Джанет Фитч

Белый олеандр

Посвящается мужчине из Каунсил-Блафс

Janet Fitch

White Oleander

Печатается с разрешения издательства Little, Brown and Company, New York, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Janet Fitch, 1999

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава 1

Горячий пустынный ветер Санта-Ана иссушал и выбеливал остатки весенней травы. В такой жаре блаженствовали только нежные ядовитые бутоны и заостренная зелень олеандров. Душными сухими ночами мы — я и мама — не могли спать. Однажды я проснулась в полночь и обнаружила, что ее кровать пуста. Поднялась на крышу и сразу же заметила светлые, точно белое пламя, волосы в свете неполной луны.

— Время олеандров, — промолвила мама. — Любовники, убивая друг друга, спишут все на этот ветер.

Она подняла крупную ладонь, позволяя жаркому дыханию пустыни лизать расставленные пальцы. Когда дул Санта-Ана, мама становилась сама не своя. Мне только-только исполнилось двенадцать, и я за нее боялась. Мечтала, чтобы все стало как прежде, чтобы ветер стих и с нами вновь был Барри.

— Поспи немножко, — попросила я.

— Я никогда не сплю.

Мы сидели рядом и смотрели на город. Он гудел и поблескивал, точно чип в глубине диковинного компьютера, храня секреты, как игрок в покер. Ветер распахнул мамино белое кимоно и обнажил низкую полную грудь.

Я положила голову ей на колени, вдохнула аромат фиалок.

— Мы Жезлы, — произнесла она. — Ищем красоту и гармонию, чувственность предпочитаем сентиментальности.

— Жезлы, — повторила я, показывая, что слушаю.

Наша масть Таро. Когда-то она раскладывала для меня карты, объясняла масти: Жезлы и Денарии, Кубки и Мечи. Теперь прекратила — не хотела знать будущее.

— Цвет волос достался нам от викингов, — продолжала она, — косматых дикарей, которые крошили в щепу своих идолов и вялили мясо на деревьях. Наши предки разграбили Рим. Бойся лишь немощной старости и смерти в постели. Не забывай, кто ты!

— Не забуду.

Внизу на улицах Голливуда выли сирены, пилой проезжаясь по нервам. В сезон Санта-Ана эвкалипты вспыхивали, словно гигантские свечи, огонь бежал по смолистому чапаррелю, гнал отощавших койотов и оленей с холмов вниз на Франклин-авеню.

Мама подняла лицо к обожженной луне, купаясь в ее зловещем свете.

— Луна сегодня похожа на глаз ворона.

— Нет, на лицо ребенка, — возразила я, не поднимая головы.

Она мягко погладила меня по волосам.

— Луна-предательница.

Еще весной такая напасть была немыслима, и все же она подстерегла нас, как противопехотная мина. Тогда мы даже имени Барри Колкера не знали.

Барри… В начале он казался маленьким, меньше запятой, пустяковее случайного кашля. Они познакомились на вечере поэзии, среди виноградных лоз в Венис. Мама, как всегда на таких чтениях, была в белом, ее волосы на фоне смугловатой кожи походили на только что выпавший снег. Она стояла под массивным инжиром, листья которого напоминали человеческие ладони. Я сидела за столом со стопками тоненьких книг от техасского издательства «Блю-Шу-пресс» и рисовала ладони дерева и пчел, пьяно кружащих над забродившими на солнце паданцами. Я тоже захмелела — от глубокого, напоенного солнцем голоса, в котором улавливался намек на монотонные песни бабушки-шведки. Если бы вы слышали мою маму, вы бы знали силу этого завораживающего голоса.

После выступления вокруг нас столпились люди. Я складывала деньги в коробку из-под сигар, мама подписывала книги.

— Ах, эти писательские будни! — Она с иронией посмотрела на смятые пятерки и доллары в моих руках.

Мама любила чтения, так же как любила вечера с друзьями-литераторами, когда за бокалом или косячком они громили знаменитых поэтов. И одновременно ненавидела их, как ненавидела свою дурацкую работу в журнале «Современное кино», где клеила в номер заметки собратьев по перу, которые, по цене пятьдесят центов за слово, бесстыже изрыгали клише, избитые существительные и вялые глаголы (при том, что мама могла часами мучительно выбирать между «вновь» и «снова»…).

Она подписывала книги с привычной устремленной внутрь полуулыбкой, благодарила и словно бы усмехалась про себя. Я знала, кого она ждет. Я его уже видела — застенчивый блондин в майке без рукавов и ожерелье из шерстяных бус беспомощно и хмельно смотрел на нее с заднего ряда. С моим двенадцатилетним стажем в роли дочери Ингрид я вычислила бы их даже с закрытыми глазами.

Сквозь толпу пробился подписать книгу плотный мужчина с темным хвостом вьющихся волос.

— Барри Колкер. Замечательные стихи!

Она подписала и вернула книгу, даже не взглянув на него.

— Может, встретимся вечерком?

— У меня свидание. — Потянулась за следующей.

— А потом?

Мне понравилась его уверенность, хотя он был не в ее вкусе: полноватый брюнет в костюме от Армии Спасения.

Мама, разумеется, предпочитала застенчивого блондина, намного младше ее и тоже мечтающего стать поэтом. Он-то и проводил нас домой.

Я лежала на матрасе на затянутой сеткой веранде и ждала, когда он уйдет, наблюдая, как вечерняя синева тает, словно невысказанная надежда, и превращается в темный бархат. Мама с блондином ворковали в доме. В воздухе разливался аромат особых японских благовоний — дорогой, без намека на сладость, запах дерева и зеленого чая. В небе проступила россыпь звезд, однако в Лос-Анджелесе нет правильных созвездий, и я мысленно соединяла их по-новому: Паук, Волна, Гитара.

Когда он распрощался, я перешла в большую комнату. Мама в белом кимоно, поджав ноги, сидела с тетрадью на кровати и макала перо в пузырек с чернилами.

— Ни в коем случае не позволяй мужчине остаться на ночь. При первых лучах зари тускнеет любая магия ночи.

Магия ночи. Звучало очень красиво. Когда-нибудь у меня тоже будут возлюбленные, и после свидания я стану писать стихи. Я рассматривала бутоны белого олеандра, которые она утром поставила на кофейный столик, — три веточки, олицетворение небес, человека и земли — и думала о музыке голосов в темноте, мягком смехе и аромате благовоний. Коснулась цветов. Небеса. Человек. Дымка тайны. Казалось, я вот-вот в нее проникну…

Все лето я ходила с мамой на работу. Ей не пришло в голову пристроить меня в летний лагерь, а сама я не попросила. Учиться мне нравилось, но общение со сверстницами было мукой, я никак не вписывалась в их компанию. Они словно относились к иному биологическому виду, их заботы мне были так же чужды, как интересы догонов Мали. Седьмой класс выдался особенно болезненным, и я с нетерпением ждала, когда вновь смогу проводить время с мамой. Офис «Современного кино» — чернильные ручки, цветные карандаши, ватманы, прозрачные пленки, тангирная сетка, бордюрная лента и выброшенные фотографии, из которых я клеила коллажи, — стал моим раем. Мне нравились беседы взрослых. Они забывали о моем существовании и говорили удивительные вещи. Сегодня, например, авторы и заведующая отделом художественного оформления Марлин судачили о романе между владельцем журнала и редакторшей.

— Причуды помешательства на почве Санта-Аны, — заметила от монтажного стола мама. — Носатая анорексичка и хохлатый чихуахуа. Верх нелепости! Дети не будут знать, клевать им или лаять!

Замечание встретили смехом. Мама обычно говорила то, о чем остальные молчали.

Я сидела за свободным столом и рисовала жалюзи, которые резали солнечный свет, точно сыр. Хотелось, чтобы она сказала что-нибудь еще, но мама снова надела наушники, будто поставила точку в конце предложения. Она всегда работала под экзотическую музыку, представляя себя в благоухающем царстве огня и теней, а не в журнале про кино, где приходится наклеивать интервью с актерами за восемь долларов в час. Она сосредоточенно резала гранки острым ножом и отлепляла длинные липкие полоски.

— Сдираю кожу пресных писак, — пояснила она. — Потом прививаю их на страницу и создаю монстров бессмыслицы.

Авторы нервно рассмеялись.

Когда вошел Боб, владелец журнала, никто не обратил на него особого внимания. Я опустила голову и схватила рейсшину, словно занимаюсь делом. До сих пор он ничего не говорил по поводу моего присутствия, но Марлин велела «летать низко, чтобы не запеленговали». Меня он не замечал, только маму. В тот день он остановился за ее спиной, читая через плечо макет. На самом деле просто хотел постоять рядом, коснуться ее волос, белых, словно талая ледниковая вода, и заглянуть в вырез платья на груди. Наклонился ближе — я заметила отвращение на ее лице — и, словно теряя равновесие, положил ладонь ей на бедро.

Она вздрогнула, якобы от неожиданности, и невзначай полоснула его голую руку острым, как скальпель, ножом.

Он ошеломленно смотрел на проступающие бисеринки крови.

— Ой, Боб, прости! Я тебя не заметила! Очень больно?

Взгляд васильковых глаз яснее ясного говорил, что она с той же легкостью перережет ему глотку.

— Да нет, пустяковая царапина.

Ниже короткого рукава футболки-поло алел глубокий порез сантиметров пять длиной.

— Не волнуйся, ты ведь нечаянно, — добавил он чуть громче, для окружающих, и удрал к себе в кабинет.

Обедали мы среди холмов, в рассеянной тени большого платана, чья светлая матовая кора на фоне поразительно голубого неба напоминала женское тело. Ели йогурт в картонных упаковках и слушали кассету со стихами Энн Секстон в исполнении автора. В своей пугающе ироничной манере она монотонно говорила о сумасшедшем доме и звоне колокольчиков.

Мама нажала паузу.

— Что там дальше?

Мне нравилось, когда она чему-нибудь меня учила. Мама слишком часто была недосягаема, и когда вдруг она сосредоточивала на мне взгляд, я чувствовала себя как цветок, который пробивается из-под снега под первыми лучами солнца.

Я без колебания продолжила стихотворение, словно песню. Сквозь листву нас согревал солнечный свет, а безумная Энн звонила в колокольчик, си-бемоль. Мама кивнула.

— Всегда заучивай стихи наизусть. Они станут частью твоего естества и, как фтор в воде, предохранят душу от тлетворного дыхания мира.

Я представила, как душа впитывает эти слова, точно кремниевую воду в Окаменевшем лесу, и превращает мою древесину в узорчатый агат. Мне нравилось, когда мама меня воспитывала. Я думала, что глине приятно прикосновение руки опытного гончара.

Во второй половине дня в отдел художественного оформления спустилась редакторша. Шлейф ее восточных духов потом еще долго висел в воздухе. Худая, с чрезмерно блестящими глазами и нервными движениями вспугнутой птицы, Кит нарочито широко улыбалась красными губами и резко перемещалась по комнате: глядела на макет, рассматривала страницы, останавливалась почитать у мамы через плечо и указывала, что изменить. Мама откинула волосы. Так вздрагивает кошка, прежде чем вцепиться когтями вам в руку.

— Ох уж эти твои волосы, — заметила Кит. — Не опасно? Клей все-таки…

Ее собственная иссиня-черная прическа была геометрической, растительность на затылке коротко сострижена.

Мама не ответила, но ее случайно оброненный нож вонзился в стол, точно копье.

Когда Кит ушла, она повернулась к заведующей отделом:

— Она предпочла бы оболванить меня чуть ли не налысо и выкрасить под битум, как себя.

— Стойкий вампирский оттенок для ваших волос… — отозвалась Марлин.

Я не поднимала глаз — знала, что мы здесь из-за меня. Если бы не я, маме не пришлось бы работать. Она бы сейчас покачивалась на лазурных волнах на другом конце земного шара или танцевала фламенко при луне под гитару. Вина жгла меня, точно клеймо.

В тот вечер она отправилась в город одна. Я с час порисовала, съела бутерброд с арахисовым маслом и майонезом и спустилась к Майклу. Постучала в хлипкую дверь. Открылись три засова.

— Идет «Королева Кристина».

Мягкий спокойный мужчина примерно маминого возраста, но бледный и отечный из-за пьянства и постоянного сидения дома. Он улыбнулся и расчистил для меня место на диване посреди грязной одежды и выпусков «Вэрайети».

Его квартира очень отличалась от нашей. Она трещала по швам от мебели, сувениров, киношных плакатов, глянцевых журналов, газет, бутылок из-под вина и помидорной рассады на подоконниках, которая тянулась вверх к свету. Тут даже днем было сумрачно — окна выходили на север, — зато открывался потрясающий вид на Знак Голливуда. Собственно, поэтому Майкл сюда и переехал.

— Снова снег, — произнес он вместе с Гарбо, так же, как она, обращая лицо к небу. — Вечный снег! — И протянул мне миску с семечками подсолнуха.

Я щелкала семечки, скинув резиновые сланцы, в которых ходила с самого апреля, — не решалась сказать маме, что туфли снова малы. Не хотела напоминать, что из-за меня она оказалась в ловушке счетов за электричество и вечно маленькой детской обуви, из-за меня цепляется за стекло, как засыхающие помидоры. Красивая женщина, волочащая увечную ногу. Я была этой ногой, веригами, кирпичами, зашитыми в подол платья.

— Что начитываешь?

Майкл был актером, однако снимали его мало, а от сериалов он отказывался и жил за счет записи книг на кассеты. Чтобы не иметь хлопот с профсоюзом, приходилось работать под псевдонимом Вольфрам Малевич. Каждое утро, спозаранок, мы слышали через стенку его голос. Еще с армейских времен он знал немецкий и русский. Служил в разведке, так называемой армейской интеллектуальной элите — оксиморон, как он говорил, — и ему всегда давали книги русских и немецких авторов.

— Короткие рассказы Чехова.

Майкл наклонился к кофейному столику и протянул книгу. Я полистала. Страницы пестрели комментариями, подчеркиванием и цветными наклейками.

— Мама ненавидит Чехова. Говорит, сразу ясно, зачем нужна была революция.

— Уж эта твоя мама! — улыбнулся Майкл. — Вообще-то тебе может понравиться. Чудесная меланхолия.

Мы повернулись к телевизору, чтобы не пропустить лучшую реплику из «Королевы Кристины», и повторили вместе с Гарбо: «Этот снег, точно белое море, выйдешь и потеряешься… и забудешь обо всем».

Я сравнивала мать с Королевой Кристиной, холодной и печальной, с глазами, устремленными к далекому горизонту. Именно там ей место, среди мехов, дворцов и редких сокровищ, каминов, где можно целиком поджарить северного оленя, и кораблей из шведского клена. Больше всего я боялась, что однажды она найдет туда дорогу и не вернется, потому ночами всегда дожидалась ее возвращения, как бы долго она ни задерживалась. Мне необходимо было услышать, как поворачивается ключ в замке, и вдохнуть аромат фиалковых духов. Я старалась не усугублять положение просьбами и не приземлять ее своими мыслями. Когда другие девочки клянчили обновки или жаловались на невкусный обед, я приходила в ужас. Неужели им невдомек, что они лишают матерей крыльев? Как только цепям не стыдно перед своими узниками?!

Но до чего же я завидовала, когда матери садились к ним на кровать и спрашивали, о чем они думают! Моей маме любопытно не было. Я часто гадала, кем она меня считает: собакой, которую можно привязать у магазина, попугайчиком на плече?

Я ни разу не заикнулась, что хочу иметь отца, ходить летом в походы и что иногда она меня пугает. Боялась, что она упорхнет, и я останусь совсем одна и буду жить среди кучи детей и разных запахов, где красота, тишина и пьянящие звуки маминого голоса станут так же далеки, как Сатурн.

Блеск надписи «Голливуд» потускнел из-за июньского тумана. Мягкая дымка доносила с холмов запах шалфея и чамиза, протирая оконное стекло мечтами.

Она пришла домой в два, когда закрылись бары. Одна. Ее неуемная натура была на время удовлетворена. Я сидела на кровати, смотрела, как она переодевается, восхищаясь каждым движением. Когда-нибудь и я вот так же, скрестив руки, сниму через голову платье и скину туфли на каблуках. Я восхищенно их примерила. Год-другой, и будут впору. Она села рядом, протянула мне щетку, и я принялась расчесывать ее бледные волосы, рисуя в воздухе фиалки.

— Снова видела козлоногого, — сообщила мама.

— Какого козлоногого?

— С литературного вечера, помнишь? Ухмыляющийся Пан с раздвоенными копытами под штанами.

Мы отражались в круглом зеркале на стене: длинные распущенные волосы, голубые глаза. Скандинавки. В такие минуты я почти вспоминала, как рыбачила в холодных глубоких морях, чувствовала запах трески, видела угли костров, войлочные сапоги, наш странный алфавит, похожие на палочки руны, и язык, звуки которого вспахивают поле.

— Барри Колкер. Все время на меня пялился. Марлин говорит, он пишет для светской хроники. — Тонкие губы изогнулись неодобрительными запятыми. — Был с этой актрисой из «Парка кактусов», Джил Льюис.

Белые волосы струились под щеткой из свиной щетины, точно небеленый шелк.

— С этим толстым боровом! Представляешь?

Я знала, что она представить не может. Красота была для мамы законом, религией. Можно делать все, что пожелаешь, если делаешь красиво и сам красив. А иначе ты просто не существуешь. Она вбивала мне это в голову с младенчества. Правда, я уже заметила, что реальная жизнь не всегда соответствует ее представлениям.

— Может, он ей нравится…

— Значит, бедняжка выжила из ума! — отозвалась мама, забрала щетку и начала причесывать меня, больно стукая по голове. — Могла бы заполучить любого красавца. И о чем только думает?..

Она снова видела его в своем любимом богемном баре без вывески, в центре города. А потом на вечеринке в Силверлейк. Жаловалась, что куда бы ни шла, козлоногий тут как тут.

Я считала это совпадением, пока однажды вечером мы не отправились в Санта-Монику на выступление ее приятеля, который играл на бутылках из-под воды и что-то занудно пел про жару. Я заметила Барри через четыре ряда от нас. Он все время пытался привлечь ее внимание. Помахал мне, и я незаметно, чтобы не увидела мама, помахала в ответ.

Когда выступление закончилось, я хотела с ним поговорить, но она быстро потянула меня за руку и прошипела:

— Не поощряй его!

А когда Барри явился на журнальную вечеринку, пришлось признать, что он ее преследует. Веселились во дворе старого отеля на Сансет-стрип. Жара спадала. Женщины пришли в открытых платьях. Мама в белом шелке походила на мотылька. Я протиснулась сквозь толпу к столику с закусками и быстро набила сумочку тем, что не протухнет за несколько часов без холодильника: крабовыми клешнями, стрелками спаржи и печенью в беконе. Откуда ни возьмись появился Барри с тарелкой креветок. Увидел меня и тут же окинул взглядом толпу, ища маму. Она стояла сзади с бокалом белого вина и сплетничала с фоторедактором Майлзом, длинным англичанином со щетиной на подбородке и желтыми от сигарет пальцами. Она еще не заметила Барри. Он двинулся к ней сквозь толпу. Я шла по пятам.

— Ингрид! — с улыбкой произнес он, вторгаясь в их тесный кружок. — Я вас искал!

Она ледяным взглядом окинула его съехавший набок горчичный галстук, коричневую рубашку, лопающуюся на животе, кривые зубы и тарелку с креветками в мясистой руке. Я прямо-таки слышала завывание студеного шведского ветра, но Барри, видимо, оказался морозоустойчивым.

— Я о вас думал, — продолжил он, подходя еще ближе.

— Напрасно!

— Вы еще измените свое мнение.

Он коснулся пальцем носа, подмигнул мне и отошел к другой группе, где обнял и чмокнул в шею какую-то красотку. Мать отвернулась. Этот поцелуй был против всех ее правил. В ее вселенной такое просто не могло произойти.

— Вы знакомы с Барри? — поинтересовался Майлз.

— С каким Барри?

В ту ночь она не могла заснуть. Мы спустились в бассейн и плавали медленными тихими гребками под местными звездами: Крабовой Клешней и Гигантской Креветкой.

Мама нагнулась над чертежным столом и от руки, длинными элегантными ударами, резала гранки.

— Дзэн, — промолвила она. — Не колеблясь, безошибочно. Окно в благодать!

Она казалась по-настоящему счастливой. Такое бывало порой, когда работа спорилась: мама забывала, кто она, где, забывала обо всем, кроме безупречно ровных разрезов. Столь же чистое удовольствие, как от только что придуманной изящной фразы.

И вдруг я увидела то, чего не видела она: в комнату вошел козлоногий. Я не хотела портить благодать и потому продолжала сооружать китайское дерево из тангирных точек и неподошедших по размеру снимков из «Салам, Бомбей!». Когда я подняла голову, он поймал мой взгляд и прижал палец к губам, а потом подкрался к маме и постучал ее по плечу. Она полоснула ножом бумагу, резко обернулась, и я испугалась, что она сейчас его пырнет. Барри положил на стол маленький конверт.

— Для вас с дочерью.

Мама достала два бело-синих билета и, к моему совершенному изумлению, молча их оглядела. Посмотрела на Барри, вонзила нож-скальпель в прорезиненную поверхность стола, словно дротик, и через секунду его вытащила.

— Только концерт, — произнесла она. — Никакого ужина, никаких танцев.

— Идет!

Я видела, что он ей не верит. Плохо ее знает.

Это был концерт гамелана в Музее искусств. Стало ясно, почему она согласилась. Непонятно было только, как он узнал, на что ее подманить, как вычислил то единственное, от чего она ни за что не откажется. Подслушивал в олеандрах под нашими окнами? Выведывал у друзей? Подкупил кого-нибудь?

Мы ждали его во дворе музея. Ночной воздух потрескивал от жары. Наэлектризовалось буквально все. Когда я причесывала волосы, на кончиках вспыхивали искры.

Мамины руки нервно подергивались.

— Опаздывает. До чего жалок!.. Сразу надо было понять. Наверное, вместе с сородичами охотится в полях за самками. Никогда больше не буду ни о чем договариваться с парнокопытными! Напомни мне, если что.

Она не стала переодеваться после работы, хотя времени хватало. Хотела подчеркнуть, что свидание не настоящее и ровно ничего не значит. Воздух благоухал летучим букетом дорогих духов. Со всех сторон на нее бросали неодобрительные взгляды женщины в пестрых летних шелках. А мужчины восхищались, улыбались, рассматривали и… смущенно отворачивались под горящим взглядом голубых глаз.

— Мужчины! — процедила она. — Даже самые неприглядные мнят себя кавалерами хоть куда.

С другого конца площади к нам приближался Барри. Тучное тело подпрыгивало на коротеньких ногах. Расплылся в улыбке, сверкая щелью между зубами.

— Извините, жуткие пробки!

При этих словах мама отвернулась. Она всегда учила, что извиняются только слабаки. Никогда не извиняйся и не объясняй!

Двадцать низких худых мужчин индонезийского оркестра сидели на коленях перед причудливыми ксилофонами, гонгами и барабанами. Заиграл барабан, присоединились низкие колокольчики. Вступали остальные инструменты. Звук нарастал, сложные ритмы переплетались, точно лианы. Мама говорила, что гамелан переводит мозг на более тонкую волну, чем все тета, альфа и бета, привычные каналы мышления отключаются, и в незадействованных участках мозга формируются дополнительные. Словно параллельные кровеносные сосуды в поврежденном сердце.

Я закрыла глаза и смотрела, как на темном экране век танцуют крошечные птицы из драгоценных камней. Они уносили меня с собой, говорили на языке, в котором не было слов для странных матерей с бледно-голубыми глазами, квартир с уродливыми блестками у входа и опавшими листьями в бассейне.

Концерт окончился. Зрители встали с плюшевых сидений и повалили к выходу, а мама по-прежнему сидела с закрытыми глазами. Ей нравилось уходить последней. Она терпеть не могла толпы и презирала комментарии по поводу концерта или, того хуже, очереди в туалет. Они перебивали ей настрой. Она все еще пребывала в другом мире и намеревалась задержаться там как можно дольше, летая мыслью по новым переплетающимся туннелям похожего на коралл мозга.

— Закончилось, — произнес Барри.

Мама подняла руку, призывая к молчанию. Он посмотрел на меня. Я пожала плечами — давно привыкла. Мы сидели, пока в зале не стих последний шум. Наконец она открыла глаза.

— Ну как, пойдем перекусим? — спросил он.

— Я никогда не перекусываю, — заявила она.

Хотелось есть, но если мама что-то решала, то не отступалась. Мы пошли домой, и я поужинала рыбными консервами, а она тем временем написала в ритмах гамелана стихотворение о куклах театра теней и богах удачи.

Глава 2

Летом того года, когда мне исполнилось двенадцать, я часто бродила неподалеку от маминого журнала. Район был застроен в двадцатые годы и именовался Перекрестком мира. В центре высилось здание в виде океанского лайнера в стиле позднего ар-деко. Сейчас его занимало рекламное агентство. Я сидела на каменной скамье и представляла у желтых металлических поручней Фреда Астера в синем кителе и фуражке.

Вокруг мощеной площади расположились причудливые двухэтажные строения самых разных стилей: от сказок братьев Гримм до Дон Кихота. Их снимали фотостудии, кастинговые агентства и наборные цеха. Я рисовала веселую Кармен под вазой с красной геранью, лениво прислонившуюся к резной двери модельного агентства, и скромную Гретель с ленточками в волосах, которая подметала германские ступени фотостудии.

Я смотрела, как из агенства в студию и обратно снуют высокие красавицы в брюках-клеш и полупрозрачных летних платьях. Кое-как перебиваясь временными заработками, они оставляли здесь кровью и потом добытые деньги в надежде на лучшее будущее. Мать говорила, что ловить тут нечего — агентства морочат им голову. Мне хотелось предостеречь девушек, но их красота делала это излишним. Какая беда может приключиться с длинноногими ясноглазыми красотками с точеными лицами? Их даже жара не касалась, точно они жили в другом климате.

Однажды часов в одиннадцать мама неожиданно появилась на кафельных ступеньках «Современного кино», и я закрыла альбом для рисования, думая, что она решила пообедать пораньше. Однако вместо того, чтобы идти к машине, мы свернули за угол, где к старому «Линкольну» с открывающимися наоборот дверцами прислонился Барри Колкер в ярком клетчатом пиджаке.

Бегло окинув его взглядом, мама зажмурилась.

— В этом уродливом наряде на тебя вообще невозможно смотреть! Снял с какого-нибудь покойника?

Барри ухмыльнулся.

— Это же скачки! Нужно что-то броское. Традиция.

— Ты как диван в доме престарелых, — заявила она, садясь в машину. — Слава богу, никто из знакомых меня с тобой не увидит.

Я была в шоке: свидание! Я-то не сомневалась, что все ограничится концертом. И вот Барри открывает передо мной заднюю дверцу.

Я никогда не была на скачках. Мама не отвела бы меня в такое место: к лошадям, под открытым небом, где никто не читает книги и не размышляет о Красоте и Роке.

— При обычных обстоятельствах я бы не согласилась, — пояснила она, устраиваясь на переднем сиденье и пристегиваясь. — Но идея улизнуть на часок так соблазнительна, что нету сил.

— Тебе понравится. — Барри втиснулся за руль. — Грех в такую погоду пахать на журнальных галерах!

— Это всегда грех, — отозвалась она.

Мы двинулись по автостраде в сторону Кахуэнги, на север, прочь из Голливуда, в долину Сан-Фернандо, а потом на восток в сторону Пасадены. Жаркое марево накрывало город, точно крышкой.

Ипподром Санта-Анита расположился у отвесных синих склонов хребта Сан-Гейбриел. От ярких клумб и безупречных газонов в задымленный воздух поднималась жирная цветочно-травяная струя. Мама шагала немного впереди, притворяясь, что они с Барри не знакомы, но потом сообразила, что так одеты абсолютно все — тут и там мелькали белые туфли и зеленый полиэстер.

Лошади блестели, точно хорошо смазанные металлические механизмы на стальных пружинах. Жокеи в сверкающих на солнце атласных рубашках проводили вдоль трибун пары скакунов: молодые лошади рядом с более опытными и спокойными. Разгоряченные животные нервно шарахались от детей за заграждением и пугались флагов.

— Выбери лошадь, — предложил Барри.

Мама выбрала белую кобылу под номером семь, из-за имени — Гордость Медеи.

Жокеи с трудом водворили скакунов в кабины, и когда стартовые ворота открылись, лошади дружно рванули вперед по грунтовой дорожке.

— Семерка, давай! — кричали мы. — Принеси удачу!

Она пришла первой. Мама смеялась, обнимала меня и Барри. Я впервые видела ее такой взволнованной, веселой и помолодевшей. Барри поставил от ее имени двадцать долларов и теперь протянул ей выигрыш — сотню.

— Поужинаем? — спросил он.

Да, взмолилась я про себя, пожалуйста, скажи да! Как можно теперь ему отказать?

В местном ресторанчике мы с Барри заказали салаты и слабо прожаренный бифштекс с печеной картошкой и сметаной. Мама ограничилась бокалом белого вина. Ингрид Магнуссен в своем репертуаре. Она выдумывала правила — и неожиданно они оказывались начертаны на Розеттском камне, поднимались со дна Мертвого моря или смотрели на вас со свитков династии Тан.

За ужином Барри рассказывал о своих путешествиях на Восток, где мы никогда не были. О том, как он выбрал в меню прибрежной забегаловки на Бали галлюциногенные грибы и потом бродил по лазурному берегу, думая, что попал в рай. О поездке в храмовый комплекс Ангкор-Ват в джунглях Камбоджи в компании тайских контрабандистов. О неделе в плавучих борделях Бангкока. Очаровывая маму, он совершенно забыл о моем существовании. Его голос благоухал гвоздикой, звенел соловьиными трелями, переносил на рынки специй Целебеса, увлекал на плавучем дому в открытое море. Мы повиновались ему, точно кобры — движениям тростниковой флейты.

Садясь в машину, она позволила обнять себя за талию.

Барри пригласил нас на ужин, обещал приготовить индонезийские блюда. Когда уже почти стемнело, я неожиданно сказалась больной — страстно желала, чтобы у них с Барри все получилось. Думала, что, быть может, он и есть тот самый мужчина, который нас накормит, согреет и сделает настоящей семьей.

Мама битый час выбирала наряд: белые индийские брюки с туникой, голубое кисейное платье с низким вырезом, платье с ананасами, гавайское платье. Я впервые видела ее такой нерешительной.

— Голубое, — посоветовала я.

Оно точно подходило под цвет глаз и делало ее совершенно неотразимой.

Мама выбрала индийскую пару, скрывавшую каждый сантиметр ее золотистой кожи.

— Я не задержусь, — добавила она в дверях.

Я лежала на ее кровати и представляла их вместе: сумерки и дуэт низких голосов за рийстафелем. Я не пробовала его с семи лет, с тех пор, как мы уехали из Амстердама. Его запах вечно витал в нашем районе, и мама обещала, что мы обязательно съездим на Бали. Я воображала, как мы просыпаемся под звон колокольчиков и блеяние коз в доме с островерхой крышей с видом на террасы рисовых полей и сказочно прозрачное море.

Немного погодя я сделала бутерброд с сыром и маринованными огурцами и отправилась к Майклу. Тот сидел над полупустой бутылкой экологически чистого красного вина — «нищенская роскошь», как он его называл из-за пробки — и заливался слезами, глядя картину с Ланой Тернер. Мне Лана Тернер не нравилась, и смотреть на умирающие помидоры тоже не было сил, поэтому я взялась за Чехова, а когда Майкл отключился, спустилась вниз в теплый, точно слезы, бассейн. Легла на спину и смотрела на звезды, Козла и Лебедь, в надежде, что мама влюбилась.

За все выходные она ни слова не сказала о свидании, только писала стихи, сминала их и бросала в корзину.

Кит выверяла текст, глядя маме через плечо, а я за столом в углу делала коллаж на чеховские темы, вырезая из ненужных фотографий даму с собачкой. Зазвонил телефон. Марлин ответила и прикрыла трубку рукой:

— Барри Колкер.

Голова Кит дернулась при звуке этого имени, словно марионетка в руках неуклюжего кукловода.

— Я отвечу у себя в кабинете.

— Он спрашивает Ингрид.

— Скажи, что я уволилась, — отозвалась мама, не поднимая глаз от работы.

Марлин елейным голосом передала это Барри.

— Откуда ты его знаешь? — Черные глаза редакторши от удивления стали размером с маслину.

— Случайный знакомый.

В те долгие летние сумерки соседи высыпали на улицу гулять с собаками, пили фруктовые коктейли у бассейна, болтали ногами в воде. В прозрачной голубизне низко висела луна. Мама сидела на полу за столиком, а легкий ветерок играл китайскими колокольчиками, которые мы повесили на старом эвкалипте. Я лежала на ее кровати и мечтала, чтобы время остановилось: колокольчики, плеск воды, бряцанье собачьих поводков, смех у бассейна, скрип маминого чернильного пера, запах эвкалипта, безмятежность. Если бы я только могла спрятать все это в медальон и повесить на шею! Если бы нас сейчас, сию секунду, сковало тысячелетним сном, как в замке Спящей красавицы!

Гармонию нарушил стук в дверь. К нам никогда никто не приходил. Мать отложила перо и схватила из стакана с карандашами складной нож. Его темным угольным лезвием можно было запросто побрить кошку. Она раскрыла его о бедро и прижала палец к губам. Запахнула белое кимоно, наброшенное на голое тело.

— Ингрид, это я!

Барри.

— Как он смеет являться без приглашения! — прошипела мама и рывком распахнула дверь.

Барри в мятой гавайской рубахе держал бутылку вина и пакет с чем-то восхитительным.

— Привет! Оказался в ваших краях и решил заглянуть на огонек.

Она все еще стояла в дверях с ножом у бедра.

— Вот как…

И тут произошло немыслимое — она пригласила его войти и закрыла нож.

Барри оглядел нашу большую, элегантно пустую комнату.

— Недавно переехали?

Мама не ответила. Мы жили здесь уже больше года.

Когда я проснулась, горячее солнце лило свет сквозь оконную сетку, подсвечивая молочный неподвижный воздух. Из ванной доносилось мужское пение и поскрипывание труб. Барри ночевал! Мама нарушила собственные правила. Значит, они все-таки не выбиты на камне, а написаны на тонких бумажных журавликах. Она одевалась на работу, а я вопросительно смотрела на нее и ждала объяснений. Она только улыбнулась.

После той ночи все перевернулось с ног на голову. В воскресенье мы вместе отправились на голливудский фермерский рынок, где они с Барри купили шпинат, стручковую фасоль, помидоры, малюсенький виноград размером с канцелярскую кнопку и связки шуршащего, точно бумага, чеснока, а я шла следом, немая от изумления. Мама разглядывала овощи, точно книги в книжной лавке. Моя мама, для которой обед равнялся упаковке йогурта или банке сардин с крекерами! Которая могла несколько недель просидеть на арахисовом масле и не заметить! Она прошла мимо своих любимых белых лилий и хризантем и купила охапку гигантских красных маков с черной сердцевиной. По дороге домой они с Барри держались за руки и низкими проникновенными голосами распевали хиты шестидесятых: «Неси любовь, как рай» и «Закат в Ватерлоо».

Творилось что-то невероятное! Она писала крохотные хокку и подсовывала ему в карман. А я при любой возможности выуживала их и читала, заливаясь краской:

Мак уронил

лепесток пресыщенья.

Бранное поле любви.

Однажды утром на работе она показала мне в дешевом еженедельнике «Мать Калигулы» снимок с вечеринки после театральной премьеры: они с Барри вдрызг пьяные. Журнал объявлял маму его новой пассией. Мама, которая всей душой ненавидела, когда женщину определяли через взаимоотношения с мужчиной, теперь радовалась, словно выиграла конкурс.

Страсть… Я никогда не думала, что она на нее способна. Мама не узнавала себя в зеркале: темные от вожделения глаза, вечно спутанные волосы, пахнущие мускусным запахом козлоногого.

Они ходили гулять, а потом она со смехом рассказывала:

— Женщины кричат ему павлиньими голосами: «Где ты пропадаешь, Барри?!» Но это все не важно. Сейчас он со мной, и ему больше никто не нужен!

Страсть ее поработила. Исчезли насмешки над козлоногостью, кривыми зубами, брюшком, дурным вкусом, бесстыжими шаблонными фразами, убогим словарным запасом и преступной банальностью статей. Я и представить не могла, что мама станет обниматься на площадке перед квартирой с толстым мужиком в коричневой рубахе, который пишет «посчитал нужным»! Или что позволит гладить себе ногу под столом в китайском ресторане! Она закрывала глаза, и волны желания, словно аромат духов, плыли над чашками.

По утрам, когда я шла через ее комнату в туалет, они лежали на большом белом матрасе и разговаривали со мной как ни в чем не бывало. Ее голова покоилась у него на плече, а комната благоухала запахом любовной битвы. Хотелось рассмеяться. На Перекрестке мира я устраивалась под перечным деревом, выводила в альбоме «мистер и миссис Барри Колкер» и репетировала фразу «можно я буду звать тебя папой?».

Я никогда не говорила матери, что хочу иметь отца. Спросила о нем только однажды, еще в детском саду. Это был год, когда мы вернулись в Штаты и осели в Голливуде. Жарким дымным днем мать в плохом настроении поздно забрала меня из сада, и мы поехали на рынок на ее стареньком «Датсуне». До сих пор помню горячую рельефную обивку сидений и щель в днище, сквозь которую просвечивал асфальт.

Год только начался, и молодая воспитательница, миссис Уильямс, попросила рассказать про пап. Папы жили в Сиэтле, Панорама-Сити и Сан-Сальвадоре. Кое-кто даже умер. Работали юристами, барабанщиками и механиками.

— А где мой папа?

Мама раздраженно перевела рычаг скорости, и меня бросило вперед.

— У тебя его нет.

— Папы есть у всех!

— От них никакого толку. Тебе повезло, уж мне поверь. У меня был отец, я знаю, о чем говорю. Выкинь из головы!

И включила радио, оглушительный рок-н-ролл.

С тем же успехом можно сказать слепому ребенку: «Зрение ни к чему, не видишь — ну и слава богу!»

Я стала высматривать отцов в магазинах и на игровых площадках. Мне нравилась их уверенность. Они казались причалом, накрепко соединенным с твердой землей. С ними было спокойно, не то что в нашей плавучей жизни. Я молилась, чтобы Барри Колкер стал таким отцом.

Их любовное воркование превратилось в мою колыбельную, мой сундук с приданым. Я складывала туда мечты о постельном белье, летнем лагере, новых туфлях, Рождестве. Копила семейные ужины за столом, собственную комнату, велосипед и родительские собрания в школе. Одинаковые годы, сменяющие друг друга, точно мост в будущее, и еще тысячи неуловимых безымянных вещей, понятных девочкам, растущим без отца.

На День независимости Барри повез нас на стадион «Доджер» и купил бейсболки с логотипом команды. Они пили пиво из бумажных стаканчиков, и Барри объяснял правила игры, точно возвышенную философию, ключ к пониманию американского характера. Он бросил деньги продавцу арахиса и поймал кулек. Мы сорили шелухой, и я с трудом узнавала нас в синих кепках с козырьком. Настоящая семья! Я так себе и представляла: мама, папа и дочка. Мы вместе с другими запускали волну. Они целовались весь седьмой иннинг, а я подрисовывала орехам лица. Когда начался салют, у всех машин на парковке завыла сигнализация.

В другой раз поехали на Каталину. На пароме у меня началась морская болезнь, и Барри прижимал мне ко лбу мокрый носовой платок и приносил мятные леденцы. Мне ужасно нравились его карие глаза, его волнение, точно он впервые видел, чтобы ребенка тошнило. На острове я старалась им не мешать, надеясь, что он сделает ей предложение, пока они гуляют среди яхт и угощаются креветками из бумажного кулька.

А потом что-то произошло. Помню только, что начались ветра. Лапы пальм постукивали друг о друга, словно кости. Барри обещал прийти в десять, но пробило одиннадцать, а его все не было. Чтобы успокоить нервы, мама крутила записи перуанской флейты, ирландской арфы, болгарского хора. Не помогало. Убаюкивающая монотонность не гармонировала с ее настроением. Ее движения были тревожными и незаконченными.

— Поплаваем, — предложила я.

— Не могу. Вдруг он позвонит.

В конце концов она поставила кассету Барри, лиричный джаз Чета Бейкера — как раз то, что терпеть не могла.

— Музычка для баров. Чтобы посетители роняли слезы в стакан с пивом, — пояснила она. — Вот только пива нет.

Он уезжал из города в командировки по заданиям других журналов, отменял свидания. Мама не спала, подскакивала при каждом телефонном звонке. Это снова оказывался не Барри, и на нее больно было смотреть. В ее голосе появились неведомые доселе интонации, острые, точно зубцы пилы.

Происходящее не укладывалось в голове. Как — после бейсбола, Каталины, холодного платка на лбу и обещаний свозить на Бали — он мог забыть к нам дорогу?!

Однажды мы без приглашения остановились возле его дома.

— Он взбесится, — предупредила я.

— Мы просто проезжали мимо и решили заглянуть на огонек.

Спорить было бесполезно — все равно что жарким и дымным августовским утром останавливать восход солнца. Однако присутствовать при этой сцене совсем не хотелось, и я решила подождать в машине. Мама постучала в дверь. Барри вышел на порог в легком халате из полосатой жатки. Даже отсюда я сразу поняла, что она говорит. Горячий ветер играл подолом ее голубого кисейного платья, солнце за спиной делало его совсем прозрачным. Барри стоял в дверях, загораживая вход. Мама придвинулась вплотную, наклонила голову, поправила волосы. В мозгу у меня натягивалась и вот-вот грозила лопнуть резинка. Они исчезли в доме.

Я включила радиостанцию классической музыки. Слушать песни со словами не было сил. Я представляла собственные бледно-голубые глаза, которые смотрят на мужчину и велят ему убираться, потому что я занята. «Ты не в моем вкусе», — холодно произнесла я, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида.

Полчаса спустя мама снова появилась и нетвердыми шагами прошла к машине, споткнувшись о газонный ороситель, точно слепая. Села за руль и принялась раскачиваться, беззвучно раскрыв рот. Мама плакала — совсем уже фантастика!

— У него свидание, — сдавленно прошептала она. — Он переспал со мной, а потом велел уходить, потому что у него свидание.

Я знала, что мы приехали зря, жалела, что мама нарушила собственные правила, и понимала, почему она раньше так ревностно их придерживалась: стоит пренебречь одним, как рушатся все, одно за другим, взрываются у тебя перед носом, словно петарды на парковке в День независимости.

Я со страхом думала, как она — с безумными невидящими глазами — поведет машину. Мы разобьемся, не проехав и трех кварталов. Но она не завела мотор. Обхватила себя руками и раскачивалась, глядя в лобовое стекло.

Через несколько минут у дома остановилось спортивное авто последней модели с опущенным верхом. Молодая блондинка в мини-юбке достала сумочку с заднего сиденья.

— Ты красивее, — сказала я.

— А она проще, — горько прошептала мама.

Кит оперлась о стол. Пурпурные губы скривились, обнажая окровавленный волчий оскал.

— Угадай, кого я видела вчера в «Верджинс», Ингрид! — Тихий высокий голос сочился ядом, ноздри подергивались. — Нашего старого приятеля Барри Колкера! — Она театрально вздохнула, подавляя усмешку. — С белобрысой дешевкой вдвое его младше. Какая у мужчин короткая память, а?

В обеденный перерыв мама велела взять все, что хочу, из рисовальных принадлежностей. Мы уходим и не вернемся.

Глава 3

— Вот возьму и побреюсь наголо, — произнесла она. — И вымажу лицо сажей.

Ее глаза были обведены странными кругами, будто подбиты, волосы висели сальными прядями. Она либо лежала на кровати, либо смотрелась в зеркало.

— Как можно лить слезы по мужчине, который недостоин меня коснуться?

Она не вернулась на работу. Из квартиры выходила разве что в бассейн, где часами смотрела на отражения в мерцающей голубизне или бесшумно плавала под водой, точно рыба в аквариуме. Начался учебный год, но я не могла бросить ее одну в таком состоянии. Вдруг приду из школы — а она исчезла… Так что мы сидели в квартире и питались консервами, а когда те закончились, перешли на рис и овсянку.

— Что мне делать? — спросила я Майкла, который угощал меня за обшарпанным столиком сыром с сардинами.

В новостях показывали пожары на Анджелес-Крест.

Майкл перевел взгляд с меня на пожарных, шагавших по дымным склонам.

— Когда влюбляешься, детка, такое случается. Это как стихийное бедствие.

Я поклялась никогда не влюбляться и надеялась, что Барри за зло, причиненное маме, умрет долгой и мучительной смертью.

Над городом взошла луна, кровавая от пожаров на севере и в Малибу. Как обычно в это время года, мы оказались в огненном кольце. В бассейн летел пепел. Мы сидели на крыше, вдыхая ветер с запахом гари.

— Истерзанное сердце, — промолвила мама, потянув кимоно. — Надо вырвать его и бросить в компост.

Хотелось ее коснуться, но она словно сидела в звуконепроницаемой кабине, как на конкурсе красоты. Ей не было слышно меня сквозь стекло.

Она согнулась, прижав руки к груди и выдавливая из себя воздух.

— Я сжимаю сердце внутри, — пояснила мама, — как земля в горячей глубине сдавливает своим весом кусок доисторического помета. Ненавижу его! Ненавижу! Я его ненавижу. — И добавила свирепым шепотом: — В моем теле рождается алмаз. Уже не сердце, а твердый, холодный и прозрачный камень. Я защищаю его своим телом, лелею в груди.

На следующее утро она встала, приняла душ и сходила на рынок. Я понадеялась, что теперь дела пойдут лучше. Она позвонила Марлин и спросила, можно ли вернуться. Номер как раз сдавали в печать, и в ней нуждались позарез. Как ни в чем не бывало мама отвезла меня в школу, где в моем восьмом классе уже начались занятия. И я подумала, что все позади.

А зря… Она преследовала Барри, как раньше он — ее. Ходила всюду, где был шанс его встретить, выслеживала, чтобы, глядя на него, оттачивать свою ярость.

— Ненависть дает мне силы.

Повела Марлин на обед в его любимый ресторан, застала его там в баре и улыбнулась. Он сделал вид, что не заметил, но все время потирал подбородок.

— Искал след старого прыща, — пояснила она вечером. — Как будто мой взгляд вызвал его к жизни.

Мы закупали провизию на рынке, делая крюк, чтобы столкнуться с ним у прилавка с мускусными дынями, бродили по его любимому музыкальному магазину, ходили на презентации книг его друзей.

Однажды ночью мама вернулась домой в четвертом часу. Утром надо было в школу, но я смотрела по кабельному фильм про белого охотника со Стюартом Грейнджером. Майкл дрых на диване. Горячий ветер рвался в окна, точно взломщик. В конце концов я вернулась к себе и заснула на маминой постели. Приснилось, что иду сквозь джунгли с пучком на голове, а белого охотника и след простыл.

Мама присела на край постели и сбросила туфли.

— Я его нашла. На вечеринке у Грейси Келлехер. Столкнулись у бассейна. — Она легла рядом и прошептала мне на ухо: — Болтал с какой-то рыжей толстухой в прозрачной блузке. Заметил меня, вскочил и схватил за руку. — Она задрала рукав и показала яростные красные подтеки. — «Ты что, — шипит, — следишь за мной?!» Так бы и перерезала ему глотку! «Мне следить ни к чему. Я знаю все твои мысли, каждый шаг. Я вижу твое будущее, Барри, и оно печально». — «Я хочу, чтобы ты ушла». — «Не сомневаюсь». Даже в темноте было видно, как он побагровел. «Ничего у тебя не получится, Ингрид, предупреждаю! Ничего не выйдет!» — Мать рассмеялась, сплетя руки за головой. — Он не понимает — уже получается!

Суббота. Опаленное небо. Жаркий послеполуденный воздух пахнет гарью. В это время года даже на пляж не сходишь из-за ядовитого «красного прилива». Город повержен и на коленях молит об искуплении, как древний Содом.

Мы сидели в машине под рожковым деревом, в квартале от дома Барри. Мне ужасно не нравился мамин взгляд. Ее спокойствие граничило с безумием. Она походила на терпеливого ястреба на верхушке обожженного молнией дерева. Однако просить вернуться домой не имело смысла. Мы теперь говорили на разных языках. Я разломила стручок кэроба, вдохнула мускусный аромат и представила, что дожидаюсь здесь своего отца-водопроводчика, который чинит что-то в этом маленьком кирпичном доме с одуванчиками на газоне и лампой в окне с металлическим переплетом.

Вышел Барри в бермудах, гавайской футболке и старомодных очочках под Джона Леннона. Сел в старенький золотистый «Линкольн» и уехал.

— Пойдем, — прошептала мать.

Она надела белые тканевые перчатки, которыми пользуются фоторедакторы, и бросила мне вторую пару. Идти с ней не хотелось, но и в машине оставаться желания не было.

Мы шагали по дорожке уверенно, точно к себе домой. Мама сунула руку в декоративный балийский домик на крыльце и вытащила ключ. Я снова ощутила печаль и приближение неизбежности. Когда-то я думала, что буду жить здесь среди больших кукол театра теней, подушек с батиком и воздушных змеев-драконов на потолке. Прежде статуэтки Шивы и Парвати в их нескончаемом объятии меня не раздражали; я представляла, что Барри с мамой станут так же неразлучны, и это будет длиться вечно и породит новую вселенную. Теперь я их ненавидела.

Заурчал компьютер на резном столе. Мама что-то напечатала, и на экране все исчезло. Я понимала, зачем она это делает.

В тот момент я осознала, почему люди пачкают аккуратные стены, царапают новые машины и колотят ухоженных детей — естественно уничтожать то, что сам никогда не получишь. Она вынула из сумочки магнитную подкову и провела ею по дискетам с надписью «резервная копия».

— Мне его почти жалко, — заметила она, выключая компьютер. — Почти.

Она достала свой нож-скальпель и выбрала из шкафа его любимую коричневую рубаху.

— Цвет экскрементов. Как ему подходит!

Кинула ее на кровать и изрезала в клочья, а потом воткнула в петлицу белый олеандр.

Кто-то колотил в дверь. Мама подняла голову от нового стихотворения. Она теперь все время писала.

— Как думаешь, на том жестком диске было что-то ценное? Например, эссе, которые надо сдать осенью?

Я со страхом смотрела, как прыгает на петлях дверь, и вспоминала синяки у нее на руках. Барри не был жестоким, но у всякого терпения есть предел. Если он ворвется, ей конец.

А мама ничуть не испугалась. Собственно, чем сильнее он барабанил, тем веселее она становилась — щеки порозовели, глаза сияли. Все-таки вернулся!.. Она взяла складной нож из стакана с карандашами и развернула его о бедро.

Барри вопил, рыдал. От бархатистости голоса не осталось и следа.

— Видит бог, Ингрид, я тебя убью!

Стук прекратился. Мама прислушивалась, держа наготове нож. Внезапно Барри возник с другой стороны, в окне. Перекошенное от ярости, страшное лицо в ветвях олеандров казалось огромным. Я отпрянула к стене, а мама так и стояла посреди комнаты, мерцая, как подпаленная сухая трава.

— Я убью тебя! — орал он.

— Беспомощен в гневе, — заметила она. — Бессилен, можно сказать.

Барри разбил стекло — видимо, нечаянно — и затих. Потом внезапно расхрабрился и просунул руку внутрь, чтобы нащупать шпингалет. Мама с немыслимой прытью подбежала к окну и ударила ножом в ладонь. Лезвие засело крепко. Она рывком выдернула его, и рука мгновенно исчезла.

— Чертова сука!

Мне хотелось спрятаться, остановить поток слез, но я не могла отвести глаз от этой сцены. Вот как заканчиваются любовь и страсть!

В соседнем доме зажглись огни.

— Соседи звонят в полицию, — сказала мать в окно. — Уходи!

Он, шатаясь, побрел прочь и через мгновение пнул входную дверь.

— Гребаная сучка! Я тебе устрою! Ты у меня попляшешь!

Она распахнула дверь и предстала перед ним в белом шелковом кимоно, с окровавленном ножом в руке.

— Ты меня еще не знаешь, — произнесла негромко.

С тех пор ей нигде не удавалось найти Барри — ни в «Верджинс», ни в магазинах, ни на вечеринках, ни в клубе. Он сменил замок. Пришлось открывать окно чертежной линейкой. На сей раз она сунула веточки олеандра в молоко, устричный соус, творог и даже зубную пасту. Поставила букет в стеклянную вазу ручной работы и разбросала цветы по постели.

Я была раздавлена. Хоть он и заслужил наказание, она перешла грань. Это не просто месть. Она ведь уже отомстила, победила — и, кажется, даже не заметила. Ее несло прочь от всякого благоразумия, и следующая остановка ожидалась в кромешной тьме через миллионы световых лет. Как любовно она поправляла зеленые листья и белые бутоны…

К нам наведалась полиция. Инспектор Рамирес сообщил, что Барри обвиняет ее во взломе, незаконном проникновении в жилище и попытке отравления. Мама и бровью не повела.

— Барри страшно на меня зол, — заявила она в дверях, скрестив руки. — Я порвала с ним несколько недель назад, и он все никак не успокоится. С ума сходит. Рвался сюда. Астрид, моя дочь, подтвердит.

Я недовольно передернула плечами — незачем меня впутывать.

Мама размеренно продолжала:

— Соседи даже вызывали полицию, посмотрите сводки. А теперь он утверждает, что это я к нему вломилась? Бедняга, он не особенно привлекательный — наверное, трудно смириться…

Драгоценный камень ненависти сверкал все ярче. Сапфир цвета студеных озер Норвегии. О, инспектор Рамирес, говорили ее глаза, вы красивый мужчина, вам не понять отчаявшегося Барри Колкера!

Как она смеялась, когда он ушел!

В следующий раз мы увидели Барри на блошином рынке «Роуз-боул», где он имел обыкновение выбирать друзьям уродливые подарки-розыгрыши. Лицо матери освещал сквозь шляпу рассеянный свет. Барри заметил ее и тут же отвернулся — его страх бросался в глаза, как огромные буквы на рекламных щитах, — но затем передумал и нацепил на лицо улыбку.

— Меняет тактику, — прошептала она. — Сейчас подойдет.

Он двинулся прямо на нас с фигуркой «Оскара» из папье-маше в руках.

— Мои поздравления! Отличный спектакль с полицейским! — Барри протянул ей статуэтку. — Лучшей актрисе года!

— Понятия не имею, о чем ты.

Она спокойно улыбалась и больно сжимала мне руку.

— Еще как имеешь. — Он сунул «Оскара» под мышку. — Но я подошел не за этим, Ингрид. Может, пора зарыть топор войны? С полицией я погорячился, признаю. Да, я урод, но, господи боже, ты чуть не уничтожила весь мой годовой материал! К счастью, у моего агента есть черновики… Давай разойдемся мирно!

Мать улыбнулась, переступила с ноги на ногу. Ждала продолжения.

— Я уважаю тебя как человека и как творческую личность. Дураку ясно, что ты гениальный поэт. Я, между прочим, рекомендовал тебя кое-каким журналам. Давай перевернем страницу и останемся друзьями!

Она закусила губу, как будто серьезно обдумывая предложение, а сама так больно впилась ногтем мне в ладонь, что едва не проткнула ее насквозь. В конце концов произнесла грудным голосом:

— Конечно. Почему нет?

Они пожали друг другу руки. Барри с легким сомнением и в то же время с облегчением вернулся к покупкам. Я подумала, что он по-прежнему ее не знает.

Тем вечером мы снова подъехали к его дому. На окнах теперь стояли решетки. Мама погладила кончиками пальцев новую сетчатую дверь, словно меховую шубу.

— Чувствуешь его страх? Как шампанское: холодное, игристое и совсем несладкое.

Позвонила. Барри открыл внутреннюю дверь, окинул нас взглядом, неуверенно улыбнулся. Ветер шевелил ее шелковое платье и волосы лунного цвета. Она подняла руку с бутылкой рислинга.

— Выпьем за дружбу?

— Ингрид, я не могу вас впустить…

Она просунула в сетку палец и кокетливо заметила:

— Вот, значит, как мы обходимся с друзьями?

Ночью мы плавали в горячем аквамарине бассейна. На чистом небосклоне подмигивали звезды, в пальмах шелестел ветер. Мама легла на спину, негромко разговаривая сама с собой.

— Боже, до чего хорошо… — Она гребла одной рукой, медленно поворачиваясь по кругу. — Удивительно! Ненависть приносит намного больше наслаждения, чем какая-то там любовь. Любовь капризна, утомительна, требовательна, переменчива. Она тебя использует. — Ее глаза были закрыты, лицо блестело капельками воды, волосы расплылись вокруг головы, точно щупальцы медузы. — Ненависть — иное дело! Ненависть можно использовать, можно ею управлять, придавать ей форму. Она будет по твоему желанию твердой или пластичной. Любовь тебя унижает, ненависть — пестует. Такое успокоение… Мне гораздо легче.

— Я очень рада, мам.

Я и правда радовалась, что она повеселела, только мне не нравилось это веселье, я ему не верила, подозревала, что рано или поздно оно даст трещину и наружу вырвутся чудовища.

Мы поехали на машине в Тихуану. Не остановились купить пиньяту, цветы из гофрированной бумаги, сережки или кошельки. Глядя на клочок бумаги, мама кружила по переулкам мимо ослов, выкрашенных под зебру, и низеньких индейских женщин с детьми, которые просили милостыню. Я отдала им всю мелочь и получила в подарок одеревеневшую от старости жвачку. Мама не обращала на меня никакого внимания. Потом нашла то, что искала, — ярко-освещенную, как в Лос-Анджелесе, аптеку с провизором в белом халате.

— Por favor, tiene usted DMSO?[1]

— У вас артрит? — отозвался он на уверенном английском.

— Да. Именно. Один знакомый сказал, что у вас продается.

— Сколько вам? — Он вытащил три тары: размером с пузырек ванили, жидкость для снятия лака и бутылку уксуса.

Она выбрала самую большую.

— По чем?

— Восемьдесят долларов, мисс.

— Восемьдесят…

Мама задумалась. Восемьдесят долларов — продукты на две недели или бензин на два месяца. Что это за дорогущая штука такая, ради которой нужно ехать в Тихуану?

— Не надо! — взмолилась я. — Поедем куда глаза глядят! В Ла-Пас!

По взгляду мамы я поняла, что застала ее врасплох, и продолжала говорить, надеясь что, быть может, смогу вернуть нас на какую-нибудь известную мне планету.

— Сядем утром на первый паром! Пожалуйста! Поедем в Халиско, Сан-Мигель-де-Альенде. Закроем счета, переведем все на карту — и мы свободны!

До чего просто. Она знает все заправки отсюда до Панамы, дешевые величественные отели в центре городов, с высокими потолками и деревянным резным изголовьем кроватей. Через какие-то три дня между нами и этой предвещающей катастрофу бутылкой проляжет тысяча миль.

— Тебе же всегда там нравилось! Ты не хотела возвращаться в Штаты!

На мгновение мне удалось ее увлечь. Она вспоминала проведенные там годы, любовников, цвет моря. Однако чары оказались недостаточно сильными, я не умела завораживать словами, как она, не хватало таланта, и образ растаял, возвращая ее к одержимости: Барри и блондинка, Барри и рыжая, Барри в полосатом халате.

— Поздно, — проговорила она, вытащила бумажник и отсчитала четыре двадцатки.

Ночью мама варила в кухне что-то неописуемо странное: бросала в кипящую воду олеандры, корешки ползучего растения с яркими, похожими на граммофонную трубу цветами; замачивала собранные под луной на соседской изгороди мелкие цветы в форме сердечка, уваривала настой. Из кухни валил запах зелени и гнили. Она выбросила килограммы мокрой, похожей на шпинат массы в чужой мусорный бак. Она больше ничего мне не объясняла — сидела на крыше и разговаривала с луной.

— Что такое ДМСО? — спросила я Майкла вечером, когда она ушла.

Он пил виски, настоящий «Джонни Уокер», празднуя новую роль в «Макбете» в Центре искусств. Произносить название пьесы вслух не полагалось — плохая примета, с учетом всей описанной в ней нечисти; нужно говорить «шотландская пьеса». Майкл рисковать не собирался — вот уже целый год у него, кроме начитки книг, никакой работы не было.

— Помогает при артрите.

Я полистала глянцевый журнал и небрежно осведомилась:

— Что-то ядовитое?

— Абсолютно безобидное.

Он поднял стакан, посмотрел на янтарную жидкость и медленно пригубил, с наслаждением закрыв глаза.

Хорошие новости застали меня врасплох.

— А для чего оно?

— Ускоряет всасывание лекарств через кожу. Так действуют никотиновые и прочие пластыри. Приклеиваешь — и благодаря ДМСО вещество попадает через кожу прямо в кровь. Классная штука. Помню, давным-давно народ боялся, что хиппи начнут обмазывать смесью ДМСО и ЛСД дверные ручки в общественных местах. — Он засмеялся, поднес стакан к губам. — Стали бы они тратить кислоту на добропорядочных придурков!

Я нигде не могла найти бутылку. Проверила под раковиной на кухне и в ванной, посмотрела в ящиках… В нашей квартире прятать было особенно негде, да и вообще, не в мамином это характере. Я не ложилась спать, ждала ее. Она вернулась поздно с красивым молодым человеком, черные кудри которого спускались до середины спины. Они держались за руки.

— Это Иисус, — представила она. — Поэт. А это моя дочь, Астрид.

— Привет, — сказала я. — Мам, можно тебя на секундочку?

— Тебе пора спать… Сейчас вернусь. — Она улыбнулась Иисусу, выпустила его руку и прошла со мной на затянутую сеткой веранду.

Мама снова стала красавицей, круги под глазами исчезли, волосы струились водопадом.

Я легла. Она прикрыла меня простыней, погладила по щеке.

— Мам, куда делась та бутылка из Мексики?

Она продолжала улыбаться, но ее глаза сказали все.

— Не делай этого! — взмолилась я.

Она поцеловала меня, погладила холодной рукой по голове и ушла. Ее рука всегда оставалась прохладной, несмотря на жару, горячие ветра и пожары.

На следующий день я набрала номер Барри.

— «Туннель любви…» — донесся пьяный женский голос и хихиканье.

Вдалеке послышался бархатный голос Барри. Он взял трубку.

— Алло!

Я хотела его предупредить, но теперь все забылось, перед глазами стояло только мамино лицо, когда она вышла от него в тот день. Как она раскачивалась, как раскрывала рот… Да и что я могла ему сказать? «Осторожнее, ничего не трогай, ничего не ешь»? Он уже и так ее опасался. Если я скажу, ее могут арестовать. Нет, я не причиню боль моей маме ради какого-то Барри Колкера и его трахающихся статуэток. Заслужил! Раньше надо было думать!

— Алло! — повторил он.

Женщина что-то сказала и идиотски засмеялась.

— Ну и пошли вы в жопу! — произнес он и повесил трубку.

Больше я не звонила.

Мы сидели на крыше и смотрели на луну, красную и огромную в пахнущем гарью воздухе. Она висела над городом, точно над доской для спиритических сеансов. Вокруг греческим хором выли сирены, а мать безумным низким голосом шептала:

— Ничего они нам не сделают! Мы викинги, мы идем на битву безоружные, ради куража и крови.

Наклонилась и поцеловала меня в голову. От нее пахло металлом и дымом.

Горячий ветер все не стихал.

Глава 4

Настало время, которое я почти не могу описать, — жизнь под землей. Под решеткой, во влажной темноте канализационного коллектора, била крыльями птица. Наверху грохотал город. Имя ей было Потерянная. Имя ей было Ничья Дочь.

Снилось, как мама идет по городу камней и руин, городу, где недавно была война. Она слепа, ее глаза пусты и белы, точно камни. Вокруг пожары, высокие дома с треугольниками над замурованными окнами. Слепые окна и ее невидящие глаза, и все же она идет ко мне, неумолимая и безумная. Ее лицо утратило форму и стало ужасающе пластичным. Над скулами, под глазами образовались вмятины, словно кто-то продавил податливую глину большими пальцами.

Каким тяжелым в те дни было низкое свинцовое небо, какими тяжелыми были мои крылья, мой испуганный полет под землей! Лица, губы, ждущие моего признания… Они меня утомляли, я засыпала. «Расскажи, что произошло». Что я могла ответить? Стоило мне открыть рот, оттуда выпадали камни, белые глаза моей бедной матери. Глаза, в которых я искала спасения. Снилось бегущее по улицам молоко, белое молоко и стакан. Молоко капало в коллектор, точно слезы. Я прижимала к лицу ее кимоно, вдыхала запах фиалок и гари, теребила шелк.

Там, под землей, обитало много детей, младенцев, подростков, и в комнатах гулко отдавалось эхо, словно в метро. Оглушительная, кошмарная музыка, крики, плач, бесконечный телевизор. Удушливый чад с кухни, тошнотворный запах мочи и хвойного чистящего средства. Женщина, которая всем этим заправляла, через равные промежутки времени вытаскивала меня из постели и усаживала вместе с другими за стол перед тарелкой мяса, фасоли и зелени. Я покорно ела и возвращалась в кокон кровати и сна, на шуршащую клеенчатую простыню. Часто просыпалась мокрая по самую грудь.

У девочки на соседней кровати случались припадки. Нянечка говорила: «За детей с отклонениями, как вы, больше платят».

Стены комнаты украшали коричневатые рисованные розы. Я их считала. Сорок в диагональных рядах, девяносто две — в горизонтальных. Изображения Христа, Джона Ф. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга над комодом. Христос в стороне, а другие повернуты влево, в профиль, как лошади на старте. Управляющая, миссис Кэмпбелл, худая и сморщенная, как изюмина, смахивала пыль желтой футболкой. Скакуны выровнялись у стартовых ворот, закусив удила. Она поставила на семерку, Гордость Медеи. В тот день мы все наступили на люк и провалились. Я снова и снова проводила поясом кимоно по губам, ощущая вкус утраты.

День ее ареста воскресал в снах, я, словно по туннелю, неизменно возвращалась в отправную точку. Стук в дверь. Раннее утро, еще темно. Снова стук. Голоса. Барабанят сильнее… Когда я прибежала к ней в комнату, копы, в форме и в штатском, уже ворвались. Управляющий домом маячил в дверях в шапочке для душа. Они вытащили мать из постели, прикрикивая, словно злобные псы. Она заорала на них по-немецки, обозвала фашистами, чернорубашечниками. «Schutzstaffel. Durch Ihre Verordnung, mein Führer»[2]. Помню ее голое тело с красными следами от простыней на животе, мягкие покачивающиеся груди. Немыслимо, точно подделанная фотография: кто-то вырезал этих полицейских и наклеил в нашу квартиру. Они пялились на ее лунную кожу, как на снимок в порнографическом журнале.

— Меня отпустят, Астрид. Не волнуйся, через час вернусь.

Так она сказала. Так она сказала…

Я сидела у Майкла, спала на диване, ждала, как ждут собаки, весь тот день и следующий. Прошла неделя, а ее все не было. Она так и не вернулась.

За мной пришли и дали на сборы пятнадцать минут. У нас никогда не было много вещей. Я взяла четыре ее книги, коробку с ее журналами, белое кимоно, карты Таро и складной нож.

— Не обижайся, — сказал Майкл. — Я бы с радостью тебя оставил, но ты же понимаешь, как оно…

Как оно… Как оно, когда земля разверзается под ногами и поглощает тебя, не оставляя и следа. Появляется бог на черной колеснице, хватает Персефону и увозит в подземное царство. Они мчатся вниз, в черноту, твердь смыкается, и Персефона исчезает, словно никогда и не существовала.

Так я попала под землю, в дом сна, клеенчатых простыней, плачущих младенцев и коричневых роз, сорок в вертикальном ряду, девяносто две — в горизонтальном. Всего три тысячи шестьсот восемьдесят коричневых роз.

Однажды мне дали увидеть маму сквозь стекло. На ней был оранжевый комбинезон, как на механиках, и с ней что-то было не так. Я сказала ей, что люблю ее, но затуманенные глаза меня не узнали. Потом я снова и снова видела эти незрячие глаза во сне.

Год шевелящихся губ. Они задавали один и тот же вопрос, уговаривали: «Что произошло? Скажи то, что нам нужно!» Я хотела ей помочь и не знала, как. Я не находила слов, их не было. В зал суда ее привели в белой рубашке. Эта рубашка потом вставала передо мной во сне и наяву. Я видела ее в этой рубашке на скамье подсудимых, с пустыми, как у куклы, глазами. Видела со спины, когда ее уводили. Пожизненно, с возможностью досрочного освобождения через тридцать пять лет. Я вернулась домой. Считала розы и спала.

А когда не спала, старалась вспоминать, чему она учила. Наша масть — Жезлы. Мы подвешиваем идолов на деревьях. Ни за что не позволяй мужчине остаться на ночь. Не забывай, кто ты. Я не могла вспомнить. Я была ребенком с отклонениями: на клеенчатой простыне, молчаливая, точно воды в рот набрала. Потерялась на бранном поле. Я дежурила по стирке, помогала нянечке относить белье в прачечную, смотрела, как оно крутится в машинке. Запах порошка успокаивал. Я спала столько, что уже не различала сон и явь. Иногда лежала на постели в комнате с розами и смотрела, как соседка на своей темной пепельной коже выцарапывает татуировки булавкой с желтой застежкой. Линии и завитки. Они заживали, превращались в выпуклые розовые дорожки. Соседка снова расцарапывала. Не сразу, но я все-таки поняла: она хотела, чтобы они были видны.

Мне снилось, что мать преследует меня в выжженном городе, слепая, неумолимая. «Всю правду и ничего, кроме правды». Я хотела солгать и не подобрала слов. Из нас двоих говорила всегда она. Мне нечем было ее защитить, нечем прикрыть ее нагое тело. Своим молчанием я приговорила ее и себя.

Однажды я проснулась и увидела, что соседняя девочка роется в моем ящике комода. Смотрит книгу, листает страницы. Книгу моей мамы. Моей стройной нагой мамы в окружении чернорубашечников! Лапает ее слова.

— Не трожь мои вещи!

Девочка ошеломленно подняла глаза. Она и не подозревала, что я умею говорить, за долгие месяцы в одной комнате я не сказала ни слова.

— Положи на место!

Она осклабилась и вырвала страницу из книги, не спуская с меня глаз. Смотрела, что я сделаю. Слова моей мамы в ее загрубевших пальцах. Что я сделаю, что сделаю… Она принялась за следующую страницу, с ухмылкой затолкала ее в рот. Из покрытых волдырями губ торчали края.

Я бросилась на нее, сбила с ног, уперлась коленями в спину. Сверкнуло темное лезвие маминого ножа, в крови звенела песня. «Не забывай, кто ты!»

Я хотела ее порезать. Представляла, как лезвие входит в углубление у основания черепа. Она тихо ждала. Я глянула на свою руку, которая знала, как держать нож, как вонзить его в хребет безумной девочки. Это была не моя рука. Этого не было. Меня не было.

— Выплюнь! — прошипела я ей на ухо.

Она выплюнула порванную страницу, по-лошадиному храпнув.

— Не трогай мои вещи.

Она кивнула.

Я ее отпустила.

Она легла в постель и начала ковырять себя булавкой. Я убрала нож в карман, подняла смятые обрывки страницы.

В кухне нянечка со своим мужиком пили за столом дешевое пиво, слушали радио и ссорились.

— Они тебе никогда не заплатят, идиот! — доказывала она.

Меня не заметили. Нас вообще не замечали. Я взяла скотч и вернулась к себе.

Соединила порванные куски, вклеила в книгу. Ее первая книга, в темно-синей обложке с лунным цветком в стиле ар-нуво. Я провела пальцем по серебристому, как дым, лепестку, изогнутым, точно взмах хлыста, линиям. С этой книгой она выступала. Чуть заметные карандашные пометы на полях: «ПАУЗА; голос вверх». Я трогала страницы, которых она касалась, прижимала к губам мягкую плотную бумагу, желтую от старости, непрочную, как кожа. Подносила нос к переплету и вдыхала аромат ее чтений, запах сигарет без фильтра и бесчисленных эспрессо, пляжа, благовоний и шепота в ночи. Ее голос звучал со страниц. Обложка парусом загибалась вверх.

Сзади фотография. Мама в коротком платье с длинными элегантными рукавами. Длинные пряди волос, взгляд из-под челки, будто кошка выглядывает из-под кровати. Эта красивая девушка заключала в себе целую вселенную, а ее слова, звеневшие, словно гонг, постукивали, как флейты из человеческих костей. На фотографии все еще было хорошо. Я была в безопасности, крошечная яйцеклетка размером с булавочную головку в ее правом яичнике. И мы были неразлучны.

Когда я заговорила, меня отправили в школу. Белая девочка, альбинос, психованная. Кожа такая прозрачная, что видно, как бежит в жилах кровь. На каждом уроке я рисовала: соединяла точки на перфокартах в новые созвездия.

Глава 5

Соцработники сменяли друг друга, но были на одно лицо: вели меня в «Макдоналдс», открывали папки, задавали вопросы. «Макдоналдс» пугал. Дети, крики, плач, бассейны с цветными шариками. Мне нечего было сказать… На этот раз передо мной сидел белый парень — пиковый валет — с подстриженной бородкой, квадратными, точно лопата, ладонями и печаткой на мизинце.

Он нашел мне приемную семью. Когда я уезжала из центра на бульваре Креншо, никто меня не провожал. Только девочка с расцарапанными руками смотрела вслед с крыльца. Мы уносились по серо-белым улицам, обсаженным палисандровыми деревьями, на которых распускались бутоны цвета лаванды.

Четыре автомагистрали. Поворот на улицу, наклонно, как пандус, идущую вверх. Указатель «Тухунга». Сначала мимо проплывали большие одноэтажные дома, потом — приземистые поменьше, неухоженные дворы. Тротуары исчезли. На верандах, словно поганки, множилась мебель. Стиральная машина, хлам, белая курица, коза. Город остался позади. Мы поднялись на холм, и взгляду открылось сухое русло реки с полмили шириной, по которому, поднимая бледные клубы пыли, гоняли на кроссовых мотоциклах подростки. Воздух же, наоборот, казался неподвижным и бесплодным.

Остановились в неасфальтированном дворе перед трейлером с таким количеством пристроек, что волей-неволей приходилось называть его домом. На клумбе с геранью неподвижно торчала пластиковая садовая вертушка. Широкое крыльцо было увешано горшками с паучником. Тут же сидели три маленьких мальчика. Один держал в руках банку с какой-то живностью. Старший, чуть младше меня, поправил очки на носу и позвал кого-то через плечо. Из сетчатой двери вышла пышногрудая длинноногая женщина с плоской, как у боксера, переносицей и широко улыбнулась, сверкая мелкими белыми зубами. Ее звали Старр.

В трейлере было темно. Разговаривая с соцработником, Старр двигалась всем телом: откидывала голову, заливалась смехом. Между грудями поблескивал золотой крестик, и мой сопровождающий не мог оторвать глаз от этого потайного места. Они даже не обратили внимания, когда я вышла на улицу.

Здесь не росли бахромчатые палисандровые деревья — только олеандры и пальмы, а еще опунция и большое плакучее перечное дерево. Все вокруг покрывала розовато-бежевая, как песчаник, пыль, а чистое свинцово-голубое, витражное небо было широким, точно безмятежный лоб. Впервые на меня не давил потолок.

Старший из мальчиков, в очках, встал:

— Мы ловим ящериц. Хочешь с нами?

Они заманивали ящериц в коробку из-под обуви в сухом русле реки. Как терпеливы были эти мальчишки, как неподвижно и беззвучно ждали, пока зеленая ящерка попадется в ловушку! Дергали за веревочку, и коробка падала. Старший просовывал под низ лист картона и переворачивал, а средний хватал крошечное создание и отправлял в стеклянную банку.

— Что вы с ними делаете?

Очкарик удивленно поднял глаза:

— Изучаем, конечно!

Ящерка в банке извивалась и поднимала хвост, потом замерла. Теперь видно было, как она, взятая в отдельности, совершенна — каждая чешуйка, каждый шероховатый коготок. Неволя сделала ее особенной. Недалеко от нас величественно возвышалась гора. Я обнаружила, что, если смотреть под определенным углом, ее массивные плечи с зелеными горошинами шалфея на склонах словно бы двигаются на меня. Подул легкий ветерок. Пронзительно закричала птица. От чапарреля шел жаркий свежий аромат.

Я пошла по сухому руслу между нагретыми солнцем валунами. Прижалась к одному щекой, представляя, что становлюсь такой же неподвижной и молчаливой, безразличной, куда после ливня выбросит меня река. Рядом неожиданно возник старший мальчик:

— Осторожно, это любимое место гремучих змей!

Я отошла в сторону.

— Техасский гремучник — самая большая из американских гадюк. Но они редко жалят выше щиколотки. Просто не лезь на камни или хотя бы смотри, куда ставишь руки. Вот! — Он поднял камушек и постучал по ближайшему валуну, будто в дверь. — Они избегают человека. И еще скорпионы. Вытряхивай обувь, особенно на улице.

Я внимательно посмотрела на этого веснушчатого худышку. Зачем он меня пугает? Видимо, хочет произвести впечатление своими познаниями. Я пошла дальше, глядя на валуны разной формы и их синие тени. Было чувство, что они обитаемы. Мальчик шел за мной по пятам.

— Кролик, — указал он на землю.

Я с трудом различила смазанные следы: два побольше, а позади один и еще один. Мальчик улыбнулся; его зубы тоже были слегка вдавлены назад, как у кролика. Такому ребенку место перед телевизором или в библиотеке, а он читает бледную пыль, как другие дети — комиксы или моя мать — карты. Жаль, что он не может прочесть в пыли мою судьбу.

— Ты глазастый!

Он улыбнулся. Ему хотелось, чтобы его заметили. Он сказал, что его зовут Дейви и он родной сын Старр. Еще есть дочь, Кароли. Двое других, Оуэн и Питер, — приемные. Ее родные дети тоже одно время жили в других семьях, пока она лечилась от алкоголизма.

Скольких же постигла такая участь? Скольких, как меня, носило волнами, точно планктон в безбрежном океане? Как непрочна связь между матерями и детьми, друзьями, родственниками! Все можно потерять намного проще, чем мы думаем.

Мы шли дальше. Дейви потянул за ветку кустарника с ярко-желтыми цветами.

— Lotus scoparius, семейство бобовых.

В каньоне подул ветер, играя серо-зеленой листвой.

— С зеленой корой — паркинсония. А то — железное дерево.

Безмолвие, неподвижная гора, белые бабочки. Травянистый запах малозмы, которую, по словам Дейви, местные индейцы использовали для ароматизации воздуха в вигвамах. Заросли плевела, еще зеленого, но уже потрескивающего, как костер.

Два ястреба с криками кружили в безоблачном небе.

Спальник украшали ковбои на мустангах, лассо и шпоры. Я лежала с расстегнутой молнией, впуская прохладу, а пухлогубая шестнадцатилетняя Кароли ростом с мать угрюмо застегивала блузку.

— Думает, что запрет меня тут, — обратилась Кароли к своему отражению в зеркале. — Как же!

За тонкой перегородкой Старр и ее хипповый дружок занимались любовью. Изголовье кровати то и дело стукало о стену. Ничего общего с ночной магией мамы и ее молодых мужчин, их шепотом в благоуханных сумерках под переборы старинной японской цитры.

— Боже всемогущий! — простонала Старр.

Губы Кароли, которая, поставив ногу на кровать, завязывала шнурки, скривились в усмешку.

— Верующим не положено говорить: «Трахай сильнее!» Им вообще не положено трахаться, но вирус греха у нее в крови.

Погляделась в зеркало, расстегнула молнию блузки еще на пару сантиметров, чтобы видна стала ямочка между грудями. Оскалила зубы и провела по ним пальцем.

Взвыл мотоцикл. Кароли распахнула москитный экран и взобралась на комод, чуть не угодив в корзинку с косметикой.

— До завтра! Окно не закрывай!

Я смотрела, как она уносится на мотоцикле по широкой лунной дороге. Телефонные столбы исчезали вдалеке, в черных, темнее неба, горах. Представила, как уезжаю еще дальше, за эту точку, и оказываюсь где-то в абсолютно новом месте.

— Если бы не вера, меня бы и на свете не было. — Старр подрезала фуру, и та наказала нас оглушительным сигналом. — Вот истинный крест! Я тогда совсем до ручки дошла, у меня уже и детей отняли!

Я сидела на переднем пассажирском сиденье «Форда Торино», Кароли сгорбилась сзади. На щиколотке у нее поблескивала цепочка — подарок Деррика, ее парня. Машина подскакивала на ухабах — Старр слишком гнала и при этом одну за другой курила «Бенсон энд Хеджес» из золотистой пачки под аккомпанемент христианского радио. Рассказывала, как раньше пила, нюхала кокаин и работала официанткой в клубе «Троп», где обслуживала посетителей топлесс.

Она не была такой красивой, как мама, и все-таки притягивала взгляды. Я еще ни у кого не видела такой фигуры. Разве что на последних страницах «Лос-Анджелес уикли», где помещали фото сдобных девиц с телефонными трубками. Ее энергия ошеломляла. Она без перебоя болтала, смеялась, поучала и курила. Интересно, какая же она тогда под кайфом…

— Скоро познакомишься с преподобным Томасом! Ты уже уверовала в Иисуса, спасителя твоей души?

Я хотела рассказать, что мы подвешивали идолов на деревьях, но передумала.

— Ничего, уверуешь. Господи, как только услышишь его проповедь, спасешься в ту же минуту!

Кароли закурила «Мальборо» и опустила окно.

— Жулик сраный… Как можно вестись на такое дерьмо?

— «Верующий в Меня, если и умрет, оживет». Так-то, мисси!

Старр даже родных детей никогда не звала по имени, только «мистер» и «мисси».

Мы ехали в соседний городок, Санленд, подобрать мне гардероб для новой жизни. Раньше мы с мамой одевались в Венис-Бич… Я еще ни разу не была в таких магазинах. Со всех сторон — кричащие цветные пятна: маджента! бирюзовый! кислотный! Мигающие лампы дневного света. Старр сунула мне полную охапку одежды и потащила за собой в примерочную, чтобы болтать дальше.

В кабинке она, извиваясь, натянула короткое полосатое платье, разгладила его на талии и повернулась боком. Полоски растянулись, облегая зад и конические груди и создавая причудливый оптический эффект. Неловко было пялиться, но и не смотреть — невозможно. Интересно, что подумает преподобный Томас, когда увидит ее в этом наряде?

Старр нахмурилась, стянула платье через голову и повесила обратно на плечики; оно медленно сжималось до первоначального размера. Ее тело в маленькой примерочной — это было чересчур. Я только и смотрела в зеркало на грудь, вываливающуюся из бюстгалтера на косточках. Посередине, как змея в камнях, прятался крестик.

— Грех — это вирус. Так говорит преподобный Томас. Страна заражена им, как гонореей. Теперь есть неизлечимая гонорея. С грехом то же самое. Все отговорки давно известны. Какая кому разница, нюхаю я кокаин или нет? Да, я хочу, чтобы всегда было клево, ну и что? Кому от этого плохо? — Она широко раскрыла глаза, и стал виден клей на накладных ресницах. — Нам плохо! И Иисусу! Потому что неправильно.

Она произнесла последнее слово негромко и нежно, как воспитательница в детском саду. Я попыталась представить, каково работать в мужском клубе, входить нагишом в комнату, битком набитую мужчинами.

Старр сунула голову в розовое платье-стрейч.

— Вирус пожирает человека изнутри и заражает все вокруг. Скорее бы ты послушала его проповедь! — Хмуро поглядела на свое отражение, повернулась спиной — платье было тесновато и задиралось. — Нет, тебе больше пойдет.

Протянула мне. Оно пахло ее тяжелыми духами, «Обсешн». Когда я разделась, Старр внимательно оглядела мое тело, словно примериваясь, купить или нет. Мое белье истерлось до дыр.

— Пора тебе носить лифчик, мисси. Слава богу, тринадцать лет! Я свой первый получила в девять. Ты же не хочешь, чтобы к тридцати они болтались до коленок?

Тринадцать?! Я потрясенно обронила с крючка ворох одежды, вспоминая прошедший год. Суд, заседания, вопросы, лекарства, соцработники… Где-то посреди всего этого мне исполнилось тринадцать. Я пересекла границу во сне, и никто не разбудил меня, чтобы шлепнуть штамп в паспорт. Тринадцать… Мысль настолько меня парализовала, что я не возразила, когда Старр захотела купить это розовое платье для церкви, два лифчика, «чтобы не болтались до коленок», упаковку трусов и еще кое-какую мелочь.

Зашли в соседний магазин за обувью. Старр сняла с витрины красные туфли на каблуках. Примерила без следка, потопала, разгладила на бедрах шорты, наклонила голову, поморщилась и поставила обратно.

— Я думала: «Кому какое дело, если я трясу сиськами у мужиков перед носом? Никого это не касается!»

— Мама, заткнись, пожалуйста! Люди смотрят!.. — прошипела Кароли.

Старр протянула мне пару розовых туфель на каблуке в тон платью. Я стала похожа на мультяшную Дейзи Дак, но Старр они понравились, и она заставила взять.

— Черт, ей кроссовки не помешали бы! — пробурчала Кароли. — У нее ничего, кроме сланцев.

Я выбрала хайкеры, надеясь, что они не очень дорогие. Старр посмотрела огорченно.

— Они… не очень тебе идут.

Змеи редко кусают выше щиколотки.

В воскресенье утром Кароли поднялась спозаранок, чем сильно меня удивила. В субботу она спала до двенадцати, а тут подхватилась в восемь и уже стояла в полной экипировке с рюкзачком за плечами.

— Ты куда?

— Как куда? Не буду же я угрохивать день на преподобного Омерзилу и его треп про кровь Агнца! — Она бросила щетку и выбежала из комнаты. — Сайонара![3]

Хлопнула сетчатая дверь.

Приняв к сведению слова Кароли, я притворилась больной. Старр просверлила меня взглядом.

— На следующей неделе никаких отговорок, мисси!

Она нарядилась в короткую белую юбку, персиковую блузку и высоченные шпильки. В нос ударил «Обсешн».

Только когда ее «Форд» вырулил на дорогу, я осмелилась одеться и сделать завтрак. Приятно было остаться одной. Вдалеке, в русле реки, ревели моторы мотоциклов. Я как раз принялась за кашу, когда из спальни, натягивая футболку, появился друг Старр. Босиком, в джинсах. Узкую грудь покрывала светлая с проседью поросль. Всклокоченные волосы, обычно убранные в хвост, были распущены. Прошаркал по коридору в туалет, помочился, смыл. Вошел в комнату и выудил сигарету из пачки на столе. На руке не хватало одного пальца целиком и фаланги другого.

Поймал мой взгляд.

— Видела, как плотники заказывают столик? «На троих, пожалуйста!» — Он поднял изувеченную руку.

По крайней мере, он себя не жалеет. Друг Старр мне, можно сказать, нравился, хотя я смущенно вспоминала доносившиеся из-за стены крики про «Бога всемогущего». Внешность его была непримечательной: худое лицо, грустные глаза, длинные седеющие волосы. Полагалось звать его дядя Рэй. Он вытащил из холодильника пиво и сбил крышку. П-ш-ш, вздохнула бутылка.

— Сбежала с шоу про Иисуса?

Он не пил, а просто заливал жидкость себе в глотку.

— Ты тоже.

— Лучше застрелиться! Скажу тебе вот что: если Бог и есть, он так облажался, что не заслуживает молитв. — Рэй громко рыгнул и улыбнулся.

Я никогда не задумывалась о Боге. У нас дома были «Сумерки богов», мировое древо. Был Олимп с его скандалами, Ариадна и Бахус, «Даная». Я слышала про Шиву, Парвати, Кали и богиню вулканов Пеле, но имя Христа оставалось при матери под строжайшим запретом. Она даже отказалась ехать на рождественский спектакль в школу, и мне пришлось проситься в машину к однокласснику.

Самым приближенным представлением о Боге было созерцание безоблачного голубого неба и сопутствующее ему некое безмолвие. Только как этому молиться?

Дядя Рэй прислонился к косяку и курил, глядя на высокое перечное дерево и свой пикап во дворе. Пиво он держал в той же руке, что и сигарету — недурное достижение для человека с тремя пальцами. Прищурился, выпустил дым сквозь сетку.

— Мечтает ее трахнуть, и все дела. На что спорим, скоро велит ей гнать меня в шею! И тогда я достану свой «смит-вессон» и кое-чему поучу засранца. Будет ему кровь Агнца!

Я выбрала из каши кусочки пастилы — сиреневые полумесяцы и зеленые листики клевера — и выложила их в ряд на краю тарелки.

— Если пожениться, это не грех.

Думала, он не услышит.

— Я уже женат, — отозвался Рэй, глядя сквозь сетку на перечное дерево, ветви которого развевались, как длинные женские волосы, и улыбнулся. — Болезнь совсем запущена.

Я раскладывала полумесяцы и клевер по очереди, съедая те, что падали в кашу.

— А где твоя жена?

— Не знаю. Не видел ее года два или три.

Он так спокойно говорил, что какая-то женщина живет с его именем и его прошлым… Мне стало дурно, захотелось ухватиться за что-то прочное. Вот какая жизнь: люди сходятся на мгновение и разъединяются волной! Вдруг я тоже вырасту и меня отнесет куда-то далеко? Мама может так и не узнать, где я, и через несколько лет просто пожмет плечами: «Не видела ее года два или три».

Мысль сразила меня, точно удар в живот. Я могу прожить годы и никогда больше ее не увидеть! Вот так запросто! Люди теряют друг друга, разжимаются в толчее руки. Вдруг я больше ее не увижу? Незрячие глаза за стеклянной стеной сухого аквариума, ее спина… Господи, о чем же я думала столько месяцев! Мне срочно нужна мама, кто-то, что прижмет меня к себе и не даст потеряться.

— Эй, ты чего? — Дядя Рэй сел рядом, пристроил сигарету на банку с пивом и взял меня за руки. — Не плачь! Что случилось? Скажи дяде Рэю!

Я лишь помотала головой. Грудь, точно бритвой, раздирали сухие всхлипы.

— Скучаешь по маме?

Я кивнула. Горло свело, как будто меня душили, выдавливая из глаз влагу. Потекло из носа. Рэй подвинул стул и обнял меня за плечи, протянул со стола салфетку. Я уткнулась ему в футболку, орошая ее слезами и соплями. Объятие было приятно. Я вдыхала запах сигарет, немытого тела, пива, древесных стружек и какой-то зелени.

Он обнимал меня, он был надежным, он не позволил бы потеряться. Говорил, что все будет хорошо, я замечательная девочка, все образуется. Немного погодя вытер мне щеки тыльной стороной ладони, приподнял за подбородок, чтобы рассмотреть лицо, откинул с глаз волосы.

— Очень по ней скучаешь, да? Она такая же хорошенькая?

Грустные и добрые глаза.

Я слабо улыбнулась.

— У меня есть фотография.

Я помчалась к себе и принесла «Пыль», последнюю мамину книгу. Ласково погладила ее изображение на задней обложке — снимок, сделанный в Биг-Сур. Огромные скалы, вырастающие из воды, прибитые к берегу коряги. В шерстяном свитере, с развевающимися на ветру волосами, она походила на Лорелею, из-за которой разбиваются корабли. Одиссею пришлось бы привязать себя к мачте.

— Ты будешь красивее, — заметил дядя Рэй.

Я вытерла нос о короткий рукав своей футболки и улыбнулась. На рынке люди останавливались посмотреть на мою маму. Не так, как на Старр, — просто любовались красотой. Наверное, удивлялись, что она покупает продукты и ест, как простые смертные. Я не могла представить, что стану такой же красивой. Я бы не посмела, слишком страшно.

— Нет.

— Еще как! Просто ты другого типа, ты милашка. А твоя мать при случае укусит. Это не плохо, я не против жесткости, но ты понимаешь, о чем я… Ради тебя мужики просто будут помирать пачками, как мухи. — Он ласково вгляделся в мое понурившееся лицо и мягко продолжил: — Слышишь меня? Чтобы пройти по улице, придется распихивать тушки!

Никто никогда мне такого не говорил. Даже если он врал, чтобы подбодрить, другим до меня и вовсе дела не было.

Полистал страницы.

— Смотри, здесь одно про тебя!

Я вырвала книгу и залилась краской. Я знала стихотворение.

Ш-ш-ш…

Астрид уснула.

Безмолвный колодец розовых губ.

Голая ножка свисает с кровати

Неконченной мыслью…

Грозди веснушек дарят надежду.

Ракушка каури — в ней шепчет

Спящая женщина…

Она читала его на вечерах, а я рисовала за столом, как будто не слышу, как будто речь не обо мне, не о моем теле, не о моих детских органах. Я терпеть не могла это стихотворение. Что она себе думает? Что я не понимаю, о чем оно? Что мне все равно, перед кем она его читает? Нет, она думала, что раз я ее дочь, то я ее собственность, и можно делать со мной все, что заблагорассудится: превратить меня в стих, выставить напоказ мои худые ноги и раковину каури, непробудившуюся женщину…

— Что с ней? — спросил он.

— Она убила любовника.

Я смотрела на маму. Ее профиль копьем вонзался мне в ребра, протыкал печень и правое легкое. С ресницы упала слеза. Я вытерла фото.

— Она в тюрьме.

Он пожал плечами. Мол, случается. Ничего хорошего, но и ничего необычного.

Я окончила восьмой класс в школе Маунт-Глисон, третьей моей школе за год. Ни с кем не сдружилась — не хотела. Обедала вместе с Дейви. Мы экзаменовали друг друга по карточкам, которые он писал. Как называется детеныш хорька? Щенок. Сколько особей в помете? От шести до девяти. Что самое знаменитое в созвездии Андромеды? Туманность Андромеды. Красивейшая звезда? Двойная гамма Андромеды. Расстояние до Земли? Два миллиона световых лет. Аномалии? В отличие от других спиральных туманностей, которые быстро от нас удаляются, Андромеда приближается со скоростью триста километров в секунду.

Мой соцработник частенько наведывался в трейлер, сидел со Старр на крыльце под горшками с паучником и старался произвести впечатление. Однажды сказал, что мать перевели в Чино, и с четверга ей разрешены посещения. Специальная служба возит детей на свидания, и я тоже поеду.

Помня о своем первом посещении тюрьмы, я боялась. Не знала, выдержу ли такое снова. Если мама по-прежнему зомби, я не вынесу. Кроме того, я боялась протянутых сквозь решетку змееподобных рук, лязганья посуды. Как мама там выживает?! Моя мама, которая ставила белые цветы в вазу льдистого стекла и часами спорила о том, хороший поэт Фрост или нет!

Я знала, как: она сидит в углу, одурманенная, слабо шепчет свои стихи, снимает катышки с одеяла. Или лежит без сознания после побоев охраны и сокамерников. Она не умела летать низко, чтобы не запеленговали.

Вдруг она не захочет меня видеть? Вдруг винит, что я ей не помогла? С того дня в тюрьме, когда она меня не узнала, прошло восемь месяцев. Размышляя об этом ночью, я даже в какой-то момент решила не ехать. Однако в пять все-таки поднялась, приняла душ и оделась.

— Никаких джинсов, ничего синего! — велела Старр накануне вечером. — Ты же хочешь оттуда выйти?

Могла бы и не напоминать. Я надела лифчик, новое розовое платье и мультяшные туфельки Дейзи Дак. Хотелось показать матери, что я повзрослела.

Микроавтобус прибыл в семь. Старр вышла в халате подписать бумаги. Водитель пялился на нее с раскрытым ртом. Внутри оказался один мальчик. Я села перед ним, тоже у окна. По дороге подобрали еще троих.

День выдался облачным. Июньский туман. На ветровое стекло оседали капельки влаги. Шоссе просматривалось не дальше следующей эстакады. Она появлялась из тумана и снова исчезала. Мир создавал и уничтожал сам себя. Меня укачало, и я открыла окно. Ехали долго. Городки, городки. Если бы только знать, какая она теперь… Я не представляла маму в тюрьме. Она не курит и не жует зубочистки. Не говорит «сука» и «дерьмо». Она знает четыре языка, цитирует Т. С. Элиота, Дилана Томаса и пьет из фарфоровой чашки лапсанг сушонг. Она ни разу не была в «Макдоналдсе». Она жила в Париже и Амстердаме, Фрайбурге и на Мартинике. Мама в тюрьме? Невозможно!

Свернули с шоссе в сторону Чино и двинулись на юг. Я старалась запомнить дорогу, чтобы снова найти ее в своих снах. Проезжали по красивым и не очень красивым городкам, новым участкам под застройку вперемешку со складами пиломатериалов и пунктами проката сельхозтехники. Началась настоящая деревня без указателей на дороге, только поля, молокозаводы и запах навоза.

Справа показался большой комплекс.

— Оно? — спросила я у соседки.

— Нет, это ДИК.

Я непонимающе подняла голову.

— Детская исправительная колония.

Мрачно проводили ее взглядами. Мы тоже могли оказаться там, за колючей проволокой. Мимо мужской тюрьмы, построенной в поле на некотором удалении от шоссе, проехали в гробовом молчании. Наконец автобус свернул на новую асфальтовую дорогу, проехал мимо магазинчика, где упаковка «Будвайзера» стоила 5.99. Я старательно все запоминала. Теперь я увидела тюрьму: трубы, водонапорная башня, сторожевая вышка, обшитая алюминием, как трейлер Старр. Низкие кирпичные строения были поставлены на приличном расстоянии друг от друга и окружены деревьями, кустами роз и бесконечными зелеными газонами. Если бы не вышки и колючая проволока, комплекс сошел бы за среднюю школу в пригороде.

На деревьях хрипло каркали вороны. Казалось, они раздирают что-то на куски, не от голода, а ради развлечения. Мы по одному прошли через вышку и зарегистрировались. Охрана обыскала рюкзаки и пропустила нас через металлодетектор. У одной девочки забрали сверток. Подарки запрещены, их надо посылать почтой, не чаще четырех раз в год. Позади с грохотом захлопнулась дверь. Мы вздрогнули. Теперь мы тоже за решеткой.

Мне велели ждать под деревом у оранжевого деревянного стола со скамьей. После тряской дороги все еще мутило. Я волновалась. Узнаю ли я маму? Я дрожала, жалея, что не захватила свитер. Что она подумает обо мне, в лифчике и на каблуках?

За решеткой, отделяющей двор для свиданий, толкались женщины — преступницы с масками вместо лиц. Выкрикивали непристойные шутки. Одна свистнула мне и высунула язык между пальцев. Другие загоготали и все никак не унимались. Вороны!

Во двор приводили матерей в джинсах, футболках, серых свитерах и спортивных костюмах. Я увидела мать. Она дожидалась своей очереди в простом джинсовом платье с пуговицами на груди. На ней этот синий цвет был красив, как песня. Какой-то горе-парикмахер неловко обкорнал по шею белые волосы, но голубые глаза оставались чистыми, как высокая нота на скрипке. Я еще никогда не видела ее такой красивой. Я встала и ждала, трепеща от волнения. Колени подгибались. Она подошла и прижала меня к себе.

Ее прикосновение, ее руки после долгих месяцев!.. Я спрятала лицо у нее на груди, а она целовала меня и вдыхала аромат волос. Теперь она пахла не фиалками, а стиральным порошком. Взяла мое лицо в ладони и все целовала и целовала, вытирая мне слезы сильными большими пальцами.

Я жадно пила ее глазами: лицо, голос, квадратные передние зубы и немного развернутые вторые, ямочка на левой щеке, полуулыбка, чудесные голубые глаза со светлыми крапинками, точно новые галактики, упругие очертания лица. Совсем не похоже, что она сидит в тюрьме — скорее, что минуту назад вышла из магазина в Венис-Бич с книгой под мышкой и направляется в прибрежное кафе.

Она потянула меня на скамью за стол и прошептала:

— Не плачь, мы не плачем. Мы викинги, помнишь?

Я кивнула, а слезы сами капали на оранжевую виниловую поверхность, где кто-то нацарапал: «Лоис с Восемнадцатой улицы — коза».

Женщина на цементном дворе за ограждением свистнула и что-то крикнула. Мама подняла голову и посмотрела на нее в упор, точно ударила. Женщина запнулась на полуслове и поспешно отвернулась, как будто это не она сказала.

— Какая ты красивая! — Я касалась ее волос, воротника, щеки — совсем не мягкой, как в моем сне.

— Тюрьма мне подходит. Здесь не лицемерят. Или ты убьешь, или тебя, и все это понимают.

— Я так по тебе скучала!

Она обняла меня за плечи, коснулась моего лба и поцеловала в висок.

— Меня так просто не запрешь, я выйду, найду способ. Обещаю! Однажды ты выглянешь в окошко — а там я.

Я смотрела на ее решительное лицо, выступающие скулы, уверенные глаза.

— Ты не сердишься?

Она отстранила меня, чтобы лучше рассмотреть, положила руки мне на плечи.

— На что?

Что я плохо врала… Я не посмела сказать это вслух.

Она снова меня обняла. Хотелось навечно остаться в этих руках. Ограбить банк и сесть в тюрьму, чтобы быть вместе. Свернуться калачиком у нее на коленях, раствориться в ее теле, стать ее ресницей, сосудиком на бедре, родинкой на шее.

— Здесь ужасно? Они тебя обижают?

— Я их обижаю больше.

Я поняла, что она улыбается, хотя видела только джинсовую материю и руку, все еще хранящую следы загара. Немного повернула голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Да, знакомая полуулыбка, уголок рта изогнут маленькой запятой. Коснулась ее губ. Она поцеловала мне пальцы.

— Сначала посадили за бумажки. Я сказала, что лучше мыть туалеты, чем печатать их бюрократическую блевотину. Им все равно. Теперь я в группе по уборке территории. Подметаю, пропалываю. Конечно, только внутри. Меня считают неопасной. Представляешь? Я не намерена давать уроки их неграмотным, учить писать или как-то иначе поддерживать систему. Служить им я не буду! — Она уткнулась носом в мои волосы. — Ты пахнешь хлебом. И еще клевером и мускатным орехом. Хочу хорошенько запомнить тебя в этом прискорбно оптимистичном розовом платье и лакированных туфельках, как у подружки невесты или девчонки на выпускном вечере. Без сомнений, идея твоей приемной матери. Розовый… Верх банальности!

Я рассказала ей про Старр, дядю Рэя, детей, кроссовые мотоциклы, паркинсонию и железное дерево, цвет валунов в русле реки, гору и ястребов. И про вирус греха. Было так радостно слышать ее смех.

— Пришли мне рисунки! Ты всегда рисовала лучше, чем писала. Наверное, только этим объясняется твое молчание все эти месяцы.

Я и не знала, что можно писать…

— Ты же мне не писала.

— Ты не получала моих писем? — Улыбка исчезла, лицо осунулось, превратилось в маску, как у женщин за забором. — Скажи свой адрес, стану писать напрямую, а не через соцслужбу. Моя ошибка. Ничего, впредь будем умнее! — В глазах вновь засверкал огонь. — Мы их перехитрим, ma petite[4].

Я не знала адрес, и тогда она продиктовала свой, заставила повторить несколько раз. Сознание взбунтовалось против такого адреса мамы: Ингрид Магнуссен, заключенная В99235, калифорнийское казенное учреждение для женщин, Корона-Фронтера.

— Где бы ты ни была, пиши хотя бы раз в неделю! Или присылай рисунки. Видит бог, визуальная стимуляция здесь оставляет желать лучшего. Особенно интересно посмотреть на эту бывшую танцовщицу-топлесс и дядюшку Эрни, нашего неуклюжего плотника[5].

Я была задета. Дядя Рэй помог мне в трудную минуту. И ведь она его совсем не знает!

— Его зовут Рэй. Он хороший.

— Вот как… Держись от него подальше, особенно если он такой хороший.

Но она была здесь, а я там. У меня появился друг, и она не могла его отнять.

— Я все время о тебе думаю, — продолжала мама. — Особенно по ночам. Когда все спят и в тюрьме тихо, представляю, что вижу тебя, устанавливаю связь. Ты слышишь, как я тебя зову, чувствуешь мое присутствие?

Она потеребила между пальцев прядь моих волос, вытянула ее вдоль руки посмотреть длину. Доходило до локтя.

Я на самом деле чувствовала, это правда. Слышала, как она меня звала: «Астрид! Ты спишь?»

— Да, поздно ночью. Ты совсем не спишь!

Она поцеловала меня в пробор.

— Ты тоже. А теперь расскажи-ка побольше о себе, я хочу знать все!

Неожиданно… Прежде она никогда мною не интересовалась. Долгие одинаковые дни вернули ее мне, напомнили, что где-то там у нее есть дочь. Солнце поднималось выше, и туман в воздухе горел, точно бумажный фонарик.

Глава 6

В следующее воскресенье я проспала из-за сладкого сна про маму. Мы шли по кипарисовой аллее в Арле между могил и полевых цветов. Она сбежала из тюрьмы — косила газон перед зданием и незаметно вышла за территорию. Арль состоял из густых теней и медового солнца, римских развалин и нашей маленькой пенсии. Если бы я не стремилась продлить этот сон, не жаждала подсолнухов Арля, то встала бы, когда мальчишки сбежали к реке.

А теперь приходилось сидеть на переднем сиденье «Торино». Сзади постанывала Кароли. Прошлой ночью они с друзьями ширялись, и у нее раскалывалась голова. Старр тоже застукала ее в постели. По радио крутили Эмми Грант, Старр подпевала. Ее волосы были собраны в лохматую ракушку, как у Брижит Бардо, в ушах болтались длинные сережки. Судя по виду, собиралась она в бар, а не в храм Ассамблеи Христовой Истины.

— Вот дерьмо, — прошептала мне на ухо приемная сестра, когда мы вслед за матерью входили в церковь. — Полжизни за метаквалон!

Храм располагался в бетонном здании с линолеумом на полу и высокими матовыми стеклами вместо витражей. В центре возвышался современный крест рыжего дерева, и какая-то женщина с пышной прической играла на органе. Мы уселись на складные белые стулья: слева Кароли, с темным от головной боли и дурного настроения лицом, у прохода — подпрыгивающая от возбуждения Старр. Из-под короткой юбки был виден плотный верх колготок.

Орган зазвучал громче, и к кафедре вышел мужчина в темном костюме и начищенных черных туфлях, как у бизнесмена. Я ожидала чего-то вроде академической мантии. Короткие на косой пробор каштановые волосы масляно блестели под цветными лампочками. Старр выпрямилась, надеясь, что ее заметят.

Как ни странно, у проповедника обнаружился дефект речи — он забавно смягчал «л», отчего выходило «Господь пришель» вместо «пришел».

— И нас, мертвых по преступлениям, оживил со Христом — благодатью вы спасены, — и воскресил с Ним, и посадил на небесах… во Христе Иисусе.

Воздел руки, точно приподнимая слушателей. Язык у него был подвешен хорошо. Он знал, когда повысить голос, а когда шептать. Смолк, очевидно, готовясь к коронной фразе. Я рассматривала большие горящие глаза, маленький приплюснутый нос и рот с тонкими губами, широкий, как у куклы из «Маппет-шоу», так что казалось, что раскрывается вся голова.

— Да, мы тоже можем ожить, даже если погибаем от вируса греха…

Кароли нарочно скрипнула стулом. Старр шлепнула ее по руке, пихнула меня локтем и указала глазами на преподобного, словно было на что смотреть.

Преподобный Томас завел историю о парне из шестидесятых, который думал, что сам может выбрать свою дорогу, если она не мешает другим:

— Он познакомился с гуру, который велел искать истину внутри себя. — Проповедник сделал паузу и улыбнулся, как будто идея истины внутри себя была абсурдной и смехотворной, этакий предупредительный красный сигнал погибели. — Мол, мы сами решаем, что есть истина.

Преподобный снова улыбнулся, и я поняла, что он всегда делает паузу и улыбается, когда говорит о том, чего не одобряет. Как человек, который прищемляет вам пальцы дверью и при этом мило беседует.

— О, в то время он был отнюдь не одинок в своей философии! — продолжал преподобный Томас, сияя круглыми, как пуговицы, глазами. — «Живи как заблагорассудится, — твердили все вокруг. — Что хочешь, то и хорошо, потому что ты так хочешь. Бога нет, смерти нет, есть только удовольствия». — При слове «удовольствия» он улыбнулся, точно это нечто безобразное, омерзительное и ему жаль любого, кто по слабости своей ими дорожит. — А если кто-нибудь заговаривал об ответственности и последствиях, его поднимали на смех. «Не парься, чувак!» Да, молодой человек, сам того не желая, подхватил смертельный вирус. Тот проник в его сердце, усыпил совесть, заглушил доводы рассудка. — Преподобный прямо-таки лучился радостью. — И спустя какое-то время он уже не видел разницы между добром и злом.

Что же удивительного, что паренек стал убийцей из мэнсоновской секты?

Теперь я откинулась на стуле, как и Кароли. Меня мутило от духо́в Старр и шипения преподобного.

По счастью, в тюрьме молодому человеку было откровение. Он осознал, что пал жертвой повальной эпидемии греха, и с помощью товарища открыл для себя Господа и Его животворящую кровь. Теперь он проповедует заключенным и поддерживает отчаявшихся. Хотя парень провел за решеткой четверть века и никогда не выйдет на свободу, в его жизни есть смысл — помогать другим и нести Благую весть тем, кто никогда не заглядывал дальше своих сиюминутных желаний. Он спасся, возродился в Господе и стал новым человеком.

Я без труда вообразила в тюрьме безжалостного убийцу с извращенным мышлением и последующее чудо. Воссиял божественный свет, и паренек увидел всю чудовищность своего преступления, понял, что зря погубил жизнь и превратился в монстра. Живо представилась его агония. Он запросто мог покончить с собой. Наверное, был очень к этому близок. Но забрезжил луч надежды, что можно жить иначе, что в нашем существовании все-таки есть смысл. Он стал молиться, и Святой Дух вошел в его сердце.

И вот теперь, вместо того чтобы прозябать долгие годы ходячим трупом, он обрел смысл жизни и нес свет в сердце своем. Это я понимала. В это я верила.

— Есть средство против эпидемии смертельного вируса, уничтожающего самою нашу суть. — Преподобный Томас протянул руки, точно хотел нас обнять. — Действенная вакцина против разрушительной инфекции в человеческом сердце. Но сперва нужно осознать опасность, признать серьезность диагноза, согласиться, что, потакая желаниям и нарушая заповеди, мы заразились смертельной чумой. Нужно принять свою ответственность перед силами небесными и собственную слабость.

Меня захлестнули воспоминания, которые я долгие месяцы держала на расстоянии: день, когда я позвонила Барри и повесила трубку. Я отчетливо помнила, как кладу трубку, чувствовала в руке ее тяжесть. Моя ответственность. Инфекция.

— Чтобы побороть заразу в душе, нужны антитела Христа. А те, кто решает служить себе, а не Отцу нашему Небесному, ощутят всю тяжесть ужасных последствий.

История перестала быть отвлеченной. Преподобный Томас говорил правду. Я подхватила смертельный вирус, мои руки в крови! Я думала о своей красивой матери в тесной камере. Ее жизнь остановилась. Она, совсем как тот парень из коммуны Мэнсона, не верила ни во что, кроме себя, — ни в какой высший закон, ни в какую мораль. Думала, что ее желания оправдывают все, даже убийство. Она не прибегала к аргументу «кому от этого плохо», у нее просто не было совести. «Не буду служить» — слова Стивена Дедала из «Портрета художника в юности»… Но это же и есть грехопадение, происки сатаны! Сатана отказывается служить.

Из хора вышла вперед пожилая женщина и запела: «Он пролил за меня Свою кровь на Голгофе»… Петь она умела. Слезы катились у меня по лицу. Наши души, мамина и моя, умирают. Вот если бы у нас был Бог, Иисус, кто-то, в кого можно верить, мы еще могли бы спастись и начать новую жизнь.

В июле меня покрестили в Ассамблее Христовой Истины. Мне даже было все равно, что проводил церемонию преподобный Томас, этот лицемер, который, поднимаясь за Старр по лестнице, раздевал ее глазами. Я зажмурилась, и он окунул меня в квадратном бассейне за зданием церкви. В носу защипало от хлорки. Я жаждала, чтобы Дух Святой вошел в меня и смыл скверну, хотела следовать Божьим заповедям. Я уже знала, куда приводит жизнь по своему разумению.

А потом праздновали крещение в местной кафешке — первый в жизни праздник в мою честь. Старр презентовала мне Библию в белом переплете из искусственной кожи, где отдельные абзацы были выделены красным. От Кароли и мальчиков я получила упаковку почтовой бумаги с изображением голубки, которая держала в клюве ленту с надписью «Хвали Господа». Я подозревала, что бумагу тоже выбрала Старр. Дядя Рэй подарил золотой крестик на цепочке, хотя считал, что я совсем спятила.

— Как ты веришь в это дерьмо? — прошептал он мне на ухо, помогая застегнуть цепочку.

Я приподняла волосы, чтобы ему было удобнее, и тихо ответила:

— Нужно же во что-то верить.

Теплая тяжелая рука коснулась шеи. Я смотрела в его доброе простое лицо, карие глаза и вдруг поняла, почувствовала, что ему хочется меня поцеловать. Он покраснел и отвернулся.

Дорогая Астрид!

ТЫ СОШЛА С УМА?! Я запрещаю тебе: 1) принимать крещение, 2) называть себя христианкой и 3) писать мне на этой идиотской бумаге. Ты не будешь подписываться «возрожденная во Христе»! Или ты не знаешь, что Бог мертв? Умер сто лет назад, потерял интерес к миру, ушел играть в гольф. Я воспитывала в тебе чувство собственного достоинства, а ты объявляешь, что отказываешься от всего ради какого-то Иисуса с рождественской открытки? Было бы смешно, если бы не было так отчаянно грустно.

И не смей просить меня принять Иисуса спасителем и омыть душу в крови Агнца. Не надейся ни на какое мое духовное перерождение! Я НИ О ЧЕМ не жалею. Любая хоть сколько-нибудь уважающая себя женщина поступила бы так же.

Природа зла и добра на все века останется одним из наиболее интригующих вопросов философии наряду с самим вопросом человеческого существования. Я не против, что ты решила над ними задуматься, я только против твоего подхода, отказа от разума. Если быть целеустремленным, быть центром собственной вселенной и жить по своим правилам — зло, то каждый художник, философ и самостоятельно мыслящий человек — зол. Потому что мы осмеливаемся смотреть своими глазами, а не изрыгать шаблонные фразы, позаимствованные у так называемых Отцов. Видеть самостоятельно значит похитить огонь у богов. Это предназначение человечества, двигатель нашей цивилизации.

Мои поздравления, Ева!

Мама.

Я молилась о ее духовном перерождении. Она убила человека, потому что он ее унизил, поколебал ее образ Валькирии, безупречной девы-воительницы, обнажил ее слабость и желание любви. И она отомстила. Я написала ей, что оправдывать себя легко и что она так поступила, потому что чувствовала себя жертвой. Если бы она на самом деле была сильной, то перетерпела бы унижение. Только Иисус наделяет нас силой противостоять греховному искушению.

В ответ она процитировала Люцифера из «Потерянного рая» Мильтона:

Что из того, что мы побеждены?

По-прежнему непобедимы воля

С обдуманною жаждою отмщенья

И ненависть бесстрашная, и дух,

Не знающий вовеки примиренья[6].

Дядя Рэй учил меня шахматам по книжке «Уроки игры от Бобби Фишера». Сам он выучился еще во Вьетнаме.

— Надо было как-то убить время, — пояснил он, тронув пальцами заостренный верх белой пешки.

Он сам вырезал фигуры: вьетнамских королей, Будд вместо слонов, коней с точеными мордами и причесанными гривами. Трудно было вообразить, сколько месяцев он терпеливо выстругивал их швейцарским складным ножом под разрывы снарядов.

Мне нравилась упорядоченность игры, холодный расчет, удовольствие размышления. Мы играли почти все вечера, когда Старр уезжала на собрания анонимных алкоголиков или кокаинистов или в группу по изучению Библии, а мальчишки смотрели телевизор. Дядя Рэй клал на ручку кресла трубку с травкой и курил, пока я обдумывала ход.

В тот вечер мальчики смотрели документальный фильм о животных. Самый младший, Оуэн, сосал большой палец, держа в руках мягкого игрушечного жирафа, а Питер накручивал на палец прядь волос. Дейви пояснял братьям происходящее на экране:

— Это Смоки, альфа-самец.

Свет от телевизора отражался в стеклах его очков.

Дядя Рэй смотрел на меня так, что сердце мое раскрывалось, точно лунный цветок. Я чувствовала его взгляд у себя на лице, шее, волосах, рассыпавшихся по плечам и меняющих цвет от картинки в телевизоре. Показывали снежные просторы и охотящихся парами волков со странными желтыми глазами. Я ощущала себя непроявленной фотографией — мой образ постепенно проступал под его взглядом.

Волки вцепились в шею оленю, сбили его с ног.

— Не надо! — Оуэн крепче сжал жирафа с разорванной шеей.

— Закон природы, — заметил Дейви.

— Полюбуйся! — указал Рэй слоном на экран. — Если бы Бог спас оленя, волк умер бы с голоду. Почему Он должен отдавать предпочтение одному человеку перед другим?

Рэй так до конца и не смирился с моим крещением.

— Хорошие страдают точно так же, как плохие. Можно быть святым-пресвятым и все равно подхватить чертову заразу или стать на противопехотную мину.

— Хоть какая-то опора, — отозвалась я, двигая крестик по цепочке. — Компас и карта.

— А что, если Бога нет?

— Тогда притворяешься, что есть, — разницы никакой.

Он потягивал трубку, наполняя комнату вонючим дымом. Я смотрела на доску.

— А что говорит твоя мать?

— «Более достойно — царить в Аду, чем быть слугою в Небе»[7].

— Вот это по мне!

Я не стала уточнять, что она зовет его дядюшкой Эрни. В сетчатую дверь доносилась песня сверчков. Я откинула волосы и пошла слоном на b6, угрожая его коню. Он смотрел на мою голую руку, плечо, губы, и я расцветала при мысли, что впервые в жизни кто-то находит меня красивой. Я не считала это преступлением перед Иисусом — все хотят чувствовать себя любимыми.

Под колесами захрустел гравий, «Торино» Старр въехал во двор. Раньше обычного. Я расстроилась. Рэй обращал на меня внимание, только когда ее не было дома, в остальное время я оставалась ребенком, как все. И что так рано? Обычно она до одиннадцати пила кофе с алкоголиками или обсуждала со старушками в церкви тринадцатый стих двадцатой главы Евангелия от Матфея.

— Вот дерьмо! — Дядя Рэй быстро убрал травку и трубку, и в ту же секунду сетчатая дверь распахнулась и громко щелкнула электрическая мухобойка.

Старр на секунду застыла у двери, оглядывая комнату. Мальчишки на диване завороженно глядели на экран. На ее лице появилось смущение, словно она сама не поняла, почему вернулась в неурочный час. Она уронила ключи, подняла их под взглядом дяди Рэя. Грудь чуть не вывалилась из глубокого овального выреза платья.

Улыбнулась, скинула туфли, устроилась на подлокотнике кресла и поцеловала Рэя, лизнув ему ухо.

— Отменили? — спросил он.

Была моя очередь ходить, но он не обращал внимания.

Она прижалась к его плечу, уперлась грудью ему в шею.

— Просто надоело слушать их нытье, все эти треклятые истории. — Она взяла в руки моего белого коня. — Обожаю шахматы! Почему ты меня не научишь, Рэй, детка?

— Я пытался, — проворковал он, поворачивая голову и целуя ее в грудь прямо у меня на глазах. — Не помнишь? Ты взбесилась и перевернула доску. — Он отобрал у нее коня и вернул его на е5.

— Тогда я пила.

— Могут ли белые взять черных за один ход? — повторил он вопрос из книги Бобби Фишера.

— Всего за один? — Она щекотала ему нос прядью волос. — Как-то не очень весело!

Я пошла резной фигуркой на f3:

— Мат.

Они целовались, а потом она велела мальчикам заканчивать и идти в постель, а сама увлекла дядю Рэя в спальню.

Всю ночь, лежа в спальнике с брыкающимися мустангами и лассо, я слышала смех и стук их кровати о стену. И думала, ревнуют ли родные дочери своих матерей и отцов, противно ли им, когда отцы целуют матерей, мнут им грудь. Сжала собственную маленькую грудь, горячую из-за спальника, и представила, какой она покажется чьей-то руке, представила, что у меня такое тело, как у Старр. Она была существом другого биологического вида: тонкая талия, круглые, как грейпфрут, груди и такой же круглый зад. Я вообразила, как раздеваюсь и мужчина смотрит на меня, как дядя Рэй — на нее.

До чего же жарко… Я расстегнула молнию, вытянулась сверху на горячей фланели.

Она даже ничего не скрывает, совсем не по-христиански. Всегда самые коротенькие шорты, обтягивающие блузки, джинсы, врезающиеся в лобок. Хотелось, чтобы и меня так желали, касались меня, как дядя Рэй — ее, как Барри — моей мамы.

Жаль, что Кароли не было дома. Она бы отпускала шуточки по поводу скрипящей кровати или дяди Рэя. «Того и гляди кондрашка хватит — все-таки почти пятьдесят, господи ты боже мой, если не помрет от натуги, считай, повезло! Они познакомились в клубе, когда Старр еще работала официанткой, а в такие места одни извращенцы и ходят!» Но Кароли по ночам пропадала. Вылезала в окно, как только Старр желала нам спокойной ночи, и отправлялась к друзьям на реку. Она никогда меня с собой не звала, и это задевало, хотя ее друзья мне все равно не нравились — злобно смеющиеся девчонки и неуклюжие хвастливые парни с бритыми головами.

Я вытащила руки из рукавов и потрогала под рубашкой кожу: волосы на ногах, гладкую внутреннюю поверхность бедер и влажное, резко пахнущее интимное место. Я трогала складки и представляла, как грубая рука, на которой не хватает пальцев, касается потайных закоулков моего тела. По другую сторону тонкой перегородки снова стукнула кровать.

Мать прислала список для чтения на лето — четыреста наименований: Колетт, Чинуа Ачебе, Мисима, Достоевский, Анаис Нин, Д. Г. Лоуренс, Генри Миллер… Я представила, как она лежит в кровати и перекатывает на языке их круглые, как бусины четок, имена. Старр порой возила нас в библиотеку. Ждала в машине и давала на все десять минут, грозя уехать без нас, если замешкаемся.

— Единственная книга, которая мне нужна, у меня уже есть, мисси!

Мы с Дейви сломя голову хватали книги, как на рождественской распродаже, а Питер и Оуэн с тоской крутились вокруг дедушки, который читал детям рассказы. Раньше, когда Рэй сидел дома, было лучше — он выбрасывал нас у библиотеки, шел пропустить пивка и возвращался через час или два. Малыши все это время слушали сказки.

Теперь Рэй плотничал в районе новой застройки. Я уже привыкла, что он всегда дома, и скучала. Это было его первое постоянное место с тех пор, как он работал учителем труда в средней школе в Санленде. Он повздорил с директором из-за того, что не встал на собрании, когда повторяли Клятву верности.

— Я воевал в гребаном Вьетнаме и получил «Пурпурное сердце» за ранение. А что сделал этот университетский говнюк? Герой хренов!

Его новый шеф жил в Мэриленде и плевал на Клятвы верности. Рэй получил место через знакомого. А мне в самый разгар лета пришлось целыми днями просиживать в трейлере, глядя, как Старр вяжет гигантский плед, на который точно пролилась радуга. Я читала и рисовала карандашом. Потом Рэй купил мне детский набор акварели, и я начала рисовать красками. Попытки обратить маму к Иисусу я оставила. Видимо, ей нужно самой к этому прийти. Все по воле Бога, как с Дмитрием в «Братьях Карамазовых» из ее списка для чтения.

Вместо писем я слала маме карандашные и акварельные рисунки: Старр в шортах и на каблуках поливает из шланга герань; Рэй с пивом любуется с крыльца закатом; мальчишки теплым ласковым вечером вспугнули фонариком сыча; комплект шахматных фигур; Рэй смотрит на доску, подперев кулаком подбородок; паркинсония в прохладные утренние часы; гремучая змея вытянулась на камне.

В то лето я рисовала для всех. Ящериц — для Питера, детей на белых жирафах и единорогах — для Оуэна, хищных беркутов, красноплечих канюков, соколов и кактусовых сычей, на дереве и в полете, — для Дейви, по фотографиям в журналах. Нарисовала оплечный портрет Кароли для ее парня и кое-что для Старр, в основном ангелочков и Иисуса, идущего по воде, а также ее саму в разных позах, в купальном костюме, в стиле послевоенных плакатов.

Дядя Рэй попросил нарисовать его машину, старенький изумрудный «Форд» с наклейкой «Охранное предприятие „Смит-Вессон“» на бампере. Я нарисовала его ясным утром на фоне гор: аквамарин, оранжево-розовый и голубой.

Лето достигло апогея, когда подули как никогда сильные Санта-Ана. Пожары перекинулись через хребет и опалили склоны. Всего в миле от нас, а не где-то там на горизонте, как было в городе. В верховье реки тлели тысячи акров. Упакованные вещи лежали наготове в пикапе Рэя и багажнике «Торино». Ветра задували, точно ураган, площадь горения исчислялась квадратными милями, а в городе передавали сообщения о погромах. Дядя Рэй завел привычку после работы чистить на веранде оружие — пепел от пожаров тонким слоем облеплял все вокруг. Однажды он протянул мне маленькую «беретту», которая смотрелась в руке как игрушечная.

— Хочешь пострелять?

— Конечно!

Он не разрешал мальчишкам трогать оружие. Старр терпеть не могла пушки, хотя теперь, услышав про беспорядки, перестала пилить его на этот счет. Он взял баллончик с зеленой краской, нарисовал на доске человечка и, забавы ради, — телевизор у него в руках. Прислонил доску к олеандру на другом конце двора.

— Спер твой телик, Астрид! Пришей его!

Стрелять из маленькой «беретты» двадцать второго калибра было весело. Я попала четыре раза из девяти. Чтобы не путаться, Рэй заклеивал старые дырки лентой. В конце концов дал попробовать все: винтовку, короткоствольный полицейский «смит-вессон» тридцать восьмого калибра и даже помповый дробовик. Больше всего мне понравилась «беретта», хотя Рэй заявил, что «смит-вессон» лучше по «убойной силе». Он вкладывал его мне в руки, учил, как целиться и нажимать на спусковой крючок. «Смит и вессон» оказался самым заковыристым — надо обязательно держать на вытянутых руках, иначе из-за сильной отдачи врежет по лицу.

У каждого оружия было свое предназначение, как у молотка или отвертки. Винтовка — для охоты, «беретта» — для потенциально опасных ситуаций в баре, на свидании или при встрече со своим бывшим. Рэй называл все это «близкой пальбой». Дробовик — для охраны дома.

— Назад, внучата! — по-стариковски хрипел он, и мы прятались у него за спиной, а он поливал дробью олеандры.

А «смит-вессон»?

— Тридцать восьмой калибр — только для одного: убить любовника!

Я воображала себя девушкой в израильской армии, в шортах, на горячем ветру, с пистолетом в вытянутых руках. Непривычно было ощущать на себе взгляд Рэя. Я не могла полностью сосредоточиться на мишени. Его глаза отвлекали меня от банки с колой, в которую я целилась.

Вот что значит быть красивой, думала я. Вот что чувствовала мама! Глаза, сбивающие тебя с траектории полета. Я одновременно сосредоточивалась на мишени и ощущала свои босые ступни на пыльном дворе, крепнущие ноги, грудь в новом лифчике, длинные загорелые руки, белые волосы на горячем ветру. Я чувствовала, что красива и в то же время — что мне помешали. Не привыкла к таким сложностям.

Глава 7

В ноябре с его синими сумерками и золотистыми от солнечных лучей валунами мне исполнилось четырнадцать. Старр закатила вечеринку с клоунскими колпаками, серпантином и пригласила парня Кароли и даже моего соцработника, пикового валета. Был магазинный торт с фигуркой гавайской танцовщицы в дикарской юбочке и моим именем синими буквами, и все пели «С днем рожденья тебя!». На торте стояла толстая свеча, которая никак не гасла, так что желание мое не сбылось. А загадывала я, чтобы всегда было так, как сейчас: жизнь — праздник в мою честь.

Кароли купила мне зеркальце для косметички, а Оуэн и Питер подарили ящерицу в банке с ленточкой. От Дейви я получила большой лист картона, на котором он лентой приклеил помет разных животных и рядом отпечатанные на ксероксе образцы их следов с аккуратными надписями. Старр презентовала зеленый тянущийся свитер, а соцработник вручил набор заколок для волос со стразами.

Последним я открыла подарок Рэя. Осторожно развернула бумагу и увидела резное дерево с мозаичным лунным цветком ар-нуво, как на обложке первой маминой книги. Шкатулка для драгоценностей. Пахло свежей стружкой. Я провела пальцами по цветку, представляя, как Рэй вырезал сложные детали, подгонял их так тщательно, что совершенно не заметны стыки. Наверное, мастерил по ночам, когда я спала. Я боялась показать, как сильно она мне понравилась, и просто сказала «спасибо». Надеялась, что он сам все поймет.

Начались дожди, и двор превратился в глубокое месиво. Река поднялась. На месте сухой земли с валунами и чапаррелем по широченному руслу несся грязный поток цвета кофе с молоком. Часть обожженных горных склонов с гулом обвалилась. Я и не представляла, что может так лить! Мы только и делали, что подставляли под дыры в потолке кастрюли, коробки и банки, выплескивая накапавшее во двор.

После семилетней засухи долгожданный дождь выдали оптом. Лило без передыха все рождественские праздники. Мы томились в трейлере. Мальчишки играли с нинтендо и в дорожные гонки и в сотый раз смотрели двухсерийный фильм «Нэшнл джиографик» про торнадо.

Я целыми днями качалась на качелях на веранде, смотрела на пелену дождя и слушала, как барабанит вода по металлической крыше, как стекает к реке, где переворачиваются валуны, с корнем вырываются деревья и плывут, сталкиваясь, точно кегли для боулинга. Все приобрело бледный серовато-коричневый оттенок, как старая фотография.

Когда краски блекли и мне было одиноко, я вспоминала Христа. Он знает, о чем я думаю, знает все. Хотя я Его не вижу и не чувствую, Он позаботится, чтобы я не упала, чтобы меня не смыло потоком. Иногда я раскладывала Таро, но там не было ничего нового — те же Мечи, Луна, Повешенный и горящая Башня с короной и падающими людьми. Иногда, когда Рэй оставался дома, мы играли в шахматы. Он курил травку или учил меня в сарае за верстаком мастерить простенькие поделки вроде скворечника или рамки для фотографий. Иногда разговаривали на веранде под аккомпанемент приглушенных дождем звуковых эффектов видеоигр, «Двойного дракона» и «Заксон». Рэй облокачивался о столб веранды, а я устраивалась на диване-качалке.

Однажды он вышел и долго курил трубку, прислонившись плечом к столбу и хмуро глядя куда-то в сторону. Он был не в духе.

— Думаешь иногда об отце? — спросил Рэй.

— Я его не помню. Мне было два, когда он ушел. Или мама его бросила. Не знаю.

— Она тебе о нем рассказывала?

Мой отец — силуэт, образ, сотканный из неизвестности, фигура из дождя.

— Если я спрашивала, она говорила: «У тебя не было отца. Я твой отец, ты выскочила у меня изо лба, как Афина».

Рэй грустно рассмеялся.

— Ну и характер!

— Однажды я наткнулась на свое свидетельство о рождении. Отец: Андерс, Клаус; второго имени нет; место рождения — Копенгаген, Дания; проживает в Венис-Бич, Калифорния. Ему сейчас, наверное, пятьдесят четыре.

Больше, чем Рэю.

Грянул гром, хотя из-за туч молнии видно не было. Диван поскрипывал, а я думала об отце, Клаусе Андерсе, без второго имени. Я как-то нашла его полароидную фотографию в маминой книге «Ветру навстречу». Они сидели рядом в кафе у океана вместе с целой компанией, и у всех был такой вид, словно они только что с пляжа — загорелые, длинноволосые, в бусах. На столе пивные бутылки. Клаус положил руку на спинку маминого стула, небрежно и властно. Они вдвоем сидели в солнечном пятне, распространяя вокруг себя ауру красоты. Похожи, как брат с сестрой. Блондин с львиной гривой и чувственными губами широко улыбался, и уголки его глаз были приподняты. Ни мама, ни я так не улыбались.

Этим фото и свидетельством о рождении ограничивалось все, что мне от него досталось. Ну и еще знаком вопроса в моем генетическом коде.

— Чаще всего я гадаю: интересно, что он думает про меня?

Мы смотрели на коричневатое перечное дерево, густую, как память, жижу во дворе. Рэй повернулся, оперся о столб спиной и закинул руки за голову. Рубашка задралась, обнажая волосатый живот.

— Скорее всего, думает, что тебе все еще два годика. Как я про Сета. Когда мальчишки играют у реки, представляю его с ними. Не сразу вспоминаю, что из лягушек он уже вырос.

Клаус представляет меня двухлетней! Белые перышки волос, перепачканный песком подгузник. Не понимает, что я выросла! Я могу пройти мимо, и он даже посмотрит на меня, как Рэй, и никогда не узнает, что я его дочь. Я вздрогнула, натянула на пальцы рукава свитера.

— Не хочешь его найти, позвонить?

Рэй покачал головой:

— Скорее всего, он меня ненавидит. Мамаша понарассказывала с три короба.

— Все равно он скучает. Я совсем не помню Клауса, но скучаю. Он тоже был художник, живописец. Наверное, он бы мной гордился.

— Да, гордился бы. Может, когда-нибудь пересечетесь.

— Порой я думаю: вот стану художницей, и он прочтет обо мне в газете и увидит, что из меня вышло. Встречаю какого-нибудь блондина средних лет, и хочется крикнуть вслед: «Клаус!». Вдруг повернет голову…

Я снова качнула ногой, и диван скрипнул.

Мама как-то сказала, что выбрала его из-за схожей внешности, как будто она сама себе зачала ребенка. Правда, в красной тибетской записной книжице с оранжевым переплетом сохранилась другая история:

Венис-Бич, 12 июля 1972

Наткнулась в книжном на К. Увидела его первая. Дрожь по телу. Сутуловатые широкие плечи, капельки краски в волосах, заношенная до дыр рубашка, такая древняя, что одежда только по названию. Хотелось, чтобы он сам меня заметил, поэтому отвернулась, листая брошюрку о мировой закулисе. Я знала, как смотрюсь на фоне окна: волосы пылают на солнце, платье почти прозрачное. Ждала, когда он увидит меня и сердце замрет у него в груди.

Рэй вглядывался в дождь, и я поняла, что чувствовала мама. Мне нравился дым его трубки, его запах, печальные карие глаза. Он не был мне отцом, но мы хотя бы болтали вот так на веранде. Он снова закурил, закашлялся.

— А может, тебя ждет разочарование, и он скотина. Почти все мужики скоты.

Я качалась, понимая, что это неправда.

— Ты — нет.

— Спроси мою жену!

— Что это вы здесь делаете? — Старр в пушистом и желтом, как цыпленок, самодельном свитере с шумом хлопнула сетчатой дверью. — На эту вечеринку вход свободный?

— Скоро взорву к черту телевизор, — ровно отозвался Рэй.

Она принялась обрывать сухие коричневые метелки паучника над головой и бросать их с веранды. Грудь выпирала из клиновидного выреза блузки.

— Только глянь, куришь в присутствии детей! Всегда знала, что ты дурно на них влияешь, — сказала она с улыбкой, мягко и кокетливо. — Рэй, детка, будь другом, смотайся в магазин, купи сигарет, а то у меня кончились.

— Ладно, все равно за пивом надо. Ты со мной, Астрид?

Улыбка Старр на мгновение исчезла, словно пружина растянулась до предела и отскочила.

— Ты и один управишься, ты у нас большой мальчик, а Астрид мне тут кое с чем поможет. — Она один за другим обрывала сухие листья с паучками.

Рэй накрыл курткой голову и нырнул под водопад, льющийся с рифленой стальной крыши.

— Поговорим, мисси, — начала Старр, когда Рэй захлопнул дверцу и завел мотор.

Я нехотя последовала за ней в дом. Старр никогда с детьми не разговаривала. В темной спальне пахло немытыми взрослыми телами, мужским и женским. Спертый земляной запах. Кровать разобрана. В детской никогда так не пахнет, сколько бы детей там ни жили. Хотелось открыть окно.

Старр села на незаправленную постель, потянулась за пачкой «Бенсон энд Хеджес», вспомнила, что она пуста, отшвырнула.

— Ну как, обвыклась у нас? — Пошарила в ящике тумбочки. — Живешь, как дома. Неплохо устроилась, да?

Я водила пальцем по цветку мака на простыни. Пальцы пробежали по венчику, тычинкам в середине. Маки, символ маминой погибели.

— Я бы даже сказала, чертовски хорошо! — Старр с силой задвинула ящик, отчего звякнуло кольцо на ручке, и потянула вверх одеяло, чтобы скрыть от меня цветок. — Я хоть и проницательностью не отличаюсь, а тебя вижу насквозь! Рыбак рыбака… Ты уж мне поверь!

— Видишь что? — Я была озадачена, какое сходство она между нами нашла.

— Бегаешь за моим мужиком! — Она взяла из клетчатой пепельницы окурок, распрямила его и зажгла.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Ни за кем я не бегаю!

Вот, значит, она о чем: бумс-бумс кровать о стену и «Боже всемогущий!».

— Крутишься вокруг него, в «инструментах» копаешься… «А это для чего, дядя Рэй?» Оружие трогаешь! Что я, не видела вас вдвоем? Все уже спят, а эти голубки сядут рядышком! — Она выпустила в спертый влажный воздух кольцо затхлого дыма.

— Он же старый! Мы ничего плохого не делаем.

— Старый, да не очень! Он мужик, мисси. Видит то, что видит, и делает, что может. В общем, рассусоливать некогда — он сейчас вернется. Просто хочу тебе сказать, что я звоню, куда надо, и твоя игра закончена, Синеглазка. Уедешь — и поминай, как звали!

Я ошарашенно смотрела на ее пушистые ресницы. Как можно быть такой злюкой?! Я ничего не сделала! Да, я его люблю, но это выше моих сил. Я и ее люблю, и Дейви, да всех их. Это нечестно! Она шутит…

Я запротестовала, но она подняла руку с тлеющим бычком между пальцев.

— Зря стараешься. У меня в кои-то веки жизнь наладилась. Рэй добрый, лучший из всех, кто у меня был. Может, ты и не подбивала к нему клинья, мисси, но я нюхом чую С-Е-К-С и рисковать не собираюсь. Не в моем возрасте и не в моем положении все терять.

Я сидела в душной комнате, ловила ртом воздух, точно рыба, вытащенная из воды, а по металлической крыше и стенам барабанил дождь. Вышвыривает меня ни за что ни про что! Могучий океан грозил вот-вот смыть меня с крошечного утеса. До слуха доносился гул реки, увлекающей за собой тонны мусора. Я пыталась придумать объяснение, которое ее урезонит.

— У меня никогда не было отца…

— Не начинай. — Старр смяла сигарету в пепельнице, оглядела пальцы. — У меня двое детей и своя жизнь. Мы с тобой едва знакомы, я ничего тебе не должна.

Она бросила взгляд на пушистый свитер и стряхнула с полной груди пепел.

Я не дала никакого повода для подозрений. Несправедливо, не по-христиански!

— Как же милосердие? — Я, точно падающий с дерева, хваталась за сук. — Христос дал бы мне шанс!

Она встала.

— Я не Христос, даже близко не Христос.

Я сидела на постели и молилась голосу дождя. Иисус, пожалуйста, не дай ей этого сделать! Если ты все видишь, смягчи ее сердце! Пожалуйста, останови ее!

— Прости. Ты хорошая девочка, но такова жизнь.

Единственным ответом был дождь, тишина и слезы. Я вспомнила мать. Как бы она поступила на моем месте? Не колебалась бы, не остановилась бы ни перед чем, чтобы получить желаемое! Я ощутила, как пустота внутри заполняется, и в позвоночнике возникает гибкий стальной стержень. Я знала, что это новое упрямство, воля — от лукавого, но как есть, так есть. Внезапно я увидела нас на гигантской шахматной доске и поняла свой следующий ход.

— Он взбесится, если поймет, что ты отослала меня из ревности! Ты об этом подумала?

Старр запнулась на полпути к двери и странно на меня посмотрела, словно увидев впервые. Удивительно, каким потоком лились слова — из меня, известной молчуньи!

— Мужчины не любят ревнивых, а ты хочешь посадить его в клетку. Он тебя возненавидит! Может, вовсе бросит!

Я с удовольствием отметила, как она вздрогнула. Внутри, там, где раньше ничего не было, зародилась сила.

Старр потянула свитер вниз, отчего сильнее обозначились груди, и засмеялась.

— Что ты знаешь о мужчинах, цыпленок!

Но я уже посеяла сомнение.

— Я знаю, что они не любят собственниц! Они их бросают!

Старр все еще маячила перед зеркалом — решала, избавиться ли от меня побыстрее или слушать дальше, позволяя бередить себе душу. Взяла из пепельницы короткий окурок и закурила от пластмассовой бирюзовой зажигалки.

— Тем более что ничего не было! Мне нравишься ты, он, дети, я бы никогда не стала все портить. Неужели ты не понимаешь?

Чем больше я говорила, тем меньше это было правдой. Ангелочек на письменном столе смотрел с укоризной и ужасом. Дождь стучал по крыше.

— Поклянись, что он тебе не нужен! — произнесла Старр, щурясь сквозь вонючий дым, и схватила с тумбочки белую Библию в кожаной обложке, с красными ленточками закладок и золотым обрезом. — Клянись!

Я положила руку на книгу, как на телефонный справочник. Мне было совершенно все равно.

— Богом клянусь!

Она так никуда и не позвонила, однако следила за каждым моим шагом, каждым жестом. С непривычки я чувствовала себя важной персоной. В ее спальне с меня как будто сняли верхний слой и обнажили сияние.

Однажды она задержалась с ужином, и когда мы заканчивали, дядя Рэй кинул взгляд на часы:

— Смотри — опоздаешь!

Старр вновь потянулась за кофейником и налила себе чашку:

— Как-нибудь переживут один вечер без меня, правда, малыш?

Дальше она пропустила еще две встречи, а неделю спустя не пошла в церковь. Вместо этого они все утро занимались любовью, а когда наконец встали, она повезла нас в семейное кафе, где мы в большой угловой кабинке завтракали шоколадными блинчиками и вафлями со взбитыми сливками. Все весело смеялись, а я не видела ничего, кроме искусственной кожи сиденья и руки Рэя у Старр на плече. Странное ощущение… Я без всякого аппетита вяло возила вафлей по тарелке.

Дожди закончились, и в умытом небе по ночам зажигались звезды.

Мы с мальчишками стояли в самом темном углу чавкающего глиной двора и слушали, как за деревьями шумит река. На ботинки комьями налипла грязь, изо рта шел пар. Я вытянула шею, стараясь найти на небе Медведиц и другие созвездия. В книгах Дейви столько звезд не было, и я запуталась.

Показалось, что по небу чиркнул лучик. Я не мигая смотрела вверх.

— Вон! — указал Дейви.

С другой стороны сорвалась еще одна звезда. Жутковато — мы не привыкли к летающим звездам. Я старалась не моргать и ничего не пропустить. Распахнула глаза, чтобы свет проявлялся на них, как на фотографии.

Малыши дрожали, несмотря на куртки поверх пижам и сапоги. Они болтали и хихикали от холода и радости, что можно не спать так поздно. Звезды летали, как шарики в пинболе, и мелюзга раскрыла рты — вдруг поймают. Было совсем темно, если не считать рождественской гирлянды, которая мигала на крыльце.

Хлопнула сетчатая дверь. Я и не оглядываясь знала, что это он. Вспышка спички, теплый приторный запах травки.

— Все никак не сниму эту иллюминацию, — проворчал он и подошел.

Янтарное мерцание сигареты, четкие контуры фигуры, запах стружки.

— Квадрантиды, — пояснил Дейви. — Скоро будут падать штук по сорок в час. Это самый короткий метеоритный дождь, но самый плотный, если не считать Персеид.

Рэй пошевелился, у него под ногами чавкала грязь. К счастью, в темноте он не видел краски удовольствия у меня на лице: он рядом и смотрит в небо, как будто ему есть какое-то дело до Квадрантид, как будто ради них он вышел…

— Вон! — крикнул Оуэн. — Видел, дядя Рэй? Видел?

— Да, дружище.

Впервые он стоял так близко. Его рука была в каком-нибудь дюйме. Я ощущала его тепло.

— Вы со Старр поцапались? — тихо спросил он.

Я выдохнула облачко пара, представляя, что курю, как Дитрих в «Голубом ангеле».

— А что она сказала?

— Ничего. Просто какая-то странная в последнее время.

Звезды срывались с неба и сгорали в пустоте. Просто так, ради удовольствия. Хотелось вобрать в себя эту ночь целиком.

Рэй сильно затянулся, закашлялся, сплюнул.

— Нелегко, наверно, стареть. Да еще с молодыми красотками в доме.

Я подняла глаза в небо, как будто не расслышала, хотя на самом деле жаждала продолжения про красоток, в то же время смущаясь своего низменного желания. И что значит красотка? Я в связи с матерью много думала о красоте. Не нужно быть красивым — нужно только, чтобы тебя любили. И все равно я хотела красоты. Если за нее любят, то я согласна и на красоту.

— Она все еще ничего, — отозвалась я, думая, что ей было бы легче, если бы он не шел за мной в эту звездную ночь, не смотрел бы так на меня, касаясь пальцами рта.

И все же я не хотела, чтобы он останавливался. Мне было не слишком жаль Старр, я уже подхватила вирус греха. Я была центром собственной вселенной, а вокруг, меняясь местами, двигались звезды. Мне нравилось, как он на меня смотрит. Кто когда вообще на меня смотрел? Кто хоть раз заметил? Если это дурно, пусть Господь уберет эти мысли.

Дорогая Астрид!

Прекрати рассказывать, как ты им восхищаешься и какой он добрый! Не знаю, что хуже: твое увлечение христианством или явление этого престарелого кавалера. Тебе нужен мальчик твоего возраста, нежный и красивый, который будет трепетать от твоего прикосновения и, опустив глаза, протянет тебе хризантему на длинном стебле. Мальчик, чьи пальцы — поэзия. Никогда не ложись под папиков. Я запрещаю, слышишь?

Мама.

Ты не могла мне помешать, мама. Я больше не обязана была тебя слушаться.

Весна усеяла холмы калифорнийскими маками, усыпала трещины в асфальте на заправках и парковках синим люпином и кастиллеей. Даже на выгоревших участках перевалы густо заросли желтой горчицей.

Мы тряслись в стареньком пикапе Рэя.

Я говорила, что хочу посмотреть на его работу в Ланкастере, где он делал на заказ мебель. Не мог бы он как-нибудь свозить меня туда после школы? «Ты же знаешь, какая Старр в последнее время странная», — добавила я. Каждый день, выходя из школы, я надеялась увидеть его машину с цветным перышком на зеркале. И вот наконец он приехал.

Район новой застройки оказался лысым, как шрам, с перерытыми пыльными улицами и большими новыми домами. Кое-где стояли готовые коробки под крышей, стены других были обмотаны теплоизоляционным материалом, у некоторых торчал только каркас. Рэй повел меня по дому, в котором работал, чистому, законченному снаружи, пахнущему свежей стружкой. Показал прочные кленовые шкафчики на большой кухне, эркерное окно, встроенные книжные полки, беседку на заднем дворе. Мои волосы вспыхивали на свету, и я понимала, как давным-давно, в книжном магазине, чувствовала себя мама, когда заметила отца и остановилась у окна, ослепительная в солнечных лучах.

Я позволила ему водить себя по дому, точно он агент по недвижимости: двухъярусное панорамное окно в гостиной, ультрасовременные унитазы в двух ванных и туалете, изогнутая лестница, резная первая балясина.

— Когда был женат, жил в таком вот доме, — сказал он, с силой проводя рукой по массивной стойке перил.

Я тщетно пыталась представить его в доме с двумя ванными и туалетом, обеденным столом на шестерых, постоянной работой, женой и ребенком. В любом случае он все равно пропадал в ночном клубе и крутил романы со стриптизершами.

Поднялась за ним наверх, осмотрела отделанные кедром шкафы для одежды и банкетки у окна. В хозяйской спальне слышался стук молотка из соседних домов и рев бульдозера, который расчищал участок для очередной стройки. Рэй глядел в перепачканное окно. Я представила, какой станет комната, когда въедут жильцы: сиреневые ковры, синие розы на покрывале, бело-золотой двойной комод и высокая спинка кровати. Мне больше нравилось, как сейчас, — розовое дерево, сладкий запах стружки. Я рассматривала коричневые и зеленые клетки его шерстяной рубахи, руки, упертые в раму. Он смотрел вниз на голый двор.

— О чем ты думаешь?

— Они не будут счастливы, — тихо отозвался он.

— Кто?

— Будущие жильцы. Я строю дома для тех, кто не будет здесь счастлив.

Доброе лицо стало печально.

Я подошла ближе.

— Почему?

Он прижался лбом к стеклу, с которого еще не сняли наклейку.

— Потому что все неправильно. Они не хотят никого обидеть…

Я чувствовала запах пота, резкий и сильный, — запах мужчины. В комнате с новыми окнами было жарко, аромат свежего дерева кружил голову. Я обняла его за пояс, прижалась лицом к колючей шерстяной материи между лопатками — мечтала об этом с самого первого воскресенья, когда прогуляла церковь, и он меня обнял. Закрыв глаза, вдыхала аромат травки, пота и стружки. Он не шевельнулся, только судорожно вздохнул:

— Ты еще ребенок.

— Я рыбка, проплывающая мимо, Рэй, — прошептала я ему в шею. — Поймай, если хочешь.

Секунду он стоял, как арестованный с поднятыми руками. Потом взял мои ладони, поцеловал, прижал к лицу. Из нас двоих трепетала я — я и моя хризантема.

Он повернулся и обнял меня именно так, как мне всегда, всю жизнь, хотелось, — сильные руки и широкая грудь в шерстяной рубахе, пахнущая табаком и травкой. Я подняла лицо для своего первого поцелуя, разомкнула губы, чтобы он попробовал меня на вкус. Стоило только ему чуть ослабить объятие, меня начинало трясти.

Рэй мягко отстранился:

— Поедем лучше домой. Это неправильно.

Плевать я хотела! В кармане у меня был презерватив из ящика Кароли, а передо мной — мужчина моей мечты, и нам никто не помешает.

Я швырнула на пол свою рубаху, стащила футболку, расстегнула лифчик. Худенькая и очень бледная — не Старр, а я, и все, что у меня есть. Расшнуровала ботинки, спустила джинсы.

Рэй прислонился к грязному окну и смотрел печально, как будто кто-то умирает:

— Я этого не хотел.

— Врешь!

Он опустился передо мной на колени, обхватил руками бедра, ноги. Сжал голые ягодицы, погладил пальцами шелковистое влажное место между ног, потянулся туда ртом. Я опустилась на колени, ощутила мой запах у него на губах, провела ладонями по его телу, расстегнула одежду, нащупала внизу это — больше и тверже, чем представляла. И подумала, что Бога нет — только мои желания!

Глава 8

Весь день в школе, вечерами у реки, за ужином со Старр и детьми или перед телевизором Рэй был моей единственной мыслью, моим наваждением. Какая удивительно мягкая у него кожа, как мускулисты руки, оплетенные жилами, точно корнями! Как печально он посмотрел, когда я скинула одежду…

Я рисовала его голым у окна или на рулонах коврового покрытия в углу новой спальни. В дни наших встреч мы лежали на этих рулонах, сплетя ноги, гладкие и волосатые. Его пальцы накрывали мою грудь и играли соском, который сжимался, становясь похожим на ластик на кончике карандаша. Я прятала рисунки в ящике под мамиными журналами, куда Старр не пришло бы в голову заглядывать. Понимала, что надо их выбросить, но все никак не решалась.

— Почему ты живешь со Старр? — спросила я однажды, водя пальцем по белому шраму от вьетконговской пули у него под ребрами.

Он коснулся моего бока. По коже пошли мурашки.

— Она единственная женщина, которая не пытается меня менять.

— Я бы тоже не пыталась… Она хорошая любовница?

— Не будем о личном. — Он плотнее прижал мою руку, под ней твердело. — С одной женщиной не говорят о другой. Дурной тон.

Провел рукой по влажному шелку у меня между бедер и облизал палец. Вот что значит быть желанной — нет ничего невозможного! Он посадил меня сверху, и, наклонив лоб к его груди, я понеслась вскачь, словно кобылица по прибою через россыпи сверкающих брызг. Интересно, будь мама на свободе, меня сейчас увлекал бы к звездам один из ее любовников? А она глядела бы на меня, как Старр, осознав, что я больше не прозрачная обложка для энциклопедии?

Нет, будь она рядом, меня бы здесь не было! Она бы ни за что не позволила — все хорошее она приберегала для себя.

— Я люблю тебя, Рэй!

— Ш-ш-ш… — Он сжал мне бедра, его веки подрагивали. — Ничего не говори.

И я скакала в рассвет через водяные звонкие брызги по фосфоресцирующему приливу с морскими звездами.

Раздражение Старр выплескивалось через край, в основном на детей. Она срывалась на дочь. Кароли почти не бывала дома, по вечерам гоняла на мотоцикле с Дерриком. Рев мотора звучал, как изводящее душу сомнение. Когда мы не встречались с Рэем, я задерживалась в школе, шла в библиотеку или охотилась с мальчиками на лягушек у ручейков и грязных лужиц, оставшихся после зимних ливней. Лягушки сливались с грязью, и чтобы их заметить, надо было сидеть очень тихо. Чаще всего я устраивалась на теплом от солнца валуне и рисовала.

Однажды я вернулась с реки и обнаружила Старр на качелях, с бигудями в волосах, в синей блузке, затянутой в тугой узел под грудью, и коротеньких измятых шортах. Она дразнила прутиком котят, которых весной принесла под домом кошка. Смеялась и беседовала с ними, что на нее было совсем не похоже, — обычно она называла их лохматыми крысами.

— Ну, мадам художница, подойди, поговорим! А то я со скуки уже разговариваю с котами.

Никогда раньше она не выказывала желания поговорить. В уголках рта затаилась какая-то невысказанность. Она отдала мне прутик с лентами и достала из пачки сигарету. Сунула не тем концом в рот. Я с интересом наблюдала, что будет дальше. Старр опомнилась в последний момент.

— Совсем уже мышей не ловлю, — пошутила она и отхлебнула кофе.

Я вела лентой по ковру, выманивая серо-белого пушистика из-под качелей. Он подпрыгнул, бросился на прутик и тут же отскочил.

— Так поговори со мной!

Она сильно затянулась и, откинув голову, выпустила длинную струю дыма. Оголилась красивая шея. Голова в бигуди казалась огромной, точно шапка одуванчика.

— Раньше мы все время болтали, а теперь все так чертовски заняты — свихнуться можно! Кароли не видела?

Вдали уходили в ясное голубое небо столбы пыли от мотоциклов. Мне хотелось самой стать пылью, дымом, ветром, солнечным светом над чапаррелем — чем угодно, лишь бы не разговаривать с женщиной, у которой я краду мужчину.

— Кароли на дурной дорожке. — Старр вытянула ногу, изучая серебристый лак на ногтях. — Держись от нее подальше. Придется поговорить с девчонкой, остановить ее падение. Ей не помешает хорошая доза Слова Божьего! — Она сняла бигуди с одной пряди, скосила глаза кверху, принялась за остальные, складывая их на колени. — Ты у нас хорошая девочка, я раскаиваюсь. Аминь. Где Кароли? Ты ее видела?

— Кажется, с Дерриком. — Я подергала прутиком у дивана-качалки, под которым прятался котенок.

Старр наклонила голову вперед, чтобы снять бигуди на затылке.

— Нашла кого выбрать из всей белой швали… Мамаша глупа, как пробка, полуфабрикаты в духовку сует прямо в упаковке!

Она засмеялась, уронила бигуди, и котенок, показавшийся было из-под дивана, моментально спрятался.

Тут до меня дошло, что она пьяна. Она держалась уже полтора года, носила на брелоке с ключами медальки анонимных алкоголиков: красную, желтую, синюю и фиолетовую, — и очень ими гордилась. Я, правда, никак не могла понять, зачем оно надо. Рэй пил, мама пила, Майкл брался за бутылку в полдень, как только заканчивал запись очередного рассказа, и не выпускал ее из рук до глубокой ночи. Вреда, судя по всему, не было никакого. Если на то пошло, теперь Старр даже повеселела. Зачем мучиться и изображать из себя святую, когда это совсем не твое?

— Он от меня шалеет — я про Рэя… Мужик, которому нужна настоящая баба. — Она повела бедрами в тесных шортах, как будто на нем сидела. — Его жена ничего не разрешала. — Снова затянулась, опустив накрашенные ресницы, вспоминая. — Рэй на стену лез. Я ее видела раз, жену эту. — Отпила из кофейной чашки, и я уловила запах спиртного. — Фифа в скромненьких туфельках! В рот не брала и вообще ничего такого. Он заявлялся в клуб и грустно смотрел на нас, как голодный в супермаркете.

Старр расправила плечи и перекатила их вперед, изображая, на что смотрел Рэй. Крестик в ложбинке между грудей потонул в пышной плоти. Засмеялась. Пепел посыпался на пятнистого котенка.

— Как было не влюбиться!

Мне стало неловко от мысли, что Рэй в стрип-клубе пялился на девок с огромными сиськами. Наверное, просто не знал, куда пойти. Я опять взяла прутик и пошелестела лентами, дразня котенка, чтобы Старр не заметила краску у меня на щеках.

— Я совсем спятила, если думала, что между вами… Поглядеть на тебя — ты же совсем цыпленок. Лифчик — и тот не носила! — Она отхлебнула и со стуком поставила пустую чашку на мозаичный стол.

Убеждала себя, что между Рэем и мной ничего нет и быть не может, потому что она женщина, а я — ничто. Но я хорошо помнила, как он стоял передо мной на коленях, сжимал мне с силой ноги, целовал живот. Помнила, как пахла стружка и как мы вспыхивали, точно смолистый чапаррель в сезон олеандров.

Полная луна струила белый свет сквозь занавески. В кухне заурчал холодильник, посыпались кубики льда.

— Сорвалась после стольких месяцев? — переспросила Кароли. — С ума сойти!.. Никогда не верь алкоголикам, Астрид. Правило номер один, два и три.

Она стянула на кровати ночнушку, надела белую мини-юбку, колготки и блестящий топ. Взобралась на комод, держа туфли на каблуках в руке, и спрыгнула на крыльцо.

— Куда это ты намылилась, мисси? — раздался из темноты голос Старр.

— Тебе не все равно?

Я подошла к окну. Кароли вызывающе уперла руки в крутые бедра.

— Даешь каждому встречному и поперечному? — осведомилась Старр, видимо, из садового кресла под окнами большой комнаты. Она уже порядком нагрузилась.

Кароли не спеша надела одну туфлю, другую и вышла в залитый лунным светом двор, точно на сцену.

— А даже если и так!

Мне захотелось нарисовать ее широкие плечи и тень от них на белесой пыли. Какая храбрая!

Старр, однако, еще не закончила:

— Про тебя уже треплют языками: «Иди к Кароли, она дает без денег». Шлюхам полагается платить, ты что, не знаешь?

— Тебе виднее! — Кароли направилась к дороге.

В поле зрения показалась Старр. Она, шатаясь, спустилась по ступеням в коротенькой ночнушке и залепила Кароли звонкую оплеуху. Звук пощечины непоправимо зазвенел в ночи.

Кароли замахнулась и врезала в ответ. Голова Старр дернулась. Сцена была отвратительной, но захватывающей, как в кино.

На ступенях появился Рэй в джинсах на голое, так мною любимое тело. Кароли повалила Старр на землю. Та смотрела снизу вверх на ее ноги в колготках и туфлях на высоком каблуке. Что дальше? Сможет ли дочь пнуть мать в лицо? Видно было, что ей хотелось.

Я вздохнула с облегчением, когда Рэй вмешался и помог Старр встать.

— Идем спать, детка.

— Вонючая алкоголичка! — проорала вслед Кароли. — Ненавижу!

— Ну и сгинь! — отозвалась, неуверенно шагая, Старр. — Вали отсюда! Кому ты нужна…

— Не горячись, — перебил Рэй, — утро вечера мудренее.

— И уйду, — отозвалась Кароли. — Еще как уйду!

— Только имей в виду — назад дороги нет!

— Да на фига сюда возвращаться?!

Дверь в комнату со стуком распахнулась. Кароли выдвигала ящики, сваливала одежду на постель, запихивала ее в цветастый чемодан.

— Пока, Астрид! На этот раз правда ухожу.

Дейви с малышами испуганно стояли в коридоре, моргая со сна.

— Останься! — взмолился Дейви.

— Не могу жить в этом дурдоме.

Кароли быстро обняла его одной рукой и вышла, волоча чемодан, который бил по коленке. Не глядя прошла на каблуках во двор мимо Рэя и Старр и решительно зашагала по дороге.

Я долго смотрела вслед, запоминая ее плечи, длинные ноги, походку. Вот как уходят девушки! Они собирают чемодан и покидают дом на высоких каблуках. Прячут слезы, как будто это не самый ужасный день в их жизни, как будто не мечтают, чтобы мать выбежала и умоляла простить. Как будто они сами не встали бы на колени, благодаря Бога, что могут остаться.

После ухода дочери Старр утратила что-то важное и незаменимое, как гироскоп, который не позволяет самолету перевернуться, или глубиномер, показывающий, погружаешься ты или всплываешь. Она то вдруг шла танцевать в клуб, то сидела дома, пила и жаловалась, то впадала в слащавую сентиментальность и хотела, чтобы мы были настоящей семьей, играла с детьми в игры и пекла шоколадные пирожные, которые вечно подгорали. Никогда нельзя было угадать, что тебя ждет на сей раз. Однажды за ужином Питер не стал есть запеканку, и Старр вывернула тарелку ему на голову. Я знала, что причина — мой грех, и принимала все, не говоря ни слова.

Если бы только я не начала тогда с Рэем! Я та самая змея подколодная…

Однако простое понимание не останавливало, я была заражена вирусом. Мы с Рэем занимались любовью в строящихся домах, в мастерской за гаражом, иногда даже в сухом русле реки между валунов. Старались не оказываться вместе в одной комнате при Старр, потому что между нами летали разряды.

Старр орала на мальчишек за бардак в комнате, разбросанные пластмассовые ящерицы, лего и макет Дейви. Он сделал поразительно точную миниатюрную копию гор Васкес-Рокс. Во время школьной экскурсии нашел окаменелых трилобитов кембрийского периода и ракушку туррителла. Старр расшвыряла игрушки с конструктором, направилась к Дейви и в два счета растоптала его работу.

— Я говорила тебе убрать это дерьмо!

Малыши сбежали на улицу, а Дейви опустился на колени около загубленного макета, трогая раздавленные ракушки.

— Ненавижу тебя! — выкрикнул он. — Ты все портишь! Ты даже не способна понять, что…

Старр схватила его за руку, чтобы не вырвался, и начала лупить.

— Значит, я дура?! Погруби еще! У меня не четыре руки, я не могу все делать сама! Я тебе покажу, как с матерью разговаривать!

Шлепки перешли в побои. Малыши убежали, а я не могла — я была всему причиной.

— Старр, хватит! — попробовала ее оттянуть.

— Заткнись! — взвизгнула она и сбросила мою руку. Ее волосы упали на лицо, глаза вокруг зрачков побелели. — Кто-кто, а ты заткнись!

Наконец она побрела прочь, закрыв лицо руками и плача. Дейви сидел рядом с макетом, по его щекам катились слезы. Я опустилась на корточки — посмотреть, нельзя ли поправить дело.

Старр отвинтила крышку виски, который завела обыкновение держать в шкафчике среди хлопьев для завтрака, налила стакан и бросила кубики льда. Теперь она без стеснения пила прямо при нас.

— Не смей так разговаривать, поганец, — повторила она, вытирая глаза и рот.

Дейви держал руку под странным углом.

— Болит? — тихо спросила я.

Он кивнул, не глядя в глаза. Знает? Или догадывается?

Выдохшись после драки, Старр сгорбилась на кухонном стуле и угрюмо тянула виски. Достала из золотистой пачки сигарету, закурила.

— Кажется, вывих, — прошептал Дейви.

— Ноет-ноет… Иди с глаз моих!

Дейви никогда не ныл, но сейчас его рот кривился. Я набросала в пакет лед, приложила к плечу. Кажется, дело серьезно.

— Ему надо в больницу, — осторожно произнесла я, стараясь изгнать из голоса осуждающие нотки.

— Мне нельзя за руль, сама отвези. — Она порылась в сумочке и кинула ключи. Забыла, что мне четырнадцать.

— Позвони дяде Рэю!

— Нет.

— Мама! — Дейви уже всхлипывал. — Помоги мне!

Старр посмотрела на него и наконец увидела, как он придерживает у локтя руку.

— Господи!

Бросилась к Дейви, по пути ударившись голенью о кофейный столик, и села на корточки.

— О, прости! Мамочка не хотела!

Чем дальше, тем больше она расстраивалась, из носа у нее потекло. Движения были резки и бессмысленны. Дейви отвернулся.

Она обхватила руками живот, скорчилась на полу у дивана, принялась раскачиваться и бить себя по лбу кулаком.

— Господи, что делать, что делать?!

— Я звоню дяде Рэю.

Дейви продиктовал номер, и я позвонила Рэю на работу. Полчаса спустя он приехал. Губы сжаты в тонкую линию.

— Я нечаянно… — Старр протянула вперед руки, точно оперная певица. — Несчастный случай. Поверь!

Никто ей не ответил.

Старр монотонно всхлипывала, а мы повезли Дейви в травмпункт, где ему вправили и зафиксировали плечо. Мы выдумали историю, как он играл у реки и неудачно спрыгнул с камня. Даже мне она казалась идиотской, но Дейви взял с нас слово, что мы не выдадим Старр. Даже после всего случившегося он по-прежнему ее любил.

Пасха. Прозрачное, как хрусталь, утро, когда различаешь каждый кустик и валун на горе. Воздух так чист, что трудно дышать.

Старр готовила окорок, запихивая гвоздику в маленькие разрезы. Она каждый день посещала собрания анонимных алкоголиков и не пила уже две недели. Мы старались изо всех сил, глядя на перевязанную руку Дейви.

Старр поставила окорок в духовку, и мы все, даже дядя Рэй, поехали в церковь. Правда, он на минуту задержался у машины, чтобы покурить травку; когда он сел между Оуэном и Старр, я почувствовала запах.

Я хотела помолиться и снова ощутить присутствие высшей силы, которая обо мне заботится, но ни в этой церкви из шлакобетона, ни в руинах своей души больше ничего не находила. Старр подалась вперед, глядя на поникшего Христа на кресте персикового дерева, дядя Рэй чистил ногти армейским ножом, а я ждала, когда начнут петь.

Потом мы остановились на заправке, и дядя Рэй купил ей белую лилию, символ новой жизни.

Дома все пахло окороком. Старр накрыла стол: суп-пюре из кукурузы, консервированные кольца ананаса и булочки из супермаркета. Мы с Рэем не смели взглянуть друг на друга. Ковырялись в тарелке, хвалили Старр за обед. Рэй заметил, что преподобный Томас был сегодня в ударе. Главное — не смотреть друг на друга. Я изучала вазочку с мятным мороженым и мармеладным драже и белую лилию в горшке, обернутом фольгой. Мы не были вместе с тех пор, как отвезли Дейви в травмпункт. Ни о чем не разговаривали.

До самого вечера смотрели по телевизору пасхальные передачи с розовощекими проповедниками-евангелистами и певчими в одинаковых атласных балахонах. Толпа зрителей не посрамила бы и рок-концерт. Руки раскачивались над головами, как подсолнухи. Христос воскрес!.. Жаль, что я больше в Него не верила.

— Надо туда поехать, — заметила Старр. — Давай в следующем году поедем в Хрустальный собор, Рэй! Давай, а?

— Конечно!

Он переоделся после церкви в свою обычную футболку и мраморные джинсы. Мы играли в китайские шашки с мальчишками и избегали встречаться глазами. Рядом сидела Старр, положив руку Рэю на бедро. Терпеть это не было сил. Когда Дейви выиграл, я вышла на улицу и побрела к реке, все время представляя ее руку у него на джинсах.

Я была плохой, делала дурные вещи, причиняла людям боль и, самое ужасное, не хотела останавливаться.

Синие тени ползли по рыжеватым склонам гор, как руки, ласкающие ноги любимой. На камне, думая, что ее не видно, подняла шею ящерица. Я швырнула камушек, и она скрылась в чапарреле. Я оторвала лист малозмы и вдохнула аромат, надеясь, что прояснятся мысли.

Сначала я почувствовала в сумеречном воздухе его запах — сладковатый запах травки. Рэй вышел во двор. Солнце светило ему в лицо. У меня перехватило дыхание. Теперь я поняла, что вышла не просто так, а чтобы ждать здесь его. Встала на камень с восточной стороны трейлера, где не было окон. Пусть меня увидит. Потом спустилась в песок между валунами.

Минуту спустя я услышала его шаги по руслу реки, сухому, несмотря на то что был еще только апрель. Завтра Дейви прочтет все по нашим следам, но когда Рэй меня коснулся, я подумала, что нам невозможно разлучиться, как бы мы ни старались и кто бы при этом ни страдал. Он коснулся губами моей шеи, сунул руки под рубаху, расстегнул мне брюки. Ноги жаждали прикосновения его голых бедер. Мы опустились в песок и соединились, как половинки магнита. Плевать на скорпионов и техасских гремучников! Плевать на жесткие камни или что нас увидят!

— Что ты со мной делаешь, детка… — прошептал он мне в волосы.

Последний раз я видела взрослую драку той ночью, когда мать ударила Барри ножом. Треск, грохот… Я накрыла голову подушкой, но все равно слышала сквозь тонкую стену каждое слово: пьяные визги Старр и тихие увещевания Рэя.

— Раньше вставал как миленький! Когда не трахал эту с-сучку! Трахаешь ее? Говори, ублюдок!

Я глубже забилась в спальник, обливаясь потом, притворяясь, что речь не про меня, я просто ребенок и не имею к этому никакого отношения.

— Надо было избавиться от нее еще тогда!

Я представила, как Рэй сгорбился на краю кровати, опустил руки между коленями. Он не перебивал, давал ей выпустить пар, уклонялся от пьяных ударов, мечтал, чтобы она вырубилась. Я слышала его голос, по-прежнему спокойный и рассудительный:

— Старр, ты нажралась в хлам.

— Педофил! Детей трахаешь? Что дальше? Собаки? Тебе правда больше нравится эта тощая девка? Глист без сисек!

Жег стыд, что мальчики тоже слушают и теперь знают все.

— У нее дырка уже? Или она отсасывает лучше? А зад дает? Нет, правда, мне интересно, что заводит извращенцев!

Как я могла думать, что это вечно будет сходить с рук? Зачем я только сюда попала, зачем вообще родилась! И все же в глубине души я гордилась, даже радовалась, что Рэй не мог возбудиться. Не мог трахнуть Старр, какими бы огромными ни были у нее сиськи, и даже если она разрешала ему в зад. Он хотел меня.

— Хреновы спонсоры! Вот ты им и позвони! Получу за нее денежки, и до свиданья!

Снова послышался грохот и крики. Дверь распахнулась. На пороге появилась Старр в съехавшем набок розовом халате — огромные груди наружу, в руках «смит-вессон». Эта сцена потом снилась мне долгие годы. Она выстрелила не целясь. Я скатилась на пол и забилась под кровать. В комнате запахло порохом, полетели щепки ДСП.

— Спятила!

Рэй пытался ее остановить. Он выкрутил ей руку и вырвал револьвер. Схватил со спины, потянул на себя, выгибая ей спину. Его член уперся ей в зад. Груди Старр торчали кверху и подрагивали, точно вспугнутые зверюшки. Он подталкивал ее бедрами к выходу.

— Иди в жопу, Рэй! Иди в жопу!

— Всегда пожалуйста!

Они исчезли за дверью.

Хоть бы стали трахаться и забыли про меня!.. В стенном шкафу была дырка. Я схватила одежду. Нечего болтаться со сбрендившей алкоголичкой в доме, полном оружия. Сегодня же позвоню в соцслужбу, потом сообщу Рэю, где я. Оставаться тут нельзя.

Я впопыхах одевалась. Из соседней комнаты снова донеслись звуки борьбы. Внезапно Старр возникла на пороге и выстрелила. Плечо расцвело болью, огненные струи побежали по ребрам. Я, шатаясь, двинулась к комоду, чтобы вылезти в окно, но она выстрелила опять, и у меня взорвало бедро. Я лежала на полу, глядя на ее ногти с коралловым лаком.

— Сказано было: оставь его в покое!

Потолок. Нечем дышать. Во рту привкус металла, пороха и крови.

Свет в глаза. Меня поднимают. Господи — опять полицейские в форме, вопросы… Кто-то кричал. Бородач, женщина в криво застегнутой блузке, фонарь в глаза.

— Где Рэй? — произнесла я, отворачиваясь.

— Астрид!.. Она пришла в себя!

Свет отразился в очках державшего меня Дейви.

Новое лицо — блондинка с кукольными чертами. Накладные ресницы, черная блузка. СС.

— Кто это сделал, Астрид? Кто в тебя стрелял?

Просто скажи нам, скажи!

Дейви поправил очки на носу, поглядел мне в глаза, едва заметно покачал головой.

В дверях съежились мальчишки в куртках поверх пижам. У Оуэна через руку свисает жираф с полуоторванной шеей. Питер с банкой ящериц. Приемные дети знают, что будет дальше.

— Астрид, что произошло? Кто это сделал?

Я закрыла глаза. С чего тут начать?

Бородач смазал мне руку, воткнул иглу.

— Она не умрет? — спросил Дейви.

— Нет, сынок. Но если бы не ты, уже умерла бы от потери крови. Ты молодчина!

Меня поднимают на носилки. Огненный смерч боли. Крик. Огонь. Огонь. Бородач держит на весу пакет для капельницы.

— Все, все, расслабься.

Я смотрела в глаза Дейви, понимая, что наркоманам, наверное, хуже. Уже отключаясь под действием обезболивающих, изо всех сил сжала ему руку.

— Мои вещи…

— Мы их потом заберем. — Голос соцработницы.

Даже блузку не может по-человечески застегнуть…

Дейви принялся хватать мамины книги, альбом, какие-то рисунки, стенд с пометом животных.

Рэй…

— Дейви, шкатулка…

Его лицо потемнело, он прочитал наши следы. Мозг выключался, перед глазами, переливаясь, как цветное стекло, плавали радужные пятна.

— Пожалуйста! — прошептала я.

— Отпусти его, милая, надо ехать.

Дейви схватил деревянную шкатулку. Его лицо перекосило, как тогда при вывихе. Он шел рядом, пока меня катили к «Скорой», игнорируя увещевания кукольной женщины в черной блузке. В небе серебряным обручем сиял месяц. Бородач загружал меня в «Скорую» и приговаривал:

— Все, все, успокойся, вещи взяли.

Дверцы закрылись, и Дейви исчез. Его и всех обитателей трейлера поглотила ночь.

Глава 9

Ее пальцы двигались среди ракушек и сине-черных моллюсков с острыми краями. Неоново-красные морские звезды распластались на камнях, точно шлепки индийской чечевичной похлебки. Их окружали букетики стрекающих анемон и ярко-фиолетовых морских ежей. Мама касалась растопыренных щетинок, и неподвижные колючки оживали и тянулись к ней, осторожно ощупывая ее пальцы. Она хотела, чтобы я тоже их потрогала, а я боялась, пораженная общением белой плоти и фиолетовых игл, которые разделяло целое космическое пространство, чудо пятнадцати сантиметров воды.

El cielo is azul[8]. Мы жили на Исла-Мухерес, «Острове женщин». Я была маленькой девочкой в линялом платье, загорелая, босая, с белыми, точно пушинки одуванчика, волосами. Помню дробленый ракушечник на улицах, где мы каждое утро стояли вместе с мексиканками в очереди за тортильями.

«¿Cuál es su nombre? Su hija es más guapa»[9], — говорили они и гладили меня по голове. «Какая красивая у вас дочка». Мамина кожа шелушилась, как краска. Ее глаза голубее неба, azul claro[10].

Большой оранжево-розовый отель, пахнущий смятыми цветами мужчина с темными усами, музыка и такси. Мама носила вышитые платья, оголяла плечи. Потом он исчез, и мы перебрались на «Остров женщин».

Она чего-то ждала, а чего — я не знала. Каждый день мы покупали тортильи и с сеткой пешком возвращались в наш беленый домик мимо небольших построек с зарешеченными окнами и открытыми дверьми. Внутри на стенах виднелись фотографии бабушек с веерами, иногда книги. Мы ели camarones con ajo, креветки с чесноком, в ресторанах под открытым небом на пляже. Рыбаки вытащили на берег акулу-молот размером как две их лодки, и все высыпали фотографироваться рядом с огромной головой. Пасть мрачно скалила батальоны зубов. Я испугалась, когда мама бросила меня на берегу и пошла плавать в нежно-голубых волнах. Что, если появится еще одна акула, вода станет красной и оголятся кости?

Когда бы я ни проснулась, меня ждал демерол. Врачи в масках, мягкие руки сестер, цветы, сладкие улыбки, капельницы, дети, перевязки, каждый вечер по телевизору «Том и Джерри», воздушные шарики и незнакомые люди. Просто скажи нам, просто скажи. СС. Полицейские в штатском. Как было описать Старр в перекрученном халате и с револьвером в руке? Я предпочитала думать о Мексике и мягких, точно мыло, обветренных лицах. Надоедливые звуки вокруг становились звоном комаров в нашем домике на «Острове женщин».

В полнолуние мама вдруг собралась, и мы уехали, взяв только паспорта и деньги, зашитые в пояс у нее под платьем. На пароме меня рвало. Ночевали на новом пляже, далеко на юге.

На следующий день она танцевала на крыше отеля с молодым человеком по имени Эдуардо. В распахнутые окна был виден риф в прозрачном, как стекло, море. На верхнем недостроенном этаже, под крышей из пальмовых листьев были натянуты гамаки, и мы могли жить здесь сколько угодно. В Плая-дель-Кармен мы были счастливы, разъезжая с Эдуардо на его черном «Додже» и чувствуя себя богачами — ¡qué rico![11] — хотя в городе было всего две мощеных улицы и лавка мичоаканского мороженого на палочке. Помню картины, изображающие снежные вершины вулканов. Дважды в неделю приходил туристический лайнер, покачивая на волнах пятиэтажной массой, точно плавучий свадебный торт. Мама раскладывала Таро в кафе, где висел жирный дух курицы-гриль и карнитас, свинины по-мексикански. Я смотрела, как мужчина с помощью мачете крошит на тортильи мясную стружку. Ели мы вдоволь.

По ночам Эдуардо играл на гитаре и пел цыганские песни вместе с гостями отеля, а я качалась в гамаке, как сложившая кожистые крылья летучая мышь. Летучих мышей по ночам была тьма-тьмущая. Мама говорила, их привлекают фрукты: манго, бананы, папайи. Все мое тело покрылось «ведьмиными кольцами» лишая. Доктор в бетонной клинике дал лекарство.

— Когда мы уже поедем домой?

— У нас нет дома. Я твой дом.

Какая она была красивая в купальнике и скатерти, обернутой вокруг бедер!

Погода испортилась, Эдуардо закрыл отель до следующего сезона и вернулся к родителям в Мехико. Нам разрешил остаться. Было грустно и страшно. Спасаясь от ветра, мы закрыли ставни. Спокойное прежде море вздыбилось и пожрало пляж, подкралось к зарослям мышиного гиацинта. Туристы пропали. Мы питались консервированной фасолью и разводили сухое молоко. В отель хлынули тощие кошки, дикие или брошенные на зиму хозяевами. Мама их пускала. Небо походило на желтеющий синяк.

Косой дождь хлестал в ставни, просачивался под двери. Кошки прятались по темным углам. Порой, сидя за столом, мы ощущали прикосновение к ногам пушистых хвостов. Мама писала при свете керосинового фонаря. Кошки были голодными, но она не обращала внимания на их мяуканье.

В конце концов она заперла отель, и какие-то студенты отвезли нас в Прогресо на берегу Мексиканского залива. Корабль, идущий в Техас, вонял рыбой. Капитан дал мне таблетку, и я очнулась только на каком-то диване в Галвестоне.

— Ее поймали, — сообщил полицейский в штатском, в белых носках. — Застукали, когда попыталась увидеть мальчишку. Говорит, что уезжала к сестре. Черт, ты же прекрасно знаешь, что стреляла она! К чему эти байки про грабителей? Она тебе даже не мать!

На месте Старр я, быть может, тоже стреляла бы. Или измазала бы дверные ручки олеандром, как мама, если бы Рэй сказал, что меня разлюбил. Не получалось сосредоточиться. Старр в ночнушке, мать в голубом платье, Барри, прижимающий мокрый платок мне ко лбу. Все казалось одинаковым, склеивалось, как карандаши, забытые в машине в жаркий летний день. Особняком стоял только Дейви. От разговора с полицейским у меня началась мигрень, и снова потребовался демерол.

Дорогая Астрид!

Врачи не знают, доживешь ли ты до утра. Я расхаживаю по камере длиной в три шага, взад-вперед, всю ночь. Только что приходил тюремный священник, я пригрозила вырвать ему печень, если еще раз явится. Я так тебя люблю, Астрид! Я не вынесу! Больше в мире никого нет, только мы с тобой, ты разве не знаешь? Пожалуйста, не бросай меня здесь одну. Заклинаю всеми силами света и тьмы, пожалуйста, пожалуйста, не уходи.

Я перечитывала этот абзац, наслаждаясь каждым словом, как Старр — Библией. Забывалась сном, а слова все звучали в голове. Да, ты была моим домом, мама, моим единственным домом…

Freude![12] Девятая симфония Бетховена, «Ода к радости», Чикагский симфонический под управлением Георга Шолти. Страшно подумать, что я чуть тебя не потеряла! Я живу ради тебя, мысль о том, что ты жива, дает мне силы. Как бы я хотела тебя обнять, услышать стук твоего сердца. Я пишу для тебя стихотворение — «Моей Астрид, которая живет, несмотря ни на что».

Новости в тюрьме разлетаются быстро, и женщины, с которыми я раньше никогда не разговаривала, справляются о твоем здоровье. Я могла бы стать на колени и благодарно поцеловать затхлую землю. Попробую добиться свидания, но не питаю иллюзий по поводу здешнего милосердия.

Что сказать о жизни? Славлю ли ее, потому что ты осталась жива, или проклинаю за все остальное? Ты слышала про «стокгольмский синдром», когда заложники начинают сочувствовать захватчикам в благодарность за то, что их не пришили сразу? Не будем благодарить гипотетического Бога. Лучше отдыхать и набираться сил для новых сражений. Хотя я знаю больницы: сестры-волонтерши, детские журналы и, если ты паинька, капельница с морфием.

Будь сильной.

Мама.

Она ни разу не написала: «А ведь я тебе говорила».

Пришел фокусник. Меня заворожили его красивые руки и округлые, текучие движения. Я не могла оторвать глаз от его пальцев, они были интереснее любых фокусов. Он прямо из воздуха взял букет бумажных цветов и с учтивым поклоном вручил мне. Я подумала, что такова и любовь — она берется ниоткуда, яркая и неправдоподобная. Как Рэй, который лепил меня пальцами, точно мягкий воск.

Рэй… Я старалась не думать о том, что он сбежал, бросив меня истекать кровью. Я знала, почему, когда приехала «Скорая», его там не было. Он чувствовал примерно то же, что я по отношению к Дейви, — что изуродовал мне жизнь. И не мог этого вынести. Он с самого начала не хотел, чтобы мы были вместе, создала все это я, своей волей. Рэй как будто знал с нашего первого прикосновения, к чему это приведет. Его глаза постоянно умоляли оставить его в покое… Хотелось увидеться хотя бы раз и сказать, что я его не виню.

Иногда я просыпалась с уверенностью, что он придет переодетый, и мы снова будем вместе. Он виделся мне в каждом незнакомом интерне, санитаре или посетителе в детской палате. Я никого не винила. Могла бы сразу понять, чем все кончится. Особенно после мамы и Барри…

Единственным невинным во всей истории был Дейви. Сначала я недоумевала, почему Старр его бросила: наверно, подумала, что одной легче скрыться, или со страху совершенно о нем забыла. Теперь я знала — Дейви не захотел сам. Отказался бросить меня раненую. Отказался! Предпочел остаться без матери и спасать меня, дожидаясь «Скорой». Зная Дейви, я не удивлялась. Вновь нахлынули волны стыда и раскаяния. В тот первый день, на крыльце, он и не подозревал, что я поломаю ему жизнь, как Старр сломала его макет. Я наступила на него, когда бежала на встречу с Рэем.

Мать прислала стихотворение «Моей Астрид, которая живет, несмотря ни на что». Из головы никак не шли несколько строчек:

Несмотря на страхи и угрозы,

Ошибки женщины не то, что — девочки:

Огнем на камне выжжены,

Они черта, а не ошибка…

Еще хуже, чем «а ведь я тебе говорила»!.. Я девочка, мне всего четырнадцать, для меня еще возможно спасение и искупление! Я могу начать новую жизнь и больше не грешить. Я смотрела волком, когда со мной заигрывал физиотерапевт, худощавый парень, добрый и красивый… Чтобы прогуляться туда-сюда по коридору, требовалось полдня. Меня перевели с демерола на таблетки перкодана.

Если бы мне было куда идти, отправили бы домой через две недели, а так я поправлялась на казенные деньги, пока не смогла ходить с палочкой и не зажили раны. Тогда нашли новую семью и отослали с месячным рецептом перкодана, мамиными письмами, книгами, деревянной шкатулкой и плакатом звериного помета, который подарил один несчастный мальчик.

Глава 10

Я попала в королевство небольших торговых комплексов и бульваров шириною с четверть мили, где высоченные перечные и амбровые деревья чередовались с карликовой порослью. Воздух в Ван-Найсе был плотнее, чем в Тухунге и Санленде. Впечатление складывалось вполне приличное, пока я не заметила вдали дом. Господи Иисусе, только не этот бирюзовый, с асфальтированным двором и сетчатым забором!

Соцработница припарковалась как раз напротив. Я смотрела во все глаза. Цвет тропической лагуны с открытки тридцатилетней давности, сифилитический кошмар Гогена. В этом месте как раз был просвет в ряду деревьев, и строение стояло голым и вызывающе уродливым.

Дверное стекло с пузырьками тоже было бирюзовым, а приемная мать оказалась широкой светловолосой женщиной с бездушным лицом и изумленным малышом на бедре. Из-за спины выглянул маленький мальчик и показал мне язык. Она бросила взгляд на мою металлическую больничную трость и сузила маленькие глаза.

— Вы не сказали, что она хромая.

Соцработница пожала плечами. Я была рада, что накачана перкоданом и не расплакалась.

Марвел Турлок провела нас через гостиную, в которой господствовал телевизор размером с Аризону. Ведущая ток-шоу распекала громадного бородатого мужика с татуировками. В моей новой комнате, бывшей прачечной, висели сине-зеленые полосатые занавески и стояла узкая раскладушка на колесиках, с вафельным покрывалом. Мальчик дергал мать за огромную рубаху и канючил, как будто играл на пиле.

В комнате с телевизором соцработница разложила на столе бумаги, готовясь обнажить перед бездушной женщиной обстоятельства моей жизни. Та велела мне пойти поиграть с Джастином на заднем дворе. Властный голос свидетельствовал, что командовать девочками ей не впервой.

Горячий от солнца асфальт усеивали игрушки в количестве, достаточном для детского сада. Из песочницы прыгнул в кусты кот. Я не пошевелилась. Джастин с шумом катался вокруг на трехколесном велике, через каждый круг или два врезаясь в игрушечный домик. Хоть бы ему захотелось испечь песочные куличики! М-м-м…

Во двор вышла девчушка с большими прозрачно-голубыми глазами. Откуда ей было знать, что я ненавижу бирюзовый цвет и что меня тошнит при мысли, что ее мать посвящают в подробности моего прошлого? Почему я не осталась в больнице, под капельницей с демеролом… Девочка направилась прямиком в песочницу. Я против воли встала, зачерпнула совком кошачье дерьмо и выкинула его через забор.

Эд и Марвел Турлок стали моей первой настоящей семьей. Мы ели цыпленка руками, слизывая соус для барбекю с пальцев, как будто человечество еще не изобрело вилки. Высокий краснолицый тихий Эд с редеющими волосами песочного цвета работал в магазине стройматериалов. Бирюзовую краску они, естественно, купили по себестоимости. Во время обеда смотрели телик, разговаривали все разом, и никто никого не слушал. Я думала о Рэе, Старр и прощальной сцене с Дейви. О валунах, зеленой паркинсонии и красноплечих канюках. О красоте камней, бурлящей реке и тишине. Моя тоска то и дело сменялась горячим колющим стыдом. Мне только четырнадцать, а я уже что-то безвозвратно разрушила. Так мне и надо!

Я окончила девятый класс в Мэдисон-Джуниор-Хай, ковыляя с тростью из класса в класс. Раздробленное бедро заживало медленно. Плечо уже работало, и даже треснувшее ребро перестало жечь всякий раз, когда я наклонялась. Но бедро выздоравливать не торопилось, и я неизменно опаздывала на урок. Дни проходили в тумане перкодана. Звонки, парты, переход из кабинета в кабинет. Из учительского рта выпархивали проворные бабочки. Я никак не могла их поймать. Мне нравились меняющиеся цветные группы школьников во дворе, но лица сливались. Они были слишком маленькие и нетронутые, слишком уверенные в себе. Боль для них оставалась страной, о которой слышал или смотрел по телевизору. Она еще не поставила штамп в их паспорт. Мы жили в разных мирах.

Скоро моя роль в бирюзовом доме стала очевидна: нянька для детей, посудомойка, прачка и парикмахер. Парикмахер… Марвел садилась в ванной, точно жаба под камнем, и неумолимо звала меня, как ее — Джастин. Я сбегала в мысли о гамелане, живности в озерцах, оставленных приливом, и даже сине-зеленых занавесках, наблюдая, как текут и прерываются на них полоски. Представляла, что в этом есть какой-то смысл. А она все звала и звала…

— Астрид! Черт, где эта девчонка?!

Притворяться не было смысла, она все равно орала бы, пока я не приду, нарочито прихрамывая, точно служанка в фильме ужасов.

Ее лицо было красным, руки уперты в бока.

— Где тебя носит?!

Я никогда не отвечала — молча открывала кран и пробовала воду.

— Смотри, чтоб не горячо! У меня чувствительная кожа.

Я делала чуть прохладно на мой вкус — круглосуточный перкодан не позволял точно оценить температуру. Она становилась на колени и совала голову под кран, а я мыла жесткие от грязи и лака волосы. Требовалось закрасить корни. Она выбрала светлый оттенок. На упаковке он походил на золотистое сливочное масло, а на ней смотрелся как желтый целлофановый наполнитель для пасхальных подарочных корзин.

Я наносила кондиционер, который вонял прогорклым жиром, смывала его и усаживала Марвел на кухонный табурет. Выстилала раковину газетами и расчесывала спутавшиеся макаронины волос. Дернуть хорошенько — и вырвешь клок. Я начинала с кончиков и двигалась вверх, вспоминая, как по вечерам расчесывала мамины сверкающие волосы.

Марвел без умолку болтала о подругах, клиентках по «Мэри Кей», шоу Опры — нет, она-то сама, конечно, его не смотрит, она смотрит только передачу Салли Джесси, потому что Опра — черномазая толстуха, которая и в поломойки не годится, хоть и заработала за сезон десять миллионов… Я притворялась, что она говорит на тарабарском наречии, надевала перчатки и смешивала содержимое бутылочек. Маленькая ванная без окна наполнялась удушливым запахом аммиака, но дверь открывать не разрешалось — чтобы Эд не узнал, что Марвел красится.

Я разделяла лохмы, наносила на корни осветлитель, ставила таймер. Если передержать, на коже появятся огромные кровавые язвы, и волосы вылезут. Мысль была не лишена очарования, но я понимала, что встречаются дома и похуже. По крайней мере, Марвел не пила, а невзрачный Эд едва меня замечал. Здесь мне практически нечего губить.

— Наберешься опыта, — заявила Марвел, пока мы ждали последние пять минут перед тем, как нанести краску, — выучишься на парикмахера. Для женщины неплохой заработок!

У Марвел Турлок были на меня большие планы. Она не хотела лишиться полагающихся ей денег. А я бы скорее напилась хлорки.

Я смывала краску, нависая над ней, точно скала. Она показала в журнале сложный, как электросхема, порядок укладки. Стиль «космополитан»: по бокам волосы убраны вверх, сзади завивка, спереди — подкрученная челка, как у Барбары Стэнвик из «Знакомьтесь, Джон Доу». Майкл бы содрогнулся! Он Стэнвик обожал… Любопытно, как там его шотландская пьеса. Вспоминает ли он меня хоть иногда? Майкл, ты даже представить себе не можешь, как оно…

Липкий розовый гель для укладки добавил вони в жаркой ванной. Я накручивала волосы на розовые бигуди. Становилось дурно. Обвязала ей голову платком и наконец получила разрешение открыть дверь — такое впечатление, что не дышала целый час. Марвел вышла в гостиную.

— Эд, ты где?

Телевизор работал, а Эд сбежал в бар «Добрый рыцарь» пить пиво и смотреть спортивный канал.

— Черт бы его подрал, — произнесла Марвел беззлобно, включила шоу про престарелых сестер и устроилась на диване с ведерком мороженого.

Дорогая Астрид!

Не говори мне, как ты ненавидишь новую семью. Если тебя не бьют, считай, что тебе повезло. Одиночество — нормальное состояние человека. Взращивай его. Оно пробивает новые туннели и питает душу. Не жди, что когда-нибудь его перерастешь. Не надейся найти тех, кто тебя поймет и заполнит пустоту. Умный чуткий человек — исключение, редкое исключение. Если будешь ждать понимания, разочаруешься и ожесточишься. Лучшее всего — понимать себя, понимать, чего ты хочешь, и не позволять быдлу становиться у тебя на пути.

Му-у.

Мне и в голову не приходило, что худшее впереди, пока не закончился запас перкодана. Я по глупости удваивала дозу и теперь валялась, точно потерпевший крушение корабль на безлюдном, усеянном битым стеклом берегу. Из-за кондиционера простудилась — для моей маленькой комнаты-веранды он дул чересчур — и могла думать только о том, что я совсем одна. Одиночество имело металлический привкус. Приходили мысли о смерти. Мальчишка с раком костей в больнице рассказал, что лучше всего пустить в кровь воздух. Он прятал в книжке комиксов украденный шприц. Сказал, если станет совсем плохо, вдует воздуха, и все кончится в считаные секунды. Если бы не письма матери, я бы тоже что-нибудь придумала. Я перечитывала их, пока бумага не истерлась и не расползлась на сгибах.

Когда не могла спать, я выходила босиком на теплый, точно живой, асфальт заднего двора, где дуэтом пели сверчки. Мелкий белый щебень на цветочных клумбах сиял в лунном свете, и их бесплодные очертания подчеркивались воткнутыми через равные промежутки пластмассовыми георгинами. Я отправила маме рисунок дома в море асфальта и щебня, а она ответила стихотворением про младенца Ахиллеса, которого мать окунула в темные воды, чтобы сделать бессмертным. Легче не стало.

Я сидела за садовым столом из красного дерева и слушала соседскую музыку. Их ставни всегда были закрыты, но джаз на саксофоне пробивался сквозь деревянные дощечки, интимный, как прикосновение. Провела пальцами по темному лезвию старого маминого ножа, представляя, как вскрываю вены на запястьях. Если лечь в ванну, ничего не почувствуешь. Если бы не мама, я бы ни секунды не колебалась. На весах сохранялось шаткое равновесие: с одной стороны — вся моя жизнь, с другой — ее письма, легкие, как пожелание спокойной ночи, как прикосновение руки к волосам.

Я игралась с ножом — расставляла пальцы на детской горке и втыкала между ними лезвие: раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три… Игра не становилась менее увлекательной, когда острие нечаянно вонзалось в пальцы.

Дорогая Астрид!

Я знаю, что ты сейчас учишься терпению. Ничего не поделаешь. Только старайся, чтобы ничто не потерялось. Замечай все, запоминай каждое оскорбление, каждую слезинку. Вытатуируй их на внутренней стороне своего сознания. Наука о ядах очень полезна. Я тебе уже говорила — художником становятся только по принуждению.

Мама.

Без перкодана я поняла, почему матери бросают детей в супермаркетах и на игровых площадках. Раньше я и не представляла это нытье, бесконечные требования, необходимость постоянного внимания. Я врала Марвел, что нам назадавали докладов, и скрывалась после школы среди библиотечных полок, читая книги по маминому списку. За одним столом со мной сидели старики с газетами на рейках и ученицы католической школы, которые прятали в учебниках по истории журналы для подростков.

Я читала все: Колетт, Франсуазу Саган, «Шпион в доме любви» Анаис Нин, «Портрет художника в юности», «Луна и грош» о Гогене и короткие рассказы Чехова, которые хвалил Майкл. Миллера у них не было, зато был Керуак. Прочитала «Лолиту», герой которой совсем не походил на Рэя. Слонялась среди стеллажей, водила пальцами по корешкам книг. Они напоминали вежливых и самоуверенных гостей на блестящей вечеринке.

Однажды на полке приключенческой литературы мне в глаза бросилось название. Я принесла книгу на свой стол, полистала мягкие страницы цвета слоновой кости, игнорируя тяжелые взгляды девушек в белых блузках и клетчатых свитерах, и нырнула в нее, как жарким днем — в бассейн.

Называлась она «Искусство выживания».

Любой религии нужна своя библия, и я нашла ее как раз вовремя. Я проглотила ее за восемнадцать часов и начала снова. Я узнала, как продержаться долгие недели в открытом море, если твой белый океанский лайнер пошел ко дну. Потерпев кораблекрушение, ты ловишь рыбу и пьешь ее сок. Губкой впитываешь утреннюю росу с прорезиненной поверхности спасательного плота. Когда тебя носит по волнам в парусной лодке, собираешь дождевую воду в полотнище паруса. А если паруса грязные и палуба покрыта солью, воду пить нельзя. Настил и паруса нужно держать в чистоте. Нужно быть готовым.

Я взглянула на свою жизнь и ясно увидела, что не выживаю в бирюзовом доме, позволяя парусу покрываться соленой коркой. Надо прекратить игру в «раз-два-три-четыре-пять» и сосредоточиться на подготовке к спасительному дождю. Решила каждый день подолгу ходить пешком, не утрировать хромоту и расстаться с палочкой. Я возьму себя в руки!

Голова раскалывалась от визгливого детского смеха. Возвращаясь домой, я сидела в автобусе и вспоминала жесткие способы выживания в море. Из любого металла сделать рыболовные крючки, а из нитей собственной одежды — леску. На крючок нацепить приманку из рыбы, мертвых товарищей по несчастью или даже собственной плоти. Представила, как вонзаю в ногу острый край консервной банки из армейского пайка. Боль такая, что едва не теряешь сознание, однако нужно довести дело до конца — падать в обморок бессмысленно, рана заживет, и все придется начинать заново. И вот я режу, пока в руке не оказывается теплый желтый червяк с окровавленной спинкой. Насаживаю его на заостренный кусок от консервной банки и забрасываю в море на самодельной леске.

Самое опасное — паника. Одного японца четыре дня носило в лодке. Он запаниковал и повесился, а двадцать минут спустя его нашли. А моряк из Сучжоу провел на плоту сто шестнадцать дней. Никогда не знаешь, как скоро подоспеет помощь.

И если моя жизнь дошла до этой точки — стыд, долгие поездки на автобусе, вонь дизеля, угрозы побоев в школе, свитер Джастина и сыпь Кейтлин — ничего, люди проходили и гораздо более серьезные испытания! Отчаяние убивает. Я должна готовиться, защищать надежду ладонями, как пламя последней спички долгой полярной ночью.

Если не шел сон, я сидела за столом на заднем дворе, слушала соседскую музыку и представляла маму, которая, как и я, не спит в камере. Хотела бы я быть вместе с ней, если бы наш самолет разбился в Папуа — Новой Гвинее или бразильском штате Пара? Мы бы с трудом пробирались по бесконечному лабиринту мангровых зарослей, увешанные пиявками, как в «Африканской королеве», а может, даже пронзенные длинными копьями туземцев. Мама не стала бы в страхе вырывать копье и умирать от потери крови. Она поступила бы правильно: дала бы личинкам расплодиться в ране и вычистить ее, а уж потом, дней через пять или семь, вытащила копье. И написала об этом стихотворение.

Однако я без труда представила, как она совершает ужасную ошибку. Вообразила нас на плоту, в десяти днях от торговых путей. Мы выдавливаем свежий сок из рыбы, собираем утром губкой каждую каплю с чистой палубы, и вдруг она решает, что морскую воду все-таки можно пить, и прыгает в воду, чтобы поплавать среди акул.

— Астрид, помоги мне!

Марвел вышла из кухни на задний двор, где я сидела на ступенях, приглядывая за детьми. Она вытянула шею, глядя на картинку — пятеро французов пересекают днем египетскую пустыню.

— Опять эта книга? Слушай, может, тебе в армию пойти? Тебе такое нравится, и платят хорошо. Теперь женщин берут. Ты им подойдешь: работы не боишься, лишнего не болтаешь. Идем, помоги разобрать сумки.

Суповые консервы, газировка, нарезанный сыр и большая упаковка свинины на ребрышках — столько еды разом я за всю жизнь не видела. Армия… Марвел совсем меня не знает! Я ценила ее внимание и, в общем-то, верила, что она желает для меня более-менее комфортного существования и приличной зарплаты. Только я предпочла бы жить одна в пустыне, как в старину золотоискатели. Всего-то и нужно, что небольшой источник воды. Какой смысл в одиночестве среди людей? Когда ты один, хотя бы есть веская причина чувствовать себя одиноким.

Или еще лучше домик в лесу, думала я, рассовывая по шкафчикам какао и растворимый напиток. Зимой все занесет снегом, вокруг зубцы гор, добраться можно только пешком. Я бы рубила дрова, завела несколько собак, корову и, может быть, лошадь, запасла бы продовольствие и не покидала домик годами. Вскопала бы огород. Лето короткое, но я успевала бы вырастить достаточно всего.

Мама ненавидела деревню, вечно спешила обратно в город. Рядом с ней город можно было терпеть: бесплатные четверги в городском музее, воскресные концерты, поэтические чтения, ее друзья, которые играют, рисуют и ваяют свои интимные места из гипса. А теперь какой смысл?.. Со дня ее ареста я ни разу не была в музее. Как раз в то утро прочитала в газете о выставке Джорджии О’Кифф в Музее искусств и спросила Марвел, не свозит ли она меня.

— Извините, принцесса Грейс! А дальше что? Опера?! Смени Кейтлин подгузник, мне надо в туалет.

Я позвонила в автобусную компанию. Дорога в одну сторону займет три часа. В какую же даль меня занесло…

Если машина поломалась посреди пустыни, действовать надо быстро. В пустыне Мохаве, например, температура в тени достигает шестидесяти градусов. За час с по́том выходит больше литра жидкости. От жажды люди сходят с ума: танцуют, поют и кидаются обнимать кактус сагуаро, думая, что это любовник, мать или Христос. А потом убегают окровавленные и умирают. Чтобы выжить в пустыне, надо пить не меньше литра в день. Экономить нет смысла, в кино все врут. Пить меньше — значит совершать самоубийство.

Я размышляла об этом, убирая в ванную огромную упаковку подгузников и туалетную бумагу. Надежда надеждой, но надо еще заботиться о себе в настоящем, иначе не выжить. Надо собрать утреннюю росу в колпаки с колес, слить воду из радиатора и закопаться по шею в песок. А с наступлением темноты пуститься под звездами в путь по своим следам. Нужен фонарь и компас. Надо знать, с какой стороны ты пришел.

Дейви все это умел. Я вдруг поняла, что он тоже бы выжил.

В долгих сумерках увеличивающегося дня я занялась ужином, думая о пустыне и представляя себя по шею в песке, как вдруг ухо уловило урчание машины, свернувшей к соседскому дому. Я подняла глаза и увидела эффектную темнокожую женщину в белом льняном костюме. Я видела ее всего пару раз, когда она брала с порога журналы или уезжала вечером в шелках и жемчуге. Она никогда не разговаривала с нами или другими соседями.

Марвел тоже услышала машину и, забыв про бутылочку Кейтлин, сердито уставилась мне через плечо.

— Чертова шлюха! Герцогиня Виндзорская, тоже мне! Прямо тошно!

Соседка вынула из машины цвета шампанского два небольших пакета из магазина здорового питания.

— Мам, сок! — заныла Кейтлин.

Марвел вырвала свою рубаху из маленьких ручек и повернулась ко мне.

— Не вздумай с ней знакомиться. Господи, еще недавно приличный был район! А теперь одни черномазые, шлюхи, китаезы да латиносы с курами во дворе. Дальше-то что будет?

Марвел говорила мне все это, словно мы с ней состоим в местном тайном обществе ариев.

— Разведу сок, — сказала я.

Даже стоять рядом с ней было противно.

Я болтала в воде порошок и смотрела, как соседка подняла на крыльце журналы и сунула их в пакет с покупками. Туфли с открытой пяткой и черными мысками напоминали оленьи копытца.

Затем она скрылась в доме со ставнями, и стало грустно. С другой стороны, я радовалась, что она исчезла из поля зрения Марвел, с губ которой текли горячие и вонючие, точно деготь, слова. Интересно, считает ли женщина в льняном костюме, что мы все такие, как Марвел, что и я — такая? Вероятно, да.

Марвел наполнила бутылочку, протянула ее Кейтлин, и та поковыляла прочь, сжимая любимую бархатную подушечку с надписью «Гуам».

— Катается повсюду на «Корвете», — проворчала Марвел. — Тычет ею приличным людям в лицо. Как будто мы не знаем, как она на нее заработала! На лбу написано!

Авто поблескивало, точно мужские бедра, мускулистые и упругие. Хотелось лечь на капот. Я бы, наверное, сразу кончила. Я перевела взгляд с навеса для машины на дом. Вот бы можно было стоять здесь весь вечер и ждать, пока она снова выйдет…

Помыв посуду и уложив детей, я выскользнула в боковую дверь и остановилась рядом с ее палисандровым деревом, которое роняло через забор на наш асфальт фиолетовые цветы, насыщая благоуханием теплый вечер. Сквозь ставни просачивались музыка и женское пение. Сначала я даже приняла ее за пьяную, а потом поняла, что все дело в манере произносить слова, перекатывая их на языке, как шоколадные конфеты с вишневой начинкой.

Не знаю, сколько я стояла так в темноте, покачиваясь под музыку и слушая звучный, как охотничий рог, голос. Просто невероятно, что такая элегантная женщина живет по соседству, рядом с нашим домом и нашим пятидесятидюймовым телевизором! Хотелось прокрасться под ее окна, заглянуть в щель между широкими плашками ставен и посмотреть, что она там делает. У меня не хватило духу. Я подняла с земли пригоршню фиолетовых цветов и уткнулась в них лицом.

На следующий день я вылезла из автобуса в самую жару и последнюю милю до дома прошла пешком. Мне больше не требовалась трость, хотя после долгих прогулок бедро по-прежнему ныло, а я прихрамывала. Я ковыляла по улице и чувствовала себя грязной и неуклюжей в поношенной одежде из благотворительного магазина Совета еврейских женщин: белой блузке, которую не смягчала никакая стирка, и неудачной самодельной юбке.

Элегантная соседка срезала в тени у дома агапантусы того же оттенка, что и цветы палисандра. Босиком, в простом платье. Подошвы и ладони на фоне темно-карамельной кожи сияли розовым и казались ненастоящими, как будто там, откуда она пришла, женщины посыпают ладони и стопы специальным порошком. Она не улыбалась, полностью поглощенная своим занятием. В темных волосах, уложенных в небрежную ракушку, застрял упавший с ветки цветок палисандра. Смотрелось очаровательно.

Я чувствовала себя нескладной, стыдилась хромоты и уродливой одежды и надеялась, что проскользну в дом прежде, чем она поднимет глаза. Однако, доковыляв до сетчатого забора и черного двора, я ощутила разочарование. Хотелось, чтобы она меня увидела. Хотелось сказать, что я не такая, как остальные. Заговори со мной, думала я, посмотри на меня!

Она не посмотрела, только подняла веточку алиссума и вдохнула медовый запах. Я вырезала из сердца полоску и насадила ее на самодельный крючок.

— У вас красивый сад!

Она удивленно подняла глаза, как будто знала, что я здесь, но не ожидала, что заговорю. Большие миндалевидные глаза цвета корневого пива, на левой щеке шрам, на узком запястье золотые часы. Откинула прядь завитых волос, сверкнула улыбкой, которая мгновенно растаяла, и вновь занялась агапантусами.

— Лучше, чтобы тебя со мной не видели. Она скоро выжжет крест на моем газоне.

— У вас нет газона.

Она улыбнулась, не поднимая головы.

— Меня зовут Астрид.

— Иди домой. Астрид.

Глава 11

Ее звали Оливия Джонстоун. Имя значилось на журналах и каталогах, которые бросали на коврик у двери. Она выписывала «Конде-наст-трэвеллер» про путешествия и французский «Вог», толстый, как телефонный справочник. Теперь я приглядывала за детьми перед домом, чтобы не пропустить, когда она покажется в круглых солнцезащитных очках а-ля Жаклин Кеннеди, вернется с покупками или выйдет срезать пахучую зелень. И надеялась, что наши глаза снова встретятся. Почти каждый день ей доставляли посылки. Красивый курьер из «UPS» в коричневых форменных шортах и с ногами как стволы деревьев то и дело маячил на крыльце. Я гадала, не влюблен ли он.

По вечерам, сидя у кухонного окна, я подмечала ее посетителей. Всегда мужчины. Один темнокожий с ослепительными на фоне кофейной кожи французскими манжетами и золотыми блестящими запонками приезжал около половины восьмого на «БМВ» и всегда уходил до полуночи. Молодой парень на «Порше» с дредами и в сандалиях-биркенштоках иногда задерживался до утра. Большой лысеющий белый господин в полосатых рубахах и двубортных пиджаках с широкими лацканами целую неделю появлялся на огроменном «Мерседесе».

Я отметила их радостное волнение и поспешность, с какой они вылезают из сверкающих машин, и гадала, чем она вызывает такое нетерпение. Она светит мужчинам, точно маяк. Интересно, кто ей больше нравится? Что она знает про мужчин?

Я ни на секунду не допускала, что Марвел может быть в чем-то права, тем более в отношении Оливии Джонстоун. Я жила ради того, чтобы увидеть, как Оливия выносит мусор или выходит из машины в первых лучах зари, когда я готовлю себе завтрак. Эти капельки росы на палубе поддерживали во мне жизнь.

Я рассовала по карманам иголочки ее розмарина, а однажды, когда была уверена, что Оливии нет дома, даже покопалась в мусоре, жаждая узнать побольше и дотронуться до вещей, которых касались ее пальцы. Нашла английский черепаховый гребень ручной работы с редкими зубьями, почти новый, у которого был всего-навсего сломан один зубец, и коробку из-под дорогого бузинного мыла. Она пила темный ямайский ром и покупала нерафинированное оливковое масло первого отжима в высокой бутылке. Кто-то из ее приятелей курил сигары. Кроме того, я обнаружила до невозможности мягкий серо-коричневый матовый чулок со спущенными петлями, из тех, что носят на поясе, и пустой флакон духов «Ма Грифф». Белая с черными штрихами наклейка на пузырьке. Флакон пах шелестом черных кисейных платьев, зелеными крапчатыми орхидеями и Булонским лесом после дождя, где мы с мамой как-то гуляли. Я была в восторге, что могу разделить с Оливией Джонстоун воспоминания о Париже. Спрятала флакон в комоде, чтобы одежда пропиталась ароматом.

А потом настал день, когда газеты и журналы на пороге никто не поднял. «Корвет» мрачно томился под коричневым брезентовым навесом, на который, точно символ утраты, падали фиолетовые цветы палисандра. От одного вида пришвартованного авто снова захотелось перкодана. Пришлось довольствоваться остатками сиропа от кашля с кодеином из аптечки Марвел. Приторный вкус вязкой жидкости еще долго ощущался на языке. Я сидела на вафельном покрывале, причесывая волосы гребнем Оливии. Ее совершенство приводило в трепет. Женщина, которая выбрасывает черепаховый гребень ручной работы, потому что не хватает одного зубца!.. Правда ли она занимается с мужчинами любовью за деньги и каково это? Проститутка, шлюха. Что это значит? Просто слова. Мама бы разозлилась, но ведь это правда — слова, за которыми тянется шлейф осуждения. Жена получает деньги от мужа, и никто слова не говорит. Что с того, если приятели Оливии тоже дают ей деньги?

Я расчесала волосы и скрутила их в ракушку, представляя, что я Оливия. Прошлась по комнатушке, подражая ее походке от бедра, как у модели на подиуме. А хоть и шлюха! Какая разница? Произнося это слово, я чувствовала себя чревовещательницей. Я всегда ненавидела ярлыки. Людей невозможно рассовать по ящичкам, как почту: проститутка, домохозяйка, святая. Мы такие изменчивые, текучие, обуреваемые страхами и желаниями, идеалами и точками зрения, непостоянные, как вода. Раскатала вверх по ноге ее чулок, вдыхая «Ма Грифф».

Представляла, что она уехала в Париж и пьет в кафе перно с водой, а на сумочке повязан шарф, как на картинках из французского «Вог». Воображала, что она с тем тихим мужчиной с золотыми запонками, который водит «БМВ» и любит джаз. Я часто представляла, как они старомодно танцуют в гостиной, почти не двигаясь, и его щека касается ее мелких завитков. Вот она поздней ночью идет в парижский джаз-клуб, о котором знают только темнокожие, или танцует в баре в богемном квартале. Они пьют шампанское, прикрывают глаза и не думают ни о чем, кроме этого бесконечного танца.

Я сидела после школы на асфальтированном дворе, сияющем на солнце, делала уроки и слушала, как Джастин и Кейтлин с визгом плещутся в надувном бассейне и ссорятся из-за игрушек. Я ждала — расставляла колпаки, чтобы собирать дождевую воду. В половине пятого курьер остановился перед домом Оливии и принялся заполнять квитанцию.

Подошла к сетчатому забору.

— Простите! Оливия сказала, вы можете оставить посылку у меня. — Улыбнулась, излучая соседскую благонадежность. В конце концов, я и правда девочка из соседнего дома. — Она говорила, что ждет посылку.

Он подошел с папкой, и я расписалась. Маленькая коробка «Уильямс-Сонома», товары для дома. Любопытство узнать, что внутри, поблекло в сравнении с перспективой подружиться и однажды войти в дом со ставнями.

Когда она вернулась, я придумала историю, что мне надо доделать доклад вместе с одноклассницей из нашего района. Врать я не умела, мама всегда говорила, что мне не хватает воображения. Но я не очень завиралась, и Марвел отпустила меня на час.

— Чтобы в пять была как штык, у меня праздничный ужин!

Она продала что-то по линии «Мэри Кей» и, хотя выручила немного, лопалась от сознания собственной важности.

Я достала посылку из своего мешка для грязного белья и поднялась по ступеням к двери Оливии. Позвонила.

За переливающимся стеклом с пузырьками почти сразу появилась ее тень. Стекло было как у нас, только пузырьки желтые, а не бирюзовые. Она смотрела на меня в глазок. Я попыталась успокоиться. Просто помогаю по-соседски… Дверь отворилась. На Оливии Джонстоун было длинное ситцевое платье с лямкой на шее, волосы уложены на затылке, голые плечи цвета корицы блестят, точно ножки кровати.

Я протянула коробку.

— Курьер оставил.

Один сломанный зубец на гребне, всего один! Само совершенство!

Оливия с улыбкой взяла посылку. Ногти с белыми кончиками были коротко подстрижены. Весело поблагодарила. Она меня раскусила: поняла, что я хочу проникнуть в ее жизнь. Я пыталась разглядеть комнату, но видела только зеркало и красный лакированный столик.

А потом она произнесла заветные слова:

— Не хочешь войти? Я как раз заварила чай.

Есть ли на свете что-то более элегантное, чем дом Оливии? Стены гостиной были оклеены состаренными золотистыми обоями под пробковое дерево. Тут же стояли бархатный темно-серый диван с изогнутой спинкой, коричневое кожаное кресло и резная тахта с полосатым хлопчатобумажным покрывалом. На деревянном столе, под которым помещались несколько столиков поменьше, красовался зеленый керамический цветочный горшок с белой россыпью похожих на бабочки орхидей. Джаз во вкусе владельца «БМВ» ускорял ритм комнаты сложными пассажами на трубе — пассажами мужского желания.

— Что это за музыка?

— Майлс Дэвис, «Семь шагов в небо».

Всего-то и нужно семь шагов?

Там, где у нас были раздвижные стеклянные двери на задний двор, у Оливии помещалось створчатое окно. Вместо кондиционера на потолке лениво вращались вентиляторы. При ближайшем рассмотрении обнаружилась еще золоченая клетка с игрушечным попугаем в крошечном сомбреро и с сигарой в клюве.

— Это Чарли, — представила Оливия. — Осторожно, он кусается!

Улыбнулась. Верхние зубы слегка заходили на нижние. Я легко представила, как хочется мужчинам целовать этот рот.

Мы сидели на бархатном диване и пили чай со льдом, медом и мятой. Я неожиданно растерялась, все вопросы вылетели из головы. Убранство комнаты сразило наповал. Куда ни кинешь взгляд, везде что-то интересное! Ботанические иллюстрации: гранаты в разрезе, лоза маракуйи и ее плод. Стопки толстых книг по искусству и дизайну, коллекция стеклянных папье-маше на кофейном столике. Красота и спокойная роскошь. Такой утонченности я не встречала нигде. О, какой презрительный взгляд бросила бы мама на заставленные предметами поверхности!.. Но я устала от трех белых цветков в стеклянной вазе. Жизнь этим не ограничивается.

— Сколько ты у них живешь? — Оливия провела указательным пальцем с маникюром по запотевшему стакану.

Ее профиль был округлым, лоб высоким и выпуклым.

— Недолго, пару месяцев. — Я кивнула в сторону нетронутой посылки на кофейном столике. — Что это?

Оливия подошла к небольшому секретеру и взяла канцелярский нож. Разрезала сбоку упаковку и вынула два глиняных сердечка.

— Нагреваешь и кладешь в корзинку с хлебом — чтобы булочки не остывали.

Я была разочарована. Я-то надеялась на что-нибудь тайное и сексуальное. Глиняные сердечки для хлеба не вязались с моими фантазиями про Оливию Джонстоун.

Она вновь села рядом, на этот раз ближе, и положила руку на спинку дивана. Мне понравилось, хотя я немного занервничала. Судя по всему, она прекрасно сознавала, какой эффект на меня производит. Я не могла оторвать взгляда от ее кожи, которая блестела, как полированная, и была точно такого же оттенка, что обои. Пахло «Ма Грифф».

— Куда вы уезжали?

— На Восточное побережье. Нью-Йорк, Вашингтон. У приятеля были там дела.

— Который на «БМВ»?

Оливия улыбнулась, обнажая неправильный прикус. Теперь, когда она сидела близко, в ней стала заметна некоторая игривость. Она уже не казалась совершенством, но так было даже лучше.

— Нет, не на «БМВ», он очень женат… Ты его здесь не видела.

Я боялась, что она станет говорить про сердечки для хлеба, но вот она уже болтает про мужчин, как будто о погоде. Воодушевившись, я задала следующий вопрос:

— А вы не боитесь, что они столкнутся?

Она поджала губы, вскинула брови.

— Стараюсь этого избегать.

Может, и правда. Может, и проститутка. Хоть бы и так! Она совсем не походила на девочек с бульвара Ван-Найс в обтягивающих штанах и блестящих олимпийках. Оливия — это льняные костюмы, шампанское, терракота, ботанические иллюстрации и «Семь шагов в небо».

— Вам кто-нибудь из них нравится?

Она помешала чай со льдом длинной ложечкой. Майлс Дэвис проникал нам в поры.

— Пожалуй, нет. А у тебя есть приятель, близкий друг?

Я хотела сказать, что да, был мужчина в возрасте, наврать, как все круто, но в конце концов поведала историю моей жизни, про Старр, Рэя, маму и Марвел Турлок. Говорилось легко. Оливия слушала сочувственно, задавала вопросы, ставила новую музыку, подливала чая и приносила лимонное печенье. Было чувство, что я проснулась на плоту и обнаружила, что рядом яхта и мне сбрасывают веревочную лестницу. Вот не знаешь, когда подоспеет помощь.

— Так плохо будет не всегда, Астрид. — Она заправила мне за ухо прядь. — У красивых девушек есть преимущества.

Хотелось верить, что всему этому рано или поздно придет конец. Хотелось узнать то, что знает она, и больше не бояться.

— Какие?

Она внимательно изучала мои щеки, челку, которую я сама себе отрезала, упрямый подбородок, пухлые обветренные губы. Я попыталась изобразить, что готова услышать правду. Она взяла меня за руку. Ее ладони были изящнее, чем я думала, не больше моих, теплые, на удивление сухие и немного шершавые. Сплела пальцы с моими, как будто мы знакомы сто лет.

— Наш мир — мир мужчин, Астрид. Ты когда-нибудь про это слышала?

Я кивнула. Мир мужчин. Но что это значит? Что они свистят, пялятся, выкрикивают вслед гадости и надо терпеть, иначе изнасилуют или побьют? Мир мужчин значит, что есть места, куда женщин не пускают. Что у них больше денег, нет детей, за которыми нужно круглосуточно смотреть. Что женщины любят их больше, чем они — нас, что они могут то хотеть чего-то всем сердцем, то остывать.

На этом мои познания о мире мужчин заканчивались. О мире, где мужчины ходят в костюмах, носят часы и запонки, работают в офисах, едят в ресторанах и разговаривают по сотовому за рулем. Я понимала про них не больше, чем про тибетских шерп или вождей амазонских племен.

Оливия перевернула мою руку, провела кончиками сухих шершавых пальцев по влажной ладони, посылая волны электричества, и тихо спросила:

— У кого деньги? У кого власть? Ты неглупая, одаренная, очень чуткая. Видишь? — Она указала на линии ладони. — Не сражайся с миром. Твой приятель-плотник не сражался с деревом, так ведь? Он его любил, и его творения были прекрасны.

Я задумалась. Мама боролась с миром, рубила его, загоняла молотком на место. И считала верхом трусости поступать иначе.

Оливия загнула мне пальцы вверх, заворачивая в обертку мою судьбу и возвращая ее мне.

Я ковыряла волдырь от ожога на среднем пальце и думала, нужно или нет плыть против течения. Женщины как моя мать, одинокие тигрицы, сражались на каждом шагу. Женщины при мужчинах, как Марвел и Старр, угождали. И те и другие оставались в проигрыше. Но Оливия говорила не о таких мужчинах, как Эд Турлок и даже Рэй. Она имела в виду мужчин с деньгами. Мир запонок и офисов.

— Ты поймешь, чего хотят мужчины, как им это давать… и как не давать. — Она сверкнула озорной кривоватой улыбкой. — И когда что делать.

Маленькие медные часы зажужжали и пробили пять, сыграв колокольчиками мелодию, как из музыкальной шкатулки. Столько всего красивого вокруг… Но было уже поздно. Я не хотела уходить, хотела узнать что-нибудь еще, хотела, чтобы она взяла в руки воск моего будущего, смягчила его теплом шероховатых ладоней, придала форму, которой не надо бояться.

— Вы про секс?

— Не обязательно. — Оливия взглянула на круглое зеркало над камином, секретер с потайными отделениями и ящичками для бумаг. — Это как магия, Астрид. Нужно уметь создавать из воздуха красоту. — Она сделала вид, что протягивает руку, ловит светлячка, а затем разжимает ладонь и смотрит, как он улетает. — Людям нужна магия. Секс — ее театр, с двойными стенками и потайными ходами.

Ночная магия. «Ни в коем случае не позволяй мужчине остаться на ночь». Театром моей матери было ее собственное удовольствие. Оливия говорила о совершенно ином. Я приходила в восторг от новых познаний.

— Секрет в том, что сам фокусник на магию не покупается. Он может восхищаться мастерством коллеги, но никогда не попадает под действие чар.

Оливия поднялась и взяла стаканы. Я вспоминала, как Барри соблазнил маму, его закопченные зеркала и дрессированных голубей. Она его не выбирала, однако все ему отдала и будет принадлежать ему, даже когда он умрет. Он изменил ее судьбу.

— А любовь?

Оливия остановилась на полпути к кухне и повернулась:

— Что — любовь?

Когда она хмурилась, межбровье и округлый лоб прорезали две вертикальные линии.

Я покраснела. Если бы только я могла спросить спокойно и не выглядеть при этом как клоун в огромных ботинках!

— Вы в нее не верите?

— Не так, как другие верят в Бога или добрых фей. Больше похоже на статью в «Нэшнл инкуайрер»: огромный заголовок и скучнейшая история.

Я пошла за ней в кухню, такую же, как у нас, но в параллельной вселенной, за сотни световых лет. Кастрюли и сковороды висели вверху на крючках, как в ресторане, медные и стальные. У нас была стеклокерамика с синенькими цветочками. Я провела рукой по керамической столешнице с расписными вставками. Наши были бело-зелеными, как сопли.

— А во что вы верите?

Ее удовлетворенный взгляд пробежался по теплым плиткам цвета корицы и кованой медной вытяжке над плитой.

— В жизнь, которая мне нравится. Я вижу лампу от «Стикли», кашемировый свитер — и знаю, что могу их купить. Кроме этого, у меня еще два дома. Когда в машине переполнится пепельница, я продам машину.

Я рассмеялась, представив, как Оливия пригоняет ее к дилеру и объясняет причину. Она бы, наверное, так и сделала. Просто не верилось, что кто-то настолько свободен в своих желаниях!

— Я только что провела три недели в Тоскане, была на Сиенском палио, — продолжала она, перебирая слова, точно струны гитары. — Скачки по мощеным улицам проводят с пятнадцатого века. Разве можно променять это на мужа, детей и «жили долго и счастливо»? Не говоря уже о вероятном итоге — разводе, сверхурочной работе в банке и смехотворном детском пособии. Смотри! — Оливия взяла со стола стеганую сумочку, достала бумажник и показала пачку денег толщиной с палец. Пошелестела купюрами, среди которых было больше десяти соток. — Любовь — иллюзия. Сон, после которого просыпаешься с жутким похмельем и долгами. Я предпочитаю наличные.

Она убрала деньги, положила руку мне на плечо и проводила до двери. Янтарный свет от пузырьков в стекле падал нам на щеки. Слегка меня обняла. «Ма Грифф» пах на ней как-то мягче.

— Заходи еще, в любое время. Среди моих знакомых мало женщин, хочу узнать тебя поближе.

Я вышла, пятясь задом, чтобы не потерять ни мгновения. До смерти не хотелось возвращаться к Марвел, и я прошлась по улице, все еще чувствуя руки Оливии и запах ее кожи. Голова кружилась от увиденного и услышанного в доме, так похожем и непохожем на наш. Гуляя по окрестностям, я поняла, что каждый дом — своя реальность. На одной-единственной улице могут быть пятьдесят разных миров. Никто на самом деле не знает, что происходит у соседей.

Я лежала на кровати, гадая, какой буду, когда вырасту. Раньше я о возможных вариантах не задумывалась — была слишком занята, высасывая рыбий сок и закапываясь в песок, чтобы спастись от смертоносного солнца пустыни. Теперь же меня заинтриговала будущая Астрид, которую увидела во мне Оливия. Я представляла себя кем-то вроде Катрин Денев, бледной и стоической, как в «Дневной красавице». Или, может быть, Дитрих из «Шанхайского экспресса», в блеске и сигаретном дыму. Буду ли я обворожительной звездой собственного театра магии? Что стану делать с пачкой стодолларовых купюр?

Я представила деньги в руке. Сознание онемело. До сих пор мои фантазии сосредоточивались исключительно на выживании. Роскошь, а тем более красота выходили за пределы воображаемого. Глаза смотрели на полосатые занавески, пока не начало казаться, что они меняют очертания. Рэй тоже разглядел во мне будущее. С помощью Оливии я смогу принять его, создать и использовать. Смогу работать с красотой, как художник — с красками или писатель — со словом.

Заведу трех любовников, решила я. Одного пожилого, высокопоставленного, с серебристой сединой и в сером костюме, который будет брать меня в путешествия, длинные перелеты первым классом до Европы и на чопорные приемы для заезжих знаменитостей. Я окрестила его шведским послом. Да, мама, лягу под папика. С удовольствием!

Дальше шел Ксавье, мой мексиканский любовник, копия маминого Эдуардо, только более нежный и страстный, не такой глупый и испорченный. Ксавье устилал постель камелиями и клялся, что женился бы, если бы не был с рождения обручен с какой-то уродиной с заячьей губой. Я не печалилась, мне совершенно не хотелось жить в Мехико с его чванливыми предками и рожать кучу католических детей. У меня был свой номер в отеле и горничная, которая по утрам подавала в постель мексиканский шоколад.

Третьим значился Рэй. Мы тайно встречалась в городских отелях. Он грустно сидел в баре, а я являлась в белом льняном костюме, туфлях с черным мыском и платочком на сумке.

— Не знала, застану ли тебя, — говорила я низким, подтрунивающим голосом, как Дитрих. — Но все равно пришла.

Меня звала Марвел. Откуда-то издалека, из другой страны. Она имела в виду не меня, а другую девушку, серое, беспомощное создание, которому дорога в армию или в парикмахеры. Я лежала, обвив Рэя ногами, в комнате с высокими окнами и букетом распустившихся красных роз на комоде.

— Астрид!

Голос не смолкал, ввинчивался в мозг, как дрель. Лучше, пожалуй, быть рабом у мужчины, а не у женщины. Я соскребла себя с кровати и поплелась в гостиную, где Марвел с приятельницами восседала на диване с цветочным рисунком. Головы склонились над газировкой инопланетного цвета и смесью хлопьев, печенья и орехов, которую я приготовила по рецепту на коробке.

— Вот она! — Дебби подняла лошадиное лицо в обрамлении химии. Тени на веках лежали пластами горной породы. — Спроси ее!

— Говорю же тебе: машину! — отозвалась Марвел. — Представь, вернуться все в ту же помойку и ездить на ржавом ведре! Какой смысл?

Линда, блондинка с голубыми, вечно удивленными глазами и блестящими, как внутренность ракушки, тенями, затянулась сигаретой. Когда-то они все учились в одной школе, были друг у друга подружками невесты и теперь вместе занимались продукцией «Мэри Кей».

Спор шел о новой брошюре с призами, которые можно выиграть, продав достаточно туши, контурных карандашей для губ и лифтинговых масок.

— Раньше дарили «Кадиллак», — проворчала Линда.

Марвел допила газировку и со стуком поставила стакан на столик.

— Раз в жизни, черт побери, хочу новую машину! Я что, многого прошу? У всех новые тачки, даже у старшеклассников. У соседской шлюхи — треклятый «Корвет»! — Она протянула мне стакан. — Еще тики-пунша.

Дебби тоже дала стакан. Я пошла на кухню и налила тики-пунш из большой бутыли, на секунду потерявшись в его розовом венерианском свечении.

— Астрид! — позвала Линда, сидя с ногами на диване. — Если выбирать между двумя неделями в Париже, все включено, и машиной…

— Сраным «Бьюиком», — вставила Дебби.

— … что бы ты предпочла? — Линда ковырнула что-то в уголке глаза длинным накладным ногтем.

Я принесла напитки, подавляя желание театрально хромать, как уродливая служанка, и аккуратно раздала стаканы. Шутят, что ли? Париж? Мой Париж?! С элегантными фруктовыми лавками, «Житан» без фильтра, темными шерстяными пальто и Булонским лесом?

— Машину, — ответила я. — Конечно, машину!

— Умница! — произнесла Марвел, поднимая в мою честь стакан. — Всегда была голова на плечах.

— А давайте ее накрасим! — предложила Дебби.

На меня уставились три пары глаз в пятнах теней. Я занервничала. В бирюзовом доме моим нормальным состоянием было оставаться невидимкой.

Потащили на кухню и усадили на табурет. Внезапно я превратилась в важную гостью. Лампа не бьет в глаза? Что-нибудь выпить? Линда ворочала меня туда-сюда. Они изучали мои поры, пробовали ваткой кожу, чтобы понять тип: жирная, нормальная или сухая. Мне нравилось быть в центре внимания, это сближало с ними. Обсуждали мои веснушки, форму лба, пробовали на скуле тональный крем.

— Слишком яркий, — изрекла Линда.

Остальные глубокомысленно кивнули. Нужен корректор. Корректор — это очень важно. Скорректировать можно что угодно: датский нос, квадратную челюсть, неправильные пухлые губы. Вспомнился безволосый голый манекен с грудью без сосков. Его, смеясь и переговариваясь, одевали два мужика, у одного была приклеена к лысой голове игольница.

— Идеальное лицо для макияжа, — похвалила Дебби, нанося губкой основу и поворачивая меня, точно скульптор — кусок глины.

Еще бы, я же была как чистый лист! Я с нетерпением ждала, во что они превратят мою очаровательную безликость. В женщину, летящую первым классом с французским «Вог» и бокалом шампанского? Катрин Денев, гуляющую в Булонском лесу с собакой под восхищенными взглядами незнакомцев?

Линда отвернула мне веки и подвела их изнутри, осторожно промакнув слезы кончиком ватной палочки. Нанесла четыре слоя туши, пока мне не стало казаться, что я смотрю на мир сквозь паучий клубок. Я превращалась в красавицу. Марвел зрительно уменьшила губы, проведя контур по внутренней линии и затушевав цветом «пикантный персик».

— Господи, вылитая мисс Америка! — воскликнула Дебби.

— Точно! Посмотри в зеркало! — поддакнула Линда.

— А волосы! — спохватилась Дебби. — Стойте, сейчас принесу плойку.

— Это уже лишнее, — вмешалась Марвел, вдруг вспомнив, кто я: никакая не мисс Америка, а девчонка, которая у нее стирает и убирает.

Дебби отмела возражения, сославшись на «цельность образа».

Горячие щипцы, паленый запах накручиваемых прядей…

Готово! Велели закрыть глаза и под руки повели в спальню. От нетерпения по коже побежали мурашки. Какая я?

— Итак, представительница штата Калифорния, Астрид!

Поставили меня перед зеркалом.

Волосы крупными и мелкими кольцами рассыпались по плечам, приподнимаясь надо лбом сантиметров на семь. На носу и лбу, точно кастовые знаки индусов, красовались белые полосы. Под скулами — коричневые, бледнеющие по краям, пятна, от которых мое мертвенно-бежевое лицо стало похожим на книжку-раскраску. Румяна горели на щеках, точно сыпь, губы сузились до крошечного бантика гейши. Под черными как вороново крыло бровями блестели мазки разноцветных, точно детская радуга, теней: фиолетовые, синие и розовые. Я никогда не плакала, но тут непрошеные слезы навернулись на глаза, грозя выплеснуться и устроить грязевой оползень.

— Похожа на Бриджит, как там ее… Ну модель эта. — Линда наклонилась и взяла меня за плечи.

Я выдавила улыбку. Они так старались…

Взгляд карих глаз Дебби потеплел от гордости.

— Надо послать фото в «Мэри Кей», вдруг дадут приз!

При мысли о награде Марвел быстро извлекла из шкафа «Полароид» и поправила меня перед зеркалом. Это был единственный раз, когда она меня сфотографировала. В снимок попала незаправленная постель и хаос на письменном столе. Они поздравили друг друга и вернулись к газировке и хлопьям, бросив меня перед зеркалом, как ребенок забывает в песочнице любимую Барби. Я поморгала, чтобы ушли слезы, и заставила себя посмотреть на свое отражение.

На меня смотрела тридцатилетняя официантка из семейного кафе. «Еще что-нибудь, ребята?» Образ въедался в душу, изгоняя Денев и Дитрих, как будто в лицо плеснули кислотой. Женщина в зеркале не боится, что столкнутся ее любовники, не танцует на крыше в Мексике, не летает первым классом в Лондон. Ее ждет варикоз и однокомнатная квартира с наполнителем для кошачьего туалета и фильмами Ланы Тернер. Она пьет в одиночку в окружении засыхающих помидоров на окнах и покупается на фокусы каждый божий день. Полюбите меня, говорило это лицо. Я дам вам все, что хотите! Мне так плохо, так одиноко!

В июне закончились занятия в школе. Над океаном висел густой туман, тяжелый, как мокрое полотенце. Грифельную серость дней разбавляли только синие цветы во дворе Оливии. Я сидела с детьми, бегала по поручениям, перечитывала «Шпион в доме любви». Очень хотелось увидеться, но Марвел не давала продохнуть. Стоило только выйти на улицу, как она выдумывала еще четыре поручения. Иногда Оливия срезала зелень в саду, и наши глаза встречались, но она ничем не показывала, что мы знакомы. Из нее вышел бы отличный тайный агент, думала я и старалась вести себя так же, однако со временем засомневалась: правда ли она блестящая актриса или просто-напросто меня забыла?

Дорогая Астрид!

Вышел национальный тюремный журнал «Свидетель». Купи обязательно, в нем напечатали мое стихотворение на семь страниц с фотографиями Эллен Мэри Макконнелл. Отзывы восторженные. По моей просьбе добавили скромную ремарку, что я буду очень благодарна книгам, конвертам и пожертвованиям.

У меня появились верные друзья. Например, обворожительный Дэн Уайли, № М143522, который получил двенадцать лет за вооруженные ограбления и сидит в Сан-Квентин. Мужик Дэн, как он себя называет, пишет чуть ли не каждый день. Этакая серия садистских фантазий со мной в главной роли. Лучший на сегодня отрывок — где мы предаемся содомскому греху на капоте его «Мустанга» семьдесят второго года. Все это на фоне заката в Малибу. Ну не романтично? В том году уже была эмблема лошади на капоте?

Только что получила от одной женщины собрание сочинений Энн Секстон. Аллилуйя! Наконец-то есть что почитать. В тюремной библиотеке единственные книги без пышных грудей на обложках — «Война и мир» крупными буквами и потрепанный Джек Лондон. Гав-гав!

Разумеется, эта поклонница прислала на рецензию еще и целую стопку ужасающей по-э-зии. Она живет на ферме в Висконсине, в коммуне престарелых хиппи, и прядет шерсть. Как человек, любящий Секстон, мог произвести на свет такие беспросветно негодные вирши? «Я женщина-а, услышь мой рык». Вот и рычи, пожалуйста, все меньше сраму…

Однако она считает меня жертвой патриархального общества, своеобразной мученицей. И раз ее солидарность сопровождается подарками — власть народу! Свободу Хьюи![13]Свободу Ингрид Магнуссен!

И ни слова обо мне! Как ты, Астрид? Счастлива ли ты? Я скучаю… Словно уже годы прошли с тех пор, как она боялась меня потерять. Снова я в тени, и моя роль — восхищаться ее триумфами и смеяться вместе с ней над незадачливыми воздыхателями. Что-то вроде карманного зеркальца или приглашенных на съемки передачи зрителей. Я сейчас именно там, где она хочет меня видеть, — в стабильно несчастном состоянии с Марвел Турлок, пленница бирюзового дома, превращающаяся под давлением в художницу, с которой ей однажды, быть может, придет охота познакомиться. А мне хотелось, чтобы она увидела меня такой, как сейчас. Чтобы захотела меня узнать, поинтересовалась моими мыслями и чувствами, как тогда в тюрьме.

Я написала ей про другой способ существования, приложила рисунки Оливии на диване и Оливии, создающей магию из воздуха. Ты не единственная красавица в мире, мама! Есть еще полированный тик и алебастр, волнистое красное дерево и шелк. Есть мир удовольствия, а не только ярости и желания, как у тебя. Перед Оливией мир расступается и кланяется, а ты продираешься с топором сквозь колючие заросли.

Долгими летними днями Марвел заставляла гулять с детьми в парке, иногда забирая нас только перед ужином. Полагалось покупать им чипсы, помогать на горках, разнимать драки в песочнице и качать на качелях. В основном я сидела на краю песочницы с мамашами, которые игнорировали меня, каждая на свой лад: мексиканские юные мамочки, накрашенные истово, точно актеры театра кабуки, раздувались от важности, а белые, невзрачные, как блины, бабы курили и трепались про поломавшиеся машины, козлов-мужиков и негодных сыновей. Я рисовала, как они то склоняют друг к другу головы, то расходятся, словно плакальщицы у Креста Господня.

Как-то раз я учуяла в застоялом воздухе марихуану и оглянулась, ища источник запаха. У парковки группа подростков сидела на желтой машине с открытыми дверцами, из которой, разгоняя серость дня, неслась музыка. Эх, сейчас бы косячок!.. Хотелось вновь стать добродушной и сочувственной, а не ершистой и злобной. Так и подмывало дать Джастину по башке совочком, если он еще хоть раз заноет, что кто-то швырнул в него песком или столкнул с брусьев. Такой же несносный, как мамаша! Я напоминала себе, что ему всего четыре, но постепенно возраст перестал быть уважительной причиной.

Вытащила пришедшее утром письмо и развернула вырванный из блокнота листок. По крайней мере, она снова меня заметила…

Дорогая Астрид!

Дядюшки Эрни показалось мало? Ты привязываешься к презреннейшему созданию! Если у тебя сохранился хоть малейший намек на здравый смысл, БЕГИ от этой женщины, как от проказы!

Да, наш достойный порицания мир создан патриархальным строем: мир тюрем, Уолл-стрит и детских пособий, — но в заговоре не нужно участвовать! Господи, эта женщина — проститутка, что еще она должна говорить? «Борись за свои права»? Казалось бы, чернокожая должна постыдиться лизать ботинки хозяевам, заявлять, что это мир белых, и приспосабливаться. Если бы она была пособницей фашистов, ее обрили бы наголо и провели по улицам. Такие женщины — паразиты, они жиреют на несправедливости, как клещ на свинье. Естественно, с точки зрения клеща, этот мир — мир свиней.

Казалось бы, мой ребенок должен быть достаточно разумным, чтобы не покупаться на такие старые помои. Почитай «Женщину-евнух» Жермен Грир, еще что-нибудь… Даже в вашей трагически куцей местной библиотеке найдутся «Листья травы»!

Мама.

Она прописывала книги, словно лекарства. Хорошая доза Уитмена вылечит, как касторка. По крайней мере, она обо мне вспомнила. Я снова существую!

Запах травки в гнетущем воздухе сводил с ума. Я с завистью смотрела на подростков вокруг желтой машины. Обычно я изо всех сил сторонилась таких, как они: нескладных и прыщавых, объединенных скабрезными шуточками и чувством собственного превосходства, господства в мире. Но Оливия бы не испугалась, она бы показала фокус. Она знала, чего они хотят, и могла это дать или не дать. Хватит ли у меня духа?

Я повернулась к матери игравшего с Джастином ребенка:

— Не посмотрите за ним минутку? Я сейчас вернусь.

— Давай, — вздохнула она и затушила сигарету в песке.

Я пошла с Кейтлин на руках к машине, вокруг которой сгрудились подростки. Мир мужчин. Представляла себя их глазами, глазами Рэя: высокая и бледная, с развевающимися волосами, застенчивой улыбкой на пухлых губах, голыми ногами в коротких летних шортах. Подняла Кейтлин повыше на бедре, оглянулась, не смотрит ли та мамаша. Она мазала свое чадо кремом от солнца.

— Можно затяжку? Сижу с детьми весь день, сил нет!

Парень, кожу которого словно потерли на терке, протянул бычок:

— Мы видели, как ты приехала. Я Брайан, это Пи Джей, а это Большой Эл. И мистер Натурал.

Подростки кивнули. Ждали, что я тоже представлюсь, но я промолчала. Я могу дать или не дать. Приятное чувство.

Травка была не лучшего качества, не как у Рэя, когда запах слышно даже через пакет. Эта пахла паленой соломой и на вкус была сухой и жухлой, но мне показалась сказочно сладкой. Я втягивала дым, отворачиваясь от Кейтлин, чтобы малышка не обдолбалась. Она вертелась на руках, но спустить ее было никак нельзя — моментом окажется под колесами.

— Хочешь купить? — спросил крашеный блондин Пи Джей. На футболке у него оранжевыми психоделическими буквами было написано «Стоун Темпл Пайлотс».

В кармане лежали три доллара на мороженое детям.

— Сколько?

Они повернулись к коренастому мистеру Натуралу на пассажирском сиденье.

— Пять за грамм.

Я пересадила Кейтлин на другой, больной бок, и снова взяла бычок у обдолбанного «пайлота». До чего сладок кайф! Крышка грифельно-серого неба приподнималась, я снова могла дышать и больше не смотрела в будущее с ужасом.

— У меня только три.

— Как это я тебя раньше не видел? Учишься в Бирмингем-Хай? — Коренастый, лет двенадцати, вылез из машины.

Я посмотрела на его румяные щеки, волнистые каштановые волосы и отрицательно покачала головой, в кои-то веки не стесняясь. Я ему понравилась, и это моя валюта, товар для бартера. Выпустила дым, отворачиваясь от Кейтлин и демонстрируя шею, притягивая взгляд куда нужно.

— Парень есть? — спросил он.

— Сок! — заныла Кейтлин, дергая меня за одежду, стягивая бретельку. — Асси, сок!

Я посадила ее на другой бок, покачала, чувствуя, как их взгляды скользят по гладкой округлости плеча.

— Нет.

Парень коснулся пальцами рта и задумчиво облокотился на открытую дверцу, поставив ногу на порог.

— Отсосешь — дам четверть унции.

— Закрой пасть, придурок! — заржал обкуренный «пайлот». Повернулся в мою сторону и тихо добавил: — Половину пакета. За орал и так много…

Уставились в ожидании ответа.

Я поудобнее взяла Кейтлин, оглянулась на детскую площадку, качели, взлетающие одновременно, как станки на фабрике, готовый продукт, скатывающийся с горок. Хочу ли я? Толстый закусил обветренную и нецелованную нижнюю губу. Сквозь легкий загар на щеках проступила краска. Он так старался выглядеть крутым! Отсосать за полпакета? Если бы мне предложили это раньше, я бы содрогнулась от отвращения. Теперь же губы вспомнили скипетр Рэя, пульсирующие вены, подрагивание, нежную кожу головки, соленое семя. Я смотрела на толстого и прикидывала, как это будет.

Кейтлин шумно пукала мне в шею влажными губами и заливалась смехом. Я их не знаю и больше не увижу. От травки я расхрабрилась, стало любопытно, как далеко зайду. Как будто я не я, а другая девушка, которой могла бы гордиться Оливия.

— Надо подержать Кейтлин. Ее нельзя спускать с рук — тут же убежит.

— Эл опытный, у него четверо братьев.

Я передала ее тихому пареньку с коротко стриженными волосами и топорщащейся бородкой и пошла за толстым в кусты за туалетами. Он спустил штаны. Я встала на колени на ковре из сосновых иголок. Как просительница и грешница — не как любовница. Он прислонился к шершавой штукатурке и запустил руки мне в волосы, а я играла во рту его членом. Вылитая мисс Америка…

С Рэем никогда так не было, с ним одно удовольствие сменяло другое, губы, руки, разгоряченная кожа, нежданное наслаждение. А здесь — полная противоположность сексу. Я ничего не чувствовала к парню и его дергающемуся телу. Работа за деньги вырвала из занятия любовью сердце, превратила его в скучное мероприятие вроде чистки зубов. Когда он кончил, я выплюнула едкую жидкость и вытерла рот об одежду. Думала, он сразу уйдет, но он протянул мне руку и помог подняться:

— Я Конрад.

Чужеродный вкус во рту и запах в волосах.

Протянул полпакета:

— Если что-нибудь надо, обращайся.

— Буду иметь в виду. — Я подошла к машине и забрала у них Кейтлин.

Мой первый фокус. Нравится ли мне?

Я чистила для детей ломтики яблок и смотрела в кухонное окно на Оливию: корица и бежевый шелк, волосы гладко зачесаны назад. Она села в «Корвет» цвета шампанского, и я внезапно поняла: для нее это тоже работа. Она зарабатывает на машину и медные кастрюли точно так же, как другая — делая макет в журнале или разнося почту. Эти мужчины, с дредами и на «БМВ», были не любовниками, а клиентами. Только на колени она становилась изысканнее, услугу оказывала тайно, иллюзию создавала более полную и взамен получала совсем не полпакета травки.

Я объявила Марвел, что начинаю готовиться к армии. Хмурым утром завязала кеды, убрала волосы в хвост, несколько раз попрыгала ноги вместе — ноги врозь, похлопала руками над головой, сделала наклоны и растяжку для коленей, уперев ногу в забор, — шоу по полной программе. Армия — хорошее место: стабильность и льготы.

Пробежала разок вокруг квартала и постучалась к Оливии.

Она встретила меня в белых джинсах, свитере и туфлях на низком каблуке без перепонки и с кисточками. Туфли напоминали школьные, но аккуратнее. Свитер легко облегал тело, оголяя плечо. Я уже рисовала это плечо. Оно блестело в мягкой рыжей шерсти, точно полированное. Волосы удерживались длинной серебряной заколкой, которая стоила больше, чем только что заработанная мною травка.

— Нужно поговорить.

Она пригласила войти и, закрывая дверь, бросила взгляд мимо меня на улицу. Из стереосистемы доносился сексуальный речитатив на французском.

— Хорошо, что зашла. Я сама хотела увидеться, но закрутилась с делами. Прости, я тут порядок навожу.

Она поставила стаканы и тарелки на лакированный поднос, высыпала окурки сигар из хрустальной пепельницы. Любопытно, кто из них курит сигары? Тот на «Мерседесе» приезжал опять. Вентилятор медленно вращался, гоняя кислый воздух. Оливия унесла поднос, налила кофе.

— Тебе с молоком?

Кофе был таким крепким, что от молока даже не изменил цвет.

— Ты какая-то другая…

Мы сидели за обеденным столом на стульях с резными спинками. Она постелила под чашки маленькие коврики с голландскими тюльпанами.

Я достала из кармана пакет и положила на стол.

— Отсосала у одного толстого парня в парке. Он дал мне это.

Оливия взяла пакетик, слегка сжав вокруг пальцы. Наверное, так же она берет член. Перевернула руку ладонью вверх и покачала головой. Лоб прорезали вертикальные линии.

— Я имела в виду другое, Астрид.

— Хотелось посмотреть, как это.

— Ну и как? — мягко спросила она.

— Не очень.

Она вернула пакет.

— Скатай, покурим.

Я скатала косячок на элегантном коврике с яркими, как перья попугая, бутонами. Получалось плохо, но она не помогла. Пока курили, я смотрела вокруг и думала, сколько за всем этим спермы: за ботаническими изображениями в рамках, резными стульями и широкими деревянными ставнями. Целый океан! Мне на ее месте снились бы кошмары, белое море спермы и монстры-альбиносы в его глубинах.

— Вам нравится заниматься сексом? В смысле, вы получаете удовольствие?

— Удовольствие человек получает от того, что хорошо умеет. Как фигурист или поэт. — Оливия встала, зевнула, потянулась, обнажая плоский живот. — У меня кое-какие дела. Хочешь со мной?

Я колебалась. Может, мама права и надо бежать? Оливия запросто похитит мою душу. Уже похищает. С другой стороны, кто еще у меня есть, какая еще красота? Договорились встретиться в конце улицы, чтобы не увидела Марвел.

Оливия опустила верх «Корвета». Повязала на голову и вокруг шеи белый платок в горошек, на манер Грейс Келли. Какая же она стильная, эта Оливия Джонстоун! Я скользнула на пассажирское сиденье, такое низкое, что ты как будто ложился, и пристегнулась, не поднимая головы, на случай, если попадутся знакомые.

В тот хмурый день я влюбилась — в скорость, дорогу и мелькающий, как при панорамной съемке, пейзаж. Обычно меня укачивало, но травка сделала свое дело. Сосны вдоль дороги сорвали с сердца уныние, которое преследовало с того случая в парке, оставив только тенор мотора, ветер в лицо, округлый профиль Оливии, ее большие солнечные очки и неторопливую «Наиму» Колтрейна. «У соседской шлюхи — треклятый „Корвет!“» Я была счастлива, что Оливия поделилась со мною этой бледно-желтой жемчужиной со дна белого моря спермы.

Позади остались Вентура и каньон Колдуотер. Дорога петляла, как пассажи тенор-саксофона. Мы танцевали вместе с музыкой, претворяли ее в движение, пролетая мимо растягивающихся от скорости ранчо Калифорнийской долины, белых построек из шлакобетона с узорчатыми отверстиями и прозаических рядов черных квадратно подстриженных кипарисов.

В Беверли-Хиллз нас встретили папоротники, клумбы с бальзаминами, дома с двухъярусными парадными дверями и изумрудной, точно бильярдный стол, травой. Единственными человеческими существами в поле зрения были садовники с пульверизаторами. Полная свобода! Ни детей, ни работы, ни приемных матерей — только скорость, наша красота и томное дыхание саксофона. Кто нам что сделает?

Служащий отеля на Родео-драйв припарковал машину, и мы двинулись вдоль дорогих витрин. Зашли в шикарный магазин со швейцаром в дверях. Оливии приглянулась черная сумочка из крокодиловой кожи. Она заплатила наличными. Захотела купить что-нибудь мне, увлекла за собой в магазин свитеров, шарфов и вязаных шапочек. Приложила свитер к моей щеке. Я поразилась его мягкости и поняла, что мало задумываюсь о возможностях, которые дает физический мир.

— Кашемир, — озорно улыбнулась она. — Нравится?

Я вздохнула — уже увидела ценник.

— Вот и умница… Только не персиковый. — Она вернула свитер продавщице, девушке лет восемнадцати с безмятежной улыбкой. В магазине мягко, как во сне, пахло деньгами.

— Попробуйте цвет морской волны, очень изысканно, — предложила та весенне-свежий вязаный свитер с косичками.

— Слишком заметный, — ответила я.

Оливия прекрасно меня поняла и отыскала другой, без косичек, глубокого синего цвета. Я примерила, и мои глаза сразу стали цвета голубики, а щеки порозовели. В то же время в моем комоде он сошел бы за вещь из благотворительного магазина. Пятьсот долларов! Оливия не моргнув глазом отсчитала полтинники и сотки.

— Настоящая вещь всегда того стоит. Посмотри на качество, всю жизнь будешь носить!

Она показала, как обработаны специальной бейкой плечи.

Настоящие вещи… Переходя из магазина в магазин, я училась их различать. Серебряный браслет от «Георг Йенсен», керамическая ваза «Роблин». Магазины, в которых, как в храме, поклонялись настоящему. Негромкие голоса, стюбенское стекло в руках, шарфы «Эрмес». Владелец настоящего сам становится настоящим. Я потерлась щекой о свитер, мягкий, как голубая персидская кошка.

Оливия накормила меня обедом в ресторане под желто-белыми полосатыми зонтиками. Заказала одни закуски: устрицы, граавилохи, карпаччо, салат из сердцевины пальмы. Объясняла, как готовится каждое блюдо, отхлебывала холодное белое вино и пробовала их одно за другим, откладывая вилку между кусочками. Я никогда не видела более элегантной картины.

— Такой и должна быть жизнь, — вздохнула она. — Ты согласна? Как неспешный вкусный обед. К несчастью, большинство людей лишены этого таланта. — Она указала официанту на мой пустой бокал для воды. — Люди берутся за что-то и спешат закончить, чтобы тут же приняться за следующее.

Официант принес кувшин.

— Я знала одного мужчину. Он возил меня по самым лучшим ресторанам. После обеда вставал и говорил: «А теперь куда?» И мы ехали в другой ресторан, где он съедал второй полный обед, с супом и десертом. А иногда еще и третий.

Она положила на черный хлеб розовый кусочек гаавилохи, изящно полила сверху укропным соусом и отправила в рот так, словно ела в последний раз в жизни. Я пыталась ей подражать: жевала медленно, обращая внимание на вкус сырой рыбы и грубого квасного хлеба со сладко-соленой коркой. Вкусы и запахи проявлялись, словно цвета на палитре или ноты в музыке.

— Прекрасный мужчина! Умный, богатый, как Крез! — Оливия промокнула рот и отпила вина. — А жил, как ленточный червь. — Устремила взгляд в соломенно-желтое вино, словно ища в нем разгадку такой невиданной жадности, и покачала головой. — Огромный, больше ста тридцати килограммов, наверное. Очень несчастный. Мне его было жаль. Бедный мистер Фред!

Не хотелось представлять, как она занимается любовью с боровом в сто тридцать килограммов, как он торопливо входит в нее, чтобы скорее закончить и начать заново.

— Как вы познакомились?

Она отогнала пчелу, которая кружила над вином.

— Работала в кредитном отделе его банка.

Я расхохоталась, представив Оливию в банке: стол, рабочий день с девяти до пяти, габардин, туфли без каблуков и обеды в дешевом ресторане.

— Шутите?

— Отнюдь. А ты думала, я разгуливала намалеванная по бульвару Ван-Найс в заячьей шубке? У меня, между прочим, диплом магистра делового администрирования. О, я знала про деньги абсолютно все — кроме того, как к ним подобраться. Выплачивала кредит за «Хонду Аккорд» и ютилась в крошечной квартирке недалеко от Чендлера.

— Толстяк спас вас от самой себя.

Она вздохнула.

— Бедный мистер Фред! В прошлом году умер от сердечного приступа. Все досталось брату. — Она пожала плечами. — Чего ожидать, когда съедаешь три ужина подряд?

Я сидела у Марвел и смотрела на обедающих. Они пялились в телевизор, поднося вилки ко рту, точно заводные игрушки, не замечая, что на них: запеканка с тунцом или кошачий корм. Я начала больше готовить, заявив Марвел, что думаю податься в повара, — хорошее занятие для женщины. Стала округляться, ребра обросли кремовой, как масло, плотью. Я восхищенно разглядывала в зеркале грудь, мечтала, чтобы ее увидел и взял в изувеченные руки Рэй. Мне нравилось, как двигается мое тело, когда я иду по улице. Марвел считала, что все дело в возрасте и я, говоря ее языком, «раздаюсь». Нет, просто время для меня ускорилось, я спешила стать женщиной.

Глава 13

Жаркое лето ударило, точно молоток. К девяти утра ты уже охал при мысли, что будет дальше. Оливия катала меня на «Корвете» по сто первому шоссе и через каньоны, Топангу и Канан-Дюм, на пляж. Потом мы на полной скорости спускались обратно на прибрежную автостраду, не обращая внимания на крики мужчин из других автомобилей. Я впервые ощущала себя такой красивой и храброй.

Иногда она готовила ромовый пунш и ставила на стерео бразильскую музыку: Милтон Насименту, Жилберту Жил, Жобим. Аструд Жилберту пела на удивление монотонно, как будто дремала в гамаке, укачивая ребенка. Над головой лениво вращались лопасти вентилятора. Мы сидели в гостиной на тахте с хлопчатобумажным полосатым покрывалом, ели манго с ветчиной и рассматривали бразильские фотографии Оливии. Она произносила названия городов, по-португальски пришепетывая: Рио-де-Жанейро, Итапарика, Ресифи, Ору-Прету, Салвадор. Колониальные города с яркими домами цвета фруктового льда, черные женщины в белых платьях, опускающие в море свечи. Оливия на карнавале: одеяние из серебристых блесток, с разрезами до подмышек, разметавшиеся волосы с перьями; держит за руку загорелого белого мужчину с прозаическими голубыми глазами.

— Тебе бы понравилось. Танцы три дня подряд!

— Терпеть не могу толпу, — отозвалась я, пьяная от ромового пунша, сладкого и тяжелого, как кирпич. — Все время боюсь, что меня затопчут.

— Случается. — Оливия кивала в такт самбе. — Во время карнавала лучше не падать.

Немного погодя она стала танцевать. Я смотрела с тахты, как она двигается в сложных ритмах. Юбка с запахом и платок на голове. Представляла ее в поту и блестках, в пульсирующей толпе под южным солнцем, в запахах рома, манго и «Ма Грифф». Музыка волнами струилась по ее телу, ноги скользили по полу маленькими шажками, ладони колыхались, слово пальмы, над приподнятыми локтями. А вокруг под солнцем — сотни тысяч человек всех оттенков кожи.

— Потанцуй со мной!

— Я так не умею, я же белая.

— Не говори «не умею». — Она широко улыбнулась. Ее бедра выписывали небольшие круги, словно ручей, бегущий по камням. Схватила меня за руку и сдернула с тахты.

Я неуклюже копировала ее движения, но даже пьяная понимала, как смешно выгляжу, как не попадаю в музыку, сбиваюсь с такта. Ее тело гармонично двигалось одновременно в десяти направлениях, упругое, как лента. Оливия рассмеялась, прикрыла рукой рот.

— Не смотри на меня, закрой глаза и почувствуй музыку.

Я повиновалась, а она положила руки мне на бедра и стала помогать. Потом отпустила, и я попыталась не сбиться с ритма, выделывая бедрами широкие дуги под сложный ритм. Подняла руки и дала волнам движения захватить все тело. Представила, что мы в Бразилии, на пляже с баром, крытым пальмовыми листьями, отважно танцуем среди мужчин, которых больше никогда не увидим.

— О Астрид, тебе обязательно надо побывать на карнавале! Украдем тебя, скажем твоей хозяйке, что ваш класс едет на экскурсию к Колоколу Свободы. Три дня без сна и еды, только танец! Обещаю, после карнавала ты уже никогда не будешь двигаться как белая!

Началась более спокойная музыка, Оливия положила руку мне на талию и начала медленный танец. Несмотря на пот и жару, ее духи сохраняли хвойную свежесть. Мы были одного роста. Я все время наступала ей на ноги и смущалась.

— Я мужчина, — объяснила она. — Я веду, ты следуешь.

Ее ладонь, всегда сухая, даже в жару, лежала у меня на пояснице. Мы двигались, точно волны на пляже Копакабана.

— Ты быстро растешь, — тихо сказала она мне на ухо. — Я рада, что нашла тебя теперь. Через год-два все было бы иначе.

Я представила, что танцую с мужчиной и он шепчет мне на ухо.

— Почему?

— Все окончательно сложилось бы. А сейчас ты открыта и можешь выбрать любую дорогу.

Она двигалась медленными кругами, уча мои бедра выписывать знак бесконечности.

Сентябрьские ветра раздували огненный вихрь на сухих холмах Альтадены, Малибу и Сан-Фернандо, пожирая чапаррель и типовые дома. Запах дыма неизменно возвращал меня к мыслям о матери на крыше под неблагонадежной луной. Какая она была красивая, какая совершенная и смятенная! Мой второй сезон пожаров без нее. Время олеандров. Я прочитала, что евреи сейчас празднуют Новый год, и решила тоже вести отсюда свой отсчет.

По ночам жажда гнала в город койотов. Я видела их на центральной полосе бульвара Ван-Найс. Дым и пепел превратили долину в серую ванну и просачивались в мои сны. Я становилась девочкой, рожденной от Санта-Ана, горелого дерева и пепелища.

На самом пике пожаров, когда мир пылал и температура перевалила за сорок, началась школа. Я пошла в десятый класс в Бирменгем-Хай. Мальчишки посылали воздушные поцелуи и махали перед носом деньгами — они про меня слышали. Я их почти не замечала, как тени в дыму. Конрад, толстяк из парка, был в моей группе по машинописи. Он тайком совал мне в коридоре бычки и больше не просил, чтобы я отсосала, — видел пламя в моих волосах, понимал, что мои губы его обожгут. Мне нравилось это чувство, я стала, как мать тогда, в сезон олеандров.

«Любовники, убивающие друг друга, спишут все на этот ветер».

Отправила матери рисунки: Оливия помешивает в огромной кастрюле суп из бамии; Оливия с ее розовыми ладонями и стопами танцует самбу; Оливия за рулем, на голове платок, как у Грейс Келли, кожа сияет на фоне белой материи.

Дорогая Астрид!

Я смотрю на далекое зарево и молю о том, чтобы пожары подошли вплотную и меня пожрали. Когда-то учителя жаловались на твою недоразвитость, и теперь ты полностью оправдала их прогнозы. Привязываешься к любому, кто уделит тебе хоть каплю внимания, да? Я умываю руки. И не напоминай мне, что с тех пор, когда я в последний раз дышала свободой, прошло два года. Думаешь, я могу забыть? Сколько дней, часов, минут я просидела, уставившись на тюремные стены и слушая женщин с лексиконом в двадцать пять слов? А ты рисуешь, как вы с твоей замечательной подругой носитесь по Малхолланд-роуд… Избавь меня от телячьих восторгов! Хочешь свести меня с ума?

В октябре листья слив, дланевидных кленов и амбровых деревьев покраснели и стали облетать. Я вернулась из школы, спеша рассказать Оливии об учителе, который попросил остаться после уроков, чтобы поговорить о «ситуации в моей семье». Представляла, как она будет хохотать, когда я изображу его виноватое лицо. Я хотела понять, чего от него ждать.

Внезапно из моих парусов высосали ветер, они похлопали и поникли посреди океана. Автомобиль Оливии стоял под брезентом…

Я только недавно ее видела, и она ни словом не обмолвилась, что уезжает. Как она могла? Даже если случилось что-то непредвиденное, оставила бы записку! Прошло два дня, три… Опавших листьев в ее дворе становилось все больше, они прилетали с ветром и ложились на брезент, точно обрывки японской бумажной ширмы.

Мрачная и обкуренная, я сидела в своей комнате и рисовала занавески. Их полоски теперь были единственным, что меня интересовало и имело смысл. Я не рассказала матери о своей утрате — не вынесла бы ее тайного злорадства. Она мне поведала, что переписывается с доктором наук, профессором античной литературы. Он снабжал ее оригинальными переводами неприличных отрывков из Овидия и Аристофана. Ей нравился контраст с любовными посланиями Уайли, Мужика Дэна. Еще она получила очаровательное письмо от редактора небольшого издательства в Северной Каролине, а также Ханы Грюн, знаменитой кельнской феминистки, которая прослышала о ее несчастье. Писала о новой сокамернице; прошлую она в конце концов сплавила — бормочущую про колдовство бабу отправили в тюремную лечебницу. Разумеется, ничто в ее письме меня не касалось, за исключением зубов.

Дорогая Астрид!

У меня по причине небольшого разногласия с соседками по корпусу шатается зуб. Терять здесь зубы никак нельзя — идея посещения тюремного дантиста чересчур гротескна. Представляю себе потерявшего счет врачебным ошибкам тощего багрового пропойцу, руки которого трясутся от паркинсонизма. Или толстую бабу, которой только свиней бить, — лечит без анестезии и получает удовольствие от воплей пациента.

Астрид, береги зубы! Теперь никто не отведет тебя к приличному стоматологу. Дадут сгнить во рту, а потом, когда стукнет двадцать четыре, придется выдирать все. Я каждый день чищу их ниткой и массирую десны солью. Попробуй раздобыть витамин C, а если не купят, ешь больше апельсинов.

Мамочка Йокум.

Луну обвело водяным кольцом — глаз ворона в тумане. Наступило первое ноября. Я никому не сказала, что это мой день рождения. Праздновать его без Оливии — еще хуже, чем оказаться забытой. Я напоминала самой себе картину «Падение Икара». Видны только ноги, а крестьянин с коровой продолжают пахать.

Я лежала на холодном столе заднего двора, прижавшись щекой к синему кашемировому свитеру. Спереди уже виднелась дырочка. Стряхнула пепел с догоревшего окурка в банку из-под пива и перебросила ее через забор. Залаяла собака.

Жаль, что не было того, на «БМВ». Как раз его время. Оливия поставила бы «Украденные мгновения» Оливера Нельсона. Они развели бы огонь в камине и начали медленный танец, как мы тогда. Он шептал бы ей на ухо, как она — мне. Теперь я умела танцевать, только она забрала музыку…

Я плотнее завернулась в свитер и уставилась на подернутую дымкой луну. Из дома донесся смех — Марвел с Эдом смотрели в спальне шоу Лено. Я только что покрасила ей на осень волосы, цвет «Осеннее пламя»… Я поежилась под мокрыми простынями тумана, все еще чувствуя запах краски на пальцах и думая про младенца Ахилла. Единственными звездами в небе были светящиеся точки самолетов, летящих с запада в Бербанк.

Я думала, что на Гавайях сейчас закат, а в Бомбее — знойный, пропитанный ароматом карри полдень. Вот где мне самое место! Надо выкраситься в черный, надеть солнцезащитные очки и забыть про Оливию, Марвел, мать… Почему она не могла сказать, что уезжает? Неужели думала, что мне все равно, не понимала, насколько я от нее завишу? Надежда утекала меж пальцев, как рыбий сок.

Кто я, зануда на вечеринке, мусор, выброшенный из космического корабля? Меня не видят, не замечают. Я мечтала снова оказаться с Рэем, чтобы он взглядом опустил меня на землю. Меня тошнило от полета, невесомости, вращения среди светящихся лунных скал, молчаливых похоронных кипарисов. Палисандровые деревья больше не роняли цветы. Пейзаж, достойный Ван Гога.

Я устала от безразличного взгляда луны и белых скал, мне требовалось какое-то укрытие. Выскользнула на улицу за сетчатый забор, осторожно, чтобы не шуметь, закрыла ворота. Упавшие на землю апельсины наполняли влажный воздух терпким ароматом, напоминая об Оливии. Вспомнилась мама с ее зубами и витамином С. Моя абсурдная жизнь. Я шуршала листьями на невыметенном тротуаре и напевала печальную мелодию Жобина. Снова надо собирать росу в парус. Следовало сразу понять, чем все кончится!

Пора поумнеть и ничего не ждать от жизни, а я опять во власти «стокгольмского синдрома».

Из тумана показался белый песик. Я позвала его, радуясь компании, — еще один бродяга. А он вдруг залаял, да так яростно, что передние лапы подпрыгивали на асфальте.

— Тише, перестань!

Я хотела его погладить, но тут появилась вторая, рыжая собака, а потом большой голубоглазый хаски.

Рыжая оскалилась. Хаски залаял. Я не знала, идти дальше или медленно отступить.

— Пошли прочь!

Они преградили дорогу. Я закричала, надеясь, что спугну их или кто-нибудь услышит, однако дома повернулись к дороге слепыми гаражами.

— А ну пошли отсюда!

Начала отступать. Самый маленький кинулся на меня, целясь в ногу.

— Кто-нибудь, заберите собак! — Голос эхом отражался от наглухо запертых домов за железными решетками, сплошными заборами и двойными дверями. Рыжая подскочила ко мне, зарычала, и я вспомнила то, что на несколько месяцев умудрилась забыть: так будет всегда. Зубы впились в ногу сквозь джинсы.

Я звала на помощь. Собак это только раззадоривало. Хаски сбил меня с ног, кусал за руки, которыми я закрывала лицо. Как в старом кошмаре, от которого нельзя проснуться. Я звала, понимая, что никто не придет, и безнадежно молилась Иисусу — так молятся люди, знающие, что Бога нет.

Крики на испанском, тяжелые шаги, удар чем-то металлическим. Зубы разжались. Резкий отчаянный визг, рычание, вой, царапанье когтей по асфальту, звонкие удары лопатой. Серое от страха мужское лицо с оспинами. Я не понимала, что он говорит. Он помог встать и, поддерживая за талию, повел к себе домой. Фарфоровые уточки на подоконнике, по телевизору бокс на испанском, лихорадочные руки его жены, чистое полотенце, наливающееся красным. Муж набрал на телефоне номер.

Эд отвез меня в больницу. Я прижимала к лицу полотенце, на коленях лежало еще одно. Он дал мне хлебнуть «Джим Бим» из бардачка. Если Эд поделился выпивкой, значит, дело плохо. Дальше регистратуры не пошел — всему есть предел, я, в конце концов, не его ребенок. Сел на скамье в приемной и уставился в телевизор на стене. Лено пожимал руку очередному гостю. Эд почти ничего не пропустил.

Женщина заполняла бумаги, меня трясло. Пришла сестра в красной шапочке. Я сказала ей, что у меня день рождения, что мне пятнадцать, и Эд мне не отец. Она сжала мою руку и уложила на узкую кушетку с крахмальной простыней. Сделала какую-то хорошую инъекцию, чтобы меня расслабить. Или, может, в честь дня рождения. Я не стала говорить, до чего это приятно. Если уж суждено стать уродом, по крайней мере, есть обезболивающие. Одежду срезали. От взгляда на обрывки кашемира у меня потекли слезы.

— Не выбрасывайте! — взмолилась я. — Дайте мне!

Я прижала к здоровой щеке ошметки роскошной жизни, а сестра сделала укол, от которого наступила блаженная бесчувственность, и обработала раны. «Если больно, сразу говори». Ангел в красном чепчике… Я любила медсестер и больницы. Лежать бы так вечно, в специальной марле, под ласковыми руками этой женщины. На значке было написано: Кэтрин Дру.

— Тебе повезло, сегодня дежурит доктор Сингх. Его отец был портным. Самый лучший здесь, работает просто ювелирно!

Она улыбалась, а глаза светились жалостью.

Пришел доктор. Он говорил с легким акцентом, отчего казалось, что он все время подшучивает. Как в фильме с Питером Селлерсом. Однако в карих глазах доктора Сингха читался груз виденных им травм, крови, изувеченной плоти, лихорадки, огнестрельных ран. Удивительно, что после всего этого он вообще их открывает. Начал шить с лица. Я гадала, не из Бомбея ли он и знает ли, что там сейчас полдень. Изогнутая игла, черная нить. Сестра Дру держала меня за руку. Я чуть не потеряла сознание, и она принесла яблочного сока, сладкого, как сироп. Сказала, что если собак не найдут, придется приехать еще раз.

Как только я начинала что-то чувствовать, сразу просила еще укол. Храбриться бессмысленно, никаких викингов. На потолке был плакат с изображением рыбы. Хотелось нырнуть в глубину, поплыть среди кораллов и ламинарий, с развевающимися, как водоросли, волосами, бесшумно прокатиться на морском дьяволе. Пойдем со мной, мама! Она любила плавать: волосы во все стороны, песня русалочки. Русалки расчесывали волосы на скалах и пели. Мама… Вдруг, словно ручей из скалы, полились слезы. Единственное желание — ощутить на лбу ее прохладную руку. Что еще у меня есть? Где ты, там мой дом.

Тридцать два стежка спустя появился Эд с серым лицом и бейсболкой в руке:

— Можно ехать? Мне завтра на работу.

Сестра Дру в красной шапочке держала меня за руку, инструктируя Эда Турлока, как промывать швы перекисью. Велела привезти меня через два дня, чтобы проверить, как заживают раны, и еще через неделю — снимать швы. Он машинально кивал, а подписывая бумаги, объяснил, что я приемная и расходы покрывает местная программа медицинского страхования.

По пути домой мы не разговаривали. Я разглядывала мелькавшие вывески: продуктовые магазины, гадалки, парикмахерские салоны, магазины для рыбалки. Будь я его дочерью, он бы пошел со мной в операционную. Но я не хотела быть его дочерью — сжимала в руках окровавленный кашемир и радовалась, что во мне нет ни капли его крови.

Дома на кухне нас поджидала Марвел в грязном голубом халате и с «Осеннем пламенем» на голове.

— Чем ты думала?! — Она размахивала пухлыми руками и, не будь бинтов, наверное, ударила бы. — Естественно! Шляешься по ночам черт знает где!

Я прошла мимо и прежде всего выпила викодин, зачерпнув воды из-под крана. Потом молча отправилась к себе, закрыла дверь и легла. Раны давали извращенное удовлетворение — радость, что они видны и останутся шрамы. Какой смысл носить боль внутри? Вспомнила девочку с расцарапанными руками из детского центра. Она была права: пусть, черт дери, будет видно!

Глава 14

Швы алели на щеке, подбородке, руках и ногах. Теперь в школе пялились иначе — не как на шлюшку, а как на уродца.

Мне так больше нравилось. Красота обманчива, лучше демонстрировать боль и безобразное лицо. Марвел предложила припудривать рубцы, а я отказалась. Я была разрыта и исполосована, как угольный разрез, и окружающим придется смотреть. Пусть им становится дурно и снятся кошмары!

Оливия еще не вернулась, «Корвет» тихо стоял под брезентом, оросители включались каждое утро в восемь ровно на семь минут, а фонари зажигались в шесть. На пороге копились журналы. Я их не трогала. Пусть ее «Вог» за шестнадцать долларов раскиснет от дождя.

Какая наивность! Прилепляюсь, как моллюск, к любому, кто уделит мне хоть каплю внимания! Я поклялась держаться на расстоянии, когда она вернется. Научусь одиночеству. Все лучше, чем потом разочаровываться. Одиночество — нормальное состояние человека, надо привыкать.

Я думала о ней, куря травку с Конрадом и его приятелями под трибунами стадиона. Парней я больше не боялась. Оливия была права. Я знала, чего они хотят, могла дать или не дать. На что я ей вообще сдалась? Она может купить себе браслет «Георг Йенсен» или вазу «Роблин».

На Рождество вновь стало жарко. Поверженную долину и горы накрыл, как мигрень, густой смог. Судя по курьерам, мужчинам и другим явным признакам, Оливия вернулась. У Марвел праздновали с размахом: вытащили из гаража зеленую металлическую елку, украсили двери и окна разноцветным пушистым дождиком, похожим на ершик для бутылок, поставили на черном дворе снеговика, а на крыше — светящегося Санту с оленями.

Пришли родственники. Меня не представили. Я разносила крекеры и сырные шарики в ореховой крошке. Они делали семейные фото, в которых никто не предложил мне встать рядом. Я пила взрослый эгг-ног с обжигающим бурбоном, а когда стало совсем невмоготу, вышла во двор.

Сидела в темноте в игрушечном домике и курила забытую кем-то сигару. До моего слуха доносились рождественские песни, которые круглосуточно крутила Марвел: «Рождество» Джоуи Бишопа и «В Вифлееме» Нила Даймонда. Старр хотя бы на самом деле верила в Христа! Мы сходили в церковь, поглазели на ворох соломы в яслях и младенца Иисуса, новорожденного Царя.

Из всех праздников, отмеченных красным цветом в сентиментальном американском календаре, мать больше всего ненавидела Рождество. Помню год, когда я вернулась из школы с самодельным ангелочком с блестками на крыльях из тонкой бумаги; она отправила его прямиком в мусорное ведро, не дожидаясь, пока я усну. В сочельник она всегда перечитывала «Второе пришествие» Йейтса: «Что за чудовище… ползет в Вифлеем». Мы пили глинтвейн и гадали на рунах. Она не пришла в школу послушать, как я пою с классом «Придите, верные» и другие рождественские гимны. Даже не отвезла меня.

И вот теперь, когда я тенью ходила за Марвел по торговым центрам, слушала оглушительные записи рождественских песен и смотрела на сережки с подсветкой у Марвел в ушах, я начинала понимать маму.

Представляла, что мы сейчас вместе в Лапландии, где зима длится девять месяцев. Живем в расписном доме, носим войлочные сапоги, пьем молоко северных оленей и празднуем солнцестояние. Привязываем на деревья вилки и сковородки, чтобы отпугнуть злых духов, лакомимся забродившим медом и собираем осенью галлюциногенные грибы. А когда идем по нужде, олень ходит следом, жаждая соли наших тел.

В доме наклюкавшийся брат Эда, Джордж, переоделся в Санту. Его гогот перекрывал остальные голоса. Эд сидел рядом на кушетке, еще более пьяный, но тихий. Джастин получил в подарок набор гоночных автомобильчиков, на который ушла недельная зарплата Эда, а Кейтлин — пластмассовую розовую детскую машину. Мои подарки покупались в магазине «Все за доллар»: брелок для ключей с фонариком и свитер с изображением игрушечного мишки. Сейчас я как раз была в нем — Марвел настояла. Я курила сигару и включала фонарик на долю секунды раньше, чем загорался нос оленя Рудольфа на крыше. Наша с Руди тайная беседа.

Как легко умереть, когда ты пьян: залез в ванну, уснул и утоп. Никакая черепаха не приплывет на помощь, ни с какого самолета не заметят. Я взяла мамин нож и стала играть в «раз-два-три» на полу домика. Спьяну через каждые несколько раз попадала по пальцам. Подняла руку, с удовлетворением рассмотрела кровь. Такое же удовлетворение я получала, когда люди таращились на мои красные шрамы и отворачивались. Раньше меня считали красивой. Напрасно! Теперь вы видите, какая я на самом деле!

Мягко провела ножом по запястью. Нет, надо не так — надо вскрыть всю вену сверху донизу, учесть глубинную структуру.

Глубинная структура — вот что мне хотелось выяснить: Джоуи Бишоп и его «Джингл-Белс-рок», поэты на прикрученных к стене нарах, красавицы под мужиками, которые едят три ужина подряд, дети, со слезами прижимающие к груди жирафов с оторванными шеями или разъезжающие в розовых машинках, и мужчины с искалеченными руками, томящиеся по малолеткам, в то время как бабы с фигурой порнозвезды взывают к Святому Духу.

Если бы можно было исполнить одно мое желание, Иисус, я бы попросила, чтобы меня забрала мама. Я устала собирать воду в паруса, ходить, есть и думать сама, устала от одиночества. Видимо, я все-таки не справлюсь.

Сквозь ставни Оливии пробивались узкие полоски света. Сегодня без посетителей. Все мужчины дома, с женами или приличными подругами. Кому на Рождество нужна шлюха?

О господи, сказывается общение с Марвел… Еще немного, и я начну отпускать расистские шуточки. Оливия — это Оливия. У нее красивая мебель, часы, ковер и чучело попугая Чарли. У меня — несколько книг, шкатулка, лохмотья кашемирового свитера и плакат с пометом животных. Не такая уж и разница. И у той и у другой — немного.

Подошла к соседской двери, сегодня никто не заметит. Во дворе пахло полевым луком. Постучала. Послышались шаги, Оливия открыла. Выражение ужаса на ее лице напомнило, что мы не виделись с ноября.

Она втянула меня в дом и заперла дверь. На ней была серебристо-серая атласная ночнушка и пеньюар. Играла музыка, которую я слышала в первый вечер, женщина с плачущим голосом. Оливия села на диван и тронула меня за руку. Я не шевелилась. Она не смела на меня взглянуть. «Рожа», называли меня в школе. «Франк Н. Штейн».

— Господи, что случилось?!

Хотелось ответить остроумно, холодно и саркастично, сделать ей больно. Она меня предала, бросила не колеблясь!

— Где вы были? — спросила я.

— В Англии. Что с лицом?

— И как, повеселились?

Я взяла со стола футляр из-под компакт-диска: ярко-освещенное лицо темнокожей женщины с цветком за ухом. Она пела что-то печальное про лунный свет среди сосен. Билли Холидей. Оливия разглядывала мое лицо и шрамы на руках, где не закрывал свитер. Теперь я была сама собой: открытой раной. Она больше не захочет моего общества.

— Посмотри на меня, Астрид!

Я отложила футляр. На столе добавилось темно-синее шероховатое папье-маше с фигурками. Тяжелое и прохладное. Интересно, что она сделает, если уронить его на каменную столешницу? Я была не настолько пьяна — поставила обратно.

— Это собачий мир. Вы знали? Они творят что хотят! Кстати, в мой день рождения. Мне пятнадцать.

— Чего ты хочешь, Астрид? — тихо спросила она, как всегда прекрасная, элегантная, с гладким нетронутым лицом.

Я не знала. Например, чтобы она меня обняла, пожалела… Хотела ее ударить! Хотела, чтобы она поняла, как сильно мне нужна, и пообещала больше никогда не уезжать.

— Прости меня, пожалуйста.

— Не притворяйтесь, вам все равно.

— Астрид, ну что я такого сделала?! Уехала из города?

Розовые ладони обращены вверх. Ждет, что я их наполню? Чем? Водой, кровью?

Разгладила атласный подол.

— Это же не преступление. Мне правда жаль, что меня не было рядом, но я не виновата.

Я села на диван и положила ноги на уставленный редкостями столик. Приятно чувствовать себя в роли капризного ребенка. Она пододвинулась. Я уловила знакомый зеленый запах духов.

— Астрид, взгляни на меня. Ну прости! Почему ты мне не веришь?

— Не выйдет, я не покупаюсь на фокусы. Спиртное есть? Хочу напиться.

— Могу дать немного кофе с коньяком.

Оливия оставила меня с Билли Холидей и пошла звякать посудой на кухне. Я не предложила помощь. Через минуту она вернулась со стаканами, бутылкой бренди и кофе. Само совершенство, даже в том, как поставила поднос на стол, присев с прямой спиной.

— Слушай, — сказала она, устраиваясь рядом, — в следующий раз пошлю тебе открытку, идет? «Жаль, что тебя нет рядом, с любовью…» Бренди? — Налила коньяк в суженные кверху бокалы.

Я выпила залпом, не пытаясь почувствовать вкус. Ему, наверно, лет пятьсот, и его привез в Америку еще Колумб на «Нинье», «Пинте» и «Санта-Марии». Оливия поболтала жидкость в своем бокале, понюхала, пригубила.

— Я не самый чуткий человек в мире, не их тех, кто посылает открытки в день рождения. Но я постараюсь, Астрид. Это максимум, на что я способна!

Протянула руку к моему лицу, однако так и не дотронулась, опустила на плечо.

— О, ради бога, перестань! — Оливия откинулась на подушки. — Дуешься, как мужчина!

Я видела наше отражение в зеркале над камином, красоту комнаты, Оливию в серебристом пеньюаре, который блестел, как ртуть в лунном свете. А рядом лохматая несчастная девочка из совсем другого фильма, с рубцами на лице и в свитере за доллар.

— Кстати, у меня для тебя подарок! Хочешь посмотреть? — Она встала.

Я не повернула головы. Думает, подарками можно все исправить? И все же я невольно любовалась ее ленивой грацией. Серебристый атлас бежал за нею, как собачка. Я налила еще бренди, поболтала, глядя, как жидкость разделяется на струи и сходится в янтарном центре на дне. Он пах огнем и фруктами и обжигал горло. Я чувствовала себя точь-в-точь как Билли Холидей — как будто уже выплакала все слезы и этого мало.

Оливия вернулась с белой коробочкой и бросила ее мне на колени.

— Не надо подарков! Просто хочется чувствовать, что кому-то есть хоть какое-то дело!

— Не надо, значит? — поддразнила она, делая вид, что собирается ее забрать.

Я открыла упаковку «Пенхалигон» и, развернув тонкую бумагу, увидела винтажный флакон: стекло, серебро, узорчатая пробка и бледно-розовая жидкость. Поставила на стол.

— Спасибо.

— Не будь такой букой, понюхай! — Она нажала на узорчатую головку и окружила меня тонкой завесой капелек.

Запах поразил! Совсем не похоже на «Ма Грифф». Аромат маленьких цветов в лиственных английских лесах. Аромат девочки в переднике и панталонах, которая плетет венки из ромашек, — девочки из волшебной сказки Викторианской эпохи.

Оливия широко улыбнулась. Очаровательно неправильный прикус, как всегда, действовал на меня сильнее, чем ее совершенство.

— Совсем как ты, правда?

Я забрала у нее флакон и побрызгала голову, устроив настоящий дождь. Смой мои грехи, сделай меня девочкой, которая никогда не видела сентябрьских огненных смерчей, в которую не стреляли, которая не вставала на колени за туалетом в парке! Преврати в девочку из детских стишков, в голубом платьице, которая гуляет по саду с ягненком на руках. Все-таки это настоящая я! Я не знала, плакать или смеяться, и налила еще бренди.

— Тебе достаточно. — Она забрала бутылку.

Нити шрамов пульсировали алкоголем. Я знала, что Оливия не должна любить меня или не любить. Она сделала все что могла, привезла мне детство в пузырьке от поставщика Ее Величества.

— Спасибо, Оливия. Правда, спасибо!

— Так-то лучше.

Я проснулась, болезненно скорчившись на диване. Кто-то снял с меня обувь. Рука все еще сжимала розовые духи. Или было жарко, или у меня поднялась температура. Головная боль стучала в голове, как африканский барабан. Я сунула ноги в туфли, не завязывая шнурков, и пошла искать Оливию.

Она лежала в беспамятстве под балдахином, на покрывале с шерстяным узором «индийских огурцов». В пеньюаре, ноги согнуты под прямым углом, как будто она во сне бежит. Часы возле подушки показывали одиннадцать. Я бросилась к выходу и толкнула дверь.

Я как раз шла через садик Оливии, когда из бирюзового дома появилась Марвел с розовой машиной Кейтлин. При виде меня у нее отвисла челюсть, а лицо приобрело насыщенный оттенок «Осеннего пламени».

Не раскалывайся голова, я, может, что-то и придумала бы. А так мы просто уставились друг на друга, и, застыв, как лань, по колено в розмарине и алиссуме, я поняла, что попалась. Начались крики, суматоха. Я сделала несколько робких шагов к дому Оливии. Марвел подбежала, вцепилась мне в волосы и потащила назад. Вздрогнула, учуяв мое дыхание.

— Пьешь со шлюхой? Может, и спишь у нее?

Она ударила меня по лицу, прямо по шрамам. Ее голос эхом отражался в измученной голове, как выстрел в пещере. Она волокла меня в бирюзовый дом и била по голове, рукам… куда доставала.

— Что ты у нее делала? Спала там? Отвечай!

Ударила в ухо. «Пенхалигон» выскочил из рук.

Я вырвалась, упала на колени. Бутылочка в серебряной оправе разбилась, жидкость растекалась по земле. Я опустила руки в лужицу. Мое детство, мой английский сад, крошечная частица чего-то настоящего!

Марвел рывком подняла меня на ноги.

— Неблагодарная!

Я схватила ее за руки и заорала в лицо:

— Чтоб ты сдохла! Ненавижу!

— Не смей поднимать на меня руку!

Она оказалась гораздо сильнее, чем я думала. Ловко вырвалась из моего захвата и так врезала по лицу, что из глаз посыпались искры. Подхватила под мышки и потащила к дому, то и дело пиная.

— Пошла в дом!

Втолкнула меня внутрь, в рождественскую разруху из грязных стаканов, посуды и оберточной бумаги. Дети подняли головы от новых игрушек, Эд оторвался от футбола. Я нечаянно налетела на полку с безделушками и разбила тарелку из серии «Маленькие женщины».

Марвел завизжала и ударила меня в висок. Перед глазами снова поплыли круги.

— Ты нарочно!

Она швырнула меня на пол. Последовал пинок в ребра.

— Собирай!

Дети плакали.

— Асси!.. — Кейтлин бросилась ко мне, расставив ручонки.

Марвел схватила ее и выпроводила обоих во двор, а я со слезами подбирала осколки. Я разбила ее случайно, хотя могла бы и нарочно, если бы додумалась. Она же разбила мои духи из килограммов английских весенних цветов, настоящие, от поставщика Ее Величества!

— Подметай! — Марвел бросила мне швабру и повернулась к мужу: — Знаешь, где я ее нашла? Не поверишь! У дома этой черномазой! Она у нее спала! И это нам спасибо за все хлопоты и труды!

Эд сделал звук погромче.

Я выбросила крупные куски, Джо, Эмми и Бет. Потом четвертую сестру и Марми. Такова жизнь, дорогуша: небольшая неприятность, и все идет к чертям. Джо не понравится в приемной семье, она будет мыкаться из дома в дом, в нее будут стрелять. Эми хорошенькая, ее удочерят, но ты больше никогда ее не увидишь. Бет станет ворчать, а другая — за травку показывать «фокусы» в парке. Прощай, семейный очаг! Добро пожаловать в наш клуб!

Я смела в кучу осколки, стараясь не пропустить ни одного, — Кейтлин всегда бегала босиком.

— Когда закончишь, приберись. А я потолкую с черножопой потаскухой!

В кухонное окно было видно, как Марвел марширует к Оливии. Она с шумом хлопнула воротами, они не защелкнулись и снова распахнулись. Она колотила в дверь, орала:

— Выходи, шлюха! Крысиная задница! Кусок дерьма! Держись подальше от этой девчонки, слышишь меня, черная мразь?!

Все соседи были дома — праздновали рождение Царя Иудейского — и имели удовольствие лицезреть этот спектакль. Отлично, Марвел, давай! Покажи, из какого ты теста! Единственное утешение — что Оливия спит мертвым сном в задней комнате и ничего не слышит.

Марвел вырвала с корнем несколько охапок цветов и швырнула их в ставни.

Несмотря на тошноту и головную боль, я весь остаток дня убирала подарочную фольгу и бумажные банты, пылесосила упаковочный наполнитель, выносила мусор и мыла бесконечную гору посуды. Марвел не разрешала прилечь.

Ближе к вечеру явилась полиция. СС. Дети хотели посмотреть, но Марвел вышла во двор, прикрыв за собой дверь. Мы наблюдали из гостиной, как яростно открывается ее рот, а мясистая рука тычет в сторону дома Оливии.

— А чего пришли дяди? — спросил Джастин в пижаме.

Было три часа. Его глаза осоловели от телевизора, сладостей и новых игрушек.

— У кого-то пропала собака.

Марвел открыла дверь и позвала меня.

Я вышла, полируя сапфир своей ненависти, и вполголоса произнесла:

— Jawohl![14]

Из глаз Марвел брызгал слезоточивый газ, моя кожа под ее взглядом покрывалась волдырями. Старший из двоих белых копов отвел меня в сторону.

— Она утверждает, что ты спала у соседки. Строго говоря, это побег.

Я переминалась с ноги на ногу, каждый удар сердца отдавался взрывом головной боли. Если принюхаться, все еще слышались английские цветы. В доме возбужденно закричал что-то по телевизору спортивный комментатор, и полицейский на мгновение отвлекся. Потом вспомнил про меня.

— Та женщина давала тебе спиртное?

— Нет. У Марвел с Эдом вчера была шумная вечеринка, эгг-ног с ромом.

«Смотрите, офицер Муди, как блестит мой сапфир! Я говорю чистую правду!»

— Вас заставляют работать в Рождество?

— Тройная оплата. У меня столько алиментов, не поверишь… Так что ты делала у соседки?

— Слушала музыку, разговаривала.

— И ночевала?

— Здесь было шумно, не уснуть.

Он подергал себя за мясистую мочку уха.

— Часто туда ходишь?

Я пожала плечами:

— Она очень милая. Только занятая, все время уезжает.

— Она знакомила тебя с друзьями?

Я покачала головой, идиотски приоткрыв рот, как будто понятия не имею, на что он намекает. Хотите сказать, сводила ли она меня с клиентами? Подавала ли меня на блюдечке мужику на «БМВ», как в «Прелестном дитя»? Я чуть не расхохоталась ему в лицо.

— Она рассказывала, чем занимается? — продолжил он тихо, поглаживая щетинистые усы.

— По-моему, организует праздники.

Идея родилась совершенно неожиданно.

— Что за бред?! — Марвел, беседовавшая со вторым полицейским, сузила глаза.

Я повернулась спиной к бирюзовому дому, чтобы она не читала по губам.

— Марвел ненавидит ее, потому что она красивая и у нее нет детей. Обзывает ее шлюхой и черномазой. Стыдно, но что я могу сделать, я же только приемная. Она всех соседей обзывает, спросите кого угодно. Вонючие латиносы, жидовские морды… Ее все ненавидят.

Наш офицер Муди такими словами, наверное, тоже не гнушался. Только не при посторонних.

Меня отправили в дом, и я смотрела в кухонное окно, как СС двинулись в садик Оливии и постучались в дверь. Через пять минут ушли.

— Вы что, ее не арестуете?! — завопила Марвел.

Патрульная машина медленно отъезжала от тротуара без Оливии Джонстоун.

Остаток рождественских праздников прошел спокойно, если не считать, что Марвел следила за мной, как за магазинным вором. Нельзя было сгонять на рынок, в библиотеку или отправиться на «пробежку». Орать она в основном прекратила, только по-прежнему раздавала указания и гоняла, как прислугу. Бросила меня одну с детьми на Новый год, хотя четыре раза звонила и проверяла. Я оставляла сообщения у Оливии на автоответчике, но она так и не взяла трубку.

Глава 15

На третьем уроке, в первый после зимних каникул школьный день, мне вручили желтый листок вызова к завучу. Там меня ждала толстая соцработница с кислой миной. Завуч велела забрать из шкафчика вещи и оставить учебники на столе дежурного. Она даже не взглянула мне в лицо. Новая соцработница добавила, что остальные мои пожитки уже в машине.

Я набрала код от шкафчика и со смешанными чувствами вынула книги. Как это похоже на Марвел: провернуть все без предупреждения, пока я в школе! Я была, а теперь меня нет. Я больше никогда их не увижу, не попрощаюсь с Оливией.

Соцработница по фамилии Кардоза отчитывала меня всю дорогу:

— Миссис Турлок все рассказала про твое распутство и наркотики. И это при малых детях! Ничего, там, куда мы едем, тебя живо обучат хорошим манерам!

Молодая дурнушка с широким суровым лицом, толстыми щеками и нечистой кожей.

Я не стала спорить. Больше ни с кем никогда разговаривать не буду.

Интересно, что наврет детям Марвел? Наплетет, что я умерла или сбежала? Нет, придумает что-нибудь прямо противоположное, достойное коллекционных тарелок. Например, что я уехала на ферму к бабушке, где дни напролет катаюсь на лошади и ем мороженое.

Хотя больно было признавать, я понимала, что Оливия, скорее всего, вздохнет с облегчением. Немного поскучает, однако не в ее характере грустить подолгу. Слишком много полицейских с золотыми жетонами барабанили ей в дверь! Она предпочтет покупать дорогие свитера. Я обхватила себя руками и привалилась к дверце. Будь у меня больше сил, можно было бы ее открыть и выпасть под колеса восьмиосной фуры на соседней полосе.

Новый дом располагался в Голливуде. Для приемной семьи — слишком шикарен: резное крыльцо, массивная деревянная дверь. Я гадала, в чем тут загвоздка. Кардоза в радостном возбуждении теребила сумочку. Нам открыла латиноамериканка с длинной косой и настороженным взглядом. Внутри из-за тяжелых занавесей царил полумрак. До середины стены поблескивали деревянные панели. Пахло лимонным маслом.

Через секунду появилась и сама приемная мать, роскошная, статная, с мелодраматической седой прядью в волосах. Она поздоровалась с нами за руку, и глаза Кардозы заблестели при виде приталенного костюма и высоких каблуков.

– ¿Que pasa con su cara?[15] — спросила приемная мать.

Соцработница пожала плечами.

Амелия пригласила нас в прекрасную гостиную с резной мебелью, ножками стульев в виде птичьих когтей, камчатными скатертями и кружевами. Подала чай в серебряном сервизе и сливочное печенье на тонком английском фарфоре с цветочками. Я пустила в ход весь опыт общения с Оливией, демонстрируя, как умею держать чашку с блюдцем и не ронять ложечку. Они беседовали на испанском, а я смотрела на эркерное окно с рамой из гималайского кедра. Тихо, телевизора не слышно. На каминной доске тикают часики.

— Красиво, да? Не чета общежитию! — произнесла Амелия Рамос с улыбкой, сидя на краешке стула и скрестив ноги. — Это мой дом, и я надеюсь, тебе понравится быть его частью.

То и дело в дверях мелькала какая-нибудь девушка с непроницаемым взглядом. Амелия подписывала бумаги и с легким акцентом объясняла правила. Каждая из нас раз в неделю убирается и готовит ужин. Застилает кровать, через день принимает душ. Стирку и другую домашнюю работу тоже делают по очереди. Амелия пояснила, что она дизайнер по интерьеру. Ей некогда, девушки должны сами себя обслуживать. Всякий раз, когда она делала паузу, я кивала, недоумевая, зачем ей вообще приемные дети. Наверное, дом для нее одной слишком велик, и ей одиноко.

За полированным обеденным столом девушки переговаривались между собой на испанском, приглушенно смеялись, поглядывая на меня, белую. Я уже была с этим знакома и понимала, что ничего не поделаешь. Амелия их представила: Кики, Лина, Сильвана. С длинной косой — Микаэла. А та, что подает ужин, жилистая и суровая, со шрамом в форме полумесяца на лбу, — Нидия Диас. Ели фаршированный чили, салат и кукурузные лепешки.

— Вкусно! — похвалила я, надеясь смягчить свирепый взгляд Нидии.

— Рецепты даю я, — пояснила Амелия. — Попадая сюда, некоторые девушки даже консервную банку открыть не умеют. — Она окинула взглядом Нидию и улыбнулась.

После ужина мы отнесли тарелки на кухню, где Нидия начала мыть посуду. Она сузила глаза и молча взяла мою тарелку.

— Подойди сюда, Астрид!

Амелия провела меня в салон, более женственный, чем гостиная, с кружевными скатертями и старомодным диваном. Усадила в кресло напротив и открыла на мраморном столике большой кожаный альбом.

— Моя родина, Аргентина. Роскошный дом!

Я рассматривала фотографии большого розового дома с мощеным двором, столы со свечами вокруг прямоугольного бассейна, званый ужин.

— Можно было пригласить двести гостей.

В полумраке виднелась массивная лестница, темные изображения святых. На одном снимке Амелия в жемчугах, вечернем платье и с лентой через плечо сидела на тронном стуле рядом с собственным портретом. По сторонам стояли хорошенький мальчик и мужчина, тоже с лентами.

— Мой сын, Сезар, и мой муж.

Интересно, что стряслось в Аргентине… Если все так здорово, зачем она перебралась в Голливуд? Где ее муж и маленький сын? Я уже собиралась спросить, но она перевернула страницу и указала крашеным ногтем на фотографию двух девушек в коричневой форме. Они стояли на коленях на газоне.

— Прислуга… — Амелия ностальгически улыбнулась. — Целыми днями сидели на своей толстой culo[16], и я заставила их пропалывать сорняки.

От ее восхищенного взгляда у меня по спине пошли мурашки. Одно дело приказать выполоть газон, а другое — это фотографировать. Зачем? Я решила: меньше знаешь — лучше спишь.

Спальня оказалась просторной, с окном из гималайского кедра и двумя кроватями под стегаными цветастыми покрывалами. Сильвана, моя соседка, была старше, выщипывала брови в ниточку и подводила губы контурным карандашом, без помады. Она лежала на дальней от двери кровати, обрабатывая пилочкой ногти. Я убирала одежду в комод и коробки — в большой стенной шкаф.

— В прошлой семье я спала в прачечной. Здесь хорошо.

— Ошибаешься! И не воображай, что, если станешь подлизываться к этой суке, тебе это поможет. Лучше держись заодно с нами.

— Она вроде ничего.

— Погоди, малолетка, еще увидишь! — засмеялась Сильвана.

Утром я дождалась своей очереди в огромную ванную с белым кафелем, оделась и спустилась. Девчонки уже уходили в школу.

— Я опоздала на завтрак?

Сильвана с равнодушными дугами бровей молча вскинула на плечо рюкзак. На улице просигналила машина, и она кинулась вон, села в низкий сиреневый пикап и укатила.

— Хочешь есть? — осведомилась у дверей Нидия, надевая бейсбольную куртку. — Завтрак в холодильнике, мы тебе оставили.

Лина и Кики Торрез прыснули со смеху.

Я пошла на кухню. На холодильнике красовался висячий замок.

Они дожидались у двери.

— Ну как, вкусно? — Янтарные глаза Нидии под шрамом поблескивали, точно ястребиные.

— Где ключ?

Кики Торрез, миниатюрная девушка с длинными блестящими волосами, расхохоталась в голос.

— У госпожи ключницы! Твоей ненаглядной аристократки!

— Она на работе, вернется к шести, — пояснила маленькая Лина с широким лицом потомков майя.

— Adios[17], белобрыска! — произнесла Нидия и придержала остальным дверь.

Совсем скоро я поняла, почему девочки прозвали Амелию Стервеллой де Виль. В великолепном доме с резной мебелью мы все время голодали. В выходные, когда Амелия не работала, нас кормили, а в течение недели полагались только ужины. Она запирала холодильник. Телефон и телевизор стояли в ее комнате, звонки — только с разрешения. Ее сын, Сезар, обитал над гаражом. Он болел СПИДом и целыми днями курил травку. Жалел нас, понимал, как нам тяжко, но, с другой стороны, жил здесь бесплатно и потому не вмешивался.

Я сидела в десятом классе на уроке по основам безопасности с жестокой головной болью и уже не понимала, идет ли речь про венерические заболевания или туберкулез. Слова жужжали, как мухи, и бежали гуськом по страницам учебника, точно муравьи. Все мысли были о макаронах с сыром, которые я приготовлю на ужин, и о том, как я незаметно наемся сыра.

Делая белый соус к макаронам, я припрятала за тарелками пачку маргарина. Девчонки сразу предупредили, что дежурный по кухне тырит еду на всех, а если я откажусь, они мне устроят. Помыв посуду, я пронесла маргарин под рубашкой в спальню. Как только мы услышали, что Амелия разговаривает по телефону с подругой, я порезала пачку на кубики своим ножом. Ели медленно, лизали жир, как леденец. Я пьянела от поступающих в кровь чистых калорий.

— Восемнадцать стукнет — и досвидос! — заявила Нидия, обсасывая пальцы. — Если, конечно, не прибью эту суку раньше…

Меж тем я Амелии нравилась. Она сажала меня рядом и разрешала доедать с ее тарелки. В особо удачные дни звала после ужина в салон поболтать о дизайне, показать образцы тканей и обоев. Я кивала, слушала бесконечные байки про аргентинскую аристократию и уплетала сливочное печенье с чаем. Девчонки обижались на меня за пособничество врагу, и я их не винила. Они не разговаривали со мной в школе и на улице, когда мы долгими голодными часами ждали возвращения Стервеллы с работы. Ни у кого не было ключа — вдруг мы что-нибудь украдем или взломаем комнату и позвоним по телефону…

Что сказать о том времени? Каждое мгновение проходило под знаком голода и его молчаливого близнеца — непреодолимого желания спать. Занятия шли как в тумане, я не могла думать. Логика испарилась, память вытекла, как моторное масло. Желудок болел, месячные прекратились. Я парила над тротуаром, как дым. Начались дожди, я заболела. После школы некуда было пойти.

Я слонялась по улицам Голливуда. Повсюду корчились в подворотнях бездомные дети, выпрашивали травку, мелочь, сигарету, поцелуй. Я видела в их лицах свое собственное. На Лас-Палмас-авеню за мной увязалась девочка с наполовину выбритой головой.

— Стой, Венди!

Когда она схватила меня сзади за куртку, я повернулась и приставила ей к горлу нож, который незаметно раскрыла в кармане.

— Я не Венди!

По ее грязному лицу текли слезы.

— Венди… — прошептала она.

В другой раз я почему-то пошла вместо востока на запад и на север, петляя по мокрым переулкам, вдыхая смолистый запах эвкалиптов, вечнозеленого питтоспорума и последних апельсинов. В туфлях хлюпала вода, лицо горело. Я смутно сознавала, что надо укрыться от дождя и высушить ноги, чтобы не схватить пневмонию, но что-то гнало меня вперед. Я сорвала уксусно-кислый апельсин. Витамин С.

Только выйдя на Голливудский бульвар, поняла, что делаю, — передо мной был наш бывший грязно-белый дом, мокрый от дождя. С бананов, пальм и блестящих олеандров стекала вода. Именно здесь потерпел крушение наш самолет. Я видела наши окна, те, что разбил Барри. Окна Майкла. У него горел свет.

На секунду сердце ожило и забилось надеждой. Я пробегала глазами список жильцов у домофона, представляя, как он откроет дверь, удивится. Вспоминала запах «Джонни Уокера», тепло квартиры, облезлый потолок, стопки журналов, отличный фильм по телевизору и его радушие. Масаока, Бенуа/Росник, П. Хендерсон… Ни Макмиллана, ни Магнуссен.

Разочарование ясно показало, чего я ждала — что мы все еще там, что я войду и увижу маму над стихотворением, завернусь в ее одеяло, а то, что сейчас, станет просто сном. Это не я почти без крыши над головой, не я доедаю объедки Амелии. В этой квартире мама понятия не имеет, кто такой Барри Колкер, а о тюрьме знает только по газетам. Я буду причесывать ее пахнущие фиалками волосы, плавать жаркими ночами в бассейне и давать звездам новые имена.

Нет, нас больше не было. И Майкла тоже. Дверь заперта, бассейн подернут зеленой ряской. На поверхности прыщиками вскипали капельки дождя.

Я прислонилась спиной к стене школьной столовой, стараясь не смотреть на обедающих ребят. Голова горела. Какая-то девочка заглянула в принесенный из дома пакет, поморщилась и выбросила еду в помойку. Я была потрясена, хотелось ее ударить. Конечно, дома ее ждет еда… Вспомнила «Искусство выживания». Когда самолет потерпел крушение, нужно пить воду из радиатора и дубинкой убивать ездовых собак. Тут не время привередничать.

Заглянула в мусорный бак. Коричневый бумажный пакет лежал на самом верху. Воняло страшно — баки никогда не мыли, — и все-таки я смогу. Я притворилась, что обронила что-то в мусор, и достала пакет. Внутри оказался бутерброд с тунцом и овощным маринадом на белом хлебе с маслом. Корочка была срезана. Еще обнаружилась чищенная морковка и банка яблочного сока с витамином С.

По сравнению с убийством упряжных собак — несложно. Я приловчилась ковыряться в баках, когда звонил звонок, и все выкидывали пакеты и бежали в класс. На пятый урок всегда опаздывала. Руки больше не тряслись.

А потом меня застукали… Девочка показала подруге: «Глянь на эту чувырлу! Ест из мусора!» Все обернулись. Я представляла себя их глазами: лицо со шрамами, пальцем ковыряю чей-то йогурт. Я бы перестала ходить в школу, но больше есть было негде.

Нашла библиотеку, где можно спокойно сидеть до вечера, разглядывать картинки в альбомах по искусству и рисовать. Читать я уже не могла, слова прыгали перед глазами, осыпались со строчек, будто розы с обоев. Я рисовала на узкой линованной бумаге танцоров самба, копировала накачанных святых Микеланджело и мудрых Мадонн Леонардо да Винчи. Изобразила, как воровато роюсь в мусоре и по-беличьи держу еду обеими руками. Отправила матери. Вскоре пришло письмо от ее сокамерницы.

Дорагая Астрит!

Ты миня не знаешь, мы с тваей мамой вместе сидим. Тваи письма ее сильно растроили. Посылай что нибудь веселое, про питерки и что ты коралева бала. Она сдесь на всю жизнь, ни надо делать есче больней.

Твая падруга,

Лидия Гузман

Нет, Лидия, надо! И знаешь, почему? Я здесь по ее вине! И щадить ее не стану!

Мать прислала более практичное письмо, приказала каждый день звонить в органы опеки и орать до тех пор, пока не подыщут новую семью. Буквы были крупными, четкими и решительными. Я согревалась ее яростью. Мне нужна была ее сила, ее огонь. «Не давай им о себе забывать!»

Дело не в том, что забывали. Я стала карточкой в закрытой картотеке. Трупом с биркой на пальце.

Поскольку денег не было, я попрошайничала в супермаркете и на парковке у винно-водочного магазина, стреляла у мужчин мелочь на звонки. Мужчины меня неизменно жалели. Пару раз можно было показать «фокус», ухоженные клерки из офисов хорошо пахли и были бы не против. Но я не хотела начинать снова, знала, чем оно оборачивается: хватит на один раз поесть, а потом снова буду голодная, да еще и шлюха. Когда начинаешь думать, что все просто, забываешь о расплате.

Амелия узнала, что я хочу сменить семью. Я съежилась в салоне на неудобном диване с острыми деревянными краями, а она распекала меня, расхаживая взад-вперед и махая руками.

— Наглая ложь! Я отношусь к тебе как к дочери! Хорошенькое спасибо!

Она расширила глаза, сверкая белками вокруг черной радужки. В уголках рта собралась слюна.

— Не нравится тебе здесь? Отправлю в Мак! Посмотрим, как кормят там! Скажи спасибо, что со своей безобразной рожей сидишь с нами за одним столом. В Аргентине тебя пускали бы в дом только с черного хода!

Мое лицо… На щеке пульсировали шрамы.

— Что ты понимаешь в благородных домах? Уличная шваль! Когда заходишь в комнату, девочки морщат нос. Ты мараешь мой дом, твое присутствие меня оскорбляет! Видеть тебя не хочу! — Она отвернулась и указала на полированную лестницу: — Ступай к себе!

Я нерешительно встала.

— А ужин?

Она повернулась на лакированных каблуках и засмеялась:

— Может быть, завтра…

Я лежала на кровати в красивой, пахнущей кедром комнате, а в животе, как в мешке, скребли кошки. Целыми днями хотелось спать, а по ночам события дня проплывали перед глазами, как слайд-шоу. От меня в самом деле воняет? Я шваль? Безобразная?

Вошла Сильвана и устроилась на кровати.

— Возомнила о себе, да? Важная птица! Ничем ты не лучше нас! И мой тебе совет — заткнись, а то живо отправят в Мак.

Швырнула булочку.

Я заглотила ее в два приема. Было так вкусно, что я чуть не расплакалась.

— Что за Мак?

Она раздраженно выдохнула:

— Туда посылают, если не находится семья. Ты и дня не протянешь, белая дура. Сожрут на завтрак!

— По крайней мере, они завтракают.

Сильвана хихикнула в темноте.

По улице проехала машина, от фар по потолку поползли тени.

— Ты там была?

— Нидия была. Даже для нее жестко, а она вообще чумная. Так что заткнись и терпи, как все. Стукнет восемнадцать — и досвидос.

Мне было только пятнадцать.

Любимицей хозяйки стала Кики. Она сидела справа от Амелии и, как собака, доедала с ее тарелки, вызывая во мне зависть и отвращение. Кики переворачивала страницы аргентинских альбомов и ела сливочное печенье, а я стирала в раковине белье Амелии, скребла ее ванну, утюжила одежду и простыни с кружевом, а если из вредности что-нибудь портила, лишалась ужина.

Она настраивала нас друг против друга. Однажды вечером я стащила банку консервированного батата, и она заставила Кики на меня настучать. Я еще больше исхудала, ребра выпирали, как бока у лодки. Я начинала понимать, почему иногда один человек убивает другого.

— Бери девушек, — посоветовала однажды Амелия своей подруге Констанс, пока я чистила серебро. — Легкие деньги! Сделаешь ремонт. Я собираюсь обновить ванную…

Я начищала зубной щеткой завитушки вилки. Уже сделала это вчера, но Амелии не понравилось, что на сгибах металл не очень блестел, и она заставила чистить заново. Я бы с удовольствием вонзила эту вилку ей в живот и съела бы без соли!

В конце концов, во мраке марта, после долгих недель почти ежедневных звонков, прежняя соцработница меня бросила, и я попала к ангелу по имени Джоан Пилер. Она была молода, ходила в черном и красила длинные волосы в огненный рок-н-ролльный цвет. На каждой руке красовалось по четыре серебряных кольца. Скорее поэт, чем чинуша. В день нашей встречи я спросила, не знает ли она какую-нибудь кофейню.

Пошли в забегаловку на Вермонт-авеню. Скользнули в теплое влажное нутро мимо столиков на улице, где дрожащие курильщики прятались от дождя. Тут же нахлынули воспоминания: черные стены, запах овощного супа, ворох программок, листовок и бесплатных газет возле кассы. Даже смехотворно плохие аляповатые картины на стенах встретили, как старые друзья — зеленые женщины с отвисшими грудями и вампирскими зубами, барочные мужчины с эрекцией. Вспомнился голос матери, ее раздражение, когда шум автомата для капучино мешал читать, стопка ее книг на столе. Я рисовала и брала деньги, если кто-то покупал.

Охватила тоска по ней и желание услышать ее низкий выразительный голос. Хотелось, чтобы она сказала что-то смешное и циничное об искусстве или каком-нибудь поэте, погладила меня по волосам.

Джоан Пилер заказала персиковый чай. Я выбрала крепкий сладкий кофе со сливками и самое большое пирожное в форме сердечка, с голубикой. Мы расположились за столиком, где была видна улица с траурными зонтами. Машины тихо шелестели по лужам. Джоан открыла на липком столе мое дело. Хотелось есть медленно, ощутить вкус песочного теста и крупной голубики, но голод пересилил, и я заглотила половину, прежде чем она успела поднять глаза от бумаг.

— Мисс Кардоза не рекомендовала переводить тебя в другую семью. Она считает, что нынешняя вполне соответствует норме, а ты ведешь себя вызывающе.

Я живо представила прыщавую Кардозу, намазанную макияжем, как торт с глазурью. Она никогда не приглашала меня в кафе, предпочитая болтать по-испански с Амелией и угощаться сливочным печеньем и мятным чаем в сервизных цветастых чашках. Она была без ума от Амелии, большого богатого дома и блестящего столового серебра. Никогда не задумывалась, откуда берутся деньги. Шестеро приемных девушек без труда оплачивали и ремонт, и старинные безделушки. Особенно если их еще и не кормить.

Я подняла взгляд на огромную банальную картину: женщина на кровати, ноги расставлены, из вагины вылезают змеи. Джоан Пилер изогнула шею и проследила мой взгляд.

— А она сказала, почему я прошу о переводе? — Я слизала с пальцев сахарную пудру.

— Упомянула питание. И что миссис Рамос ограничивает использование телефона. По ее мнению, ты умная, но испорченная.

Я громко рассмеялась и задрала свитер, чтобы показать ребра. Писатель с ноутбуком и студент с линованным блокнотом за соседними столиками выпучили глаза. Ждали, что я подниму еще выше. В принципе, можно было бы — там мало что осталось.

— Мы голодаем. — Я опустила одежду.

Джоан Пилер хмуро наливала чай в щербатую чашку через деревянное плетеное ситечко.

— Почему другие не жалуются?

— Боятся, что станет хуже. Она грозит отправить нас в Мак.

Джоан положила ситечко.

— Если то, что ты говоришь, — правда, и мы это докажем, ее лишат лицензии.

Я представила, как все будет на самом деле: Джоан начнет расследование, а потом ее переведут в другой округ, и я лишусь молодой соцработницы, которую все еще интересуют подопечные.

— Уйдет куча времени, а мне надо, чтобы меня перевели немедленно.

— Как же другие? Тебе все равно? — В больших широко подведенных глазах читалось разочарование.

Я подумала о тихой Микаэле, Лине, миниатюрной Кики Торез. Они голодали точно так же. И о всех других девушках, которые еще появятся в доме, а сейчас даже не знают, что значит «приемная семья». Что будет с ними? Хорошо бы прикрыть эту лавочку. Однако о других думалось с трудом. Я знала только, что голодаю и что надо бежать. С ужасом поняла, что на остальных мне плевать. При этом в глубине души понимала: они поступили бы так же. Ни одна не побеспокоилась бы обо мне. Только пятки засверкали бы…

— У меня месячные прекратились, я ем из мусорных баков! Не просите меня ждать!

Преподобный Томас говорил, что в аду грешники равнодушны к страданиям собратьев и что это часть вечных мук. Теперь я поняла, что он имел в виду.

Она купила мне второе пирожное, а я набросала на бумажке ее портрет, чуть-чуть приукрасила сальные пряди, пропустила прыщ на подбородке и шире расставила серые глаза. Отдала рисунок. Год назад я перепугалась бы, уличи меня кто-нибудь в бессердечии. Теперь же я просто хотела регулярно есть.

Джоан Пилер заявила, что впервые встречает такую девушку, и решила меня протестировать. Я убила пару дней, отвечая на вопросы жирным черным карандашом. Овца по отношению к лошади — то же, что страус к… К чему? Я это уже проходила, когда мы вернулись из Европы, и все думали, что я умственно отсталая. На этот раз у меня не было искушения рисовать картинки на перфокартах. Джоан заявила, что результаты впечатляющие, меня надо отправить в школу для одаренных детей, чтобы я получала более сложные задания, что я давно обогнала свой десятый класс и могла бы уже учиться в колледже.

Она стала раз, а то и два в неделю наносить визиты и покупала мне сытные обеды на казенные деньги. Жареный цыпленок, свинина на косточке, огромные гамбургеры в кафе, где среди официантов были сплошные актеры. Они приносили нам дополнительные колечки лука в кляре и салат из свежей капусты.

За едой Джоан Пилер рассказывала о себе. На самом деле она сценаристка, а соцработа — временно, для денег. Сценаристка… Я представила, как презрительно хмыкнула бы мама. Джоан писала сценарий про работу в Департаменте защиты детей.

— Такого тут насмотрелась, не поверишь!

Ее прятель Марш, тоже сценарист, работал в магазине ксерокопий. Их белого пса звали Каспер. Джоан хотела завоевать мое доверие, чтобы я добавила материала. Называла это исследованием. Она была неформалом, работала на государство, знала всю подноготную, и я могла говорить с нею абсолютно откровенно.

Надо вывернуться наизнанку — такая игра. Я засучила по локоть рукав, продемонстрировала собачьи шрамы. Я и ненавидела Джоан Пилер, и нуждалась в ней. Она не ела маргарин, не выпрашивала на парковке монеты на звонок. Казалось, что я продаю себя за гамбургеры. Кусочки плоти с ноги в качестве наживки. Мы разговаривали, и я рисовала карнавал и голых танцоров в затейливых масках.

Глава 16

Джоан Пилер нашла мне новую семью. Девчонки подчеркнуто меня проигнорировали, когда она помогла вынести вещи к своему помятому спортивному «Фольксвагену», на бампере которого красовались наклейки: «Возлюби мать свою», «Лети на свет» и «Не дай другу голосовать за республиканцев». Сильвана презрительно заявила, что все дело в моей белой коже — особое отношение. Может, и правда. Скорее всего. И это совсем не справедливо, совсем. Однако в тот чудесный мартовский день, когда все фотографы Лос-Анджелеса сражались за лучший ракурс, чтобы снять синее, как птица счастья, небо, снежные вершины гор и виды на сотню миль, мне было все равно. Главное, что я уезжаю.

На Маунт-Болди лежала снежная шапка, а на бульваре Уилшир каждая пальма просматривалась на пять миль вперед. Джоан Пилер поставила кассету «Токинг Хедс».

— Тебе понравится, Астрид, — сказала она, когда мы ехали по Мелроуз-авеню мимо магазинов косметики и кафе сальвадорской кухни. — Рон и Клэр Ричардс. Она актриса, он работает на телевидении.

— Дети есть? — спросила я, надеясь на отрицательный ответ. Хватит с меня младенцев и подарков за доллар, когда двухлетка катается в дорогой игрушечной машине.

— Нет. Собственно, они подумывают об удочерении.

Я замерла. Удочерение. Слово стучало в голове, как камушки в коробке из-под овсяных хлопьев. Мысли путались. Мимо промелькнули «Парамаунт студиос», трое арочных ворот, терминал для оплаты парковки, люди на фэтбайках. Глаза Джоан затуманились тоской.

— В следующем году буду здесь.

Иногда я спрашивала себя, кто из нас старше…

Я медленно поворачивала в голове слово «удочерение», как будто оно радиоактивное. Перед глазами встало осунувшееся, утратившее упругость лицо матери, слепые от ярости глаза.

Джоан ехала мимо старомодных магазинов к западу от Ла-Брея-авеню. Секонд-хенды, магазины игрушек для взрослых. Мы свернули на юг, на тихую улочку с оштукатуренными домами, огромными белеными платанами с листьями-ладонями. Остановились, и я прошла за Джоан к двери. Эмалевая табличка под дверным звонком гласила: «Чета Ричардс». Джоан позвонила.

Открыла женщина лет тридцати, похожая на Одри Хепберн: темные волосы, лебединая шея, широкая лучистая улыбка. Пригласила нас в дом и густо покраснела.

— Я Клэр. Мы вас ждем.

Бархатный голос звучал старомодно. Она не глотала окончания, произносила звуки четко и звонко.

Джоан занесла чемодан. У меня в сумке лежали мамины книги, шкатулка дяди Рэя и вещи от Оливии.

— Давай помогу! — Женщина взяла у меня сумку и положила ее на кофейный столик. — Клади, где хочешь.

Я поставила остальное рядом со столиком и оглядела гостиную. Низкий потолок, бледно-розовые стены, красноватые сосновые половицы. Мне уже нравилось. Над камином висела картина — медуза на темно-синем фоне с тонкими яркими полосками. Живопись… Я не верила своим глазам: кто-то покупает настоящие картины! Стеллажи книг с потертыми корешками, компакт-диски, пластинки, кассеты. Две стены занимал современный удобный диван обтекаемой формы, с сиренево-красным тканым рисунком. В центре — лампа для чтения. Я затаила дыхание. Этого просто не может быть, не со мной… Она передумает…

— Надо обсудить пару моментов. — Джоан уселась на диван и открыла портфель. — Астрид, оставь нас на минутку, пожалуйста.

— Будь как дома! — улыбнулась Клэр Ричардс, гостеприимно вытянув руку, словно что-то дарила. — Осмотрись!

Она села рядом с Джоан и продолжала улыбаться, чересчур широко, как будто боялась, что я плохо подумаю о ней или доме. Хотелось успокоить ее, что страхи эти совершенно беспочвенны.

Я прошла в маленькую кухню. Красно-белый кафель, жемчужный стол, хромированные стулья, набор солонок и перечниц, кактусы, фигурки Бетти Буп из мультика и фарфоровые коровы. Кухня из сериала «Предоставьте это Биверу», на которой пьют какао и играют в шашки. Так всего этого хотелось — даже страшно!

Вышла во дворик с яркими широкими клумбами, цветочными вазами на деревянной веранде и китайским плакучим вязом. Игрушечную ветряную мельницу украшал пластмассовый гусь, на солнце у стены разросся красный молочай. «Безвкусно», — прозвучал в ушах мамин голос. Нет, очаровательно! Клэр Ричардс с ее испрашивающей любовь улыбкой — очаровательна. Ее спальня, стеклянные двери которой выходят на веранду, — тоже очаровательна. Стеганое одеяло на низкой сосновой двуспальной кровати, гардероб, комод и лоскутный коврик…

Вернувшись в дом, я увидела, что они еще изучают бумаги, склонив друг к другу головы.

— Ей тяжело пришлось, — говорила Джоан Пилер моей новой приемной матери. — В одной семье в нее стреляли…

Клэр Ричардс покачала головой, не в силах поверить, что находятся мерзавцы, стреляющие в детей.

Ванная будет моим любимым местом, это я сразу поняла. Кафель розовый и цвета морской волны, настоящая плитка двадцатых годов, матовое стекло с лебедем в камышах на ширме, отделяющей ванну. Лебедь этот показался до странности знакомым. Может, мы жили где-то, где был такой же? На полке поперек ванны громоздились бутылочки, разнообразное мыло и свечи. Я открывала крышки, нюхала и пробовала на руке крем. К счастью, шрамы уже бледнели, и Клэр не застала ярко-красные рубцы. Она чувствительная.

Когда я перешла в переднюю спальню, они все еще разговаривали.

— Очень способная, как я сказала, но много пропустила — все эти переезды, вы понимаете…

— Может быть, индивидуальные занятия, — отозвалась Клэр Ричардс.

Моя комната. Две мягкие сосновые кровати, на случай если останется на ночь подруга. Тонкие старомодные лоскутные одеяла ручной работы, с шитьем по краям. Короткие муслиновые занавески, опять шитье. Сосновый стол, книжный шкаф. «Заяц» Дюрера в аккуратной сосновой рамке. Напуган, насторожен, страх в каждой шерстинке… Села на кровать. Не представляла, как поселюсь в этой комнате и навяжу ей свой характер.

Мы с Джоан обнялись на прощание со слезами на глазах.

— Ну… — весело произнесла Клэр Ричардс, когда соцработница уехала.

Я сидела рядом с ней на обтекаемом диване. Она обхватила руками колени и улыбнулась голубоватыми, точно снятое молоко, полупрозрачными зубами.

— Вот ты и дома!

Хотелось ее успокоить. В собственном доме, а нервничает больше, чем я.

— Уже видела свою комнату? Я не стала никак украшать, чтобы ты устроила все по своему вкусу.

Хотелось объяснить, что я совсем не то, что она ожидает. Я другая, и, быть может, она меня не оставит.

— Мне понравился Дюрер номер 8221.

Клэр рассмеялась коротким всплеском смеха, хлопнула в ладоши.

— По-моему, мы отлично поладим! Жаль только, что Рон, мой муж, не смог тебя встретить. На этой неделе они на съемках в Новой Шотландии, вернутся только в среду. Что поделать… Хочешь чаю? Или колы? Я купила колу, не знала, что ты любишь. Еще есть сок. Или могу сделать фруктовый коктейль…

— Чай.

Еще никогда я не проводила ни с кем столько времени, сколько с Клэр Ричардс в ту первую неделю. Сразу было видно, что у нее нет опыта общения с детьми. Она брала меня с собой в химчистку, в банк, как будто боялась на секунду оставить одну, как будто мне пять, а не пятнадцать.

Всю неделю мы питались из картонок и баночек с иностранными надписями из «Шале Гурме». Тонкие ломтики сыра со слезой, хрустящие багеты, сморщенные греческие маслины, бордовый вяленый окорок, мускатная дыня, ароматизированные розовой водой ромбики пахлавы, сладкий, точно апельсин, грейпфрут, ростбиф… Сама она клевала, как птичка, а мне все подкладывала. После трех месяцев у Стервеллы уговаривать меня, в общем-то, не требовалось.

За пикниками в гостиной я рассказывала о матери и приемных домах, избегая слишком мерзких подробностей, всего, что слишком. Я знала, как это делать. Говорила о матери, но только хорошее. Я не ябеда, Клэр Ричардс, и про тебя тоже гадости рассказывать не стану.

Она показала фотографии и памятные альбомы. Я ее не узнала. Такая застенчивая в жизни, что я почти не представляла ее перед публикой, она, войдя в образ, полностью перевоплощалась. Пела, танцевала, плакала на коленях с вуалью на лице, смеялась в блузке с глубоким вырезом и мечом в руке.

— «Трехгрошовая опера», — пояснила она. — Ставили в Йеле.

Леди Макбет, а до этого — дочь в «Спокойной ночи, мама» и Кэтрин во «Внезапно, прошлым летом».

Теперь она играла мало.

— Так устаю! Сначала часами готовишься, тащищься на пробы, а на тебя смотрят две секунды и объявляют, что ты слишком этническая. Или слишком классическая. Что-нибудь да слишком. — Она потянула на цепочке гранатовое сердце и прижала его к подбородку под вишневой нижней губой.

— Этническая?

Широкий бледный лоб, блестящие волосы.

— То есть брюнетка, — улыбнулась она. Один из передних зубов рос чуть криво и немного заходил на соседний. — Слишком маленькая означает маленькую грудь. Классическая — значит старая. Не самый приятный бизнес, к сожалению. Я все еще пробуюсь, хотя занятие совершенно бесполезное.

Я достала пальцем остатки сливочного сыра.

— Тогда зачем?

— Бросить шоу-бизнес? С ума сошла?

Она много смеялась, когда была счастлива, и когда грустила — тоже.

Кинотеатр «Нью-Беверли» находился прямо за углом. Шли «Червовый король» и «Дети райка». Мы купили огромный попкорн, плакали, смеялись и смеялись над тем, что плакали. Мы с матерью тоже часто туда ходили, только на другие картины. Она не жаловала слезливые фильмы. Часто цитировала Д. Г. Лоренса: «Сентиментальность — это культивирование в себе чувств, которых на самом деле не испытываешь». Предпочитала мрачных европейцев — Антониони, Бертолуччи, Бергмана, где все умирают или жалеют, что не умерли. Кино Клэр — прекрасный сон. Хотелось забраться в него и там поселиться, стать хорошенькой сумасшедшей девочкой в балетной пачке. Ненасытные, мы на следующий день снова шли их смотреть. Сердце мое раздувалось, как воздушный шарик, и грозило вот-вот лопнуть. Охватывала паника — того и гляди начнется кессонная болезнь, как у водолазов, которые всплывают слишком быстро.

По ночам я лежала без сна в постели с белым шитьем и смотрела на дюреровского зайца. Что-то пойдет не так. Джоан Пилер скажет, что произошла ошибка — они передумали и хотят трехлетку. Или решили подождать еще года два. Беспокоил муж Клэр. Он вернется домой и отнимет ее у меня. Хотелось, чтобы всегда было как сейчас, чтобы мы вдвоем ужинали в гостиной фуа-гра и клубникой, слушали пластинки Дебюсси и болтали о жизни. Она стремилась знать обо мне все: кто я, что люблю. Я боялась, что рассказывать особенно нечего. У меня не сложилось предпочтений, я была всеядна, носила любую одежду, сидела и спала, где скажут. Моя способность приспосабливаться не знала предела. Клэр же выясняла, нравится ли мне кокосовое мыло или яблочное. Я не знала.

— Нет, ты должна выбрать!

И я стала пользоваться яблочным мылом и ромашковым шампунем. Предпочитала спать с открытым окном и есть недожаренное мясо. У меня появился любимый цвет — ультрамариновый — и любимое число — девять. Правда, иногда я подозревала, что Клэр ищет во мне то, чего нет.

— Какой был твой самый счастливый день в жизни? — спросила она как-то вечером, когда мы лежали на обтекаемом диване.

Ее голова покоилась на одном подлокотнике, моя — на другом. Из магнитофона лился голос Джуди Гарленд, «Мой смешной возлюбленный».

— Сегодняшний.

— Нет. — Она засмеялась и кинула в меня салфеткой. — Из прошлого!

Я пыталась вспомнить, но это было все равно что искать монеты в песке. Я рыла, царапалась о ржавые консервные банки и битые пивные бутылки и наконец нашла старую монетку. Смахнула песок, разглядела год и страну выпуска.

— Мы жили в Амстердаме, в высоком узком доме на канале. Я вечно боялась упасть с крутой винтовой лестницы.

Темно-зеленая вода канала и рийстафель. Водяные крысы размером с опоссума. Жирный дух гашиша в кофейнях. Мать под вечным кайфом.

— Помню солнечный день, мы ели сырые гамбургеры с луком на углу у кафе, и мама запела ковбойскую балладу.

Единственный на моей памяти день, когда в Амстердаме светило солнце.

Клэр засмеялась, точно зазвонили колокольчики, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и посмотрела так, что захотелось спрятать этот взгляд в бутылку и убрать ее на хранение, как дорогое вино.

— Мы сидели лицом к каналу, и она сказала: «Астрид, смотри!» — и помахала людям на застекленном экскурсионном катере. Они помахали в ответ. Решили, что мы местные и приветствуем их в родном городе. Это был мой лучший день.

Солнце, серебристые чайки и машущие пассажиры, которые думали, что мы оттуда, что там наш дом.

На другом конце дивана Клэр вздохнула, выпрямила ноги и ностальгически улыбнулась. Она видела в этом эпизоде лишь детскую забаву, не представляла, какой я тогда была, — худой одинокой девочкой, которую согрела чья-то ошибочная мысль, что у меня есть дом.

— Где ты только не побывала!

В день приезда Рона Клэр выбросила картонки из-под ресторанной еды, прибралась на кухне и трижды загрузила стиральную машину. В доме пахло едой, а Эммилу Харрис пела про бандитов в Мексике. Клэр накрасила губы и облачилась в клетчатый красно-белый фартук и резиновые перчатки.

— Хочу приготовить паэлью. Как думаешь? — спросила она, срезая мясо с еще горячего цыпленка.

Я нервничала. Меня устраивала наша жизнь, уже сложился какой-то порядок, а теперь все рушится из-за незнакомого персонажа, который может все испортить. Мне заранее не нравился ее муж, а я ведь его даже не видела. Однако я пропылесосила гостиную и помогла ей застелить их кровать свежим постельным бельем с красными и белыми падающими розами.

— Красный и белый — цвета брака, — пояснила Клэр.

Она открыла стеклянные двери в бушующий под апрельским солнцем сад. Руки, расправляющие белое покрывало, на мгновение застыли. Я знала, что она хочет оказаться в этой постели с ним, заняться любовью. Втайне я надеялась, что он опоздает на самолет или по дороге из аэропорта попадет в аварию. Ее трепетное ожидание меня пугало. Она напоминала розы «Пристин» в собственном саду, белые с легким румянцем по краям. Стоило сорвать, как все лепестки осыпались.

Я не могла взять в толк, зачем ему приспичило возвращаться теперь, когда все так хорошо складывается. Никогда прежде я не получала столько внимания и, разумеется, не хотела делить его с каким-то там мужем, очередным Эдом на диване. Дядя Рэй и тот был бы лишним.

Около шести к дому подъехал маленький серебристый «Альфа-Ромео». Рон вышел, вскинул на плечо сумку, достал еще одну, спортивную, и алюминиевый кейс. Седые волосы поблескивали в уходящем солнце. Я неловко стояла на крыльце. Клэр подбежала к нему, они поцеловались, и я отвернулась. Разве она не знает, как запросто все может пойти наперекосяк? Разве не боится?

Ужинали на террасе. Горели лампочки, похожие на перец чили. В доме пела Эммилу, красавица родео. Звенели комары. Клэр зажгла цитронелловые свечи, а Рон рассказывал о съемках в Галифаксе, сюжет про бар с привидением. Он был продюсером передачи про необычные и мистические случаи. В прошлом году призрак чуть не придушил посетителя в туалете.

— Три часа уговаривали этого мужика туда войти. Насилу уломали! Целая съемочная группа рядом, а он — ни в какую! Думал, оно снова на него кинется.

— И что бы ты сделал? — поинтересовалась Клэр.

Рон вытянул ноги на стоящую впереди скамейку, сцепил руки за головой:

— Натравил бы на него чувака из рекламы средства для унитаза!

— Очень смешно. — Она с сомнением улыбнулась, отчего лицо приобрело форму сердечка, точь-в-точь как у коробки шоколадных конфет.

— Или попробовал бы удалить «Ванишем»…

Они перешучивались, а я гадала, что такого Клэр в нем нашла. Привлекательный, но не красавец. Среднего роста, мелкие черты, чисто выбрит, стальные волосы зачесаны назад. Очки без оправы, слишком румяные для мужчины щеки, карие глаза, гладкие руки с аккуратно подстриженными ногтями, гладкое обручальное кольцо. Все в Роне было гладким, спокойным и приглушенным. Он рассказывал историю и не беспокоился, понравится она или нет, не ждал аплодисментов, как Барри, не подавлял собеседника. Кажется, вообще ни в чем не нуждался.

Клэр взяла его тарелку, соскребла остатки пищи в свою, поставила ее снизу, потянулась за моей.

— Смотри, как бы ты сам не удалился! — Реплика была веселой, но несколько запоздалой.

— Пропаду, как в битумных озерах Ла-Брея, — отозвался он.

Зазвонил телефон, и Рон ушел в спальню. Лег на белое покрывало и, разговаривая, ковырял пальцы на ноге. Лицо Клэр растворилось, смазалось. Она переставляла туда-сюда тарелки, собирала остатки еды, вилки, стараясь услышать, о чем речь.

Рон повесил трубку и вернулся к столу. Ее тень растворилась в лучах его солнца.

— По работе? — спросила она, словно ей все равно.

— Джеффри хотел заехать со сценарием. Я сказал «нет».

Он потянулся к ней и взял за руку. Не было сил смотреть, как она вспыхнула от удовольствия.

Вспомнил о моем существовании. Я выкладывала на столе оранжевую спираль из шафранового риса от паэльи.

— Многое нужно наверстать…

Весь такой гладкий. Я представила, как он уговаривает одинокую старушку рассказать перед камерой, о чем она беседовала с покойным мужем во время спиритического сеанса. Держит ее узловатую руку в своей гладкой ладони, на пальце поблескивает гладкое кольцо, спокойный голос увещевает: «А дальше?»

Она немного рассказала про нашу жизнь: что она устроила меня в Фэрфакс-Хай, что мы ходили в кино и на джазовый концерт в Музее искусств.

— Астрид отлично рисует… Покажи ему!

Клэр купила мне большой набор акварели «Пеликан» и блокнот плотной рельефной бумаги. Я рисовала сад, клонящийся к земле китайский вяз, молочай на фоне белой стены, стрелки дельфиниума, румянец роз, дюреровского зайца. Клэр, делающую балетные упражнения в гостиной, Клэр с бокалом белого вина, Клэр в тюрбане из полотенца. Рисунки были слишком интимными, чтобы их показывать.

— Покажи! — повторила Клэр. — Они прекрасны!

Меня задело, что она настаивает. Я считала, что они касаются только нас, ее и меня. А его я не знала. Зачем ей это? Показать, что они не ошиблись с выбором? Или что она справляется с ролью матери?

Я принесла толстый альбом, протянула Рону и вышла в темный сад сбивать ногами бутоны мексиканской энотеры, которая заползла на газон. Не могла смотреть, как он листает страницы.

— Надо же! — Засмеялся. — Ух ты… Настоящий самородок… Потрясающе! — крикнул он мне в темноту.

Я сбивала энотеру.

— Стесняется, — объяснила Клэр. — Не смущайся, Астрид! У тебя талант! Таких, как ты, очень мало!

Единственный такой знакомый мне человек сидел за решеткой.

Сверчок или ночная птица попискивали, как хомячок в колесе. Клэр на террасе живописала приготовление паэльи, как будто пересказывала немую комедию начала века. От ее энтузиазма сводило живот. Я смотрела на Рона в белой рубахе, на которую лампочки-перчины бросали розоватые отблески. Он смеялся, заложив руки за голову. Приятное лицо, чистая нога в сандалии на джинсовом колене. Шел бы ты отсюда, а? Возьми интервью у знахарей или сними сюжет о кукурузных тортильях, на которых проявился лик Девы Марии!.. Смех Клэр был густым, как древесный сок, а запах ночного жасмина — нежным, как молочная ванна.

— Астрид, ты еще там? — Клэр всматривалась в темноту.

— Просто думаю. — Я оторвала веточку мяты из-под шлангового крана, потерла между пальцами.

Сегодня они лягут на сосновую кровать с розами на простынях, и я опять останусь одна. Женщины всегда ставят мужчин на первое место. Потому-то все в этом мире через задницу!

После недели наедине с Клэр я неохотно вернулась заканчивать десятый класс в Фэрфакс-Хай. Хорошо хотя бы, что не пришлось ходить в школу в Голливуде, где помнят, как я ела из мусорных баков. Чистый лист. В Фэрфакс я, к своей радости, опять стала невидимкой. Дома меня всякий раз ждали бутерброд, стакан чая со льдом, улыбка Клэр и вопросы. Сначала они казались странными и излишними. Меня еще никогда никто не ждал, не слушал, как поворачивается ключ в замке. Даже в детстве. Казалось, сейчас она станет ругать, но дело было не в этом. Она хотела знать про сочинение по Эдгару По и рисунки желудочков сердца и системы кровообращения. С сочувствием отнеслась к двойке по алгебре.

Спрашивала про одноклассников, но сказать было нечего. Я и в лучшие времена общительностью не отличалась. Школа — это работа, которую делаешь и уходишь. Я не собиралась записываться в кружок испанского или движение за трезвость на дорогах. Даже мимо компаний наркош ходила, не поворачивая головы. Теперь у меня была Клэр, и она меня ждала. Что еще нужно?..

— Как сегодня школа, хорошо? — спрашивала она, подвигая стул к красно-белому кухонному столу.

Она ошибочно полагала, что Фэрфакс — вроде школы ее детства в Коннектикуте, несмотря на металлодетекторы на каждом входе. Я не говорила про потасовки на школьном дворе и ограбления в автобусе. В столовой какая-то девчонка с вызовом прожгла соседке сигаретой дырку на спине прямо у меня на глазах. В коридоре возле кабинета испанского парню приставили нож к горлу. На физкультуре девочки рассказывали про аборты. Клэр все это знать не требовалось. Я хотела, чтобы мир для нее оставался прекрасным. И в школе у меня все всегда было хорошо.

В субботу Рон подстриг газон, срезал бутоны энотеры и занялся чтением сценариев. Позавтракали бубликами с лососиной, и Клэр ушла на хореографию. Я села рисовать рядом с Роном. Постепенно я к нему привыкала. Он не делал попыток сблизиться.

— Как тебе Клэр? — неожиданно спросил он поверх очков, словно старик.

— Нормально.

Я смутно понимала, о чем он. Ночами я слышала скрип половиц под босыми ногами — Клэр расхаживала по комнате. Разговаривала так, словно тишина раздавит, если не подпереть ее непрерывным потоком звуков, плакала с полоборота. Однажды повела меня в обсерваторию и разревелась перед макетом звездного неба. Созвездия апреля.

— У тебя есть номер моего пейджера. Если что…

Я, ничего не говоря, рисовала молочай на фоне белой стены. Как след от пулеметной очереди.

Клэр задернула муслиновую занавеску и выглянула на улицу в ожидании Рона. Близилось лето, и в шесть на город еще только опускались медовые сумерки.

— По-моему, у Рона кто-то есть.

Я удивилась. Не от неожиданности — я знала, почему она замолкает, когда он говорит по телефону, почему осторожно выясняет, где он. Но она высказала сомнения вслух, а значит, они приобретают четкие очертания.

Я думала о Роне и его гладкости. Ему не составит труда завести любовницу, только помани. С другой стороны, он слишком трепыхается над Клэр. Если ходит налево, то какое ему дело? Допоздна работает, всегда возвращается уставший, не молод. Я решила, что у него на измены элементарно не остается сил.

— Он просто много работает, — ответила я.

Клэр выглянула из-за занавески на улицу.

— Да, так он говорит.

— Не видела мои ключи? — спросил Рон. — Уже обыскался!

— Бери мои! — отозвалась Клэр. — Я сделаю дубликат.

— Да, но меня достало все терять. Они должны быть где-то здесь…

Он взял ее ключи, однако пропажа не давала ему покоя. Он был очень аккуратным.

В другой раз я увидела, как Клэр вытащила у него из внутреннего кармана ручку «Кросс» и сунула себе в джинсы.

— Тебе не попадалась моя ручка? — спросил он несколько дней спустя.

— Нет.

Рон серьезно посмотрел на меня:

— Астрид, не ты взяла? Скажи правду, я не рассержусь. Просто все исчезает, и меня это бесит. Я не говорю, что ты украла, но, может, ты взяла на время и забыла вернуть?

Я растерялась: стучать на Клэр не хотела, но и допускать подозрения в воровстве тоже не могла. Потерять эту семью никак нельзя!

— Я правда не брала, я бы никогда этого не сделала!

— Верю. — Он провел рукой по серебристым волосам. — Видимо, выживаю из ума…

— Может, полтергейст? — вставила Клэр.

Когда Клэр отправилась на кастинг, я методически прочесала дом и нашла у нее под кроватью красно-белую коробку, украшенную осколками разбитого зеркальца. Внутри она тоже была красная и битком набита пропавшими предметами: армейский нож, часы, степлер, ножницы, ключи, кусачки для ногтей. Полароидный снимок, на котором они смеялись, и еще два снимка, склеенные лицевой стороной вместе. Я не смогла их разъединить. Крышка плотно удерживалась на коробке благодаря магниту и стальной пластине.

Глава 17

В конце июня закончился десятый класс. С учетом обстоятельств успехи были сногсшибательные, если не считать тройки по алгебре. Тройку, конечно, поставили только из жалости — в классе с углубленным изучением в конце года двойки не полагались. Благодаря ежедневной помощи Клэр я получила высший балл по английскому, истории, мировой художественной культуре, биологии и даже испанскому. Что учеба — попроси она меня сходить на футбол, я и то согласилась бы! Праздновать такое событие Рон повез нас в «Муссо энд Фрэнк», ресторан прямо на Голливудском бульваре. Раньше я его не замечала, хотя он расположился совсем рядом с нашей последней квартирой.

Мы припарковались сзади и прошли по лестнице с блестящими медными перилами. В старомодной кухне хлопотали повара. Пахло тушеным мясом или мясным рулетом — так, как должно пахнуть время, обстоятельно и сытно. Мы гуськом проследовали мимо видавшей виды деревянной стойки, где посетители читали «Вэрайети», ели бифштекс и мясо на косточке. От гриля поднималось тепло, вокруг сновали пожилые официанты в красно-зеленой форме. Словно ты попал в петлю времени, кадр двадцать седьмого года. Охватило приятное ощущение безопасности.

Мы устроились в дальнем зале. Рон представлял нас многочисленным знакомым: «Моя жена, Клэр…» На секунду я подумала, что он добавит «и наша дочь», но он сказал «и Астрид, друг семьи». Я заглушила острое разочарование мыслью, что Марвел вообще не потрудилась бы меня представить, а Амелия… с ней вообще было чудом, если тебя покормили.

Я пила безалкогольный «Шерли Темпл», а веселая Клэр шепотом называла имена кинозвезд. В реальной жизни они выглядели далеко не так эффектно: просто одеты, ниже ростом, ужинают, как обычные люди. Недалеко от нас сидел с приятелем Джейсон Робардс и двое скучающих детей. Мужчины говорили о делах, а дети швырялись друг в друга шариками из хлебного мякиша.

Клэр и Рон распили бутылку вина, и Клэр дала мне попробовать из своего бокала. Она все время трогала Рона, касалась его волос, руки, плеча. Я ревновала, не желала ни с кем ее делить. Понимала, что это неестественно и нормальные дочери не ревнуют мать к отцу. Нормальные дети хотят, чтобы родители поскорее куда-нибудь свалили.

Рон достал что-то из кармана, не разжимая гладкую ладонь.

— Презент за успехи!

Положил мне на тарелку обтянутую алым бархатом коробочку-сердечко. Внутри оказался граненый кулон лавандового цвета на золотой цепочке.

— Каждой девушке нужны украшения.

Клэр застегнула подарок у меня на шее.

— Аметист — прекрасный лекарь, — прошептала она мне на ухо и чмокнула в щеку. — Отныне только хорошее!

Рон наклонился, и я позволила себя поцеловать.

От нежданного подарка на глаза навернулись слезы.

Принесли заказ. Я смотрела, как они едят. Темные блестящие волосы Клэр на щеке, ее большие ласковые глаза. Гладкое лицо Рона. Бифштекс и белое вино ударили в голову, и я представляла, что я на самом деле дочь Клэр и Рона Ричардс. Кто я, настоящая Астрид Ричардс? Хорошо учусь. Естественно, пойду в колледж. Я слушала их смех, что-то про йельские деньки, хотя Рон тогда был женат — он бросил жену ради Клэр. Вообразила себя в Йеле, по колено в шуршащей листве, в теплом пальто из верблюжьей шерсти. Аудитории с темными деревянными панелями на стенах, слайды работ Да Винчи. На третьем курсе поеду в Тоскану. В родительский день Клэр с Роном придут меня навестить. Клэр в жемчугах покажет, в каком общежитии жила много лет назад.

Коснулась аметиста на шее. Отныне только хорошее…

Почти все лето Рон где-то пропадал. Когда приходил домой, Клэр стирала его одежду и готовила кучу еды. Он куда-то звонил, работал на ноутбуке, встречался с коллегами, проверял сообщения и снова уезжал.

Клэр выбивало из колеи, когда он, едва вернувшись, вновь исчезал, но по крайней мере она перестала расхаживать по ночам. Почти каждый день облачалась в перчатки, огромную соломенную китайскую шляпу и работала в саду. Занималась помидорами, которых насадила четыре вида: желтые и красные черри, продолговатые «рома» для итальянского соуса и круглые «бифштексы» размером с голову младенца. По субботам мы добросовестно смотрели передачу о садоводстве. Клэр подпирала колышками высокий дельфиниум, срезала крупные розы. Каждый день пропалывала сорняки и после заката поливала грядки, наполняя воздух ароматом влажной горячей земли. Шляпа с острым верхом парила среди клумб, как балийский храм.

Иногда я ей помогала, но в основном рисовала под китайским вязом. Она пела песни, которые выучила в юности: про Джона Ячменное Зерно и «Ярмарка в Скарборо». Поставленный голос был гибким, как кожа, точным, словно лезвие метателя ножей. Пела она или говорила, в нем неизменно сквозили изящество и акцент, который я сперва приняла за британский, а потом поняла, что это — старомодный американский, как в кино тридцатых годов, где можно спокойно сказать «грандиозно». «Слишком классическая», — говорили ей на пробах. Речь шла не о возрасте. Просто слишком красива для нынешнего времени, когда все, что продержалось больше полугода, списывается в утиль. Я обожала слушать ее пение и рассказы о детстве в городском пригороде в Коннектикуте, которое казалось мне сказочно прекрасным.

Когда она уходила на прослушивание или на хореографию, я шла в ее спальню, причесывала волосы серебряной щеткой, трогала одежду в шкафу: простые и изящные, как ваза, хлопчатобумажные платья, акварельные шелка. Понюхала на туалетном столике «L’Air du Temps» в матовом флаконе с изображением голубков и надушилась на запястьях и за ушами. «Дыхание времени». Посмотрела на себя в зеркало: волосы цвета матового небеленого шелка, слегка вьющиеся на лбу, зачесаны на косой пробор и назад. Клэр и ее парикмахер сказали, что челка мне не идет. А я и не знала. Повертелась перед зеркалом. Шрамы почти исчезли. Пожалуй, сойду за красивую.

На шее мерцал аметист. Прежде я бы спрятала его в носок и засунула в ботинок в шкафу. Однако в этом доме драгоценности носили. «Если у женщины есть украшения, она их носит», — объяснила Клэр. Теперь они у меня были. Девушка с драгоценностями.

Я примерила перед зеркалом двойную нить жемчуга, потрогала пальцами глянцевитые гладкие бусины и застежку кораллового цвета. Жемчуг был не белым, а теплого светло-бежевого оттенка, с узелками между бусинами, чтобы, если порвется, потерять только одну. Хотелось, чтобы и в моей жизни были такие же узелки — и все не развалилось бы, даже если порвется.

— Ужин в восемь? Градиозно! — обратилась я к своему отражению, как Кэтрин Хепберн, накручивая жемчужную нить на пальцы.

На бюро у Клэр, рядом с семейной фотографией, стоял мой снимок в рамочке из монетного серебра. Еще никто не вставлял мои фото в рамки и не ставил себе на стол. Я подышала на стекло и вытерла краем футболки. Она сделала этот снимок пару недель назад на пляже. Я щурилась в объектив, над чем-то смеялась. Волосы бледнее песка. Клэр не вставила в рамку свой собственный снимок: Человек-невидимка в длинном парео, солнцезащитных очках и китайской шляпе. Раздевалась она, только когда шла в воду. Плавать не любила, заходила чуть выше коленей.

— Знаю, это смешно, но мне все время кажется, что меня засосет в море.

Не единственный ее страх…

Она боялась пауков, супермаркетов и не сидела спиной к двери. «Плохая ци». Ненавидела фиолетовый цвет, числа четыре и восемь. Не переносила толпы и шумную соседку миссис Кромак. А я-то еще считала себя трусихой — Клэр дала бы мне сто очков форы! Она подшучивала над своими страхами, но то были шутки, когда человек думает, что смешно, и ты притворяешься, что тоже так думаешь, а внутри тебе не до смеха. «Все актеры суеверны», — говорила она.

Она проверила мое имя с помощью нумерологии. 50, то же, что 32. Я обладала силой властвовать над людскими массами. У нее — 36, то же, что 27, жезл, число мужества и силы. А до брака — 22, или 4, очень неудачное.

— Так что Рон спас мне жизнь, — нервно засмеялась она.

Я не представляла, что значит властвовать над людскими массами, и совсем к этому не стремилась, но если ей нравится так думать, то и ладно. Я помогала увеличивать хорошую ци. Однажды мы купили квадратные зеркала и залезли на крышу, чтобы закрепить их на черепицу со стороны дома миссис Кромак. Серьезно. «Чтобы плохая ци старой кошелки отражалась обратно».

Над парадной дорожкой перед домом были устроены шпалеры с розами, и Клэр не нравились люди, которые не желали под ними проходить. «Только добродетель и любовь могут пройти под аркой из роз!» Она не любила, когда в доме появлялись с черного хода, не разрешала мне носить черное. Первый раз, когда я что-то такое надела, она заявила: «Черный — цвет Сатурна, детям неблагоприятно».

Я убрала жемчуг в футляр и спрятала под шарфики в левом верхнем ящике комода. Большинство драгоценностей она хранила в бумажном пакете в морозильнике, думая, что там их не найдут грабители, однако жемчуг замораживать было нельзя.

В двух правых ящиках лежало шелковое белье светлых полутонов, цвета шампанского, розовой ракушки и льдистое голубое. Комбинации и ночнушки, подходящие друг к другу бюстгалтеры и трусы. Все тщательно сложено, тут и там — саше с ароматными травами. Ящиком ниже — аккуратные стопки футболок, белая и цветная: селадоновые, розовато-лиловые, серо-коричневые. Слева шорты и легкие свитера. Внизу большие платки. На шкафу — зимняя одежда в чехлах с молниями.

Склонность к порядку и ритуалам была одной из самых привлекательных для меня черт Клэр — все эти ее календари и правила. Она знала, например, когда убирать зимние вещи. Я приходила в восторг. Порядок, изящество и эксцентричность! Маленькие женские секреты, мешочки для стирки нижнего белья и сочетающееся лифчики и трусы. Она выкинула мои дырявые, еще от Старр, и купила все новое в универмаге, обсуждая с пожилой продавщицей фасоны бюстгалтеров. Я хотела атласный с кружевами, черный с изумрудным, но Клэр мягко отказала. Я притворилась, что она моя мать, и немного покапризничала.

Клэр сделала новые профессиональные фотографии крупным планом. Мы отправились забирать их в Голливуд, в ателье на бульваре Кахуэнга. На снимках она выглядела совсем другой — сосредоточенной и оживленной. В жизни же была тонкой, мечтательной, вся из острых углов, как мадемуазели Пикассо. Фотограф, старый заспанный армянин, считал, что мне тоже надо сфотографироваться.

— Ее можно на подиум! — заявил он Клэр. — И не такие ходят!

Моя рука инстинктивно потянулась к шрамам. Разве он не видит, какая я уродина?

Клэр улыбнулась, погладила меня по волосам:

— Хочешь?

— Нет, — тихо ответила я, чтобы фотограф не услышал.

— Мы подумаем, — сказала она.

По дороге к машине, в жарком мареве серого, словно голубиное крыло, дня, нам попался старый попрошайка-хиппи с седой шевелюрой и зеленой армейской сумкой на груди. Какой-то прохожий оттолкнул плечом протянутый к нему бумажный стаканчик и перешел улицу. Хиппи был недостаточно напорист. Я вспомнила, как стреляла мелочь на парковке перед винным магазином, но то было иное: я не алкаш и не наркоманка, мне всего пятнадцать. А он загубил свою жизнь.

— Эй! Помогите человеку!

Я была готова ступить на проезжую часть и сбежать от этого пугала, но Клэр внимательно его оглядела. Она не умела игнорировать людей.

— Помогите, мадам! Дайте хоть что-нибудь!

Загорелся зеленый. Клэр высыпала из кошелька на ладонь мелочь. Она ничего не понимала в бродягах. Стоит проявить к ним толику сочувствия — прицепятся как репей! Клэр видела только его худобу и хромоту. Вероятно, задело машиной, когда попрошайничал у светофора. Мать пригрозила бы вытолкать его под автобус, а Клэр была доброй и верила в единство душ.

Хиппи сунул деньги в карман.

— Вы настоящий человек! Когда дела плохи, никто тебе и в глаза не посмотрит! — Кинул на меня осуждающий взгляд. — Мне все равно, подадут или нет, но я хочу, чтобы смотрели в глаза, понимаете?

— Да, — ответила Клэр. В ее голосе журчал прохладный ручей и слышалось тепло рук.

— Всю жизнь пахал и надорвал спину. А на работе никогда не пил, никогда!

— Я верю.

Снова загорелся красный. Я была готова потянуть Клэр прямо под машины. Куда бы мы ни шли, люди кормили ее историями своей тяжелой жизни. Видели, что она слишком воспитанная, чтобы взять и уйти. Он придвинулся. Она, вероятно, была первым за много дней нормальным человеком, который стал его слушать.

— Работу я еще найду, — продолжал он.

В нос ударил его запах. Либо он сам обоссался, либо помог кто-то другой.

— Но всем насрать!

— Не всем. — Клонящееся к закату солнце зажгло пламенем кончики темных волос Клэр.

— Вы настоящий человек, такие теперь не в моде. Всем нужны машины…

Бродяга дышал смрадом ей в лицо, а она из вежливости не отворачивалась, не хотела обидеть. Он, как все подобные типы, сразу ее раскусил.

— В смысле, ну сколько человек надо, чтобы жарить гамбургеры?

— Немного. Или, может быть, наоборот… — Она неуверенно улыбнулась и откинула с лица растрепавшиеся на ветру волосы.

Снова загорелся зеленый, а мы так и стояли на углу Сансет и Кахуэнги. Люди обходили нас, точно яму в асфальте.

Он еще больше придвинулся и интимно понизил голос:

— Вот вы видите во мне мужчину? — Высунул язык в щель от недостающего зуба.

Она вспыхнула и смущенно пожала плечами. Разумеется, нет! Хотелось спихнуть его с тротуара.

— Раньше я женщинам нравился. Пока работал.

Я видела напряжение на ее лице, Клэр хотела отступить, но боялась обидеть. Теребила конверт с большими глянцевыми фотографиями, за которые только что отвалила двести долларов. Из проехавшего мимо черного «Корвета» донесся рэп.

— Вы хорошая женщина, но вы бы передо мной не разделись, так?

Она мяла конверт, по дрожащему лицу проносились противоречивые эмоции.

— Я не…

— Я вас не виню. Только не разделись бы…

Какой же печальный был у него вид!

Я взяла ее за руку.

— Клэр, нам пора!

Однако она уже попалась на крючок, бродяга успешно задурил ей голову.

— Я скучаю по женщинам, их запаху. Вот как у вас. Не знаю, что за духи…

«Дыхание времени» здесь было так же неуместно, как полевой цветок в зоне боевых действий. Я поразилась, что он унюхал его сквозь собственную вонь.

И все же я его понимала. Мне тоже нравилось, как она пахнет. Я была готова сколько угодно сидеть на ее постели, когда она заплетала мне французскую косичку, и вдыхать ее аромат.

— Спасибо, — пролепетала она.

В этом вся Клэр. Она боялась обидеть человека, даже если он — старый бродяга.

— Можно понюхать ваши волосы?

Она побледнела. Не умела отказывать. Он мог делать все что угодно, и она не знала бы, как его остановить.

— Не бойтесь! — сказал он, поднимая руки с толстыми, словно рог, ногтями. — Вон сколько людей кругом, я вас не трону.

Она сглотнула, кивнула и зажмурилась, а он осторожно взял кончиками пальцев прядь волос, как будто цветок, вдохнул и улыбнулся. Ее шампунь пах розмарином и гвоздикой.

— Спасибо, — прошептал он и отошел, не оборачиваясь.

Клэр повела меня на выставку Кандинского в Музее искусств. Мне никогда не нравились абстракционисты. Мать с приятелями приходила в восторг от черных полотен с узкими белыми полосками или больших красных квадратов. Меня же привлекали картины, которые что-то изображали: «Игроки в карты» Сезанна или «Башмаки» Ван Гога, крошечные могольские миниатюры и вороны, камыши и журавли японской чернильной живописи.

Но если Клэр хочет сходить на Кандинского, пойдем на Кандинского.

Перед музеем я несколько приободрилась — знакомая площадь, фонтаны, мягкий свет, приглушенные голоса. Я ощущала себя здесь, как Старр в церкви, спокойно и приподнято. Кандинский был не так уж и абстрактен, я различала русские города с маковками церквей, пушки, всадников с пиками, трое вряд, и дам в длинных платьях с высокими прическами. Цвета чистые, как картинки в детской книжке.

В следующем зале изображения расплывались.

— Чувствуешь движение? — Клэр указала на большое острие на полотне, наконечник указывал вправо, а широкая часть — влево. Ее руки следовали за линиями. — Как стрела!

Смотритель следил за ее взволнованными движениями в опасной, с его точки зрения, близости к картине.

— Мисс!

Она вспыхнула и извинилась, как в первый раз в жизни проспавшая урок отличница. Потянула меня обратно на скамью, где можно спокойно жестикулировать. Я хотела почувствовать то же, что и Клэр. Почувствовать то, чего нет. Чего, может быть, нет…

— Видишь, — негромко говорила она, поглядывая на смотрителя, — желтое приближается, расширяется, а синее отдаляется и сжимается.

Красное, желтое, темная зелень — расширяющиеся, сужающиеся, неподвижные озера с кровоточащими краями… Мимо, словно вдоль витрины магазина, прошли, обнявшись за плечи, парень с девушкой.

— Видишь, как он отступает от рамы, чтобы получился асимметричный край? — Она указала на полоску лимонного цвета слева.

Раньше я слышала в музеях подобные фразы и всегда думала, что произносят их с целью произвести впечатление на друзей. Но это была Клэр, она на самом деле старалась объяснить. Я уставилась на полотно: острие, полоска. В Кандинском происходило столько всего сразу, что рамы с трудом удерживали в себе содержимое.

В следующем зале Клэр остановилась перед серией карандашных набросков. Линии на бумаге, углы и окружности, разноцветные палочки разной длины и кружочки. Как каракули, которые выводит рука, когда разговариваешь по телефону.

— Видишь это острие? — Она указала на острый карандашный угол, а затем махнула рукой в сторону массивного полотна вдали. — Видишь?

Острие занимало на полотне центральное место.

Она показывала разные элементы карандашных набросков, круги, дуги, и я отыскивала их в финальной композиции, пылающие красные и глубокие синие. Он с самого начала придумал все элементы. Наброски представляли идею по частям, как отдельные ключи, каждый из которых нужен, чтобы открыть сейф. Если наложить их друг на друга и посмотреть на свет, получится финальное полотно. Я была потрясена!

Рука об руку мы гуляли по выставке, находили повторяющиеся детали, абстрактных всадников, башни, разнообразные углы, меняющийся при наложении фигур цвет. Именно это чувство порядка и идеи, пронесенное сквозь годы, поставило меня на колени.

Я села на скамью, вынула блокнот и попыталась изобразить основные формы. Острые углы, дуги, как ход часов. Ничего не вышло. Нужен был цвет, чернила и кисть. Я сама не знала, что нужно.

— Представь, какого труда стоило собрать все в одном месте! — заметила Клэр. — Годы на то, чтобы уговорить частных владельцев предоставить полотна!

Сознание Кандинского, разбросанное по всему свету, а потом собранное воедино. Каждый владел лишь кусочком головоломки, и только на подобной выставке можно увидеть целостную картину, наложить рисунки один на другой и на свет посмотреть, как они соотносятся. Это давало надежду, что однажды в моей жизни тоже появится смысл — если соединить вместе все ее составляющие.

Мы дважды в неделю ходили туда весь остаток лета. Клэр купила масляную пастель, чтобы я могла спокойно работать с цветом, не нервируя смотрителей. Мы проводили целый день в одном зале, перед одним полотном. Такое в моей жизни было впервые. Картина, написанная в тысяча девятьсот тринадцатом, предугадывала Первую мировую.

— Он очень тонко чувствовал, понимал, что скоро начнется, — сказала Клэр.

Чернота, пушки, дикость, настроение столь жестокое и темное — конечно, пришлось рисовать абстракции.

Возвращение в Россию. Буйство авангарда и сгущающееся подозрение, что этому цветению скоро придет конец. Двадцатые годы, Баухаус. Прямые линии, геометрические фигуры. В такое время не даешь себе воли, ищешь основу, структуру. Я прекрасно его понимала. Наконец, переезд в розовый, голубой, лавандовый Париж. Впервые за многие годы — органические формы. Каким, должно быть, облегчением стал этот город с его красками и возможностью снова быть мягким!

А как бы я изобразила наше время?.. Сверкающие машины и раненая плоть, джинсы и неровные собачьи зубы, осколки зеркала, пожары, оранжевые луны и гранатовые сердечки.

Осенью я снова пошла в класс с углубленным изучением. Клэр убедила, что оно того стоит. Конечно, класс с углубленным изучением. Конечно, носить драгоценности. Конечно, уроки живописи в Музее искусств. Конечно!

В пустой студии в цокольном этаже музея мы дожидались преподавательницы, мисс Тришии Дей. Мои потные от волнения ладони сжимали папку для рисунков, подарок Клэр. Она хотела записать меня во взрослую студию. Подросткам предлагали только кружки по фотографии, видео и росписи по ткани.

— Поговорим с руководителем, — заявила Клэр.

Вошла маленькая женщина средних лет с коротко стриженными волосами. Брюки цвета хаки и черные очки в роговой оправе. Устало посмотрела на нетерпеливую мамашу и избалованное дитя, которые требовали особых условий. Я буквально сгорала со стыда, а Клэр повела себя на удивление деловито. Мисс Дей бегло пролистала мои реалистические рисунки: Клэр на диване, молочай и Кандинский с выставки.

— Где вы учились?

Я покачала головой:

— Нигде.

Она просмотрела папку до конца и вернула ее Клэр.

— Хорошо, попробуем.

Каждый вторник Клэр вечером привозила меня в музей, уезжала домой, а через три часа возвращалась. Я чувствовала себя виноватой, как будто я ее использую. Голос матери внутри говорил: «Не мели чепухи! Она хочет, чтобы ее использовали!» Но я противилась, хотела быть, как Клэр. Кто, кроме Клэр, отдал бы меня в студию и тратил бы на меня каждый вторник?

На занятиях показывали, как делать раму, натягивать и грунтовать холст. Мисс Дей учила экспериментировать с цветом и мазками. Кисть — продолжение руки, свидетельство твоего существования, выразитель твоей личности, уверенности. Рисовали натюрморты. Цветы, книги… Некоторые дамы в группе отваживались только на мелкие цветочки. Мисс Дей велела делать крупнее. Я рисовала цветы размером с пиццу и красное полотно клубники с зелеными треугольничками-семенами. Мисс Дей была скупа на похвалу и прямолинейна в критике, на каждом уроке доводила кого-нибудь до слез. Моей матери такие нравились. Мне тоже.

Я тщательно редактировала письма в тюрьму. Привет, как ты, что сейчас пишешь… Рассказывала об оценках, саде, уроках живописи, запахе Санта-Ана, выгоревшем пейзаже, ноябрьской хандре и укорачивающемся дне. «Про питерки и что ты коралева бала». Посылала небольшие акварельные рисунки размером с открытку — у нее там мало места. Ей понравился период Кандинского и мои новые работы. Я отправила серию карандашных набросков на тонкой лощеной бумаге. Автопортрет слоями — линия здесь, линия там, по одной. Надо догадаться и сложить их один на другой. Я больше не облегчала ей задачу. Пусть потрудится!

Мать писала, что ее стихи опубликовали в «Кеньон ревью» и поэтическом выпуске «Зизивы». По моей просьбе Клэр отвезла меня в «Книжный суп» на Сансет-стрип и купила то и другое. Там было длинное стихотворение про бег в тюрьме. Бег занимал значительную часть ее дня. Если она не писала, то бегала по дорожке: пятьдесят, а то и сто миль в неделю. Каждые четыре месяца снашивались туфли. Иногда ей давали новые, а иногда нет. У меня родилась идея: я сделала на ксероксе десять копий стихотворения и использовала их для рисунков. Садилась за столом в красно-белой кухне и рисовала масляной пастелью поверх ее слов. Чувство бега, бессмысленная рутина. Как ее мысли…

За запотевшим кухонным окном шептал дождь. Клэр сидела рядом с чашкой мятного чая.

— Расскажи мне о ней!

Что-то не давало мне распространяться о матери. Клэр было любопытно, как и всем, — учителям в школе, Рэю, Джоан Пилер, редакторам маленьких литературных газет. Поэты в тюрьме — парадокс. Я не знала, что сказать. Она убила человека, она моя мать. Я не знала, похожа я на нее или нет. Обычно не хотелось ничего говорить. Лучше, чтобы Клэр была отдельно от матери, на другой странице, и только я могла бы наложить их друг на друга и поднести к свету.

Клэр перечитала стихотворение про бег.

— «Финишная прямая — через двадцать лет. Часы без стрелок». Потрясающие слова! Жизнь в тюрьме… Невероятно! «Три года позади, утоптана земля». Она очень мужественная! Как она это терпит?

— Она живет в своей голове.

— Это замечательно! — Клэр погладила кружку, словно щеку ребенка. — Если бы я так могла…

Я радовалась, что не может. Происходящее ее задевало. Может, слишком — ну и ладно. Клэр не могла мысленно перевернуть все с ног на голову и придумать хороший конец. Я посмотрела на стихотворение матери в «Кеньон ревью». Примечательно, что она всегда выступала героиней, изгнанницей, одиноким воином. Не злодейкой.

— Это и отличает настоящего художника, — вздохнула Клэр. — Он своим творчеством создает мир заново.

— Ты тоже настоящий художник.

— Актриса, — поправила она. — Да и то никудышная.

Я уже посмотрела пару картин с ее участием. Она казалась в них такой прозрачной, что аж сердце рвалось. Я бы побоялась быть столь беззащитной. Последние три года, наоборот, наращивала кожу, чтобы не истекать кровью всякий раз, как за что-нибудь зацеплюсь. А она ежедневно обнажалась, снимала с себя слой за слоем. В одном фильме она играла трепетную жену профессора. В другом — брошенную возлюбленную из восемнадцатого века, в монастыре.

— Ты потрясающая актриса!

Клэр пожала плечами и углубилась во второе стихотворение, про тюремную драку.

— Мне нравится буйство твоей матери, ее сила. Восхищаюсь!

Я обмакнула в чернила маленькую кисть для суми-э и несколькими дугами и линиями изобразила темное пятно. Буйство… Клэр, что ты знаешь про буйство? Сила? Ее не хватит, чтобы перестать быть фоном для моих рисунков. Ее слова — просто мой холст!

Как-то после школы, теплым полусонным туманным днем, Клэр встретила меня на крыльце.

— Мне дали роль! — прокричала она, прежде чем я успела пройти под аркой с розами.

Она откинула голову, подставляя шею нежаркому зимнему солнцу. Ее смех брызгал, как гейзер. Бросилась меня обнимать и целовать. Звонила Рону в Россию, на Урал, где он снимал научный конгресс телекинетиков. Не дозвонилась. И даже это не погасило радость. Открыла «Тэтэнже», которое для особых случаев всегда стояло в холодильнике. Пена полилась через край, на стол, на пол. Выпили за новую работу.

Роль была небольшой, но интересной. Клэр играла элегантную пьяную жену главного героя, в длинном платье и бриллиантах.

Дело происходило на вечеринке. Нужно было часто есть и пить и не перепутать, что за чем, чтобы потом можно было смонтировать.

— Как всегда, чья-то одинокая жена, — вздохнула она. — Что это, пожизненное амплуа?

Ее взяли, потому что режиссер знал Рона, а прежняя актриса в последнюю минуту сломала ключицу, и им нужен был кто-то такого же роста и типажа, кому пошло бы декольте.

— У меня несколько слов с главным героем, — пояснила она. — Это они не могут вырезать.

Роль была маленькая, пять строчек. Две сцены спустя женщину обнаруживали мертвой. Я помогала ей репетировать, изображая партнера. Самым сложным, по ее словам, была еда. Клэр запомнила все со второго раза, однако настояла, чтобы мы прогоняли диалог снова и снова. Она тщательно заучивала, на каком слове сделать паузу и пригубить вина, когда именно приподнять вилку, какой рукой и насколько.

— Сцены с едой — самый кошмар! Все должно совпадать.

Пять строчек репетировали неделю. Такого перфекционизма я никак не ожидала! Думала, актеры просто становятся перед камерой и играют.

В день съемок грим назначили на шесть утра. Клэр сказала мне не вставать, но я все равно поднялась и сидела с ней, пока она готовила себе смузи с белковым порошком, спирулиной, пивными дрожжами и витаминами Е и С. Она была очень бледной, молчаливой и сосредоточенной. Сделала дыхательное упраждения «обезьяна», попела китайские слоги на выдохе и вдохе. На выдохе звуки получались низкими и гулкими, а на вдохе — странно высокими и завывающими. Это называлось цигун и, по ее словам, успокаивало.

Когда она уходила, я ее обняла. Она научила меня никогда не желать актерам удачи.

— Ни пуха ни пера! — крикнула я вслед и вздрогнула, когда она споткнулась о головку газонного оросителя.

Я бегом бежала домой из школы, жаждая услышать про съемки и особенно про Хэролда Макканна — английского актера, который играл Гайя, главного героя, — но она еще не вернулась. Я сделала все уроки, даже почитала вперед английский и историю. К шести стемнело, а она так и не позвонила. Я надеялась, что она не попала в аварию, — сегодня утром она сильно нервничала. Скорее всего, пошла выпить или поужинать с коллегами. И все-таки на нее совсем не похоже — она звонила, даже когда задерживалась на рынке.

Я приготовила мясной рулет, кукурузные лепешки и салат и думала, что к тому времени, как закончу, она точно вернется.

Машина подъехала к дому только в двадцать минут девятого. Я открыла дверь.

— Ужин готов!

Черные круги туши под глазами… Пробежала мимо меня в ванную. Ее вырвало.

— Клэр!

Она вышла, легла на диван, прикрыла глаза тыльной стороной руки. Я сняла ей туфли.

— Принести чего-нибудь? Может, аспирин? Или лимонад?

Она заплакала и отвернулась.

Я дала ей тайленол и стакан содовой, смотрела, как она пьет маленькими глотками.

— Уксус… Смочи полотенце… — Откинулась на подушки. — Белый уксус. И выжми… — Голос хриплый, как наждачная бумага. — И потуши свет.

Я щелкнула выключателем и смочила в уксусе полотенце, не смея задавать вопросы.

— Семнадцать дублей, — произнесла она, накрывая лоб и глаза. — Представляешь? И сто человек тебя ждут! Больше никогда не буду сниматься. Никогда!

Я взяла ее за руку, села на полу рядом с обмякшей фигурой в уксусных парах, не зная, что сказать. Как будто дорогой тебе человек подорвался на мине, разлетелся в клочья, и непонятно, что с ними делать.

— Поставь Леонарда Коэна, — прошептала она. — Первый альбом, «Сестры милосердия».

Я нашла пластинку с фотографией носатого Коэна и святой, встающей из пламени. Села рядом с Клэр, прижала ее руку к своей щеке. Коэн заунывно и жалобно пел про Сестер милосердия, желая слушателям тоже с ними повстречаться.

Немного погодя она перестала плакать и уснула.

Никогда прежде я не привязывалась настолько, чтобы чувствовать чужую боль. Меня тошнило при мысли о том, что они сделали с Клэр. А меня не было рядом, чтобы сказать: «Плюнь, ты не обязана здесь уродоваться!»

— Я люблю тебя, Клэр… — прошептала я.

Однажны вечером я пришла на урок живописи, а мисс Дей так и не появилась. Пожилая дама из моей группы отвезла меня домой. Я открыла дверь, на которой висел рождественский венок с маленькими цукатами из груши и фарфоровыми голубками, думая застать Клэр в гостиной за журналом или с пластинками. Однако ее там не оказалось.

Она сидела на моей кровати, скрестив ноги, и сосредоточенно читала бумаги матери. На постели были полукругом разложены письма из тюрьмы, поэтические журналы и личные документы. Бледная Клэр грызла ноготь безымянного пальца. Я растерялась, разозлилась и испугалась. Она не должна это читать, они не должны пересечься! Я не хотела, чтобы она была хоть как-то связана с матерью, тем, что я не могла контролировать. А теперь она, как Пандора, открыла ящик и выпустила наружу зло! Ингрид Магнуссен всегда покоряла их воображение. Я чувствовала, что снова отступаю в ее тень. Это же мои вещи! Даже не мои! Я ей доверяла…

— Что ты делаешь?!

Клэр подпрыгнула, блокнот полетел в воздух. Рот беззвучно открылся раз, другой… Когда она расстраивалась, то теряла дар речи. Она хотела собрать злосчастные бумаги, но разнокалиберные страницы выпадали из неловких, трясущихся рук. Отчаявшись, она бросила их, зажмурилась и закрыла лицо ладонями — как Кейтлин, которая думала, что если она нас не видит, то мы ее — тоже.

— Не сердись!

— Но почему, Клэр?! Я бы показала тебе, если бы ты попросила!

Я собирала записные книжки из прошитой рисовой бумаги, итальянские блокноты под мрамор, амстердамские школьные тетради, в гладком переплете, в кожаном, со шнурками… Журналы матери, где мое отсутствие написано на полях. Все это не про меня, даже письма. Только про нее.

— Было очень грустно, ты на занятиях… А она такая сильная!

Искала пример для подражания?! Я едва сдержала смех. Хотелось дать ей пощечину за то, что восхищается матерью, закричать: «Проснись! Ингрид Магнуссен ранила бы тебя походя, по дороге в ванную, и даже не заметила бы!»

Теперь она читала письма и знает, что я о ней не говорю. Я представила, как это обидно. Жалела, что не выбросила их, а волочила за собой повсюду, как проклятие. Ингрид Магнуссен. Как объяснить? Я не хотела, чтобы мать про тебя знала, Клэр. Ты единственное хорошее, что у меня было за всю жизнь. Я не собиралась рисковать. Как она бы тебя ненавидела! Она не хочет, чтобы я была счастлива, Клэр! Ей нравилось, когда я ненавидела Марвел. Это давало ей ощущение близости со мной. Художник не должен быть счастлив, говорила она. Если я стану счастливой, то она мне уже не нужна. И вдруг тогда я ее забуду… Все верно. Только «вдруг».

В письмах она меня ругала. «Что мне за дело до девяноста восьми баллов по орфографии? До цветочных клумб? Ты настолько скучна, что я тебя совсем не узнаю. Кто эти люди, с которыми ты живешь? О чем ты думаешь?» Я так ничего ей и не рассказала.

— Хочешь знать про мою мать? — Я взяла серый блокнот с ленточкой и протянула Клэр. — Читай!

Она отняла руки от опухших красных глаз, икнула и взяла блокнот. Из носа у нее текло. Мне не требовалось заглядывать ей через плечо, я помнила наизусть.

Распусти подлый слух.

Выпусти любимого пса старика за калитку.

Наведи человека в состоянии крайней депрессии на мысль о самоубийстве.

— Что это?

Скажи ребенку, что он некрасивый или глупый.

Заверни щелочь для прочистки канализации в кальку и оставь на перекрестках.

Брось пригоршню бесполезных иностранных монет в миску попрошайки и слушай, как он рассыпается в благодарностях. «Да хранит вас Господь, мисс!»

— Это же не на самом деле… Она так не делает!

Я только пожала плечами. Как Клэр могла понять такую женщину, как моя мать? Она писала эти списки часами и смеялась до слез.

Клэр умоляюще смотрела на меня. Ну как на нее сердиться? Мать понятия не имела, что я люблю есть, где бы хотела жить. Меня открыла Клэр. Она знала, что поселиться я мечтаю в Биг-Сур, в домике с дровяной плитой и ручейком, что я люблю мыло с ароматом зеленого яблока и оперу «Борис Годунов» и что боюсь молока.

Она помогла убрать бумаги обратно в коробку и задвинуть под кровать.

Глава 18

Рон и Клэр снова ссорились. Я лежала на кровати и слышала через стенку. Заяц на стене съежился, поставил уши торчком и вздрагивал. Клэр просила, чтобы Рон нашел другую работу, без историй про таинственно покалеченный скот и колдовство индейцев.

— Чего ты хочешь? Чтобы я устроился судомойкой?

Рон редко повышал голос. Но он устал, только что вернулся из России и не был готов к ссоре. Обычно его ждал приготовленный Клэр обед, поцелуи и чистые простыни.

— Я зарабатываю деньги! Это просто работа, Клэр. Господи, иногда я совершенно не понимаю, что у тебя в голове!

Он врал. На самом деле Рон наживался на страхах. И рынок, судя по всему, был прибыльным. Куда ни глянь, люди боялись. Они улавливали боковым зрением зловещие тени в соседних машинах и у банкомата. Их поджидали в коридоре с пистолетом. Зубная паста в супермаркете была отравлена. Вирус Эбола, гепатит С, мужья, исчезающие по дороге в винный магазин, мертвые дети с отрубленными кистями в канавах, фотография с оборванным контуром, вынутая из рамки… Публике подавай монстров, привидения и голоса из могил — что-то нездешнее и таинственное. Кому нужен, например, парень, которого застрелили за кожаную куртку? Это знакомо и бессмысленно.

Рон давал зрителям страх в рамочке. Инопланетяне всегда предпочтительней насилия. Карьера, построенная на цинизме и лицемерии.

Ее голос в ответ звенел, как металл.

И все-таки я прекрасно его понимала.

— Ты думаешь, я возвращаюсь после четырнадцатичасового рабочего дня на каком-то съезде в Якутске, где сгибают взглядом ложки, одуревший от смены часовых поясов, и хочу веселиться? Давай, веди сюда телок!.. Может, тебе устроиться на работу и вспомнить, каково это — быть измочаленным к концу дня?

Я чувствовала, как его слова жгут ее плоть, словно удар хлыста. Послышалось неясное бормотание. Клэр не умела защищаться, она съеживалась, как лист под увеличительным стеклом.

— Астрид не нужно, чтобы ты ждала ее с молоком и печеньем! Господи, Клэр! Она молодая жещина и не отказалась бы провести несколько часов без тебя. Завела бы себе друзей, если бы ты дала ей шанс!

Нет, Рон, она мне нужна! Никто никогда не ждал меня из школы. И молоко она никогда не давала. Он даже этого не знал! Я была ей дорога. Неужели он не понимал, что это для нас обеих значит? Если бы он любил, никогда бы так не сказал! Как он смеет притворяться, что любит! Я приоткрыла дверь, но Клэр перешла на шепот.

— Конечно, они больше не звонят! Глория сказала, что звонила много раз, а ты так и не взяла трубку. Естественно, они в конце концов плюнули!

Теперь до меня доносился только ее плач. Плакала она, как ребенок, всхлипывая, икая, шмыгая носом.

Снова его умиротворяющий голос.

Я представила, как он ее обнимает, качает на груди, гладит по голове, и, что самое ужасное, она позволяет. А потом они займутся любовью, и она уснет, думая, какой он добрый, наверно, все-таки ее любит, и что все утрясется. Так он всегда и делал: ранил, а потом успокаивал. Я его ненавидела. Он являлся домой, расстраивал ее и снова исчезал.

Пришло письмо от матери. Я начала его вскрывать и вдруг сообразила, что оно адресовано не мне, а Клэр. Зачем это? Я ей никогда про Клэр не рассказывала. Отдать письмо или нет? Решила, что рисковать нельзя: мать может пригрозить, наврать или испугать. В крайнем случае скажу, что вскрыла по ошибке. Я пошла к себе и разрезала конверт.

Дорогая Клэр!

Да, будет чудесно, если вы приедете. Я так давно не видела Астрид — боюсь ее не узнать — и всегда счастлива познакомиться со своими преданными читателями. Внесу вас в список посетителей. У вас же не было судимости? Шучу.

Ваш друг,

Ингрид.

Мысль о том, что они переписываются, сковала меня тошнотворным страхом. «Ваш друг, Ингрид». Наверное, Клэр написала после того, как я застукала ее за чтением моих бумаг на Рождество. Я испугалась, чувствовала себя преданной и беспомощной. Потребовала бы объяснений, но не хотелось признаваться, что вскрыла письмо. Порвала его и сожгла в мусорном ведре. В надежде, что Клэр расстроится, не получив ответа, и бросит эту затею.

Стояло серое февральское утро, настолько хмурое, что со двора не было видно Голливудских холмов. Мы собирались к матери. Клэр обо всем договорилась. Она надела мини-юбку, водолазку и колготки, все коричневое. Поморщилась, глядя в зеркало.

— Может, лучше джинсы?

— Джинсы нельзя.

Думать о встрече было почти невыносимо. Мать могла сделать ей больно. Или могла ее покорить. Я не знала, что хуже. Клэр была моей, она меня любила. Зачем матери вставать между нами? Но это же моя мать, ей вечно надо быть в центре внимания, все должно крутиться вокруг ее персоны!..

Мы не виделись со времен Старр. Марвел отказывалась отправлять меня на специальном автобусе, считала, что чем меньше у нас контактов, тем лучше. Я взглянула в зеркало. Что мать теперь обо мне подумает? Шрамы на лице были только началом, с тех пор много чего произошло. Я не знала, как себя вести, я была уже слишком взрослой, чтобы прятаться в ее молчании, а теперь еще и волновалась за Клэр.

Потрогала лоб:

— Кажется, заболеваю.

— Волнение перед сценой. — Клэр разгладила юбку. — Я тоже нервничаю.

Я сомневалась насчет своей одежды: длинная юбка, мартинсы, толстые носки и вязаный свитер с кружевным воротником из «Фред Сигал», где отоваривается весь модный молодой Голливуд. Мать стошнит. А переодеться не во что, ничего другого у меня теперь не было.

Ехали на восток целый час. Клэр возбужденно болтала, она не выносила тишины. Я смотрела в окно и сосала мятный леденец, закутавшись в толстый ирландский свитер. Постепенно пригороды сменились складами пиломатериалов, полями, запахом навоза и длинными туманными видами в рамочке защитной лесополосы из эвкалиптов. Колония для несовершеннолетних, мужская тюрьма. Больше двух лет назад я приезжала сюда совсем другой девочкой в розовых туфельках. Узнала магазинчик. Упаковка колы, двенадцать штук, за два доллара сорок девять центов.

— Направо.

Проехали по той же асфальтовой дороге к женской тюрьме, мимо дымовой трубы, водонапорной башни и сторожевой вышки на входе. Припарковались на участке для посетителей.

Клэр сделала глубокий вдох.

— На вид не очень ужасно.

На фикусных деревьях воинственно каркали вороны. Дрожа от холода, я натянула на пальцы рукава свитера. Прошли сторожевую вышку. Охрана отобрала книгу, которую Клэр привезла в подарок — «Ночь нежна» Фицджеральда, ее любимая. Металлодетектор зазвенел от моих ботинок, и пришлось снимать. Бряцанье ключей, с шумом захлопнувшаяся дверь, рация — саундтрек свидания с матерью.

Мы сидели за столом под синим навесом. Я смотрела на дверь, откуда появится мать, а Клэр — в сторону распределителя, где толпились новые заключенные. Некоторые подметали двор — сами вызвались от скуки. В основном молодежь, одна-две старше двадцать пяти. Каменные лица не предвещали ничего хорошего.

Клэр пыталась храбриться.

— Что они пялятся? — Поежилась.

Я разжала кулак, внимательно посмотрела на линию судьбы. Жизнь будет тяжелая.

— Смотри в другую сторону.

От напряженного ожидания прошиб пот. Кто знает, вдруг они станут друзьями? Может, мать все-таки не затеяла никакую игру. Или хотя бы не самую подлую. Клэр могла бы ей писать, а потом когда-нибудь дать хороший отзыв о ее поведении.

Я увидела мать. Она ждала, пока охранник открывал дверь. Ее волосы снова отросли и лежали спереди с одной стороны, точно белесый шарф. Помедлила, нервничая, как и я. Такая красивая… Я всегда изумлялась ее красоте. Даже когда не видела ее всего лишь вечер, при встрече перехватывало дыхание. Она похудела, все излишки плоти растаяли. Глаза сделались еще ярче, я ощущала их взгляд через ограду. Очень прямая, мускулистая и загорелая. Теперь не Лорелея, а убийца из «Бегущего по лезвию». Подошла широким шагом и с улыбкой, но в руках, которые легли мне на плечи, сквозила неуверенность. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я ошеломленно поняла, что одного с ней роста. Ее глаза всматривались в глубь, отыскивали что-то знакомое. Я вдруг застеснялась своих модных тряпок и даже Клэр. Мысль, что могу сбежать от матери или даже хотеть этого, обожгла стыдом. Вот теперь она меня узнала и обняла! Протянула руку Клэр:

— Добро пожаловать в Вальхаллу!

Я представляла себе ее чувства — увидеть женщину, у которой я живу и которая нравится мне так сильно, что я ни разу о ней не написала. Теперь мать видела, какая она красивая, какая нежная, с детскими губами, лицом как сердечко, изящной шеей и недавно подстриженными волосами.

Клэр с облегчением вздохнула, увидев, что мать сама сделала первый шаг. Она ничего не понимала в ядах.

Мать села рядом и накрыла мою руку своей, которая уже не казалась большой. Она тоже это заметила и приложила ладонь к ладони — почти сравнялись. Она постарела, вокруг глаз и тонких губ на загорелом лице пролегли морщинки. А может, это только на фоне Клэр… Она была сталью, расчетливой, твердой, острой. Клэр — мягким воском. Я молила Бога, в которого не верила, чтобы все поскорей закончилось.

— Я себе совсем не так представляла тюрьму, — произнесла Клэр.

— Ее на самом деле не существует. — Мать элегантно повела рукой. — Это иллюзия!

— Да, вы написали в стихотворении…

Ее новая публикация в «Айова ревью», про женщину, которая превращается в птицу, боль от прорезающихся перьев.

— Оно прелестно!

Я поморщилась от старомодного, актерского слога. Представила, как мать высмеивает ее перед соседками по блоку. Я больше не могла защитить Клэр, слишком поздно. Вечный намек на иронию в уголках материнского рта превратился в глубокую морщину, застывший жест.

Мать скрестила голые ноги в кроссовках, загорелые и сильные, как резной дуб.

— Дочь говорит, вы актриса.

Несмотря на холодную серость утра, она не надела свитер. Туман ей подходил, я чувствовала от нее запах моря, хотя до океана было ехать и ехать.

Клэр крутила слишком большое обручальное кольцо.

— Честно говоря, моя карьера — просто катастрофа! Я так испортила последние съемки, что, наверно, больше никогда не буду играть.

Почему непременно надо говорить правду? Нужно было объяснить ей, что некоторым людям лучше лгать.

Мать инстинктивно нащупывала брешь в жизни Клэр, как альпинист в тумане ищет, за что уцепиться рукой.

— Нервы? — спросила сочувственно.

Клэр наклонилась ближе, готовая вывернуть душу наизнанку:

— Это был кошмар!

И стала описывать тот ужасный день.

Над нашими головами бурлили дизентерийные облака. Мне было дурно. Клэр столько всего боялась, в океан не заходила даже по пояс, чтобы ее не унесло, так почему сейчас не замечает опасности?! Елейная улыбка матери… Осторожно, Клэр, отбойное течение! Приходилось спасать и не таких, как ты!

— Актеров часто унижают, — произнесла мать.

— Но с меня хватит! — Клэр потянула гранатовое сердечко и уперла его в подбородок под нижней губой. — Довольно таскаться на пробы, где на тебя смотрят две секунды и объявляют, что ты слишком этническая для апельсинового сока или слишком классическая для домохозяйки.

Резкий профиль матери на фоне шиншиллового неба. Идеально прямая линия носа.

— Сколько вам? Тридцать? Меньше?

— В следующем месяце тридцать пять.

Правда, только правда, и ничего, кроме правды. Из нее вышел бы адский свидетель. Она не могла противиться порыву подставить скальпелю голую грудь.

— Поэтому-то мы с Астрид так хорошо ладим. Скорпион и Рыбы друг друга понимают! — Она подмигнула мне через стол.

Наше взаимопонимание матери было совсем ни к чему. Она легонько потянула меня за волосы, улыбнулась собеседнице. Вороны каркали и хлопали темными глянцевитыми крыльями.

— А мы с Астрид никогда друг друга не понимали. Она такая скрытная, вы не находите? Я никогда не знала, о чем она думает.

— Я ни о чем и не думала, — пробурчала я.

— Она теперь более открытая, — радостно сообщила Клэр. — Мы болтаем без умолку. Я заказала ее гороскоп, он очень гармоничный. И имя тоже удачное…

С какой легкостью Клэр встала на колени перед гильотиной и вытянула шею!

— До сих пор удачи у нее было маловато, — промурлыкала мать. — Но, может, теперь все изменится.

И как Клэр не чувствует запах варящегося олеандра, горьковатый аромат яда?

— Мы ее просто обожаем!

На мгновение я увидела Клэр глазами матери. Жеманная, как на сцене, наивная, смешная. Нет, хотела сказать я, постой, не суди! Она всегда проваливает пробы! Ты совсем ее не знаешь! А Клэр все щебетала, не подозревая, что происходит.

— Она делает замечательные успехи, в этом году — одна из лучших в школе! Мы стараемся, следим за успеваемостью.

Она взмахнула кулаком, как скаут, искренне и весело. «Следим за успеваемостью». Мне стало стыдно. И совестно за то, что стыдно. Сидела бы мать со мной часами, чтобы повысить эту самую успеваемость? Хотелось набросить на Клэр одеяло, как при пожаре, и покатать по траве.

В глазах матери потрескивало синее пламя. Она наклонилась и с совершенно серьезной миной заявила:

— Поставьте над ее столом пирамиду. Говорят, улучшает память.

— Мне не надо ее улучшать, — пробормотала я.

Клэр заинтересовалась. Мать нащупала одно слабое место и, несомненно, скоро обнаружит другие. А Клэр даже не подозревала, что мать уже дергает за цепь. Святая простота!

— Пирамида! Я об этом не подумала. Но я знаю фэншуй, куда ставить мебель и прочее.

Клэр сияла, обретя в лице матери родственную душу, которая тоже переставляет мебель, чтобы впустить в дом хорошую энергию, и разговаривает с растениями.

Хотелось направить беседу в другое русло, пока Клэр не заговорила о миссис Кромак и зеркалах на крыше. Лучше бы она приклеила зеркало себе на лоб!

— Мы живем совсем рядом с фотолабораториями на Ла-Брея, — вставила я. — Недалеко от Уиллоби.

Мать сделала вид, что не слышит. В углах губ залегли ироничные запятые.

— И муж ваш как раз в этом бизнесе. Я имею в виду паранормальные явления. Знаете все секреты! — Она подняла руки над головой, и я представила, как, пощелкивая, вытягивается позвоночник. — Передайте ему, что его шоу пользуется здесь большой популярностью.

Положила руку мне на плечо. Я потихоньку ее скинула. Пусть я поневоле зритель, но сообщницей становиться не собираюсь.

Клэр ничего не заметила, захихикала, дергая кулон на цепочке. Как мальчик на карте Таро, который смотрит на солнце и вот-вот шагнет с обрыва.

— Вообще-то он считает все выдумками, не верит в сверхъестественное.

— В его работе это небезопасно. — Мать похлопывала по оранжевой пластмассе стола.

Я видела, как ее ум раскручивается и прыгает вперед. Хотелось бросить что-то и остановить эту машину.

— Я ему так и сказала! — Клэр наклонилась вперед, сияя темными глазами. — Прошлой осенью они снимали про привидение, которое чуть кого-то не задушило.

Она осеклась, думая, что допустила бестактность, упомянув при матери убийство. Я читала ее лицо, как газету.

— Вы о нем беспокоитесь?

Клэр с благодарностью посмотрела на мать, которая вежливо не заметила ее промах. Не понимала, что Ингрид Магнуссен уже получила, что хотела.

— О, если бы вы только знали! По-моему, нельзя играть такими вещами! Привидения существуют, даже если ты в них не веришь.

Уж мы-то с матерью в привидениях разбирались! Знали, как они мстят… Мать в ответ процитировала Шекспира:

— «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»[18].

Клэр захлопала в ладоши, в восторге, что кто-то еще помнит наизусть великого барда. Друзья Рона никогда не понимали ее аллюзий.

Мать откинула длинные волосы, снова обняла меня за плечи.

— Это как не верить в электричество, потому что его не видишь.

Ясные голубые глаза киллера улыбались. Я знала, о чем она думает: «Астрид, неужели ты не видишь, какая она идиотка? Как ты могла предпочесть ее мне?!»

— Совершенно верно! — поддакнула Клэр.

— Я тоже не верю в электричество! — заявила я. — И в Гамлета! Это просто вымысел, плод воображения писателя.

Мать меня проигнорировала.

— Он часто в разъездах? В смысле, ваш муж. Как его зовут? Рон? — Накрутила на мизинец прядь моих волос, натягивая удила.

— Да, его никогда нет дома, — подтвердила Клэр, снова дергая гранатовый кулон. — Даже на Рождество не приехал.

— Вам, наверное, одиноко, — промолвила мать печально и сочувственно.

Хотелось встать и убежать, но я бы никогда не бросила Клэр с ней одну.

— Раньше бывало. А теперь у меня есть Астрид.

— Астрид у нас замечательная…

Мать погладила меня по щеке загрубевшим от работы пальцем, намеренно царапая кожу. Я была изменницей. Предала своего повелителя. Она знала, почему я не распространялась о Клэр: потому что я ее любила, а она любила меня, потому что у меня наконец появилась семья, которая должна была быть все эти годы, которую мать никогда не считала важной и не могла мне дать.

— Астрид, оставь нас, пожалуйста. Надо поболтать о своем, о взрослом.

Я перевела взгляд с родной матери на приемную. Клэр улыбнулась:

— Иди, это всего на минутку!

Как будто уговаривают ребенка поиграть в песочнице. Она понятия не имела, какой долгой окажется эта минутка, сколько всего может случиться!

Я нехотя отошла к забору у дороги, потрогала пальцами кору дерева. Сверху ворона вперила в меня бездушный взгляд и пронзительно, почти как человек, закричала:

— Сгинь!

Я уже начинала слушать, что говорят птицы. Совсем как Клэр.

Они склонились друг к другу за столом. Мать, загорелая и светловолосая, в синем, и Клэр, бледная брюнетка в коричневом. Клэр и мать за оранжевом столом для пикника, в тюрьме. Фантастическая сцена! Как тот сон, где я голая стояла в очереди в школьном магазине. Просто забыла одеться. Мне это снится, сказала я себе, просто снится.

Клэр прижала ладонь ко лбу, как будто проверяя, нет ли жара. Мать взяла большими руками ее тонкую руку и что-то объясняла, тихо, логично, так она раньше гипнотизировала кошек. Клэр была расстроена. Что она там ей говорит? Мне было все равно, какую игру затеяла мать, — ее время прошло. Мы сейчас уедем, а она останется. Она не может на этот раз все мне испоганить!

Я подошла, и они обе подняли глаза. Мать сгладила свирепый взгляд улыбкой и похлопала Клэр по руке:

— Помни!

Клэр мрачно молчала. Исчезло хихиканье и радость, что кто-то цитирует Шекспира. Она встала, опираясь бледными ногтями о стол:

— Подожду тебя в машине.

Мы с матерью смотрели на ее длинные ноги в матовых коричневых колготках и медлительные движения. Мать лишила ее энергии, живости, очарования. Выпотрошила ее, как китайцы, которые вскрывали череп живой обезьяны и ели ложкой мозг.

— Что ты ей сказала?

Мать откинулась на спинку, заложила руки за голову. С наслаждением, как кошка, зевнула.

— Кажется, у нее проблемы с мужем. — Она чувственно улыбнулась, потирая белую кожу внутренней стороны рук. — Не ты, случайно? Ты у нас любишь зрелых мужчин…

— Нет, не я.

Не позволю играть со мной, как с Клэр:

— Не лезь в это!

Никогда прежде я не осмеливалась так с ней разговаривать. Если бы она не сидела во Фронтере, то никогда бы и не решилась. Но я сейчас уеду, а она останется.

Мой отпор ее поразил и разозлил, однако она взяла себя в руки. Переключила передачу. Улыбнулась неторопливо и иронично.

— Солнышко, мама просто хочет помочь. — Она лакала слова, как кошка сливки. — Не могу же я бросить в беде свою новую подругу!

Мы обе смотрели, как по ту сторону колючей проволоки Клэр рассеянно идет к «Саабу», по дороге задевая крыло чужого универсала.

— Оставь ее в покое.

— Ну это же весело! — Матери наскучило притворяться. Она всегда любила показать закулисье. — Простенько, но весело, как топить котят. А в моей нынешней ситуации надо использовать любые возможности для развлечения. Только хочу тебя спросить, как ты можешь жить с этой бедной Кларой? Кстати, есть целый монашеский орден, клариссы. Слыхала? Насколько могу судить, скука несусветная. Успеваемость… Какое убожество!

— Она очень хороший человек! — Я отвернулась. — Тебе не понять.

Мать фыркнула:

— Хороший человек… Снова эта зараза! Я думала, ты выросла из сказок!

Я по-прежнему стояла спиной.

— Не погань мне жизнь.

— Кто? Я? — Она смеялась. — Что я могу? Бедная пленница, птичка с перебитым крылом.

Я повернулась.

— Ты не знаешь, через что я прошла! — Я наклонилась к ней, поставив ногу на скамью. — Если любишь меня, помоги!

Она улыбнулась, неторопливо и коварно:

— Помочь, дорогая? Да я предпочту видеть тебя в аду, лишь бы не с такой женщиной!

Она хотела убрать волосы мне с лица, но я отшатнулась. Тогда она схватила меня за руку, заставила посмотреть в глаза. Шутки в сторону, из-под елейной маски проступила железная воля. В ужасе, я не смела вырываться.

— Чему ты у нее научишься?! Театрально чахнуть? Двадцати семи синонимам слова «слезы»?

Охранник сделал шаг в нашу сторону, и она тут же отпустила мою руку, встала, чмокнула в щеку и обняла. Мы были одного роста, но я чувствовала, какая она сильная — точно тросы, на которых держатся мосты.

— Все, что могу тебе сказать, — пакуй чемоданы.

Клэр вперила взгляд в дорогу. Из переполненных глаз выкатилась слезинка. «Двадцать семь синонимов слова „слезы“». Нет, это не моя мысль! Я воспротивилась промывке мозгов. Просто такая уж Клэр. Когда мы выезжали на шоссе, я положила руку ей на плечо. Она улыбнулась и похлопала по ней маленькой холодной ладонью.

— По-моему, знакомство прошло удачно. Как думаешь?

— Да. Ты ей очень понравилась.

Я на секунду отвернулась в окно, чтобы не лгать в лицо.

— Что она тебе наговорила?

Клэр покачала головой, вздохнула. Включила дворники, хотя дождя не было, только туман, и выключила, когда они заскрипели на сухом стекле.

— Что я не ошиблась насчет Рона, у него роман. Я и сама знала, она просто подтвердила.

— Откуда ей знать?! Ради бога, Клэр, она видит тебя первый раз в жизни!

— Все признаки налицо. — Она вытерла рукой нос и улыбнулась. — Я просто закрывала глаза. Не думай об этом, мы разберемся.

Я сидела за столом под идиотской пирамидой и, глядя в ручное зеркальце, рисовала автопортрет. Рисовала вслепую и не отрывая ручку от бумаги, одной линией. Квадратная челюсть, пухлые неулыбчивые губы, круглые укоризненные глаза, широкий датский нос, грива белых волос. Тренировалась, пока не стало получаться даже с закрытыми глазами, пока не запомнила выражение своего лица пальцами, рукой, пока не стала видеть себя на любой стене. Я не ты, мама! Я не ты!

Клэр сказала Рону, что пойдет на пробы, а сама попросила позвонить, что заболела. Она отмокала в ванне с лавандовым маслом и большим кристаллом аметиста, успокаивая растрепанные нервы. Рон обещал вернуться в пятницу, но что-то там у него случилось. Его визиты домой были опорами для ее рук, которые помогали перебираться с одной клетки календаря на другую. Когда он вдруг не приезжал, она ступала вперед, хваталась за пустоту и падала.

Я наткнулась на письмо матери, которая советовала добавлять в пищу приворотное зелье. В рецепте мне все показалось ядовитым. Я нарисовала на письме змей, проткнутых копьем, положила в новый конверт и отправила обратно.

Клэр поставила в гостиной своего любимого Леонарда Коэна. «Сюзанна» увлекала ее за собой к реке.

Я рисовала свое лицо.

Глава 19

К апрелю пустыня высосала весну из воздуха. Как будто промокнули чернила специальной бумагой. Голливудские холмы казались четкими, точно смотришь в бинокль. Молодая листва увядала на жаре, а мы уныло потели в доме с опущенными жалюзи.

Клэр бросила на кровать драгоценности из морозилки. Восхитительно ледяные пиратские сокровища: замороженные нити зеленого нефрита с камушками на застежках, янтарный кулон с окаменевшим папоротником. Я прижала его к щеке. Положила старинный браслет из горного хрусталя на пробор, спустила на лоб, словно холодный язык.

— Моей двоюродной бабушки Присциллы, — объяснила Клэр. — Она надевала его на бал дебютанток в «Уолдорф-Астории» перед Первой мировой.

Она лежала на спине в одном белье. Темные волосы взмокли от пота. На лбу красовался браслет из дымчатого топаза, а поперек, до кончика носа, — изящная золотая цепочка. Клэр была болезненно худой, тазовые кости и ребра выпирали, как у Христа на деревянном Распятии. Над трусиками виднелась родинка.

— Она была сестрой милосердия во время битвы при Ипре. Очень смелая женщина!

Каждый браслет, каждая бусина рассказывали историю. Я взяла из кучки драгоценностей между нами прямоугольное кольцо из оникса. На гладкой черной поверхности сверкал малюсенький бриллиант. Хотела надеть, но налезло только на мизинец, до косточки.

— А это чье? — Я подняла руку, чтобы ей не поворачивать голову.

— Прабабушки Матильды. Типичная парижанка.

Владелица уже, наверно, лет сто лежала в могиле, и все равно я почувствовала себя большой и невоспитанной. Представила локоны цвета воронова крыла, остренький язычок. Черные глаза заметили бы малейшую неловкость. Она бы не одобрила мои неуклюжие руки и ноги, слишком большие для ее стульчиков и крошечных фарфоровых чашек с золотой каемкой. Лось среди антилоп! Я передала кольцо Клэр, и та без труда его надела.

Гранатовое колье, леденящее мне шею, было свадебным подарком от прадедушки из Манчестера, хозяина лесопильного завода, жене Беатрис. Золотой ягуар с изумрудными глазами, которого я пристроила на колене, приехал в двадцатые годы из Бразилии вместе с тетей отца, Джералдиной Вудс, которая танцевала, как Айседора Дункан. На мне, можно сказать, был семейный альбом Клэр. Бабушки по матери и двоюродные бабки по отцу, женщины в изумрудной тафте, бархате и гранатах. Время, место и характер, заключенные в камень и серебряную филигрань.

В сравнении с этим мое прошлое, история, которую мать однажды мне поведала и от которой потом отказалась, была просто дымом. Ни ониксов, ни аквамаринов, увековечивающих жизнь предков. Мне достались только их глаза, руки, форма носа и тоска по снегопадам и резному дереву.

Клэр опустила на один глаз золотое ожерелье, на другой — нефритовые бусы. Заговорила осторожно, чтобы не упали:

— Раньше хоронили с полным ртом драгоценностей и золотой монетой на каждом глазу — плата лодочнику.

Она опустила коралловое ожерелье на пупок, а двойную нить жемчуга — в ложбинку груди. Минуту спустя взяла жемчуг и уронила его в рот, сомкнув губы над блестящими бусинами. Мать подарила ей этот жемчуг на свадьбу, хотя и не одобряла брак с евреем. Клэр думала, я ужаснусь, но после Марвел Турлок и Амелии Рамос предрассудки меня не удивляли. Единственное, чего я не могла понять, — почему она все-таки рассталась со своим жемчугом.

Клэр лежала неподвижно, изображая покойницу. Мертвое тело в розовом кружевном белье, драгоценностях и капельках пота. Не нравилась мне эта новая забава! Сквозь нижнюю часть стеклянных дверей виднелся запущенный сад. Нынешней весной Клэр ничего не подрезала и не пропалывала в остроконечной китайской шляпе. Цветы без колышков растрепались, гладиолусы покосились, а мексиканская энотера снова пошла в наступление на нестриженый газон.

Рон отсутствовал второй раз за месяц. Снимал в Андалузии сюжет о цыганах. Прочесывал мир в поисках диковинок и заодно набирал мили за полеты. Если хочется загадочной жути, заглянул бы в собственную спальню, где жена в розовом кружевном белье и драгоценностях притворяется мертвой, а под кроватью спрятана заманивающая его домой магическая коробка, с магнитами, кусачками для ногтей, ручками и склеенными полароидными снимками!

Клэр закашлялась, села, рыгнула. Ожерелья и браслеты свалились. Она выплюнула жемчуг в ладонь. Такая бледная, что губы казались неестественно красными. Под глазами круги. Сгорбилась спиной ко мне над горстью глянцевитых мокрых бусин. Позвонки нанизаны на нить, как нефрит.

Потянулась назад к моей руке. Ногти грязные, кончики маленькие и чувствительные, как у ребенка, кольца несоразмерно большие, точно шарики жвачки из автомата. Прижала мою ладонь к влажной пылающей щеке. Я положила голову ей на плечо. Ее спина тоже горела.

— Рон скоро вернется.

Она кивнула. Тяжелая голова на тонкой шее качалась, как тюльпан на ножке. Позвонки напоминали змеиную погремушку.

— Как жарко… Что я буду делать летом?

Вся из кожи и нервов, бестелесная, прозрачная. Как кожаный воздушный змей на горячем ураганном ветру.

— Пойдем на пляж, — предложила я.

Она мотнула головой, как будто прогоняла муху:

— Не поможет.

Украшение, на котором я сидела, впивалось в бедро. Я высвободила руку и вытащила аквамарин, большой, как миндаль в скорлупе. Клэр рассказывала, что они растут вместе с изумрудами. Изумруды хрупкие и раскалываются, а аквамарины легко образуют огромные кристаллы и потому дешевле. Вот если изумруд не расколется, это действительно большая ценность.

Я протянула ей бледно-голубой камень цвета глаз моей матери. Она надела на указательный палец. Кольцо болталось, как дверная ручка на веревке.

— Мамино. Отец подарил, чтобы отпраздновать кругосветное путешествие. — Клэр сняла кольцо. — Ей тоже было велико.

У соседки, миссис Кромак, попугай высвистывал восходящие квинты. Мимо дома проехал фургончик с мороженым, из которого доносилась детская песенка. Клэр легла навзничь, подложив руку под голову, чтобы меня видеть. Очень красивая, даже теперь: темные волосы на плечах, испарина, блестящие дуги бровей, маленькая грудь в розовом кружеве.

— Если бы ты решила покончить с собой, что бы сделала?

Я перевернулась на живот, порылась в украшениях, выбрала браслет. Не налезал. Я думала о жизни, которая сыпется сквозь пальцы, словно черный стеклярус.

— Я бы не решила.

Она разложила на плоском животе серебряное индийское ожерелье из тонких, как волос, трубочек. Металл казался жидким, точно ртуть.

— Ну а если бы?

— Запрещено моей религией.

Пот стекал у меня по груди в озеро пупка.

— Какой религией?

— Выживания.

Она не позволила нарушать правила и уклоняться от ответа.

— Ну а если бы захотела? Допустим, ты старая-престарая, и у тебя ужасный неизлечимый рак.

— Накачалась бы демеролом и ждала.

Я не собиралась обсуждать самоубийство. Это был пункт в материнском списке антиобщественных деяний. Я не стану просвещать ее по поводу самого надежного способа, который открыл мальчик с раком костей, — вколоть пузырек воздуха в вену и пустить его по крови, как жемчужину. Наверняка ее бабка Присцилла пользовалась им во время сражения, когда кончался морфий. Еще можно положить на корень языка цианистый калий, как кошкам. Очень быстрый способ. Когда сводишь счеты с жизнью, медленные варианты не подходят. Кто-то может помешать и спасти.

Клэр взялась рукой за колено, покачалась на спине.

— Знаешь, что бы сделала я?

Она тянула меня за собой, но я по этой тропе идти не желала.

— Пойдем на пляж! Мы тут чокнемся!

Она меня даже не услышала. Ее глаза затуманились, как у влюбленной.

— Отравилась бы газом. Да. Говорят, это — как заснуть.

Она напоминала женщину, легшую в снег. Долго шла и устала. Оказалось — не так уж и холодно. Охватило желание покориться судьбе, перестать сражаться с бурей и темнотой, лечь на белое покрывало и уснуть. Я понимала. Иногда я представляла, как погружаюсь в океан вдоль стены кораллов. В крови накапливается азот, начинается эйфория, и единственное направление — вниз, в черноту.

Нужно ее разбудить, дать пощечину, заставить походить, напоить черным кофе. Я рассказала про японского моряка, который дрейфовал четыре дня и покончил с собой.

— Его нашли через двадцать минут! Он еще не остыл!

На улице жужжала газонокосилка. В душном воздухе разливался сладкий запах жасмина. Клэр вздохнула, наполняя кислородом грудную клетку с острыми, как лезвия газонокосилки, ребрами.

— Сколько можно дрейфовать, глядя на пустой горизонт?

Что ей ответить? Я делала это годами. Она была моим плотом, моей черепахой. Я легла, положила голову ей на плечо. Она пахла потом и «Дыханием времени», запах теперь был пыльно-голубым, как будто меланхолия испортила духи.

— Все может измениться!

Она поцеловала меня в губы. Нахлынул аромат сладкого кофе с кардамоном, разгоряченной кожи и немытых волос. Я смутилась, но противиться не стала. Ей я бы позволила все что угодно.

Она откинулась на подушку, прикрыв глаза рукой. Я растерянно приподнялась на локте.

— Чувствую себя такой ненастоящей… — проговорила Клэр и повернулась ко мне спиной.

Гранатовое сердечко прилипло к плечу. Грязные волосы свисали тяжелыми гроздями черного винограда, талия изгибалась, как корпус белой гитары. Клэр взяла нить жемчуга и опустила ее на одеяло спиралью, но, когда пошевелилась, спираль съехала. Клэр попробовала опять, как девчонка, обрывающая ромашки, пока не получит нужный ответ.

— Если бы только у меня был ребенок!..

Эта струна звенела нечасто. Я прекрасно понимала, что была подменой, дублером. Имей она ребенка, я бы не понадобилась. Но о ребенке не могло быть и речи: она была такой худенькой, морила себя голодом, после еды шла в ванную и все выташнивала.

— Я как-то забеременела, еще в Йеле. Мне тогда и в голову не приходило, что это мой единственный ребенок.

Вдалеке выла газонокосилка. Я хотела сказать что-то ободряющее, а в голову ничего не лезло. Отлепила сердечко от спины. Ее худоба противоречила сказанному. Она так отощала, что уже влезала в мою одежду. Она и носила ее, пока я была в школе. Иногда я возвращалась домой, и некоторые вещи были еще теплыми и пахли «Дыханием времени». Я представляла ее в моих нарядах. Больше всего ей нравились клетчатая юбка и облегающая блузка. Она стояла перед зеркалом и воображала, что ей шестнадцать и до конца школы еще два года. Она отлично меня копировала, становясь неуклюжим подростком: сплетала ноги, так что стопа оказывалась за икрой; дергала плечами, заранее отмахиваясь от того, что собиралась сказать; подражала моей неуверенной улыбке, которая вспыхивала и через мгновение гасла. Примеряла меня, как одежду. Только нужна ей была не я, а ее шестнадцать лет.

Я смотрела в сад на длинные тени от кипарисов, пальму и ворсистый ковер травы. Если бы ей было шестнадцать, тогда что? Она не совершила бы ошибок? Выбрала бы получше? Или совсем не пришлось бы выбирать, и она навсегда осталась бы шестнадцатилетней? Она мерила одежду не того человека, я и близко не подходила на нужную ей роль. Она была слишком хрупкой для моей шкуры, ее бы раздавило давление воды при погружении.

В основном она вот так лежала, думая о Роне: когда он придет и есть ли у него другая. Рассуждала о плохой и хорошей ци, носила фамильные талисманы, доставшиеся от женщин, которые что-то в жизни делали, кем-то стали или хотя бы каждый день одевались, — женщин, которые никогда не целовали шестнадцатилетних приемных дочерей, потому что чувствовали себя ненастоящими, и не забрасывали сад, если для прополки слишком жарко.

Я хотела сказать, что нельзя играть с отчаянием. Отчаяние не гость, которого развлекают любимой музыкой и усаживают в лучшее кресло. Оно враг! Меня пугало, что Клэр так обнажает свои желания. По моему опыту, когда человеку что-то очень сильно нужно, у него это наверняка отнимут. Тут и без зеркал на крыше все ясно!

Рон вернулся, и я вздохнула с облегчением. Клэр приняла душ, убралась, наготовила гору еды и накрасила губы красной помадой. Поменяла Леонарда Коэна на джаз-бэнд Тедди Уилсона, мурлыкая вместе с ними блюз «Бейсин-стрит». По вечерам, а иногда и днем, они занимались любовью. Оба вели себя тихо, из-за закрытой двери доносился только приглушенный смех.

Как-то рано утром, когда Клэр еще спала, я услышала, что он разговаривает по телефону в гостиной. Говорил с женщиной, это я сразу почувствовала, — по особой улыбке, по тому, как он стоял в полосатых пижамных штанах и накручивал провод на гладкие пальцы. Засмеялся.

— Камбалу или треску. Не важно.

Завидев меня в дверях, вздрогнул. Кровь отлила от румяных щек и вернулась с новой силой. Провел рукой по шевелюре — седые волоски, пружиня, вскакивали. Поговорил еще про рейсы, гостиницы, нацарапал что-то на бумаге из открытого кейса. Я не шевелилась. Повесил трубку, поддернул штаны.

— Снимаем в Рейкьявике про лечебную силу горячих источников.

— Возьми с собой Клэр.

Он бросил бумагу в кейс.

— Я постоянно буду на работе, а Клэр в отеле сойдет с ума от болезненных фантазий, ты же ее знаешь. Это превратится в кошмар!

Я против воли согласилась. Уезжал ли он так часто из-за любовниц, чтобы отдохнуть от Клэр, или потому, что он действительно уставший муж, который зарабатывает деньги — что вряд ли, — но брать с собой Клэр, если не можешь уделять ей время, было бы катастрофой. Она не станет в одиночестве знакомиться с достопримечательностями. Просидит в гостинице и изведет себя мыслями о том, где он и с кем.

И все-таки я не дала ему сорваться с крючка. Он ее муж и за нее отвечает! Мне не понравилось, как он говорил по телефону с той женщиной в собственном доме Клэр. Представился полутемный ресторан и его гаденький сооблазняющий голос.

Я прислонилась к косяку, на случай, если он как ни в чем не бывало попытается удрать в спальню. Хотела втолковать, что он ей нужен и его долг здесь.

— Она сказала мне, какой способ самоубийства предпочитает.

Гладкость дала трещину. Он споткнулся, как человек на неровном тротуаре или актер, забывший текст. Провел рукой по волосам, выигрывая время.

— И какой?

— Отравиться газом.

Рон сел, закрыл глаза руками, гладкие пальцы сошлись над переносицей. Вдруг стало его жалко. Я только хотела привлечь внимание, показать, что он не может улететь и притвориться, что она в порядке. Не может все время бросать ее на меня.

— Она это серьезно?

В карих глазах читался страх.

Спрашивает меня? Это же он у нас умный! Он мужчина, который твердо стоит на земле, говорит, когда нам просыпаться и когда идти спать, какой канал смотреть и что думать про испытания ядерного оружия и реформу социальной системы. Это он надежно держит мир в гладких руках, как большой баскетбольный мяч. Я беспомощно уставилась на него, в ужасе, что он не знает, способна ли Клэр на самоубийство. Он же муж! А я кто? Приемный ребенок.

Из головы не шел образ Клэр с драгоценностями на теле и полным ртом жемчуга. Чем она пожертвовала, чтобы быть с Роном, как плакала ночами, обхватив себя руками и согнувшись пополам, словно человек с желудочными коликами! Нет, она по-прежнему ждет меня из школы. Она не захочет, чтобы я нашла ее труп.

— Она по тебе скучает.

— Скоро начнется летний перерыв на ТВ. Съездим куда-нибудь втроем. Подальше куда-нибудь. Поживем в палатке в Йеллоустоне. Как тебе?

Мы втроем, лошади, походы, костер, звезды. Ни телефона, ни факса, ни компьютера. Никаких вечеринок, встреч, друзей со сценариями. Рон в полном ее распоряжении. Заманчивая перспектива! Клэр не откажется.

— Ей бы понравилось, — произнесла я наконец, хотя и подумала, что не поверю, пока не увижу своими глазами. Рон — известный лжец.

— Тебе нелегко, я знаю.

Он положил руку мне на плечо, согревая его своей гладкой горячей кожей. На секунду я представила, как мы занимаемся любовью. Его голая грудь была так близко, что я могла бы погладить седые волоски и соски размером с монету в двадцать пять центов. Он приятно пах «Месье Живанши». Хрипловатый, не слишком низкий голос успокаивал. Но я вспомнила, что именно этот мужчина — источник всех бед, потому что не умеет любить Клэр. Он ей изменял, я это чувствовала. В его распоряжении был весь мир, а у Клэр — один только он. И все же мне приятны были его рука и взгляд. Я пыталась не реагировать на мужскую энергию, пижамные штаны и то, что наливалось в них силой. «Она молодая женщина», — сказал он Клэр. То была лишь часть игры, демонстрация его понимающей натуры. Наверняка трахает всех своих одиноких телекинетичек. Я отступила назад, рука соскользнула с плеча.

— Надеюсь, ты сдержишь слово!

Глава 20

В июне, верный своему обещанию, Рон снял в Орегоне коттедж без телефона и электричества. Даже компьютер оставил дома. В лесах Каскадных гор мы удили рыбу в доходящих до пояса резиновых сапогах. Он научил правильно закидывать спиннинг, доставать блестящую радужную форель из воды, точно разгадывая тайну. Клэр корпела над справочниками по орнитологии и растениям, выискивая названия, как если бы они вызывали предмет к жизни. Если что-то находила, радовалась, как будто собственноручно сотворила лугового жаворонка или курчавый папоротник. Иногда мы сидели посреди большого луга, каждый у своего дерева, и Рон играл на гармонике ковбойские песни вроде «Долины Ред-Ривер» и «Желтой розы Техаса».

Я вспоминала мать в Амстердаме, когда она пела ковбойскую балладу и объясняла, что телята остались без матери. «То ваша беда, а я здесь ни при чем». Рон был из Нью-Йорка, и я гадала, где он выучил такие песни. Наверно, по телевизору слышал. Я видела, как он смотрел на меня, когда я рисовала у реки, но никак его не поощряла. Без него я прожить могла, без Клэр — нет.

В дождь они с Клэр ходили по выстеленным сосновыми иглами тропам и папоротникам, которые пахли как лакрица. Вечерами играли в «монополию», «эрудит», «блек-джек» и шарады. Клэр с Роном разыгрывали сцены из «Трамвая „Желание“» и «Пикника». Теперь я поняла, как было, когда они только познакомились, как он ею восхищался. Вот что ей нужно было вспомнить — время, когда он ее хотел!

Я никогда прежде не проводила с Роном столько времени, и меня начали раздражать его командирские замашки. Когда он вставал, будил нас с Клэр. А если первыми вставали мы, то ходили на цыпочках, чтобы не дай бог его не потревожить. «Мир мужчин». Задевало, что именно он решал, удить ли рыбу, идти в поход или ехать на побережье. Рон говорил, пора ли в магазин или можно денек подождать, надевать дождевик или обойтись свитерами, покупать ли дрова… Я выросла без отца и теперь этому радовалась.

Клэр поздоровела и порозовела, больше не выташнивала еду. Она готовила ведра супа в большой чугунной кастрюле, а Рон жарил на огне рыбу. По утрам ели блинчики или бекон с яичницей. Рон улыбался, хрустя полосками бекона. «Чистый яд! И порции такие маленькие!» Они часто повторяли эту шутку. На обед в рюкзаках были толстенные бутерброды, ветчина, салями, помидоры и копченый сыр.

Клэр жаловалась, что не влезает в джинсы, а Рон обнимал ее за бедра и норовил в шутку укусить.

— Мне нравится, когда ты толстая, большая! Как на картинах Рубенса.

— Врешь! — смеялась она, шлепая его по руке.

Я рыбачила в Маккензи. На поверхности воды играло солнце, между тенями от деревьев уходила в глубину рыба. Вверх по течению Рон размахнулся и забросил спиннинг, но мне было все равно, поймает он или нет. Клэр ходила вдоль берега и напевала под нос текучим сопрано «О Шенандоа, тебя я слышу». Она собирала цветы и засушивала их в домике между листами картона. Я чувствовала себя здесь как дома. Тишина, оттенки зелени под гулким небом в рамке длинных пальцев сосен и калифорнийских пихт. В таком небе без удивления заметишь драконов и ангелов. Как окно в портрете кардинала эпохи Возрождения. Музыка бегущей воды и смолистый запах хвои.

Я стояла спиной к теплому солнцу, уставившись в темное окно — свою тень на воде. Было видно дно с камушками и рыба, идущая к наживке.

Внезапно катушка зазвенела и леска натянулась. Я вздрогнула.

— Клюет! — закричала я Рону. — Что делать?

— Пока не тяни, пусть успокоится!

Катушка перестала крутиться.

— Тяни на себя!

Я стала мотать, чувствуя вес рыбины. Или она такая сильная, или течением сносит. Я уперлась пятками в землю и смотрела, как длинная ручка выгибается дугой. Вдруг леска обмякла.

— Сорвалась!

— Мотай! — завопил Рон, осторожно двигаясь по реке в мою сторону с сетью в руках. — Идет сюда!

Я мотала как сумасшедшая. Повело в другую сторону, вверх по течению. Я затаила дыхание. Кто бы подумал, что от рыбалки такая радость! Прийти с пустыми руками и поймать что-то живое!

— Отпускай!

Я ослабила леску. Рыбина уходила вверх по течению. Я взвизгнула и захохотала, угодив ногой в яму — в сапоги хлынула ледяная вода. Рон подхватил меня, чтобы не упала.

— Хочешь, я вытащу? — потянулся к моему спиннингу.

— Нет!

Это моя рыба, и никто ее у меня не отнимет! Было ощущение, что я поймала ее на собственную плоть и леску из одежды.

Клэр села на берегу, подтянув колени к груди.

— Осторожно! — сказала она.

Рыба сделала еще три маневра, и Рон решил, что она достаточно обессилела.

— Тяни!

От напряжения ныла рука. Но когда рыба выскочила из воды, блестя, точно жидкое серебро, сердце в груди радостно подпрыгнуло. Рыба дико билась.

— Держи, держи! — Рон спешил на помощь с сетью.

Я бы не упустила эту рыбу, даже если бы она протянула меня до самого океана. У меня уже достаточно выскользнуло из рук.

Мы вместе пошли к берегу. Рон вскарабкался, держа в сети гигантскую рыбу, больше полуметра длиной.

— Такая живая… — произнесла Клэр. — Брось ее в воду, Астрид!

— С ума сошла? Это же ее первый улов!.. Грохни по голове. — Рон протянул молоток.

Рыбина шлепала по траве, норовя прыгнуть обратно в воду.

— Скорее, упустишь!

— Астрид, нет. — Клэр смотрела на меня нежнейшим цветочным взглядом.

Я схватила молоток и с размаху ударила. Клэр отвернулась. Я знала, о чем она думает: что я встала на сторону Рона и жестокого мира. Но мне нужна была эта рыба. Я вынула крючок и подняла вверх, Рон сфотографировал. Клэр не разговаривала со мной весь вечер, а я, как настоящий ребенок, не хотела чувствовать себя виноватой.

Я очень расстроилась, когда мы вернулись в Лос-Анджелес. Клэр снова делила Рона с телефоном, факсом и толпой народа. Дом трещал по швам от проектов, вариантов, рабочих сценариев и заметок в «Вэрайети». Друзья Рона не знали, о чем со мной говорить. Женщины игнорировали, а мужчины слишком интересовались, подходили чересчур близко, прислонялись к двери, делали комплименты и спрашивали, не хочу ли я попробоваться в кино.

Я держалась рядом с Клэр. Меня смущало, что она прислуживает этим равнодушным незнакомцам, охлаждает для них белое вино, готовит песто, в который раз едет в «Шале Гурме». Рон просил не беспокоиться, мол, они закажут пиццу, но Клэр заявила, что не позволит гостям есть из картонных коробок. Она не поняла! Они вовсе не считали себя ее гостями. Для них она была просто женой, безработной актрисой, прислугой. В то лето вокруг вилось слишком много хорошеньких женщин в открытых летних платьях и саронгах с бикини. Клэр мучительно гадала, которая из них — Цирцея мужа.

Кончилось тем, что она села на антидепрессанты и перевозбудилась. Чтобы успокоиться, начала пить. Сыпала несмешными шутками и этим бесила Рона. Путала строчки в анекдотах. Звук не совпадал с картинкой, как в плохо дублированном фильме.

В сентябре, среди ветров и пепла, я пошла в двенадцатый класс, а Рон вернулся на ТВ. Клэр не знала, что делать в доме без мужа. Она драила полы, мыла окна, переставляла мебель. Однажды отдала всю свою одежду в благотворительный магазин. Без успокоительных мучилась бессонницей, сортировала газетные вырезки и протирала пыль с корешков книг. Страдала мигренями и думала, что телефон прослушивается. Клялась, что перед тем, как вешает трубку, там что-то щелкает. Дала послушать мне и спросила, сверкая темными глазами:

— Ну правда ведь?

— Возможно, — ответила я, не желая бросать ее одну в темноте этой ночи. — Не уверена…

В октябре жара сменилась голубой осенней дымкой, оранжевые ладони платанов сверкали на фоне матовых белых стволов, холмы окрасились багрянцем и позолотой. Однажды я вернулась из школы и обнаружила, что Клэр у себя в комнате смотрится в зеркало. В руке застыла серебряная щетка для волос.

— У меня несимметричное лицо. Ты замечала? Нос скошен набок. — Она повернула голову, оглядела профиль, надула щеки и надавила на якобы кривой нос. — Ненавижу острые носы! У твоей матери нос как у Гарбо. Обращала внимание? Если бы я делала пластическую операцию, хотела бы такой же.

Клэр говорила не про нос. Она просто устала от своего отражения, которое напоминало о неудачах. Чего-то в нем не хватало, только она неправильно понимала, чего именно. Психовала, что редеют волосы, жаловалась, что скоро станет похожа на Эдгара По. Ее испуганный взгляд увеличивал неидеальные уши, уменьшал тонкие губы.

— Мелкие зубы — к несчастью. — Она оскалилась. — К ранней смерти.

Ее зубы были как ячменные зерна, блестящие, жемчужные. А вот глаза все больше западали. Уже почти не видны были веки, выпирали кости. Как бронзовая голова из-под безжалостной руки Родена.

С наступлением декабря Клэр приободрилась. Она обожала праздники и теперь обложилась журналами о том, как празднуют Рождество в Англии, Париже и у индейцев в Таосе, Нью-Мексико. Хотела сделать все то же самое.

— Устроим идеальное Рождество!

Мы скрепили проволокой венок из эвкалипта и гранатов, которые окунули в горячий воск. Она купила коробки рождественских открыток на мягкой бумаге с кружевами и золотыми звездами. Включила радиостанцию классической музыки, где крутили «Лебединое озеро». Мы сделали гирлянды из крошечных перцев чили, утыкали мандарины гвоздикой и связали их бархатом коньячного цвета. Она отвезла меня в Беверли-Хиллз и выбрала в «Джессике Макклинток» красное бархатное платье с белым кружевным воротником и манжетами. «Подходит идеально!»

Слово «идеально» меня испугало. Желать «идеального» всегда опасно.

Рон приехал домой, на работу ему было только после Нового года. Она хотела вместе купить елку, как настоящая семья. По дороге объяснила, что нужна симметричная, с мягкими иголками, минимум метр восемьдесят. Трое продавцов развязали несколько десятков елей и сдались.

— Не понимаю! — бурчал Рон. — Иисус вырос в Вифлееме, в пустыне. Надо купить оливковое дерево или финиковую пальму. Или чертов иерусалимский артишок!

Я прошлась вдоль искусственных елок. Тут были белые, как от химического крахмального снегопада, золотые, розовые, красные и даже метровая черная, словно обгоревшая. Я гадала, кому захочется черную. Кому-нибудь да захочется, людским странностям нет предела. Кто-то возьмет ради смеха и отпразднует задним числом Хэллоуин с пластмассовыми черепами и крошечными гильотинами. Кто-то выразит так на Рождество свои политические взгляды. А кто-то купит, чтобы напугать детей.

Запах хвои напомнил Орегон. Вернуться бы туда прямо сейчас! Тихий дождь, наш домик, дровяная плита… Клэр меж тем трепыхалась над деревом почти идеальным, если не считать небольшой проплешины. Я заверила, что если повернуть этим боком к стене, никто не заметит.

— Не в этом дело! Если что-то не так, нельзя просто повернуть проблему к стене!

Я понимала, о чем она, и все равно убедила взять.

Дома Клэр давала указания Рону, как вешать электрическую гирлянду. Сначала хотела свечи, но Рон решительно запретил. Мы оборачивали ель нитями чили и попкорна, а Рон смотрел решающий футбольный матч, Мексика против Аргентины. Отказался выключить телевизор, чтобы Клэр поставила рождественские гимны, и насилу оторвался от экрана надеть на верхушку золотого ангелочка. «Мир мужчин».

Клэр выключила свет, и мы сидели и смотрели в темноте на елку, пока Мексика громила Южную Америку.

Утром накануне Рождества Рону позвонили, что в Сент-Луисе явила себя Дева Мария и надо снимать сюжет. Они сильно поругались. Клэр заперлась в комнате. Я со знанием дела натирала на кухне серебро. Намечался ужин со скатертью и хрустальными бокалами. На мне было новое рождественское платье. Клэр нафаршировала гуся и купила в «Шале Гурме» настоящий английский трайфл. Нас ждали билеты на полночный концерт в Голливуд-боул, «Мессию» Генделя.

На концерт не пошли. Я ела бутерброды с ветчиной и смотрела «Эта прекрасная жизнь». Клэр вышла в клетчатом халате, который еще до наступления Рождества подарил ей Рон, и выбросила гуся в помойку. Потом заливала в себя один за другим бокалы хереса и смотрела со мной телевизор, то и дело принимаясь лить слезы. Я тоже за компанию с ней пропустила стаканчик приторной жидкости. Не хуже сиропа от кашля. В конце концов она выпила пару таблеток снотворного и отключилась на диване. Храпела, как газонокосилка в высокой траве.

Она проспала все рождественское утро и проснулась в полдень с жуткой головной болью. Мы не говорили о Роне. Она не притронулась к его подаркам. Я получила настоящий вязаный ирландский свитер, новые акриловые краски, большой альбом японской гравюры и шелковую пижаму, которая подошла бы Мирне Лой в «Тонком человеке».

Мой подарок по сравнению с приготовленными для нее дарами Рона был совсем скромным.

— Давай, открой что-нибудь!

— Я ничего не хочу, — отозвалась она из-под смоченного уксусом полотенца.

— Я сама сделала…

Она сбросила полотенце и, несмотря на боль в висках, сорвала ленту и развернула оберточную бумагу, которую я собственноручно раскрасила под мрамор. Внутри был ее портрет в круглой деревянной раме. Она заплакала, бросилась в ванную. Ее стошнило. Я взяла угольный портрет и провела рукой по круглому лбу, изящным скулам, острому подбородку, дугам бровей.

— Клэр! — позвала я сквозь дверь.

Шумела вода. Я попробовала ручку. Не заперто. Она сидела на краю ванны в красном клетчатом халате, бледная, как зима, смотрела в сторону окна и прижимала руку ко рту. Моргала, прогоняя слезы, и избегала моего взгляда. Она как будто переломилась посередине и обхватила рукой талию, чтобы не распасться на части.

Я растерялась. Смотрела на розовато-оранжевые плитки, считала блестящие квадраты. Двадцать четыре от ванны до обогревателя. Тридцать от двери до раковины. Бордюр цвета вишневых капель от кашля с выпуклым узором. На матовой ширме ванны склонял голову лебедь.

— Мне нельзя пить… — Она набирала пригоршнями воду и полоскала рот над раковиной. — Только хуже становится. — Вытерлась полотенцем, коснулась моей руки. — Испортила тебе Рождество!

Я уложила ее на диван, смешала палитру и закрасила лист плотной бумаги черным и красным. Нарисовала языки пламени, как на обратной стороне пластинки Леонарда Коэна. Женский голос по радио пел «Аве Мария».

— Что значит «аве»?

— Птица.

Голос женщины превратился в усталую птицу на горячем ветру, черную птицу посреди пламени.

Когда Рон вернулся из Нового Орлеана, Клэр не встала с дивана. Не убралась, не пошла в магазин, не приготовила обед, не сменила простыни, не накрасила губы и не попробовала все исправить. Она лежала в красном халате и весь день то и дело отхлебывала херес. Ела тосты с корицей, оставляя корки, и слушала оперу. Вот чего она жаждала — истерической любви и неизбежного предательства! Все женщины там в конце концов закалывали себя, пили яд или умирали от укуса змеи.

— Бога ради, оденься хотя бы! — не выдержал Рон. — Астрид смотрит.

Было неприятно, что он меня впутывает. Сказал бы просто: «Я тебя люблю, я беспокоюсь. Давай сходим к врачу».

— Астрид, я тебя смущаю?

Трезвая она никогда бы не задала такой неловкий вопрос.

— Нет, — ответила я, хотя на самом деле смущалась, когда меня футболили туда-сюда, как гарнир за обедом.

— Я ее не смущаю.

— Ну а меня смущаешь!

Клэр кивнула и отхлебнула из бутылки, опираясь головой на подлокотник. Наставительно подняла тонкий палец в мигающем свете гирлянды:

— Наконец-то мы дошли до сути. Скажи мне, Рон, я всегда тебя смущала или это началось недавно?

Пьяная, она забавно произносила слова и поджимала губы, как Сэнди Деннис в «Кто боится Вирджинии Вулф».

В проигрывателе женщина, перед тем как себя укокошить, запела сопрано финальную арию то ли из «Мадам Баттерфляй», то ли из «Аиды». Клэр прикрыла глаза, растворяясь в музыке. Рон остановил компакт-диск.

— Мне надо было уехать, Клэр, это моя работа. — Он стоял над ней, протягивая руки ладонями вверх, как оперный певец. — Прости, что получилось в Рождество, но история-то рождественская. Я не мог подождать до февраля!

— Это твоя работа, — повторила она безжизненным голосом, который я терпеть не могла.

Он вытянул вперед гладкий и чистый указательный палец:

— Не начинай!

Хотелось, чтобы она укусила этот палец, сломала! Клэр, однако, молча допила остатки, аккуратно поставила стакан и свернулась под мохеровым пледом. Она все время мерзла.

— Она ездила с тобой? Блондинка твоя, телка. Как там ее? Синди, Кимми…

— Ах вот ты о чем… — Он отвернулся, стал подбирать грязные салфетки, пустые стаканы, кухонное полотенце, миску.

Я не помогала. Сидела на диване с Клэр, мечтая, чтобы он оставил нас в покое.

— Господи, я устал от твоей паранойи! Надо на самом деле кого-нибудь завести, чтобы была почва для ревности. Тогда, по крайней мере, кроме всего этого дерьма, получу и удовольствие!

Клэр смотрела на него из-под тяжелых, красных от слез век.

— А вот она тебя не смущает! С ней тебе путаться не стыдно!

Он наклонился за ее пустым стаканом:

— Опять двадцать пять…

Не успела я моргнуть глазом, как Клэр вскочила и отвесила ему оплеуху. Я порадовалась: давно пора! Но вместо того чтобы все ему высказать, она рухнула на диван, бессильно уронила руки на колени и зарыдала, икая. Вся энергия ушла на пощечину. Она вызывала у меня и жалость, и отвращение.

— Оставь нас, — попросил Рон.

Я посмотрела на Клэр, хочет ли она, чтобы я присутствовала в качестве свидетеля. Она рыдала, закрыв лицо руками.

— Пожалуйста! — повторил он настойчивее.

Я пошла к себе и, когда они заговорили, тихонько приоткрыла дверь.

— Ты обещала! Если возьмем ребенка…

— Я ничего не могу поделать…

— Мы так не договаривались. Значит, ей нужно уйти.

Я навострила уши. Почему она молчит? Рон загородил ее спиной. Я представила пьяное, опухшее лицо в пятнах. Что в ее глазах? Ненависть? Мольба? Замешательство? Ждала, что она встанет на мою защиту. Тишина…

— Не получилось, — продолжал он.

Меня поразило даже не то, что он хочет отослать меня обратно, как щенка, которого взяли из приюта, а теперь он роет двор и портит ковры, — поразил его рассудительный тон, участливый и отстраненный, как у врача. Голос говорил, что поступить так разумнее всего. Не получилось.

— Может, это у тебя не получилось? — Она потянулась за хересом.

Он ударил ее по руке, бутылка покатилась по сосновому полу.

— Терпеть не могу твои позы! Кто ты теперь, оскорбленная хранительница очага? Господи, она за тобой ухаживает! Предполагалось наоборот!

Ложь, именно так и предполагалось. Он взял меня, чтобы я о ней заботилась, приглядывала, составляла ей компанию, когда он в отъезде. Почему она это не скажет? Не умеет давать отпор.

— Ты не можешь ее забрать! Куда она пойдет?

Вот и вся защита.

Неправильный вопрос, Клэр.

— Найдется куда. Лучше на себя посмотри, ты же совсем расклеилась! Опять. Обещала, и вот, пожалуйста! И я должен все бросать и снова приводить тебя в чувство. Предупреждаю: если так, то тебе тоже придется от чего-то отказаться!

Все тот же рассудительный голос. Свалил на нее вину.

— Ты все отбираешь! — рыдала она. — Все!

Он отвернулся, и стало видно отвращение на его лице.

— До чего же ты скверная актриса, я и забыл.

Он исчез из поля зрения, и я наконец увидела Клэр. Она заткнула уши и, поджав колени к подбородку, раскачивалась взад-вперед.

— Почему ты все всегда забираешь?! Зачем?!

— Не торопись, подумай хорошенько.

Послышались его шаги по коридору, я только-только успела прикрыть дверь.

Снова выглянула. Клэр лежала на диване, натянув на голову мохеровый плед, и стонала.

Я закрыла дверь и беспомощно опустилась на кровать. Опять моя мать во все лезет! Зачем они это сделали? Я заботилась о Клэр почти два года! Выслушивала секреты, волновалась за нее, соглашалась на странности, успокаивала страхи, пока он гонялся за полтергейстом и видениями Девы Марии! Как он может теперь меня отослать?! Я открыла дверь, решив сказать ему, что так нельзя, но он появился из спальни со спортивной сумкой и кейсом и мерным шагом прошел в гостиную. Наши взгляды встретились, и его веки опустились, словно закрывающиеся стальные двери.

Казалось, что побледнеть еще больше невозможно, но, увидев Рона с сумками, Клэр стала белой как полотно. Сползла с дивана, уронила плед на пол. Из-под перекрученного халата выглядывало белье.

— Не уходи! — схватила его за вельветовую куртку. — Я люблю тебя!

Рон сделал глубокий вдох, и на секунду я решила, что он передумает, но брови снова нахмурились, и он вырвался из ее рук:

— Реши этот вопрос.

— Пожалуйста, Рон! — Она снова хотела его схватить, но пьяно промахнулась и упала на колени. — Пожалуйста…

Я вернулась к себе и бросилась на кровать. Невыносимо было смотреть, как она ползет за ним, хватает за ноги, умоляет, бредет к двери в распахнутом красном халате. Она плакала и на улице, обещала исправиться, обещала все на свете. Хлопнула дверца, завелся мотор, «Альфа Ромео» с визгом выехал на дорогу, а она все умоляла. Я представила, как миссис Кромак подсматривает из-за бледно-голубых занавесок, как мистер Леви изумленно поглядывает из-под полей хасидской шляпы.

Клэр вернулась в дом, подошла к моей двери, позвала. Я накрыла голову подушкой, думая: «Тряпка! Предательница! Готова отказаться от меня ради него, готова на все, лишь бы его не потерять! Как мать с Барри».

— Астрид, прошу тебя!

Я не слушала.

Со мной такое никогда не приключится!

В конце концов она ушла к себе и закрылась. Я ненавидела ее за то, что она перед ним пресмыкается, и себя — за это чувство брезгливости, за то, что хорошо понимала Рона. Я лежала на постели, ненавидя всех нас, и слушала, как она плачет. Всю последнюю неделю она только этим и занималась. «Двадцать семь синонимов слова „слезы“».

Леонард Коэн вопрошал, слышала ли она, как поет ее хозяин. Невыносимый вопрос повторялся снова и снова. Хотелось запечатать себя, пока еще оставалось что-то, что я не отдала Клэр. Надо отступить назад, иначе меня разорвет, как шарф, попавший в дверцу автомобиля.

До чего я презирала ее слабость! Она вызывала отвращение, как и предсказывала мать. Я бы боролась, но Клэр не могла за себя постоять, а я не могла спасти нас обеих. На столе стояла фотография того лета: счастливая Астрид с радужной форелью. Рон вставил ее в рамочку. Надо было сразу понять, что долго счастье не продлится. Ничто не длится долго. Никак не усвою эту истину! «Пакуй чемоданы», — сказала мать. А ведь остается всего год в школе, и впереди уже маячит колледж…

Тут я вспомнила, как Клэр водила меня в Калифорнийский институт искусств и даже взяла бланк заявления, как уговорила пойти в класс с углубленным изучением, помогала с домашними заданиями, каждый вторник возила в музей. Если у меня вообще есть будущее, то только благодаря ей. Потом я снова увидела, как она ползет, умоляет, и опять почувствовала отвращение. Помоги мне, Астрид, собери осколки, Астрид! Каким образом? Надо признать правду: я слишком на нее рассчитывала.

Немного почитала про Кандинского, попробовала применить его технику, делая мазки тяжелее к краю полотна. Старалась не слушать бесконечного Леонарда Коэна. Она, наверное, заснула. Пусть проспится.

Рисовала до темноты, потом включила свет и крутанула дурацкую пирамиду над столом, на которую ее сагитировала мать. Закрывая книгу про Кандинского, невольно прочитала: «Астрид от Клэр. С любовью».

Меня словно током ударило, детская обида погасла. Если у меня было что-то хорошее — только благодаря Клэр. Если я хоть на секунду признавала в себе какую-то ценность — потому, что она меня в этом убедила. Если вообще думала о будущем — потому, что она в него верила. Клэр подарила мне целый мир! Сейчас она во мне нуждается, и что я делаю? Поднимаю окна, запасаюсь едой и разматываю колючую проволоку…

Я пошла к ней и позвала у двери:

— Клэр!

Попробовала ручку. Заперто. Раньше она запиралась только для секса. Постучала.

— Клэр, ты как?

В ответ что-то неразборчивое.

— Клэр, открой!

Подергала ручку и тут расслышала:

— Прости. Прости, пожалуйста. Ради бога, прости меня!

— Клэр, открой, надо поговорить.

— Уходи, Астрид.

Голос был до неузнаваемости пьяным. Я удивилась. По моим расчетам, она должна была либо уже протрезветь, либо вырубиться.

— Послушай моего совета: держись подальше от конченых людей!

Из-за двери донеслись неясные сухие всхлипы, похожие на смех или рвотные позывы.

Я хотела сказать, что она не конченая, просто черная полоса, — и не смогла. Она сама знала, что с ней что-то очень не так, внутри не так. Как темное пятнышко в крупном бриллианте. Я должна была вдохнуть в это пятнышко жизнь. Не получилось. Она разыщет Рона, дозвонится ему и скажет: «Ты был прав, отсылай ее обратно. Я не могу жить без тебя».

— Ты не можешь отправить меня назад!

— Твоя мать права, — отозвалась она, с трудом ворочая языком. — Я идиотка. Самой от себя тошно!

Мать. Снова она все портит! Я отправляла обратно в тюрьму все письма, которые мне попадались, но, видимо, были и другие.

Я опустилась на пол, как жертва автокатастрофы, которая придерживает рукой вываливающиеся внутренности. Захотелось уйти к себе, завалиться на постель, под чистые простыни, и заснуть. Я сопротивлялась этому порыву, придумывая, что бы такое еще сказать:

— Она тебя совсем не знает!

Скрипнула кровать. Клэр шатаясь подошла к двери.

— Он не вернется, Астрид.

Она стояла совсем рядом. Потом, судя по голосу, села и прошептала в щель:

— Подаст на развод…

Хорошо бы. Тогда у нее, у нас обеих, появит шанс выжить — потихоньку, безо всякого Рона, который гоняется за страхами, торгует надеждой, бросает жену на Рождество и возвращается домой, как раз когда она начинает привыкать без него. Да, хорошо бы. Не нужно будет притворяться, затаив дыхание, подслушивать, с кем он говорит по телефону.

— Ты же знаешь, Клэр, это не конец света.

Она пьяно засмеялась:

— Семнадцать лет! Ну расскажи мне, девочка, что же тогда конец?

Я вела ногтем по замысловатому рисунку деревянной двери. Чуть не ответила: «Когда у матери пожизненный срок, а единственный человек, которого любишь, слетел с катушек. Когда в лучшем за всю твою жизнь доме обсуждают, не отправить ли тебя обратно».

С другой стороны, я не хотела быть как Клэр. Предпочитала оставаться собой, даже с матерью, которая в бессильной ярости томится в тюрьме. Все лучше, чем бояться грабителей и насильников, верить, что мелкие зубы — к несчастью, что глаза несимметричные, и нельзя убивать рыбу, гадать, любит ли муж, любил ли вообще или принимал за кого-то другого, а притворяться больше нет сил…

Хотелось прижать Клэр к груди, но что-то внутри меня ее отталкивало. Я напоминала себе, что это Клэр, она меня любит. Только вот она не могла сама о себе позаботиться, и меня уносило прочь. Она тянулась к моей руке, хотела войти. А я сомневалась, что смогу опять ее спасать. Лабиринт рисунка на двери закончился тупиком, павлиньим глазом.

— Мать сказала бы, что самое худшее — потерять самоуважение.

Снова слезы. Ее резкая, болезненная икота отдавалась у меня в горле. Она заколотила по двери кулаком, а может, головой. Терпеть это не было сил, пришлось снова лгать:

— Ты же знаешь, Клэр, он вернется! Он тебя любит!

Плевать, вернется или нет! Он хотел отправить меня обратно, и за это пусть разобьет вдребезги свой классический «Альфа Ромео» цвета собственной седины!

— Если бы я знала, что такое самоуважение, то, может, смогла бы судить, потеряла я его или нет, — донесся ее голос.

Страшно хотелось спать, глаза слипались. Я прислонилась головой к двери. В гостиной мигала гирлянда, по неоткрытым подаркам рассыпались иголки.

— Хочешь есть?

Она ничего не хотела.

— Возьму себе что-нибудь и мигом вернусь.

Я приготовила бутерброд с ветчиной. Под ногами хрустела хвоя. Бутылка хереса исчезла. Наверно, она прихватила ее с собой. Ожидается похмелье века! Подаренный портрет стоял на кофейном столике. Я отнесла его к себе. Посмотрела в ее глубокие глаза, почти услышала, как она спрашивает: «Что ты будешь, круассан или бриошь?.. Куда бы ты хотела поехать?» Провела пальцем по высокому округлому лбу, как у готической Мадонны. Вернулась к ее двери, постучала.

— Клэр, открой!

Она перевернулась, скрипнули пружины кровати. Встать было трудно. Три спотыкающихся шага к двери. Возня с замком. Я вошла, и она рухнула обратно на постель, все в том же красном халате. Копошилась, как крот, натягивая одеяло. Слава богу, больше не плакала и вот-вот должна была заснуть. Я выключила Леонарда Коэна.

— Так холодно… — пробормотала она. — Ляг со мной!

Я залезла, как была, в одежде. Она прижала холодные ступни к моим ногам, положила голову мне на плечо. Простыни пахли хересом, немытыми волосами и «Дыханием времени».

— Не уходи. Обещаешь? Побудь со мной…

Уснула. Я взяла ее холодные ладони, прижалась головой к ее лбу. Смотрела на нее в свете ночника, который теперь горел круглосуточно. Из открытого рта вырывался громкий храп. Я сказала себе, что все уладится. Рон или вернется, или нет, а мы будем по-прежнему жить вместе. Он меня не отошлет. Просто ему неприятно видеть ее в таком состоянии. Если она не станет это демонстрировать, его все устроит. Ему нужно хорошее шоу.

Глава 21

Когда я осторожно встала и пошла в кухню, Клэр еще спала. Я насыпала себе хлопьев. Стояло яркое, тихое, прозрачное, как хрусталь, утро. Хорошо, что Рон уехал. Будь он здесь, уже трезвонил бы телефон, гудела кофемолка и Клэр с рисованной улыбкой готовила бы завтрак. Я решила пока не снимать шелковую пижаму. Достала новые краски и порисовала свет на деревянном полу, желтые пятна, ползущие по занавескам. Я любила такие дни. Вспомнилось, как играла в детстве, пока мать спала. Сидела с корзиной для белья на голове, глядя на квадратики солнца. Отчетливо помнила, как солнце грело руку.

Немного погодя проверила Клэр в душной темной комнате с опущенными жалюзи и окнами на запад. Она спала и больше не храпела. Рука откинута на подушку. Рот открыт.

— Клэр…

Наклонилась к самому лицу. Пахло хересом и металлом. Она не шевелилась. Я тихонько потрясла ее за плечо.

— Клэр!

Она не реагировала. Волосы у меня на руках и шее встали дыбом — не слышно дыхания…

— Клэр! — Я снова потрясла ее, и голова замоталась, как у жирафа Оуэна. — Клэр, проснись! — Я приподняла ее за плечи. — Клэр!! — закричала я, надеясь, что она откроет глаза, заслонится рукой от света и попросит не шуметь. Это невозможно, она шутит, притворяется! — Клэр!!! — завопила я в спящее лицо, нажимая руками на грудь и стараясь уловить дыхание. Его не было.

Пошарила на тумбочке, на полу. С другой стороны кровати валялись таблетки и пустая бутылка из-под хереса. Вот, значит, что упало, когда мы говорили через дверь. Из открытого пузырька высыпались маленькие розовые таблетки. «Буталан. Снотворное. Несовместимо с алкоголем. Не работать с техникой».

Мои крики становились все отчаяннее. Хотелось швырнуть что-то в заплывший безобразный глаз Бога. Я бросила коробку с салфетками, медный колокольчик, сшибла на пол ночник, вытащила из-под кровати коробку с магнитом и швырнула через всю комнату. Посыпались полароидные снимки, ключи, ручки и кусачки Рона. Ради чего?! Я содрала жалюзи, и комнату залило светом. Схватила туфлю у изножья кровати и разбила каблуком стекло, порезав руку и не заметив. С размаху запустила серебряной щеткой для волос в круглое зеркало. Расколотила о спинку кровати трубку телефона, оставив зазубрины в мягкой сосне.

Обессилела, но все еще казалось мало. Села на кровать, прижала ее холодную руку к своей горячей мокрой щеке, стараясь согреть, убрала с лица темные волосы.

Если бы я только знала, Клэр! Моя прекрасная глупенькая Клэр!.. Положила голову на ее неподвижную грудь и вдыхала несуществующее дыхание. Она была такая бледная, холодная. Я подняла ледяные, слегка шершавые руки. На пальце болталось обручальное кольцо. Горячими губами поцеловала линии на ладонях. Как она о них беспокоилась! Одна начиналась у края и пересекала линию жизни. Клэр говорила, это означает смерть от несчастного случая. Я потерла линию большим пальцем, скользким от слез.

Несчастный случай… Мысль была почти невыносимой, но вполне реальной. Может, она и не собиралась кончать с собой. Даже голову не помыла. Она бы подготовилась, все сделала бы идеально. Оставила бы записку с указанием двух, а то и пяти причин. Наверное, просто хотела уснуть…

Я засмеялась ядовитым, как белладонна, смехом. Да, может, и несчастный случай! А что в этой жизни не несчастный случай? Что и кто?

Подняла полупустой квадратный флакон с таблетками. Бутабарбитал натрия, сто миллиграмм. Они словно светились у меня в руке. Самое худшее непременно случается. Почему я все время это забываю! Теперь я видела, что это не просто бутылочка, а дверь: залазишь в круглое горлышко и выходишь с другой стороны. Можно сбежать, задуть свечи.

Заглянула в пузырек с розовыми таблетками. Принимать надо медленно, не как в кино, где глотают горстями — стошнит, и все. Надо выпить одну, подождать несколько минут, потом следущую. Разбавить хересом. Через пару часов вырубишься, и конец.

В доме стояла тишина. Тикали часы на тумбочке. По улице проехала машина. В разбитые двери лился свежий воздух и яркий утренний свет. Клэр лежала с открытым ртом на цветастой подушке. Я потерлась щекой о шерсть халата, который она не снимала несколько дней. Господи, как я ненавидела этот халат, его вишнево-красные клетки! Слишком яркий. Рон так никогда ничего про нее и не понял!

Закрыла пузырек и бросила на кровать. Прежде всего надо снять этот халат. Самое малое, что я могу для нее сделать! Откинула простынь. Халат перекрутился и сбился. Развязала пояс и высвободила тело в розовом белье. Какая она худая, какая легкая! Видно каждое ребро, как у Христа! Аккуратно опустила. Смотреть было почти невыносимо. Нашла в комоде розовато-лиловый свитер из ангоры. Приглушенный цвет и пушистая шерсть шли ей гораздо больше. Зарылась в него лицом, промокнула слезы. С трудом посадила Клэр, прислонила к себе. Голова кружилась от запаха духов и волос. Кое-как натянула мягкий свитер на голову, опустила на острые лопатки, продела в рукава руки. Уткнулась ей в шею, сидела и обнимала.

Уложила на подушке, как сказочную принцессу в хрустальном гробу. Нужно разбудить поцелуем. Не получилось. Я закрыла ей рот, расправила простыни и одеяло, нашла среди осколков серебряную щетку и расчесала ей волосы, как раньше. Это успокаивало. Она даже не попрощалась… Когда забирали мать, та тоже не обернулась.

Я знала, что надо звонить Рону, но решила побыть с ней наедине еще хотя бы немного. Когда приедет Рон, окончательно ее потеряю. А он ее совсем не знает. Подождет, сукин сын!

Мучила мысль, что когда она ушла, я была рядом. Если бы только я проснулась! Если бы догадалась! Мать всегда ругала меня за отсутствие воображения. Клэр звала меня, а я не вышла, даже дверь не открыла! Сказала, что хуже всего — потерять самоуважение. Как я могла?! Господи, это совсем не самое худшее, далеко не самое…

В саду, в лучах яркого зимнего солнца, некошеная трава горела яркой зеленью. Китайский вяз плакал, как ива. Луковичные отцвели, зато розы буйствовали: галлюциногенно-красный «Мистер Линкольн» и бледно-румяная «Пристина». Землю устилали красно-белые лепестки. Комната пропахла «Дыханием времени» из разбитого флакона. Я подняла пробку, матовый хрусталь с голубками. Подходящее украшение для могильного камня!

В письменном столе нашелся альбом сухих цветов — трофеев из наших летних походов вдоль Маккензи. Какая она была счастливая в китайской шляпе, завязанной под подбородком, и с холщовой сумкой, полной неожиданных находок! Все они были здесь, подписанные круглым женским почерком, на страницах, прошитых темно-серой репсовой лентой: венерин башмачок, кизил, шиповник, рододендрон с тоненькими тычинками.

«Что ты любишь, Астрид? О чем думаешь?» Больше никто никогда меня об этом не спросит. Я погладила ее волосы, темные брови, веки, изящные скулы, окружность глаз, висок, лоб, острый подбородок, как перевернутая капелька. Если бы я только сразу к ней вышла, не заставляла бы ее ждать! Нельзя было оставлять ее наедине с нашим презрением! Одиночество — единственное, чего она не выносила.

В десять принесли почту. В одиннадцать миссис Кромак в соседнем доме заиграла на электрооргане под резкие крики попугайчика. Я знала весь репертуар: «Зип-а-ди-ду-да», «Шоу-бизнес», «Поезд на Чаттанугу». Ей нравились песни про штаты: «Гэри в Индиане», «Упрямая Айова», «Калифорния, я к тебе иду», «Канзас-Сити в ритме времени». Каждый раз делала одни и те же ошибки. «Это она нам назло, — говорила Клэр, — она прекрасно знает, как играть!» Больше ей не придется это слушать.

В полдень в воздухе загудела садовая воздуходувка для уборки листвы. В час открылись двери хасидского детсада. С улицы доносились высокие голоса, веселое гортанное ворчание. Как они пугали тебя, Клэр, эти простые женщины в длинных юбках с бесконечным выводком детей, надменными сыновьями и толстыми глуповатыми дочерьми, которые могли бы поднять машину, но стояли робкими стайками, с бантами в волосах… Ты думала, они хотят тебя сглазить. Заставила меня вымазать синей краской ладонь и оставить отпечаток на белой штукатурке над дверным звонком — от дурного глаза.

Я нечаянно коснулась ее колена и отпрянула. Ее нога одеревенела. Теперь она далеко, сбрасывает семь бренных оболочек и возносится к Богу. Я провела пальцами по милому острому носику, гладкому лбу, углублению виска, где больше не билась жилка. Еще никогда она не казалась столь целостной и уверенной в себе. Больше не пыталась никому угодить.

Она меня любила, но теперь меня уже не знала.

Между без четверти часом и четырьмя пятнадцатью телефон звонил пять раз. Она пропустила визит к парикмахеру в салон красоты. Друзья Рона собирались в кафе. Телефонная компания предлагала Ричардсам выгодный тариф. Каждый раз, когда раздавался звонок, я невольно ждала, что Клэр проснется и возьмет трубку. Она не умела игнорировать телефон, даже если знала, что звонят не ей. А вдруг предложение работы, хотя она перестала ходить на кастинги… А вдруг — друзья, хотя у нее не было друзей… Она подолгу беседовала с работником котельной, риелтором, представителем строительной компании.

Ее больше нет. Это не укладывалось в голове… Кто же теперь будет одним точным движением открывать банку, как будто ударник бьет по оркестровому треугольнику? Куда денутся красные отблески в волосах летом, бабушка в битве при Ипре? Все эти воспоминания, как стая бабочек, достались мне. Кто еще знает, что она приклеивала зеркала на крышу или что ее любимыми картинами были «Доктор Живаго» и «Завтрак у Тиффани», а любимым цветом — индиго? Что ее счастливое число — два, что она терпеть не могла кокосовый орех и марципан…

Вспомнилось, как мы ходили в институт искусств. Я оробела среди надменных студентов со странными прическами. Их работы казались безобразными. Год обучения стоил десять тысяч. «О деньгах не беспокойся, — заявила Клэр. — Поступать надо сюда, если только не хочешь поехать в Нью-Йорк». И добавила, что подадим документы в ноябре. Теперь обо всем этом придется забыть.

Я сидела по-турецки на кровати и считала таблетки от бессонницы. Еще много, более чем достаточно, а единственный человек, который бы обо мне горевал, уже мертв. Мать? Ей нужна только власть. Она думала, что если убьет Клэр, то вновь получит меня и сможет еще чуть-чуть меня изничтожить. Темное горлышко пузырька манило… «Никогда не знаешь, когда подоспеет помощь». Я знала. Помощь пришла, а я повернулась к ней спиной, дала ей утонуть. Вытолкала своего избавителя со спасательного плота, поддалась панике и теперь пожинаю отчаяние.

Я сидела с флаконом таблеток в руке и смотрела сквозь косо подрезанные плакучие ветви вяза на зимний румянец неба, слабый розовый отблеск в голубой дымке. Солнце садилось рано. Клэр любила это время суток и связанное с ним прекрасное чувство меланхолии. Часто устраивалась под вязом и смотрела на темные ветви.

И все-таки я не отравилась. Подумала, что это слишком помпезно и нечестно — театральный жест, обман. Я не заслужила забыть, как бросила ее на произвол судьбы. Слишком просто, забвение обнуляет счета. Я превратилась в хранителя бабочек. Вместо таблеток оставила сообщение для Рона, добавила 999, что означало чрезвычайную ситуацию. Стала ждать.

Рон сидел рядом на кровати, сгорбившись, как старая лошадь, и закрыв лицо руками, словно больше не мог ни на что смотреть.

— Ты должна была за ней приглядывать…

— А ты ее бросил.

Он испустил резкий вздох и затрясся в рыданиях. Неожиданно стало его жаль. Я положила руку ему на плечо, он накрыл ее своей. Подумалась, что могу его утешить, погладить по голове, сказать: «Ты не виноват! У нее были серьезные проблемы, тут ничем не поможешь». Клэр так и сделала бы. Я могла заставить его себя полюбить. И, может быть, он бы меня не отослал.

Посмотрел на ее шелковые тапки у кровати.

— Я боялся этого много лет.

Прижал мою руку к щеке. По ней катились слезы, просачиваясь сквозь пальцы. Будь Клэр жива, она бы его пожалела.

— Я так ее любил! Я не ангел, но я ее любил. Ты не знаешь…

Он поднял на меня красные глаза, ожидая, что я отвечу по тексту: «Я знаю, Рон, ты ее любил». Клэр бы так и сказала. Я чувствовала, как на меня давит Оливия. Он может обо мне позаботиться. «Мир мужчин».

Но я не смогла себя заставить. Клэр умерла… Какая разница, полюбит он меня или нет?

Я высвободила руку и принялась подбирать с пола предметы. Наткнулась на ручку, швырнула ему на колени.

— Клэр сама ее спрятала. Ты ничего не знал о жене!

Он повернул голову, коснулся ее темных расчесанных волос, провел рукой по розовато-лиловому свитеру из ангоры.

— Оставайся, если хочешь.

Заветные слова. Однако теперь, когда он их произнес, я вдруг поняла, что предпочитаю слоняться по бульвару Сансет вместе с другими беспризорниками, спать на пропахшем мочой одеяле на ступенях церкви и есть из мусорных баков итальянского кафе. Не могу оставаться здесь без Клэр! Никогда не стану играть роль, рисовать на лице очаровательную улыбку и прислушиваться к звуку его машины. Он тянулся ко мне, но мое лицо в зеркале было острым, резким и недосягаемым.

Я отвернулась и посмотрела в ночь, на наше отражение в разбитых стеклянных дверях: я в шелковой пижаме, Рон на кровати, Клэр на подушке, омытая светом ночника, впервые в жизни совершенно равнодушная.

— Почему ты просто не мог любить ее хоть капельку больше?

Он уронил руку, покачал головой. Никто не знал, почему. Никто никогда не знает.

Собиралась я дольше, чем в прошлый раз. Забрала все: одежду, которую купила мне Клэр, книги, зайчонка Дюрера. Чемодан был только один, остальное распихала по продуктовым сумкам. Семь сумок. Пошла в кухню и достала из пакета с драгоценностями аквамариновое кольцо, которое им с матерью всегда было велико. А мне в самую пору.

Почти в полночь приехал микроавтобус с соцработницей, белой женщиной средних лет в джинсах и жемчужных сережках. Джоан Пилер уволилась в прошлом году, нашла работу на студии «Фокс». Рон помог отнести вещи в машину.

— Прости, — сказал он, когда я садилась.

Пошарил в кошельке, всучил деньги — две бумажки по сто долларов. Мать швырнула бы их ему в лицо. Я взяла.

Мы уезжали в безлунную ночь, и я смотрела в заднее стекло на удаляющийся дом. Конец несбывшегося. Маленький дом за огромными белыми стволами платанов. Теперь плевать, что со мной будет дальше.

Глава 22

Макларен, центр временного размещения для детей, оставшихся без попечения родителей, принес своеобразное облегчение. Самое худшее уже случилось, можно больше не бояться.

Я лежала на узкой, низкой кровати. Все вещи, кроме двух смен одежды в фанерных ящиках под матрасом, сдала на хранение. Кожа горела от дегтярного мыла — провели дезинсекцию, чтобы не занесла вшей. Не спали только склонные к суициду, эпилептики и буйные, за которыми в коридоре наблюдали особо. Наконец-то тихо.

Теперь легко представить мать на нарах во Фронтере. Не так уж мы и отличаемся. Те же цементные стены, линолеум на полу, тени сосен в свете уличных фонарей и спящие силуэты соседок под тонкими термоодеялами. Несмотря на духоту, я не открыла окно. Клэр умерла. Какая разница, жарко или нет…

Погладила рукой пушистые кончики коротких волос. Хорошо, что я их отрезала. На меня дважды нападала банда девчонок. Раз на территории для прогулок и еще по дороге из спортзала, потому что чей-то парень назвал меня красивой. Я не хотела быть привлекательной. Лежала и трогала синяки, цветущие на щеке всеми оттенками от фиолетового до зеленого. Силуэты сосен за занавесками танцевали на ветру, как куклы балийского театра теней под гамелан.

Вчера утром звонил Рон. Везет ее прах в Коннектикут. Предложил оплатить мне билет. Я не захотела смотреть, как Клэр доставят ее семье, людям, которые тоже ее не знали. Не смогла бы стоять во время надгробной речи, как посторонняя. Сказала бы: «Она целовала меня в губы».

— Ты ее совсем не знал! — ответила я Рону.

Она не хотела, чтобы ее кремировали, предпочитала быть похороненной с жемчугом во рту и драгоценностями на глазах. Рон понятия не имел о ее желаниях, а считал себя самым умным. «Ты должна была за ней приглядывать». Он знал, что она склонна к самоубийству. Потому-то меня и наняли. Я была не ребенком — надзирателем.

Тени сосен двигались по одеялу и стене за кроватью. Вот они, люди — не способны увидеть друг друга, двигаются, как тени на невидимом ветру. Какая разница, здесь я или еще где-то. Я не смогла ее удержать…

В коридоре застонала девушка. Моя соседка повернулась и что-то пробормотала в одеяло. Кошмары. Местечко как раз для меня! Наконец-то я чувствую себя дома, наконец-то там, где надо. Даже с матерью я всегда боялась, ждала, что вот-вот что-нибудь случится, что она не вернется домой, произойдет катастрофа. Зря Рон доверил мне Клэр. Ей нужен был маленький ребенок, ради которого хочется жить. Она должна была бы понять, что я приношу несчастье и на меня нельзя рассчитывать. Я больше похожа на мать, чем думала. И даже эта мысль теперь не пугала…

На следующий день в кабинете рисования я познакомилась с Полом Траутом. У него были гладкие волосы и плохая кожа, а руки двигались сами по себе. Как и мне, ему постоянно требовалось что-то рисовать. По пути к раковине я заглянула ему через плечо. Рисунки черной ручкой и фломастером напоминали иллюстрации в комиксах: женщины с большой грудью, в черной коже и на каблуках, потрясающие оружием размером с брандспойт; мужчины с ножами и выпуклой промежностью; причудливые мандалы в стиле граффити, со знаками инь-ян, драконами и старыми авто с хвостовыми плавниками.

Он не спускал с меня глаз. Я чувствовала его напряженный, немигающий взгляд, однако не беспокоилась. Он не был похож на взгляды других парней, дерзкие, сальные и агрессивные. То был взгляд художника, внимательный к деталям, впитывающий правду без предвзятости. Когда я в ответ посмотрела на него, он удивился, но глаз не отвел.

Прошел к мусорной корзине и посмотрел мою работу. Я дала полюбоваться. Клэр на постели в розовато-лиловом свитере, в дверях темная фигура Рона. Все окрашено красным светом мигалок «Скорой помощи». Сплошные диагонали. Рисовать было сложно, кисти синтетические, плакатная краска быстро высыхала и трескалась. Я смешивала ее на тыльной стороне формы для пирога.

— Классно!

Мог бы и не говорить. Я рисовала всю свою жизнь, когда еще не умела говорить, и позже, когда умела, но предпочитала молчать.

— Здесь никто не умеет прилично рисовать. Достали эти джунгли!

Он имел в виду коридоры, которые были сплошь раскрашены под джунгли со слонами, пальмами, бесконечной листвой и африканскими деревушками с конусообразными соломенными хижинами. Стиль наивного искусства Анри Руссо, без опасности и тайны. Рисовали не дети, им не разрешали. Наняли какого-то иллюстратора или дизайнера обоев. Наверно, думали, что наши рисунки будут слишком страшными и пугающими. Не понимали, что большинство детей сделали бы то же самое: изобразили бы мирное царство, где никогда не случается ничего дурного, — парящих орлов, игривых львов и африканских бесполых нимф с кувшинами и цветами.

— Я здесь четвертый раз, — сообщил Пол Траут.

Вот почему я встречала его только в кабинете рисования! Если специально сбегаешь из приемной семьи и возвращаешься сюда, то теряешь право на совместные вечера с противоположным полом. Я его понимала — здесь не так уж и плохо. Если бы не агрессия, Мак можно было бы счесть почти раем. Однако невозможно собрать в одном месте кучу травмированных детей и не превратить его в тюрьму или психиатрическое отделение. Администрация могла рисовать на стенах что угодно — кошмар оставался кошмаром. Каким бы зеленым ни был газон, как бы красочно ни расписали коридоры и окружающую Мак стену в три с лишним метра высотой, какими бы добрыми ни были дежурные по общежитиям и остальной персонал, сколько бы встреч с известными людьми нам ни устраивали и сколько бы бассейнов ни строили, все равно это было последнее пристанище для покалеченных детских душ. Чудо, что мы вообще еще способны вместе обедать, смеяться над телепередачами и спать…

Таких рецедивистов, как Пол Траут, оказалось полно. Привлекала безопасность, правила, регулярное питание и профессиональная помощь. Мак был последним этажом, ниже которого не упадешь. Наверно, бывшие зэки, снова попадая в тюрьму, чувствуют то же самое.

— Зачем ты отрезала волосы? Было красиво.

— Привлекало внимание.

— Я думал, девушкам это нравится.

Я улыбнулась, ощутив во рту горький привкус. Может, парень и знает что-то о жестокости и потерях, но совершенно не смыслит в красоте. Да и откуда ему? Он привык к своей прыщавой коже, людям, которые отворачиваются, не замечая пламени в его ясных карих глазах. Воображает, будто красота и внимание приносят любовь.

— Иногда красота больше мешает, чем помогает.

— Ты все равно красивая. — Он вернулся к своему рисунку.

Я рисовала темные волосы Клэр. Синий цвет, коричневый… Добавила красноватые отблески.

— Это ничего не значит. Разве что для окружающих.

— Говоришь, как будто это совсем неважно.

— Так и есть.

Что красота, если не превращаешь ее в молоток или ключ? Ею просто пользуются окружающие: восхищаются, завидуют, презирают. На нее, как на гвоздь для картины на пустой стене, навешивают мечты. «Используй меня, помечтай!» — говорят девушки.

— Ты никогда не была уродиной. — Парень смотрел на свою руку, заштриховывающую пустые места в научно-фантастической сцене. — А от меня женщины шарахаются, как от заразы. Если в минуту слабости разрешают себя коснуться, то заставляют за это платить. — Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но передумал. Уголки губ поползли вниз. — Ты, например, меня бы к себе не подпустила, так?

С чего он взял, что он урод? Прыщи бывают у всех.

— Я никого к себе не подпускаю, — отозвалась я наконец.

Пририсовала флакон с барбиталом натрия на лоскутном коврике у кровати, крошечные ярко-розовые таблетки на темном фоне.

— Почему?

Почему? Я устала от мужчин, которые маячат в дверях, подходят слишком близко, пахнут пивом или виски пятнадцатилетней выдержки. От мужчин, которые не заходят с тобой в операционную, бросают накануне Рождества, хлопают сетчатой дверью. Которые влюбили тебя в себя, а потом передумали.

Целый лес мальчишек, которые следят за тобой глазами, лапают за грудь, машут перед носом долларами, а взглядом уже сбивают тебя с ног и берут то, что считают своим по праву.

Перед глазами еще стояла женщина в красном халате. Она умоляла, ползала на коленях на виду у соседей. И другая — на крыше, на ветру, тихая и странная. Женщины с таблетками, ножами, женщины, красящие волосы. Женщины, смазывающие ради любви ядом дверную ручку, готовящие слишком много еды, устраивающие стрельбу в детской. Я знала, как заканчивается эта пьеса, и не хотела больше никаких проб. Это не смешно и не забавно — русская рулетка с тремя пулями.

Нарисовала зеркало на стене, противоположной комоду, там, где его на самом деле не было, и в красноватой темноте — собственное отчаянное лицо с длинными белыми волосами, в пурпурном бархатном рождественском платье, которое так и не удалось поносить. Ту меня, которая умерла вместе с ней. Нарисовала себе на шее красную ленту. Стало похоже, как будто перерезали горло.

— Ты лесбиянка? — спросил Пол Траут.

Я пожала плечами. Может, и лучше бы… Вспоминала, как чувствовала себя, когда мы танцевали с Оливией или когда Клэр поцеловала меня в губы. Не знаю. Люди просто хотят быть любимыми. В этом и загвоздка со словами, они слишком четкие и определенные, негибкие — стул, глаз, камень. Не отражают чувства, всегда что-то остается за кадром. Подумала о любовниках матери: Джереми, Иисусе и Марке, — молодых мужчинах с подтянутым прессом, блестящими глазами и голосом, как обувной атлас на голой коже груди. Вспомнила, какая красивая была Клэр, когда выделывала в гостиной жете и па-де-бурре. Как я ее любила…

— Это важно? — Я подняла глаза.

— А для тебя вообще что-нибудь важно?

— Выживание. — Хотя даже это теперь казалось неправдой.

— Негусто.

Я нарисовала в комнате Клэр бабочку, хвостоносца. Добавила белую капустницу.

— Больше пока не получается.

Когда ему снова разрешили гулять, мы стали ходить вместе. Девчонки окрестили его моим бойфрендом. Еще одно слово, не отражающее реальность. Пол Траут был единственным человеком, с кем я могла поговорить. Он хотел встретиться, когда мы отсюда выйдем, просил адрес, телефон, какие-то координаты, но я не знала, куда меня отправят, и не могла положиться на мать. Я решила не сообщать ей новый адрес, не хотела иметь с ней ничего общего. Он оставил мне название магазина комиксов в Голливуде, сказал, что будет оставлять там письма.

— Пометь на конверте «для Пола Траута».

Его перевели в групповой дом в Помоне, и я приуныла. После Дейви он стал первым человеком моего возраста, с которым было приятно проводить время, первым, кто хоть отдаленно понимал, через что я прошла. Мы только-только познакомились, и его уже увезли. Нужно привыкать. В конце концов все тебя покидают. Пол оставил на память рисунок. Я в роли супергероя, в облегающей белой футболке и поношенных шортах. Тело прорисовано очень тщательно — результат долгих наблюдений и раздумий. Я только что замочила главного злодея на мотоцикле, каблук мартинса стоит на его голой груди, а в руках дымится пистолет. Убила выстрелом в сердце. Сверху написано: «Никого не подпускаю».

Через несколько дней после отъезда Пола я сидела за оранжевым столом около корпуса для младших мальчиков и ждала собеседования. Провела рукой по стриженым волосам. Зимнее солнце грело макушку. Потенциальные родители не должны были выбирать. Предполагалось, что они поговорят с тобой, «чтобы лучше тебя узнать», но все понимали, что это кастинг. Я не волновалась — не хотела, чтобы меня забрали, предпочитала остаться здесь до восемнадцати. Не хотела ни к кому привязываться. Но забирали рано или поздно всех…

За столом под высокими соснами шло собеседование с двумя братьями. С парами всегда тяжелее. Хорошенький карапуз сидел на коленях у женщины, а старший брат, уже не хорошенький подросток с пушком над верхней губой, стоял справа, засунув руки в карманы. Брали только малыша. Старший убеждал, какой он ответственный, как будет заботиться о братике, выносить мусор, подстригать газон… Сердце рвалось на это смотреть.

Мое первое собеседование состоялось во вторник. Билл и Энн Гринуэй из Дауни. Приемная дочь, прожившая у них три года, только что вернулась к настоящим родителям. Билл вытер рот тыльной стороной руки, а Энн заморгала, пряча слезы. Я изучала свою обувь, белые кеды с голубыми полосками по бокам и большими дырочками для шнурков. Один балл в мою пользу — я к матери в обозримом будущем не вернусь.

Говорила мало, не хотела даже смотреть. Мне они уже нравились. Их доброта тихо засасывала, как будто в ванне спускали воду. Так легко уехать с ними. Я представляла светлый и удобный дом, типовой, но добротный, может быть, двухэтажный. Фотографии детей на столах, старые качели на заднем дворе. Залитая солнцем школа. Даже церковь — уютная, без фанатиков, озабоченных грехами и вечными муками. Держу пари, они со священником на «ты».

Да, я могла бы уехать с Энн и Биллом из Дауни. Вот только с ними я бы многое забыла. Бабочки разлетелись бы. Засушенные цветы и Бах по утрам, темные волосы на подушке, жемчуг. «Аида» и Леонард Коэн, миссис Кромак и пикники в гостиной, паштет и икра. В Дауни станет не важно, что я слышала про Кандинского, Ипр и знаю французские названия балетных па. Я могу забыть черную нить сквозь кожу, взрывающую кость пулю тридцать восьмого калибра, запах нового дома и мать в наручниках, странную нежность, с которой грузный полицейский держал руку у нее над головой, чтобы не ударилась, залезая в патрульную машину. У Энн и Билла Гринуэй из Дауни эти воспоминания потускнеют и растворятся. Амстердам и отель Эдуардо, чай в «Беверли-Уилшир» и дрожащая Клэр рядом с бродягой. Я больше никогда не увижу собственное отражение в лицах бездомных детей в подворотнях у бульвара Сансет.

— Тебе у нас понравится, Астрид! — Энн коснулась моей руки чистой белой ладонью.

Пахло лосьоном «Джергенс», бледно-розовой сладостью, так непохожей на «Дыхание времени», «Ма Грифф» или таинственные фиалки матери, которые, по каким-то химическим причинам, чувствуешь только мгновение. «Что тебе больше нравится, эстрагон или тимьян?» Все это сон, который нельзя удержать. Нельзя полагаться на Дебюсси и матовую хрустальную пробку с голубками.

Я посмотрела на Билла и Энн, их доброжелательные лица, добротную обувь. Они не задавали неудобных вопросов. Седеющий ежик Билла, его очки в серебристой оправе, парикмахерская завивка Энн. Достижимо, прочно, безыскусно и нерушимо, как универсальное ковровое покрытие. Нужно бы хвататься обеими руками, а я отстранилась…

Не то чтобы я им не верила — они были спасением, решением насущных проблем. Вспомнилось утро в Тухунге много лет назад. Квадратная церковь, лампы дневного света, обшарпанные складные стулья. Старр завороженно, как змея, слушает о вечных муках. Обреченные на них могут спастись в любую минуту, но не оставляют грех, несмотря на бесконечные страдания и даже ради спасения и совершенной божественной любви.

Тогда я не поняла. Если грешникам так плохо, почему они предпочитают страдания? А теперь знала. Кто я без своих ран? Мои шрамы — это мое лицо, мое прошлое — моя жизнь. Я понимала, куда ведут воспоминания, вся эта жажда красоты, невероятная жестокость и вечная утрата. Однако знала я и то, что никогда не пойду к Биллу с чем-то личным, не пожалуюсь ему на мальчика, которому слишком нравлюсь, или придирающегося учителя. Я уже видела мир с его красотой, страданием и неожиданностями больше, чем им когда-нибудь приснится в сладком сне или кошмаре.

Знала я и еще кое-что. Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех. Они, точно лунатики на канате, машут руками и хватаются за воздух. И потому я их отпустила и ушла, зная, что назад дороги нет. Иллюзия, что я могу спастись и начать все сначала, развеяна безвозвратно.

И вот я снова сидела за столом для собеседования… Худая брюнетка в темных очках шагала прямиком по мокрой траве, проваливаясь каблуками в политый дерн и не беспокоясь, что портит газон. Серебряные серьги сверкали на январском солнце, словно рыбацкая наживка. Свитер сполз с плеча и обнажил черную бретельку бюстгалтера. Туфлю засосало. Брюнетка запрыгала назад на одной ноге и сердито сунула голую ногу обратно. Поеду с ней, решила я.

Глава 23

Ее звали Рина Грушенка. Неделю спустя она увезла меня в побитом минивэне «Форд Эконолайн», на заднем стекле которого красовался стикер «Грейтфул Дэд», красно-синий череп, расколотый посередине молнией, точно мигренью. Было холодно, дождливо, унылое небо затянули серые облака. Понравилось, как она на парковке резко тронулась с места, оставив следы на асфальте. Я смотрела на удаляющуюся стену и колючую проволоку Мак и старалась не думать о будущем. Мы петляли по лабиринту пригорода, ища выезд на шоссе, и я сосредоточенно запоминала дорогу — белый дом с голубятней, зеленые ставни, почтовый ящик, мокрый от дождя резной бетонный забор. Высоковольтные линии протянулись между стальными вышками, как исполины со скакалками.

Рина закурила черную сигарету и предложила другую мне:

— «Собрание». Лучшие в мире!

Я чиркнула одноразовой зажигалкой и внимательно вгляделась в новую мать. Матовые черные волосы — как дыра в угольном вечере. Высокий бюст выпирает из глубокого выреза вязаной кофты, расстегнутой до четвертой пуговицы. Серьги «Хранитель снов» из меха, бусинок и перьев касаются плеч. Любопытно, какие сны там живут… На шоссе она сунула в магнитофон кассету со старой записью Элтона Джона, «Свеча на ветру». Подпевала глубоким гортанным голосом, по-русски смягчая согласные. Неухоженные руки на большом руле унизывали кольца, на ногтях облупился красный лак.

Минивэн наполнился бабочками — кавалерами, монархами, капустницами… Затрепетали крылья чувств и воспоминаний. Не представляю, как Рина видела что-нибудь сквозь пульсирующие взмахи тончайших крыльев.

Осталось меньше года, сказала я себе. Восемнадцать лет — и адью. Закончу школу, найду работу и стану сама себе хозяйка. Этот дом — просто место, где можно бесплатно жить, пока не определюсь, что дальше. О колледже надо забыть, его все равно не будет, нечего и мечтать. Зачем новые разочарования? «Я никого не подпускаю». Чертовски верно!

Я сосредоточилась на выплывавших из тумана башнях в центре города. Верхушки в облаках, как полузабытый сон. Вслед за железной дорогой повернули на север. Пятое шоссе, окружная больница, склады рядом с пивоваренным заводом, студии художников — мы с матерью бывали здесь на вечеринках, в прошлой жизни, так давно, что казалось, это уже чужие воспоминания, песня, которую однажды слышал во сне.

Рина свернула на Стадиум-уэй, и дома исчезли, осталась лишь некошеная трава на обочинах и бетон. Какое-то время двигались параллельно пятому шоссе, потом съехали в небольшой район, как остров ниже уровня моря. Слева за ограждением проходила трасса. Справа мелькали одна за другой улицы с указателями «Тупик». Тесные дворы, мокрое белье на веревках и заборах, решетки на окнах. Кашпо из макраме на верандах, детские игрушки на плешивых газонах и огромные олеандры. Граффити на стене гласило «Фрогтаун»[19].

Остановились около угрюмого коричневого дома в испанском стиле, с тяжелой штукатуркой, темными окнами, лысоватым газоном и сетчатым забором. С одной стороны у соседей на дорожке стояла лодка размером больше дома. С другой разместилась контора сантехнической фирмы. Самое место девушке, которая отказалась от единственного в жизни шанса!

— В гостях хорошо, а дома лучше, — произнесла Рина Грушенка.

Трудно было понять, говорит она серьезно или иронизирует.

С сумками не помогла. Я взяла самое главное — предметы для рисования и зайца Дюрера, где за рамой были спрятаны деньги Рона, и пошла за ней по потрескавшейся дорожке к косому крыльцу. Когда Рина открыла дверь, внутрь скользнул белый кот.

— Саша, негодник, опять по бабам шляешься!

Глаза не сразу привыкли к тесной темноте. Первой бросилась в глаза мебель, наваленная, как в благотворительном магазине. Слишком много светильников, и ни один не горел. Полная темноволосая девушка лежала на фигурном бархатном диване и смотрела телевизор. Кот прыгнул ей на колени, она его спихнула. Равнодушно взглянула на меня и снова уставилась на экран.

— Ивон, у нее там еще вещи. Помоги!

— Сама помоги.

— Эй, что я тебе сказала? Ленивая корова!

— Иди ты в жопу! Кто еще ленивый…

Тем не менее девушка рывком поднялась с мягкого дивана, и я увидела, что она беременна. Темные глаза под узкими выщипанными полумесяцем бровями встретились с моими:

— Ну что, не туда попала?

Рина фыркнула:

— Не туда? А куда надо? Ты скажи, мы все пойдем!

Девушка показала ей средний палец, сняла со старомодной стоячей вешалки толстовку и лениво натянула капюшон на голову.

— Идем.

Мы вышли в дождь, сменившийся легкой моросью, и взяли по две сумки.

— Я Астрид.

— Ну и?

Отнесли вещи в комнату напротив кухни. Две разобранные кровати.

— Та твоя, — указала Ивон, бросая сумки. — Мои вещи не трожь, убью! — Развернулась и вышла.

Бардак стоял невероятный. Одежда вываливалась из шкафа, громоздилась на кроватях, столе, кучами у стен. Повсюду лежали журналы про прически, потрепанные комиксы. У Ивон над кроватью висели фотографии, на которых парни с девушками держались за руки и скакали верхом без седла по пляжу. На комоде стояла китайская бумажная лошадка с упряжью из красной бахромы и золотой фольги, охраняя ярко-желтое портативное радио, набор для макияжа с двадцатью оттенками теней и фото молодого телевизионного актера в рамке за два доллара.

Я убрала с кровати мокрое полотенце, комбинезон, розовую толстовку, грязную тарелку и задумалась, что менее оскорбительно: бросить на пол или на ее кровать. Решила, что на пол. В комоде, однако, Ивон освободила два ящика, а в шкафу болталось штук пять свободных вешалок.

Заправила постель, разложила одежду аккуратными стопками, лучшее повесила в шкаф. Для остального места не было. «Мои вещи не трожь, убью!» Когда-то я сказала то же самое. Вспомнилась комната у Клэр, как я сомневалась, смогу ли когда-нибудь ее заполнить. Клэр дала мне слишком много, я не смогла удержать дары. Поделом!.. Сложила оставшееся в сумки и задвинула под старомодную металлическую кровать. Мои артефакты, все, чем я успела побывать. Над кроватью повесила рисунок Пола Траута: «Никого не подпускаю». Где он теперь? Получу ли я еще от него весточку? Полюбит ли его кто-нибудь, покажет ли ему, что такое красота?

Пошла через узкий коридор в кухню, где сидели Рина и еще одна девушка, с волосами цвета маджента и темными корнями. Перед обеими стояли открытые бутылки «Хайнекен» и стеклянная пепельница. Столы были сплошь заставлены грязной посудой и контейнерами из-под еды.

— Астрид, это Ники! — Рина повернулась к крашеной девушке.

Та, в отличие от Ивон, смерила меня внимательным взглядом. Карие глаза взвесили с точностью до грамма, осмотрели с ног до головы, скользнули по швам на одежде.

— Кто тебя так?

Я пожала плечами:

— Девчонки в Мак. Уже проходит.

Ники откинулась на стуле, заложила руки за голову.

— Сестричкам не нравится, когда белые девочки клеят их парней. — Хлебнула пива, не спуская с меня взгляда. — Обкорнали тебя тоже они?

— Ты что, «Полиция Гаваев»? Оставь ее в покое! — Рина выудила из холодильника с наклейками рок-групп еще одну бутылку.

Беглый взгляд внутрь надежды не прибавил: пиво, картонные контейнеры, колбаса. Рина протянула бутылку:

— Хочешь?

Я взяла. А что, теперь я живу здесь — мы пьем пиво и курим черные сигареты. Интересно, что еще мы делаем на Риппл-стрит?

Рина хлопала облезлыми бежевыми дверцами шкафчиков. Не обнаружила ничего, кроме пыльных старых кастрюль да разномастных стаканов и тарелок.

— Ты съела чипсы, которые я купила?

— Ивон, — отозвалась Ники.

— Лопает за двоих.

Ники и Рина уехали. Ивон спала на боку на диване, посасывая большой палец. Белый кот свернулся у ее спины. На столе валялся пустой пакет из-под чипсов. Телик показывал местные новости. На десятом шоссе рухнул вертолет: плачущие люди, репортеры на обочине, кровь и смятение.

Я вышла на крыльцо. После дождя земля пахла влагой и зеленью. Мимо прошагали две девушки моего возраста с детьми: карапузом на трехколесном велосипеде и младенцем в розовой коляске. Мамаши уставились на меня из-под выщипанных бровей, которые делали лица невыразительными. Мимо с раскатистым ревом, сверкая хромом и белыми сиденьями, промчалось голубое американское авто шестидесятых, чья-то радость и гордость. Мы проводили его взглядами.

Небо на западе посветлело, далекие горы омылись в лучах заката. Здесь, внизу, темнело рано, склон за трассой загораживал свет, но в конце улицы и на холмах еще светило солнце, золотя купола обсерватории, которая возвышалась на вершине, как собор.

Я пошла в сторону света, мимо офисов, детских центров, булочной «Долли Мэдисон» и двухэтажных домов на четыре семьи с деревянными ступенями, банановыми пальмами и кукурузой. Магазин электроники. Магазин, торгующий реквизитом кинокартин. Поставщик оборудования для казино с крытым фургоном американских пионеров за забором. Ремонтная мастерская «Мазда» на углу Флетчер-драйв рядом с мостом.

Отсюда открывался чудесный вид на реку, согретую последними лучами солнца и устремляющуюся вдаль сквозь синячно-серые облака. Она несла свои воды в сторону Лонг-Бич. Я оперлась руками о мокрое бетонное ограждение и смотрела на север в сторону холмов и парка. Русло забили многолетний ил, валуны и деревья. Река возвращалась в первобытное состояние, несмотря на массивные бетонные берега. Тайная река. Высокая белая птица, стоя на одной ноге, ловила рыбу меж камней, как на японской деревянной гравюре. Пятьдесят видов на реку Лос-Анджелес…

Загудел клаксон, из окна крикнули:

— Дашь мне, детка?

Мне было все равно — на мосту запрещено останавливаться. Я думала, здесь ли Клэр, видит ли меня. Хотелось показать ей этого журавля и реку. Я не заслужила красоты, но все равно подняла голову и подставила лицо последним золотым лучам.

На следующий день Рина разбудила нас ни свет ни заря. Мне как раз снилось, что я тону после кораблекрушения в Северной Атлантике. В комнате было темно и невыносимо холодно.

— Пролетарии всех стран, поднимайтесь!

Дым черной сигареты разогнал грезы.

— Вам нечего терять, кроме карты «Виза», «Хэппи мил» и прокладок «Котекс» с крылышками! — Она зажгла свет.

На соседней кровати Ивон застонала, схватила туфлю и вяло запустила ее в Рину.

— Долбаный четверг!

Одевались спиной друг к другу. Тяжелая грудь и пышные бедра Ивон потрясли меня своей красотой. В изгибах ее тела я видела Матисса и Ренуара. Несмотря на одинаковый возраст, я по сравнению с ней выглядела просто ребенком.

— Настучу на эту давалку в Службу иммиграции! Один пендель — и полетит обратно в свою Россию!

Ивон порылась в куче одежды, выудила водолазку, понюхала, швырнула обратно. Я поплелась в ванную умываться и чистить зубы. Когда вернулась, она уже наливала кофе в видавший виды термос и бросала в пакет соленые крекеры.

Из выхлопной трубы «Форда», призрачного из-за белой краски, которая плохо скрывала серую мастику, вырывались в холодную темноту облачка пара. На переднем сиденье Рина Грушенка курила черную с золотом сигарету и пила кофе из стакана с крышкой. В магнитофоне играли «Роллинг Стоунз». Ноги в туфлях на высоких каблуке отбивали ритм на приборной доске.

Мы с Ивон забрались на изодранное заднее сиденье и закрыли дверь. В темноте пахло затхлыми автомобильными ковриками. Ники села вперед, и Рина перевела на рулевой колонке рычаг переключения передач.

— Не поломаешь, не поедешь.

Ники закурила «Мальборо», закашлялась и сплюнула в окно.

— Черт, я бросила курить из-за ребенка, и что толку? — пробурчала Ивон.

Рина включила первую передачу, и мы, покачиваясь, вывернули на спящую Риппл-стрит. Оранжевые фонари освещали тихий район, в воздухе пахло карамелью и ванилином — в булочной работала ночная бригада. К погрузочным площадкам подъезжали машины. Низко загудел клаксон грузовика, и Рина взбила спутанные черные волосы. Даже в пять утра ее блузка была уже наполовину расстегнута, а грудь выпирала из лифчика с пуш-апом. Она пела своим хорошим альтовым голосом про девушек, которые дают деньги и «Кадиллаки». Подражала Джаггеру просто мастерски.

Свернули налево на Флетчер-драйв, двигаясь мимо ремонтной мастерской «Мазда» и стрип-клуба. «Форд» бренчал во влажной темноте, как старая жестянка. Проехали под Пятым шоссе и пересекли Риверсайд-драйв, уловив аромат бургеров. У кафе «Астро», где полпарковки было забито полицейскими машинами, Рина повернула налево и трижды плюнула в окно.

Поднялись вверх, в район теснящихся на крутых склонах оштукатуренных домов на две семьи и изредка старых построек в испанском стиле с навесами для машин и ступенями у крыльца.

Я встала на колени, глядя между передними сиденьями. Впереди открывалась вся долина — фары машин на Пятом и Втором шоссе, спящие холмы Гласселл-Парк и Илизиан-Хайтс в точках огней, пустыри с перистым сладко-пахнущим в росистой темноте диким фенхелем. Его запах смешивался с плесенью машины, сигаретами и алкоголем из недопитых бутылок. Рина швырнула сигарету в окно.

Ивон щелкнула наверху лампочку и принялась листать страницы пухлого от влаги журнала для молодежи «Севентин». Блондинка на обложке храбро улыбалась, хотя ее явно тошнило от происходящего. Я заглянула Ивон через плечо. Где они только берут таких красивых непрыщавых подростков? Ивон задержалась на фотографии пары, скачущей на толстой лошади по пляжу.

— Когда-нибудь ездила верхом?

— Нет. Но была на ипподроме.

Гордость Медеи, пять к одному. Его рука на талии матери…

— А ты?

— Один раз в парке Гриффит.

— Там! — указала Рина.

У серого дома с шершавыми стенами стояли мусорные баки и черные целлофановые мешки. Рина остановила машину, и Ники выпрыгнула и срезала у одного верх перочинным ножом.

— Шмотки.

Они с Ивон подавали мне неожиданно тяжелые мешки. Наверное, внизу какая-то бытовая техника. Ивон поднимала их легко, сильная, как мужик. Ники швыряла ловко — видимо, вошло в привычку.

— Как я устала, — пожаловалась Ивон, когда мы снова тронулись. — Ненавижу свою жизнь!

Она налила себе кофе, выпила залпом и протянула чашку мне. Кофе был растворимый, горячий и очень крепкий.

Рина затянулась сигаретой, которую держала как карандаш.

— Говорили тебе, избавься от него! На кой тебе ребенок? Корова…

Рина Грушенка. Водка «Столичная» из дешевого магазина, рок-музыка и американский слэнг, то и другое — двадцатилетней давности. Она сосредоточила черные, как у сороки, глаза на тротуаре, где аккуратными рядами выстроились мусорные баки. Видела их зоркими глазами даже в темноте. В это утро на ней было ожерелье из серебряных фигурок, маленьких рук и ног. Такие цепляют на бархатный подол Девы Марии, однако для Рины они были просто заложенными в ломбард членами тела.

— Эй, придурки! — крикнула она в окно, когда мы протискивались мимо припаркованного вторым рядом старого «Кадиллака», рядом с которым разбирала чьи-то мешки мексиканская пара. Багажник и заднее сиденье у них ломились от стеклянных бутылок и жестянок.

— Доброе утро, кулаки! — заржала Рина, широко раскрыв рот и сверкая золотыми зубными накладками.

Они безо всякого выражения следили за нашей колымагой.

Рина с сильным акцентом подпевала Мику, постукивала по синему рулю ладонью с кольцом и вытягивала шею, как цыпленок. У нее был низкий голос и хороший слух.

Ники зевнула и потянулась.

— Надо заехать на работу, забрать машину. Вернер вчера отвез меня к себе. — Она улыбнулась, показывая неровные зубы.

Рина отхлебнула кофе.

— Немецкая колбаса.

— Четыре раза! — добавила Ники. — Я едва хожу!

Вернер, немец, который якобы был продюсером рок-групп, кормился в «Бавариан гарденс», где Ники подрабатывала трижды в неделю, хотя ей не исполнилось двадцати одного. Кто-то из Рининых дружков помог с поддельными документами.

— Приведи его к нам, надо потолковать.

— Размечталась! Как только увидит вас, сучек, улетит первым же рейсом в свой Франкфурт.

— Боишься, что разглядит, какой ты на самом деле мужик, — подала голос Ивон.

Разговор продолжался в том же духе, бесконечный, как набегающие волны.

Я оперлась локтями о бирюзовую консоль между передними сиденьями. Взгляду открывался коллаж из мусора, как земля в лесу: пустые черные пачки «Собрания», листовки на испанском, маленькая щетка с клоком черных волос, брелок с синим резиновым кошельком для монет, у которого, если сжать, открывается «рот». Я поиграла с ним, попискивая в такт музыке.

Восход бледно мазнул на востоке белесые облака, как будто нарисованные губкой. Творения рук человеческих постепенно исчезли с ландшафта — депо, трасса, дома, дороги — остались только синие холмы с красными вершинами, подсвеченные сзади первыми лучами солнца. Декорации для вестерна. Затаив дыхание, я почти воочию увидела руки гигантского сагуаро, бегущих койотов и лисиц. Большой Бассейн, Долина дыма. Хорошо бы так было всегда — ни людей, ни города, только восходящее солнце и синие холмы!

Солнце поднялось выше, и глаз снова различил Пятое и Второе шоссе, ранние машины, спешащие в центр. Водители большегрузов мечтали о блинчиках, а мы в минивэне — о мусоре.

Просеивая городские отходы, мы спасли винную полку и парочку ломаных плетеных стульев. Прихватили алюминиевые медицинские ходунки, коробку с заплесневелыми книгами и целый бак пустых пивных бутылок, которые добавили остроты затхлому аромату «Форда». Я сунула в карман книжку о буддизме и «Мою Антонию».

Мне нравились извилистые улицы, жгуты бугенвиллеи на склонах и длинные лестницы. Проехали мимо дома, где когда-то жила Анаис Нин. Сказать об этом было некому. Мать любила дома знаменитых писателей в Лос-Анджелесе: Генри Миллер, Томас Манн, Ишервуд, Хаксли. Я помнила этот вид на озеро и китайский почтовый ящик. У нас были все ее книги. Мне нравились названия — «Лестницы, ведущие в огонь», «Дом инцеста» — и ее лицо на обложке: накладные ресницы и кудряшки, как в детской книге. Помню ее фотографию с головой в птичьей клетке. Кому все это теперь интересно?

Остановились перекусить и вспугнули на парковке голубей. Те взмыли серым кольцом в небо, унося на крыльях жаркое солнце. Утренняя свежесть уже вся куда-то вытекла. Ивон осталась читать в машине. Девушка за стойкой в пончиковой протирала сонные глаза. Рина наклонилась над стеклянной витриной, демонстрируя бездомным и слабоумным из соседнего дома престарелых корму в вишневых штанах и сиськи — жестоко щеголяя тем, чего им никак не получить. Я невольно вспомнила Клэр и того хиппи. Мы заказали пончики с конфитюром, кремом и глазурью. Рина попросила вторую чашку кофе.

На улице у дверей сидел на корточках человек неопределенного возраста с лотком прозрачных шаров.

— Божьи коровки, — повторял он нараспев. — Бо-о-ожьи коровки!

Маленького роста, жилистый, лицо обветренное, в черной бороде и длинных волосах, убранных в хвост, сверкают серебряные нити. В отличие от большинства бездомных, не похож на пьяного или чокнутого.

Рина и Ники его проигнорировали, а я остановилась посмотреть на красные точечки, ползаюшие внутри шара. Что плохого в элементарной вежливости? К тому же я впервые видела, чтобы торговали божьими коровками.

— Едят садовую тлю, — пояснил он.

— У нас нет сада.

Он улыбнулся. Зубы темные, но не гнилые.

— Все равно возьмите, они приносят удачу!

Я протянула доллар, и он дал мне пластиковый шар вроде тех, которые бывают в автомате с круглыми жвачками и игрушками.

Мы склонились в машине над жареным тестом и кофеином. Сахарные крошки сыпались на одежду. Хуже всего на Риппл-стрит была еда. Каждый вечер мы покупали что-нибудь в кафе. Никто не готовил, у Рины и кулинарной книги не водилось. Обшарпанные сковородки из мусорных баков пылились на полках. Четыре женщины в доме, и ни одна ничего не умела и не хотела. Просто заказывали еду в «Маленьком Таиланде». Охотились за пустыми пивными бутылками и профукивали все до цента.

Мы объезжали озеро, а я медленно переворачивала шар, глядя, как перебегают вверх божьи коровки. На удивление резвые, видно, пойманы только утром. Представила, как внимательные голубые глаза бездомного выискивают в росистом диком фенхеле красные точки.

«Отпусти, — сказала Клэр. — Она такая живая».

Но божьи коровки приносят удачу.

Между передними сиденьями были видны холмы и озеро Силвер, в котором отражалось безоблачное небо. Вспомнилось местечко в Швейцарии, где мы с мамой однажды остановились. Гора, которая вырастала прямо из озера, городок на склоне, камелии, пальмы и узкие высокие ставни. Когда мы обедали, пошел снег. Снежинки на розовых камелиях…

Теперь мы были на хорошем берегу озера и с тоской смотрели на большие дома в испанском и креольском стиле, на одноэтажные коттеджи с треугольой крышей и трубами. Высокие рожковые деревья насыщали утренний воздух сладким хлебным ароматом.

— Вон тот мой! — Ивон указала на дом с претензией на Тюдоров, с кирпичной дорожкой.

Ники понравился современный, весь из стекла, со светильниками в стиле пятидесятых на потолке и мобилем Колдера.

— Не хочу никакого хлама! — заявила она. — Все по минимуму — хром и черная кожа.

Возвращаясь той же дорогой, проехали мимо дома, где кто-то перед работой упражнялся на пианино. Белый дом с черепичной крышей, дуб во дворе за кованой решеткой. Такой надежный. Казалось, он может удержать красоту, как бассейн — сверкающую форель.

Рина поймала мой взгляд.

— Думаешь, у них все гладко? Трудности есть у всех! У вас — я, а у них — страховка, ипотека и геморрой. — Улыбнулась, демонстрируя щель между верхними зубами. — Мы вольные птицы! Они нам завидуют!

Остановились перед домом на вершине холма. На тротуаре были выставлены ненужные вещи. Я выпрыгнула, взяла детский бортик, высокий стул с подушками в пятнах от пищи, манеж и детское сиденье-качалку. Взгляд Ивон потемнел, щеки посерели, губы плотно сжались. Она схватила стул и излишне энергично швырнула его в машину.

Когда мы снова тронулись, она съежилась на сиденье и дрожащими руками принялась листать «Севентин». Потом закрыла журнал и уставилась на девушку на обложке, которая никогда не залетала, не попадала в приемные семьи и не страдала зубной болью. Погладила волнистую от влаги обложку. Так касаются статуи святого. Я понимала, что Ивон хочет чувствовать то же, что эта девушка, быть красивой, желанной, уверенной в себе.

— Как думаешь, мне пойдет осветлиться? — Ивон подняла журнал рядом с лицом.

Перед глазами вновь встало лицо Клэр на берегу Маккензи. Она умоляла отпустить рыбу. Самое малое, что я могу сделать! А удача все равно зависит от моих собственных усилий. Я высунулась в окно и открыла на ветру пластиковый шар.

Без четверти восемь остановились перед Маршалл-Хай. Моя восьмая школа за пять лет. Фасад главного здания был отделан замысловатой плиткой, а по сторонам стояли вагончики. Ивон смущенно уткнулась в журнал, чтобы ее не увидели. Она бросила школу этой зимой.

— Эй! — окликнула Рина, когда я вылезла из машины. Она наклонилась через Ники и протянула несколько сложенных бумажек. — Деньги правят миром.

Я сунула их в карман, вспоминая Амелию:

— Спасибо.

Ники презрительно усмехнулась, глядя на ребят, сидящих с сигаретами на стене:

— Школа — отстой! Забей, если хочешь. Рине все равно.

Я пожала плечами.

— Мне остался один семестр.

На самом деле я боялась потерять еще и это.

Глава 24

Час ночи. Я сидела на постели с ватой в ушах. Рина с товарищами веселилась внизу в гостиной. Сейчас они выли под старую пластинку «Ху», громкость была вывернута до предела. Вот почему Рине нравится этот район с офисами, булочными и магазинами листового железа: шуметь можно сколько угодно. Я уже поняла, что на Риппл-стрит балом правит рок-н-ролл. Ники пела в трех разных группах, а персональный саундтрек Рины состоял из всех звезд семидесятых, которых она впервые услышала еще на подпольных кассетах в Магнитогорске. Я пыталась вспомнить мелодии Дебюсси, гамелан, Майлса Дэвиса, но басовая партия «Ху» живо выбила их из головы.

Для меня этот рок был как безликий секс у бетонной стены за туалетом в мире мужчин. Дайте мне симфоническую картину Сати, лучи солнца на стоге сена Моне, бразильянку Аструд! Я лягу с Матиссом в комнате с полузакрытыми ставнями на юге Франции. Белые голубки будут мягко шелестеть крыльями и курлыкать. Ненадолго, Анри, пока не ввалился сюда в тяжелых ботинках Пикассо…

Я скучала по красоте. Ночь в Тухунге с избытком звезд, шея Клэр, которая склонилась надо мной, проверяя домашнее задание, мать под водой в голливудском бассейне, мелодия ее слов — все исчезло. Моя жизнь без прикрас. «Одиночество — естественное состояние человека, привыкай».

У противоположной стены кровать Ивон пустовала, около одиннадцати она уехала на вечеринку на другом берегу. Я сидела в постели и рисовала при свете лампы масляной пастелью, догоняя на сиреневой бумаге линию цвета индиго шепчущей серебристой. Темная лодка без весел и паруса на берегу моря в безлунную ночь. В лодке никого. Вспоминались мрачные моря Хубилая и викинги матери, которые отправляли мертвых в море.

Потерла руки, подышала на них. Отопление не работало, Рина все никак его не чинила. Мы не вылезали из свитеров.

— Холодно? — удивлялась она. — В Калифорнии? Шутите!

Они холода не чувствовали, завывая под музыку и прихлебывая «Охотничью», высокооктановое русское пойло, на вкус — водка с гвоздями.

Я оглядела тесную, захламленную, как склад благотворительного магазина, комнату. Представила, что сказала бы мать, увидь она, в кого превратилось ее подающее надежды юное дарование — очередной бэушный предмет в Ринином магазине. Нравится лампа с зеленой подставкой? Назовите цену. А может, масляный портрет круглолицей крестьянки в оранжевом платке? Для вас десять долларов. Букет цветов из бисера? Поговорите с Риной, она уступит за семь пятьдесят! У нас был пушистый восточный ковер, крепкий, чуть покосившийся дубовый стол, пять разнокалиберных стульев по специальной цене, огромный набор салатников с изображением бога Тики и полное собрание энциклопедии «Британника» шестьдесят второго года. Три взъерошенных белых кота, их шерсть и запах. Вдобавок старомодная стереосистема в деревянном шкафу и стопка старых пластинок, выше, чем у Дэвида Боуи туфли на платформе.

А одежда, мама, как тебе наша одежда? Футболки из полиэстера и лавандовые обтягивающие штаны с низкой талией, желтые блузки с огромными молниями. Тряпки кочуют из шкафа в шкаф, пока не надоедят, и мы их не продадим. Ты бы меня не узнала. Мои волосы отрастают, и я все время хожу в больших очках, как у Жаклин Кеннеди.

Шмотки богатенькой сироты из «Фред Сигал» и «Барнис» испарились. Рина заставила продать. Ты бы одобрила, правда? Как-то в субботу мы разгружались на парковке перед маникюрным салоном «Наталья». Я расставляла кофейные кружки, и тут Рина вдруг вытащила из черного целлофанового мешка мой твидовый жакет цвета индиго, платье с лямкой на шее от Бетси Джонсон и пижаму, как у Мирны Лой.

Я дрожащими руками сдернула их с вешалки на колесиках.

Она рылась в моих ящиках!

— Это мое!

Рина невозмутимо встряхнула длинную серую с розовым юбку.

— Зачем тебе? Хочешь стать звездой Маршалл-Хай? Или за пиццей в них бегать? А может, пригласили на роль в сериале? — Она вытащила из мешка для мусора охапку футболок из «Фред Сигал», бросила их мне вместе с лентой для ценников и маркером. — Вот, сама назначь цену. Деньги тебе. Ladno?

И продолжила развешивать мои вещи: серо-голубые брюки с высокой талией, винтажный жакет с черным, как уголь, бархатным воротником, белую блузку с гофрированным передом, платье из «Джессики Макклинток» с воротником ришелье.

— Только не это!

Рина прищурилась, раздраженно сдула с лица матовую черную прядь.

— Его можно дорого продать. Или ты собралась на чай к царевичу Алексею? Его пристрелили в восемнадцатом. — Она встряхнула платье и снова повесила его на вешалку. — Точно тебе говорю.

Я стояла с полной охапкой шелковистых футболок из египетского хлопка. Горло сдавило тисками. Меня выжимали, как лимон. Ведьма! Как она может?!

Хотя зачем я, в сущности, их берегу? Когда еще мне понадобится платье за двести долларов? Платье для жареного гуся с каштанами, музыки Пуччини в концертном зале, фарфоровых чашек с золотой каемкой. Я взглянула на Рину в блестящей красной блузке, расстегнутой до третьей пуговицы, на ее высокие каблуки и джинсы. Потом на Ники, которая расставляла бытовую технику: волосы цвета маджента и черный полиэстер. Ивон, круглая, как арбуз, в фиолетовом платье-размахайке со спиральным рисунком на манер шестидесятых, грустно доставала детскую мебель и усаживала потертого медвежонка на высокий стульчик.

Почему нам не дано ничего удержать? Ты всегда была против сентиментов, мама, хранила только слова, одну фотографию бабушки и снимок твоей подопечной коровы со школьных лет. Только Клэр умела жить воспоминаниями — зато не могла разобраться в настоящем.

— Мне его подарили, — произнесла я в конце концов.

— И что? — Рина оторвалась от вешалок. — Повезло, кто-то подарил. А теперь ты продашь и заработаешь.

Я мрачно стояла с охапкой футболок.

— Хочешь машину? Хочешь в колледж? Думаешь, я не знаю? А как ты собираешься платить? И вот платье, красивое платье, кто-то подарил. Но деньги — это… — Она запнулась, подбирая слова, воздела к небу руки. — Деньги — это деньги! Хочешь помнить, вот и помни!

И я согласилась. Назначила красному бархатному платью высокую цену, надеясь, что не купят. За все заломила как следует. Тем не менее тряпки разошлись. Припекло солнце, и упертые скряги уступили место парочкам, лениво гуляющим рука об руку, пенсионерам и молодежи. Футболки, брюки и жакеты раскупили быстро. Но уже перевалило за полдень, а красное платье все висело. Покупатели то и дело спрашивали, нет ли ошибки с ценником.

— Это не ко мне, — отвечала Рина грудным голосом, изображая беспомощность.

— «Джессика Макклинток»! — защищалась я. — Ни разу не одетое!

Моя ошибка: надежда, что у меня есть будущее и сон никогда не закончится.

Я хорошо помнила, как примеряла его в Беверли-Хиллз. Я смотрелась в нем невинно — настоящая дочь, девочка, о которой заботятся. Девочка в этом платье не обедает пивом с сигаретой, не ложится под папиков на ковровое покрытие в недостроенных домах. Это платье не знает, как заработать, если будет нужда, не беспокоится о зубах или о том, вернется ли домой мать. Клэр заставила меня повернуться, как балерина на музыкальной шкатулке, и закрыла рот руками. Из ее глаз, точно слезы, сочилась гордость. Она думала, что я именно такая девочка. Я и сама на какое-то время поверила.

Весь день я помогала натягивать атласную подкладку на потные плечи и застегивала молнию. После пятого раза стало уже не так жаль. В три подошла группка девушек, и одна все прикладывала к себе платье:

— Можно примерить?

Я сняла целлофановый чехол, помогла просунуть голову, застегнула на спине, пока она придерживала темные пушистые волосы. Село великолепно, гораздо лучше, чем на мне. Я никогда раньше эту девушку не видела. Она училась не в Маршалл-Хай. Наверное, в католическом колледже или французской школе. Чья-то дочь, девочка, о которой заботятся. Я отложила платье, пока она бегала в магазин звонить матери. Через пятнадцать минут появилась привлекательная дама на «Мерседесе» цвета сливочного масла, в черных свободных льняных брюках и замшевых мокасинах с металлическими пряжками. Я снова помогла надеть платье, и женщина протянула мне сотню одной хрустящей бумажкой. Идеальный наряд для свадьбы кузена в Нью-Йорке! Лицо матери говорило, что она прекрасно понимает, сколько на самом деле стоит платье.

В пять мы свернулись и уложили вещи в минивэн и пикап Ники. Вся моя одежда разошлась. Я сидела на крыле «Форда» и считала деньги. Больше четырехсот долларов.

— Видишь, неплохо! — Рина держала на бедре стопку тарелок. — Сколько насшибала?

Я пробормотала цифру, стыдясь и гордясь одновременно. Первый заработок.

— Хорошо. Гони сотню!

— За что?

Она щелкнула пальцами.

— Нет! — Я спрятала руки за спину.

В черных глазах вспыхнул гнев.

— А ты думала торговать за так? Ты платишь мне, я — Наталье, Наталья — хозяину здания. Все кому-то платят.

— Ты сказала, деньги — мне.

— После того, как рассчитаемся.

— Господи, да плати ты уже! Такие правила! — Ники подняла голову от дешевых тряпок, которые складывала на одеяле.

Я отрицательно помотала головой.

Рина переложила тарелки на другое бедро и резко произнесла:

— Послушай меня, devushka: я плачу, ты платишь, — бизнес. Когда ты в последний раз держала в руках триста долларов? На что обижаешься?

Как объяснить? «А как же мои чувства?» Хотя какой смысл… Для нее существуют только деньги и вещи, которые можно продать. Она обокрала меня и меня же заставила продавать. Я невольно думала, что сделала бы мама. Нет, с тобой, мама, такого не случилось бы. Ты не оказалась бы во власти Рины Грушенки, не плакала бы над платьем на парковке перед маникюрным салоном. Я не знала, что делать, и потому протянула ей сотню, вырученную за красное платье. Она выхватила ее, как будто собака зубами лязгнула.

Однако, сидя в постели и слушая шум, смех и грохот в гостиной, я понимала, что даже тебе, мама, приходится теперь кому-то платить — за травку, чернила, хорошие тампоны, нить для зубов и витамин С. Правда, ты бы придумала благовидное оправдание, теорию, философию. Изобразила бы себя в благородном, героическом свете, сложила бы стихи «Красное платье». Я никогда не была на такое способна.

Поставили старый альбом «Лед Зеппелин». До слуха доносились переборы гитары Джимми Пейджа. Подпевали с сильным акцентом. Четыре утра. Нос уловил запах свечного воска, лужицами растекающегося по столам и подоконникам. Не надо твоей книги гаданий, Клэр, чтобы понять, что этот рисунок означает «пожар». Потому-то я и спала одетой, поставив у окна сумку с самыми важными вещами и кошельком.

И не хочется же им прилечь… Утром мы собирались на блошиный рынок в Фэрфакс-Хай продавать статуэтки негритят из бутылочных пробок, подносы с кошмарными ботаническими рисунками, новую одежду для новорожденных и заплесневелые выпуски «Ридерс дайджест». Видно, не собираются спать до понедельника. Хорошо бы не встретить на рынке никого из знакомых…

Я перевернула страницу и начала рисовать новую лодку, серебристую на черном. Дверь распахнулась, и ввалился Ринин дружок Миша. Кривлялся, что играет на гитаре вместе с Джимми. Того и гляди начнет пускать слюни из красного, как у гигантского младенца, рта.

— Пришел к тебе, maya liubov. Krasivaya devushka.

— Иди отсюда!

Он нетвердыми шагами подошел к кровати и сел рядом.

— Не будь жестокой, — пропел он, как Пресли, и потянулся влажными губами к моей шее.

— Отвали! — Я хотела его оттолкнуть, но Миша был слишком большим и вялым, не во что упереться.

— Не бойся, я тебя не трону. — Он растекся на постели, как пятно.

Жуткий запах перегара напомнил, что некоторые змеи парализуют жертву дыханием.

— Мне так одиноко…

Я позвала на помощь — из-за музыки никто не услышал. Миша придавил тяжелой рукой, положил голову мне на плечо, слюнявя шею. Влажные голубые глаза были совсем близко.

Я ударила, но безрезультатно — спьяну он ничего не почувствовал, а кулак просто отскочил от его плоти.

— Миша, слезь с меня!

— Ты такая красивая… — Полез с поцелуями.

Воняло водкой и чем-то жирным. Наверное, купили жареного цыпленка.

Под подушкой лежал нож, однако я не хотела пускать его в ход, я знала Мишу. Он играл на слайд-гитаре, завел пса по кличке Чернобыль и переехал бы в Чикаго играть блюз, если бы не местный холодный климат. Рина криво подстригла ему челку. В общем, парень как парень, только лезет целоваться и шарит под одеялом, хотя я полностью одета. Его рука не нашла ничего, кроме старомодного полиэстера.

— Ну полюби меня! — шептал он. — Полюби меня, devushka, все равно умирать.

Наконец удалось согнуть ногу в колене, и, когда он пошевелился, ударить его планшетом по голове.

Гости почти разошлись. Наталья танцевала сама с собой перед стерео с бутылкой «Столичной» в руке. Георгий вырубился в черном кресле: голова лежала на ворсистом подлокотнике, на коленях свернулся белый кот. Плетеное кресло было опрокинуто, большая пепельница валялась на полу вверх дном. На поцарапанной кожаной поверхности кофейного столика растеклась блестящая лужица.

Рина и ее бойфренд Сергей лежали на бархатном зеленом диване. Он запустил пальцы ей в трусы. Она была в обуви и юбке. На его голой груди болтался медальон. Не хотелось мешать, а с другой стороны, Миша — ее приятель, ей и разбираться.

— Рина, Миша лезет ко мне в постель!

На меня уставились четыре пьяных глаза, черные и голубые. Сфокусировались не сразу. Сергей прошептал что-то по-русски, и она засмеялась.

— Он ничего не сделает, дай ему чем-нибудь по башке!

Сергей смотрел на меня, а сам мял ей ляжку и кусал шею, как белый тигр, рвущий добычу.

Когда я вернулась к себе, Миша уже отключился. Там, где я его ударила, алела ссадина. Он храпел и обнимал подушку, как женщину. Проснется не скоро. Я легла на кровать Ивон. Музыка прекратилась в пять, оставив час-другой на беспокойный сон. Привиделись животные, которые роются в помойке. Проснулась я от того, что кто-то мочился в ванной напротив, не закрыв дверь. Струи хватило минут на пять. Смыть не удосужился. Снова включили стерео. «Кто ты?» — пели «Ху». Я хотела вспомнить и не смогла.

Глава 25

Тоскливая суббота. Мы шили в кухне кожаные мешочки для цветных кристаллов — последняя бизнес-идея Рины. Ники крутила демозаписи групп Вернера в поисках чего-нибудь оригинального. Все они звучали одинаково: белые подростки рвали струны гитар и дико завывали.

— Эта вроде ничего… А, чтоб тебя! — Она уколола палец и сунула его в накрашенный черной помадой рот. — Чертово шитье! Она думает, мы долбаные эльфы?

Курили гашиш из перевернутого стакана. Дым заполнял стопку с надписью «Джонни Уокер», которую Ники стащила в «Бавариан гарденс». Я поднесла губы, приподняла край от стола и втянула густой дым. Ивон не курила — плохо для малыша.

— Какая разница? — Ники насадила на булавку очередной кусочек гашиша. — Ты же его не оставишь!

Уголки рта Ивон поползли вниз:

— Раз ты так думаешь, я больше не поеду с тобой на курсы для мам! Возьму Астрид!

Я закашлялась и изобразила Присси из «Унесенных ветром»: «Я про младенцев ничегошеньки не знаю!» Голос был недостаточно высоким. Я вспомнила Майкла, у него эта сцена всегда получалась лучше. Где он сейчас…

— По крайней мере, у тебя хорошие мысли, — отозвалась Ивон.

Младенцы… Я вздрогнула.

— Мне нет восемнадцати.

— Ничего, там спиртное не подают! — Ники швырнула готовый мешочек на кучу других и взяла новую выкройку.

Одурев от гашиша, я острым канцелярским ножом чертила на обрезке кожи колечко дыма. Это у меня всегда хорошо получалось, лучше, чем у матери. Я могла прочертить ворону или кошку в три приема. Нацарапала младенца с чубчиком и бросила лоскуток Ивон.

За спиной распахнулась дверь, потянуло холодом. Вошла Рина с рулоном темно-зеленой замши под мышкой.

— Георгий отдал целиком, обменял на лампу, — гордо ухмыльнулась она. — Круто, да? — Взгляд остановился на ноже у меня в руках. — Спятила?! Анашистка безмозглая! Это денег стоит! — Она выхватила оленью кожу и дала мне затрещину. Потом поднесла рисунок к свету, нахмурилась, выпятив нижнюю губу. — А вообще неплохо… — Бросила лоскуток обратно. — Сделай так на всех. Подзаработаем!

Я кивнула. Все мои доходы уходили на рисовальные принадлежности, еду и травку на пару с Ники. Колледж растворился, как лодка в тумане. У Клэр я начала думать о своей жизни как о серии карандашных набросков Кандинского — бессмысленные по отдельности, вместе они начинали складываться в элегантную композицию. Я даже думала, что вижу в них призрак будущего. Однако слишком много набросков утеряно. Они превратились в горсть лесной хвои, по которой ничего не прочитаешь.

Вошел Сергей с сумкой. Щеки на красивом широком некалифорнийском лице горели румянцем. Вытащил две бутылки водки, сунул одну в морозилку, другую водрузил на стол и взял два зеленых стакана. Потянул носом.

— М-м-м, ужин!

— А кто тебя приглашает? — Рина устроилась на столе, отвинтила крышку, налила в стаканы водки на три пальца.

— Нет, девочки не дадут Сергею помереть с голоду. — Он открыл духовку и посмотрел на кипящее варево, которое я делала, чтобы подкормить Ивон перед родами: запеканку из брокколи с сыром. Ивон обалдела, когда я это затеяла — она и не подозревала, что можно готовить без рецепта на коробке.

Я нацарапала на кожаном обрезке тигра, напоминая себе, что Сергей — та же Рина, только фасад благообразее. Красивый молочный славянский блондин с сонными голубыми глазами, которые не упускали ни одного моего движения. По профессии — вор. Рина время от времени перевозила для него товар: то целую машину кожаных диванов, то женские пальто, то партию чучел из Сингапура, то мелкую бытовую технику из Израиля. В доме он был постоянным напоминанием о сексе. Оставлял дверь ванной открытой, когда брился в чем мать родила, каждое утро отжимался по сто раз, отчего на молочно-белой коже вздувались синие жилы. Если замечал, что на него смотрят, добавлял для эффекта хлопок руками. Широкие плечи, подтянутый пресс. Когда Сергей был рядом, я не знала, куда девать руки и что говорить.

Ивон склонилась над кучей мешочков и терпеливо шила, как девочка из сказки. Другие в ее возрасте приметывали бы оборки на платье для выпускного бала или вязали пинетки. Мне стало стыдно за свои слова.

— Конечно, я с тобой схожу. Если от меня будет толк…

Она улыбнулась, не поднимая головы, — не любила показывать плохие зубы.

— Там ничего сложного. Я все сама сделаю, ты только подержишь полотенце.

— Куча пузатых баб. Толстые, как мяч, пыхтят-пыхтят, и все не с того конца! — вставила Ники. — Оборжаться! Сама увидишь!

Она отломала еще гашиша, зажгла и смотрела, как дым заполняет стакан, словно джинн лампу. Вдохнула и закашлялась еще сильнее, чем я.

— А мне? — спросил Сергей.

— Да пошел ты! — фыркнула Ники. — Ты хоть раз нам что-нибудь купил?

И все-таки она дала ему подышать, и я старалась не замечать, как он посмотрел на меня, прикладываясь губами туда, где только что был мой рот. Я вспыхнула до самых волос.

Все, кроме Рины, ели. Она курила и пила водку. Стоило ей на секунду выйти, как Сергей скрестил руки и наклонился ко мне:

— И когда же мы займемся с тобой любовью, devushka?

— Вонючий бабник! — указала на него вилкой Ники. — Надо сказать Рине!

— И вообще, у Астрид есть друг, — добавила Ивон. — Художник в Нью-Йорке.

Она знала про Пола Траута. Я наконец-то забрала его письма с Йеллоу-Брик-роуд в Голливуде, той самой улицы, где когда-то приставила нож к горлу девочки, принявшей меня за Венди. Ники отвезла меня туда после школы, по дороге на встречу с парнями, которые искали солиста в группу. Было стыдно, что я не написала ему раньше — много раз думала и не решалась. Вдруг он не оглядывается в прошлое… По дороге в магазин нервно смотрела на конверт с припиской «Для Пола Траута». Эти слова подразумевали надежду. Уже ошибка! Вспомнилась ненавистная мне песня Стивена Стиллза, которую крутила Рина: «Люби того, с кем ты сейчас». Именно это вдалбливала мне в голову жизнь, и все-таки надежда трепетала у меня на ладони, как птица.

Магазин был крошечный и еще более тесный, чем наш дом. Повсюду комиксы. Мы с Ники прошлись вдоль полок. Шутливые, вроде «Зиппи — Булавочной Головы» или старого «Мистера Натуральный». Темные и экспрессионистские — «Сэм Спейд и Мурнау». Стеллажи кустарных журналов с дрянными стихами. Комиксы на японском, много порнографических. Ироничные рассказы про карьеристок и топ-моделей в стиле поп-арт Ройя Лихтенштейна. Еврейская крыса и ее параноидальный кошмар про чернорубашечников. Комиксы известных изданий и местные, размноженные на ксероксе и скрепленные степлером. Ники открыла историю про девушку-гангстера, а я пошла к кассе, убеждая себя, что писем нет.

Худой парень в бордовой полосатой рубахе для боулинга рисовал что-то бледными руками в татуировках. Я откашлялась. Он поднял затуманенные травкой глаза.

— Я знакомая Пола Траута. Он мне ничего не оставлял?

Парень улыбнулся чуть застенчиво и вытер тыльной стороной руки нос:

— А он в Нью-Йорк уехал. Не знали?

Порылся под прилавком и достал два письма, конверты которых были так разрисованы, что едва просматривался адрес. Вверху значилось: «Для Астрид Магнуссен».

— Обратного адреса нет?

— Не удивляйтесь, он часто переезжает.

Я оставила письмо для Пола про мою жизнь на Риппл-стрит: ковыряние в мусоре, наша гостиная. Не знала, что еще сделать. Он уехал…

Мы сидели в угловой кабинке в «Рок-н-ролл Деннис» на бульваре Сансет. Ники говорила с музыкантами группы, двумя крашеными блондинами и гиперактивным брюнетом, сразу видно — ударником. Я не решалась вскрыть письма и вместо этого рисовала посетителей: девушки-готы в черных колготках и с черной взбитой шевелюрой, которые шептались о чем-то за диетической колой и двойными порциями луковых колец в кляре; два стареющих рокера в коже с заклепками — ели бургеры и говорили по сотовому. Здесь словно проходил показ мод за несколько десятилетий: ирокезы, «утиные хвосты», дреды, полиэстер и обувь на платформе.

— Я не буду петь с двенадцатью другими группами да еще за это платить! Вы что, больные? — расходилась Ники. — Это они должны вам платить, а не наоборот!

Я рисовала блондинистого бас-гитариста, который виновато теребил языком пирсинг на губе. Брюнет судорожно постукивал ножом по стаканам с водой.

— Играть надо там, где платят! Из какой дыры вы такие взялись?

— Это же как в «Рокси» выступить! — защищался блондин повыше, самый разговорчивый, так сказать, пресс-секретарь. Соло-гитарист. — Да, как в «Рокси». Как в…

— «Рокси», — повторил другой крашеный.

Я собралась с духом и разрезала ножом красивый конверт. Внутри оказались чернильные рисунки в знакомом стиле — черно-белые, с жирными линиями. Вот Пол одиноко бредет по улице, где продают комиксы. Пол в ночном кафе. Замечает коротко стриженную блондинку и идет за ней, но оказывается, что обознался. В последнем пузыре написано: «Встретятся ли они снова?» А на картинке он рисует за столом, и стены увешаны моими портретами.

Во втором конверте была юмористическая история про побег из тюрьмы. Трое мальчишек с гранатометами вырываются на свободу сквозь стальные двери и угоняют машину. На дорожных указателях значится «Прочь из Лос-Анджелеса». Едут ночью по пустыне. Дальше указатель из ломаной мозаики: «Улица Сент-Маркс-плейс». Угловатые пижоны выходят из подворотни дома номер сто сорок три. На заднем плане статуя Свободы в темных очках читает комикс.

Я сложила рисунки, сунула их обратно в конверт, на котором были нарисованы молнии, звезды и девушка на белой лошади, скачущая по комиксному небу. «Для Астрид Магнуссен». Если бы я только знала, что он напишет… А теперь слишком поздно.

Посмотрела через кухонный стол на Сергея. Чихал он на друга в Нью-Йорке. Его и собственная подружка в соседней комнате совершенно не беспокоила. Он, как Ринин белый кот, ел, спал и гулял. С той ночи, когда я застала их на диване, он неизменно смотрел на меня с полуухмылкой, как будто нас связывал секрет.

— Ну и какой он, твой дружок? — поинтересовался он. — Большой у него? Скажи, большой?

Ники засмеялась.

— Огромный, Сергей! Ты что, не слышал? Охренительный!

Оливия рассказывала про таких, как Сергей, — крутых мужчин с подтянутым прессом, вздувающимися венами на мускулистых белых руках и тяжелыми веками голубых глаз. Мужчин, которые знают, чего хотят. Я сосредоточилась на брокколи с сыром.

— Надоест ждать, приходи!

— Боюсь, ты плохой любовник, — отозвалась я, вызвав смех девчонок.

— Лучше бойся, что влюбишься в дядю Сергея, — сказал он таким голосом, как будто уже лапает меня между ног.

Моя последняя соцработница, миссис Луэнн Дэвис, темнокожая женщина средних лет со стрижкой под пажа, явилась на встречу в белой блузке с бантом на шее. Я сразу опознала ее, когда после школы вошла в «Макдоналдс» на бульваре Сансет. Заказала бургер с картошкой и колу. В кои-то веки меня не беспокоили визги детей. Накануне мы с Ники ездили в «Плейленд», где она пела с группой Вернера «Фриз». Я тащила микрофонную стойку, поэтому сошла за помощника, и у меня не потребовали документы. Ники была единственной, кто что-то мог. Воркующим ироничным голосом она пела так, как Энн Секстон читала стихи. Все остальные вопили и бряцали мимо нот, и у меня до сих пор были заложены уши.

Соцработница протянула через липкий стол пачку писем — таких потенциально опасных, что я даже не хотела брать. Голубые конверты авиапочты, сквозь которые просвечивали неразборчивые строки, вызывали тошноту. По весу в каждый можно было вложить семь листов, но и одна тонкая страница могла оказаться тяжелее вселенной. В этих письмах, как в зарослях отсвечивающих жутким зеленоватым светом водорослей, можно потеряться, запутаться и утонуть. Я не писала ей со дня смерти Клэр…

Прихлебывая черный кофе с подсластителем, миссис Луэнн Дэвис, ввиду моей временной глухоты, произносила слова медленно и четко:

— Тебе нужно ей написать. Она в изоляторе. Это нелегко.

— Не я ее туда упекла. — Я смотрела на письма, словно на португальские военные парусники в ничего не подозревающем безмятежном море.

Она нахмурилась. У нее уже пролегли вертикальные морщины меж бровей — слишком часто хмурилась на девушек вроде меня, которые не верили в любовь, особенно со стороны опасных предков.

— Ты не представляешь, как мало у меня детей, которым пишут родители! Любой был бы на седьмом небе!

— Надо же, как мне повезло… — огрызнулась я, но послушно убрала письма в сумку.

Доела, глядя, как дети прыгают на мальчонку, у которого ноги заплетались в разноцветных шарах. Он кричал, а они снова на него прыгали. Молодая мать увлеклась разговором с подругой. Наконец, не вставая, проорала что-то другим детям. Вот и вся помощь. Когда она снова повернулась к подруге, наши глаза встретились. Кики Торрес! Мы ничем не показали, что знакомы, просто задержались взглядом чуть дольше, чем обычно, и она продолжила разговор. Я подумала, что именно так смотрят друг на друга бывшие заключенные.

Когда вернулась домой, Ивон лежала на зеленом бархатном диване и смотрела шоу про подростков.

— Это мать, — пояснила она, не отрываясь от экрана. — Родила в шестнадцать и отказалась от дочери. Теперь они встретились…

По лицу Ивон катились крупные детские слезы.

Я не понимала, как можно смотреть такую лажу, и невольно думала о приемной матери: до чего ей, наверное, тяжело слушать рукоплескания зрителей и видеть любимую дочь в объятиях незнакомки. Ивон представляла, как двадцать лет спустя появится в жизни своего ребенка, стройная, уверенная в себе, в синем костюме, на каблуках и с идеальной прической. А подросшее чадо бросится ей на шею и все простит. Какие у нее шансы?..

Я села рядом с Ивон и развернула письмо матери.

Дорогая Астрид!

Почему не пишешь? Не смей винить меня в самоубийстве Клэр Ричардс! Эта женщина родилась для передозировки. Я сразу тебе сказала. Поверь мне, ей так лучше.

И, между прочим, я пишу из штрафного изолятора, тюрьмы в тюрьме. Вот что осталось от моего мира — камера два с половиной на два с половиной, которую я делю с Лунарией Ироло, столь же безумной, как и ее имя.

Днем каркают вороны, нестройно и ворчливо, — прекрасная имитация обреченных на адские муки. Разумеется, ни одна способная петь птица и близко к нам не подлетает. Мы совершенно одиноки. Лишь дьявольские вороны да отдаленные крики чаек.

Скрип и хлопанье ворот отдается эхом в голых стенах, катится по цементному полу за двери со смотровыми окнами, где мы скорчилась, замышляя убийство и мечтая о мести. Про меня говорят, что я «за решеткой». Даже в душ нас водят в наручниках. И правильно делают.

Мне нравилась мысль о матери за решеткой, в наручниках. Оттуда она не могла причинить мне вред.

В дверном окне вижу надзирателей за столами в центре корпуса. Хранители нашего покаяния перекусывают пончиками. На поясе важно поблескивают ключи. Они-то и приковали мое внимание. Я загипнотизирована толстыми связками, чувствую на языке их кислый металлический привкус, более желанный, чем мудрость.

Вчера сержант Браун счел, что мои полчаса душа входят в шестьдесят минут, которые я ежедневно могу проводить вне камеры. Помню, как надеялась на его благоразумие. Темнокожий, подтянутый, с правильной речью. Могла бы и догадаться… Не верится, что такой низкий голос исходит из столь тщедушной оболочки. Он фальшив, как проповедник, полон гипертрофированного сознания собственной важности. Цербер нашей бетонной преисподней…

В свое бесконечное свободное время практикую выход в астрал. Под занудный голос Лунарии воспаряю над нарами и лечу над полями на запад вдоль шоссе, пока не покажется город. Касаюсь стеклянной мозаики Центральной библиотеки. Любуюсь блестящими первобытными карпами в прудах «Нью-Отани» — оранжевыми, огненно-красными, серебристыми в крапинку и черными. Поднимаюсь с воздушным потоком и огибаю аккуратные цилиндры «Бонавентуре», вижу, как рикошетят между этажами стеклянные лифты. Помнишь, как мы однажды сидели во вращающемся баре? Ты боялась подходить к окнам, кричала, что тебя высасывает наружу. Пришлось пересесть в центральную кабинку, помнишь? Кстати, боязнь высоты — это недоверие к самому себе: ты не знаешь, прыгнешь или нет.

Я вижу тебя: ты ходишь по улицам, сидишь на заросших сорняками пустырях, где на соцветиях дикой моркови блестят капли дождя. Думаешь, что не переживешь утрату Клэр, этой нюни. Помни, Астрид, есть только одна добродетель, римляне были правы. Вынести можно все. Непосильная боль убивает мгновенно.

Мама.

Я не верила ни единому слову. Давным-давно она рассказывала, что викинги представляли рай как место, где каждый день убиваешь друг друга в жестоком бою и каждую ночь воскресаешь заново. Вечное побоище. Тебя никогда не умертвляют сразу. Как орел, который днем клюет печень, а ночью дает ей отрасти. Только еще забавнее.

Глава 26

Поезда на мосту через реку успокоительно постукивали в ночи железными колесами. Со стороны булочной какой-то парень играл на электрогитаре. Видно, тоже не спалось из-за поездов. Гитара ввинчивала в темноту тоску, искры неопределенного желания, красоты, которая выше утешения или избавления.

На соседней кровати маялась Ивон. Кленовая рама скрипела под ее весом. До родов оставалось целых восемь недель; не представляю, куда еще можно толстеть. Вздутый живот поднимался над простынью, как пологий вулкан, Сент-Хеленс или Попокатепетль накануне извержения. Время двигалось в комнате под музыку мерного перестука колес. Поезд был настолько длинен, что его тушу через ночь тянули три локомотива. Куда едут поезда, мама? Мы там уже бывали?

Иногда я представляла, что у меня есть отец-железнодорожник, который работает в ночную смену. Стрелочник в тяжелых огнеупорных перчатках размером с весло, вытирающий со лба пот массивным локтем. Если бы у меня был такой отец, то, может, была бы и мать, которая ждет, когда щелкнет замок, возвещая о его возвращении, и я бы слушала через тонкие стены ее тихий голос и их приглушенный смех. Какие мягкие у них голоса, нежные, как у выводка голубей под мостом!

Будь я поэтом, писала бы про людей, которые работают ночами, мужчин, которые грузят товар на поезда, ласковых медсестер в травмпункте, ночных дежурных в отелях, водителей катафалков, официанток в круглосуточных кафе. Они знают мир. Знают, как ценно, когда помнят твое имя, и сладость риторического вопроса «Как дела? Как дети?». Знают, как долго длится ночь, с каким звуком уходит жизнь.

Под кроватью вплетался в ночь другой, темный поток. Непрочитанные письма матери, полные лжи, смешались и вспучились, как обломки огромного корабля, которые вынесло на берег много лет спустя. Больше никаких слов! Впредь только то, что можно потрогать, ощутить на вкус! Запах недостроенного дома, гудение проводов перед дождем. Река в лунном сиянии, деревья, пробивающие асфальт, обрезки парчи в дешевой урне, красная герань в душной мастерской. Дайте мне вечерние крыши оштукатуренных домов, сгущающиеся и неподвижные образы — никаких автопортретов на воде и ветру. Дайте мне мальчика, играющего на электрогитаре, кровать в приемном доме на Риппл-стрит и Ивон с младенцем, который скоро появится на свет. Она сейчас как заросшие горчицей холмы Калифорнии — рыжие, точно львы летом.

Ивон вскрикнула. Я подняла с пола влажную подушку. Ивон так потела по ночам, что я иногда помогала ей перестилать простыни. Подложила подушку под ее темноволосую голову, убрала с лица мокрые пряди. От нее шел жар, как от только что выстиранного белья.

В переборах гитары угадывалась «Хочешь стать звездой рок-н-ролла».

— Астрид! — прошептала Ивон.

— Слышишь, кто-то играет на гитаре!

— Такой кошмар приснился, — пробормотала она. — У меня все время что-то крали. Мою лошадь…

Картонную лошадь на комоде, белую, с золотой сбруей и красной бахромой. Передняя нога поднята, шея выгнута дугой под стать испуганному изгибу бровей хозяйки.

— Она на месте.

Я дотронулась до ее щеки. Знала, что разгоряченной коже приятно прохладное прикосновение. Мать делала так, когда я болела. На мгновение я явственно ощутила ее холодные руки.

Ивон приподняла голову — убедиться, что лошадь гарцует в лунном свете, и откинулась на подушку.

— Скорее бы это кончилось!

Я знала, что ответила бы Рина. «Чем скорее, тем лучше». Несколько месяцев назад я бы пошла еще дальше и подумала бы: «Какая разница? Она родит, оставит младенца, но в жизни все равно найдется что терять: парень, дом, работа, здоровье, другие дети, одинаковые дни и ночи, которые накатывают друг за другом, как волны в океане. К чему торопить катастрофу?»

Однако я видела, как Ивон иногда сидит по-турецки и шепчет что-то животу, рассказывает, как прекрасен мир, про лошадей и дни рождения, белых котов и мороженое. Даже если ее не будет рядом, когда ребенок впервые встанет на ролики или пойдет в школу, все равно это что-нибудь да значит. У нее была эта мечта, эта сладость.

— Ага, а когда закончится, скажешь «почему так быстро»!

Ивон приложила мою руку к горячему лбу.

— Ты всегда холодная, совсем не потеешь. Ой, ребеночек шевелится… Хочешь пощупать? — Задрала футболку.

Я положила руку на голый живот, круглый и теплый, как поднимающееся тесто, и ощутила под ладонью странные выпячивания. Ивон криво улыбнулась — радость боролась с сознанием безнадежности.

— По-моему, девочка, — прошептала она. — Как в прошлый раз.

Она рассказывала о своих детях только поздно ночью, когда мы оставались одни. Рина запрещала говорить, велела не думать. Однако Ивон нужно было выговориться. Отец этого младенца, Эсекьель, ездил на пикапе. Они познакомились в парке Гриффит, и она влюбилась, когда он подсаживал ее на карусель.

Я придумывала, что сказать:

— Здорово пинается! Наверное, балериной станет!

Незамысловатая мелодия электрогитары, отражаясь от холмов, лилась в окно, и круглый живот Ивон танцевал в такт под ударами крошечных ручек и ножек.

— Хочу, чтобы она была скаутом. Ты будешь скаутом, mija[20], — сообщила она животу и поглядела на меня. — А ты была?

Я покачала головой.

— А я всегда хотела. — Ивон выводила восьмерки на влажной простыне. — Только боялась попросить. Мама померла бы со смеху. «Какие, к черту, скауты с твоей толстой жопой?!»

Мы надолго замолчали, надеясь, что у ее дочери будет все хорошее. Гитарист успокоился и наигрывал «Мишель». Мать любила эту песню, пела по-французски.

Ивон задремала, и я тоже легла, думая о прохладных руках матери на своем горячечном лице, о том, как она обертывала меня простыней, смоченной в ледяной воде с маслом эвкалипта и гвоздики. «Я твой дом», — сказала она однажды, и это по-прежнему было правдой.

Достала из-под кровати пачку писем. Одни — тощие, как обещание, другие — пухлые, как белый карп. Тяжелая сумка пахла фиалками. Тихо, чтобы не разбудить Ивон, я выскользнула из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь.

Включила лампу с абажуром из бисера, из-за чего гостиная стала похожа на картину Тулуз-Лотрека. Села на диван и бросила охапку писем на столик. Я и ненавидела мать, и тосковала по ней. Хотела понять, как она смогла наполнить мой мир такой красотой — и одновременно сказать, что Клэр «родилась для передозировки».

Взъерошенный кот подкрался из-за дивана и опасливо вспрыгнул ко мне. Я позволила ему свернуться под сердцем, тяжелому и теплому. Он урчал, как машина на первой передаче.

Дорогая Астрид!

Сейчас три утра, у нас только что окончилась четвертая перекличка. В ШИЗО лампы горят всю ночь. Резкий дневной свет на серых стенах камеры, в которой едва помещаются нары и унитаз. По-прежнему нет от тебя писем. Только сексуальная литания сестры Лунарии. Она звучит день и ночь с нижних нар, как гимны тибетских монахов, которые, сменяя друг друга, молятся о сотворении мира. Сегодня вечером экзегеза посвящена Книге Раула, ее последнего бойфренда. Как почтительно она описывает размер и форму его хозяйства. Призматический каталог эротической реакции.

Секс — последнее, о чем здесь думаю. Единственная мысль — о свободе. Размышляю о молекулах стен. Медитирую на материю, пустоту, в которой проходит родео электронов. Стараюсь вибрировать среди квантов точно в противофазе, чтобы в конце концов существовать между их пульсацией и сделать материю полностью проницаемой. Наступит день, и я пройду сквозь эти стены!

«Гонсалес в корпусе Симмонс А трахает Вики Маноло, — молвит Лунария. — Здоровый как лошадь. Когда садится, кажется, что у него там бейсбольная бита!»

Заключенным нравится этот Гонсалес. Он не брезгует флиртом, душится одеколоном, его руки чисты, как белые каллы. Лунария мастурбирует, воображая огромные члены, совокупляется с лошадьми, быками. Ее фантазии не посрамили бы и Юпитера. А я смотрю вверх на неровности звукоизолирующих плиток и слушаю ночное дыхание тюрьмы.

В эти дни мне слышно все. Шелест карт в первой сторожевой вышке, не покер, скорее кункен, печальные жалобы на геморрой и неверных жен. Храп почтенных старух в блоке Миллер, вставные челюсти плавают в стаканах. Возня крыс в пищеблоке. У осужденных за сексуальные преступления вскрикивает женщина. Она тоже услышала крыс и решила, что они у нее в постели. Ее тут же приводят в чувство.

Из распределителя доносятся приглушенные угрозы. Шмонают новенькую. Она беззащитна и не готова к здешней жизни — села за подделку чека. У нее отбирают все, что еще осталось, и добавляют: «Слизнячка!»

Остальная тюрьма забылась лихорадочным сном, ночные фантазии благодаря неволе становятся ярче. Я знаю, что им снится. Я читаю их, как роман, это лучше, чем Джойс. Им снятся мужчины, которые бьют наотмашь и безо всякой утонченности пинают в живот. Мужчины, которые перед ударом сжимают зубы, шипят: «Смотри, до чего ты меня довела!» Даже во сне женщины съеживаются под взглядом выпученных от ярости мужских глаз: красные прожилки, словно дороги, белки цвета майонеза, оставленного в тепле на неделю. Удивительно, что они вообще видят, куда бить. Но страх женщины работает, как магнит. Он притягивает кулаки мужчин, тяжелые, как десница божья. Надеюсь, ты этого не знаешь.

Другим повезло больше. Им снятся мужчины с ласковыми руками, красноречивые в своей нежности. Пальцы, которые гладят щеку, проводят по приоткрытым губам, как слепые по азбуке Брайля. Руки, которые разгорячили спящую плоть, коснулись грудей и зажгли огнем бедра. Руки, которые раскрывают, мнут. От их жара плоть поднимается, как хлеб.

Некоторым снятся преступления, оружие и деньги. Чаша с мечтами, которые растаяли, как последний снег. Я там. Вижу, как удивленное лицо работника заправки расплывается в яркий коллаж из месива крови и кости.

Ложусь отдыхать в заветной квартире с белым ковром, утилизатором отходов, посудомоечной машиной и отдельной парковкой. Выманиваю у пожилой пары все сбережения и праздную победу за бутылкой брюта и бутербродом с севрюгой. Осторожно вынимаю из пазов стеклянную дверь в двухэтажном доме в Мар-Висте. Расплачиваюсь за шубу в «Сакс» краденой кредиткой «Американ Экспресс». Лучший русский соболь, золотистый, как коньяк.

Слаще всего сны о свободе. Явственно ощущаю в руке руль, упругую педаль газа, вижу приборную панель, которая показывает полный бак. Ветер в окно, мы не включаем кондиционер, упиваемся живым воздухом. Мчимся по скоростной полосе, следим за указателями на Сан-Франциско и Нью-Орлеан. Обгоняем на трассе фуры, их водители возмущенно сигналят пневматическими клаксонами. Пьем на заправках содовую, перекусываем в придорожных кафе сырыми бургерами, заказываем всего впрок. Слушаем по радио кантри, ловим Тихуану, Чикаго, Атланту, Джорджию и ночуем в мотелях, где администратор берет деньги, не поднимая головы.

В корпусе Барнебург Б моя соседка по камере, Лидия Гузман, видит во сне, как шествует летом по бульвару Уиттиер. Бодяжные наркотики пульсируют сальсой в ляжках, обтянутых дешевым скользким нейлоном. Латиносы млеют от медленного движения потных бедер под невозможно узкой юбкой. Ее смех отдает опаленным солнцем, агавой и червячком в бутылке с текилой.

А чаще всего нам снятся дети. Прикосновение маленьких рук, блестящие жемчужные ряды мелких зубов. Мы всегда теряем детей. На парковках, на рынке, в автобусе. Оборачиваемся и зовем: «Шаванда! Лус! Астрид!» Как же мы вас потеряли? Мы ведь так внимательны, отвернулись только на мгновение… С полными руками сумок одиноко стоим на тротуаре. Кто-то украл наших детей.

Мама.

Они могли посадить ее за решетку, но не могли остановить трансформацию реальности в ее голове. Вот чего никогда не понимала Клэр — как матери удается по своему желанию менять лицо мира. Некоторые преступления настолько неуловимы, что за них не накажешь.

Я села, и белый кот стек с меня, как молоко. Убрала письмо в конверт, бросила на кучу других. Она меня не одурачила. Это я — та беззащитная новенькая из распределителя. И мать отняла у меня последнее, что еще оставалось. Я не дам увлечь себя музыке ее слов. Без труда отличу угловатую правду от элегантной лжи.

Никто меня не крал, мама! Моя рука никогда не отпускала твою руку. Все было совсем не так. Я машина, которую ты где-то припарковала по пьяни, а потом не вспомнила, где. Ты смотрела в другую сторону семнадцать лет, а когда наконец обратила взгляд на меня, я превратилась в женщину, которую ты не узнаешь. А теперь я должна жалеть тебя и других женщин, которые потеряли детей из-за разбойных нападений, убийства и безудержной жадности? Побереги свое поэтическое красноречие для легковерных! Слова поэта не становятся правдой только потому, что он поэт. Они просто хорошо звучат. Когда-нибудь ты опишешь все это в стихотворении и напечатаешь в «Нью-Йоркере».

Да, я помечена. Каждый дюйм моей кожи в татуировках. Ходячая картинная галерея. Японский гангстер. Поднеси меня к свету, прочитай мои яркие раны! Если бы я предупредила Барри, то, может, ничего бы и не случилось. Хотя она уже тогда считала меня своей собственностью. Я смахнула слезы, вытерла руки о белого кота и потянулась за новой пригоршней битого стекла, чтобы втереть себе в кожу. Очередное письмо с невероятными событиями, драмами и фантазиями. Пробежала глазами страницу.

Где-то в ШИЗО плачет женщина. Плачет всю ночь. Я пыталась ее найти и в конце концов поняла, что это вовсе не здесь. Это ты. Перестань плакать, Астрид. Я запрещаю. Ты должна быть сильной. Я в твоей комнате, Астрид, ты меня чувствуешь? Ты живешь вместе с другой девушкой. Ее я вижу тоже — прямые волосы и тонкие дуги бровей. Она спит крепко, а ты — нет. Ты сидишь на постели с желтым покрывалом из синельной пряжи — господи, где твоя приемная мать только его откопала?! У моей мамы было точно такое же.

Вижу, как ты поджимаешь голые ноги, утыкаешься лбом в колени. Сверчки потирают лапки, как игроки в бильярд перед ходом. Прекрати плакать, слышишь? Кто ты, по-твоему? И я здесь затем, чтобы показать тебе силу женщины.

Любить кого-то — ответственность. В тюрьме она — как игра в мяч гранатами. Осужденные пожизненно советуют тебя забыть и расслабиться. «Здесь можно жить, — убеждают они. — Найди партнера, заведи еще детей». Иногда все так ужасно, что я им почти верю. Иногда я желаю тебе смерти, чтобы больше не волноваться.

Одна женщина в моем корпусе с детства давала детям героин, чтобы всегда знать, где они, — живы, в тюрьме. Ей так спокойнее. Если бы я поверила, что я здесь навсегда, то забыла бы тебя. Пришлось бы забыть. Мне тошно думать, как ты получаешь новые раны, а я томлюсь в камере, бессильная, словно джинн в лампе. Прекрати плакать, Астрид, черт тебя побери!

Я выйду, я тебе обещаю! Обжалую приговор, пройду сквозь стены, улечу, как белый ворон!

Мама.

Да, я плакала. Ее слова, как бомбы, были запечатаны и доставлены по адресу, и вот, много недель спустя, я сидела покалеченная и окровавленная. Ты воображаешь, что видишь меня, мама? Ты никогда ничего не видела, кроме собственного отражения в зеркале!

Всегда говорила, что я ничего не знаю. Но с этого и начинают! Я бы никогда не заявила, будто знаю, что снится женщинам в тюрьме, из чего состоит магия ночи или что красота оправдывает все. Так у меня не осталось бы шанса открыть для себя мир, увидеть, как он проявляется. Совсем не обязательно замечать свое лицо в каждом облаке и быть главной героиней любого события.

Кто я, мама? Я не ты! Вот почему ты желаешь мне смерти. Ты больше не можешь лепить меня по своему желанию. Я теперь неконтролируемое вещество, случайное происшествие, движение вперед. Ты меня видишь? Тогда скажи, кто я! Не знаешь… Я ничуть на тебя не похожа. У меня другой нос, широкий, а не острый, как сложенная рисовая бумага. Мои глаза не льдисто-голубые, как у тебя, с этой причудливой смесью красоты и жестокости. Они темны, как синяки на внутренней стороне руки, и никогда не улыбаются. Ты запрещаешь мне плакать? Я больше не принадлежу тебе, и ты мне не указ! Ты часто говорила, что у меня не хватает воображения. Если имелось в виду, что я способна чувствовать стыд и укоры совести, ты права. Я не могу переделать мир по своему желанию, не умею верить собственной лжи. Для этого надо быть своего рода гением.

Я вышла на крыльцо, стала голыми ногами на растрескавшиеся доски. Ветер доносил несмолкающий гул машин на Пятом шоссе, лай собак, треск выстрелов в нескольких кварталах. Ночь истекала кровью в красноватой дымке натриевых фонарей. «Наши предки когда-то разграбили Рим, — сказала она давным-давно на крыше под луной, похожей на глаз ворона. — Помни, кто ты».

Как тут забудешь… Я была ее дочерью-привидением, которая сидела за пустыми столами с карандашами и ручками, пока она работала над стихотворением. Девочка, податливая, как белая глина, которую можно лепить, поучать, превращать в свое подобие. Она лепила меня сызмальства. Показывала апельсин, сосновые иголки, граненый кристалл кварца и заставляла их описывать, требовала слов. Мне было не больше трех или четырех! «Что это? — повторяла она. — Что это?» Как я могла ответить? Она забрала все слова.

Воздух благоухал ароматом ванильных вафель, ветер шелестел листьями пальм, как мысли в моей бессонной голове. Кто я? Девушка, которую ты не знала, мама. Тихая школьница на последней парте, рисующая в блокноте. Помнишь, когда мы вернулись в Штаты, учителя сомневались, говорю ли я по-английски? Проверяли, не отсталая ли я, не глухая ли. Ты ни разу не спросила, почему. Ни разу не подумала, что, может быть, надо оставить Астрид хоть немного слов.

Я подумала об Ивон, спящей с пальцем во рту. Она обернулась вокруг младенца, словно рубашка. «Я ее вижу», — написала ты. Ты никогда ее не увидишь, даже если простоишь рядом с ней ночь напролет! Ты заметишь только выщипанные брови, плохие зубы и книги с падающими в обморок женщинами на обложке. Никогда не разглядишь доброту этой девушки, глубину ее потребностей, отчаянное желание быть кому-то нужной, из-за которого она снова беременна. Надменно осудишь ее, как судишь все прочее, и никогда не увидишь по-настоящему. Мир для тебя не более чем сырой материал, который ты переделываешь по своему вкусу. Ты не способна просто слушать гитару, тебе надо превратить ее в стихи и поставить себя в центр.

Я вернулась в дом, разложила на колченогом кухонном столе ее письма со времен Старр, Марвел, Амелии и Клэр и последние горькие выпуски. Достаточно, чтобы безвозвратно меня утопить. Ее чернила были грибком, злокачественным пятном на березовой коре, искореженной руной. Я взяла ножницы и стала кромсать цепочки слов, расцепляя вагон за вагоном сложный поезд ее мысли. Теперь она меня не остановит. Я отказываюсь смотреть на мир ее глазами.

Тщательно отобрала слова и фразы, разложила их на бело-сером линолеуме стола и принялась составлять строки. Когда закончила, тусклый рассвет стал персиково-оранжевым.

Мне тошно при мысли

Пустота

Дьявольские

Проклятые дары

Гипертрофированного чувства собственной важности

Желаю тебе смерти

Забыть тебя

Ворона

Полная фантазий

Так ужасно

Похоже

Ответственность любви

Забыть тебя

Ингрид Магнуссен

Совсем одна

Мастурбирует

Гниет

Разочарованно

Гротескные руки

Охватывают

Яды

Мусор

Гранаты

Одиночество

Отдаленные крики

Навсегда

Одна

Забрала все

Чувствуешь меня?

Состояние человека

Замышляя убийство

Прекрати

Взращивай

Покаяние

Запрещаю

Обжаловать

Морщусь

Бессильная

Ярость

Слишком важно

К черту

Тебя

Безумна

И вечно недовольна

Моя приборная панель

Показывает полный бак

Наклеила на лист бумаги. Возвращаю тебе твоих маленьких рабов. О боже, они взбунтовались! Это Спартак! Рим в огне! Теперь грабь его, мама! Хватай что можешь, пока он не обратился в пепел.

Глава 27

Хрустальные дни марта, царственно пахнущие кедром и сосной, — самое редкое время года — пришли как благословение. Колючие, как иголка, ветра выдули из воздуха всю нечисть, и стало так чисто, что горы просматривались до самого Риверсайда, четкие и размеченные по цветам, словно в детской раскраске. Облака развевались на припорошенных вершинах, как в передаче Пи-би-эс про Эверест. В новостях передавали, что снег начинался уже с высоты тысяча двести метров. Ультрамариновые дни были оторочены снежным горностаем, ночи выставляли напоказ все десять тысяч мерцающих звезд, словно доказательство, узор на канве основополагающих истин.

Как ясно видели мои глаза, когда за спиной не стояла мать! Я родилась заново — сиамский близнец, которого наконец отделили от ненавистного неуклюжего двойника. Просыпалась рано, полная надежды, как дитя, и смотрела на мир, начисто отмытый от ядовитого материнского тумана и ее молочных миазмов. Этот искрящийся голубой цвет, этот март, будет моей метафорой, эмблемой, как мантия Девы Марии, синева и горностай, полночь с бриллиантами. Наконец я одна и снова стану собой, Астрид Магнуссен.

Дорогая Астрид, браво!

С точки зрения поэзии твое письмо оставляет желать лучшего, но, по крайней мере, свидетельствует об искре и скрытом огне. Я и не подозревала, что он в тебе есть. Однако не воображай, что так запросто себя от меня отрежешь. Я живу в твоих костях, нежных завитках мозга. Я тебя создала, сформировала твое настроение, мысли, которые к тебе приходят. Твоя кровь шепчет мое имя. Даже взбунтовавшись, ты моя.

Хочешь покаяния, требуешь моего позора? Зачем тебе надо, чтобы я стала не похожа сама на себя? Чтобы легче было отодвинуть меня в сторону? Я предпочту, чтобы ты считала меня гротескной и полной фантазий.

Я вышла из изолятора, спасибо, что спросила. После моего восстановления в корпусе Барнебург Б, помимо других посланий, меня ждало письмо из «Харперс мэгэзин». О слава… «Тюремная Сильвия Плат!» (Хотя я не склонна к суициду и не похожа на печеных поэтэсс с головой в духовке.)

Не спеши ставить на мне крест, Астрид. Есть люди, которые принимают во мне участие. Я не истлею здесь, как Человек в железной маске. На пороге третье тысячелетие, все возможно. И если надо незаслуженно попасть в тюрьму, чтобы тебя заметил «Харперс»… — я почти согласна, что оно того стоило.

Подумать только, когда я была на свободе, удачей считался рукописный отказ из какого-нибудь заштатного журнальчика!

Они напечатают поэму про птиц — тюремных ворон и перелетных гусей. Я упомянула даже голубей. Помнишь Сент-Эндрюс-плейс? Конечно, помнишь. Ты все помнишь. Ты боялась разрушенной голубятни, отказывалась выйти во двор, пока я не пошарила палкой в плюще, чтобы разогнать змей.

Ты всегда боялась не того. Меня больше беспокоило, что голуби вернулись, хотя проволочную сетку давно сменил плющ.

Хочешь списать меня со счетов? Попробуй! Только когда будешь пилить доску, на которой стоишь, разберись, какой ее конец прибит к палубе.

Я-то выживу, а ты? У меня есть поклонники — я зову их детьми. И, с позволения сказать, эти молодые восхищенные художники с пирсингом мне гораздо более по вкусу, чем трепыхающиеся актрисы с обручальными кольцами в два карата. Они совершают сюда паломничество из Фонтаны, Лонг-Бич, Сономы и Сан-Бернардино, приезжают даже из Ванкувера в Канаде. Это своеобразное тайное общество феминисток-диссиденток, лесбиянок и поклонников черной магии по всему Западному побережью. Они готовы помочь всем, чем могут, согласны простить, что угодно. А ты почему — нет?

твоя любящая

мама

ворон

мастурбирует

гниет

P. S. У меня для тебя сюрприз. Только что говорила с новым адвокатом, Сьюзан Д. Валерис. Узнаешь имя? Защитница проклятых женщин. Такая в черных кудряшках и с красными губами, как у клацающих заводных челюстей. Пришла, чтобы покормиться у моего мученичества. Мне не жалко, тут всем хватит.

Я стояла в дверях, глядя, как с гор поднимаются облака. Ее не выпустят! Она убила человека, ему было всего тридцать два. При чем тут поэзия, тюремная Сильвия Плат? Из-за нее человек погиб! Эгоистичный, порочный, совсем не ангел, ну и что? Она сделает это снова, в следующий раз — по еще менее веской причине. Вон до чего она довела Клэр! Не верилось, что какой-то адвокат согласен ее представлять.

Нет, она блефует. Хочет поймать меня в силки, подставить ножку, засунуть к себе в сумку. Не надейся! Я высвободилась из ее странного чрева, и меня теперь ничем не заманишь обратно. Пусть опутывает фантазиями новых детей и плетет интриги под фикусами во дворе для свиданий. Я точно знала, чего нужно бояться. Они-то понятия не имеют, что в плюще водятся змеи…

На четвертом уроке в Маршалл-Хай мы проходили Гражданскую войну. В переполненном классе сидели на подоконниках. Отопление не работало, и мистер Делгадо облачился в толстый зеленый свитер ручной работы. Он писал на доске с наклоном влево слово «Геттисберг», а я изображала в линованном блокноте грубую вязку его свитера и неуклюжую позу. Взглянула на фотографию поля битвы в учебнике. Я уже рассмотрела ее дома под лупой. На трупах не было обуви, оружия или мундиров. Они лежали в невысокой траве в носках, устремив белые глаза в затянутое облаками небо, и нельзя было сказать, на чьей стороне они воевали. Ландшафт заканчивался полоской деревьев вдали, как сцена. Война пошла дальше, не оставив после себя ничего, кроме мертвых.

В трехдневном сражении при Геттисберге участвовали сто пятьдесят тысяч человек. Потери составили пятьдесят тысяч. Я не могла осознать такой масштаб. Каждый третий убит, ранен или пропал без вести. Словно в ткани существования прорвали огромную дыру. Клэр умерла, Барри умер, но под Геттисбергом погибли семь тысяч. Как Бог без слез смотрел на их кончину? Как он позволил солнцу вновь взойти над Геттисбергом?

Вспомнилось, как мы с матерью однажды побывали на поле битвы во Франции. Долго ехали на север. Мать в голубом и еще женщина с густыми черными волосами и мужчина в потертой кожаной куртке. В поезде ели ветчину и апельсины с мякотью в красных, как будто кровавых, крапинках. На станции купили маки и поехали на такси за город. Машина остановилась на краю огромного поля. Жухлая трава клонилась на студеном ветру. Пустынную равнину усеивали белые валуны, и мое пальтишко совсем не спасало от ветра. «Где это?» — спросила я. «Ici»[21], — ответил мужчина, поглаживая светлые усы. В волосах его засох белый гипс.

Я разглядывала рябь низкой травы и не могла представить, что здесь умирали солдаты и грохотали пушки. Было так тихо, так невообразимо пусто! Красный мак в руке трепетал, как сердце. Они сфотографировались на фоне желто-серого неба. По дороге домой женщина угостила меня шоколадкой в золотой фольге.

Я до сих пор ощущаю вкус того шоколада и красный мак в руке. Помню мужчину, Этьена. В сетчатое окно на потолке его вечно холодной студии лился свет. Серый цементный пол, старый серый диван, заваленный газетами, повсюду белая гипсовая пыль. Он делал гипсовые статуи. Мать позировала, а я играла с деревянной шарнирной куклой.

Столько белого: ее тело, гипс, пыль… Мы были похожи на пекарей. Старый обогреватель, который он поставил рядом с ее стулом, почти не давал тепла, зато гудел и вонял палеными волосами. Слушали французский рок-н-ролл. До сих пор помню тот холод. На крюке висел скелет, и я двигала его, как будто он танцует.

Мать отправила меня в магазин за бутылкой молока. «Une bouteille du lait», — повторяла я по дороге. Я не хотела идти, но она заставила. Молоко продавалось в стеклянных бутылках с яркой пробкой из фольги. По дороге обратно заблудилась. Бродила кругами в сгущающихся сумерках, от страха не смела плакать. Устав, села на ступени многоквартирного дома с рядами подсвеченных кнопок у входа. Стеклянная дверь с изогнутой ручкой, запах французских сигарет, выхлопных газов. Мимо проходили ноги в шерстяных брюках и капроновых колготках, каблуки, шерстяные пальто… Я хотела есть, но боялась, что, если открою молоко, мать рассердится.

Неожиданно передо мной встали слепые окна моего сна.

«Où est ta maman?» — спрашивали капроновые колготки и ноги в брюках. «Elle revient»[22], — отвечала я, но сама в это не верила.

Мать выскочила из такси в афганском пальто с вышивкой и кучерявой меховой оторочкой. Заорала на меня, схватила за руку. Бутылка выскользнула. Молоко на тротуаре. Глянцево-белое, с острыми осколками.

По дороге домой я отксерокопировала фотографию в учебнике и отправила ей с отдельно вырезанными словами:

КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ

Я сидела после ужина на лоскутном коврике в своей комнате, вырезала ножом из старых журнальных обложек бумажные куклы и закрепляла их на бамбуковых шпажках, припасенных в «Маленьком Таиланде». Мифические фигуры, полулюди-полузвери — Царь обезьян, человек с оленьими рогами, которого каждый год приносили в жертву ради плодородия почвы, мудрый кентавр Хирон и Изида с головой коровы, Медуза Горгона и Минотавр, Козлоногий человек, Белый Ворон и Царица лисиц с ее последней бизнес-идеей. Даже Дедал с крылатым сыном.

Я как раз пришивала руку к телу Минотавра, когда в дверь тихо постучали. Пахнуло мускусом и запахом краденого. К дверному косяку, скрестив на груди сильные руки, прислонился Сергей в крахмальной белой рубашке и джинсах. Золотые часы на руке смотрелись как судовые. Глаза обежали комнату, оценивая беспорядок — коробки с одеждой, сумки использованных блокнотов и рисунков, цветастые занавески, поблекшие до пастельных оттенков. Он замечал все, но не как художник, который видит формы и тени. То был взгляд профессионала, который молча взвешивает возможности: как пропихнуть в окно и погрузить в машину. Увиденное интереса не представляло. Протершийся ковер, старые кровати, бумажная лошадь Ивон и папье-маше с блестками вместо снега и надписью «Юниверсал Студиос».

— Здесь и собаке не место… Что думаешь делать, Астрид?

Я привязала руку Минотавра к бамбуковой палочке, подвигала вверх-вниз перед лампой.

— И собаке не место… — произнесла, копируя его акцент. — Детям — да. Но не собакам. Не собакам. — Минотавр указал на него. — Чем тебе не угодили собаки?

— Играешь в куклы, — улыбнулся он. — Иногда ты женщина, а иногда маленькая девочка!

Я отправила Минотавра в жестянку к остальному букету бумажных богов и чудовищ.

— Рина ушла, бухает с Натальей.

— Кто сказал, что я к Рине?

Сергей отлепился от косяка и небрежно вошел, невинный, словно магазинный вор. Брал предметы и бесшумно ставил их на то же место. Я не могла оторвать от него глаз. Как будто ожила моя кукла, получеловек-полузверь, как будто я вызвала ее к жизни. Сколько раз я представляла, как Сергей заходит и зовет меня, словно мартовский кот. Я источала запах вроде цибета, явственный аромат сексуального желания, по которому он нашел меня в темноте.

В гостиной работал телевизор, Ивон уткнулась в модный вечерний сериал про молодежь в прикидах из «Фреда Сигала», у которой были хорошие прически и стильные проблемы. Сергей сунул палец в набор ее теней, помазал себе веки.

— Ну как? — Самовлюбленно улыбнулся, наклонил голову и загладил назад волосы, краем глаза наблюдая за мной в зеркало.

Серебристые тени шли его широким сонным векам. Он походил на балетного принца, только пах по-звериному, мускусом. Я как-то стащила его футболку ради этого запаха. Интересно, он знает?

— Астрид, почему ты меня избегаешь? — Сергей присел, положил мощную, со жгутами вен руку на спинку кровати. Пружины даже не скрипнули.

Я принялась вырезать русалку с длинными волосами в стиле ар-нуво из обложки «Сайентифик Америкэн».

— Потому что ты парень Рины. А мне здесь нравится.

— А кто ей скажет? — промурлыкал он. — Я? Ты? Я тебя немного знаю, Астрид, krasavitza. Не такая ты и паинька! Другие пусть думают, что хотят, но я-то вижу.

— Видишь что?

Интересно, какие экстравагантные метаморфозы претерпел мой образ, пройдя по канализационной системе его мозга?

— Я тебе нравлюсь. Ты смотришь и отводишь глаза. Может, боишься, что будет как с ней, da? — Мотнул головой в сторону кровати Ивон, изобразив рукой большой живот. — Не доверяешь мне. Я никогда не сделаю тебе ребенка!

Как будто дело в этом. Я боялась совсем другого. Знала, что если позволю ему себя коснуться, уже не остановлюсь. Вспомнила день, когда мы с матерью и ее приятелями пошли во вращающийся бар наверху отеля «Бонавентуре», и меня тянуло в окно. То же скольжение по наклонной плоскости я чувствовала всякий раз, когда оказывалась в одной комнате в Сергеем.

— Может, мне нравится Рина… — Я делала маленькие надрезы на русалочьем хвосте, чтобы вышла чешуя. — Женщины не очень любят, когда уводят их любовников.

Улыбка вытерла его лицо, словно тряпка.

— Не бойся Рины! — Он засмеялся раскатистым смехом, исходившим из-под аккуратного пояса и узких джинсов. — Она не хранит вещи подолгу, любит продавать. Сегодня Сергей, завтра кто-то еще. Привет, пока, шляпу не забудь… А у меня для тебя кое-что есть. Смотри!

Вытащил что-то из кармана рубахи. Вещь притянула взгляд, словно светлячок. Колье, бриллианты в серебристом металле.

— Нашел на улице. Хочешь?

Покупает крадеными побрякушками? Я рассмеялась. На улице нашел? Скорее в чьей-то тумбочке! Или даже на шее, как знать. «Я вынимаю из пазов стеклянную дверь в двухэтажном доме в Мар-Висте». Извращенец, предлагающий ребенку конфетку и заманивающий в машину. Вот как, значит, мужчины вроде Сергея добиваются женщин. На самом деле вполне достаточно его запаха, голоса, голубых жилок на руках, сонных голубых глаз, посверкивающих из-под серебристых век, и разбойничьей улыбки.

Скроил печальную мину.

— Астрид, красавица, я от всего сердца!

Сердце Сергея. Пустой коридор, душная комната. «Сентиментальность — это культивирование в себе чувств, которых на самом деле не испытываешь». Будь я хорошей девочкой, я бы оскорбилась, выгнала бы его вон, проигнорировала бы улыбку и выпуклость на джинсах. Но он меня знал, чуял мое желание.

Мужчина, к которому меня тянуло с такой же силой, надел мне на шею колье, взял мою руку и бесстыже положил себе в пах. Я заводилась, чувствуя, как твердеет под рукой горячий член. Сергей наклонился и поцеловал меня так, как хотелось. Настойчивые губы еще хранили привкус вчерашней выпивки. Расстегнул молнию на блузке из полиэстера, стянул ее через голову, снял юбку и кинул на кровать Ивон. Его руки меня пробуждали — я и не знала, что так долго спала.

Остановился. Я открыла глаза. Он смотрел на мои шрамы. Водил пальцами по азбуке Морзе от собачьих укусов на руках и ногах, шрамам от пули, плечу, груди и бедру, измеряя большим пальцем глубину, оценивая серьезность и давность.

— Кто это сделал?

Как объяснишь? Не начинать же с самого рождения… Я бросила взгляд на открытую дверь. Был слышен сериал.

— Что, будем как в телевизоре?

Он бесшумно ее закрыл, расстегнул рубаху, повесил на стул, стянул брюки. От вида его молочного тела с голубыми жилками, поджарого и крепкого, как мрамор, у меня перехватило дыхание. Как можно перепутать истину с красотой, думала я. У истины запавшие глаза, тощее тело в шрамах, плохие зубы, седые нечесаные волосы. Красота пуста, как тыква, тщеславна, как попугай. Но у нее власть. Она пахнет мускусом и апельсинами и заставляет тебя молитвенно закрывать глаза.

Он знал, как дотронуться, угадал, что я люблю. Я не удивилась. Я была плохой девочкой, которая снова ложится под папика. Его рот на моей груди, руки на ягодицах, между ног… В нашем совокуплении на полу, на желтом покрывале из синельной пряжи, не было ничего поэтического. Он вертел меня, как хотел. Закидывал мои ноги себе на плечи, скакал верхом, как казак на лошади. Входил в меня стоя, поддерживая за талию. Я увидела нас в зеркале и удивилась, как мало я на себя похожа: полуприкрытые глаза, сладострастная улыбка. Сергея оплетала ногами не Астрид, не Ингрид, а незнакомая женщина с большим задом. Очень высокая и белая.

Дорогая Астрид!

Приходила брать интервью девочка из «Современной литературы». Хотела узнать обо мне все. Проговорили несколько часов; я не сказала ни слова правды. Мы больше своей биографии, моя дорогая. Кому-кому, а тебе следовало бы это понимать. Какая биография может быть у духа? Ты дочь художника. Тебя кормили красотой и чудом, ты получила гениальность вместе с яблочным пюре и поцелуем на ночь. Потом были пластмассовый Христос, престарелый любовник с тремя пальцами, каторжный труд в бирюзовом доме и нежная забота женщины-привидения. Теперь ты на Риппл-стрит, шлешь фотографии трупов, составляешь из моих слов дрянные стихи и хочешь знать, кто я.

Кто? Та, кем себя называю! А завтра буду кем-то еще. Ты слишком склонна к ностальгии, поиску в воспоминаниях поддержки и утешения. Прошлое скучно, важен только человек и что он создает из того, чему научился. Воображение использует нужное и выбрасывает остальное — а ты хочешь возвести музей.

Не храни прошлое, Астрид. Не привязывайся к воспоминаниям, сжигай их! Художник — это феникс, который сгорает и возрождается.

Мама.

Я сортировала белье в прачечной-автомате: цветное от белого, для горячей стирки и для холодной. Мне нравилось разбирать вещи, бросать монетки, вдыхать успокаивающий запах порошка и сушилок, слушать рокот стиральных машин, шлепки простыней и джинсов, когда женщины складывали чистую одежду. Дети играли с корзинами для белья, надевали их на голову, как клетку, сидели, точно в лодке. Я тоже хотела сесть и притвориться, что плыву по морю.

Мать ненавидела любую домашнюю работу, особенно ту, что происходила на глазах у окружающих. Она тянула, пока у нас совсем не оставалось чистой одежды, и иногда стирала трусы в раковине, лишь бы выиграть еще несколько дней. Когда больше ждать было нельзя, мы быстро загружали белье в прачечной и уходили в кино или книжный магазин. Когда возвращались, наши мокрые вещи всякий раз валялись в беспорядке на стиралках и столах. Противно было, что кто-то их трогает. Почему нельзя, как все, остаться и подождать, пока закончится стирка? «Потому что мы не как все, — отвечала мать. — Далеко не как все».

Вот только белье у нее тоже пачкалось…

Когда все перестиралось и высохло, а простыни приобрели вменяемый цвет, я поехала домой на машине Ники, которую та давала мне по особым случаям, например, когда слишком упивалась или когда я стирала ее одежду. Припарковалась перед домом. На переднем крыльце сидели две незнакомые девушки. Белые, со свежими, не тронутыми макияжем лицами. На одной — винтажное серое платье в цветочек. Соломенные волосы убраны в пучок и закреплены деревянной палочкой. Другая, темноволосая, — в джинсах и розовой хлопчатобумажной водолазке. Черные чистые волосы рассыпались по плечам. Через розовый хлопок проступали маленькие соски.

Блондинка встала, щурясь от солнца. Глаза такого же цвета, как платье. Веснушки. Неуверенно улыбнулась, когда я вылезла из машины:

— Вы Астрид Магнуссен?

Я вытащила с пассажирского и заднего сидений полные сумки одежды.

— Вам какое дело?

— Я Ханна. А это Джули.

Вторая тоже улыбнулась, но не так широко.

Я видела их впервые. Они точно не учились в Маршалл-Хай и были по возрасту слишком молоды, чтобы работать в социальной службе.

Ханна зарделась от смущения и оглянулась на темноволосую Джули, ища поддержки. Неожиданно я увидела себя их глазами: грубая, уличная. Подведенные глаза, черная блузка из полиэстера, тяжелые ботинки, каскад серебряных колец в ухе, от крошечных до размером с грейпфрут. Ники с Ивон как-то от скуки проткнули мне уши. Я не сопротивлялась. Им нравилось меня преображать, а я уже усвоила: что там ни вешай в уши, я нерастворима, как песок в воде. Можно взбаламутить воду, но я всегда опущусь на дно.

— Мы пришли узнать, может, вам что-нибудь нужно, — продолжала Ханна.

— Мы знакомы с вашей мамой, — добавила более глубоким спокойным голосом Джули. — Навещаем ее.

Ее новые дети. Незапятнанные, как снежинки, яркие и свежие, ничего не помнящие. Я провела в приемных семьях почти шесть лет, голодала, плакала, побиралась. Мое тело стало полем сражения, душа покрылась шрамами и воронками, как осажденный город, и теперь меня заменили на что-то непокалеченное и невредимое?

— Мы из Помоны, учимся в Питцеровском колледже. Узнали о ней на феминологии. Навещаем каждую неделю. Она потрясающая! Каждый раз просто ум за разум заходит!

Зачем мать прислала этих студенток? Хотела смолоть меня в муку и испечь горький хлеб? Наказать за нежелание все забыть?

— Что ей от меня надо?

— О нет, она нас не посылала! — объяснила Ханна. — Мы сами. Мы сказали ей, что вышлем вам интервью. — Она показала журнал, который до этого держала свернутым трубочкой, и густо покраснела.

В каком-то смысле я даже позавидовала — я краснеть давно разучилась. Чувствовала себя старой и корявой, неузнаваемой, как ботинок, побывавший в зубах у собаки.

— А потом подумали, что раз мы теперь знаем ваш адрес, то можно… — Она беспомощно улыбнулась.

— Подумали, что поедем и посмотрим, вдруг надо чем-то помочь, — добавила Джули.

Они меня боялись. Думали, что дочь моей матери должна быть другой, больше похожей на них, мягкой и открытой. Мать их, значит, не пугает, а я — да…

— Интервью? — Я протянула руку за журналом.

Ханна распрямила его на цветастом колене. С обложки смотрело лицо матери за проволочной сеткой. В камере, с телефонной трубкой в руке. Наверно, что-то натворила — обычно свидания проходят за столами во дворе. Она была красивой, улыбалась совершенно здоровыми зубами — единственная пожизненница во Фронтере с хорошими зубами, — но глаза выдавали усталость. «Современная литература».

Я присела рядом с Джули на треснутые доски крыльца. Ханна опустилась на ступеньку ниже, ее платье взметнулось, как на Айседоре Дункан. Я полистала журнал. Жесты матери: ладонь у лба, локоть на подоконнике, голова прислонена к окну, глаза опущены. «Мы больше своей биографии».

— О чем вы с ней говорите?

— О поэзии, — пожала плечами Ханна, — книгах, музыке… обо всем. Иногда она комментирует новости. Мелочь, которую даже не заметишь, вдруг выворачивает в совершенно неожиданную сторону. Просто невероятно!

Трансформация мира.

— Она говорит о вас, — вставила Джули.

Это новость.

— И что говорит?

— Что вы… в приемной семье. Очень переживает обо всем, что случилось, — сказала Ханна. — И больше всего за вас.

Я смотрела на этих доверчивых, заботливых студенток со свежими лицами и ощущала между нами пропасть. Я такой никогда не стану, потому что я — это я. Через два месяца закончится школа, но в Питцеровский колледж я не попаду, это точно. Я была старым ребенком, прошлым, которое надо сжечь, чтобы мать, феникс, возродилась золотой птицей из пепла. Я пыталась увидеть ее их глазами. Красивая брошенная за решетку поэтическая душа, страдающий гений. Страдала ли она? Я напрягла воображение. Она, безусловно, страдала в тот день, когда Барри переспал с ней и тут же вышвырнул. Но когда она его убила, страдание было отомщено. Страдает ли она теперь? Сложно сказать.

— Вы подумали, приедете, и что? Возьмете надо мной шефство?

Я засмеялась, а они нет. Я стала слишком жесткой. Может, я все-таки гораздо больше похожа на мать, чем думаю.

Джули посмотрела на Ханну, как будто говоря: «Я предупреждала». Идея приехать, несомненно, принадлежала девушке с соломенными волосами.

— Да, вроде того. Если вы хотите.

Неожиданная искренность и неуместное сочувствие.

— Вы не верите, что она его убила?

Ханна помотала головой:

— Это все ужасная ошибка, кошмар! Она объясняет в интервью.

Еще бы… Она всегда чувствовала себя на публике как рыба в воде.

— Так знайте: она на самом деле его убила.

Девушки потрясенно раскрыли глаза и переглянулись. Джули сделала шаг в сторону своей подруги в легком платье, словно защищая, и я вдруг почувствовала, что жестока, как будто только что сказала малышам, что вовсе не фея, а их мама тайком кладет монетки под подушку. Но передо мной были не дети, а взрослые женщины. И они восхищались человеком, о котором не имели ни малейшего представления. Посмотри хоть раз уродливой правде в глаза, студентка!

— Я не верю. — Ханна качала головой, будто могла вытряхнуть из нее мои слова. — Не верю!

Ждала, что я ее успокою.

— Я там была, видела, как она подмешивает яд. Она совсем не то, что кажется.

— Тем не менее она замечательный поэт, — вставила Джули.

— Да, убийца и поэт.

Пуговица, которую теребила Ханна, оторвалась и прыгнула ей в ладонь. Девушка недоуменно на нее уставилась. Лицо пошло красными пятнами.

— У нее наверняка были причины. Может, он ее бил.

— Нет, не бил.

Я оперлась на колени, встала. Внезапно навалилась усталость. Может, у Ники в комнате еще осталась заначка…

Джули посмотрела на меня снизу вверх карими спокойными глазами. Должна бы быть умнее Ханны и меньше поддаваться чарам матери!

— Тогда почему?

— Почему люди убивают любовников, которые их бросили? Чувствуют обиду, злость и не могут справиться с эмоциями.

— Со мной такое было, — произнесла Ханна.

Заходящее солнце золотило вылезшие из пучка завитки волос, образуя вокруг светлой головы нимб.

— Все-таки вы никого не убили.

— Но хотела.

Она теребила подол цветастого платья. Там, где оторвалась пуговица, просвечивал розовый живот.

— Конечно. Может, даже фантазировали, как это сделать, но не сделали. Огромная разница!

На соседском дереве юкка запел пересмешник. Лужица звука.

— Не такая уж и огромная, — возразила Джули. — Просто кто-то более импульсивен.

Я хлопнула журналом по джинсам. Они будут ее оправдывать, защищать Богиню Красоты во что бы то ни стало. «Они согласны простить мне все».

— Ладно, спасибо, что заглянули. Мне пора.

Ханна поднялась:

— Я написала свой номер на задней обложке. Позвоните, если хотите…

Новые дети. Я смотрела с крыльца, как они идут к машине. За руль села Джули. Огромный зеленый «Олдсмобил» с дребезжанием выехал на дорогу. Я кинула журнал в мусор. Втирает им свои сказки, как престарелая Саломея под ворохом накидок. Я могла бы про нее кое-что рассказать. Например, что под мерцающей тканью, которая пахнет плесенью и фиалками, они никогда не найдут женщину — только новые и новые слои. Придется ожесточенно срывать их, как паутину, и как только сорвешь один слой, появится новый. В конце концов она опутает их, точно паук, и переварит на досуге, а затем снова закроет лицо, как луна в облаке.

Глава 28

Ники оторвала два квадратика бумаги с кислотой и положила на язык мне и себе. Кислоту продавали на маленьких бумажках с изображением розовых фламинго на мотоциклах. Мы сидели на крыльце, глядя на ржавый соседский «Бьюик Ривьера», стоящий без колес на кирпичах. Припекало. Нас обволакивала дымка, теплая, как вода в ванне, влажная, как мокрый носок. Я совершенно ничего не чувствовала.

— Может, добавить?

Если уж пробовать, то балдеть как следует. Ивон считала, что мы спятили — так рисковать мозгами! — но я уже дошла до кондиции. Сьюзан Д. Валерис звонила три раза. Я перестала подходить к телефону и попросила Рину вешать трубку, если будут меня спрашивать.

— Погоди! — сказала Ники. — Ты поймешь, когда начнется. Такое не пропустишь.

Ничего не происходило почти час, и я решила, что нам втюхали черт-те что. А потом началось — как будто поехали на лифте. Ники смеялась и махала руками у меня перед носом. Ее пальцы оставляли в воздухе огненные следы.

— Ну как? Добавить?

Кожа горела и покалывала, точно пошла сыпью, хотя выглядела как всегда. А вот небо изменилось. Стало огромным слепым бельмом. Вид этого ужасного пустого неба пугал. Как будто Бог одряхлел и ослеп или, может, не хотел больше видеть. Вполне логично. Все вокруг было как обычно, но почему-то стало просто невыносимым. Я всегда старалась не думать, какое вокруг убожество, пыталась найти хоть каплю красоты.

С кислотой не замечать больше не получалось. Это был кошмар, ужас. Разруха, как в адском саду! Треснувшее крыльцо, четыре ржавые, уходящие в землю машины на заросшем участке соседа, железная ограда с колючей проволокой вокруг магазина киношного реквизита, битое стекло на мостовой. Мелькнула мысль, что мы живем на самом дне Лос-Анджелеса, где сваливают и сжигают угнанные машины и скапливается мусор. Меня тошнило, кожа пылала, во рту отдавало металлом, как будто жуешь фольгу. На дороге, в ворохе мягких перьев, лежала раздавленная птица.

Я боялась сказать Ники, что мне страшно. Казалось, что если назову вещи своими именами, то начну кричать и уже не остановлюсь.

Мир сузился до безжизненных обломков. Мы тоже были городским мусором, как эта птица, брошенные магазинные тележки и ржавая «Ривьера». Гудели высоковольтные провода, и наши клетки мутировали под их коварным излучением. Никому не было дела до обитателей этих задворок цивилизации, где все брошено по причине дряхлости или истощения. Мы с Ники остались вдвоем, как тараканы после конца света, снующие меж развалин и дерущиеся за мертвую плоть. Как во сне про плавящееся лицо матери. Я боялась спросить, не плавится ли мое собственное — не хотела привлекать к нему внимание…

— Ты в порядке? — Ники легонько потянула меня за волосы на затылке.

Я едва заметно покачала головой, даже не была уверена, сделала ли это на самом деле или просто подумала. Боялась двигаться.

— Не дрейфь, вначале всегда так!

Она превратилась в чертика из табакерки, Тряпичную Энни. Приходилось напоминать себе, что это игра сознания. Это Ники, повторяла я про себя, я ее знаю. Когда ей было шесть, мать бросила ее в магазине в Алхамбре. Ники всегда вела учет расходов, оценивала возможности, рассчитывала проценты. Мне нравилось смотреть, когда она собиралась на работу; в форме официантки она напоминала Хайди в фильме про Уорхола. Даже если я ее сейчас не узнаю́, это она.

Я обливалась потом и трескалась, как старая брусчатка под грязным линолеумным солнцем. Тошнило.

— Давай куда-нибудь свалим, — прошептала я, дрожа. — Я все это ненавижу. Правда.

— Да не вопрос! Куда?

Ее странные кукольные глаза были похожи на черные пуговицы.

В прохладной тишине импрессионистских залов Музея искусств мир обрел привычные очертания, во всем его цвете, свете и форме. Как я забыла? Здесь со мной ничего не случится. Это порт, аванпост подлинного мира, где по-прежнему существует искусство, красота и память. Сколько раз мы бродили здесь с Клэр, с матерью. Ники попала сюда впервые. Мы шли мимо рыбацких лодок на якоре. Светящееся лимонно-бело-золотое небо окрашивалось розовым, в лужах отражалась улица.

Остановились у полотна, на котором женщина читала книгу в тенистом саду. Белое льняное платье с синей каймой шуршало, когда она переворачивала страницы. Восхитительный сине-зеленый цвет высокой, как папоротник, травы. Я увидела нас на этой пахнущей мятой картине: Ники в развевающемся белом платье, себя — в кисее с ткаными горошинами. Мы медленно шли к женщине, которая собиралась налить нам чаю. Я одновременно была здесь, в музее, и шла в испачканном зеленью платье по мокрой траве. Ветерок холодил кожу.

Кислота накатывала волнами, мы покачивались. Я больше не боялась. Знала, где мы — в настоящем мире.

— Ништяк, — прошептала Ники, держа меня за руку.

Некоторые картины открывались, как окна и двери, другие оставались разрисованными холстами. Я могла дотянуться до черешни Сезанна на богатой скомканной скатерти, взять персик и положить обратно. Я понимала Сезанна.

— Смотри, персики мы видим сверху, а черешню — со стороны.

— Как вишневый фейерверк! — Ники собрала пальцы вместе и резко развела. Хвостики черешни разлетелись во все стороны. — Хочу смотреть, как обычно, а не получается.

Незаметно подкрался похожий на филина сутулый смотритель.

— Ничего не трогать!

— Один раз умираем… — вполголоса сказала Ники, и мы перешли к следующему полотну.

Я чувствовала, что могу сама все это нарисовать. Действие кислоты усиливалось, и я не знала, где граница этого кайфа. Запредельная высота! Совершенно не похоже на апатию, тупость и забвение перкодана. Двухсотый этаж, пятисотый, ночное небо Ван Гога…

Остановились попить в местном кафе. Я точно знала, где я. В цокольном этаже этого здания — кабинет живописи, моя персональная площадка для игр. Поковырялась в автомате по продаже напитков, несколько раз прослушала вальс из «Спящей красавицы».

— Что играет? — спросила я.

— Тише ты!

Расплачиваясь, я не вспомнила, что делать с деньгами. Кассирша колыхалась, как пудинг из тапиоки, и отводила глаза. Она назвала какие-то цифры, я вытащила деньги, однако не знала, что дальше. Она сама взяла у меня с ладони нужную сумму.

— Данке, хоришо, гутен таг, аригато, — поблагодарила я, надеясь сойти за интуристку. — Дар-эс-Салам.

— Дар-эс-Салам, — повторила Ники, когда мы сели на площади перед музеем.

Именно такой я должна была быть в детстве — радостной, легкой, как воздушный шарик. Мы пили в тени колу и смотрели на прохожих, которые сильно смахивали на животных. Тут вам и антилопа гну, и лев, и птица-секретарь. Тапир и курчавый як. Когда я в последний раз так смеялась?

Ники сказала, что надо в туалет.

— Я не хочу.

— Потом поздно будет!.. Идем!

Мы вернулись в здание, отыскали двери со странными человечками в брюках и юбке. Как смешно мы делим людей по юбкам и брюкам! Неожиданно мир с его половыми условностями показался фантастическим и надуманным.

— Не смотри в зеркало, смотри под ноги, — велела Ники.

Я разглядывала темно-серую плитку, грязный пол в плохом освещении. Во рту отдавало металлом. Из кабинки вышла пожилая дама в желтовато-коричневом брючном костюме. Загорелое лицо, волосы, туфли и пояс были того же цвета.

— Как поджаренный бутерброд с сыром!..

— Извините, моей подруге нехорошо. — Ники прыскала со смеху.

Она втолкнула меня в кабинку для инвалидов, закрыла дверь, расстегнула мне молнию и посадила на горшок, как маленькую. Я болтала ногами и от смеха никак не могла сходить.

— Заткнись и сикай! — приказала Ники.

— Сделай пи-пи для Энни, — сказала я и помочилась.

Оказывается, мне все-таки было нужно. От звука струи в унитазе снова стало смешно.

— Ники, я тебя люблю!

— Я тебя тоже.

Выходя из туалета, я мельком увидела в зеркале свое отражение: красное лицо, черные, как у сороки, глаза, всколоченные волосы, — дикая, точно зверь. Испугалась. Ники поспешила меня вывести.

Перешли в крыло современного искусства. Я сюда никогда сама не ходила. Когда были здесь с матерью, она ставила меня перед красно-синим квадратом Ротко и по часу его объясняла. Я так ничего и не поняла. Теперь мы с Ники стояли на том самом месте и смотрели, как три цветовые зоны пульсируют, проявляя новые оттенки: томатный, гранатовый, пурпурный. Красное росло, синее отступало, как и говорил Кандинский. Дверь в другое измерение.

Утрата, горе, скорбь — вот что изображала картина! Не гнилость и страх, которые навалились утром, а чистое горе. Бессловесное и непостижимое. Мы с Ники обняли друг друга за талию и скорбели. Я представляла жалость к человечеству, которую ощущал Иисус. Как невозможно все это, как достойно восхищения! Это полотно было как виолончель Казальса, как реквием. Мы с матерью, Ники и Ивон, Пол, Дейви и Клэр… Как велика человеческая способность страдать! Остается только взирать в благоговейном ужасе. И дело вовсе не в выживании, а в полноте, в том, сколько сможешь почувствовать и удержать.

Вышли на солнце, мрачные, словно после похорон.

Я повела Ники на постоянную экспозицию, требовалось увидеть богинь. В индийских залах обитала вся остальная часть древнего уравнения. Пышные фигуры танцевали, занимались любовью, спали, сидели на лотосе с руками в характерных мудрах. Шива танцевал в окаймлении бронзового огня. Тихо играли индийские раги. Мы отыскали каменного Бодхисаттву, с усами и в драгоценностях. Он прошел через дверь Ротко, удержал и новое, и старое и вышел с другой стороны. Мы сидели на скамье и впускали в себя его сердце. Мимо, не задерживаясь, проходили посетители. Бросали на нас беглые взгляды. Мы их даже не замечали, как камень — муху.

На землю спустились не скоро. Немного посидели с Ивон перед телевизором, но это было слишком: комната вращалась, меняла цвет, а она пялилась на крошечные головы в ящике. Я рисовала, как воздух заполняется идеальными шестигранными снежинками. По моему желанию они то падали, то поднимались вверх. Вошел Сергей и следом за ним — белый кот. Очень друг на друга похожи. Ум, как аквариум с золотыми рыбками, — все про юбки и брюки.

Я не могла больше оставаться в захламленном уродливом доме вместе с Сергеем и его рыбкой, у которой тупо открывался и закрывался рот. Взяла бумагу, акварель, села на крыльце и стала рисовать по мокрому листу. Получались блейковские фигуры, под водой в лучах восходящего солнца. Вышла Ники. Курила и смотрела на пятна света вокруг фонарей. Рина и Наталья угостили нас «Столичной» — все равно что мертвому припарки. Рина была лисой, а Наталья — арабской кобылицей с вогнутым лицом. Они говорили по-русски, и мы понимали каждое слово.

К трем утра я ужасно устала от падающих снежинок и дышащих стен. «Сделай пи-пи для Энни» — вот о чем я думала. Сначала решила, что на самом деле было «сделай пи-пи для мамы», но в голове упорно звучало «для Энни». Кто такая Энни и почему я для нее делаю пи-пи? Я дрожала нервной дрожью, а Ивон спала в морской пене. В комнате валил снег. Энни, кто ты? И где мама? Удавалось вспомнить только желтый солнечный цвет, белого лебедя и теплый запах стирки.

Утром я вырезала из юмористической колонки в газете три слова: кто такая Энни.

Глава 29

Верная обещанию, я пошла с Ивон в больницу на курсы для мам. Лопаясь от смеха, держала теннисные мячи и полотенце. Не знаю, было ли это остаточное действие кислоты или еще что, только все казалось забавным. Пластмассовые куклы, которых мы пеленали, напоминали пришельцев. Молодые пары походили на больших детей, играющих в беременность. Не могут эти девушки на самом деле быть беременными, у ним под платьями подушки!.. Мне нравилось трогать детские вещи, мыть куклу и надевать подгузник с Микки-Маусом.

Ивон наврала, что она моя золовка, а ее муж Патрик, мой брат, служит в армии. Ей нравилось имя — как у актера по телевизору.

— Патрик прислал письмо. Я тебе говорила? — спросила она в перерыве, когда все угощались сладким соком из крошечных стаканов и имбирным печеньем. — Это мой муж, — пояснила она сидевшей рядом паре. — Его переводят в этот, как его…

— Дар-эс-Салам, — подсказала я.

— Так по нему скучаю! А ты?

— Не очень. Он намного старше меня.

Я представила высокого блондина, который привозил мне из командировок кукол. Кукол, похожих на Хайди, с травкой в нижнем белье.

— Прислал пятьсот долларов на приданое для малыша, — добавила она. — Заставил пообещать, что не пойду на дворовые распродажи. Все только новое! Пустая трата денег, но раз он настаивает…

Очень весело играть с другими детьми в папочек и мамочек.

Нам показывали, как давать ребенку грудь. Ивон кормила пластмассового младенца. Я не могла сдержать смех.

— Ш-ш-ш… — Ивон прижала к груди инопланетянина и погладила его вдавленную голову. — Ласточка моя, не слушай эту плохую тетю! Ты моя доченька, да-да!

Потом Ивон лежала на оранжевом мате и дышала. Я подкладывала ей под спину теннисные мячи и скрученное полотенце, держала часы и считала время между схватками, дышала вместе с ней. Мы обе перешли на глубокое дыхание. Она не боялась.

— Ничего… — улыбнулась, глядя на меня снизу. — Мне не в первый раз.

Ее живот напоминал гигантскую океанскую жемчужину в перстне.

Объясняли про эпидуральную анестезию и другие обезболивающие. Все собирались от них отказаться, предпочитали естественные роды. Происходящее казалось нереальным, обернутым в целлофан. Так стюардессы показывают ремни безопасности и схему выхода из самолета в случае посадки на воду: пассажиры мельком бросают взгляд на листки в кармане кресла, замечают, где ближайший аварийный выход, и переходят к бортовым развлечениям, арахису и кино. Конечно, думают они, что тут сложного…

Рина в черном кружевном бикини впитывала яростное апрельское солнце, потягивая водку с лимонадом, смесь, которую именовала «русской Маргаритой». Рабочие соседней сантехнической фирмы околачивались у низкого сетчатого забора и причмокивали. Она делала вид, что ничего не замечает, и медленно намазывала «Тропическим загаром» грудь и руки, а мужики чесали в штанах и выкрикивали непристойные предложения на испанском. Металлический шезлонг под ней скособочился. Нас убаюкивал звук ржавого оросителя, плюющегося на вьюнки и одуванчики.

— Схлопочешь рак кожи! — предупредила я.

Рина выпятила нижнюю губу.

— Мы давно уже скопытились, детка. — Она с удовольствием произносила сленговые словечки, зная, как они звучат в ее устах. Приподняла «русскую Маргариту», отхлебнула. — Nazdaroviye!

Я сидела на старом садовом стуле в тени большого олеандра и рисовала, как Рина вбирает в себя обжигающий ультрафиолет. Она побрызгалась холодной водой из бутылки, и мужики за забором вздрогнули. Сквозь кружево проступили соски. Рина довольно улыбнулась.

Именно это она и любила — заставить парочку грузчиков кончить в штаны. Распродажа, «русская Маргарита», быстрый перепих в ванной с Сергеем — дальше она не заглядывала. Рак кожи, рак легких, мужчины, мебель, рухлядь — всегда что-нибудь подвернется! Ее общество мне подходило, сейчас я никак не могла думать о будущем.

До окончания школы оставалось всего два месяца, а дальше предстояло стремительное падение в пропасть. По ночам снилась мать, она всегда уходила. Снилось, что меня предложили подвезти в Нью-Йорк, в колледж искусств, а я опоздала к назначенному часу. Потеряла приглашение на вечеринку, где ожидался Пол Траут. Я не спала ночами, перебирала стопку журналов «АртНьюз» двенадцатилетней давности, которую нашла в мусоре, изучала фотографии женщин-художниц, их длинные спутанные волосы, седые, каштановые, светлые. Эми Эйерс, Сэндел Макиннес, Николет Райс. Хотелось быть как они. Эми, с ее курчавыми седыми волосами и жамканной футболкой, позировала на фоне огромного абстрактного полотна с конусами и цилиндрами. Эми, как мне стать тобой? Я прочитала статью и не нашла разгадки. Семья среднего класса, больной отец. Учитель рисования в старших классах помог получить стипендию. В Маршалл-Хай у нас вообще не было рисования…

Я уставилась на изображение Рины в капельках воды от оросителя. Карандашом рисовать мне даже не нравилось. В музеях я предпочитала живопись, скульптуры — что угодно, только не штрихи на бумаге. Просто руке требовалось двигаться, а глазу нужна была причина, чтобы придавать форму пространству между Риной, оросителем и колченогим столиком со ржавой сетчатой скатертью, стаканом и пепельницей. Мне нравилось, что металлическая скатерть напоминает черные завитки кружевного бикини и проволочный забор, а форма стакана повторяет очертания приподнятого бедра, руку высокого мужика на заборе и листья банановой пальмы в доме напротив.

Если не рисовать, тогда какой смысл в игре солнца на черепице, кочках газона и нежных метелках зеленого лисохвоста, который скоро порыжеет, в небе, раздавливающем землю гигантской пятой? Если не рисовать, придется забеременеть или напиться, чтобы стереть все, кроме себя на переднем плане.

К счастью, в моем классе не говорили про колледж. У нас рассказывали про презервативы и оружие. Клэр записывала меня в классы углубленного изучения, но я не удержала планку. Будь она жива, я бы, наверное, старалась, добивалась бы стипендии — я бы знала, что делать. Теперь все это ускользало сквозь пальцы.

С другой стороны, я все-таки ходила в школу, делала домашние задания, писала тесты. Как бы то ни было, получу аттестат. Ники считала меня идиоткой — кому какая разница, ходила ты в школу или нет? Я там обретала успокоение. Рисовала там ножки стульев, похожие на лапки водомеров, могла целый час утрировать перспективу уходящих к доске парт, затылков, шей и волос. На уроке математики передо мной сидела Йоланда Коллинс; я весь урок пялилась на ее затылок в мелких косичках с лентами.

Посмотрела на альбом в руке. По крайней мере у меня есть эти ромбики, трапеция калитки. Разве мало?

Рина щедро накладывала «Тропический загар», жарилась на солнце, довольная, как кекс в гофрированной бумажечке.

— Рина, зачем люди встают по утрам? Какой смысл? Почему просто не выпить скипидара?

Рина, прикрыв глаза рукой, посмотрела на меня и снова подставила лицо солнцу.

— Ты что, русская? Русские всегда ищут смысл жизни. — Скроила недовольную мину. — В чем смысл, maya liubov? Все из-за погоды. А здесь Калифорния, моя дорогая! Не ищи смысла. Ахматова Ахматовой, но у нас есть пляжный волейбол, спортивные тачки и абдоминопластика. Радуйся! Купи себе что-нибудь!

Она улыбнулась, блестя, как бекон на сковородке. Руки вытянуты вдоль тела, глаза закрыты. Капельки пота сверкают на волосках верхней губы, собираются в лужицу между грудями. Может, ей повезло, думала я. Она избавилась от прошлого и будущего, никаких грез и принципов. Курит, пьет и спит с мужиками вроде Сергея, которые в духовном смысле равны ливневой канализации. Рина Грушенка не беспокоится о зубах, не принимает витамин С.

К трем часам она неизменно напивалась. Не страдала, что не училась в колледже и не достигла ничего особенного. Загорала и по возможности обеспечивала соседским рабочим стояки.

— Заведи любовника и не парься!

Я не стала уточнять, что он у меня уже есть. Ее любовник…

Рина повернулась на бок, и большая грудь вывалилась из бикини, к шумному одобрению зрителей. Подтянула лифчик, что вызвало еще большее возбуждение. Проигнорировала восторги и подперла голову рукой.

— Я тут думала про номерные знаки. Все берут у дилеров. «Ван-Найс, Тойота». Можно закупить партию, по баксу за штуку, ты разрисуешь, и загоним по десять-пятнадцать.

— Сколько мне?

Я получала извращенное удовольствие от того, что точно знала, в какой момент произнести эти слова. Добро пожаловать на Риппл-стрит, в рай моего отчаяния!

Темно-зеленый седан «Ягуар» перед сантехнической конторой должен был бы навести меня на мысль, но я догадалась, только когда увидела в гостиной черные кудряшки и знакомую по выпускам новостей ярко-красную помаду. Адвокатша сидела на диване в темно-синем с белой оторочкой костюме от «Шанель», кажется, настоящем, и выписывала чек. Рина болтала с ней, курила и смеялась, поблескивая золотыми накладками. О чем нам говорить?.. Осталась я только из какого-то нездорового интереса.

— Ей понравился набор салатников, — сообщила Рина.

— Это последняя серия. — Женщина протянула Рине желтый чек. — Рестораны Тики, «Май тай» — обожаю!

Голос был неожиданно высоким для адвоката, девчоночьим.

Она встала и протянула мне руку. Короткие красные ногти крикливо выделялись на белой коже. Ниже меня ростом. На шее блестело золотое колье толщиной с велосипедную цепь, с квадратным изумрудом. Пахло хорошими зелеными духами с ноткой цитруса, как мужской лосьон после бритья.

— Сьюзан Д. Валерис. — Сверкнула неестественно белыми зубами.

Я пожала маленькую сухую ладонь. На указательном пальце красовалось широкое обручальное кольцо, а на мизинце другой руки — печатка из оникса с геммой.

— Вы не против, если мы с Астрид побеседуем? — обратилась она к Рине, помахав между нами пальцем с обручальным кольцом.

Эни бени ряба, квинтер финтер жаба…

— Пожалуйста! — Рина снова взглянула на чек, убрала его в карман. — Посмотрите, может, еще что приглянется. Здесь все на продажу.

Когда мы остались одни, Сьюзан жестом пригласила садиться на зеленый диван. Я не шевельнулась. Это мой дом, я не обязана выполнять ее указания.

— Сколько вы ей дали?

— Не важно, — ответила адвокатша, усаживаясь. — А важно то, что ты не отвечаешь на мои звонки.

К моему удивлению, она вытащила из сумки пачку сигарет. Судя по опыту общения с Оливией, сумка была самой что ни на есть настоящей, «Эрмес».

— Не против, если я закурю?

Я покачала головой. Она прикурила от ребристой золотой зажигалки.

— Сигарету?

Я снова покачала головой. Она положила пачку и зажигалку на захламленный стол и выдохнула дым в послеобеденный свет.

— И почему я до сих пор не бросила… Ума не приложу!

— Все заключенные курят. Вы можете предложить им сигарету.

Она кивнула:

— Мать хвалила твой ум. И, по-моему, недооценивала.

Сьюзан оглядела тесную гостиную, венскую вешалку для шляп, стерео с пластинками, лампы с бисером, бахромой, основанием в виде пуделя и абажуром из матового стекла, крестьянку в оранжевом платке и другие артефакты Рининого благотворительного магазина. Белый кот вспрыгнул ей на колени. Она немедленно встала и отряхнула синий костюм. Снова села, ища глазами лохматого негодяя.

— Неплохое местечко. Ждешь окончания школы? Строишь планы на будущее?

Я бросила сумку с учебниками на кресло, добавив пыли в спертом воздухе.

— Думаю стать юристом по уголовным делам. Или шлюхой. Или вот еще — мусорщиком!

Она не поддалась на провокацию:

— Могу я тебя спросить, почему ты ни разу не перезвонила?

Я прислонилась к стене, наблюдая за ее быстрыми уверенными движениями.

— Спрашивайте.

Она открыла на коленях красный кожаный портфель, вынула папку и желтый блокнот.

— Твоя мама предупреждала, что с тобой может быть трудно.

Сьюзан посмотрела мне в глаза, как будто получала очки за каждую секунду такого взгляда. Представляю, как в колледже она репетировала перед зеркалом.

Я ждала продолжения выдуманной ими истории.

— Знаю, через какой кошмар ты прошла. — Она взглянула на папку. — Шесть приемных семей, Макларен, самоубийство приемной матери… Клэр Ричардс? Мама сказала, вы были близки. Наверное, ужасный удар!

Во мне поднялась волна ярости. Смерть Клэр касается только меня! У нее нет права напоминать и связывать это с матерью! А может, тактика: сразу показать карты, чтобы я не замыкалась, не прятала чувства, чтобы не вытаскивать из меня клещами каждое слово. Агрессивное начало партии. Она прекрасно понимала, что делает, сразу давила на больное место.

— А вы не спросили свою подзащитную о ее роли?

— Не можешь же ты винить мать в смерти женщины, которую она видела лишь однажды! — заявила Сьюзан таким тоном, словно абсурдность этого утверждения не вызывала сомнений. — Она не колдунья!

Откинулась на диване и затянулась сигаретой, наблюдая сквозь дым за моей реакцией.

Мне стало страшно. Вдвоем они и правда могут что-нибудь провернуть. Букет из олеандра и белладонны легко превратится в лавровый венок.

— Да, я ее виню.

— Почему? — Она держала сигарету в левой руке, а правой писала в блокноте.

— Мать сделала все, чтобы убрать Клэр из моей жизни. У Клэр была неустойчивая психика, и мать знала, куда нажать.

Сьюзан затянулась, прищурилась сквозь дым.

— Зачем ей это?

Я отлепилась от стены и подошла к вешалке для шляп. Не хотела больше ее видеть. Точнее, не хотела, чтобы она смотрела на меня и оценивала. Надела старую соломенную шляпу с сетчатой вуалью, наблюдая за адвокатшей в зеркало.

— Потому что Клэр меня любила.

Опустила вуаль на глаза.

— Ты думала, что она ревнует, — произнесла Сьюзан материнским тоном, плюясь дымом, как осьминог чернилами.

Я поправила вуаль и поля.

— Она очень ревновала. Клэр хорошо ко мне относилась, и я ее тоже любила. Мать не могла это вынести. Не то чтобы она сама уделяла мне внимание, но когда это делал кто-то другой…

Сьюзан подалась вперед, уперла локти в колени, подняла глаза к шероховатому акустическому потолку. Слышно было, как щелкает ее мозг, производя механические поправки, переворачивая так и этак мои слова, ища, за что уцепиться.

— Какая мать на ее месте не приревновала бы, когда дочь привязывается к приемным родителям? Если уж начистоту…

Она стряхнула пепел с огненного кончика сигареты в пепельницу-погремушку, набитую бобами.

Я посмотрела на нее сквозь вуаль, радуясь, что ей не видно страха в моих глазах.

— Если уж начистоту, то она убила Клэр! Столкнула ее с обрыва. Может, ее нельзя за это привлечь, но не надо втирать мне здесь ваши новые небылицы. Она убила Клэр, и она убила Барри. Отсюда и будем плясать!

Сьюзан вздохнула и отложила ручку. Еще раз затянулась и затушила сигарету в пепельнице.

— Ты крепкий орешек, да?

— По-моему, это вы добиваетесь освобождения преступницы.

Я швырнула шляпу на кресло, вспугнув белого кота, который бросился из комнаты.

— Имели место процессуальные нарушения, все задокументировано.

Сьюзан постукивала по руке ребром ладони. Я представила, как ее жесты в суде доносят смысл до людей с нарушением слуха.

— Госзащитник и пальцем не пошевелил. Она была под воздействием препаратов. Господи ты боже мой, она едва могла говорить! Это все есть в деле, включая дозу. И никто слова не сказал! Обвинение целиком построено на косвенных уликах.

Сьюзан резко развела в стороны согнутые на уровне груди руки, как судья в бейсболе. Приближалась кульминация речи. С меня было довольно.

— А вам-то что со всего этого? — перебила я, стараясь говорить предельно сухо и равнодушно.

— Должно свершиться правосудие, — твердо заявила она.

Я живо представила, как она дает представление для телевизионщиков на ступенях здания суда.

— Оно свершилось. Слепо и, может, даже по ошибке, но свершилось. Большая редкость, я знаю. Современное чудо.

Сьюзан сгорбилась на диване, как будто мои комментарии лишили ее праведного пыла. Мимо проехала машина, в которой орало радио — ковбойская музыка, — и Сьюзан быстро посмотрела в окно на темно-зеленый «Ягуар». Убедившись, что он все так же посверкивает возле тротуара, вернулась ко мне. Медленно и устало.

— Когда я вижу в молодежи такой цинизм, Астрид, я начинаю бояться за будущее страны.

Шутка дня! Я не выдержала и расхохоталась. Моя жизнь не изобиловала причинами для смеха, а это заявление было из ряда вон по любым меркам.

Усталость адвокатши исчезла так же быстро, как праведный пыл. Передо мной возник холодный и расчетливый стратег, не уступающий, пожалуй, самой Ингрид Магнуссен.

— Барри Колкер мог умереть от сердечного приступа, — заявила Сьюзан спокойно. — Он страдал ожирением и принимал наркотики. Верно?

— Говорите что хотите.

Меня с толку не собьешь!

— Вам надо, чтобы я ради нее солгала? Так давайте обсудим.

Сьюзан медленно улыбнулась, откинула с лица кудряшки, похлопала слишком черными на фоне белой кожи ресницами. Она словно устыдилась самой себя и в то же время испытала облегчение, что договориться будет не так уж и трудно.

— Прокатимся?

За тонированными стеклами уютного «Ягуара» меня, точно мех, окутал запах кожи и денег. Радио было настроено на джазовую станцию из Лонг-Бич, крутили что-то в свободном стиле Западного побережья, с флейтой и электрогитарой. Мы молча проехали вверх по Риппл-стрит мимо подпольного детского сада, булочной, разрисованного забора на Клируотер, свернули на Флетчер, потом налево на Глендейл, направо на бульвар Силверлейк и какое-то время двигались вдоль озера. На сине-зеленой воде качались чайки. Из-за засухи обнажились бетонные берега, а в герметичном мире «Ягуара» было плюс двадцать. Какое наслаждение сидеть в дорогой машине! Разреженную атмосферу заполнила новая композиция, которую я сразу узнала, — Оливер Нельсон, «Украденные мгновения».

Я закрыла глаза и представила, что рядом не адвокат матери, а Оливия. Вспомнила ее голые руки, профиль, платок как у Грейс Келли. Драгоценные мгновения. Еще более драгоценные от того, что нереальные, растворившиеся, как легкий аромат духов на ветру или вечерние звуки пианино из незнакомого дома. Я пыталась задержать это ощущение.

Сьюзан припарковалась с другой стороны озера. Отсюда была видна сине-зеленая вода в белых точках чаек и живописные холмы вдали. Она уменьшила громкость музыки, но трубу Нельсона все равно было слышно.

— Я хочу, чтобы ты задала себе вопрос: в чем она виновата? — повернулась ко мне Сьюзан. — В смысле, в твоем сознании. Нет, правда! В убийстве или в том, что она дрянная мать и что ее никогда не было рядом, когда ты в ней нуждалась?

Я смотрела на эту невысокую женщину. Кудряшки были, пожалуй, на тон чернее нужного, тушь размазалась от жары. Усталость Сьюзан была и игрой, и правдой. Слова, как обычно, оказались беспомощно неточными. Я пожалела, что нечем ее нарисовать. Она постепенно становилась собственной карикатурой. Пока еще ничего, но через пять или десять лет она сойдет за себя только издали. А крупным планом будет не узнать — вытянутая и испуганная.

— Не пытаешься ли ты наказать ее за то, что она дерьмовая мать, а вовсе не за убийство? — Она нажала кнопку, чуть опустила стекло, вжала прикуриватель и полезла в сумочку за сигаретами. — Кто тебе вообще Барри Колкер? Просто приятель матери, один из многих. Ты не могла быть к нему привязана.

— Он мертв! И после этого вы обвиняете меня в цинизме?

Она сунула в рот сигарету и прикурила. Выдохнула, целясь в щель в окне. Машину заволокло дымом.

— Нет, дело не в Колкере. Ты злишься, что она тебя бросила. Естественно! У тебя за плечами шесть трудных лет, и, как ребенок, ты указываешь пальцем на всемогущую мать. Это ее вина. Мысль, что она тоже жертва, тебе в голову не приходит.

За стеклом, в некондиционированной части вселенной, пробежала женщина с очень красным лицом, волоча на поводке сеттера.

— Так вы и объясните, если я расскажу правду в суде?

Бегунья тяжело трусила по дорожке, пес нюхал траву.

— Вроде того.

Первые честные слова с тех пор, как я пожала ее маленькую руку. Вздохнув, Сьюзан стряхнула пепел в окно. Часть задуло обратно на дорогой костюм.

— Может, она и не идеальная мать, как из сериала, Астрид. Не Барбара Биллингсли с фартуком и жемчугом на шее. Но она тебя любит! Больше, чем ты можешь представить. И сейчас ей очень нужно, чтобы ты в нее верила. Слышала бы ты, как она о тебе говорит, как за тебя волнуется, как сильно хочет снова быть рядом!

Я опять вспомнила наше воображаемое путешествие, ее вид, магию ее голоса. Уверенность моя поколебалась. Может, и правда… Хотелось расспросить, что говорила мать, что она обо мне думает, но я не решилась обнаружить свою слабость. Спасибо Бобби Фишеру.

— Она скажет что угодно, лишь бы выйти на свободу.

— Поговори с ней! Я могу все устроить. Просто выслушай ее, Астрид, — убеждала Сьюзан. — Шесть лет — долгий срок. Люди меняются!

Минутная неуверенность испарилась. Я точно знала, как изменилась Ингрид Магнуссен. У меня были ее письма. Я прочитала их страницу за страницей, проплыв по ядовитому «красному приливу». Мы с белым котом знали все о ее нежности и материнской заботе. Однако теперь кое-что изменилось: впервые в жизни ей что-то от меня нужно — и я могу дать или не дать. А не наоборот. Я повернула сопло кондиционера, чтобы холодный воздух целовал лицо.

Я нужна матери!.. Эта невероятная мысль постепенно доходила до моего сознания. Если в суде я заявлю, что она действительно убила, расскажу про поездку в Тихуану, килограммы олеандра, дурмана и белладонны в кухне, она не выйдет никогда. А если солгу, что Барри был параноиком, чокнутым, что у него был насчет нее пунктик и что, когда я видела ее первый раз в тюрьме Сибил-Бранд, она была так накачана препаратами, что даже меня не узнала, то она, быть может, добьется пересмотра дела и выйдет прежде, чем мне исполнится двадцать один.

Преподобный Томас не одобрил бы переполняющие меня эмоции, но сопротивляться их сладости было невозможно. Я приставила ей к горлу ее собственный нож! Могла что-то попросить, потребовать. «А мне что с этого?» — вот вопрос, который я научилась без стеснения задавать за жизнь у Рины. «Какая моя доля?» Я могла повесить ценник на собственную душу. Оставалось только определиться, за что ее продать.

— Хорошо, устраивайте.

Сьюзан затянулась, выбросила сигарету в окно и подняла стекло. Теперь она стала предельно деловой.

— А пока не хочешь чего-нибудь? Может, денег на мелкие расходы?

Я ненавидела эту женщину! Ей не было никакого дела до моих шестилетних страданий. Я стала очередным кирпичиком в возводимом ею здании, который только что лег на место. Она не верила в невиновность матери, ее интересовали только камеры репортеров перед зданием суда. И ее имя, Сьюзан Д. Валерис, под движущимися красными губами. Бесплатная реклама на миллион!

— Возьму пару сотен, — ответила я.

Зажав в кулаке деньги Сьюзан и сунув руки в карманы, я шла вдоль реки в последних лучах солнца. Закат окрасил Маунт-Болди в ярко-розовый. Я брела на север, мимо сантехника, булочной, скульптора в конце Клируотер-стрит и нарисованной французской деревушки. К забору с рычанием и лаем бросилась собака, широкие доски зашатались. Вверху, через колючую проволоку, виднелись бронзовые фигуры в больших металлических обручах, как Шива, которые медленно поворачивались на ветру. Я спихнула в реку кусок бетона, отколовшийся от набережной. Из ив, среди которых он упал, вспорхнула, шелестя крыльями, стайка коричневых ржанок. Все по новой — только я почувствовала свободу, как меня снова затягивает в ее мир и ее тень!

Я сухо покашливала. Кашель преследовал меня всю весну — от травки и вечной плесени у Рины. Сбежала по склону, присела на корточки и коснулась пальцами воды. Холодной и настоящей воды с гор. Смочила межбровье, место третьего глаза. Помоги мне, Река!

Что, если она и правда выйдет? Явится на Риппл-стрит, скажет: «А вот и я! Собирайся, Астрид!» Смогу ли я отказать? Я представила ее в белой рубашке и джинсах, в которые ей разрешили переодеться перед арестом. «Пойдем!» — скажет она. Я видела, как мы стоим друг напротив друга на крыльце, но дальше ничего разглядеть не могла.

Она по-прежнему в моих костях, в каждой моей мысли.

Я сидела на корточках, думала, из какой дали принесло сюда, в этот бетонный канал, гладкие камни, слушала звонкую мелодичную песнь реки, вдыхала запах чистой воды. Лучше думать о том, как ивы, тополя и пальмы пробиваются сквозь бетон и растут прямо в паводочном канале, как возрождается река. Сначала нанесло ила, потом упало и проросло семя, тонкие корешки устремились вниз. И вот уже перед нами деревья, кустарник, птицы…

Однажды мать написала о реках, сравнила их с женщинами. Сначала девчонки, ручейки в обрамлении лесных цветов. Затем стремительные потоки, которые пробивают гранит и низвергаются со скал, бесстрашные и неодолимые. Потом полезные медлительные воды, которые несут корабли с грузом и канализационные стоки. В их подсознательной глубине жиреют и вырастают до размера барж сомы, и во время небывалого шторма, какие случаются раз в сто лет, они разливаются, забывая обещания и супружеские клятвы, и затопляют окрестности на мили вокруг. В конце концов река сдается и, истощенная родами, малярийная, растекается на заболоченные ручейки, впадающие в море.

Эта река была совершенно иной. Никем не замеченная, она безмятежно текла вдоль раскрашенных заборов на Восемнадцатой улице, кафе, Фрогтауна — живая, несмотря ни на что, хранящая секреты выживания. Девушка вроде меня.

На островке посреди небольшой рощицы стояла палатка, выделяясь на серо-зеленом фоне голубым брезентом. Временный «Хилтон», как сказал бы Барри. Я знала, кто там жил — высокий худой ветеран войны во Вьетнаме в камуфляжной форме. Я видела его по утрам. От импровизированной горелки поднималась струйка дыма. Еще я встречала его перед испанским рынком на бульваре Гледейл, со стороны забора, где в длинных вечерних тенях он играл с друзьями в покер.

Я нарвала на потрескавшемся берегу букетик желтой горчицы для Ивон. Что такое сорняк? Растение, которому не придумали имя? Неприкаянное семечко, выпавшее из кармана? Цветок, который оказался живучее других? Обычное слово, за которым тянется осуждение: «бесполезный, ненужный, нежеланный».

Что ж, кто угодно может купить зеленый «Ягуар» и увидеть красоту в японской ширме двухтысячелетней давности. Я предпочитаю быть знатоком забытых рек, цветущей горчицы и розового отлива на угольной шее голубя. Я думала о ветеране, греющем ужин на консервной банке, и о старухе, которая кормит голубей на перекрестке за «Жареным цыпленком из Кентукки». А еще бездомного с божьими коровками, его голубые глаза на сером с темными разводами лице. Я, Ивон, Ники и Пол Траут, а может, даже Сергей и Сьюзан Д. Валерис… Кто мы, как не горстка сорняков? Кто определяет ценность четырех ветеранов-вьетнамцев, которые каждый вечер тасуют засаленную колоду с недостающей дамой и пятеркой? Может, от них зависят судьбы мира! Может, они повелители судьбы или красоты! Сезанн написал бы их угольный портрет. Ван Гог нарисовал бы себя рядом с ними.

А ночью мне приснился старый сон: серые парижские улицы, каменный лабиринт, слепые кирпичные окна. На этот раз были еще запертые стеклянные двери с изогнутыми ручками. Я искала мать. Смеркалось, у винных подвальчиков маячили темные фигуры. Я жала на все звонки. Подходили с улыбкой женщины, похожие на нее, некоторые даже называли меня по имени. Матери не было.

Я знала, что она там, колотила по двери, просила меня впустить. Дверь зажужжала, открываясь, но не успела я войти, как мать в афганском пальто и больших темных очках на невидящих глазах вышла через задний двор и села в маленький красный автомобиль. Со смехом откинулась на пассажирском сиденье. Я бежала за ней, плакала, умоляла…

Ивон растормошила меня и положила мою голову себе на колени. Ее длинные каштановые волосы накрыли нас, точно шаль. Живот был теплым и упругим, как диванный валик. В пряди вплетались нити света от детской вращающейся лампы с каруселью, которую я нарыла в мусоре.

— Все кошмары достаются нам… — Она гладила меня ладонью по щеке. — Надо оставить чуток кому-нибудь еще!

Глава 30

Родильное отделение некоммерческой больницы напомнило мне все мои школы. Шершавые стены цвета старых зубов, запирающиеся шкафчики в коридоре, полосатый коричневый линолеум, звукоизоляционная плитка. Отличие состояло только в криках со всех сторон. Мне здесь не место, думала я, идя вслед за Ивон по коридору. Надо вернуться на третий урок, узнать что-нибудь отвлеченное и заумное, надежно спрятанное меж обложек учебника. А в жизни может произойти любая беда…

Я принесла все, что мы использовали на курсах для мам: теннисные мячи, скрученные полотенца, — но Ивон не захотела на них лежать и дышать по счету. Только сосала белую махровую ткань и давала протирать лицо льдом и петь ей, хотя у меня нет слуха. Я вспоминала мюзиклы, которые смотрела с Майклом: «Камелот», «Моя прекрасная леди». «О Шенандоа», которую слышала от Клэр на берегах Маккензи. А со всех сторон за занавесками, на узких родильных кроватях, кричали, изрыгали ругательства, стонали и на десяти языках звали маму женщины. Как в застенках инквизиции.

Рина долго не задержалась. Привезла нас, подписала бумаги. Стоило только мне проникнуться к ней симпатией, всегда происходило что-нибудь этакое.

— Мама! — хныкала Ивон.

По ее лицу катились слезы. При каждой схватке она сжимала мне руку. Мы были там уже девять часов, сменилось две бригады врачей. Руку от плеча до кисти покрывали синяки.

— Не оставляй меня!

— Не оставлю.

Я дала ей немного ледяной крошки. Пить не разрешалось, чтобы не срыгнула в маску, если будут делать анестезию. Все равно срыгнула… Я держала у нее под подбородком изогнутый пластмассовый лоток в резком осуждающем свете ламп.

Медсестра посмотрела на монитор, засунула пальцы, чтобы проверить раскрытие матки. Все еще восемь сантиметров. Полное раскрытие составляло десять, и нам втолковывали, что до тех пор сделать ничего нельзя. Сейчас шло так называемое движение по родовому каналу, самый тяжелый период. На Ивон была белая футболка и зеленые гольфы. Лицо пожелтело и стало липким от пота, грязные волосы спутались. Я вытерла с ее рта тягучую блевотину.

— Спой мне, — попросила она спекшимися губами.

— «Если тебя и покину, — начала я в улитку уха с пирсингом по всему краю, — то не летом…»

На крошечной кровати Ивон казалась огромной. К животу прикрепили пластырем монитор для наблюдения за плодом, но я не желала смотреть на экран, только ей в лицо. Она, как на картине Фрэнсиса Бэкона, то и дело теряла человеческий облик, мучительно старалась не исчезнуть в безликом море боли. Я убрала ей с лица волосы, заплела косички.

Женское мужество, думала я, распутывая снизу вверх черную массу волос. Я бы не выдержала! Боль накатывала волнами, начинаясь в животе и расходясь кругами. Остролистый стальной лотос раскрывал лепестки.

Я не могла не думать о теле и его жесткой правде. Философу, который заявил, что мы «мыслим, следовательно, существуем», стоило бы провести часок в родильном отделении. Мигом поменял бы свое мнение!

Сознание с мыслями, надеждами и верой в собственную значимость слабо, как паутинка. Смотрите, как легко оно рвется и испаряется при первом же поцелуе боли. Ивон тяжело дышала на кровати. Она стала уже почти неузнаваемой, распалась на пеструю коллекцию нервов, тканей, сухожилий, жидкостей и старого часового механизма в крови. По сравнению с этим вечным телом личность была не более чем призрачным облаком. Реально только тело. Мне больно, следовательно, я существую!

Вошла сестра, посмотрела на монитор, проверила схватки, давление. Движения уверенные и твердые. В прошлую смену у нас была Конни Хванг, мы ей верили, она улыбалась и мягко касалась Ивон пухлыми руками. Мелинда Мик прикрикнула на Ивон за стоны:

— Ничего! Тебе не впервой!

Меня пугала ее деловитость и костлявые пальцы. Сразу было видно: она знает, что мы приемные и что Ивон откажется от ребенка. Уже решила, что мы безответственные и заслуживаем каждую каплю своих страданий. Настоящий тюремный надзиратель! Сейчас я жалела, что матери нет рядом. Она бы нашла способ избавиться от Мелинды! Даже когда ребенок идет по родовым путям, она бы плюнула в ее суровое лицо и пригрозила придушить проводом от монитора.

— Больно! — простонала Ивон.

— Никто и не обещал пикник на природе. Дыши.

Ивон тяжело втянула воздух, выдохнула. Она всем старалась угодить, даже этой хмурой сестре.

— Нельзя ей что-нибудь дать? — спросила я.

— Она в порядке, — решительно ответила Мелинда. В суженных глазах светилась скрытая враждебность.

— Гребаные суки! — донеслось из-за белой клеенчатой занавески. — Таблетки только для богатеньких!

— Пожалуйста! — Ивон вцепилась в белый халат Мелинды. — Умоляю!

Сестра ловким движением оторвала ее руку и шлепнула обратно на живот.

— У тебя восемь сантиметров, уже скоро.

Ивон тихо всхлипывала, ритмично и беспомощно. Так устала, что не могла даже плакать. Я поглаживала ей живот.

Никто никогда не рассказывал, какие это муки. Теперь я поняла, почему в старину женщины умирали при родах. Не из-за инфекции или потери крови — становилось все равно, родится ребенок или нет. Они знали, что если не умрут, ужас повторится на следующий год и опять. Я понимала, почему женщина может сдаться, как выдохшийся пловец, который уже не сопротивляется, когда голову накроет волна и вода хлынет в легкие. Медленно массировала шею и плечи Ивон. Я не дам ей захлебнуться! Она сосала лед в тонкой до дыр белой махровой ткани. Будь здесь мать, она бы живо вытрясла из Мелинды Мик обезболивающее…

— Ай, mamacita![23] — взвыла Ивон.

Почему она зовет мать, которую терпеть не может? Они не виделись шесть лет, с тех пор, как та заперла ее с братом и сестрами в квартире, ушла на вечеринку и не вернулась. Когда Ивон было одиннадцать, мать разрешила своим дружкам устроить ей «карусель». Я не знала, что это… Групповуха, пояснила она. И все равно сейчас она кричала «мама».

Не только Ивон — все отделение звало маму. Мам, мама, мамочка! Даже те, у кого рядом стоял муж. Девять часов назад, когда мы только пришли, женщина с голосом едким, как щелочь, попеременно кричала на мужа и звала мать. Взрослая женщина рыдала, как ребенок. Мамочка!.. Мне тогда стало стыдно. Теперь я понимала.

Я держала руки Ивон и думала о своей матери семнадцать лет назад. Она тоже звала маму? Представила, как она орет на отца, обзывает его ничтожеством, лжецом, слабаком, и он уходит пропустить пивка, бросая ее с хозяйкой квартиры холодным ноябрьским утром. Она никогда не любила врачей и рожала дома. Я вообразила, как ее крики и проклятия вспарывали тишину пешеходной улочки в Венис-Бич, пугая мальчишку на скейтборде, а хозяйка дома курила гашиш и пересчитывала денежки в кошельке. Кричала ли она «мама»?

Вспомнилась единственная фотография ее матери и то немногое, что я о ней знала. Карин Торвальд, якобы дальняя родственница норвежского короля Улафа. Классическая актриса и алкоголичка, которая, кормя кур, декламировала Шекспира и утонула в пруду, когда моей матери исполнилось тринадцать. Я не могла представить, чтобы она вообще звала кого-то на помощь.

Неожиданно я поняла, что женщины имеют в виду не своих матерей. Не слабых женщин, жертв, пьяниц, транжирок, кулинарок. Не женщин, которые их подвели, не помогли вступить во взрослую жизнь, разрешили приятелям устроить «карусель», наркоманок и булимисток, женщин в корсетах и на барных табуретах. Не женщин с жалобами и журналами, властных и алчных. Не женщин, которые, готовя ужин, смотрят телевизор и тайком осветляют волосы в ванной, чтобы выглядеть на двадцать пять. Не матерей, которые моют посуду и клянут себя, что вышли замуж, или врут в травмпункте, что упали с лестницы. Не матерей, которые, сидя в тюрьме, заявляют, что одиночество — нормальное состояние человека и надо привыкать…

Они звали настоящую, кровную мать, огромное сострадательное чрево, настолько большое, что вместит и заберет любую боль. Нам нужна была мать, которая истекает кровью, глубокая и плодородная, как поле, как мягкий диван, с широкими бедрами, чудесная и необъятная, в которой можно спрятаться и опуститься на дно. Мать, которая будет дышать за нас, когда мы выбьемся из сил, будет бороться за нас. Которая убьет и умрет за нас.

Ивон выпучила глаза и села, не дыша.

Так нельзя…

— Дыши, — прошептала я на ухо. — Пожалуйста, Ивон!

Она сделала пару неглубоких вдохов и без сил повалилась на узкую кровать в невыносимой муке. Все, что она могла, — это вцепиться мне в руку и плакать. А я думала о том, как этот младенец связан с ней, а она — со своей матерью и далее, все вглубь, единой цепью несчастья, которая привела ее сегодня на эту койку. И не ее одну. Я думала о моем собственном наследстве.

— Лучше бы я умерла! — простонала Ивон в цветастую наволочку, которую я захватила из дома.

Ребенок родился через четыре часа, в 17.32. Девочка. Близнец. Выписались на следующий день. Рина ждала у главных ворот, внутрь не зашла. Мы задержались у смотрового окна палаты для новорожденных. Ребенка уже забрали. Рина не разрешила взять его домой даже на несколько недель.

— Лучше просто уйти. Привяжешься — и все!

Она права, думала я, катя к выходу коляску с Ивон. Хотя двигала Риной отнюдь не забота об Ивон — она просто не хотела стать приемной бабушкой. У нее никогда не было детей, и она никогда их не хотела. «Что мне с этого?.. Меня от младенцев тошнит, — частенько повторяла она Ивон. — Едят, орут, срут. Думаешь оставить — подумай хорошенько!»

Ники вылезла из машины, вручила Ивон воздушные шарики и обняла. Помогли ей сесть на заднее сиденье. От усталости, защемленного нерва на левой ноге и насечек она еле ходила. Пахла кисло, как старая кровь, а вид был такой, словно ее только что переехал каток. Рина на нее даже не взглянула.

Я сидела на заднем изодранном сиденье. Ивон положила голову мне на плечо.

— Спой «Мишель», — прошептала она.

Наш тарантас гремел и подпрыгивал. Я положила прохладную ладонь ей на лоб, взяла за руку и тихо немелодично запела: «Michelle, ma belle». Песня ее успокаивала. Она тихо сосала большой палец.

Шли недели, а Сьюзан все не звонила. Теперь, заручившись моим пособничеством, мне больше ничего не говорили. Ни в мае, ни в июне. Я сидела на берегу реки, глядя, как белые цапли и коричневые ржанки ловят рыбу. В Маршалл-Хай шел выпускной вечер, но я не видела причин туда идти. Будь мать на свободе, ни за что не пришла бы. Ее не интересовали церемонии, которые выдумала не она. Я тоже предпочитала тихо прожить эту веху, как женщина средних лет свой день рождения.

На самом деле я боялась — так сильно, что страшно было даже говорить. Как в то утро, когда попробовала кислоту. Страх разинул пасть и грозил меня поглотить, как молотоголовая акула на мелководье. Что теперь будет? Я не шла в Йель или институт искусств, я никуда не шла. Я разрисовывала номерные знаки, спала с вором. Он предложил переехать к нему в любое время. Может, обучусь работать с отмычками, угонять машины. Почему у матери должна быть монополия на преступления?

Я смотрела, как бежит вода, чистят перья цапли с глазами-пуговками, и вспоминала слова мистера Делгадо на последнем уроке: историю изучают, чтобы понять, почему все так, как есть, а людьми, которые не знают своей истории, можно вертеть как хочешь. Именно так функционирует тоталитарное общество.

Кто я, в сущности? Единственный гражданин тоталитарного государства матери. Мое прошлое переписывается каждый день, чтобы подогнать под ее новый рассказ. Сплошные белые пятна. Я пыталась восстановить пропуски, шагая вверх по реке, собирая в коробку из-под обуви тайную коллекцию покореженных воспоминаний. В ней уже лежал белый деревянный лебедь с продолговатыми черными ноздрями, как на матовом стекле в душе у Клэр. Я сидела на лебеде и делала пи-пи для Энни. Помню белые шестиугольнички конструктора — я выкладывала из них цветы и дома. И еще на кухне желтый линолеум с цветными кляксами, красными и черными. Корзины для белья, запах стирки, сушилки. Желтый солнечный свет сквозь закатывающуюся кверху штору. Мой палец в колечке, за которое надо тянуть.

Кто такая Энни? Друг? Няня? Почему она, а не мать приучала меня к горшку? Что скрывается за лебедем и желтым линолеумом? Там были и другие дети — я помнила, как они уходили в школу. И коробку с карандашами. Мы с ней жили или мать просто меня ей бросила?

И Клаус, призрак моего отца… «Мы больше собственной биографии». Как они встретились, влюбились, почему расстались? Их отношения были полем битвы с белыми валунами и заросшими траншеями — войной, в которой я потеряла все и теперь не могла восстановить события. Мы годами переезжали с места на место. Почему не могли вернуться домой?

Я лежала на пологом цементном берегу и смотрела в небо. Это было самое лучшее место. Берега не давали увидеть размытые плоские края, где начинались смог и туман, и оставалась только хорошая часть, центр, идеально ровная чаша бесконечной голубизны. Я падала вверх в ультрамарин. Не бледное арктическое утро, как в глазах матери, а нежный, теплый, ласковый голубой — чистый цвет, небо Рафаэля. Когда не видно горизонта, почти веришь, что это на самом деле чаша. Ее округлость завораживала.

Послышались шаги. Ивон. Тяжелая походка, водопад длинных волос. Я снова легла. Она села рядом.

— Ложись, посмотри, какое потрясающее небо!

Она опустилась, скрестив руки на животе, как делала, когда была беременна. Тихая и какая-то маленькая, словно увядающий листок. Стая голубей пронеслась по насыщенному изогнутому небу, крылья взмахивали в унисон белым и серым, как семафор. Интересно, знают ли они, куда летят?

Я сжала ее нежную руку, как свою собственную. Ее губы были пухлыми, обветренными. Мы парили в небе, отрезанные от прошлого и будущего. Зачем что-то еще? Полета голубей, без прошлого и будущего, должно хватать. Может, отложить разорванные бусы и коробки с воспоминаниями? Сколько ни копай, все равно это только история, причем всегда неполная. Почему не просто цапля? Не биография, а просто птица на длинных тонких ногах.

Если бы можно было остановить время, реку и небо…

— У тебя бывают мысли о самоубийстве? — спросила Ивон.

— Говорят, потом возвращаешься и начинаешь с того же места.

Ее футболка пахла отчаянием, металлом и дождем.

— Я думала, сегодня твой выпускной вечер.

— Какой смысл маршировать по сцене, как деревянные утки в тире?

— Я бы на твоем месте гордилась… — вздохнула она.

— На моем месте, — улыбнулась я, — ты была бы мной, и все дела.

Миссис Луэнн Дэвис предложила подать заявление в двухгодичный городской колледж. Я могла перевестись туда в любое время, но уже потеряла веру в себя. Вспомнился меч Зигфрида. Я не могла создать будущее из осколков. Оно — белый туман, в котором я исчезну, не услышав шелеста голубой с золотом тафты. Никакая мать меня в него не проведет.

Я представила, что сейчас врет про «потрясающее будущее» первая ученица. Сказала бы правду: «Половина из вас уже достигла в жизни вершины. Оглядитесь хорошенько, потому что отныне будет только спуск. Остальные поднимутся еще немного, найдут стабильную работу, съездят на Гаваи или переедут в Финикс, штат Аризона… Но сколькие из полутора тысяч сделают что-то на самом деле стоящее, напишут пьесу или картину, которую купит галерея, найдут лекарство от герпеса? Двое, трое? А сколькие встретят настоящую любовь? Может, один. Остальные пойдут на компромисс, придумают оправдания, обвинят кого-то или что-то в своих неудачах и повесят все это на сердце, как кулон на цепочке».

Я плакала. Знала, что могла бы что-то придумать, найти кого-то, кто помог бы. Как же я так потерялась? Мама, почему ты выпустила мою руку в автобусе, почему у тебя было столько свертков? Казалось, что время — огромное море, а я плыву на спине черепахи, и на горизонте не видно ни одного паруса.

— Знаешь, так странно, — заговорила Ивон, — я думала, что буду тебя ненавидеть. Когда ты пришла, так и заявила: «Вот ее нам и не хватало! Кому нужна эта белая? Только послушайте, как говорит! Принцесса Диана!» А оказалось — да, ты нам нужна!

Я сжала ей руку. У меня была Ивон, Ники, небо Рафаэля, пятьсот долларов, аквамариновое кольцо покойницы и списанное в утиль будущее. О чем еще мечтать девушке?

В то лето мы толкали барахло на всех блошиных рынках от Онтарио до Санта-Фе-Спрингс. Рина раздобыла по дешевке самоклеящуюся пленку под «зебру», и я обклеивала барные табуреты и коробки из-под обуви, детский стульчик с горшком и ходунки для жизнерадостных пенсионеров. Коты старались не попадаться мне на глаза.

«Нужно сделать как выставочный зал!» — новая Ринина песня.

Наш полосатый обеденный гарнитур уже продался. Она выручила четыреста долларов, дала мне сотню. Предложила жить у нее и платить за место и стол, как Ники. Хотела как лучше, но я перепугалась насмерть.

На толкучке в Фэрфакс-Хай мы натянули над палаткой синий брезент, чтобы дамы, копаясь в тряпках, не схватили солнечный удар. Они, как рыбы, кормились у рифа, а мы, мурены, терпеливо поджидали, когда они подплывут ближе.

— Бенито зовет к себе, — прошептала Ивон, пока Рина поправляла покупательнице шляпу и вкручивала, как ей идет.

— Не вздумай! — отрезала Ники.

Ивон мечтательно улыбнулась.

Она снова была влюблена. Я не видела причины ее разубеждать — уже бросила разбираться, что правильно и важно, а что нет.

— Вроде хороший парень, — сказала я.

— Многие предлагают тебе разделить с ними жизнь? — спросила Ивон.

— Те, кому нужна постоянная телка и жратва со стиркой, — отозвалась Ники.

Мы с Ивон по очереди отхлебывали из кружки «русский спортивный микс» — водку, сильно разбавленную спортивным напитком; Рина тянула это пойло весь день.

Подошла познакомиться обгоревшая на солнце тетка. Рина водрузила на складной стол твердый полосатый чемодан «Америкэн туристер», закурила очередное «Собрание» и представила:

— Вот наша художница, Астрид Магнуссен! Запомните это имя. Придет день, и чемодан будет стоить миллионы!

Тетка улыбнулась и пожала мне руку. Я постаралась не дышать на нее перегаром. Рина театральным жестом протянула мне несмываемый маркер, и я написала внизу чемодана свое имя. Жить с Риной было как принимать кислоту. Художница… Буддийская книжка, которую я нашла в мусорный день, говорила, что человек зарабатывает добродетель, ответственно делая свое дело и полностью отдаваясь своему занятию. Я посмотрела на полосатый бар и высокие табуреты, на чемодан, исчезающий вместе с обгоревшей женщиной. Смотрелось неплохо. Мне нравилось их обклеивать. Может, этого и достаточно? Буддисты считают, что не важно, полосатая ли это пленка или дзен-каллиграфия, нейрохирургия или литература — в Дао они обладают равной ценностью, если делаются в правильном настроении.

— Лентяйки! Надо разговаривать с покупателем, увеличивать продажи! — проворчала Рина, включила улыбку и отправилась дурить голову молодому человеку в шортах и мокасинах, который рассматривал барные табуреты. Она углядела эти мокасины еще метров за пятнадцать.

Ники допила коктейль, поморщилась и, пока Рина не видела, налила еще.

— Чего не сделаешь ради кайфа…

— Когда уезжаешь? — спросила я Ивон.

— Завтра, — прошептала она, полускрытая занавесью гладких волос.

Я убрала назад ее волосы, за маленькое ухо в пирсинге. Ивон подняла глаза, улыбнулась и разревелась. Я ее обняла.

— Не знаю, Астрид… Думаешь, стоит? Ты всегда знаешь, что делать.

Я рассмеялась, застигнутая врасплох. Присела на корточки рядом с ее шатким складным парусиновым стулом.

— Я? Я вообще ничего не знаю!

— Оказывается, умеешь врать, — улыбнулась она, по старой привычке прикрыв рот, чтобы спрятать плохие зубы.

Может, Бенито на ней женится и отведет к стоматологу. Будет по ночам обнимать ее и любить. Кто я, чтобы утверждать обратное?

— Я буду скучать, — сказала я.

Она кивнула, плача и улыбаясь.

— Господи, ну и лицо у меня, наверное! — Провела пальцем по щекам с размазанной тушью.

— Как у мисс Америка, — выдала я типично женскую фразу, — когда ей надевают корону и она плачет и смеется и идет по подиуму.

Это ее рассмешило. Ей нравился конкурс красоты. Мы как-то смотрели вместе. Напились, ходили взад-вперед по гостиной с пыльными шелковыми цветами и картинно махали рукой, как королева красоты.

— Если мы поженимся, ты будешь подружкой невесты.

Я видела в ее зрачках торт с фигурками жениха и невесты и кружевной глазурью, такое же платье и авто с белыми цветами… А все проезжающие машины сигналят.

— Приду обязательно, — заверила я и представила компанию подростков, которые хотят прожить жизнь по тексту популярных песен. Стало грустно.

— Ты тоже сойдешься со своим другом, — сказала она, чтобы смягчить удар. — Он тебя дождется!

— Конечно, — ответила я, точно зная, что никто никого не ждет.

На следующий вечер Ивон собрала кое-какую одежду, лошадь и радио, но оставила на комоде фотографию телевизионного актера в рамочке. Рина дала ей немного денег, перевязанных резинкой. Мы все ждали на крыльце серый, в грунтовке, «Катласс» Бенито. И она уехала…

Глава 31

На наковальне августа город лежал парализованный и отупевший от жары. Пейзаж полной поверженности. Тротуары съеживались под солнцем. Хлорированный воздух был спертым и враждебным, как атмосфера мертвой планеты. На переднем дворе большой олеандр цвел, как свадебный букет или небо в вертушках звезд. Я вспоминала мать.

Сьюзан все еще не звонила. Много раз я хотела позвонить сама и потребовать встречи. Но нет! Это шахматная партия. Сначала срочность, потом ожидание. Я не стану бегать и умолять. Продумаю ходы и выстрою оборону.

Теперь я просыпалась очень рано, чтобы захватить глоток-другой прохлады. Стояла на крыльце и смотрела на гигантский старый олеандр. Ствол толстый, как у дерева. Достаточно поджарить пастилу на веточке, и ты покойник. Готовя напиток смерти для Барри, мать варила его килограммами. Зачем дереву столько яда? Олеандры выживают и выпускают тысячи восковых бутонов в любых условиях: им не страшна жара, засуха и отсутствие ухода. Так зачем яд? Нельзя быть просто горькими? Они же не съедают жертву, как, например, гремучие змеи. Как мать уваривала его, очищала, словно ненависть… Может, дело в ядовитой земле Лос-Анджелеса, ее ненависти и черствости, о которых мы предпочитаем не думать? Может, растение сконцентрировало все это в своих тканях, и оно не источник яда, а очередная жертва?..

К восьми на улице становилось невыносимо, и я шла в дом готовить Таше обед. Эта новая тринадцатилетняя девочка спала на месте Ивон и ходила в школу на летние занятия для отстающих. Серьезная и молчаливая. На верхней губе только-только начинал заживать вертикальный шрам. Она вздрагивала, если окружающие двигались слишком быстро.

— Не волнуйся, все будет хорошо! — Я укладывала ей сельдерей с арахисовым маслом и зеленое яблоко. — Я постою рядом.

Отвезла ее в школу на машине Ники, высадила у входа и смотрела, как она идет, испуганная и маленькая, а на школьной сумке болтаются цепочки для ключей. Могу ли я помешать ее жизни пойти по наиболее вероятному сценарию? Может ли один человек спасти другого?.. Она повернулась и помахала. Я помахала в ответ и стояла так, пока она не скрылась внутри.

Дорогая Астрид!

Сегодня исполнилось шесть лет. Шесть лет с тех пор, как я вошла в ворота этого своеобразного пансиона благородных девиц. Как у Данте: Nel mezzo del cammin di nostra vita. / Mi ritrovai per una selva oscura. / Che la diritta via era smarrita[24]. Третий день больше сорока трех градусов. Вчера одна заключенная перерезала соседке горло погнутой консервной банкой. Лидия разорвала мое стихотворение про татуировку змеи, которая исчезла в мужских джинсах. Я заставила ее склеить куски, но ты не представляешь, чего это стоило! Думаю, не считая тебя, это мои самые продолжительные отношения. Она уверена, что я ее люблю, хотя на самом деле — ничего подобного. Обожает стихи, в которых упоминается. Считает, что это публичное признание чувств.

Любовь. Я бы вообще исключила из словаря это слово. Ужасающая неточность! Какая любовь? Что за любовь? Сентименты, фантазии, тоска, похоть, наваждение, всепоглощающая потребность? Может быть, единственное, что строго отвечает этому понятию, — любовь маленького ребенка. А потом дети становятся личностями и тоже ставят условия.

— Ты любишь меня? — спрашивала ты в темноте узкой кроватки. — Ты любишь меня, мамочка?

— Конечно, — отвечала я. — Засыпай.

Любовь — это сказка на ночь, привычный плюшевый медвежонок с одним глазом.

— Ты любишь меня, carita?[25]— спрашивает Лидия, выворачивая мне руку, заставляя уткнуться лицом в грубое одеяло из конского волоса, и кусает мне шею. — Скажи, сучка!

Любовь — игрушка, подарок на память, надушенный платок.

— Скажи, что ты меня любишь! — просил Барри.

— Люблю! — отвечала я. — Люблю, люблю…

Любовь — чек, который можно подделать и обналичить, долг, по которому настал срок уплаты.

Лидия лежит на боку на моих нарах. Изгиб ее бедра — как гребень волны на мелкой бирюзовой воде, Плая-дель-Кармен, Мартиника. Листает новый выпуск «Селебридадес». Я оплатила ей подписку. Говорит, это помогает не чувствовать себя оторванной от мира. Не понимаю, зачем трепыхаться по поводу фильмов, которых не увидишь? Злободневные политические новости меня не трогают, им нечего сказать мне в глубокой тюремной тишине.

Время течет совершенно иначе. Что такое год? В каком-то извращенном смысле мне жаль женщин, которые все еще подсчитывают месяцы и дни в ловушке времени. Мне даровали свободу, я путешествую сквозь столетья! Писатели присылают мне книги — Иосиф Бродский, Марианна Мур, Паунд. Думаю заняться китайским.

— Была когда-нибудь в Гуанахуато? — спрашивает Лидия. — Весь бомонд там отдыхает.

Гуанахуато, Астрид! Помнишь? Знаю, что помнишь. Мы ездили туда с Алехандро-художником (не путать с Алехандро-поэтом). Мой испанский не позволял оценить качество стихов, но Алехандро-художник был очень плох. Лучше бы он вообще не творил. Сидел бы просто на табурете и брал деньги за просмотр. И такой застенчивый, не смел глаз поднять! Разговаривал с моей рукой, сводом стопы, изгибом голени. Только когда уже скажет, смотрел в глаза. Дрожал, когда занимались любовью. Помню слабый аромат герани…

А тебя он никогда не стеснялся! Вы склоняли друг к другу головы и подолгу шушукались. Я чувствовала себя не у дел. Это ведь он научил тебя рисовать. Он рисовал, а ты повторяла. La mesa, la botilla, las mujeres[26]. Я учила тебя поэзии, но ты всегда была ужасно строптивой. Так ничего у меня и не переняла!

Жаль, что мы уехали из Гуанахуато.

Мама.

Алехандро-художник… Я смотрела, как из-под его пальцев течет линия. Плохой художник? Мне это никогда не приходило в голову, как и то, что мать чувствовала себя не у дел. Она была красивой, сверкала белым платьем среди коричневых и желтых домов, а ремешки ее сандалий перекрещивались, как у римлян. Я проводила пальцем по белым линиям буквой Х, когда она их снимала. Помню гостиницу с сетчатыми экранами и завитками орнамента вокруг дверей. Комнаты выходили в кафельный коридор. Было слышно соседей. Когда она курила травку, приходилось дымить в балконные двери. Ей нравилась наша странная комната цвета охры — в высоту больше, чем в ширину. Она говорила, что здесь хорошо думается. Певцы мариачи каждый вечер устраивали под окнами концерт, который мы слушали на кровати с москитной сеткой.

— Ну? — спросила Рина. — Она выходит?

— Нет.

Мы ехали из Сан-Мигель-де-Альенде на игрушечном «Ситроене» Алехандро, его белая рубашка сияла на медной коже. Она признает ошибку? Если бы только она покаялась! Тогда я, быть может, солгала бы ради нее, поговорила бы с адвокатом и поклялась, что она никогда никого… Возможно, это максимум, на который она способна.

Я тоже жалела, что мы не остались в Гуанахуато.

Уехала Ники. Решила петь в группе Вернера из Торонто.

— Давай со мной! — позвала, загружая вещи в пикап.

Я протянула ей полосатый чемодан. Мы обе улыбнулись, ища в глазах друг друга слезы. Она оставила какие-то адреса и телефоны, но я знала, что не воспользуюсь. Давайте честно: когда люди уезжают, больше ты их не видишь.

В течение недели Рина заселила в комнату Ники двух новеньких, Шану и Рейчел, двенадцати лет и четырнадцати. Шана страдала эпилепсией, а Рейчел не умела читать и второй год сидела в седьмом классе. Новые искалеченные души для склада утильсырья Рины Грушенки.

Сентябрь накрыл город красным подолом. Пожары на Анджелес-Крест, в Малибу, Альтадене, по всему Сан-Гейбриел и в долине Сан-Горгонио. Чтобы увидеть голубое небо октября, Калифорнии предстояло прыгнуть в огненный обруч. Во Фрогтауне стреляли трижды за неделю: разбойное нападение на заправке, заблудившийся автомобилист, которого подстерегли в тупичке в вангоговскую полночь, и женщина, погибшая от руки собственного мужа, безработного электрика.

В пламени сезона олеандров наконец позвонила Сьюзан.

— Занималась другим процессом, — пояснила она. — Теперь снова за работу! Свидание послезавтра.

Было искушение отказаться, попортить ей кровь, но я все-таки согласилась. К встрече с матерью я вполне готова.

Утром, которое уже сдалось на милость щелкающего плетью ветра и немилосердной жары, Камилла Бэррон, помощница Сьюзан, отвезла меня в Корону. Мы сидели под навесом за оранжевым столом, пили холодную колу из автомата и прикладывали жестяные банки ко лбу и щекам. Ждали мать. Пот катился у меня между грудей, по спине. Камилла в бежевом облегающем платье поникла, как цветок, но стоически терпела муку. Модная короткая стрижка обмякла и вспотела по краям. Она была девочкой на побегушках и не утруждала себя долгими разговорами.

— Вон она!

Мать ждала, пока охранник отопрет дверь. Все еще прекрасная, стройная и гибкая, бледные волосы скручены в пучок и заколоты карандашом, кончики развеваются на ветру. Полтора года… Я встала. Она настороженно подошла, щурясь на солнце. На загорелом лице пролегли новые морщины. Мать становилась морщинистой, как белые поселенцы в Кении. И все-таки она изменилась меньше, чем я.

Зашла под навес и остановилась. Я тоже не двигалась, хотела, чтобы она оценила мою кислотную зеленую блузку, подведенные глаза в траурных пятнах теней, уши с октавой серег, взрослые ноги в юбке с барахолки, которые Сергей любит закидывать себе на плечи, бедра, полную грудь, высокие туфли на танкетке, позаимствованные у Рины… Теперь я Ринина девчонка, из тех, кому дорога прямиком за решетку. Однако я не беззащитна, как та махинаторша с чеками. Мать у меня ничего не отберет. Больше не отберет!

Впервые за все свидания она не улыбнулась. На ее лице, к моей радости, был написан ужас. Помощница адвоката равнодушно смотрела между нами, потом поднялась и ушла в прохладное бетонное помещение для посетителей.

Мать взяла мою руку. Я позволила.

— Когда я выйду, все компенсирую! Даже через два или три года тебе ведь нужна будет мать?

Я смотрела на нее, как на гуманоида с другой планеты. Что еще за новая песня?

— Кто сказал, что ты выйдешь?

Мать выронила руку, отступила. Взгляд из аквамаринового стал как яйцо малиновки.

— Я ничего не обещала, согласилась только поговорить. У меня свои условия.

Яйцо малиновки побледнело и стало пепельным.

— Какие? — Она прислонилась к столбу, скрестив руки на груди.

В джинсовом платье, том самом, что и в прошлый раз, только на два тона светлее.

— Обмен. Сядем здесь или под деревьями?

Она повела меня в свой любимый уголок двора, под белоствольные фикусы с видом на дорогу, спиной к распределителю и на предельно большом расстоянии от сторожевой вышки. Мы опустились на сухую, побитую жарой траву, которая колола мне голые ноги.

Мать сидела грациозно, обе ноги на одну сторону, как девочка на лугу. Я теперь была больше ее, хотя и не такая изящная — не красивая, но настоящая, твердая, как глыба мрамора в руке скульптора. Повернулась к ней в профиль — не могла смотреть в глаза, знала, что не вынесу ее горького удивления.

— Условия вот какие: я хочу кое-что знать. Ты мне рассказываешь, и я делаю, что тебе надо.

Мать сорвала в траве одуванчик, сдула шапку.

— Или что?

— Или я говорю правду, и ты гниешь здесь до самой смерти.

Зашуршала трава — мать сменила позу. Теперь она лежала на спине и рассматривала голый стебель одуванчика.

— Сьюзан легко опровергнет твои показания.

— К черту Сьюзан! Я тебе нужна, и ты это знаешь!

— Выглядишь, кстати сказать, отвратительно. Девица из мотеля на Сансет, которая отсосет в тачке за пятнадцать баксов.

— Буду выглядеть как захочешь. Гольфы надену, если надо!

Она вертела одуванчик между ладонями.

— Только я могу сказать суду, что у Барри была паранойя и он тебя преследовал. Что грозился в отместку совершить самоубийство и подставить тебя.

Ее размытые черты за стеклом с решеткой…

— Я помню, в каком состоянии ты была в Сибил-Бранд. Когда я пришла на свидание, ты меня даже не узнала.

При мысли об этом опять стало дурно.

— И все это, если я соглашусь на допрос… — Она отшвырнула одуванчик.

— Да.

Она скинула теннисные туфли с двумя дырочками для шнурков и вытянула ноги в траве. Оперлась сзади на локти, как будто лежала на пляже. Посмотрела на стопы, постучала друг о друга подушечками пальцев.

— Раньше в тебе было определенное изящество, прозрачность. Теперь ты стала тяжелая, матовая.

— Кто мой отец?

— Мужчина. — Она смотрела на большие пальцы ног.

— Клаус Андерс, второго имени нет, — сказала я, сдирая между пальцев на руке засохшую корочку. — Художник. Сорок лет. Родился в Копенгагене, Дания. Как вы познакомились?

— В Венис-Бич. На одной из тех вечеринок, что длятся все лето. У него была травка.

— Вы похожи, как брат с сестрой.

— Он гораздо старше. — Она перекатилась на живот. — Ему было сорок, он рисовал биоморфные абстракции, уже тогда немодные. — Она развела руками траву, как коротко стриженные волосы. — Все в нем всегда было старым. Его идеи, восторги. Посредственность! Не знаю, что я в нем нашла.

— Не говори, что не знаешь, нечего дерьмо гнать!

Она вздохнула. Я ее утомила. Ну и что.

— Это было давно, Астрид, несколько жизней назад. Я другая.

— Не ври! Все такая же!

Она замолчала. Я первый раз в жизни так грубила.

— Какой же ты ребенок…

Она с трудом держала себя в руках. Кто-то другой и не заметил бы, но я видела — по тому, как тоньше стала кожа вокруг глаз и заострился на миллиметр нос.

— Ты приняла мои сказки за чистую монету.

— Так открой мне глаза! Что ты в нем нашла?

— Наверное, удобство. С ним было легко. Очень контактный, в два счета заводил приятелей, называл всех «дружище». — Она слабо улыбнулась, разводя руками траву, как будто искала нужную бумагу в папке. — Ничего от меня не требовал.

Да, в это я верила. Требовательные мужчины ее никогда не привлекали. Главным должно быть ее желание, ее огонь.

— А потом?

Она вырвала и отшвырнула пучок травы.

— Это обязательно? Кинохроника столетней давности…

— Ничего, я хочу посмотреть.

— Он писал и пил. В основном пил. Ходил на пляж. Сказать-то особо нечего — посредственность. Шел в никуда и уже пришел.

— Потом ты забеременела.

Она испепелила меня взглядом.

— Я не забеременела! Предоставлю это твоим неграмотным друзьям. Я решила тебя родить. Ключевое слово — «решила». — Мать распустила волосы цвета небеленого шелка, стряхнула с головы травинки. — Что бы ты себе ни нафантазировала, твое рождение не было случайностью. Ошибкой — возможно, но не случайностью.

Ошибки женщины…

— Почему он? Почему тогда?

— Кто-то же мне для этого был нужен? Красивый, покладистый, не возражал против детей. Вуаля!

— Ты его любила?

— Не будем рыться в этом семантическом крысином гнезде. — Она разогнула длинные стройные ноги и встала, отряхивая платье. Прислонилась к стволу дерева, поставила стопу на белую плоть голени, скрестила руки, удерживая равновесие. — У нас были довольно горячие сексуальные отношения. На многое закрываешь глаза.

На белой древесине у нее над головой кто-то нацарапал «Мона 1976».

Я смотрела на мать, женщину, которую знала и не знала, женщину, которая в любую секунду могла исчезнуть. На сей раз я не позволю ей удрать.

— Ты его боготворила. Я читала в твоем дневнике.

— «Боготворила» не вполне уместное слово. — Она посмотрела на дорогу. — Предполагает духовную составляющую. Надо бы подыскивать термин с более земной коннотацией.

— Потом родилась я.

— Потом родилась ты.

Я представила. Оба блондины. Он, пьяный, смеется. Она уютно устроилась на его тяжелой руке.

— Он меня любил?

Мать рассмеялась, рот изогнулся ироничными запятыми.

— Он сам был ребенком. Любил тебя, как мальчишка любит свою черепашку или игрушечный поезд. Мог взять на пляж и часами играть, подбрасывая в воде. А мог, несмотря на обещание, запихнуть в манеж и уйти пить с приятелями. Однажды случился пожар. Его тряпки и кисти, вымоченные в скипидаре, загорелись, весь дом занялся за пять минут. А его нигде не было. Простыня в твоей кроватке тоже подпалилась. Просто чудо, что ты не сгорела заживо! Соседка услышала крики.

Я силилась вспомнить манеж, огонь… Явственно помнила запах скипидара, который всегда любила. Но пламя и всепроникающий аромат опасности прочно ассоциировались с матерью.

— Это и был конец нашей идиллии в Венис-Бич. Я устала от его посредственности и оправданий. Я кормила семью на свой скромный заработок, Клаус жил за мой счет, и у нас больше не было дома. Я сказала, что все кончено. Он не удивился и, поверь мне, слез не лил. Вот так завершается сага об Ингрид и Клаусе.

Большой мужчина приподнимает меня над прибоем… Я почти помнила запах и рокот моря, ощущение волны вокруг ног, искрящейся, словно смех.

— Он еще пытался со мной увидеться?

— Зачем тебе весь этот хлам? — Мать отошла от дерева и села на корточки, чтобы посмотреть мне в глаза. На ее лбу выступили бисеринки пота. — Тебе будет больно это слышать, Астрид. Я хотела тебя оградить. Двенадцать лет я стояла между тобой и этими бессмысленными артефактами чужого прошлого.

— Моего прошлого.

— Господи, ты была младенцем! — Она снова встала и разгладила джинсовое платье. — Не проецируй.

— Он пытался встретиться?

— Нет. Легче стало?

Она подошла к забору и посмотрела на грязную дорогу. Ветер гнал мусор. Кое-что застревало в траве на другой стороне.

— Может, зашел раз или два. Я в недвусмысленных выражениях дала понять, что его присутствие нежелательно. Тем и кончилось.

Я думала о его мягком лице и длинных светлых волосах. Он не хотел сделать мне больно. Она могла бы дать ему шанс.

— Ты никогда не задумывалась, что мне, может быть, хочется иметь отца?

— В древности отцов не было. Женщины совокуплялись с мужчинами в полях, а девять месяцев спустя рождался ребенок. Отцовство — сентиментальный миф, как День святого Валентина. — Аквамариновые глаза на загорелом лице горели, как преступление за занавеской в освещенной комнате. — Я ответила достаточно, или есть еще вопросы?

— Он не вернулся? — тихо спросила я, надеясь, что это не так, что есть еще факты, хоть что-нибудь… — Никогда потом не звонил?

Она снова села на корточки, обняла меня за плечи, прислонилась лбом к моей голове.

— Звонил однажды, когда тебе было — не знаю — семь или восемь. — Провела рукой по моим волосам. — Приехал в отпуск из Дании с женой и двумя маленькими детьми. Хотел встретиться в парке. Чтобы я сидела на скамейке и играла с тобой, а он мог бы тебя увидеть.

— Мы пошли?

Если бы она вечно вот так меня обнимала…

— Это было похоже на сюжет плохого кино. Я послала его к черту.

Отец звонил, хотел меня видеть, а она отказала. Не спросив меня, ничего не сказав! Дыхание перехватило, как от удара.

Я встала и прислонилась к дереву с другой стороны, чтобы она меня почти не видела.

— Ты сама пожелала знать. Не переворачивай камни, если не хочешь смотреть на бледных пресмыкающихся, которые под ними живут.

— Где он сейчас?

— Слышала, что купил ферму где-то на датских островах. Кажется, на Эре.

Я выглянула из-за дерева.

— Живописный уголок… Но если его жена не разбирается в сельском хозяйстве, то они ее уже потеряли.

Мать подняла голову, поймала мой взгляд и улыбнулась. Не открытой улыбкой отца, а понимающей полуулыбкой, которая говорила, что прочла твои мысли.

— А что, собираешься свалиться на голову давно потерянному отцу и его семейству? Не удивляйся, если они не забьют в твою честь тучного тельца!

— Все лучше, чем ты и твои новые дети!

Жар волнами поднимался от дороги, пахло плавящимся асфальтом.

— А-а. — Она откинулась на траву, руки за голову, скрестила лодыжки. — Я предупреждала, что ты не обязательно встретишь их с распростертыми объятиями. Но они такие чувствительные, идеалисты. Решили попробовать. Очень гордились статьей. Тебе, кстати, понравилось?

— Выкинула в мусор.

— Жаль.

Вороны неожиданно вылетели одна за другой из кроны. Мы слушали, как удаляются их крики. По служебной дороге проехал автомобиль с двойными задними колесами. Из окна доносилась абсурдно веселая ковбойская музыка. Как Гуанахуато, подумала я, зная, что мать вспомнила то же самое.

Блузка не дышала, пот стекал и впитывался в пояс юбки. Было чувство, что перехожу реку вброд.

— Расскажи про Энни.

— Что ты вцепилась в прошлое? — Она села, скрутила в пучок волосы, заколола их карандашом. Голос был резким и раздраженным. — Зачем тебе куча заплесневелых газет из старого гаража?

— Прошлое живо, оно никуда не делось. Кто такая Энни?

Ветер шевелил в тишине плотные глянцевитые листья фикуса. Мать провела назад по волосам, как будто выходила из бассейна.

— Соседка. Присматривала за детьми, стирала.

Запах стирки, квадратики желтой корзины для белья. Мы прыгаем в корзинах по кухне, играем в лодку.

— Какая она была?

— Маленькая, разговорчивая. — Мать прикрыла глаза рукой. — Ходила в сандалиях без задников.

Деревянное постукивание по желтому линолеуму с разноцветными пятнами. Прохладному, если приложиться щекой. И загорелые голые ноги в коротких обрезанных шортах. Я никак не могла увидеть лицо.

— Волосы темные или светлые?

— Темные, прямые, с короткой челкой.

Волосы не вспоминались, только ноги. И как она весь день пела вместе с радио.

— А где была ты?

Мать крепче прижала руку к глазам.

— Не могу поверить, что ты это помнишь…

Все мое прошлое, все тайны спрятаны в этом черепе, точно в склепе. Хотелось расколоть его и есть ее мозг, как яйцо всмятку.

— Представь на секунду мою жизнь, — тихо произнесла она, складывая ладонь лодочкой, раковиной, как будто держала в ней свою судьбу. — Я была абсолютно не готова к материнству. Попалась на удочку стереотипов, стремления поиграть в вечную бескорыстную женственность. Совершенно не моя роль! Я привыкла следовать наклонностям и линии мысли до логического конца. Привыкла к свободе и времени для размышлений. Я чувствовала себя заложницей. Представляешь мое отчаяние?

Я не хотела ничего представлять, однако невольно вспомнила Кейтлин, которая вечно тянула за подол и канючила: «Асси, сок!» Властность маленького ребенка. С другой стороны заграждения молодые женщины в распределителе наблюдали, как одна из них метет и метет цементный двор, точно отбывает покаяние.

— Все дети такие! Ты что думала, я буду тебя развлекать? Беседовать об Иосифе Бродском?

Она села, скрестила ноги и положила руки на колени.

— Я думала, мы с Клаусом будем жить долго и счастливо, как Адам и Ева в увитой виноградом хижине. Купилась на стереотип. Из ума выжила, в конце концов!

— Ты была влюблена.

— Да. И что?! — закричала она. — Я была влюблена, думала, с ребенком мы станем настоящей семьей, и все прочие бредни… Родилась ты, а потом однажды я проснулась и обнаружила, что замужем за слабым эгоистом, которого терпеть не могу. А ты все требовала, требовала… Мама, мама, мама!.. Хотелось размозжить тебе голову о стену!

Мне стало дурно. Поверить было несложно. Я видела все слишком ясно, понимала, почему она раньше об этом не рассказывала — умалчивала из сострадания.

— И ты меня бросила…

— Я не собиралась. Оставила на вечер, чтобы сходить на пляж с друзьями, а потом одно потянулось за другим, нашлись какие-то знакомые в Энсенаде, и я поехала. Как чудесна свобода, Астрид, ты не представляешь! Одной ходить в туалет, дремать после обеда. Сутки напролет заниматься любовью, если хочется, гулять по пляжу и не думать: «Где Астрид? Что она делает? Во что сейчас вляпается?» Не держать тебя постоянно на руках. Ты вцеплялась в меня, как паук: «Мама, мама, мама…»

Ее передернуло. Она до сих пор вспоминала мое прикосновение с отвращением. От ненависти у меня закружилась голова. И это моя мать, женщина, которая меня вырастила! Конечно, у меня с самого начала не было никаких шансов!

— Сколько ты пропадала? — Собственный голос отдавался в ушах монотонно и мертво.

— Год, — произнесла она тихо. — Плюс-минус несколько месяцев.

Я поверила. Тело говорило, что это правда. Вспомнилось, как долгими вечерами я ждала ее возвращения домой, поворота ключа в замочной скважине. Неудивительно… Неудивительно, что пришлось отдирать меня от нее силой, когда началась школа. Неудивительно, что я всегда боялась, как бы она не покинула меня. Она это уже делала.

— Ты задаешь не тот вопрос, Астрид. Не спрашивай, почему ушла, спроси, почему вернулась!

В сторону шоссе прогромыхал грузовик с трейлером на четыре лошади. До нас долетел лошадиный запах, через заднюю дверцу виднелись лоснящиеся крупы. Я вспомнила скачки и Гордость Медеи.

— Тебя следовало бы стерилизовать!

Она вскочила, схватила меня за плечи и прижала к стволу дерева. Аквамариновые глаза заволокло, как море в тумане.

— Я могла и не возвращаться! Понимаешь ты или нет? Раз в жизни я поступила правильно! Ради тебя!

Теперь полагается ее простить.

Слишком поздно, мама, я не желаю говорить свой текст!

— Какая ты у нас… молодец, — сухо ответила я.

Она не решилась дать мне пощечину — свидание тут же прервали бы. Я подняла голову, зная, как горят белые шрамы.

Она отпустила мои руки.

— Ты изменилась! Такая жесткая… Сьюзан предупреждала, но я думала, это просто поза. Ты потеряла себя, свою мечтательность, нежность.

Я смотрела ей в глаза, не позволяя отвести взгляд. Мы были одного роста, у меня — шире кость. В честной схватке я бы, пожалуй, ее поборола.

— А я думала, тебе понравится. Разве не за нежность ты ненавидела Клэр? Говорила: «Будь сильной, я презираю слабость».

— Я хотела, чтобы ты была сильной, а не изувеченной. Ты как воронка от бомбы. Страшно смотреть!

Я улыбнулась при мысли, что ей страшно. Мы действительно поменялись местами.

— Страшно тебе, великой Ингрид Магнуссен, богине сентябрьских пожаров, святой Санта-Ане, повелительнице неба и земли?

Она протянула руку, как слепая, чтобы коснуться моего лица, и не смогла. Я превратила бы ее в пепел. Рука застыла в воздухе.

— Ты единственное, что у меня было хорошего в жизни, Астрид! С тех пор, как я к тебе вернулась, мы никогда не расставались. Вот до этого самого…

— Ты хочешь сказать «до убийства».

— Нет, до тебя теперешней. — Протянутая рука растаяла, как закат. — Знаешь, когда я вернулась, ты меня узнала. Я вошла, а ты сидела у двери. Подняла голову, улыбнулась и протянула руки, как будто меня ждала.

Мне хотелось опалить это мгновение голубым пламенем карбидной лампы. Сжечь его дотла и развеять по ветру, чтобы обрывки пепла никогда больше не соединились.

— Я всегда ждала тебя, мама! Это константа моей жизни. Вернешься ты — или забудешь, что оставила меня у магазина, потеряешь в автобусе?

Мать снова нерешительно протянула руку и на этот раз коснулась волос.

— Ты все еще ждешь?

— Нет. — Я сбросила ее руку. — Перестала, когда Клэр показала мне, что такое любовь.

Мать осунулась. Теперь она выглядела на все свои сорок девять и ни днем меньше. Подобрала с земли туфли.

— Еще что-то? Или я выполнила свою часть сделки?

— Ты когда-нибудь жалеешь?..

Ее лицо стало горьким, как белладонна.

— Жалею ли я? Давай я кое-что расскажу тебе о сожалении, моя дорогая! Ему нет конца. Не найти начало цепочки, которая привела нас сюда. Надо ли жалеть обо всей цепочке и воздухе между звеньями или о каждом звене в отдельности, как будто их можно отделить друг от друга? О начале, которое так скверно закончилось, или только о конце? Я размышляла над этим больше, чем ты можешь представить!

Никогда не думала, что доживу до того дня, когда моя мать, Ингрид Магнуссен, признается, что сожалеет. Теперь, когда она, дрожа от раскаяния, стояла передо мной, я не знала, что сказать. Это было все равно как увидеть, что река потекла вспять.

Мы смотрели на пустынную дорогу.

— Что будешь делать, когда выйдешь?

Она отерла воротником платья пот с лица. Из кирпичного здания администрации выходили секретарши, клерки и охранники. Наклонялись на горячем ветру, придерживали юбки. Шли на обед в хорошее кондиционированное кафе. Завидев нас, зашушукались — мать уже стала знаменитостью. Мы смотрели, как они заводят машины. Я знала, что она представляет ключи в руке, педаль газа, темный значок, показывающий полный бак.

Она вздохнула:

— Пока Сьюзан со всем разберется, я стану национальной иконой, как тестяной человечек или тетушка Джемайма[27]. Завалят предложениями из колледжей. А куда поедешь ты, Астрид?

Она улыбнулась, напоминая мне про доску, прибитую к палубе. Морковка перед носом у осла.

— Еще куча времени…

— Ты одна не сможешь. Тебе нужно окружение, контекст, люди, которых заботит твой успех. Господи боже, посмотри на меня! Надо было сесть в тюрьму, чтобы меня заметили!

Машины заводились, шуршали колесами по гравию. Вышла Камилла, показала на часы. Свидание окончено. Я чувствовала опустошение. Меня снова использовали. Надежда, что когда я узнаю правду, все изменится, рухнула. Последняя надежда… Очень хотелось, чтобы матери было так же больно.

— Ну и как тебе ощущение, что мне на тебя плевать? Что я пойду на все, чтобы получить свое, солгу не моргнув глазом? Я стала такой, как ты, да? Смотрю на мир и спрашиваю, какая мне с него выгода!

Она покачала головой, посмотрела вниз на загорелые ноги.

— Если бы я могла повернуть время вспять, я бы это сделала, Астрид. — Она подняла глаза. — Поверь!

Ее глаза на солнце были точно такого же оттенка, как бассейн, в котором мы плавали летом ее ареста. Хотелось утонуть в этих водах.

— Тогда скажи, что не надо выступать в суде! Скажи, что не хочешь, чтобы я была такой. Что пожертвуешь свободой, чтобы я вновь стала прежней!

Мать обратила голубой взгляд на прекрасную дорогу, о которой мечтали все женщины-заключенные. Дорогу, по которой она уже однажды от меня ушла. Волосы развевались на ветру, как дым. Листва наверху колыхалась взад-вперед, как маленькая боксерская груша. Пахло гарью и скотным двором. Провела руками по лицу. Казалось, она потерялась в своей тоске и мучительно ищет потайную дверь.

Меня охватила паника. Я сделала ошибку! Как в шахматах, когда вдруг понимаешь, что пошел не туда. Я задала вопрос, ответа на который боюсь. Этот камень нельзя переворачивать! Я и так знаю, какой отвратительный слепой альбинос под ним прячется!

— Слушай, забудь! Уговор есть уговор.

Ветер щелкнул плетью. Я представила россыпь искр и запах пожарища. Боялась, что мать не расслышала. Она стояла, как дагерротип, скрестив руки на джинсовом платье. Тихо произнесла:

— Я скажу Сьюзан, чтобы она оставила тебя в покое.

Я не верила своим ушам и ждала какого-то подтверждения.

Мать подошла ко мне, обняла, прижалась щекой к волосам. Невероятно — я ощутила аромат фиалок.

— Если бы ты стала прежней, хотя бы отчасти, все бы отдала, — прошептала она мне на ухо.

Большие руки мягко гладили мои волосы. Вот этого откровения я и желала на самом деле! Веры в неподвижные звезды.

Глава 32

Февраль того года, когда состоялся суд, выдался студеным. Мы с Полом Траутом жили в полуразвалившейся квартире с угольным отоплением в восточной части Берлина. Снимали ее у каких-то знакомых, которые тоже снимали. Денег более-менее хватало. С тех пор как комиксы Пола стали кодовой книгой нового тайного общества европейских студентов, изучающих искусство, у нас появлялись друзья в каждом городе. Нас передавали из рук в руки, как факел на эстафете, то устраивая незаконно в заброшенном доме, то находя дешевое жилье, то поселяя на свободном диване.

Мне нравился Берлин, мы с ним друг друга понимали. Нравилось, что немцы оставили разбомбленный остов церкви Кайзера Вильгельма — как памятник утрате. Здесь ничего не забывали. В Берлине боролись с прошлым, строили и жили на руинах. Не то что в Штатах, где расчищают площадку, думая, что каждый раз можно начать с нуля. Американцы еще не усвоили, что пустых холстов не существует.

Я все больше обращалась к скульптуре — тенденция, выросшая из времени у Рины Грушенки. Появилась навязчивая любовь к выброшенным вещам, сокровищам блошиных рынков и пререканию с торговцами на шести языках. Постепенно эти обломки проникли в мое творчество, вместе с обрывками немецкого, поклонением качеству и образцами помета животных. Профессору Оскару Шайну из Высшей школы искусств нравились мои работы. Он тайком проводил меня на занятия и добивался, чтобы меня официально включили в число учащихся, но мне мой нынешний статус доставлял какое-то извращенное удовлетворение. Я по-прежнему ощущала себя приемышем. Высшая школа искусств походила на колледж, куда мы ходили с Клэр: студенты со смешными прическами и их отвратительные картины. Однако, как сказала бы мать, у меня появлялся контекст. Одногрупники знали про нас с Полом. Мы были свободными талантами, живущими на мои чаевые из кафе и деньги от продажи самодельных украшений для автомобильных зеркал. Они мечтали стать как мы. В ушах звучал голос Рины: «Мы вольные птицы!»

В тот год я помешалась на старомодных чемоданах. Охотилась за ними по блошиным рынкам в районе Тиргартена, торговалась и выменивала. После объединения Германии они продавались тысячами. Кожаные, с желтыми целлулоидными ручками, саквояжи и шляпные коробки. В Восточной Германии никто их не выбрасывал, потому что нечем было заменить. А теперь их отдавали по дешевке, потому что восточные немцы скупали современные сумки для ручной клади и чемоданы на колесиках. На блошином рынке на улице 17 Июня меня знали все торговцы. Меня так и прозвали — Handkofferfräulein, Чемоданная девушка.

Я сооружала в них алтари, тайные портативные музеи. Как говорил Оскар Шайн, дорога — постоянное состояние современного человека. Он все хотел купить мое творение, однако я не продавала, несмотря на нашу с Полом очевидную нищету. Они были мне нужны. Взамен я сделала ему на день рождения другой чемодан, с Луизой Брукс в роли Лулу и стотысячными банкнотами периода инфляции. А еще там были рельсы от игрушечной железной дороги, точно вены, и черное грязевое болото со следом гигантского сапога, который я наполнила прозрачным зеленоватым гелем. Через оргстекло просматривались портреты Гете, Шиллера и Рильке.

Всю зиму я просидела на полу в углу квартиры с клеем, глиной, смолами, растворителями, краской, пряжей и пакетами утильсырья. В пальто и перчатках с обрезанными пальцами. Никак не могла решить, открыть ли окно и проветрить или работать с закрытым и меньше мерзнуть. Бывало по-разному. Иногда побеждало ощущение будущего, а иногда казалось, что реально только прошлое.

Я создавала персональный музей Астрид Магнуссен. Они все были здесь: Клэр и Оливия, мать и Старр, Ивон, Ники и Рина, Амелия Рамос и Марвел. Когда я отправилась в Нью-Йорк искать Пола, пришлось оставить все мои коробки и сувениры у Рины, кроме четырех книг матери и моих драгоценностей: аквамаринового кольца, аметиста и краденого колье, плюс восемьсот долларов наличными. Перед отъездом Сергей сунул мне листок с именем Ивана Иванова, русского скупщика краденого с Брайтон-Бич, который поможет обналичить сокровища.

— Он по-английски говорит плохо, но цену даст хорошую.

«Феникс сгорает и возрождается», — повторяла я про себя в автобусе, пересекая страну.

Единственным ориентиром был адрес магазина комиксов на Сент-Маркс-плейс.

Теперь я собирала свою жизнь заново. Воссоздавала ее в холодной квартире на четвертом этаже.

Вот коричневый кожаный чемодан Рины, обитый изнутри зеленым вельветом, с распластанной обнаженной фигуркой и головой белого кота из кроличьего меха. Крышку украшала кукольная мебель и развернутые веером фальшивые баксы. Чемодан Ники, «Америкэн туристер», с лаком цвета маджента и металлическими пластинами, как на ударной установке. Внутри — набитые поролоном колбаски презервативов. Для Ивон я нашла детский чемоданчик и обклеила его ворсистой тканью пастельного цвета. Внутри на гитарной струне висели пупсики. Я подыскивала музыкальную шкатулку, которая, когда откроешь крышку, играла бы «Мишель».

На дне бирюзового чемодана Марвел лежал гравий и фонарь на батарейке, мигающий SOS азбукой Морзе. Один из друзей-студентов помог его закрепить. Игрушечные девочки-солдатики — бесплатные сувениры из кинотеатра — ползали среди лунных камней с автоматами Калашникова. Я нарисовала на их руках крошечную свастику. На крышке крепился небольшой телевизор, в котором сияла лучезарной улыбкой бумажная мисс Америка. Лицо в слезах лака для ногтей.

Старр и Рей поделили саквояж из искусственной ткани с потрескавшимися кожаными ремнями. В нос ударял пьянящий запах стружек и «Обсэшн». На яркой пряже наклеила крест-накрест полоски клетчатой ткани. Внутри крышки, под светящимся в темноте Иисусом, распускалась сочная, атласная, откровенно вагинальная роза. По краям шла бахрома из стружки от местного плотника, кучерявая, как пудель. На дне помещалась коробочка с кусочками свинца. В Европе невозможно было найти пулю, и пришлось довольствоваться этим. В стеклянном террариуме на дне ползла по желтому песку, осколкам стекла и наполовину засыпанным очкам в металлической оправе змея.

Как и Берлин, я погрязла в руинах и чувстве вины. Я страдала, но и сама была причиной горя. Не могла, положа руку на сердце, ткнуть пальцем в виновного — палец тут же разворачивался в мою сторону.

Оливии Джонстоун досталась зеленая шляпная коробка под крокодиловую кожу. Открывая ее, вы чувствовали аромат «Ма Грифф». Дагмар, девушка из парфюмерного магазина в универмаге «Вертхайм», отдавала мне ватки с ароматами, и я раскладывала их по цилиндрам из-под фотопленки и рассовывала по карманам. Внутри шляпной коробки я сложила гнездо из бежевых и черных чулок. В центре лежала карнавальная маска из черных перьев и бокал с белым океаном внутри. На поверхности плавало белое колечко из автомата, выдающего шарики жвачки.

Они все были здесь. Амелия Рамос — коробка для ланча с декупажным дизайном из открыток аристократии девятнадцатого века с блошиного рынка. Старинные вилки пронзали черный с проседью парик, тянулись вверх, как молящие руки.

И Клэр. Я увековечила ее память в дорожном чемодане тридцатых годов из белой кожи с красной лаковой отделкой. Он обошелся мне в пятьдесят марок, зато внутри был обит розовато-лиловым муаром в разводах от влаги, как древесные кольца. Похороны в коробке. С внутренней стороны крышки я приклеила, как крылья бабочки, осколки белой виниловой пластинки. Каждый выдвижной ящичек хранил свой секрет: сетчатая миниатюрная рыба, таблетки, нить жемчуга, завитушка побега папоротника, веточка розмарина, фотография Одри Хепберн из «Двое на дороге». И двадцать семь названий слез: сердечная роса, мед горя, вода печали, die Tränen, eau de douleur, los rios del corazón[28]. На этот чемодан и заглядывался Оскар Шайн.

Мои матери. Словно гости на сказочных крестинах, они наградили меня своими дарами. Щедрость и знание мужчин от Оливии. Нежность и вера от Клэр. Марвел помогла проникнуть в тайну американской семьи, Ники научила смеяться. Ивон, mi hermosa[29], дала мне настоящую, кровную мать, не за решеткой, а где-то внутри. Рина украла гордость, но показала, как пользоваться отходами, тщательно выбирать то, что можно восстановить и перепродать.

Я хранила все дары. Любящие или небрежные, эти руки вылепили меня такой, как есть. Амелия Рамос, вонючая, как скунс, стерва, научила стоять за себя и колотить по решетке, пока не получу желаемое. Старр хотела меня убить, но она же купила мне первые туфли на каблуках и дала возможность задуматься о Боге. Кого из них я брошу?

А в голубом чемодане с белой ручкой — первая и последняя комната выставочной галереи Астрид. Белый шелк-сырец с красными пятнами по краям и запахом фиалок.

Я сидела на полу в сгущающихся сумерках на протертом до дыр заляпанном краской ковре. Сумерки, время моей матери… В Берлине зимой темнело к четырем — совсем не похоже на неспешный калифорнийский закат и прибой на желтом песке. Я открыла крышку.

Запах фиалок неизменно навевал грусть. Пузырек с подкрашенной водой был точно такого же цвета, что и бассейн на Голливудском бульваре. Я сидела перед алтарем матери и рисовала на прозрачной пленке линии, которые, соединяясь, приобретали очертания ее профиля. Письма, перевязанные колючей проволокой, лежали на дне вместе с колодой карт Таро. В центре — Королева Жезлов. К крышке привязаны осколки стекла; я тронула их пальцами, и они зазвенели. Представился жаркий летний вечер и эвкалипты.

Мы списывались пару раз в месяц через магазин комиксов недалеко от университета. Иногда адвокатша по ее просьбе передавала немного денег через феминистку из Кельна. Наверное, мать получала их за стихи или, что более вероятно, выманивала у поклонников. Я сказала, что не хочу знать про подготовку к суду, но письма хвастливо перечисляли приглашения на работу в Амхерст, Стэнфорд, Смит… Заманивали меня морковкой зеленых студенческих городков. Я представила себя дочерью преподавателя, катящей на велике на занятия. Наконец-то надену верблюжье пальто, поселюсь в общежитии, запишусь в волейбольную команду — все оплачено, решено заранее. Спокойно, как в теплице. Я могла вновь стать ребенком, начать все сначала. Ты точно уверена, что не хочешь вернуться домой?

Я коснулась острия колючей проволоки, позвенела стеклом. Красота и безумие — вот что взвешивалось на весах этой ночи.

Залезла в одежде под перину — не спать, а согреться. Обогреватель гудел и привычно вонял палеными волосами. Окна заиндевели. Я смотрела на собственное дыхание и слушала кассету группы «Маджента». Друзья были в восторге, что мы знакомы с солисткой, Ники Колет. В следующем месяце они выступали во Франкфурте, и у нас уже были билеты и место, где переночевать. На Рождество я получала открытки от Ивон. Она жила в Хангтингтон-Бич с отставным морпехом по имени Герберт, от которого у нее был сын, Герберт-младший.

Хотелось есть. Я ждала Пола, который должен был что-нибудь купить после встречи с издателем. Он хотел дешево напечатать новую книгу комиксов и получить процент с продаж. Его последний немецкий издатель помер осенью от передоза, отбросив нас на начальную позицию. Однако у Пола уже были предварительные заявки на двести экземпляров. Совсем неплохо.

Он вернулся около девяти, скинул ботинки и забрался в постель с промасленным пакетом турецких кебабов. У меня заурчало в животе. Пол бросил сверху газету.

— Угадай!

Это был пахнущий краской завтрашний выпуск «Интернэшнл геральд трибюн». Я посмотрела первую страницу: Хорватия, ОПЕК, угроза взрыва в «Ла Скала». Развернула и нашла на третьей странице: «После девяти лет заключения поэтесса признана невиновной». Мать улыбалась, махала, как особа королевской крови, вернувшаяся из ссылки, счастливая, но все еще опасающаяся народных масс. Она выиграла суд без моей помощи. Она свободна!

Пол ел кебаб, роняя кусочки салата в пакет, а я пробегала глазами статью, потрясенная больше, чем сама ожидала. Они использовали идею самоубийства Барри. Сработало… Какой ужас! Мать говорила о радости по поводу свершившегося правосудия, благодарила присяжных. Сказала, что мечтает о горячей ванне. Похвасталась, что получила предложения преподавать, выпустить автобиографию, выйти замуж за миллионера-мороженщика и сняться для «Плейбоя», и заявила, что примет их все.

Пол протянул фалафель. Я покачала головой — голод как рукой сняло.

— Оставь на утро, — сказал он и бросил пакет у кровати.

Слова были ни к чему — его глубокие карие глаза уже задали все вопросы.

Я положила голову ему на плечо и смотрела на синие квадратики от соседского телевизора, которые просвечивали через морозные цветы на окнах. Представила, что она чувствует. В Лос-Анджелесе полдень. Судя по фотографии, яркий солнечный февраль. Она просыпается на чистых простынях в номере люкс, любезно предоставленном Сьюзан Д. Валерис. Вокруг цветы от поклонников. Нежится в широкой ванне и, глядя на зимние розы, пишет стихи.

Быть может, потом даст несколько интервью или возьмет напрокат белый кабриолет и прокатится с ветерком по пляжу. Подцепит юношу с ясными глазами и песком в волосах и будет заниматься любовью, пока он не заплачет от умиления. Что еще делать, когда с тебя сняли обвинение в убийстве?

Глупо рассчитывать, что к ее радости примешивается нота горечи, сознание цены триумфа. Это было бы слишком. Однако я помнила раскаяние матери в тюрьме — ее мне дар, несмотря на последствия, которые могли оказаться тяжелыми, как траур, непоправимыми, как могила. Не важно, сколько зла она мне причинила или какие у нее недостатки, как трагически она заблуждалась, — моя мать меня любит, сомнений нет.

Я думала о том, как она предстала перед судом без защиты моих пешек. Королева смогла в одиночку провести эндшпиль[30].

Пол скатал сигарету из напоминающих волосы полосок табака. Оторвал кончик, чиркнул спичкой под ящиком, который служил журнальным столиком.

— Хочешь сходить ей позвонить?

У нас не было денег на телефон. Звонили от Оскара Шайна.

— Нет, холодно.

Он курил, держа пепельницу на груди. Я протянула руку и сделала затяжку. Мы столько всего прошли вместе! Из квартиры на Сент-Маркс до заброшенного дома на юге Лондона, холодной баржи в Амстердаме, а теперь — Зенефельдерштрассе. Жаль, что не знаем никого в Италии или Греции. С тех пор как мы уехали из Лос-Анджелеса, я все время мерзла.

— Тебя никогда не тянет домой? — спросила я.

Он смахнул пепел с моего лица.

— В наш век все покидают родные места, дома не существует.

Я и без слов понимала: он боится, что я вернусь. Стану американской студенткой с трехразовым питанием, хоккеем на траве, сочинениями по английскому и брошу его с походной сумкой. Вот что было на весах: с одной стороны фрау Акер и арендная плата, мой кашель и тираж Пола; с другой — отопление, университетский диплом, приличная еда и кто-то, кто обо мне позаботится.

Я не говорила ему, но порой я чувствовала себя очень старой. Наш образ жизни вгонял в тоску. Раньше я не могла позволить себе над этим задумываться, однако теперь мать вышла… А Оскар Шайн просил о встрече наедине, приглашал на ужин обсудить мою планируемую выставку в галерее. Я от него отделалась, но не знала, сколько еще выдержу. Меня тянуло к этому медведеподобному мужчине с подстриженной серебристой бородкой. Снова ложусь под папика. Если бы не Пол, легла бы много месяцев назад. Но Пол был больше чем бойфренд. Он — это я.

Теперь я и без звонка знала, что мать зовет меня обратно. Я слышала ее голос, моя кровь шептала ее имя.

Вгляделась в фотографию, где она махала рукой под калифорнийским солнцем. Катается сейчас на машине, готовится начать все заново. Американка до мозга костей. Я думала о своей жизни, упакованной в чемоданы вдоль стены, формах, которые я принимала, личностях, которыми побывала. Теперь могу стать дочерью Ингрид Магнуссен в Стэнфорде или Смите и отвечать на приглушенные взволнованные вопросы ее новых детей. Она ваша мать? Какая она в жизни? Я знала, как торговать трагическим прошлым, ловко демонстрируя шрамы и статус приемного ребенка — достигла в этом совершенства, общаясь с Джоан Пилер. Люди делали меня своим проектом, домашним животным, провозглашали себя моими защитниками. И я позволяла. Я не для того проделала долгий путь, чтобы остаться на дне реки среди покореженных автомобилей.

Вновь стать дочерью моей матери… Я играла этой мыслью, как ребенок — одеялом, теребя его между пальцев. Вновь потеряться в волне ее музыки. Вдруг еще не поздно вернуться в детство, заползти обратно в плавильную печь, раствориться в огне, выйти из него с чистой памятью? «Феникс сгорает…» Рискну ли? Потребовалось столько времени, чтобы выйти из ее тени и дышать полной грудью! Даже если вокруг холодная Европа и пахнет палеными волосами…

Я лежала в объятиях Пола, вспоминая, как прошлым летом мы ездили в Данию искать Клауса Андерса. Обнаружили его в Копенгагене. Он жил с семьей в обшарпанной квартире, где пахло скипидаром и несвежим молоком. Жена была на работе. Клаус встретил нас в три часа дня в синем заляпанном краской халате из жатого ситца. Двое маленьких детей, мои сводные брат и сестра от его третьего и четвертого брака, смотрели на диване телевизор. У девочки волосы были перемазаны клубничным джемом, малышу требовалось сменить подгузник, и куда ни глянь — везде угадывалась приближающаяся катастрофа.

Он рисовал какую-то биоморфную абстракцию, похожую на старый волосатый башмак. Предложил нам «Карлсберг» и спросил про мать. Я пила, предоставив говорить Полу. Отец. Красивый лоб, датский нос, совсем как мой. Человек, который никогда ни к кому не относился серьезно и меньше всего — к самому себе. Обрадовался, что я рисую, не удивился, что мать в тюрьме, жалел, что мы не общались. Хотел наверстать упущенное, предложил остаться, спать на диване, помогать с детьми. Шестьдесят один год. Посредственность.

Я чувствовала то же, что мать. Сидела в гостиной и мысленно осуждала отца, его грязных детей и вечный телевизор. Старый футон, поцарапанный столик из тика с рисунком древесных колец. Полотна на стенах: коралл-мозговик, рак толстой кишки. Ели хлеб с сыром и клубничный джем из большой банки. Я дала адрес магазина комиксов, обещала писать. Впервые захотелось поскорее сбежать, первой выйти из комнаты.

Потом мы с Полом завалились в студенческий бар рядом с университетом. Я нажралась как свинья и блевала в переулке. Пол купил билеты на последний поезд до Берлина…

Я взяла руку Пола, его правую в свою левую, сплела наши пальцы. Мои руки — большие и бледные, как зима, моя личность вышита на них узорами на кончиках пальцев. Темные от графита руки Пола пахли табаком и кебабом. Ладони одного размера, но его пальцы на пять сантиметров длиннее. Изумительные руки! Я надеялась, что, если будут дети, они их унаследуют.

— Так что там с издателем?

— Требует наличные. Прикинь!

Я повернула руки, рассмотрела со всех сторон. Его пальцы почти доходили до моего запястья. Провела по жилам на его руке, думая, что меньше чем через сутки могу вернуться в Штаты. Могу стать как Клаус, как мать. Мое наследство — сбрасывать старую жизнь, как змеиную шкуру, писать на каждой странице новую истину, погружаясь в моральную амнезию.

Но какой позор… Лучше умереть с голода! Не так оно и сложно, я теперь знала.

Оглядела нашу квартирку: стены в разводах влаги, куцую мебель, обшарпанный комод из ДСП, пыльную бархатную занавеску на кухне, рабочий стол Пола, его бумаги и ручки. И чемоданы вдоль стены, заполняющие все остальное пространство. Наша жизнь. «Феникс сгорает». Я попыталась представить пламя, но было слишком холодно.

— Может, продам музей…

Пол провел пальцами по кружевным шрамам от собачьих зубов.

— Ты ведь говорила Оскару, что он не продается.

Я пожала плечами. Мне никогда не добраться до дна этих чемоданов, этих женщин, мужчин и того, что они для меня значат. Чемоданы были только началом. Внутри них прятались другие, и я даже не начала их распаковывать. «Хочешь помнить — помни».

Я засунула руки под шерстяную рубаху, которую купила Полу на блошином рынке. Он вздрогнул от холода, но позволил погреть их на торчащих ребрах. Когда мы прижались теснее, тихо воркуя друг другу на ухо, «Геральд трибюн» мягким каскадом упала с перины на пол, погребая мать под заголовками, кризисами и событиями дня. Я понимала, что делаю выбор. Здесь, сейчас, чемоданы, Пол… Моя жизнь — не ошибка, а черта, выжженная огнем на камне.

Пол спал с подушкой на голове — результат долгих лет в приемных семьях, чтобы не слышать больше, чем необходимо. Я вылезла из-под одеяла, натянула ледяные джинсы и свитер, поставила чайник, чтобы заварить «Нескафе». Я бы сейчас многое отдала за чашечку черного густого кофе Оливии, такого темного, что даже сливки не меняют его цвет!.. Скатала сигарету и ждала, пока закипит вода.

В Калифорнии три часа. Я никогда не скажу Полу, как сильно скучаю по согретому солнцем и благоухающему шалфеем февралю, как хочу проехаться с матерью по побережью в кабриолете «Мустанг» и подцепить омытого морем незнакомца с бусами из ракушек на красивой шее! Если бы я призналась, как сильно скучаю по Лос-Анджелесу, он подумал бы, что я спятила. А я действительно скучала по этому ядовитому городу, гулагу брошенных детей, архипелагу сожалений. Даже сейчас я жаждала его неправильных созвездий, горячего ветра с ароматом креозота и шелеста эвкалиптов. Думала о разрушенной голубятне на Сент-Эндрюс-плейс, о которой мать сложила стихи. Как ее раздражало, что голуби не улетают, хотя сетка и столбики давно повалились! Голубей можно понять. Это был их дом, защита от летнего солнца. Их печальное воркование походило на голос деревянной флейты. Они всегда будут стремиться обратно, искать последний утерянный кусочек головоломки.

Чайник засвистел, и я насыпала растворимого кофе, добавила из банки сухого молока и посмотрела через двор на квартиры напротив — старик уткнулся в телевизор и потягивал мятный шнапс, мужчина мыл посуду, женщина рисовала. На другом краю света мерцала Калифорния, обнося неровные края двадцатого века оградой из солнечного дня, приправленного любовью и убийством. В квартире этажом ниже тоненько и ритмично плакал младенец.

Я прижала руку к замерзшему стеклу, растопила лед, оставив четкий отпечаток на темном фоне. Думала о свете, проникающем сквозь белые занавески, запахе океана, шалфея и свежего белья. В каменном колодце двора слышались голоса и музыка. Дитрих с хрипящей пластинки пела «Ich bin von Kopf bis Fuss»[31], а в голове у меня звучали крики красноплечего канюка, легкий шорох ящериц в сухом русле реки, постукивание друг о друга пальмовых листьев и почти неуловимый вздох роз, роняющих лепестки. В темном отпечатке руки я видела собственный размытый образ и лицо матери на крыше, освещенное огнями непостижимого города. Она разговаривала с неполной луной. Я хотела расслышать, что она говорит, снова ощутить запах опаленной полночи, почувствовать тот ветер. Тайная тоска… Как песня, которую все напеваешь, или любовь к кому-то, кто никогда не будет твоим. Где бы я ни оказалась, мой компас показывал на запад, и я всегда знала, который час в Калифорнии.

Примечания

1

Простите, у вас есть ДМСО? (исп.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Отряд СС по вашему приказанию прибыл, мой фюрер (нем.).

3

До свидания (яп.).

4

Моя маленькая (фр.).

5

Сексуально озабоченный персонаж из музыкального фильма «Томми» на основе одноименной рок-оперы.

6

Пер. О. Н. Чюминой.

7

Пер. О. Н. Чюминой.

8

Небо синее (исп.).

9

Как вас зовут? Ваша дочь очень красивая (исп.).

10

Светло-голубой (исп.).

11

Как богатые! (исп.).

12

Радость (нем.).

13

Имеется в виду Хьюи Перси Ньютон — американский правозащитник.

14

Слушаюсь! (нем.).

15

Что у тебя с лицом? (исп.).

16

Задница (исп.).

17

До свидания (исп.).

18

Пер. М. П. Вронченко.

19

Букв. «Лягушачий город» (англ.).

20

Доченька (исп.).

21

Здесь (фр.).

22

Где твоя мама? Сейчас придет (фр.).

23

Мамочка (исп.).

24

Путь жизненный пройдя до половины, / Опомнился я вдруг в лесу густом, / Уже с прямой в нем сбившийся тропины. Пер. П. А. Катенина.

25

Мордашка (исп.).

26

Стол, сапожок, женщины (исп.).

27

Рекламные персонажи.

28

Слезы (нем.), вода скорби (фр.), реки сердца (исп.).

29

Моя прекрасная (исп.).

30

Заключительная часть шахматной партии.

31

«Я по уши влюбилась» (нем.).

Content

Джанет Фитч
Белый олеандр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания