкретном, я был хорошо обучен, как и любой офицер спецназа ГРУ. У нас этому всегда уделяется большое внимание. Причем помимо общих занятий мы всегда занимаемся еще и самостоятельно. Даже дома, когда появляется свободное время.

— Началось с того, что между селом, где проходил местный праздник, и горным массивом, ожидая нападения банды, которую местные жители уже замечали несколько раз, был выставлен кордон из полицейского спецназа. Обыкновенная засада. Нельзя не заметить, что засада была хорошо подготовлена, бойцы даже оборудовали небольшое минное поле на единственном возможном проходе. Обойти засаду было невозможно. Разве что по воздуху пролететь. Там конфигурация гор такая, что путь есть только один. Другого даже люди, что всю жизнь там прожили, не знают. А банду на праздник ждали. Были сигналы, что они пожалуют.

И они пожаловали. Причем таким значительным составом, что одна половина вошла в село, где перебила почти все местное руководство вместе с полицией, а вторая атаковала в спину полицейский кордон и уничтожила одиннадцать полицейских спецназовцев. Четверо оставшихся в живых отступили и попали на собственноручно выставленное минное поле. Короче говоря, вся засада погибла — пятнадцать ментов. Впрочем, что у бандитов есть значительные силы, в полиции подозревали. И потому держали «под парами» вертолет с подмогой в составе взвода. Говорят, подозрения вызвало отсутствие связи с засадой. До этого короткие сеансы проводились каждые десять минут. А потом в какой-то момент засада не ответила. И вертолет сразу вылетел. Когда они уже были в воздухе, кто-то из села сумел дозвониться и сообщить о том, что случилось. В вертолет была дана радиокоманда перекрыть возможные пути отступления банды в ущелье. Причем не было известно даже, в какое из ущелий они будут уходить. Вертолет пролетел над всем возможным районом отступления и никого не нашел. Бандиты как сквозь землю провалились. Причем значительным числом.

— Под землю и провалились, — констатировал я, уже точно зная, что говорю. — И не провалились, а спокойно ушли…

— Да, ушли, — согласился майор Жандармов. — В тех местах о подземных ходах знали мало. Считается, что горные породы лежат не только на поверхности, но и под землей. А горные породы — это чаще всего крупные каменные массивы, и под поверхностью мало простой земли. В данном случае — глины, поскольку почва там очень глинистая.

Сначала вопрос о подземных ходах вообще не вставал. Но после существенных потерь спецназа полиции дело о банде передали в ведение ФСБ и антитеррористического комитета республики. Там, естественно, подключили сводный отряд спецназа ГРУ. Но только в самый последний момент подключили. Сначала провели разведку высотными беспилотниками, обнаружили сильно укрепленную базу бандитов, которые умудрились перегородить одно из ущелий стенами с двух сторон. Собственную крепость создали, по сути дела. Вход в тоннель находится, видимо, между двух стен, по крайней мере, данные одной аэросъемки об этом говорят почти напрямую. Там есть пара чего-то, отдаленно напоминающего терриконы, как у угольных шахт. Но угольные терриконы — это продукт механического прохождения породы. Здесь же, похоже, копали вручную, и очень умело. На видеосъемке с беспилотника видно оба таких террикона. Похоже, там почву извлекали. А распределить ее по поверхности базы, чтобы убрать подозрения, элементарно не успели. Правда, при повторной съемке заметили, что один террикон потерял половину своей высоты. Куда почву выносили — не видно. Очевидно, рассыпали между искусственных стен или на сами стены понизу. Укрепляли.

— То есть они сами себя заперли в замкнутом пространстве? — Мне в такое откровенно не верилось. — Не настолько же они дураки! Хватит пары штурмовых вертолетов, чтобы их уничтожить…

— Ты правильно, Олег Анатольевич, мыслишь. В оперативном отделе сводного отряда тоже так посчитали и сразу отправили единственное свободное на тот момент подразделение — взвод старшего лейтенанта Простолюдинова — на поиски подземных ходов.

Искали, понятно, не в ущелье, а на одном из выходов. Между засадой, что спецназ полиции выставлял, и селом. Одновременно запросили сирийские службы безопасности. Из Дамаска пришло подтверждение. Большой отряд, состоящий из дагестанцев и китайских уйгуров, ранее известный скоростным и качественным строительством подземных ходов там же, в Сирии, пропал из поля зрения спецслужб страны. Подозревалось, что отряд был перебазирован в Ирак для проведения какой-то специфической операции. Уйгуры были большими мастерами строить подземные галереи в горной местности. А в Ираке гор — на каждого жителя по отдельной хватит! И даже было выслано предупреждение об этом отряде иракским вооруженным силам. Ответа из Ирака, впрочем, получено не было. Должно быть, там начали поиск подразделения, но еще не нашли. И не найдут, я думаю, потому что его там нет. Отряд этот у нас в Дагестане.

Взвод старшего лейтенанта Простолюдинова нашел выход из тоннеля, уходящего в горы, а в самом тоннеле, рядом с входом, но уже в темноте, нашел следы крови и окровавленную тюбетейку с нехарактерным для населения России и окрестных стран орнаментом. Специалисты, привлеченные антитеррористическим комитетом, определили орнамент как уйгурский. Во взводе Простолюдинова есть хороший солдат-следопыт, он определил по следам, что четыре человека несли пятого. Несли скорее всего на его халате, пропитанном кровью. Уйгуры, как и жители Средней Азии, носят халаты. Кровь сначала капала, потом перестала. Раненый, видимо, умер, и его на какое-то время укладывали прямо на земляной пол прохода — там кровь отпечаталась и часть тела, под которым кровь расползлась по почве. А тюбетейку при переноске просто уронили и не заметили — спешно уходили от полицейского вертолета. Предполагалось, что спецназ полиции тоже стрелять иногда умеет, особенно когда его пытаются уничтожить, и надежды на милость победителей нет никакой. То есть полицейские по мере сил отстреливались и могли кого-то убить или ранить. Даже смертельно ранить. И даже не одного человека. Тела бандиты выносили на свою базу в ущелье, возможно, чтобы не показать свой национальный состав[5]. Но национальный состав определился. Его же подтвердили жители пострадавшего села. Они сказали, что среди нападавших были и дагестанцы, и какие-то неизвестные люди, говорящие на незнакомом языке, носящие тюбетейки и халаты. Они сами предполагали, что это узбеки или таджики, уехавшие воевать за ИГИЛ. Но мы, опираясь на полученные данные, имеем право смотреть шире. Резонно предположить, что это и были китайские уйгуры, которые в Сирии, особенно в районах проживания курдов, отметились кровавой жестокостью. В пострадавшем селе они тоже свою жестокость проявили сполна. Но это разговор другой…

— И что Простолюдинов? — поинтересовался я. — В его характере по этому тоннелю пройти до конца и атаковать бандитов в их лагере. Он прошел?

— Он прошел только до первого заминированного участка. Мины были радиоуправляемые. Простолюдинов приказал участок разминировать и вернулся.

— Сам бы он не вернулся. Я его хорошо знаю. Он бы дальше двинулся. Думаю, приказали вернуться. Вениамин к приказам относится трепетно.

— Может быть, и так. Даже предполагаю, что именно так. Бандиты вполне могли установить в тоннелях не только взрывные устройства, но и устройства контроля — простейшие датчики движения, какие устанавливают в Сирии. И тогда они, получив сигнал, попросту уничтожили бы взвод Простолюдинова под землей, не дав ему возможности выбраться на поверхность. Думаю, он датчик обнаружил, сообщил командованию, а командование дало приказ возвратиться. Простейший датчик движения установить несложно. Он определит «гостей» раньше, чем те смогут датчик обнаружить. Такие датчики есть в свободной продаже, хоть в магазинах, хоть в Интернете, они ставятся на фонари и светильники в домах, на дачах и на улице, чтобы сэкономить электроэнергию. В темноте датчик определяет движение точно так же, как на свету, потому что это его предназначение. Обыкновенный инфракрасный лазер настроен на прерывание луча по всей ширине, а луч у лазера с сильным рассеиванием и в состоянии захватить всю ширину тоннеля.

— Значит, мне нужна будет обыкновенная «глушилка» всех электронных сигналов, — решил я за офицеров оперативного отдела, которые находились здесь же, в кабинете, они склонились над картой и о чем-то тихо перешептывались, чтобы не мешать моему разговору с Жандармовым.

— Ты никак намереваешься в тоннель забираться? — усмехнулся начальник штаба. — А мы тебе другую роль хотим отвести.

— Я слушаю, товарищ майор.

— Простолюдинов со своим взводом входит в нужное ущелье, продвигается до укреплений и разбивает их с помощью трех гранатометов РПГ-29 «Вампир», которые ты ему доставишь. Это самый мощный из современных гранатометов, что состоят на вооружении, для «Вампира» любая сотворенная руками человека стена толщиной меньше трех метров — не преграда. Бандиты пошлют в тыл взводу Простолюдинова часть своей группы. Зайти в тыл бандиты смогут только через тоннель. Ты их встретишь, уничтожишь и пойдешь на соединение с Простолюдиновым. Составом двух взводов предполагается захватить лагерь и уничтожить бандитов.

— Но у них же стена и с другой стороны, — напомнил я.

— Да. Она не даст им уйти в высокогорье, — вступил в разговор капитан Алексей Васильевич Терешков, начальник оперативного отдела штаба батальона.

— А с чего вы, Алексей Васильевич, взяли, что у них нет тоннеля, уходящего в верховья ущелья? Под второй стеной? — поинтересовался я у капитана.

— Верховье ущелья заканчивается рядом с приграничной зоной. Обратимся к пограничникам, чтобы перекрыли там выход к границе.

— А смогут необстрелянные погранцы удержать опытных сирийских волков, для которых прорыв — вопрос жизни или смерти? Я думаю, они выберут жизнь и пройдут по трупам погранцов. Если не придумают запасной вариант.

— Какой вариант? — резко спросил майор Жандармов, не слишком довольный моими возражениями.

— Простейший, товарищ майор. В верховьях всегда имеются места, удобные для перехода из одного ущелья в другое. И где-то в другом ущелье может прямо под границей быть вырыт тоннель. Простая осторожность подскажет бандитам, как следует поступить и какие пути отхода себе обеспечить.

— Тогда тоннель можно вырыть и из своего ущелья, — подсказал еще один капитан, тоже из оперативного отдела. Он в батальоне человек новый, и я еще не знал его фамилии. — Так удобнее. И ходить далеко не надо.

— Это слишком просто, — не согласился я. — И риск большой. Бандиты решат, что мы будем искать тоннели и можем перекрыть им доступ к входу. Кроме того, так много тоннелей на одном горном массиве — вещь опасная. Вдруг прилетят вертолеты-штурмовики, начнут НУРСами поливать. От сотрясения тоннель может обвалиться… Нет, если есть проход под границей, то только из соседнего ущелья. Или боевики будут переходить по открытому месту, где пограничники редко появляются. В высокогорье таких мест при желании можно найти немало.

— Ты, Олег Анатольевич, все наши задумки отвергаешь, — посетовал начальник штаба. — А сам что думаешь? Как тут можно действовать? Слушаем твои предложения.

— Как обычно, товарищ майор. Исходя из обстановки.

— А обстановку ты только на месте сможешь узнать. Так?

— Так точно, товарищ майор.

— Ох и хитрец ты, Олег Анатольевич. Я по глазам вижу, что ты уже решение принял. Выкладывай. И без уверток.

— Я не могу принять решение, товарищ майор, не будучи знаком с обстановкой. Но в моем понимании дело должно обстоять так. Когда взвод Простолюдинова уходит в ущелье, где его сразу же наверняка обнаружат внешние посты или современная электроника, он дает мне команду, и я спускаюсь в подземный ход. Там, используя простейшую «глушилку», избавляюсь от опасности быть обнаруженным раньше времени, углубляюсь на максимально возможную дистанцию, датчики движения там снимаю вместе с минами и устраиваю засаду на ту часть банды, что должна выйти Простолюдинову в тыл. Уничтожаю ее и по тому самому тоннелю выхожу на базу бандитов. Предположительно выход должен находиться между двумя защитными стенами базы. Оттуда связываюсь с Простолюдиновым, и мы начинаем одновременную атаку на бандитов. Если они рискнут уходить другим подземным ходом, мы садимся им «на хвост». В такой ситуации они не рискнут ни в бой с пограничниками вступить, ни в соседнее ущелье перебираться. Они просто физически не будут иметь возможности это сделать.

— Риск боя в тоннеле слишком велик, — предположил капитан Леха Терентьев, еще один офицер оперативного отдела. — Ты сам не представляешь, на что себя обрекаешь. Бандиты этот тоннель проложили. Они знают там каждый камень, каждый поворот. А ты будешь в незнакомом месте. Там твой взвод и положат. Сам называешь их сирийскими волками…

— А я и мои солдаты называем себя волкодавами. Не путай, Леха, пограничников, о которых я говорил, и солдат спецназа ГРУ. Мой вариант, может быть, немного опаснее оперативного плана, тем не менее только он позволит уничтожить бандитов на месте и не дать им сейчас уйти, с тем чтобы потом вернуться с новыми силами. И еще учти, что я даю только первоначальный план, можно сказать, намек на план. Его следует еще тщательно проработать и просчитать.

Майор Жандармов в наш спор вступать не стал. Он задумался, глядя в столешницу. Потом резко встал и вышел из кабинета, неплотно прикрыв за собой дверь. И потому было хорошо слышно, как начальник штаба постучал в дверь комбата.

Вернулся Жандармов через пять минут. Долгим взглядом посмотрел на меня, потом на капитана Терешкова, сел за свой стол и только после этого сказал капитану:

— Алексей Васильевич, я с комбатом переговорил. Мы оба пришли к выводу, что план старшего лейтенант Кряквина не менее жизнеспособен, если не более, чем наш, предварительный. Просчитайте и его и определите, что старшему лейтенанту понадобится для выполнения этой миссии в плане материально-технического обеспечения. Это следует сделать как можно быстрее, чтобы нам могли доставить по запросу все необходимое. Самолет к нам вылетает через… — майор посмотрел на часы, — через два часа сорок три минуты. Полетит на аэродром бригады. Значит, в течение часа — часа двадцати я должен отправить требование, что необходимо Кряквину. Все. Работайте. Да, Олег Анатольевич, комбат согласовал с командующим твой отказ от сотрудничества с учеными. Профессора ты сам в известность поставь. Сейчас сразу и зайди к нему…

* * *

Двери в трех номерах штабной гостиницы внешне сильно отличались от остальных дверей штаба. Я помню историю, когда во второй роте нашего батальона появился солдат, столяр-краснодеревщик по гражданской профессии. Кроме того, он же оказался еще и умелым резчиком по дереву. Командир его взвода тогда ругался, что солдату не дают времени на полноценные занятия. Столяров-краснодеревщиков, как и резчиков по дереву, в стране гораздо больше, чем солдат спецназа ГРУ.

Солдата часто отвлекали от занятий, чтобы использовать по гражданскому профилю. Именно этот солдат и сделал изумительно красивые, на мой непрофессиональный взгляд, двери для номеров штабной гостиницы. Такие двери, как казалось тогдашнему начальнику штаба, которого вскоре сменил майор Жандармов, должны быть отличительной особенностью нашей части.

Дело, как я подозреваю, было в том, что в штабной гостинице, как правило, останавливались разные высокие чины, приезжающие в батальон из штаба округа или напрямую из Москвы. Кажется, предлагалось сделать такие же двери и для кабинета комбата. Да и начальник штаба себе намеревался такие поставить. Наверное, и домой мечтал сделать. Но на смену ему пришел майор Жандармов, который прекратил использование солдата для украшательства штаба, а комбат сам от такой двери отказался. Он вообще человек у нас предельно простой и аскетичный. Украшательств не любит. Считает, что красота автомата — в точной стрельбе, а вовсе не в узоре на прикладе.

Не зная, в какую из дверей следует постучать, чтобы попасть к профессору Горохову, я постучал в первую же и не ошибся. Сам Георгий Георгиевич мне и открыл.

— Проходите, командир, — сказал он приветливо.

Я переступил порог. Комната была небольшая, как и все кабинеты на втором этаже в этом крыле, и отличалась от них только наличием крохотной прихожей и туалета, совмещенного с ванной. Чтобы гостям батальона не бегать в другой конец коридора и не пользоваться ржавым краном в умывальнике. В самом номере была только одна кровать, тумбочка, обычный стол и письменный стол под окном. Естественно, на столе стояла настольная лампа и обязательный в современном мире подключенный к Интернету компьютер.

Я, честно говоря, не знаю, для кого этот компьютер предназначался. Скорее всего являлся предметом интерьера. Ученые на моей памяти приехали к нам впервые, а те профессиональные военные разведчики, что раньше жили в гостиничных номерах, естественно, понимали, что такое подразделение разведки даже батальонного звена, и понимали, что все компьютеры здесь контролируются и пользоваться ими можно только с большой осторожностью. И ни в коем случае нельзя допускать служебной переписки, не говоря уже о переписке секретной и совершенно секретной. Но профессор Горохов не был военным разведчиком. У него компьютер был включен и, судя по заполнившему монитор окну браузера, работал в Интернете.

— Присаживайтесь, командир. — Горохов показал на стул у стены, а сам сел на кровать, не желая садиться за компьютер.

— Я не помешал? — проявил я приличествующую офицерскому званию вежливость и воспитанность. — Я вообще-то на минутку только заглянул. Это при одном варианте развития событий. При другом я готов задержаться дольше, но если я вам помешал, то…

— Нет-нет, все в порядке. Я тут бродил по английским тематическим научным сайтам, интересовался аналогичными изысканиями английских исследователей. Это занятие несрочное. По сути дела, простое удовлетворение любопытства. Но я ждал вас, командир, чтобы обсудить предстоящую совместную командировку…

— Вот этот вопрос и заставил меня к вам зайти, Георгий Георгиевич, — сказал я максимально твердо, стараясь тоном подготовить его к тому, что выскажу дальше. — Мне наш комбат предложил взять вашу группу на операцию, но я категорически воспротивился. У нас уже были случаи, когда пули получали солдаты, вынужденные защищать не себя, а посторонних и даже имеющих некоторые основы боевой подготовки. Я дорожу жизнями своих солдат и потому своего согласия не дал.

Горохов растерялся:

— Но вы же видели, какие способности обретает человек под воздействием нашего препарата. Мне даже показалось, что вы были этим впечатлены. Я и мои помощники в этой боевой командировке будем находиться под защитой препарата, следовательно, нам не понадобится дополнительная защита со стороны солдат.

— Я без сомнений подписал акт испытаний. Но я подписывал только то, что видел своими глазами. А вы уверены, что ваш стимулятор не вреден для здоровья солдат? Я вот лично не уверен. Если такие испытания и проводились, то мне о них ничего не известно. К тому же есть у меня и возражения другого порядка. Так сказать, профессионального характера…

— Препарат безвреден, это я вам гарантирую. Он только стимулирует отдельные участки мозга, отвечающие за конкретную деятельность. А какие еще могут быть возражения? Я готов вас выслушать и ответить.

— Понимаете, Георгий Георгиевич, стимулятор дает некоторые определенные преимущества. Строго определенные. Но он не научит человека, не умеющего до этого играть в шахматы, игре на гроссмейстерском уровне. Военное дело на уровне спецназа ГРУ — это приблизительно и есть гроссмейстерский уровень, только не в шахматах, а в военном деле. Вы после активации организма своим препаратом…

— Препарат активирует только определенные центры мозга, но не весь организм. Хотя организмом управляет именно мозг — здесь я вынужден вас поправить…

— Это роли не играет. Дело в том, что ваш стимулятор сможет позволить вам быстрее и без устали бежать, позволит сильнее и резче бить, позволит точнее стрелять, но есть в военном деле еще множество аспектов, которые не попадают под сферу влияния вашего препарата.

— Какие? Давайте говорить конкретнее. — Горохов начал сердиться, видя мою убежденность.

— Есть несколько характерных примеров. Там, куда мы отправляемся, нам определенно придется столкнуться с заминированными участками. Не умея определить мину, не обладая навыками передвижения по местности, где можно нарваться на мину, «стимулятор Горохова» не поможет вам избежать гибели. Например, мы в опасных местах, если есть возможность, ходим по корням деревьев, желательно по тем, под которые невозможно подложить мину. И глаз солдата легко определяет корень, который не прогнется под его ногой и не активирует взрыватель, если все же мина подложена под корень дерева, что невозможно определить с помощью вашего стимулятора. Или, предположим, мы ведем бой. Применяются в основном автоматы, подствольные гранатометы, ручные и станковые пулеметы. Что способно сохранить бойцам при таком бое жизнь и в итоге обеспечит победу?

— Что? — переспросил Георгий Георгиевич.

— Не просто умение перемешаться «перекатом», а чувство момента, когда следует перекатиться. Это чувство момента приходит вместе с опытом. Об этом понятии я чуть позже отдельно скажу…

— Вы считаете «перекат» физически сложной задачей?

— Нет, я так не считаю. Но во время первой моей поездки на Северный Кавказ — вместе со взводом, понятно, хотя состав взвода тогда был на две трети иной, — там произошел курьезный и в то же время возмутительный случай. Прислали откуда-то из Центральной России в местное управление МВД команду, состоящую из полицейских офицеров разных областей. Был у них, как полагается, и свой командир. Не по опыту командир, а только по званию. И вот этот отряд отправился устраивать засаду на банду. Тогда обстановка была иная: бандитов было несравнимо больше. Засаду устроили в молодом березовом лесочке перед поворотом дороги. Место, казалось, идеальное — дорога простреливалась по двум направлениям. Так их командир решил. Бандиты должны были по дороге передвигаться на двух грузовиках. Их следовало остановить и уничтожить. Но позиция, которую полицейские выбрали — среди деревьев в молодом лесочке, полностью исключала возможность совершать «перекаты» и другие обеспечивающие жизнеспособность маневры. И все бойцы в засаде, по сути дела, застряли, как клинья, между березовыми стволами. Бандиты быстро их перебили. Это я к тому, что позицию следует уметь выбирать, чтобы совершить по крайней мере два-три «переката», а между этими «перекатами» нужно еще иметь возможность спуститься, чтобы выйти с линии огня, и снова выйти на эту линию в другом месте. Мы обучаем этому солдат несколько месяцев. Учим выбрать себе естественный бруствер из камня или бугорка земли. И, не освоив эту науку, невозможно вести бой, имея вместо опыта только воздействие на мозг стимулятора, даже такого мощного и впечатляющего, действенного, в чем я лично имел возможность убедиться. Но боевые навыки стимулятор привить не может.

— Как мне это ни прискорбно, я вашу правоту, командир, признаю. Но вы хотели еще что-то рассказать? Я не ради удовлетворения любопытства спрашиваю, а думаю, как и для каких целей можно доработать мой стимулятор.

— Да, я хотел еще об опыте сказать. Но это не просто опыт участия в боях. Бывает так, въезжаешь на «броне» в ущелье. Видишь кусты впереди, приказываешь стрелку-наводчику кусты обстрелять из пулемета или даже из пушки. Он стреляет, а из кустов бандиты вываливаются. Что это? Откуда появилось понимание, что там засада? Она ничем себя не выдала. Разве что недобрыми взглядами. Вы можете не поверить, Георгий Георгиевич, но я давно научился эти взгляды чувствовать. Бывает так, идешь по городу среди людей, и вдруг словно наждачной бумагой голову тебе почесали. Волосы зашевелились. Обернешься, стоит какой-то человек и смотрит на тебя. Не подходит, просто смотрит. А ты взгляд почувствовал. Неприязнь его ощутил. И даже не знаешь причины этой неприязни. Может, он так на всех людей смотрит, может, только на офицеров, может, нарукавную эмблему с «летучей мышью» рассмотрел и глядит так на тебя потому, что ты спецназовец военной разведки. А глазами с ним встретишься, он сразу взгляд отводит. Это ощущение недоброго взгляда — непонятное и, мне кажется, непознаваемое чувство тоже в бою может оказаться необходимым. И присуще оно не только мне, многие офицеры им обладают. Пару месяцев назад в горах вел бой отряд спецназа ФСБ. Преимущество спецназовцев было подавляющим, беспокоиться, казалось, было не о чем. Но командир отряда почувствовал взгляд в спину. Обернулся, показалось ему, что куст позади колыхнулся. Дал туда очередь. А там, как оказалось, несколько бандитов два пулемета выставляли. В тыл с пулеметами зашли. Так умение чувствовать взгляд спасло жизни многих бойцов. Вот если бы существовал такой стимулятор, который интуицию повышал…

— Интуицию мой стимулятор как раз и повышает, в числе прочего, — спокойно ответил профессор Горохов, думая при этом о чем-то другом и на меня не глядя. — Именно потому я приготовлю для каждого бойца вашего взвода по флакончику со стимулятором. Но вы в этом случае, если уж меня с ассистентами брать не собираетесь, должны взять на себя обязательство работать с нашим ноутбуком и записывать все показания шлемов. Впрочем, ваша работа будет сводиться только к тому, чтобы загрузить программу. Солдаты пусть выполнят соединение нашего интерфейса со своим коммуникатором. Как сегодня во время марш-броска. По возвращении вы передадите мне спецтехнику и поделитесь впечатлениями. Хотя я желал бы, естественно, иметь собственные впечатления, но я понимаю вашу озабоченность. Вы сумели меня убедить. А перед самым вашим отъездом я проведу с солдатами собеседование. Объясню им, что от них требуется и что им может дать стимулятор. Это поможет.

— Собеседование лучше провести заранее. Можно сегодня вечером в казарме. Между предпоследним и последним занятиями. В двадцать минут уложиться сможете?

— Без проблем. В пять минут уложусь.

— Вот и отлично. Лучше быть заранее подготовленным, чем не уложиться по времени. Нас же могут поднять по тревоге среди ночи и отправить. Тогда времени на собеседование не останется…

Я назвал время, когда Георгию Георгиевичу следует подойти в казарму.

Глава четвертая

Честно говоря, я не рассчитывал, что удастся так легко договориться с профессором Гороховым. Рассчитывал на его долгое и нудное нытье и попытки уговорить меня. Я же приготовился быть вредным, как Баба-яга вкупе с Кощеем Бессмертным, несговорчивым. Но Георгий Георгиевич оказался в действительности умным человеком, принял мои доводы и согласился с ними. Да с ними в самом деле было трудно не согласиться. Боевые действия — это не шахматы, там думать надо. И желательно думать предельно быстро. Тем более взвод отправлялся на нестандартные действия. В отличие от тех, кто прошел Афган, мы не имели специальной подготовки к «подземной войне». А там требовалась подготовка особая. Недаром же в Израиле существует специальная служба под названием «Яхалом» — это подразделения спецназа инженерных войск, специализирующиеся на «подземной войне». Более того, я даже вспомнил, что в этой службе есть специальное подразделение «Самур», которое непосредственно работает в подземных сооружениях. Откуда я это знал, вспомнить не мог, но вспомнил даже название. И потому, думая о том, что представляет собой моя память, задал профессору Горохову на прощание вопрос:

— Георгий Георгиевич, ваше задание я обещаю выполнить со старанием, а пока у меня к вам есть свой вопрос. Вы как специалист можете мне объяснить, что представляет собой человеческая память? Вот я сейчас только вспомнил, что есть такое подразделение израильского спецназа инженерных войск, как «Яхалом». Подразделение это специализируется на различных инженерных задачах, а внутри него есть другое подразделение, называемое «Самур», которое специально создано для ведения «подземной войны», то есть специализируется на войне в тоннелях — разыскивает их, ведет бои под землей, взрывает и уничтожает подземные коммуникации противника. Кажется, слово «самур» переводится как «хорек». Я не могу вспомнить, откуда у меня в голове взялись эти данные, тем не менее сами данные помню. Что это за особенность такая?

— А вам очень важно знать, откуда эти данные в голове появились?

— Нет. Это не принципиальный вопрос.

— Могу только догадаться, что вам и вашему взводу предстоит столкнуться именно с «подземной войной». И ваш мозг услужливо выудил из своих глубин эти понятия. А откуда они там, вы вспомните, когда в этом будет насущная необходимость и мозг решит, что вы должны вспомнить. Я уже, кажется, говорил вам, что не человек управляет мозгом, а мозг человеком. Человек, по сути своей, это только звучит гордо. В действительности это все не совсем так. Котенок, глядя в зеркало, видит там льва. И человек видит только то, что желает видеть. А в действительности он совсем не такой, каким себя представляет. И, видимо, никогда, при всем уровне техники в дальнейшем, может быть, даже в далеком будущем, не сумеет создать что-то подобное мозгу. Мозг — это гиперсеть гиперсетей, и никто в настоящее время не может сказать, как он работает. Сам же мозг не желает делиться с нами своими тайнами. Вернее, теми знаниями, которые в него заложены.

— Наверное, у каждого человека разный запас знаний, — попытался я показаться умным и высказал свое мнение, вместо того чтобы молча слушать.

— Обычно наука рассматривает средний человеческий мозг. А в среднем мозгу содержится более ста миллиардов нейронов и квадриллион синаптических связей. Объем информации, который помещается в мозг, в средний мозг, я повторю, два с половиной петабайта, то есть тысяча тетабайт, а это, чтобы было понятно, я разъясню, три миллиона часов просмотра телевизионных передач, на что потребуется триста лет. Вот вам где-то попала в мозг информация. Она там отложилась и ждала своего часа. Сегодня понадобилась, и мозг выдал вам ее в том виде, в котором пожелал или, если говорить точнее, счел необходимым выдать. И при этом он снисходительно позволяет вам думать, что это вы сами вспомнили, что это вы, такой умный, мозгом управляете.

Я вот сейчас вспоминаю годы своей молодости и не могу забыть, как мы отовсюду, откуда была возможность, выуживали информацию. Ее не хватало катастрофически. А сейчас процесс превратился в обратный. Благодаря развитию информационных сетей, и Интернета в особенности, стоит набрать в строке поиска тему, как информации появляется столько, что ее невозможно даже полностью прочитать, потому что тогда ничего другого сделать не успеешь. Тем не менее ищем что-то и читаем, пытаемся систематизировать, впрочем, без особого успеха. А мозг наш все систематизирует, все откладывает на нужной полочке и помнит, где что лежит. Если бы он решился поделиться с нами и объяснил, как он это делает, мир бы пережил информационную революцию. Но мозг мудро выдает только то, что в него заложено, и строго в необходимый момент, как сейчас выдал вам.

— Значит, в какой-то особо опасный момент, извините, Георгий Георгиевич, но я задаю сугубо практический вопрос боевого офицера, мозг может подсказать мне путь к спасению, если я со своим взводом попаду в критическую ситуацию. У него же должно быть чувство самосохранения, и он понимает, что если погибну я, то погибнет и он. И мозг должен найти путь к спасению. Так? Я правильно читаю ситуацию? В данном случае я не говорю о том, как поведет себя мозг, если я вздумаю закрыть грудью амбразуру ДОТа. Я о более простой ситуации.

— Принципиально вы размышляете правильно. Но не каждый пожарный знает, как вести себя, если человек провалился на водоеме под тонкий лед, и спасатель на водах не всегда сможет оказать помощь пострадавшему на пожаре. То есть в мозге должна храниться информация о том, как вести себя в данной ситуации, то есть у вас должен быть определенный опыт и определенные знания. Это то, о чем вы говорили, когда отказывались взять с собой нашу группу. А мозг воспринимает опыт всегда, он всегда находит даже то, на что вы внимания не обращаете. Гуляете вы по лесу, пошли на рыбалку или бегаете на лыжах. Мозг постоянно учится, даже тогда, когда вы это не замечаете, и потом помогает вам вести себя правильно, если возникает аналогичная ситуация. А это, если брать логическую аналогию, значит, если у мозга есть опыт выхода из сложной ситуации, он подскажет его вам. Если этого опыта у мозга нет — уж не обессудьте. Если бы мозг все знал заранее сам, тогда ни на одной войне не было бы погибших.

— Значит, обучение мозга происходит вместе с опытом? — задал я наивный вопрос.

— Не обязательно. Существуют и вербальные способы обучения, и зрительные, и осязательные. Мозг учится всегда. Все органы чувств работают на мозг и дают ему информацию. Иначе просто не было бы необходимости учить людей в школах и университетах, не было бы возможности доносить до них знания, и людей учили бы только на основе жизненного опыта. Но все, что я так безоговорочно утверждаю, это только верхняя часть айсберга. Вот, — Георгий Георгиевич показал пальцем за окно, где на оконный слив села синица и стала стучать в стекло клювом. — Мы можем только догадаться, с какой целью синица стучит в стекло. А узнать это точно мы не можем. Даже если мы нашпигуем весь мозг птицы электродами, чтобы снять информацию, мы ничего не узнаем о том, как и что синица думает, каким она видит мир за этим стеклом и что она пытается сообщить людям своим стуком. Мозг не допускает нас к разгадкам своей природы, даже когда это касается такой примитивной птицы. Я не говорю уже о воронах, имеющих достаточно маленький по размерам мозг, лишенный коры, и в то же время ворона по своему интеллектуальному развитию не уступает приматам, по крайней мере некоторым из них. А к приматам, напомню, относятся не только обезьяны, но и человек. Что же о реальном человеке говорить, который носит в себе многократно более сложный мозг, чем у синицы или вороны. Мы — ученые, занимающиеся изучением мозга, в состоянии определить только отдельные участки, отвечающие за конкретные действия, за способность бегать, точно стрелять, прыгать, скакать или драться на кулаках. На этом основано действие моего стимулятора. Но как работает сам мозг, этого не знает никто, кроме его самого. А он не слишком разговорчивый.

— Спасибо, Георгий Георгиевич, за информацию. Главное, что я из всего этого понял, что моему мозгу для участия в конкретных действиях следует основательно подучиться, поскольку встретиться нам предстоит с людьми, имеющими непосредственный опыт боевых действий под землей. А мне и моему взводу такой опыт приобрести было негде. Это значит, что я сейчас отправлюсь к себе в кубрик, сяду за компьютер и буду искать все, что касается поставленной нам задачи. Все подряд смотреть, поскольку пока я не имею понятия, что именно может нам понадобиться.

— Мудрое решение, — согласился Георгий Георгиевич, шагнул к тумбочке, вытащил оттуда большую картонную коробку, раскрыл и вынул флакончик типа того, с которым он бегал марш-бросок. Протянул мне: — Надеюсь, стимулятор поможет вам воспринять больше необходимой информации. И потом тоже поможет. У меня найдется экземпляр стимулятора для каждого вашего бойца, не волнуйтесь. Здесь, в этой коробке, не все.

— На общем здоровье употребление стимулятора как-то может сказаться? — Свое здоровье я предпочитал беречь и заботился о нем.

— На здоровье сказываются те виды стимуляторов, которые относятся к запрещенному к применению спортсменами допингу. При этом есть спортивные допинги, которые организму только пользу приносят. Хотя любой спортивный допинг по большому счету это тоже стимулятор, и не более. Но я открою секрет своей работы. Сама мысль зародилась тогда, когда я работал с различными спортивными сборными страны. И пришла она ко мне после получения информации о том, что американские спортсмены используют во время подготовки к соревнованиям так называемый музыкальный допинг. Звуки тоже в состоянии воздействовать непосредственно на мозг, хотя и не с такой силой, как запахи. Не напрямую работают. Вернее, работают снаружи, из окружающей среды, тогда как запахи действуют напрямую изнутри.

Звуки — это тоже своего рода допинг. Звуки определенного диапазона влияют на конкретные участки мозга, активируя работу отдельных групп мышц, необходимых в том или ином виде спорта. Отдельные запахи могут оставлять следы в легких, в крови и моче, поскольку распространяются по всему организму. Звук в этом отношении безопаснее. Он следов не оставляет, хотя и действует слабее. Но все же действует. Не случайно в Интернете продают музыкальные наркотики, созданные на основе бинауральных звуковых волн. Человек в наушниках слушает определенную музыку и в результате впадает в трансовое состояние. Поскольку я не планировал получать разрешение антидопингового комитета на использование своего стимулятора, я решил использовать не звуки, а запахи как более действенное средство. Но никакого сравнения с настоящим допингом это средство не выдерживает. Во-первых, мой стимулятор воздействует напрямую на участок коры головного мозга, тогда как спортивные стимуляторы рассчитаны в основном на воздействие на центральную и периферическую нервные системы.

К допингам относятся эфедрин вместе с псевдоэфедрином, кофеин и стрихнин, фенотропил, мезокарб и другие, подобные им. Многие из этих соединений входят в состав противопростудных и противогриппозных лекарственных препаратов. Но там прием должен идти под наблюдением врача и не в таких дозах, которые необходимы для использования в качестве стимулятора. При этом стимуляторы-допинги часто вызывают побочные эффекты. Такие как повышение кровяного давления и значительное ускорение сердечных сокращений, могут повлиять на деятельность центральной нервной системы, вызывают изменения теплорегуляции организма и способны вызвать тепловой удар с последующим коллапсом и смертельным исходом. Кроме того, длительный прием этих препаратов в состоянии вызвать эффект привыкания и потребность в постоянном применении. Что вам, участнику боевых действий, естественно, не нужно. Мой же стимулятор побочного воздействия не имеет, разве что добавляет сил. А при тренировке мозга полученные под воздействием стимулятора навыки становятся устойчивыми.

— Тренировка мозга? — Я, как человек, который всю свою жизнь занят тренировкой в том или ином аспекте деятельности, конечно, не мог этим не заинтересоваться. — А как такая тренировка проводится?

— Поскольку стимулятор работает на запахе, хорошо бы чаще различать запахи и систематизировать их. Например, различать по запаху выхлопы автомобиля с бензиновым двигателем и дизельным. Но здесь вовсе не обязательно строго на запахи опираться. Тренируется ведь не нос, а мозг. Хорошо сказываются на мозге занятия музыкой…

— А если мне медведь на ухо наступил и даже простую гитару я рассматриваю только как оружие, которое можно надеть противнику на голову? Это я, Георгий Георгиевич, конкретно о себе говорю. А во взводе у меня есть и музыканты. Два человека.

— Есть еще занятия спортом. Но там главное, чтобы разные руки работали по-разному. Точно так же, как в музыке. Например, при игре на фортепиано. Одна рука играет свое, другая — свое. Именно потому ритмичная современная музыка мозг тренировать не в состоянии. Более того, она мозг, если он ее не отвергнет, разрушает. А когда отвергает, ритмичная музыка, например тяжелый рок, действует на другие центры тела, в основном на нервные окончания, и, как правило, на те, что находятся ниже пояса. Отсюда и современные танцы. Движения характерные. А для мозга бокс хорош. Разные удары с разных рук, с разных направлений, с разных дистанций, чередование прямых, боковых, апперкотов, причем не в повторяющемся порядке. Прекрасную тренировку, может быть, даже самую лучшую, дает игра в настольный теннис двумя ракетками. Но там следует сначала научиться играть левой рукой и только потом двумя. Учиться этому следует одновременно с противником, чтобы ваш мозг не чувствовал себя заранее проигравшим и, значит, ущемленным. Он в этом отношении — существо весьма щепетильное. И противника следует подбирать равного по силам. Мозг самолюбив, хотя к человеку часто проявляет снисходительность. Именно снисходительность, хотя это и звучит немного оскорбительно. Но как иначе можно назвать ситуацию, когда мозг дает человеку право думать, что это именно он оценил ситуацию и принял правильное решение.

— А в настоящем бою? Там противника себе не выбирают.

— Там у мозга начинает работать инстинкт самосохранения. То есть наступает как раз тот момент, о котором вы спрашивали, когда мозг работает на основании опыта и, в дополнение ко всему, в ускоренном режиме. Вы, видимо, обратили внимание, когда я вам говорил раньше, что человек начинает действовать только через тридцать секунд после того, как мозг примет решение. Это, понятно, не абсолютная величина. В разных ситуациях мозг дает разные команды. Бывают даже такие, когда мозг опережает события. Особенно это проявляется при работе с моим стимулятором. Понюхав его, вы вправе ждать от своего организма всего, чего желаете. В том числе и повышения интуиции.

— Это тот же стимулятор, который утром нюхал рядовой Максимов? — осторожно спросил я.

Профессор отчего-то слегка смутился. Тем не менее ответил без задержки:

— Нет. Тот был специфический. Для бега. Этот более обширного характера. Работает и на интеллект, поскольку вы намеревались пойти поработать на компьютере, и на физическое состояние. Здесь смесь различных препаратов. Но смесь точно выверенная. И потому я попрошу вас все свои ощущения наговаривать на диктофон вашего планшетника. А по возвращении я попросил бы вас написать рапорт-отчет об испытаниях препарата. Обещаете, командир?

— Нет проблем, Георгий Георгиевич. — Я встал и протянул профессору руку, прощаясь. Он даже поморщился, стараясь сжать мне кисть с силой, чтобы показать свою физическую форму. Но его силы явно не хватало, чтобы от боли поморщился и я.

* * *

Из штабного корпуса я сразу направился к себе в казарменный кубрик, где сел за общий компьютер. Благо мне никто не мешал, поскольку все офицеры, кроме меня, были со своими подразделениями на занятиях. Пользоваться системой поиска я умел, проблема была только в том, чтобы выйти из сегмента российского военного Интернета и войти в мировую сеть. Это у меня никак не получалось сделать на самом компьютере, кто-то из командиров взводов говорил, что делал свободный переход, хотя эти сети не соединены, и российский сегмент военного Интернета работает вне связи с общим Интернетом.

Пришлось обойтись более простым, но действенным способом, которым я обходился и раньше, — просто переключил кабель из розетки в розетку. А дальше я уже быстро нашел все, что мне было нужно. Сначала скопировал искомое отдельными материалами в созданную папку в защищенной моим собственным паролем личной директории, потом начал читать все по порядку.

После того как прочитал добрых два десятка страниц мелкого набора, почувствовал, что у меня начинает голова идти кругом, и тогда я вытащил из кармана флакончик профессора Горохова, отвернул крышечку и понюхал содержимое. Запах был полевой, цветочно-щемящий, с примесью полыни. Не приторно сладкий и даже приятный. Мне такие запахи нравились, напоминали про жаркое лето, про цветочные луга. Не хотелось смотреть в окно на снег, покрывающий «полосу разведчика»[6], что пролегала за казарменным корпусом. Снег там был хорошо утоптан, поскольку ежедневно на «полосе разведчика» занимались несколько взводов. Тем не менее это был снег, и он красноречиво говорил о времени года.

Признаться, я не слишком верил, что такое простое дело, как нюхание какой-то непонятной жидкости, в состоянии помочь мне разобраться с материалами и систематизировать их. Но мысль о систематизации появилась после того, как я вспомнил слова Георгия Георгиевича о том, что раньше, как он помнит, приходилось мучиться в поисках информации, а сейчас благодаря информационным системам поступает ее так много, что даже прочитать бывает невозможно, не только внимательно изучить. И он не понимает, каким образом мозг эту информацию классифицирует, не знает, как вытащить из мозга подсказку, как классифицировать поток самому. Я, несмотря на некоторое недоверие, все же понадеялся на помощь стимулятора как на определенное чудо науки. И взрослому человеку хочется иногда чудес, как хотелось их в детстве.

И почти сразу в голову пришла мысль, что следует для начала выбрать главное — как обнаруживать тоннели, хотя, по правде говоря, мне вместе со взводом должны были показать вход в уже найденный тоннель. Но я на всякий случай решил систематизировать все данные. Вдруг придется искать тоннель самостоятельно? Исключить такой вариант было нельзя, учитывая опыт противника. А предусмотреть следовало все возможные варианты развития событий.

И потому, открыв еще одну папку и обозначив ее первым — не главным, а только порядковым — номером, я переместил туда несколько материалов и принялся за их изучение. О многих приборах, которые предлагалось использовать, я даже не знал. Например, впервые слышал, что такое георадар. И уж совсем «темным лесом» мне показались приборы электрорезонансной томографии и органы микросейсмических технологий.

С последними я быстро разобрался и понял, что они применяются, когда ведется поиск строящихся тоннелей. Значит, это мне и изучать необходимости не было. Утешением моей малограмотности послужило сообщение, что практически вся граница России, где есть возможность протянуть под ней тоннели, оборудована такими приборами. Я бы еще поверил, что в Советском Союзе так оборудовали границу. Там была не только контрольно-следовая полоса и несколько рядов колючей проволоки вдоль всего периметра, там была еще и мощная система электронного контроля. А российская измененная граница требовала больших финансовых вложений, которые государству пока были, как мне думалось, недоступны.

Отдельные участки границы хорошо оборудовали, это я знал. Например, с прибалтийскими странами, вступившими в блок НАТО. Но всю границу оборудовать скорее всего просто физически не успели, да и финансово это недешево. Как я слышал, отдельные участки границы вообще только время от времени проверяются патрулями-нарядами и являются практически открытыми для перехода знающими местность людьми. Особенно грешит этим Дальний Восток.

Однако раздумывать об этом у меня не было ни времени, ни желания. Я уже слышал голоса в казарме. Значит, какие-то взводы уже вернулись с занятий и готовятся к обеду. Время шло, и я спешил. Дважды в кубрик кто-то заглядывал. Так вот, без стука в дверь солдаты заглянуть не решились бы. Из этого я сделал вывод, что это кто-то из командиров взводов приходил, бросал взгляд на мою сосредоточенную спину и уходил, чтобы мне не мешать.

Я изучал вопрос. Электрорезонансная томография, или магнитно-резонансная, как ее еще называют, считалась наиболее действенным и современным средством поиска готовых тоннелей. Но, изучив методику работы, я решил, что для взвода и это не подойдет. Методика чем-то напоминала геофизические исследования и скорее всего была развитием именно геофизического метода, как я его понимал. Только здесь предлагалось бурить скважины и закладывать в них электроды, чтобы прозванивать подповерхностные пласты земли. А как бурить, если под ногами камень, а сам тоннель каменную преграду обходит или с одного из боков, или вообще снизу. Но камень-то за пару минут не пробурить!

Георадар, иначе называемый подповерхностным радаром, представлял собой импульсный УКВ-радиолокатор, определяющий изменения в непрерывности грунта. Как я понял, это было более продвинутое исполнение обычного металлоискателя. И способен он был искать не только пустоты, но и места залегания воды, что помогало копать колодцы в нужном месте и отслеживать подземные инженерные коммуникации.

В моем понимании это был наиболее приемлемый для нас вариант. Еще раз переключившись из одной розетки в другую, уже в военном Интернете я нашел нужный нам прибор, обычно применяемый подразделениями саперов для поиска заложенных глубоко под землю взрывных устройств. Вообще-то прибор этот был не военного назначения, хотя успешно использовался армейскими саперами. Производила его какая-то совместная российско-американская фирма, и назывался он «Кобра». «Кобра» допускала поиск пустот на глубине до шестидесяти метров, и у меня было сомнение, что бандиты будут забираться под землю глубже. Отметив для себя, что такой прибор необходимо затребовать, я перешел к следующему разделу.

Открыл новую папку под порядковым номером «два» и перебросил туда все материалы об исследовании подземных коммуникаций. Из прочитанного узнал, что еще во время Вьетнамской войны в составе армии США и их союзников, в частности Австралии и Новой Зеландии, существовали специальные подразделения для ведения боевых действий в тоннелях, которые партизаны строили во множестве. Назывались эти подразделения, естественно неофициально, отрядами «тоннельных крыс». Продолжительность их жизни была очень мала в сравнении с любым другим видом войск.

Меня, признаться, сильно смутило, что в отряды «тоннельных крыс» подбирались солдаты низкорослые, сухощавого телосложения, имеющие крепкую нервную систему. Это было три основных критерия отбора. В спецназе ГРУ, говоря честно, редко можно встретить среди солдат великанов, хотя тоже такие иногда бывают, но даже если по росту все мои солдаты подходили, хотя и не были карликами, то вот относительно худощавости говорить было сложно. Те физические нагрузки, что выпадают на долю солдат спецназа ГРУ, даже вопреки желанию, делали из солдат крепкогрудых и широкоплечих мощных мускулистых парней. В материалах не говорилось, что служило критерием такого отбора, но догадаться было не сложно.

Как правило, под землей ощущается недостаток кислорода. А худощавому человеку кислорода требуется намного меньше, чем атлету. Но я решил, что не намереваюсь со своим взводом создавать в спецназе ГРУ отряд «тоннельных крыс», и операция эта будет разовой. Значит, можно перетерпеть. Кроме того, постоянно работающие на больших глубинах шахтеры вовсе не сплошные хиляки и ходячие скелеты со впалой грудью. Значит, и там можно жить. Что же касается устойчивости нервной системы, то в этом компоненте солдаты и офицеры спецназа ГРУ могут потягаться с представителями любого вида вооруженных сил любой страны.

Глава пятая

В материалах, которые я «бегом прочитал», ничего не говорилось о том, какую специальную подготовку проходили «тоннельные крысы», и потому я ничего не мог там позаимствовать. Поискал дальше, потратил еще кучу времени и снова ничего не нашел. Но сильно не расстроился. В моем понимании, общей физической и специальной подготовки спецназа ГРУ, которая всегда была на порядок выше подготовки любых частей спецназа других войск, должно было хватить.

Материалы рассказывали о том, как «тоннельные крысы» проникали в тоннели и уничтожали их. При этом часто гибли сами. Чтобы обезопасить каждую подземную галерею, вьетнамские партизаны выставляли множество мин-ловушек, но противник быстро научился их находить и обезвреживать, значительно сократив свои потери. Тогда вьетнамцы придумали новую тактику. Они забрасывали тоннели скорпионами и ядовитыми змеями. В результате у американцев снова начались большие потери в живой силе.

Свою долю неприятностей от «подземной войны» сполна получила и израильская армия, когда в 2014 году попыталась захватить тоннели, устроенные палестинской группировкой «Хамас». Тогда израильский спецназ понес большие потери от засад и мин-ловушек…

Мне вовремя пришло напоминание о минах-ловушках. Я оторвался от компьютера, вытащил трубку и нашел номер капитана Стрелкова, инструктора по минному делу.

— Слушаю тебя, Олег, — прохрипел в трубку Стрелков, и мне показалось, что я через смартфон почувствовал от капитана неизменный запах вчерашнего перегара.

— Валера, сегодня по расписанию последние занятия у тебя с моим взводом?

— Да, кажется… Хотя я точно не помню. Кто придет в аудиторию, с теми и буду заниматься. Как обычно. А что? Хочешь их куда-то угнать?

— Нет, наоборот. С удовольствием бы удвоил часы занятий. И еще хотел попросить тебя сменить тему. Кажется, должны сегодня заниматься поиском стандартных противопехотных мин. Это в продолжение утренних занятий. Насколько я помню расписание, практические занятия. А ты можешь провести занятия по минам-ловушкам, которые можно устанавливать в подземных коммуникациях?

— Если есть необходимость, могу… У меня проблем не бывает.

— Есть насущная необходимость. Они, конечно, это все уже изучали, хотя и без подземных коммуникаций, но освежить знания никогда не вредно. Буду твоим должником.

Это был прозрачный намек. Около месяца назад капитан Стрелков взял у меня взаймы тысячу рублей, пообещав вернуть через неделю, когда получит жалованье. Жалованье он получил, но, видимо, про долги позабыл. А спрашивать напрямую или напоминать мне показалось неудобно. Мы всегда стесняемся выглядеть меркантильными, чтобы не быть похожими на коллекторов, что долги для банков вышибают.

— У меня, кстати, даже свободное время есть, чтобы подготовить им несколько «сюрпризов». Тут одна группа у меня из расписания вылетела, им тему сменили. Не будешь возражать против «сюрпризов»?

— Если все живы и здоровы останутся, возражать не буду.

Бывали случаи, когда после «сюрпризов» Стрелкова солдаты надолго оказывались в санчасти. Но обходилось без тяжелых последствий и увечий, и после завершения лечения они возвращались в строй. Потому против инструктора и не принимались меры, хотя выговоров, помнится, он получил уже немало. И даже как-то начальник штаба обещал капитану обеспечить неполное служебное соответствие. А это автоматически означало перевод из спецназа ГРУ куда-нибудь в строевую инженерную часть — мосты и переправы строить, что с его квалификацией специалиста по минному делу было бы громадным унижением.

— Договорились.

Я отключился от разговора, убрал трубку, хотел снова заняться прерванной работой, но тут в дверь заглянул командир первого взвода лейтенант Луспеконов и позвал меня в столовую. Истощать себя перед командировкой я не намеревался, время на изучение документов у меня еще было, и потому я, не выключив компьютер, пошел за лейтенантом…

* * *

После обеда, успев навестить и свой взвод, я снова засел за компьютер и продолжил начатое. В обычные дни я, как и другие командиры взводов, присутствую вместе с солдатами на занятиях и не столько за порядком там слежу, сколько освежаю собственные знания и навыки. Но в период подготовки к операции и я, и другие командиры взводов оставляли солдат под присмотром замкомвзвода и иногда проводили самоподготовку. Если, конечно, не было необходимости дать солдатам какие-то специфические знания, отличные от общего курса подготовки, которые были не в состоянии дать штатные инструкторы. Бывало, что и чисто практическую подготовку вели, например на «скалодроме»[7], но чаще теоретическую, только совмещенную с практической, как в этот раз.

И потому после обеда, когда я подошел к солдатам взвода, мой заместитель старший сержант Лохметьев, привычно оценив мое отсутствие, спросил прямо:

— Что, товарищ старший лейтенант, операция предстоит?

— Предстоит, — ограничился я минимумом информации. — Краткосрочная командировка. Будьте готовы к «подземной войне». По тоннелям придется лазить…

К ноутбуку за время моего отсутствия никто не прикасался, да и посмотреть мои данные никто бы не смог, не будучи квалифицированным хакером, способным за короткий отрезок времени взломать мой сложный пароль. Я всегда делал сложные пароли из наугад собранных латинских букв, заглавных вперемежку со строчными, и вставленных между ними случайных чисел. В каждом пароле было не менее двенадцати-тринадцати знаков. При этом всегда избегал в пароле наличия всякого смысла, который мог бы дать подсказку тому, кто думает его взломать. Я и жену научил такие же пароли делать, только ей требовалось записывать их на бумажке, которую она постоянно теряла, искала и находила порой только через несколько дней.

Я же все свои пароли легко запоминал. При этом не просто фиксировал порядок знаков, а «фотографировал» в памяти весь пароль целиком, как единое изображение. И потом просто вспоминал эту «фотографию». Память меня ни разу не подвела. Но сама привычка «фотографировать» объект, как мне объяснили, говорила о доминирующей в моей голове зрительной памяти над любой другой.

Перечитывать заново то, что было уже прочитано, у меня необходимости не возникло. Не знаю уж, благодаря «стимулятору Горохова» или без него, но, оказавшись за ноутбуком, я сразу вошел в тему, словно и не ходил в столовую, не обедал и потом не общался со взводом и вообще ни на минуту из-за стола не выбирался.

Я сразу начал искать, как израильская армия выходила из ситуации, в которую угодила с ведением «подземной войны». То, что меры израильтяне принимали, в этом я не сомневался. Они никогда не отступают от своего. Так и оказалось.

Израильская армия быстро развернула производство и стала выпускать для «подземной войны» дистанционно управляемую машину «Micro Tactical Ground Robot», специально разработанную компанией Roboteam. Но машина была слишком медлительной и не могла удаляться на значительные расстояния без потери связи. И потому израильтяне были вынуждены искать другие варианты. Тогда же был создан робот-змея, обладающий инфракрасными и тепловизионными мини-камерами, заменяющими змеиные глаза. Но и этот робот не решал основных задач, хотя существенно облегчил разведку.

Примерно тогда же, используя израильский неудачный опыт, американские военные профинансировали разработку целой серии собственных роботов. Эти работы продолжаются и по сей день, хотя некоторые уже вошли в период испытаний. То есть и у американцев мне позаимствовать было нечего. Тем не менее с «подземной войной» американцам сталкиваться пришлось в массовом порядке в том же Афганистане, где этот же урок уже прошли советские солдаты. В настоящее время американцы заняты разработкой тактики войны в тоннелях.

Я стал искать дальше. И нашел-таки нужные материалы…

Некоторые эксперты предлагали на первый взгляд парадоксальное и даже несколько смешное, но при этом достаточно простое и не слишком затратное решение. Я сначала даже подумал, что это похоже на использование парашютистов в подводной операции или десантирование дайверов[8] для ведения боя с воздуха. Но, подумав, увидел конструктивное зерно.

Эксперты предлагали использовать в тоннелях беспилотники вертолетного типа, квадрокоптеры или октокоптеры[9]. Причем рекомендовалось использовать не дорогие и сильные военные модели, а более простые и дешевые детские игрушки. Благо большинство из них уже давно оснащаются инфракрасными или тепловизионными камерами, видеооборудованием, имеют систему GPS, умеют работать в Wi-Fi и передавать данные с камер на приемник, будь то компьютер, смартфон или экран собственного пульта управления. И сами легко принимают сигнал управления от более-менее обученного оператора.

Профессионального обучения здесь не требовалось, иначе игрушки перестали бы быть игрушками для детей, превратившись во взрослый рабочий инструмент. Такие модели, кстати, можно купить в магазинах.

В статье даже назывались модели, которые удовлетворяли бы всем требованиям подземного наблюдения. При этом я не был уверен, что именно такие модели есть в магазинах российских, но зато там есть другие, преимущественно китайские, которые отличаются только наличием неприятного запаха. Именно такой я около года назад купил сыну, тогда пятикласснику, провел инструктаж, где можно запускать модель, где нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе часовые над территорией батальона вынуждены будут подстрелить беспилотник. Модель летает до сих пор, хотя сыну, кажется, уже надоела из-за своей простоты. Только хранилась она не в комнате сына, а в сарае. Это опять же из-за запаха дешевого пластика, который невозможно уничтожить за ничтожно малый годовой срок.

Я на всякий случай скопировал названия американских, европейских и израильских моделей, рекомендованных экспертами, чтобы внести их в общий заказ необходимого для операции оборудования. Эксперты настойчиво рекомендовали квадрокоптер Rolling SPIDER. Конечно, этот легкий квадрокоптер, тоже, кстати, китайского производства, был удобен тем, что умел не только летать, но и ездить на сравнительно больших для себя колесах, в том числе по стенам и по потолку. Но меня не устраивало, что дальность Wi-Fi сигнала при управлении со смартфона составляла всего двадцать метров, а аккумулятора хватало только на восемь минут работы. Это автоматически означало, что необходимо будет оператору выходить на дистанцию двадцати метров от противника и через каждые восемь минут менять аккумулятор.

Для боевых действий под землей такой экземпляр не подходил совершенно. Конечно, можно было бы задействовать значительное количество таких квадрокоптеров, чтобы они передавали сигнал управления от последнего к первому по цепи, на что они тоже были способны. Но это уже получалась сложная система, на устройство которой у меня и моего взвода просто не хватило бы времени. Да и цена эксплуатации в таких условиях возрастала многократно, и сводились на нет все преимущества перед боевым беспилотником.

Тем не менее я записал в требование на получение спецтехники миниатюрный квадрокоптер. А там уж пусть наши специалисты ищут подходящую модель, хоть детскую игрушку, хоть серьезный боевой квадрокоптер. Они лучше меня знают возможности приобретения и условия эксплуатации такой техники.

А сам я тем временем продолжил изучение других материалов. В первую очередь меня интересовала тактика действий при «подземной войне». То, как шли по галереям «тоннельные крысы» во времена Вьетнамской войны, когда они в одной руке держали пистолет, а в другой электрический фонарик, меня совсем не устраивало. Я был обучен высчитывать, где находится тело человека, несущего перед собой пятно фонарика, и знал, куда следует стрелять, чтобы его луч споткнулся и погас навсегда.

Я понимал, что точно такие же навыки может и даже обязан иметь противник в предстоящей операции. Мы живем в мире совсем иных технологий, которые во время Вьетнамской войны казались фантастикой. И даже бывшие офицеры нашего спецназа, ныне заслуженные отставники, прошедшие тяжелую школу Афгана, при посещении действующих подразделений нынешнего времени только руками разводят: «Нам бы в наше время такое…»

По этой же причине я не слишком полагался на помощь специалиста, которого обещали прислать из Москвы к нам в батальон или в сводный отряд спецназа ГРУ на Северном Кавказе. Каждый день привносит в армию что-то новое, будь то беспилотники, танки «Армата» или «стимулятор Горохова». В этих условиях специалист мог подсказать только то, чем жила армия несколько десятилетий назад. Но сейчас сменилась и техника, и, в соответствии с техническими новшествами, поменялась и тактика. Это следует знать и помнить. Выслушать специалиста следует, а вот возлагать на него большие надежды скорее всего не стоит.

Про фонарики, в которые можно стрелять, я вспомнил вовремя. И потому без колебания внес в требование два вида очков ночного видения. При этом не постеснялся сделать приписку, что требуется по два комплекта на каждого бойца взвода. Я с этим уже сталкивался и знал, что есть очки ночного видения, у которых лазерная подсветка собирается в пучок на дистанции от двух до десяти метров и позволяет видеть только то, что находится внутри этого пучка, то есть в круге диаметром сантиметров в двадцать пять — тридцать. А есть другие, более сильные очки, у которых пучок лазерной подсветки уходит на полсотни метров и создает подсвеченный круг диаметром около метра. Причем более сильные очки не в состоянии заменить более слабые.

Без сильных очков невозможно определить противника впереди, без слабых очков невозможно найти взрывное устройство, которое наверняка будет установлено в тоннеле. При этом я предполагал, что у бандитов тоже будут свои приборы ночного видения, как и обязательные в этом случае датчики движения. Вопрос только в том, на каком расстоянии эти датчики движение определяют.

Они бывают ближнего действия — в пределах двух-трех метров, бывают дальнего — до полусотни метров. С дальними датчиками бороться мы были скорее всего не в состоянии. Значит, и суетиться не стоит. Нужно будет искать возможность их нейтрализации. А датчики ближнего действия можно определить с помощью тепловизионных приборов. Все они работают на электрическом токе. А даже слабый ток, например моего смартфона, дает тепло.

Тепловизор, если он имеет мощную матрицу, его определяет. Единственной возможностью бороться с датчиками была бы «глушилка» всех электронных систем. Но она же будет воздействовать и на сигнал управления беспилотником, которым я намеревался воспользоваться. На всякий случай «глушилку» я все же внес в требование. Туда же записал еще и беруши для каждого бойца и для себя, естественно, тоже. Причем не обычные, в форме наушников, а беруши-вкладыши, которые прямо в ухо вставляются и не пропускают звук внутрь ушной раковины, и еще запросил пару светошумовых мин.

При использовании светошумовых мин самим пользователям для защиты от света бывает достаточно в нужный момент с силой зажмурить глаза и закрыть лицо двумя ладонями или сгибом локтя, плотно прижав к глазам. Причем второе, как мне кажется, надежнее, но это дело индивидуального вкуса и размеров носа, потому что не к каждому носу бывает возможно плотно прижать рукав.

Два года назад у меня во взводе был солдат, у которого нос выглядывал из-за угла за пару секунд до того, как показывался сам его носитель. Потом этот солдат получил ранение, естественно, в свой нос, на который не налезал ни один бронежилет, и был комиссован.

Существовала угроза и от шумовой волны. Стандартный шлем от экипировки «Ратник» имеет наушники, которые в какой-то мере уши все же защищают, но не полностью. А в тоннеле и звук будет сильнее, и свет ярче. Там все же стоит плотная темнота, которую светом просто разорвет. В темноте и свет, и звук распространяются быстрее и мощнее, как показывает практика. Возможно, об этом же говорит и физика, но я не интересовался теорией, мне хватало практики. И потому беруши, хотя они и будут создавать целый ряд неудобств во время связи, все же необходимы.

Опыт израильской армии навел меня еще на одну мысль, и я запросил себе во взвод кинолога с собакой для поиска взрывных устройств. Пришлют кинолога или не пришлют, этот вопрос на совести командования. Мое дело запросить.

Но главное оружие для «подземной войны» я нашел в материалах по второй чеченской войне, когда Российская армия стала широко применять термобарические заряды для уничтожения противника, скрывавшегося в подземных коммуникациях. И я уже без сомнений внес в свое требование пару огнеметов «Шмель-М» и для каждого из них попросил по четыре выстрела.

С самими огнеметами мои солдаты работать умели, как и с гранатометами. А «Шмель-М» по сути своей только одноразовый гранатомет, хотя и со своими особенностями. Если в простой гранатомет можно вставить гранату и произвести выстрел, то в огнемете меняется целиком вся туба.

Термобарический заряд огнемета способен захватить пламенем с жутко высокой температурой весь тоннель. Спрятаться будет невозможно даже тому, кто будет из этого огнемета стрелять, потому что термобарическая смесь наверняка будет распространяться в двух направлениях. Значит, следовало придумать какое-то приспособление для производства выстрела снаружи. А в тоннеле при этом выстрел не обязательно должен быть прицельным. Достаточно будет просто выстрелить вдоль галереи. Термобарическая смесь сама заполнит собой все пространство. Она умеет это делать лучше любого специалиста.

Это было проверено, когда во время одной из командировок мы заперли в пещерах банду террористов. Вытащить их оттуда было невозможно никакими клещами. Самим идти в пещеры — это обязательные жертвы. Пришлось применить огнемет и через какое-то время только сосчитать обгоревшие скелеты. Правда, сам я в той операции участия не принимал, но слышал много рассказов участников и очевидцев. Наверняка это сработает и у нас. Нужно только грамотно применить огнемет.

Мне показалось, что я нашел достаточно действенное средство для успешной «подземной войны». Хотя нашел его не я, а другие бойцы, воевавшие задолго до меня. Тем не менее я уже начал чувствовать себя слегка подготовленным только потому, что обобщил чужой опыт и узнал о некоторых аспектах нестандартных боевых действий. Моя задача состояла в том, чтобы привести эти действия к привычному стандарту, то есть к выполнению того, что мы умеем делать, и делать хорошо.

Я посмотрел на часы. Следовало успеть в штаб до конца рабочего дня. Мы, линейные офицеры спецназа, часто оставались со своими взводами до конца дня, практически до отбоя, а иногда и на ночь, если была необходимость. Например, обещанная ночная учебная тревога. Как правило, о предстоящей учебной тревоге заранее знали все, от офицеров до солдат. А штабные работники, что у нас в батальоне, что в других батальонах бригады, трепетно уважали рабочий день и потому могли уже скоро и по домам отправиться.

Еще раз прочитав составленное требование, я отправился к начальнику штаба.

— Максим Алексеевич у себя? — спросил я у дежурного по батальону, чтобы лишний раз не бегать по лестнице на третий этаж.

— Только что вместе с комбатом откуда-то пришли. Или у себя, или в кабинете комбата, — ответил дежурный.

— А профессор Горохов?

— В гостиничном номере был. Только в столовую выходил, а потом снова в номере засел. Мой помощник ходил к нему на случай, если что-то требуется. Сидит, говорит, за компьютером. Разговаривает, не оборачиваясь, печатает что-то…

Застать вместе и комбата и начальника штаба было хорошо. Я поспешил вверх по лестнице сразу на третий этаж, решив не заглядывать к профессору без необходимости. Постучал в косяк двери кабинета майора Жандармова, но ответа не дождался. После чего постучал уже в дверь кабинета комбата. Получил приглашение и вошел.

— Долго жить будешь, Олег Анатольевич, — сказал начальник штаба. — Только что о тебе разговаривали…

— Честно скажу, я не икал. Значит, не ругали, — шуткой ответил я. — И на том спасибо, товарищ майор. — Я положил на стол листок с требованиями.

— Что это? — спросил комбат.

— Это, товарищ подполковник, перечень необходимых вещей для успешного проведения предстоящей операции. Так сказать, инструменты для «подземной войны». Я несколько часов провел за компьютером, изучая американский опыт вьетнамской «тоннельной войны», войны Израиля против «Хамаса» и «Хезболлы» и опыт нашей армии во время чеченских войн. И выбрал наиболее приемлемые методы и вооружение, которое мне может понадобиться. Что-то из перечисленного придется использовать, а что-то может остаться запасным вариантом. Но на всякий случай я предпочел бы это при себе иметь. Никто не знает, какие обстоятельства могут возникнуть.

Майор заглянул в мой список. Звучно ухмыльнулся. С его тяжелым голосом это всегда получается звучно.

— Так… Значит, дублируешь работу оперативного отдела. Это похвально, когда вы в одном направлении думаете… Надеюсь, что и работать будешь по их плану.

Максим Алексеевич вытащил трубку и позвонил, как я понял, в оперативный отдел, пригласил кого-то в кабинет комбата. Потребовал принести уже готовые документы по командировке взвода старшего лейтенанта Кряквина. Оперативный отдел располагался на втором этаже штабного корпуса. Ждать долго не пришлось. Быстро преодолев два пролета лестницы, пришел капитан Терентьев.

— А Алексей Васильевич где? — поинтересовался комбат.

— В буфет отлучился. Кофе на весь отдел принести обещал. Чтобы головы просветлить. Крепкий кофе на голову хорошо влияет, товарищ подполковник.

— И на сердце… Лучше бы сходил к профессору Горохову, попросил флакончик стимулятора. Он на голову влияет еще лучше, — подсказал я. — И сердце не зажимает…

— А что, в самом деле влияет? — заинтересованно спросил Лихоедкин. Комбат у нас считался заядлым шахматистом, участвовал во всех бригадных соревнованиях по шахматам и рассчитывал, видимо, получить флакон стимулятора перед каким-нибудь важным для себя шахматным турниром. О том, что такой стимулятор могут рассматривать как допинг, подполковник не подумал. Но допинг-контроль на внутрибригадном уровне, кажется, вообще не осуществляется. Я уверять его в том, чего сам не знал, не стал, но кое-что объяснил:

— На себе проверил, товарищ подполковник. Сначала набрал в Интернете кучу материалов по «тоннельным войнам», начал читать, даже растерялся, не знал, как это все классифицировать и с чего начинать отбор. Потом понюхал стимулятор, как советовал Горохов, и сразу понял, как все это разложить по полочкам. Вроде бы как помогло, хотя случайность я тоже допускаю.

— Не поверю, пока на себе не испытаю, — упрямо сказал Леха Терентьев.

— Испытай, — предложил я. — Насколько я знаю, Горохов сейчас у себя в номере.

— Это все потом. — Начальник штаба положил ладонь на стол. — Сначала делом займемся.

— А ты, Олег Анатольевич, с профессором уже все обговорил? — поинтересовался Лихоедкин, имея право комбата отодвинуть намерения начальника штаба.

— Так точно, товарищ подполковник. Обрисовал ему ситуацию, привел свои аргументы.

— И что профессор? Как отреагировал?

— Он же умный человек. Принял аргументы безоговорочно. Согласился с моими доводами. И даже обещал выделить на каждого солдата взвода по флакончику со стимулятором для предстоящей операции. В перерыве перед последними занятиями обещал провести с солдатами беседу по поводу действия самого стимулятора. Время я ему указал точное. Мне дал задание фиксировать все события на своем компьютере. Компьютер еще не передал. Наверное, в казарму принесет.

— И то слава богу, — согласился подполковник. — Я думал, он будет настаивать и уговаривать. Опасался, что ты поддашься. Ладно, работайте, я не буду мешать.

Отработали мы чисто. Я даже удивился, что офицеры оперативного отдела составили план, почти совпадающий с моими собственными мыслями. Вплоть до мелочей.

Они точно так же рекомендовали мне использовать беспилотник вертолетного типа для предварительного исследования тоннеля. И тоже предположили, что беспилотник будет обнаружен датчиками движения и замечен камерами слежения, которые должны быть там установлены. Но при этом выразили уверенность, как и я, что бандиты не взорвут тоннель сразу после пролета беспилотника, то есть не среагируют на него, а будут ждать, когда в тоннель зайдет мой взвод, чтобы уничтожить взрывом его.

Единственное, что не учли оперативники, но просчитал я, что при такой длине тоннеля там обязательно должен быть и запасной боковой выход, предположительно где-то посредине. Во-первых, запасной выход обеспечит вентиляцию и создаст приток необходимого воздуха. Все-таки в тоннеле не было искусственной вентиляции, как в шахтах. Во-вторых, всегда требуется иметь запасной выход на непредвиденный случай, когда надо срочно выбраться на поверхность.

Непредвиденный случай мог быть любого порядка. И землетрясение в горах, что в Дагестане вообще-то случается не слишком часто, тем не менее случается. И бомбардировка зоны вероятного пролегания тоннеля глубинными бомбами. И вообще что угодно. Правда, для этого в некоторых обстоятельствах следует точно знать, что тоннель обнаружен. Но об этом бандитам сразу сообщит пролет беспилотника.

Но тот же квадрокоптер, по моему замыслу, как и по замыслу оперативного отдела, должен быть оснащен предельно сильным тепловизором, который определит место установки камеры слежения и датчиков движения. И согласно нашему одновременно, но при этом параллельно продуманному плану бандиты не имеют возможности определить, что за груз несет на себе беспилотник. А он должен доставить примерно в середину тоннеля — определить место нам поможет система GPS — «глушилку», которая, после дистанционной активации, отключит датчики движения и камеры наблюдения. Включить «глушилку» я согласно своим замыслам намеревался только после того, как бандиты произведут взрыв тоннеля. Вернее, не всего тоннеля, а дальней от себя части. Я к этому времени должен буду уже оказаться около бокового выхода. Там же скорее всего в это же время окажутся и бандиты. По крайней мере те, что намерены атаковать в спину взвод старшего лейтенанта Простолюдинова.

Бандиты, как я посчитал, ни при каких обстоятельствах не откажутся от своего замысла устроить взводу спецназа ГРУ ловушку. Это для них, в случае успеха, будет большим плюсом на будущее и, как обычно случается, повышенным финансированием в настоящем. И потому они стремительно преодолеют половину тоннеля, выйдут сбоку и там будут ждать взрыва под землей. Взрыва, что похоронит, как они считают, в тоннеле мой взвод, который они обнаружат с помощью датчиков движения и, возможно, видеокамер, если таковые в тоннеле будут установлены.

По мысли бандитов, я со взводом должен буду пробираться медленно и осторожно, опасаясь попасть в ловушку, как обычно ходят люди в незнакомом месте, тем более там, где ожидается опасная встреча.

Бандиты рассчитывают меня опередить. Моя задача — не допустить этого и в быстром темпе проскочить первый участок тоннеля до того, как будет произведен его подрыв. А подрыв не будет произведен, пока тоннельная часть банды не выйдет на поверхность и, вероятно, пока не сообщит об этом. Может быть, именно эта часть банды сам подрыв и произведет. Раньше взрывать нельзя, поскольку взрывная волна по тоннелю пролетит стремительно и сметет со своего пути людей вместе с оружием и в той части тоннеля, который вообще взрывать не планируется.

Оперативники просчитали, что я должен уничтожить банду в тоннеле с помощью огнеметов, когда они устанут ждать и двинутся в мою сторону. И даже заказали к ним специальные станины от гранатометов «Вампир», которые будут жестко фиксировать тубы огнеметов, а выстрел я должен буду производить с помощью простого длинного шнура, сам находясь снаружи. И уже после того, как тоннель остынет, то есть гарантированно минут через десять, я должен буду двинуться вперед.

В варианте оперативного отдела я видел много недочетов и неувязок. Мой вариант был более опасный и опирался на расчет времени. Но он был и более действенным с точки зрения возможности нанести противнику максимальный урон. Кроме того, бандиты будут уверены, что уничтожили мой взвод, и не двинутся в нашу сторону, а воспользуются боковым выходом. Это позволит им кратчайшим путем зайти в спину взводу Простолюдинова.

Выбор был за мной. Я мог выбрать только свой вариант, поскольку, если боковой выход все же существует, при выполнении плана оперативного отдела взвод Простолюдинова попадет в беду. Это сразу поняли и начальник штаба, и комбат, и капитан Терентьев. И потому решено было Простолюдинову дать приказ с задержкой выступления, а моему взводу выделить восемь дополнительных часов на работу с георадаром по поиску бокового выхода. Так в принципе могла отпасть и значительная часть всего задуманного мной плана, но я заострять внимание на этом не стал, предпочитая работать, исходя из обстановки…

Глава шестая

Начальник штаба дал задание оперативникам просчитать все варианты моего плана, который я не излагал письменно, а высказал капитану Терентьеву. Тот все записал, хотя со многим не соглашался, отчего морщился при моих словах, тем не менее не возражал при комбате и начальнике штаба.

Это задание уже само по себе значило, что оперативники застрянут в штабе до утра. Но с офицерами оперативного отдела это случается часто — они привычны, как и их жены. Я же из штаба отправился в столовую на ужин, после чего двинулся в казарму, где в перерыве между занятиями отдыхал мой взвод. До времени, на которое я пригласил профессора Горохова, оставалось еще два часа занятий на стрельбище — по снайпингу с использованием различных приборов ночного видения. Туда я тоже ехать не намеревался, решив посетить собственный дом и сообщить семье о вероятной скорой командировке. Таким образом, убедившись, что во взводе все в порядке и старший сержант Лохметьев со своими обязанностями справляется, я поручил ему и дальше командовать, а сам отправился домой.

В связи с изменениями в планах вполне вероятно было ожидать, что отправить нас могут даже ночью. Не зря же нам решили выделить дополнительные часы на изучение ситуации. С потолка, понятное дело, эти часы не падают. И потому, будучи в полной готовности к работе, я собирался ночевать в казарме, чтобы за мной не гоняли из батальона дежурную машину.

Жена у меня умница, все понимает, спросила только, что нужно собрать дополнительно к «тревожному чемодану»[10]. Я попросил только свежий тюбик зубной пасты. За ним даже в магазин бежать необходимости не было, поскольку жена у меня всегда предпочитала покупать все оптом. Тюбик был мне выдан, и я вместе с рюкзаком, громко именуемым «чемоданом», без долгих проводов, которые не любил, отправился назад в казарму.

Взвод уже уехал на стрельбище. Обычно ехать туда приходилось в кузове грузовика. Естественно, только солдатам, потому что для командира взвода и для инструктора по снайпингу всегда было место в кабине.

В этот раз инструктору ехать было свободнее — я не мешал. На всякий случай я проверил «оружейную горку» — кто какое оружие взял с собой. Видимо, распорядился старший сержант Лохметьев, и взвод уехал с удобными для подземного боя компактными автоматами 9А-91. Я не помнил, сообщал ли замкомвзвода, что нам предстоит осваивать «подземную войну». Кажется, сообщил. Но он выбрал подходящее оружие.

Автомат 9А-91 со сложенным прикладом имеет длину всего триста семьдесят три миллиметра и не мешает передвижению даже в тесноте. Оснащен мощным глушителем, который делает звук выстрела менее громким, чем лязганье затвора. На стандартный оптический прицел легко надевается тепловизионная предобъективная насадка Infratech ИТ 310 ТПН, заменяющая полноценный тепловизионный прибор. Главным недостатком компактного автомата я лично считаю малое количество патронов в магазине[11]. При автоматической стрельбе приходится слишком часто менять магазины. И хотя я, как правило, стреляю одиночными выстрелами, иногда приходится применять и автоматический огонь. В остальном оружие устраивало полностью и меня, и моих солдат.

А предобъективная насадка вообще казалась нам чудом техники, потому что делала зрячими всех бойцов в ночное время. Раньше зрячими были только командир, имеющий бинокль с тепловизором, и снайпер, у которого, как правило, был ночной оптический прицел. Остальные были вынуждены стрелять не прицельно, а ориентируясь на огненные вспышки из стволов противника. Правда, эти времена уже забываются. Помнят их только солдаты контрактной службы, которые уже пережили больше чем два состава призывников. Во взводе, естественно, пережили, а не в жизни, потому что за все время командования взводом я ни разу не потерял ни одного солдата.

Бывали, конечно, курьезные случаи. Мне, например, однажды пулей оторвало пуговицу, одному из солдат сорвало погон, второму полностью оторвало каблук на башмаке. Но даже серьезных ранений солдаты моего взвода обычно избегают. Я в этом, скажу с гордостью, вижу и свою заслугу.

Проверив «оружейную горку», я хотел было снова сесть за компьютер, надеясь не убивать время бесполезным хождением из одного угла казармы в другой, а попытаться найти еще какой-нибудь материал по тактике «подземной войны». Но тут мне позвонил начальник штаба майор Жандармов:

— Сильно занят, Олег Анатольевич?

— Никак нет, товарищ майор. Слоняюсь по казарме в ожидании возвращения взвода с ночных стрельб. Занятия по ночному снайпингу.

— Полезное дело. С каким оружием поехали?

— 9А-91, товарищ майор.

— С этим и в командировку думаешь?

— Так точно.

— Правильное решение. Автомат, удобный для тоннеля. Но это все потом. Сейчас прилетел вертолет на бригадную площадку. Поехали с тобой, получим, что тебе на взвод доставили. Я машину уже заказал. Выходи из казармы. Я уже к машине спускаюсь.

В этом был весь майор Жандармов. Он всегда предпочитал сам заботиться обо всех мелочах. Иногда даже складывалось впечатление, что он попросту не доверяет командирам взводов. От этого нам, командирам, иногда было не по себе, но возражать против действий начальника штаба батальона никто не решался. Не положено в армии возражать командирам.

* * *

Ждать на улице мне долго не пришлось. От штабного корпуса до казарменного всего-то двести метров асфальта. Подъехал дежурный «уазик». Я сел на заднее сиденье, потому что на переднем пассажирском, по традиции еще советского времени, сидел начальник штаба. Но вопрос у меня возник сразу:

— Товарищ майор, поездка надолго?

— Тебе, Олег Анатольевич, какие-то важные дела предстоят?

— Так точно. В перерыве между занятиями, это через час двадцать, в казарму пожалует профессор Горохов, чтобы проинструктировать взвод. Я должен быть там.

— За это время мы не уложимся. Тогда я возьму с собой кого-нибудь из оперативников, того же Терентьева. Он составлял список с учетом твоих пожеланий. С ним груз и привезем. Ты в казарме жди. Останови машину…

Последняя фраза относилась к сержанту-водителю. Подвозить меня назад к казарме никто не собирался, хотя мы уже почти доехали до КПП. Но я люблю пешком ходить и потому не расстроился.

«Уазик» развернулся и поехал в сторону штабного корпуса за капитаном Терентьевым, а я своим ходом вернулся в казарму.

До стрельбища, расположенного на бригадном полигоне, было двенадцать километров, и ко взводу мне ехать было не на чем. Да и необходимости в этом я не видел. Но чтобы не болтаться по казарме без дела, я почистил свои автомат и пистолет, потом на наждачном станке в казарменной мастерской подточил свою малую саперную лопатку, после чего принялся доводить ее до нужной остроты алмазным бруском.

Лопатка всегда должна иметь остроту бритвы. Это даже регулярно проверяется. Солдат заставляют по-настоящему бриться собственными лопатками. И мало находится желающих ходить с ободранными тупой «бритвой» щеками.

Вопрос остроты заточки малой саперной лопатки — это по большому счету вопрос выживания в бою. Как трудно нанести человеку серьезное ранение тупым ножом, точно так же трудно драться и тупой лопаткой. Тем более большинство ударов, которым мы, командиры и инструкторы, обучаем солдат, наносятся, что называется, «с оттяжкой». Это значит, что на завершающей фазе удара сама лопатка слегка подается на себя, чтобы не завязнуть в теле противника и чтобы у бойца оставалась возможность драться этим оружием с другим противником. С тупой лопаткой это невозможно. Проще взять в руки обыкновенную палку…

Только я закончил заточку своего шанцевого инструмента-оружия, как в казарменный кубрик вошел профессор Горохов вместе со своим экспериментальным ассистентом Константином Егоровичем. Константин Егорович принес две большие коробки, а сам профессор сбросил с плеча небольшой мешок, из которого вытащил свой ноутбук.

— Я чуть-чуть поторопился, командир, но хотел предложить вам вариант работы. Если вы согласитесь, потребуется около пяти минут для воплощения моего предложения в жизнь. Вы согласны?

— С чем? — не понял я. — Я еще не услышал самого предложения.

— Ах да. — Георгий Георгиевич стукнул себя по лбу так, что запросто мог устроить легкое сотрясение мозга. — Я просто в своих мыслях живу и думал, что уже сказал вам…

— Слушаю вас.

— Если у вас есть желание, я, конечно, могу дать вам с собой свой ноутбук. Но могу установить свою рабочую программу на ваш офицерский планшетник. Просто, подумалось мне, зачем вам таскать с собой еще и ноутбук, если вы все равно планшетник с собой берете. А потом я скачаю с планшетника материалы, и все. Сохраняются они в собственном формате, который планшетник благодаря установленной программе будет поддерживать.

— У меня нет возражений, — согласился я и достал из нагрудного кармана толстый, в сравнении с профессорским ноутбуком, планшетник от оснастки «Ратник». Передал Георгию Георгиевичу, ожидая, что профессор попросит меня включить планшетник. Но Горохов, видимо, был с такой техникой знаком. Сначала вытащил из кармана какие-то кабели, соединил свой ноутбук и мой гаджет, потом без проблем нашел кнопку пуска, хотя она никак не была обозначена. Перекачал программу с ноутбука на планшетник и установил ее. После чего вытряхнул содержимое принесенного мешка прямо на мою кровать. Там были вкладыши в стандартные шлемы, точно такие же, как те, что несли в своих шлемах бойцы взвода на марш-броске. Но я обратил внимание, что на новых вкладышах было на два контакта больше.

— Старые следует извлечь и поставить новые. Еще не извлекли?

— Нет. Солдаты ходят в ваших шлемах…

Профессор запустил программу, потом протянул руку и включил мой коммуникатор «Стрелец», закрепленный клипсами на плече спереди. После чего посмотрел в монитор.

— Взвод уже где-то совсем рядом.

Я включил на планшетнике свою командирскую программу контроля за личным составом. Программа показывала местонахождение каждого бойца взвода.

— Да, они вернулись и уже входят в казарму. Вы готовы провести инструктаж?

Горохов согласно кивнул.

Недолго думая, я включил микрофон и дал сообщение по общей связи:

— Взвод, ко мне! Я в своем кубрике.

Вообще-то после возвращения со стрельбища солдатам полагалось первым делом почистить оружие. Но я надеялся, что профессор не займет взвод надолго. По крайней мере, он так обещал. И потому, когда все собрались, я попросил старшего сержанта Лохметьева закрыть дверь и обратился к Горохову:

— Георгий Георгиевич, можете начинать. Все в сборе.

Профессор встал и прогулялся между кроватями. Потом, продолжая ходить, начал свою лекцию:

— Вашему взводу выпала — уж не знаю, как правильнее сказать, — честь принять участие в важном, я бы даже сказал, в важнейшем мероприятии. Вы становитесь первопроходцами большого нового дела.

— Вернее, мы уже стали ими, но прошли только первый этап, — вставил я. — Теперь предстоит освоиться и с этапом следующим… Продолжайте, Георгий Георгиевич…

Профессор продолжил:

— Сегодня утром, как вы все знаете, мы провели небольшой эксперимент. Рядовой Максимов, который отставал во время проведения марш-броска, после «знакомства» со «стимулятором Горохова» получил новый заряд бодрости и сил. Причем такой заряд, который позволил ему бежать наравне с другими и даже, при желании, всех обогнать, в том числе и тех, с кем ранее не мог и думать себя сравнивать. Скажи нам, Максимов, так было? И что ты вообще ощущал?

Рядовой, сидящий на одной из кроватей кубрика, встал, одернул на себе бронежилет и сделал шаг вперед.

— Честно говоря, ничего особенного не ощущал. Просто вдруг появились откуда-то силы, легкие иначе задышали, а ноги стали легкими и послушными. О том, чтобы кого-то обгонять, я не думал. Только занял свое обычное место в строю. Но, может быть, и смог бы, потому что, когда командир позвал меня, я легко обогнал весь строй.

— Так оно и было, — сказал Георгий Георгиевич голосом, не допускающим возражений. — Так нам показала твоя энцефалограмма. Я вам сейчас все это объясняю для того, чтобы вы поняли свои сверхвозможности после того, как испытаете действие стимулятора на себе. Чтобы не было удивления и непонимания. И, при необходимости, вы сможете всегда дополнительно понюхать препарат и обновить запас сил. И касается это не только сил физических. У вас сегодня, насколько я знаю, занятия еще не закончились. Вот перед следующими занятиями сделайте из флакончиков, которые мы с Константином Егоровичем каждому выдадим, по одному вдоху через нос. И увидите, насколько повысится ваше внимание.

— Только инструктору свои флакончики не показывайте, а то заберет и все выпьет, — посоветовал я. Капитан Стрелков в батальоне славился тем, что мог пить все, что хотя бы немного пахнет спиртом. Я не знал еще, содержит ли спирт «стимулятор Горохова», я уловил только дурманящий запах полыни, но инструктор минного дела может заподозрить, что его обманывают, и выпить все. Просто на всякий случай. Для капитана слово «стимулятор» звучит совсем иначе, чем для всех нас. — Извините, Георгий Георгиевич, что я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста. У меня, кстати, вопрос возник. На какой период работы рассчитан один флакончик?

— Отвечу недостаточно точно. Если полгода подряд, не переставая, нюхать стимулятор, плохо человеку от этого не станет и содержимое не уменьшится в объеме. Но через полгода жидкость начнет разлагаться на составляющие, и активаторы уже не будут действовать на мозг так, как раньше. Но это процесс постепенный. Потом, когда вы вернетесь после операции, я объясню вам некоторые детали. Сейчас для такого длинного и подробного разговора просто нет времени.

А пока, с вашего, командир, разрешения, продолжу обращение к бойцам взвода. Итак… Я уже объяснял вашему командиру, что на мозг можно действовать различными способами — через все органы чувств, но только обоняние имеет возможность влиять на конкретные мозговые центры и даже целые участки мозговой коры напрямую, непосредственно, минуя все другие части организма, после нескольких применений не растворяясь ни в крови, ни фильтруясь в легких, ни пробегая по нервным окончаниям кожи. Уникальное действие. Есть еще музыка, но она работает иначе и несравненно слабее, намного слабее. Но не в этом суть.

А в том, что стимулятор, который вы сейчас получите, задевает практически все сферы вашей деятельности и будет работать, естественно, вкупе с вашей общей подготовкой. — При этих словах профессор посмотрел на меня, подтверждая, что понял, почему я не пожелал взять его с собой на операцию. — Побочных действий препарата, сколько мы ни старались их найти, до сих пор не обнаружено, поэтому вам опасаться за свое здоровье не приходится, несмотря на то что мы вторгаемся в святая святых человеческого организма — в деятельность мозга. Вот здесь я выложил на кровать вкладыши в ваши шлемы. Сейчас каждый из ваших шлемов уже имеет собственный вкладыш, но те вкладыши были рассчитаны на марш-бросок и были более специфичными. Новые — более общие, они лучше подходят для стимулятора, который вы сейчас получите. Подключение будет аналогичным с подключением во время марш-броска. Вы, наверное, помните, как это делается. Если что, командир вам подскажет. Олег Анатольевич по своему планшетнику проследит за вашим состоянием. И потому прошу вас сначала сменить вкладыши в шлемах, а потом получить по флакончику стимулятора. И еще раз напоминаю: вы обретете супервозможности, о которых можно только мечтать. У меня все…

* * *

На последние в этот день взводные занятия я снова не пошел, ждал возвращения начальника штаба. А пока его не было, я предупредил дневального, оставив ему свой телефонный номер, и отправился в оперативный отдел посмотреть, что рассчитали там для моего взвода. Сам я обычно предпочитал иметь дело с капитаном Терентьевым, но капитан должен был уехать с начальником штаба. И потому я готов был пообщаться с любым из четырех сидящих там офицеров. Вернее, из троих оставшихся на месте.

Все трое были в кабинете, сидели за своими компьютерами, видимо, просчитывали время каждого нашего действия, исходя из средних показателей, как это обычно просчитывается. И наверняка не учитывали эффект «стимулятора Горохова».

Я сразу подсел к столу начальника оперативного отдела, к которому в компьютер стекались все расчеты других сотрудников отдела. Да и свободный стул был только перед его столом. На остальных лежали стопки свернутых карт и других бумаг.

— Терентьев, вижу, еще не вернулся, — констатировал я отсутствие одного из сотрудников. Для этого не обязательно было обладать особой проницательностью.

— С начальником штаба уехал, — объяснил начальник отдела.

— Я, Алексей Васильевич, в курсе. — Раньше нынешний начальник штаба как раз и был начальником оперативного отдела, и самого Алексея Васильевича прочили ему в преемники, когда в очередной раз возникали слухи о переводе Жандармова в штаб бригады. Но если майор Жандармов был в каждой роте своим человеком, живо интересовался жизнью и заботами солдат, то Алексей Васильевич из своего кабинета в казарменный корпус, насколько я знаю, никогда не ходил, имея свои понятия о роли начальника штаба батальона. Штабные понятия. — Мне для ознакомления ничего пока не предложите? Ваши варианты операции? Хотя бы прохождение отдельных участков по времени?

— Могу только сообщить, что на предварительное обследование поверхности с георадаром взводу отведено сорок две минуты. Это из расчета твоего предположения, что боковой выход расположен в середине прохода. Если он вообще, конечно, есть, в чем я сильно сомневаюсь. Если и есть, то не выход, а жестяная труба для вентиляции, как я полагаю. Но в любом случае мы просчитывали только проход до середины тоннеля.

— А как саму середину определяли? — не понял я.

— По длине дистанции от стены в ущелье до известного нам выхода на поверхность. По карте аэросъемки с беспилотника. Я понимаю, что ты хочешь возразить. Почва не везде одинакова, часто встречаются глубокие скалы, которые изменят конфигурацию тоннеля и могут сделать одну часть длиннее, другую короче. Мы тоже не дураки и это принимаем. И потому в расчеты внесена поправка. Взводу выделяется плюс-минус пять минут дополнительного времени. Значит, все время работы с георадаром колеблется от тридцати семи до сорока семи минут. Уложитесь?

— Откуда я могу знать, если я даже карту местности еще не видел.

— Давай свой планшетник. Карты перекачаю, — распорядился капитан.

Я передал планшетник, который Алексей Васильевич сразу соединил кабелем со своим компьютером, как недавно делал это профессор Горохов, и за секунды закачал мне несколько карт местности. Вообще-то обычно карты устанавливаются дистанционно со штабного сервера. По времени это дольше на несколько секунд. Но сейчас начальник оперативного отдела решил не озадачивать себя визитом на узел связи и выполнил работу сразу.

Получив карты, я решил заняться их изучением, забрал планшетник и покинул оперативный отдел. На выходе из штаба мне встретился капитан Терентьев, пешим ходом отправленный начальником штаба на рабочее место. Следовательно, сам майор Жандармов поехал в казарму. Значит, и мне следовало туда же спешить. Тем более то же мне посоветовал и сам Терентьев:

— Машина с грузом у казармы. Поторопись…

Я поторопился. Тем не менее все равно не успел. Майор Жандармов дожидаться меня не стал и приказал дежурному по роте организовать силами дневальных разгрузку «уазика». Впрочем, груз был небольшой и нетяжелый, и потому дневальные к моему приходу уже закончили разгрузку.

Все, что требовалось, было уложено в офицерском кубрике казармы, вопреки категорическим требованиям системы безопасности, согласно которым, например, мины и другие взрывоопасные вещества хранить в казарменном помещении запрещалось. Но если начальник штаба сам распорядился, я не возразил и даже не споткнулся о две уложенные недалеко от двери светошумовые мины. Они, естественно, были без взрывателей и потому опасности не представляли, даже если бы я о них споткнулся. Самый объемный груз — ящик с упакованным георадаром — стоял у двери.

— Нашелся? — спросил начальник штаба. — А я уже звонить хотел.

— Я, товарищ майор, в оперативном отделе был. Закачал себе карты местности, чтобы заранее изучить, поинтересовался подробностями разработки плана операции, которые мне даже не показали.

— Все правильно. Как можно оценить план по отдельным фрагментам? Как только все будет сведено воедино, тогда можно будет и оценить, и обсудить. Сначала, естественно, мы с комбатом посмотрим, свои замечания, если будут, выскажем. Потом и ты посмотришь. Свои замечания и предложения вставишь…

— Это я, товарищ майор, понимаю.

— Как профессор? Приходил?

— Так точно. Провел небольшое собеседование. Раздал солдатам флакончики со стимулятором. Мне на планшетник установил программу со своего ноутбука, чтобы мне не тащить с собой его технику контроля за работой стимулятора.

— Все правильно. А теперь посмотри инструкцию к георадару. Соберем его вместе. А если что-то из инструкции по работе будет непонятно, я подскажу. Мне долго и толково объясняли. Кажется, я все понял…

Сборка времени много не заняла, тем более предстояло собрать только крупные узлы и установить сам прибор на раме с колесиками, а потом подключить все это к аккумулятору. Впрочем, подключение к аккумулятору я оставил на пото́м. Такую простую операцию можно провести и на месте.

Оставалось только пройти обучение. Для этого мне была выделена не очень толстая брошюра-инструкция. Но и из этой инструкции мне требовалось изучить только две страницы, которые касались непосредственно подземных пустот. Варианты поиска подземных грунтовых вод меня не касались. Поиск металлов и кладов меня тоже не волновал, хотя найти клад я бы, честно говоря, не отказался.

Я все прочитал, задал майору пару уточняющих вопросов, на которые он ответить сам не смог, воспользовался предоставленным ему номером, позвонил и уточнил. Потом этот же номер и я «забил» в свою трубку, чтобы иметь возможность получать консультации, если потребуется. В месте проведения операции, как предупредил меня майор Жандармов, связь действует бесперебойно. В крайнем случае я всегда имею возможность позвонить через свой планшетник, но для этого придется воспользоваться услугами военного спутника и военного Интернета, что обычно нежелательно из-за дороговизны спутникового времени.

— Быстро ты с новой техникой освоился, — восхитился начальник штаба.

Я вытащил из кармана и показал ему флакончик со «стимулятором Горохова», который сам рассматривал уже несколько раз за вечер.

— Сколько он действует? По времени? — спросил майор.

— Профессор обещал два часа гарантированно, а в дальнейшем — в зависимости от индивидуальных особенностей организма.

— А после этого? Упадок сил?

— Я, товарищ майор, такого не заметил…

За дверью кубрика послышались голоса. Я посмотрел на часы и понял, что взвод вернулся с занятий. В дверь постучали, но пригласить войти я никого не успел, поскольку дверь раскрылась и без приглашения вошел капитан Стрелков. Выглядел он таким возмущенным, словно мы с начальником штаба уже несколько часов пили в кубрике, а капитана пригласить забыли.

— Чем, Валера, ты так недоволен? — поинтересовался майор, удивленный видом капитана.

— Где твой взвод уже проходил обучение? — сердито и с откровенным вызовом спросил меня инструктор.

Глава седьмая

— Ты о чем? — спросил я капитана ответно. — Я не совсем тебя понимаю.

— О том, что я сегодня напрасно терял время, обучая твой взвод, потому что они все это уже знают лучше меня, мне самому стоит кое-чему у них поучиться. Ты же сам просил провести занятия по минам-ловушкам…

— Да, просил. Обучение они проходили больше полугода назад у тебя же. И больше с этой темой мы не работали. Разве что когда я в отпуске был. Но я прочитал расписание занятий сразу, как только вернулся. И даже, помню, отчитал своего замкомвзвода за лишние занятия по «рукопашке». Старший сержант поддался на уговоры бойцов и увеличил количество занятий, которые солдаты любят, поскольку считают их прикладными. Годными для гражданской жизни после окончания службы.

— Я не учил их так работать. — Валера продолжал возмущаться. — Я сегодня дал им только начальные сведения по этим самым «ловушкам». А потом устроил практическое занятие. Они у меня не только все «ловушки» нашли, но и сняли их, хотя половина относится к разряду неизвлекаемых[12]. Для этого следует быть специалистом сверхвысокого класса. Саперов, которые бы все эти мины сняли, я могу во всей Российской армии по пальцам пересчитать.

— А чем ты недоволен? — не понял начальник штаба. — Все прошло, как я понимаю, отлично. Если бы солдаты были ни на что не пригодны, твое поведение было бы понятно…

— Ты на прошлом курсе так хорошо моих мальчишек обучил, что они стали поголовно работать как саперы высокой квалификации, — с усмешкой в голосе перевел я разговор в нужное русло, опасаясь, что майор начнет говорить о стимуляторе, чем вызовет нездоровый интерес к препарату.

Как-никак, а об испытаниях «стимулятора Горохова» нам всем было предложено не распространяться, хотя отдельной подписки мы не давали, как бывает при испытании, скажем, новых видов оружия. Но незатребованная расписка говорит только о том, что производители оружия имеют опыт, а производители стимулятора такого опыта не имеют. И не знают, что расписка в какой-то мере служит иголкой даже для самого болтливого языка.

Однако майор Жандармов и без моей подсказки хорошо чувствовал ситуацию. И ничего о стимуляторе не сказал, хотя, как я догадался, все понял.

— Я не против того, чтобы кто-то хорошо обучался, — продолжал высказывать недовольство капитан, — я только против того, чтобы меня дураком считали. Они все поголовно понимают не меньше меня в минах. Какой смысл мне еще их обучать! Они даже с ходу предложили мне несколько улучшений в привычной методологии установки «ловушек».

— Прикажут, будешь слонов в цирке обучать! — неожиданно резко высказался начальник штаба. — Все, капитан, ты свободен.

— Понял, товарищ майор, — легко согласился Стрелков, развернулся и вышел. Он, видимо, рассчитывал надавить на меня своей лишней звездочкой на погоне. И не рассчитывал застать в кубрике майора Жандармова, у которого на погоне всего одна звездочка, но более значимая, чем четыре капитанские. И майор быстро указал инструктору на его место.

Едва дверь за капитаном закрылась, начальник штаба посмотрел на меня:

— Значит, солдаты стимулятор уже опробовали? Правильно я понимаю ситуацию? — спросил строго, словно осудил моих бойцов за торопливость или испугался, что препарата не хватит на всю краткосрочную подземную операцию. А туда, в тоннель, доставить новую порцию будет некому. Но стимулятор — это не патроны, не расходный материал. Его хватит надолго. Но и без стимулятора мои бойцы «обречены» быть победителями, поскольку так бывает всегда.

— Им сам профессор Горохов предложил опробовать перед занятиями по минному делу. Они только вняли рекомендациям… — Я, как и положено любому командиру взвода, заступился за своих солдат. Тем более вины их не видел. Они восприняли рекомендацию как приказ. И выполнили его.

— А хватит стимулятора на операцию? — спросил начальник штаба.

— Я интересовался у Георгия Георгиевича. Даже если флакон нюхать беспрерывно, вреда это не принесет, а препарата хватит на полгода. Через полгода он просто сам по себе разложится и перестанет выделять нужные активаторы. Честно говоря, я не знаю, что такое активаторы, но я поверил профессору на слово.

— Ну, хорошо, принимай у меня технику по описи. На складе оприходуем все задним числом. Когда вернешься, распишешься в получении.

Кто будет за меня расписываться в получении, если я не вернусь с боевой операции, поскольку она все же боевая, я спрашивать не стал. Примета нехорошая — заводить об этом разговор. А вот откладывать важные вопросы до возвращения — примета хорошая…

* * *

Я позвал взвод к себе в офицерский кубрик сразу после того, как ушел начальник штаба. И с какой-то даже радостью принялся рассказывать солдатам, как они вывели из себя инструктора по минному делу.

Для взвода такое было в диковинку. Солдаты не видели в своем поведении ничего странного, им казалось, что они все делали правильно, как обычно. То есть они даже друг у друга не замечали никаких особенных изменений.

Из этого я сделал вывод, что если я воспользуюсь стимулятором во время операции, то не буду замечать за своими солдатами никаких особенностей поведения. И решил провести опыт. То есть не прикасаться к своему флакончику без крайней необходимости. И было бы просто здорово, если бы такая необходимость не возникла. Но я тут же вспомнил марш-бросок и рядового Максимова и понял, что в таком эксперименте буду плохо выглядеть перед солдатами. И решил обойтись без него.

В то время, когда я разговаривал с бойцами взвода, позвонил майор Жандармов и пригласил меня срочно к себе в кабинет. Голос начальника штаба был суров и сосредоточен, и я сразу понял, что в планах произошли какие-то изменения и мне сейчас предстоит выслушать их. Оставив солдат в казарме, я поспешил в штабной корпус.

— Да-да, старлей, Максим Алексеевич тебя дожидается, — сообщил мне дежурный, когда я после короткого приветственного кивка прошел мимо его стойки прямиком к лестнице. Это значило, что и дежурный что-то знает. А что может знать дежурный, я просчитал легко. Обычно через дежурного по штабу заказывается автотранспорт или вертолеты для отбытия подразделения к месту командировки. И потому, только войдя в кабинет начальника штаба, я сразу спросил:

— Во сколько вылет, товарищ майор?

— Сам догадался или сказал кто? — В глазах Жандармова появилось естественное любопытство.

— Просчитал, товарищ майор. Вы позвонили, мрачным голосом вызвали. Почему мрачным? Потому что какие-то планы меняются. Потому что оперативный отдел не успел приготовить все материалы. Все просто. А когда я вошел в штабной корпус, дежурный по штабу подсказал, что вы меня дожидаетесь. Это уже автоматически значило, что он только что общался с вами. По какому поводу? Через дежурного обычно заказывают автотранспорт и вертолеты. Опять все просто. Сопоставление фактов — естественный вывод…

— И Шерлок Холмс нервно разгрызает в стороне свою вишневую трубку… Вдрызг разгрызает. До зубовного скрежета. Из зависти. Дедуктивный метод в действии. Мне лично это нравится.

— Тем не менее, товарищ майор, во сколько вылет?

— Сейчас светает во сколько?

— В половине восьмого утра уже почти светло. По крайней мере, все видно.

— Сейчас оперативники просчитывают время полета, чтобы к горам вертолет приблизился в светлое время. Это в Афгане, говорят, вертолетчики в основном ночами летали, когда караваны шли. Современные пилоты ночных гор опасаются. Если и летают, то только над ними. Короче говоря, взвод поднимут ночью по тревоге в нужное время, чтобы вы успели на грузовике добраться до бригадного аэродрома. Там на вертолет, и вперед… С Богом…

— На чем летим?

— Как обычно, МИ-8 АМТ. Весь взвод поместится…

— Вопрос разрешите, товарищ майор?

— Если по существу, валяй…

— По существу. Чем вызвана срочность вылета? Вроде бы у нас еще пара дней на подготовку была…

— Не могу сказать точно. Как обычно, приказ пришел не в батальон, а в штаб бригады. Мне только позвонили по телефону ЗАС[13]. Я тоже спросил, как и ты, чем вызван перенос. Но в бригаде сами не знают конкретики. Вроде бы разведка донесла, что банда намеревается напасть на то же самое село, на которое уже нападала. В первый раз они кого-то там не застали на месте, какого-то имама, который против них ведет пропаганду, и сейчас надеются застать. Но это не точно. Хотя нам с тобой до этого дела нет. Главное, ты успел подготовиться и оснастился под заказ. Вроде бы я все необходимое тебе доставил. А подробности на месте узнаешь. Высадят тебя прямо у скал, где скрывается вход в подземную галерею. Там тебя встретит взвод Простолюдинова. Старлей тебе все и объяснит. Будь готов. Дай взводу отбой до часа «икс». Сам пока зайди к оперативникам, узнай, что они успеют до твоего вылета подготовить и когда, хотя бы приблизительно, будут поданы машины. И можешь идти спать. Тебя поднимут вовремя.

— Я всегда хорошо в вертолете сплю, товарищ майор.

— Под шум винтов? Разве это сон? Только усталость накопится. Рекомендую в кровать лечь. Впрочем, это дело хозяйское… Иди.

Я вышел из кабинета, еще с лестницы позвонил старшему сержанту Лохметьеву и приказал объявить во взводе «отбой». На час раньше, чем будет объявлен во всей роте. Старший сержант все понял.

— Сегодня ночью, товарищ старший лейтенант?

— Да. Взвод готов?

— Мы всегда готовы…

После этого разговора, убрав трубку, я зашел в оперативный отдел, офицеры которого потратили столько сил, чтобы просчитать для меня один из вариантов проведения операции, но обстоятельства не дают им просчеты завершить. Конечно, оперативникам обидно.

Я рассчитывал встретить угрюмые недобрые взгляды. Но все обошлось. Более того, сам Алексей Васильевич встретил меня приветливо и, как мне показалось, смотрел на меня почти с жалостью. Только капитан Терентьев был привычно добродушен и улыбчив, словно только что пообедал. Два других офицера казались мне почти равнодушными. С ними я был знаком мало и в друзья к ним не набивался. Оба они прибыли из других батальонов с командных должностей командиров взводов, следовательно, знали службу, что вызывало во мне уважение. Но, поскольку оба держались достаточно закрыто, я с ними почти не общался.

— Поспать мне, Алексей Васильевич, время выделишь? Или предложишь совсем не ложиться? Сколько до выезда остается?

— Сможешь отоспаться. По нашим расчетам, чуть меньше четырех часов.

— А по операции? Что просчитать успели?

— Как я думаю, нам не хватило пяти-шести часов. Так что, пока ты отсыпаться будешь, пока будешь ехать, пока будешь лететь, мы все завершим, и я тебе на планшетник материалы отправлю. А там уж сам смотри, чем воспользуешься, что по-своему решишь сделать. Мы, чем могли, постарались быть полезными…

— Добро. Буду ждать…

С тем я и ушел…

* * *

Советы старших по званию, тем более непосредственно моих командиров, я привык воспринимать как однозначный приказ. И потому отправился в казарму и лег спать в своем кубрике. Уснул сразу, как привык, по приказу, данному самому себе. И легко проснулся, когда до моего плеча дотронулся дневальный по роте.

— Уже? — спросил я, сразу вспомнив ситуацию и проснувшись с ясной головой, помня и полностью понимая, что мне предстоит.

— Тревога для вашего взвода, товарищ старший лейтенант.

— Понял. Встаю. Старшего сержанта Лохметьева подними, он остальных сам потихоньку поднимет. Пусть солдаты умоются и в полной выкладке при оружии и с боезапасом строятся на улице.

В роте такой порядок. Если тревога объявляется какому-то одному взводу, то всю роту стараются не беспокоить, понимая, что при напряженном ритме подготовки солдатам требуется полноценный отдых. И сами солдаты тревожного взвода стремятся вести себя тихо, понимая, что сегодня подняли по тревоге их, а завтра поднимут другой взвод.

Это раньше, когда казарма была общая — одно громадное помещение на всю роту, невозможно было поднять один отдельный взвод, не разбудив остальных. Сейчас, когда каждое отделение каждого взвода занимает свой собственный кубрик, тревожный взвод остальным спать не мешает. А уж соблюдать тишину бойцы спецназа ГРУ обучены в любой обстановке.

Мне, как командиру взвода, можно было торопиться меньше других. Командир всегда выходит, когда взвод уже построится. А в данном случае, зная, что предстоит дальняя дорога, я разрешил бойцам еще и умыться. И сам, набросив на плечи полотенце, вышел в общий умывальник. Но умывался я недолго. А когда оделся по полной командировочной норме и вышел из кубрика, дневальный показал мне на входную дверь с лестницы:

— Там…

Проверка готовности была традиционной. Пройти перед строем, посмотреть, как бойцы выглядят, как держат оружие; потом дать команду «кругом» и выборочно проверить рюкзаки, не бренчит ли что, и малые саперные лопатки, тоже выборочно, на предмет заточки. После чего следовала команда «попрыгали»: надо было прислушаться, отделить стук обуви от звуков, издаваемых экипировкой.

Все было в порядке, в чем я в общем-то и не сомневался, потому что за этим всегда тщательно следили старший сержант Лохметьев и командиры отделений. В общем строю позволял себе не прыгать только сапер младший сержант Шарифисламов, в рюкзаке которого всегда были взрыватели, не любящие сотрясения.

Закончил я проверку как раз к моменту, когда к казарме подали грузовик. Мне оставалось только дать команду на загрузку:

— К машине!

В современном кино продюсеры всегда экономят деньги на военных консультантах. И потому я сам много раз видел и слышал, как с экрана звучит команда «по машинам». Но такой команды в Российской армии не существует. Режиссерам давно пора бы это усвоить.

Кузов грузовика, даже покрытый тентом, в зимнее время года — не самое лучшее средство для перевозки пассажиров. Но и зимой и летом в кузове помещается ровно взвод. И потому для перевозки солдат обычно используются грузовики.

Нам предстоял путь не слишком далекий. Да и мороз был не кусачий. Потому я был уверен, что доедем мы без обморожений. А что касается общего состояния, то солдаты спецназа умеют греться и в дороге, и в засаде. Методика здесь одна и та же. Следует время от времени предельно сильно напрягать все тело и тут же резко расслабляться. Это простое упражнение позволяет крови бежать по венам и капиллярам значительно интенсивнее и согревает мышцы.

За сорок расчетных минут пути никто замерзнуть, думаю, не успел бы. Мы и в более сильные морозы выезжали таким же образом, и я лично помню только один случай обморожения, когда солдат обморозил себе щеку. Случай, кстати, не клинический и не характерный даже при перевозке людей в кузове грузовика.

Я, как командир, ехал, естественно, в кабине, где было вообще жарко, и водитель даже снял бушлат. Я же свой бушлат только расстегнул. Что вовсе не мешало мне и на дорогу посматривать, и бросать взгляд на часы, прикидывая по заметным ориентирам, укладываемся мы в отведенное время или нет.

Уложились, даже с запасом. Вся дорога заняла тридцать две минуты. На аэродроме ворота КПП при нашем приближении распахнулись, пропуская грузовик. Ворота были каркасные, обтянутые колючей проволокой, сквозь которую фары автомобиля хорошо просвечивали.

Грузовик остановился на площадке за воротами, которые закрывать не стали. Солдат с флажком показал нам место, где следовало остановиться на выгрузку. Ею командовал Лохметьев, и, пока я выяснял у солдата с флажком, где находится поджидающий нас вертолет, взвод уже построился, а грузовик стал задним ходом выезжать на площадку для разворота. Ждать нас он, естественно, не намеревался. Долго пришлось бы ждать. И даже неизвестно, сколько ждать…

Я вошел в вертолет, поскольку фонарь кабины светился, значит, экипаж был уже на месте. Поздоровался с экипажем, представился.

«Бортач»[14] сразу вышел, чтобы провести посадку взвода. Сам салон я уже оценил. Ми-8АМТ бывает двух вариантов: с мягкими креслами на двадцать шесть пассажиров или с откидными боковыми сиденьями на тридцать восемь пассажиров. Нам попался второй вариант, слегка совмещенный с первым, то есть имелось и четыре мягких пассажирских кресла.

Пока шла посадка, я обговорил с пилотами условия высадки. Обычно мы предпочитаем прямое десантирование с относительно небольшой высоты — около двух метров, когда первый спрыгивает и сразу отскакивает в сторону, чтобы не принять себе на плечи второго, и так далее, пока не выпрыгнут все.

Но в данном случае у нас с собой был рюкзак сапера со взрывателями и две светошумовые мины, которые, конечно, без взрывателя не взорвутся, даже если их просто так сбросить с вертолета, но я отдельно эти мины упомянул, чтобы вертолетчики, которым минное дело было не знакомо, прониклись пониманием и совершили полную посадку.

А основная причина необходимости полной посадки — электроника в георадаре. Я не был уверен, что она выдержит сильную встряску при падении. Но вертолетчики моими уверениями впечатлились, в основном, как я думаю, наличием двух мин и взрывателей в рюкзаке у младшего сержанта Шарифисламова, и против полной посадки возражать не стали. Представили, должно быть, что станет с вертолетом, если в рюкзаке у сапера, прямо под вертолетным брюхом, произойдет взрыв. На полной посадке и договорились. Я согласился с тем, что они не будут останавливать основной винт, имеющий диаметр больше двадцати одного метра. Нам выйти из-под него не сложно. Ветер, поднимаемый винтом, не может сорвать с головы шлем, укрепленный ремнями.

Посадка закончилась, а мы все не взлетали. Я спросил у «бортача», чего ждем, он молча, но красноречиво постучал по циферблату. Оказывается, военная авиация тоже придерживается временных графиков и не летает, когда захочет и куда захочет. Впрочем, пилотам, видимо, было важно не прилететь раньше времени, чтобы в темноте не зацепить винтом подвернувшуюся некстати скалу. Следовательно, задержка была вполне обоснованной.

Я посмотрел на свои часы. По графику, просчитанному и выписанному в оперативном отделе батальона, оставалось ждать еще семь минут. Ждать спецназ ГРУ умеет — зря, что ли, мы считаемся специалистами по засадным действиям, и мы терпеливо ждали. Тем более прогрев двигателя начался уже через две минуты, которые у солдат ушли на устраивание рюкзаков.

Пока двигатель не прогреется, вертолет не взлетит. Мне, как командиру взвода, «бортач», как самый большой начальник при высадке десанта, выделил одно из четырех мягких кресел, установленных сразу за кабиной пилотов. Солдаты разместились на неудобных и коротких боковых откидных сиденьях. Выделять кого-то из них и звать в мягкие кресла я не стал. Одно дело — так разместился командир, совсем другое — кто-то из солдат. У командира не должно быть любимчиков.

Наконец, вертолетный двигатель загудел интенсивнее. Мы взлетали. Мое кресло было рядом с проходом, смотреть в иллюминатор было неудобно. Я и не смотрел. И без того было ясно, что мы набираем высоту. Осталось только добраться до места, на месте встретиться с пятым взводом нашей роты, обсудить со старшим лейтенантом Простолюдиновым ситуацию и сразу, без задержки, приступить к работе.

Я закрыл глаза. Но не потому, что хотел спать, а потому, что так привык. С закрытыми глазами полет всегда кажется более коротким…

Глава восьмая

Когда я открыл глаза, понял, что все же какое-то время спал. За иллюминатором было уже светло. Я понимал, что наверху, на высоте полета, утро всегда наступает раньше, чем внизу, среди гор и ущелий. Сами горы сверху хорошо просматривались.

Я переложил рюкзак из соседнего кресла себе на колени и пересел ближе к иллюминатору, чтобы посмотреть через стекла на однообразные, не несущие никакой информации горы, над которыми мы пролетали.

Горы были здесь невысокими и не скалистыми. Местами были покрыты зарослями. Это вам не чеченские горы, заросшие елями и березняком. Горы Дагестана существенно отличались даже внешне. Они были голые и изобиловали только кустами, покрытыми по времени года снегом. Однако, как говорила мне карта, загруженная в мой планшетник, работать нам предстояло на более равнинной местности, только рядом с горами.

Я плохо знал географию Дагестана и тем более маршрут, по которому летел вертолет. И потому вытащил свой планшетник и включил навигатор. Он показал мне место, над которым мы находились. И направление, в котором летели. Похоже было, что вертолет совершил большой полукруг, чтобы избежать встречи с настоящими высокими горами.

Поскольку летели мы без дозаправки, я предположил, что вертолет, высадив нас, будет заправляться топливом в Дагестане. Спрашивать пилотов или «бортача» об этом я не стал. Это по большому счету не мое дело. Вертолетчики сами знают, как им летать. Но направлялись мы прямиком к месту высадки. И лететь оставалось, согласно имеющимся у меня картам, совсем не долго, даже уши не успели устать от шума вертолетного двигателя. Я не стал больше закрывать глаза. Тем более что ощутил, как Ми-8 начал снижаться.

Приблизительно минут через десять мы начали опускаться ощутимее. Потом, если судить опять же по ощущениям, сделали круг, после чего пилоты нашли место для посадки, теперь вертолет стал терять высоту по прямой линии. Я еще думал, что мы находимся высоко, и потому для меня стало неожиданностью ощутимое касание колесами земли.

«Бортач» коснулся моего плеча:

— Пора. Десантирование. Там вас встречают… — И направился в сторону выхода.

Я встал. Оказалось, люк уже открыт. На улице было светло, от ветра, поднятого винтами, кружил снег.

— Лохметьев! Всем принять первичную дозу «стимулятора Горохова», после этого — к машине! — дал я команду по внутренней связи и сам понюхал из флакончика. «Бортачу» меня видно не было, он смотрел, как выполняли мой приказ солдаты, однако вопросов не задавал. Все-таки спецназ военной разведки… Мало ли, какие у них бывают дела? Военную разведку спрашивать не полагается.

Солдаты команды на десантирование уже ждали. Правда, в данном случае термин «десантирование» был скорее всего условный, поскольку наши действия больше напоминали обычную высадку из транспортного средства, как в гражданском аэропорту. Разве что скоростной режим соблюдался повышенный.

Сначала быстро вышли несколько бойцов первого отделения, им передали георадар и коробки с беспилотником и «глушилкой», затем разгрузили ящики с гранатометами «Вампир» РПГ-29 — три ящика для пятого взвода, два ящика для нас. Потом выгрузили ящики с «выстрелами» для того же гранатомета и только после полного завершения выгрузки оборудования и оружия на два взвода по простенькому трапу спустились остальные бойцы.

Я покинул вертолет последним, пожав на прощение руку «бортачу» и через него поблагодарив пилотов, которые и после посадки оставались в кабине. Едва я ступил на землю, трап поднялся автоматически, звучно защелкнулся в креплении, входной люк закрылся, двигатели зашумели сильнее, лопасти, набрав обороты, перестали «хлопать».

Вертолет начал взлет. Теперь уже ветер от главного винта дул не за пределами своего диаметра, а повсеместно, и шлем я придержал рукой чисто машинально, хотя знал, что он пристегнут крепко.

Откуда-то со стороны, тоже придерживая одной рукой шлем, ко мне подскочил старший лейтенант Вениамин Простолюдинов, командир пятого взвода, низкорослый, узкоплечий, но очень жилистый парень. Его жилистость даже на лице отражалась, делая его жестким, а взгляд колючим.

— С прибытием, Олег. — Вениамин протянул мне руку. — Долго радоваться встрече не будем. Сразу приступим к работе.

— Поехали, — согласился я. — Только сначала возьми гранатометы и «выстрелы» к ним — будешь в ущелье стены проламывать…

Простолюдинов выкинул вперед руку, показывая направление движения. Я увидел в той стороне солдат его взвода. Одно отделение вместе с самим Вениамином встречало нас и принимало у моего взвода свой груз. Что им полагалось передать, Лохметьев знал и без меня.

* * *

Вход в подземную галерею мне показали. Яма два на два метра, глубиной два с половиной метра. Одна сторона ямы имела пологий подъем, хотя сам вход был небольшим и позволял забираться внутрь только на четвереньках. Наружу выходить, естественно, предполагалось так же.

— А за входом как? Такая же ширина и высота? — спросил я Простолюдинова.

— Нет. Там можно в полный рост скакать вприпрыжку. Места хватит.

Работа началась сразу. Но не в подземелье, а на поверхности. И главным в этой работе был я, поскольку только я один изучил инструкцию к георадару и получил консультацию у майора Жандармова, которого обучал специалист. В принципе работать было не сложно, хотя для качественного результата пришлось снять шлем вместе с подшлемником, повесить его на грудь, чтобы интегрированные наушники и микрофон находились недалеко, и надеть другие наушники, которые фоновым шумом сообщали о пустотах под ногами.

Интегрированные в шлем наушники к георадару подключить, наверное, тоже было возможно, но для этого требовался специалист более широкого профиля, нежели я. А своего связиста у меня во взводе не было, как не было его и во взводе старшего лейтенанта Простолюдинова.

Для начала я просто включил нужный мне режим поиска подземных пустот и «проехал» по поверхности почвы в десяти метрах позади выхода из тоннеля, поперек прохода. Снег лежал неглубокий, небольшие колесики, на которых стояла платформа георадара, в снегу не застревали. И я не стал устанавливать под колесики лыжи, входящие в комплект. Моя первоначальная задача состояла в том, чтобы обнаружить подземный «горизонт» и запомнить звук.

Не я, конечно, — георадар со своей задачей справился идеально. И звоном заполнил мне уши, когда я пересекал тоннель. Причем звон начинался не сразу. С расстояния это был простой отдаленный, постепенно нарастающий гул. Но факт был налицо — георадар точно показывал, где проходит тоннель. То же самое показал график на мониторе ноутбука, входящего в комплект. На графике поверх линии звукового сигнала даже прорисовывался розовый контур самого тоннеля.

Старший лейтенант Простолюдинов шел со мной рядом, ничему не удивлялся, из чего я сделал вывод, что план предстоящих действий, разработанный в оперативном отделе батальона, ему хотя бы в общих чертах, но известен. Мне, хотя капитан Терентьев и обещал, план еще не прислали. Там, кажется, было излишне много расчетов по времени. Этим, видимо, и была вызвана задержка.

И о наличии прибора Простолюдинов был осведомлен заранее. Тоже, как я полагаю, оперативный отдел расстарался, пользуясь богатыми возможностями связи системы «Ратника». Вот относительно «стимулятора Горохова» — ему скорее всего не сообщили ничего. При разработке операции этот фактор в оперативном отделе, кажется, вообще не учитывался. И, наверное, зря, подумалось мне. Все расчеты велись на среднестатистические физические возможности взвода спецназа. А статистика, как известно, дело хитрое и не совсем среднеарифметическое.

Я продолжал работу.

Туда, где звон в ушах был наиболее сильным, я не пошел. Решил собственный слух поберечь, пользоваться фоновым шумом, передвигаясь рядом с тоннелем, в нескольких метрах. Если шум начинал стихать, я слегка забирал в сторону, и он снова усиливался.

Преодолев первые полсотни метров, я остановился перед нешироким проходом между скалами, раскинувшимися справа и слева, насколько было видно невооруженным глазом. Как крепостная стена, возведенная природой.

Я повернулся к Вениамину:

— Твоя задача какая?

— Две задачи. Дневная и ночная. Днем должен тебе помогать, с наступлением темноты силами взвода выдвинусь в ущелье. А на тебе — забота о подземном ходе.

— И днем, и ночью… — констатировал я.

— И днем, и ночью, — согласился Вениамин. — Только внизу нет разницы — день или ночь. Там темно, как у черного кота под хвостом. Кстати, пока мы тебя ждали, я послал взвод разминировать участок, который менты заминировали. Тебе придется через узкий проход выдвигаться. — Простолюдинов пальцем показал дальше места, где я остановился. — Там была ментовская засада. Тела уже вывезли. Лужи старой крови и мелкие брустверы снегом засыпало. Мины мы все сняли. Я сам дважды проверял. Но участок, повторяю, узкий. Там возможности для полноценной установки минного поля нет, участок неподходящий. В скалах по бокам тоже были «противопехотки». Одна сработала — по ментам. Три мы сняли. Я связался с отделом МВД. Уточнил все про мины. Мне даже карту минного поля на планшетник перебросили. Все обезврежено. Можешь идти вперед и не сомневаться. Я выступаю гарантом безопасности, а ночью моим гарантом безопасности станешь ты. Устроит такое взаимовыгодное сотрудничество?

— Спасибо. Устроит. Охранение у выхода выставил?

— И даже дальше. Двоих отправил в начало прохода. Там ранее пройденный нами прямой участок метров в тридцать. Смотрят в бинокль с тепловизором. Если кто-то пойдет, сразу предупредят. Остальные тоже туда спустятся.

— Понятно. Естественные меры. Свой бинокль доверил?

У Простолюдинова был лучший в батальоне бинокль с тепловизором — английский с американской мощной матрицей. Реагировал на таракана и на дождевого червя, которого вымыло на поверхность земли ливнем.

— У меня во взводе только один такой. Больше взять неоткуда. Есть у замкомвзвода — китайский, но тот слабее намного.

— А этот, все спросить хотел, у тебя откуда?

— У соседа выменял. Сосед у меня бывший, по старой квартире, когда я еще в городе жил на одной лестничной площадке с ним, — охотник заядлый. Только ездить на охоту ему было не на чем. А электрички он не любил. Вот я и поменял на мотоцикл. На мой взгляд — обмен равноценный. На его взгляд — он в громадном выигрыше остался. Каждый по-своему судит. Цена определяется необходимостью.

— Я бы тоже без сомнения поменял, — одобрил я такой вариант. Тем более у меня никогда не было в собственности мотоцикла. — Ладно. Значит, первые тридцать метров ты обследовал. Что увидел, что нашел? Выкладывай…

Он «выложил». В принципе ничего особенного. Через тридцать метров от выхода находится первый полукруглый поворот. На повороте видно скалу. Очевидно, именно скала помешала идти тоннелю прямо. На полдороге к повороту была обнаружена первая мина — противопехотная МОН-100[15]. Похожая на большую толстую тарелку, она была вставлена прямо в стену, в нишу, специально выдолбленную, и сверху залеплена тонким слоем глины.

Сделать это было несложно: МОН-100 имеет диаметр чуть больше двадцати трех сантиметров и толщину — чуть больше восьми сантиметров. Но содержит двухкилограммовый тротиловый заряд и четыреста осколков, способных смести взвод целиком. Но если на других стенах виднелись только следы лопат, то здесь отчетливо было заметно пальцы — пальцами мокрую глину замазывали до ровной поверхности, которая может привлечь внимание только при случайном попадании на нее света фонарика. И свет попал, а уж случайно или не случайно — это уже другой вопрос. В полной темноте так заминированную стену заметить сложно. Шли с фонарями, потому и заметили.

А прямо за поворотом нашли датчик движения, выставленный на полу, вплотную к стене, тоже слегка примазанный глиной. Кто-то может и мимо пройти, не обратив на него внимания. Но спецназовцы имеют тренированный глаз, и они заметили. Датчик движения аккумуляторный, передающий сигнал по Wi-Fi, о чем говорил значок на корпусе.

Сняли и мину, предварительно дезактивировав, и датчик. У мины взрыватель был радиоуправляемый. И это — самая дальняя от ущелья мина. Значит, сигнал достает и самого выхода, и все остальные мины, что выставлены в тоннеле, тоже будут скорее всего радиоуправляемыми.

Вениамин воспользовался возможностью коммуникатора от системы оснастки «Ратник», что позволяло ему поддерживать постоянную связь с командованием сводного отряда спецназа ГРУ на Северном Кавказе. Сразу доложил о находках в штаб и тут же получил приказ на возвращение — отправлять взвод на обеспеченную возможность «сдвухсотиться»[16] у командования желания не было. На этом подземная миссия пятого взвода закончилась, о чем командир взвода сам сообщил мне без сожаления и без радости.

Насколько я знал старшего лейтенанта Простолюдинова, если бы не приказ, он пошел бы дальше, невзирая на опасность. И скорее всего не вернулся бы ни сам, ни его взвод. Бандиты предусматривали такую возможность и постарались обезопасить себя. Тем более средствами безопасности они были обеспечены.

Теперь наступило время работы для моего взвода. Мы, находясь на стационарной базе батальона, имели возможность подготовиться лучше, чем взвод Простолюдинова. Но вопрос у меня все же возник. И я не преминул его задать:

— На датчике движения маркировка есть?

— Кажется… — Вениамин вытащил из кармана небольшой по размерам датчик, спрятанный в целлофановый пакет. Вытащил его из пакета, стер обмазывающую глину, рассмотрел внимательно, словно видел впервые.

— Есть… — Протянул находку мне.

Я глянул только на последнюю строчку:

— Made in USA… Понятно. Не забудь в ФСБ передать. Маркировка может что-то дать.

— Кстати, у них и винтовки М-16А4. Они на вооружение американской армии поступили только в девяносто седьмом году. Наличие таких винтовок у бандитов может означать прямые поставки. И не старье, отслужившее свое, какие гонят на Украину, а новые.

— Откуда про винтовки знаешь? — спросил я. — Уже был в бандитском лагере?

— Когда они на село напали, мальчишка из-за штакетника умудрился высунуться и бандитов на трубку сфотографировать. Потом через раненого местного участкового снимок в ФСБ передали, когда следаки на место приехали. Там модель не определили, передали экспертам. Эксперты сумели. Говорят, по прикладу. У М-16А4 приклад какой-то особый, с характерным амортизатором. Я сам первую М-16 от последней внешне не отличу. Помню только, что у первой магазин был коротким.

— Я тоже не отличу, — признался я, поворачивая тележку георадара так, чтобы проехать вдоль тоннеля, но ближе, чем я ехал раньше. Понимание того, что в этом месте была перебита засада полицейского спецназа, не улучшало настроения.

Оставлять свой взвод вместе с пятым взводом непонятно кого караулить я не собирался и потому, подняв боевой шлем так, чтобы микрофон находился рядом со ртом, по связи громко позвал старшего сержанта:

— Лохметьев! Со взводом, за мной! Груз можно на месте оставить.

Весь взвод, естественно, меня слышал. И я, оглянувшись, увидел, что бойцы бегом направились в мою сторону.

— Ко мне вопросы есть? — спросил Простолюдинов.

— Номер канала связи, чтобы действия синхронизировать?

— Седьмой.

Я снова поднес ко рту микрофон:

— Взвод! Переключить коммуникаторы на седьмой канал!

И сразу услышал гул дополнительного дыхания. Чуткие микрофоны позволяли разделять дыхание одного и двух взводов.

Хотя дыхание не всегда бывает слышно. У наших солдат «дыхалка» всегда хорошая.

— Мы скоро вернемся, тогда и обговорим варианты работы. Зимние дни короткие. Мне еще много сделать надо до того, как ты в ущелье выступишь…

* * *

Старший лейтенант Простолюдинов бегом направился к своему взводу, словно его там ждали неотложные дела. Но неотложных дел у командира пятого взвода не было. Просто командир своим примером показывал солдатам, как надо себя вести. Мой взвод тоже бежал бегом, тремя колоннами по отделениям, хотя расстояние было небольшим. А когда взвод приблизился, я продолжил работу. И при этом дал команду:

— Первое отделение! На пять метров левее меня. Внимательно смотрим под ноги. Под вами — тоннель. Ищем выходы. Если что-то подозрительное заметите, близко не подходить — не следить по снегу. Кому жарко, можно расстегнуть бушлаты. Вперед!

А сам толкнул тележку георадара. Солнце светило яркое, кавказское, отражалось в снегу, что лежал тонким слоем практически повсеместно, не считая камней, островками из-под снега выглядывающих. По крайней мере, глаза обжигало и ухудшало видимость. Хорошо было бы надеть солнцезащитные очки, но ни у меня, ни у солдат таковых не имелось, а вписать очки в требование на материально-техническое обеспечение я не догадался, как не догадались и офицеры оперативного отдела. Из командировки я в прошлый раз возвращался, когда снега еще не было. А штатные противоосколочные очки, что красовались у каждого на шлеме, солнечного фильтра не имели. Но все мы умели зажмуриваться не хуже уличных котов. Так, прищурившись, продвигались вперед примерно с полчаса. Разговоров во взводе не было. Не было их и в пятом взводе, оставшемся около входа в тоннель. Если бы там что-то произошло, я бы услышал.

— Товарищ старший лейтенант, — позвал командир первого отделения младший сержант контрактной службы Луговиков. Мне было плохо слышно его, потому что наушники шлема находились в районе груди, но самого младшего сержанта было видно. Он сначала расставил руки, останавливая свое отделение, потом, бросив взгляд в мою сторону, убедился, что я смотрю на него, и показал пальцем вперед. Что там такое было, я навскидку определить не смог. Пришлось поднять автомат и посмотреть в оптический прицел. Внешне сооружение напоминало отдушину бомбоубежища или деревенский каменный колодец, каких полно в кавказских дворах. Здесь двора не было, и сооружение казалось неуместным. Это, видимо, и было то, что я искал.

— Всем оставаться на месте, со мной только Шарифисламов, — дал я команду. Оставив тележку с георадаром и натянув на голову обычный боевой шлем, я двинулся вперед, не оглядываясь, зная, что взводный сапер идет за мной.

Остановился я только в десяти шагах от места, к которому стремился. Встал на камни, вылизанные ветром. Стал рассматривать сооружение. Это было чем-то средним между отдушиной и выходом. Впрочем, все отдушины в бомбоубежищах, насколько я помнил, обязательно имели возможность использовать их в качестве аварийных выходов. Это обязательное правило работало и здесь.

Вокруг отдушины лежал неестественно белый снег. Ни одного следа человеческой ноги видно не было. Только в одном месте наследила, похоже, мышь, а в другом какая-то некрупная птица. Наши следы были бы хорошо видны и бросались бы в глаза. Но местами из-под снега высовывались, проявляя человеческое любопытство, камни, на которых снег не держался. Ветер в этих местах, видимо, явление постоянное, со степи приходит или с недалекого Каспия, северный или восточный. Но в степи, как и в море, ветер имел возможность разогнаться до приличной скорости, обрести силу. Дул он и сейчас и, судя по влажности воздуха, приходил именно с моря, добирался до гор, там бился о стены хребтов, менял направление и заглядывал к нам.

— Камни под ноги… — дал я команду саперу. И сам стал искать подходящие камни, желательно плоские, хотя плоских камней поблизости явно не хватало для того, чтобы устроить импровизированную дорожку, желательно на дорожку совсем не похожую. Приходилось использовать любые, имеющие плоскость хотя бы с одной стороны, чтобы эта плоскость легла на снег устойчиво. При этом мы не выкладывали прямую тропу. Делали зигзаг, словно огибая отдушину. И сами камни укладывали совсем не так, чтобы по ним было удобно ходить, а так, чтобы продвигаться вперед, прыгая с камня на камень больше в сторону, чем вперед. Тем не менее вперед мы продвигались. И подошли к отдушине с другой стороны. Маскировка была, конечно, примитивной, но она позволяла нам скрыть свое присутствие.

Сам выход был сложен из больших круглых камней, скрепленных глиной то ли из-за временности сооружения, то ли из-за отсутствия цемента для более качественной кладки. Имелась даже крыша, сплетенная из ветвей какого-то местного растения. На растении в большом количестве оставались узкие длинные сухие листы, следовательно, срезали ветви еще летом или, по крайней мере, осенью, до наступления холодов и листопада.

— Равиль, проверь на наличие взрывного устройства. И посмотри на предмет датчиков движения, хотя здесь они едва ли могут быть установлены. И еще — если взрыватель радиоуправляемый, оставь его на месте, мы его просто заглушим, не возись с ним, — приказал я, уступая дорогу саперу.

Для этого мне пришлось сойти с выложенных камней. На счастье, рядом со стеной выхода-отдушины лежала целая горка других камней, наверное, из тех, что были приготовлены с запасом для кладки, но не пригодились в работе. Снег с них ветром тоже сдуло, и потому наступать на эти камни можно было без угрозы наследить.

Сапер приподнял крышу, приваленную сверху парой крупных камней, и посветил вниз тактическим фонарем. Крыша затрещала, готовая провалиться, и мне пришлось спешно, но аккуратно камни снять, чтобы они не проломили крышу и не свалились внутрь.

В принципе, даже если бы они свалились, это была бы небольшая беда. Ведь крыша могла просто не выдержать их тяжести. И когда-то точно бы обрушилась. Но тогда вниз обязательно навалило бы снега.

Я не знал, когда в этой местности был последний снегопад. Может быть, даже вчера, о чем ненавязчиво намекал мягкий снежный покров вокруг. А поинтересоваться у старшего лейтенанта Простолюдинова я не догадался. Просто не было еще причины задавать ему такой вопрос. Конечно, камни могли бы провалиться и сегодня. Но отсутствие снега внизу все равно могло бы вызвать подозрение. Или, по крайней мере, настороженность. Кроме того, если в проходе установлено взрывное устройство, камень мог упасть на него и спровоцировать взрыв или серию взрывов. А установка взрывных устройств в таких местах — едва ли не обязательный атрибут общей безопасности. Судя по тому, что они минировали сам тоннель и устанавливали в нем датчики движения, о своей безопасности бандиты беспокоились и не пренебрегали ею. А если они надумают здесь выходить, то впереди обязательно пустят своего сапера, который снимет взрыватель и обеспечит безопасный подъем.

У меня, честно говоря, пока еще не было конкретного плана действий, я намеревался действовать, исходя из обстоятельств. Обычно у спецназа ГРУ хорошо получается такая работа. Но бывают случаи типа нынешнего, когда есть необходимость просчитать каждое действие и его последствия пошагово — что из чего вытекает и к чему может привести. И накладки здесь возможны. Например, прикажи я саперу снять взрыватель с мины, бандиты при выходе заметят это и поймут, что здесь их ждет засада. Реши я сейчас установить светошумовые мины внизу, чтобы бандиты их активировали, а потом ослепли и оглохли на необходимое количество часов, они не смогут выйти, следовательно, не попадут под стволы наших автоматов. Кроме того, если мы установим светошумовые мины в тоннеле, а бандиты взорвут первую часть этого тоннеля, считая, что уничтожают мой взвод, не взорвутся ли одновременно и светошумовые мины? Причем тогда их взрыв может нам только навредить, поскольку бандитов рядом, вероятно, еще не будет, а шум взрыва, взрывная и, возможно, световая волны до них дойдут и предупредят. Здесь был нужен точный расчет всех возможных ситуаций. То есть то, что умеют делать офицеры оперативного отдела.

Глава девятая

Когда младший сержант Шарифисламов спустился в шахту выхода, мой планшетник подал сигнал. Если бы кто-то рвался на связь, то сработал бы не планшетник, а коммуникатор «Стрелец». Но сигнал подал именно планшетник. Значит, офицеры оперативного отдела успели завершить свои расчеты и, как и обещал капитан Терентьев, переслали их мне, уже прочитанные и подправленные комбатом и начальником штаба.

Пока сапер вел поиски, я вытащил планшетник, открыл послание Терентьева и стал его просматривать. К сожалению, сразу убедился, что у меня иные взгляды на проведение операции, нежели у оперативников. Они вообще не планировали мою работу возле запасного выхода, хотя я такое предположение уверенно им высказывал.

Мне предлагалось только запустить в тоннель беспилотник с грузом, которым станет стандартная «глушилка» электронных сигналов. А потом, когда «глушилка» будет активирована, бежать навстречу той части банды, которая решит воспользоваться тоннелем.

Оперативники опять не учли, что если не будет взрыва в тоннеле, то бандиты могут вообще не пойти в него. Или могут устроить завал в своей, ближней к ущелью части. И тогда попробуй прорвись сквозь него в само ущелье. Тогда будет только один путь — штурмовать стену, что чревато опять же значительными жертвами, потому что бандиты прошли в Сирии хорошую боевую школу и просто так не уйдут.

Но они все равно уйдут, воспользовавшись вторым подземным ходом, который обязательно есть, хотя оперативники батальона, пока им его не показали пальцем и головой, а то и носом не ткнули, не хотят верить в его существование. На то они и оперативники, что работают только со стопроцентно проверенными фактами, на которые можно опираться.

Они же не хотели верить в существование бокового выхода, который я все же нашел и который намереваюсь использовать в предстоящей операции. В операции, которая, по сути дела, уже началась. И началась так, как я предполагал. А случись, что я строго придерживался бы подготовленного оперативным отделом плана, мой взвод, вполне возможно, вообще бы не встретился с противником в тоннеле. Значит, мне и дальше следует придерживаться своего плана и самому все тщательно высчитывать, стараться предвидеть последствия любого действия.

Из выхода выбрался младший сержант Шарифисламов. Поймал мой вопросительный взгляд и ответил:

— Датчика движения не нашел, хотя смотрел внимательно. Мина стоит в стене, в нише, только поверху примазана слегка глиной. Но глина была жидкая, с большим количеством воды. Вода замерзла и на фоне глины выделяется, сильно кристаллизовалась, поскольку температура там ниже, чем в подземелье. Я потому ее и определил, что кристаллизовалась. МОН-100. Взрыватель — дистанционный, электрический. Совсем не такой, товарищ старший лейтенант, как на мине, что была обнаружена пятым взводом. Провода идут понизу стены и присыпаны землей. Тоже поверху глиной промазаны, а потом еще и землей присыпаны, чтобы не нашел никто, даже если споткнется. Идут в две стороны — в нашу и куда-то в сторону ущелья. Это значит, что в нашей половине тоннеля мины стоят с такими же взрывателями. Не гарантирую, что все, но некоторые работают от электричества. Наша переносная «глушилка» с проводами не справится, она только на электронику рассчитана. Взорвут, когда захотят, когда посчитают нужным.

— Понял. К взводу выходи по камням. Как сюда шли. Без следов на снегу.

Младший сержант уперся руками в край лаза и, легко перебросив через него ноги, приземлился на кучу камней. И дальше так же легко и быстро стал удаляться по сложной каменной дорожке. До ближайшего пригорка, за которым от бокового выхода из тоннеля следов уже не было видно.

Я задумался только на несколько секунд, оценивая необходимость тех или иных следующих действий. План в голове уже созрел, хотя, как подсказывал опыт, он не мог быть строгим, поскольку обстоятельства всегда будут вносить в него изменения. Так всегда бывает.

— Второе и третье отделения занимают позицию по полукругу рядом с выходом из тоннеля! — распорядился я. — Маскируются. Дистанция: двадцать пять — тридцать метров. Старшим остается Лохметьев. Если кто-то появится, держать на мушке и сообщить мне. По возможности не стрелять. Стрельба только в крайнем случае. А крайний случай — ваше обнаружение. Скорее всего сначала появится разведка. Один, может, два человека. Разведка осмотрится, поищет следы. Следов не найдет, после чего поднимутся остальные. Всех разобрать по стволам. Порядок разбора обычный. И ждать приказа.

Порядок разбора «по стволам» — это давно отработанная техника ведения боя, не позволяющая кому-то из противников получить от жадности сразу две пули, а кому-то — ничего.

Все бойцы взвода знают свой порядковый номер в строю, когда выстраиваются по отделениям. Первый боец, в данном случае второго отделения, поскольку я оставляю у выхода только второе и третье отделения, получает первый номер, стоящий в строю за ним — второй и так далее. Счет продолжается и в третьем отделении. Не свой, а общий.

Таким образом, первый стреляет в того, кто стоит правее других. Следующий становится мишенью для второго номера, даже если он занял позицию на противоположном фланге, и так далее по порядку. Подобная техника позволяет одним залпом уничтожить противника и не дать ему возможности отстреливаться.

Тем более солдаты взвода вооружены компактными автоматами 9А-91 с глушителями. С дистанции в двадцать пять — тридцать метров лязганье затворов, даже если кто-то и промахнется, хотя такого у нас практически не бывает, покажется просто шумом ветра. Лязганье одновременно многих затворов может привлечь внимание. Хотя будет ли чье внимание привлекать?

Банда скорее всего будет уничтожена единовременно. Хотя я и не знаю ее численный состав, но, разделившись на две группы, они скорее всего не смогут выставить силы более значительные, чем два десятка стволов. Практически это должно быть не более полутора десятков. Просто в горах прокормить больше трех десятков человек слишком сложно, если вообще возможно. А о грабеже магазинов при нападении на село ничего сказано не было. Может быть, грабеж и имел место, но не такой, чтобы быть отмеченным. Значит, бандиты питаются тем, что принесли заранее. А это всегда сопряжено с экономией.

Во втором отделении у меня десять бойцов вместе с командиром отделения, в третьем — восемь. Восемнадцать автоматных стволов, когда их держат умелые и опытные руки, представляют серьезную угрозу любой банде. Сложность могла возникнуть только в одном — если кто-то из бандитов будет прикрыт каменной кладкой выхода. Чтобы этого избежать, я подсказал своему замкомвзвода:

— Лохметьев! Чтобы никому спрятаться не позволить, снайпера выставь вон туда, на высокую скалу. — Я пальцем указал направление старшему сержанту, который был уже недалеко. — И предупреди, чтобы в нас не начал стрелять, когда мы появимся. Я еще точно не знаю, откуда мы подойдем, сбоку или снизу. Будьте внимательны. Я еще сына вырастить хорошим человеком хочу. А жена без меня с таким мужиком не справится. Сын у меня человек с характером…

— Есть выставить снайпера, товарищ старший лейтенант. Вы его уже предупредили. Он сам пошел…

Юркий, как капля ртути, низкорослый, но необычайно длиннорукий снайпер младший сержант контрактной службы Смоковников всегда сможет забраться на любую скалу. Это давно проверено опытом. Даже если перед ним встанет отвесная стена, он ее обойдет, заберется на соседнюю скалу и спрыгнет на нужную. Если, конечно, будет такой приказ.

Обычно снайперы выбирают для себя удобную позицию сами, опираясь на собственный опыт и собственные приметы, не всем ведомые. Нас всех обучают снайпингу. Мы все умеем работать с оптическим прицелом. Более того, каждый автомат имеет оптический прицел, как и предобъективную тепловизионную насадку. Но прицел снайпера несравненно более сложный, чем прицел простого бойца, там сложнее прицельная марка, там присутствует и баллистический калькулятор, и портативная метеостанция, и лазерный дальномер, и еще много чего, чем простые солдаты управлять не всегда могут. Тем не менее могут…

А главное отличие снайпера в том, что его, как никого другого, учат маскироваться и оставаться невидимым для противника. Даже для снайпера противника, который тоже в оптический прицел смотрит. И это при том, что маскировке бойца в спецназе ГРУ обучают, как не обучают ни в одном другом подразделении спецназа — настолько качественно. Но только снайпер умеет выбирать для себя нужное место, где он сольется с ландшафтом — будь то лес или скалы или просто открытое всем ветрам поле. Говорят, снайпер способен распластаться на асфальте под плащом соответствующего цвета так, что заметишь его только после того, как на него наступишь.

Я отошел от бокового выхода по камням, как до меня отходил младший сержант Шарифисламов. Отходил предельно аккуратно, но безостановочно, следовательно, быстро.

Первое отделение дожидалось там же, где я его оставил, рядом с георадаром, когда младший сержант Луговиков первым заметил слегка возвышающийся над поверхностью выход из подземного хода. Но первое отделение я оставил с собой не случайно. Здесь был ефрейтор контрактной службы Толик Карамурзин, который дома, «на гражданке», занимался авиамоделизмом. И хотя сам он считался специалистом по самолетным моделям, с вертолетными беспилотниками он тоже справлялся без проблем. Это было уже несколько раз проверено в боевых операциях.

Конечно, справиться с беспилотным квадрокоптером я мог бы и сам. Но раньше я справлялся с этим делом, причем даже тогда, когда летать приходилось между домами в городских кварталах. Но вот в подземных горизонтах гонять такую технику не доводилось ни мне, ни ефрейтору Карамурзину. Но опыт управления моделями у него был несравнимый с моим. И там, где было немало не только поворотов, но и существовало ограничение в виде потолка, я намеревался использовать именно его. Тем более передо мной стояли и другие задачи по управлению взводом.

Вместе с первым отделением я вернулся к пятому взводу. Старший лейтенант Простолюдинов сидел на камне, думая о чем-то своем. Встал Вениамин только при нашем приближении.

— Слышал я, ты нашел, что искал…

— Нашел. А ты откуда знаешь, что я искал?

— Я по связи общался с капитаном Терентьевым. Он просто обсмеял твою уверенность в наличии бокового выхода. План они, как я догадываюсь, тоже составляли без учета этого выхода. Как обычно, к исполнителю не прислушиваются. Думаю, такое не только со мной случается…

— Как обычно… Они в штабе считают, что все знают. На то они и штабные. Наверное, считают, что даже воевать умеют. Хотя некоторые и умеют, должен признать. Но из-за своего всезнайства всегда работают вхолостую. Больше бы слушали командиров взводов, толку от их работы было бы больше.

— Не говори, Олег, так безапелляционно… Мне они поминутно просчитали вход в ущелье, даже количество очередей, которые будет необходимо дать перед использованием «Вампиров». Предложили свинтить глушители, чтобы силы казались меньшими. И все это ради того, чтобы больше бандитов на гребень выманить и с ними вместе стену обрушить. Толково, должен признать, просчитали. Психологично по крайней мере. Только сработает при условии, что у бандитов нет приборов ночного видения. Но если сработает, то сработает хорошо. Грамотно рассчитано.

— Ну хоть что-то они должны уметь делать толково! — согласился я. — Хотя все их расчеты годятся только для среднего человеческого уровня. Мы все состоим на семьдесят с лишним процентов из воды. И в оперативном отделе не хотят понимать, что у каждого своя температура кипения, из-за чего все люди разные. А теперь давай мы с тобой будем считать за оперативников, уже из местной обстановки исходя и из расчета наличных возможностей сил бойцов наших взводов. Тебе, наверное, и московский специалист, что был специально вызван, несколько советов дал…

— Его советы для нашей обстановки не годятся, так специалист сам понял ситуацию. Он только выслушал, ничего не сказал и улетел назад. А мы будем сами учиться. Будем считать… Итак… Я выхожу отсюда в шестнадцать ноль пять. К моменту наступления темноты как раз войду в ущелье — так оперативники рассчитали. Если раньше прибуду, что скорее всего, думаю, и произойдет, буду темноты дожидаться. Бандиты меня увидят и начнут готовиться к встрече. Я предполагаю, что у них там есть камеры внешнего наблюдения. Давай выясним, в какое время тебе беспилотник запускать…

* * *

Пятый взвод ушел, а мы, приготовившись, ждали наступления темноты. Наша работа начнется по команде Вениамина, когда он вступит в ущелье.

Но еще до того, как подступила темнота, в наушниках раздался голос старшего лейтенанта Простолюдинова:

— Олег, я на месте. В ущелье пойду, только когда стемнеет. У входа две камеры внешнего наблюдения. Определил их по своим приборам. Кажется, инфракрасные. По крайней мере, лазерная подсветка стоит. Заметят обязательно. Приготовятся. Ну, и пусть готовятся, это их, надеюсь, не спасет…

— Понял. Я тоже жду, — ответил я. — Тоже готовлюсь.

Темнота в горах наступает стремительно. Так же, как и рассвет. Да и ждать осталось совсем недолго, и потому ожидание не было утомительным. Я за время ожидания успел связаться со вторым и третьим отделениями своего взвода, что остались возле бокового выхода из подземного хода. Там все было без изменений. Только мороз стал к вечеру усиливаться, и старший сержант Лохметьев пожаловался, что мерзнут кончики пальцев. Перчатки у нас такие, что пальцы наполовину открыты. Для стрельбы и вообще для тонкой работы это удобно, но в мороз приходится руки защищать дополнительно.

— Понюхай стимулятор. Может помочь…

Я и сам вытащил из кармана флакончик, поднес к носу и сделал глубокий вдох. Следом за мной бойцы первого отделения повторили это же действие, хотя приказа с моей стороны не было. Стимулятором каждый должен пользоваться индивидуально. Конечно, и в пятом взводе все, включая командира, мои слова слышали, но никто не спросил, что я предлагаю солдатам понюхать. Я между тем вытащил планшетник и включил для просмотра программу, установленную мне профессором Гороховым.

Она была уже давно включена и работала без моего вмешательства, но я графиком, занимавшим монитор, до этого не интересовался. Я вообще графики, честно говоря, не люблю, потому что слова воспринимаю лучше. Их я обычно понимаю, а в графике еще и разобраться следует.

В этот раз график состоял из двадцати девяти показателей. Двадцать восемь солдат и я, их командир. И все линии шли практически вровень. Не было ни отставания, ни опережения, несмотря на разницу в действиях, на разницу в нагрузке. Одни ведь просто сидели и ждали, другие шли. А сапер вообще в шахту выхода забирался. То есть прилагал физические усилия. Выходило, что он сил вообще не тратил? Или потратил их столько, что организм и не заметил этого? Какими же тогда должны быть силы, что давал нам всем «стимулятор Горохова»!

Поразмышлять над этим мне не дала подступившая темнота. И сразу в наушниках возник голос старшего лейтенанта Простолюдинова:

— Олег! Мы двинули!

— С богом!

Значит, боевые действия начались. Пора было и нам вступать в дело.

— Карамурзин! — позвал я.

Я всегда избегал панибратства с солдатами и не звал ефрейтора, как другие бойцы взвода, «черным мурзой», переводя его фамилию на нормальный русский язык. Сам ефрейтор, впрочем, на прозвище не обижался. В армии вообще обидчивых не любят. Обидчивых всегда обижают дополнительно.

— Я, товарищ старший лейтенант!

Ефрейтор, заранее приготовившись, уже сидел рядом с входом в подземную галерею и держал на коленях пульт управления беспилотником. Это был не совсем обычный, привычный для него пульт с тремя джойстиками. Здесь присутствовал четвертый джойстик, управляющий «глушилкой». Но ефрейтор успел уже прочитать приложенную инструкцию, предварительно понюхав из флакончика стимулятор, и сказал, что справится с управлением без проблем.

Мне подумалось, что я и сам бы, наверное, справился с этой работой, тем более некоторый опыт у меня уже имелся. Но я не умел разрываться на несколько частей и потому для себя все же оставил роль командира взвода, которому предстоит работать в непривычных условиях. Сам квадрокоптер с прицепленным снизу, на грузовой платформе, контейнером, где содержалась высокочастотная «глушилка» электронных сигналов, тоже, кстати, радиоуправляемая, стоял рядом.

— Готов?

— Готов.

— Спускайся… Начинай…

Вообще-то Карамурзин предлагал произвести запуск сверху — сказал, что сумеет завести беспилотник в проход без проблем, тем более что здесь вход был изначально горизонтальным, в отличие от бокового выхода. Но я не разрешил, потому что внизу залегли два солдата с ручным пулеметом и автоматом, которые сменили бойцов пятого взвода.

За неимением мощного бинокля с тепловизором они пользовались обычными прицелами с предобъективной насадкой Infratech ИТ 310 ТПН, что тоже позволяло контролировать тоннель. Тем более участок контроля был сильно ограниченным — до поворота всего-то тридцать метров. А дальше все равно ничего не видно. Я опасался, что беспилотник может задеть голову кого-то из этих бойцов — а такой подзатыльник, даже по шлему, может кому-то не очень понравиться, да и техника может повредиться. И потому посчитал, что запускать квадрокоптер следует в тоннеле.

Я уже надел очки ночного видения и потому хорошо видел, как то же самое сделал ефрейтор Карамурзин, как он встал на четвереньки и полез под скалу, прикрывающую вход, укрепленный с трех сторон досками.

Зачем здесь было необходимо укреплять потолок, я не понимал, поскольку потолок, в отличие от стен, был каменным. Но если уж бандиты это сделали, не поленились, то это их забота.

Я уже спускался вниз вместе со старшим лейтенантом Простолюдиновым и знал, что на четвереньках предстоит проползти только два метра, затем подземный горизонт станет шире и выше — в ширину вырастет до полутора метров, а в высоту больше двух. Можно будет даже не пригибаться. У нас во взводе нет таких великанов, чтобы могли шлемом за потолок задеть, несмотря на то что шлемы на бойцах и на мне — не наши персональные, из оснастки «Ратник», а точно такие же, но с небольшим добавлением в виде антенны, привезенные профессором Гороховым. Но антенна на них выступает полукругом только на два-три миллиметра и не мешает, ни за что не цепляется.

Если, конечно, пуля ударит в антенну, рывок за крепежный ремень будет мощный. Но на ремне застежка оторвется раньше, чем сам ремень сумеет удушить человека. Там тоже специалисты из оперативного отдела проводили расчеты. Это мне Горохов лично объяснил.

Я спустился следом за Карамурзиным, совсем не стремясь наступить руками ему на пятки, и потому в тоннель вошел на десяток секунд позже.

— Все в порядке? — спросил у лежащих в засаде караульных, перешагивая через них.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Все в порядке. Тепловизор работает во всех трех режимах[17]…

— Продолжайте наблюдение. Мы не помешаем. Даже поможем заглянуть дальше, за угол, чтобы посмотреть, чего вам не видно.

— Запускаю, товарищ старший лейтенант? — спросил ефрейтор и, требуя от техники серьезности, погрозил дрону пальцем. Так он всегда делал. Ритуал на счастье.

— Камеры включил?

Вместо ответа он показал мне свой пульт с небольшим монитором размером с монитор большого смартфона. Две тепловизионные камеры квадрокоптера показывали в зеленом цвете тоннель впереди, накладывая изображение одно на другое, и создавали при этом эффект стереоизображения.

— Поехали! — по-гагарински отдал я приказ к началу операции.

Винты зажужжали сильнее. Квадрокоптер оторвался от поверхности земляного пола, поднялся почти до потолка и полетел вперед достаточно стремительно.

— Можно медленнее, — глядя через плечо ефрейтора в монитор пульта, распорядился я. — Так на него, чего доброго, датчики движения могут не среагировать. А нам торопиться некуда. Да и мы так тоже ничего не увидим…

При этом я про себя подумал, что было бы просто здорово, если бы и бандиты тоже не торопились. Если они поторопятся взорвать тоннель, они ведь могут и нас в нем похоронить. Однако такая торопливость не свойственна людям, имеющим солидный боевой опыт. Бандиты должны все просчитать, и, по их расчетам, должно получиться так, что они как раз того и добьются, чего я опасаюсь. Но я с первым отделением в это время должен буду ближнюю к себе часть тоннеля стремительно пройти. В том числе и с помощью «стимулятора Горохова», который уже показал, как он умеет добавлять скорость передвижения.

Взрыв будет обязательно. Но сначала в подземной галерее должна появиться их разведка. В разведку бандиты отправят смертников. Не тех смертников-шахидов, которые взрывают и себя, и противника, а только тех, кто пойдет вперед, заранее зная, что обречен на смерть и не будет иметь возможности вернуться.

У разведчиков наверняка будет система связи, скорее всего, какой-нибудь GPS-трекер[18], который покажет их командирам, в каком месте тоннеля погибла разведка. Мне нужно, чтобы она погибла уже около выхода на нашу сторону или даже за пределами выхода. Я так и приказал своим бойцам, автоматчику и пулеметчику. Если у разведки бандитов не будет на голове очков ночного видения, расстреливать их почти в упор и даже отступить за выход. А от фонарей легко спрятаться за углом выхода. Да и фонари при виде света от выхода бандиты могут выключить. Желательно дать им возможность выйти. Пусть в последний раз на ночное небо посмотрят. Небо чистое, звезды висят низко. Но место, где они погибнут, для командиров банды станет показательным. Это будет значить, что мы или только-только вступили в тоннель — если стрелять придется в самом тоннеле, или еще готовимся вступить — если стрелять придется уже за выходом. Это определит приблизительное время взрыва. Бандиты постараются дать нам возможность пройти значительную часть пути, чтобы точно уничтожить и лишить возможности вернуться.

Квадрокоптер скрылся за поворотом. Я посмотрел в монитор пульта управления. Конечно, с непривычки ориентироваться по тепловизионным камерам было сложно, но мне показалось, что тоннель не совсем прямой. Вспомнилось, что и при прохождении поверху с георадаром я тоже время от времени должен был корректировать направление.

— Что-то светится внизу, под стеной, товарищ старший лейтенант, — доложил ефрейтор Карамурзин. Я успел бросить взгляд. Определить точно, что там такое было, сложно. Скорее всего, это был второй датчик движения.

— Нормально, — отреагировал я. — Пусть срабатывают. Продолжай полет.

— Было еще что-то, похожее на камеру наблюдения, но на миниатюрную, слабую. Она тоже нас засекла…

— И хорошо. Это то, что нам требуется…

В это время сигнал коммуникатора «Стрелец» отвлек мое внимание. Пришел вызов на индивидуальный канал. Я отключился от общей связи. Меня вызывал дежурный по узлу связи сводного отряда спецназа ГРУ в регионе Северного Кавказа.

Дежурный был незнакомый, он сообщил мне, что со мной желает пообщаться начальник штаба моего батальона. И поинтересовался, имею ли я в данный момент возможность говорить.

Толковый, надо сказать, дежурный. Многие, когда кто-то из командиров на связь вызывает, просто сообщают и производят соединение. И не спрашивают о возможности разговаривать. А если я бой веду? Если я в сложной ситуации нахожусь и не имею возможности отвлечься?

— Я свободен. Соединяйте…

Соединение произошло сразу. Майор Жандармов говорил почти радостно:

— Рад слышать тебя, Олег Анатольевич. Ты получил расчеты оперативного отдела?

— Здравия желаю, товарищ майор. Все получил. Как обычно, посчитал это бестолковым делом. Хотя для Простолюдинова они все рассчитали хорошо. Он в данный момент выполняет — вошел в ущелье.

— Про него я все знаю. А ты? Докладывай обстановку…

Я стал докладывать. Рассказал и об использовании георадара, и о том, что нашел боковой выход, в наличие которого не хотели верить батальонные оперативники и потому не брали его в расчет. И о своих планах рассказал. И о беспилотнике, что уже отправлен в полет по тоннелю, сообщить не забыл. Начальник штаба слушал, не перебивая. Только, когда я закончил, задал вопрос:

— Я не совсем тебя понял. А какая необходимость у тебя по тоннелю до бокового выхода бежать? Что, по земле большой круг придется делать?

— Никак нет, товарищ майор, — после секундной растерянности выкрутился я из положения. — Вы меня просто неправильно поняли. Или я объяснил неправильно. Как только пройдет бандитская разведка, мы сразу поверху и побежим. Лезть в тоннель я не планирую.

Это был мой очевидный «прокол», с которым просто невозможно было бы не согласиться. Действительно, какой смысл рисковать своей жизнью и жизнью солдат целого отделения, даже имея уверенность в способности отделения преодолеть галерею в быстром темпе до того, как бандиты произведут взрыв. Под землей любая случайность может произойти. Какой-нибудь обвал, и все… И мы застряли там, нас взорвут и уроют.

Но тогда и в запуске беспилотника смысла нет. Хотя и здесь я не прав. Квадрокоптер доставит в нужное место «глушилку», и тогда банда не сможет узнать, прошли мы или нет, завалили они нас или нет… Однако в этом случае они там, в базовом лагере, в ущелье, будут все же ждать атаки снизу. Неуверенность в результате потребует подстраховки. Но это все же лучше, чем погибнуть под завалом в тоннеле. Будут ждать атаку — значит, будет бой. А мы для того и готовились, для того и тренировались, чтобы вести бой.

— Правильно! — поддержал меня майор Жандармов. — Правильно решил.

— Выигрыша во времени это не дает никакого. Значит, и смысла рисковать нет. Поверху побежим. Это категорично.

— Это и мой категоричный приказ тоже, — сказал Жандармов в завершение. — Ладно, не буду отвлекать. Работай. До связи…

— До связи, товарищ майор…

Глава десятая

Я вовремя заметил, что ефрейтор Карамурзин делает мне какие-то торопливые знаки, привлекая мое внимание. И переключился на внутреннюю связь.

— Два человека, с фонарями. Вооруженные…

— В квадрокоптер стрелять не будут? — спросил я, хотя прекрасно понимал, что за бандитов Карамурзин отвечать не может. Намерения человека иногда можно понять по движениям, по изготовке. Но тут, когда они в темноте дрон не видят, какая может быть изготовка?

— Роста они, судя по всему, небольшого, оба сильно кривоногие, косолапые. Я на скорости над ними пролечу. Прямо над головами.

— Не напугай сильно. У них с собой запасных штанов наверняка нет, — из ущелья вмешался в наш разговор старший лейтенант Простолюдинов.

— Как дела, Вениамин? — спросил я.

— Скоро к стене выйдем… Что Жандармов хотел?

— Ты откуда знаешь?

— Ты же канал связи сменил… Дежурный по узлу связи у меня запрашивал, как до тебя добраться.

— Понятно.

— Что у тебя нового?

— Беспилотник разведчиков определил. Мы выходим наружу и там их дождемся. — Я подал сигнал рукой Карамурзину и двоим караульным, чтобы выбирались наружу.

— Тоже дело. А потом?

— А потом дождемся взрыва, включим «глушилку» и сразу побежим к своим на помощь. А дальше — что получится. Тебя буду в курсе дела держать.

— Поверху побежите, надеюсь?

— Внизу уже проход будет взорван. Только поверху и получится.

— Я почему-то думал, что ты до взрыва там пробежать желаешь?

— А какой в этом смысл? — подтвердил я то, что говорил майору Жандармову. — Просто смысла не вижу лишний раз рисковать жизнью своих солдат. Да и моя личная жизнь для меня тоже чего-то стоит. Вопрос только в том, ждать взрыва у входа или сразу отправляться? Я бы предпочел сразу, но опасаюсь, что еще пара разведчиков появится.

— Это едва ли. Не так много у бандитов людей, чтобы еще пару на верную смерть посылать. Думаю, можешь заранее в пробежку отправиться.

— Наверное, так и сделаю, только сначала с первой парой разберусь, — сказал я, на четвереньках выбираясь из прохода. — Попробую живьем захватить. Но это только в том случае, если они дагестанцы. Если уйгуры, то имеют полное законное право русским языком не владеть. А у меня во взводе полиглотов нет. И сам я тоже уйгурский не знаю, как, впрочем, и китайский. Ладно. Не буду тебе мешать. Конец связи…

— Да, мне уже стену за поворотом видно. Сейчас ввяжусь в бой. Конец связи…

* * *

Бойцы слышали мои слова о возможности захвата пленников живьем, приняли это как приказ и потому отставили автоматы и приготовились к рукопашной атаке.

Хотя в Дагестане и существует поговорка, что здесь каждый мальчик рождается с разрядом по борьбе, практика говорит, что это не совсем так. А если и так, то разряд по борьбе не дает тех навыков рукопашного боя, что получают солдаты спецназа ГРУ на своих занятиях. И уж тем более разряд по борьбе не учит человека прятаться.

Сначала из выхода показался автоматный ствол. И даже не автоматный, а ствол автоматической винтовки М-16, которая по нашим, российским параметрам тоже является автоматом, как автомат Калашникова по американским параметрам является автоматической винтовкой. Хотя у американцев вообще нет такой классификации, как автомат. У них за автоматической винтовкой следует пистолет-пулемет, какими бы патронами он ни стрелял. А у нас пистолет-пулемет — это оружие, стреляющее пистолетными патронами.

Бандитский ствол «посмотрел» по сторонам, мало что увидел своим единственным черным глазом. После этого только вылез один бандит, тоже, как ствол, по сторонам глянул коротко, обратил внимание на истоптанный перед выходом снег, зачем-то потрогал след солдатского берца пальцем, потом сказал что-то через плечо на незнакомом языке. Решил, видимо, посоветоваться с напарником.

Тот тоже выбрался. Оба они были в тюбетейках, которые явно не подходили к зиме. Уши, наверное, в трубочку ночами сворачивались и у того, и у другого. Здесь все-таки не Сирия.

Никто из боевиков не посмотрел наверх, где за их действиями наблюдали три солдата и я. Когда второй выбрался, я дал отмашку, посылая солдат вперед и вниз. Для атаки следовало только подпрыгнуть и приземлиться каблуками на чужие тюбетейки.

Первому из бандитов этого сразу хватило для «отключки». Второй упал лицом вниз и успел дать одиночный выстрел в земляную стену ямы, из которой уходил под землю тоннель. Дополнительный удар, теперь уже в челюсть жестким носком берца, сопровождался громким хрустом. При переломе челюсти от такого удара люди обычно теряют сознание. Этот уйгур оказался человеком с чугунными мозгами, до него не сразу дошло, что его бьют, он даже попробовал голову руками закрыть и закричать что-то на своем языке.

Я понял, что с уйгурами договориться не получится из-за незнания ими русского языка и моего незнания китайского и уйгурского, и потому дал ему в шею короткую очередь в два патрона — это самые длинные очереди, которые я себе обычно позволяю. Потом такой же очередью прикончил первого. Но первый даже лязганья затвора не слышал. Умер, не приходя в сознание, после удара каблуком по затылку.

— Уйгуры… — объяснил я солдатам свои действия. Расшифровки этого определения не требовалось. Солдаты слышали мой разговор с командиром пятого взвода. А тут и сам Вениамин объявился на связи, переспросив:

— Уйгуры? Оба?

— Они самые. Оба.

— Пристрелили?

Мои автоматные очереди, видимо, были Простолюдинову не слышны, потому что стрелял я, не поднимая приклад к плечу, следовательно, звук выстрела скрадывал глушитель, а затвор находился от микрофона далеко.

— Допрашивать их бесполезно. Даже если знают пару слов по-русски, все равно сделают вид, что не понимают. Я с иностранцами уже сталкивался, знаю.

— Мы пока только вступаем в бой. У бандитов с тепловизорами, видимо, напряженка. Они нас видели только в камеры, когда мы в ущелье входили, а сейчас не видят. И считают, что мы тоже их не видим. Четверых, кажется, уже сняли с гребня. Как больше обнаружим, начнем из «Вампиров» стрелять.

— Нормально, — одобрил я. — А мы, пожалуй, сейчас побежим к боковому выходу. Надо приготовиться к встрече тех, кто пожелает тебя в спину атаковать. Луговиков! Обыщи убитых. Документы забери. И еще у них должен быть GPS-трекер.

GPS-трекер нашелся раньше документов. Пластиковая коробочка размером со спичечный коробок, только вдвое тоньше, висела на шее у второго разведчика. Шнурок оказался перебитым моей пулей, прошедшей через шею навылет. И когда бандита перевернули на спину, чтобы обыскать карманы, гаджет увидели сразу. Я вытащил из него sim-карту, бросил под ноги и втоптал в снег. GPS-трекер свое дело сделал. Каких-то переговорных устройств или других средств связи у бандитов с собой не было. Только у одного в кармане нашелся смартфон. Видимо, он и являлся средством связи.

Смысла ждать взрыва на месте я не видел. Как только командир первого отделения закончил обыскивать тела и передал мне два бумажника с документами, я дал команду:

— За мной!

И побежал первым, не сомневаясь, что солдаты от меня не отстанут.

Ночь была светлая, она позволяла бежать, не спотыкаясь о камни, которых на нашем пути было множество. Всю дорогу до второго и третьего отделений я прислушивался, ожидая подземного взрыва. Но взрыва все не было. Бандиты, видимо, умели рассчитывать время. Варианта, при котором взрыв может не состояться, я даже не просчитывал. Иначе зачем они там, в подземной галерее, устанавливали мины. И не те мины, на которые можно наступить, а радиоуправляемые с электрическим взрывателем, то есть взрываемые дистанционно. И тут меня словно в лоб что-то стукнуло, я остановился. Остановились и солдаты первого отделения. Бандиты не взрывают тоннель, пока работают и никого не регистрируют датчики движения. Датчики не зафиксировали наш переход, значит, мы не идем, и взрывать тоннель нет смысла.

— Карамурзин! — позвал я.

Ефрейтор тут же оказался рядом, вытянулся по стойке «смирно», но стойка эта была своеобразной, потому что руки ефрейтор держал не «по швам», в перед собой, продолжая управлять с пульта квадрокоптером.

— Как полет проходит?

— Нормально.

— Сажай прямо на пол. Лучше ближе к стене. И включай «глушилку».

— Есть, совершить посадку! Есть, включить «глушилку». Выгружать ее?

— Выгрузи, а дрон перегони дальше, метров за двадцать. Или лучше метров на двадцать назад.

Ефрейтор начал совершать манипуляции с тремя джойстиками пульта управления. Четвертого пока не касался.

— Все. Я улетел назад, товарищ старший лейтенант. Согласно навигатору получилось двадцать восемь метров от «глушилки». Даже за угол залетел. Это как раз и есть лишние восемь метров. Зато спрятался…

Я кивнул, соглашаясь.

— «Глушилку» включай.

Ефрейтор потянул на себя до фиксации четвертый джойстик пульта. И беспилотник, и «глушилка» управлялись с одного пульта. Более того, я даже, исходя из того, что грузовая платформа дрона идеально подходила для установки в ней контейнера с «глушилкой», заподозрил, что это один-единый прибор, предназначенный для лишения всей связи и управления какой-то участок, где засели боевики.

Мы, кстати, давно уже запрашивали такой прибор, чтобы лишать банды в горах средств связи и возможности вызвать подкрепление. Вот, может быть, и получили, наконец, опытный образец. Хорошо, если так. Но даже частное использование вселяло надежду, что в последующем, при необходимости, опыт можно будет повторить.

Уже много раз встречались в боевой практике, не в моей лично, но в практике других подразделений, ситуации, когда банду противника требовалось лишить средств связи. А такой аппаратуры у нас под рукой не было. И из-за этого случались или очень сложные бои, или бандитам вообще удавалось уйти живыми. Правда, бывали случаи, когда специально подгоняли для этого тяжелую технику, машины средств РЭБ[19], если таковые оказывались где-то поблизости, и это приносило успех. Однако гораздо чаще таких машин поблизости не оказывалось. И тогда вопрос решался только за счет преимущества в подготовленности и вооружении. Или в численном превосходстве. А численное превосходство не всегда оказывалось на стороне федеральных сил, хотя, как правило, командование стремилось его создать. Но численное превосходство создается не только для участия в бою. Случается, кому-то из бандитов удается убежать. А это же бродячая опасность. Большая опасность, чем голодный тигр. Но, чтобы провести оцепление района, всегда требуются большие силы. И потому их старались выставить заранее.

«Глушилка» досталась нам. Раньше я слышал, что такие штуки используют преступники, когда блокируют сигнализацию в квартире, на этаже жилого дома или даже на нескольких этажах. При этом никто был не в состоянии воспользоваться телефоном, чтобы полицию вызвать, ни сотовым, ни аналоговым, потому что аналоговые телефоны сейчас повсеместно работают через электронные узлы. «Глушилку» можно было купить на различных рынках радиоэлектроники и даже в Интернете. И только силовые структуры еще не имели подобных средств. Если такое средство появилось на вооружении, я могу это только приветствовать.

— Готово, товарищ старший лейтенант. Уже работает… — доложил ефрейтор Карамурзин, убирая пульт в рюкзак.

— Как определил, что работает? — задал я контрольный вопрос.

— Отсутствует связь с беспилотником. Ни камеры ничего не показывают, ни двигатели не реагируют на команды. Я проверил…

— А саму «глушилку» отключить сможешь? Или она тоже сама себя блокирует?

— «Глушилка» работает и управляется по закрытому защищенному каналу. Как наша связь… На нас не действует, как и на электрические провода.

— Понятно. За мной! — Я снова побежал.

При своей многолетней тренированности я обычно был в состоянии на любой дистанции бега без проблем оставить позади весь взвод. А первое отделение ничем не отличалось по уровню подготовки от двух других отделений. Более того, три бойца первого отделения, по моим заметкам, раньше, бывало, в скорости остальным всегда проигрывали. Но сейчас, бросив через плечо короткий взгляд, я увидел, что в отделении нет отстающих и вообще все отделение равняется на меня.

Я добавил скорости, солдаты тоже добавили. Я добавил еще, добавили и они. Видимо, так работал стимулятор. Может быть, он в какой-то степени уравнивал силы. Или создавал общие силы всего коллектива, которые поровну распределялись на всех. Этот факт, как и мою мысль о влиянии на коллектив, следует обязательно сообщить по возвращении Георгию Георгиевичу. Думаю, такое расширение формата исследований его заинтересует.

К месту, где укрывались второе и третье отделения, мы приблизились с тыла. В темноте нас могли принять за неизвестного неприятеля, непонятно откуда здесь появившегося, и потому пришлось предупредить по связи:

— Лохметьев, мы к вам с тыла заходим. Не вздумайте в нас стрелять!

— Понял, товарищ старший лейтенант! Ждем вас.

В наушниках что-то гулко и звучно ухнуло, потом послышался продолжительный грохот. Старший лейтенант Простолюдинов поспешил объяснить, понимая, насколько нас может заинтересовать такой звук:

— Олег! Ну, ты и мортиры нам привез! Я раньше не видел, как «Вампиры» стреляют. Читал только… Но действительность все ожидания превосходит. Мы одновременно из трех гранатометов шандарахнули. Под тем местом, где больше всего бандитов сидело. В темноте их легко определить. У них на стволах пламегасители слабые. Мы сразу стену завалили и больше половины бандитов похоронили. Уже имеем возможность на прорыв пойти. Только не хотим пока торопиться. Как у тебя обстановка? Сам поторопиться не можешь?

— Не могу. У меня пока противника нет. Противник появится, как я предполагаю, только через какое-то время после взрыва нашего участка тоннеля.

И тут, словно в ответ на мои слова, под нами задрожала каменистая земля. Бандиты взорвали половину тоннеля. Дальнюю от себя половину. Но, судя по силе взрыва, они взорвали отнюдь не пару мин, как я надеялся. Скорее всего, взрыв был произведен на всей протяженности подземного хода, всеми минами, что были снабжены электрическим взрывателем, поскольку сигнал к радиоуправляемым взрывателям не проходил.

Так или иначе, взрыв был чрезвычайно мощным. Значит, кое-где почва могла и провалиться. Но мы дистанцию уже пробежали. Наверное, и под землей, если бы там решили бежать, тоже успели бы. Теперь осталось дождаться, когда бандиты выберутся на поверхность и пожалуют под наши стволы.

— Шарифисламов!

— Я, товарищ старший лейтенант! — отозвался младший сержант.

— Сможешь светошумовые мины установить по ту сторону входа так, чтобы их сразу не заметили? Только сам следов не оставляй.

— Мне нужно хотя бы два-три помощника, чтобы камни таскали. Я под камни установлю. — Сапер уже знал место и потому не сомневался в том, что сможет это сделать.

— Понял… — не дожидаясь моей команды, сказал старший сержант Лохметьев и толкнул лежащих поблизости от него двоих солдат. Третьим старший сержант назначил себя. Как бывший взводный сапер, он всегда мог дать дельный совет нынешнему штатному саперу. И лучше других бойцов представлял себе ситуацию. Даже я знал, что мину следует устанавливать так, чтобы камень, который будет ее укрывать, казался самым надежным под ногой. Нога сама должна проситься наступить на этот камень.

В данном случае я рисковал. Взводная цепь залегла на дистанции двадцать пять — тридцать метров от выхода из тоннеля. А это как раз крайняя опасная зона поражения светошумовыми минами. То есть стоило кому-то из солдат или сержантов зазеваться, как световой столб мог поразить зрение, а шумовая волна могла достичь ушей. Закладывать беруши в уши раньше времени было нельзя. Тогда солдаты не смогли бы услышать мою команду.

Выход я нашел самый простой — решил дать команду заранее. Другого выхода я не видел. Затыкать уши после того, как бандиты покажутся из шахты выхода, было откровенно рискованно. Движение бывает легко заметить даже ночью и издали, тогда как неподвижный предмет, даже недвижимый человек, стоящий почти рядом, внимания часто не привлекает.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант, — сказал Лохметьев.

— Куренков! Ко мне! — позвал я младшего сержанта, который во взводе выполнял две роли — гранатометчика и огнеметчика.

Младший сержант шагнул из-за моей спины.

— Приготовь свое «злобное насекомое»[20]. Но только на случай, если придется сверху стрелять в шахту выхода… Эффект будет?

— Обязательно будет, товарищ старший лейтенант. Взвесь разойдется по галерее в обе стороны. Там все сгорит, в том числе и наш беспилотник, и «глушилка».

— А бандиты?

— Даже скелеты обуглятся…

— Будь готов на случай, если они не вылезут или еще что-то произойдет…

— Я готов, товарищ старший лейтенант.

— Вниманию всех! — обратился я к взводу. — После того как я закончу, всем вставить в уши беруши. Это обязательно, если не желаете оглохнуть. И внимательно следить за происходящим. Лохметьев сейчас поднимет руку там, где будет установлена светошумовая мина. Дважды поднимет, поскольку мин будет две. Как только кто-то из бандитов приблизится к одной из мин, сразу с силой зажмуривайте глаза и сгибом локтя закрывайте лицо. Одновременно предупреждаю, если кто-то зазевается. Слепота и глухота — не навечно. Глухота — на четыре-пять часов, в зависимости от количества грязи у вас в ушах. Слепота — на три часа. Кто этого не знает, обречен на жесточайший испуг. Многие в этой ситуации в штаны наложить могут. Некоторые начинают всех вокруг расстреливать, и своих, и чужих. Потому голову после взрыва не задирать. Когда потухнет, когда шум уйдет, все сами это увидите. Но осторожность соблюдать. Под шальную очередь не прыгать. Как только свечение закончится, беруши вытаскиваем и слушаем мою команду. Я стреляю первым. Все! Вставили беруши!

Лежащий строй оживленно завозился. Конечно, такие движения могли бы от выхода заметить. Пакетики с берушами, что были привезены майором Жандармовым, каждый прятал подальше, чтобы случайно не потерять. Сейчас доставали.

Да, сообразил я вовремя. Когда общее движение сливается в одно, оно становится заметным со стороны. Но длилось движение недолго. Строй снова затих в засаде.

— Смоковников! — позвал я снайпера, который находился в отдалении.

— Я, — отозвался младший сержант. Значит, услышал. То есть беруши в уши еще не вставил.

— Я понимаю, что ты в отдалении, но тебя общий приказ тоже касается. Беруши можешь не вставлять. Для звуковой волны ты далековато. Но на свет, особенно в прицел, не смотри. Через прицел тебе может глаза выжечь. А без прицела — ты из боя выпадешь на несколько минут точно. Самых важных минут, когда в тебе будет необходимость. Глаза плотнее закрывай… Береги свое главное оружие!

— Понял, товарищ старший лейтенант!

— Все! Ждем…

Мой приказ, конечно, никто, кроме снайпера и четырех бойцов, занятых на минировании, не слышал. Беруши встают прочно. Я приготовил свои, снял шлем, но вставлять эти штуки в ушные раковины не спешил. Ждал. И, пока ждал, свинтил глушитель со своего автомата. Подумал, что в сопровождении звука и пламени из ствола автомата бандиты быстрее переберутся на противоположную сторону выхода, туда, где устанавливаются мины. Следовательно, быстрее и сами мины сработают.

Мины, наконец, были установлены. Сапер, замкомвзвода и два солдата вернулись на позицию и тут же вставили в уши беруши, как я понял по их возне.

Лохметьев занял место рядом со мной. Я знаком приказал ему тоже снять глушитель с автомата. Два ствола сделают дело быстрее, чем один. Но старший сержант меня неправильно понял и жестами передал по лежачей цепи приказ, который вообще-то только к нему одному относился. Я отменять приказ не стал. Когда произойдет взрыв, уже не будет иметь значения, слышат бандиты очереди или не слышат. Уши им другим шумом заложит. Стволы без глушителей только быстрее заставят их на мины броситься. А до ущелья звук стрельбы не дойдет. Расстояние все же немалое. Вот звук взрыва светошумовых мин дойдет обязательно. Может быть, дойдет и свет ярко-белых огненных столбов, сопутствующих звуку. Этот свет всегда далеко уходит — настолько ярким он бывает. А в ночи особенно. Даже облака, если они над землей зависают, освещает. Хотя сегодня над нами облаков не было, а что касается звезд, то их снизу осветить невозможно. Они сами по себе светятся. Да и этот их свет доходит до нас через несколько миллионов лет. Значит, и в обратную сторону будет идти столько же.

Мне было даже неинтересно, что бандиты в ущелье подумают про наш громкий взрыв. Пусть думают, что хотят, это не заставит нас остановить операцию.

Стали ждать. Я вставил в уши беруши только тогда, когда увидел, как приподнимается придавленная парой камней крыша выхода. Вставил быстро и так же быстро надел на голову шлем. Хотя при забитых ушах пользоваться связью было невозможно. При этом взгляда от шахты выхода не отрывал.

Сначала бандиты послали наверх разведчиков, предположил я. В надежде, что если мы здесь, хотя бандиты считают, что нас здесь быть не должно, то на разведчиков отреагируем и не будем дожидаться остальных.

Но мы не отреагировали. Мы терпеливо ждали появления всех участников банды, готовые автоматными очередями отрезать их от шахты.

Первый разведчик смотрел в северную сторону, то есть туда, откуда мы пришли. При этом, видимо, слегка оступился, и в один из моментов крышка шахты упала и стукнула его по голове.

Наверное, это было предупреждением свыше, но бандит на предупреждение не отреагировал, посчитав, что на такой шаткой и неудобной лестнице оступиться не грех.

Лестница, как я посмотрел еще раньше, когда вместе с младшим сержантом Шарифисламовым исследовал выход, представляла собой еловый ствол с набитыми поперечно ступенями из еловых же веток потолще. Вставать на ступени лучше всего было ближе к середине, иначе поперечина могла оторваться, что грозило падением, если не удастся за что-то руками зацепиться.

Бандит-разведчик выбросил перед собой руки и зацепился за край каменной кладки. Мне показалось, что кладка пошатнулась, но выдержала. Сам разведчик получил удар по тюбетейке. Наверное, и по голове тоже. Не думаю, что под тюбетейкой у него была бронированная прокладка. Наверное, голове было не слишком приятно. И, в дополнение, удар пришелся по пальцам. Но последний удар был ослаблен головой, выполнившей роль аварийного тормоза. Не берусь утверждать, как голова отнеслась к удару, но пальцам, наверное, было не очень приятно. Особенно если они замерзли. Однако меньше чем через минуту бандит доказал, что голова у него крепкая. Он вылез снова, на сей раз головой, а не руками поднимая крышку.

Следом вылез второй. Посмотрел в противоположную сторону. Когда я заглядывал в шахту и светил туда фонарем, я видел только одну лестницу. Или разведчики поднимались по одной, а наверху второй выполнил акробатический этюд, перебравшись каким-то образом на саму стену, или банда притащила с собой вторую лестницу. Но это все было не особенно важно. Важно было, в какую сторону бандиты сбросят крышку и, самое главное, камни с крышки. В нашу или в противоположную. С противоположной стороны выставлены мины, которые могут сработать от камней, если те покатятся.

Я ждал в напряжении. Но все обошлось. Бандиты сбросили камни в нашу сторону, а крышку аккуратно сняли и прислонили к кладке. После чего выбрались сами.

С кладки они спрыгнули в две противоположные стороны — в южную и северную. И сразу показали, что люди они опытные: включили на рассеянный свет свои тактические фонари, установленные под стволами автоматических винтовок, и стали рассматривать снег вокруг шахты.

В наших фонарях такая градация освещения называется «лунный свет». Со стороны в самом деле можно подумать, что это светит луна из-за облаков. Свет был неброский. Тем не менее он позволял прекрасно видеть на три метра перед собой. Я еще раз убедился, что моя предусмотрительность оказалась нелишней. Не зря, значит, мы с младшим сержантом Шарифисламовым таскали камни и прыгали с одного на другой. На камни бандитские разведчики внимания не обратили. Вокруг было немало и других похожих камней, и с них тоже ветром сдуло снег. А между камнями, на земле, покрытой жухлой травой, следов не было. Это бандитов расслабляло. Они осмотрели только две стороны и дали сигнал в шахту, после чего я вздохнул с облегчением…

Глава одиннадцатая

Я опасался, что бандиты будут осматривать землю и камни по ту сторону шахты и активируют светошумовые мины до того, как вся банда выберется на поверхность. Это автоматически значило бы, что разведчики попадут к нам в руки, временно слепые и глухие, а остальные не вылезут, и нам придется стрелять в шахту из огнемета «Шмель-М». Это уже будет не бой, а простое уничтожение банды. Массовое уничтожение.

Честно говоря, мне самому применять огнемет приходилось только однажды, когда бандиты засели в бронированном кузове грузовика. Мы, не имея бронебойных патронов, никак не могли их оттуда выбить. Тогда хватило одного выстрела «Шмеля», чтобы от бандитов, как и от самого грузовика, остались только обгоревшие скелеты. Мне это не понравилось. Слишком страшным показалось это оружие. Я, как солдат, как офицер спецназа, уважаю классические виды оружия и потому предпочел бы, чтобы банда появилась на поверхности в полном составе.

И она появилась. Бандиты выбирались один за другим. Выпрыгивали из колодца шахты легко, почти по-спортивному. Видимо, были хорошо подготовлены физически. Наверное, и боевую подготовку имели неплохую. Но это еще следовало проверить.

Я поднял автомат. Резиновый наглазник оптического прицела прижался к брови. Тепловизионная приставка делала людей в прицеле зелеными, но это не мешало мне прицеливаться. Я ждал, пока бандиты перестанут выпрыгивать из шахты. А они все выпрыгивали и выпрыгивали. К тому времени, когда поток прекратился, я насчитал тридцать три человека.

— Огонь! — дал я команду, хотя хорошо понимал, что меня никто из солдат не слышит. И первым дал две короткие прицельные очереди. Очереди были точными — двое бандитов свалились сразу.

Тут же стали стрелять и мои солдаты. Звук выстрелов до меня не доносился — беруши свое дело делали, тем не менее стало сразу светлее от вспышек, что вырывались из стволов.

Очереди оказались настолько точными, что даже я удивился, когда обнаружил, что только трое бандитов успели забежать за каменную кладку колодца, где одного за другим их тут же «положил» снайпер. Видимо, «стимулятор Горохова» помогал и стрелять идеально точно. Мой взвод и раньше неплохо стрелял, но такая скоростная стрельба со стопроцентным попаданием впечатлила даже меня, видевшего в своей жизни немало боев и перестрелок.

Светошумовые мины не сработали — просто никто не успел наступить на нужный камень.

Я снял шлем, положил его перед собой на каменный естественный бруствер, вытащил беруши, убрал их в пакетик и демонстративно показал старшему сержанту Лохметьеву. Тот понял, кивнул, вытащил свои беруши и показал соседу. Тот выполнил то же самое и молча передал мой приказ дальше по цепи. Бойцы слева от меня сделали то же самое. Когда все надели шлемы, я спросил Лохметьева:

— Мины снять без риска взрыва реально?

— Нет проблем, товарищ старший лейтенант. Шарифисламов! За мной! Мины снимать. — Старший сержант сразу начал действовать и шагнул туда, где лежали бандиты. Взводный сапер бегом побежал за ним.

— Осторожнее там. Кто-то может быть просто ранен, — предупредил я.

Поскольку бандиты были в бронежилетах, я лично стрелял в головы. В своей стрельбе я был уверен. А если кто-то из солдат стрелял в корпус, удар пули мог просто повалить человека в бронежилете, перебить ему дыхание и даже временно лишить сознания.

Мне самому пуля однажды попала в бронежилет. С переломом двух ребер я тогда попал в госпиталь, больше месяца дыхание было затруднено. Особенно трудно было бегать. Но я заставил себя, заставил свой организм вылечиться и окрепнуть. Мне это удалось. Но я хорошо запомнил, что тогда, получив пару пуль в бронежилет, я еще почти полчаса вел бой. Я опасался, что и сейчас может произойти что-то похожее. И потому дал общую команду:

— Взвод! Вперед! Проверить, кто из бандитов живой. Добить!

Брать кого-то в плен мы обычно не стараемся. Особенно это касается местных бандитов. Как-то так получалось много раз, что пленника сдашь в МВД, его осудят и посадят, а через месяц он в другой банде в плен попадает. После многочисленных подобных случаев была получена устная инструкция — работать без пленников. Пленники бывают нужны только для того, чтобы допросить их. В нашей ситуации допрос бесполезен. Допрашивать можно тех, кто духом слаб. А бандиты, пришедшие из Сирии или Ирака, — не такие. Их допрашивать бесполезно. Боль они презирают и ничего, как правило, не говорят. Одно слово — фанатики.

Я первым побежал догонять своего заместителя и сапера. Солдаты среагировали быстро и легко меня догнали. Осмотр уничтоженной банды занял несколько минут. Собирали документы. Ни одного выстрела я не услышал. Добивать было некого. У тех, кого я сам осматривал, были прострелены головы. Солдаты стреляли предельно точно и быстро. Конечно, оптические прицелы позволяют вести точную стрельбу. Но ведь следует еще найти в оптику противника, а это не так просто, как кажется, следует еще прицелиться так, чтобы единственный выстрел оказался решающим. Я сам несколько раз встречал людей с поврежденным пулей лицом. Пробиты щеки, выбиты зубы, а человек жив. Мои солдаты стреляли лучше. Раненых не осталось…

* * *

— Вениамин, что у тебя? — спросил я по связи.

— Ведем наступательный бой. Бандитов оказалось больше, чем я предполагал. Я слышал, что ты удачно отработал…

— Да. Банда тоже оказалась неприлично крупной. Тридцать три бандита. Большинство уйгуры. Сейчас соберем документы и выходим в тоннель. Двинемся к тебе в поддержку. У тебя сложности есть?

— Мы пробили стену. По моим подсчетам, под ней похоронили восемь бандитов. Но на стене еще больше двух десятков. Слишком большая банда. Дерутся хорошо. Отступать не желают. Патронов не жалеют. Мне бы еще несколько «выстрелов» к «Вампиру». Я стену еще в двух местах повредил, но пробить не сумел. Там, видимо, скалы крепкие. Шатаются, но не падают. Сейчас вынуждены продвигаться вперед пошагово, понемногу вытесняем их с позиций. Да и тебя ждем. Потому сильно быстро на стену не лезем.

— «Двухсотые», «трехсотые»[21] есть?

— Один «трехсотый». Простое касательное рикошетное в голову, прямо в лоб. Не совсем касательное, но похоже на это. Удар был сильным. Кожа рассечена основательно. Кровь глаза заливает, стрелять сложно. И потеря крови большая. В связи с этим, видимо, головокружение. Возможно, есть сотрясение мозга. Потому что сильная головная боль и тошнота.

— Кто? — спросил я, словно знал всех солдат пятого взвода. Просто машинально спросил, даже не думая, что это может оказаться кто-то мне известный.

— Я…

Кажется, именно такого ответа я и ожидал. Словно предчувствие было. Или в голосе Простолюдинова что-то почувствовал. Но старший лейтенант не жаловался. Он вообще не из тех, кто жалуется. Тем не менее я чувствовал, что его взводу необходима срочная помощь. Он атакует хорошо защищенную противником позицию. И на этой позиции более двух десятков бандитов.

Такое соотношение сильно отличается от классического, когда силы атакующих должны как минимум в три раза превышать силы обороняющихся. Надеяться на успех старшему лейтенанту Простолюдинову сложно. Успех может прийти только тогда, когда я смогу неожиданно ударить бандитов сзади. Правда, история знает немало случаев успешных атак малыми силами. Но для этого, как правило, должны существовать особые условия. Самое лучшее из них — неожиданность. Этого взвод Простолюдинова лишен, потому что бандиты установили перед входом в ущелье тепловизионные камеры и знали о предстоящей атаке.

Другое условие — когда отступать некуда, когда отступление равняется гибели. Это заставляет мобилизовать все силы. И это условие для пятого взвода не подходит…

Есть еще третье, самое мощное условие — умение действовать «методом вытеснения». Мы на занятиях время от времени отрабатываем такие действия. Видимо, этим методом сейчас и пытается работать взвод атакующих, медленно продвигаясь вперед. Но им требуется поддержка моего взвода!

Сам этот метод был разработан советскими спецназовцами специально для штурма Дворца президента Амина в Кабуле. Время от времени он использовался во время Афганской войны. Потом, особенно после развала Советского Союза, метод был успешно забыт, как и многое из боевого опыта Советской армии. Кому-то тогда казалось, что сильная, подготовленная армия не нужна новой России.

«Метод вытеснения» был изучен и воспринят многими западными спецслужбами. Русские же спецназовцы, выброшенные в то же время из армии, полиции и других силовых структур, искали себе применение в иных регионах. Русский, так называемый «черный батальон» в армии боснийских сербов при освобождении сербского городка от боснийцев только за счет «метода вытеснения» без поддержки других сил сумел выбить занимающий городок боснийский полк.

Сам метод достаточно прост. Подразделение разбивается на тройки. Каждый член тройки имеет собственный сектор ответственности. У двух крайних этот сектор составляет семьдесят градусов, у центрального бойца — только шестьдесят. Крайние захватывают еще и по несколько градусов у центрального, обеспечивая двойной контроль на определенных участках и несколько градусов сбоку. Продвигаются плечом к плечу, держа оружие в полной боевой готовности. Очередь следует даже в пролетающий кирпич, даже в стремительного воробья. За каждый угол сначала летит граната, потом следует очередь. Напряжение при этом зашкаливает. Постоянно воевать таким методом невозможно. Тем не менее на один бой сил, как правило, хватает.

— Товарищ старший лейтенант, мины дезактивированы, — доложил старший сержант Лохметьев. — Взрыватели вывинтили. Они в рюкзаке у Шарифисламова. Сами мины у меня, чтобы вместе с взрывателями их не носить…

— Нормально, Юра, спасибо…

Я посветил фонарем в шахту выхода. Лестница была на месте, но мне она доверия не внушала. И потому я решил проводить спуск привычным методом.

— Спускаемся по веревке. Первое отделение — вперед!

Веревку из своего рюкзака вытащил командир первого отделения младший сержант Луговиков, ее тут же закрепили, и первое отделение начало спуск.

— Сережа, как там? — спросил я у командира отделения, который спустился, естественно, первым.

— Одна сторона — чисто. — Младший сержант, видимо, смотрел в тепловизионный прицел. И именно этим была вызвана пауза между двумя докладами. — Вторая сторона — чисто… Можно спускаться.

Следом за первым вниз устремилось второе отделение. Спуск совершался привычным образом — руки захватывали веревку, ноги упирались в стену и быстро переставлялись. Перчатки позволяли не «сжечь» ладони веревкой. Последним спустилось третье отделение.

Я остался один, осмотрелся по сторонам, открепил веревку, которую сразу потянул Луговиков.

Я спускался по лестнице. Только природная ловкость, вызванная тренированностью, позволила мне не свалиться. Бандиты, видимо, были более привычны к подобного рода лестницам, поскольку пользовались ею без проблем. Но к любому делу требуется приспособиться. Под конец я уже легко находил ногами ступени и не ступал на край, чтобы не оторвать их. А последний метр вообще лестницу презрел и спрыгнул, как мне советовал Луговиков.

Взвод выстроился вдоль стены.

— Карамурзин! — позвал я.

Ефрейтор выступил вперед.

— «Глушилка» работает?

— Так точно, я проверил, забрал ее с собой. — Карамурзин показал себе под ноги и подсветил тактическим фонарем. Прибор стоял перед ним.

— До конца тоннеля сигнал достанет?

— Не могу знать, товарищ старший лейтенант. Не знаю длину галереи. Она под отрогами гор идет, может извиваться — это путь удлиняет. Кроме того, каменные стены могут экранировать.

Я тоже не знал длину галереи. Просчитать расстояние от объекта до объекта наверху просто. А здесь ничего не видно. Можно только гадать. И потому принял решение:

— Идешь первым. «Глушилку» несешь перед собой на руках.

— Есть, идти первым!

— Взвод, вперед!

Обгоняя других, я сам устремился по тоннелю в сторону ущелья. Солдаты сторонились, пропуская меня и ефрейтора Карамурзина.

Я давно уже заметил, как пропускают мимо себя мужчину мужчины и женщины. Мужчина поворачивается к мужчине лицом, а женщины большей частью спиной. А если женщина поворачивается лицом, это означает, что у нее сильный мужской характер. А если мужчина закрывается своей спиной, это говорит о превалирующей скрытности его натуры.

Но среди нас женщин не было, хотя в спецназе они иногда встречаются. Я лично знавал даже женщину — инструктора по рукопашному бою. Сначала это вызвало у меня улыбку, но после первых занятий улыбка исчезла, уступив место удивлению — вытянутому лицу и отвисшей челюсти.

Выбравшись вперед вместе с ефрейтором Карамурзиным, я, вспомнив, что командир пятого взвода ранен и ему, видимо, трудно осуществлять командование атакой на хорошо и грамотно укрепленную позицию бандитов, побежал быстрее, не отдавая взводу команду. Но взвод хорошо знает армейский принцип «Делай, как я…», и в большинстве ситуаций отдельный приказ никому отдавать не нужно.

Солдаты тоже перешли на легкий бег. Труднее всего было бегущему рядом ефрейтору Карамурзину, который нес на руках перед собой «глушилку», но она была нетяжелой, от силы килограмма полтора-два. Для солдата спецназа ГРУ это не вес.

На занятиях солдатам приходилось преодолевать на время стометровку, держа на руках перед собой пудовую гирю — это одно из тренировочных упражнений. А на время бегают солдаты только для того, чтобы создавался соревновательный эффект, азарт. Это всегда помогает. Но нормативов в таком беге быть не может.

Я все время пути светил тактическим фонарем не только себе под ноги, но и на стены. Попутно насчитал шесть установленных мин и столько же датчиков движения. Должно быть, бандиты не имели недостатка в вооружении. Но, пока работала «глушилка», у нас не было опасения, что мины взорвутся, если только они не снабжены электрическими взрывателями. Но датчики не срабатывали, и о нашем передвижении бандиты не знали.

Однако на последней четверти пути ефрейтор Карамурзин замедлил бег и стал внимательнее присматриваться к «глушилке» в своих руках. Поза его говорила сама за себя.

Я, естественно, заметил это и спросил:

— Что?

— Аккумулятор вот-вот сядет. Индикатор уже мигать начал.

— Что можно сделать?

Карамурзин пожал плечами:

— Только подзарядить. Зарядное устройство в корпусе.

— Где можно это сделать?

— Только на базе…

— Еще не легче. Соображай!

Ни мне самому, ни кому другому не хотелось, чтобы начали работать датчики движения, а потом взорвались мины. Я принял решение:

— Всем! Принять дозу стимулятора из флакончика. Потом побежим что есть сил, иначе нас взорвут.

Сам я тоже достал из кармана свой флакончик и поднес его к носу.

— Товарищ старший лейтенант, — предложил Карамурзин. — Мысль пришла в голову. Если снимем аккумуляторы со своих трубок и соединим параллельно, может, будет работать. Это не гарантия. Но хотя бы частичная подзарядка, может быть, будет.

— Не будет толку, не так надо… — сказал по связи старший сержант Лохметьев. Он выступил из ряда солдат с флакончиком стимулятора в руках, при мне сделал еще один вдох, потом достал нож, присел и сковырнул глину в нижнем углу тоннеля, где стена сходилась с полом. Вытащил из-под слоя глины два провода. Значит, взрыватели на минах электрические, и мы в опасности.

— Здесь напряжение небольшое, но этого должно хватить. Провода к взрывателям мин идут. Подключай питание прямо сюда. — Из-за спины старшего сержанта выступил сапер взвода Шарифисламов, вытащил свой нож, обрубил провода и зачистил концы. Из своего рюкзака Шарифисламов вытащил еще несколько проводов, удлиняя концы, соединение выполнил скруткой.

— Давай «глушилку»…

Карамурзин в сомнении посмотрел на меня, я кивнул, не столько понимая ситуацию, сколько от безысходности, от поиска «соломинки», за которую хватается утопающий. Только после моего согласия ефрейтор протянул прибор саперу. Но принял «глушилку» Лохметьев. Ножом отвинтил боковую крышку и стал, не вытаскивая аккумулятор, подсоединять провода к контактам.

Когда замкомвзвода поставил «глушилку» на землю, Карамурзин посветил на нее фонарем. Маленькая красная лампочка индикатора заряда больше не мигала. Горела зеленая, говорящая о достаточности заряда. Однако было неизвестно, надолго ли хватит питания.

— Пока заряда хватает, — предложил Лохметьев. — Аккумулятор сядет совсем, силы тока сети может не хватить. Там слабый ток. Бежим в темпе. «Глушилка» остается здесь. Сигнала хватит…

Я успел еще сказать:

— Не вы управляете своим мозгом, а он управляет вами. Включите его чувство самосохранения. Не свое, а его. Он поможет бежать…

И побежал первым. Не забыл дать и команду «за мной». И к своему мозгу мысленно обратиться тоже не забыл, чтобы убедить его в необходимости быстрого безостановочного бега. Мозг, видимо, хорошо меня понял. Мы на одном языке разговаривали.

Сколько себя помню, наверху мне так никогда не доводилось бегать. Я не чувствовал ног. Они сами собой переставлялись и делали это с такой скоростью, что, случись мне споткнуться, я, наверное, разбился бы. Думаю, даже автомобилю соперничать с моим взводом в скорости передвижения в этом случае было бы сложно.

Мы никогда раньше так не бегали. Я на всякий случай достал и включил свой планшетник, для чего мне пришлось слегка притормозить и пропустить вперед несколько солдат. Я не смотрел программу профессора Горохова. Я смотрел свою программу, где указывалось месторасположение каждого бойца взвода. И увидел, что взвод бежит плотным быстрым строем, ни одного отстающего нет. Открывать программу Горохова я даже не стал. Все равно я мало в ней понимаю, а помочь так, как помогает стимулятор, она не в состоянии. Так зачем время терять?

За несколько секунд я снова вырвался вперед. Раньше мне потребовалось бы приложить для этого немалые усилия, потому что все бойцы бежали очень быстро. Сейчас я только подумал, что, как командир, должен быть впереди, и тут же оказался впереди.

Планшетник я все же не убрал, умудрился со второго раза найти на сенсорном мониторе нужную точку и включил навигатор. Навигатор показывал, что до конца тоннеля оставалось совсем немного. Вернее, сам тоннель навигатор не видел. Он только показывал мне, что мы приближаемся к месту, где в ущелье стоит первая защитная стена. Та самая стена, которую в настоящий момент штурмует взвод раненного в лоб старшего лейтенанта Простолюдинова.

Мне самому ни разу не доставался пулевой рикошет. Но я однажды видел, как рикошетом раскрошило челюсть снайперу спецназа МВД. Дело было на моих глазах. Пуля летела под острым углом, ударила в башню боевой машины пехоты, срикошетила и ударила в челюсть снайперу, который как раз приложился к прицелу своего «Винтореза». В этом положении виден был только маленький участок челюсти, именно туда и угодила пуля. Не в руку, не в приклад винтовки, не в ствольную коробку, а именно в челюсть, расколов кости на крупные части. В тот момент я и другой спецназовец МВД подхватили падающего снайпера, чтобы он не свалился под гусеницу своей же машины, и дали команду к остановке.

Лицо раненого выглядело жутко. Я не знаю, что с ним стало, смогли ли хирурги восстановить челюсть или хотя бы привести лицо в божеский вид. Там пуля ударила в башню под острым углом. Значит, рикошет не намного снизил скорость полета пули, хотя и заставил ее кувыркаться. Но я ведь не знаю, какой был рикошет у пули, что попала в лоб Вениамину. И даже при ударе по касательной пуля, кувыркаясь, в состоянии вырвать целый кусок лобовой кости, несмотря на то что лобовая кость у человека самая крепкая во всем теле. Пуля все равно крепче!

Рикошет может оказаться не таким пустяковым ранением, как это хочет представить старший лейтенант Простолюдинов. Конечно, у него во взводе есть заместитель, тоже, кажется, старший сержант, и заместитель способен в случае чего взять на себя командование взводом. Но я не знаю, насколько Вениамин держал заместителя в курсе своих дел, насколько тот поставлен в известность о задаче, которую следует выполнить. И вообще на месте раненого командира взвода хорошо бы иметь офицера с опытом командования и с опытом проведения боевых операций.

В данном случае я был в состоянии и свои обязанности выполнять, и Простолюдинова подменить, если тот по причине ранения окажется недееспособен. И потому мне требовалось торопиться.

— Вениамин! — позвал я в микрофон. Ответа не услышал, позвал снова: — Вениамин! Мы уже под стеной…

То ли горные породы экранировали, то ли что-то с Простолюдиновым случилось. Однако, если бы с ним что-то случилось, мне бы ответили солдаты. Весь взвод одновременно потерять сознание не мог. Значит, проблемы со связью.

Это не радовало. Хотелось надеяться, что на поверхности связь будет более устойчивой. Там, если горы экранируют, передатчик и приемник в состоянии пользоваться отраженным сигналом. Что это такое, я плохо понимал, но так мне когда-то объясняли.

Я не выключил навигатор в планшетнике, хотя сам планшетник убрал. Еще два десятка широких шагов, и мы оказались прямо под стеной, за которой наверху идет бой. Здесь уже едва ли бандиты рискнут установить мины. Любой взрыв чреват обрушением стены. И потому я почувствовал некоторую безопасность. Оставалось преодолеть последнюю сотню шагов, чтобы добраться до выхода на поверхность. Мой взгляд упал на ствол автомата, я на бегу стал накручивать на него глушитель. И дал своим бойцам команду:

— Навернуть глушители! Выключить фонари. Пользоваться очками ночного видения.

Выполнение команды я привык не проверять. Знаю, что взвод команду слушает всегда и выполняет в точности.

— Первое отделение, вперед, к выходу! Занять позицию, без приказа — не стрелять. Второе и третье отделения ждут команды…

Но обогнать себя первому отделению я все же не позволил. Я его возглавил и побежал рядом с младшим сержантом Луговиковым.

Я помнил данные фотосъемки с беспилотника. Рядом с предполагаемым выходом из тоннеля места мало. Но одно отделение там поместиться в состоянии. Еще два десятка шагов… Еще десяток шагов…

Я остановился и перевел дыхание. Выход на поверхность был передо мной. Выход был в полный человеческий рост, но его закрывали три фигуры, которые хорошо были различимы в лучах лазерной подсветки очков ночного видения. Они были без очков, но держали в руках фонари. Пока выключенные…

Эпилог

Бандиты нас, должно быть, не видели, но слышали. Спецназ ГРУ всегда умеет передвигаться неслышно. Но бег целого взвода все равно будет различим ухом. Тем более в подземной галерее, где каждый звук обрастает эхом. Более того, чтобы бежать неслышно, следует стараться именно так и бежать, а мы не старались.

Бандиты готовились нас встретить, но не могли контролировать момент. Как многие моджахеды, они были излишне самоуверенны и готовились поднять оружие только в самый последний момент.

Мы в данном случае оказались быстрее. Кроме того, очки ночного видения позволили нам увидеть их раньше, чем они нас. И увидели только тогда, когда мы нос к носу столкнулись. Но, когда мы столкнулись, стволы автоматических винтовок бандитов были опущены, а короткие стволы наших автоматов, удлиненные только глушителями, находились в боевом положении.

Стреляли мы в головы, поскольку не были уверены, что обычные, не бронебойные пули справятся с бронежилетами бандитов. Кроме того, противники с пулей в голове, как правило, не успевают дать ответную очередь. А если успеют, то очередь эта будет не прицельной. Наш мозг опять нас охранил, как и себя, дав нам возможность действовать быстро и решительно.

Откуда-то со стороны раздался окрик. Кто-то что-то спросил, услышав, видимо, звук падения тел или лязганье затворов наших автоматов.

Сделав рукой знак, запрещающий идти за мной, я шагнул вперед и увидел человека, заглядывающего в проход. Я дал короткую очередь туда, где должны были располагаться глаза. Старался при этом попасть прямо между ними. После чего быстрым скачком выбрался на поверхность, увидел еще пару бандитов, которые меня не успели рассмотреть в темной яме, и прямо из ямы продырявил головы и им. Один постарался упасть на меня, и я с трудом увернулся от столкновения. Второй свалился там, где стоял, только при падении каким-то образом подбросил свой ручной пулемет, который перелетел через его голову. Все-таки наши автоматы имели тяжелую пулю калибра девять миллиметров, которая обладала большой, как это называется официально, «останавливающей способностью». Эта пуля не просто убивала, она отбрасывала противника. Наверное, потому пулемет и перелетел через голову убитого.

Это, как я понял, было бандитское охранение. Бандиты не знали, что произошло около бокового выхода, не знали, уничтожен ли в подземелье мой взвод, и потому на всякий случай держали несколько человек около внутреннего выхода из тоннеля. Расчет был на то, что, если мы здесь появимся, охранение успеет поднять тревогу. Но получилось иначе — идеально чисто и аккуратно. Мы отработали быстро и четко. И заняли позицию.

— Ко мне! — дал я команду. Бойцы первого отделения сразу показались из выхода. Сама яма была меньше человеческого роста. Полнопрофильный вход в галерею удалось соорудить потому, что яма была сделана у подножия земельно-каменного холма.

— Пять человек — на холм. Луговиков, веди! Остальные со мной.

«Со мной» автоматически означало «Делай, как я». А я стал устраиваться на позицию в яме. И пятеро бойцов встали рядом со мной.

— Вениамин! — снова позвал я.

— Да, Олег. Ты где?

— Я уже вышел на поверхность. Готов атаковать банду с тыла. Нужна твоя активность, чтобы мне увидеть противника.

— Понял. Работаем подствольниками.

В пятом взводе были автоматы с подствольными гранатометами, которые на наш компактный автомат не устанавливались.

— Второе и третье отделения! На выход! Сразу занимать позицию рядом с Луговиковым. Включить тепловизоры! — скомандовал я.

Без тепловизоров различить бандитов, укрывшихся среди камней, было трудно, хотя укрывались они не от нас. Когда они отстреливались, мазки огня, вылетающие из стволов, давали достаточно приблизительное представление о том, где сами бандиты находятся. Да и мазки огня были видны не с каждой бандитской позиции.

Сам я между тем стал осматривать само оборонительное сооружение, обрушенное с одной стороны несколькими выстрелами из гранатомета «Вампир». Там, надо полагать, и старается прорваться пятый взвод.

— Куренков!

— Я! — отозвался гранатометчик.

— Видишь пролом в стене? На нашем правом фланге? Там пытается прорваться пятый взвод. Сверху из камней его огнем сдерживают. Можешь верхнюю стену огнеметом полить?

— Я-то могу, только вот, боюсь, термобарическая взвесь вниз сползет, на наших. Пусть метров на пятьдесят отойдут.

— Веня! — позвал я Простолюдинова.

— Слышу, — отозвался старший лейтенант. — Мы на пятьдесят метров и подойти еще не смогли. Поливайте!

— Понял, товарищ старший лейтенант, — просто, по-будничному, ответил младший сержант Куренков и положил себе на плечо тубу огнемета. Прицеливался он всего несколько секунд, после чего последовал выстрел. Полет самой гранаты даже было видно. Не знаю, то ли полет термобарической гранаты видно всегда, то ли это «стимулятор Горохова» так сработал. Но факт остается фактом.

Было видно, как поднялось сначала светлое облако термобарической смеси, потом, когда сама смесь окислилась кислородом воздуха, последовал объемный взрыв, и бело-красное пламя покрыло всю верхнюю часть стены. Площадь поражения в случае взрыва на открытой местности обычно бывает около пятидесяти квадратных метров. На пораженном участке физически не остается ничего живого. А младший сержант Куренков, пристроив на плечо вторую тубу, послал повторную гранату на позицию левее и, таким образом, очистил от противника большую часть стены.

— Витя, пока хватит… — остановил я младшего сержанта, желая сохранить последний «выстрел» к огнемету, но он уже пристроил на плечо гранатомет «Вампир».

— Левый фланг активно стреляет. В том числе и в нашу сторону, — объяснил Куренков.

— Нас поливают, — объяснил по связи старший сержант Лохметьев, который с двумя отделениями занял позицию на высоте. — Они заранее знали, откуда по ним стрелять могут. Сейчас вслепую лупят, наудачу. Просто из вредности. Вдруг да попадут…

— Так и стукни по ним, чтобы не стреляли… — разрешил я гранатометчику. — Попытайся стену завалить…

— У меня шесть «выстрелов» к «Вампиру». Могу все положить в одну точку. Стена точно рухнет.

— Работай!

Две гранаты полетели одна за другой. Полет этих гранат я не видел, видел только место разрывов и тучи поднятой пыли.

— Чуть выше надо. Хотя бы на пару метров. Мы со своей стороны уже начали эту стену рушить, — подсказал командир пятого взвода.

— Я вижу, товарищ старший лейтенант, где вы били. Там есть сквозные отверстия. «Вампир» прожег. Большие отверстия, голова пролезет… Я потому и бью ниже, чтобы стена рухнула. А для этого простой дыры мало… — возразил Куренков.

Я был мало знаком с тактикой стрельбы по крепостным стенам и потому сказал своему гранатометчику, что смотрел на меня, ожидая приказа:

— Делай как знаешь.

Младший сержант кивнул и стал снова посылать гранату за гранатой туда же, куда стрелял. После пятого попадания послышался сначала треск, потом настоящий грохот, из-за поднявшейся пыли не стало видно звезд. Стена рухнула вместе с бандитами.

— Не стреляйте! — громко сказал Простолюдинов. — Мы в атаку идем.

* * *

Пятый взвод шел в атаку почти без выстрелов. Хотя у него автоматы и с глушителем, но стрельбу взвода было бы слышно даже в наушниках. Наушники не доносили ничего, кроме дыхания солдат, поднимающихся на развалины стены. Похоже было, что бандиты, мягко говоря, кончились…

— Да они сбежали, — сказал старший лейтенант Простолюдинов, отвергая мою мысль о полном уничтожении банды.

— Догадываюсь куда, — сообщил я.

— Куда? — переспросил командир пятого взвода.

— Первое и третье отделения! Вперед! — дал я команду, но сам остался со вторым, в которое входили гранатометчик Витя Куренков и сапер Равиль Шарифисламов. — Второе отделение! За мной!

Я хорошо помнил сильно увеличенную, почти до разделения на пикселы, карту съемки с беспилотника. И потому мне не потребовалось вытаскивать свой планшетник, чтобы вспомнить, где находится второй террикон. Первый бандиты срыли только до половины, пытаясь уничтожить следы, к уничтожению второго даже не приступили. Но эта половина первого закрывала видимость нам, сидящим в яме. Мы выбрались наружу. Террикон стало видно. Я повел второе отделение к его подножию. Там мы нашли еще одну яму и точно такой же, как только что покинутый нами, вход в тоннель.

— Шарифисламов, проверь вход.

— Есть, проверить!

Сапер двинулся первым. Двинулся медленно, подсвечивая себе фонариком. И тут же откуда-то из глубины тоннеля раздалась, играя эхом, автоматная очередь. Пули пролетели рядом с фонариком, который сапер держал сбоку от себя и который сразу же выключил.

Мы спрятались за угол. Я выглянул первым, посмотрел в прицел с тепловизором. Если в первом тоннеле видимость была небольшой, то здесь она позволяла видеть достаточно далеко. Тепловизор показал уходящие в глубину хода спины. Последний несколько раз оборачивался, надеясь, видимо, снова увидеть фонарик. Я протянул свой автомат младшему сержанту Куренкову. И объяснил свое желание оставить про запас последний «выстрел» к огнемету:

— Посмотри, как стрелять. Потом выстрел «Шмеля» из-за угла. Сможешь правильно гранату направить?

Куренков посмотрел.

— Без проблем. Только вы все на поверхность поднимитесь. Я просто спрячусь. Пламя в две стороны пойдет. От входа на скорости мимо меня пролетит. Но я на всякий случай экипируюсь.

Я жестом подтвердил команду. Мы выбрались из ямы, встали вокруг, не подходя к краю. Только я один заглянул в яму. Младший сержант Куренков надел перчатки и маску «ночь» из оснастки «Ратник», на глаза в дополнение надел противоосколочные очки. В какой-то мере они защитят глаза и от пламени. А перчатки и маска «ночь» сшиты из той же огнестойкой материи, что и весь костюм «Ратника». Хотя эта ткань и не рассчитана на сверхвысокие температуры, что возникают при термобарическом взрыве, тем не менее хотя бы какую-то защиту они дадут. Тем более что взрыв будет кратковременным.

Куренков обернулся и махнул рукой, отсылая меня от края. Но я продолжал стоять. Он положил на плечо тубу, высунулся, прицелился и выстрелил. И сразу после этого, бросив тубу, шарахнулся в сторону, за угол, упал лицом вниз, закрывшись руками. Отскочил от края и я. Из тоннеля послышался сначала гул летящей гранаты. Но он был коротким, не дольше пяти секунд, потом что-то там загудело сильнее, после чего раздался взрыв.

Пламя вылетело из ямы яркой вспышкой и пронеслось мимо нас, обдав огнем и растворившись где-то в высоте. Я сразу спрыгнул в яму и помог встать младшему сержанту Куренкову. Его костюм выдержал, хотя местами оплавились швы, так показал луч фонаря, наведенного кем-то из бойцов. Главное, сам уцелел и обошлось без ожогов. Пламя пролетело от него в полутора метрах. Но разгон был настолько сильным, что скорость движения пламени была сродни полету пули.

— Олег, что там у вас произошло? — спросил командир пятого взвода.

— Часть бандитов, как я и предполагал, пыталась уйти другим подземным ходом в сторону границы. Мы дали им в спину выстрел из «Шмеля». Думаю, до границы никто из них не доберется.

— В жареном виде границу переходить сложно, — согласился Простолюдинов. — Я вызвал вертолеты со следственной бригадой. Один из них заберет твой взвод. До этого надо бы посмотреть, что во втором тоннеле. Или оставишь это на меня?

— Как у тебя самочувствие?

— Мой санинструктор обработал рану, наложил повязку. Сделал укол. После этого я уже на развалины стены поднялся.

— Помощь не нужна?

— С вертолетом прилетит врач.

— Ты доверишь себя патологоанатому? Я бы не рискнул. Примета нехорошая.

— Нет, я заказал военного хирурга. Обещали взять с собой. Так что со вторым тоннелем? Вместе будем смотреть?

— А что там смотреть? Считать обгорелые скелеты? Думаю, ты и без меня справишься… А лучше пошли туда следаков. Они к таким натюрмортам привычные. А у меня краткосрочная командировка, — нашел я повод воспользоваться своим положением. — Пора возвращаться…

— Хорошо. Тоннель я возьму на себя. А ты пока рапорт для следственной бригады напиши. Что ты там наворотил у бокового выхода. Сколько тел?

— Было тридцать три. Надеюсь, никто не сбежал…

— Добро. Вертолеты прибудут к рассвету. Отдыхай пока…

* * *

Что вынужденный длительный отдых, как и вообще безделье, утомляет и выбивает из колеи и нарушает процесс боевой подготовки, я прекрасно знал по собственному опыту. Вертолеты прилетели, как Вениамин и говорил, с рассветом, еще в темноте преодолев равнинные участки. В одном — следственная бригада ФСБ, во втором — их коллеги из Следственного комитета. Следственные бригады высадились из двух вертолетов. Я только удивился, откуда набралось столько желающих подмазаться к успеху спецназа. Впрочем, к этому пора было привыкнуть. Я даже внутренне не возмущался.

Я только спросил, какой из вертолетов предназначен для нашего возвращения, отправил взвод на посадку и решил, что двух моих рапортов, по одному каждой следственной бригаде, будет достаточно. Оказалось, что каждая следственная бригада посчитала своим обязательным долгом еще и допросить меня. Как подозреваемого в уничтожении невинных бандитов, я полагаю.

Взвод целый час дожидался меня на борту вертолета. Когда я уже начал отвечать на вопросы следователей, забыв от усталости про субординацию, с некоторой долей откровенного хамства и даже ненормативной лексики, тогда только меня перестали мучить.

Мы вылетели. Нас отправили в аэропорт Уйташ в Каспийске, где нам предстояло ждать другого военного вертолета, что должен был прибыть специально за нами. А когда должен был прибыть, никто точно сообщить не мог.

Мы отдыхали в ожидании и от этого отдыха, как и от ожидания, сильно уставали. Тогда я, построив взвод, решительно направил его в марш-бросок по улицам аэродромного городка. Городок был небольшой, по каждой улице мы пробежали трижды, создавая эффект наводнения города военными. Могли бы, естественно, и по дороге за городком устроить марш-бросок, но тогда не случилось бы такого эффекта.

Наша пробежка в полной боевой выкладке в масках «ночь» на лице вызвала среди местного населения некоторую панику. Последовали многочисленные звонки в разные инстанции. В результате меня вызвали к начальнику аэропорта, задали вопрос, который казался этому начальнику вполне уместным:

— Вы что здесь, учения проводить надумали? Почему никого в известность не поставили? Обычно все военные учения согласовываются с местными властями.

— Вы просто не понимаете, что такое армейские учения, потому и говорите так. Все обстоит проще. Мои парни только что вышли из боя. Они уничтожили около полусотни бандитов, — слегка преувеличил я заслуги взвода. — И потому находятся в шоковом состоянии. В легком шоковом. Нервы у всех на взводе. Психологи обычно предлагают разные варианты выхода из шокового состояния. Но все одинаково рекомендуют постепенный выход. Физические нагрузки — это один из вариантов. В аэродромном городке мы даже стрельбы не устраивали, там все прошло мирно, мы только по улицам пробежали. Любой человек имеет право пробежаться по улице там, где ему хочется. А стреляли мы только в поле, за пределами городка…

— Так вы еще и стрельбы устроили! Мне не докладывали. Но стрельбу никто не слышал.

— У нас автоматы с глушителями. Но это было необходимо. Иначе, если мальчишкам не дать разрядиться, они могут сорваться. Не приведи господи, еще запьют здесь, в аэропорту, когда есть возможность купить спиртное. А они все при оружии. Большой пожар может вспыхнуть от одной спички. Тогда здесь не останется ни одного здорового пассажира, ни одного живого мента. Вам это нужно? Мне лично — нет…

— Я понял, — коротко отреагировал начальник аэропорта.

В итоге нам через двадцать минут сообщили, что вертолет за нами вызвали и он через несколько часов прилетит, но уже через полчаса меня снова вызвали, теперь уже к главному дежурному диспетчеру, и сказали, что армейский вертолет сможет прилететь за нами только завтра, и, чтобы не заставлять солдат ждать, аэропорт выделяет свой вертолет. И нас пригласили на посадку.

Немедленно…

* * *

На этом наши злоключения не завершились. Выделили нам большой вертолет Ми-26, который не мог совершить посадку на маленьком бригадном аэродроме. Вертолетчики опасались тесноты на бригадном аэродроме, где они могли задеть своим многотонным монстром более мелкие боевые вертолеты. И потому нас собирались высадить опять в гражданском аэропорту, а это лишняя сотня километров от батальона.

Я, с позволения командира экипажа, связался с начальником штаба батальона майором Жандармовым, все с ним согласовал. Майор, в свою очередь, с кем-то, видимо, еще согласовывал вопрос, и вертолет в итоге высадил нас прямо в поле, на замерзшей пашне, по которой я не стал несколько дней назад совершать марш-бросок, пожалев колеса «Волги», в которой следовали ассистенты профессора Горохова.

Вертолет завис в метре над землей. Мы легко десантировались, поскольку все тяжелое и тонкое оборудование оставили во взводе Простолюдинова, чтобы тот сдал на склад сводного отряда спецназа ГРУ. Так всегда бывает. Все мы время от времени в этом отряде оказываемся, и оборудование может пригодиться. Если не сгодится нам, то сгодится другим. Естественно, флакончики со «стимулятором Горохова» никто не сдавал. Они вообще не значились ни в каких наших документах, и отчета за них мог потребовать только сам Георгий Георгиевич.

До казармы мы добирались бегом, благо это было совсем рядом по меркам спецназа. Оставив взвод в казарме, я отправился с рапортом к комбату и к начальнику штаба. Они ожидали меня вдвоем. В самом начале моего доклада, после интеллигентного стука в дверь, в кабинет вошел профессор Горохов. Я сразу обратился в комбату:

— Разрешите, товарищ подполковник, выразить свою благодарность Георгию Георгиевичу. В один из опасных моментов его препарат нас, можно сказать без преувеличения, спас. Ни я, ни мои солдаты никогда так не бегали, как под воздействием «стимулятора Горохова».

Я протянул профессору руку для рукопожатия. Сам он мне руку пожал, снова старательно ее сжимая, но выглядел при этом слегка растерянным.

— Вы не могли бы мне, Олег Анатольевич, на секунду показать свой планшетник. Я только взгляну на график и уйду, не буду вам мешать…

Я коротко глянул на комбата. Подполковник кивнул, разрешая. Я вытащил из нагрудного кармана планшетник, включил его и открыл программу профессора.

— Да, так оно все и есть… — сказал Георгий Георгиевич самому себе, мельком посмотрев на график.

И развернулся, чтобы выйти. Плечи профессора бессильно опустились. Он был явно чем-то расстроен.

— Что-то не так, Георгий Георгиевич? — своим басом майор Жандармов вернул Горохова в реальность.

Профессор остановился, посмотрел на нас через плечо каким-то затравленным взглядом и объяснил:

— Понимаете… Константин Егорович, мой ассистент…

— Что с ним? — спросил Лихоедкин.

— У него своя тема работ. Он вообще-то по основному профилю больше психотерапевт, чем нейрофизиолог…

— Нам это ничего не говорит, — поторопил Георгия Георгиевича майор Жандармов.

— Константин Егорович работает над тематикой использования эффекта плацебо[22]. И на свой страх и риск заменил мой препарат своим. Вы знаете, что такое плацебо?

— Имеем понятие, — ответил я. — Значит, стимулятор на нас не действовал?

— Стимулятор в этом случае находился у вас в голове, в вашем мозгу. Вы сами себя стимулировали и показывали тем самым, на что способны. А мой препарат здесь ни при чем… Если бы работал мой стимулятор, график был бы разноцветным. А здесь все линии одинаковые. Таким образом, Константин Егорович сделает выводы для своей работы, а мою придется начинать заново…

Профессор с надеждой посмотрел мне в глаза.

Я отрицательно покачал головой…

Примечания

1

Раис колхоза — председатель колхоза. Вообще в тюркских языках слово «раис» считалось не именем, как, например, у российских татар, а соответствовало занимаемой должности и переводилось как «начальник», «уважаемый человек».

2

Натальная карта — гороскоп по дате рождения человека.

3

Крылатая фраза Остапа Бендера из романа «Золотой теленок»

4

Военные действия четвертого поколения – так называемые ВД4П противопоставляются военным действиям третьего поколения, то есть современным традиционным военным действиям, где преимущество получает та сторона, которая имеет больше живой силы и лучше вооружена технически. ВД4П основывается на действиях мобильных сетевых, но при этом не лишенных самостоятельности подразделений, организованных по принципу волчьей стаи и действующих синхронно в обширном районе, что часто помогает существенно изменить всю оперативную обстановку в регионе действия. Основными признаками ВД4П является асимметричность, динамичность и многоаспектность действий. По сути своей ВД4П является тактикой партизанской или повстанческой войны, когда решение задач психологического давления на противника ставится порой выше уничтожения физических целей. Одновременно многие эксперты относят ВД4П к элементам терроризма. В последнее время большинством военных специалистов ВД4П рассматривается как непременный атрибут системы гибридных войн и часто отождествляется с действиями частей спецназа различного подчинения.

5

Уйгуры проживают в основном в Синьцзянь-Уйгурском автономном районе Китая, расположенном на северо-западе КНР, хотя существуют отдельные анклавы уйгур и в среднеазиатских республиках бывшего Советского Союза, особенно их много в Казахстане. Этнически уйгуры наиболее близки к узбекам, носят похожий набор одежды, хотя украшают свою одежду собственным, уйгурским орнаментом. Впрочем, как и в Узбекистане, в каждой области имеется собственный орнамент, так и у уйгур орнаменты разнятся в зависимости от мест компактного проживания. Тем не менее они имеют характерные черты, свойственные только уйгурам.

6

«Полоса разведчика» – специальная тренировочная полоса в частях специального назначения, созданная самостоятельно, без проекта на базе стандартной армейской полосы препятствий, и многократно превосходящая стандартную по сложности прохождения.

7

«Скалодром» – разные варианты специальных тренажеров для отработки навыков преодоления скал. В армию пришли из спортивного скалолазания в связи с частой работой в регионе Северного Кавказа, где со скалами военнослужащим приходится встречаться часто.

8

Дайвер, производное от «дайвинг» – плавание с аквалангом, водолазное дело. Дайвер – аквалангист.

9

Квадрокоптер – вертолет с четырьмя винтами, октокоптер – вертолет с восемью винтами. Самые распространенные виды беспилотных вертолетов.

10

«Тревожный чемодан» – как было заведено и в Советской армии, так продолжилось и в Российской, каждый офицер на случай объявления тревоги имел под рукой так называемый «тревожный чемодан» со всем необходимым для срочного выезда.

11

Магазин компактного автомата 9А-91 имеет в одном варианте 10, в другом – 20 патронов.

12

Неизвлекаемые мины – мины и взрывные устройства, которые должны взорваться в момент извлечения с места установки. Простейшим примером является стандартная мина-ловушка МС-4, устанавливаемая под противотанковой миной. Если сапер пытается извлечь противотанковую мину, срабатывает взрыв мины-ловушки. И потому опытные саперы всегда проверяют под корпусом основной мины наличие корпуса второй. Если таковой существует, подрыв неизвлекаемой мины производится на месте установки. Разминируются неизвлекаемые мины крайне редко и только в тех случаях, когда невозможно произвести взрыв на месте ввиду уничтожения этим взрывом людей или каких-то ценностей. Разминированием должен заниматься очень опытный сапер.

13

ЗАС – засекречивающая аппаратура связи, существует в телеграфном и телефонном вариантах.

14

«Бортач» (авиационный и армейский жаргон) – бортмеханик или бортинженер.

15

МОН-100 – советская противопехотная управляемая мина направленного поражения.

16

«Сдвухсотиться» – армейский сленг, происходит от понятия «груз двести». «Сдвухсотиться» – то есть быть убитым.

17

Программное обеспечение тепловизора обычно предусматривает три режима работы: «Скалы», когда существенно повышается контрастность изображения, «Лес» – это, наоборот, мягкие тона с пониженной контрастностью и «Распознавание» – в этом режиме улучшается тепловая детализация.

18

GPS-трекер – прибор, гаджет, позволяющий определить носителя GPS-трекера. Часто используется родителями, желающими знать, где гуляют их дети, или владельцами собак, имеющих склонность убегать далеко от хозяина. Иногда ставится в автомобили на случай угона.

19

РЭБ – средства радиоэлектронной борьбы, средства радиоэлектронного подавления.

20

«Злобное насекомое» (солд. жаргон) – имеется в виду огнемет «Шмель-М», стреляющий термобарической гранатой.

21

«Двухсотые» – убитые, «трехсотые» – раненые.

22

Плацебо – вещество без явных лечебных свойств, используемое в качестве лекарственного средства, лечебный эффект которого связан с верой самого пациента в действенность препарата.

Content

Сергей Самаров
Стеклянная ловушка

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог

Примечания