Марика Коббольд

Мгновения жизни

Посвящается Джереми (моему сыну, доктору)

Свет — это энергия, позволяющая различить все, что ее производит, а также все, что ее получает и освещается ею, например Луна и фактически все видимые нами объекты.

Самое замечательное заключалось не в том, что сегодня был день рождения Грейс; в конце концов, такое случается каждый год, так что к тому времени, когда вам стукнет сорок, уже пора перестать удивляться этому событию. И день был ничем не примечательный: она шла вниз по Кенсингтон Хай-стрит, чтобы купить газету, небо над головой было затянуто сплошным покровом тяжелых облаков, воздух был удушливым и спертым, а смог — таким густым и осязаемым, что с ним можно было поздороваться за руку.

Вернувшись домой, она не обнаружила ничего странного в том, что ее тостер опять сломался, и ей пришлось выуживать два застрявших в нем ломтика белого хлеба, а чай остыл еще до того, как она вспомнила, что надо вынуть из чайника пакетик. И еще она ожидала поздравительные открытки — в конце концов, у нее были друзья и была миссис Шилд. День принес ей сюрприз, когда постучавшийся в дверь почтальон передал Грейс подарок от ее безвременно ушедшего возлюбленного.

Она разорвала потрепанную коричневую обертку на посылке с марками США, думая, что это, должно быть, подарок от тетушки Кэтлин. Внутри лежала картина. Она взяла ее в руки и поднесла к свету, рассматривая рисунок, словно под грудой тряпья обнаружила живого розовенького ребенка. На улице было темно, мрачно и сыро: свинцовое небо, угольно-черный асфальт и грязно-белые бетонные стены зданий напротив, построенные в 1960-е годы. Картина осветила комнату своим собственным светом.

В уголке обертки она нашла конверт. Он был вскрыт и снова заклеен двумя обрывками прозрачного скотча. На нем было написано всего одно слово — «Грейс». Это был его почерк. Она положила конверт на стол, встряхнулась и потом снова взглянула на конверт. Он по-прежнему был надписан его почерком. Она взяла конверт со стола и открыла его. Сердце бешено забилось в груди, когда она начала читать письмо, но руки не дрогнули — она хорошо вымуштровала себя.

«Моя любимая Грейс,

Сегодня утром во время прогулки я наткнулся на эту картину. Ты работала, а я гулял по Челси, пугая прохожих глупо улыбающейся физиономией — ведь я думал, что скоро увижу тебя. Я нашел ее в запасниках маленького антикварного магазинчика и сразу же понял, что она понравится тебе. Мне сказали, что картина не продается. Дом на заднем плане показался мне знакомым, а потом, увидев, что рядом с подписью художника стоит «Нортбурн-хаус», я понял, что должен обязательно приобрести ее. Не спрашивай, как удалось уговорить продавца уступить мне картину, но я сделал это.

И не спрашивай, что делает море в такой близости от дома — художественный ли это вымысел или каприз художника, — но мне почему-то думается, что фигура на самом краю картины и есть твое «привидение».

Я отправлю тебе эту картину, когда мы будем далеко друг от друга, пусть она станет посланцем моей любви. Бедный призрак, я-то знаю, что он чувствует, глядя на девушку на пляже: я знаю, он всем сердцем стремится оказаться рядом с ней.

Я люблю тебя и всегда буду любить,

Дж.»

Она перечитала письмо трижды, и с каждым разом сердце ее начинало биться все сильнее, у нее закружилась голова, перехватило дыхание, так что пришлось присесть. Она находилась в своей кухне, среди знакомых вещей: выкрашенных в небесно-голубой цвет кухонных шкафчиков и старой газовой плиты, которую она никак не могла заменить, потому что все время возникало что-то более срочное или, по крайней мере, более интересное, на что можно потратить деньги. Здесь были небольшой поднос с бутылочками оливкового масла и уксуса, баночки с разными сортами чая, ее горшочек с медом. Прямо перед ней стоял старый, поцарапанный дубовый стол, слишком большой для этой комнаты, а на стене над ним висели два ряда черно-белых фотографий, на каждой из которых был запечатлен какой-то безлюдный пустынный морской пейзаж, снятый, когда море пребывало в разном «настроении». Она потерянно огляделась по сторонам, чувствуя себя подобно уносящемуся в высокое небо забытому воздушному шарику.

Рисунок был именно тем подарком — замечательным и подходящим к случаю, — который только он и мог послать ей. Но чтобы это произошло через два года после его смерти? Нельзя сказать, что Грейс не верила в чудеса, — просто она считала их крайне маловероятными. Он умер, и, поскольку дело происходило в реальной жизни, воскресения не будет.

Она прислонила картину к спинке одного из кухонных стульев. Она смотрела на то, что видел он: между ними пролегло расстояние в два с лишним года, но сейчас оба видели одно и то же: на заднем плане угрюмой громадой нависал мрачный дом, у самой кромки воды сидела темноволосая девушка, на которую с немой страстью взирал неясно выписанный человек, и все это купалось в лучах чистого света, словно просеянного сквозь тончайшую муслиновую ткань. На волнах играли все оттенки голубого и синего цветов, а вдаль уходил бесконечный горизонт. Грейс приходилось видеть такой свет и такой горизонт раньше, в других местах, но никогда — из окна дома Нортбурн-хаус. И этот А. Л. Форбс, кто он такой? Ей не доводилось слышать о художнике с таким именем, но перед ней была не любительская мазня, а работа настоящего художника, гения.

Она перевернула письмо, которое держала в руках, и только сейчас обнаружила небольшую приписку на обороте.

«В общем, Грейс, я нашла это трогательное письмо и сопровождающее его «произведение искусства», когда разбирала немногие оставшиеся после него вещи. Поскольку я не верю, что даже лавка бывших в употреблении вещей захочет взять ее, то пересылаю эту картину тебе. Может быть, он передумал и не решился вручить ее тебе — например, ему неожиданно изменил хороший вкус. Но этого мы уже никогда не узнаем, не правда ли? Желаю, чтобы она пришлась тебе по душе.

Искренне твоя,

Черри Макгроу (миссис)».

Грейс приехала к своей мачехе как раз к чаю. Миссис Шилд встретила ее словами:

— Ты выглядишь так, словно увидела привидение.

Грейс начала смеяться так долго и громко, что миссис Шилд решила: у ее падчерицы наконец-таки случился тот самый нервный срыв.

Они отправились прогуляться по территории, и миссис Шилд исподтишка бросала на Грейс испытующие взгляды. Миссис Шилд терпеть не могла, когда о ней забывали. А Грейс пыталась придумать, как же сказать ей о картине и при этом не переборщить. Дело было совсем не в том, что миссис Шилд не поймет, она-то как раз поняла бы. Но она стала бы причитать и кудахтать, хлопотать и суетиться, снова поставила бы чайник на огонь, и это все было бы нормально, если бы речь шла о сбитой обуви или о куда-то затерявшемся бумажнике, а не о серьезных вещах — для них требуются пространство, время и молчание. Поэтому Грейс ничего не сказала, и миссис Шилд оставалось только пребывать в беспокойстве, а солнце освещало лужайки, на которых резвились кролики, ведь дело было не в сумерках, а в разгар ясного солнечного дня.

Эвангелина Шилд совсем недавно переехала в Нортбурн, в специально построенное поместье на краю деревни. Этому новоселью предшествовало открытие, сделанное ею одним весенним утром: как выяснилось, окна миссис Шилд представляют собой сущее безобразие и только позорят ее. Окончательное же решение о переезде было принято во вторник во время ритуального чаепития за бриджем, когда ее ближайшая подруга Марджори заметила, что маленькие черные зернышки в пирожном — это не кардамон, а мышиный помет. Вскоре после этого миссис Шилд перебралась во вновь открытое заведение Нортбурн-Гарденс, созданное по образу и подобию поселения Голден-Эйджерс во Флориде. Шестнадцать небольших квартирок и двенадцать бунгало (столь ярких, что буквально ощущался запах краски), расположенные на такой ухоженной территории, что ее можно было сравнить разве что с прической вдовствующей дамы, когда-то были владением семейства Гластонбери, грандиозным и роскошным поместьем Нортбурн, с конюшнями и обширными парками и лужайками. Гластонбери давно оставили свое поместье, задолго до рождения Грейс, и в течение долгих лет некогда величественный особняк приходил в упадок, а его знаменитые сады превращались в колючие, непроходимые заросли. Но теперь все это стало частью того, что новые владельцы именовали Специализированным жильем для активных людей пожилого возраста. Помимо собственно жилья, здесь были также ресторанчик в стиле кафетерия в главном здании, рассчитанный на тот случай, если вы были слишком увлечены жизнью, чтобы готовить, плавательный бассейн, гимнастический зал, центр искусств, деревенская ратуша и деревенский магазин, где продавались продукты питания, почтовые марки, газеты и поддерживающие чулки.

Переезжая, миссис Шилд сказала Грейс:

— Видишь, как здесь все разительно отличается от любого из этих домов для престарелых.

Сейчас же, показывая на высаженные в строгом порядке волнообразные ряды астр и чайных роз и не спуская при этом глаз с Грейс, она добавила:

— Сады выглядят просто прекрасно, ты не находишь? Говорят, так было и раньше.

На следующее утро, однако, миссис Шилд совершенно позабыла о «странном виде» Грейс, стоило ей открыть воскресную газету.

— О Боже мой! В самом деле, я и представить себе не могла, что из этого что-нибудь получится!

Грейс машинально отметила про себя, что мачеха разговаривает, держа в руках художественное приложение к газете, но, поскольку это было ровно пятое ее замечание за последние пять минут, то она не обратила на него особого внимания. Миссис Шилд, никогда не придававшая значения таким условностям, как необходимость считаться с покоем других людей, подалась вперед и сильно ткнула Грейс в бок указательным пальцем.

— Грейс, ты не слушаешь. Ты где?

Лицо Грейс приняло выражение бесконечного терпения, пожалуй, она не представляла, как постарела ее мачеха.

— Я здесь, Эви, прямо напротив тебя.

— Не умничай, Грейс. Я знаю, где ты. Но вот это! — Она хлопнула Грейс по колену газетой. — Вот, можешь сама посмотреть. Несбывшиеся надежды: тяжкая цена успеха. Здесь написано «тяжкая» вместо «тяжелая». По-моему, это игра слов.

Грейс взяла газету.

— Спасибо, Эви, что объяснила.

Только что был объявлен окончательный список претендентов на самую престижную премию Британии в области фотографии — приз Юнибанка, и художественный редактор газеты Нелл Гордон взялась проанализировать его. Считалось, что премия, вручаемая раз в два года — в денежном выражении это составляло тридцать тысяч фунтов, — гарантировала фантастическую карьеру победителю. Правда, в последнем случае, когда ее вручили Грейс Шилд, этого не случилось. Впрочем, в течение двух недель, а по меркам средств массовой информации это целая вечность, имя Грейс Шилд было у всех на устах. Кем ее только не величали — девочкой с фотообъективом и вуайеристкой, подглядывающей за эротическими сценами, выдающимся талантом и изобретательной извращенкой. Но после этого никто о ней ничего не слышал. Итак, что же случилось с этим неоднозначным талантом? Давайте-ка напишем о ней очерк и попробуем выяснить. Август считался «мертвым сезоном». Такие темы, как случившееся с кем-то несчастье, намек на скандал и несбывшиеся надежды, можно было считать ниспосланными свыше. Не то чтобы Грейс совсем не была готова к столь пристальному вниманию, — газета уже пыталась связаться с ней несколькими днями ранее, но она решила, что после вежливой фразы: «Мне нечего сказать, однако благодарю вас, за то что обратились ко мне» — ее оставят в покое.

— По крайней мере, это серьезная газета, — изрекла миссис Шилд. — Именно так я и подумала, когда мне позвонили. Если только они не из тех ужасных таблоидов, я всегда с радостью готова помочь. И они уже поговорили с твоей кузиной Патрицией в Ирландии — представь себе, такие хлопоты! — и со всякими другими людьми. Я им сказала: «Разумеется, мне известно, что Грейс очень умна, но я и не представляла себе, насколько она известна».

— Ты с ними разговаривала. Эта… эта ахинея — твоих рук дело? — Грейс внезапно испытала острое желание наброситься на миссис Шилд, подобно бешеной обезьяне, схватить ее за пухлую шейку и сжать изо всех сил. Но, конечно, она не сделала ничего такого, лишь заставила себя глубоко вздохнуть три раза: вдох через нос, выдох через рот. Миссис Шилд, крупная женщина с мелкими чертами лица, собранными где-то в середине круглого, как луна, личика, съежилась. Ее выцветшие голубые глаза наполнились слезами, и она принялась сжимать и разжимать сложенные на коленях руки.

— Прости меня, дорогая.

Грейс поглядела на нее и вздохнула.

— Нет, это ты прости меня, Эви. Я не хочу выглядеть неблагодарной. Мне просто до смерти противно пройти через это еще раз. Даже не могу выразить, как мне этого не хочется.

— Я не думаю, что статья совсем уж злая. По-моему, она даже сочувственная. Не знаю, откуда она взяла все эти сведения, ведь на самом деле я сказала очень немного. — Миссис Шилд сделала паузу, чтобы высморкаться в розовую салфетку, которую она вытащила из рукава. — Ох, Грейс, я думала, ты будешь рада.

— Тебе не пришло в голову, что лучше было бы сначала поговорить со мной?

— Я опасалась, что ты отнесешься к этому… с непониманием.

— Как ты была права! — вздохнула Грейс.

— И еще я подумала, что небольшое сочувствие, ободрение, маленький толчок могут помочь тебе начать все сначала.

— Небольшое сочувствие… — Грейс помахала газетой перед лицом миссис Шилд. — Теперь ты так это называешь, когда тебя выворачивают наизнанку и вешают для просушки, а твои кишки волочатся за тобой по земле? И даже если по какой-то непонятной прихоти судьбы я и в самом деле приободрилась бы после этого чтива, неужели ты думаешь, что я просто взяла бы в руки фотоаппарат… после всего, что случилось?

— Грейс, пожалуйста… И фотография такая милая. — Миссис Шилд вытерла нос салфеткой. — Мне всегда нравилась твоя короткая стрижка.

— Я похожа на стареющую сироту из детского приюта, — заявила Грейс, и, если вдуматься, именно ею она и была. Это черное платье с круглым вырезом, мальчишеская стрижка и широко раскрытые, полные трагизма глаза. Но ирония заключалась в том, что в тот вечер она была по-настоящему счастлива. Грейс вздохнула еще раз и покачала головой. — Эви, неужели ты не видишь, я ничего не имею против злобы и недоброжелательности. Меня вполне устраивает недоброжелательность. Мне приходилось мириться и с худшими вещами. Но жалость! Эта чертова статья выставила меня напоказ всему миру…

— Но я полагаю, что тех, кто действительно читает эту газету — в отличие от количества проданных экземпляров, — всего два с половиной миллиона.

Что-то в выражении лица Грейс заставило миссис Шилд в следующие несколько минут воздерживаться от каких-либо комментариев. Когда ей показалось, что Грейс уже немного остыла, она заявила:

— Ну, по крайней мере, теперь мне будет что вставить в свой альбом.

Миссис Шилд была абсолютно лишена воображения и творческой жилки, зато ее альбом для вклеивания вырезок, в темно-красном кожаном переплете, представлял собой нечто фантастическое и служил предметом ее гордости. Она начала собирать его вскоре после того, как вышла замуж за Габриэля, отца Грейс. Первыми в альбом попали скромные приглашения на их венчание, за которыми последовали театральные программки, пригласительные билеты на торжества и выставки, маленькие записки, написанные ее мужем и ее приемными детьми Флинном и Грейс, странный цветок для гербария, несколько меню и, наконец, вырезки из газет и журналов. В последнее время у миссис Шилд не было особой возможности пополнять свой альбом.

Дочитав статью, Грейс аккуратно сложила газету, встала и сунула ее в мусорное ведро. Миссис Шилд, двигаясь со скоростью, поистине замечательной для женщины ее возраста и комплекции, выхватила ее оттуда и прижала к груди. Взглянув на нее, Грейс покачала головой и опустилась на место.

— Я и в самом деле чего-то не понимаю. Конечно, мне было грустно, не стану отрицать. Но такова жизнь, любая жизнь. В сравнении со многими людьми на этой земле я была счастлива. Я и сейчас счастлива. Но что же тогда вот это? — Она показала рукой на газету, которую миссис Шилд все еще бережно прижимала к груди. — «Трагические, несостоявшиеся взаимоотношения, разбитые надежды…» Я спрашиваю тебя: разве я одна такая? «Невыполненные обещания, несбывшиеся надежды»... ты ведь этого ожидаешь, верно? А как насчет всего остального, насчет хороших вещей? Я познала такое счастье, какое некоторым не будет дано узнать до самой смерти. — Грейс не молила о прощении, но смотрела на миссис Шилд взглядом, не оставляющим сомнения в том, что она в нем нуждается.

— Это всего лишь газетная статья, — парировала миссис Шилд. Он вернула Грейс ее взгляд, посмотрев на падчерицу расширенными яркими глазами. — Может быть, ты расстроена как раз оттого, что они могут быть в чем-то правы.

— Не говори таких глупостей! — Грейс вскочила с места и налетела на кофейный столик на веретенообразных ножках, опрокинув чашку.

Миссис Шилд изрекла то, что всегда говорила в подобных случаях Финну или Грейс, когда те начинали кричать:

— Криком делу не поможешь и правды не скроешь.

— Зато крики предупредят твоих соседей, что я намерена убить тебя, — ответила Грейс.

Миссис Шилд проигнорировала ее замечание, стряхивая крошки со своей шерстяной кофты цвета морской волны.

— Да будет тебе известно, Эви, в наше время больше не существует такого понятия, как «всего лишь газетная статья». Эти штуки скачивают и потом хранят. Они не исчезают, о нет, они остаются на жестком диске, и как раз в тот момент, когда ты считаешь себя защищенной, они всплывают наружу, чтобы стать пищей для разглагольствований какого-нибудь репортера, ведущего постоянную рубрику, или используются применительно к чьей-то еще жизни, но запомни — они никуда не исчезают.

Нелл Гордон была серьезной журналисткой, пишущей для солидного издания. Она располагала обширной информацией о Грейс, со знанием дела и подробно рассказывала о ее работе, а при описании личной жизни не полагалась исключительно на слухи. Но проблема была в том, на что именно она обращала внимание. В этом, да еще в отсутствии живого ума при изложении голых фактов. Миссис Шилд покачала головой.

— Под пышным фасадом скрывается трагедия — это встречается сплошь и рядом.

— А моя история заключается в том, что под трагичным фасадом скрывается счастье.

Миссис Шилд одарила ее долгим, любящим взглядом.

— Если ты так считаешь, дорогая. Если ты так считаешь.

— Интересно, как это у тебя получается, что вполне невинная фраза «Если ты так считаешь» звучит в твоих устах как «Я не верю ни единому твоему слову»? — ядовито поинтересовалась Грейс.

* * *

В понедельник утром миссис Шилд, устремившись за автомобилем Грейс, чтобы помахать ей на прощание, споткнулась и упала.

Часом позже она вышла из дверей хирургического отделения и жалким голосом объявила Грейс:

— У меня сломаны три ребра. Ох, я просто глупая старая гусыня. Они ничего не могут сделать, разумеется, в наши дни это такая мода — оставить все как есть, чтобы ребра срослись сами.

Но я должна сохранять неподвижность. Никаких наклонов или тяжестей, — продолжала она в машине.

Оказавшись дома, она согласилась воспользоваться лифтом.

— В любом случае, здесь будет лучше, — заявила ей Грейс. — Тут у тебя все под рукой, включая приходящую медсестру.

Миссис Шилд прижала пухлый пальчик к губам.

— У стен есть уши. — Как только они поднялись в квартиру, она пустилась в объяснения: — Все выглядит совсем по-другому, когда действительно нужно воспользоваться услугами медсестры. Это плохо, когда соседи видят тебя хотя бы в чем-то беспомощной. К тому же у меня есть обязательства. Старая миссис Томпсон надеется, что я буду по-прежнему навещать ее по средам, а теперь я не в силах водить машину. Ну, и потом есть же еще и спасательные шлюпки. Я всегда выходила в море на спасательных шлюпках.

Миссис Шилд хорошо знала правила, когда переезжала в Гарденс. Самое главное правило: тот, кто чувствовал себя слишком больным или немощным, чтобы ухаживать за собой, должен немедленно покинуть заведение, Нортбурн-Гарденс не был домом для престарелых. Это правило, подобно большинству ему подобных, было очень популярным среди тех, кого оно не касалось.

— Я уверена, что тебя кто-нибудь заменит. И сломать ребро может кто угодно в любом возрасте, если это тебя беспокоит. Посмотри на меня, я все время падаю.

— Но при этом ты не ломаешь кости, — возразила миссис Шилд, опускаясь в свое кресло и морщась от боли. — Дорогая, пожалуйста, ты не могла бы ненадолго задержаться здесь, пока мне не станет легче передвигаться? — Прежде чем Грейс успела придумать тысячу причин, почему она не может этого сделать, миссис Шилд продолжила: — Пожалуйста, Грейс, ты не понимаешь, что это такое. Люди здесь похожи на хищников. Они кружат поблизости, высматривая у других малейшие признаки недомогания, выжидая… У меня чудесный вид на парк. В наше время за таким видом выстраиваются в очередь.

Грейс затянулась сигаретой, обдумывая, как ей поступить. У нее начался четырехнедельный отпуск, который ей предоставили в Лондонском благотворительном обществе помощи слепым, где она работала, и Грейс уже запланировала провести несколько уик-эндов с друзьями в сельской местности, а вернувшись в Лондон, могла с пользой проводить свободное время с людьми, которые были ей приятны. Грейс все еще раздумывала над тем, как отвертеться от предложения мачехи задержаться в Нортбурне, когда зазвонил телефон. Это оказалась Анжелика Лейн, агент Грейс.

— Вот ты где!

— Спасибо за поздравительную открытку. И когда ты перестанешь присылать мне фотографии?

— Когда ты станешь вести себя разумно. А теперь, что там насчет газет?

Узнав, что Грейс намеревается отыскать эту журналистку, Нелл Гордон, и сначала вколотить ей зубы в глотку, а потом вывернуть наизнанку, как перчатку, Анжелика была удивлена до глубины души.

— Что с тобой такое? Это все известность и слава, и ты знаешь, что они говорят…

— Да, спасибо, я знаю, но это не значит, что я согласна с ними. Совершенно определенно, есть плохая известность и плохая слава, и это как раз тот случай.

Наступила пауза, а потом Анжелика заговорила снова с деланной бодростью человека, вынужденного разговаривать с безнадежно больным.

— Как бы там ни было, у меня для тебя отличные новости: сегодня утром я продала одну из фотографий твоей серии «Иллюзии любви». Последний раз такое случилось несколько месяцев назад. Держу пари, одной фотографией дело не ограничится. И не говори мне, что лишние деньги тебе не нужны. Звонила Дэйзи, она тоже прочла статью и…

— Я должна идти, — сказала Грейс, положила трубку и повернулась к миссис Шилд, которая сидела, откинувшись на спинку дивана и делая вид, что не слушает. — Я останусь на несколько дней.

В выцветших глазах миссис Шилд заблестели слезы.

— Спасибо, дорогая, это такое облегчение для меня!

— И я могу заглянуть в Нортбурн-хаус. Мне нужно кое о чем расспросить Луизу. Она ведь все еще там, не так ли?

— Конечно, она там. Все забываю тебе сказать, на днях я видела Ноя.

Ной, внук канадских Блэкстаффов, товарищ по детским играм Грейс. Ной, раздражающе веселый и жизнерадостный, всегда чем-то занятый: роющий пещеру, выделывающий всякие трюки на велосипеде, бегающий быстрее всех, скачущий на своем пони. Ной, с гривой пшенично-желтых волос и миндалевидными глазами цвета янтаря, коренастый мальчик, выросший в долговязого и тощего подростка. Последний раз они виделась, когда им обоим исполнилось по девятнадцать.

— Я ведь говорила тебе, что Артур Блэкстафф умер, не правда ли? Это случилось как раз перед тем, как я перебралась сюда. Я пропустила похороны: кто-то ведь должен был сообщить мне об этом, не могу же я все время следить за тем, кто и когда умирает.

— Я не писала Луизе. Хотя и собиралась.

— Так всегда бывает, дорогая. Но ты не виделась с ней с тех времен, когда была еще маленькой. Она наверняка и не рассчитывала услышать что-нибудь от тебя. Во всяком случае, ей, наверное, уже исполнилось сто лет. Скорее всего, она и не вспомнила бы о тебе, даже если бы ты и написала. Именно поэтому и приехал Ной: разобрать вещи, прежде чем объявят о продаже дома. И написать для выставки биографию Артура. Это будет ретроспектива. — Миссис Шилд поерзала в кресле, поморщилась и приложила руку к груди. — Наверное, мне все-таки придется принять болеутоляющее.

В свое время Артур Блэкстафф был знаменитым художником. А. Л. Форбс нарисовал картину, подаренную Грейс, в Нортбурн-хаусе, так что Блэкстаффы должны были знать его. Если Ной пишет биографию своего деда, то ему могла встретиться фамилия Форбса. Наконец она рассказала миссис Шилд о картине, которую переслал ей Джефферсон.

Миссис Шилд неодобрительно поджала губы.

— Так вот почему ты была сама не своя, когда приехала вчера. От этого мужчины всегда были одни неприятности. Даже сейчас, когда прошло два года после его смерти, он умудрился расстроить тебя.

— Не надо говорить об этом, Эви.

— Говорить о чем, дорогая? — Морщинки на лбу у нее разгладились. — Ох, я же собиралась рассказать тебе, что доктор Льюэллин читал статью о тебе, и еще Хэйзел, его медсестра в приемной, а еще Перси Уитерспун, он живет через две квартиры по коридору, — так вот, ему очень жаль, что у тебя… ну, ты понимаешь, такие трудности. Он понятия об этом не имел, вот что он сказал. Что это за шум? О Грейс, ты опять скрипишь зубами.

— Знаешь что, с меня хватит. А теперь тебе придется извинить меня, я пойду и позвоню миссис Уильямс, своей соседке, и попрошу ее покормить кота.

— У тебя нет кота.

— Ты права, у меня его нет. Так что я пойду и просто прилягу на кровать, а заодно подумаю обо всех тех людях, которые меня жалеют. Ублюдки!

НЕЛЛ ГОРДОН: Еще будучи маленькой девочкой, Грейс Шилд продемонстрировала некоторые признаки психического нездоровья, которые, несомненно, наложили печать на многие ее последующие работы.

Мама накрыла затухающий огонь каминной решеткой-сторожем и наказала мальчику присматривать за сестрой. Она сказала, что скоро вернется, но ее не было уже целую вечность, и мальчику наскучило сидеть одному с малышкой. Как всегда, ей просто нравилось смотреть по сторонам, и больше ничего. Она была маленькая и толстенькая. Ей почти исполнилось четыре, так что ее трудно было назвать младенцем, она прекрасно умела говорить, просто большую часть времени предпочитала молчать, хотя, оставаясь одна в комнате, что-то напевала и разговаривала со своими игрушками.

— Глупая старуха, — вырвалось у ее брата. С ней было неинтересно, а дразнить ее — трудно и бессмысленно, потому что сестра была слишком глупа, чтобы понять это. — Ты просто здоровая тупая девчонка. — Он уставился на нее злым взглядом, но в ответ получил широкую улыбку, осветившую изнутри ее большие глазенки. Ротик девочки напоминал резиновую ленту, растягиваясь шире, чем это казалось возможным.

Он решил, что надо заставить ее расплакаться. Для такой малышки она плакала на удивление редко. Он высунул язык, но «глупая старуха» только захихикала. Он с силой ткнул пальцем в самое мягкое и незащищенное место ее круглого животика. Улыбка девочки сменилась недоумением, когда она ощутила боль. Но вскоре она пришла в себя и вновь заулыбалась, глядя на своего смешного старшего братика. Он толкнул ее еще раз, и она упала, ударившись головкой о доски пола. Какое-то мгновение улыбка еще держалась на кругленьком личике, но, как только она сообразила, что брат намеренно сделал ей больно, глаза ее наполнились слезами. Он подумал, что она похожа на большого жука, вот так размахивая ручками и ножками и пытаясь встать. Он засмеялся чистым смехом мальчика-певчего — его сестра всегда была такой неуклюжей! Вот она встала на четвереньки, смешно оттопырив толстую попку, а потом, чтобы утешиться, схватила и прижала к груди свою любимую игрушку — коричневого вельветового щенка по кличке Патер. Но не успела она взять его в руки, как рядом оказался брат, и тоже потянулся к игрушке. Она бросилась бежать, прижимая щенка к груди. Оттого что за ней погнались, пусть даже понарошку, девочка перетрусила, хотя и знала, что это всего лишь старший брат преследует ее. Малышка запаниковала, ощущая за спиной жаркое дыхание волчьей стаи или индейцев на лошадях, издающих дикие вопли и размахивающих луками со стрелами. Она споткнулась и упала, и, пока лежала, распростершись на деревянном полу, ее брат подхватил Патера и принялся размахивать ям над головой, торжествующе крича и бегая от камина и обратно. Туда-сюда, туда-сюда. Патер, которого ухватили за его короткий куцый хвост, болтался в воздухе, отчаянно сражаясь за свою жизнь. Его маленькая полненькая хозяйка, с трудом поднявшись на ноги, бросилась на защиту своего любимца. Туда-сюда, туда-сюда, все ближе и ближе к огню.

— Жареная сосиска, — смеялся ее братец. — Жареная сосиска, жареная сосиска!

Отчаянно завизжав, девочка вырвала щенка и стукнула мучителя кулачком, отчего тот ударился о решетку и рухнул в огонь, поджарив свою веснушчатую щеку на прутьях каминной решетки.

— Она просто помешана на этой игрушке, — рассуждал отец тем вечером, стоя на площадке лестницы, куда выходили двери детских спален. — И почему это она зовет его Патером? Почему не «папочка» или «Габриэль», если уж ей так захотелось назвать вельветовую собачонку моим именем?

— Я спрашивала ее об этом, — ответила мать. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Она назвала его в честь Патера О Тула, потому что, как она сказала, Патер О’Тул — очень важный человек. По-видимому, для нее это исполнено большого смысла. — Мать вздохнула. — Ее нужно наказать. Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что совершила очень плохой поступок.

— Не думаю, чтобы она хотела толкнуть своего брата в огонь, — заметил отец.

Девочка, вся дрожа, лежала в своей кровати. Какое ее ждет наказание? В книжках-сказках брата она читала, что людям отрезали языки. Но взрослые хотели, чтобы она разговаривала с ними, так что, скорее всего, они не сделают этого. В тех же самых книжках людей иногда засовывали в бочку с тысячью гвоздей и скатывали ее с горы. Брат объяснил ей, что в стенки бочки вбивали гвозди, острыми концами внутрь, и, когда бочка катилась с горы, гвозди кололи человека. Но единственная бочка, которая была ей известна, — та, с деревянными кубиками, что стояла в детской комнате. Девочка была толстушкой и поэтому никак не могла поместиться там, к тому же ее отец всегда говорил, что у них мало денег, так что вряд ли они соберутся и купят новую, специально для нее. В некоторых вещах она была очень умна для своего возраста и знала, что целая тысяча гвоздей и сама бочка будут стоить очень дорого. Потом она вспомнила одну строчку из своей собственной книжки с картинками: «Ты потеряешь то, что любишь сильнее всего на свете».

Она всхлипнула в отчаянии и крепче прижала Патера к груди. Вот каким будет ее наказание! Они отберут у нее Патера. Она лежала совершенно неподвижно, словно надеялась, что, если не будет шевелиться и не издаст ни звука, их с Патером не найдут. Она услышала приближающиеся к двери шаги, потом они стихли вдали. Но ее красные часики безостановочно отсчитывали минуты, и она больше не могла вынести этого. Что, если самой наказать себя? Может, тогда они ей ничего не сделают и оставят в покое? Теперь она чувствовала себя спокойнее и увереннее. Когда мысль о том, как именно следует наказать себя, первый раз пришла ей в голову, она испугалась, но в то же время уже знала, что так будет правильно. Она встала с кровати, держа в руках Патера, и пошлепала вниз, прислушиваясь к голосам или шагам, но все было тихо. В полной темноте она отыскала нужную комнату. Войдя в нее, осмелилась даже включить свет. Коробка очень длинных спичек лежала на каминной полке. Она положила Патера на пол на безопасном расстоянии, потом подтащила стул и с ногами взобралась на него. С третьей попытки она зажгла спичку и, мгновение поколебавшись, поднесла пламя к щеке.

Ее крики разбудили весь дом.

В детском саду сестра Фрэнсис, самая молодая и самая красивая из монахинь, сочувственно посмотрела на нее добрыми глазами.

— Бедняжка, она похожа на ангелочка, который неудачно приземлился.

— Ангелочек, — презрительно фыркнула сестра Джозефа. — Ты видела ее брата? Нет, она больше похожа на дьяволенка.

— Нам не нравится сестра Джозефа, правда? — прошептала Грейс в мягкое вислое вельветовое ухо Патера.

НЕЛЛ ГОРДОН: Семейные неурядицы омрачили в общем безоблачное детство в Нью-Гемпшире.

Когда-то в незапамятные времена на аккуратной подъездной дорожке стоял обшитый доской белый домик, крытый дранкой, с выкрашенными в голубой цвет дверью и оконными рамами. Домик располагался на улице Брук-стрит, а Брук-стрит находилась в Кендалле. Кендалл — маленький городок в Америке, городок белой обшивочной доски, красного кирпича и плюща, городок, где зимой можно было кататься на коньках на замерзшем пруду, а летом купаться в медленной речке, где в гостиных было принято подавать газировку и где все знали друг друга, а каждая мать шила своему ребенку новый наряд на Хэллоуин.

В белом доме на Брук-стрит жили мамочка и папочка с большим сыном и маленькой дочкой. Мамочка была красива, как русалка, а папочка — сильным и привлекательным. Мальчик был страшным занудой, а его маленькая сестричка — хорошенькой, как принцесса, и такая же счастливая, ведь у нее еще имелись собственные качели во дворе и чудесная бело-желтая комнатка. Мамочка и папочка очень любили друг друга. Они сами всегда так говорили. И они любили своих детей и хотели для них самого лучшего. Маму звали Мойра, а папу — Габриэль. Брата окрестили Финнианом, но его маленькая сестра Грейс — такое подходящее имя для принцессы — звала его Пятачком. Когда Пятачок хотел привлечь к себе ее внимание, он кричал:

— Эй, глухая тетеря!

Пятачок учился в Англии в школе-интернате и приезжал домой только на каникулы, что было очень хорошо, хотя по какой-то причине Грейс и мама плакали перед началом каждого нового семестра.

— Женщины, — многозначительно заявлял при этом папа Пятачку, и они оба отправлялись в многоместном легковом автомобиле в аэропорт.

Грейс бежала за ними до самого конца улицы, махала рукой вслед удаляющемуся автомобилю, и Пятачок всегда махал ей в ответ. При этом у него было такое выражение, словно ему не очень-то и хотелось уезжать.

Но сейчас наступили каникулы. Грейс готовилась к своему грядущему дню рождения. Ей нравилось слово «грядущий»: с ним и без того важное событие казалось еще более значительным. Она часто употребляла это слово, растягивая гласный «у». Грейс уже решила, какую пижаму наденет, чтобы проснуться в ней в столь торжественный день. Позже на ней, естественно, будет самое лучшее ее платье: белое в красную крапинку с юбкой в складочку и красным поясом, завязывающимся на спине.

Тетя Кэтлин и дядя Лесли жили в том же самом городе, но они не могли прийти на торжество, потому что уехали. Однако же Роберта О’Рейли находилась на месте. Она была бабушкой Финна и Грейс, мамой Мойры. Детям с трудом верилось в то, что Роберта О’Рейли — их бабушка, а уж согласиться с тем, что она еще и чья-то мать, было практически невозможно. Она проводила в доме не больше двух дней, но успевала причинить неприятности.

— Ты балуешь ее, Мойра, — заявляла она, бросая злобный взгляд в сторону Грейс. — Когда ребенка балуешь, ничего хорошего ждать не приходится.

— Папа говорит, что ты считаешь, будто солнце сияет только над головой дяди Майкла, — парировала Грейс, в свою очередь одаряя бабушку тяжелым взглядом. — Это значит, что ты его избаловала.

У Роберты О’Рейли все было крупным, за исключением ног, — маленьких, но таких толстых, что они нависали над краями ее выходных туфель-лодочек цвета морской волны. Ее обесцвеченные светлые волосы были в жестких кудряшках «перманент», которые приходилось убирать со лба. Глазки Роберты светились злобой, а щеки были такими жирными, что, казалось, готовы в любую минуту соскользнуть с лица. После слов Грейс эти самые щеки порозовели и затряслись, она посмотрела сначала на отца Грейс, а потом перевела взгляд на Мойру, мать этого ребенка. Затем они все вместе уставились на Грейс — Грейс, которая могла отчаянно мчаться на велосипеде с горы, зная, что добром это не кончится и она неминуемо врежется в изгородь; которой приходилось крепко прижимать ладошку ко рту в церкви, чтобы не закричать: «Негодник, негодник, негодник маленький Иисус и Святой Дух» и которая всегда старалась пройти по самому краю обрыва над рекой, там, где река была глубже всего, а течение — самым сильным.

— Грейс. — Ее родители заговорили одновременно.

Но Грейс зашла уже слишком далеко, чтобы внять этому недвусмысленному предупреждению.

— И вообще очень смешно думать, будто солнце сияет только над головой дяди Майкла, потому что, как говорит папа, дядя Майкл — напыщенный дурак, который в темноте двумя руками не найдет свою задницу. Задница, — мстительно добавила она, — это противоположная часть головы.

Грейс, обидчицу, дрянную девчонку, ребенка-стрекозу, у которой только и было что глаза, зубы и коленки, отправили в детскую, что вполне ее устраивало, поскольку у нее была куча дел. Для начала она намеревалась сменить плакат на своей двери. В данный момент он гласил: «Нарушители будут преследоваться». «“Будут нести ответственность”, — вот как надо, тетеря», — заметил тогда Пятачок. Но Грейс заявила ему, что ее нарушители будут именно преследоваться (она как раз читала о Кровавой Мэри в школьной книжке Финна). Но для завтрашнего дня, дня ее рождения, плакат следовало сменить. Когда все было закончено, на двери появилась надпись: «Добро пожаловать, нарушители!»

В дверь постучали. Это был ее отец. Он всегда стучал, прежде чем войти к своим детям, даже если сердился на них. Это было весьма благоразумно, поскольку давало им время припрятать кое-что или потушить сигареты. Финн показал Грейс, как надо курить, во время своих последних каникул. Он рассказал ей, что младшая сестра его приятеля Натана уже умеет пускать дым колечками. Но сейчас Грейс не занималась ничем предосудительным, если не считать возни с плакатом.

Отец присел на краешек ее кровати.

— Грейс, ты же знаешь: то, о чем мы говорим между собой, никогда нельзя повторять в другом месте и другим людям. Даже если это дедушка или бабушка. Собственно говоря, особенно если это дедушка или бабушка. Мы должны быть уверены друг в друге, в том, что сумеем проявить благоразумие и промолчать. Ты понимаешь, что значит «проявить благоразумие», Грейс?

Грейс поспешно кивнула.

— А завтра все еще мой день рождения? — нервно поинтересовалась она.

— Да, конечно. Но больше никаких разговоров без спроса, Грейс. Я могу на тебя положиться? Если мы не верим друг другу, то кому же тогда доверять?

— Господу, — ответила Грейс.

— О да, — растягивая слова, согласился ее отец. — Конечно, мы должны верить Господу, но сейчас я говорю о наших, земных делах. Поэтому постарайся быть хорошей девочкой, Грейс, особенно когда к нам приезжает твоя бабушка.

Грейс покаянно опустила голову. Она хотела быть хорошей. Просто иногда не могла удержаться, чтобы не нашалить, вот и все. Как в тот раз, когда разворошила муравейник, сунув в него слизняка. Она тогда была совсем маленькой, ей только-только сравнялось пять, и с тех пор она жалела о своем поступке, ей даже снились кошмары по ночам. Но в тот момент она видела только слизняка, толстого и липкого, и муравейник, кишащий голодными и суетящимися муравьями. Одно повлекло за собой другое. Слизняк аккуратно лег на самый верх муравейника. Грейс вытерла липкие пальцы о платье и присела на корточки, чтобы лучше видеть. Глаза у нее округлились. Ей вдруг захотелось спасти слизняка, но, протянув руку, чтобы взять его, она не смогла заставить себя коснуться личинки. Она выглядела так отвратительно, сочащаяся слизью, покрытая шевелящейся корочкой злых и голодных муравьев, что Грейс не выдержала, вскочила и бросилась прочь. Позже она пыталась убедить себя в том, что ничего этого на самом деле не было. Но, как любила говорить бабушка Роберта О’Рейли, изрекая торжественным голосом прописные истины: «Заметая что-нибудь под ковер, будь готов споткнуться об это». Отец Грейс объяснил, что выражение «заметать под ковер» — это фигура речи, означающая, что человек не готов примириться с чем-либо или принять что-либо.

Грейс не желала принять инцидент со слизняком, поэтому он сам принялся за нее, являясь в ночных кошмарах, заставляя вспоминать об этом, когда она сидела в церкви, слушая о совершенных другими людьми добрых поступках. То, что она положила бедного слизняка в муравейник, чтобы его съели живьем, — это был совсем не добрый поступок. Детям, однако, полагалось быть добрыми и невинными. А Грейс, как ни крути, была именно ребенком. Но Грейс сделала плохую вещь, значит, она была плохой. Поразмыслив над этим кажущимся противоречием, она пошла к отцу и заявила:

— Для тебя я ребенок, но ты должен знать: я способна причинить великое зло. — Она прочла книгу, в которой главный герой, мальчуган немногим старше Грейс, произносит почти в точности такую же фразу, только речь шла о подвигах — «способен на великие подвиги», — а не о зле. Но ей очень понравилось это выражение, и она постаралась запомнить его, чтобы произнести в подходящий момент.

Ее отец только покачал головой и рассмеялся. Грейс смотрела на него несколько мгновений, потом повернулась и пошла прочь. A ведь только вчера он отшлепал ее за грубость. А теперь, когда она сказала ему о том, что в ней живет зло, он только засмеялся. Смысл происходящего порой становился ей абсолютно непонятным.

— А теперь постарайся быть хорошей девочкой. Ведь ты хорошая, я знаю, — заключил отец, поднимаясь с ее кровати. Он вышел из комнаты, немного сутулясь, словно ему на плечи давила тяжелая ноша, которая была его дочерью. Сегодня он напоминал Кларка Кента: его темные волосы были аккуратно расчесаны на косой пробор, а ярко-синие глаза прятались за дымчатыми стеклами очков. Но когда он исполнял главную роль в «Мальчиках и девочках», постановке труппы «Кендалл плэйерз», отец отшвыривал очки, а растрепавшиеся темные волосы падали ему на лоб, отчего он становился похожим на Супермена. Если не считать миндалевидных сине-зеленых глаз, которые Грейс унаследовала от матери, она была вылитой копией своей второй, умершей, бабушки. Вот так они и жили, мать Грейс, похожая на русалку, отец, похожий на Кларка Кента и немножко на Супермена, Грейс, похожая на умершую бабушку, и ее братец, смахивающий на пьяницу и подонка.

Предполагалось, что вечер накануне ее дня рождения должен пройти просто замечательно, когда готовят ей маленькие сюрпризы и ведут себя очень мило в предвкушении праздника. Но в этом году что-то было не так. Подобно ее проигрывателю, тянущему запись с отставанием на полтона, мелодия была узнаваемой, но все-таки фальшивой.

— Расскажи мне о том, как вы впервые встретились с мамочкой, — попросила она отца, когда они остались вдвоем в гостиной после ужина. Но папа все время сбивался, путался, и Грейс пришлось подсказывать ему. — Итак, ты, молодой человек, только что приехал в Бостон и встретил ее, самую красивую девушку, стоявшую у самых красивых дверей в городе.

— Да-да, — подтвердил Габриэль, — двери. Твой дедушка заказал их в самом Дублине, хотя в то время он даже арендную плату за дом не мог заплатить.

— Ты решил, что она похожа на русалку… — Грейс снова пришлось направить его на нужный путь.

— Грейс, я не помню.

— Но раньше ты всегда помнил. — От волнения голос Грейс сделался резким и высоким. — Ты решил, что она похожа на русалку, поэтому…

— Если твоя мать похожа на русалку, тогда, боюсь, она из тех русалок, которым мало плескаться в бассейне с золотыми рыбками, пластмассовыми водорослями и тщательно сделанными пластмассовыми обломками, оставшимися после кораблекрушения.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Грейс готова была расплакаться. — Ты влюбился в мамочку, как только увидел ее, потому что она была настоящей русалкой, а девушки, которых ты знал в Англии, старались походить на тупую Имоджен Джонс, а уж сама она была похожа на лошадь.

— Если память мне не изменяет, Имоджен была славной, веселой девушкой. Она все время смеялась. С ней было очень легко. Не припоминаю, чтобы я когда-либо считал, будто с ней что-то не в порядке.

— Она не была русалкой, — во весь голос закричала Грейс. — Вот что было с ней не в порядке. А тебе была нужна русалка!

Она выскочила из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь, и помчалась искать мать.

— В общем, тебе надоело жить с Робертой О’Рейли…

— С бабушкой, милая. Ты должна называть ее бабушкой.

— … потому что она все время кричала, била китайские сервизы — правда, это была дешевая подделка. А еще потому, что дедушка О’Рейли, упокой Господь его душу, вечно рассказывал всякие истории, которые были сплошной выдумкой, и все время сокрушался о прежней стране, а тебя прекрасно устраивала новая. Поэтому, когда ты увидела этого симпатичного молодого человека из Англии…

Мойра взглянула на свою маленькую дочурку, которая, кипя от возмущения, стояла перед ней в праздничной пижамке, и вздохнула:

— Грейс, по-моему, тебе пора идти в кроватку.

Грейс резко повернулась и стала подниматься по лестнице. Вечер был испорчен.

Но ее день рождения все-таки наступил вовремя, в семь часов на следующее утро. Блу, рыжий сеттер, первым ворвался в комнату, размахивая тощим хвостом, и на его лисьей мордочке цвета улыбка; собаки всегда врываются в двери первыми. Следом вошел Габриэль, держа поднос, на котором стояли праздничная чашка сладкого чая с молоком и ваза с одной красной розой. За ним плелся Финн, мрачный и невыспавшийся. У него были каникулы, и он никак не мог взять в толк, чего ради должен подниматься ни свет ни заря только потому, что сегодня, видите ли, день рождения Грейс. Но Грейс только облегченно вздохнула и одарила их ослепительной улыбкой. Мир снова стал таким, как прежде, и все вернулось на круги своя, ну, почти все, но где же все-таки Мойра?

— А где мамочка?

Габриэль поставил поднос в изножье кровати и исчез, появившись через мгновение с кучей подарочных коробочек.

— У нее немного болит голова, только и всего. Она будет здесь через минуту, — ответил он. — И, по-моему, я забыл разбудить бабушку. Впрочем, — подмигнул он, подняв вверх небольшую коробочку, завернутую в креповую бумагу с нарисованными северными оленями, чтобы Грейс могла получше рассмотреть ее, — у меня есть для тебя подарок. — Грейс радостно зажмурилась, предвкушая сюрприз.

Сначала она открыла подарок Финна. Это оказался красный воздушный змей. Грейс пришла в восторг.

— Когда мы пойдем запускать его?

— Подожди минутку, — сказал Габриэль. — Сначала открой остальные подарки. И еще тебе нужно одеться.

Грейс взяла с подноса праздничную чашку и сделала маленький глоток. — А когда придет мамочка?

— Я же говорил тебе…

— А вот и я, милая. — Мойра надела платье, которое очень шло к ее глазам и очень нравилось Грейс. Губы у нее были слегка подкрашены розовой помадой, а волосы собраны в золотистый пучок на затылке. Вот только глаза были такие же припухшие, как у Финна.

— У тебя больше не болит голова?

— Голова? Она у меня и не болела, милая. Я просто разговаривала по телефону, вот и все.

Грейс, открыв от удивления рот, повернулась к отцу, но тот опередил ее, сунув ей в руки очередную коробочку.

Роберта О’Рейли подарила внучке фотоаппарат.

— Фотоаппарат для семилетнего ребенка, — пробормотала Мойра. — И она придет в ярость, оттого что мы не разбудили ее.

— Она получила его бесплатно вместе с электрическим одеялом, — заявил Финн. — Она сама мне сказала. И, если на то пошло, семь лет — это совсем не мало, чтобы иметь фотоаппарат. Я уверен, что в семь лет я уже умел с ним управляться.

— Но Грейс не разбирается в технике. — Мойра заметила в зеркале свое отражение и сморщила носик — восхитительный маленький курносый носик, как у всех героинь книг, которые прочла Грейс, чудесный носик, который Мойра не передала дочери. Она помассировала кожу под подбородком. — Ну, и какой в этом смысл, позвольте спросить? Вы увлажняете ее, увлажняете, увлажняете, а потом все равно приходит смерть.

Грейс вертела в руках квадратную коробочку, восторгаясь выпуклым стеклышком, которое, по словам Финна, было встроенной вспышкой. Она поднесла фотоаппарат к правому глазу и прищурилась, глядя в объектив на отца, который в этот момент говорил:

— Давай сначала посмотрим подарки, которые получила Грейс, Мойра… дорогая. — Последнее слово не соответствовало выражению его лица. Грейс опустила фотоаппарат ниже, и теперь, когда она посмотрела на родителей, они улыбались.

— А то, что видно в фотоаппарат…

— В объектив, — поправил ее Финн. — Это окошко называется объектив, глухая тетеря.

— Сама знаю. То, что видно в объектив, — Грейс, нахмурившись, смотрела на Финна, — это то же самое, что видно снаружи?

— Господи, какая же ты тупая.

— Не поминай имя Господне всуе, Финн, — раздался строгий голос матери. Подняв фотоаппарат, Грейс увидела, что Мойра улыбается. Очень странно, подумала Грейс, но и очень интересно.

Сколько Грейс себя помнила, родители всегда перебрасывались словами. Иногда эти слова звучали очень тихо, произнесенные сквозь стиснутые зубы, иногда, наоборот, очень громко, вылетая из раскрытых в крике ртов. Но Грейс ничуточки не беспокоилась по этому поводу, потому что ее родители очень любили друг друга. Во всяком случае, так они говорили всякий раз, перебросившись словом. «Грейс, не нужно так расстраиваться, милая. Нет ничего дурного в том, что мы иногда расходимся во мнениях, ты же знаешь, что мамочка и папочка очень любят друг друга».

Однако сегодня они не перебрасывались словами. Сначала все было просто великолепно, но потом Грейс стало не по себе. В самом деле, сегодня был день ее рождения, и предполагалось, что все будут довольны и счастливы, совсем как на Рождество, но ведь раньше их не смущали разные мелочи. Что-то было не так. Грейс втягивала в себя воздух, как собака, и чувствовала, что он буквально насыщен невысказанными словами. Даже Финн вел себя нормально. (Когда он был вежлив с ней последний раз, оказалось, что он сбросил ее черепашку из чердачного окна на самодельном парашюте. Лишь через несколько месяцев они обнаружили в ветвях клена, который рос рядом с крыльцом, ее высохшие останки и панцирь.) Только Роберта О’Рейли осталась неизменной. Она восседала во главе стола, на месте, которое обычно занимал ее зять, запретив всем завтракать во дворе, на августовском солнце, ибо солнце означало солнечный удар, лениво жужжавшие насекомые означали укусы, теплая погода означала, что крем прокиснет и масло растает, прежде чем они успеют намазать его на лепешки, а легкий ветерок грозил принести с собой сажу и золу от шашлыков, которые жарили соседи. Уголки рта Роберты О’Рейли неодобрительно опустились, когда она обвела маленькими злыми глазками свое семейство.

— Надеюсь, что ты не сломаешь фотоаппарат, Грейс, — заявила она. Ей пришлось поднапрячься, чтобы придумать нечто новое и неприятное, что она могла бы изречь за столом. — Многие дети отдали бы все на свете, чтобы получить такой замечательный подарок. Маленькой Патриции исполнилось уже десять, когда ей подарили фотоаппарат.

— Надеюсь, что вы заплатили за него, — пробормотал Габриэль. Его теща резко повернула к нему свою большую голову.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что маленькая Патриция очень мила, — невинно проговорил Габриэль, и они с Мойрой обменялись понимающими взглядами. Грейс очень нравилось, когда ее родители думали об одном и том же, даже если это одно и то же означало, что Грейс пора ложиться спать или что она лишается денег на карманные расходы. Она посмотрела на них влюбленными глазами поверх высокого стакана с розовой газировкой.

Маленькая Патриция была дочерью дяди Майкла, то есть приходилась двоюродной сестрой Финну и Грейс. Совершенно очевидно, что она была милой и послушной, а также красивой, умненькой и доброй, с открытым лицом, обрамленным светлыми вьющимися волосами. Вьющиеся от природы волосы — это Божий дар, достающийся только самым достойным. Волосы Грейс — темные и прямые, как палки, без единого локона или завитка. Она никогда не видела свою двоюродную сестру, которая жила в далекой Ирландии, но была уверена, что, если когда-нибудь увидит ее, то возненавидит всем сердцем.

— Финн, — резко бросила Роберта О’Рейли, — как ты себя ведешь? Разве тебе никто не говорил, что тянуться через стол неприлично?

Но Роберта О’Рейли в конце концов смягчилась, сделав Мойре комплимент по поводу испеченных ею прямо-таки тающих во рту воздушных лепешек и притворившись, что не заметила, как Финн отрыгивает после второго стакана кока-колы. Родители Грейс продолжали мило улыбаться друг другу с противоположных концов залитого солнцем стола и дружески болтали, ни разу не перебросившись словом. И тут Грейс пришло в голову, что она, должно быть, умирает. Это было единственно возможным объяснением. Она слишком хорошо представляла себе эту картину по книжкам: умирающий ребенок лежит на смертном одре, озаренный небесным светом, а вокруг него сгрудились взрослые с мужественными улыбками на лицах. Она вспомнила, как по ночам иногда ей сводило судорогой ноги, и это были вовсе не те боли, которые возникают порой у растущего ребенка, а симптомы какой-то ужасной болезни. Родители знали об этом, знали с самого начала, а вот Грейс поняла только сейчас. Конечно, они просто не могли заставить себя выложить ей всю правду. Она не винила их за это. Как можно сказать ребенку, что он должен умереть? Никто не заметил, как с пушистых ресниц Грейс сорвалась слезинка и упала прямо в пудинг. Наверное, совсем скоро она умрет, а пока родители изо всех сил старались сделать так, чтобы ее последний день рождения прошел радостно и весело, совсем так, как было написано в поздравительной открытке от Роберты О’Рейли. «Пусть этот особый для тебя день будет ярким, праздничным и наполненным радостью».

Зазвонил телефон, и Финн соскользнул со своего стула и помчался в коридор, чтобы ответить. Он вернулся спустя несколько секунд.

— Там повесили трубку, едва услышали мой голос, — сообщил он. — Ненавижу, когда люди ведут себя так. Сегодня это уже второй раз.

Мойра напряженно выпрямилась на стуле.

— Такое бывало и раньше?

— Угу. — По дороге Финн прихватил с тарелки шоколадное печенье. — И один раз вчера.

— Так-так, — протянула Мойра, улыбаясь Габриэлю. Ее улыбка очень не понравилась Грейс. Не успели они допить чай, как телефон зазвонил снова. Ее отец взглянул на мать. Глаза у нее расширились, но голос не дрогнул, когда она спокойно произнесла:

— Почему бы тебе самому не взять трубку? Я уверена, это тебя. — И тогда отец Грейс двинулся в коридор, но так медленно, словно его вынуждали ответить. Вернувшись, он, ни на кого не глядя, обронил:

— Ошиблись номером. — Глаза матери Грейс были полны слез, но она встала из-за стола и жизнерадостным голосом отпустила какое-то замечание насчет «глупых игр». Грейс подумала, что все они ведут себя очень мужественно.

Когда подошло время ложиться спать, она стала думать, что, пожалуй, они даже чуточку слишком мужественные. Лежа в постели, она планировала свои грядущие похороны. Ей еще никогда не приходилось бывать на такой печальной церемонии. Когда умер дедушка О’Рейли, родители взяли с собой только Финна, решив, что Грейс слишком маленькая. «Ну-ка, попробуйте сказать мне об этом теперь, когда я сама умру», — с некоторым удовлетворением подумала она. Она вычитала о похоронах в старых детских книжках с картинками, которые нашла в сундуке на чердаке. В этих книжках всегда кто-нибудь умирал. Грейс чувствовала, что знает, какими торжественными и замечательными бывают похороны. Во-первых, там будет ее маленький гробик. Чем меньше гроб, тем сильнее плачут люди. Грейс пришло в голову даже попросить родителей, чтобы ее сложили пополам. Тогда гроб станет таким крошечным, что даже Роберта О’Рейли должна рыдать в три ручья. И еще он должен быть белым, с латунными ручками. Обязательны венки из белых и розовых цветов и разговоры о том, что Господь готовится принять в раю нового маленького ангела. Она закрыла в темноте глаза и живо представила себе, как все будет происходить. Через несколько минут ее подушка стала влажной от слез. Ей было очень грустно от печальной картины, которую она себе вообразила. Внезапно Грейс испугалась: она вовсе не желала лежать одна в гробу — все равно, сложенная пополам или нет. Ей не хотелось становиться новым маленьким ангелом в раю. Она будет скучать о своих маме и папе, даже о Финне. А как же ее кролики? Интересно, в раю есть кролики?

В комнате Финна стояла вонь от пуканья и грязных носков. Он спал лицом вниз, одеяло и простыня сбились в ногах постели. Она подошла к нему и сильно потрясла.

— Пятачок, просыпайся.

— Что? — Волосы на голове у Финна торчали в разные стороны, он судорожно тер глаза. — Что тебе нужно?

— Пятачок, я умру?

Он включил ночник у кровати.

— Да.

Грейс зарыдала навзрыд.

— Не будь дурой. Все умрут, — заявил Финн.

— Но я умру прямо сейчас, — сквозь слезы простонала Грейс.

— Не умрешь.

— А вот и умру.

— Нет.

Грейс широко открыла глаза, кулачком вытирая слезы.

— Нет?

— Какая же ты дура. С чего бы тебе умирать? С тобой все в порядке.

— Правда?

— Правда. Если не считать того, что ты типичное надоедливое отродье, но это не смертельно.

— Что?

— В общем, ты не умираешь. А теперь проваливай к себе и ложись спать.

— Поклянись, что со мной все в порядке!

— Дай мне на весь завтрашний день свой фотоаппарат, тогда поклянусь.

— Нет.

— Тогда и я не буду клясться.

— Нет, будешь. Поклянись, что я не умираю.

— А ты дашь мне завтра фотоаппарат.

— Ладно, дам.

— Ты не умираешь, глухая тетеря. Клянусь.

Грейс вернулась к себе в комнату, но заснуть не могла и лежала с открытыми глазами. Она не доверяла Финну. Его собственный фотоаппарат сломался, едва только начались каникулы, и весь день он приставал к ней с просьбами дать ему фотокамеру для какого-то эксперимента. Так что он мог сказать, что она не умирает, только ради того, чтобы завладеть ее собственностью. Она вытащила фотоаппарат из картонной коробки и повертела в руках. Она сделала целых два снимка праздничного пирога, правда, ей помогали. Бабушка не преминула заметить, что маленькая Патриция, получившая фотоаппарат только в десять лет, уже делала замечательные снимки в совсем еще юном возрасте.

Грейс сидела на кровати, включив свет в комнате, и возилась с заряженным фотоаппаратом, когда снизу до нее донеслись рассерженные голоса. Вместо того чтобы сунуть голову под подушку и приглушить шум, она вышла из комнаты и спустилась вниз, привлеченная успокаивающими звуками: ее родители перебрасывались словами.

Она стояла в дверях, одетая в праздничную пижаму, по-прежнему держа в руках фотоаппарат. Родители не заметили ее присутствия.

— Я же сказал тебе, что это ничего не значит, — говорил отец. Он произнес эти слова тем самым усталым голосом, который появлялся у него, когда его вынуждали снова и снова повторять одно и то же. — А ты сказала, что простила меня. Мы начнем все сначала, вот что ты сказала. Но тебя хватило всего на один день.

— Я старалась, ты… ты, свинья. — Голос Мойры звучал негромко и спокойно. — Господь свидетель, я старалась. — На ней по-прежнему было то самое красивое платье.

Темные волосы падали Габриэлю на лоб. Грейс испытала прилив гордости, такими красивыми они выглядели. Больше ни у кого из детей не было таких молодых и таких красивых родителей. Но они не плакали, не скорбели, не планировали похороны, они были сердитыми и раздраженными. Грейс ощутила, как ее охватывает теплое чувство. Она подняла фотоаппарат на уровень глаз и нажала на спуск в тот самый миг, когда мать замахнулась на отца. Сработала вспышка, и они оба изумленно повернулись к дверям.

— Грейс, ты почему не спишь? — взорвалась Мойра. — Немедленно марш в постель. И убери свой фотоаппарат.

Грейс, довольная и счастливая, поплелась обратно в спальню. Пятачок не солгал. В награду он до конца отщелкал остававшуюся в камере пленку, и Габриэль отнес ее на проявку. Все три снимка, сделанные Грейс, оказались очень удачными. Она подняла фотографию родителей над головой, чтобы все могли ее увидеть. Она так гордилась собой.

— Смотрите, — сказала она, — я справилась без посторонней помощи.

НЕЛЛ ГОРДОН: После того как ее мать погибла в автокатастрофе, Шилд вместе со своей семьей вернулась в Англию. Когда ей исполнилось десять, отец женился второй раз, и семейство обосновалось в деревушке Хоум Каунтиз, неподалеку от Нортбурна.

Грейс и Ной Блэкстафф сидели, поджав ноги по-турецки, на коврике перед камином в доме дедушки и бабушки Ноя и играли в «монополию». Ной был «банкиром». Вообще-то Грейс должна была находиться дома, но, возвращаясь из школы, она приостановилась перед своим домом и посмотрела через окно на миссис Шилд, которая как раз доставала из духовки противень с печеньем. На ней были длинные до локтей рукавички, поскольку она так часто обжигалась, что это уже начинало всех немного раздражать. В гостиной расселись дамы, ожидая угощения. Грейс заметила бедняжку Марджори, миссис Дели и еще двоих. Все подруги миссис Шилд были очень добры к Грейс.

Грейс постаралась преодолеть искушение, уловив аромат свежеиспеченного печенья. Она повернулась и побежала вниз по тропинке, через дорогу к Нортбурн-хаусу. Ной, который большую часть времени жил с матерью в Канаде, только что приехал на каникулы.

— Еще одна станция метро для компании «Блэкстафф энтерпрайзиз». — Ной протянул руку, чтобы схватить станцию Ливерпуль-стрит.

— Почему ты не хочешь поискать свое привидение? — поддела его Грейс.

— Потому что я в него не верю.

— Но ведь многие видели его. Вот почему тебе так везет. Моя мать — привидение, но я никогда не видела ее. И вообще никто не видел ее.

— Тогда откуда тебе известно, что она — привидение?

Грейс бросила кубики и получила две тройки.

— Потому что я не верю в ангелов.

— Ничего не понимаю, — заявил Ной.

— Ага, смотри, — воскликнула Грейс, передвигая свою фишку. — У меня Парк-лейн.

Они решили сделать перерыв, чтобы выпить чаю с пирожными.

— Тебе следует вести себя повнимательнее с бабушкой. Будь у тебя такая бабушка, как Роберта О’Рейли, ты бы понял, что я имею в виду.

— У меня отличная бабуля, просто она немного нудная, не то что дедушка.

— Она всегда смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь, и при этом у нее такое странное выражение глаз. — Грейс на мгновение задумалась. — Такое впечатление, что она скучает о тебе.

— Как она может скучать обо мне, глупышка, когда я сижу рядом?

Грейс пожала плечами.

— Я не знаю.

НЕЛЛ ГОРДОН: На Грейс в очередной раз обрушилась трагедия — ее отец скончался от сердечного приступа, когда она училась в выпускном классе.

Бедная миссис Шилд рыдала так сильно, что всем остальным только и оставалось, что сдерживаться. Больше не плакал никто. Из Австралии на похороны прилетел Финн, но уже на следующий день он должен был отправляться обратно, потому что его ждали на работе. Кроме того, он собирался жениться. Невесте Финна, Робин, не нравилось, когда его не было рядом. Грейс взглянула на своего высокого темноволосого брата и попыталась вызвать в памяти воспоминания о том времени, когда они играли главную роль в жизни друг друга.

— Ты нужен нам, миссис Шилд и мне.

Финн неловко обнял Грейс, словно забыв, как это делается.

— Я знаю. — Щеки его порозовели, как всегда бывало, когда он чувствовал себя виноватым. — Но мне надо возвращаться. Я ведь больше ничем не могу помочь.

Грейс высвободилась из его объятий. Она подумала о том, что ей уже семнадцать лет и никто во всем мире не любит ее сильнее.

Миссис Шилд попросила Грейс оставить дома «свой ужасный фотоаппарат».

— Прости меня, Грейс, но есть что-то нездоровое в том, что молодая девушка делает снимки на похоронах собственного отца. — Грейс без возражения положила фотоаппарат на столик в коридоре.

Служба только-только началась, когда через главный вход в церковь вошел Артур Блэкстафф, дед Ноя, и все повернулись, чтобы посмотреть на него. Его супруга пришла раньше и незаметно проскользнула на свое место, но подобное тихое и незаметное появление было совсем не в духе Артура. Грейс подумала, что немного найдется мужчин, способных затмить умершего на его же собственных похоронах. Артур наконец с большой торжественностью устроился в заднем ряду, и община вновь успокоилась. Глаза присутствующих обратились к гробу. После того как все пропели первый псалом, Грейс пришло в голову, что эти люди, большинство из которых она даже не знала, пребывают в добром здравии, тогда как единственный человек, который был ей нужен, лежал мертвым перед алтарем. «Простите меня за то, что я живу» — разве не так говорили люди? Нет, думала Грейс, яростно оглядываясь по сторонам, я не буду, не буду просить прощения. Но, куда бы она ни посмотрела, всюду видела только жалость. Она хотела участия, любви, а ее удостаивали только жалостью, как всех неудачников. «Бедная, бедная девочка, она теряет своих родных одного за другим». Ее разъяренный взгляд встретился со спокойным взором голубых глаз Луизы Блэкстафф, бабушки Ноя. Если бы раньше Грейс спросили, как выглядит Луиза Блэкстафф, она не задумываясь ответила бы: «Бледная и пожилая», многозначительно пожав при этом плечами. Но сейчас, глядя в эти чуточку раскосые темно-синие глаза, которые одни смотрели на нее не с жалостью или любопытством, а с пониманием, она сказала бы, что бабушка Ноя очень красива.

Заиграл орган, и прихожане поднялись с мест. Грейс стояла молча, когда они затянули псалом: было бы неприлично ожидать от сироты, чтобы и она пела тоже.

В небе ярко сияло солнце. В воздухе порхали птицы, и слабый ветерок шевелил перо на черном бархатном берете миссис Шилд. Грейс не сводила глаз с глубокой могилы. Через мгновение ее отца опустят в эту зияющую черную дыру. Грейс вернется домой, но кто сможет избавить ее от мыслей о том, во что с каждым новым днем будет превращаться тело ее отца?

Миссис Шилд прикоснулась к руке Грейс.

— Моя дорогая девочка, — едва слышным голосом произнесла она. — Благодарю Господа за то, что ты есть.

НЕЛЛ ГОРДОН: Первая любовь всегда заканчивается разбитым сердцем.

Грейс стояла перед домом, в котором она когда-то жила вместе с отцом, матерью и братом Финном, жила в те времена, когда еще принадлежала к счастливым людям. Она вернулась в Кендалл, маленький город, где все были чем-то заняты, в то время как жизнь неспешно текла своим чередом: теплыми летними вечерами люди усаживались на своем крыльце, чтобы взглянуть на окружающий мир, которому не было до них дела, они рождались там, взрослели, обзаводились семьями, а потом умирали, и тогда их перевозили на другой берег и хоронили. Грейс приехала сюда в надежде узнать достаточно, чтобы суметь забыть.

Она остановилась у Синглетонов, тети Кэтлин и дяди Лесли. У них был огромный дом, который все ждал, что в его комнатах зазвучат детские голоса, но так и не дождался. И хотя теперь тетя Кэтлин и ее супруг Лесли уже почти потеряли надежду обзавестись детьми, они все равно не могли расстаться с этим домом и переехать в более скромное и удобное жилище. Этот дом стал их прибежищем. У него было застекленное крыльцо, на которое дядя Лесли выходил покурить, и большой задний двор, где буйно цвели розы, и их ярко-красные бутоны наполняли воздух ароматом. И вот летом 1976 года к ним приехала Грейс, их восемнадцатилетняя осиротевшая племянница, уже не совсем ребенок, но все еще достаточно шумная и беззаботная, чтобы дом ожил и ощутил себя нужным.

Грейс слышала, как ее друзья, заканчивая школу, рассуждали о том, что надо уехать, освободиться от материнской опеки, начать самостоятельную жизнь и найти себя и свою дорогу в ней. Но им было легче, они знали, от кого пытаются оторваться и от чьей опеки освободиться. Грейс вспомнила платье цвета морской волны и глаза ему под стать, коралловые губы и прохладную руку на своем горячем лбу. Только после смерти отца она поняла, что помнила слишком мало.

Она попыталась объяснить тете Кэтлин, что, когда умер Габриэль, у нее возникло чувство, будто она второй раз лишилась матери. Пока он был рядом, ей казалось, что через него она может вновь, когда пожелает, встретиться с матерью. А теперь стало поздно.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — согласно кивнула тетя Кэтлин. — Все только и делают, что толкуют об этом Монументе в Вермонте, но разве я была там? Нет, не была, и все потому, что живу совсем рядом, буквально за углом.

— Что-то в этом роде, — заметила Грейс и вдруг вспомнила, как много лет назад случайно услышала, как кто-то сказал о ее матери, что она очень славная женщина, но не слишком умная.

У нее осталось совсем мало ее фотографий: отец Грейс не задумывался о таких вещах, а тот снимок, который сделала Грейс своим первым фотоаппаратом, куда-то запропастился. На немногих остальных фотографиях мать Грейс выглядела совсем не такой, как в воспоминаниях Грейс. Она пыталась соединить свои воспоминания и лицо на фотографии, чтобы они сложились в единый образ, но все было напрасно. Как можно избавиться от воспоминаний? Они пронизывают ваши мысли и являются во сне по ночам. Они приходят, когда им заблагорассудится, и остаются с вами, хотите вы того или нет, они никогда не старятся настолько, чтобы не поспевать за вами и остаться далеко позади.

Говорили, что тетя Кэтлин очень похожа на свою покойную сестру. Та же прозрачная, усеянная веснушками кожа, те же сине-зеленые глаза, тот же мягкий голос. Именно Кэтлин подари та Мойре губную помаду той марки, которой она потом пользовалась до самой смерти. Мойра даже свою единственную дочь Грейс назвала в честь любимого тона: неяркий коралловый перламутровый оттенок «Принцесса Грейс». Сейчас, после того как обнаружилось, что необыкновенная стойкость этой помады объясняется наличием вредных химических веществ, купить ее стало невозможно. Кэтлин рассказала Грейс, что Мойре повезло, пользование помадой не причинило ей вреда, потому что еще много месяцев после запрета косметики можно было встретить женщин, выглядевших так, словно они объелись черники, — такими синими были их распухшие губы.

— Я знаю, что сама познакомила ее с этой помадой, которую нашла в аптеке в Западном Ливане, — поведала тетя Кэтлин, когда они с Грейс сидели в кухне, обмахиваясь соломенными салфетками, и пили чай со льдом. — Но тогда я сказала ей: «Нет такой вещи, как легкий выбор. Помада обязательно стирается, а если держится очень долго, то это, наверное, должно вызвать беспокойство». Нет, ей и вправду повезло, что она ничем не заболела.

Повезло, подумала Грейс. Неужели ее матери повезло в том, что она разбила свою машину раньше, чем ее губы распухли и посинели от злоупотребления стойкой губной помадой? Это был несколько неожиданный взгляд на вещи.

— Жаль, что никто не додумался сохранить хотя бы один тюбик, — сказала она. — Сколько бы там ни было химических веществ, это была часть моей матери, да и меня тоже, учитывая мое имя и все прочее.

Большую часть принадлежащих Мойре вещей убрали вскоре после ее смерти. Сердобольные друзья решили, что так будет лучше, потому что маленькая девочка начинала рыдать навзрыд, когда на глаза ей случайно попадалось знакомое платье или когда она слышала слабый запах духов в красивом стеклянном флакончике.

Грейс помнила, что смотрела на остатки торта, подаренного ей в день рождения, и думала о том, как могло такое получиться: ее мать ушла из жизни навсегда, а земляничный торт по-прежнему оставался. Роберта О’Рейли называла вещи, подобные торту, скоропортящимися. Это, как объяснил ее отец, означало, что они сохраняются в течение лишь короткого времени.

— Твоя мама стала ангелом в раю, — сказала Грейс одна добрая леди.

— Нет, вовсе нет. — Маленькая девочка отрицательно покачала головой. — Она стала скоропортящейся.

Сейчас Грейс спросила тетю Кэтлин:

— Я похожа на нее?

Тетя Кэтлин надела очки и долго всматривалась в лицо Грейс, прежде чем ответить:

— На первый взгляд ты пошла в отца: и ростом, и темными волосами, и квадратным подбородком, но я вижу и Мойру в очертаниях скул, веснушках, в форме и цвете глаз, хотя у нее они были, как будто подернутые туманом, кроткие, а у тебя — очень чистые и ясные. И еще ты стройная, крепкая, спортивная девушка. В тебе нет хрупкости и уязвимости, и, насколько я могу судить, это очень хорошо.

— Я все время думаю о том, что мне следовало уделять ей больше внимания, пока она была жива, — вздохнула Грейс.

Кэтлин ответила, что это очень странная мысль. Маленькие дети в том возрасте, в каком была Грейс, когда ее мать была еще жива, просто не думают о таких вещах. Это родители должны уделять друг другу больше времени и внимания. Грейс принесла свой альбом с фотографиями, и они рассматривали его, допивая чай со льдом. На фотографии, сделанной Грейс, ее родители стояли рядом, но было видно, что они предпочли бы оказаться на разных снимках. Грейс затруднилась бы ответить, почему ей так показалось, может быть, об этом говорили положение рук, неловко прижатых к телу, или то, что Мойра и Габриэль не соприкасались плечами, или вымученные улыбки на их лицах, словно они считали про себя до десяти.

— Я думала, они счастливы, — пробормотала она.

Тетя Кэтлин наклонилась и взглянула через плечо Грейс на снимки в старом альбоме. Она нежно убрала непослушную прядь волос со лба Грейс.

— Они были счастливы, милая.

Грейс подняла голову и посмотрела ей в лицо.

— Нет. Они не были счастливы. Конечно, мне хотелось верить, что у них все хорошо, но, наверное, я всегда знала, что все обстоит именно так. — Она постучала пальцем по фотографии.

Грейс стала пристально всматриваться в лица этих двоих, которые, стоя рядом, отдалились друг от друга настолько, насколько это вообще было возможно, а потом нашла других людей, которые были их полной противоположностью: хотя они находились в разных концах комнаты, между ними чувствовалась осязаемая и очевидная связь. Она подумала о том, что очень хотела бы встретить человека, с которым могла бы ощутить подобное единение. Поднявшись наверх в свою комнату, которая задумывалась как детская, но так и не стала ею, где по потолку плавали маленькие голубые рыбки, Грейс нарисовала в противоположных углах листа бумаги фигурки мужчины и женщины, объединив их между собой линией-веревочкой.

Дни становились жарче, а ветра, способного принести прохладу и облегчение, все не было. Тетя Кэтлин предпочитала оставаться внутри дома в компании с кондиционером, но Грейс, клятвенно уверявшая, что ее внутренний термометр позволяет ей легко переносить наружную температуру, большую часть времени проводила на улице, бродя по окрестностям со своим фотоаппаратом. Тетя Кэтлин заметила, что на вопрос о том, что она видела во время таких экскурсий, Грейс обычно отделывалась невразумительным ответом: «Да так, всякие разности» — и пожимала плечами. Зато, принося домой проявленные и отпечатанные снимки, жестикулируя, она принималась объяснять с таким пылом и подробностями, что остановить ее было практически невозможно.

— Она ведет себя так, словно только что по-настоящему разглядела то, что сфотографировала раньше, — заявила тетя Кэтлин дяде Лесли. — А потом на них смотрю я и, что ты думаешь, действительно вижу то, чего сразу и не разглядишь.

— Я тебе все время говорю, что лучшего места не найти. От добра добра не ищут. — Дядя Лесли закурил трубку и откинулся на спинку кресла-качалки. Всю жизнь он воевал за право оставаться там, где пребывал сейчас, тогда как тетя Кэтлин постоянно стремилась подыскать для них что-нибудь получше. К счастью для дяди Лесли, она так и не смогла остановиться на чем-либо определенном.

А Грейс тем временем проявила второй ролик пленки.

— Кто это? — спросила она у тети Кэтлин. — Кто этот мальчик, который стоит на углу и прикуривает сигарету?

Тетя Кэтлин надела очки для чтения и всмотрелась в фотографию Мэйн-стрит воскресным утром.

— Ну, во-первых, ему следовало бы в это время находиться в церкви, как, кстати, и тебе, хотя я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы заставлять посещать церковь силой. Во-вторых, его родители не будут в восторге, когда увидят его с сигаретой во рту. Они вечно хвастаются тем, какой он у них спортсмен.

— Кто это? Я хочу знать, кто он такой.

Тетя Кэтлин улыбнулась про себя.

— Ты проявляешь повышенный интерес к человеку, которого даже не знаешь.

— Разумеется, мне интересно. Он красивый.

Тетя Кэтлин снова посмотрела на высокого голубоглазого юношу, на его широкие покатые плечи и каштановые волосы, которые, пожалуй, были слишком чистыми и блестящими, чтобы прическа выглядела модной.

— Это Джефферсон. Да, полагаю, он действительно симпатичный молодой человек. Хотя ему не помешало бы постричься. — Она искоса взглянула на Грейс. — От его матери мне случайно стало известно, что сейчас он страдает из-за неразделенной любви. И мой тебе совет: не вздумай утешать его.

Супруги Макгроу, Джим и Джин, иногда играли с Кэтлин и Лесли в теннис, хотя Джин, по словам Кэтлин, не смогла бы сделать толковую подачу, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

— Мы дружим с ними главным образом потому, что она замечательно умеет печь. Ни у кого не получаются такие замечательные булочки, как у Джин Макгроу.

А Грейс думала о том, что сын Джин Макгроу достаточно красив, чтобы стать кинозвездой, красив настолько, чтобы не обращать внимания на девиц, подобных Грейс Шилд. Не то чтобы Грейс была дурнушкой, просто она чуточку высоковата и еще немножко угловатая. В ее фигуре не было плавности или чего-то еще, заслуживающего упоминания, и она знала, что, сосредоточившись на чем-либо, выглядит сердитой и взъерошенной. Миссис Шилд всегда говорила, что внешность Грейс должна привлекать к ней более зрелых и опытных мужчин, однако это не утешало. Зрелость и опытность ассоциировались у Грейс с мужчиной по меньшей мере лет сорока. И зачем, спрашивается, ей нужно было восхищение таких стариков? Нет, она хотела походить на девушку, которая стояла рядом с Джефферсоном на втором снимке.

— А кто она?

— Не знаю. У нас маленький город, но это не значит, что я должна знать всех в лицо.

— Она красивая.

— Да, она красивая.

Девушка была среднего роста, немного полноватая, но это ей шло, с темными кудрями, свободно падающими на плечи, капризно надутыми губками и вздернутым носиком. Должно быть, тетя Кэтлин заметила, с какой завистью смотрит на нее Грейс, потому что поспешно добавила:

— Но ведь и ты красивая. Может быть, это не так бросается в глаза, но вот увидишь, твое время еще придет. — Грейс заявила, что Кэтлин ведет себя, как миссис Шилд.

— Ладно, я хочу, чтобы на меня обращали внимание. И я не желаю ждать того таинственного дня, когда моя внешность, какой бы она ни была, внезапно привлечет ко мне толпы поклонников. Я хочу, чтобы меня замечали, и замечали прямо сейчас. — Тетя Кэтлин только улыбнулась и покачала головой.

У Грейс появилась привычка прогуливаться по Мэйн-стрит по крайней мере два раза в день в надежде встретить так понравившегося ей юношу.

— Гамбургер? В такую жару! — Тетя Кэтлин выразительно подняла брови, золотисто-каштановые и тоненькие, как у ее покойной сестры. Они с дядей Лесли не поверили Грейс, когда та заявила им, что еще никогда не была в «Макдональдсе».

— У нас есть закусочная «Уимпи», где можно получить сэндвичи с гамбургером, но в ближайшем городке «Макдональдса» нет. В Лондоне он, конечно, есть и не один, но я там не была.

— Нет «Макдональдса»? — По тону дяди Лесли можно было предположить, что он вообразил себя миссионером, который нашел место, где никто не слышал об Иисусе; он был настроен скептически и в то же время возбужден. — Н-да, кто-то заработает на тебе кучу денег, — заключил он.

Итак, Грейс бродила в гордом одиночестве, заглядывая почти в каждую попадавшуюся ей на пути витрину. Она зашла в один из самых любимых своих магазинов, торговавших электротоварами. Там была полка с оборудованием для фотосъемки. Она купила давно приглянувшийся ей альбом для фотографий — небольшой, но толстый, с черной матовой обложкой. Для крепления фотографий в нем нужны был маленькие клейкие уголки, которые продавались целыми упаковками. Это был старомодный альбом, непонятно как уцелевший среди блестящих красных и зеленых новомодных экземпляров с пластиковыми карманами и самоклеющимися надписями. Она двинулась дальше по Мэйн-стрит, отметив, что сегодня людей здесь больше, чем всегда, хотя Джефферсона Макгроу среди них не было. Но ей не хотелось сдаваться, поэтому она заглянула в последний магазинчик на улице, просто чтобы потянуть время и подышать кондиционированным воздухом. В магазинчике шла весенняя распродажа. В витрине висело пончо, сотканное из ярко-красной шерсти, огромный капюшон которого был отделан темным мехом. Грейс подумала, что зимой в нем будет очень удобно, да и сама вещь была стильной: маленькая Красная Шапочка в волчьей шкуре.

Оказалось, что скидка на пончо составляет более половины первоначальной стоимости. Продавщица, коренастая девица с обесцвеченными и завитыми волосами и улыбкой, ясно говорившей, что она очень рада увидеть наконец покупательницу, сказала:

— Хозяин, мистер Андерсен, планировал придержать коллекцию меховых изделий до следующего сезона, ведь меха — это классика и никогда не выходят из моды, но, поскольку может случиться так, что меховых изделий у него не останется, он решил выставить их на распродажу.

— Погода для них не совсем подходящая, — заметила Грейс.

— Зато самое время для покупок, — пожала плечами продавщица. — В сезон вы не найдете ничего похожего даже за двойную цену. — Она пустилась в объяснения: вообще-то у них два пончо — красное, выставленное в витрине, и белое, с белой же меховой опушкой. — Мне кажется, белое очень подойдет к вашим темным волосам, и вообще. Вы знаете «АББУ»?

— Конечно, — кивнула Грейс.

— Ну так вот, у темноволосой певицы точно такое же пончо, как это. Вчера вечером я видела ее в этом самом пончо по телевизору. Похоже, в Финляндии по-настоящему холодно даже летом.

— В Швеции, — поправила ее Грейс. — Хотя по происхождению она как раз норвежка.

Продавщица непонимающе уставилась на нее.

— Да какая разница. Мне так трудно запомнить все эти европейские страны. А вы ведь англичанка, верно? Я знаю Британию.

Затем она заставила Грейс примерить белое пончо, приговаривая, что Грейс выглядит в нем просто замечательно. Грейс попросила примерить еще и красное, и продавщица заявила, что и красное ей очень к лицу. Грейс поинтересовалась, какое пончо идет ей больше. Девушка ответила, что не знает, ей хорошо в том и в другом. Грейс решила взять красное, думая про себя, что даже половина первоначальной стоимости — это изрядная сумма. А если учесть, что она вечно на себя что-нибудь проливает и опрокидывает, да еще и подолгу не снимает понравившиеся ей вещи, следует быть практичной и выбрать темный цвет.

Грейс, конечно, обратила внимание, что на тротуаре перед витриной магазинчика собралась небольшая толпа, но отнесла это на счет распродажи. Однако, ожидая, пока продавщица завернет пончо, она вдруг поняла, что никакие это не покупатели. В воздух взлетали сжатые кулаки и раздавались крики, хотя трудно было разобрать, что именно кричали собравшиеся.

— Господи. — Продавщица появилась из подсобного помещения магазинчика, передавая Грейс блестящий бело-розовый пакет с ручками, перевязанный розовой лентой. — Мистеру Андерсену это не понравится.

На улице проходила демонстрация, теперь-то Грейс поняла это.

— Но ведь война закончилась, — сказала она. — И вообще, причем здесь магазин?

— Ни при чем. Но и война тоже. Раньше демонстрации проходили и по поводу войны, но теперь все дело в мехах. Пушнина. Я могу сказать вам, что мистер Андерсен очень устал от таких вещей, у него даже подскочило кровяное давление. Сейчас он в больнице, а вот то, что происходит снаружи, чистая бессмыслица, доложу я вам. — Она кивнула на демонстрантов. — Я хочу сказать, животные все равно мертвые, так почему бы не сделать из них что-нибудь красивое, вроде воротника или шляпки…

— Полагаю, они считают, что не будь таких магазинов, где продаются меха, и людей, подобных мне, желающих купить их, то животных просто не убивали бы.

— Здесь я с вами не согласна. Я хочу сказать, что животных, может быть, и не убивали бы, если бы не могли сделать из них что-нибудь симпатичное и полезное. Возьмите, к примеру, норок, то есть у вас-то кролик, но возьмите норок. — Она показала рукой на пышный норковый воротник, наброшенный на плечи манекена. — Да никто в здравом уме не стал бы их разводить, если бы не те вещи, которые можно из них сделать. То же самое и с кроликами. Спросите моего дядю Кирка, что он думает о кроликах. Проклятые паразиты, вот что он вам скажет. Как я понимаю, не будь людей, подобных мистеру Андерсену, никому из этих тварей и родиться-то не позволили бы. Ну ладно, пойдемте со мной, я выпущу вас через заднюю дверь, вы окажетесь рядом с пиццерией, и никто ни о чем не догадается.

Грейс заявила, что ей не нравится предложение тайком выскользнуть из магазина, словно она должна чего-то стыдиться. Девушка пожала плечами.

— Как вам будет угодно, — бросила она, после чего отперла дверь и захлопнула сразу же, как только Грейс вышла.

Сначала никто не обратил на нее внимания. Все были слишком заняты своими плакатами и лозунгами.

— Он — ваш брат, а не ваша накидка, — прокричал какой-то малый прямо в лицо Грейс, но она была уверена, что он даже не видит ее. Впрочем, это было весьма кстати, поскольку в руках у нее был пакет с крольчатиной.

На противоположной стороне улицы появилась пожилая женщина, выгуливающая своего бассет-хаунда. Женщина была полной и двигалась медленно, а собака — еще толще. Неспешно передвигая лапами, она важно шествовала за хозяйкой, волоча по земле брюхо и лениво помахивая хвостом. Наверное, горячий асфальт приятно согревал ей внутренности. Приметив суматоху, женщина решила перейти улицу, но теперь бассет занервничал и принялся описывать круги вокруг своей хозяйки, отчего поводок обвился вокруг ее толстых ног. Грейс достала фотоаппарат из сумочки, украшенной вышивкой, чтобы сфотографировать встревоженное животное в толпе демонстрантов. В школе на уроках фотографии один из приезжих лекторов рассказывал им об иронии. Грейс решила, что это как раз тот случай, который он имел в виду. Она подняла фотоаппарат на уровень глаз и нажала на спуск в то самое мгновение, когда перепуганный бассет-хаунд рванулся вперед, — хозяйка его опрокинулась навзничь, соломенная шляпа съехала ей на лицо, а рот принял форму буквы «о». Снимок Грейс оказался чрезмерно ироничным.

Она попыталась помочь женщине подняться, но тут у нее на пути встала какая-то девушка с прической в виде растрепанного конского хвоста. Она выхватила пакет из рук Грейс и с победным кличем извлекла оттуда пончо.

— Грязная убийца, — завопила она. Грейс не успела среагировать, она все еще пыталась поднять распростертую на тротуаре женщину, а насмерть перепуганный бассет-хаунд метался, еще туже затягивая поводок вокруг ее толстых лодыжек. Грейс стояла на коленях, а рядом топали худые ноги в грязных кедах и мелькали потрепанные джинсы. Она сумела поймать пса за ошейник и отстегнула поводок, а потом поднялась на ноги, схватила пожилую женщину за руку и помогла той принять вертикальное положение. Освободившийся бассет-хаунд бросился наутек, было слышно, как его визгливый лай звучит уже далеко по улице.

— Собака убежала в ту сторону, — сообщила Грейс женщине.

Потом еще пару минут ушло на то, чтобы отыскать демонстрантку, укравшую ее пончо, но та и не собиралась убегать — она стояла на месте и размахивала пакетом над головой, как будто это был захваченный вражеский штандарт.

— Отдайте его мне, — потребовала Грейс. — Немедленно отдайте! — Она попробовала выхватить пакет из рук девицы — скидка скидкой, но покупка обошлась ей в сорок долларов, однако та оказалась на удивление проворной. Взмахнув мускулистой рукой, достойной толкательницы ядра, она перебросила пакет через стену в чей-то двор. — Ну и какая от этого польза бедному созданию? — пожелала узнать Грейс. — Там был всего лишь мертвый кролик, а не святой Лазарь.

Демонстрантка победным жестом вскинула сжатый кулак. Она что-то орала, и ее разинутый рот находился всего в нескольких дюймах от лица Грейс. Девица вела себя так, словно совершила нечто выдающееся, какой-то храбрый поступок, чуть ли не подвиг, а вовсе не выбросила одежду стоимостью сорок долларов. На мгновение Грейс возненавидела ее, и этого мгновения оказалась достаточно, чтобы она заехала кулаком ей в зубы. Но как только костяшки ее пальцев соприкоснулись с челюстью девицы, она уже пожалела о своем поступке.

В полицейском участке Грейс решила, что бессмысленно доказывать, будто она не имела никакого отношения к демонстрации, а была всего лишь обычной покупательницей, случайно оказавшейся в самом центре этого столпотворения. Поэтому она тихо сидела вместе с остальными на скамье, протянувшейся вдоль стены маленького участка, ожидая своей очереди на допрос. Процедура отняла массу времени. Прошел целый год со времени последней антивоенной демонстрации, и, если не считать нескольких бытовых ссор и одного случая превышения скорости (парень ехал в автомобиле своего папаши), то преступности в Кендалле почти не отмечалось. Грейс заподозрила, что в полиции впервые появилось столько подозреваемых. Должно быть, она задремала, поскольку, придя в себя, обнаружила, что толпа рассосалась и в очереди перед ней томилось уже меньше десяти человек. Среди них был и юноша, которого она тщетно высматривала все эти дни: Джефферсон Макгроу. Грейс стала во все глаза рассматривать его. Была у нее такая дурная привычка — в упор смотреть на собеседника, приводившая в отчаяние миссис Шилд. Но Грейс только отшучивалась: какой прок от людей, если их нельзя хорошенько рассмотреть?

Очевидно, Джефферсон Макгроу почувствовал на себе взгляд, потому что его щека, обращенная к ней, порозовела. Через несколько секунд он опустился на скамью рядом с ней.

— Свиньи, — проговорил он.

— О нет, — прощебетала Грейс, — я никогда не ношу их.

У него были самые голубые глаза, какие она когда-либо видела. Он озадаченно взглянул на нее, в замешательстве от ее ответа; впрочем, его нисколько не смутил тот факт, что она не могла оторвать от него глаз — вероятно, привык к этому. Он обронил, что не припоминает, что видел ее раньше, и поинтересовался, живет ли она в городе. Грейс ответила, что приехала из Англии и остановилась у своих тети и дяди Синглетонов. Конечно, он знал Синглетонов, или, точнее, его родители знакомы с ними. Грейс заметила, что у нее сложилось впечатление, будто в Кендалле все знают друг друга; впрочем, ей это нравилось. Этакий маленький уютный мирок.

— Я жила здесь, когда была маленькой. А потом моя мама врезалась на машине в дерево.

Джефферсон, и это было заметно, оказался из тех редких представителей рода человеческого, которые слушали собеседника со всем вниманием, так, словно каждое ее слово было для него откровением. В его глазах, таких ярких, будто их промыли и прополоскали ранним утром, отразились печаль и озабоченность.

— Господи, должно быть, это стало для вас настоящим потрясением!

Люди часто говорили Грейс нечто подобное. Обычно она обращала на эти слова не больше внимания, чем на слезы, проливаемые при виде происходящего на киноэкране, — эрзац и показные переживания, не затрагивающие ни душу, ни сердце. Но на мгновение ей показалось, что Джефферсон потрясен ее словами так, словно это случилось с ним самим. Плечи его поникли, а в глазах отразилась подлинная боль, будто он разделял горе Грейс, а не просто с интересом наблюдал за ней.

Приближалось время обеда, и полицейские, изрядно притомившись, отпустили остальных, даже не допросив как следует. Девица, получившая зуботычину, решила не подавать на Грейс жалобу, и та ощутила нечто вроде разочарования: теперь, когда она наконец нашла этого парня, ей хотелось и дальше говорить с ним.

— Они плохо делают свою работу, — пожаловалась она, когда они выстроились в очередь на выход. — Я ведь ударила человека. И не знаю, почему это не занесли в протокол. Меня должны были оштрафовать.

Джефферсон попросил ее говорить тише, когда они поднялись со скамьи, чтобы уйти, иначе их могли продержать в полиции всю ночь.

«Это меня вполне устраивает», — подумала Грейс, но у нее хватило ума оставить эту мысль при себе.

— Вы ударили полицейского? — Снаружи было душно и влажно, улицы казались вспотевшими и взмокшими от жары.

— Естественно, — отозвалась Грейс. — Я не привыкла, чтобы мной помыкали.

— Это круто, то есть вы оказались готовы сделать что-то стоящее. Большинство девушек, с которыми я знаком, предпочитают ни во что не вмешиваться. Да, конечно, они говорят, что их волнует происходящее, но на самом деле думают о другом, и это заметно.

Грейс стало неловко, оттого что она солгала, изобразив себя участницей демонстрации, тогда как в действительности была ее противницей. Она подумала о том, не признаться ли во лжи — был у нее такой пунктик насчет честности. Миссис Шилд даже как-то отвела Грейс показаться школьной медицинской сестре, ибо считала, что иногда честность может завести слишком далеко.

Грейс призналась медсестре, что, по ее мнению, с теми, кто говорит неправду, могут случиться ужасные вещи. Медсестра успокаивающе улыбнулась и объяснила, что, хотя говорить правду очень и очень хорошо и очень и очень важно, это не всегда уместно. Грейс перестала ее слушать и принялась считать волоски на родинке у медсестры, и вновь вернулась к действительности, только когда лекция подходила к концу.

— Твоя мать…

— Мачеха.

— …твоя мачеха сказала мне, будто ты веришь в то, что Господь покарает тебя, если ты будешь говорить неправду. Разумеется, я не хочу сказать, что лгать хорошо… по существу… просто ты должна помнить: бывают моменты, когда нужно сказать правду, но бывает и так, что лучше придержать ее при себе, считать ее своей маленькой тайной. — Теперь уже и сама медсестра выглядела смущенной и несколько растерянной. Глядя на Грейс, которая не шелохнувшись сидела на стуле с выражением чрезвычайного внимания, медсестра глубоко вздохнула и попробовала еще раз: — Давай рассмотрим один пример. Если кто-то потратил массу времени и сил, чтобы приготовить вкусное угощение, но оно тебе не понравилось, что ты скажешь? Неужели: «Фу, какая гадость»?

Грейс отнюдь не была глупой, да и времени прошло уже немало. Перерыв на обед скоро закончится, и она упустит возможность покурить.

— Нет, я, наверное, оставлю это при себе как маленькую тайну.

Медсестра выглядела чрезвычайно довольной и даже ободряюще похлопала Грейс по плечу.

— Я надеюсь, наша маленькая беседа окажется для тебя полезной.

Грейс решила, что свой ответ она прибережет как очередную маленькую тайну.

Через пару недель она пришла для повторного разговора на ту же тему.

— Твоя мать…

— Мачеха.

— …твоя мачеха рассказала мне, что после нашей маленькой беседы ты вела себя намного лучше и даже никого не расстроила… чрезмерно. Я воспринимаю это как свидетельство того, что ты начала полагаться на свой здравый смысл. Это хорошо. — Медсестра улыбнулась, довольная собой. — И ведь не случилось ничего плохого, правда?

— Умерла моя собака, — ответила Грейс.

Джефферсону Макгроу она показалась крутой девчонкой. Так что, может быть, ей лучше сохранить в качестве своей маленькой тайны и то, что она в действительности делала на демонстрации.

— Я провожу вас, если не возражаете, хорошо?

— Конечно, — кивнула Грейс и отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— О чем ты думаешь, Грейс? За весь вечер не произнесла ни слова. — Тетя Кэтлин смотрела на нее так, словно пыталась прочесть написанное мелким шрифтом руководство.

— Грейс не проявляет совершенно никакого интереса к мальчикам, — пожаловалась как-то миссис Шилд отцу Грейс. — Это ненормально. Девочки в ее возрасте должны влюбляться.

Габриэль пробормотал в ответ что-то неразборчивое, но потом не преминул поинтересоваться у дочери, когда же она приведет домой приятного молодого человека, чтобы он мог с ним познакомиться.

— Когда найду, тогда и приведу, — заверила она его.

— Видишь, она, как всегда, увиливает от обсуждения этого вопроса, — вновь запричитала миссис Шилд, хотя не хуже Грейс знала, что подобное положение вещей устраивает Габриэля как нельзя лучше. В последнее время отец утратил свой лоск и потерял вкус к жизни. Вернувшись в Англию, он обнаружил, что жизнь там с новой женой ничем не отличается от жизни в Америке с первой женой. Он по-прежнему делал то, чего от него ожидали другие, выполнял работу, которая ему наскучила, ужинал с людьми, разговаривать с которыми не хотелось, подстригал лужайку по субботам и мыл автомобиль по воскресеньям, хотя у него была аллергия на траву, а на вокзал он ездил на велосипеде. Отец как-то сказал Грейс:

— Как только ты поймешь, что делать со своей жизнью, немедленно начинай делать это и не позволяй, чтобы кто-нибудь или что-нибудь тебе помешало.

Грейс встревожилась, ей почудилось, будто она слышит тяжелые вздохи, сопровождавшие каждое слово.

— А что ты хотел сделать?

Габриэль посмотрел на нее, склонив голову набок.

— Послушай, только не смейся над своим стариком отцом, но я хотел выступать на сцене.

Как часто бывало в последнее время, улыбаясь, он выглядел особенно грустным, и Грейс не испытывала ни малейшего желания смеяться.

— И я почти добился своего. — Он покачал головой, словно не веря самому себе. — Меня пригласили в театральную труппу — работать на гастролях. Руководил ею один человек, который каждую ночь вместо подушки клал под голову томик с трагедиями Шекспира, но я отказался. У меня были другие обязанности.

— Для чего? — спросила Грейс. — Почему он предпочитал спать таким странным образом?

— Чтобы никогда не забывать о том, что великое искусство постигается через страдание. — И здесь они вдвоем рассмеялись. Один грустный взгляд встретился с другим. — Ох, Грейси, мы с тобой совершенно одинаковые, ты и я.

Габриэль, которому так и не удалось убежать от себя самого, начал ценить покой превыше всего остального. На его примере Грейс научилась тому, что надо держаться за свои мечты. В разговорах и беседах слова ее отца скользили по поверхности, подобно водомеркам на воде. Он говорил, что ему нравится приятное окружение. Приятное окружение означало, что все должны быть милыми и приветливыми, ни в коем случае нельзя нервничать, спорить, раздражаться и следует соглашаться друг с другом. Соглашаться друг с другом значило, что ни за что нельзя заводить речь о вещах, способных привести к несогласию. Не заводить речь о вещах, способных привести к несогласию, надо было понимать так, что ваше поведение ни в коем случае не должно быть вздорным, то есть всегда быть милым и приятным. А всегда быть милым и приятным очень утомительно. Грейс привыкла молчать. Но бедная миссис Шилд не могла с этим смириться. Когда по ее настоянию речь заходила о том, что у ее приемной дочери совсем нет кавалеров, и в ответ она получала лишь невразумительные отговорки, она так сердилась, что однажды заявила что-то вроде того, что Грейс, возможно, предпочитает девочек. Грейс же ничего не имела против. Она начинала думать, что стремление оставаться милой и приятной иногда может завести слишком далеко. Когда ее отец, расстроенный, выскочил из комнаты, она мягко объяснила миссис Шилд, что, поскольку никогда не целовалась с девочками, не говоря уже о том, чтобы спать с ними, она не может быть абсолютно уверена в своих предпочтениях, тем не менее все-таки думает, что ей нравятся мальчики. Миссис Шилд извинилась — она просто не понимает, что на нее нашло. Грейс ответила, что все это пустяки; стремление быть милыми и приятными отрицательно сказывалось на каждом из них.

К тому времени, когда умер ее отец, Грейс так и не сподобилась привести домой милого мальчика или девочку, если уж на то пошло. У нее были друзья и подруги, а вот влюбиться не получалось; она решила, что это не для нее. Кроме того, ей и так было чем заняться.

На следующее утро, едва только пробило восемь часов, в дверь спальни Грейс постучала тетя Кэтлин и сообщила, что внизу ее ожидает «этот парнишка Макгроу». Тетя Кэтлин неодобрительно относилась к гостям, приходящим утром до девяти часов или вечером после девяти. До и после этого времени она накручивала волосы на бигуди, ходила в домашнем халате и не желала, чтобы ей докучали; об этом знали все.

Оставшись наедине, они вдруг стали стеснительными и робкими. Он смотрел себе под ноги, нервничал, не знал, куда девать руки, и вообще вел себя как десятилетний мальчуган. Грейс внезапно стало жарко, она вспотела, хотя в доме было достаточно прохладно.

— Я подумал, что, может, вы захотите прогуляться или что-нибудь в этом роде. Я мог бы показать вам город.

На ступеньках лестницы появилась тетя Кэтлин.

— Грейс здесь уже две недели, — заявила она. — Я уверена, что она повидала все, что нужно.

— Совсем нет, — решительно возразила Грейс, даже не покраснев. — У меня напрочь отсутствует чувство направления, и вообще я плохо ориентируюсь. — Когда дело доходило до лжи, она могла дать сто очков вперед кому угодно.

Много позже тетя Кэтлин призналась ей, что в то утро она наблюдала, как они вдвоем шли по дорожке и вышли за ворота. После этого она отправилась в ванную, где брился дядя Лесли, и заявила ему:

— Мне кажется, весьма скоро эти двое решат, что любят друг друга. Они молоды, красивы, да и погода благоприятствует. — Она беспокоилась о том, что Джефферсон еще не пришел в себя после расставания с Черри Джоунс, которая бросила его и уехала весной в Европу. Но она держала свои волнения при себе, поскольку считала, что негативная мысль, высказанная вслух, может зажить самостоятельной жизнью, и все непременно сбудется.

Они лежали в густой траве и глядели в небо. На нем были только старые, обрезанные до колен джинсы — его вылинявшая футболка висела на нижней ветке клена, а под ней на земле валялись грязные кеды. Грейс, одетая в шорты цвета хаки и белую хлопчатобумажную рубашку, задумчиво жевала травинку. Он повернулся к ней, взял за руку, приподнялся на локте и склонился над ней, словно собираясь поцеловать. Но вместо этого сказал:

— Сделай это еще раз.

— Сделать что?

— Улыбнись.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется. — Он отвернулся, но она успела заметить, как краска залила его загорелые щеки. — Потому что твоей улыбкой можно осветить целую комнату. — С этими словами он снова повернулся к ней лицом.

Грейс широко улыбнулась. Господь свидетель, он был неотесанным и стеснительным, но в этом была своя прелесть.

— Ты необыкновенная.

Я сплю, подумала Грейс.

— Эта девушка, Черри, она путешествует по Европе. Сейчас она в Греции. Представляешь, в самой Греции!

— Я там никогда не бывала, — отозвалась Грейс. — Миссис Шилд всегда очень хотела побывать на Родосе, но мой отец отказывался из-за хунты. В качестве компенсации он ставил пластинки с записями Теодоракиса, но в результате миссис Шилд только сильнее хотелось поехать туда. «Я не изменю своим принципам лишь потому, что моя жена хочет позагорать на солнце», — говорил он.

— Он был прав. — Джефферсон выпрямился и сел. — Я не мог поверить в это, когда Черри сказала, что едет туда. Полнейшая несознательность.

Грейс тоже поднялась.

— Джефферсон. — Она взяла шершавые и загрубевшие ладони юноши в свои. — Я купила мех… один раз. Я так и не носила его, хотя собиралась… если бы мне не помешали. В общем, — она опустила глаза, — я тоже… несознательная, если говорить твоими словами.

Джефферсон смотрел на нее, нахмурив лоб.

— Это совсем другое, — изрек он наконец, вырвав пучок травы. — Все в порядке, Грейс. — Он улыбался, и она чувствовала его теплое дыхание, к которому примешивался аромат мятной жевательной резинки. — И ты совсем другая. — Она не спросила, почему он так считает, и удовлетворенно вздохнув, снова растянулась на траве.

Некоторое время спустя она сфотографировала его: он дремал в тени, лежа на спине, подогнув колено и закинув руки за голову. Ему было девятнадцать, и он был красив совершенной красотой. Ей исполнилось восемнадцать, и, глядя на него, она тихонько плакала, ибо на собственном опыте узнала, что, когда навсегда теряешь такую вот красоту, становится очень больно и от этой боли не избавиться, она постоянно преследует тебя. Она опустилась на колени и коснулась губами мягкой впадины на шее юноши, убрав с его лица непослушную прядь волос.

— Приходите, волки и гигантские птицы, — прошептала она, — налетайте, бури и сердитые ветра. Я здесь, и вы не сможете причинить ему вреда. — По его спящему лицу пробегали тени от ветвей и листьев над головой. Она поднялась на ноги, сделала последний снимок и стала перематывать пленку.

Грейс и Джефферсон, смеясь, прыгали в широкую, медленно и величаво несущую свои воды реку, отделявшую городок от лесной чащи на другом берегу. Они были обнажены, как в первый день после сотворения их Господом. Грейс перевернулась под водой, сделала сильный гребок и вынырнула рядом с ним, отфыркиваясь и встряхивая головой, отчего брызги сверкающим каскадом полетели в разные стороны. Она снова нырнула, изящная и стремительная, как дельфин, и проплыла под ним, мимоходом проведя рукой по гладкой внутренней стороне его бедра. На этот раз они вынырнули одновременно, широко раскрыв глаза и тяжело дыша от нехватки воздуха. Не говоря ни слова, оба устремились к берегу. Он приподнял ее, и она ногами обхватила его вокруг талии и откинулась назад, закрыв глаза от слепящего солнечного света.

— А ведь Джефферсон всегда был таким хорошим мальчиком, — жаловалась Делла Паркер своей подруге Джен Миллер, стоя в очереди в торговом зале супермаркета. Делла была шокирована, рассержена, и ей было все равно, кто может услышать ее слова, включая тетю Кэтлин, которая покраснела до корней волос. — Просто невероятно, я глазам своим не поверила! Они занимались этим чуть ли не на собственном заднем дворе, среди бела дня, когда совсем рядом шли на экскурсию дети. Говорю тебе, это все девчонка. Мы все прекрасно знаем, на что способны эти европейцы.

Тетя Кэтлин отреагировала на эти слова, громко обратившись к своей приятельнице Сюзи.

— Просто душа радуется, когда видишь, как счастлив мальчик.

А ведь, казалось, его хандре и меланхолии не будет конца после отъезда этой Черри Джоунс.

Однако Грейс она заявила следующее:

— Разумеется, я не ожидала, что вы, молодежь, будете ангелами, но неужели так уж необходимо… э-э… заниматься этим на людях?

Грейс слишком гордилась своим счастьем, чтобы испытывать смущение, хотя ей было жаль, что она расстроила тетю Кэтлин. Ей хотелось спросить у нее, все ли ощущают себя святыми, занимаясь любовью, но она не знала, как лучше подойти к столь деликатной теме. Она очень мило принесла свои извинения, подарив Кэтлин чудесную фотографию дома, обрамленную свежесрезанными розами.

— Я знаю, что розы долго не простоят, — сказала она. Но тетя Кэтлин уже простила ее. Зато отношения Грейс с матерью Джефферсона оставляли желать лучшего. Она тоже во всем винила Грейс, эту англичанку с ее злосчастной матерью, и высказала Кэтлин свое недовольство.

— Но я оставлю свое мнение при себе, Кэтлин. Как правильно заметил Джим, чем больше шума ты поднимаешь, тем больше они склонны делать по-своему. Нет, Джим говорит, пусть они и дальше встречаются, но ведут себя прилично, и, разумеется, вскоре все успокоится. Она ведь уезжает в конце лета, не так ли?

Тетя Кэтлин подумала, что Джин Макгроу, несмотря на кажущуюся доброжелательность, была страшной женщиной. Она попыталась предостеречь племянницу, но любовь сделала девушку если не слепой, то глухой. Однако, похоже, спустя неделю миссис Макгроу тоже простила Грейс. Джефферсон устроил пикник, на котором они были только вдвоем. Он заявился к Грейс несколько смущенный, держа в руках походную сумку-холодильник и красно-синий пластиковый коврик. Еще он прихватил с собой пару банок кока-колы и шоколадные батончики, потому что помнил, как Грейс пожаловалась, что скучает по английским сладостям. В сумке лежали сэндвичи и булочки, которые его мать испекла специально для такого случая. Именно эти булочки и внушили Грейс мысль о том, что она прощена. В конце концов, не станете же вы печь булочки для человека, которого не любите? «Кого волнует, что думают об этом старики!», заявил Джефферсон. Вообще-то миссис Макгроу во всем винила «эти злополучные 1960-е годы» и с религиозным фанатизмом желала, чтобы то десятилетие было стерто из памяти людской, как будто его не было вовсе. Сама она, со своим полосатым фартуком и светлыми локонами, уложенными в строгую прическу, навсегда осталась в 1950-х.

Джефферсон и Грейс устроились у пруда на опушке леса. В воздухе висело жаркое марево, и стоячая вода была покрыта мягкой зеленой пеной, которую взбаламутили мелкие насекомые, скользившие по ее поверхности. В такую жару даже насекомые старались держаться поближе к дому.

Поев, они прилегли в тени, касаясь друг друга кончиками пальцев. Воздух пах чистотой и свежестью. Время от времени они обменивались ленивыми замечаниями о том, что жара слишком невыносимая, и ветерок, словно стремясь угодить им, приносил с собой прохладу. В эти мгновения жизнь казалась прекрасной и удивительной.

Но в этом, по мнению Грейс, и таилась опасность. Все хорошее обязательно заканчивается. Счастье существует для того, чтобы жила боль. Она схватила свой фотоаппарат и села.

Когда Финн был маленький, у него была коробочка с «сокровищами». На самом деле это была старая картонка из-под обуви, в которой лежали разные пуговицы, несколько осколков цветного стекла, отполированного морскими волнами, кусочек золотистого янтаря, внутри которого навечно застыло крошечное насекомое, засушенный морской конек, несколько камешков железистого колчедана, похожего по цвету на золото, и еще какие-то безделушки. Как правило, Финн демонстрировал свои сокровища тем, кто ему по-настоящему нравился, а когда ему становилось грустно, он раскрывал коробку и перебирал «сокровища». Грейс попробовала было обзавестись чем-то подобным, и, хотя после всех стараний ее коробочка выглядела намного красивее, внутри лежали точно такие же безделушки, — она не могла отделаться от мысли, что все это сплошные глупости. Спустя много лет, разбирая свои альбомы с фотографиями, где, подобно жукам в коллекции, были пришпилены фрагменты счастливой и беззаботной жизни, она вспомнила о коробочке с «сокровищами» Финна и подумала, что наконец и у нее появилась такая же.

— Ну все, хватит. — На лице Джефферсона появилось выражение обиженного школьника, и он поднес руку к глазам, прикрывая их от яркого солнца. Она посмотрела на него, сидящего в высокой траве, с растрепанными волосами, обиженно надувшего губы.

— Никто не видит того, что вижу я. — Направив на него объектив, она нажала спуск. — Готово, ты мой. — Она улыбнулась, и теперь, когда снимок был сделан, ее тревога улетучилась.

Когда они убрали после себя и сложили остатки в корзину, он притянул ее к себе — улыбающийся, голубоглазый, взлохмаченный — и поцеловал. Она испугалась, что сейчас лишится чувств от любви. Джефферсон отпустил ее, глядя в небо.

— Становится прохладнее. Не хочешь пройтись? Есть одно местечко, которое я хочу тебе показать.

Грейс казалось, что жара стала настолько невыносимой, что сам дьявол может принимать солнечные ванны, но она ответила, что с радостью прогуляется и чем дольше будет прогулка, тем лучше, добавила она, не в состоянии остановиться. Они углубились в лес, по его словам, он тянулся до самой канадской границы. Жужжание насекомых сделалось громче, и Грейс восхитилась их «манерами». Казалось, они понимают, что их лучше слышать, нежели чувствовать, и они совершенно не беспокоили юношу и девушку, даже не позволяли себе усесться им на руку или шею. Над головами ветви деревьев тянулись друг к другу, сплетаясь в замысловатые узоры и пропуская ровно столько солнечного света, чтобы он окутывал ее и Джефферсона мягкой и прозрачной зеленой вуалью. Издалека до них донеслось журчание воды по камням, там, очевидно, протекал небольшой ручеек. Грейс отпустила его руку и побежала на звук. Она споткнулась о торчавший из земли корень, а когда выпрямилась, впереди из травы вспорхнула стайка крошечных желтых бабочек, этакое цветное пятнышко на слабом ветру. Они покружились на месте, а потом упорхнули в глубину леса.

— Я часто приходил сюда, когда был маленьким, и воображал, что я — единственный на всей земле мальчик, которому удалось пробраться сюда, — сказал Джефферсон. — Мне казалось, что это место существует только для меня, а когда я ухожу отсюда, оно сразу же исчезает. — Он смущенно улыбнулся ей, словно испытывал неловкость при воспоминании о своих ранних, столь глупых представлениях.

— Совсем как Бригадун, — заметила она.

— Брига… что?

— Шотландская деревушка, которая появлялась и исчезала для одной только Джин Келли.

— Правда?

Она взяла его за руки, словно намереваясь пуститься в пляс.

— Нет, нет, неправда.

Лес выглядит таким величественным и волшебным, особенно здесь, вокруг них, поэтому он принял решение посвятить жизнь заботе о животных. Отец его и дядя были адвокатами, дедушка тоже подвизался на юридическом поприще, так что ему предстояло порвать с семейной традицией.

— В этом самом красивом месте, которое только мне доводилось видеть, тем не менее страдают животные, и помочь им некому. Когда весной зацветают колокольчики, это противоречие становится совсем уж неприличным. Как-то я нашел енота, у него были перебиты задние лапы. Он дополз до ручья, чтобы умереть на берегу, и одна его лапка бессильно свисала с берега и касалась воды. Я видел лису, попавшую в капкан. Она прогрызла себе лапу до кости, пытаясь освободиться. Вот тогда я перестал воображать, будто лес принадлежит одному мне. — Он медленно покачал головой, и Грейс показалось, что он украдкой смахнул слезу. Она решила, что у него глаза ребенка, широко раскрытые, внимательные. — Говорю тебе, она была такая крошечная, что из нее не вышел бы даже приличный воротник.

— Не надо. — Грейс отступила на шаг, подняв вверх руки.

— Я собираюсь зарабатывать себе на жизнь, ухаживая за домашними животными состоятельных людей, а в остальное время буду бесплатно лечить больных и раненых диких животных, которых может принести ко мне любой.

Она взяла его лицо в свои руки и заглянула ему в глаза.

— Я думаю, это отличный план.

Он поцеловал ее, медленно и властно.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал он. — Я знал, что ты — именно та девушка, которая поймет меня.

Внутренне он был красив так же, как и внешне, и она любила его — что же здесь было непонятного? Грейс двинулась дальше, размахивая руками и дрыгая ногами; она была настолько переполнена любовью, что ей необходимо было выплеснуть хотя бы часть ее, пока она не переломилась под ее тяжестью.

— Эти шесть недель были самыми долгими в моей жизни, — сказала Грейс Джефферсону.

— Разве не так говорят, когда тебе до смерти надоело что-то? — Они лежали рядышком на грязном, изгрызенном мышами матрасе на чердаке дома Синглетонов.

Грейс повернула к нему голову.

— Не кокетничай со мной, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Джефферсон навалился на нее сверху, так что она не могла пошевелиться.

— Нет, не понимаю. У тебя глаза колдуньи и мягкие губы, а в твоих речах разобраться попросту невозможно.

— Очень даже возможно. — Она оттолкнула его и села. — Здравый смысл — это наша семейная черта. В школе учителя всегда хвалили мои сочинения как раз за этот самый здравый смысл. Сочинения Грейс всегда очень понятные, говорили они. В Кембридже я буду изучать английскую литературу. Для этого нужно обладать здравым смыслом и быть понятным. Во всяком случае, так говорят.

— С фотоаппаратом у тебя получается лучше. Ну, так что ты пыталась мне так понятно объяснить?

— Что дни, исполненные значимости, перевешивают на весах времени. — Она наклонилась и поцеловала его в шершавую загорелую щеку. — Да, и еще я люблю тебя. — Он покраснел и отвел глаза. — Разве ты не хочешь, чтобы я любила тебя?

Он поднялся на ноги и натянул футболку.

— Конечно, хочу. Просто все это слишком серьезно, вот и все. Я не привык, чтобы девчонки вели себя столь откровенно. Но это круто. Мне нравится.

— Очень любезно с твоей стороны. Но можешь не беспокоиться: в данный момент ты мне ничуточки не нравишься.

— И что это должно означать?

— Разве непонятно?

— Нет. Особенно если учесть, что всего пять секунд назад ты сказала, что любишь меня.

— Ну, так я передумала, после того как узнала, что ты меня не любишь. Я плохо переношу отказы.

— Я не отказываюсь от тебя. Просто это слишком серьезно, вот и все.

— Может быть, я ошиблась, принимая хороший секс за любовь. — Грейс застегнула «молнию» на своих джинсах.

— Ты хочешь сказать, что нас с тобой связывает только секс?

Грейс сидела на полу, поджав ноги, в нескольких дюймах от него. Она подалась вперед и взглянула ему прямо в глаза.

— Нет, дело не только в сексе. — Она повалилась лицом вниз на матрас, и он услышал ее приглушенный голос: — Черт, не понимаю, что со мной. Черт, черт, черт. Почему я всегда говорю такие вещи?

Она почувствовала на своем плече его руку. Он улыбался, и в глазах его светилась такая нежность, словно она была детенышем, который только появился на свет и уже умудрился повредить себе лапку.

— Ты забавная и странная, Грейс. Но и очень милая.

Несмотря на жару, Джефферсон играл с отцом в теннис. Увидев приближающуюся Грейс, он остановился, прервав свою подачу, широко улыбнулся и помахал ей рукой.

— Вон идет моя девушка.

— Мы играем или нет? — окликнул его отец с противоположной стороны корта.

— Сейчас я его быстренько обыграю, — заверил ее Джефферсон. — А потом мы пойдем купаться.

Грейс не возражала против того, чтобы немного подождать. Совсем не возражала. Ей доставляло удовольствие наблюдать, как он занимается любимым делом. Она могла бы часами просто сидеть здесь и радоваться их любви, наслаждаться его близостью, особенно если бы еще не беспокоиться о том, как сохранить и удержать это чудо. Любить оказалась так трудно. Поэтому она обрадовалась возможности отдохнуть, сидя в сторонке, и наблюдать за ним, сознавая, что, подобно мячу, который отлетел за сетку, он неизбежно вернется к ней. Его блестящие волосы мокрыми прядями падали на вспотевший лоб, красиво перевязанный белой лентой, совсем как у Бьорна Борга. И, как у Бьорна Борга, его плечи были одновременно широкими и сухощавыми, а ноги — крепкими и стройными. Его отец раскраснелся и тяжело дышал.

Мне известно о нем то, чего не знают его родители, подумала она. Вот что такое взрослая любовь.

Джефферсон угадал верно — игра закончилась очень быстро.

— Сколько фотоснимков ты сейчас сделала? — поинтересовался он, подойдя к ней и вытирая полотенцем пот с лица.

Она притянула его к себе.

— Любовь — такая странная штука, она заставляет любить то, от чего при других обстоятельствах тебя бы с души воротило. Например, пот, слюна и прочие выделения тела.

— Нет тут ничего странного. Это естественно. Просто когда мы любим, то становимся очень похожими на животных, а им такие вещи как раз очень нравятся.

* * *

По дороге к речке Грейс приметила крохотную птичку посреди дороги.

— Посмотри, какая она славная, — сгоряча воскликнула она. И только потом заметила волочащееся по земле крыло, когда пичуга попыталась спрятаться от них. Они подошли к ней совсем близко, и птичка, сделав пару неуверенных шажков, сдалась и обреченно сидела в пыли, глядя на них немигающими круглыми глазами. Перья у нее топорщились в разные стороны, как будто она только что приняла ванну, но поблизости не было ни капли воды — об этом позаботилась засуха. Джефферсон опустился на колени рядом с птичкой.

— Тебе больно, правда, маленькая? — едва слышно прошептал он. Подняв голову, он посмотрел на Грейс. — У нее сломано крыло.

Грейс растерянно уставилась на него.

— Это ужасно. Что будем делать? Отнесем ее ветеринару?

— Ветеринар ничего не сможет сделать для такой крохи.

Грейс отступила на шаг.

— Но она не способна двигаться. Мы же не можем взять и оставить ее здесь, пока ее не сцапает кошка или не переедет автомобиль.

— Да, не можем. — Джефферсон взял птицу в руки. Он низко склонился над ней, что-то шепча. Грейс автоматически потянулась за фотоаппаратом. Зрелище было неординарным — высокий юноша баюкает на руках раненую птицу. В объектив она увидела, как Джефферсон схватил птичку за шею обеими руками и резко дернул. Она опустила фотоаппарат: у нее дрожали руки и бешено колотилось сердце.

— Ты убил ее! — воскликнула она.

Джефферсон посмотрел на нее покрасневшими глазами, левой рукой прижимая к груди мертвую птицу. Он глубоко вздохнул и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— А что ты собиралась с ней делать? Сфотографировать ее? — Он подошел к обочине и выкопал неглубокую могилку в сухой земле. Когда птичка была засыпана землей и ветками, он поднялся и взял Грейс за руку, прищурившись от яркого солнечного света. — Идем купаться.

Один шаг до помешательства — именно таким казался Грейс окружающий мир. А тут еще и погода внесла свою лепту. В течение долгих недель стояла такая сушь, что страшно было зажечь спичку, чтобы не поджечь воздух. В новостях постоянно предупреждали: следует осторожно обращаться с горючими материалами, нельзя выбрасывать сигаретные окурки из окна автомобиля, категорически запрещается разводить в лесу костер и жарить на нем шашлыки. А потом за одну ночь все изменилось, жару сменила стопроцентная влажность, и ни одного дня или ночи не проходило без проливного дождя. Тетя Кэтлин заметила, что такая влажность сводит людей с ума. Двое стариков из дома для престарелых едва не убили друг друга, насмерть сцепившись из-за своей подружки. Дети ссорились и дрались на игровых площадках. Потом женщина, с которой Кэтлин играла в бридж каждую первую среду месяца, сбежала с тренером местной бейсбольной команды, оставив своего бедного супруга ни с чем, если не считать короткой прощальной записки и холодильника, забитого порционными обедами на одного человека.

Может быть, влажность повлияла и на Джефферсона? В последнее время он придумывал всевозможные причины, чтобы не встречаться с ней, всякий раз откладывая объяснение до последней минуты. Когда Грейс была уже готова и ждала его в коридоре, почистив зубы и вымыв волосы, раздавался звонок и он сообщал о том, что свидание отменяется.

А когда они все-таки встречались, он кривился и морщился, словно она царапала железом по стеклу. Когда Грейс прижималась к нему, он казался смущенным и недовольным, но никак не влюбленным, хотя, если в такие моменты она смотрела на него, на губах у него играла добрая и понимающая улыбка. На ее вопрос, что случилось, он отвечал:

— Ничего.

— Я бы могла умереть за тебя, понимаешь? — сказала она ему как-то вечером, когда они прощались у ворот дома Синглетонов.

Он взял ее за руки, его щеки и уши порозовели.

— Не нужно так говорить.

— Почему?

Он прижал ее к себе.

— Ты отдаешь слишком много, — пробормотал он, уткнувшись лицом ей в волосы. — Это пугает.

Она высвободилась из его объятий.

— Я тебя пугаю?

Он улыбнулся и провел по ее щеке тыльной стороной своей шершавой и грубой мальчишеской руки.

— Немножко.

Они снова лежали, обнявшись, на чердаке, глядя в побеленный потолок. Грейс размышляла о том, что бы это значило, когда мужчина, который только что занимался с тобой любовью, в следующую секунду смотрит на тебя, как на пустое место.

— Не могу поверить, что через две недели мне надо уезжать, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и беззаботно.

— Угу.

Она выпрямилась и села. Он крепко зажмурился, как человек, делающий вид, что спит.

— И это все, что ты можешь сказать? Я хочу знать, что будет с нами? — Она понимала, что не должна настаивать и требовать от него ответа, не должна возмущаться и негодовать, демонстрируя этим свою уязвимость. Она знала, что от этого будет только хуже. Но разве подобное знание останавливало кого-нибудь?

Он открыл глаза.

— Послушай, Грейс, не стоит так переживать. — Он застегнул джинсы, сел и принялся натягивать футболку. — Я хочу сказать, мы оба знали с самого начала, что не сможем всегда быть рядом.

— Я не знала этого, — выкрикнула Грейс. Сердце ее с такой силой колотилось о ребра, что она боялась, как бы оно не выскочило из груди и не соскользнуло по солнечному лучу на пыльный пол. Она несколько раз сделала глубокий вздох-выдох, пытаясь успокоиться. — То есть я хочу сказать, что старалась не думать об этом. — Он уставился на нее своими ярко-синими глазами, вопросительно подняв брови. — Я буду скучать по тебе, вот и все, — произнесла она напряженным голосом.

— Конечно, мне тоже будет не хватать тебя, — промямлил он.

— Что случилось?

— Что ты имеешь в виду? Ничего не случилось. Это ведь ты ведешь себя очень странно, — раздраженно произнес он. Она взглянула в его красивое лицо, искаженное сейчас гневом. Он покраснел. Ей показалось, что между ними возникла стена из толстого стекла: она видела его, он был здесь, рядом, но дотронуться до него или разбить стекло она не могла. Поэтому Грейс отвернулась и сказала, скорее себе, чем ему:

— Я тебе не верю.

— Говорю тебе, ничего не случилось, если не считать того, что ты пристаешь ко мне с дурацкими вопросами.

Самым умным, подумала Грейс, было бы замолчать, улыбнуться, отряхнуть пыль с колен и оставить все как есть. Но она продолжала:

— Это неправда. Я чувствую, что-то произошло. Скажи мне, что случилось… — И, добавив «пожалуйста», она с отчаянием голубя-самоубийцы кинулась грудью на стеклянную стену.

Он бросил на нее взгляд, в котором сквозила открытая неприязнь.

— Ну, хорошо, ты сама напросилась. Правда заключается в том, что я сыт по горло твоей чрезмерной романтической привязанностью ко мне.

Грейс вздрогнула, как будто ее ударили, но потом нашла в себе силы легко положить руку ему на плечо, так что он даже не почувствовал.

— Это нечестно. Ты знаешь, что это нечестно. Посмотри на меня, Джефферсон.

Он раздраженно передернул плечами.

— Слушай, прекрати, а? Все дело действительно в этом. Ты казалась такой крутой и беззаботной. Но ты изменилась. Уймись, Грейс, мне не по душе все эти страсти, я не могу с ними справиться.

Она запаниковала и разозлилась.

— Тебе не по душе! Ты не можешь с ними справиться! Да ты ни с чем не можешь справиться! Ты слабак. И не смей отворачиваться, не смей, не смей… — Не в силах найти нужные слова, она схватила его кед и изо всех сил швырнула ему в спину. Он резко обернулся, и их яростные взгляды скрестились.

Опустив глаза, он покачал головой.

— Ты ведешь себя, как ребенок, Грейс. Тебе пора повзрослеть.

— Джефферсон…

— Да?

Она едва слышно вздохнула.

— Увидимся завтра?

— Конечно.

Внешне все осталось как прежде, они вроде бы помирились, но Грейс отдавала себе отчет в том, что при малейшем недоразумении их дружба лопнет по швам и пойдет прахом. Поэтому она вела себя очень сдержанно. Грейс перестала громко смеяться и разговаривать, выражать свой восторг или недовольство. Она не торопила события и старалась быть исключительно осторожной. Но по утрам простыни на ее белой девичьей кровати были мокрыми от пота, а челюсти стиснуты так крепко, что причиняли боль.

В следующую субботу, предпоследнюю перед ее отъездом, он, как обычно, работал в хозяйственном магазине, расположенном на окраине городка. Обычно она проводила час или два в его обществе, просто чтобы составить ему компанию. На этот раз она выдержала длительный спор с самой собой, стоит ли вообще идти туда. Но не в ее правилах было добиваться своего любой ценой, даже нечестной игрой, так что в конце концов она отправилась в магазин. Прогулка вышла утомительной, ей пришлось идти по жаре добрых три мили. С собой в рюкзаке она прихватила бутылку ледяного лимонада. Джефферсон только что закончил укладывать асбестовые панели в задней части магазина. Они пользовались большим спросом — ими крыли амбары и прочие постройки. Он отряхивался, приводя себя в порядок, и в солнечных лучах вокруг него танцевали пылинки.

— А, это ты, — обронил он, увидев ее стоящей в дверях. — Необязательно было тащиться сюда в такую жару.

Она передала ему лимонад.

— Тетя Кэтлин сама приготовила его. Она полагает, это именно то, что делают все матери: готовят лимонад в жару.

— Помимо всего прочего. — Он отпил немного и вернул ей бутылку, а потом отвернулся и начал разбирать шурупы в коробке, раскладывая их по размеру в бесчисленные ящички, стоящие на прилавке. Грейс опустилась на табуретку по другую сторону и открыла книгу, делая вид, что читает, и стараясь не смотреть на него. Он уронил шуруп и на несколько секунд пропал из виду, присев на корточки. Когда он вновь вынырнул из-за прилавка, она почувствовала себя так, словно после долгой-долгой ночи взошло солнце, и не смогла сдержать улыбку.

— В чем дело?

— Ни в чем. Просто я очень рада видеть тебя.

Он покачал головой.

— Все-таки ты странная.

Грейс знала, что ей лучше уйти. Знала, что самое лучшее, что она могла сделать, — побыть с ним еще несколько минут, а потом закрыть книгу, встать с табуретки и небрежным, но дружеским тоном произнести на прощание:

— Я ухожу. Позвони, когда освободишься.

Вместо этого она повела себя, как назойливая муха, продолжая докучать ему. Она болтала без умолку, время от времени дергая его за рукав футболки. Она интересовалась, не может ли чем-нибудь помочь, когда было совершенно очевидно, что ему хочется, чтобы она ушла или по крайней мере сидела тихо и не мешала ему. Она рассказывала анекдоты, над которыми, как ей прекрасно было известно, он не будет смеяться. Чем сильнее ему хотелось, чтобы она оставила его в покое, тем сильнее ее тянуло к нему.

Время приближалось к полудню, когда в магазин вошла изящная девушка. Она была примерно одного возраста с Грейс и выглядела очень элегантно. Ее белая блузка была столь ослепительно чистой, что Грейс сразу же догадалась о том, что мать девушки стирала блузку в порошке со специальными голубыми кристаллами, а джинсы были тщательно выглажены утюгом. У девушки были тонкие черты лица, светлые, собранные в высокий конский хвост, волосы с короткой завитой челкой. Маленькие, обрамленные пушистыми ресницами глаза были обильно накрашены тушью, а губки бантиком — помадой ярко-розового цвета жевательной резинки. Нос по форме напоминал кнопку.

— Привет, — выговорила девушка, глядя мимо Грейс на Джефферсона. Это «привет» было произнесено медленно и протяжно и прозвучало очень мягко и ласково. На этот раз он уронил целую пригоршню шурупов. Они с грохотом раскатились по полу.

— Черри.

Черри Джоунс, как оказалось, вернулась из Европы на три месяца раньше срока. Она приехала уже две недели назад, которые провела на ферме родителей в нескольких милях от города, отдыхая и приходя в себя. После того как их представили друг другу, она наградила Грейс такой улыбкой, с какой вонзают в спину нож.

— Я все время умоляла Джеффи познакомить меня с вами. — Она широко распахнула глаза. — Он ведь рассказывал вам обо мне?

Джеффи? Джеффи! Грейс не сделала даже попытки ответить на ее улыбку.

— О том, что вы вернулись, — нет, не рассказывал.

— Ох, а я почему-то был уверен, что рассказывал, — заявил Джефферсон с самым невинным видом. — Должно быть, просто упустил из виду.

— Как всегда бывает в таких случаях, — устало проронила Грейс.

Он бросил на нее подозрительный взгляд.

— Ну да.

— Получается, вам не понравилась Европа? — обратилась Грейс к Черри.

Черри встряхнула светлым конским хвостом.

— Нет, на самом деле все было замечательно. Просто я скучала по дому. Оказывается, я домоседка. Мама говорит, что никогда не избавится от меня. — По тому, как она облокотилась на прилавок и рассмеялась над собственными словами, Грейс заключила, что Черри и в голову не приходило, что кто-то может захотеть избавиться от нее хотя бы на несколько минут. Такие люди обычно счастливы. Они считают, что им по праву принадлежит лучшее место под солнцем. А Грейс всегда ощущала себя в роли незваной гостьи.

Как-то так получилось, что было решено отправиться вечером в кино, хотя Грейс не помнила, чтобы кто-либо спрашивал ее согласия.

Она пришла к дому Джефферсона заранее, часов около шести. Из распахнутой настежь задней двери тянуло изумительными запахами домашней выпечки и ванили. Она постучала в противомоскитную сетку и вошла. Возившаяся у плиты миссис Макгроу обернулась на стук. Рядом с ней стояла Черри, ее крошечные ручки выглядели непривычно массивными в полосатых рукавичках для духовки.

— Грейс, — произнесла миссис Макгроу таким тоном, каким люди обычно говорят: «Опять этот проклятый дождь!»

Черри помахала ей рукавичкой.

— Джефф еще не вернулся. У него какие-то дела. — Она повернулась к миссис Макгроу, жадно втягивая ноздрями волшебные ароматы. — Ох, миссис Макгроу, у меня прямо слюнки текут.

— Милая, тебе придется потерпеть еще немножко. — Миссис Макгроу снисходительно улыбнулась девушке. Грейс решила, что следует напомнить миссис Макгроу о том, что и она ей тоже нравилась, поэтому поблагодарила ее за лепешки, которые та вчера испекла для них к чаю. Миссис Макгроу называла их «британскими лепешками».

— Ты говоришь мне «спасибо» уже в третий раз, — заметила миссис Макгроу.

Грейс переминалась с ноги на ногу у двери, не зная, то ли самой присесть за кухонный стол, то ли подождать приглашения. В конце концов, так и не дождавшись, пока ей предложат присесть, она все-таки уселась за столом. Грейс уже усвоила очень ценный урок: если хочешь понравиться матери своего парня, лучше печь булочки с ней, чем купаться голой в реке с ее сыном.

В кино Джефферсон сел между Черри и Грейс. У каждого из них была баночка с кока-колой, а Джефферсон по очереди угощал их попкорном. Они смотрели фильм под названием «Не смотри сейчас». Грейс казалось, Черри не обращает особого внимания на экран, но как же она заверещала, когда карлик явил свое обличье! Ее пришлось долго успокаивать, и Джефферсон неожиданно проявил при этом завидное терпение. В общем, Грейс была рада, когда фильм закончился и они отправились по домам. У дверей Черри они остановились, вслушиваясь в звуки тихой ночи.

— Обычно цикады не забираются так далеко на север, — заметила Грейс.

— О, еще как забираются, — хором откликнулись ее спутники.

— Отвезти тебя домой или хочешь заняться еще чем-нибудь? — спросил Джефферсон у Грейс, когда они отъехали от дома Черри, предварительно убедившись, что та благополучно скрылась внутри.

— Сексом, — ответила Грейс.

— Как всегда, в самую точку. — Он уже говорил ей это раньше, но тогда в его голосе слышались нотки восхищения. А сейчас он разговаривал, как настоящий сын своей мамочки. Слава Богу, он не сказал «нет».

Они занимались любовью в высокой траве за теннисными кортами. У него были хорошие манеры, поэтому он настоял, чтобы Грейс оставалась сверху, а не промокла, лежа на сырой земле. Но оттого что любви между ними больше не было, она чувствовала себя голой, хотя дело было вовсе не в отсутствии одежды.

Они втроем купались в речке — Черри, Джефферсон и Грейс. На сей раз все были в купальных костюмах. Черри надета крошечное голубое бикини в белую крапинку, и Грейс вынуждена была признать, что выглядит Черри потрясающе, — ее загорелая кожа блестела на солнце. Сама Грейс довольствовалась старым купальником тети Кэтлин Он был тускло-коричневого цвета, плавки сзади отвисли, оттого что резинка ослабла и ткань потеряла эластичность. Свое собственное бикини она порвала, а денег на покупку нового не осталось — она все потратила на пленку и два альбома для фотографий. И сейчас она вдруг вспомнила о них. Пусть Джефферсон больше не хочет ее, но ничто на свете не заставит ее забыть тот любящий взгляд, которым он смотрел на нее с этих фотографий. Она погрузилась глубоко под воду, потом вынырнула, хватая ртом воздух, и в голове ее билась одна-единственная мысль: он больше не хочет меня. Внезапно все встало на свои места. Никаких «если» или «но». Вода, собравшаяся в отвисших плавках, тянула ее на дно. Но она была сильной девочкой, и, чтобы завладеть ею, смерти понадобилось бы нечто большее, чем старый купальный костюм. И вообще, какой смысл умирать? Никому до нее не было никакого дела. Финн изредка виделся с ней через два года на третий. Миссис Шилд, может быть, и взгрустнет немного, но ведь Грейс не была ее родной дочкой. Тетя Кэтлин и дядя Лесли быстро забудут о ней: она неплохо выступила вначале, но в конце концов принесла им сплошные разочарования. Что до Джефферсона, то он наверняка вздохнет с облегчением. Она попала в холодное течение и вздрогнула. Правда заключалась в том, что она никому особенно не нужна. И в этот момент Грейс заплакала. Вообще-то она не склонна была давать волю слезам по поводу или без него, но сейчас наступил особый случай. Слишком тяжело сознавать, что юноша, которого она любила так сильно, сумевший сделать так, что эти одиннадцать недель стали значить для нее больше, чем все предыдущие восемнадцать лет, — этот юноша, узнав о ее смерти, испытает лишь легкий укол сожаления.

Впрочем, плакать в воде было удобно тем, что этого никто не замечал. Если у вас покраснели глаза, все решат, что в этом виновата вода. Некоторое время Грейс плыла стоя и постепенно сумела успокоиться. Может быть, еще не все потеряно. Может быть, он просто растерялся, уж слишком неожиданным оказалось появление бывшей возлюбленной. Она перевернулась на живот и поплыла к берегу. Она видела, как Джефферсон подхватил Черри на руки и подбежал с ней к кромке воды, делая вид, что собирается бросить ее в реку. Та вырывалась, визжала и брыкалась, размахивая своими маленькими ножками, а Грейс подумала, что такие вот игры, когда в них не участвуешь сама, выглядят крайне нелепо.

Теперь они втроем оказались в воде. Грейс подплыла к Джефферсону и улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой. Ей так хотелось, чтобы он поцеловал ее. Он улыбнулся в ответ, не глядя ей в глаза, и исчез под водой. Она подумала, что пора кончать с этими глупостями. Лучше уйти до того, как увидят боль в твоих глазах, — так она всегда считала, поэтому решила облегчить расставание и стала вести себя так, чтобы вызвать у него раздражение. Грейс знала, что для этого нужно: она шумно плескалась в воде, так чтобы никто не мог приблизиться к ней. Она фыркала, как тюлень, громко смеясь над тем, как смешно она выглядит. Потом взобралась на спину Джефферсону, сунула его голову в воду и, пока он оставался в таком положении, вскарабкалась ему на плечи и уселась там, как ковбой на родео, а он барахтался и колотил руками по воде, стараясь вырваться. Когда ей надоело дурачиться, она объявила, что замерзла, откинулась на спину и поплыла к берегу. Выйдя из воды, она отряхнулась, как собака, отчего брызги полетели во все стороны, намочив одежду. Джефферсон смотрел на нее такими глазами, словно увидел впервые. А она легла на спину, подставив лицо горячим солнечным лучам, и наконец-то позволила себе расслабиться.

В кои-то веки Грейс стала вести себя так, как того хотелось миссис Шилд и монахиням: говорила негромким голосом, смеялась в меру и не слишком громко, следила за тем, чтобы каким-нибудь случайным неловким жестом не опрокинуть чего-то на пол или не налететь на мебель.

Вслух не было сказано ни слова — в этом не было необходимости. Она вскоре уезжала, а пока что он старался избегать с ней встреч, с нетерпением ожидая, когда же закончится эта последняя неделя, а когда все-таки приходил к ней в гости, то садился на самый краешек гамака на крыльце, поглядывая одним глазом на часы и вскакивая с облегчением, которого даже не пытался скрыть, когда тетя Кэтлин звала Грейс ужинать и у него появлялся удобный повод улизнуть. Несколько раз он звонил, но только для того, чтобы сказать, что занят и они не смогут встретиться. Грейс не напирала, боясь услышать в ответ: «Все кончено. Я не люблю тебя».

Накануне ее отъезда он заскочил к ней, чтобы сказать, что не может проводить ее: его не отпустили из магазина. Он надеется, что она понимает? Грейс кивнула. Она все понимала, и когда он пообещал писать, и когда позволила ему по-братски обнять себя, и когда смотрела ему вслед, как он шел по дорожке, миновал ворота и скрылся из виду на улице. Потом она вошла в дом, держась строго и достойно.

— Все в порядке, милая? — спросила тетя Кэтлин, когда Грейс проходила мимо.

— Все отлично, — ответила Грейс, поднимаясь наверх в свою комнату. Оказавшись у себя, она подошла к окну и изо всей силы ударила кулаком в стекло, разбив его.

Остаток дня прошел быстро, если учесть, что пришлось ехать в больницу, чтобы зашить рану.

Грейс удалось убедить тетю Кэтлин и дядю Лесли не маяться вместе с ней в ожидании автобуса, который должен был доставить ее сначала в Бостон, а потом и в аэропорт. Она заявила, что не желает затягивать прощание. Впрочем, ей понадобилось много времени и сил, чтобы добиться своего. Тетя Кэтлин возражала, говоря, что будет непорядочно с их стороны уйти и оставить ее одну, а дядя Лесли спрашивал, как она будет управляться с двумя тяжелыми сумками, при том что рука у нее была забинтована. Грейс ответила, что как-нибудь справится, тем более что ей все равно предстоит нести их, когда прилетит домой. Она заявила, что, если они не хотят, чтобы она устроила сцену прямо на автовокзале в Кендалле, им лучше уйти. Так они и сделали. Сцен и без того было более чем достаточно. Грейс пришлось выдержать трогательное и полное слез объятие тети Кэтлин, неловкую и сдержанную ласку дяди Лесли, — и они отбыли восвояси. Не успели они завернуть за угол, как она уже начала жалеть, что отправила их. У Грейс были свои причины побыть одной те несколько минут, что оставались до прибытия автобуса. Вопреки здравому смыслу, она надеялась, что появится Джефферсон и скажет: произошла страшная ошибка, он любит только ее и хочет, чтобы она осталась и они всегда были вместе. А когда это произойдет (или, быть может, не произойдет), ей не хотелось, чтобы тетя Кэтлин и дядя Лесли видели, как она плачет. Она уже говорила раньше и готова повторить снова: она не из тех, кто часто дает волю слезам. Просто иногда она забывалась и начинала плакать, и чем меньше людей становились свидетелями, тем лучше.

У Грейс была одна интересная теория. Существуют определенные вещи, которые тебе известны, но верить в них не разрешается, в противном случае можно не проснуться утром. Господь понял, что создал людей слишком умными, поэтому в бесконечной мудрости своей наделил нас толикой глупого упрямства. Без этого люди опускали бы руки, не успев приступить к делу, и тогда Ему не с кем было бы играть. Глупое упрямство заставляет нас верить, вопреки всему, что все мы что-то да значим и что от нас что-то да зависит. Одним из самых ярких примеров проявления такого глупого упрямства можно считать смерть: на скольких бы похоронах вы ни присутствовали, в глубине души вы по-прежнему не верите в то, что когда-нибудь это случится и с ВАМИ! Да-да, с вами, несмотря на индивидуальное медицинское страхование и прекрасное питание в течение всей жизни.

И вот сейчас, пока Грейс стояла в ожидании на автобусной станции, ее глупое упрямство трудилось вовсю, заставляя повторять снова и снова одну и ту же фразу: «Он не может не прийти, просто не может». То, какими глазами он смотрел на нее, когда они занимались любовью, каким голосом, негромким и любящим, разговаривал с ней, как улыбался, когда она входила в комнату, словно на ступеньках его дома появилось маленькое чудо, — не могло же все это просто взять и раствориться в воздухе? Нет, он наверняка сейчас ехал к автовокзалу в серебристом «додже» своего отца. И вот как это будет: она услышит звук мотора приближающегося автобуса. Сердце у нее оборвется: время вышло, и она в отчаянии решит, что больше никогда не увидит его. Автобус подъедет к остановке, двери с шипением откроются. Из него начнут выходить радостные пассажиры, которых будут встречать родственники и друзья. Грейс с замиранием сердца обернется, чтобы в последний раз попробовать отыскать его взглядом… и тут увидит серебристый росчерк автомобиля, оживет, любовь вспыхнет в каждой частичке ее разбитого сердца, пока снова не забьется, целое и здоровое, а она сможет улыбаться. Он выпрыгнет из машины, на лице его будет написана тревога, замрет на мгновение, судорожно оглядываясь по сторонам. А потом, когда заметит ее, лицо его разгладится, он бросится к ней и успеет как раз вовремя.

Все произошло почти так, как она себе представляла. Она услышала гул мотора приближающегося автобуса и, оцепенев от страха, подумала: это все, конец, она больше никогда его не увидит. Автобус подъехал и остановился, двери с шипением открылись, выпустив нескольких пассажиров, которых с улыбками встретили немногочисленные родственники и друзья. Она обернулась, и вот с этого момента все пошло совсем по-другому. Серебристого «доджа», который мчался бы к терминалу, на дороге не было, как не видно было и высокого встревоженного юноши, спешащего к ней. Поэтому она просто села в автобус.

Грейс вернулась домой в Гейблз. Там все осталось таким же, как и до ее отъезда. Изменилась только она сама. Миссис Шилд встретила ее в аэропорту Хитроу, куда ей пришлось добираться на такси. Обнимая Грейс, она прослезилась и вытерла глаза кружевным платочком, который выглядел несколько неуместно в ее крупных, с потрескавшейся кожей, покрасневших руках огородницы. «Как странно, — подумала Грейс, — печаль и счастье — слова-антонимы, выражавшие противоположные состояния человека, но мы плачем и в том, и в другом случае».

— Полагаю, ты не откажешься выпить чашечку чая, — предложила миссис Шилд. При этих словах Грейс заплакала навзрыд.

За две недели до начала занятий в университете Грейс обнаружила, что беременна. Она никому не сказала об этом. Да и с кем она могла поговорить? С Джефферсоном, чтобы потребовать у него денег? Или, если вспомнить консервативные взгляды семейства Макгроу, принудить его к скоропалительной женитьбе? С миссис Шилд? Да, конечно, Грейс могла бы рассказать обо всем мачехе и в награду наверняка получила бы неуклюжую и бестактную, но надежную поддержку, но взамен пришлось бы пожертвовать пятьюдесятью пятью процентами своей души и сердца, а к этому Грейс не была готова. Рука помощи, протянутая миссис Шилд, в обмен на положение куклы-марионетки, которую надевают на пальцы, чтобы оживить ее.

Поэтому Грейс хранила молчание, до отказа выкручивая краны в ванной, когда ее тошнило по утрам. Она сказала лишь, что решила не поступать в Кембридж, а поехать в Лондон и подыскать там себе работу. Миссис Шилд была очень расстроена. Она уже успела рассказать всем заинтересованным, равно как и незаинтересованным лицам, что ее приемная дочь будет учиться в Кембридже. Грейс попыталась воззвать к голосу разума.

— Тебе следует понять, что я не должна учиться в университете только потому, что ты рассказала об этом своим партнершам по бриджу, парикмахерше и бедной Марджори Рейнольдс. — Миссис Шилд смотрела на нее такими глазами, что было очевидно — подобные рассуждения выше ее понимания.

Через свою подружку Анжелику Лейн Грейс получила работу в выставочной фотогалерее, которая принадлежала ее матери. Грейс отпирала двери галереи по утрам и запирала их вечером. Она стирала пыль с картин, а иногда, когда больше было некому, даже развешивала их. Эти первые дни своей беременности она провела среди застывших и запечатленных на пленке картонок времени: Мэрилин Монро, выходящая из лимузина и сияющая, как новый пятиалтынный; мужчина, с трепетом снимающий книгу с полки в разбомбленной библиотеке; смеющаяся Одри Хепберн на съемках фильма «Смешное лицо»; Джейс Когни, перебирающий струны гитары. На ее любимой фотографии видны были лучи солнца, пробивающиеся сквозь крышу железнодорожного вокзала Гранд-Сентрал-стэйшн.

В свободное время она часами разглядывала фотографии, на которых был запечатлен Джефферсон или были сняты они вдвоем, — неопровержимое свидетельство того, что все-таки было время, когда ему больше никто не был нужен, кроме Грейс.

Она никуда не выходила без своего фотоаппарата и откладывала каждый фунт, чтобы купить более дорогую и современную камеру. Она научилась проявлять свои черно-белые пленки в импровизированной лаборатории (по размеру больше похожей на платяной шкаф) в квартире в Бейсуотере, которую она снимала вместе с двумя старыми школьными подругами. Анжелика училась в колледже, где готовили секретарей, а Дейзи работала в казино, и в этом заключалось еще одно преимущество, поскольку теперь миссис Шилд со спокойной совестью считала, что могло быть и хуже.

Грейс еще не ходила к врачу. Она пока не слишком располнела, но по утрам ее по-прежнему тошнило, и бывали дни, когда она с радостью отдала бы свои последние десять фунтов любому, кто согласился бы занять ее место. Она все ждала, когда же у нее возникнет ощущение слияния с Джефферсоном: в конце концов, развивающийся внутри нее ребенок олицетворял собой их общность. Но вместо этого она негодовала на крошечное, еще незнакомое ей существо, которому уже подчинялись ее самочувствие, способность (или неспособность) делать свою работу, настроение и питание: ей следовало есть как можно больше молочных продуктов, минимум по одному яблоку в день и запрещался какой бы то ни было алкоголь. Пришлось даже бросить курить.

Когда наконец она отправилась к участковому врачу, тот первым делом поинтересовался, хочет ли она сохранить ребенка. Грейс была ошеломлена, она и не предполагала, что у нее есть выбор, и тогда врач объяснил, что очень скоро ей придется принять окончательное решение. В субботу она отправилась в Центр матери и ребенка. Ей почти удалось убедить себя в том, что аборт — единственно правильный и возможный выход из сложившейся ситуации, но она почти целый час в каком-то заторможенном состоянии бродила по коридорам, разглядывая детские кроватки и коляски, пеленки и стерилизаторы, бутылочки с молоком, детские ночные горшки и подгузники, погремушки и автомобильчики. Опомнилась Грейс у кассы: оказалось, что она уже заплатила за крошечные белые ползунки, и тут до нее дошло, что подсознательно она уже решила оставить ребенка.

Грейс с тревогой думала о том, где возьмет деньги на необходимые вещи, как отнесутся ее соседки к тому, что в доме появится новорожденный малыш, как сможет ухаживать за ребенком и сумеет ли компенсировать ему отсутствие отца. Она спрашивала себя, сможет ли стать всем для совершенно незнакомого ей человечка, если даже сама с собой справляется с грехом пополам.

Но случались дни, когда она пребывала в счастливых мечтаниях. Какие будут у малыша глаза: ярко-синие, как у отца, или зеленые, как у Грейс? И какие у него откроются таланты и наклонности?

— Чему это ты улыбаешься, как блаженная? — как-то вечером поинтересовалась у нее Анжелика.

— Я даже не заметила, что улыбаюсь, — откликнулась Грейс.

— Улыбаешься-улыбаешься. Ты смотрела куда-то вдаль с этакой мечтательной и самодовольной улыбкой на физиономии.

Грейс бросила на подругу благодарный взгляд. Она познакомилась с Анжеликой в ту пору, когда обеим сравнялось по пятнадцать лет. Ей повезло, что у нее была такая подруга, на которую она могла положиться. Когда они были моложе, Анжелика считала себя радикалом левого толка, что не мешало ей отдавать белье в стирку экономке своего отца, она была бунтаркой, которая терпеть не могла нецензурной лексики. Теперь она превратилась в молодую женщину, мечтавшую о том, чтобы сделать карьеру, она презирала мужчин, утверждая, что имеет право самостоятельно родить ребенка, и тем не менее находилась в вечном поиске настоящей любви. В постоянно изменяющемся, полном противоречий мире Анжелику можно было считать надежным якорем.

— Я беременна, — наконец призналась ей Грейс.

— Ты беременна. Как это случилось? Нет, можешь не отвечать. От кого?

— От него.

— Ага, от него. Этот маленький американский засранец. Он знает?

— Нет.

— Это ведь и его ребенок. Тебе не кажется, что он имеет право хотя бы знать?

— Нет, — ответила Грейс. — Он бросил меня.

— Будь благоразумна, он ведь не знал, что ты беременна.

— А он и не спрашивал.

Она потеряла ребенка. Как-то ночью она встала, чтобы сходить в туалет, и обнаружила, что вместо мочи у нее ручьем течет кровь. Анжелика отвезла ее в больницу. Там Грейс сказали, что она больше не беременна. Ребенок, который зародился и развивался в ней, не спросив разрешения, покинул ее, продемонстрировав такую же спокойную решимость и целеустремленность. В очередной раз кто-то посторонний вторгся в жизнь Грейс, заставил считаться с собой, а потом исчез. Врачи сказали, что на этой стадии выкидыши случаются довольно часто, и это даже к лучшему, так как ребенок мог родиться больным или неполноценным. Грейс не могла отделаться от мысли, что те первые недели, когда она считала его нежеланным, сыграли свою роковую роль.

Она уже начала звать ребенка Габриэлем. Габриэль Джефферсон Макгроу. Такое большое и длинное имя для малютки, который вполне мог уместиться на ладошке.

Многие годы спустя Грейс все еще всматривалась в лица детей, которые могли быть ровесниками его сына, если бы он появился на свет.

«И ты еще жалуешься на то, что я приношу тебе несчастье?» Лежа на раскладной кровати в свободной комнате миссис Шилд, где старомодный механический будильник громко отсчитывал уходящие мгновения, Грейс буквально слышала эту журналистку, Нелл Гордон, она была словно воображаемая приятельница, сующая нос в чужие дела.

«Это внутренний монолог, — сказала себе Грейс. — А это значит, что я говорю, а ты молчишь, так что убирайся прочь из моей головы». Она перевернулась на живот и сунула голову под подушку, прижав ее уголки к ушам. В конце концов она заснула.

Но ранним утром или поздней ночью — как посмотреть — она вдруг села на постели, не понимая, что разбудило ее. Грейс проснулась с тяжелой головой, в комнате было душно. Она поднялась, отодвинув занавеску, широко распахнула окно, вдыхая свежий ночной воздух. Она легко засыпала под постоянный шум лондонских ночных улиц, но здесь, в сельской местности, все было по-другому: осязаемую тишину ночи могло внезапно разорвать царапание ветвей по окну, уханье совы или вой лисы, напоминающий детский плач. А если и эти звуки оказывались не в состоянии разбудить вас, то оставался еще петух, который, вопреки расхожему мнению, кукарекал не в определенные часы, а когда ему заблагорассудится и большей частью просто от скуки. За последние двадцать лет Грейс не выпадало случая провести в деревне больше четырех ночей подряд.

— Неужели ты не скучаешь по жизни здесь? — вечно допытывалась у нее миссис Шилд.

— Нет, — неизменно отвечала Грейс.

Она уже собиралась вернуться в постель, когда заметила призрачную фигуру, выходящую из лунной теки, отбрасываемой высокими дубами. Все еще не проснувшись как следует, Грейс закурила сигарету и прислонилась к подоконнику, наблюдая. Где-то залаяла собака, фигура повернулась и вновь скрылась в тени, оставив в воображении Грейс неясный образ: по стройкой спине идущего человека струится серебристый лунный свет. Грейс докурила сигарету и затушила окурок. Она ждала — фигура так больше и не появилась.

— Это могла быть Эдна, — заявила на следующее утро миссис Шилд, когда Грейс рассказала ей о том, что видела ночью. — Должна тебе сообщить, что сама я за всю ночь так и не сомкнула глаз, ну вот совсем ни на секунду.

— Мне очень жаль. Как твои ребра?

— Не очень хорошо. Болят все время. — Миссис Шилд и в самом деле выглядела бледной. Но когда Грейс принялась искать болеутоляющее, она, протестующе подняв руку, поморщилась. — Я уже приняла анальгетики. Но они не помогают, ни чуточки. Как бы то ни было, у Эдны темные волосы — и коротко подстриженные. Я постоянно твержу ей, что очень темный цвет старит, лицо выглядит чересчур строгим, грубым, но она не желает слушать и только обижается и сердится на меня.

— Может, это было то самое привидение Ноя?

— Если учесть, что Эдна пользуется еще и очень яркой губной помадой, она вообще выглядит, как Бэби Джейн[1]. Все говорят, что, чем старше ты становишься, тем осторожнее должна пользоваться макияжем. Хотя с тобой, Грейс, все обстоит наоборот, как мне кажется, ты выглядишь ужасно бледной.

— Я на самом деле ужасно бледная. И всегда была такой, помнишь? Именно поэтому ты вечно бегала за мной, чтобы потрогать мне лоб и заявить: «Должно быть, у тебя температура, Грейс, ты выглядишь ужасно бледной». Впрочем, я все-таки пользуюсь макияжем, но стараюсь, чтобы он не был заметен.

— Знаешь, в жизни женщины наступает такое время, когда незаметность перестает быть достоинством.

— Ты сама себе противоречишь.

— Разве, дорогая? Мне так не кажется. Я с удовольствием выпила бы еще чашечку.

— А ты уже видела Ноя? Что он теперь собой представляет?

— Вчера мы виделись с ним в церкви. На мой взгляд, он совсем не изменился. Впрочем, как и все вы. Он принес цветы на могилу своего деда, а я пришла навестить твоего отца. Разумеется, он сначала не узнал меня. Но потом мы разговорились, и он спросил меня о тебе. Да ты и сама увидишь. Я условилась с ним, что мы с тобой сегодня нанесем ему визит, и у тебя будет возможность задать ему вопрос о художнике. Похоже, некоторые предпочитают целыми днями валяться в постели — он был довольно-таки бесцеремонен, когда я заскочила к нему сегодня утром.

Грейс взглянула на свои часики.

— Сейчас только восемь утра. Тебе лучше отдохнуть, а не носиться с утра пораньше по деревне, как ты считаешь?

— Я себя прекрасно чувствую, дорогая, особенно если не делать резких движений, не нагибаться и не поднимать тяжести.

— Я по-прежнему уверена, что видела то самое привидение Ноя.

— А я уверена, что ты ошибаешься.

Грейс поднялась.

— Ладно, будем считать, что ты права и я ничего не видела.

* * *

Если не считать янтарного цвета глаз, который забыть трудно, Ной Блэкстафф выглядел совсем не таким, каким помнила его Грейс. Если бы ей показали его фотографию, она решила бы, что это монтаж — снимок, составленный из разных частей. Нежное и одухотворенное лицо поэта и мускулистый торс культуриста. Причем нельзя было сказать, что выглядело это неприятно или непривлекательно, — скорее, необычно. Первоначальным порывом обоих было обняться, но они ограничились рукопожатием. Грейс подумала: «Я не знаю, женат ли ты и есть ли у тебя дети.

Я не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, какой мебелью обставил свой дом, но это я обнимала и утешала тебя, когда ты плакал. Я помню, что от устриц тебя тошнит, а однажды, когда нам было страшно, мы с тобой залезли в одну постель». Вслух же она сказала:

— Ты вырос.

Он искоса взглянул на нее и улыбнулся.

— Проходите в кухню.

— Мне очень жаль твоего дедушку. Прими мои соболезнования.

— Спасибо. — Возникла неловкая пауза, как бывает, когда двое людей думали, что у них найдется много общих тем для разговора, но, оказалось, что им нечего сказать друг другу. Потом Ной решил, что нашел выход из положения: — Я слышал, Финн живет в Австралии?

— Да-да, действительно. Женат, двое детей. Печально, но мы почти не видимся.

— Правда, дело вовсе не в том, что Австралия на краю света, — вмешалась в разговор миссис Шилд. Солнце светило прямо в окно, солнечные лучи согревали ее лицо. Она умиротворенно вздохнула и закрыла глаза.

— Я читал о тебе в газете: отличная работа.

— Что ты имеешь в виду, говоря «отличная работа»? — нахмурилась Грейс. — Или публичное унижение и то, что тебя считают неудачницей, теперь называется отличной работой?

Он окинул ее каким-то странным оценивающим взглядом, как если бы искал скрытые недостатки.

— Нет, — ответил он, — мне и в голову это не приходило. Я всего лишь поздравил тебя с премией Юнибанка. Она очень престижная. Я и представить себе не мог, что ты ее получишь.

Как оказалось, Ной был журналистом, точнее, политическим обозревателем, и работал главным образом на телевидении.

— Наверное, ты пользуешься большим успехом у женской части зрителей, — заметила Грейс.

— От этих слов отдает женоненавистничеством, тебе не кажется?

— Я уверена, что Грейс хотела сделать тебе комплимент, и по обыкновению у нее получилось несколько неуклюже, — вновь вмешалась миссис Шилд. — Она не слишком изменилась, с тех пор как вы были детьми.

Ной внимательно посмотрел на Грейс.

— О нет, она очень изменилась.

Грейс вспомнила, что пришла сюда затем, чтобы попросить об услуге.

— Знаешь, а ведь кое-кто из моих друзей тоже журналисты.

— Собственно, — протянул Ной, — можно сказать, что и ты из их сообщества. Просто ты занималась фотожурналистикой.

— Я бросила это занятие, — заявила Грейс.

— Она все время ищет повод для ссоры и ведет себя крайне вызывающе, — пожаловалась миссис Шилд. — Не могу понять, в чем тут дело. Ведь в семье ее все любили.

Грейс натянуто улыбнулась.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против, Ной, что я привела с собой собственный хор из древнегреческой трагедии.

— Знаете, миссис Шилд, — любезно заметил Ной, включая электрический чайник, — вы правы: Грейс совершенно не изменилась. Она все так же груба. Кофе, миссис Шилд? Грейс?

— Большое спасибо, я предпочла бы чай, если можно, — отозвалась Грейс.

Для такого крупного мужчины Ной двигался на удивление легко: сновал по кухне, наливая в чайник воды, откупоривая бутылку с молоком и выставляя на стол чашки с блюдцами.

— Меня вполне устроит и кружка, — заметила Грейс.

— К сожалению, кружек не держим.

— Ну, а ты как поживаешь, Ной? — поинтересовалась миссис Шилд. — Женился?

— Нет.

— Возможно, для мужчины это нормально. Время на вашей стороне. Грейс, конечно, поступила по-своему и бездарно растратила себя на единственного мужчину, который даже не пожелал жениться на ней, и я не имею в виду ее мужа. Нет, я говорю об этом американце Паттерсоне. И вот, пожалуйста, ей уже сорок, а семьи как не было, так и нет.

— Большое тебе спасибо, Эви, — язвительно проговорила Грейс. Она повернулась к Ною: — Когда речь заходит об информации, Эви превращается в коммунистку, она полностью отвергает право на частную жизнь.

Миссис Шилд великолепным образом проигнорировала ее.

— Шесть лет, для женщины это долгий срок, если она хочет обзавестись семьей.

— Подожди, пока мы вернемся домой, — многозначительно пообещала Грейс, отчего миссис Шилд восхищенно захихикала.

— Он умер, — сообщила Грейс Ною. — Я всегда считала это уважительной причиной.

— Дело было совсем не в этом, тебе прекрасно известно. — Миссис Шилд перенесла все внимание на Ноя. — Ну, так скажи мне, почему ты не женился?

— Боюсь, в этом отношении я похож на Грейс: я теряю людей.

Миссис Шилд насторожилась — как собака, которой вот-вот дадут сахарную косточку, но если Ной и собирался дальше распространяться на эту тему, то Грейс остановила его:

— Я счастлива встретиться с тобой после стольких лет и все такое прочее, но, как тебе, вероятно, уже объяснила Эви, я хотела попросить кое о чем. На днях мне в руки попала одна картина, и я буквально влюбилась в нее. В таких вещах я немного разбираюсь и должна сказать, что это настоящее произведение искусства, тем не менее, мне никогда не доводилось слышать об этом художнике. Я просмотрела все свои справочники, искала в Интернете, но не нашла абсолютно ничего — ах да, если не считать одного чудака из Милуоки, который вырезает из кости фигурки животных. Вообще-то я собиралась отвезти картину в Челси и пройтись с ней по художественным салонам, но тут как раз с Эви случилось несчастье.

Следующие несколько минут разговор шел только о падении миссис Шилд и о бессонной ночи, которую она провела, страдая от боли, но затем Грейс удалось вернуть разговор в прежнее русло, к своей картине.

— Я подумала, что тебе может быть известно что-нибудь, ведь ты проявляешь такой интерес к наследию своего дедушки. Картина датирована 1932 годом и подписана «Нортбурн-хаус». Я узнаю на ней сад и кусочек дома, там, правда, есть море и буковое дерево, но ошибиться невозможно. Странно, что художник пририсовал море, но, собственно, в картине это не главное. Меня очень интересует, почему нет никакой информации о художнике. Не может же быть такого, что он написал только эту единственную картину!

— Может статься, его знала твоя бабушка? — Голос миссис Шилд заставил их обернуться и взглянуть на нее.

Ной взъерошил пятерней волосы, отчего те встопорщились, как иглы у ежа, и сказал:

— Возможно, и знала, но проблема в том, что бабушка ни на что не обращала внимания. Она жила в собственном мире. Разумеется, я ее очень люблю, но если и был человек в нашей семье, полностью посвятивший себя повседневным мелочам, то это моя бабуля. Не могу припомнить, чтобы она проявляла хоть какой-то интерес к работам деда.

Написать биографию деда сподвигла Ноя его тетка Лилиан. Она вела переговоры с сыном Дональда Аргилла, старого агента Артура, об организации ретроспективной выставки. Тогда-то у нее и родилась мысль написать книгу. Следующей блестящей идеей, осенившей Лилиан, было решение обратиться за помощью к племяннику в Канаде. Ной был самой подходящей кандидатурой для такой работы.

— Люди считают, что, раз ты занимаешься журналистикой, чтобы заработать на хлеб, то тебе ничего не стоит накропать что-нибудь в этом духе. Мне пришлось взять двухмесячный отпуск за свой счет, чтобы приступить к исследованиям. А она, естественно, решила, что в миссии без нее не обойтись, и упорхнула обратно в свою Танзанию, бросив всю работу на меня.

— Бедненький, — поддразнила его Грейс.

— Кажется, тебе нужна моя помощь, чтобы узнать хоть что-то об этом художнике?

— Все-все, беру свои слова назад. Как бы то ни было, если тебе решительно не хочется заниматься этим делом, достаточно сказать тетке, чтобы она нашла кого-нибудь другого.

— Все не так просто. Лилиан уже посвятила Артура в свои планы. И он, старый хвастун, естественно, пришел в полный восторг. Он даже отправился в Лондон и заказал новый костюм. — Ной улыбнулся и покачал головой. — Он умер раньше, чем его успели сшить.

— О Боже, — вырвалось у миссис Шилд. — Надеюсь, они не выставили ему счет.

— Вот и получается, что с меня взяли нечто вроде обещания покойному.

— Ну, раз уж я здесь, то я все равно хотела бы поздороваться с твоей бабушкой, — сказала Грейс.

— Я уверен, что и она с радостью согласится увидеться с тобой, хотя, видишь ли, бабушка совсем старенькая. Конечно, она должна тебя вспомнить…

— Это значит, что ты в этом не уверен. Собственно говоря, почему это она должна меня помнить? Какая-то девчонка, которую она последний раз видела четверть века тому назад.

— Мне следовало прийти на похороны, я имею в виду — на похороны твоего дедушки, — обратилась миссис Шилд к Ною. — Но в то время я была в Селбурне. Знаю, это не слишком далеко, но, когда я прочла некролог в газете, было уже поздно. Ах, если бы кто-то догадался оповестить меня о смерти твоего дедушки! Должно быть, без него бабушке стало совсем одиноко. Она никогда не стремилась показываться в обществе и заводить новые знакомства, правда? Я всегда считала их парой птичек, при этом он представлялся мне этаким шумным павлином с ярким оперением, а она — маленькой, серенькой и незаметной его спутницей. Хотя ее трудно назвать маленькой, как ты считаешь?

Ной повел Грейс наверх, в гостиную своей бабушки на втором этаже. Сначала он вошел сам и предупредил, что к ней пожаловали гости. Луиза сказала ему, что охотно повидается с Грейс Шилд. Грейс замерла на пороге, пораженная спартанской обстановкой комнаты. Побеленные стены, на окнах никаких занавесок, только выкрашенные в белый цвет деревянные жалюзи. Два кресла в полосатых бледно-голубых чехлах, круглый столик и несколько светильников, забитый книгами шкаф и фотографии в рамочках: моментальные снимки, из тех, что украшают каминные полки во многих домах. На некоторых фотографиях Грейс узнала Ноя и Артура. Еще там присутствовала крепкая хмурая девочка, которая выросла в крепкую хмурую женщину, — тетка Ноя Лилиан? И молодой человек, которого можно было принять за Ноя, если бы не одежда и прическа, явно из другого времени. Отец Ноя, решила Грейс. Больше всего она удивилась тому, что в комнате жены художника не было ни одной картины.

Луиза сидела в деревянном кресле с высокой спинкой рядом с газовым камином, где ярким огнем пылали горелки: подобно всем старикам, она постоянно мерзла, как едва набухшая почка на дереве. Свет из высоких, выходящих на север окон предательски освещал каждую черточку и морщинку, подчеркивая паутину вен и прожилок, мелкой сеткой покрывавших ее лицо. В ней еще угадывалась былая красота, стоило только взглянуть попристальнее.

— Вернувшись сюда и снова увидев Ноя, я как будто вдохнула запах детства, — сказала Грейс.

Луиза улыбнулась и предложила ей присесть, говоря таким тоном, словно они расстались только вчера.

— Ной сказал, что ты хочешь задать мне несколько вопросов. Не знаю, впрочем, смогу ли оказаться тебе полезной. Понятия не имею, для чего они его построили, это уродливое и старомодное сооружение.

— Что вы имеете в виду?

— Некрополь, Грейс.

— Ах да, некрополь. Не могу не согласиться с вами: я тоже не понимаю.

— Так что еще ты хочешь узнать?

— Речь идет о картине. Мне подарили чудесное полотно, и я подумала, что, возможно, вы знаете художника, некоего А. Л. Форбса. — В глазах Луизы Грейс не заметила ни искорки интереса. В следующее мгновение та повернула голову, осмотрелась и поинтересовалась, где же ее кофе.

— В одиннадцать часов я всегда пью кофе с печеньем.

— Ной сказал мне, что, скорее всего, вам о нем ничего не известно, но я решила все-таки попытаться. Понимаете, картина очень красивая. В следующий раз я захвачу ее с собой, чтобы показать вам.

— Говоришь, Ной думает, будто я не знаю этого Форбса?

— Он только сказал, что вы не слишком любили общаться с художниками, друзьями вашего супруга.

— Он прав. Я никогда особенно не дружила с ними.

Луиза

Я вижу из своего окна, как Грейс Шилд садится в автомобиль вместе с мачехой. Я помню Грейс, приятельницу Ноя. Она выросла и превратилась в красавицу, но в остальном почти не изменилась. И она по-прежнему задает вопросы. Сначала ее занимало привидение. Теперь ей интересно, не знали ли Артур или я художника по фамилии Форбс.

Драмы наших жизней, моей и Артура, разыгрывались в другое время. А теперь мой внук хочет написать биографию и осторожно спрашивает у меня, как я отношусь к его намерению рассказать всем нашу историю. Я ответила, что он волен поступать как считает нужным. Негоже вставать у людей на пути, когда они пытаются что-то создать. А Грейс Шилд рассуждает о своем художнике. Ей понравилась его работа. Когда вы состарились, у вас уже не остается слез, чтобы плакать, и боль приходит к вам приглушенная и смягченная прожитыми годами, но после того как Грейс Шилд ушла, я все-таки заплакала.

У дверей квартиры миссис Шилд на коврике лежала свернутая трубочкой газета. Грейс подняла ее и вручила мачехе. Почтовая наклейка в форме новогодней елки говорила о том, что газету оставила бедняжка Марджори Рейнольдс. Еще одна наклейка отмечала нужную страницу.

Войдя в дом, Грейс помогла миссис Шилд снять корсет и протянула ей туфли «доктор Шольц», специальные ортопедические туфли на твердой подошве.

— Я приготовлю нам чай, — сообщила она, удаляясь в кухню, а миссис Шилд уселась в кресло, намереваясь погрузиться в чтение.

— О Боже, — услышала Грейс. — Подумать только, какое несчастье!

Грейс вошла в комнату и поставила кружки на стол.

— Что там еще припасла для тебя Марджори? — Она бросила взгляд через плечо миссис Шилд. — Какого черта… — И выхватила у нее из рук газету.

И на сей раз статья сопровождалась фотографией. Был использован старый трюк, когда на снимке «главный герой» — то есть Грейс — выглядит исключительно непривлекательно. Если на первом фото, в статье Нелл Гордон, она была серой и измученной, то здесь она имела просто злобный вид. Ее обычно бледное лицо казалось присыпанным мукой, губы были накрашены ярко-красной помадой (обычно она не делала этого), отчего Грейс выглядела так, словно она только что отведала свежей человеческой крови. Ее тонкие прямые брови сошлись в ниточку, а под глазами обозначились темные круги.

Сэнди Лодж-Арчер, ведущая колонки в одном из таблоидов, была известна бойким пером. Она чрезмерно гордилась своим британским происхождением, тем, что родилась на севере, и терпеть не могла радикалов, будь то левые или правые. Такие люди были всегда готовы, как бойскауты, засучить рукава и затянуть ремни — словом, она придерживалась ветхозаветных взглядов, которыми и делилась с нацией два раза в неделю, по понедельникам и четвергам. В последнее время она задавалась вопросом: не превращается ли новая женщина во вчерашнего мужчину? Грейс довелось однажды прочесть одну из ее статеек, и она считала, по крайней мере до сегодняшнего понедельника, что вопрос заслуживает дальнейшего изучения. Не считая пары строчек в нижнем правом углу, о том что девяностопятилетняя актриса каждый день наносит макияж, только для того чтобы выпустить на улицу кошку, вся колонка была посвящена Грейс — Грейс, от которой осталось только имя и о характере которой не было написано ни слова. Неблагодарная Грейс. Вероломная Грейс. Безнравственная Грейс. Грейс-Вестница-Несчастья. Бесчестная Грейс.

Сэнди Лодж-Арчер называла статью Нелл Гордон «недавней заметкой в воскресном листке» — не годится воздавать должное конкурентам. И Сэнди засучив рукава принялась за работу. Она раскопала старую газетную заметку о первой выставке Грейс, когда той было двадцать пять лет. Со свойственным молодости максимализмом, не подозревая, что ее слова будут бережно сохранены и использованы против нее, когда жизнь повернется к ней неприглядной стороной, Грейс откровенно высказалась: «Фотография — вот то единственное, что имеет значение, — заявила она с горечью. — Я пытаюсь сделать совершенные снимки нашего несовершенного мира». А закончила свое интервью, перефразировав слова Фолкнера о писательском труде. «В ход идет все: честь, гордость, порядочность… только ради нужного снимка. Я могла бы ограбить собственную бабушку, если понадобится, чтобы сделать свое дело. Ради настоящей фотографии можно пожертвовать дюжиной старушек».

В свете того что случилось много лет спустя, эти слова были последними, которые Грейс хотелось бы вновь увидеть на страницах газет и журналов.

Сэнди Лодж-Арчер побеседовала и с Робиной Эббот, которая некоторое время была свекровью Грейс.

Похоже, она тоже была против того, чтобы изображать Грейс жертвой неблагоприятных обстоятельств, но по совершенно иной причине. В статье Сэнди Лодж-Арчер под броским заголовком «Невестка из ада» Робина разглагольствовала о том, что не винит Грейс в постигшем ее сына несчастье и в том унижении, которое испытало семейство Эбботов, поскольку ей, дескать, было очевидно, что Грейс — психически неуравновешенная особа. Достаточно взглянуть на ее работы. И здесь Робина пустилась в удивительно подробное описание (Грейс и представить себе не могла, что бывшая свекровь так внимательно следит за ее творчеством) целой серии фотографий, иллюстрирующих пластические операции, — Грейс выставила на всеобщее обозрение эти снимки ближе к концу ее брака. Расчлененные тела с увеличенными хирургическим путем губами и вызывающими силиконовыми грудями… «Я снимала не настоящие тела, старая ты дура», — пробормотала Грейс.

— Должна признаться, что и мне эти фотографии никогда не нравились, — заявила миссис Шилд. — Я знаю, что все восхищались ими, но я лично предпочла бы что-нибудь не столь отвратительное, даже, можно так сказать, ненормальное. Но, с другой стороны, в тебе всегда присутствовало нечто психически нездоровое, еще когда ты была маленькой девочкой. Помню, как я не могла оторвать тебя от книги с фотографиями больных проказой. Тебя интересовали мельчайшие подробности. «А у них правда отваливаются носы? А как же они ходят без пальцев на ногах?» Бедные монахини не знали, что и думать о тебе.

Грейс попыталась сосредоточиться на статье и выкинуть прочие мысли из головы. А Робина Эббот разошлась не на шутку: оказывается, что из-за Грейс между Робиной и ее дочерью Кейт, которая вылечилась незадолго до этого, возникло отчуждение.

«Я ничего не могла поделать, если Кейт решила принять мою сторону, — сказала себе Грейс. — Она была моей подругой».

«И вот наконец последнее и самое гнусное предательство! Она выставила нас, свою семью, на посмешище», — заявила Робина Сэнди Лодж-Арчер.

— Но ведь ты действительно очень зло подшутила над бедной Робиной. — Миссис Шилд не смогла скрыть довольной ухмылки. — Даже странно, что такая серьезная особа, как ты, обладает прекрасным чувством юмора. Иногда, впрочем, его проявления были чрезмерными, я бы сказала.

— Разве она не заслужила этого?

«Ее заботила только собственная работа, ее так называемое творчество, она совершенно не уделяла внимания карьере мужа, равно как и общине, в которой они жили. Она никогда не принимала участия ни в одной благотворительной акции». Сэнди Лодж-Арчер присовокупила собственный комментарий: «Разумеется, все мы помним слова Грейс о том, что «ради настоящей фотографии можно пожертвовать дюжиной старушек». И мы видим, как на протяжении многих лет она цинично превыше всего ставит свою карьеру. Кульминацией ее стала серия исключительно конъюнктурных снимков, которые принесли ей престижную премию Юнибанка и одновременно навлекли на нее проклятие Церкви и нашей газеты». Грейс глубоко вздохнула и досчитала до десяти, глядя в эркерное окно на грязный луг внизу.

— По крайней мере, она не испытывает ко мне жалости, — пробормотала она. — Нет, правда, все не так уж плохо. — Она вновь взяла газету в руки, чтобы дочитать последний абзац. «Одинокая затворница, карьера и личная жизнь которой пошли прахом, Грейс Шилд дорого заплатила за свои ошибки».

Грейс обхватила голову руками. Она не подняла взгляд, даже когда почувствовала, что у нее отбирают газету. «Я не буду плакать, — повторяла она про себя. — Я не из тех, кто дает волю слезам». В любом случае, она не хотела давать миссис Шилд лишний повод волноваться, что могло плохо сказаться на ее здоровье.

— Не обращай внимания, дорогая. — Голос миссис Шилд звучал непривычно тихо и мягко. — В самом деле, все это не стоит выеденного яйца. Людям свойственно высказывать самые невероятные вещи, которых они на самом деле не имеют в виду, если видят, что их слушают. Я всегда считала, что журналисты обладают неким высшим даром — умением слушать с таким видом, будто им не все равно, о чем идет речь.

Грейс подняла голову. Она улыбалась, но в ее глазах затаилась безнадежность, а плечи безвольно поникли.

— Я знаю. И мне на самом деле плевать, что думают обо мне остальные. Или кажется, что плевать. Прислушивайся к мнению посторонних, и ты никогда не станешь сама собой, а превратишься во флюгер, реагирующий на то, куда дует ветер. Я не выношу жалости и не могу не думать о том… знаешь, Эви, наверное, ты права… я не могу не думать о том, что в их рассуждениях есть рациональное зерно.

— Но, Грейс, ты всегда казалась такой уверенной… во всем.

— То, что я не расхаживаю с табличкой на груди «Практичные стервы тоже могут сомневаться», вовсе не означает, что меня никогда не одолевают сомнения. И я даже не лишена чувств. В конце концов, что я такое: чистая стена, ожидающая, пока на ней намалюют граффити?

Зазвонил телефон, и Грейс протянула руку, чтобы снять трубку. Это оказалась бедняжка Марджори, пожелавшая узнать, видели ли они «эту ужасную статью».

— О какой статье идет речь? — невинным голосом осведомилась Грейс. Миссис Шилд неодобрительно посмотрела на нее, выхватила из рук трубку и поднесла к уху. — Это я, Марджори. Разумеется, мы видели ее. Очень мило с твоей стороны, что ты решила занести ее нам. Да… да… да… совершенно… Я знаю, знаю, Господь свидетель… да, Марджори, ты очень помогла… Спасибо тебе, дорогая… да благословит тебя Господь… да… пока. — Она вернула трубку Грейс, и та положила ее на аппарат.

— Не могу понять, что ты имеешь против бедной Марджори? Ты никогда ее не любила, а ведь она такая милая.

— Марджори милая? — задумчиво протянула Грейс. — Помнишь Джейка, любимого ужа Финна? Финн всегда говорил, что мы просто не знаем Джейка. «Джейк такой милый», — повторял он. Может, так оно и было, но лично мне зрелище Джейка, пожирающего живых мышей, всегда казалось неприятным. И можешь не говорить: «Не глупи, Грейс. Бедняжка Марджори в жизни не съела ни одной мыши живьем», — я тебе не поверю.

— Ты ведешь себя, как ребенок. Марджори — моя близкая подруга, и в жизни ей пришлось несладко.

— Да-да, конечно, мы все наслышаны об этом. Удивительно, тебе не кажется, что такая милая личность, тем не менее, умудрилась оповестить всех и каждого о том, как сурово обошлась с ней жизнь. Смешно, но все мы, похоже, единодушны в том, что ее муж — просто развратная скотина, которая не пропускает ни одной юбки, а дети — бессердечные и неблагодарные твари, которых интересуют только деньги.

— Мне кажется, это очень невежливо с твоей стороны, Грейс. Марджори позвонила только затем, чтобы выразить тебе свое сожаление…

Грейс вскочила на ноги.

— Бедняжка Марджори Рейнольдс жалеет меня! Все, я отправляюсь на прогулку. Я возьму зонтик, хорошо? На тот случай, если кто-нибудь из твоих подруг захочет пролить надо мной крокодиловы слезы.

В небе ярко светило солнце. На недавно вскопанных клумбах, как на параде, выстроились ярко-красные и желтые чайные розы, они цвели уже второй раз. Эти розы, говорилось в брошюре Нортбурн-Гарденс, олицетворяют собой вдохновение — доказательство того, что второе цветение может быть ничем не хуже первого. Над головой в неподвижном воздухе звонко выводила трели какая-то пичуга.

— Чтоб тебя черти взяли, Нелл Гордон, — вырвалось у Грейс. — Будь ты проклята, за то что сделала меня объектом жалости и меня жалеет женщина, о которой все только и говорят: «Слава Богу, что я не Марджори Рейнольдс».

Пичужка в ответ разразилась серенадой, оборвавшейся на меланхолической ноте ля-бемоль-минор.

НЕЛЛ ГОРДОН: Незадолго до того, как ей исполнилось тридцать, она поспешно выскочила замуж и уехала из глубинки, нарушив, таким образом, творческое уединение и сделав паузу в многообещающей карьере.

Вот уже пять лет Грейс жила в студии на верхнем этаже дома по улице Талгарт-роуд. Она очень любила эту свою квартиру и не собиралась ее менять. Когда Анжелика Лейн поинтересовалась, что она в ней нашла (ну, хорошо, когда-то здесь находилась мастерская художника, от которой остались большие окна и хорошее освещение, но здание изрядно обветшало, да и район никак нельзя назвать престижным), Грейс рассказала ей историю, услышанную в детстве от отца.

В далекой Персии жила-была бедная девушка, прекрасная, как золотая заря. Но несмотря на свою красоту, она была очень одинока, совсем как небо, когда его покидало заходящее солнце, а луна не спешила взойти на небосвод. Во всем был виноват исходящий от нее отвратительный запах. Бродяги и благородные господа — все останавливались, завидев девушку, чтобы полюбоваться на ее красоту, но их пыл быстро угасал, как только до них долетал этот запах. Однако, как объяснил отец Грейс, дело было вовсе не в том, что она не мылась. О нет, тело бедной девушки была чистым, как горный ручей, она всегда подолгу и тщательно мыла свои прекрасные руки и ноги. Но все было напрасно: запах гниющей рыбы не исчезал, он словно прилип к ней, превратившись в часть ее сияющей, но расточаемой впустую, красоты. И вот однажды мимо проезжал сам принц и, заприметив молодую красавицу, остановил коня и спешился. Бедная девушка стояла, опустив голову, — она ждала, что принц отшатнется и уедет, как все прочие. Но — странно! — принц не ушел. Он стоял совсем близко к ней и не делал никаких попыток отойти подальше. Удивленная, она взглянула ему в лицо, которое оказалось столь же красивым, как и ее собственное. Забыв обо всем, кроме тепла его улыбки, она несмело улыбнулась в ответ, и, когда он обратился к ней, она заговорила таким чарующим голоском, что птицы у них над головой перестали петь, чтобы послушать ее. Принц, конечно же, влюбился в нее и дал клятву жениться. «А как же запах? Разве он вас не смущает?» — только и спрашивали его все вокруг. На что принц отвечал: он заметил лишь самую красивую в мире девушку, она улыбалась ему и стала говорить ласковые слова, которые были для него слаще песен соловья.

— Ага. Давай посмотрим, правильно ли я тебя поняла, — заявила Анжелика. — Ты видишь себя в роли прекрасного принца, а твоя квартира — это очаровательная, хотя и дурно пахнущая девица, оказавшаяся в бедственном положении?

— Нет. Я всего лишь хочу сказать: для того чтобы оценить это место, надо постараться взглянуть немного дальше своего носа. Хотя даже агент по продаже недвижимости пытался отговорить меня от этой покупки.

В самом деле, здание стояло на оживленной магистрали, и, как бы тщательно она ни оттирала подоконники и стекла, сажа моментально оседала на них вновь, подобно хлопьям черного снега. А жильцы выносили мусор каждый день, не считаясь с тем, должна приехать сегодня мусорная машина или нет, так что выходя из дома, приходилось всегда внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на рвотные массы или на еще что похуже. Бедная Аврора, богиня утренней зари, ведь ей приходилось вставать и показывать свои розовые щечки вот таким улицам, но Грейс несмотря ни на что была счастлива. Она чувствовала себя вполне комфортно в яркой светлой комнате с высокими потолками и большими арочными окнами, забранными ажурными решетками, где все еще ощущалось дыхание музы художника.

Грейс, которую, в общем-то, нельзя было назвать богиней утренней зари, тем не менее, со спокойным удовлетворением встречала каждый новый день. Она чувствовала, что их связывают дружеские узы, какие часто возникают между людьми, вместе и с удовольствием работающими над каким-то проектом. И таким проектом для нее в последние десять лет оставалась фотография. Фотография означала для Грейс крышу над головой и кусок хлеба с маслом на обед. Фотография вдохновляла ее, бодрила как тонизирующий напиток, она приходила к ней по ночам в ее снах. Эта работа была отправкой точкой ее жизни, ее радостью и гордостью, а может быть — единственной настоящей страстью. Процесс фотографирования был для нее сродни занятию любовью.

Она встречалась с мужчинами, и самый долгий ее роман тянулся примерно около года, но она упорствовала в своем желании жить одной. Во всех случаях, кроме одного, она уходила первой. Пару раз ей приходилось в спешке уносить ноги, чтобы не принести себя в жертву, и один раз она едва не рассталась со своей свободой. Казалось, принимая важные решения, она руководствуется никому не ведомыми соображениями. Анжелика как-то сказала, что она следует велению своего внутреннего голоса, Грейс тогда подумала, что это не столько внутренний голос, сколько внутренний шутник. Но в большинстве случаев она просто расставалась с очередной мечтой и приходила в себя, снимала розовые очки и обнаруживала, что мужчина рядом с ней — это лишь игра света и тени, проекция ее надежд и чаяний.

— Мужчины, — глубокомысленно заявила ей однажды миссис Шилд. — Их нужно принимать такими, какие они есть, или кто-то другой сделает это за тебя.

— Ну и пусть, — ответила Грейс.

— Ты похожа на кошку, — сказала ей Анжелика. — Тебя волнует только твой дом, а люди могут приходить и уходить.

Грейс запротестовала — она не слишком любила кошек. Собственно говоря, все упиралось в доверие, а она им не доверяла.

— Я забочусь о людях, — парировала она. — Но ведь я не обязана жить с ними. Взгляни на этот свет. — Она повела рукой в сторону окна. — Северный свет, он самый лучший.

— Ты без конца рассуждаешь об этом свете, — заметила Анжелика. — Но ты почти не бываешь здесь днем.

— Зато я знаю, что он вернется. Это единственная вещь в жизни, в которой можно быть уверенной: с наступлением утра он вернется.

— В этом банальном декларировании очевидного скрыта какая-то истина, которую я не понимаю? — поинтересовалась Анжелика.

— Вовсе нет. — Грейс пожала плечами. — Но люди почему-то так боятся провозглашать очевидное, что кому-то приходится заниматься этим, иначе в конце концов сомнительное затмит очевидное.

Работы Грейс постепенно начинали пользоваться все большим успехом, но она никогда не отказывалась от дополнительного заработка, подрабатывая по уик-эндам в отделе фототоваров универмага «Хэрродс». Жить только за счет любимой работы было роскошью, она никогда не забывала об этом. Ее бывшие соседки по квартире, Анжелика и Дэйзи, уже вышли замуж. Дэйзи переехала в графство Оксфорд и исчезла из виду, погребенная под грузом забот о компосте, цветочных бордюрах и многочисленных отпрысках. Анжелика, унаследовавшая от матери выставочную галерею «Адам и Ева», вышла замуж за Тома, дилера фондовой биржи. Том был крупным мужчиной, этаким игроком в регби: высоким и широкоплечим, с копной жестких черных волос и розовым лицом. Он походил на школьника старых времен, который много времени проводит на улице. Он оказался громкоголосым и шумным. Грейс казалось, что в линии его губ таится что-то неприятное. Том заявил Анжелике, что ему нравятся женщины, которые стремятся сделать карьеру, но относился к ее работе, как к пустому времяпрепровождению. И еще он любил шутить.

— Когда мы только начали встречаться с Анжеликой, она не мылась целыми неделями. Спроси меня, почему, ну, давай же, спроси!

— Почему Анжелика не мылась, Том?

— Потому что боялась, что я позвоню, когда она будет в ванной.

Оставшись с Анжеликой вдвоем, Грейс сказала ей:

— Когда ты с ним, ты похожа на негатив: белое — это черное, а черное — это белое. Неужели это и есть замужество? — На носу у Анжелики остались капельки мыльной пены, и она выглядела так, словно вот-вот заплачет. Грейс промокнула пену на лице Анжелики уголком сухого чайного полотенца. — Вот так. — Она улыбнулась. — Прости меня. Если ты его любишь, полагаю, игра стоит свеч.

— Я действительно люблю его, — призналась Анжелика. Она взглянула Грейс прямо в лицо. — И бывают моменты, когда я ненавижу себя за это.

Для Грейс возвращение домой всегда означало приход в объятия любимого человека. Закрывая за собой дверь, она чувствовала себя так, словно поднимает мост: она находилась вне досягаемости, отгородилась от всего мира и его проблем, никто не мог добраться до нее. Когда она оставалась одна в своей квартире, никто не домогался от нее любви, не требовал еды, не надоедал разговорами. Время принадлежало только ей, и она могла делать все, что заблагорассудится. Некого было огорчать или расстраивать. Подвести ее не мог никто, кроме нее же самой, никто не желал получить от нее то, чего она не могла или не желала дать. И долгое, очень долгое время такое положение вещей устраивало Грейс как нельзя лучше.

Но в последнее время она чувствовала себя одинокой — одинокой и усталой, даже опустошенной. Грейс начинала спрашивать себя: для чего она делает то, что делает, а это, как она объяснила Анжелике, означало, что она вступила на скользкий путь. Скоро дойдет до вопроса о смысле жизни, от которого, как всем известно, не следует ждать ничего хорошего.

— Ты ведь еще не познала любовь, — как-то заявила ей Анжелика.

— Напротив, я знаю, что это такое.

— Ты никому не даешь ни единого шанса, потому что до сих пор не можешь забыть свою первую любовь, что, конечно, очень мило, но, с другой стороны, вызывает лишь жалость и недоумение.

— Не говори глупости. Я уже давным-давно не вспоминаю Джефферсона.

— Откуда ты знаешь, что именно его я имею в виду?

— Потому что, дорогой мой Рамполь[2], он был моей единственной первой любовью.

Анжелика понимающе улыбнулась, и эта улыбка разозлила Грейс сильнее, чем любые слова.

Теперь, приходя домой, Грейс испытывала непонятную ей самой тревогу. В глаза бросались неудобства, которых она не замечала раньше, ее раздражали нехватка шкафов и отсутствие надежных обогревателей, а единственная большая комната наводила на мысли не о просторе, а о пустоте. Отрывая голову от подушки, она спрашивала себя, а есть ли хотя бы одна заслуживающая уважения причина, почему ей нужно вставать и куда-то идти. Может быть, ей в конце концов начала надоедать ее работа? Но проблема заключалась в том, что эта работа полностью соответствовала ее характеру. Она выходила из дома с фотоаппаратом в поисках света и неизбежно возвращалась со снимками темной стороны мира. Она вовсе не была угрюмой, просто черный привлекал ее больше других цветов. В общем-то, в этом нет ничего плохого. У нее хорошая и честная работа, позволявшая показывать другим то, что видела она сама: облако вокруг серебристого серпа луны, грусть на улыбающемся лице, мир, в котором было столько красоты, но который так омерзительно пах. Подобно всем остальным, она умирала от желания получить ответы на свои «как» и «почему», но не было никакой гарантии, что даже после смерти она станет более информированной. Поэтому, не имея ответов, она старалась запечатлеть на пленке уголок мира, который открывался перед ней в видоискателе фотоаппарата, надеясь хотя бы на мгновение увидеть его целиком. Но сейчас ей казалось, что пришло время взглянуть на него под другим углом.

Вокруг стояла ночная тишина, когда Грейс вышла из квартиры. Одинокий саксофонист на шестом этаже высотного здания, стоявшего за ее домом, наполнял неподвижный воздух страстью и тоской: саксофоны всегда наводили на нее меланхолию. «Но какого черта, — подумала она, — я должна быть счастлива». У нее было все: хорошая квартира в старом жилом районе, она никого не любила, впрочем, как и ее никто не любил, и наступала осень: сезон сочных и нежных фруктов и медленного умирания.

Она направлялась на закрытый просмотр работ в новой галерее на Маунт-стрит. Она часто бывала на закрытых выставках, но этот отличался от прочих: на сей раз Грейс сама участвовала в выставке. Она выставила несколько портретов, которые сделала к серии газетных статей: черно-белые фотографии актеров, художников и писателей, длительная экспозиция и объектив, направленный прямо в лицо тому, кого она фотографировала.

Грейс шла вниз по улице, направляясь к метро, в своем единственном выходном костюме черного цвета, с приталенным жакетом до бедер. Симпатичная девочка из захудалого квартала. Симпатичная девочка с шикарной работой, живущая в доме, где сломан бойлер, а по стенам гостиной, подобно виноградной лозе, ползет сырость.

Ее работы обращали на себя внимание. За один только вечер были проданы четыре снимка.

— Фотография, — разглагольствовала она перед молодым журналистом, стараясь произвести на него впечатление. — Фотография или картина, Стив, это единственная вещь, которая имеет значение.

Она стояла с сигаретой в руке, выслушивая похвалы и даже не пытаясь скрыть самодовольство. В девять часов она все еще была в галерее. Ушла даже миссис Шилд, которая ради такого случая выбралась в город. Ей необходимо было успеть на поезд, побывать на вечеринке, провести вечер в кругу семьи, поиграть с детьми, дав отдых гувернантке. Грейс, в своем милом костюмчике, ехала в метро одна. Последние несколько сотен ярдов ей пришлось пройти по безлюдной улице; в свете фонарей мусорные баки отбрасывали на тротуар неверные тени, а в глубоких подвалах домов могли притаиться какие-нибудь жуткие создания.

Она добралась до своей входной двери, переднего оплота островка безопасности, вошла внутрь и включила свет, задержавшись на мгновение на пороге.

— Я знаю, ты умираешь от желания узнать, как прошел мой вечер, — обратилась она к пустой квартире, — поэтому я скажу тебе, что пользовалась потрясающим успехом.

Поверх пижамы на ней было пальто, в руках она держала газету, когда налетела на какого-то человека примерно в квартале от своего дома. Было воскресное утро. Еще полусонная, не поднимая головы, она посоветовала этому невеже смотреть внимательнее, куда он идет.

— А ведь я вас знаю! — воскликнул мужчина. Судя по голосу, для него это была чуть ли не лучшая новость за всю прошедшую неделю. Смахнув с глаз прядь волос, она подняла голову и посмотрела на него. Перед ней стоял абсолютно незнакомый человек. Очевидно, ему едва перевалило за тридцать, у него были вьющиеся светлые волосы херувима, прямой нос и твердый подбородок взрослого человека. В руках он держал картонную коробку с кабачками.

— Это для меня? — спросила она, показывая на коробку. — Как мило с вашей стороны!

У него был такой вид, словно он и в самом деле собирался отдать овощи ей, потом морщинки на лбу разгладились, и он рассмеялся.

— Это для моей сестры. Она безумно любит кабачки. А выращивает их мама. Но мы с вами действительно встречались, честное слово, на вечеринке у Тома и Анжелики в прошлом месяце. Вы — Грейс.

Грейс устроила целое представление, внимательно оглядывая и ощупывая свои руки и ноги, а потом согласилась, широко раскрыв глаза:

— Господи, это и вправду я.

Щеки у него порозовели, но он рассмеялся, что свидетельствовало в его пользу, решила Грейс. Она добавила:

— Простите меня, но я не помню. Там было чертовски много народу, на этой вечеринке. Наверное, Том и Анжелика решили собрать у себя всех, у кого побывали сами за последние два года. А может, я была пьяна.

— О нет, нет, что вы. Все дело во мне: у меня совершенно незапоминающееся лицо. — Его трудно было назвать высоким, зато телосложение вполне подходило для того, чтобы взламывать застрявшие выдвижные ящики и передвигать мебель. Он переложил коробку в левую руку, протянув ей правую.

— Меня зовут Эндрю Эббот.

Она пожала ему руку. Ей понравился его взгляд. Он не отводил глаз и смотрел ей прямо в лицо. Она встречала слишком многих мужчин, у которых постоянно бегали глаза во время разговора, словно они боялись, что жизнь улизнет от них, оставит с носом, пока они смотрят на нее.

Вокруг них постепенно оживала воскресная улица, на тротуаре появлялось все больше прохожих. На смену проливному дождю, шедшему всю ночь, выглянуло солнце, и город обрел нетронутый первозданный облик, как если бы за одну ночь душа его очистилась от грехов и грязи.

— Вы уже завтракали? — поинтересовался Эндрю.

Грейс ответила, что еще нет. Эндрю кивнул в сторону кафе на противоположной стороне улицы.

— Составите мне компанию?

— Мне придется сидеть в пальто.

— Уверен, что у них работает отопление.

Она распахнула пальто:

— На мне пижама!

Когда они уселись за столик в задней части кафе, он предложил:

— Кофе?

— Чай, если можно. С медом. И с молоком.

— Гренок?

— Да, будьте любезны, и еще два яйца-пашот, бекон и помидоры.

Эндрю Эббот преподавал латынь и древнегреческий в частной школе для девочек в Девоне. Если не считать трех лет учебы в университете Дарема и еще двух, когда он жил и работал в Лондоне, Эндрю, по его собственным словам, душой и телом принадлежал Девону.

— Мне нравится быть рядом со своей семьей. — Он сделал паузу, глядя на нее со смешанным выражением смущения и изумления, и она поднесла сигарету ко рту, чтобы скрыть улыбку. — Полагаю, вы подумаете, что я маменькин сынок. — Он взял коробку спичек, оставленную кем-то на столе, и дал ей прикурить. По тому, как он поморщился, когда струйка дыма скользнула по его лицу, Грейс поняла, что он не одобряет курения, и от этого его вежливость произвела на нее еще большее впечатление.

— Маменькин сынок, говорите? Вовсе нет, — откликнулась она. — Наоборот, вы приятное исключение. Если быть до конца честными с собой, то большинство из нас предпочло бы иметь семью, рядом с которой можно было бы жить.

— Не знаю. Мне кажется, это так старомодно. — Грейс не стала говорить ему, что твидовый пиджак и вельветовые брюки, а также тот факт, что он преподает древнегреческий и латынь в частной школе для девочек, в любом случае делают его еще более старомодным.

— Ну, а вы? У вас есть семья?

— Миссис Шилд, моя мачеха, живет в Суррее. У меня есть тетя и дядя в Соединенных Штатах. Все мои дедушки и бабушки уже умерли. Родители тоже, хотя, как утверждает наш викарий, они всегда со мной. — Она подалась вперед. — Между нами говоря, они слишком усердно делают все, чтобы оставаться незамеченными. — Она выпрямилась и отпила немножко чая. — У меня есть брат в Австралии; он удрал от меня как можно дальше, но потом сообразил, что плавает по кругу.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вы слишком легкомысленно к этому относитесь.

Она бросила на него взгляд из-под темных ресниц.

— Могу заплакать, если хотите.

— Нет, не хочу, что вы. — Ей льстило, что он смотрел только на нее, не повернув головы, даже когда официантка уронила полный поднос со стаканами. — Вы близки со своей мачехой?

— Я принимаю ее как должное, что, наверное, означает «да».

На лице Эндрю появилось озабоченное выражение. А ведь он познакомился с ней… Грейс взглянула на свои часики… всего тридцать пять минут назад и уже беспокоится о ней.

— Все нормально. Я уже большая девочка. И жить одной вовсе не так уж плохо. Меньше боишься.

— Я бы подумал, что, наоборот, в таком случае начинаешь больше бояться.

— О нет. Самое худшее — это потерять того, кого любишь, а мне об этом можно больше не беспокоиться — я уже потеряла их. Если не считать миссис Шилд.

— Но ведь вы можете выйти замуж и обзавестись детьми?

Она рассмеялась.

— Хороший вопрос.

— А все-таки?

— Ну, наверное, мне придется снова привыкать беспокоиться о ком-то. Может быть, такая мысль мне не очень по душе.

Сейчас были короткие каникулы в середине семестра, и Эндрю остановился у своей сестры, которая жила с мужем и ребенком в Эрл-Корте. Перед тем как расстаться, Эндрю спросил, не согласится ли Грейс встретиться с ним еще раз.

В течение той недели они встречались трижды. Куда бы они ни пошли, везде вступали в разговор с совершенно незнакомыми людьми, обмениваясь шуточками и заговорщическими улыбками. Все дело во внимании, решила она. Когда Эндрю говорил с вами или смотрел на вас, его внимание было обращено только на вас, он не видел больше никого вокруг. Было трудно оставаться равнодушной к его искреннему интересу. И, когда он отворачивался, вы ощущали себя обделенной, как если бы музыка вдруг прекратила играть или телевизор сломался во время вашей любимой передачи. Грейс подумала, что к Эндрю можно привыкнуть, как к наркотику.

В последний день его пребывания в Лондоне она с гордостью показала ему свои работы, нервничая при этом, как мамаша, знакомящая своих любимых деток с будущим отчимом и желающая, чтобы все прошло как надо.

— Вот, полюбуйтесь, — сказала она, шутливым жестом показывая на стену. — Я развешиваю собственные работы. Некоторые относятся к таким вещам с предубеждением, но уж если мне не захочется, чтобы мои снимки висели на стенах, то почему этого должен хотеть кто-то другой?

Ему понравилось то, что он увидел.

— Вот это да! Производит впечатление, — признался он, а потом добавил: — А вот это потрясающая фотография. — Он надолго замер перед снимком сидящего на скамейке неряшливо одетого пожилого мужчины, освещенного неярким зимним солнцем. На его морщинистом лице играла такая улыбка, словно он увидел ангела. — Покажите мне все, — попросил Эндрю, глядя прямо в глаза Грейс. — Я хочу знать о вас все.

Он смущенно отвел взор от фотографии девочки-проститутки в потрепанной кожаной мини-юбке, с торчащими костлявыми коленками, круглым личиком ребенка и мертвыми глазами с черными кругами под ними. Он почувствовал себя увереннее, когда переключил внимание на следующий снимок детей, на фотографии они были такие, какими он их знал: смеющиеся, плачущие, толкающиеся в очереди в пещеру Санта-Клауса.

— В общем, кое-какие из моих работ ему не понравились, — сообщила Грейс Анжелике, пока они медленно продвигались вдоль череды магазинов, торгующих подержанными кашемировыми изделиями и старыми сумочками из крокодиловой кожи. — Впрочем, я не могу его винить. — Она задержалась у коробки с нитками для вязания и принялась рыться в ней. — Иногда они мне самой не нравятся.

— Ну и что? Никому не может нравиться абсолютно все, что он делает. Это было бы странно. Я могла бы даже решить, что у тебя мания величия.

— Нет, я не имела в виду ничего такого. Я хочу сказать, что те фотографии, которые ему не понравились, — хорошие работы, но они способны причинить боль. Я понимаю, что нужно оставаться верной своей мировоззренческой концепции, но иногда мне хочется, чтобы в ней было больше места для чего-нибудь вроде «Бакарди на пляже»[3], а не «Ад рядом с тобой». Я навожу объектив на щенка с рекламы туалетной бумаги «Андрекс», а все заканчивается тем, что проявляю снимки лаборатории вивисекции. Это не то, чего мне хотелось бы. Я хочу, чтобы щенки были живыми, веселыми и раскатывали на полу рулон этой розовой бумаги длиной в полмили. Вот что они должны делать, и еще пусть где-нибудь ненавязчиво звучит песенка Дорис Дэй о том, что в этом проклятом мире иногда случаются славные деньки.

— По-моему, она не употребляет слова «проклятый».

— Употребляет, только мы этого не слышим. — На мгновение Грейс замолчала. — Что именно мне нравится в Эндрю? Он не задумывается особенно над такими вещами. Эндрю — нормальный человек. Эндрю — цельная личность. Он живет там, где хочу быть и я.

— Сегодня я могу напиться — мне исполняется тридцать…

— Двадцать девять, дорогая, сегодня тебе двадцать девять.

— Я хотела сказать — на следующий год. В следующем году мне исполнится тридцать. И я могу напиться накануне своего тридцатилетия.

Эндрю прижал ее к себе.

— Ты, моя дорогая Грейс, можешь делать все, что тебе взбредет в голову, — прошептал он. — Но на нас уже все так странно смотрят, наверное, слышали, о чем мы говорили. По-моему, нам лучше подумать о том, как доставить тебя домой. — Он обвел глазами полупустой зал ресторана, где, кроме них, оставалась лишь еще одна парочка, а официанты нетерпеливо поглядывали на часы и гремели посудой. Грейс восторженно улыбнулась сразу двум Эндрю. Она сумела встать на ноги без посторонней помощи, держа в пальцах зажженную сигарету, — другая торчала во рту. Эндрю взял дымящуюся сигарету и погасил ее в пепельнице, которую тут же убрали.

— Ты очень заботливый, — заплетающимся языком пробормотала Грейс. — Мне это нравится. Ты не хочешь заставлять ждать этих бедных официантов, ну, а мне все равно, ведь я ужасная эгоистка, думающая только о себе. Кроме того, я считаю, что они выставили непомерный счет за второсортные блюда, которые, как мне кажется, уже кто-то ел, а еще они презрительно оглядывают своих клиентов, поэтому их следует хорошенько наказать, заставив ждать как можно дольше. Видишь, — продолжала она, нетвердой походкой направляясь к выходу, — я — ужасное создание, а ты очень мил; вот потому мы так хорошо ладим. — В дверях она обернулась и, широко раскрыв глаза, пристально уставилась на Эндрю, задержав взгляд на несколько секунд. — Можно даже сказать, что мы дополняем друг друга.

Грейс помнила, что ее стошнило в раковину и Эндрю одной рукой убирал ей со лба волосы, а другой гладил по спине. Она помнила, как он наполнил ванну водой и помог ей раздеться. Она помнила, что не испытывала никакого стыда, думая только о том, чтобы сохранить равновесие, когда он опустился перед ней на колени и принялся стягивать с нее колготки. Она наблюдала из ванны, как он аккуратно сложил ее одежду, положив сверху колготки, и, наконец, помог ей выбраться из ванны и завернуться в огромное розовое пушистое полотенце, о котором она совсем забыла.

Грейс проснулась с ощущением, что ее разбудил маленький человечек, который у нее в голове изо всех сил колотил по наковальне. Язык не помещался во рту, и она отдала бы последний пенни из своего кошелька за стакан воды. Но когда ей удалось оторвать голову от подушки, застонав от боли, в дверях появился Эндрю с подносом в руках. На нем стояли стакан свежевыжатого апельсинового сока, баночка живого йогурта и ваза с одной желтой розой. Грейс попыталась выдавить улыбку, но у нее ничего не вышло. Она протянула руку за стаканом сока и залпом выпила его до последней капли. Обретя наконец способность изъясняться членораздельно, она улыбнулась и произнесла слабым голосом:

— «Пей до дна, милая, до последней капельки» — так говорила моя мама. По крайней мере, отец всегда утверждал, что именно так говорила моя мама.

Опустив поднос на ночной столик, Эндрю присел на краешек кровати.

— Так, наверное, говорят все матери. Моя, во всяком случае, говорила и, наверное, говорит до сих пор.

— Ну, хорошо, хорошо, моя мать была не первой, кто сказал это. Не будь к ней слишком строг, она умерла молодой. Ей не хватило времени придумать нечто более оригинальное.

— Вот, попробуй лучше это. — Эндрю протянул ей баночку йогурта. — В нем полно полезных бактерий. Это как раз то, что сейчас нужно твоему желудку после вчерашней ночки, когда мы так славно повеселились. — Он поправил подушку, чтобы она могла сесть поудобнее, и Грейс улыбнулась, услышав, как он сказал «мы» — когда мы так славно повеселились, — хотя было совершенно ясно, что веселилась она одна. Он был совершенно трезв, а ее стошнило в раковину. — Извини меня, за то что тебе пришлось быть свидетелем моего вчерашнего состояния, — сказала она. — Это было не самое удачное завершение вечера. Хотя, наверное, это было любопытно…

Склонив голову набок, Эндрю рассматривал ее так, словно она новорожденный ребенок, хрупкая драгоценность, о которой он должен был заботиться, а не высокая крепкая двадцатидевятилетняя девица, страдающая жутким похмельем. Он протянул руку и нежно убрал с ее лба прядку взмокших волос.

— Ты очень красивая, — заметил он.

Она уставилась на него.

— Красивая? Сейчас?

— М-м.

— По-моему, мне пора убрать за собой. — Грейс отбросила в сторону покрывало.

— Сиди смирно. Все уже убрано.

— Тебе не стоило заниматься этим. Я верю в две вещи: в мир во всем мире и в то, что свою блевотину каждый должен убирать сам.

Эндрю улыбнулся, с нежностью глядя на нее. На глаза Грейс навернулись слезы: она вспомнила о тех временах, когда рядом не было никого, кто бы смотрел на нее вот так.

— Мне нравится ухаживать за тобой, Грейс, — сказал Эндрю. Он коротко и негромко рассмеялся. — Ты выглядишь такой уверенной, я бы даже сказал, самоуверенной. И ты совсем непохожа на тех женщин, которые нравились мне раньше.

— А теперь ты видишь, что я оказалась в конце концов все той же старомодной маленькой штучкой, которая вырубилась после пятнадцатой двойной порции водки с мартини.

— Остальные обычно останавливаются на двух, ну да ладно.

— Расскажи о своей матери.

— О моей матери? — Его удивил столь неожиданный поворот в разговоре. — Робина, э-э, в общем, сама понимаешь, она моя мать.

— Вот это да! Столь интимные подробности мужчины обычно разглашают, только после того как их очередному роману исполняется не меньше шести месяцев. И, нет, я не понимаю. А как насчет отца? Полагаю, он просто, э-э, твой отец?

— Вроде того. Но они очень милые. Они тебе понравятся. А тебя они уж точно будут обожать.

— Почему? С чего бы это им обожать меня? Я не из тех, кто достоин обожания.

— У тебя всегда такое воинственное настроение с похмелья?

— Не знаю. Обычно я просыпаюсь в одиночестве. Они любят друг друга?

Он выглядел так, словно до сих пор никогда не задумывался над этим.

— Да, да, я полагаю, любят.

— Как они встретились?

— Мне казалось, что ты неважно себя чувствуешь.

— Так оно и есть. Поэтому мне нужно отвлечься от мыслей о том, как неважно я себя чувствую.

— Ну, тогда слушай. Моя мать приехала в Оксфорд к своему старшему брату. Очевидно, мой отец, который учился в том же самом колледже, что и мой дядя, имел репутацию человека высокомерного, с большим самомнением. Наверное, поэтому после вечеринки дядя с приятелями решили подшутить над отцом. Они вышли на улицу и подменили его велосипед точно таким же, только маленьким, решив, что в темноте он…

— Раньше мне очень нравилось слушать о том, как познакомились мои родители, — сообщила ему Грейс и в следующую секунду заснула, по-прежнему сжимая в руке баночку с недоеденным йогуртом.

— Этот мужчина заслуживает лучшего, — заявила она в тот же вечер Анжелике, разговаривая с ней по телефону.

— Этого не заслуживает ни один мужчина.

— Ты озлоблена.

— Подожди, и ты станешь такой. Просто до тебя медленно доходит.

— Он хочет познакомить меня со своей семьей. Они все живут в Девоне. Совершенно очевидно, что у них очень близкие отношения.

Робина Эббот укладывала волосы в высокий шиньон с блестящими заколками и шпильками, выкрашенными китайским лаком, которые просвечивали сквозь серо-стальную гриву. «Сорочье гнездо», — подумала Грейс. Мать Эбби встретила Грейс у передней двери белого домика в викторианском стиле, стоявшего на вершине самого крутого в городке холма, широко раскинув руки для объятия. Грейс посмотрела налево, потом направо, даже оглянулась через плечо, пока наконец не поняла, что объятие предназначалось ей. Она шагнула вперед, испытывая одновременно неловкость и облегчение. Под свободным вязаным джемпером Робины оказались сильные руки и мягкая грудь. С решительным восклицанием «Моя дорогая!» она провела гостью в коридор, благоухающий стряпней и мокрым мехом, и принялась выкрикивать чье-то имя, Грейс решила было, что она зовет кота, но это оказался отец Эндрю.

— Тимми, Тимми, ты где? — надрывалась Робина. — Я знаю, что ты где-то здесь.

В коридор стремительной походкой ворвался Тимоти Эббот с уже протянутой рукой, чтобы избежать возможных недомолвок.

— Грейс, — выдохнул он, энергично встряхивая ее ладошку. — Грейс.

Затем Грейс была представлена Кейт, младшей сестре Эндрю. Никто точно не знал, следует ли ожидать Леонору, ту самую сестру, которая любила кабачки и жила в Лондоне.

— Все зависит от Арчи, — заметила Робина. — Он славный мальчик. Мы безумно любим его, но он слишком много работает.

Они выпили шерри в гостиной, которая производила двоякое впечатление: убогая и запущенная, но с глубоким альковом и высокими, с раздвижными переплетами окнами, откуда открывался потрясающий вид на бархатные зеленые холмы города. Ленч был подан в большой кухне. Грейс усадили напротив Кейт. Глядя на сестру Эндрю, у Грейс складывалось впечатление, будто все черты Эндрю, придававшие ему такое очарование, были искажены в ее облике каким-то злобным гоблином. Золотистые кудри превратились у Кейт в рыжеватые завитушки, а сильный фамильный подбородок — в выступающую нижнюю челюсть. Если римский нос смотрелся на лице Эндрю очень уместно и гармонично, то у Кейт он доминировал, и остальные черты служили лишь приложением к нему. Однако у нее была такая открытая и обезоруживающая улыбка, какую Грейс еще не доводилось видеть. Заметив, что ее внимательно рассматривают, Кейт залилась краской, что совсем не шло к ее рыжим волосам.

— Прошу прощения, я смотрела слишком пристально. Дурная привычка, приобретенная на работе, — извинилась Грейс. — Понимаете, я люблю рассматривать лица людей, поэтому всматриваюсь в них очень внимательно, это некрасиво, я знаю, но ничего не могу с собой поделать. У вас замечательная улыбка, а ведь заснять улыбку удается далеко не каждому фотографу, это намного сложнее, чем представляется. Бывает, вы ее сфотографировали, а она оказывается кривой или вымученной, ничуть не похожей на ту славную гримаску, на которую вы несколько мгновений назад нацеливали свой объектив.

— У Кейт лицо такого типа, которые очень нравятся художникам, — заявила Робина.

— Мама!

— Радуйтесь, что у вас есть мать, которая может привести вас в смущение, — сказала Грейс и, когда выражение лица Кейт, очевидно знавшей о ее сиротском детстве, сделалось совсем уж несчастным, добавила: — Потому что во многих случаях нельзя полагаться на чужих людей.

Появилась Джанет, приятельница Робины и соседка, Она извинилась за опоздание, пробормотав что-то насчет больного котенка. Ее познакомили с Грейс.

— По воскресеньям я всегда встречаюсь за ленчем с дорогой Робиной и Тимоти, — заявила Джанет, сопроводив свои слова столь воинственным взглядом, что Грейс немедленно захотелось сказать, что а) за столом еще несколько свободных стульев и б) что она, Грейс, ест обычно совсем немного. Но она промолчала, ограничившись понимающим кивком, и улыбнулась.

— Мы так счастливы наконец-то познакомиться с Грейс, — высказалась Робина.

Эндрю нашел под столом руку Грейс и легонько пожал ее. Глаза их встретились, они улыбнулись друг другу. Лучи осеннего солнца, падающие сквозь оконные стекла, купались в струйках пара, поднимавшихся от кипевшего на плите пудинга, придавая всей обстановке какой-то романтический и нереальный вид, — для того чтобы запечатлеть его на своих фотографиях, Грейс надо было приложить немало усилий.

Тимоти предложил всем желающим поиграть в загадки. Грейс, которая считала, что жизнь и так достаточно непростая штука, чтобы еще больше осложнять ее выдуманными загадками, отодвинулась в сторону и потягивала красное вино, пока остальные напрягали мозги, пытаясь первыми найти ответ на вопрос.

— Кейт, — поинтересовалась Робина, — а ты что думаешь? Обычно у тебя получается легко и быстро.

— У меня? Ты прекрасно знаешь, что это не так. И вообще, мне не нравятся дурацкие загадки папы.

— Не ругайся, дорогая, — наставительно изрекла Робина, но тут же отвлеклась и помахала рукой в сторону открывшейся застекленной двери, где появился очередной гость. Нейл преподавал экономику в том же самом колледже, в котором Тимоти служил казначеем. Он был примерно одного возраста и роста с Тимоти, но голова его, заострявшаяся к макушке, уже была лысой и блестела, как если бы ее натерли специальной мастикой. Он пожал Грейс руку и кивнул остальным. Кейт поднялась с места и принесла ему чистую тарелку и нож с вилкой. Грейс восхищалась тем, как легко Робина подала на стол ленч. Она поджарила двух цыплят и приготовила огромную миску салата. Когда все расселись вокруг стола, она просто разрезала птицу на противне и выложила мясо на поднос, который гости передавали друг другу. Кроме того, она испекла две буханки домашнего хлеба и выставила на стол тарелку с маслом. Все сами накладывали себе угощение, кто сколько захочет, и Нейл, присоединившись к остальным, поступил точно так же. Грейс вспомнила о миссис Шилд, у которой был пунктик насчет поведения за столом и перемен блюд, когда все было строго спланировано и тщательно организовано. Гул голосов стал громче. Сидя со стаканом вина в руке, Грейс прислушивалась к жужжанию припозднившейся пчелы, ощущая на своей спине тепло солнечных лучей. Ее охватила сонная полудрема, а это означало, что она чувствовала себя спокойно и умиротворенно. «“Обычно Грейс приносит с собой подушку”, — всегда говорила в таких случаях миссис Шилд, — но сегодня я не захватила ее с собой, не захватила», — лениво размышляла она, слегка одурманенная алкоголем, в приятной и шумной тишине кухни Эбботов.

У Робины Эббот не было профессии как таковой, если, конечно, не считать работой одержимость. Она олицетворяла собой последний бастион местной общины, которой грозило поглощение близлежащим городком. Миссис Эббот стояла на страже ее молочных, мясных, бакалейных лавчонок и независимых книжных магазинчиков, которые уже вытеснялись конторами торговцев недвижимостью и филиалами больших супермаркетов. Она оберегала общину, в которой умирали старики, а молодежь постепенно перебиралась в город, освобождая место неприкаянным пришельцам, покидавшим те же самые большие города, чтобы осесть в деревне, эти люди приносили с собой все городские болячки, намертво впившиеся в них, подобно впитавшемуся неприятному запаху. Если бы не Робина, местная церковь уже лишилась бы своего хора и некому было бы петь по воскресеньям и праздничным дням. Без нее не было бы ни клуба «Эвергрин», ни ярмарки народных ремесел, ни песенок на Рождество. Одному Богу известно, сколько стариков в Африке остались бы без очков, не будь Робины. В общем, к концу ленча у Грейс составилось представление, что ни одни роды, крестины, свадьба или похороны не обходились без деятельного участия Робины Эббот.

Затем был подан клейкий рисовый пудинг, причем подан на ярких глиняных тарелках, среди которых не найти было двух одинаковых, — все они были собственноручно изготовлены и обожжены Робиной в их самодельной печи в дальнем углу сада. И тут взволновались все три спасенные из приютов для бездомных животных собаки, во всю прыть бросившись к дверям приветствовать очередную гостью. Ею оказалась Леонора, та самая сестра из Лондона. Она появилась в ворохе кружев, шалей и прочих предметов туалета, крайне непрактичных для путешествия на поезде, и со свертком на руках, в котором оказался ее ребенок Рори. Робина вскочила с места и исчезла в глубине дома. Впрочем, минуту спустя она вернулась в кухню, толкая перед собой большую старомодную детскую коляску. Она взяла Рори на руки и покрыла его поцелуями, прежде чем уложить спать. Грейс перенесла свое внимание на Леонору: волосы у сестры Эндрю были такими же золотистыми и вьющимися, как у брата, но намного длиннее — они доходили ей почти до талии. В глазах, близко поставленных, как у матери, притаилась настороженность. Казалось, они вбирали в себя все, ничего не упуская. Когда дело дошло до еды, Леонора лишь поковырялась в тарелке с салатом, отщипнув кусочек хлеба, и наотрез отказалась от клейкого пудинга. Нейл жаловался на новый набор студентов в колледже, и тут она заговорила, не обращая ни на кого внимания, словно все в кухне сидели молча и только и ждали, когда она откроет рот.

— Никто из вас не имеет понятия, каково мне приходится.

Грейс решила, что Леонора, должно быть, привыкла изрекать подобные сентенции вслух, поскольку никто не обратил на нее особенного внимания. Робина накладывала новую порцию пудинга на тарелку Нейла. У нее был такой мягкий и негромкий голос, у Робины, что собеседнику приходилось напрягать слух, чтобы расслышать ее. Она посмотрела на свою старшую дочь, сидевшую на противоположной стороне стола.

— Ты склонна слишком все драматизировать, дорогая. Всего неделю назад у тебя был вид влюбленной девчонки.

— Ты видишь только то, что хочешь увидеть. Я знаю, вы все считаете его мистером Совершенство в нашем несовершенном мире, но он совсем не такой.

— Перестань, ты же по-настоящему его любишь. — Эндрю поднялся с места, подошел к сестре, запечатлел на ее кудряшках поцелуй, а потом наполнил ее бокал. Он обернулся к Грейс: — Арчи и Леонора просто созданы друг для друга, это всем известно. — Рори в коляске испустил короткий вопль.

— Кому кофе, а кому чай? — пропела Робина. — Пожалуйста, перейдите в гостиную, а я пока приберусь здесь. Нет, Грейс, я сама управлюсь, мне нравится заниматься такими делами. А вы ступайте и отдохните. Затем вы сюда и пришли.

Остальные отправились на прогулку. Диван оказался таким мягким! На продавленных подушках сидеть было очень приятно. Грейс дремала, положив голову на плечо Эндрю, когда Робина вкатила тележку, на которой стояли кружки, чайник и кофейник.

— Молоко?

— Да, если можно, — кивнула Грейс.

— Сахар?

— Грейс предпочитает мед. — Эндрю поднялся на ноги. — Пойду принесу.

— Не стоит беспокоиться, — запротестовала Грейс, которой не хотелось причинять лишнее беспокойство, но он уже вышел в кухню.

— Почему же, если вам нравится мед, то не нужно от него отказываться, — заявила Робина, присаживаясь рядом с Грейс и поворачиваясь к ней лицом. — А теперь я бы хотела узнать о вас все. Я ведь вижу, что Эндрю сражен наповал. — Она взяла руки Грейс в свои. — Я хочу, чтобы мы с вами стали настоящими друзьями, вы и я. — В ее маленьких глазках цвета кайенского перца появилось озабоченное выражение, и она несильно сжала шершавые руки Грейс своими мягкими ладошками. — Эндрю говорил нам, что ваша мать умерла, когда вы были совсем маленькой.

Грейс кивнула.

— Но вскоре у меня появилась миссис Шилд, моя мачеха, она сделала все, что было в ее силах, чтобы заменить мне маму.

— Пусть так, все равно это не одно и то же. А потом умер и ваш отец.

— С ним случился сердечный приступ.

— О Боже! Какой ужас.

— Вы правы. Мне почему-то кажется, что он устал от бесконечных попыток найти компромисс между тем, кем он желал быть сам, и тем, кого хотели видеть в нем его жены. — Непонятно почему Грейс вдруг охватило чувство стыда, словно это ее беспечность привела к потере стольких родственников.

Робина отпустила ее руки.

— Ох, моя дорогая, я расстроила вас. Я слишком прямолинейна.

В комнату вернулся Эндрю.

— Грейс не нравится, когда ее жалеют, — предупредил он. Он положил мед в крошечную стеклянную вазочку, и Грейс улыбнулась ему, думая о том, что не припоминает, когда за ней последний раз вот так заботливо ухаживал мужчина.

— Нет, нет, твоя мама очень добра. Я ценю участие. Я бы просто свихнулась, если бы за все эти годы мне никто не посочувствовал бы. Просто иногда мне кажется, что обо мне судят по тому, чего я лишилась, а не по тому, что у меня есть, и какая я сама. Мне нравится думать, что меня ценят ради меня самой.

Воцарилось молчание, которое прервала Робина:

— Вы совершенно правы.

Эндрю благодарно улыбнулся матери и пробормотал:

— Ох, Грейс! — Ей понравилось, как он сказал это: получалось, что, хотя от нее можно было ждать любых сюрпризов, она все-таки умная и интересная. Это был достаточно неожиданный поворот, обычно ее не считали ни умной, ни интересной. — У тебя так хорошо получалось, — продолжал он. — Целое предложение о своих чувствах, безо всяких дурацких шуточек, а потом ты взяла и все испортила. Перестань сражаться хотя бы на время. Позволь другим помочь тебе. — Он перегнулся через спинку дивана и поцеловал ее в щеку, его губы оказались в такой близости от ее губ, что она повернулась к нему, совершенно забыв о Робине. Но тут до ее слуха донесся звон посуды и голос его матери, говорившей:

— Ступай к остальным, дорогой, и скажи им, что кофе готов. А я обещаю, больше никакой жалости. — Эндрю снисходительно улыбнулся им обеим и удалился. Его мать смотрела ему вслед. — Он такой добрый и хороший мальчик, — сказала она. — Временами он проявляет слабость, но виной всему его доброе сердце.

— Проявляет слабость? Мне он не кажется слабым. — Грейс сама удивилась тому, что подобное предположение оскорбило ее. Слабая улыбка тронула утолки ненакрашенных губ Робины.

— Вы любите его, не правда ли?

— Да. Да, люблю.

— Очень хорошо. Ему нужен кто-нибудь вроде вас.

Грейс была так поражена услышанным, что даже забыла о том, что собралась протестовать против того, что Эндрю бывает слабым.

— Мой опыт свидетельствует о противном: матери как раз думают, будто я это совершенно не то, что требуется их сыновьям. Может быть, они чувствуют, что я не умею холить и лелеять. И, должна признаться, тут они правы.

Ответом ей послужила понимающая улыбка.

— Знаете, если дело в этом, то значит вас просто этому никто не научил. Я подозреваю, что на вашу долю выпало не слишком много ласки и доброты.

Грейс знала, что это неправда, она была любимым ребенком. Но, подумав о том, что сказал Эндрю, решила оставить все как есть. Она чувствовала себя спокойной, умиротворенной и счастливой, как кошка, которую гладят так, как нужно, — не слишком грубо, не слишком мягко и, конечно же, по шерсти, — поэтому не стала возражать против этой неправды, позволив посеять семя лжи в отношениях со своим прошлым. Она гордо несла свой флаг — свою силу, свою независимость, привычку полагаться только на себя и ни на кого больше. А теперь вот она устала, ей захотелось опустить его и отдохнуть, ощутить себя маленькой, слабой, похожей на себя прежнюю.

— На самом деле все было не так уж плохо, — пробормотала она.

— Я вижу, вы — храбрая девушка, — заметила Робина.

— Я бы не стала этого утверждать, — проговорила Грейс. Ей стало стыдно за то, как хорошо ей было в теплом свете проявленного к ней интереса и участия. — Вы не будете возражать, если я налью себе еще чашечку чая?

— И вы фотограф. Это, должно быть, такая интересная работа. И такая гибкая.

Грейс выпрямилась, словно услышав сигнал тревоги, и улыбнулась так, как если бы в комнату вошла ее ближайшая подруга.

— Да, и я ею занимаюсь.

К ним присоединились остальные, Грейс сделала несколько групповых снимков, а Эндрю настоял на том, чтобы сфотографировать и ее, сидящую на диване рядом с Кейт, смеющуюся вместе с Робиной, ломающей голову над загадками Тимоти.

Позже, оставшись одна в своей квартире, она не могла оторваться от этих фотографий. Ее поражало, как она на них выглядит. Неужели эта круглолицая девушка — действительно она, ведь раньше она была такой угловатой? Неужели эта женщина с безмятежной улыбкой — это она? Откуда она взялась такая — помолодевшая, счастливая, посвежевшая, то есть такая, какой ей всегда хотелось видеть себя в зеркале, но никогда до сих пор не удавалось? И самое поразительное: у нее возникло чувство, будто она нашла свою судьбу.

— Я буквально влюбилась в его семью, — сообщила Грейс Анжелике. Они сидели у открытого окна и пили чай. Грейс курила.

— Неужели тебе никогда не хочется вдохнуть свежего воздуха? — пожаловалась Анжелика. — А как насчет него? Забудь о его семье и скажи, его-то ты любишь?

Вопросы, всегда одни вопросы. За последние десять лет Грейс до смерти замучила себя вопросами. Знала она и то, что однажды уже встретила любовь всей жизни, для которой у нее были все ответы, но она не надеялась когда-либо снова обрести любовь.

— Ты действительно любишь этого парня?

— Я очень люблю его.

— Хочешь чаю или кофе?

— Мне все равно; я очень люблю его.

— А как ты относишься к тому, что США выводят свои войска из Вьетнама?

— Слава Богу, он жив; я очень люблю его.

— Слева или справа?

— Он живет по левую руку отсюда. И я очень люблю его.

— Права животных: что ты думаешь по этому поводу?

— Животные обожают Джефферсона, а он обожает их, что же касается меня, я очень люблю его.

— Каким тебе представляется будущее человечества?

— Знаешь, его дедушка и бабушка еще живы, хотя им обоим уже перевалило за восемьдесят, и, если гены действительно передаются по наследству, он пробудет рядом со мной еще долгое время, и я очень люблю его.

— Ты веришь в Бога?

— Господи, как же я люблю его!

— Итак, ты любишь его? — настаивала Анжелика, желая услышать ответ.

Грейс отвернулась от окна.

— Кого? Ох, что я говорю, Эндрю, конечно, я… все так… нежно и ласково. Эндрю, его семья — это как тихая гавань, а она мне сейчас очень нужна, Анжелика. Помнишь эти большие фотографии счастливых семейств, которые собираются за столом или у камина? Таким семейством хотели обзавестись и мы, когда были детьми. В общем, когда я с ним — с ними, — это похоже на то, как если бы я оказалась на одной из этих фотографий. — Она в растерянности накрыла рукой руку Анжелики. — Я устала, Анжелика. Я спрашиваю себя: почему я одна должна нести на себе всю тяжесть ответственности? Пусть кто-нибудь попробует подставить мне плечо. И как приятно сознавать, что, если я умру, об этом поведает миру какой-то близкий мне человек, а не тошнотворный запах из-под моей входной двери. Когда в прошлый раз я отправлялась в командировку, то забыла распорядиться, чтобы мне не приносили молоко. И каждый день на моих ступеньках появлялась новая бутылка. К тому времени, когда я вернулась, их было уже девять. Интересно, сколько бы их потребовалось, чтобы кто-нибудь забеспокоился и заметил, что меня больше нет?

— Грейс, ты любишь его?

— К чему весь этот разговор о любви? В старые времена люди не рассуждали так много о любви.

— Напомни мне, чтобы я написала об этом Джону Донну, — съязвила Анжелика.

— Я хочу сказать… что есть любовь?

— Ты задаешь этот вопрос еще до того, как вы успели обручиться, — заметила Анжелика. — Как мне представляется, если бы ты испытывала это чувство — любовь, — то не задавала бы подобных вопросов. А если тебе понадобилось спросить… что же, умница, делай выводы.

— Ты любишь Тома?

— Я знаю, что ты о нем думаешь. Нет, не возражай. — Она протестующе подняла руку. — Да, я люблю его. Я должна… в противном случае меня бы здесь не было, верно? — Анжелика взглянула на нее широко раскрытыми голубыми глазами. Грейс не отвела взора, ей захотелось взять подругу за руку, но вместо этого она лишь закурила сигарету. — Как бы то ни было, — продолжала Анжелика, — не увиливай от ответа. Эндрю?

— Я верю, что смогу сделать его счастливым.

— Добродетельность тебе не идет.

— Ну, хорошо, тогда будем считать, что я верю, будто мы сможем сделать друг друга счастливыми.

— Дурочка.

Год спустя Грейс, замужняя женщина, нежилась в своей постели, и лучи летнего солнца проложили сверкающую дорожку через ее лицо и грудь. Она медленно приоткрыла глаза: сначала чуть-чуть, потом шире. Ее взгляд вобрал вылинявшие обои с узором из роз, тяжелый комод красного дерева и, наконец, чтобы продлить удовольствие, остановился на Эндрю. Было утро воскресенья, но, несмотря на то что еще не было восьми часов, он уже встал и оделся. Он собирался навестить своих родителей, чтобы помочь им установить солнечную батарею — она снова вышла из строя. Перед тем как уйти, он наклонился, нежно и медленно поцеловал ее в губы… и еще раз.

Через несколько секунд входная дверь захлопнулась и послышался скрип его шагов по гравию. Грейс зарылась лицом в подушку, которая еще хранила его запах: запах чистого пота и лимонного шампуня. Ей нравились его золотистые вьющиеся волосы, всегда аккуратно расчесанные на косой пробор. Но еще больше они нравились ей, когда становились растрепанными на прогулке или в постели. Было какое-то невыразимое очарование в выбившейся прядке волос, как если бы сбылось неприличное желание. Она фотографировала Эндрю, когда его волосы были в беспорядке, и не собиралась показывать эти снимки Робине.

— Моя свекровь. Мой муж, — произнесла она вслух. Потом сделала ударение на другом слове. — Мой муж. Мой муж. Мой муж и я. Мой муж говорит… хочет… любит… мой муж… он и я.

В те дни Грейс, годами не ступавшая по траве, могла спуститься вниз в тоненькой ночной сорочке и бродить босиком по саду, где ее могли видеть одни только птицы, однако, упади она бездыханной, ее хватились бы очень и очень скоро.

В десять часов у нее была назначена встреча. К одной из подруг Робины приехала погостить маленькая внучка, и бабушка захотела сделать несколько ее снимков. Грейс уже сумела заработать репутацию очень хорошего детского фотографа. Робина гордилась ею.

— Вы еще не знакомы с моей невесткой? — обычно начинала она разговор, бросая на Грейс такой многозначительный взгляд, словно это она сама сделала ее знаменитостью. — Она фотограф.

Маленькую девочку, которая должна была прийти к ней фотографироваться, звали Арабелла. По собственному, пусть и не слишком большому опыту Грейс знала, что очень нелегко отыскать маленькую девочку, которую звали бы иначе, — не Арабелла или, по крайней мере, не Люсинда, Фенелла или Мелисса. И весь этот маленький народец, имена которого заканчивались на «а», носил платья в сборочках такой длины, что их сандалии фирмы «Стартрайт»[4] неизменно запутывались в подоле, стоило сделать шаг. На челки был наложен строгий запрет. Их легкие пушистые волосы были причесаны на строгий пробор и закреплены заколками в виде цветочка, черепашки или котенка. Грейс взглянула на собственную фотографию, где она была еще совсем маленькой. Ее прямые темные волосы были подстрижены так, что кокетливая челка достигала бровей, одета она была в черное платье с нашитыми на него разноцветными разлохмаченными лоскутами. Это было ее самое любимое платье, а сшила его тетя Кэтлин. Тетя Кэтлин никогда не забывала о семье своей погибшей сестры в Англии, присылая им открытки с видами Америки, когда они с дядей Лесли путешествовали по стране, и небольшие подарки на дни рождения и Рождество. Грейс в ответ посылала ей собственные рисунки. Однажды она отправила тете рисунок своей любимой тряпичной куклы Моди, одетой в черное платье с разноцветными лоскутами. На обороте рисунка она чуть ли не открытым текстом, хотя и с грамматическими ошибками, написала несколько слов о том, как ей хотелось бы иметь такое платье. И через пять недель, на ее одиннадцатый день рождения, из Америки прибыла великолепная копия платья Моди. Оно было не только черным, но и довольно коротким. У Моди тоже было короткое платье, его правильнее было бы назвать длинной юбкой, оно открывало ее старые полосатые чулки. Миссис Шилд не разрешала Грейс носить полосатые чулки, и это бесконечно огорчало ее. Поэтому ей приходилось удовлетвориться тем, что она надевала один белый чулок, а другой — темно-синий. Когда Робина Эббот увидела фотографию (Эндрю держал ее в овальной серебряной рамочке у себя на письменном столе), то посмотрела на Грейс и обронила:

— Какой смешной ты была. Да еще и одели тебя в черное.

— Я сама нарядилась в черное, — парировала Грейс. — Во всяком случае, мне кажется, я выгляжу очень мило.

— Да хранит Господь твоих детей, — натянуто рассмеялась Робина.

Но маленькая Арабелла была в небесно-голубом платьице фирмы «Вайелла»[5] и в снежно-белых гольфах. Грейс улыбнулась, когда малышка начала неуклюже вертеться перед зеркалом, одним глазком поглядывая на свое отражение.

— Я чувствую себя такой красивой, — сказала Арабелла.

— Ты и в самом деле красивая, — уверила ее Грейс. — А если пойдешь со мной в сад, сядешь на маленькую деревянную скамеечку под вишней и будешь думать о том, чем тебе больше всего нравится заниматься, у нас получится и очень красивая фотография. — Бабушка извлекла из большой сумки расческу и принялась терзать мелкие кудряшки ребенка. — Нет, не нужно, оставьте все как есть, — попросила ее Грейс. — Мне не нравится, когда дети выглядят неестественно ухоженными, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Терпеть не могу непричесанные волосы, — заявила бабушка, когда расческа застряла в детских кудрях. Она так сильно дернула ее на себя, что Грейс испугалась, как бы у Арабеллы не оторвалась голова от худенькой, птичьей шейки. Ребенок взвизгнул, и Грейс бросила на нее полный сочувствия взгляд: дайте женщине в определенном возрасте расческу или мокрую тряпку, и ни один ребенок не будет чувствовать себя в безопасности.

Но вскоре почтенная дама отправилась на почту, и Арабелла, оказавшись без присмотра бабушкиных глазок-бусинок, повела себя, как прирожденная модель. Таковы большинство девочек, пока не найдется кто-то, кто поведает им о грехе тщеславия и о том, что исключительно важно быть хорошей внутри. Грейс сделала несколько снимков крупным планом, на которых Арабелла накручивала свои локоны на палец, игриво надувала темно-розовые, как лепестки розы, губки, улыбалась и смеялась, демонстрируя снежно-белые жемчужные зубы. Грейс сменила объектив и сфотографировала девочку у ручья в нижней части сада, когда та потянулась вверх, показывая на птицу в небе, и еще раз, когда девочка склонилась над водой, с превеликим удовольствием разглядывая в ручье собственное отражение, и едва не свалилась в него, пытаясь поймать пролетавшую стрекозу. Всего Грейс отщелкала три пленки, две черно-белые и одну цветную. Обычно люди выбирали цветные фотографии детей, но Грейс предпочитала черно-белые снимки, не оставляя надежды переубедить заказчиков.

Арабелла пожелала увидеть свои фотографии сразу же по окончании сессии и даже всплакнула немного, когда ей сказали, что это невозможно. Она выпила целый стакан «Райбины»[6], не пролив ни капли на свое чудное платьице, и съела три «бисквитных пальчика». Грейс завязала заново бант у нее на спине и смахнула крошки с платья. Потом они вместе слушали жужжание шмеля и удивлялись тому, какой громкий шум производит такое маленькое насекомое. Арабелла заявила, что может жужжать еще громче, и зарычала, как лев.

Когда бабушка увела ее, Грейс ощутила легкий укол сожаления, но она знала, что скоро к ней придут фотографироваться очередная маленькая Арабелла, Фенелла, Люсинда или Джеймс, Джонатан и Чарльз.

В тот день у нее больше не было работы. Выйдя замуж за Эндрю, она постепенно уменьшала количество своих заказов, чтобы выкроить время для таких важных вещей, как отнести белье в прачечную, выгладить сорочки или сходить в бакалею и приготовить обед — для всех этих семейных обязанностей, которые, как Грейс призналась Анжелике, доставляют ей странное удовольствие.

— Все нормально, — ответила та. — Ты не одинока — мне тоже это очень нравится. Во всяком случае, раньше нравилось, когда Томми еще был способен испытывать благодарность.

— Как ты думаешь, что с нами происходит? — поинтересовалась Грейс. — Обычно я просто ненавидела заниматься подобными вещами.

— Природа берет свое: считается, что мы вьем гнездо, или что-то такое в этом роде.

— Вьем гнездо, у меня мурашки бегут по коже от этих слов. Но, по-моему, чтобы испытывать такие чувства, нужно быть беременной?

— Это своего рода подготовка. У некоторых из нас на нее уходит больше времени, чем у остальных. Держу пари, ты нюхаешь его сорочки.

Грейс рассмеялась.

— Никогда. Однажды я действительно провела рукой по стопке выглаженных сорочек, но это был максимум извращенного удовольствия, которое я себе позволила.

Ну, и еще была семейная жизнь, к которой тоже надо было привыкать. Сегодня, как всегда по воскресеньям, они обедали у ее свекра со свекровью. Перед тем как выйти из дома, она занялась глажкой кое-каких вещей Эндрю. Ей нравилось выражение «заниматься», оно звучало так серьезно и свежо. Она взяла из корзины его голубую сорочку и, укладывая ее на гладильную доску, улыбнулась, вспомнив свой разговор с Анжеликой. Голубой был любимым цветом Эндрю. Грейс на мгновение задумалась над тем, какому цвету отдаст предпочтение их ребенок, если он у них когда-нибудь появится, — голубому, как его отец, или черному, как его мать. Но потом, складывая рубашку, она вдруг вспомнила, что Эндрю не очень-то любит голубой. Это Джефферсон был без ума от синего цвета со всеми его оттенками. Он был не лишен тщеславия и знал, что этот цвет очень идет к его васильковым глазам.

* * *

— Некоторые палисадники перед домами здесь просто потрясающие, — заметила Грейс, когда они уселись вокруг круглого стола в Хиллсайд-хаусе. — Розы, у которых бутоны с капустную головку, флоксы и пионы, неужели никто не сказал этим людям, что награда за самый ухоженный городок в Девоне уже вручена?

— Тебе следует сфотографировать их, — посоветовала Робина. — И отправить снимки в местную газету. — Она испекла огромный пирог и теперь подала его на стол вместе с молодой морковью, картофелем и хлебом из цельного зерна домашней выпечки.

— Я нечасто фотографирую цветы, — объяснила Грейс.

Робина и ее подруга Джанет уставились на нее.

— Но почему?

Это был не тот вопрос, над которым Грейс согласна была бы поломать голову.

— Они просто не умеют неподвижно позировать достаточно долгое время, — беззаботно отмахнулась она и протянула тарелку за порцией моркови.

Несколько мгновений Робина молча глядела на Грейс, но потом морщинки у нее на лбу разгладились.

— А, это одна из твоих маленьких шуточек. — Она повернулась к Джанет. — Родственники Грейс со стороны матери были американцами ирландского происхождения. — Робина была из тех женщин, которые во всем должны докопаться до причины. В последнее время она пыталась выяснить, почему Грейс все время утверждала, будто поиски причины способны довести человека до сумасшествия. По мнению Грейс, если бы Господь хотел, чтобы люди доискивались до истины, Он не дал бы им религии.

На эти выходные родители сбагрили малыша Рори дедушке с бабушкой, а сами «проводили время, как взрослые люди», так что, кроме него, присутствовали Джанет и Нейл, как обычно, по воскресеньям, и еще некий молодой человек по имени Стюарт.

— Один из беспризорников мамочки, — так отозвалась о нем Кейт. Шестнадцать лет — возраст жестокости. Стюарт Райт учился в расположенной неподалеку школе-интернате для физически и умственно неполноценных детей. Родители его умерли, а ближайшие родственники, тетка с дядей, жили в Йоркшире, поэтому, узнав о том, что юноша почти все уик-энды проводит в интернате, Робина решила вмешаться и «усыновить» его.

Стюарт был слепой от рождения, хотя иногда мог различать очень яркий свет. Когда Грейс была маленькой, то иногда играла «в слепую», расхаживая с театрально выставленными вперед руками, ощупывая предметы и спотыкаясь, упоительно сознавая при этом, что ей достаточно открыть глаза, и она снова станет «нормальной». Но реальность незрячего мира пугала ее сильнее всего остального: жить во мраке и не знать, что кто-нибудь может в этот момент наблюдать за тобой. Когда она увлеклась фотографией, страх перед слепотой обрел характер навязчивой фобии. Если она лишится зрения, фотография потеряет для нее всякий смысл — и жизнь тоже, как она себе представляла.

Ей захотелось узнать, создает ли Стюарт мысленные образы.

— У меня нет зрительных точек опоры, — ответил он. — Поэтому я не знаю, является ли то, что я себе представляю, образом и для зрячего человека тоже. Но я все-таки создаю мысленные картины — из прикосновений, из ощущения солнца, дождя и ветра, из запахов и атмосферы, особенно хорошо я ощущаю напряжение. — По его губам скользнула слабая улыбка. — Разумеется, я принимаю во внимание и описания других людей, но лишь в последнюю очередь. Я исхожу из собственного опыта, а не чужого.

— Какие новости насчет будущих внуков? — обратилась наконец Робина к Грейс с вопросом, вот уже некоторое время она безуспешно пыталась сменить тему разговора.

— Так вот как теперь называют детей? — фыркнула Кейт, закатывая глаза. — Внуки.

— Сообразительна не по годам и остра на язык, правда, дорогуша? — Робина не лезла за словом в карман. — Собственно говоря, из-за этого она иногда попадает в неприятности. Понимаете, ее считают лидером среди ровесников.

— Мама! — запротестовала Кейт, но в эту минуту появилась Леонора, чем изрядно удивила присутствующих.

— Я не ждала тебя сегодня, дорогая, — заявила Робина и спокойно принесла чистую тарелку. — Разве вы с Арчи не собирались уехать на все выходные?

— В общем, наши планы изменились. Привет, Грейс, привет, Стюарт, привет всем. — Леонора, выглядевшая так, словно спала в своем элегантном наряде хиппи, кивнула Джанет и Нейлу.

— Взгляните на это… — Тимоти подтолкнул по столу в сторону Леоноры листок бумаги. Это оказался рисунок, над которым он трудился большую часть обеда. На листе были нарисованы четверо маленьких мужчин в остроконечных шляпах и еще несколько человек с ружьями в руках. — А теперь, — продолжал Тимоти, которого буквально распирало от нетерпения, — представьте, что один из этих людей может предупредить остальных…

— Нарисуйте мне розу, — попросила Грейс, вырвав из блокнота Тимоти листок и положив его перед Стюартом. Она нащупала в кармане шариковую ручку и протянула ему. — Держите. — Из вазы в центре стола, в которой стояли увядшие и поникшие розы, она выдернула один цветок, отломила головку и вручила бутон Стюарту. — Когда мы закончим, я положу ее в блюдечко с водой, — поспешила успокоить она Робину. — Не волнуйтесь, она не пропадет.

Стюарт понюхал розу, которая ничем не пахла. Затем безымянным пальцем правой руки бережно коснулся каждого ее лепестка, погладил цветок. После этого он положил его рядом со своей тарелкой и принялся рисовать.

Малыш Рори, увидев маму, начал подпрыгивать от восторга на деревянном сиденье, которое выглядело очень неудобным по сравнению с мягкими стульчиками, снабженными набивными подушками, но Робина ненавидела вещи из пластика и безгранично доверяла только природным материалам.

— Мне, мне, мне. — Он протянул к столу свою коротенькую и пухлую ручку, требуя цветок. Грейс огляделась по сторонам, и на глаза ей попалась маргаритка, кивающая головкой возле открытой задней двери. Извинившись, она выскользнула из комнаты и сорвала цветок, а потом протянула его Рори, который незамедлительно попытался съесть его. Леонора отобрала маргаритку и взамен дала ему сухарик.

— Учтем на будущее, — заметила Грейс. — Ребенка нужно кормить сухариками, а не маргаритками.

— Не беспокойся, дорогая, — вмешалась Робина. — Материнские инстинкты в нужное время появятся у тебя сами. В сущности, я всегда говорила, что ребенок приносит с собой собственное мироощущение. И вот еще что, Грейс: у Стюарта неважно со зрением, не думаю, что ему так уж хочется играть в рисование.

Роза, нарисованная Стюартом, напоминала оскаленный рот, венчавший нечто вроде фиалки, установленной на V-образном основании. Как и всякая хорошая абстракция, рисунок передавал самую суть. Грейс так и подмывало попросить его нарисовать портрет Робины, но, поразмыслив, она решила отложить это мероприятие до следующего раза. Вместо этого она обезглавила второй стебель и протянула головку цветка Стюарту со словами:

— Скажите мне, что вы видите теперь.

Робина прочистила горло. Стюарт обследовал вторую розу. Эта уже раскрылась, если не считать маленького тугого бутона в самой сердцевине.

— Влага, — произнес Стюарт, нажимая указательным пальцем на твердый бутон. Он мечтательно улыбнулся. — Ярко-розовая.

— Это всего лишь слово, — упорствовала Грейс. — Почему вы решили, что она именно этого цвета?

Стюарт взял палец Грейс и заставил провести им по цветку, точно так же, как сделал сам несколько секунд назад. Грейс тоже заулыбалась. Почувствовав твердый бутон в сердце цветка, она громко рассмеялась. В ответ захохотал и Стюарт.

Робина, которая, подобно миссис Шилд, терпеть не могла, когда что-либо обходилось без ее участия, пожелала узнать причину столь бурного веселья. Тимоти приставал ко всем с вопросом, разгадал ли кто-нибудь его загадку.

— Если хотите знать мое мнение, эти маленькие засранцы могут перестрелять друг друга, и черт с ними, — высказалась Леонора, до этого момента, против обыкновения, не проронившая ни слова.

Остальные заговорили разом и, зная, что ее никто не услышит, Кейт обратилась к Грейс:

— Понимаете, мать ужасно достает меня своими бесконечными причитаниями о том, что я, дескать, такая умница, что все меня любят и что я — лидер. Она прекрасно знает, что это неправда. На самом деле я не пользуюсь популярностью. Просто некоторые люди меня боятся, вот и все. Но попробуйте только заикнуться ей об этом.

— Вы — ее дочь, — ответила Грейс. — Она гордится вами.

— Она стыдится меня, вот это больше похоже на правду.

— Да как вы можете так думать? Она всегда хвалит вас перед всеми, кто только готов слушать.

— Если бы она действительно гордилась мной, то видела бы меня такой, какая я есть на самом деле: невысокая коренастая девчонка с кудряшками, обладающая некоторым интеллектом, а вовсе не красавица с мозгами размером с дыню и безумным обаянием.

Грейс молча уставилась на нее. Потом рассмеялась.

— Вы смешная, честное слово, и очень умная. Ну и что, если в данный момент ваши волосы выглядят не очень… — Тут захохотали уже обе.

Кейт снова посерьезнела.

— Но это правда. Я права, не так ли? Если вы незаслуженно превозносите кого-либо, это вовсе не означает, что вы его любите, это проявление не гордости, а эгоизма. Они — и отец, и мать — каждый по-своему дают понять, что я не настолько хороша, чтобы соответствовать их представлениям, вот им и приходится приукрашивать действительность, то есть меня.

— Мне никогда не приходило в голову рассматривать хвастовство родителей с такой точки зрения, — призналась Грейс. — И я по-прежнему не уверена, что вы правы. Вы не пытались поговорить с ними?

— Отец предпочитает иметь дело с абстракцией, и, как только речь заходит о чем-то личном, он тут же удаляется в свой кабинет. А мать… Попробуйте сказать в ее присутствии, что мир несовершенен!

— Наверное, она расстраивается?

— Можно сказать и так. Она воспринимает это как личное оскорбление.

Грейс задумчиво покивала головой.

— Человечество любит обманываться. Я помню, когда миссис Шилд заявила мне, что Деда Мороза в действительности не существует, я ее ударила.

— Стюарт очень мил, — сообщила Грейс Робине немного погодя, когда они принялись убирать со стола и мыть посуду, а остальные отправились на прогулку.

— Он славный мальчик, — Робина протянула Грейс супницу, чтобы та ее вытерла, — а вовсе не дрессированный тюлень в цирке.

— Конечно же нет! — воскликнула Грейс. — Разве кто-то считает иначе?

— Во всяком случае, это не я заставляла бедного мальчика рисовать глупые картинки за обеденным столом.

— Картинки были вовсе не глупыми, а очаровательными, — запротестовала Грейс. Она почувствовала себя десятилетней девчонкой, которую взрослые поймали на том, что она рисовала чертиков в школьной тетради. — Он меня заинтересовал. Разве это плохо?

— А ты не подумала о том, что, может быть, ему хотелось поговорить о других вещах, а не о своем увечье? Может быть, ему хотелось, чтобы с ним обращались так же, как и со всеми остальными?

— Я и обращалась с ним так же, как со всеми остальными, в этом все дело, — заявила Грейс. — Я попросила его рассказать о себе. И я совсем не упоминала о его увечье. Я спросила у него, каким он видит мир.

— Ты вдаешься в ненужные тонкости, — решительно оборвала ее Робина. — Форму для выпечки положи вон туда. — Она показала на ящик рядом с огромной газовой плитой. — Лучше скажи мне, о чем ты разговаривала с Кейт?

— Да так, обо всем понемножку.

— А все-таки? — Мягкий голос, холодные глаза, в которых блеснула сталь. Внезапно Грейс поняла, почему Кейт предпочитает не ссориться с матерью. С одержимыми действительно невозможно иметь дело.

Грейс прислонилась к раковине, перебросила через плечо полотенце и посмотрела Робине прямо в глаза.

— Ей кажется, что вы с Тимоти хотите заставить ее выглядеть лучше, чем она есть на самом деле, потому что она недостаточно хороша для вас.

Робина испытующе смотрела на нее.

— Чушь, — изрекла наконец она. — Я поговорю с ней. Я не потерплю подобного в своем доме.

Они возвращались к своему коттеджу и гавани, и Эндрю обнял ее за талию.

— Я так горжусь тобой, — сказал он. — Только посмотри, как хорошо относится к тебе Кейт. В последнее время с ней было очень нелегко, а перед тобой она открылась. Да и вообще, ты умеешь заставить людей быть открытыми и отзывчивыми.

«Любовь, возможно, и не слепа, — подумала Грейс, — но уж точно близорука». Тем не менее она была рада, что он доволен ею. За прошедшие недели и месяцы своего замужества она успела усвоить, что если кто-то считает тебя славной, красивой и умной, то ты поневоле стараешься соответствовать этим представлениям и, таким образом, меняешься к лучшему. Эти незаметные на первый взгляд изменения происходят постепенно. Эндрю, например, считал, что у Грейс доброе сердце, о чем постоянно твердил ей. Что же, она начала выказывать благожелательность, даже если инстинкт подсказывал ей поступать ровно наоборот, ибо она не могла видеть, как в его глазах угасает восхищение ею. Эндрю считал, что она способна прощать, заботиться о других и быть великодушной. И она отправила поздравительную открытку бывшей подруге, которая однажды в своей статье назвала «извращением» участие Грейс в написании книги о типах внешности человека. Он говорил, что в душе она остается деревенской девчонкой и что она умеет обращаться с животными. Да, она, конечно, выросла в деревне, но сердцем она была дитя асфальта. Однако когда собаки Тимоти начинали тыкаться носом в ее филейную часть, она не отпихивала их ногами, как они того заслуживали, а улыбалась и гладила по мохнатым головам. А потом она поднимала голову и видела горячее одобрение в глазах мужа, подмечала взгляд, который, казалось, с гордостью говорил: «Смотрите, как ее любят все живые существа, смотрите, какая она милая и славная, смотрите, какая она необычная».

Она вспомнила, как когда-то, давным-давно, стояла в дверях кухни миссис Макгроу, ощущая себя незваной гостьей и страстно желая ощутить и на себе царившую там доброжелательность. Она вспомнила, как ей хотелось, чтобы мать Джефферсона улыбнулась ей так, как улыбалась Черри, — желанной и, по ее мнению, достойной подруге своего сына. Она взглянула на Эндрю и мысленно поблагодарила его.

Эндрю считал, что женское чутье в ней прекрасно сочеталось с редким даром логического мышления. Он заявил, что она правильно выбрала приоритеты, поставив их брак и дом выше своей карьеры. Впрочем, Грейс намеревалась поговорить с ним на эту тему. Конечно, первое время было так приятно не работать, но вскоре ей придется вернуться в строй и начать борьбу за новые заказы, иначе она рискует навсегда выпасть из обоймы.

Они ненадолго присели на мягкую траву на берегу реки. День был слишком хорош, чтобы наслаждаться им на бегу. Она прижалась к нему. У Эндрю были такие плечи, что можно было не сомневаться: он выдержит ее вес в прямом и переносном смысле.

— Я чувствовала себя такой уставшей, пока не встретила тебя, — негромко проговорила она. — Я говорила себе, что со мной все в порядке, но ведь никто не признается в том, что от одиночества устаешь, и очень сильно.

Грейс вспомнила, как несколько недель назад, когда они последний раз виделись с Анжеликой, та сказала:

— Тебе достался полный комплект, верно? Муж, большая, веселая и славная семья, утопающий в розах коттедж. Это похоже на то, когда входишь в магазин с намерением купить трусики, а выходишь из него с костюмом, блузкой и чулками в придачу.

— Ну, значит, я сделала правильное вложение капитала, — парировала Грейс. — Впрочем, то же самое можно сказать и о тебе.

— Во всяком случае, я старалась. Наверное, мне не хватило твоего чутья, чтобы понять, устраивает ли меня сделка.

— Анжелика. — Грейс мягко взяла ее за руку. — Что случилось?

— Небольшие разногласия, только и всего. Это неотъемлемая часть брака, расстановка и перестановка. Ничего серьезного. Нам просто нужно поговорить кое о чем, вот и все.

— Просто поговорить, значит? Ты хотя бы счастлива с ним?

— Все зависит от точки зрения. Как бы то ни было, я беременна. — И в первый раз за тот день Анжелика улыбнулась.

— Из нас получатся замечательные родители, — обронил вдруг Эндрю.

— Я знаю, — согласилась Грейс. — Я не умру молодой, а ты не отрешишься от всего сущего, с головой уйдя в свою научную работу. Ребенок будет спокойно расти, зная, что она…

— Он…

— …может носить такие платья, какие ей нравятся, потому что я буду фотографировать их, главным образом, на черно-белую пленку. Мы дадим ей несколько имен, чтобы она могла сама выбирать одно из них в зависимости от настроения. Например, девочку можно будет назвать Хестер Абигейл Теннеси, чтобы она смогла решить, какой ей хочется выглядеть: сильной и умелой, скромной и нежной или экстравагантной.

— Разве имя Теннеси не дают только мальчикам?

— И девочкам тоже, — уверила его Грейс.

— А мне по душе Аманда, — заявил Эндрю. — И Чарльз, если у нас будет мальчик.

— Договорились, — подвела итог Грейс. — Но сначала мне нужно забеременеть.

Эндрю вскочил на ноги и протянул ей руку, помогая подняться.

— Пойдем, — заявил он. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. «Я покраснела, — подумала Грейс. — Я чувствую, как я, Грейс, краснею и глупо улыбаюсь своему мужу, наслаждаясь каждым мгновением».

В этот вечер в школе леди Кэтрин Эллен, где Эндрю преподавал, а Кейт училась, устраивали вечеринку. Грейс перерыла весь свой гардероб в поисках подходящего наряда, который не был бы серым или черным. Эндрю никогда не делал ей замечаний относительно выбора одежды, он просто говорил, что она замечательно выглядит, когда она надевала что-нибудь яркое. Брак — это сплошной компромисс. Эндрю безропотно смирился с тем, что Грейс неважно готовит, неохотно принимает гостей, сама же, отправляясь куда-нибудь, запросто может выпить лишнего, курит, предпочитает любоваться садом, а не копаться в нем, однажды пробовала конину (во Франции, когда была моложе, и ей очень понравилось), но ни за что в жизни не сядет на лошадь верхом. Самое малое, что она могла сделать, — это постараться доставить ему удовольствие своим выбором одежды.

В конце концов она надела прямую черную юбку до колен и белую блузку, а вокруг талии повязала красный шифоновый шарф, чтобы украсить свой наряд. Она сделала все, что было в ее силах, но при этом ощущала себя школьницей. Когда она училась в выпускном классе, монахиня, преподававшая музыку, решила оживить их обычную концертную форму, состоявшую из черной юбки и белой блузки. Она восторженно порекомендовала девочкам «добавить капельку цвета — любого цвета», повязав на шею цветной шарф. Грейс, которая играла на флейте, и играла плохо, нацепила табачного цвета галстук, позаимствованный у отца.

— Ты замечательно выглядишь, — отвесил ей комплимент Эндрю, когда они выходили из дома.

Вечеринка устраивалась в честь леди Руфи Рассел, которая долгое время жертвовала деньги на содержание школы, а когда-то давно даже училась в ней. Леди Рассел превзошла сама себя, профинансировав строительство отдельного художественного корпуса. Новое здание нарекли Бернард-Уитеринг-Холлом в честь ее отца, погибшего в Первую мировую войну. Ему исполнилось двадцать четыре года, и он только что получил звание лейтенанта, когда был ранен под Ипром и умер от ран три недели спустя. Он оставил молодую вдову, так никогда и не оправившуюся от утраты, и маленькую дочь, которая только что научилась говорить «папа», но так никогда и не увидела человека, скрывавшегося за этим словом. Ныне эта маленькая девочка превратилась в согбенную престарелую даму с морщинистым лицом. Детей у нее не было — пустая обветшалая оболочка, снабженная реактивным двигателем. Чтобы расслышать то, что говорит леди Рассел, приходилось низко склоняться к ней, но стоило взглянуть в ее выцветшие бледно-голубые, слегка навыкате глаза, живые и смеющиеся, и вы превращались в ее раба. Она жила с компаньоном, мужчиной средних лет, в большом каменном особняке в викторианском стиле на окраине города. Робина часто упоминала о леди Рассел, которую просто обожала. Во время заседаний всевозможных комитетов они всегда сидели рядом.

Робина мыла бокалы, сетуя на то, что подобные мероприятия всегда были недостаточно хорошо организованы, вот и сейчас она вынуждена помогать официантам, разносящим блюда с канапе[7] и желто-розовые глазированные пирожные, которые испекли ученицы. Грейс приняла у нее из рук тяжелую тарелку, заметив, что Робине хотя бы раз стоит побыть гостьей, отдохнуть и расслабиться. Робина едва не выхватила у нее тарелку обратно, но сдержалась, лишь плечи ее безвольно поникли. Позже Грейс заметила в разговоре с Эндрю, что она выглядела как мученица, которой объявили о всеобщей амнистии для христиан.

Леди Рассел сидела за столом, специально установленным для нее в передней части комнаты. С одного фланга ее прикрывал Колин, с другого — симпатичная молодая женщина в красном. Робина заявила, что хочет представить Грейс.

— Леди Рассел, позвольте представить вам мою новую невестку. — Она приблизилась к почтенной даме, подталкивая вперед Грейс, и на лице у нее появилось озабоченное выражение. — Вам не холодно, леди Рассел? — Грейс видела, как правой рукой Робина принялась суетливо поправлять шаль, укутывающую плечи старой женщины. «Не делай этого, — подумала Грейс. — Она не из тех женщин, которым нравится, когда посторонний человек позволяет себе поправлять им шаль». Может, телепатия все-таки существует, потому что рука Робины вдруг застыла. Перестав поправлять шаль, она льстиво заявила, что, по ее мнению, отец леди Рассел был бы очень, очень горд. Леди Рассел обернулась к молодой женщине в красном и театральным шепотом осведомилась:

— Джоанна, дорогая, мы знакомы с этой женщиной?

Робина предпочла удалиться.

— Не расстраивайтесь, — попыталась утешить ее Грейс, когда сумела догнать свекровь. — Она, наверное, не в своем уме.

— Не в своем уме, держи карман шире, — злобно сплюнула Робина, и в глубине души Грейс не могла с ней не согласиться. В поведении леди Рассел не чувствовалось ни капли слабоумия. Резким и обиженным тоном, какого Грейс еще не доводилось слышать, Робина прошипела:

— Нет, она просто злобный старый сноб, который обожает ставить других в неловкое положение. — Она сделала несколько глубоких вдохов и, похоже, немного успокоилась. — Подумать только, как милы мои старички в клубе «Эвергрин». Всегда так рады тебе, всегда так благодарны, за то что ты для них делаешь.

— Наверное, это ужасно — состариться, да еще и быть благодарным.

— Они не обязаны быть никем, Грейс.

К ним присоединился Леонард Браун, школьный священник и приятель Эбботов. Они с Грейс не очень ладили, с тех пор как Грейс высказала ему все, что думает о святом Павле, но сейчас он улыбнулся ей вполне доброжелательно. В этом состояла особенность духовенства: священникам платили за утешение, любовь и всепрощение.

— Мне только что сообщили, что вы неплохой фотограф, — заявил он.

— Можете даже назвать меня просто фотографом. — Грейс попыталась вежливо улыбнуться в ответ, но получилось это у нее плохо.

— Так серьезно относитесь к этому, да? Хорошо, очень хорошо. Как бы то ни было, я подумал, что вы могли бы помочь нам вдохнуть новую жизнь и придать новый вид нашему школьному журналу. В настоящее время у него удручающе мало читателей.

— Вы хотите, чтобы я сделала для вас несколько фотографий?

— Собственно говоря, это была идея вашей свекрови. Очень разумная леди.

Робина скромно улыбнулась.

— Вообще-то говорить особенно не о чем. Я просто подумала, что девочки есть девочки: несколько снимков последних мод, заметка о том, как подогнать по фигуре и украсить свою школьную форму, словом, штучки такого рода не прошли бы мимо их внимания. А разве не интересно было бы сделать что-то вроде репортажа из домов некоторых учениц, что-нибудь в стиле «Хаус энд гарденс»[8]? Ничего экстравагантного или назойливого, просто что-нибудь занимательное, чтобы привлечь читателей. Я уверена, ты была бы рада помочь, Грейс.

— Я бы с удовольствием, но мне надо свериться со своим графиком, — сказала Грейс. — У меня сейчас довольно напряженный период.

Робина недоуменно подняла брови.

— Слишком занята, чтобы помочь? — Тут Леонард Браун в очередной раз воздал должное Эндрю, назвав его неоценимым и лишенным всякого эгоизма «членом их команды».

— Я постараюсь, — пообещала Грейс, уголком глаза заметив Эндрю. Тот чувствовал себя как рыба в воде, разговаривал, улыбался, жестикулировал, окруженный группой учениц и их матерей. Грейс видела, как он изо всех сил старается, чтобы им было хорошо. Как обычно, он выкладывался весь, без остатка. Будет несправедливо, если она подведет его. Кто захочет водить дружбу с этим очаровательным парнем, у которого жена — злобная стерва?

В первые месяцы их брака беспредельное сочувствие и забота Эндрю о других заставляли ее ощущать себя человеком второго сорта. В последнее время она иногда чувствовала себя ни на что не способной. Когда Дорис Лейтон, самая занудная и скучная женщина во всей Англии, заперлась в своем коттедже, отказываясь впустить кого-то, Эндрю предложил пригласить ее на ужин как раз в тот момент, когда Грейс протянула руку к выключателю, чтобы погасить свет и сделать вид, что их нет дома. А когда Дженни Говард сообщила им, что ее дядя Джо из Штатов будет очень расстроен, поскольку она не сумела достать к его приезду билеты на «Призрак оперы», то не успела Грейс посоветовать ей попытать счастья с билетами на мюзикл «Кошки», как Эндрю протянул ей их билеты. Когда неожиданно нагрянули гости, Грейс спрятала бутылку своего любимого красного вина. Эндрю нашел и откупорил ее.

Но самое замечательное в человеке, как в разумном существе, заключалось в том, что, в отличие от животных, он может не принимать безропотно данные ему Господом таланты. Можно было измениться, попробовать преодолеть выдуманные ограничения, стать другим: можно было поступать вопреки своим инстинктам — в этом и состоял особый талант, дарованный человеку. Грейс решила поступить вопреки своим инстинктам и постараться быть милой с Леонардом Брауном.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала она с широкой улыбкой, которую многие, как она знала, находили обезоруживающей.

Леонард Браун, любезно улыбнувшись в ответ настоящей дружеской улыбкой, поспешил на своих не знающих усталости ножках к Гленде Шоукросс, директрисе, дабы сообщить ей приятную новость. «Грейс — такая приятная молодая дама, всегда готова помочь», — наверное, говорил он сейчас.

Поэтому Грейс вела себя хорошо, решив сделать добро кому-нибудь еще, кроме себя, даже заставить кого-то изменить мнение о себе, хотя в глубине души оставалась все той же эгоистичной женщиной. Что бы это значило? Означало ли это, что реальности не существует, а есть только ее восприятие? Но какое это имело значение, если дело будет сделано?

Когда они вечером лежали в постели, Эндрю сказал:

— Очень мило с твоей стороны было согласиться помочь с журналом. Леонард был удивлен, а я нет. Ты носишь защитную оболочку, а я первый разглядел под ней твою мягкую и добрую сущность.

Грейс мысленно улыбнулась: мальчишки всегда и во всем хотят быть первыми.

— Как ты думаешь, могут ли поступки управлять чувствами? — спросила она у него.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, ты мил и заботлив, поэтому и ведешь себя мило, и всегда стараешься помочь. Но что, если в душе ты стерва и просто скрываешь это, стараясь поступать хорошо и делать только добро? Могут ли чувства сравняться с поступками, так чтобы в конце концов ты на самом деле стал милым и добрым?

— Любимая, уже поздно. — Он навалился на нее, поцеловал в шею, принялся ласкать грудь. Потом прошептал: — Наступило время показа шоу.

Шел дождь, мелкий и назойливый летний дождь, попав под который, можно было промокнуть и не заметить этого. Ной Блэкстафф открыл дверь на стук Грейс. Он выглядел так, словно жена застала его с любовницей: рубашка была застегнута не на те пуговицы, соломенные волосы торчали дыбом, в янтарных глазах застыло дикое выражение.

— У меня ничего не получается. Я умею разрушать репутацию людей, которых не знаю, а здесь совсем другое дело.

Грейс оставила свой зонтик на крыльце и вошла в дом.

— Я полагаю, ты имеешь в виду биографию. — Она достала из кармана пачку сигарет и выудила из нее две штуки.

— Возьми. — Она сунула сигарету ему в рот. — «Хорошо написанная жизнь встречается так же редко, как и хорошая прожитая». Это Томас Карлайл.

— Очень кстати; большое тебе спасибо.

Грейс ухмыльнулась и дала ему прикурить, потом закурила сама.

— Всегда пожалуйста. Как бы то ни было, ты не можешь не написать ее, об этом ты подумал? Бедным старик мертв. И, естественно, он будет являться тебе в ночных кошмарах до конца твоих дней. Твои сны будут полны неясного шепота и воспоминаний о совершенном предательстве, а все деньги, которые ты получишь за его картины, будут прокляты, но это ерунда — зато ты избавишься от дурацкой и надоедливой работы.

— Дело не в том, что она надоедливая и скучная. Все упирается в благопристойность и правду, и, как часто бывает, эти два понятия несовместимы. Как, спрашивается, могу я написать биографию деда, которая сделала бы честь и ему, и мне, пока Луиза еще жива? Мне пришлось бы писать о вещах, которые крайне оскорбительны для нее. Ты ведь наверняка слышала о Джейн Дейл. — С этими словами он двинулся в кухню.

— Нет.

— Он, старый черт, был бы только рад, если бы весь мир узнал о его любовных похождениях, но Луиза сделана из другого теста, ты же знаешь, насколько она скрытная.

Грейс пожала плечами.

— Могу себе представить.

— Именно. Но в их отношениях с дедом произошла резкая перемена, уж это мне известно. Между ними возникло взаимопонимание. В последние годы своего брака они стали очень близки. У меня так и стоит перед глазами картина, когда они вдвоем, рука об руку, прогуливаются по парку: он опирается на нее, и оба покачиваются, как тростинки на ветру или как дети, только что научившиеся ходить. Это был странный, но милый союз: он, художник, экстраверт, мужчина, который видел привидений и любил женщин, и она, такая отстраненная, не от мира сего, читающая длинные списки из прачечной, единственная женщина в мире ростом шесть футов, умевшая оставаться незаметной. Он полностью зависел от нее, следуя за ней подобно тени.

— Миссис Шилд утверждает, что в списке из прачечной можно почерпнуть много любопытного, особенно после того, как бедная Марджори обнаружила в нем пару женских бриджей цвета «брызги шампанского», занесенных в него вместе с рубашками ее собственного супруга. Тем не менее, почему бы тебе не попробовать поговорить об этом с Луизой? Может быть, она не станет так уж сильно возражать, и твои опасения окажутся напрасными? Большая часть того, о чем ты собираешься писать — по крайней мере то, что по-настоящему имеет значение, — дела давно минувших дней. Мне представляется, что Артур — один из тех людей, по поводу смерти которых не удивляются: «Как! Он умер?», а философски замечают: «Боже мой, а я и не знал, что он еще жив».

— Ладно, пришло время освежиться, — заявил Ной, наливая воду. — Сначала надо насыпать заварку, а только потом залить ее водой, причем кипящей. В этом и состоит секрет хорошего чая.

— Это всем известно. — Грейс поднялась с места и принесла мед, сняв баночку с полки над плитой. — По-моему, тебе все-таки стоит поговорить с ней.

Он улыбнулся ей:

— Конечно. И поэтому ты должна еще сильнее восхититься моими моральными принципами, которые не позволяют мне продать бабулю с потрохами… — Он оборвал себя на полуслове и уставился на нее. — В чем дело? Ты ведь понимаешь, что я шучу. Деньги, конечно, неплохие, но…

— Все нормально. Просто ты только что напомнил мне, почему я перестала заниматься фотографией.

— Собственно, я хотел спросить тебя, не сделаешь ли ты исключение.

— Нет.

— Мне пришло в голову, что стоит запечатлеть это поместье — дом, сады, все такое, — прежде чем оно будет продано, и одному Богу известно, что с ним станет. Если не считать старинных помещичьих имений, представляющих историческую ценность, осталось не так уж много домов, которые принадлежали бы одной семье на протяжении почти целой сотни лет. Мои прадедушка и прабабушка переехали сюда в 1903 году, и с тех пор здесь мало что изменилось. Прабабушка Лидия одной из первых в округе установила в доме центральное отопление, и оно работает до сих пор, — он шутливо содрогнулся, — временами. Я могу по-прежнему звонком вызвать прислугу из любой комнаты — естественно, никто не явится на мой зов, так что перемены все-таки присутствуют. Взгляни на штепсельные розетки, кухню, ванные комнаты… получится потрясающий документальный фильм или хотя бы альбом. Обрати внимание на эти обои… впрочем, если подумать, то лучше не стоит.

— Нет.

— Я не в состоянии оплатить услуги профессионального фотографа, поэтому ты подходишь просто идеально.

— Нет.

— Тогда с какой стати я должен помогать тебе искать твоего художника?

— Потому что если ты мне не поможешь, я тебя побью. Я всегда могла это сделать.

— В те времена у меня еще не было черного пояса.

— Зато у меня есть дробовик.

— Отлично. Ступай потолкуй с бабулей. Она наверху.

— Ты вообще разговариваешь с ней? Я имею в виду — по-настоящему?

— Я желаю ей доброго утра и интересуюсь, хорошо ли она спала. Она отвечает «да» или «нет», после чего мы решаем, что у нас будет на обед, а потом переходим к обсуждению последнего фильма сериала «Соседи». Она смотрит очередную серию и в обед, и после полудня. Так что примерно вот такая близость наблюдается у нас с бабулей: воображаемые события в жизни воображаемых семейных персонажей. Дело не только в том, что она очень старенькая. Мне просто всегда было трудно общаться с ней. Никак не могу понять, что общего было у нее с Артуром. Впрочем, я хорошо представляю себе, как могло так случиться: сначала кажется, что ты живешь в раю с веселым, нежным, всепрощающим и понимающим созданием, которое разделяет твои интересы и увлечения, но в один прекрасный день ты просыпаешься рядом с унтер-офицером, который живет по биологическим часам и питает нездоровое пристрастие к организации вечеринок.

Грейс бросила на него изумленный взгляд.

— Думаю, на этом нам стоит прекратить обсуждение твоих дедушки и бабушки. Как бы то ни было, это не наша вина, женщины слишком приспосабливаются, нередко во вред себе. Впрочем, мы должны быть такими, чтобы выжить. Женщина имеет неосторожность влюбиться и теряет голову: бедняжка, ей так нужна родственная душа! А поскольку их не так уж много, она начинает сама создавать — иногда придумывать мужчину, которого считает родственной душой. Она разделяет его вкусы и мнения, чтобы иметь возможность заявить всему миру: «Смотрите, как мы похожи, сколько у нас общего». Потом наступает суровая проза жизни, все возвращается к обычному состоянию «засучивай рукава и принимайся за дело». Начав с романтики, женщины превращаются в трезвых реалисток. Мужчины же, начав с романтики, заканчивают тем, что начинают спрашивать себя: «Что же, черт возьми, произошло?» Здесь тот же случай. Мне кажется, мужчины видят только то, что хотят видеть. Обычно — свое собственное отражение в глазах любящей женщины.

Ной взъерошил пальцами волосы, уныло созерцая груду бумаг и записных книжек.

— Ты похож на тролля с такими растрепанными волосами и диким выражением глаз, — сообщила ему Грейс. — На милого тролля, но все-таки тролля.

— Благодарю, — обронил он. Голова его была занята другими вещами. — Понимаешь, я не знаю. Все дело в том, что она моя бабушка, а я не знаю ее. Просто она всегда была здесь, вот как эти обои.

— Должно быть, ей пришлось нелегко. Когда восходит солнце, луну увидеть трудно.

— Во всяком случае, она ждет твоего прихода. Сегодня утром она выглядела очень оживленной.

— Большинство людей положительно реагируют на проявленное к ним внимание. Не понимаю, почему твоя бабушка должна вести себя иначе.

Ной нахмурился.

— Тебя послушать, так она похожа на комнатное растение.

Луиза

Я так и не смогла полюбить свою свекровь, но иногда вспоминаю ее слова и не могу с ними не согласиться.

— Всегда сохраняй про запас то, что им нужно, только так можно не остаться одной на старости лет, — заявила она мне, когда ей было столько же лет, сколько мне сейчас.

Грейс Шилд хочет получить ответы. Она уже была здесь не так давно — оказывается, вчера, как она говорит сейчас.

— Я понимаю, что надоедаю вам, — говорит она, — но я подумала, что мне стоит все-таки спросить вас, может, вы вспомнили что-нибудь… о Форбсе. — И она ждет, как примерная девочка, сложив руки на коленях. Крупные руки, как у меня. Подобно большинству молодых людей, у нее совсем нет терпения. — Нарисовав такую замечательную картину, он останавливается и больше ничего не пишет. О нем никто не слышал. О нем не сохранилось никаких записей. Вообще никакого упоминания, нет даже фан-клуба А. Л. Форбса на каком-нибудь крохотном островке у побережья Ньюфаундленда. Так не бывает. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь в своей правоте.

Мне хочется сказать ей, чтобы она дала мне время. С возрастом на все требуется больше времени. Это несправедливо, ведь времени-то как раз остается очень мало. Я знаю, что ей нужно от меня, но я так долго старалась не вспоминать, а теперь, когда природа на моей стороне, она хочет все разворошить снова. В любом случае, мне тоже нужны ответы.

— Как попала к тебе эта картина? Откуда? Ты знаешь, кто был ее последним владельцем?

— Собственно говоря, ее купили для меня в антикварном магазине. Человек, которого я очень любила. Он умер до того, как успел подарить ее мне, но в конце концов я получила ее через два года после его смерти, в свой день рождения, хотя человек, приславший ее мне, не знал об этом.

— Ты знаешь этот магазин? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Он сказал, что это где-то в Челси, так что, сами понимаете, место указано довольно неопределенно. Как только я вернусь в Лондон, обязательно отправлюсь в тот район и постараюсь что-нибудь разузнать.

Какое-то время мы сидим молча. Давно умершие чувства оживают и рвутся на волю. Я уже столько лет ощущаю внутри один только холод, что уже привыкла к этому.

Потом Грейс спрашивает меня:

— Вы видели воскресные газеты?

Я отвечаю ей, что предпочитаю телевизор.

— Там есть один мужчина, который мне нравится. Такой забавный. Веселил всю Англию.

— В газетах была статья обо мне. Очень глупая статья. А вчера напечатали еще одну. На этот раз они расспрашивали обо мне мою бывшую свекровь. Это называется «предоставить всем равные шансы».

— Если бы мою свекровь попросили охарактеризовать меня, — говорю я, — скорее всего, она ограничилась бы двумя словом: сплошное разочарование.

Это было семьдесят лет назад, и эти годы промелькнули и исчезли, как мелкие разменные монеты. И вот она, Лидия, лежит такая маленькая в такой огромной кровати. «Луиза, запомни, что отныне ты — важная персона». Невероятно, подумала я, впервые увидев ее, что она может быть матерью Артура, который обладал ростом и силой викинга. Но вскоре я поняла, что она компенсирует хрупкое телосложение железной волей, так что мне представляется, что она просто приказала своему тщедушному телу родить здорового, жизнерадостного мальчугана, который вырос и стал моим мужем. Она сполна воспользовалась предоставленными ей девятью месяцами, выжав из них максимум возможного. Она ненавидела расточительство, даже если речь шла всего лишь о словах. «Я буду звать тебя Луиза, — заявила она мне при первой нашей встрече. — Терпеть не могу эти вычурные двуствольные имена».

И теперь я должна помнить, что я — важная персона. Новая мысль, надо сказать. Ошибка. Непонятно кто. Никто — к таким выражениям я привыкла; но важная персона… Есть люди, которые обращают на себя внимание с такой же легкостью, как окно притягивает к себе дневной свет. Эти люди имеют право считать себя важными персонами. Но я всегда сравнивала себя со стаканом воды в жаркий полдень: меня замечали, только когда я не оказывалась рядом в нужный момент.

Но, возможно, все переменилось после того, как я встретила Артура. Он разглядел меня в битком набитой людьми комнате и в тот вечер уже не отходил от меня ни на шаг. Самое странное — по крайней мере столь же странное, как и то, что этот замечательный мужчина обратил на меня внимание — заключалось в том, что внезапно меня заметили: люди, которые в коридорах, аудиториях и на вечеринках проходили мимо меня, как если бы я была пустым местом, вдруг нашли меня заслуживающей внимания.

Я знаю людей, способных во время разговора заставить собеседника рассмеяться два, а то и три раза, и мне всегда хотелось обладать таким даром. Даром, который заставляет людей расцветать от радости, когда морщинки разбегаются от уголков глаз к скулам, подобно лучам солнца, а люди откидывают голову, не в силах удержаться от смеха. Я сказала об этом Артуру, и он взял меня за руки и посмотрел столь многозначительно, что щеки мои порозовели, словно я слишком близко села к огню.

— Вы моя смешная серьезная девочка, — заявил он мне. — Не пытайтесь быть похожей на остальных. Всегда оставайтесь собой. — Он улыбнулся, отчего, невзирая на свою бороду, стал похож на мальчишку. — В любом случае, у меня имеется запас шуток, достаточный для двоих, разве не так, мой прекрасный, мой серьезный и восхитительный молодой друг? — Тут он рассмеялся, и все люди вокруг обернулись и увидели меня.

И вот она я, миссис Артур Блэкстафф: важная персона.

— Не сутулься, девочка. Ты высокая, и перестань делать вид, что это не так. Вся округа сгорает от желания познакомиться с тобой. Покажи себя в самом лучшем свете. Не надо выглядеть перепуганным кроликом.

Прошло еще слишком мало времени, чтобы я могла с уверенностью сказать, относится ли ко мне свекровь с откровенным недоброжелательством или за ее грубоватыми манерами скрывается доброе сердце. То же самое относилось и к дому, Нортбурн-хаусу, который стал для меня приютом и кровом. Этим вечером, спускаясь по широкой дубовой лестнице, я решила, что он великодушен и доброжелателен. Я чувствовала, как меня приветствуют стены, оклеенные обоями цвета темно-красного вина, обнимает дубовая панельная обшивка, влекут к себе многочисленные окна со свинцовыми переплетами. В иные дни, когда внутрь дома проникал яркий свет с юга и запада, я начинала дрожать в тепле и чувствовать себя щепкой в бушующем океане. Может быть, дом до сих пор не решил, как ему относиться ко мне. Интересно, как вели себя предыдущие новобрачные, чтобы умиротворить его? Наверное, приносили в жертву своего сына и наследника этим несоответствиям и противоречиям, этому свету и этой темноте.

Артур зовет меня. Начали съезжаться гости. Я подозреваю, что, несмотря на страх перед моей свекровью из-за ее острого язычка, большинство гостей почтило нас сегодня своим визитом исключительно по той причине, что по округе пополз слух, будто новобрачная невообразимо простовата и некрасива!

Артур говорит мне, что у него нюх на спрятанные сокровища.

У меня необычайно тонкий слух. Я слышу их — матрон со всей округи, с их мучнисто-белыми щеками и неприятными, резкими голосами. Как бы они ни старались, разговаривать нормальным человеческим тоном противно их натуре. Это было у них в крови, они родились с сознанием собственной значимости, чтобы занять отведенные им в доме жизни лучшие места.

— Но кто она такая?

— Одна из этих «синих чулок». Очевидно, он откопал ее в каком-то запыленном лекционном зале Кембриджа. Родители умерли. Какой скандал. Полагаю, она — из этих умных девиц.

— Неужели наконец случилось чудо? — У женщины мягкий голос, в котором слышны смешинки, и я хочу посмотреть, кому он принадлежит. До сих пор гости не замечали меня, не видели, что я стою совсем рядом с ними, поэтому, когда я выхожу из тени, на их лицах появляется чрезвычайно комичное выражение — с таким же успехом я могла бы материализоваться среди них, пройдя сквозь толстые стены или сойдя с рисунка на обоях, подобно привидению. Меня представляют, и я наблюдаю, как женщины поджимают губы, выдавливая напряженные улыбки. Так делают все, кроме той дамы с мягким голосом, сказавшей добрые слова. Она намного моложе остальных, ниже меня ростом — впрочем, как и большинство женщин, — и у нее темно-каштановые волосы, разделенные на прямой пробор, короткая челка и темно-карие, почти черные глаза. Она протягивает руку, чтобы обменяться со мной рукопожатиями.

— Меня зовут Виола Гластонбери. — Я улыбаюсь в ответ и пожимаю ее руку.

К нам присоединяется моя свекровь.

— Итак, девочки, вы уже познакомились? Я очень рада. Мне хочется, чтобы вы с Виолой стали подругами, Луиза. Виола рисует. Небольшие премиленькие картины.

Но сейчас я смотрю в сторону окна, у которого стоит Джейн Дейл. Она не отрывает глаз от высокой фигуры моего мужа, находящегося в некотором отдалении от нее.

— Состояние. Хорошая семья. Невезение. Стесненные обстоятельства, — поведала мне свекровь еще при первой нашей встрече. — Очень помогает Артуру. Я хочу, чтобы ты была добра к ней.

Мой муж раздевается передо мной, и я не свожу с него глаз.

— Ты пользовалась большим успехом, дорогая, — говорит он.

На губах у меня играет довольная улыбка: не так давно я могла только мечтать о нем, а сейчас он стоит передо мной, из плоти и крови, обнаженный, его грудь и ноги покрыты мягким золотистым пушком, а его пенис смотрит на меня из кудрявых зарослей более темного оттенка.

— Я встретила кое-кого, кто пришелся мне по душе.

— Потом, — говорит он, обнимая и прижимая меня к себе. — Все потом.

Когда Грейс вернулась в кухню, Ной поднял голову от стола, на котором разбирал пачку писем.

— Однако ты не торопилась. Что ты там делала?

Грейс встала возле стула, задумчиво прижав палец к подбородку.

— Ну, хорошо, давай подумаем, чем мы могли там заниматься. Запускали бумажного змея? Загадывали друг другу загадки, может быть, играли в прятки? Разумеется, все это имело место, но по большей части мы занимались тем, что мы, женщины, называем словом беседовать.

— Ты всегда отличалась остроумием. Ну, она вспомнила твоего Форбса?

Грейс отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Я же говорил тебе. И не потому, будто я считаю, что она выжила из ума от старости. Полагаю, все к тому идет, но, готов держать пари, ты добилась бы точно такого же результата, если бы задала ей этот вопрос лет десять назад. Скорее всего, она никогда не встречала этого малого, а если и встречала, то не обратила на него внимания.

Грейс закурила сигарету и выпустила через ноздри облачко дыма, подобно огнедышащему дракону.

— Почему ты так придирчив и недоброжелателен к ней?

— Не знаю, не могу сказать. Вероятно, все дело в том, что я никогда не давал ей шанса. Это говорила моя нечистая совесть. Наверное, я ревную ее к деду. Это выглядит мелко, я знаю, но он был душка.

— Может быть, теперь, когда его нет, она воспрянет духом?

— А за что ты его не любишь?

— Назовем это женской солидарностью.

— Видишь ли, никто не заставлял Луизу выглядеть так, как она выглядела.

Грейс поднялась на ноги.

— Мне пора идти. Я должны быть примерной невесткой. Спасибо за все.

Когда она поцеловала его в макушку, Ной поднял голову.

— Ничего, если я не буду провожать тебя?

— Все нормально.

Уже наступил восхитительный полдень, и солнце начинало склоняться к горизонту. Сильный северный ветер сменился легким ветерком, и она остановилась на мгновение, чтобы вдохнуть запах цветов табака. На верхнем этаже был виден силуэт пожилой леди, сидящей в кресле с высокой прямой спинкой. Шагая по направлению к Нортбурн-Гарденс, Грейс думала о том обожании, с каким новобрачная Луиза относилась к своему мужу. Божественный: кажется, она использовала именно это слово? Грейс улыбнулась своим мыслям. В этом и состоял секрет счастливого брака — жена должна обожать своего супруга. Неудивительно, что брак самой Грейс закончился, не начавшись.

НЕЛЛ ГОРДОН: Несчастье с детьми положило конец семейной идиллии.

— О, я бы порекомендовала брак всем желающим, — сказала Грейс. — Обычно он начинается так хорошо!

На выходные в гости к ней приехала Анжелика, находящаяся на седьмом месяце беременности. Том, ее супруг, отправился кататься на лыжах.

Грейс потянулась за леденцом на палочке.

— Знаешь что? Я ведь тоже беременна, уже двенадцать недель. — Анжелика придвинулась к ней настолько близко, насколько позволял ей огромный живот, и крепко обняла подругу. На глаза у нее навернулись слезы.

Грейс обняла ее в ответ. Она широко улыбнулась и помахала леденцом в воздухе.

— Посмотри на меня, я — воплощенная добродетель. Не курю, почти не пью спиртного, что же касается прелюбодеяний, то мне сказали, что это исключительно полезно.

— Я рада, что ты счастлива, — сказала Анжелика.

Неделю спустя Грейс потеряла ребенка. Эндрю был разочарован, но справился с этим лучше, чем она ожидала.

В выходные к ней снова приехала Анжелика, она едва втиснулась за руль.

— Я чувствую себя так, словно наношу тебе публичное оскорбление, — заявила она, обнимая Грейс, и та ощутила прикосновение крохотной ножки ребенка подруги к своему опустевшему лону.

Грейс бережно высвободилась из ее объятий.

— Не говори глупостей.

Позже, когда они заканчивали обедать в кухне, она спросила:

— Анжелика, как ему удается так хорошо справляться с этим?

— Потому что он — мужчина, — ответила подруга.

— Я думаю, он испытывает те же чувства, что и я, только не знает, как их выразить.

— Не в этом дело. Ты сама не любишь открыто выражать свои чувства, но даже постороннему человеку видно, что тебе сейчас нелегко.

Грейс не стала дальше распространяться на эту тему. Вместо этого она сказала:

— Он — моя скала.

— Точнее, каменная стена, — поправила ее Анжелика.

Они сошлись во мнении, что все это очень грустно, но так, наверное, даже лучше: природа сама дала ей понять, что с ребенком было что-то не так, очевидно, он просто не готов был увидеть свет. Но Грейс сознавала только то, что в мире возникло очередное пустое место там, где должен был расти и развиваться ее ребенок, и что наступит очередной несостоявшийся день рождения, отмечать который будет она одна. Она отчаянно хотела верить в то, что реинкарнация действительно существует и ее неродившиеся малыши сумели вернуться к основе всего сущего, где кто-то улыбнется им, похлопает по попке и пожелает удачи в следующий раз.

Анжелика попросила ее стать крестной матерью маленького Майкла. Церемония крещения состоялась весной в Лондоне, и Грейс во все глаза смотрела на Анжелику, стоявшую у купели в юбке и пальто кремового цвета, с младенцем на руках. Меру собственной порядочности, думала она, можно узнать, только когда у твоей лучшей подруги уже есть то, чего тебе не хватает больше всего на свете.

— Я так рада за тебя, — тихонько, чтобы никто не услышал, прошептала она. И снова и снова повторяла про себя: Я так рада за тебя.

Грейс потеряла и другого ребенка, на этот раз после шестнадцати недель беременности. В тот день она отправилась на прогулку и присела ненадолго отдохнуть под плакучей ивой в нижней части сада. Она смотрела, как солнце опускается за горизонт, и рассказывала своему ребенку, как выглядят закат и рассвет.

— Аврора, если ты — девочка, мне хотелось бы назвать тебя Авророй, но, наверное, я в конце концов передумаю, потому что не хочу, чтобы это выглядело претенциозно, как не хочу и того, чтобы люди думали, будто ты — троюродная сестра какого-нибудь графа или полузабытой поп-звезды.

Для середины октября вечер выдался на удивление теплым и мягким. Вот уже несколько дней дул южный ветер, и все только и говорили, что о втором бабьем лете. Листья на деревьях еще не опали, однако были такими пыльными и как будто усталыми, что поневоле хотелось, чтобы это случилось побыстрее и они могли бы спокойно опуститься на землю и наконец отдохнуть.

И вот пока она сидела и разговаривала с ребенком, ее вдруг охватило беспокойство и смутное предчувствие беды. Она постаралась не обращать внимания и осталась на месте, слушая птиц и наслаждаясь свежим воздухом. Внезапно ей стало холодно, и сердце забилось с перебоями. Грейс поняла, что происходит нечто ужасное. Она схватилась обеими руками за живот, плача и молясь, потом поднялась и поспешила к дому.

Бытует мнение, что люди, подобные Грейс — не выставляющие свою жизнерадостность напоказ, склонные видеть происходящее в несколько более черном цвете, чем другие, — не питают никаких надежд на лучшее, что они пессимисты по натуре. Это заблуждение. Грейс продолжала лелеять надежды и верить в будущее, просто об этом никто не знал и не догадывался. Это единственное, что ей оставалось, чтобы не сойти с ума, когда случилось самое худшее и на нее обрушился новый страшный удар, а она стояла, улыбаясь, как дурочка, падающему на нее с небес кулаку и протянув руку, как будто рассчитывая на рукопожатие. Поэтому, после того как ей сказали в больнице, что сканирование, скорее всего, покажет прерывание беременности, она только кивнула и сказала, что все понимает. Но мысленно настраивалась на совсем другой сценарий — Грейс втайне надеялась, что сканирование засвидетельствует: крохотный человечек внутри нее по-прежнему жив, он растет и развивается. «Вы не поверите, — скажет ей техник-ассистент, распрямляясь и сияя. — Прослушивается сердцебиение».

К тому моменту, когда в больницу приехал Эндрю, все было кончено. Врач только что очень мягко сказал ей:

— Боюсь, что все обстоит именно так, как мы и опасались, и вы потеряли ребенка.

Грейс, изо всех сил стараясь не закрыть глаза, проговорила:

— Мы знали об этом с самого начала.

Однако, вернувшись домой, она отправилась к плакучей иве и долго ходила вокруг нее, как будто искала что-то.

Эндрю изменился. Но он утверждал, что изменилась как раз Грейс, хотя это было естественно, учитывая то, что ей пришлось пережить.

— Что нам пришлось пережить, ты хотел сказать, — поправила она его.

Он был очень добр — само внимание, всегда готовый подставить плечо, на котором она могла бы выплакаться, друг для многих, мужчина, на которого можно было положиться, зная что он отдаст себя, свое время и свои силы в ваше распоряжение. Но, по какому-то странному стечению обстоятельств, его не было рядом с ней в самые первые недели, после того как она потеряла второго ребенка. Он допоздна задерживался в школе. Он отправился повидать своего старого приятеля Эда, который только что лишился работы и ему не с кем было поговорить. Почти все выходные он проводил на репетициях молодежного драматического кружка.

— Эти девочки из кожи вон лезли, чтобы постановка рождественских праздников получилась, ты ведь не хочешь сказать, что я могу подвести их в такой момент?

— Еще как хочу. Мне наплевать с высокой башни на эту постановку маленьких девочек и вообще на все их идиотские старания.

Он смотрел на нее, не веря своим ушам.

— Я постараюсь забыть о том, что ты только что сказала. — Он повернулся и ушел. Даже в звуке его шагов слышалась обида.

Грейс бросилась за ним, размахивая руками и крича, не в состоянии больше сдерживать свою ярость и боль.

— Не надо забывать ни о чем. Ты нужен мне, Эндрю. Мне, Грейс, твоей жене. Мне больно, и ты нужен мне! Почему ты не можешь остаться со мной?

Эндрю отправился в Лондон, чтобы провести уик-энд с Леонорой и Арчи. Их брак дал трещину. Главным образом потому, что, как оказалось, они не были официально женаты. Грейс только теперь узнала об этом.

— Передай им от меня, — выкрикнула она в спину удаляющемуся Эндрю, — что, если брак распался, пусть они не пытаются его склеить.

Перед тем как отправиться в Лондон, Эндрю заявил Грейс, что у нее очень странный и узкий взгляд на мир. Существуют ведь и другие люди, которые заслуживают внимания, как она этого не понимает? А Грейс, похоже, волнуют только собственные проблемы, тогда как он придерживается более широких взглядов, и ей придется смириться с этим.

Анжелика приехала к ней в гости вот уже второй уик-энд. Она постаралась не касаться в разговоре того, что Грейс потеряла и второго ребенка, она просто оставалась верной подругой, хранила молчание или болтала без умолку, в зависимости от обстоятельств. Анжелика оставила собственного сына на попечение матери Тома, сказав, что, дескать, «старая калоша требует свиданий с внуком, которые положены ей по закону, а кроме того, в машине мальчика укачивает». Грейс не возражала: ей подумалось, что, увидев своего маленького крестника, она может возненавидеть его или убежать с ним куда-нибудь подальше. Естественно, ни то ни другое было недопустимо.

— Ну и что, если сейчас ты ведешь себя как эгоистка и собственница? — заявила Анжелика. — Тебе пришлось пройти через такое! Ты имеешь на это полное право. Но это так типично для мужчин: всегда толкаться рядом, когда они не нужны, а когда в них возникает надобность, их днем с огнем не сыщешь. Гораздо легче решать проблемы находясь на безопасном расстоянии, чем когда они рядом с тобой, ты просыпаешься с ними утром и засыпаешь вечером. Дальние родственники или совсем чужие люди оказываются более благодарными, и, когда тебе надоедает оказывать им благодеяния, их можно просто оставить и отправиться домой. А ты, Грейс, ты дома, ты не благодаришь его, и тебя больше некуда девать.

Грейс взглянула на Анжелику и рассмеялась смехом, в котором не было ни капли веселья.

— Ты говоришь то, о чем я пытаюсь не думать.

Анжелика перегнулась к ней через стол и взяла за руку.

— Для чего тогда нужны друзья?

— Я думала, что он и есть та самая тихая гавань. Какого же дурака я сваляла! Любой моряк знает, что с началом шторма лучше отправиться в открытое море, подальше от берега.

— Как насчет работы? Нам не помешали бы новые снимки в галерее. Мама думала, что нашла что-то вроде Джорджии О’Кифи от фотографии, но, как я ей объяснила, проблема в том, что люди вроде О’Кифи обычно встречаются в единственном экземпляре.

— Не знаю, что тебе сказать, Анжелика, впервые на моей памяти работа кажется мне сейчас чем-то малозначительным.

— У меня тоже были такие моменты, когда я впервые встретила Тома, когда забеременела и в первые пять месяцев после рождения Майкла. Может быть, это проявление нашей женской натуры, но у меня всегда возникает ощущение, словно меня окутал туман, или умиротворение, или отчаяние, а все остальное скрылось из виду. Но туман рассеется, Грейс, поверь мне, и тогда тебе понадобится твоя работа. — Анжелика нежно погладила руку Грейс. — Я не говорю, что работа позволит вернуть то, что ты потеряла, но только она даст тебе шанс вновь вернуться к жизни.

Перед отъездом Анжелики Грейс попросила ее в следующий раз привезти с собой Майкла.

— Я должна свыкнуться с этим. Так не может продолжаться до бесконечности. Нельзя вечно прятать своего отпрыска, словно он — что-то незаконное.

Тем не менее, ее подруги продолжали быть настороже. Стоило Грейс появиться на горизонте, как они переставали обмениваться мнениями о первых словах, произнесенных их малышами, о том, что лучше — кормить грудью или искусственными смесями, что приглашать актеров, изображающих сказочных персонажей, становится все дороже, и переводили разговор на другие, более безопасные, не касающиеся детей темы. Они прекращали рассуждать о преимуществах сельской школы перед частным детским садом (тогда дети учатся общаться со всеми) или, наоборот, частного детского сада перед сельской школой (в этом случае детям не приходится общаться со всеми подряд). Вместо этого они заводили речь о режущихся зубках, о ворохе пеленок, который приходится стирать, и о запредельной стоимости обуви для малышей, только начинающих ходить. Они не желали выставлять напоказ свои сокровища, поэтому ради ее же блага старались представить свою жизнь в черном цвете. Они желали ей только добра.

Грейс пожаловалась Робине, что Эндрю продолжает вести себя так, словно для того чтобы заслужить его поддержку, она должна перестать быть его женой. Робина посоветовала Грейс не требовать от него слишком многого.

— Не рассчитывай, что он будет чувствовать то же, что и ты, — заявила она. — У мужчин все по-другому. — Грейс была слишком утомлена, чтобы оспаривать подобное суждение.

— Я согласна даже на то, чтобы он просто сделал вид, будто сопереживает мне, — проговорила она. — Но он насвистывает веселенькие мелодии и избегает меня. Он очень занят. Он устал. Он скользкий, Робина. Он увиливает и уклоняется. А я-то надеялась, что он совсем не такой, как другие.

— Мужчины не испытывают потребности говорить о таких вещах. Он не может изменить того, что случилось. Он не может вернуть твоего ребенка, ощущает себя бесполезным и поэтому отдаляется — в этом нет ничего необычного.

— Знаю, знаю: мужчины живут на Марсе, а там они заняты серьезным делом. Когда же делать им нечего, они только насвистывают и стараются убраться подальше. Но женщины знают, что слово нельзя считать антиподом делу. Разговор со мной о том, что случилось, по крайней мере, способен вернуть меня в прежнее состояние, а я начинаю бояться, что самостоятельно мне не выбраться.

— У тебя будут еще дети, — заверила ее Робина. — Я обещаю. — Робине было трудно смириться с тем, что иногда жизнь отказывалась следовать ее планам.

— Я знаю, что ты разговаривала с мамой, — сообщил ей Эндрю. — И ты ошибаешься, если полагаешь, будто я не расстроен. Но такое случается. И достаточно часто. У Люсинды Бейкер было по меньшей мере пять выкидышей, прежде чем она родила Хлою.

Когда она поведала ему о том, как сильно нуждается в нем, на лице его появилось такое выражение, будто она причинила ему боль. Когда же расстроилась она, он заявил, что всегда считал ее сильной и храброй. Каким-то образом ему удавалось всем телом выражать свое недовольство и разочарование: брови его поднимались, в глазах появлялось вопросительное выражение, плечи сутулились ровно настолько, чтобы это можно было заметить, а руки цепенели, отказываясь сложиться в объятия.

В гости к ним пожаловала миссис Шилд, и в течение двух недель над Грейс причитали и произносили слова сочувствия.

— Я понимаю, — приговаривала ей миссис Шилд. — Я все понимаю. Я тоже потеряла ребенка после шести месяцев беременности.

Грейс молча уставилась на нее.

— Ты была беременна? И никогда не говорила мне об этом?

— Тогда ты была совсем маленькой. Я только недавно вышла замуж за твоего отца и боялась, что вы с Финном будете чувствовать себя еще неувереннее, бедные крошки. Я все откладывала и откладывала разговор с тобой, и никто из вас ни о чем не догадывался. — Она улыбнулась и покачала головой. — Наверное, вы решили, что я просто растолстела. А потом я потеряла ребенка и подумала, что не стоит расстраивать вас.

— Эви. — Грейс протянула ей руку. — Я вела себя, наверное, просто ужасно?

Миссис Шилд рассмеялась.

— Ох, Грейс, ты никогда не вела себя ужасно. Немного вызывающе, может быть, но ужасно — никогда.

— Ненавижу, когда ты оказываешься совсем не той, за кого я тебя принимала, — заявила ей Грейс. — Когда твои родители начинают вести себя как люди, у которых есть право на собственную жизнь, это сбивает с толку.

Миссис Шилд расплакалась. Впервые в жизни Грейс причислила ее к своим родителям.

Создавалось впечатление, что на грусть и тоску существует особый тариф — в зависимости от сроков беременности. Двенадцать недель давали вам право на четырнадцать дней благородной печали, и еще четырнадцать, на то чтобы вы могли быть «сама не своя». Затем полагалось взять себя в руки и жить прежней жизнью. Очередная утрата, которая последовала так быстро после первой, в шестнадцать недель беременности, позволяла невозбранно кричать на своего супруга и его семью и беспричинно разражаться слезами («Гормоны буйствуют по-прежнему»). После нескольких дней такого поведения допускался или, скорее, даже приветствовался несколько более длительный период, когда вы освобождались от любой работы, включая исполнение семейных обязанностей. Но если вы скорбели слишком долго и слишком сильно, окружающие начинали перешептываться о том, что у вас истерика и нет чувства меры, стремились напомнить, что вам очень повезло, поскольку у вас есть любящий муж и семья, всегда готовые помочь друзья, деньги в достаточном количестве и прекрасный дом.

Однажды она услышала, как свекор сказал ее мужу:

— Ради всего святого, это был всего только эмбрион. Моя мать потеряла троих между рождением твоего дяди Дугласа и мною. Но в наше время с такими вещами полагалось мириться.

— Я знаю, но в теперешнем состоянии Грейс взывать к ее разуму бессмысленно. Стоит мне заикнуться о том, что она утратила чувство меры, как она начинает смотреть на меня так, словно готова убить, — ответил Эндрю.

Они стояли и разговаривали в холле Хиллсайд-хауса, и Грейс, сидя в соседней комнате с Кейт, слышала каждое слово. Кейт взглянула на нее, и лицо ее сначала порозовело, а потом стало пепельно-серым.

— Все в порядке, — успокоила ее Грейс. — Все в порядке.

Затем она поднялась с кресла и вышла, пройдя мимо двух мужчин в холле. Она шагала по мокрым улицам в туфельках на тонкой подошве, и ветер слизывал с ее лица слезы. Вернувшись домой, она прямиком направилась в спальню, но не успела добраться до кровати, как ей отказали ноги, и все закончилось тем, что она безвольно осела на полу, и стала рыдать так отчаянно, что у нее опухло лицо, а глаза превратились в узенькие щелочки.

Она впервые задумалась над тем, что время, которое нужно мужу, чтобы прийти к жене, которая убежала от него в расстроенных чувствах, — хороший показатель оценки их брака. В самом начале супружеской жизни, когда любовь еще была острой и нежной, он последовал бы за ней по пятам, обеспокоенный и протягивающий руки, чтобы обнять, утешить и узнать, что случилось. Но прошло время, и сочувствие притупилось. Сначала ему требовалось добрых полчаса, чтобы последовать за ней — естественно, он был расстроен, но, в общем-то, надеялся, что объятие, торопливый поцелуй и сказанные наспех пару слов утешения сделают свое дело. Потом наступил день, когда он лишь провожал жену глазами, не торопясь броситься за ней. «Что на этот раз?» — спрашивал он себя. В конце концов, не в силах скрыть досаду и скуку, он поднимался к ней, чтобы разобраться в том, что произошло. «Что я такого сделал? — задавал он вопрос. И, не дожидаясь ответа, обычно продолжал: — Неужели по любому поводу надо из мухи делать слона? — Потом он клал руку ей на плечо, осторожно и робко, словно боясь обжечься. — Успокойся… Прекрати истерику. Ты снова начинаешь кричать».

Когда Эндрю все-таки вернулся домой, так тяжело поднимаясь по лестнице, будто к его ногам привязаны пудовые гири, случилось самое худшее — ей было уже все равно, вернется он когда-нибудь или нет. Он встал рядом, глядя на нее сверху вниз, и поинтересовался, что, собственно говоря, стряслось, почему она убежала и что она вообще делает, сидя вот так на полу. Грейс подняла голову и долго смотрела на него, прежде чем ответить:

— На кровати мне было бы слишком удобно.

— Вот, именно об этом и я говорю: ты упиваешься своим дурным настроением. — Но тут выражение его лица смягчилось и он протянул руку, желая помочь ей подняться на ноги. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не впиться в нее зубами. Но она лишь плотнее сжала колени, отказываясь сдвинуться с места.

Эндрю присел рядом на корточки, раздраженный и расстроенный одновременно.

— В чем дело?

— Я слышала, что сказал твой отец.

— Вот как?

— И я слышала, как ты с ним согласился.

— Н-да. — Эндрю выпрямился и принялся мерить шагами комнату. — Я всего лишь подшучивал над ним. Он уже пожилой человек, другого поколения. Ты же не можешь ожидать, что он будет смотреть на вещи так же, как ты.

— Нет. — Грейс поднялась на ноги, взяла домашнее платье, лежавшее на кровати, и принялась рыться в карманах в поисках сигарет. — Нет, наверное, нет. — Она закурила, выпустив идеально ровное колечко дыма. — Моя проблема заключается в том, что до сих пор я считала, будто мы с тобой смотрим на вещи одинаково. Но ведь это не так, не правда ли? И вот именно это меня пугает. — Она осмелилась посмотреть на него. То, что он прочел в ее глазах, заставило его вздрогнуть и сделать шаг назад.

— Я на самом деле люблю тебя, — произнесла она ровным голосом, как если бы говорила о чем-то малозначащем, погасила сигарету в пепельнице и сразу же закурила новую. Эндрю поморщился: он терпеть не мог, когда она курила. — По крайней мере, мне так кажется. И мне по-прежнему симпатичны твои родители. А вот глядя на тебя, у меня возникают вопросы, причем все больше и больше. Мне интересно, что ты видишь своими добрыми шустрыми глазками Эбботов. Я знаю: что бы это ни было, оно должно быть очень далеко — это не я, не Кейт, не Леонора, это не те из нас, кто рядом с тобой. Наверное, мне не следует винить тебя. Находиться рядом не очень удобно и приятно, правда? Я знаю, что твоя мать предпочла бы, чтобы я не теряла ее внуков до того, как те успевают появиться на свет. Я знаю, ты хотел бы, чтобы я не относилась к этому так серьезно, а вновь стала прежней, не нуждалась в тебе так утомительно-отчаянно. Так что можешь продолжать в том же духе, элегантно отойди в сторону и занимайся своими дальними родственниками или совершенно посторонними людьми. Со мной хлопотно и несладко, я понимаю.

Лицо Эндрю, загоревшее от длительного пребывания на свежем воздухе в уик-энды, усеянное веснушками, стало напоминать по цвету помидор.

— Я понятия не имел, какие чувства тебя обуревают. Ты такая… язвительная. Мне кажется, я совсем тебя не знаю, Грейс. В самом деле, я больше не могу этого вынести…

Она взглянула на него, заметив выражение боли в глазах, желваки на скулах, и вдруг поняла, что он ей безразличен. Он слишком отдалился, чтобы произвести на нее какое-то впечатление.

Прошел еще месяц. Однажды Робина попросила ее надеть что-нибудь другое, не облачаться в свой любимый черный цвет. Она пригласила Грейс на чашечку чая, чтобы поболтать, сделав вид, будто ей нужно помочь выбрать материал для занавесок, на самом же деле только для того, чтобы вырвать Грейс из ее добровольного заточения в коттедже.

— Чего вы от меня хотите? Чтобы я сказала: «Послушайте, я только что лишилась еще одного ребенка, так что сейчас, наверное, самое время отправиться в цветочный магазин и выбрать какую-нибудь фуксию?»

— Конечно нет, Грейс, — заявила Робина тоном, каким объясняла Рори, что забияка-петух Родни вознесся на небеса. — Все, что я пытаюсь сказать, это то, что ты не первая женщина, у которой случился выкидыш.

— Это случилось со мной уже трижды, Робина. — Грейс не собиралась упоминать об этом. До сих пор никто не знал о ее первом выкидыше, который произошел много лет назад. — Кстати, — заметила она светским тоном, — я предпочитаю чай с медом, а не с сахаром. И всегда предпочитала, так что вам следовало бы это помнить.

Робина смотрела на нее во все глаза, широко раскрыв от удивления рот, в который можно было засунуть футбольный мяч.

— Что ты имеешь в виду, говоря трижды?

— Ничего, это вас не касается, — откликнулась Грейс. — Я лучше пойду. У меня куча дел. — Когда она направилась к двери, Робина схватила ее за руку.

— Грейс, пожалуйста, скажи мне, что ты имела в виду, когда сказала «трижды»?

Грейс заглянула в глаза Робины, острые и проницательные, и увидела там беспокойство и тревогу. Внезапно она ощутила страшную неловкость. Робине наверняка приходилось нелегко с Грейс, своей невесткой, с ее перепадами настроения, меланхолией, привычкой носить одежду темного цвета — и с ее выкидышами. Она уже открыла рот, чтобы сказать, что сожалеет о случившемся, сказать, что ей хочется, чтобы они были друзьями. Но Робина заговорила первой:

— Ты должна была сразу сообщить мне об этом. Вы оба должны были сказать мне. Я полагаю, Эндрю в курсе? — Она по-прежнему держала Грейс за руку.

— Не совсем, — ответила Грейс.

— Что значит «не совсем»?

— Он знает только то, что его касается.

— Ты хочешь сказать, что уже была беременна до того… как встретила Эндрю? И ты не сказала ему об этом?

— Нет. Я сочла, что это не касается никого, кроме меня.

— Как ты можешь так говорить? Эндрю — твой муж. Мы — твоя семья. Мы любим тебя.

Грейс на мгновение задумалась, прежде чем ответить:

— Нет. Я не думаю, что вы меня любите. И, по-моему, тот факт, что у меня были отношения с другими мужчинами, не станет для Эндрю откровением. Хотя, может статься, живя в замкнутом и уютном мирке семейства Эббот, он и в самом деле рассчитывал встретить двадцатидевятилетнюю девственницу.

— Я понимаю, что ты расстроена, поэтому постараюсь забыть о том, что ты только что сказала.

— Собственно говоря, — Грейс холодно взглянула на Робину, — я бы предпочла, чтобы вы не делали этого. Я бы предпочла, чтобы вы меня выслушали и хотя бы раз, для разнообразия, запомнили то, что я вам говорю.

Грейс перестала злиться на Эндрю. Она стала смотреть на него так, как смотрит человек, который очнулся после долгого забытья и обнаружил, что от сна у него осталось лишь неопределенное и неуловимое ощущение утраты. И еще она пыталась вспомнить, как могло случиться так, что он стал ее мужем.

Луиза

Сегодня ко мне снова приходила Грейс Шилд. Ее общество доставляет мне удовольствие. Мы поверяем друг другу свои маленькие тайны.

— Обычно я не обсуждаю с другими людьми вещи, которые мне небезразличны, — говорит она с улыбкой, которую можно назвать и смущенной, и довольной одновременно. — Может быть, если вы знали кого-то еще в детстве, в вас живет детская вера в то, что этот человек желает вам только добра. Возможно, в этом все дело, ведь мы с вами знакомы с давних-давних пор.

— Или, может быть, вам нужно поговорить с кем-то, и вы знаете, что, скорее всего, как только вы уйдете, я забуду о том, что вы мне расскажете. — Грейс шокирована, и смотрит на меня с таким выражением, что я начинаю смеяться. — Теперь мой мозг работает совсем иначе. Я знаю, что провожу параллели там, где их быть не должно. Я знаю, что помню то, что произошло полвека назад, так отчетливо, словно это было только вчера, тогда как вчерашние события представляются мне туманными и расплывчатыми. Но, знаете ли, когда вам столько лет, сколько мне, это нормально.

Я рассказываю ей о Джорджи. О том, как умер мой сын. Семена трагедии были посеяны задолго до того, как она случилась, посеяны его отцом и мною. Одной из причин, почему он поселился в Канаде, была страсть к дикой природе. Как рассказывала его жена, он мог исчезнуть на много дней, чтобы появиться в умиротворенном состоянии. Этого хватало на несколько месяцев, а потом его вновь начинало снедать внутреннее беспокойство, и он снова исчезал. Даже имея молодую жену и ребенка, он ощущал потребность удалиться от всех, остаться одному и укрыться там, где не ступала нога человека. Его нашли плавающим лицом вниз в небольшой заводи огромного озера. Полиция пришла к выводу, что под ним провалился лед. Но я должна была узнать все подробности его последнего похода, узнать, как он умер. Никто не мог понять моего упорного стремления докопаться до подробностей исчезновения сына в пугающем белом безмолвии. Сначала я сама не понимала этого, но потом до меня дошло: пока я старалась найти ответы на свои вопросы, связь между мной и моим сыном не прерывалась, и пока эта связь не прерывалась, я до конца не верила в то, что все кончено и что его больше нет.

Поэтому я с сочувствием смотрю на Грейс Шилд. Она думает, что у меня есть ответы на ее вопросы, но очень скоро она поймет, как поняла и я, что единственный ответ, который ей нужен, она уже знает: тот, кого вы любили, умер, его больше нет. Но пока что мне приходится поддерживать Грейс в ее заблуждении, хотя это и нелегко. Я рассказываю ей ровно столько, сколько могу, но и это мне приходится делать осторожно и постепенно. Раны прошлого зажили, но они по-прежнему причиняют боль, если грубо прикоснуться к ним.

А внизу Ной страдает и ворчит над своей книгой. Вчера вечером он прочитал мне одну цитату, которую только что отыскал. «Писать очень легко, для этого нужно лишь сесть за стол и вскрыть себе вены».

Вспоминать тоже.

— Ты лентяйка, дитя мое. — Как она делает это, Лидия, моя свекровь? Как удается ей, крошечной птичке, заставить меня почувствовать себя маленькой, когда я на целую голову выше ее? — Терпеть не могу бездельников. Тебе давно пора взять на себя некоторые обязанности по ведению домашнего хозяйства. Ответственность, традиции, долг. Артуру необходима спокойная, умиротворенная обстановка в доме, чтобы он мог творить, и наша задача обеспечить ему такую обстановку. В конце концов, я не вечна.

«Вы ведь не верите в это на самом деле? Я знаю, вам трудно представить себе мир, в котором не было бы вас, или действительно поверить в то, что когда-нибудь наступит время, когда вас не будет?» Женщины, подобные Лидии Блэкстафф, никогда не умирают по-настоящему. Их дух продолжает жить в испуганном взгляде неловкой служанки, в нервном смехе бедного родственника, в мириадах правил, призванных осложнить жизнь: никакой горячей воды по утрам, джем с хлебом к чаю для детей только по воскресеньям, никакого огня в камине после первого числа четвертого месяца, независимо от того, какая погода стоит в апреле. Тот же самый дух правит в саду, где малину охраняют заросли крапивы, так что вам повезет, если вы сумеете наполнить корзинку с ягодами хотя бы до половины, потому что руки начинают гореть от ожогов. О нет, Лидия Блэкстафф никогда по-настоящему не исчезнет из Нортбурн-хауса.

Мне приказано следить за тем, как украшены цветами главные комнаты.

— Найди плетеную корзину и секатор, можешь взять мои перчатки. — Но тут она бросает взгляд на мои руки, которые я сложила на животе, как примерная школьница, и добавляет: — Или нет, лучше попроси перчатки у Дженкинса.

Я не разбираюсь в цветах, если не считать таких распространенных, как георгины и астры, зато знаю, как сделать так, чтобы они радовали глаз, поэтому подбираю букеты для всех главных комнат и даже для нескольких спален. Вместе с цветами я собираю и листья. Особенно нравится мне один кустарник, маленькие листочки которого искрятся на солнце, как старая мадера. Веточки этого кустарника я добавляю в букет с золотисто-оранжевыми астрами, желтыми и розовыми георгинами, нахожу даже несколько поздних темно-красных роз, которые помещаю в синюю вазу и ставлю ее в гостиной. Мне удалось принести с собой цвета заката, говорю я себе, отходя в сторону и любуясь своей композицией.

— Никакого чувства цвета. — Лидия опирается на руку своего сына и с недовольным видом показывает пальцем на составленный мною букет. — А кувшин, зачем ты взяла кувшин из кухни, дитя мое? Разве тебя никогда ничему не учили?

Но вскоре я нахожу себе применение даже в понимании своей свекрови: я жду ребенка.

Малыш появляется на свет, сморщенный, как ядро ореха, и я гляжу в его бездонные глазенки и даю себе клятву, что никогда не оставлю его.

Артур смотрит на сына, потом нежно целует меня в лоб, говоря при этом, что я сделала его самым счастливым и самым гордым мужчиной на земле. Он недолго задерживается возле нас. В комнате по-прежнему ощущается запах крови, а Артур, удивительное дело, обладает очень слабым желудком. Но и много месяцев спустя деревенские жители вспоминают о том, как мистер Блэкстафф прибежал в таверну «Пес и кот» в одних тапочках на босу ногу, чтобы поделиться с завсегдатаями радостной новостью, а затем угостил всех выпивкой.

Когда в следующий раз, через два дня, он заходит в мою комнату, то дарит мне красивую камею, а потом наклоняется над своим сыном и внимательно разглядывает его.

— Уродливые маленькие зверьки эти дети, правда?

Я бросаю на брошь беглый взгляд и спрашиваю его, почему после рождения нашего сына он не пришел навестить его и меня.

Артур выглядит недовольным. Он из тех мужчин, которые ожидают большей благодарности за свои труды.

— Разве тебе не нравится брошь? Она очень недурна.

— Да, Артур, она мне очень нравится.

— Я был у себя в студии. Этот маленький человечек, — кивает Артур на младенца в детской кроватке, — вдохновил меня. Я не мог оторваться от холста ни на мгновение. — Он склоняется надо мной и легонько целует в щеку. — Тебе надо отдохнуть. Мне кажется, ты до сих пор немного не в себе.

Я смотрю, как он уходит, и кладу брошь обратно в выложенную бархатом коробочку. Мой сын проснулся, и сейчас он смотрит на меня своими глазами непонятного цвета, какие бывают у всех новорожденных: глубокого загадочного оттенка, который нельзя назвать ни карим, ни серым, ни голубым. Скорее, это соединение всех этих цветов, да и других тоже, как вода в банке, в которой Артур моет свои кисти. Я улыбаюсь сыну, а потом начинаю плакать от ощущения великой значимости любви, которую чувствую.

Джейн входит в мою комнату тихо, как мышка. Она склоняется над кроваткой и воркует:

— Твоя бабушка очень тобой довольна, маленький мужчина.

— А мой сын доволен своей бабушкой?

Джейн устраивается в ногах моей кровати.

— Я знаю, что не должна вмешиваться… — Она делает паузу и, хотя я не говорю ничего, что противоречило бы такому ее заявлению, она продолжает: — но как старый друг Артура и, надеюсь, ваш тоже… — Я по-прежнему не говорю ни слова. Впалые щеки Джейн покрываются румянцем, но в ее блеклых глазах остается то же мягкое выражение. — Артур — великий человек, выдающийся художник, мы все знаем об этом. И ему не следует беспокоиться или расстраиваться из-за повседневных мелочей. Тетушка Лидия прекрасно справлялась с этой задачей; ведь она так хорошо его знает. И… — Джейн кладет свою прохладную ладонь на мою сильную руку, — разумеется, вы тоже стараетесь, в меру сил. Просто иногда… может быть, вы еще не совсем понимаете. Например, сегодня утром он так расстроился из-за вашего черного юмора, что даже не притронулся к кистям. Он не может понять, что он такого сделал, отчего вы так рассердились на него. А сейчас у него очень важный этап работы над новой картиной. Разумеется, вы только что родили сына. Не думайте, будто я не понимаю, что и для вас сейчас наступило очень трудное время, но Артур не такой, как остальные мужчины. А мы… словом, только от нас зависит, чтобы не нарушилось то хрупкое равновесие, которое позволяет ему творить. Не кажется ли вам, что наш долг заключается в том, чтобы сделать его путь ровным и гладким, чтобы он мог парить на крыльях созидания?

— Для чего делать его путь ровным и гладким, если у него есть крылья? — спрашиваю я.

Грейс Шилд слушает меня, а потом говорит:

— Мужчины очень ранимы, художники в особенности, любая мелочь способна выбить их из колеи. Хотя, по правде говоря, не знаю, насколько хорошими были бы мои работы, будь у меня дети. Я не могла родить, одно время это буквально сводило меня с ума, зато я пошла другим путем, который иначе никогда бы не выбрала. — Она умолкает на мгновение, улыбается и качает головой. — Разумеется, эта дорога привела меня всего лишь к очередной катастрофе, но это уже другая история. Обычная дилемма, не так ли? Налево пойдешь — получишь чуточку любви и счастья, немного боли и много смерти, пойдешь направо… ну, сами знаете… встретишь капельку любви и счастья, немного боли и много смерти. Но я хочу сказать вот что: чтобы хорошо делать свое дело, следует думать только о нем и ни о чем больше. Женщины же считают, что в состоянии управиться с несколькими задачами сразу, возможно, в этом и кроется главная опасность.

Грейс делала вид, что спит, зарывшись лицом в подушку. Эндрю сделал вид, что верит ей, выходя на цыпочках из спальни и спускаясь вниз по лестнице. Она услышала, как закрылась входная дверь, а затем раздался скрип его шагов по гравийной дорожке. Было только семь часов утра, да еще воскресенье, но он уже отправился к своему отцу, чтобы помочь тому починить какую-то изгородь.

Грейс не знала, какая стоит погода на улице. Она надела темные наглазники, чтобы не мешал свет. В последнее время она плохо спала. Малейший шум или движение могли разбудить ее: дребезжание оконного стекла, ворочающийся во сне Эндрю, птица, взлетающая из кустов. Окончательно проснувшись и понимая, что у нее нет ничего, ради чего стоило бы просыпаться, она лежала на спине и всматривалась в темноту. Она чувствовала себя слишком измученной, чтобы встать и почитать книгу или послушать радиопередачу для полуночников, но и чересчур возбужденной, чтобы снова заснуть, размышляя о том, что ночью время замедляет свой бег, часы тянутся неторопливо, подобно узникам в кандалах.

Но, когда наступало утро, кровать превращалась в единственное убежище, и она не могла найти в себе достаточно сил, чтобы покинуть его. Нынче утром, как всегда, ей пришлось сделать над собой усилие, просто для того чтобы подняться с постели.

— Садись — опускаем одну ногу с кровати… потом другую. Теперь вставай. Отлично, ты приняла вертикальное положение! Готова отправиться в душ? — Ей нравилось выражение «отправиться в душ», оно звучало так уверенно и динамично.

Умывшись и одевшись, Грейс подошла к окну и раздвинула занавески. Снаружи буйствовало солнце, его лучи ослепляли, отчего все предметы выглядели расплывчатыми и нечеткими. У крыльца зацвела яблоня, ее ветви были такими крепкими, что на них можно было повиснуть и качаться. У соседей крыли черепицей крышу. По полю протарахтел трактор с прицепом. К реке ковыляла стайка уток: сначала одна, за ней вторая, третья — и вот птицы с громким кряканьем плюхнулись в сверкающее зеркало воды. Вокруг разгорался новый день, а ей страстно хотелось лишь одного — чтобы он кончился как можно быстрее, потому что тогда она сможет вернуться в постель. Еще одно воскресенье. Коварный это день, воскресенье, оно не спешило прийти к тем, кто с нетерпением ждал его прихода, к тем, кто устал от ежедневной рутины: к жителям пригорода, ежедневно ездившим на работу поездом, к матерям, мечтающим о передышке, зато со всех ног мчалось к тому, кто панически боялся его наступления и, подобно Грейс, считал свою семью самой тяжкой работой.

В переднюю дверь постучали. Грейс заперла боковой вход в сад, чтобы никто не мог подойти к задней двери. Оставь она ее открытой, в кухню могли бы ворваться неожиданные визитеры с жизнерадостным криком «Привет!», поэтому Грейс постаралась обезопасить себя. Но оставалась еще передняя дверь, и в окошко она увидела стоявшую на крыльце Дженни. Ее длинное вытянутое лицо с вечно нахмуренным высоким лбом готово было расцвести широкой улыбкой. Но даже улыбаясь, Дженни умудрялась сохранять скорбный вид, словно в ожидании какого-нибудь подвоха. Она была замужем, но детей у них с мужем не было, так что теперь, когда ей перевалило за сорок, окружающие пришли к выводу, что их и не будет. Пожалуй, именно по этой причине она прошла отбор и решила, что станет для Грейс лучшей подругой. Дженни делала все, чего ожидала от нее Робина Эббот, включая регулярные визиты, призванные подбодрить и развеселить неуправляемую, капризную, и, следует признаться, неблагодарную невестку. Дженни нравилась Грейс. Она просто не хотела ее видеть, ни сегодня, ни завтра, ни в любой другой день. Откровенно говоря, если бы на пороге ее дома оказался ангел, Грейс приоткрыла бы дверь и усталым голосом проговорила в щелочку:

— Спасибо большое, конечно, но не сегодня.

Поэтому она опустилась на пол, чтобы ее не было видно в окне, и ползком пробралась обратно в спальню. Там она бросилась на постель, измученная и опустошенная так, словно прожила невероятно трудный день. Спустя десять минут зазвонил телефон. Грейс сунула голову под подушку.

Окна были закрыты, занавески задернуты, а телефон отключен. Она лежала, с головой укрывшись покрывалом, никто не мог увидеть ее. В Хиллсайд-хаусе ее ждали только к часу дня.

В полдень она с трудом выползла из спальни и спустилась вниз. Ей надо было заняться счетами. Усевшись за свой письменный стол, она с ненавистью уставилась на груду писем, оставшихся без ответа, неоплаченных счетов и невскрытых конвертов, потом протянула руку и взяла первый попавшийся. Из него Грейс узнала, что еще на прошлой неделе ей следовало оплатить счет, если она не хотела, чтобы ей отключили газ. Если у нее непредвиденные трудности, необходимо позвонить по номеру телефона, указанному в верхнем углу письма — и это тоже надо было сделать на прошлой неделе. Может быть, она и вправду столкнулась с непредвиденными трудностями? И можно ли считать таковыми процесс поиска чековой книжки, затем заполнение чека, наклеивание марки на конверт и путешествие к почтовому ящику? Вероятнее всего, нет. Она оплатила этот счет и еще один за телефон, лениво подумав: специально ли эти компании придумывают такие длинные названия и имена получателей платежей. Из обихода почти полностью исчезли аббревиатуры типа «СЕЕ», или «СГ», или «БТ». Нет, эти парни явно избрали своим лозунгом девиз «Чем длиннее, тем лучше». Грейс всегда приводило в содрогание одно название: Открытая компания с ограниченной ответственностью «Бритиш Телекоммюникейшнз». Стопка готовых к отправке конвертов росла, и постепенно она успокоилась. Разрезать — вскрыть — вынуть — подписать — лизнуть — готово. Разрезать — вскрыть — вынуть — подписать — лизнуть — готово. И снова, и снова, и еще раз.

Еще одно письмо написала женщина, которая спрашивала, можно ли бесплатно разместить в школьном журнале одну из сделанных Грейс фотографий. Можно. Вперед. Не стесняйтесь. Рада, что вам понравился снимок. Надписать — лизнуть — наклеить марку — готово. Сначала одну ногу, потом другую, шаг за шагом. Делать — делаю — сделано, только так. Ты чувствуешь себя дерьмово, лучше бы ты умерла, но ты жива, а это еще хуже, но если тебе только что удалось сделать дело, это уже кое-что, верно?

Она огляделась по сторонам в поисках еще какого-нибудь неотложного дела, которое позволило бы ей опоздать на ленч. Взгляд ее остановился на цветке в горшке, который стоял на подоконнике окна, выходившего на запад: Дженни сказала, что для него — это самое подходящее место. Она принесла его Грейс, когда он был только маленьким отростком, и, хотя Грейс уже успела забыть, как он называется, она полюбила его. Это было жизнелюбивое маленькое растение, которому пришлось пережить и засуху, и наводнение, и холодные сквозняки, и сухую жару, но, все равно, оно недавно зацвело. Грейс растрогалась. Неделю назад маленькие белые цветки с мягким медовым запахом робко проклюнулись сквозь поросль толстых блестящих зеленых листочков всего за одну ночь. Но сейчас что-то было не в порядке. Она подошла к окну. Листочки обвисли, утратили блеск, а цветы начали осыпаться и усеивали подоконник, подобно крошечным белым звездочкам. Она сунула палец в грунт, чтобы проверить, не пересох ли он. Нет, земля оставалась влажной. Она приподняла горшок, но воды в блюдце не было, значит, корни не могли начать гнить. Но почему же цветок заболел? Робина подарила ей несколько книжек по садоводству, но среди них не было ни одной о домашних цветах. Робина считала домашние растения совершенно бесполезными, если речь, конечно, не шла об азалиях или гортензии. До знакомства со своей свекровью Грейс и не подозревала о том, что у цветов существует своя социальная иерархия. Миссис Шилд держала дома азиатские ландыши.

— Не умирай, маленькое растение, — прошептала Грейс, и глаза ее наполнились слезами. Она смахнула их рукой. Происходящее казалось нелепым: она не привыкла плакать, и уж тем более над цветочным горшком.

Время уже перевалило за час дня, когда она поднималась по длинному пологому склону к Хиллсайд-хаусу, разглядывая через окна картины чужой семейной жизни. У нее вошло в привычку пристально всматриваться в окна, автоматически выбирая нужный ракурс. В большинстве комнат присутствовали растения, всех форм, видов, размеров и «социального статуса». В коттедже Мидоу на подоконнике росла роза в горшке. Бутоны у нее были плотными, коричневого цвета. Они обречены, непременно опадут и уже никогда не распустятся в цветки. От подобного зрелища на Грейс повеяло грустью и тоской — еще одно обещание так и не сбудется, не принесет своих плодов. Дальше стоял дом, построенный в 1930-х годах, с полуразрушенной пристройкой под стеклянной односкатной крышей. Пристройка была полна растений. По углам росли крепкие саженцы с мясистыми листьями, у которых только-только начали распускаться бутоны. Они были высажены в пластиковые корзинки, тогда как нежная орхидея занимала ярко освещенное центральное место и для нее кто-то не пожалел денег на вычурный цветочный горшок из китайского фарфора. И у миссис Уорнер, жившей через два дома от Эбботов, тоже на подоконнике в кухне стояло растение, которое разрослось намного сильнее, чем предполагалось. Оно выглядело пронырливым и коварным, выпустив свои многочисленные побеги, которые уже захватили весь подоконник и теперь ползли вверх по стене. Грейс решила, что никто не рискует взять и подрезать его из опасения, что оно обидится и умрет от злобы. От этой мысли она вдруг почему-то здорово разозлилась. Будь у нее с собой садовые ножницы, она прямиком направилась бы к этому растению, обкорнала бы его под самый корень, и плевать на последствия.

Потом пошел дождь. Он внезапно обрушился на землю с потемневшего голубого неба, удивив всех, в том числе и солнце, которое продолжало ярко светить сквозь завесу дождевых капель. Дождь оказался проливным, и Грейс, которая была в одном свитере, поспешила укрыться под раскидистыми ветвями ясеня. Мимо прошел мужчина, ничем не примечательный такой человек, и, поравнявшись с Грейс, поднял лицо к небу и засмеялся. Грейс тут же захотелось швырнуть в него чем-нибудь или выкрикнуть что-то оскорбительное: какое право имел этот несчастный идиот смеяться над дождем?

Всегда одно и то же. Когда Грейс впервые оказалась в доме своей свекрови, ей понравился этот уютный и немного неряшливый на вид дом: сосновое полированное дерево, акварельные пейзажи на стенах, миски для собак, тяжелая керамическая посуда и тканые ковры. Она восприняла грязь на половиках и налет пыли на столах и безделушках как глоток свободы после стерильно чистой квартиры миссис Шилд, которая все время натирала и полировала полы и мебель, стирала пыль и проверяла чистоту подошв. Миссис Шилд, в свою очередь, нанеся визит новым родственникам, заявила, что их здоровье подвергается опасности, заклеймив Робину как плохую хозяйку Она клятвенно уверяла, что мерзкие блохи искусали ей все ноги, да и вообще, какой смысл расстилать повсюду эти ковры ручной работы, если они так и норовят подставить тебе подножку?

Робина не осталась в долгу, дав понять, что бедная Эвангелина, к несчастью, из низшего слоя среднего класса, чем и объясняются ее плебейские вкусы. Она обронила, что было бы лучше, если бы она меньше внимания уделяла натиранию полов, а оказывала бы посильную помощь людям в своей общине. Впрочем, миссис Шилд по секрету поделилась с Грейс своими соображениями: по ее мнению, благотворительность начинается с собственного дома, и хотя мокрые пятна, оставленные на полу собаками, и антисанитария в кухне может показаться кому-либо признаками богемной жизни, она считает это обыкновенной неряшливостью и нечистоплотностью.

Поначалу Грейс приняла сторону Робины, но впоследствии признала правоту миссис Шилд и поинтересовалась, нельзя ли оставаться святой и при этом хотя бы иногда вытирать пыль.

Робина попыталась преподать Грейс урок хорошего тона, настоятельно порекомендовав ей есть пудинг вилкой, а не ложкой. Однажды Грейс решила устроить ей проверку и, когда свекор со свекровью пожаловали к ним в гости, угостила их фруктовым компотом. И что вы думаете — Робина упрямо не расставалась с вилкой! Грейс пришла в изумление и решила, что за спокойным фасадом Робины кроются дьявольские силы. В тихом омуте, знаете ли, черти водятся. Следом возникла проблема с бумагой — туалетной бумагой. В Хиллсайд-хаусе она непременно должна была быть белой, как салфетки «клинекс». Миссис Шилд пользовалась одну неделю бледно-зеленой, другую — розовой, третью — небесно-голубой бумагой, а салфетки, которые она разбрасывала вокруг, подобно лепесткам какого-то гигантского тропического цветка, всегда были с многоцветным узором. В один из воскресных дней за ленчем Робина чрезвычайно долго и утомительно разглагольствовала о том, что в магазине имеется в наличии туалетная бумага только персикового цвета: «Представьте себе, совсем нет белой». Тогда-то Грейс и решила, что Робина вовсе не так сильна и уверена в себе, как представляется. Нет, подумала она, следует вести себя крайне осторожно с женщиной, весь день которой может быть безнадежно испорчен из-за цветной туалетной бумаги.

Сегодня за столом собралось гораздо больше гостей, чем обычно. У родителей гостила Леонора с Рори, хотя в данный момент она отдыхала наверху. Кроме того, присутствовали, естественно, Нейл и Джанет, а также Леонард Браун, школьный священник, директриса Гленда Шоукросс и, наконец, Дебби, сменившая Стюарта. Дебби страдала абсолютной глухотой. Кейт шепотом сообщила:

— В отличие от Стюарта она бесконечно благодарна за приглашение. Она обожает мамочку.

Грейс вздохнула:

— В этом она не одинока. Я все время встречаю таких людей. Они останавливают меня на улице и говорят: «Разве она не замечательная?» и «Мир стал бы намного лучше, если бы в нем было больше таких людей, как она».

— Обо мне так не говорит никто, — с мрачным удовлетворением заявила Кейт.

— Обо мне тоже, — обронила Грейс. Они обменялись улыбками.

— Будете пытаться еще раз завести ребенка?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я уже достаточно их потеряла, вот почему.

— И потому что вы больше не любите Эндрю.

Грейс, пораженная, пристально уставилась на Кейт.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что это правда. Не возражайте, не старайтесь сгладить и обойти этот вопрос, не смейте становиться похожей на них.

— Но, милая Кейт, это неправда. Я признаю, что сейчас наши отношения переживают трудный период, но этого следовало ожидать.

— Почему?

Грейс на мгновение задумалась, прежде чем ответить.

— Потому что так бывает в любых семейных отношениях. Я уверена, что, хотя твои родители счастливы, в их браке были периоды штормов.

Кейт передернула плечами.

— Не совсем так. Для этого они проводят вместе слишком мало времени.

— Но они всегда вместе.

— Они находятся в одном и том же месте в одно и то же время. Но, скажите, когда они в последний раз глядели друг на друга достаточно долго?

Грейс взглянула на сидевшую перед ней взъерошенную девушку, на смешную сердитую девчонку с рыжеватыми вьющимися колечками волосами и небольшими яркими глазами. «Или глядели на тебя, — подумала она. — Или на Леонору, или Эндрю?»

— Мать похожа на священнослужителя. Она настолько озабочена тем, чтобы делать великое добро, что не обращает внимания на такие мелочи, как собственная семья. А я не могу пожаловаться. Как и кому? Моя мать — святая, мой отец — выдающаяся личность, я сама — красавица и умница, прирожденный лидер, мои друзья обивают порог моего дома, только чтобы иметь возможность провести время в моем обществе. — Кейт выглядела так, словно собиралась заплакать. Грейс коснулась ее руки под столом. — Вы не знаете, что сказать, верно? — заметила Кейт. — Но с вами все в порядке. Вы не останетесь с нами.

Грейс была поражена.

— Нет, останусь.

— Только если сами захотите.

Робина, волосы которой были уложены в высокую прическу и украшены по меньшей мере пятью заколками и зажимами, принялась раздавать тарелки с фазаном и подгоревшим рагу со свиными сардельками. Розовощекая и улыбающаяся, она выглядела моложе своих шестидесяти с небольшим лет. Как она всегда говорила, для нее нет ничего лучше, чем друзья и родственники, собравшиеся за одним столом.

— Не люблю, — заявил Рори, размахивая вилкой и ложкой.

— Конечно же, любишь, — заверила его Робина. — Это похоже на цыпленка. Птичка, которая делает вот так: «ко-ко-ко», твоя любимая.

— Птичка, которая делает «ко-ко-ко»? — повторил Рори, и глаза его расширились.

— Именно так, дорогой, — проворковала Робина и показала на кусок мяса на тарелке Рори, разрисованной кроликами. Рори взглянул на мясо, потом на бабушку. Глаза его округлились от страха. — Птичка, которая делает «ко-ко-ко», — пронзительно выкрикнул он, размахивая своими маленькими ручками, словно отгоняя пчелиный рой. — «Ко-ко-ко». — Кейт изо всех сил пыталась успокоить его, шепча ему что-то на ухо и гладя по мокрым от пота светлым кудрявым волосам. Робина энергично заметила ему, что птички, которые делают «ко-ко-ко», не мечтают ни о чем ином, кроме как стать пищей для проголодавшихся маленьких мальчиков. Рори, однако, не выглядел убежденным.

— Что-то ты мрачен сегодня, старина, — раздался с другого конца стола голос Эндрю.

— Прямо балаган какой-то, — пожаловался Тимоти. — Я всегда говорил, что с этими маленькими детишками невозможно иметь дело, до тех пор пока они не научатся говорить по-гречески.

Кейт обняла Рори одной рукой, а другой подцепила вилкой кусок мяса с тарелки и поднесла его к влажным розовым губам. Малыш, все еще чрезвычайно возбужденный, оттолкнул Кейт, так что вилка вырвалась у нее из рук и упала на белую с вышивкой скатерть, которую к сегодняшнему обеду пришлось несколько часов гладить утюгом.

На лице Гленды Шоукросс выразился неподдельный ужас. Грейс решила, что Рори был единственным ребенком, не достигшим возраста одиннадцати лет, которого та видела вблизи. Рори в исступлении колотил ложкой по столу, оставляя жирные пятна на скатерти. Лицо Эндрю налилось кровью, он внезапно вскочил и бросился к тому месту, где на своем стульчике из природных материалов восседал Рори, — глаза мальчика округлились от страха перед тем, что он натворил. Эндрю схватил малыша за руку и так резко вздернул вверх, словно тот ровным счетом ничего не весил. Не успели присутствующие прийти в себя, как Рори очутился на полу по другую сторону кухонной двери. Они слышали, как он заревел. Грейс взглянула на своего мужа и подумала, что, наверное, их неродившиеся дети догадались о том, что их ждет, и решили не появляться на свет.

Если не считать Кейт, заявившей своему брату, что он маньяк, и Дебби, уставившейся на Эндрю с таким выражением, словно это ее ударили, все остальные продолжали вести себя так, будто ничего не случилось. Эндрю вернулся за стол, раскрасневшийся и запыхавшийся, расправил свою белую льняную салфетку и попросил отца передать ему соль. Гленда Шоукросс пробормотала что-то о необходимости твердой руки в воспитании детей, а Тимоти пригласил Нейла полюбоваться совершенно потрясающей головоломкой, которую он придумал; она была у него здесь, с собой.

Плач малыша сменился всхлипыванием. Грейс огляделась по сторонам, но, кроме Кейт, которая сидела, угрюмо сгорбившись на стуле, остальные продолжали поглощать пищу и болтать, как будто ничего не случилось. Всхлипы стали истерическими. Грейс положила на стол свою салфетку, аккуратно скрестила на тарелке нож и вилку, и поднялась на ноги. Через несколько секунд она вернулась в комнату вместе с Рори — малыш крепко обнимал ее за шею, потихоньку успокаиваясь. Он так и не разжал объятий, пока она доедала свою порцию.

— Я думаю, ты не должна была вмешиваться, — заявил Эндрю, когда они вышли из-за стола. Грейс по-прежнему держала Рори на руках, но теперь уже не так крепко. От взгляда его больших влажных глаз, которым он одарил своего дядю, Грейс стало не по себе. Отличная работа, Эндрю, подумала она. Отличная работа, ты, законченный придурок, потому что отныне этот двухлетний малыш знает, что такое ненависть.

— Почему это ты так смотришь на меня… дорогая? — Эндрю после паузы добавил последнее слово, чтобы сгладить впечатление от того, что начинало весьма походить на ссору при людях. — Кто-то должен научить мальчика дисциплине.

— Мне кажется, ты должен беспокоиться о том, как он на тебя смотрит, — спокойно заметила Грейс.

— Как продвигается наше мероприятие? — живо поинтересовалась Робина у Гленды. Она обернулась к Грейс, чтобы внести необходимую ясность. — Мы с Глендой решили реализовать одну затею, которую условно назвали «Правом на игру». Эта идея пришла в голову мне. Мы организовали сбор ненужных игрушек, чтобы потом раздать их тем бедным маленьким крошкам, у которых нет вообще ничего. В наши дни многие дети буквально завалены игрушками, тогда как всем известно, что кастрюля и деревянная ложка способны доставить не меньшую радость…

— Лично я предпочла бы набор кухонной посуды компании «Фишер-Прайс» с игрушечными яичницей-глазуньей и бобами, — заявила Грейс.

— Ты не ребенок, — парировала Робина. — Как бы то ни было, моя маленькая идея, которую столь любезно согласилась спонсировать школа Гленды, заключается в том, что ученицы приносят нам ненужные им игрушки и книги, а мы передаем их детям, которые действительно в них нуждаются.

С этим никто не смог бы поспорить, даже Грейс, хотя она все-таки попыталась.

— Дайте каждому из них по старой кастрюле и деревянной ложке, — пробурчала она.

Робина проигнорировала ее замечание, а Эндрю метнул на нее яростный взгляд, многозначительно качнув головой в сторону Гленды Шоукросс.

— У меня полная коробка принадлежностей для куклы Барби, — сообщила Кейт.

— Очень хорошо. — Робина одарила дочь сияющей улыбкой. — Я никогда не одобряла твоего пристрастия к таким ужасным вещам, но ты так разволновалась, что я сдалась, а дети, похоже, очень их любят.

Кофе был подан в гостиную, и все устроились у камина. Несмотря на теплую погоду, в нем пылал огонь. Воплощалась одна из маленьких поговорок Робины: сердце семьи лучше всего бьется перед очагом. Грейс заявила, что приготовит себе чашку чая. Она отнесла Рори обратно в кухню. Малыш по-прежнему прижимался к ней, обвив своими маленькими ножками ее бедро и спрятав горячее мокрое лицо у нее на груди. Она стояла у плиты, ожидая, пока закипит чайник, и негромко напевала что-то малышу, раскачиваясь взад и вперед на носках. Рори тихонько посапывал, и, когда его тело потяжелело, она поняла, что он заснул. Лицо малыша было спокойным, умиротворенным и невинным, словно не случилось ничего плохого. Внезапно на лестнице послышался стук каблуков, и в кухню ворвалась Леонора. Она глянула на Грейс и на своего спящего сына, но не остановилась, а быстрыми шагами направилась в гостиную. Грейс, все еще с Рори на руках, последовала за ней.

— Взгляните на меня, — выкрикнула Леонора. — Она сказала мне, нет, она предложила мне оставаться наверху. — Она указала на Робину. — Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь увидел меня такой, правда?

Рори снова начал хныкать, малыш хотел к матери, но Грейс принялась ласково нашептывать что-то ему на ушко и сильнее прижала к себе.

— Я думаю, все должны хорошенько посмотреть на меня. — Леонора повернулась, и присутствующие увидели ее распухшую и посиневшую щеку, синяк под глазом и разбитую губу. Робина поднялась на ноги, и Эндрю последовал ее примеру, но приблизиться к Леоноре они не рискнули. Та протянула руки к Рори, и Грейс передала ей малыша. Глядя по сторонам, Леонора негромко, поскольку держала Рори, продолжала: — Я ведь говорила вам, что он — негодяй, этот достопочтенный чертов Арчи Уотчфилд. Я говорила вам, но вы не желали слушать. Ты была слишком занята, мамулечка, покровительствуя всем этим сраным мужчинам и женщинам, а на нас тебе было плевать.

Тимоти, который увлеченно демонстрировал Гленде Шоукросс свое последнее приобретение, — издание А. А. Милна «Когда нам было шесть» на латыни, выронил книгу. Грейс показалось, что она падает целую вечность, кружась, как лист на ветру, ничуть не похожая на тяжелый фолиант. Он тоже встал с места и сделал было шаг к дочери, но Робина опередила его. Она схватила Леонору за руку и вытолкала ее с Рори из комнаты. Грейс поразилась тому, как быстро и умело все было проделано, словно по мановению волшебной палочки. Вот секунду назад они были здесь, а теперь их уже нет — блестящий ход! Она уставилась на дверь. Воцарилась тишина.

И тут Гленда Шоукросс поинтересовалась:

— Это муж так поступил с ней?

— Собственно, они не женаты, — прокомментировал Эндрю.

Грейс лежала с открытыми глазами, слишком уставшая, чтобы заснуть. Она вслушивалась в тиканье часов и готова была поклясться, что оно становилось громче с каждым часом. Ей хотелось, чтобы ночь прошла поскорее, но и наступления утра она тоже страшилась.

Прошло еще немало времени, прежде чем она услышала, как открылась и закрылась передняя дверь, а потом на лестнице раздались шаги Эндрю. Она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку, делая вид, что спит. Он вошел в комнату на цыпочках, притворяясь будто поверил ей, разделся в темноте и осторожно лег на кровать, отодвинувшись на край постели.

Проснувшись утром в третий понедельник июня, Грейс вдруг поняла, что больше не мучается мыслью о том, что лучше бы ей умереть. Вместо того чтобы прятаться за пологом ночи, надеясь уберечься от наступающего рассвета, она широко распахнула его и поздоровалась: «Всем доброе утро». За завтраком она съела свой гренок и взяла добавку. А когда вышла за газетами, ей улыбнулся какой-то незнакомец, и она улыбнулась ему в ответ. Она сравнивала себя со срубленным деревом, гниющим в коконе шершавой и грубой коры, но тут, когда она уже совсем было сдалась, откуда-то изнутри пробился крохотный зеленый росток и потянулся к солнцу. Вот уж неожиданность так неожиданность!

Она внимательно просмотрела все свои прошлогодние работы и попыталась понять, почему фотографии выглядят мертвыми. Она заговорила об этом с Эндрю, впрочем, совсем не надеясь, что он обрадуется, а просто потому, что он был рядом.

— Взгляни, — показала она на снимки в альбоме, сделанные в то лето, которое она провела в Нью-Гемпшире, — я сняла это сто лет назад. Тогда я ничего не знала о фотографии, но в этих снимках больше жизни, чем во всем том, что я сделала в последнее время.

— Кто этот парень? — спросил Эндрю, указывая на Джефферсона Макгроу.

— Да так, просто старый знакомый.

Эндрю забрал у нее альбом и принялся перелистывать страницы, время от времени задерживаясь, чтобы внимательно рассмотреть ту или иную фотографию. — Ты никогда не смотрела на меня так, — заявил он, захлопнув альбом и швырнув его на стол.

— И что это должно означать?

Эндрю смотрел на нее, и глаза его оставались непроницаемыми.

— Я всего лишь хочу сказать, что, если бы ты хоть раз взглянула на меня так, как на того парня, может статься, у нас не возникло бы проблем, с которыми мы столкнулись в последнее время.

— Я даже не стану отвечать на подобные выпады, — возмутилась Грейс, а про себя подумала, что ответить-то ей и нечего. — Как бы то ни было, я говорила о своей работе.

— Как обычно.

— Разве ты не говоришь о своей?

— В отличие от тебя, я не помешан на своей работе.

— Когда мы встретились, ты знал, что значит для меня фотография. Насколько важна для меня эта работа. И тогда ты ничего не имел против. Я почти перестала снимать, вместо этого я занялась тем, что должна делать примерная супруга. И видишь, к чему это привело? Нет, не обманывай себя. Мне давно пора вернуться к своей прежней профессии.

Эндрю опустился на стул. Он посмотрел на свои руки, перевел взгляд на нее, и почему-то гнев ее испарился. Эта его робкая печальная улыбка, этот вид потерявшегося маленького мальчика не могли оставить ее равнодушной, и ей захотелось, как в прежние времена, подойти к нему, обнять и утешить, сказать, что все наладится. Но она осталась стоять на месте, а он пробормотал:

— Я ничего не имел против, поскольку надеялся, что ты изменишься и будешь любить меня сильнее любой работы. Но на самом деле ты любила только тех детей, которых у нас не было.

— Это неправда.

— Разве?

— Ты взрослый человек, ты должен понимать, что любовь бывает разная, и проявляется она тоже по-разному, а не рассматривать ее как вызов твоему «я».

— Может быть, ты и права. — Он пожал плечами.

Грейс разместила в местной газете объявление, предложив всем желающим услуги фотографа-портретиста, и поговорила с редактором о своей возможной работе в издании. В течение трех недель она сфотографировала двух невест, одну новобрачную и четырех маленьких детей, двое из которых оказались близнецами. Потом ей позвонил редактор и сообщил, что зоопарк, расположенный неподалеку, в местечке Крайтон-мэнор, под угрозой закрытия, посему члены его попечительского совета и руководители Общества охраны диких животных решили собраться на заседание. Не возьмется ли она осветить его? Штатный фотограф газеты слег с приступом гастроэнтерита. Но в тот вечер к ним должен был прийти коллега Эндрю по работе вместе с супругой. Грейс пробежала глазами список покупок, которые ей предстояло сделать — четыре красных перца, анчоусы, чеснок, четыре утиные грудки, земляника, сливки, мороженое, — после чего сняла трубку телефона и позвонила в школу, оставив сообщение для Эндрю: «Получила срочный заказ. Пожалуйста, купи в магазине «МиГ» куриные котлеты и две головки сыра».

— Прошу вас, не забудьте сфотографировать львов, — напутствовал ее редактор.

Зоопарк собирались закрыть не потому, что животные не получали должного ухода. Все дело было в том, что с его сотрудниками регулярно происходили несчастья: за два года до этого страус насмерть забил сторожа, а только вчера бурая медведица, которая всегда отличалась спокойным нравом, набросилась на своего смотрителя, чудом избежавшего серьезных увечий. Смотритель Бен Хоукинс тоже присутствовал сегодня на собрании и умолял не закрывать зоопарк. Животные выглядели не просто довольными и ухоженными, они были практически ручными. Чтобы продемонстрировать это, он обратился к посетителям с просьбой войти вместе с ним и владельцем зоопарка лордом Крайтоном в клетку к бурой медведице Соне. Группа любопытных остановилась неподалеку, а Бен Хоукинс храбро шагнул в вольер к Соне. Грейс встала так, чтобы в кадр попали председатель попечительского совета и зрители. Глядя в видоискатель, она медленно попятилась ко входу в вольер. Кадр должен был получиться великолепный. Что бы там ни происходило за ее спиной, но оно приковало к себе внимание. Собравшиеся люди смотрели во все глаза, гримасничали, шевелили губами, пытаясь сообщить ей что-то, но что именно? Она нажала на затвор и вскрикнула от боли.

Детеныш Сони оказался не в меру любопытным. Грейс следовало повернуться к вольеру лицом, а не спиной. Да, лапы у медвежонка были сильными, но ведь он всего лишь хотел поиграть! Может быть, вольер следовало запереть? Но почему? Медведи ведь никуда не собирались убегать, во всяком случае, пока Бен оставался с ними. Фотографу просто не стоило входить внутрь, спиной или лицом вперед — не важно. Она, в общем-то, и не собиралась. Вызвать ей карету «скорой помощи»? Грейс отказалась: в этом нет необходимости, пусть кто-нибудь поможет ей остановить кровотечение, чтобы она могла самостоятельно добраться до больницы. Один из членов Общества охраны диких животных предложил подвезти ее.

Грейс позвонила в школу из отделения травматологии и оставила сообщение для Эндрю: «Задерживаюсь. Начинайте ужин без меня».

— У меня сегодня неудачный день, — извинилась Грейс, присоединяясь к Эндрю и их гостям, когда те уже принялись за сыр.

В кухне Эндрю прошипел:

— Все без исключения подают гостям куриные котлеты из «МиГа».

Позже, сидя в своей импровизированной фотолаборатории и проявляя снимки, она вдруг почувствовала себя так, словно вырвалась из душного и мрачного плена на яркий свет, к свободе. Она улыбнулась про себя и подумала: «Хотя временами я и безнадежная эгоистка, но у меня получаются очень удачные фотографии».

— Они очень нуждаются в нашей помощи. — Грейс, отведя телефонную трубку подальше от уха, поинтересовалась у Робины, кто такие «они». — Вы имеете в виду Леонору и этого гомика Арчи?

— Я имею в виду детей, Грейс. «Право на игру». Помнишь, я рассказывала тебе вчера о ней.

— А, да-да, помню.

На мгновение на другом конце провода воцарилось молчание.

— В общем, девочки из школы имени леди Кэтрин Эллен просто замечательные, — высказалась наконец Робина. — А ты нужна мне для большого аукциона.

— Как дела у Леоноры? Вы уже сообщили о нем в полицию?

— В полицию? Нет-нет, конечно, не сообщала. У меня состоялся серьезный разговор с ними обоими, и он согласился обратиться за помощью к консультанту по вопросам брака. Кроме того, часть вины лежит и на Леоноре. Я всегда ей говорила: «Любовь — это вопрос твоего желания. Над ней нужно работать, работать и еще раз работать». Я убеждена, что это случайный срыв. Арчи — неплохой человек.

— Вам виднее. — Грейс встречалась с ним трижды, и каждый раз ей приходилось спрашивать у Эндрю, кто это такой. Он был одним из этих тихих и неприметных мужчин, за которыми нужен глаз да глаз. — Хотя если бы кто-нибудь избил мою дочь, я, наверное, не рискнула бы назвать его неплохим человеком.

— Все-таки ты видишь вещи только в черно-белом цвете, Грейс. Кроме того, нельзя забывать и о Рори. Ему нужен отец. Арчи сделал ей предложение. Тебе должно быть известно: мне никогда не нравилось, что они живут вместе, не будучи женаты. Не потому, что я придерживаюсь старомодных взглядов — уж ты-то знаешь, что я последний человек, который стал бы беспокоиться об этом, — просто я считаю, что брак означает более высокую степень ответственности друг перед другом. Сэр Деннис и леди Барбара позвонили мне, чтобы выразить свое восхищение тем, что наши дети наконец решились на такой шаг. Ты ведь не знакома с родителями Арчи, не так ли? Очаровательные люди.

— Он избил вашу дочь до потери сознания, а вы планируете их бракосочетание… Вы, должно быть, сошли с ума?

— О чем ты говоришь, Грейс, до какой «потери сознания», как ты изволила выразиться? Они оба немного погорячились. Впрочем, вернемся к аукциону. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала.

Грейс оставила попытки понять свою свекровь и поинтересовалась усталым голосом:

— Что именно?

— Фотографию, нечто по-настоящему необычное, специально для аукциона. Это была идея Эндрю. Если бы ты только знала, как он гордится тобой, Грейс!

В эту самую минуту в дверях показался Эндрю, и Грейс повернулась к нему, нахмурившись и показывая на телефонную трубку в руке.

— Это очень мило со стороны Эндрю, что он предложил мои услуги, но в настоящее время я работаю над собственным проектом. Мне предложили устроить выставку моих работ в галерее Маклеода, сейчас у меня совершенно нет свободного времени.

Последовала еще одна пауза, а потом Робина спросила:

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя «совершенно нет свободного времени»?

«Интересно, — подумала Грейс, — что еще я могла иметь в виду?» Она сказала:

— У меня может не оказаться свободного времени.

— Пожалуйста, не создавай лишних трудностей, Грейс, — высказался Эндрю.

— Мне очень жаль, но, как я уже говорила, в данный момент я занята работой над очень важным проектом.

— Я ничего не знал ни о каком проекте, — заявил Эндрю обиженным тоном.

— Я рассказывала тебе о нем, — возразила Грейс, отвернувшись от телефона. — Просто тебе неинтересны такие вещи, правильно? Тебе неприятна сама мысль о том, что ты пребываешь в неведении.

— Ты хочешь сказать, что не поможешь нам? — воскликнула Робина на другом конце линии. Грейс, похоже, так и не усвоила правил. Отшлепаешь маленького беззащитного малыша и вышвырнешь его из комнаты — все нормально, это в порядке вещей. Откажешься выполнить «свой долг» — и ступай прямым ходом в ад. Грейс охватило странное безразличие. «Как это плохо с моей стороны, — подумала она. — Какой я отвратительный человек, но мне это нравится».

— Мы рассчитывали на тебя!

— Вероятно, вы поторопились, — ровным голосом проговорила Грейс. — Может быть, вам следовало сначала поговорить со мной, а уже потом рассчитывать на меня. И, на мой взгляд, вам следует уделять больше внимания своим собственным детям и поменьше заботиться об остальном человечестве. Человечество в целом вполне обойдется и без вас. А вот ваша семья нет.

На том разговор и закончился.

— У меня такое чувство, будто я никогда по-настоящему не знал тебя, — провозгласил Эндрю.

Грейс взглянула на него.

— Зато теперь узнаешь. Разумеется, ты не знал меня. Тебе это было неинтересно. Ты решил, какой ты хочешь меня видеть, и отказывался смотреть дальше, точнее, ты смотрел мимо меня на всех этих незнакомцев, которым ты готов был посвятить свое время, стать для них другом, быть добрым старым Эндрю.

— А ты, ты знала меня? Если да, то отчего ты так расстроена? Нет, ты так же виновата, как и я, в том, что спроецировала свои любимые представления на благодатную почву.

Грейс резко развернулась кругом.

— По-моему, ты совершенно прав, это я во всем виновата.

— Ну что же, по крайней мере мы знаем теперь, на каком мы свете, — обронил Эндрю. — Так в чем заключается твой драгоценный проект, можешь мне сказать? Разве нельзя совместить его с кое-какой работой на аукционе?

— Суди сам. Речь идет о пластической хирургии. Силикон, искусственная костная ткань, а также некоторые другие материалы, которыми пользуются пластические хирурги. Собственно говоря, они аналогичны тем, которые идут на изготовление лыжных костюмов. Насколько мне известно, большая часть этих материалов не портится под действием микроорганизмов, во всяком случае, они подвержены их воздействию в гораздо меньшей степени, чем живая плоть. И когда я представила себе разлагающиеся тела с вызывающе пышными грудями, соблазнительными губами, ждущими поцелуя, скулами, ради которых можно умереть, я решила, что это может стать отличным сюжетом для целой серии фотографий.

— Итак, теперь ты собираешься надругаться над могилами, — обреченно заключил Эндрю.

Грейс с преувеличенной терпеливостью заверила его:

— Обещаю, что не стану использовать настоящие тела. Я намерена обратиться к своему приятелю Робу. Помнишь его? Он делает бутафорию и реквизит для киношников. Очень доходный бизнес. У него наверняка найдутся «тела», причем в самых разных стадиях разложения. Я намерена в деталях воспроизвести то, что на самом деле происходит. Я просто хочу, чтобы люди остановились на минутку и задумались о том, что мы с собой делаем.

— Это непристойно и вульгарно, — заявил Эндрю.

— Именно это я и говорю, Эндрю. Вся пластическая хирургия — сплошная непристойность.

— Я не это имел в виду, — возразил Эндрю. — И тебе прекрасно известно.

На ужин Эндрю захотел сосисок с картофельным пюре. В самом начале их брака Грейс отказывалась подавать ему это блюдо, поскольку, совершенно очевидно, оно не шло ему на пользу, но потом стала готовить все, что он просил. Одно время она даже перестала давать ему его витамины. Поначалу это стало для них своеобразной маленькой игрой, когда она отмеряла их ему каждое утро, говоря, что они очень полезны для здоровья, а он отказывался, уверяя, что это всего лишь ее причуда, но все-таки принимал их ради нее. Но потом наступил день, когда она оставила витамины в буфете. Это получилось случайно. Просто вышло так, что, роясь в буфете, чтобы найти его мультивитамины и капсулы с рыбьим жиром, она внезапно разозлилась и вернулась к столу с пустыми руками.

Но на третий день, когда он взглянул на нее несчастными глазами и спросил голосом маленького мальчика: «Где же мои витамины? Ты говорила, что я должен их принимать», — она ощутила неловкость и снова выложила их на стол, хотя, честно сказать, сделала это уже машинально, без души.

Грейс разбирала книги. Она наконец добралась до своего собрания биографий знаменитых людей: перед ней стройными рядами стояли учителя и образцы для подражания, сборники вдохновения и накопленной мудрости. Она опустилась в кресло за письменным столом, держа в руках биографию Дианы Арбус. Когда в последний раз она читала хоть одну из этих книг? Неужели она страшилась того, о чем могли рассказать ей они, те, чья жизнь была прожита искренне и честно, озаренная светом внутренней убежденности? А вот она заблудилась; в последнее время это было почти растительное существование, да и себя она перестала уважать. Опустошенная Грейс шагала по улицам и переулкам. Безвольная Грейс шла на компромисс с правдой и вела отчаянный торг со своими чувствами. Погруженная в апатию и черную меланхолию, Грейс чувствовала себя жалкой и бесполезной.

Зазвонил телефон. Это оказалась Анжелика.

— Я только что думала о тебе, — сообщила ей Грейс. — Мне нужна работа, много работы.

— Ты растеряла все свои связи. Тебе необходимо вырваться сюда, вновь стать частью системы. Чем ты сейчас занимаешься?

— Разбираю свои книги.

— A-а, весьма полезное занятие. Это лучше, чем делать фотографии, чтобы вернуться к работе.

— Я раздумываю над тем, не дать ли своему браку еще один шанс.

— Неужели! — заявила Анжелика, которая только что развелась и потому хотела, чтобы все ее подруги развелись тоже.

— Ох, Анжелика, я не знаю. Наверное, это одно из самых распространенных заблуждений: то, что брак может оказаться удачным. Но когда при сложении двух человек не получается ни одного… Робина прожужжала мне все уши своими уверениями, будто брак — это вопрос твоего желания, дескать, все зависит от тебя самой. Возможно, она права. Может быть, если ты прикажешь себе полюбить кого-то, то рано или поздно это случится. В сущности, я думаю, именно так миссис Шилд в конце концов приучилась заботиться обо мне и Финне. Миссис Шилд была доброй женщиной и, выходя замуж за моего отца, знала, что ее долг полюбить маленьких пасынка и падчерицу, как бы трудно это ни оказалось. И она понимала, что задача окажется невыполнимой, если дать волю собственным смешанным чувствам взрослого человека и второй жены. Она просто пошла напролом и стала вести себя как примерная мать, — продолжала Грейс. — Не обращая внимания на свои подлинные чувства. Она поднимала меня с земли, когда я падала и расшибалась, и утешала, когда мне становилось грустно. Она укорачивала мою школьную форму, когда в моду вошли короткие юбки, и снова удлинила, когда я стала старше и подросла буквально за одну ночь. Она играла в саду в крикет с Финном, возила меня с братом на прививки и болела за нас на соревнованиях. Однажды перед Рождеством она целый день простояла в очереди в какой-то магазин в Селфридже, чтобы купить нам фигурки музыкантов «Битлз», и купила-таки целых две, хотя пока добралась до прилавка, в продаже остался только Ринго Старр. И она по-настоящему полюбила нас. Так что, может быть, и мне стоит попробовать: вести себя с Эндрю как любящая и счастливая жена, и тогда, как знать, в одно прекрасное утро я вдруг проснусь и действительно почувствую себя таковой.

— Дерьмо собачье. Ты либо любишь мужчину, либо нет. Есть, правда, и промежуточное состояние, когда ты обманываешь и себя, и окружающих, но тогда оно называется обманом.

— Ты озлоблена.

— Просто я была замужем дольше, только и всего.

— Мне почему-то кажется, что всем будет хорошо, если у нас снова все наладится.

— И что дальше?

Последовала пауза.

— Да, тут ты меня поймала.

Анжелика звонила ей из своего небольшого кабинета в галерее. В последние дни она была занята больше обычного, выступая в роли агента нескольких своих прошлых и нынешних экспонентов, включая Грейс. В самом начале их совместной работы Грейс поинтересовалась:

— А как же правило, которое гласит, что нельзя смешивать дружбу и бизнес?

И Анжелика тогда ответила:

— Если бы мне пришлось выбирать, я предпочла бы иметь тебя в качестве клиента.

— Спасибо. Я тоже, — ответила Грейс.

Но сейчас, в телефонном разговоре, Анжелика пожаловалась:

— В последнее время твоих работ почти не видно.

— Ничего, все изменится, — пообещала Грейс. — Это как в лучших романах — в суматохе прошлых лет работа была рядом со мной, терпеливо дожидаясь момента, когда я наконец буду готова. И вот я осмотрелась по сторонам и увидела все как оно есть: я разглядела единственную любовь своей жизни.

— Тогда почему ты возишься с книгами? — удивилась Анжелика. — Почему не идешь на улицу и не работаешь?

— Сегодня я рассчитываю заняться и тем, и другим, — сообщила Грейс. — Кроме того, мне нужно навести порядок: в собственной голове и в своем доме.

— У меня есть клиенты, которые за неделю делают больше, чем ты за год.

— И хорошая это работа? Лучше моей?

— Кое-что действительно лучше. Ты растеряла свое преимущество и утратила собственный стиль, Грейс. Все эти годы ты занималась ерундой, растрачивая себя по пустякам.

— Полагаю, это из-за моего замужества, попытки войти в новую семью, а также из-за моих выкидышей.

— Ты разговаривала с Эндрю? Он знает, что ты чувствуешь, или он по-прежнему пребывает в счастливом заблуждении, что с его семейной жизнью все в порядке? Знаешь, у мужчин такое бывает. Если бы нам с Томом удалось нормально поговорить, мы бы остались вместе. То есть если бы он при этом не был бы еще и полной задницей.

— Мы разговариваем, — ответила Грейс.

* * *

— Эндрю, ты занят?

— Я просматриваю некоторые бумаги, они нужны мне для работы. А в чем дело?

Грейс стояла в дверях кабинета своего мужа.

— Это касается моего нового проекта.

— Ну и что?

— Мне не нравится, что я говорю с тобой, а ты читаешь.

Эндрю положил на стол стопку листов, испещренных цифрами.

— Ты знаешь, что Анжелика является моим агентом?

— Нет, не знаю.

— Я тебе говорила. Ладно, насчет той работы, которую я выполняю для совета…

— Какой работы?

— Я рассказывала о ней. Кроме того, еще я заметила тебе, что, по-моему, ты меня не слушаешь.

— Если бы ты захотела, я бы тебя выслушал.

— Я пытаюсь, но ты или читаешь, или перебиваешь меня.

— Так ты хочешь поговорить со мной или нет?

— Нет, Эндрю, больше не хочу.

— Грейс…

— Да.

— Где ты?

— В фотолаборатории.

— Ты собираешься когда-нибудь выйти оттуда? Я всего лишь спрашиваю…

— Чего ты хочешь?

— У меня есть чистые носки?

— Не знаю. Посмотри в комоде, в своем ящике.

— Эндрю…

— Да…

— Ты когда-нибудь задумывался о природе света?

— Ну почему ты всегда задаешь такие идиотские вопросы? Неужели не видишь, что я занят?

— Грейс…

— Да…

— Ты больше не проявляешь инициативу.

— Мне не хочется.

— Так я и знал. Я знал это. Но в чем дело? Я хочу сказать, что-то случилось?

— Естественно, кое-что случилось. — Грейс села на кровати и включила свет. — Как ты вообще можешь спрашивать, что случилось?

— Получается, что-то действительно случилось.

— Случилось то, что я слишком зла, раздражена и подавлена, чтобы испытывать оргазм. Я, конечно, могу лечь на спину и позволить тебе сделать свое дело, но на большее не рассчитывай.

— С тобой и вправду трудно договориться. И еще ты груба, и говоришь непристойности.

— Вот теперь я действительно пришла в нужное расположение духа.

— Стерва.

— Не смей со мной так разговаривать.

— Заткнись, ладно?

— Эндрю…

— Что?

— Перестань так обращаться с Рори, ты его третируешь и запугиваешь.

— Мальчишке нужна твердая рука. Просто невероятно, как избаловала его Леонора.

— Мне страшно даже представить, каким отцом ты мог бы оказаться.

— К счастью, мы этого никогда не узнаем, не так ли?

— К счастью? — Будь на месте Эндрю кто-нибудь поумнее, подумала Грейс, или хотя бы человек, которому было не все равно, то, услышав тон, которым она произнесла эти слова, он благоразумно замолчал бы.

— Вот именно. Кто ты такая, чтобы вести подобные разговоры? Неизвестно, какая получилась бы из тебя мать. — На открытом мальчишеском лице Эндрю выразились боль и злоба. — Я видел тебя с такой стороны, что иногда думаю: не так уж плохо, что ты потеряла детей, ведь они могли пойти в тебя.

Если бы он ударил ее кулаком в лицо, ей было бы не так больно.

Робина пришла в полный восторг, когда Грейс поинтересовалась, можно ли ей сделать несколько снимков Хиллсайд-хауса и семейных фотографий — как вклад в проведение аукциона.

— Я еще толком не знаю, как все будет выглядеть, но, скорее всего, это будет что-то вроде цикла семейных фотографий в стиле 1950-х годов.

— Конечно, можешь. В любое время. Только скажи мне. Я должна быть уверена, что мои цветы будут выглядеть наилучшим образом. Не хочу хвалить себя, но немногие могут похвастаться таким обилием домашних цветов в это время года. А я всегда говорила, что цветы создают атмосферу уюта.

— А, так это вы говорили, получается?

Вклад Грейс Шилд в аукцион, который проводился в школе имени леди Кэтрин Эллен, состоял в том, что она сделала коллаж главным образом из черно-белых снимков, за исключением фотографии радуги. На одном снимке Эндрю, стройный и привлекательный, стоял у штурвала, устремив строгий и уверенный взгляд куда-то за горизонт, в то время как Грейс беспомощно барахталась в воде у носа корабля. На другой фотографии он растерянно смотрел на Грейс, упавшую с мраморного пьедестала в зимнем саду Робины и разбившуюся на куски. Тимоти сидел в своем любимом кресле у камина, держа на коленях «Таймс», раскрытую на странице с кроссвордом, а за его спиной языки пламени уже подобрались к занавескам, и весь дом оказался охвачен огнем. Кейт шагала по полям в белой вуали, которая окутала ее с головы до пят (Кейт с большим энтузиазмом приняла участие в съемках, но об этом никто даже не догадывался). Завершала экспозицию фотография Робины, с нимбом вокруг прически в виде сорочьего гнезда — она перебиралась по мосту через реку по головам всех членов своей семьи — Тимоти, Эндрю, Леоноры, Рори, Кейт и Грейс, эти фотографии были аккуратно выложены в ряд под ее ногами.

Эндрю был краток:

— Это конец.

— Хорошо, — согласилась Грейс, но свою последнюю ночь она провела в слезах. Плакала она и утром, разбирая почту перед отъездом, на конвертах писем стоял адрес их погибшего брака. Эндрю и Грейс Эббот. Мистер и миссис Эндрю Эббот. Миссис Эндрю Эббот.

Увидев коллаж, Анжелика заявила:

— Отличная работа, к тебе возвращается твое чутье.

Несмотря на столь хвалебный отзыв, вклад Грейс в аукцион так и не был продан.

Луиза

Деревянную лошадку для Джорджи сделал Элиот Хаммель. Он привез ее из самого Лондона, привязанную к багажнику на крыше легкового автомобиля, чем заслужил мое вечное расположение и дружбу. Я всегда считала себя верным другом. То же самое можно сказать и об Артуре, просто иногда он забывает людей. Когда для Элиота наступают трудные времена и по этой причине он вынужден продать свою машину и не может приехать в гости, что тут может поделать Артур? «Люди должны жить своей собственной жизнью». Он часто повторяет эти слова: «люди должны жить своей собственной жизнью». Разумеется, они и живут, все мы живем, но ведь иногда можно и вмешаться в чужую жизнь, разве не так? «Людям не нравится благотворительность, — говорит он. Вы не понимаете, что он имеет в виду, верно? Вы понятия не имеете, как устроен ум художника. Для вас это все материально — новая игрушка для Джорджи, меню на следующую неделю, поленья для камина, последнее творение мадам Скьяпарелли, тут ничего не поделаешь. — Но некоторые из нас, люди вроде Элиота, живут ради духовного. Им не нужны ваши корзины с лакомствами».

— Мадам Скьяпарелли — художница! — говорю я ему. — И что-то я не помню, чтобы Элиот возвращал мне корзины с лакомствами.

Потом, оставшись одна в своей спальне, я долго стою перед зеркалом. Что увидел Артур в этом худом лице с длинным носом и острыми скулами? У меня приятный цвет лица, если, конечно, ничего не иметь против бледности, и красивые глаза, но улыбаюсь я редко, а руки и ноги у меня крупные и костлявые, и походку мою не назовешь грациозной. Джентльменам по душе мягкость и округлость линий: круглые щечки, округлые плечи, мягкие маленькие ручки. Когда речь заходила о знаниях, меня считали умной, но это не тот ум, который восхищает в женщине. Все же, что такого он разглядел во мне, что заставило его полюбить меня и жениться? Что увидел во мне он, за кем буквально бегали женщины? В тот момент, когда он вошел в мою жизнь, я была вполне довольна собой. У меня были подруги, такие же молодые женщины, как я, у которых было мало денег и еще меньше воздыхателей, и мы с радостью проводили время за учебой. Впрочем, иногда нам выпадало устроить пикник на берегу реки. Я не рассчитывала на любовь. Да и вы вряд ли ожидали бы ее на моем месте: если бы ваши родители, как мои, прыгнули в смерть, взявшись за руки и шагнув с моста, совершенно не подумав о ребенке, которого оставили. Но внезапно, словно из ниоткуда, появился он, мужчина, сотканный из солнечного света, художник, гений, как считают некоторые, и заставил меня смеяться и сразу же поверить в него. Он хотел меня. Когда он попросил моей руки, у меня перехватило дыхание, и в это мгновение весь мир перестал дышать вместе со мной. Я ощутила это: коллективная остановка сердца при виде чуда, которое случилось со мной, когда исполнилось мое самое сокровенное желание.

— Да, — ответила я, — о да.

Когда мы стояли бок о бок перед алтарем в маленькой церквушке, я возблагодарила Господа за его милость и великодушие и заверила, что больше ничего не буду просить у него, ибо в двадцать пять лет у меня уже было все, о чем только может мечтать женщина.

Но потом, разумеется, меня обуяла жадность. Может быть, когда очень долго оставаться в тени, можно привыкнуть обходиться без солнца, но уж если хотя бы один раз искупаться в его теплых лучах, жить дальше без него невозможно, и вам всегда будет мало его света. Но чем сильнее я жаждала тепла, тем меньше он был склонен давать мне его. Снова и снова я спрашиваю себя, что же такое он любил во мне, и что изменилось впоследствии. Теперь я чаще вызываю на его лице недовольную гримасу, чем улыбку, а ласки его скупы и строго отмерены, словно он смотритель в богадельне, а я — нищенка, молящая о подаянии. Но я не могу винить его. Чем сильнее я стремлюсь угодить ему, тем больше, как мне кажется, он отдаляется от меня. Он — художник, а я так мало знаю о его мире. Когда он наконец разрешает мне краешком глаза взглянуть на картину, над которой работает, я позволяю себе высказать свое мнение:

— Здесь нужен шепот, дорогой, — говорю я, указывая на мазок кармина. — Шепот, а не крик. — Артур, мой красавец муж, очень-очень медленно оборачивается и смотрит так, словно я совершеннейшее ничтожество.

— Благодарю тебя, моя дорогая, за столь бесценный совет. — Когда он произносит слово «бесценный», уголки его губ приподнимаются, словно предвещая улыбку, но в глазах ледяная холодность. — Особенно если учесть, что он исходит от такого признанного авторитета в области изобразительного искусства.

Я больше не вмешиваюсь. Я расходую свою энергию на нашего ребенка и на наш дом. Мой муж и я, мы похожи на два камешка, выброшенные на берег прибоем и постепенно разносимые волнами в разные стороны.

Я спускаюсь вниз, чтобы нарвать цветов, и вижу, что Джейн уже опередила меня. Она хочет помочь, хотя я много раз говорила ей, что именно эта работа мне по плечу, и доставляет удовольствие. Но следует быть крайне деликатной, поскольку почти любое мое замечание вызывает у нее слезы. Мне не остается ничего, кроме как смириться. Джейн всегда насильно придает цветам и листве в букете такое положение, до которого никогда не сможет додуматься природа. Всякий раз, проходя мимо составленных ею букетов, я от всей души сочувствую бедным цветам, и меня охватывает искушение освободить их, но подобное вмешательство способно вызвать лишь новый поток слез. Джейн уничижительно демонстрирует свою незначительность, но я уже усвоила, что если она расстраивается из-за чего-нибудь, то потом по всему дому несколько дней слышен недовольный ропот. Сегодня, однако, я не могу удержаться, чтобы не вынуть стебли из вазы и не встряхнуть их. С них каплет вода, зато они чувствуют себя свободными.

Артур застает меня в детской, верхом на серой в яблоках лошадке-качалке с развевающейся серебряной гривой. На коленях у меня сидит Джорджи. Лошадку зовут Доббин.

— Неужели ни у кого из вас нет ни капли воображения? — презрительно роняет Артур, узнав имя лошади.

Мы с Джорджи каждое утро отправляемся на верховую прогулку, а сейчас только что вернулись после скачки, которая продолжалась весь день, и поэтому у нас сбилось дыхание. Артур протягивает руки нашему сыну, но слишком быстро опускает их, и малыш не успевает слезть с лошадки и прийти к нему в объятия. Мой муж надел вельветовый пиджак бордового цвета и ярко-желтый галстук. Очевидно, он пребывает в приподнятом настроении, поскольку наклоняется и целует меня в губы, а затем ерошит волосы сына и называет его «замечательным маленьким человечком». Я бросаю взгляд в сторону двери, ожидая увидеть там кого-то постороннего. Обычно хорошее настроение Артура странным образом совпадает с приходом гостей. Он отличный хозяин, который умеет сделать так, что каждый гость чувствует исключительное внимание — словно прием организован именно в его или в ее честь. И как тепло он всегда отзывается обо мне и нашем маленьком сыне! Если бы не это счастливое хвастовство перед посторонними людьми, я бы никогда не узнала, как высоко он ценит нас.

Но в комнате больше никого нет, даже нянечки, она обсуждает с поваром, что приготовить Джорджи на обед.

— Должно быть, твоя работа продвигается неплохо, — улыбаюсь я ему. — Я очень рада видеть тебя в таком хорошем настроении.

Мое замечание заставляет его нахмуриться.

— Не смотри на меня так, Луиза. Мужчина начинает нервничать, если за ним постоянно наблюдают и кудахчут и каждое его движение и настроение подвергается тщательному анализу. Занимайся мальчиком, пока он еще слишком мал, чтобы постоять за себя.

Я отвожу взгляд в сторону и смотрю в окно, стараясь не расплакаться. У меня нет для этого повода: Артур всего лишь поддразнивает меня.

— Я пришел, чтобы поговорить о малышке Джейн. Она расстроена, знаешь ли.

Я медленно оборачиваюсь и смотрю на него, легонько опустив подбородок на светловолосую головку сына.

— А почему расстроена Джейн? — спрашиваю я голосом, который больше подходит для викторины.

— Джейн, Джейн, Джейн? — Джорджи хлопает в свои полненькие ладошки. — Джейн — маленькая занятая мышка, которая торопится по своим маленьким делам. — С этими словами Джорджи выскальзывает из моих объятий на пол и начинает прыгать взад и вперед, изображая мышку и приставив крохотные ручки к щекам, имитируя мышиные усики. Удивительное дело, но в последнее время он умудряется не наставлять себе синяков; разрез глаз у него в точности такой же, как у меня, вот только цвет его собственный — чистый янтарь, необычного яркого золотисто-коричневого оттенка (в последний раз я видела такой у камня, выставленного в витрине лондонского ювелирного магазина). И он окреп, мой мальчик, у него теперь сильные ножки и полненькие маленькие ручки — «совсем как связка сосисок», так я давеча сказала Артуру.

— Куда делась возвышенная поэзия? — шутливо воззвал Артур, но при этом поощрительно рассмеялся, совсем как в старые времена. — Разве присутствует красота в подобном сравнении? Связка сосисок.

Я вновь усаживаю сына себе на колени и покрываю поцелуями его пухленькую ручку, от кисти до плеча, делая вид, что собираюсь укусить его. От смеха у него начинает кружиться голова, и наконец я отпускаю его.

Но сейчас у Артура больше не осталось ни капли снисходительности или терпимости. Он похож на апрельский день: только что светило солнце, и вот уже его заслонили тучи и хлынул холодный дождь. В общем, вы никогда не знаете, каких перемен и когда можно ожидать.

— Я говорю тебе, что Джейн расстроена, а тебя это, похоже, только радует. Иногда я просто не понимаю тебя, Луиза. Она серьезно подумывает о том, чтобы съехать отсюда. Джейн чувствует, что ты неодобрительно относишься к ней, хотя одному Богу известно, как можно не любить такое славное маленькое создание. Она говорит мне, что ты не разрешаешь ей ухаживать за ребенком. Почему, Луиза, когда игра с ним доставляет ей удовольствие? Почему ты отказываешь ей в этом? Мать, у которой чрезмерно развиты материнские инстинкты и чувство собственности — плохая мать.

— Ребенок, скажи папе, как тебя зовут! — Я стараюсь схватить Джорджи, но он убегает, продолжая изображать мышку.

— А сейчас она говорит мне, что ты специально уродуешь ее цветочные букеты.

— Я вовсе не уродую собранные ею цветы, я даю им свободу.

— Должен заметить, что мне очень не нравится твое настроение. За последние несколько лет Джейн доказала свою незаменимость. Никто, кроме нее, не способен понять деловую сторону моей жизни так хорошо, как это удается ей. Я пригласил Джейн в наш дом лишь из доброго отношения к ней, но теперь мне не стыдно признаться в том, что я, как и мама, испытываю к ней настоящую благодарность. Она — не прислуга, Луиза.

— Артур, ты прекрасно знаешь, что я никогда не позволю себе проявить неуважение к прислуге, я не терплю грубого и неуважительного отношения к ней.

Щеки Артура окрашиваются ярким румянцем, но он ограничивается замечанием:

— Она всего лишь хочет быть полезной.

— Я уверена, что ты в полной мере пользуешься ее услугами, дорогой мой. Что касается нас с Джорджи, боюсь, для нас она настолько незаметна, что по большей части мы просто не можем ее найти. Тем не менее ей известно все, что происходит в доме. Может быть, именно в качестве шпионки Джейн наиболее полезна.

Щеки Артура обретают пурпурный оттенок. В сочетании с золотисто-оранжевой бородой это очень удачная цветовая гамма для сада, чего нельзя сказать о лице.

— Хотелось бы напомнить тебе, что мы ожидаем гостей к обеду. Сэра Хьюго и леди Гластонбери.

— А Виола, Виола тоже будет, я надеюсь?

— Да-да, конечно.

Джорджи старается пристроить ярко-желтый кирпичик на вершину своего каменного замка, но все сооружение рассыпается на кусочки. Глаза у него становятся большими-большими. Он открывает маленький рот и испускает пронзительный вопль. Я опускаюсь на колени рядом с ним.

— Не плачь. Ничего страшного не случилось. Смотри, смотри, принцессе удалось убежать. Видишь, — показываю я на рассыпавшиеся кирпичи, — ее нет. Она убежала. И сейчас она уже в полной безопасности у себя дома. В замке, со своей мамой-королевой и папой-королем.

Джорджи перестает плакать и поднимается на ноги.

— Где? — спрашивает он, оглядываясь по сторонам в детской комнате.

— Ты знаешь, как важна для меня дружба сэра Дерека. — Артур присаживается на корточки рядом с нами, и твидовая ткань брюк плотно обтягивает его толстые бедра. Джорджи вырывается из его неуклюжих объятий. — Луиза, почему ты так себя ведешь со мной? Почему, когда ты особенно нужна мне, с тобой так трудно? Мне нужна моя милая сладкая Луиза. Куда она подевалась?

Мы сидим с ним на полу, наши взгляды встречаются, и что-то во мне, какой-то тугой комок, исчезает, и напряжение понемногу оставляет меня. Он улыбается, немного грустно, выпрямляется во весь рост и протягивает мне руку. Я позволяю ему поднять меня на ноги.

— Прости меня, Артур. — Не успеваю я вымолвить эти слова, как глаза мои наполняются слезами. — Иногда мне в голову приходят черные мысли, они пугают меня. Знаю, я веду себя ужасно. Но я так люблю тебя! Ты дал мне, — мой широкий жест охватывает комнату, ребенка в ней, красивое платье, которое я ношу, красивую женщину, которой он меня считает, — все это.

Уголки губ у него сочувственно опустились, но я успела заметить промелькнувшую в его глазах удовлетворенную улыбку.

— Ладно, ладно, не стоит так расстраиваться. — Он потрепал меня по щеке. — Просто постарайся не забывать о моих нуждах в дальнейшем. Ты же понимаешь, что только сейчас я вновь обрел уверенность в себе и своих силах после долгого периода застоя. Для меня это нечто новое — неспособность творить. У меня было ужасное ощущение, будто огонь угас, и я стал бояться, Луиза, очень бояться того, что он угас навсегда. Я не хочу сказать, что это как-то связано с твоим появлением в моей жизни, хотя напряжение, которое ты иногда создаешь в наших отношениях, очень утомительно. Но без своей работы, Луиза, я не смогу жить. Это все равно, как если бы я умер. Умер, слышишь? А сейчас, когда я чувствую себя лучше, ты иногда просто из кожи вон лезешь, чтобы расстроить меня. Не этого я ожидал, Луиза. — Закончив свой маленький спич, он идет к дверям. И походка у него легкая. В дверях он оборачивается, и я вижу написанное на его лице облегчение. — Не забудь о наших гостях. Они приглашены на двенадцать часов. Я буду приятно удивлен, если ты появишься за столом вовремя и с улыбкой на лице.

Я одеваюсь к обеду, и меня гнетет чувство вины. По словам моего супруга, я создаю напряженность, нарушаю равновесие домашнего уклада, подвергаю опасности его творчество. Я стою перед зеркалом и смотрю на свое презренное и жалкое отражение. Неужели это действительно так? Неужели мое присутствие мешает ему работать? И в этом виновата я, которая так сильно любит его? Я, которая хочет понимать его творчество? В кого же я превратилась? В неблагодарную и вдобавок неумелую жену, вот в кого. Я намеревалась стать его любовью, его другом, его вдохновением, я намеревалась принести с собой умиротворение и спокойствие, которые царили бы в доме, превратив его в благословенное убежище для мятущейся души художника. Я проявляла бы исключительную мягкость там, где Лидия демонстрировала жесткость, я стала бы тихим светочем там, где она ослепляла и обжигала. А вместо этого я лишь умудрилась присоединить свой пронзительный голос к какофонии вокруг него. Как я могла так поступить? Временами он называет меня едкой и бестолковой, бывают случаи, когда я кажусь ему вялой и апатичной, тяжкой обузой. Но он так подвержен перепадам настроения! Разумеется, в случае с Артуром причиной и оправданием может служить его творческая натура. Я прижимаю ладони к вискам, в которых пульсирует боль. В голове моей теснятся мысли, сталкиваясь одна с другой. Он поступил дурно, сгустив темные облака у моего порога. В большинстве случаев мне удавалось сохранить невозмутимость. Конечно, иногда она была только внешней, но я прилагала героические усилия, чтобы он не догадался об этом. Но выходит так, что, глядя на меня, он видит собственное отражение — свой вспыльчивый нрав, уныние, раздражительность — и думает, что это я.

— Ваш супруг порекомендовал прекрасного учителя для Виолы, — говорит леди Гластонбери.

— Учителя, леди Гластонбери? Какого учителя?

— Учителя рисования для Виолы. — Она смотрит на противоположную сторону стола, где восседает Артур, и на губах ее играет одобрительная, теплая, благодарная улыбка. — Он устроил так, что два раза в неделю к нам будет приходить великолепный месье Гранжан. Как раз для этой цели Дерек распорядился выстроить небольшую мастерскую-студию.

— Да, Артур, вы оказались очень полезны. — Виола говорит искренне, но, как обычно, глаза ее как будто смеются над шуткой, понятной ей одной. Мне хочется узнать, что же такого она видит своими веселыми очаровательными глазами, но я двигаюсь неровными скачками, как выражается Артур, в шутку конечно. Сидя за столом, я представляю себя, галопом несущейся по полю, высоко воздев над головой сачок, подобно нелепому ловцу бабочек, в погоне за двусмысленными и ускользающими от меня шутками Виолы, и начинаю смеяться. Все поворачиваются, чтобы взглянуть на меня.

— Ты вспомнила что-то забавное, Луиза? — Вопрос Лидии звучит как упрек.

— Простите меня. — Я напускаю на себя равнодушное выражение, и голос мой звучит негромко. — Боюсь, я упустила нить разговора. Я задумалась над тем, что… что сказал Джорджи.

— Почему бы вам не составить мне компанию во время уроков? — спрашивает меня Виола. — Мне нравится ваше общество, и я считаю, что у вас зоркий глаз. Ваши букеты неизменно приводят меня в восхищение.

На лице Лидии появляется такое выражение, как если бы неловкая служанка пролила соус на ее лучшее шелковое платье.

— Вы уверены, что эти букеты составила не Джейн?

Виола поворачивается и смотрит на Джейн Дейл, которая тихонько сидит в конце стола.

— Я уверена, что у Джейн прекрасный вкус, но я говорю сейчас о букетах Луизы и о тех цветах, которые она берет для них. Мне лично и в голову не пришло бы в своих композициях использовать подобные сочетания цветов, но когда это делает Луиза, букет выглядит так, словно иначе и быть не может.

— Я буду только задерживать вас, — говорю я ей. — С тех пор как я закончила школу, мне не приходилось держать в руках кисти или грифель.

— Вы справитесь, Луиза. Тем более, что мои способности очень скромные, скорее, это увлечение, а не что-то серьезное.

— Вы несправедливы к себе, Виола, — замечает мой муж. — Клод Гранжан сказал мне, что ваш акварельный рисунок садов в Хортон-холле просто очарователен. — Он накалывает вилкой кусок баранины и глядит на меня. — Почему бы тебе не принять предложение Виолы, Луиза? Тебе полезно выходить из дому. В самом деле, мне представляется, что это превосходная идея.

— Тебе не кажется, что в семье достаточно одного художника? — спрашиваю я, но внезапно меня охватывает ощущение счастья.

— По-моему, тебе еще слишком рано называть себя художником, Луиза, — заявляет Артур, но при этом улыбается, сытый и благосклонный.

— Тогда я согласна, Виола, если вы не передумали. С радостью присоединюсь к вам. — Я оборачиваюсь к своему супругу. — В этом случае, Артур, я смогу намного лучше понимать твою работу. Я могу оказаться тебе по-настоящему полезной.

Он вытирает губы.

— Ты торопишь события, Луиза. Проявляй умеренность и не спеши, а потом посмотрим.

Не знаю, что иногда на меня находит: я бросаю нож и вилку на тарелку, к щекам приливает краска гнева.

— Почему ты всегда норовишь унизить меня, Артур, стоит мне проявить хоть немного воодушевления?

Артур сердит, он роняет слова через плечо, широкими шагами направляясь в свою мастерскую. Он говорит мне, что я устроила представление специально, чтобы опозорить перед его гостями. Я замечаю, что он сказал: «его» гостями. Я тороплюсь за ним, стараясь объяснить, что только досада и боль заставляют меня говорить подобные вещи, а вовсе не злоба, я не имела ни малейшего намерения опозорить его.

— Артур, дорогой, подожди, пожалуйста.

— Я уже сказал все, что хотел.

Я догоняю его и беру за руку. Он останавливается. Будь он скульптурой, я назвала бы ее «Нетерпение».

— Да, говори.

Я отпускаю его руку.

— Нет, ничего. Иди.

В своей комнате я читаю у открытого окна, когда входит Артур, предварительно постучав. Он смыл краску с рук, волосы его влажные и блестящие. Если бы не борода, он походил бы на маленького мальчика, который знает, что расстроил вас, но прекрасно понимает, что требуется совсем немного, чтобы его простили. Я пытаюсь сохранить неприступный вид.

— Луиза. — Он подходит ближе, протягивая ко мне руки. — Луиза, моя темпераментная маленькая женушка. — Он берет меня за руку — такой очаровательный и любящий. Голова у меня идет кругом от столь неожиданного поворота событий. — Мне следует с большим пониманием относиться к перемене настроения и к фантазиям моей маленькой девочки. — Его грустная улыбка вызывает жалость. Я улыбаюсь в ответ, и щеки мои начинают гореть, когда он обнимает и кружит меня по комнате, напевая:

Танцуй, моя маленькая куколка, танцуй, пока можешь,

Танцуй, моя маленькая куколка, танцуй, пока молода,

Потому что скоро ты постареешь и станешь грузной,

Танцуй, моя маленькая куколка, танцуй, пока ты молода и красива,

Потому что скоро ты постареешь и тебе не с кем будет танцевать.

В исходящем от него свете я чувствовала себя так, словно нарисована яркими красками. Я ожила и воспрянула духом. После того как он ушел, я взглянула на себя в зеркало.

— Однако, Луиза, ты настоящая красавица.

Когда дотрагиваешься до Артура, он всегда теплый на ощупь, даже зимой, когда гаснет огонь в очаге. Но его присутствие требуется во многих местах одновременно. Он постоянно пребывает в движении, а я остаюсь дрожать от холода в его тени.

Виола делает потрясающие успехи, приводя в восторг месье Гранжана своей аккуратностью, четкостью линий и замысла, своими приглушенными цветами. Моя работа доставляет ему намного меньше удовольствия.

— Слишком много цвета. — Он глядит через мое плечо на мольберт. — Слишком несдержанно. Это грубо, мадам. Вы переходите все границы и пользуетесь этими цветами так, словно это масляные краски. Но это же акварель, акварель, мадам. Ее следует наносить легко и нежно. Взгляните на мисс Виолу, как воздушна ее работа. Именно так и следует рисовать леди.

По выражению лица Виолы я заключаю, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Но, месье Гранжан, я вижу мир именно таким. — Я показываю на сады. — Как я могу нарисовать их по-другому? Взгляните на бордюры, вон туда, и вы увидите, что я права. Может быть, эти растения и выглядят такими аккуратными и ухоженными, но вглядитесь в них повнимательнее, и вы поймете, что они умирают от желания освободиться из плена проволочной сетки. Смотрите, как они стараются дотянуться до края бордюров в своем стремлении убежать отсюда и оказаться на свободе.

Месье Гранжан вздыхает и пожимает плечами. Я уверена, что ему заплатили недостаточно, чтобы он вкладывал душу в наше обучение. Он лишь бормочет что-то о том, что, должно быть, мои глаза отличаются от его и видят нечто другое, когда смотрят на безупречно ухоженные сады Нортбурн-мэнор.

Мы с Виолой усаживаемся пить чай после урока. Артур несказанно доволен и одновременно удивлен, тем что я подружилась с мисс Гластонбери. Он будет отрицать, естественно, но я знаю, что он спрашивает себя, как могла такая жизнерадостная, состоятельная, общительная и знатная особа, как Виола Гластонбери, выбрать себе в компаньонки его бедную Луизу.

— Твои пейзажи действительно очень странные, — говорит Виола. — Твой мир пугает. Тем не менее он красив. — На губах у нее появляется озорная улыбка, когда она спрашивает: — А как насчет меня, какой я предстаю в твоих столь необычных глазах?

Я делаю паузу, чтобы внимательно взглянуть на нее, я всего лишь поддразниваю ее, потому что успела уже достаточно хорошо изучить ее лицо.

— Чистой, — наконец отвечаю я. — Хорошей и доброй. И очень красивой. — Виола смеется, но она покраснела. — Желтой, — добавляю я, — ярко-розовой и оранжевой.

— Я кажусь тебе желтой, розовой и оранжевой? Ты сумасшедшая!

Она все еще смеется, но я серьезно смотрю на нее.

— Не надо так говорить.

— Ох, Луиза, дорогая, это всего лишь фигура речи.

— Я знаю. Но иногда задаю себе вопрос, так ли это на самом деле. — Я гляжу на нее, и она смотрит на меня в ответ, возвращая мне мой взгляд, спокойно и понимающе.

— Виола, неужели тебе никогда не бывает настолько грустно, неужели тебя никогда не гнетет печаль, неужели ты никогда не устаешь от себя самой, что только усилием воли удерживаешься от того, чтобы упасть на землю и зарыться в нее поглубже?

— Нет. Нет, Луиза, мне никогда не приходят в голову подобные мысли. — Она наклоняется ко мне через стол, покрытый чудесной скатертью с вышивкой, и кладет маленькую мягкую ручку на мою ладонь. — А кто заставляет тебя чувствовать так?

— В этом все дело — я сама. Это все я сама. Но иногда у меня возникает ощущение, будто я наделена неким особым даром, что я способна видеть, слышать и понимать мир так, как никто другой. Или, во всяком случае, могла бы, если бы только сумела уловить и обуздать мысли, которые проносятся у меня в голове. Но они мчатся так быстро, что мне остается одно лишь эхо. Я бегу за ними, Виола, бегу и иногда приближаюсь настолько, что вижу, как ворота рая вот-вот раскроются передо мной. Но я всегда опаздываю.

Виола по-прежнему держит меня за руку.

— Мне кажется, ты живешь в недобром окружении. Тебе плохо в этом доме.

Я удивленно смотрю на нее.

— Но Артур — сама доброта. Хотя я знаю, иногда он выглядит совсем другим. И он подарил мне сына. Никто не может любить тебя так, как твой ребенок. Иногда я плачу, глядя в его глаза и сознавая, что для него я — самое дорогое существо на свете, как и он для меня.

— Почему ты плачешь от этого?

— Потому что мы можем потерять друг друга. И потому, что моя любовь будет длиться вечно, а его — ослабевать, по мере того как станет взрослеть его мир. С каждым прошедшим годом, с каждой новой дверью, которая откроется перед ним, она будет становиться все слабее и слабее — таков закон природы.

Виола отняла свою руку, и сейчас наливает нам еще по одной чашке чаю с розовыми лепестками. Она сама высушивает лепестки и смешивает их с обычным чаем, купленным у бакалейщика в деревне.

— У тебя очень мрачный взгляд на мир.

— Таким я его вижу. — Наступает мой черед наклониться и взять ее за руку. — Знаешь, в чем заключается самая большая странность? Я не хочу перемен и не желаю меняться сама. Вот что я имею в виду, когда думаю: не сумасшедшая ли я? Я могу ненавидеть себя или испытывать такую огромную печаль, что начинаю бояться, как бы она не осталась со мной навечно. Тем не менее, я довольна, потому что считаю: наступит такой день, когда этот взгляд и станет моим спасением. Да, я отдаю себе отчет в том, что в моих словах полно противоречий. — Я отвожу глаза и смеюсь, чтобы ослабить напряжение. — Понятия не имею, как этого добиться. У меня отсутствует музыкальный слух. Я пробовала писать стихи, но мои опусы казались мне настолько претенциозными, что я только смущенно хихикала и краснела. Мне нравится рисовать, но посмотри, что получается: мои работы не радуют взор и не вдохновляют душу. — Я смотрю на них и разражаюсь смехом. — Они отпугивают.

— Меня — нет, — заявляет Виола. — Но, быть может, если тебе нужна благодарная аудитория, то стоит прислушаться к таким мужчинам, как твой супруг и наш месье, чтобы понять, как понравиться им.

— Но ведь я не понимаю, в чем состоит мое предназначение, и потому месье Гранжан столь нетерпелив со мной. У меня возникает ощущение, будто я следую какому-то ритму, голосу, который звучит у меня в голове, и я хорошо вижу перед собой цель. Но потом, глядя на то, что у меня получилось, я обнаруживаю искаженные пропорции, неверные перспективы, детские линии, отсутствие деталей, и тогда я понимаю отчаяние, которое охватывает беднягу.

— Тогда, возможно, тебе следует в первую очередь обратить внимание на технику рисунка, — советует Виола. — У тебя есть талант и призвание к подобной работе, осталось только набить руку.

Я рассказываю Артуру о том, что посоветовала мне Виола, и он соглашается, что необходимо сосредоточиться на технике рисования.

— Даже к хобби стоит относиться серьезно, — говорит он. — А если ты намерена добиться успеха, тогда необходимо прислушиваться к советам тех, кто разбирается в живописи лучше тебя. Разумеется, если только ты не исповедуешь модную нынче в некоторых кругах идею, что самое главное — это самовыражение, пусть даже при этом ты рисуешь не лучше ребенка, которого впервые оставили наедине с кистями.

— Нет-нет, конечно, я хочу учиться и надеюсь научиться. Но, Артур, неужели тебе никогда не кажется, что суть предмета или явления может оказаться похороненной под грузом внешних мелких подробностей и деталей?

— Я не понимаю тебя, Луиза. Ведь только путем точной, правильной и искусной передачи образа предмета можно постичь его сущность. Или ты принадлежишь к сторонникам сюрреализма? Может быть, ты стремишься подражать сеньору Дали? Или думаешь, что сможешь лучше понять человека, нарисовав его с одним глазом, четырьмя ушами и ртом размером с пещеру?

— Я видела слишком мало примеров подобного творчества, чтобы составить о нем мнение, — говорю я своему супругу. — Но по твоему описанию я могу заключить, что ответ был бы «нет»: нет, я так не думаю, не стремлюсь и не принадлежу.

Итак, я попробовала последовать совету тех, кто знает о живописи намного больше меня.

— Но ведь это неправильно, — вырывается у меня однажды. — Я радовалась похвалам, но больше не могу отрицать того, что они отдаются во мне похоронным звоном. — Я смотрю на небольшой портрет Виолы, который я нарисовала и теперь принесла показать своему мужу.

— Что неправильно? Сходство есть, и даже очень заметное, особенно если принять во внимание, что ты все еще новичок-любитель. Я видел немало учеников, которым учеба давалась намного труднее, чем тебе, но многие из них в конце концов научились рисовать вполне прилично. Разве не об этом я говорил только вчера, Джейн?

Я не заметила, что она сидит за маленьким столом в алькове у окна. «Джейн тиха, как мышка», — всегда говорит Артур. Но мне известно, мыши далеко не так тихи, как представляется некоторым. Они стучат коготками по полу, пищат и визжат, когда дерутся за крошки пищи. И даже если вы их не слышите, мышиный помет свидетельствует, что они оказываются в самых неожиданных местах.

— Вы должны гордиться Луизой, — говорит Джейн. — Будьте осторожны, иначе не успеете и оглянуться, как она заберет все ваши контракты. — Смех у нее, должна признаться, очень музыкальный, и, я думаю, Артур тоже заметил это, потому что он оборачивается и смеется вместе с ней, хотя и замечает:

— Думаю, еще какое-то время я смогу спать спокойно. — Артур возвращает мне рисунок. В комнате воцаряется тишина. Тишина, как любит повторять Артур, его любимый звук. Однажды я поинтересовалась у него, как можно считать тишину, то есть отсутствие звука — звуком. Я знаю, что отсутствие может проявляться более заметно, нежели присутствие, и иметь большее значение. Если Джорджи находится со мной в одной комнате, я могу уделять ему меньше внимания, уверенная, что он рядом. Но если он в другом месте, я скучаю о нем и начинаю беспокоиться, где он и что делает. Я пыталась объяснить месье Гранжану, что именно подобные мысли заставляют меня изображать то, чего мы воочию не видим перед собой. Я пыталась объяснить ему, откуда на моих полотнах взялись сильные руки, опутывающие проволокой вьющуюся розу, птица, застрявшая в проволочной паутине и сломавшая крыло в попытке вырваться на волю. Но месье Гранжан лишь перечеркнул грифелем мой рисунок, заявив, что такие вещи вижу только я и больше никто, следовательно, мне нужно начать все заново. Поэтому теперь я рисую только такие картины, каких требуют от меня мой супруг и месье Гранжан, удостаиваясь наконец похвалы. Но мне кажется, что заслужила я ее только потому, что более не верна себе.

Месье Гранжан принял решение возвратиться на родину. Артур с головой ушел в работу над своим полотном об островах, поэтому, когда его приятель предлагает ему вместо уехавшего наставника своего сына, только что закончившего Слейд[9], он соглашается.

На следующем уроке в мастерской Виолы меня ожидал совершенно другой учитель.

Грейс обнаружила Ноя в библиотеке. Он лежал на диване, вытянув ноги на подлокотник и подложив под голову обшитую гобеленом подушечку. Ной выглядел умиротворенным, и в этой позе он почти не отличался от того прежнего мальчишки, которого она когда-то знала. Во сне люди выглядят моложе: видимо, во сне их отпускает внутреннее напряжение, решила Грейс. Она подняла журнал и намеренно уронила его на пол. Ной заворочался и приподнял голову. Волосы у него были влажные от пота и торчали в разные стороны, в глазах затаился испуг.

— Финн тоже выглядел вот таким, когда просыпался: с припухшими от сна глазами и страдальческим выражением, — язвительно заметила она.

— Полагаю, это никогда не мешало тебе будить его, когда вздумается?

— Ты прав. — Грейс сбросила его ноги с подлокотника, освободив для себя место, и присела на диван. — Не знаю, почему она упорно хранит молчание, но у меня сложилось впечатление, что она отлично знает, кто такой этот Форбс. Она, конечно, страдает забывчивостью, иногда отвечает совершенно невпопад или перескакивает с одной темы на другую, но это случается, лишь когда мы касаемся недавних событий. Но стоит нам заговорить о прошлом, и память ее становится ясной и чистой, как колокольчик. Несколько ее намеков и недомолвок заставляют меня предположить, что Форбс мог быть ее учителем рисования. Хотя не могу взять в толк, почему она упорно отмалчивается. Тебе никогда не приходилось видеть работы самой Луизы?

Ной потянулся и зевнул, продемонстрировав ослепительно белые зубы с несколькими пломбами.

— У моей бабушки была только одна написанная ею картина, и то она хранила ее лишь потому, что на ней были изображены отец и тетя Лилиан. Помню, была эта картина какая-то странная, словно ее нарисовал ребенок. Не думаю, что для Луизы это было чем-то большим, нежели простое увлечение, своего рода хобби. Подобные ей женщины всегда занимаются чем-то таким: играют на пианино, акварелью. Мне кажется, ей было трудно сохранять чувство собственного достоинства при таком человеке, каким был мой дед.

— Самодовольным и бесчувственным, ты хочешь сказать?

Ной резко выпрямился.

— С чего ты взяла?

Грейс порозовела.

— Извини. Просто, слушая Луизу… в общем, я полагаю, он был далеко не таким симпатягой, каким ты его считаешь. — Она подняла руку. — И прежде чем ты что-либо скажешь…

— Я не осмелюсь.

Грейс поморщилась.

— Она не жалуется. Она совсем не похожа на бедную Марджори, не собирается мстить, а просто вспоминает.

— Если ей приходилось настолько тяжело с дедом, почему я ничего не знаю об этом?

— А ты когда-нибудь спрашивал? Как бы то ни было, скорее всего, ей не хотелось, чтобы ты принимал чью-то сторону. Как правило, о важных вещах намного легче и спокойнее разговаривать с посторонними людьми.

— Но ведь ей известно, что я пишу биографию деда. Почему же она не хочет изложить свою версию?

— Потому что ты пишешь не ее историю жизни, а ее выдающегося супруга. Кроме того, она тебя обожает и хочет, чтобы работа доставила тебе удовольствие. Самое невероятное: она сохранила толику привязанности к своему мужу и рада, что ему окажут почести. Она не эгоистка. — Грейс окинула Ноя взглядом с головы до ног. — Просто невероятно, до чего ты похож на своего отца, во всяком случае если судить по фотографии, которая стоит у Луизы на каминной полке. — Она протянула ему маленький блокнот. — Я тут записала кое-что из того, что она мне рассказывала: может быть, тебе пригодятся эти записи. Когда разговариваешь с человеком такого возраста, нужно запастись терпением. У меня оно есть. Работа приучила меня быть терпеливой. Я имею в виду — когда у меня была работа.

— Работа, которую ты могла иметь и занималась бы ею, если бы не поспешила раньше всех угодить в ад.

Грейс, уже направлявшаяся к дверям, резко остановилась и обернулась.

— В ад. Ты думаешь, то, что я больше не занимаюсь фотографией, для меня означает ад?

— Разве это не так?

Она пожала плечами.

— Я чувствую пустоту внутри, полагаю, это ад своего рода. — Выходя, она снова обернулась. — Кстати, Луиза никогда не упоминала при тебе о Виоле Гластонбери? Ее семья дружила с твоей. Когда-то им принадлежал участок миссис Шилд.

Ной отрицательно покачал головой.

— Нет, не припоминаю. А что?

— Похоже, они были очень близки, Виола и Луиза, вот и все.

Миссис Шилд чувствовала себя лишней. Грейс не сомневалась в этом. Просматривая старую корреспонденцию Артура, которую передал ей Ной, она наблюдала, как ее мачеха описывает круги вокруг стола, напевая себе под нос какую-то песенку. Она вытягивала шею и пыталась заглянуть Грейс через плечо, кряхтя от боли. Миссис Шилд даже отпустила несколько замечаний насчет того, что Грейс вечно чем-то занята.

— Ты так похожа на своего отца. Он всегда был занят, даже когда заняться было решительно нечем. Не подумай, что я жалуюсь, это не в моих правилах. Я сама очень занятой человек. И я прекрасно понимаю, как мне повезло, что ты решила провести со мной свой отпуск.

— Не весь отпуск, Эви. Я побуду с тобой, пока ты сможешь управляться самостоятельно, а потом займусь своими делами. У меня очень много дел. — Но тут она вспомнила, как маячило лунообразное лицо мачехи за дверями кабинета отца, как она заглядывала в щелочку, надеясь получить приглашение войти. Она вспомнила, как сидела в своей комнате с друзьями и миссис Шилд суетливо вторглась к ним с подносом, уставленным чашками с какао, пить которое никому не хотелось, как она вертелась поблизости, чтобы о ней вспомнили и она оказалась нужной, и как ей, очевидно, не хотелось идти к себе, в холодный угол, предназначенный для вышедших из употребления человеческих существ. В этом заключалась личная трагедия миссис Шилд: она, которая все время так стремилась оказаться нужной, в конце концов сама стала нуждаться в других.

— Но мне действительно нравится быть здесь, с тобой, — поспешно добавила Грейс, чувствуя себя виноватой. — Давненько мы не проводили время вместе. И мне, кстати говоря, полезно недолго побыть вдали от городской суеты.

— Для этого и нужна семья, — радостно заключила миссис Шилд, и щеки ее порозовели от удовольствия. — Чтобы обрести кров и покой. Ну, тебе удалось узнать что-нибудь о той картине?

Грейс покачала головой.

— Я подумываю съездить в Лондон хотя бы на денек и взять ее с собой, чтобы показать Луизе: может быть, мне удастся пробудить в ней какие-то воспоминания.

— Завтра я устраиваю небольшую вечеринку. Ты ведь не забыла о ней, я надеюсь? И еще ты обещала приготовить что-нибудь вкусненькое. Кажется, сама я не управлюсь… хотя, конечно же, буду стараться изо всех сил.

— Разумеется, я помню обо всем, что обещала, — заявила Грейс. — Хотя до сих пор не могу понять, что взбрело тебе в голову устроить вечеринку именно тогда, когда ты сломала ребра.

— Я подумала, что будет очень хорошо, если все соберутся вместе. Я пригласила Перси, Эльзу, бедную Марджори, естественно, и Ноя. Я даже советовалась с ним, не пригласить ли мне и Луизу, но он ответил, что она никогда не выходит из дома. Должна признаться, что испытала облегчение: со стариками иногда очень трудно иметь дело.

Грейс выбрала меню для вечеринки миссис Шилд: эскалопы, затем утка под вишневым соусом и сыр. Миссис Шилд начала протестовать, утверждая, что мужчинам понадобится на десерт что-нибудь сладкое, но Грейс, которая и в лучшие времена неохотно стояла у плиты, решила, что максимум, на что она способна, — это шоколадки с мятой. В небольшом городке было полно подобных ей женщин — они возвращались к своим автомобилям, жмурясь от попадающих в глаза дождевых капель и не в состоянии раскрыть зонтик, поскольку в обеих руках тащили тяжеленные сумки с продуктами. Ох, Нелл Гордон, подумала она, если бы ты видела меня сейчас: я выгляжу в точности так, как ты описывала меня — утраченная любовь, невыполненные обещания, растраченный талант… Что еще могу я добавить к столь впечатляющей характеристике? Ах да, следует присовокупить в скобках, что я усердно разыскиваю некоего Форбса. Черты лица ее исказились, она крепко зажмурилась, и капли дождя смешались со слезами. «Это нечестно, Джефферсон, — прошептала она. — Ты заставил меня полюбить себя, а потом бросил, причем дважды, но тебе и этого мало. Ты прислал мне картину, которой нельзя не восхищаться, написанную человеком, найти которого я не могу. Неужели мне никогда не избавиться от тебя?» Она открыла глаза и поняла, что представляет собой забавное зрелище — немолодая грустная женщина, разговаривающая сама с собой. Мимо прошла группа хихикающих девочек-подростков с прическами «конский хвост», с броскими висюльками в ушах и в куртках, похожих на раздувшихся лягушек. Она стояла как раз напротив антикварного магазина-чайной «Лев и ягненок», поэтому поспешила скрыться внутри. Опустив пакеты с покупками на пол, Грейс остановилась, чтобы полюбоваться белым эмалированным ведром с надписью «Для мокрой одежды», выведенной на боку большими черными буквами. В кухне оно смотрелось бы совсем неплохо, подумала она. Не устояв перед искушением, она полистала старые журналы 1940-х годов, полные бодрых лозунгов, рецептов и полезных советов о том, как подольше растянуть продуктовый паек. Она чуть было не поддалась соблазну приобрести походный примус в жестяной коробке, но потом решила, что случая воспользоваться им у нее не будет, и двинулась дальше. На глаза ей попался демонстрационный столик, где под стеклом лежали серебряные и эмалевые ящички для сигар и портсигары. Особенно понравился Грейс один из них — гладкий серебряный, без всякой отделки, достаточно длинный, чтобы в нем поместились сигареты с фильтром. Она спросила, нельзя ли рассмотреть его получше, и, получив разрешение, взяла портсигар в руки. Она решила, что он изготовлен в конце 1920-х или в начале 1930-х годов. Но, чтобы рассмотреть клеймо, ей понадобилась бы лупа. Она заметила большую вмятину сбоку, из-за чего цена на вещицу должна была оказаться вполне приемлемой. Грейс раскрыла крышку и увидела надпись. Она гласила: «Форбсу на долгую память».

— Я стояла там с открытым ртом, — поведала Грейс Ною за обеденным столом. — Я понимаю, что Форбс — не такое уж редкое имя, но тем не менее…

Перси сообщил, что, к великому сожалению, его желудок не приемлет эскалопов. Раньше с этим не было никаких проблем, но теперь он вынужден воздерживаться.

— Не могу причислить себя к мечтательницам, но у меня такое чувство, словно это знак.

Ной разделался со своими эскалопами и откинулся на спинку стула.

— Знак?

— Ну, ты понимаешь, как в игре «Найди меня».

На мгновение Ной задумался, а потом произнес таким тихим голосом, что расслышала его одна Грейс, сидевшая рядом:

— Мне в голову только что пришла нелепая мысль. А что, если моя честная и строгая бабуля и этот Форбс были любовниками? Я знаю, что перед самой войной в семье произошла какая-то нешуточная драма. Может быть, моя догадка верна, и этим объясняется твое ощущение, что Луиза знает больше, чем говорит.

Грейс медленно кивнула, обдумывая его слова.

— Возможно, ты и прав.

— Как идут дела у нашей юной знаменитости? — поинтересовался Перси громким голосом глуховатого человека. — Я слышал, теперь они зовут вас на телевидение?

— Думаю, вы ошибаетесь, — возразила Грейс. Глупо было надеяться, что никто не вспомнит об этих злополучных статьях. Но, похоже, он хотя бы не жалел ее. Она улыбнулась и добавила: — Телевидение исключается. — И тут она бросила взгляд на миссис Шилд, подметив некоторые странности в ее поведении. Ее лунообразное личико стало красным как рак, и она не осмеливалась встретиться с Грейс глазами, занявшись тарелками и морщась от боли, которую причиняли ей сломанные ребра.

— Эви, — самым любезным тоном, на какой она только была способна, произнесла Грейс, — тебе случайно ничего не известно о телевизионной программе?

Спасать горку тарелок пришлось Перси. Миссис Шилд опустилась на стул.

— Ах, дорогая, я совсем забыла об этом в суматохе нашей маленькой вечеринки, но, когда тебя не было дома, позвонил один очаровательный молодой человек, который делает репортажи, кажется, для программы «Шоу Западного банка»…

— «Южного банка», — механически поправила ее Грейс.

Миссис Шилд мгновенно оживилась.

— Ага, так ты знаешь его. Они были бы очень рады, если бы ты смогла появиться у них в программе и рассказать о… в общем, я не помню в точности о чем именно, но это касается твоей награды. Как бы то ни было, — быстро добавила она, стараясь не встречаться взглядом с Грейс, — я сказала ему, что ты с радостью примешь их предложение. Он был так благодарен, Грейс. Ты должна гордиться, что они о тебе такого высокого мнения.

Ной прикрыл рот салфеткой, но не надо было обладать большим воображением, чтобы догадаться, что он едва сдерживает смех. Грейс бросила на него сердитый взгляд, потом встала и обратилась ко всем сидящим за столом:

— Прошу прощения, мне надо отлучиться в кухню, чтобы разрезать утку. Не хочешь составить мне компанию, Эвангелина?

Миссис Шилд неловко поднялась с места, держась за спинку стула. Грейс стало стыдно: в ее власти было превратить свою немолодую мачеху в ожидающего наказания ребенка. Это была не та власть, обладать которой ей бы хотелось.

Выгружая тарелки в раковину, миссис Шилд изо всех сил пыталась исправить положение, щебеча что-то насчет того, как все просто счастливы, оттого что Грейс покажут по телевизору.

— И я, нечаянно разумеется, оставила этого молодого человека в твердой уверенности, что ты выступишь у них в программе. Он будет ужасно огорчен, если ты не согласишься.

— Эви. — Грейс взяла руки мачехи в свои. — Я ужасно не люблю попадать в затруднительное положение. — Миссис Шилд вопросительно подняла брови. — Ну, хорошо, это не всегда соответствует истине, но на этот раз у меня есть веская причина. Я знаю, бытует мнение, что попасть на телевидение означает оказаться в одном шаге от распахнутых врат рая. Так что если бы я по-прежнему работала и если бы меня тогда попросили рассказать о своей работе, вероятно, я и ухватилась бы за этот шанс обеими руками. Но это больше не мой мир, и для авторов программы я всего лишь персонаж полузабытого скандала, который они пытаются раздуть снова, чтобы привлечь зрителей. Есть разница между выступлением на ярмарке в качестве жонглера или женщины с бородой. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Миссис Шилд легонько потрепала Грейс по руке и предприняла безуспешную попытку улыбнуться.

— Да. Да, конечно, понимаю. Я просто подумала, что ты чересчур щепетильна. Но это, наверное, и к лучшему. — Потом она добавила так тихо, что Грейс едва расслышала ее: — Некоторые из нас были бы безумно рады уже тому, что их вообще пригласили на ярмарку.

После ужина разговор коснулся книги Ноя.

— Давно пора воздать должное твоему деду, — заявил Перси. — У этой части мира сложилась незаслуженная репутация консервативного и скучного места. Мои собственные мальчики все время жалуются: «Это так скучно, папа. Так типично для среднего класса, и так утомительно». Типично для среднего класса — вполне может быть, но вот утомительно? Людям следует напомнить о том, что именно в этих благословенных краях родился великий художник Артур Блэкстафф. А таких личностей, увы, больше нет. Именно ему я обязан своей любовью к искусству. Если бы у меня перед глазами не стоял его пример, сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь вообще прикоснулся к кистям.

— Я и не подозревал, что вы рисуете, Перси, — заметил Ной.

— Я всего лишь любитель, мой мальчик, обыкновенный любитель, но многие годы это увлечение доставляло мне несказанное удовольствие. Я знаю, существует такая точка зрения, что если твои усилия не получат признания и не увенчаются вселенским успехом, то не стоит и пытаться. Но, мне кажется, кто-то должен высказаться в защиту этих якобы не заслуживающих внимания усилий любителей. Не хочу выглядеть банальным и высокопарным, но, думаю, я стал лучше благодаря своему маленькому увлечению. Искусство облагораживает душу, я твердо в этом уверен, даже когда оно далеко от совершенства. И, в моем представлении, искусство должно быть прекрасным и вдохновляющим, — именно таким оно было в исполнении Артура Блэкстаффа, который твердо верил в это. Я слышал, как однажды он высказался по этому поводу. Я тогда был молод, но его слова запали мне в душу. «Я презираю «измы», — заявил он. — Кубизм, экспрессионизм, сюрреализм… в красоте не может быть «измов»».

— Вот-вот, — вмешалась в разговор бедная Марджори. — Подумать только, что они называют искусством в наши дни…

Грейс, опасаясь, что речь пойдет о неубранных постелях и штабелях кирпича, сделала вид, что не слышала ее замечания, и обратилась к Перси с вопросом:

— Но что такое красота, каков ее критерий? Должна признаться, у меня осталось двойственное впечатление от картин Артура Блэкстаффа. О да, конечно, все выписано в мельчайших деталях, каждый цвет на своем месте, правильный и строгий. Все размеренно и выверено, но ни о чем мне не говорит. — Она повернулась к Ною. — Надеюсь, ты простишь мне мою откровенность?

— Может быть, уже поздновато рассуждать об этом сейчас? — вмешалась Эльза.

Грейс улыбнулась ей.

— Вы уверены, что имеете право судить столь безапелляционно, дорогая? — поджав губы, сдавленным голосом спросила бедняжка Марджори. — Артур был одной из наших самых выдающихся личностей.

— Можешь думать, что угодно, Грейс, — заявил Ной, — но я не могу с тобой согласиться. Сколько его работ ты видела сама? Например, ты знакома с его полотном «Острова»?

— Нет.

— А жаль. Полюбуйся на него при случае.

На лице Марджори, нарумяненном и обильно присыпанном розовой пудрой, появилось встревоженное выражение, которое, как помнила Грейс, свидетельствовало о том, что она собирается изречь нечто неприятное.

— Кажется, случилась какая-то драма, когда картину выставили? — обратилась она к присутствующим, подтвердив опасения Грейс. — Кто-то из старожилов рассказывал мне об этом. Вы ведь знаете, как любят сплетничать эти деревенские жители. — Не замечая, а может быть, просто не обращая внимания на то, что за столом воцарилось напряженное молчание, а Ной стиснул зубы, она продолжала: — Я знаю, что Артур был далеко не ангел, что за ним увивались молодые женщины… но, по-моему, это ни в коей мере не может служить оправданием. Мои дети всегда говорили, что я — святая, если могла мириться и терпеть Малкольма столько лет, но я относилась к этому по-другому. Совершенно по-другому. Нет, у него, конечно, были свои маленькие слабости, но я никогда не забывала, в чем состоит мой долг.

— Бедная Марджори. — Миссис Шилд покачала головой. — Ты самая храбрая из всех женщин, кого я знаю.

Марджори слабо запротестовала, хотя невооруженным глазом было видно, что она целиком и полностью согласна с подобным определением.

— Нет-нет, мне приходилось… — Она выпрямилась и кокетливо поправила прическу, напоминающую сахарную вату. — Разумеется, адюльтер — это смертный грех, и ему нет оправдания. — Марджори сделала паузу и искоса взглянула на Грейс. — Но давайте лучше не углубляться в этот вопрос.

— Ох, пожалуйста, на мой счет не стоит беспокоиться, — беззаботно обронила Грейс. — Я ничего не стыжусь.

— Зачем ты так говоришь, Грейс, — забеспокоилась миссис Шилд, — когда всем нам прекрасно известно, что это неправда?

Тут из-за стола поднялся Перси и заявил, что, кто как хочет, но лично он отправляется на боковую.

Миссис Шилд объявила, что вечеринка оказалась удачной.

— Хотя я бы предпочла, чтобы ты обошлась без этих своих маленьких шуточек. Люди, которые не знают тебя так хорошо, как я, воспринимают все всерьез. А Ной, в какого замечательного молодого человека он превратился! У него очаровательные глаза. Я не была знакома с его бедным отцом, но все говорят, что он — точная его копия. Все это очень печально. Все умирают.

Грейс осторожно обняла миссис Шилд за плечи, стараясь не причинить боль ее сломанным ребрам.

— Ох, Эви, неужели ты думала об этом весь вечер? О том, что все мы смертны?

На мгновение на лице миссис Шилд появилось озадаченное выражение, но потом морщинки на лбу разгладились.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Грейс. И дорогая Марджори; я заметила, что вы мило беседуете у дверей, и не стала вмешиваться.

Бедняжка Марджори немного задержалась, после того как все ушли.

— Я хотела сказать, что была просто шокирована тем, что прочла о тебе… в общем… Эви не обмолвилась ни словом. А он, он-то был женат все эти годы, и у него три маленькие дочки. Тебе достаточно пришлось выстрадать, как я считаю. — Все это было сказано самым любезным тоном, и, закончив речь, она положила свою птичью лапку на руку Грейс. — И не надо благодарить меня. Я забочусь о тебе, дорогая. Я всегда говорила, что прошлого не изменить, как бы нам ни хотелось этого. Можно только постараться поступить правильно в следующий раз. Хотя и следующего раза быть, в общем-то, не должно. Я знаю, что ты усвоила полученный урок. Я молюсь за тебя, дорогая, каждую ночь. Как учит нас Господь, покайтесь, и тогда вам будет даровано прощение.

Грейс взглянула на нее в упор, на маленькое треугольное личико и умненькие близко поставленные глазки.

— Вы правы, Марджори, прошлого не изменить. И меня это вполне устраивает, потому что ту часть жизни, о которой вы так трогательно беспокоитесь, я бы не желала изменить никогда и ни за что на свете.

Марджори выскочила наружу, пылая праведным гневом.

Грейс лежала в своей узкой кровати и пыталась заснуть, воображая, как бы она прикончила Марджори: задушила удавкой, подожгла, зарубила топором, отравила, утопила, зарезала ножом, столкнула с лестницы, угостила грибами-поганками.

«А ты, проклятая Нелл Гордон, не думай, что я забыла о тебе. Ты похожа на здоровенную синюю трупную муху, жужжишь и жужжишь надо мной. Стоит мне решить, что я больше не услышу о тебе, как обнаруживаю очередную порцию грязи. Держу пари, что у тебя-то нет проблем со сном. С чего бы им взяться? В конце концов, журналистика сродни благочестию».

НЕЛЛ ГОРДОН: После развода Шилд вновь оказалась в Лондоне.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… — Прохладным весенним утром Грейс делала зарядку у открытого окна, когда внизу на улице вдруг увидела его. Она бросила делать свои наклоны и высунулась из окна, окликнув его по имени. Он не обернулся, поэтому она свистнула. Финн научил ее этому искусству, и она не забыла его. Но свист утонул в шуме ветра и грохоте уличного движения, а он не остановился. Грейс стояла и смотрела вслед удаляющейся фигуре, а потом, хотя и понимала, что уже поздно, босиком кинулась вниз по лестнице и выскочила на улицу.

Вернувшись в свою квартиру, она посмеялась над собой, хотя и не очень убедительно. Прошло столько лет, а ей вдруг привиделся Джефферсон Макгроу, — мираж, напомнивший о том, чего у нее не было.

— Это не мог быть он, — сообщила она Анжелике по телефону.

— Через пятнадцать лет ты вполне могла (или не могла) увидеть на улице свою первую детскую любовь. Но неужели тебе еще не все равно?

Грейс на мгновение умолкла.

— Да, ты права. Конечно же, мне все равно. Нет, не все равно. Проклятье, Анжелика, почему я до сих пор не могу забыть тот эпизод из своего прошлого? Он всегда рядом, маячит где-то на заднем плане, держится в тени, подобно мучительному вопросу, на который у меня нет ответа. Это магия любви, не проверенная жизнью, я не могу от нее избавиться. Если бы я увидела его, встретилась с ним лицом к лицу, тогда, возможно, я бы получила тот ответ, который мне нужен: да, он всего лишь обычный мужчина, и с ним я была бы ничуть несчастливее, чем с любым другим.

— Знаешь, наверное, я до сих пор сходила бы с ума по Тому, если бы он бросил меня, вместо того чтобы жениться, — призналась Анжелика.

— Это не поможет.

В течение следующих шести месяцев Грейс видела его трижды. Она начала подумывать, что у нее, скорее всего, начались проблемы с психикой, после чего она отправилась на прием к психотерапевту. Комната была веселенькой, выдержанной в тонах солнечного света: желтые кресла, желтая софа, желтые стены, желтые занавески, вазы и кувшины с бледно-желтыми нарциссами и желтыми тюльпанами. В этой комнате вы запросто могли сойти с ума, будучи при этом твердо уверенной, что прекрасно проводите время.

— Почему, ну почему я до сих пор думаю об этом мужчине, о Джефферсоне? Ведь прошло больше пятнадцати лет. Я была совсем ребенком, мы оба были детьми. Все случилось на каникулах. С тех пор у меня было несколько романов, и я даже вышла замуж. Что со мной происходит?

— Понимаете, нет законов или правил, которым подчинялись бы наши эмоции. Для них даже не требуется причины или повода. Во всяком случае, связанных с логикой или со здравым смыслом. Тем не менее, я согласен с вами: нам следует рассмотреть возможность того, что у вас нечто вроде навязчивой идеи и вы зациклились на ней. Вам не приходило в голову, что подобное воспоминание, своего рода связь с давно утраченной любовью, девичьим романом, это всего лишь способ справиться с ощущением неудачи, неполноценности, вызванным вашим неудачным замужеством? Как вы считаете, можно ли назвать вас одержимым человеком?

Грейс задумалась над этим вопросом. Как она живет, как распоряжается своей жизнью? Она работала по четырнадцать часов в сутки шесть, иногда семь дней в неделю, фотографируя, проявляя пленку, усваивая новые приемы и методы, читая и учась, потому что ей это нравилось и потому что она верила, что нельзя безрассудно распоряжаться данным тебе Богом талантом. Так же она относилась и к своей работе. Она искренне верила в то, что растраченный впустую Божий дар — это смертный грех. Грейс сообщила об этом психотерапевту. Тот заявил, что подобный подход к работе можно назвать одержимостью, а можно и нет.

— Люди питают склонность к абсолютным ценностям, — извиняющимся тоном добавил он, — но мы живем в чрезвычайно гибком и подвижном мире.

— Документировать и сохранять для истории, документировать и еще раз документировать, — сказала Грейс. — Вот так я реагирую на него.

— Очень хорошо, если у вас это получается. Но главное заключается не в том, что происходит в вашей жизни, а в том, как вы реагируете на происходящее. Вы можете ощущать себя так, словно остались без руля и ветрил в хаотической и постоянно меняющейся вселенной, но в действительности это не так, потому что от вас, и только от вас зависит ваше восприятие окружающего.

Желтая комната, спокойный и уверенный голос, ободряющие слова; Грейс уже почувствовала себя лучше. Но она по-прежнему желала получить ответы на некоторые вопросы, и получить их немедленно.

— Все равно, это нормально — по-прежнему думать об этом мужчине, или у меня все-таки развилась навязчивая идея?

— Вы должны решить сами.

— Но ведь это не ответ.

— Я здесь не для того, чтобы давать ответы. Я здесь для того, чтобы помочь вам найти их самостоятельно.

Грейс кивнула, соглашаясь.

— А как быть с тем, что я все время встречаю его?

— Что вы имеете в виду?

— Я постоянно вижу его. Хотя это не он, конечно. По крайней мере, я думаю, что не он. Тем не менее, пару раз я пробовала его догнать, правда, безуспешно. Я его теряла.

— Вы сказали «теряла»?

— Да…

— Интересный выбор слов.

— Не понимаю, что в нем интересного. Так оно и было — я его теряла. Во всяком случае, я знаю, это может случиться с каждым, когда тебе кажется, что ты встретил кого-то из своего прошлого, но со мной такое происходит регулярно. А ведь я даже не знаю, как он теперь выглядит. В последний раз, когда я его видела, то есть действительно видела, а не воображала, что видела, ему было девятнадцать. Ради всего святого, он был совсем ребенком. Сейчас ему должно быть тридцать четыре. Вот почему я думаю, что это сплошная глупость. — Нет, — решительно заявила Грейс, собираясь уходить, поскольку часы на стене показывали, что ее время истекло, — нет, это все-таки навязчивая идея, и бороться с ней я буду соответственно.

Она решила, что именно это и имел в виду терапевт, когда говорил о том, что помогает ей найти собственные ответы.

Но она увидела его снова, на этот раз в парке, когда он, наклонившись, гладил по голове собаку. Она лишь пожала плечами и приказала себе заниматься своими делами.

— Видишь, я излечилась, — сообщила она Анжелике, которая заглянула к ней на поздний завтрак в воскресенье. — Я всего лишь прошла мимо. — Они договорились о том, чтобы не говорить за столом о работе.

— Ты выглядишь усталой, — заметила Анжелика, когда Грейс передавала ей чашку чая, положив туда лишнюю ложечку меда.

— Это самое верное замечание, способное вдохнуть в меня бодрость, — язвительно парировала Грейс. — Герои телевизионных комедийных шоу все время отпускают шуточки на эту тему.

— Когда ты последний раз смотрела комедийное шоу?

— В пятницу. Знаешь, я иногда-таки смотрю телевизор.

— Но большую часть времени ты работаешь. В какой-то степени, я только «за», причем обеими руками. Чем больше ты зарабатываешь, тем выше мои комиссионные, но я не хочу, чтобы ты сгорела раньше времени.

— Не сгорю. Люди, которые на протяжении своей карьеры переезжают из одной зоны военных действий в другую, — вот они сгорают.

— В мире полно тех, кто гонится за громкой историей, событиями, изменяющими лицо мира. Но мирная жизнь обычных людей все еще ждет своего хроникера.

Грейс понравился такой ответ. Он снимал ее с крючка. В данный момент она работала над серией портретов лондонских женщин двадцатого века.

— Меня попросили сделать подписи к моим снимкам, — сказала Грейс. — Не знаю, действительно ли мне это нужно. — Обычно она предпочитала, чтобы ее фотографии говорили сами за себя, но иногда они сопровождались текстом. Анжелике хорошо удавались подписи. Грейс могла сделать целую серию снимков, не имея понятия, как их назвать, но Анжелика всегда находила самый удачный заголовок, хотя Грейс чаще просила оставить фото вообще без подписи.

— Но ведь я всего лишь озвучиваю то, к чему ты стремилась, делая этот снимок, — возражала Анжелика, когда у них возникал спор. И Грейс традиционно пускалась в объяснения:

— Это я вижу нечто определенное на фотографии, но это вовсе не означает, что и все остальные должны видеть в ней то же самое. Снимок должен быть похож на саму жизнь, открытый для самого разного толкования, и рассматривать его следует через призму собственного опыта. В противном случае это всего лишь безжизненный кадр. Взгляни вот сюда, — продолжала она, отряхивая пальцы от крошек поджаренного тоста и подвигая Анжелике через стол пробный оттиск выставочного каталога. Она указала на снимок, сделанный в 1930-е годы: женщина в окружении четверых детей стояла на полосатой лужайке перед солидным домом в пригороде. — Может быть, она была совершенно счастлива, — предположила Грейс. — Но я думаю лишь о том, что, слава Богу, я живу в наше время. Будь оно похоже на то время, я по-прежнему оставалась бы с Эбботами и медленно погибала от удушья среди этих бессердечных благодетелей человечества, а жизнь вокруг продолжалась бы без моего участия. У женщин, подобных этой, за окнами дома простирался такой же огромный мир, как и у нас с тобой, но они не могли выйти в него. Подумай об этом, подумай о потерянной, впустую растраченной жизни женщин не одного поколения. Их не было слышно, их не было видно. Одному Богу известно, какие таланты были в них скрыты и какие страсти в них кипели, но им так и не дали шанса проявиться и вырваться на волю. Нам всем это хорошо известно, но, когда я вглядываюсь в некоторые лица на фотографиях, то буквально чувствую, на что была похожа их жизнь. Взгляни на нее, взгляни на равнодушное выражение этого лица, на эти плотно сжатые губы, которые, кажется, едва сдерживают готовый вырваться крик. Я смотрю на ее руку, которую она положила на шею дочери, и чувствую, что она хочет задушить ее. Она думает: «Если мне придется хотя бы еще раз расчесывать эти волосы на строгий прямой пробор и вплетать в них крошечный бантик, как у маленьких принцесс, я сойду с ума. Если мне придется еще раз выслушивать своего мужа, говорящего: «Да, дорогая, спасибо, сегодня у меня был нормальный рабочий день», — я выцарапаю ему глаза. Если мне придется снова услышать по радио рекламу порошка для приготовления шоколадно-молочного напитка «Оувалтин» или прочесть еще одну статью о том, как превратить свой дом в рай для уставших членов семьи, — я вскрою себе вены».

— А я ничего такого не вижу, — заявила Анжелика. — Я думаю о том, какая это замечательная семья. Я завидую этой женщине. Посмотри на нее, она ведь является обожаемым центром счастливого семейства. Ей не нужно выпускать пар или драться на рабочем месте каждый проклятый день. Ей не нужно толкаться в грязной и вонючей подземке. У нее есть муж, и она знает, что он останется с ней, в противном случае не видать ему повышения по службе, не говоря уже о членстве в «Ротари-клаб». Рядом с ней полно других женщин, которые ведут точно такой же образ жизни, поэтому она не чувствует себя одинокой, У нее наверняка есть служанка и, быть может, даже кухарка или повар. После обеда, если она не приглашена к кому-нибудь на чай, она может прогуляться по магазинам. И уж, конечно, не за тем, чтобы набить тяжелые сумки продуктами, а чтобы присмотреть себе новые перчатки или шляпку.

— Ну, так следует сопровождать этот снимок текстом или нет? — пожелала узнать Грейс. — Потому что я снабдила бы фото таким заголовком: Женщина в золоченой клетке на грани срыва. И почти наверняка люди разглядели бы в ней нечто подобное. Твоя же подпись звучала бы: Миссис Чарльз Филлипс и ее счастливый выводок перед своим комфортабельным домом в Уимблдоне. В обоих случаях мы подталкивали бы зрителя в том направлении, в каком текут наши собственные мысли. Для некоторых фотографий и при определенных обстоятельствах это имеет смысл. Но тогда разрушаются партнерские отношения, и фотография не имеет другой жизни, кроме той, что задана текстом под ней.

— Ладно, я скажу в галерее, чтобы они не давали заголовки твоим фотографиям. А теперь можем пойти к «Харви Николзу»[10].

Грейс обожала ходить по магазинам с Анжеликой, умевшей покупать именно те вещи, по которым втайне умирала сама Грейс, — всякие штучки из розовой шерсти, вельвета, приталенные кружевные кофточки и блузки. Словом, вся та одежда, которая превращала Анжелику в прекрасную богиню, а Грейс выглядела в ней гренадером гвардии шотландских стрелков, наряженным в шапочку для душа с оборками.

— Простой покрой из ткани серого или темно-синего цвета, — всегда говорила миссис Шилд, когда Грейс выросла. — Никакой вычурности и категорически никакого розового цвета.

Она была права. Грейс заменила темно-синий черным, но в остальном строго придерживалась совета мачехи. Открыв ее платяной шкаф, можно было обнаружить там три пары черных брюк прямого покроя и два черных жакета: один льняной, другой из шерсти пополам с кашемиром. Там были также и черная кожаная юбка-колокол до колен, белая хлопчатобумажная блузка, две черные и четыре белые футболки, черный джемпер под горло, два черных джемпера с вырезом мысом, оба из кашемира, и один красный хлопчатобумажный свитер, который она надевала, когда хотела доказать себе, что не всегда носит только черное или белое. Однообразие цвета компенсировалось мягкостью тканей. Свои кашемировые джемпера она носила, как рыцарскую броню или кольчугу. Кашемир разговаривал. Он говорил: «Не рассчитывайте трахнуть меня». Нижнее белье у нее было самым заурядным. Если бы оно могло разговаривать, то, как подозревала Грейс, выразилось бы примерно следующим образом: «Ладно, можете меня трахнуть, но не рассчитывайте, что я когда-нибудь надену трусики «танга»».

Следуя в кильватере Анжелики, совершавшей тур по универмагу, — наблюдая за тем, как она примеряет вещи, держа на вытянутых руках джемпера, на которые указывала Грейс (ее жажда к вычурным розовым и воздушным штучкам удовлетворялась близостью к ним). Но, наверное, в этот раз в ее глазах было особенно тоскливое выражение, потому что Анжелика силой сунула ей в руки джемпер и подтолкнула к примерочной кабинке.

— Ступай примерь.

— Он же нежно-голубого цвета.

— Я вижу, не слепая.

— У него рукава с буфами и ворот с оборками.

— Именно так, Грейс.

— Я буду выглядеть в нем, как обезьяна из сказок Беатрисы Поттер[11].

— Не говори глупостей. Ты очень симпатичная женщина.

— Джемайма Паддлдак[12] тоже была очень симпатичной уткой, тем не менее она выглядела чертовски глупо в своем голубом берете.

— Ты не похожа на утку, и в руках у тебя не берет. Давай, примеряй, я ведь вижу, как он тебе нравится.

Грейс подчинилась и надела джемпер. Как она и ожидала, вид у нее был совершенно дурацкий, тем не менее, она все-таки вышла из примерочной кабинки, чтобы доказать свою правоту.

— Вот это да, — изрекла Анжелика, — вот это да. — Она умолкла, склонив голову набок и внимательно разглядывая Грейс. — Собственно, да, ты была права. Он тебе не идет. Эта вещичка совершенно не в твоем стиле, верно?

Грейс уже собиралась ответить: «Я же тебе говорила», — когда увидела его, Джефферсона Макгроу. Он стоял у кассы, держа в руках ворох женской одежды. На этот раз это действительно был он — не мираж, не обман зрения, а тот самый юноша, в которого она без памяти влюбилась в то лето, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Тот самый юноша, который едва не стал отцом ее ребенка. Мужчина, для которого она почти наверняка ничего не значила. Она сделала шаг вперед.

— Подбери челюсть, — скомандовала Анжелика.

— Это Джефферсон.

— Я думала, ты с этим покончила.

— Нет, правда, это он. — Голос у Грейс дрожал, она умолкла, перевела дыхание и сделала новую попытку. — Смешно, наверное?

Анжелика оглянулась на кассу.

— Настоящий красавчик, однако.

— Джефферсон. — Грейс не сводила с него глаз, а он передал одежду продавщице и улыбнулся своей бесхитростной и открытой улыбкой, которую она запечатлела на бесчисленных фотоснимках.

— Не стой столбом. — Анжелика легонько подтолкнула Грейс в спину. — Подойди к нему и поздоровайся.

— Я не могу.

— Почему, ради всего святого?

— Просто не могу, и все. — Грейс на мгновение отвела от него взор, обернувшись к Анжелике. — Ты права, это не может быть он. Я хочу сказать: что происходит с нами и с розничной торговлей? В самый первый раз я встретила его, когда выходила из магазина меховой одежды.

— Не стой столбом, говорю тебе. Не теряй времени.

Грейс вздохнула, расправила плечи и…

— Где он?

— Полагаю, он исчез, как это случается со всеми призраками, оставив после себя лишь облачко дыма.

— Это был он.

— Ну, так беги за ним. Он не мог уйти далеко, разве что он умеет летать.

Грейс бросила на нее один только взгляд и побежала. На ней по-прежнему был джемпер из ангорской шерсти. Когда она подбежала к эскалатору, ее остановил местный детектив. Пока она убеждала менеджера отдела, что не собирается красть джемпер («Пожалуйста, прошу вас, поставьте себя на мое место; неужели вы бы стали носить это?), Джефферсон, если это был он, исчез.

— После того как мы с Томом развелись, он стал мерещиться мне на каждом шагу, — успокоила Анжелика Грейс, стоявшую у эскалатора с таким видом, словно у нее из-под носа увели рождественский подарок. — Однажды я увидела его в хлебнице. Ну, его голову, точнее говоря.

Грейс расслабилась и улыбнулась подруге.

— Ты права. Это просто не мог быть он; уж слишком похож на себя самого.

— Уверена, кому-то твои слова могут показаться исполненными глубокого смысла.

— Что он мог делать в таком месте, как универмаг «Харви Николз», да еще с ворохом женских тряпок в руках?

Анжелика подмигнула.

— Он ведь твой друг.

Для призрака Джефферсон Макгроу обладал нешуточной властью. Все началось с квартиры Грейс. Вернувшись домой, она обнаружила, что в квартире произошли перемены. Вместо того чтобы находиться как раз на нужном этаже, возвышаясь над уличной суетой и шумом, она вдруг оказалась слишком высоко. Если Джефферсон когда-нибудь снова будет проходить мимо, он не сможет увидеть, как она сидит у окна и читает. Живущая на первом этаже старая миссис Бленкинсоп, знаменитая своей плешью и велюровым пиджачным костюмом, будет видна совершенно отчетливо, когда устроится у окна с неизменной трубкой во рту. А Грейс останется в неразличимой выси, и разглядеть ее будет столь же трудно, как отличить одного голубя от другого. Телефонный аппарат был установлен слишком далеко от спальни, если он решит позвонить ей домой (хотя Джефферсон просто не мог знать, где она живет). А если, не дай Бог, он появится у ее порога без предупреждения, продавленный диван (на котором ей так удобно сидеть), с подлокотниками, испещренными пятнами чая, покажется ему обшарпанным и грязным. Она стояла посреди комнаты, закрыв лицо руками, и думала, что сошла с ума. Ей не оставалось ничего, кроме как пинать ногами ни в чем не повинную мебель. Она начала с серванта, который подарила ей миссис Шилд на тридцатилетие. Потом перешла к сосновому кофейному столику (и кто только надоумил ее приобрести мебель из сосны?). Закончила она избиением дивана, отвесив ему три пинка под какой-то разухабистый мотивчик — Грейс и не подозревала, что знает его.

Она плеснула в кружку изрядную порцию виски, разбавила горячим чаем с лимоном и легла пораньше спать. У нее ныли ноги… и болело сердце.

В тот день, когда она переехала в новую квартиру, Грейс шагала по оживленной улице, улыбаясь встречным незнакомым людям. Кто-то улыбался ей в ответ, кто-то — нет, но в большинстве своем всем им она была глубоко безразлична, лишь бы только не занимала их парковочного места или не лезла без очереди в автобус. Она вслушивалась в шум уличного движения, в рев и пение моторов, завывание сирен, вдыхала наполненный выхлопными газами воздух: она вернулась домой, и она была свободна.

Какое-то время, сразу же после бесславного конца своего замужества, Грейс была в бешенстве — злилась и на себя, и на Эндрю за неудавшуюся семейную жизнь. Иногда ее охватывала печаль, но все это выливалось в слезы, с которыми она вполне справлялась, так что вряд ли можно было считать, что она так уж страдала и убивалась.

Ну, и работа ее шла просто отлично. В последнее время она даже начала передавать заказы своим коллегам, поскольку сама уже не справлялась с ними. И вот, когда ей стало казаться, что жизнь устроилась как нельзя лучше, начались эти видения и явления призраков.

* * *

— Знаешь, что нравится мне больше всего теперь, когда я живу одна? — сказала Анжелика. — То, что я могу пукать в постели.

— Тогда не переезжай к этому твоему как-его-там-зовут.

— Его зовут Ник. Ты могла хотя бы запомнить его имя.

— Не знаю, стоит ли. Это похоже на то, как если бы ты нарекла именем собственным свою машину. Не успеешь опомниться, как начнешь приписывать ей чувства.

— Очень смешно, Грейс. Но, если серьезно, неужели тебе иногда не хочется… ну, ты меня понимаешь… иметь кого-нибудь?

— Нет, — ответила Грейс. — Мне не везет с собственностью.

Прошло чуть больше недели, после того как на втором этаже универмага «Харви Николз» ее посетили галлюцинации, и квартира начала приобретать обычный, нормальный вид. В понедельник она встала с утра пораньше, чтобы успеть поработать при свете прекрасного лондонского дня, том особом свете солнца, который пробивается сквозь розовато-оранжевую дымку смога. Один из крупных фотожурналов организовал специальную экспозицию фотоснимков на тему «Семейство Человека», и каждую неделю публиковал работы очередного фотографа. Грейс предложили представить свои снимки для рождественского выпуска. Ей отвели четыре месяца, на то чтобы подготовить эту работу, так что приходилось спешить. Ни одна из фотографий, которые она сделала на прошлой неделе, ее не устроила. Они просто не вполне соответствовали тем образам, которые она мысленно себе нарисовала. Хотя рука художника необязательно должна сама держать фотоаппарат, смотреть в объектив должны все-таки глаза художника. А у нее сложилось впечатление, что в последнее время ее глаза устали, и оборудование тут было ни при чем. Но сегодня утром она проснулась бодрой и свежей, чувствуя себя так, как чувствуют влюбленные, когда переполнены энергией и любопытством, подобно щенкам или совсем маленьким детям.

Для фотографа Грейс путешествовала налегке. При первой же возможности она предпочитала брать с собой фотоаппарат «Лейка М4». В нем не было встроенного экспонометра и вспышки, тогда как последние образцы фототехники позволяли ей снимать до тех пор, пока она хоть что-либо различала в видоискателе, хотя, совершенно очевидно, одни виды света были все-таки лучше других. Но три сменных объектива она с собой носила. Для портретной съемки по-прежнему лучше всего подходила камера «Хассельблад», зато она совершенно не годилась для неформальной съемки, поскольку была не способна запечатлеть легкий, приятный и свободный дух общения.

Сегодняшним утром, в понедельник, она бродила по улицам в поисках сюжета. Рано или поздно он непременно найдется, но, как всегда бывает во время свободной охоты, следовало проявить терпение. Она сделала несколько цветных снимков, хотя и понимала, что ни один из них не будет выглядеть достаточно впечатляющим. Утро катилось к полудню, и смог медленно поднимался с улиц и тротуаров. Она перезарядила фотоаппарат черно-белой пленкой.

Все чаще и чаще она задумывалась над тем, что сюжет, приковывающий к себе внимание, зависит от такой простой вещи, как расстояние. Покажите людям фотографию толпы на похоронах, вместите ее всю в один кадр, соединив всех скорбящих, и зрители пройдут мимо, не удостоив ее взглядом. Но дайте крупным планом одно-единственное плачущее лицо, искаженное страданием, и вы услышите, как зазвенят душевные струны у зрителей. Господь одарил нас не только ослиным упрямством, подумала Грейс, но и близорукостью. Поэтому отчасти работа хорошего фотографа состояла и в том, чтобы дать зрителям очки.

Издали кажется, что шумная улица кишит занятыми, деловыми людьми. Подойдя ближе, вы различите нищего попрошайку, ссутулившегося на грязном спальном мешке с протянутой немытой рукой и облезлой дворнягой на коленях. Вблизи в глаза бросятся и его бледность, и язвы на лице и шее. Вот к нему приближается молодая женщина. У нее легкая, упругая, весенняя походка и сверкающие башмачки из мягкой коричневой кожи. Личико ее — безукоризненной формы овал, кожа — безупречно чистая, губы сияют коралловым блеском, гладкие, пушистые волосы колышутся на плечах. Они выглядят, как представители разных видов — попрошайка и эта женщина. Мимо на скейтборде мчится молодой человек с жестянкой кока-колы в руке. Пес, которого ведет на поводке пожилая дама, виляет хвостом, принюхиваясь к дворняжке, и фыркает в знак приветствия. Похоже, для представителей семейства собак день сегодня более удачный, чем для семейства людей. Грейс наблюдает и ждет. Молодой человек пролетает на скейтборде в обратную сторону. Не останавливаясь и не замедляя хода, он подносит банку к губам. В следующее мгновение он налетает на фонарный столб и как подкошенный валится на спину. Попрошайка, который, оказывается, тоже достаточно молод, поднимает голову. Лощеная девушка встречает его взгляд, и оба начинают смеяться. Разные жизни, один и тот же смех. У нее готов удачный снимок.

На следующий день, проявляя пленку, Грейс снова увидела его, Джефферсона Макгроу, на заднем плане одного из кадров. Анжелика посоветовала ей обратиться к специалисту по моральной поддержке людей, потерявших своих близких.

— Не смеши меня, — ответила Грейс. — Что бы я ни испытывала, это не боль утраты, особенно если речь идет о любовном романе, завершившемся пятнадцать лет назад.

— Боль утраты длится ровно столько, сколько существуют люди, готовые вносить за избавление от нее почасовую плату. Во всяком случае, разве не ты говорила мне, что тебе было очень трудно смириться со смертью матери, поскольку ты была слишком мала, чтобы помнить ее. Так что ты скорбишь об утраченной мечте.

Грейс не ожидала такого понимания.

— Я и не подозревала, что у «Харви Николза» можно купить и доброе сердце, — обронила она.

Впрочем, все дело было в том, что Анжелика в очередной раз влюбилась. Она достигла той приятной расслабляющей стадии, когда всепоглощающее пламя страсти сменилось ровным огнем, который еще не успел погаснуть от понимания того, что жизнь с Ником будет ничем не лучше жизни с Томом и с Дереком.

— Ты выглядишь разумной, сдержанной и хладнокровной, но, как только встречаешь мужчину, прячешься в ближайшей телефонной будке, словно Чудо-Женщина[13], а выходишь оттуда в переднике своей матери. Я отказываюсь тебя понимать, Анжелика.

— Разумеется, ты прекрасно меня понимаешь. — Анжелика посмотрела на Грейс с задумчивой улыбкой и грустью во взоре. — Недаром же говорят: «Нет пророка в своем отечестве», и это о нас, женщинах.

— Я думаю, что понимаю, о чем ты говоришь. Отчасти. Мне просто хочется, чтобы ты перестала стремиться во что бы то ни стало доставить удовольствие этим мужчинам, которым самой природой предначертано быть всегда недовольными и черпающими отсюда силы.

Доставить удовольствие Тому не было никакой возможности, ибо он считал, что только круглая дура могла считать его достойным любви. Его сменил Дерек, влюбившийся в независимую, делавшую стремительную карьеру женщину на высоченных каблуках и с ярко-красной помадой на губах. Впрочем, добившись своего, он тут же стер влажной салфеткой помаду с ее губ и вручил ей удобные туфли без каблуков. Это случилось как раз перед тем, как он бросился в погоню за очередной дамой, обладательницей ярко-красных губ, манящей соблазнительной улыбки и каблуков на «шпильке». Теперь на горизонте появился Ник. Анжелика вечно надеялась, что все переменится к лучшему. Надежда спасает жизнь, надежда — величайший дар, пожалованный человечеству, но надежда — она еще и обманщица, помогающая жить дальше. Надежда делает жизнь терпимой и сносной. Именно надежда, решила Грейс, заставляет ее сердце сладко замирать всякий раз, когда она замечает высокого сутулящегося мужчину с золотистыми волосами или слышит мужской голос с легким акцентом Восточного побережья. Впрочем, синонимом надежды можно было считать ослиное упрямство. Но на сей раз, как оказалось, ослиное упрямство было вовсе не ослиным.

НЕЛЛ ГОРДОН: Вновь вспыхнувшее пламя прежней любви разбередило сердечную рану.

Грейс поскользнулась, наступив на лист. Подобное случается осенью, когда листья облетают внезапно, а тут еще и дождь превращает их в скользкую мыльную кашицу. Она возвращалась от дантиста, который заявил, что ей, конечно, повезло с зубами — они у нее белые и ровные, но, если она не прекратит жевать табак, то зубы ее пожелтеют, как у дряхлой собаки.

— А полировка не может помочь? — поинтересовалась Грейс. Мысль о том, чтобы отказаться от табака, привела ее в ужас. Для работы с фотоаппаратом, как правило, требовались обе руки, поэтому курение исключалось. Но в той или иной форме табак стал ей необходим. Она внушила себе, что он поддерживает ее в состоянии постоянной готовности. Грейс до смерти страшилась инертности, еще с того кошмарного и черного как ночь времени, когда у нее случались выкидыши. «Вселенная требует действия. Корни зла произрастают из лености». Она каждый день повторяла эти коротенькие мантры, чтобы заставить себя двигаться и не стоять на месте. И никотин помогал ей в этом.

У нее обнаружились две дырки в зубах, и по дороге домой она шла, не глядя под ноги, ощупывая языком свежие пломбы. Она наступила на лист, поскользнулась и потеряла равновесие, рухнув лицом вниз на тротуар и не успев даже выставить перед собой руки, потому что инстинктивно прикрыла ими «Лейку». Она так и лежала, стараясь унять боль и головокружение, пока кто-то не протянул ей руку и не помог подняться на ноги. Из носа и ранки на лбу у нее шла кровь. Чувствовала она себя ужасно, ее тошнило. Голос произнес:

— С вами все в порядке?

— Да, — пробормотала Грейс. Перед глазами все плыло, и кровь никак не хотела останавливаться. — Все отлично, — добавила она и заковыляла прочь, цепляясь за перила, чтобы не упасть.

— Может быть, вызвать вам «скорую помощь»? — крикнул ей кто-то невидимый вслед. Грейс просто подняла руку и помахала ею, отказываясь от предложения. Она помнила, что буквально в нескольких ярдах отсюда должно находиться кафе. Там она сможет присесть. Выпить чашку чаю. Посмотреть на себя в зеркало и попытаться определить, не сломан ли нос.

Перед глазами у нее мельтешили красные и зеленые искорки. Позже она сфотографирует роскошное ночное небо, сочтя это зрелище забавным и достойным внимания, и назовет снимок «Боль».

Она смыла кровь с лица и рук и уселась у окна, наконец-то получив свою чашку чаю и молочник, а миниатюрный горшочек меда она всегда носила с собой в сумке. И тут она обратила внимание на человека, который прошел мимо окна, остановился, вернулся назад, двинулся дальше, но только для того, чтобы снова вернуться и уставиться на нее сквозь стекло, а потом он вошел в кафе.

— Невероятно. Глазам своим не верю, — раздался чей-то голос. Грейс чувствовала себя настолько отвратительно, что даже не повернула голову. — Грейс? Грейс Шилд.

Мягкий, негромкий мужской голос, акцент Восточного побережья США. Вот теперь она подняла глаза на этого назойливого приставалу.

— Господи!

— Не совсем так. Не угадала. Попробуй еще раз.

Грейс смотрела на него во все глаза.

— Джефферсон?

— Вот так-то лучше. Собственной персоной. Не веришь? Сколько мы с тобой не виделись?

— Если ты настоящий, а не мираж или галлюцинация, присаживайся и закажи себе чаю. — Она пыталась не смотреть на него слишком пристально, стараясь разобраться в своих чувствах: на нее нахлынул поток эмоций.

Джефферсон Макгроу уселся напротив Грейс за столик.

— Ты выглядишь так, словно тебе изрядно досталось. С тобой все в порядке? Грейс, может быть, я отвезу тебя к врачу?

— Нет, со мной все в порядке. Просто мне пришло в голову, не лишилась ли я сознания.

— Ты не похожа на человека, потерявшего сознание.

Анжелика однажды заметила, что если Грейс когда-нибудь встретит Джефферсона, то будет недоуменно спрашивать себя, что же такого она в нем нашла? Анжелика ошиблась. Грейс принялась рыться в сумочке, взяла пачку сигарет и предложила ему закурить. Он взял одну и любезно поднес Грейс огонек зажигалки. Она жадно вдохнула дым и слабо улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, той самой открытой улыбкой, которую она так хорошо помнила.

— А как насчет вот такого вступления? — поинтересовался он. — Глазам своим не верю, уж кого-кого, да еще в таком месте…

— Хватит, — прервала она его.

— Что?

— Галлюцинации полагается быть более оригинальной. Для данной ситуации скорее подошло бы нечто более выразительное.

— Мне нравятся клише, — возразил он, живо напомнив ей то время, когда они были любовниками. — Они, по крайней мере, справедливы.

Должно быть, она все-таки сильно ушиблась, потому что вдруг, безо всякой на то причины, глаза ее наполнились слезами. Она отвернулась и сделала вид, что прочищает нос, а на самом деле украдкой вытерла глаза. Джефферсон бросил на нее озабоченный взгляд, убрал руки со стола, а потом поднял правую и сделал такое движение, словно собрался почесать в затылке. Когда глаза их встретились, он поспешно и неловко опустил руку. Затем он принялся внимательно изучать собственные ногти, снова поднял руку, на этот раз чтобы почесать ухо. Грейс понимала, что он чувствует. Как правило, руки вам не мешают, вы ими всецело довольны, но вдруг наступает такой момент, когда они начинают жить собственной жизнью, и вы не знаете, что с ними делать и куда их девать, они тычутся в разные стороны, как нос перевозбужденной любопытной собаки.

— Ты так и не сделал заказ, — заметила Грейс. — Заказать тебе чаю? — Тут она сообразила, что смотрит на него в упор, и быстро перевела взгляд на официантку. Он ответил, что согласен. Грейс мельком подумала о том, что все происходящее кажется ей невозможным и вполне нормальным одновременно: он и она, вместе, осенним днем в Лондоне. Она продолжала болтать, слова следовали одно за другим все быстрее и быстрее, и еще она упорно избегала его взгляда. — Ты не поверишь, но в последнее время я часто видела тебя. Разумеется, на самом деле это был не ты… верно? Итак, что ты делаешь в Лондоне? Ведь ты не живешь здесь, не так ли? — Теперь, когда она осмелилась взглянуть на него, он сидел на стуле боком, спиной к окну, закинув ногу на ногу, и рассеянно вертел в руках пачку «Мальборо». Солнце, выглянувшее из-за тучи, зажгло золотом его волосы. Он всегда понимал важность правильного освещения.

— Я приехал сюда навестить клиентов. Мы открыли здесь контору. Я бываю в Лондоне примерно каждые два месяца. Так что, вероятно, ты видела все-таки именно меня.

— Животные?

— Прошу прощения? — переспросил он.

— Твои клиенты.

— Нет-нет, я бы так не сказал. Они богаты, во всяком случае, большинство из них, как мне представляется, но от этого они не становятся животными.

У Грейс стучало в висках, а нос распух и, кажется, увеличился вдвое.

— Ты разве не ветеринар?

— Ветеринар? — рассмеялся он и посмотрел на часы. Грейс проследила за его взглядом. Она хорошо знала эту руку: не очень крупную, с квадратными пальцами и чистыми ногтями, обкусанными до основания. И рука эта знала ее всю, до самых сокровенных уголков. Она почувствовала, что к щекам прилила кровь, и отвернулась.

— Уже почти полдень, — заметил он. — Мне кажется, тебе обязательно нужно что-нибудь съесть.

— У меня, конечно, текут слюнки, но мне придется подождать.

— С какой стати?

— Я была у дантиста. — В подтверждение своих слов она широко раскрыла рот.

— Съешь немного супа, — предложил он, просмотрев меню. — Ты уверена, что тебе не нужно к врачу? С ранами на голове шутить нельзя.

Глаза у нее горели так, словно в глазницы насыпали пригоршни песка. Она все никак не могла проморгаться.

— А с чем можно шутить? — устало поинтересовалась она. Внезапно на нее нахлынула необъяснимая грусть. — С жизнью, смертью, с людьми, чувствами, ранами на голове, с домашними любимцами, печенью, с сердцем? Правда, если задуматься, то найдется очень мало того, с чем можно шутить. Впрочем, можно сказать, что раз жизнь невозможна сама по себе — если, конечно, кто-нибудь в это поверит, — то шутить можно с чем угодно. Я съем сандвич с куриным мясом. А жевать буду другой стороной.

— У тебя, случайно, не кружится голова, не подташнивает?

— Не больше, чем всегда. Просто невероятно — сколько раз мне казалось, что я вижу тебя, а потом мы столкнулись нос к носу в кафе. Это как бояться быть ограбленным на улице или заболеть раком. Мы волнуемся, нервничаем, говорим, что в следующий раз обязательно наступит наш черед, но когда он действительно наступает, мы стоим растерянные и ошеломленные, воздев руки к небесам, и задаем бессмысленный вопрос: «Откуда это свалилось на меня? И почему я?»

— Ограбление, рак и я — славная подобралась компания.

Она улыбнулась, склонившись над своей чашкой, а потом взглянула ему прямо в глаза. Это было едва заметно, но он явно смутился и покраснел. Потом выдавил неуверенную улыбку. Он слегка располнел, лицо чуточку округлилось, но это ему шло. Очертания его губ были такими же твердыми, как и прежде, а нижняя челюсть все так же выдавалась вперед, особенно когда он улыбался. В ярко-синих глазах притаилось выжидательное и настороженное выражение, которое так нравилось ей. Это был взгляд щенка, которому приказали лежать смирно. И вот он лежит, наблюдает, ждет, готовый вскочить при первых признаках того, что нашелся человек, кому хочется поиграть с ним. И она рядом с ним, все такая же угловатая, все те же прямые волосы падают ей на плечи, все такая же бледная, вот только веснушек стало больше после многих лет, проведенных на свежем воздухе. И кожа у нее выглядит не такой молодой, как у него. Вокруг глаз лучиками расходились морщинки, ведь ей все время приходилось прищуриваться, глядя в объектив. Тем не менее ей представлялось, что посторонний наблюдатель решил бы, что они совсем неплохо смотрятся вместе, хотя она и казалась немного мрачной, так что ее беззаботному и добродушному спутнику можно было бы посочувствовать.

— Ну, так чем же ты занимаешься, если не ветеринарией?

На мгновение его лицо приняло озадаченное выражение, а потом он откинулся на спинку стула и захохотал, легко и весело, как мальчишка, каким был когда-то.

— Ах да, точно, в юности я ведь хотел стать ветеринаром.

— Ты собирался открыть ветеринарную клинику живой природы, куда могли бы приносить больных и раненых животных, а ты бы лечил их бесплатно. — Она сознавала, что в голосе ее звучат ворчливые нотки, как у постоянного клиента ресторана, которому сказали, что клубника только что закончилась. — Мне это очень нравилось в тебе.

Но лучше бы она этого не говорила, потому что оба теперь испытывали смущение. Так, и что она заявит в следующую секунду? «Да, а потом ты обманул меня, бросил ради этой девчонки с розовой жевательной резинкой, чем разбил мне сердце, оставив совсем одну, да еще и в положении, хотя у меня, разумеется, случился выкидыш».

Грейс вдруг решила проявить упрямство, как с ней частенько бывало, когда она оказывалась в трудном положении.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты передумаешь становиться ветеринаром. Я была уверена, что ты мечтаешь об этом. — И снова в тоне ее голоса явственно прозвучал упрек.

На этот раз он его заметил:

— Ты говоришь так, словно я обманул твои ожидания.

Почему-то все это время Грейс была уверена, что он лечит больных и раненых животных. Она с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как давным-давно представляла себе: вот она приходит к нему в клинику, держа в руках маленькое тельце какого-нибудь раненого зверька, а он подходит к ней быстрыми шагами и бережно освобождает от тяжелой ноши. В ее мечтах они прекрасно подходили друг другу: она фотографировала страдание, а он избавлял от него. Сейчас, подумав об этом, она покраснела. Ну почему она не могла просто мастурбировать, как нормальная женщина?

— Собственно говоря, я — адвокат.

— Адвокат! Получается, ты не стал бы лечить бедное маленькое животное, а подал бы на него в суд, за то что оно закапало кровью твой корпоративный ковер.

— Какое животное? Какой ковер?

— А, не обращай внимания.

— А чем занимаешься ты? — спросил он у нее.

— Я — фотограф.

— Ну, хотя бы один из нас сохранил верность юношеским идеалам.

Она прикурила очередную сигарету и только потом сообразила, что сначала следовало бы предложить закурить ему.

— Спасибо. Вообще-то моя жена полагает, что я бросил курить.

Разумеется, он женат. Этого следовало ожидать. Даже Грейс была замужем, хотя и недолго.

— Дети?

Он гордо кивнул с таким видом, словно сию минуту собрался вывалить на стол целую кучу фотографий своих отпрысков.

— Трое. Девочки.

И наш мальчик. Но вслух она лишь сказала:

— Три девочки, надо же. А кто их мать?

Он откашлялся, избегая встречаться с ней взглядом.

— Собственно, ты ее знаешь. Это Черри. Мы поженились.

Грейс обдумала услышанное.

— Это правильно, — наконец решила она.

На лице его отразилось явное облегчение.

— Ты так думаешь?

— Думаю. Во всяком случае, ты разбил мне сердце не ради мимолетной прихоти.

Он всегда отличался излишней чувствительностью, да и понятливостью тоже. Сейчас Джефферсон подался вперед и сочувственным жестом накрыл ее руку своей ладонью.

— Но ведь на самом деле я не разбивал твоего сердца, правда?

Грейс убрала руку, посмотрела на него честными глазами и солгала:

— Конечно нет. Мы оба были молоды. Естественно, в тот момент я была расстроена, но разбитое сердце… — Она глубоко затянулась и улыбнулась ему сквозь облачко дыма. — Обычное словоблудие: рядовая простуда непременно означает ангину, головная боль превращается в мигрень, мужчина, делающий свое дело, становится героем, и поражение Англии в крикете считается трагедией.

Она видела, что он не до конца поверил ей и потому расстроился. Лицо его, стандартно-привлекательное, обладало особенным очарованием именно благодаря этой его подвижности, тому, как чувство трансформировалось в экспрессивность. Только много позже, фотографируя манекенщиц, чьи лица напоминали стоп-кадр даже в реальной жизни, она поняла, что продемонстрировала не по годам развитой талант, запечатлев эту живость его лица на самых ранних фотоснимках.

— А ты, — бросил он взгляд на ее левую руку, — замужем, дети есть?

— Разведена. Детей нет.

— Ты не хотела их заводить?

— Напротив, очень хотела.

— Прости меня.

— Не стоит беспокоиться, ты сделал все, что мог.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что «я сделал все, что мог»?

— Я так сказала? Я просто ошиблась и хотела сказать: все, что ты сделал, только к лучшему.

— Сколько ты еще здесь пробудешь?

Она погасила окурок и почти сразу же потянулась за новой сигаретой. Он поднял бровь, но дал ей прикурить.

— Я улетаю через два дня. — Воцарилось молчание. — Ты завтра занята?

Она кивнула.

— Съемки. На Кингз-роуд. Реклама. Наверное, на это уйдет почти целый день.

— А у меня вечером ужин с деловыми партнерами. Что ты снимаешь?

— Женщину, сильную, но уязвимую, общительную, но окруженную ореолом таинственности, беспечную, но упорно стремящуюся взойти на самую вершину, независимую, но жаждущую любви, женщину, которая носит супертонкие прокладки анатомической формы.

Он рассмеялся, но потом спросил:

— И ты снимаешь такую ерунду?

— Почему нет? И это вовсе не ерунда, это работа. А деньги, которые она приносит, позволяют мне заниматься собственными проектами.

— Ты так похожа на себя, Грейс. Целеустремленная и не знающая сомнений.

Он выглядел таким красивым и серьезным, что она ласково, не издеваясь и не поддразнивая его, заметила:

— А кем еще я могу быть?

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Большинство людей просто играют придуманные роли. А ты — нет. Это приятно.

Улыбаясь, она покачала головой.

— Я тоже пыталась, но потом решила оставить это дело для других — у них получается лучше. — Она взглянула на него, склонив голову, и на губах ее играла слабая улыбка. — Когда я только познакомилась с тобой, ты очень переживал: о своих диких животных и лесах. Ты вкладывал всего себя в то, что делал, словно старался написать свою жизнь заглавными буквами.

Джефферсон попытался не показать, что польщен, но ему это не удалось. Всему виной было его открытое лицо.

— Я все еще стараюсь вкладывать душу в то, что делаю, — признался он. — Я понял одну вещь: любое занятие может оказаться интересным, если взяться за него с энтузиазмом и постараться вникнуть в суть проблемы. Теперь я вполне понимаю тех, кто посвятил жизнь изучению, скажем, какого-то одного вида муравьев. Не бывает неинтересных дел, главное — отнестись к ним с интересом. Во всяком случае, юриспруденция привлекает меня. Может быть, теория и скучна, но этого не скажешь о практике.

Оба одновременно посмотрели на свои часы. Пора было уходить, и они с поразительной синхронностью поднялись из-за стола. Неловко, как дети, пожав друг другу руки, они повернулись, чтобы разойтись в разные стороны, но она удержала его, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

— Ну, что же, до свидания, Джефферсон Макгроу.

Тем же вечером она позвонила Анжелике.

— Что ты станешь делать, столкнувшись нос к носу со своей романтической мечтой?

— Праздновать?

— А если это невозможно?

— Напиться?

— Да, вижу, от тебя никакого толку.

— Отлично. Тогда так: проживи остаток жизни неудовлетворенной, в тоске и стремлении заполучить невозможное, сознавая при этом, что твоя мечта вполне реальна, она здесь, рядом, но всегда ускользает от тебя.

— Уже лучше.

— Или, если это мужчина, можно затрахать его до смерти, и плевать на последствия.

— Очень соблазнительное предложение.

Однако, положив телефонную трубку на аппарат, она оставила легкомыслие. Неужели она и впрямь ненормальная, и все еще влюблена в мужчину, которого любила и потеряла в том возрасте, когда оба они были почти детьми?

Джефферсон позвонил ей спустя два месяца. Он вновь прилетел в Лондон.

— Это опасно, — предостерегла ее Анжелика.

— Все в порядке. Мы оба знаем, что между нами ничего быть не может.

Ложь, ложь, сплошная ложь. Она лгала себе и другим, но умирала от желания, учитывая скорость, с какой они сбросили с себя одежду. Быстрее, быстрее, чтобы не осталось времени для сожаления. Несчастные влюбленные, против которых ополчилось само время; оно стало их главным врагом. Давай же, не медли, на счету каждая секунда. Не поднимай трубку. Побудь со мной еще чуть-чуть, тебя так долго не было.

Она не могла заснуть. Как, ведь он лежал здесь, рядом с ней? Он был чудом. Когда с вами случается чудо, неужели вы переворачиваетесь на другой бок и засыпаете? Она не могла нарадоваться на него. Вслушивалась в его вдохи и выдохи — взгляните на него, он дышит! Следовало наслаждаться каждым моментом, пока они были вместе. Драгоценные, бесценные секунды. Тик-так, тик-так, тик-так…

Но в конце концов она заснула, а когда проснулась в семь часов, он уже встал и даже оделся. Он присел на краешек постели, глядя на нее странным взглядом, беспомощным и одновременно полным решимости, как если бы у него остался один выбор — пересечь заминированное противником поле.

— Прошлой ночью все изменилось.

— Можешь сказать, что я обманываю себя, — ответила ему Грейс, — но я уже подумала об этом, когда вспомнила, как ночью мы с тобой занимались любовью до изнеможения, шепча друг другу на ухо любовные слова.

Он закатил глаза.

— Ты все так же сентиментальна. Я знаю, что я изрекаю очевидные вещи, но кому-то же надо это делать. Ну, и как мы поступим теперь?

Она счастливо улыбнулась, все еще одурманенная прошедшей ночью.

— Я в самом деле думаю, что люблю тебя, Грейс, — заявил он. Но выглядел он при этом совсем не радостным.

Она нежно прижалась к нему и повторила слова:

— Я в самом деле думаю, что люблю тебя.

— В общем, мы оказались перед серьезной проблемой.

Она кивнула.

— Я не могу оставить Черри.

— А я и не просила тебя об этом.

— Нет, ты не понимаешь. Это не какая-то там ерунда с неверным мужем. Я просто не могу так поступить. Она нездорова. У нее… есть проблема.

«Я могла бы сказать тебе об этом пятнадцать лет назад», — подумала Грейс, но промолчала.

— Она так и не смогла приспособиться к Нью-Йорку, к нашей жизни там. Да и с чего бы ей удалось это сделать? У нас, в сущности, было немного общего. — Он отвел глаза в сторону и произнес: — В то лето она забеременела. В то лето, после твоего отъезда.

Ну, что же, так и должно было произойти!

— Я встречался с ней два года. Потом она заявила, что между нами все кончено, и уехала. Какое-то время я был буквально не в своей тарелке, хотя, честно признаться, вместе нам было не очень-то хорошо. Я зациклился на ней. — Он криво усмехнулся. — У юношей бывает такое. Потом я встретил тебя, ты оказалась всем, чем она не была. Ты мне здорово нравилась, но иногда просто обескураживала. Я вел с тобой взрослые разговоры, но ведь я тогда был всего лишь мальчишкой. Ты так отличалась от моей матери, от Черри и большинства других женщин, которых я знал. В этом была и своя положительная сторона, и в то же время именно это и пугало, и тогда меня влекло обратно к ней, к тому, что было мне знакомо и ничем не угрожало. Впрочем, едва только я вернулся к ней, как понял, что совершил ошибку, но было уже слишком поздно. Кстати, она считает меня претенциозным маленьким козлом и, вероятнее всего, права. Но у нее нет почти никаких интересов. Она неглупая женщина, со своими убеждениями и устоями, и она ни за что не согласится когда-нибудь уехать оттуда. А я все это время работал, стараясь стать тем мужем, которого она, по моему мнению, хотела, а не таким, в каком она действительно нуждалась. Я никогда не уделял достаточно внимания ни ей самой, ни тому, чего она хотела. — Выражение лица Грейс заставило его рассмеяться. — Не напускай на себя удивленный вид. Мы, мужчины, способны вычислить подобные вещи, как и любая женщина, если указать в правильном направлении. В нашем случае это означало пару лет терапии для семейных пар и пребывание Черри в специальной клинике для алкоголиков. Некоторое время назад она напилась во время ленча и на полном ходу врезалась в столб, когда ехала за девочками в школу Я с ужасом задаю себе вопрос: что случилось бы с нами, окажись они тогда в ее машине? Она провела шесть недель в больнице. Ее отправили домой, снабдив кучей болеутоляющих и еще большим количеством снотворных таблеток. Теперь у нас есть экономка. Черри снова побывала в клинике, но все равно пьет. Это жалкая и неприятная история, в которой виноват в основном я. У меня возникала мысль уйти, но, помимо того, что я чувствую себя ответственным за нее, я не могу забыть еще и о девочках. Будь бы с их матерью все в порядке, мы разделили бы над ними опеку. Тогда, я полагаю, они бы как-то пережили это, подобно многим детям. Но с ней не все в порядке. Я боюсь, что, если уйду, она совсем слетит с катушек, и что тогда будет с девочками? Я не смогу оставить их с ней, а если заберу, то им придется навещать свою мать в клинике — тоже не слишком удачный вариант.

Слушая его рассказ, Грейс пыталась вообразить, как протекает жизнь в квартире в Верхнем Уэст-Сайде. Перед ее мысленным взором мелькала расплывшаяся фигура постаревшей раньше времени Черри: она бродила по прекрасно декорированным комнатам с бутылкой водки в руке, а ее помада цвета розовой жевательной резинки размазалась по губам и подбородку. Испытывала ли она к ней жалость? Еще нет, подумала Грейс. Она не могла забыть о том, как легко Черри вновь вошла в жизнь Джефферсона, предъявив на него права столь же небрежно, как и отказалась от них пару месяцев назад, не обратив ровным счетом никакого внимания на девушку, которая собрала все осколки в единое целое, пока ее не было. До сих пор Грейс задавалась вопросом: вернулась бы Черри к Джефферсону, если бы не увидела, как кто-то проделал такую хорошую работу с тем, кого она так беспечно выбросила на помойку. Джефферсон уже молча смотрел на нее, а она все пыталась найти ответ на вопрос, ответа на который не было. Грейс взяла его за руку, поцеловала и прижала к своей щеке со словами:

— Ты сам только что сказал. У тебя нет другого выхода, кроме как остаться.

Он внимательно рассматривал ее фотоаппараты, вертел в руках, подносил каждый из них к глазам и смотрел в видоискатель.

— Собственно, — произнес он, протягивая их ей обратно, — как фотограф я безнадежен.

— Все нормально, уверена, что я безнадежна как юрист. — Она улыбнулась ему. — Но все равно, когда одного мужчину спросили, умеет ли он играть на скрипке, он ответил: «Не знаю, я никогда не пробовал». — Она вложила «Хассельблад» обратно в футляр, оставив себе только «Лейку».

— То, как ты обращаешься с этими штуками, как смотришь на них, похоже на любовь.

Она ничего не ответила на это.

— С «Лейкой» хорошо шпионить за людьми. У нее нет зеркал, которые ходят вверх и вниз. А в момент экспозиции ты видишь самое главное. «Хассельблад» предназначен для Великого Момента. А «Лейка» — для повседневного момента, — объяснила Грейс, подчеркнув разницу в выражениях движением указательного пальца в воздухе.

Ему понравились сделанные ею много лет назад снимки манекенщиц на фоне заброшенных городских свалок.

— Послание, которое я старалась выразить, мучительно ясное: я была молодой и влюбленной. Но это и вправду хорошие снимки.

— Тебе не стоит быть слишком скрытной, говори в своих снимках то, что ты хочешь, чтобы увидели люди. Иначе они тебя не поймут. — Он сообщил ей, что по-прежнему стремится вытащить этих самодовольных горожан из их ярко освещенных домов с кондиционерами, центральным отоплением и гаражами на три машины и показать, как они своими руками создают пустыню вокруг себя. — Сам я, вообще-то, помешан на экологии: закрываю кран, пока чищу зубы, езжу на велосипеде, сдаю мусор на переработку, ем только натуральную, здоровую пищу, так что можно ожидать, что испражняюсь я исключительно органическими отходами. Я пью кофе из кофейных зерен, собранных с соблюдением самых высоких требований экологии. Каждую неделю в течение нескольких часов я бесплатно консультирую экологические организации. Мои усилия заметны? Черт, я уверен, что заметны. И при этом, естественно, остаюсь хорошим адвокатом.

— Разумеется. Быть человеком — это такая странная штука: ты стремишься что-то изменить, хотя прекрасно понимаешь, что ничего изменить не удастся. — Ее все еще привлекала проблема расстояния. Она показала ему несколько снимков, сделанных для журналов мод на Сейшельских островах. На них было запечатлено раннее утро на Острове Птиц, который можно было легко перепутать с раем. — Там нет зверей, опасных для человека. Море принимает тебя в свои ярко-голубые объятия, ветер окутывает нежным дуновением, защищая от жары. В небе полно птиц: это скромные черные словно сажа крачки, редкие тропические птицы с полым хвостовым оперением, волшебные белые крачки, создающие поистине неземную красоту в ночном небе. Эти белые птицы откладывают яйца на ветвях деревьях, где вьют гнезда. Птенцы вылупливаются из яиц прямо на открытом воздухе, сидят на той же самой ветке и ждут, пока родители накормят их. Издали все выглядит так, словно ветки покрыты мягким белым пухом. Когда подходишь ближе, начинает казаться, что это поющие фрукты, а потом наконец видишь, что это птицы — от самых маленьких до почти взрослых особей. Взрослые птицы могут кормить своих птенцов только в полете. И только когда ты оказываешься от них на расстоянии вытянутой руки и опускаешь взгляд ниже, замечаешь, что на каждые десять пушистых комочков, украшающих дерево, находится по крайней мере один, который соскользнул на самые нижние ветки или даже свалился на землю. Эти малыши не могут рассчитывать на кормежку, хотя не знают этого и продолжают сидеть смирно, ожидая своих родителей, которые уже никогда не прилетят. Те, что на земле, кажутся более темного цвета. Подойдя вплотную, ты обнаруживаешь, что темнота — муравьи, пожирающие их живьем. «Только взгляните на это, — воскликнула одна манекенщица, стоя на террасе ресторана и указывая на деревья. — Какой прекрасный вид!» Ну да, с того места, где она стояла, вид и в самом деле был потрясающим. Поэтому я никогда не могла понять, когда люди говорят, что за деревьями не видно леса: ведь только так можно научиться ценить каждое растение за его уникальный вклад в общий лес. Если вы видите только лес, то никогда не заметите одно-единственное срубленное дерево. Разумеется, безопаснее наблюдать за такими вещами на расстоянии, кто же спорит. Наверное, это и есть богоподобное состояние.

— Возможно, расстояние и есть Его главная проблема, Господа, я хочу сказать, — заметил Джефферсон. — Вероятно, в этом и заключается ответ на вековечный вопрос, почему Он допустил страдания и несчастья на земле. Господь хотел сделать доброе дело, создать самое хорошее из возможного, но оттуда, где Он стоял, все выглядело и вправду просто прекрасно: есть воздух для дыхания (с высоты он должен выглядеть еще лучше, ведь там он меньше загрязнен), есть океаны и озера, горы и реки, леса, равнины… «Взгляни на эту красоту», — обращается Он к человеку, указывая на землю далеко внизу. Он очень горд. И почему Он не должен гордиться? «Ты помнишь, как Я сделал эту работу? — спрашивает Он. — Я настолько устал и измучился, что пришлось отдыхать все воскресенье. Но Я знал, что сделал великое дело. Это красивое место: оно прекрасно. Там есть все, что может понадобиться для жизни: воздух, вода, еда. То, как Я распорядился природой, говорю тебе… гениально. И взгляни на них. — Я называю их своими детьми, — видишь, как они суетятся внизу? Как они выросли и размножились. Собственно, в этом они даже превзошли Мои ожидания. Говорю тебе, там, внизу, сейчас дела должны идти просто прекрасно». — Джефферсон остановился и замолчал, воздев к небу ладони. — Так что все может выглядеть вот так просто.

— Ну, так ты будешь любить меня на расстоянии? — поинтересовалась она, заранее уверенная, что получит в ответ решительное «да».

Вместо этого он покачал головой и вздохнул:

— Честно, я не знаю. Земля, может быть, и выглядит привлекательнее на расстоянии, но я — близорукий парень. У меня может недостать духу любить на расстоянии. — Он обнял ее, целуя волосы, веки, щеки, губы. — Давай пока не будем думать ни о чем. Имеет значение только то, что происходит здесь и сейчас. Но что бы ни случилось, это никогда не превратится в очередную интрижку.

Она была разочарована его ответом, однако не могла не рассмеяться. Он был успешным адвокатом, интеллигентным мужчиной, тем не менее произносил слова, более подходящие какой-нибудь мыльной опере, причем с такой искренностью, что и она еще сильнее любила его за это, хотя и не могла удержаться, чтобы не поддразнить его:

— Это больше нас обоих, — пробормотала она.

Он ответил, как всегда простодушно и не подозревая о подвохе:

— Я знаю, любимая, знаю. — В его голосе прозвучала нотка, которая заставила ее больше устыдиться того, что она подшутила над ним.

Грейс отщелкала целую черно-белую пленку, снимая только его. Сначала, когда она навела на него объектив, он чувствовал себя неуверенно, как все мужчины, но вскоре расслабился и начал получать от съемки удовольствие.

— Я всегда знала, как тебя фотографировать, — сообщила она. — О, я отличный фотограф!

— О да, о да, любовь моя, ты хороша во всем. — Глаза их встретились, и оба внезапно рассмеялись. — На самом деле, — сказал он, — ты превратилась из гадкого утенка Грейс в грациозную Грейс. Работая, ты движешься с удивительной грацией и всегда точно знаешь, куда именно следует ступать. — Она вспыхнула, довольная. Это было ее тайное недовольство собой: высокая и сильная, но вынужденная при этом отзываться на имя Грейс[14].

Они сидели на диване, болтая обо всем, как это обычно бывает у влюбленных, пока тема разговора касается их.

— Я был тогда изрядным дураком, — признался он.

— А теперь?

— А теперь я стал дураком старым и более мудрым.

— Видишь, несмотря на то что ты превратился в кровопийцу-адвоката, вместо того чтобы стать ветеринаром, который бесплатно лечит животных, ты не слишком изменился. Ты — романтик, который обманывает своих женщин. Ты — верный друг. Уделяешь внимание своему внешнему виду, но не желаешь заплатить за приличную прическу. Ты капризен и внимателен. Всегда спешишь, если только не занимаешься любовью. У тебя самолюбие жителя маленького городка, но ты любишь, когда успеха добиваются другие, не любишь говорить о себе, и, мой милый, ты по-прежнему изрекаешь банальности с невинностью человека, только что пришедшего в этот мир. — При этих ее словах он рассмеялся, откинув темноволосую голову, обнажив мягкое белое горло. И она, не удержавшись, провела пальцем под самым адамовым яблоком. — Резать или целовать, — проговорила она.

Он приехал на неделю. Они умудрялись полностью использовать время, оставшееся после его деловых встреч и ее работы, отдавая сну не больше двух часов в сутки. Лежать рядом с ним в предрассветные часы и иметь возможность вот так прикоснуться к нему, легко, как если бы она еще спала и видела сон, было для нее великим и неожиданным счастьем.

В то утро, когда он должен был вернуться в Штаты, ей хотелось, чтобы он ушел из квартиры как можно раньше. Усевшись на корзину с грязным бельем, она смотрела, как он бреется. Он был совершенно голый. Вначале он очень стеснялся своей наготы, трогательно прикрываясь чем-нибудь. Но сейчас он свободно передвигался по ее квартире, словно был один. Впрочем, не исключено, что он просто притворялся.

Она приготовила завтрак — гренки и яйца всмятку, — хотя сама ничего не ела, просто продолжала пить кружку за кружкой сладкий чай с молоком. Он съел и свой завтрак, и ее, но, когда поднял на нее глаза, она заметила в них слезы, которые он быстро смахнул тыльной стороной ладони.

«Уходи, — подумала она, — уходи, чтобы я могла дать волю своему горю». Дни впереди будут усыпаны горящими углями и перевиты колючей проволокой, но другого пути, кроме как выдержать все это, у нее не было, поэтому, решила она, чем раньше она начнет, тем быстрее выйдет из этого состояния.

— У меня еще есть время на одну чашку чая, — сказал он.

— Нет. Нет, у тебя больше нет времени. — Она поднялась на ноги. — В этот утренний час движение на дорогах может быть просто ужасным.

Он взглянул на нее слегка удивленно.

— Но ведь я поеду в другую сторону, против движения. Кроме того, машина придет не раньше чем через десять минут.

— Тогда тебе лучше уйти прямо сейчас, — выпалила она.

— Я снова переворачиваю твою жизнь, не так ли?

— Да. Но я бы не хотела прожить ее по-другому.

Он посмотрел на нее.

— Может быть, ты переехала бы в Штаты? Ты могла бы работать там точно так же, как и здесь.

Сердце Грейс забилось с перебоями, как если бы она уже праздновала это событие заранее. Но она покачала головой.

— Нет. Это мой дом. Все, что ты видишь вокруг, я сделала сама. При разводе я ничего не взяла у мужа. И в очередной раз начинать все сначала нелегко, даже для свободного художника. Здесь у меня репутация, здесь у меня есть контакты; люди, которые знают мою работу и доверяют мне. Здесь миссис Шилд, мои друзья. А там все может закончиться тем, что я возненавижу тебя, оставив все тут, ради того чтобы сидеть в какой-нибудь хижине и ждать, ждать тебя.

— Какой еще хижине? Это могла быть по-настоящему хорошая квартира или коттедж в Хэмптонзе.

— Где бы она ни находилась… ждать, когда ты появишься, и страшиться того, что ты уйдешь? Понимаешь, какое неравенство внесет это в наши отношения? Я стану кем-то совершенно другим — зависимой, отчаявшейся, цепляющейся за тебя женщиной. — Она закинула ему руки за шею и, глядя прямо в глаза, сказала: — И я все еще не полностью доверяю тебе. Если моему сердцу суждено быть разбитым, пусть это случится на моей собственной территории.

— Ты можешь мне доверять, — отозвался он. — Но я не сержусь на тебя, за то что ты еще не знаешь этого… пока.

Грейс уселась на постель и зарыдала, глядя на смятые простыни. Она легла на них и подложила под голову подушку, от которой еще исходил его запах.

Она сфотографировала спальню. Это был первый из серии снимков, на которых отсутствие кричало о себе в полный голос. Малыш, стоящий один за школьными воротами, женщина, выходящая из поезда на пустынную платформу, та же самая женщина, лежащая на своей половине двуспальной кровати.

— Ты когда-нибудь страдала депрессией? — поинтересовался Ной у Грейс. — Я не имею в виду простое ощущение неуверенности.

Грейс взглянула на него, думая про себя, отчего он задал этот вопрос.

— Депрессия — это отсутствие ослиного упрямства, — изрекла она. — Да-да, она у меня была. И это был кошмар. Мир представлялся мне отвратительным местом, полным темноты и злобы, а жизнь казалась совершенно бессмысленной. Но потом во мне проснулось ослиное упрямство, и теперь мир кажется прекрасным и удивительным, а всякая жизнь — священным даром, иногда даже моя собственная. Я не знаю, сколько это продлится, прежде чем ко мне вернется благоразумие.

— Вот это мне и нравится — положительный взгляд на жизнь.

Грейс закурила сигарету.

— Не пойми меня превратно: мне больше по душе, когда ослиное упрямство включено. Без него ты видишь все совершенно отчетливо, а это невыносимо.

— Можешь назвать это болезнью или невыносимой четкостью представлений, но мне почему-то кажется, что тогда, много лет назад, у Луизы была депрессия. Сохранились письма Артура друзьям, записи в его дневниках. Что-то происходило, и это что-то отрицательно сказалось на его работе.

— Это действительно было так?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь его работу. У него действительно, скажем так, изменился взгляд на мир?

Ной почесал в затылке, меряя шагами комнату.

— Нет, думаю, что нет. Биография, написанная Дональдом Аргиллом, намекает на какие-то личные проблемы, появившиеся у Артура в самом начале 1930-х годов. Разумеется, книга Аргилла охватывает период до Второй мировой войны. Я изучал работы Артура, относящиеся к тому времени, но не могу сказать, что нашел в них следы каких-то личных проблем. Какая-то часть меня, — ее можно назвать профессиональной, которой нужны деньги и несколько приличных отзывов, — хочет покопаться здесь поглубже. Но остается и другая часть — примерного внука. Давай поговорим о том, как мне подороже продать собственную бабулю.

— Нет. — Грейс содрогнулась. — Лучше не надо.

Он перестал метаться по комнате, взял ее за руку и посмотрел с нежностью, как было когда-то, давным-давно, когда она упала с велосипеда и начала реветь в три ручья, вспоминая мать, которую она потеряла пять лет назад.

— Оно того стоило, Грейс?

Она снова помолчала, прежде чем ответить:

— Я все еще не знаю.

* * *

Луиза сидела в саду на деревянной скамье под темно-пунцовым буком. Когда Грейс подошла, она повернула к ней голову. Лицо Луизы — хрупкая конструкция из костей, обтянутых сморщенной кожей — осветилось такой теплой улыбкой, что Грейс автоматически потянулась за отсутствующим фотоаппаратом.

— Осень наступает. — Луиза похлопала по сиденью рядом с собой. — Присаживайся и давай поболтаем. Я обожаю своего внука, но мне трудно по-настоящему поговорить с ним. У тебя не возникает такого чувства? Может, это свойственно всем мужчинам.

Грейс поднесла руку ко рту, скрывая смех, и сделала вид, что закашлялась.

— Да, мне кажется, в этом все дело.

— Сады просто великолепны, как ты считаешь? Я буду скучать по ним. Разумеется, Артур не одобрял моего вкуса. Он считал этот цвет вульгарным, ему не нравилось то, что он видел, он полагал, что это всего лишь отсутствие порядка, но я настояла на своем. «Я отвечаю за сады», — сказала я ему. — Она улыбнулась, потом добавила: — Разумеется, вот уже долгое время мы не можем поддерживать их в том состоянии, в каком следовало бы.

— Эти цвета, — Грейс широким жестом обвела цветочные бордюры, — эти цвета, которые не нравились Артуру, это цвета моих рисунков.

— Меня никогда не привлекало то, что называется практическим повседневным садоводством. Стоило семечку оказаться в почве, как я предоставляла его себе. Мне нравилось ждать и смотреть, что случится с формой цветка, или куста, или с цветом листьев. Садовнику все время хотелось что-то передвинуть и пересадить, что-то добавить, а что-то убрать, но я сказала ему, чтобы он оставил все как есть, пусть все идет своим чередом — растения либо выживут сами, либо умрут. Артур всегда говорил, что я — самая пассивная женщина, которую он когда-либо встречал. Конечно, он был прав. Я никогда не испытывала желания что-либо менять. Мне нравится видеть, что тут получилось.

— Я могу это понять, — отозвалась Грейс. — Когда я работала фотографом, мне, естественно, приходилось вести позиционированную съемку: портретная съемка, в общем-то, и состоит, главным образом, в позировании и выборе правильной композиции снимка. Но больше всего мне нравилась такая крайне интересная штука, как поймать мгновение.

— Примерно в это время года родилась Лиллиан, — проговорила Луиза. — Лиллиан. Вот уж кто воистину счастлив. Она странная, зато счастливая. Я скучаю о ней. Она в Танзании, ты знаешь?

— Я знаю. Вы мне говорили.

Луиза

Старая Лидия ковыляет в детскую, опираясь на руку Джейн Дейл. Она так низко склоняется над колыбелькой, что я начинаю бояться, как бы она сейчас не опрокинулась головой вперед и не раздавила мою малышку. От ее монотонного напевного голоса, которым она обращается к своей внучке, меня начинает разбирать смех, хотя я все еще чувствую себя истощенной, меня попеременно накрывает с головой то волна боли, то радостное возбуждение — только представьте себе, Лидия Блэкстафф кудахчет, как наседка. Они недолго задерживаются. Снаружи ярко светит солнце, но шторы на моих окнах задернуты наглухо. В полумраке я вижу, как дверь медленно открывается, позволяя свету с лестницы проникнуть внутрь. Это Джорджи. Теперь, когда я снова держу на руках новорожденную малышку, он выглядит очень большим, мой золотой мальчик с крепкими маленькими ручками и ножками и льняными волосами, но недостаточно большим, чтобы не плакать. Я вижу, что он плакал: глаза у него опухли и покраснели. Нянечка сообщила мне, что он был очень напуган — «очень обеспокоен», как серьезно и торжественно выразился он сам. Джейн сказала ему, что раз в доме появился новый ребенок, то старый — в данном случае Джорджи — должен вырасти очень быстро, потому что даже в таком большом доме, как этот, всего одна детская. После этого Джорджи начали сниться по ночам кошмары, ужасные сны, когда новый ребенок становился все больше и больше, пока не занял собой все пространство, которое раньше принадлежало Джорджи, и в конце концов вытеснил его.

— И когда я заглядывал в окно, — плача, жаловался он нянечке, — то все, что я смог разглядеть, была большая жирная щека ребенка. А тебя или маму я не видел нигде.

Я протягиваю руки к своему маленькому мальчику. Он бегом бросается ко мне, я обнимаю сына и чувствую, как его горячая влажная щечка прижимается к моей. Я глажу его кудри и шепчу, что все в порядке и что никто и никогда не сможет занять его место.

— Где он? — хочет знать Джорджи.

— Кто, Джорджи? — Потом я понимаю и улыбаюсь ему. — Ты имеешь в виду ребенка? Вообще-то это не он, а она. Посмотри вот сюда, в колыбельку.

Джорджи заглядывает и внезапно испускает один из своих радостных воплей, которые раздражают его отца почти так же, как и его внезапные приступы слезливости.

— Но она такая маленькая! — кричит он, прыгая на кровати, пока его наконец не утаскивает нянечка. — Она совсем не большая. — В полном восторге он продолжает подпрыгивать на полу.

Лиллиан следовало бы родиться мальчиком: именно эти слова повторяет Артур всякий раз, когда видит ее. В ней нет ничего от ее бледной луноликой матери или брата, ничего от нашего укоризненного и недостойного присутствия. На какое-то время Артур кажется полностью удовлетворенным. Он поднимает сына на руки и подбрасывает его вверх, а потом ловит своими крепкими и сильными руками. Он заставляет меня смеяться, рассказывая смешные анекдоты и истории о том, как еще молодым человеком он жил вместе со своими бедными друзьями-художниками и прятал щедрое содержание, которое высылала ему мать, чтобы не выделяться среди них. Он щекочет малышку за маленький пухленький животик. Он озаряет светом наши дни, отчего мы чувствуем себя теплыми, живыми и сильными, и еще полными надежды. Но вскоре ему приходится уйти, и он оставляет нас одних на холоде.

Я с головой окунаюсь в заботу о моих детях. Я пытаюсь подружиться с Джейн Дейл и жду, жду, пока он снова заметит меня. Но, подобно фрукту, оставшемуся в вазе нетронутым, я сначала синею, а уже потом мне становится по-настоящему плохо. Артур говорит, что мой черный юмор летит впереди меня, подобно мерзкому запаху.

— Ты жалуешься, что я избегаю тебя. Конечно, я избегаю тебя. Почему я должен растрачивать свой хороший юмор и свой ум на такую кислую, горькую женщину? Когда ты снова станешь моей сладкой смешной Луизой, я опять захочу быть с тобой рядом, разве ты не видишь этого?

Почему мне всегда чего-то не хватает? Почему мне всегда всего мало? Что во мне такого, что у людей, которые должны были любить меня, возникают с этим большие проблемы? Что во мне такого, что люди, которые говорят, что любят меня, действуют вопреки своим словам? Я часами стою, всматриваясь в свое отражение. В то время я этого не знала, но Джейн подсматривает за мной в щелку.

То, что она видит, Джейн позже во всех подробностях докладывает Артуру и Лидии: она утверждает, что они должны знать о том, что происходит, чтобы иметь возможность помочь мне. Я знаю, что она им говорит.

— Она стоит, совершенно нагая, а эти ее волосы падают ей на спину… — Лидия перебивает ее, замечая, что всегда говорила мне постричь длинные волосы, сменить мою неэлегантную, вышедшую из моды прическу.

— Мама! — Это уже Артур. — Джейн пытается нам что-то рассказать.

— Она была похожа на животное, нет, на сумасшедшую женщину, визжащую, изрыгающую проклятия.

— Наоборот, нужно присматривать за тихонями.

— Мама, может быть, ты позволишь Джейн закончить?

— «Да что такое со всеми вами?» Именно такие слова она все время выкрикивала, хотя в комнате никого не было…

— Ну что же, возблагодарим Господа за милость Его. Только представь себе, что могли бы подумать об этом слуги. Слухи пошли бы по всей деревне.

— Мама!

— У меня было ощущение, как будто там находились другие люди, которых видела только она. Жуткое зрелище. «Да что такое со всеми вами?» — повторяла она снова и снова в пустой комнате. Я закрыла дверь и оставила ее перед зеркалом, совершенно обнаженную и всхлипывавшую, как ребенок.

Навестить меня приходит Артур. Он говорит мне о том, что услышал. Ему больно, он уязвлен. Он чувствует, что я к нему крайне несправедлива. Неужели я не понимаю, что именно сейчас, когда приближается выставка, ему совершенно необходим мир и покой?

— Правда, Луиза, почему всегда это должна быть ты? Да, я знаю, что между нами не все так гладко, как мы надеялись, но ты — моя жена. Мы оба должны стараться изо всех сил. Я вовсе не такой черствый человек. Более того, иногда я даже думаю, что моя чувствительность идет мне во вред. Я понимаю, каким тяжелым и несчастным было твое детство. Призраки твоих родителей до сих пор преследуют тебя. Самоубийство — в самом деле величайшее предательство. Вот почему, в какое бы отчаяние я временами ни приходил, я и помыслить не могу о возможности подобного шага. На этот счет можешь не беспокоиться, уверяю тебя.

Я гляжу на него и пытаюсь угадать, взвесил ли он свои слова и знает ли, в какое отчаяние они повергают меня.

— Артур, — отвечаю я, — до настоящего момента я никогда не допускала ни малейшей возможности, что ты, именно ты, захочешь лишить себя жизни. — Я смотрю на свои руки, покорно сложенные на коленях, а потом с улыбкой поднимаю к нему лицо. — Но все равно, спасибо тебе, мой дорогой, за твои уверения.

Джорджи превратился в вечно хныкающего мальчишку, говорит Артур, он постоянно цепляется за мать и недовольно взирает на мир своими глазами цвета янтаря. Он бежит ко мне или к нянечке, как только его отец дает себе труд обратить на него внимание. Я сержусь на Артура, за то что тот жалуется на нашего сына, и говорю ему, что люди — это не вещи, с которыми можно немножко поиграть, а потом убрать с глаз долой в шкаф до следующего раза. Для человека, который неустанно указывает другим на их недостатки и слабости, Артур принимает мои замечания очень близко к сердцу. Он протестует. В следующее мгновение глаза его наполняются болью, как у Джорджи, когда тот один раз выбежал на дорогу. Наконец он с гневом удаляется.

Моя маленькая доченька… она очень странная, с этим не поспоришь. Нянюшка в изумлении качает головой.

— Это неестественно, когда ребенок, такой маленький, не плачет. Посмотрите, как она кривит свое маленькое личико и яростно смотрит на нас.

Она действительно плачет очень редко, причем только от гнева и ярости, а не от боли или печали. Лиллиан смелая. Это видно по тому, как она пытается встать на ножки, как делает первые шаги в десять месяцев, и ее темные брови сходятся в ниточку от напряжения. Когда она падает, то старается подняться без хныканья, и ее крошечные губки при этом плотно сжимаются. Но у нее есть характер, у этой малышки, она колотит крохотными кулачками по полу, словно наказывая его за то, что тот подставил ей подножку. Я люблю свою дочь, она изумляет меня, но у нас нет с ней той внутренней близости, которая соединяет меня с Джорджи, скорее, между нами некоторая отчужденность, словно Лиллиан и мне еще предстоит выработать взаимную связь. Она очень самодостаточный человечек, себе на уме, и у нее нет ни одной черты, за которую стоит упрекнуть или поблагодарить меня. Она смотрит на всех нас своими кристально чистыми глазенками, словно мы втайне развлекаем ее. Только на нее во всем доме не производят ни малейшего впечатления вспышки гнева Артура. Единственное, что выбивает ее из колеи, это когда расстраивается Джорджи. Она обожает брата и обращается с ним, как со своим домашним любимцем. Она любит и меня, я знаю это, потому что замечаю, как светлеет ее сердитое маленькое личико, когда я протягиваю к ней руки, и как она придвигается ко мне, если поблизости оказываются чужие люди. В такие моменты, когда она показывает, что я нужна ей, у меня замирает сердце от радости. Впрочем, чаще всего ей не нужен никто, но если у нее возникает надобность в этом — когда она голодна, или хочет игрушку, которая лежит высоко на полке, или желает прогуляться по саду, — тогда меня ей вполне может заменить Джейн, или нянюшка, или даже суровая седовласая бабуля.

Артур говорит мне, что я должна выходить из дома, бывать на людях, иметь какие-нибудь свои интересы, помимо него и детей.

— Взгляни на Джейн, — говорит он. — Она заботится о нас о всех, но в свободное время бывает повсюду. Кроме того, нам пойдет только на пользу, если время от времени мы научимся обходиться собственными силами, без тебя.

— Он думает, что я скучная, — говорю я Виоле.

— Ты в самом деле считаешь себя скучной? — спрашивает она.

— Иногда, — отвечаю я. Потом улыбаюсь. — Но я все-таки полагаю, что Джейн, при всей ее деятельности и незаменимости, еще скучнее.

Но я возобновляю свои занятия рисованием. Не знаю, хорошо ли у меня получается, зато я знаю, что, когда стою за мольбертом, мне не нужно задаваться вопросом, кто я и что я.

— Я был прав, разве нет? — заявляет Артур, довольный и умиротворенный, поглаживая бороду и подмигивая мне. — Тебе надо было всего лишь выбраться отсюда и заняться чем-нибудь на собственный вкус.

Боюсь, что я никогда не пойму своего мужа. Новый учитель, Уильям Фентон, настолько доволен нашими с Виолой успехами, что даже предлагает устроить маленькую выставку. Его приятелю принадлежит галерея в Гилдфорде.

— Это именно то, что нужно. Льюис известен как открыватель новых имен в изобразительном искусстве.

— Я думаю, это неудачная мысль, — сначала заявляю я Уильяму. — Мы всего лишь любительницы.

— Вы и в самом деле верите в это? Именно так вы себя и ощущаете? Любительницей?

Я поднимаю глаза от мольберта.

— Нет, — отвечаю я ему. — Когда я рисую, то ощущаю себя живой.

И Виола согласна. Я рассказываю Артуру о наших планах, ожидая, что он будет гордиться мною. Я мечтаю о том, чтобы он серьезно обсуждал со мной свои идеи и планы, делился своими замыслами, как делает это с близкими друзьями. И если я проявлю себя, пусть в малом, может статься, он так и поступит. Я надеюсь на это. Но неожиданно и необъяснимо он сердится, обвиняя Уильяма Фентона в том, что тот решил использовать своих учениц.

— Неужели ты не видишь? Неужели ты не видишь, что он и этот его друг пытаются получить дивиденды от твоей связи со мной? Ох, какая же ты наивная!

— Я уверена, что Уильям считает, будто у меня есть талант.

Артур качает головой.

— Ох, Луиза, я же не говорю, что у тебя ничего не получается. Ты нарисовала несколько милых маленьких картинок…

— Ты уже давно не видел моих работ.

— Может быть, все может быть, но я не верю, что ты добилась такого прогресса, который оправдал бы мой постоянный интерес к твоим работам. Нет, моя дорогая, боюсь, тебя принимают за дурочку.

Но несколькими днями позже он сообщает, что у него для меня есть сюрприз.

— Я пригласил Дональда Аргилла к нам на уик-энд, чтобы тот взглянул на твои работы. Нам в любом случае нужно обсудить с ним мою следующую выставку. Если он сочтет их достойными внимания, тогда я готов признать, что ошибался, и лично организую для тебя небольшую экспозицию. Хотя мне кажется, что лучше всего сделать это здесь, у нас дома, пригласить друзей и соседей.

Дональду Аргиллу принадлежала модная галерея в Лондоне, через которую Артур продавал свои работы и на мнение которого очень полагался.

— Он строгий критик, — говорю я.

— Тебе нечего бояться, Луиза. Чего Дональд не выносит, так это претенциозности: неоперившихся юнцов, рассуждающих о модернизме и выдающих себя за великих художников. У тебя нет таких притязаний. Ты всего лишь молодая женщина, стремящаяся разделить мир со своим супругом, обладающая скромным талантом. Поскольку я все-таки некоторым образом пристрастен, чтобы считаться надежным судьей, Дональд скажет нам, прав ли этот молодой человек в том, что превозносит твои способности.

— Разве тебе не следует сначала самому взглянуть на мои работы?

— Если таково твое желание, моя дорогая, если таково твое желание.

Но в течение нескольких следующих дней он все время занят, и подходящий момент все никак не наступает. К тому времени, когда прибывает Дональд Аргилл, я чувствую себя неловко и глупо, оттого что согласилась с молодым Уильямом Фентоном. Однако мистер Аргилл просто очарователен. Он делает мне комплимент по поводу моих детей и великолепного ленча. После чего они удаляются в мастерскую Артура, чтобы взглянуть, как продвигается его работа, великое полотно «Острова». Много позже, когда свет уже угасает и я с некоторым облегчением начинаю верить, что они забыли обо мне, Джейн приводит меня из детской, говоря, что мистер Аргилл готов взглянуть на мои творения.

Вместе с Уильямом Фентоном и Виолой я отобрала для показа пять картин, разместив их в маленькой столовой, примыкающей к кухне: одну — на своем мольберте, а остальные расставила на стульях. (Я решила, что будет бесцеремонностью развесить их на стенах, да и Артур не советовал мне этого делать.)

Мистер Аргилл ходит по комнате. Артура с ним нет. Я наблюдаю за ним, стремясь уловить хоть какой-то проблеск эмоций. Сердце мое учащенно бьется, а ладони становятся холодными и влажными, пока я жду его приговора. Он не заставляет меня ждать слишком долго.

— Моя дорогая миссис Блэкстафф, могу я спросить вас, почему, имея столько обязанностей, к выполнению которых вы оказались весьма склонны, вы хотите следовать нелегким путем художника?

Жар приливает к моим щекам, а глаза начинают гореть, но я смотрю прямо на него открытым и, смею надеяться, приятным взором.

— Я никогда не ставила перед собой такой задачи. Это всего лишь способ отвлечься от домашних дел. Но постепенно это занятие захватило меня — да, мне трудно подобрать другое слово. Я пыталась сделать вид, что это не так, полностью осознавая собственное несовершенство, но это, — указываю я жестом на мольберт и картину на нем, — для меня великая радость. Я счастлива, когда рисую. А затем мистер Фентон, наш учитель, сказал нам, будто считает, что мы, Виола Гластонбери и я, вполне достойны выставить свои работы. Он считает, — я колеблюсь, но потом распрямляю плечи и заявляю: — что у меня есть талант.

— Вот как, он считает? Тогда на том и остановимся. — Дональд Аргилл разворачивается на каблуках, намереваясь выйти из комнаты. — Мне больше нечего добавить.

Пришел Артур, и сейчас он тоже инспектирует мои работы. Я попыталась прочесть выражение его лица, он заметил это и отвернулся, но в то краткое мгновение, когда его глаза встретились с моими, я увидела в них неприязнь. Я поняла, что еще немного и расплачусь, поэтому постаралась взять себя в руки, отвернувшись к окну и глядя на сад.

— Нет, Дональд, — голос моего мужа оставался ровным, — мы пригласили вас сюда, чтобы услышать ваше непредвзятое мнение. Вы же не станете отпускать Луизе ложные комплименты, чтобы она оставалась в плену иллюзий и выставляла себя на посмешище.

При этих его словах внутри у меня все похолодело, я с ужасом ожидала продолжения.

— Очень хорошо. Я не стану заходить так далеко, чтобы утверждать, будто в том, что я видел, полностью отсутствуют признаки какого-либо мастерства, миссис Блэкстафф. В этих работах есть наивность, которая иногда может показаться даже очаровательной. Однако же, если сравнивать ваши картины с работами настоящих художников, к числу которых принадлежит и ваш муж… — при этих словах Артур наклоняет голову в знак признания своих заслуг, — то приходится констатировать, что в них нет умения и точности, каковые только и могут свидетельствовать о профессионализме. Позволю себе добавить также, что в некоторых ваших работах, в особенности это относится к полотну «Мать и дитя», отсутствуют не только хороший вкус, но и основные принципы рисования, композиция, перспектива и цвет.

— Все это только к лучшему, — утешает меня Артур. Гнев, который я заметила в его глазах, когда он впервые увидел мои картины, куда-то испарился. Может быть, я ошиблась, ведь я была расстроена. — Я боялся, что одного моего слова будет недостаточно и ты заподозришь меня в каком-нибудь низменном мотиве, побуждающем скрывать твои работы от широкой публики. Вот почему я пригласил Дональда, чтобы он высказал свое мнение. Наверняка это все же лучше, чем испытать публичное унижение. И не забывай, что выставка привлекла бы большое внимание именно потому, что автор работ — моя жена, а не какая-то никому не известная леди. Поверь, он оказал нам обоим добрую услугу. И потом, никто ведь не предлагает тебе перестать получать удовольствие от своих уроков. Ты всего лишь должна воспринимать их как приятное времяпрепровождение, чем они и являются на самом деле. И еще я хотел бы добавить, что в последнее время ты несколько пренебрегаешь своими домашними обязанностями.

Я прекращаю посещать уроки и пытаюсь объяснить причину Уильяму Фентону и Виоле. Уильям стискивает зубы, и в его темных глазах вспыхивает гнев; как же он еще молод, думаю я.

— Этот напыщенный старый плут. Этот… — Я кладу руку ему на плечо, и, когда он опускает на нее взгляд, мне приходит в голову, не думает ли он, что у меня очень большая, совсем не женская ладонь. — Луиза, я умоляю вас не обращать внимания. Не позволяйте им отобрать у вас рисование.

Я улыбаюсь ему.

— Вы говорите так, словно это какой-то заговор. Не думаю, что я представляюсь им настолько важной персоной. Нет, это мой собственный выбор. Я просто слишком уважаю работу настоящих художников, чтобы и дальше безрассудно тратить время, краски и холст на игру в искусство. Мистер Аргилл непременно сказал бы, если бы заметил хоть какие-то достоинства в моей работе.

— Он всего лишь человек.

— Который считается нашим самым выдающимся критиком. И не забывайте о моем муже. Он не выразил несогласия.

— Ваш муж… — Уильям нервно меряет шагами маленькую студию, его приятное молодое лицо нахмурено. Я вспоминаю, что его мать была итальянкой, может быть, испанкой: у него оливковая кожа и такие выразительные темные глаза. Он оборачивается, смотрит на меня, и я вижу, что он с трудом старается сохранить спокойствие. — Я лишь могу сказать, что они оба ошибаются.

— О Уильям, вы очень добры, но я не могу просто взять и отмахнуться от их мнения. Конечно, я уважаю вашу точку зрения, естественно…

— Но не настолько, чтобы поставить ее выше их мнения?

Я делаю паузу.

— Нет. Нет, наверное.

— Но ведь тебе нравится рисовать, — говорит Виола. — Разве этого недостаточно, и разве это больше ничего не значит?

— Я сказала тебе: это значит все. Я питаю слишком глубокое уважение к искусству, слишком люблю его, чтобы продолжать заниматься мазней.

Уильям выглядит удивленным. Он еще не видел меня такой, никогда не слышал, чтобы я разговаривала повышенным тоном. Виола успела узнать меня лучше, но она не соглашается с моими настроениями.

— Я думаю, ты ошибаешься. Я думаю, ты очень сильно ошибаешься.

— А что вы скажете, если я позволю себе заметить, что вовсе не считаю картины вашего мужа столь выдающимися, как об этом говорят? — Вызывающе-мрачное лицо Уильяма живо напоминает мне о Джорджи, и я не могу не улыбнуться.

— Я скажу, что вы имеете полное право на собственное мнение.

— А вы — что вы на самом деле думаете об этом? Если скажете, что считаете его великим художником, я более не стану вас разубеждать. — Уильям отступает, и в глазах его появляется такое выражение, словно он выиграл наш спор.

Я в упор смотрю на него, стараясь ничем не выдать, как сильно бьется мое сердце.

— Я верю, что мой муж — хороший художник, — отвечаю я.

Когда я протягиваю ему руку, Уильям отказывается взять ее. Молодые мужчины разбивают мне сердце своей честностью и быстротечными страстями.

— Ты оказался прав, — говорю я позже Артуру. — Я была дурочкой, осмелившись даже понадеяться, что могу стать кем-то, больше, чем любительницей.

— Нет, ну что ты, моя дорогая, — откликается он, беря мои руки в свои, поднося к губам сначала одну, потом другую и целуя по очереди все мои пальцы. — В стремлении к успеху не может быть ошибки. Ошибкой будет не смириться, достигнув своего потолка. Ты же знаешь, насколько строг и бескомпромиссен Дональд Аргилл. Его попросили оценить тебя как профессионального художника. Если бы он рассматривал твои работы как любительские, его суждение было бы совершенно иным.

— Ты хочешь сказать, оно бы более соответствовало моему преступлению? — Я пытаюсь улыбнуться.

— Нет, Луиза, вовсе нет, — смеется он. — Я всего лишь хочу сказать, что проблема не в твоих работах, а в твоих ожиданиях.

Через несколько недель он отправляется на пару дней в Лондон и, вернувшись, сообщает мне, что снова разговаривал с Дональдом Аргиллом.

— Он попросил передать тебе наилучшие пожелания и сказать: если ты чувствуешь, что твоя творческая энергия требует выхода, то следует подумать о ткацком ремесле. Он заметил мне, а в словах такого человека, как Аргилл, это настоящая похвала, что у тебя встречаются интересные цветовые решения.

— Неужели он не мог сказать этого сразу? — бормочу я себе под нос, так чтобы Артур не услышал. Последующие комментарии сего доблестного мужа ясно давали понять, что он думает, об этом же свидетельствовала и реакция Артура. Ему, оказывается, стало стыдно за плохое качество моих работ, вот почему он выглядел сердитым. Думаю, именно эти слова поразили меня сильнее всего… мой муж счел мою работу столь негодной, что устыдился. Но моя неудача на поприще искусства сблизила нас с Артуром. Я буквально обожала своего супруга, когда он отзывался обо мне в подобной доброжелательной манере, мы с ним были словно близкие друзья и конфиденты. Как я могла быть такой неблагодарной, такой несправедливой, что почти ненавидела его в последнее время? Только посмотрите на него, — такого очаровательного, такого нежного и заботливого. Я подхожу к нему, обнимаю и прижимаюсь щекой к грубому твиду его куртки. Он быстро, с неловким смехом освобождается из моих объятий.

Разумеется, у него случаются перепады настроения. Но ведь я знала об этом, когда соглашалась выйти за него замуж. Он сам сказал мне об этом, опустившись передо мной на колени на сырой траве, практически погубившей его белые фланелевые брюки. Вот как он выразился:

— Я нелегкий спутник, парень с характером, бываю подвержен перепадам настроения. Я хочу, чтобы ты знала, какой груз взваливаешь на себя, моя дорогая Луиза, моя прекрасная Мадонна. — Он сказал, что я напоминаю ему средневековые фрески с суровым ликом Марии, которая не мигая взирает с небес на мир во всем его несовершенстве.

Я храню воспоминания о прекрасных мгновениях, и в тяжелые времена его равнодушия они поддерживают меня.

Я снова беременна. Как бы мне хотелось, чтобы это было не так. Я боюсь, что беременность разрушит вновь обретенную близость между нами. После рождения Лиллиан Артур признался, что ему не очень нравятся изменения, происходящие с женским телом во время беременности.

— Разумеется, я понимаю, что это не твоя вина, — добавил он, — таков закон природы, но я бы солгал, если бы сказал, что твое тело становится привлекательным. — И еще я знаю, что он ревнует меня к той любви, которой я одаряю своих детей, хотя никогда не признается в этом. В душе он добрый человек и хочет, чтобы у его детей была хорошая любящая мать. Беда в том, что ему нужна еще и жена, которая любила бы только его одного.

Во время появления на свет Джона, с того самого момента, как была перерезана пуповина, стало ясно: что-то с ним не так. Повивальная бабка качает головой и цокает языком, прежде чем решается посмотреть мне в глаза и выдавить бледную улыбку. Немного позже отец и бабушка новорожденного склоняются над колыбелькой и глядят вниз, не находя что сказать. Они задерживаются недолго.

— Можно подумать, что они заказывали телятину, а им подали рубец, — обращается Джейн к нянюшке. Они стоят у открытой двери моей комнаты, но Джейн и не думает понижать голос. Я слышу, как нянюшка упрекает ее, говоря, что сейчас не время для скабрезной болтовни.

Я знаю, что ребенок не выживет. И знаю почему. Он не выживет, потому что этого не захотела его собственная мать. Я не желала этого с того самого момента, когда узнала о его существовании. Я проклинала каждый лишний дюйм своей талии и каждую новую вену на своей груди, ох, как я ненавидела растущего во мне ребенка, за то что он заставлял моего мужа держаться подальше от моей спальни. По ночам, лежа одна, я исходила злобой. «Я не хочу тебя, слышишь? Ты все разрушишь!» В течение долгих дней и недель слепой ярости, в течение долгих недель безудержной ненависти и долгих жарких месяцев глубокой меланхолии я желала, чтобы жизнь ушла из моего ребенка. И я была услышана. Теперь я смотрю на свое прозрачное дитя и плачу. «Будьте осторожны в своих желаниях, потому что однажды они могут сбыться».

Джорджи говорит мне, что сегодня ребенок выглядит «кажется, очень хорошо». Я держала Джона на руках всего несколько мгновений назад и не заметила никакого улучшения в его крошечном восковом личике.

— Я люблю тебя, — прошептала я, даже зная, что опоздала. Но я знала и то, что Джорджи пытается приободрить меня, насколько это в его силах, поэтому киваю, улыбаюсь и говорю: да, может быть, он прав и Джону в самом деле сегодня получше. Лиллиан хотела прийти поздороваться, но, когда нянюшка сказала ей, что она может прокатиться на большой тачке, Лиллиан передумала.

— Все в порядке, — успокаиваю я его. — Не все любят маленьких детей так, как ты.

— Но ты и я, мы очень их любим. — Джорджи взбирается на кровать и садится рядом со мной. В следующую минуту он на четвереньках подползает к колыбельке и смотрит через край на малыша. — Если ты пообещаешь выздороветь, я покажу тебе свои игрушки, — обращается он к нему.

— Вот какой ты добрый и славный мальчик, — говорю я.

— Он уставился на меня, но не улыбается. Почему он мне не улыбается?

— Он слишком маленький. Он еще не умеет.

Джорджи тянет меня за рукав.

— Но он уставился. Это невежливо. Ты ведь просто смотришь.

Я перегибаюсь через постель, и мне приходится поднести руку ко рту, чтобы не закричать.

Джефферсон объявился у Грейс одним прекрасным днем в середине зимы. Он стоял на пороге, держа в руках сверкающий портфель из коричневой кожи. Она уставилась на него так, словно он был ожившей фотографией.

— Ты не перепутала числа, а? — поинтересовался он, входя внутрь. — Ты ждала меня?

Она отрицательно покачала головой, потом передумала и кивнула. Она держалась от него на расстоянии, а он не спешил приблизиться.

— С тобой все в порядке? — Он поднял ладонь и послал ей воздушный поцелуй. Вот теперь она сделала шаг к нему и припала к его груди.

Позже, после того как он принял душ и немного перекусил, она постаралась объяснить:

— Ты оставляешь меня, возвращаешься к своей семье, а мне от этого больно, больно по-настоящему, вот здесь. — Она высвободила одну руку и с силой ударила ею в грудь. — В постели я ворочаюсь с боку на бок. Я просыпаюсь в поту от тех дьяволов, которые преследуют меня во сне, сердце колотится как бешеное. Страдает моя работа, потому что, куда бы я ни направила фотоаппарат, везде вижу тебя. Мой мозг занят мыслями не о том, что я делаю, а лишь о том, что мы делали и что будем делать. Я плохой друг, потому что, слушая других, думаю только о тебе. Она безнадежна, эта любовь, она высасывает из меня жизнь.

— Я смотрю, ты действительно имеешь в виду именно то, что говоришь.

— Да, но она того стоит, если ты по-прежнему будешь любить меня, даже когда от меня останется маленький высушенный гномик с болтающейся на шее «Лейкой».

— До тех пор пока эта «Лейка» будет болтаться, я знаю, с тобой все будет в порядке.

— Мне никогда не хотелось использовать эмоциональный шантаж, понятно тебе? Мне просто нужно немножко поплакаться, а ты должен сказать, что понимаешь, как нелегко мне приходится и как ты восхищаешься тем, что я прекрасно с этим справляюсь.

— У тебя получилось выразить это намного лучше, чем я мог надеяться. И не надо меня бить. Нет, любимая, конечно, я понимаю. Но тебе не приходило в голову, что и мне нелегко быть вдали от тебя?

— У тебя все по-другому. У тебя есть дети — вся эта семейная суета.

— А у тебя есть работа, которую ты любишь так, словно это твоя семья, у тебя есть мачеха и много друзей. А теперь, — он легонько поцеловал ее губы, подталкивая к спальне и продолжая разговаривать, — а теперь, как ты думаешь, я могу отвести тебя в постель?

— Ты бесчувственный эгоист, мозг у тебя работает в одном направлении, и ответ будет «да».

Они приехали в Нортбурн в дождь. Джефферсону захотелось посмотреть, куда она направилась, после того как уехала из Кендалла.

— У тебя есть преимущество, — заявил он. — Ты точно знаешь, откуда я родом. Ты даже была знакома с моими родителями.

— Твоим родителям я не понравилась, это нечто совсем другое. — Он открыл было рот, собираясь протестовать, но потом передумал и улыбнулся.

— Хороший мальчик, — похвалила его Грейс, улыбаясь в ответ. — Не пытаешься нести всякий вздор. Собственно говоря, поскольку я не могу познакомить тебя со своими родителями, то представлю тебя миссис Шилд.

Однако миссис Шилд она сказала только, что к ней прибыл в гости друг из США и что они приедут на обед.

— Оставайтесь на ночь, — предложила миссис Шилд, еще до того как попыталась разузнать что-либо о Джефферсоне. Но Грейс сообщила лишь, что они познакомились летом в Кендалле и с тех пор поддерживают отношения.

— Он, случайно, не тот самый мальчик, по которому ты так убивалась?

— Нет-нет, конечно нет. — Грейс многому научилась с тех пор, когда совершенно не умела врать.

— Тот самый, который разубедил тебя поступать в Кембридж.

— Это не он разубедил меня, я сама передумала.

— Ага! Значит, это все-таки был он. — Грейс только вздохнула и отвела телефонную трубку. — Что это, дорогая? Ты куда-то исчезла. Во всяком случае, у него было такое смешное имя, похожее на фамилию. Помню, я в то время еще подумала, что эти американцы, должно быть, очень странные, если глядят на крошечную малютку и говорят: «Ладно, давайте назовем его или ее Андерсон или Гаррисон или Мэдисон… а что касается Божьей Коровки[15]…

— Во всяком случае, его зовут не Божья Коровка, — заверила ее Грейс. — Джефферсон — хороший друг. Я подумала, что тебе, быть может, захочется встретиться с ним, только и всего. Но теперь, кажется, в этом нет смысла, если ты все время будешь задавать вопросы. Он хочет взглянуть на окрестности, так что, если мы сможем остаться на ночь, это было бы здорово. Но рано утром мы тебя оставим. Нам надо вернуться в Лондон.

Была и еще одна причина, почему Грейс не хотелось слишком долго задерживаться у миссис Шилд. Она знала, что не сможет долго находиться в одной комнате с Джефферсоном, чтобы и слепому не стало понятно, что она без ума от него. В его присутствии Грейс была сама не своя. В общем, сейчас она сидела на самом краешке софы в уставленной цветами гостиной маленького коттеджа миссис Шилд, глаза у нее были мечтательные, как у теленка, а улыбка — самодовольная и предвкушающая одновременно. И еще она все время хихикала и разговаривала жеманным голосом. Миссис Шилд отнюдь не была дурочкой. Она постоянно бросала на Грейс многозначительные взгляды.

— С таким же успехом ты могла бы мне семафорить, — прошипела Грейс, когда Джефферсон, извинившись, отправился в ванную.

— То же самое можно сказать и о тебе, дорогая.

Грейс собралась было надуться, но губы сами собой расплылись в широкую улыбку.

— Я счастлива, Эви. Я сижу здесь, зная, что сейчас он вновь войдет через эту дверь, и этого простого факта достаточно, чтобы… только не смейся… чтобы у меня запела душа. — Разговаривая, Грейс перекладывала ноги одну на другую, изучая свои только что накрашенные ногти, и вообще ерзала и нервничала, как пятилетняя девочка.

— Ох, Грейс, ты влюбилась по уши. — Миссис Шилд села к ней поближе на софу. — Но, милая, будь осторожнее. Ты уже достаточно страдала.

Грейс улыбнулась, а потом вздохнула.

— Даже не знаю, что и сказать. По-моему, от меня уже ничего не зависит.

Положив на плечо Грейс сухонькую лапку, Эви произнесла:

— Помни, что только от тебя зависит, как ты справишься с тем, что выпадет на твою долю.

— Как-то я была у психотерапевта, и она сказала мне то же самое.

— Все психотерапевты, как ты их называешь, говорят это.

— Все-то ты знаешь.

— Я знаю все, — согласилась миссис Шилд.

— Она мне нравится, — заявил на следующее утро Джефферсон, когда они сумели наконец выбраться из медвежьих объятий миссис Шилд. Возвращаясь от миссис Шилд домой, Грейс с грустью размышляла о том, почему, когда она прощается с мачехой, та всегда кажется ей вдвое меньше ростом, чем при встрече с ней.

— Открою тебе одну тайну, — сообщила ему Грейс, — она мне тоже нравится.

— Почему это тайна и почему, говоря о ней, ты называешь ее «миссис Шилд», а не «моя мачеха», «мама» или хотя бы просто по имени?

— Детские заморочки, увы. После того как моя мать умерла, я долгие годы ждала и надеялась, что она вернется. Мне не позволили увидеть ее в больнице, но я подслушала, как отец сказал тете Кэтлин, что мама была «изуродована до неузнаваемости». Я уцепилась за эту фразу, подумав, что произошла ошибка: в то время во многих моих любимых книжках рассказывалось о таких ошибочных опознаниях. У меня была разработана своя версия: мама потеряла память и теперь блуждает где-то. Когда она не вернулась, я начала винить в этом миссис Шилд, говоря себе, что моя мама знает о том, что ее место заняла другая женщина. О, в детстве я была взбалмошным и противным ребенком. Полагаю, я называла ее «миссис Шилд», чтобы подчеркнуть свою неприязнь к ней и к отцу и чтобы сохранить дистанцию, наверное. Но, повзрослев, я перестала надеяться на то, что мама когда-нибудь вернется. Я привыкла к миссис Шилд, полюбила ее и даже помню точно, когда это случилось. Я сидела за кухонным столом, делая домашнее задание по математике, а она готовила мне чай. Подняв голову, я увидела, что она здесь, рядом, как всегда бывало в пять часов, когда я приходила домой из школы. Мачеха стояла у плиты в своем ужасном розовом переднике «Тетушка Тэбби»[16] с оборками. И я полюбила ее за это, за то, что она всегда рядом. Мне захотелось, в свою очередь, сделать ее счастливой, и я решила, что буду звать ее «мамочка». Но я просто не смогла выговорить это слово. Я попробовала было звать ее Эви, и так я обращаюсь к ней, когда мы наедине, но я все равно привыкла к «миссис Шилд».

— Я — полная противоположность тому, что ты называешь «всегда быть рядом», — тихо проговорил Джефферсон.

Грейс убрала левую руку с рулевого колеса и погладила его по щеке.

— Да, ты прав. Но это нормально, я больше не жду чудес, с тех пор как выросла. — Он рассмеялся, но до боли сжал ее руку.

Как только они въехали в Нортбурн, Грейс припарковалась на обочине напротив огромного белого особняка в стиле 1920-х годов — из тех, которые более уместно выглядят в пригороде Лондона, а не в сельской местности.

— Вот здесь мы и жили, это Гейблз.

— Отличный дом.

— Миссис Шилд любила его. У нее едва не разорвалось сердце, когда пришлось покинуть дом, но он стал слишком большим для нас. Смешно, мы говорим о доме так, словно он за одну ночь взял и вырос, как подросток, а наутро оказалось, что занавески на окнах коротки и нет ни одного предмета мебели прежней, нормальной величины.

— А ты, разве ты не возражала против того, чтобы она продала его?

— Нет, наверное, меня тоже обуревали какие-то сентиментальные чувства. Все эти счастливые воспоминания детства. Я могу показать тебе розовый куст, под которым мы с Финном хоронили своих домашних зверюшек, пока их косточки не вылезли из земли и нам пришлось перенести погребение в заросли лилий… не бойся, шучу. Посмотри, вон дуб, тот самый, с которого я упала и сломала руку, когда мне было десять лет. А вон там, в углу, маленький сарай, куда однажды я заперла Финна и забыла о нем, отправившись ночевать в дом Ноя, так что миссис Шилд пришлось сообщать в полицию о его пропаже… — Грейс обернулась к нему с радостной улыбкой. — Какое счастливое время!

— Похоже, ты была действительно отвратительным ребенком.

— Еще каким, все так говорили.

Он притянул ее к себе.

— Я здорово разозлился на своих родителей, когда они продали наш дом, — сказал он. — Я знал, что веду себя эгоистично, да еще и нелогично: я уехал из дому еще десять лет назад, но все равно устроил сцену. Он был просто огромен, и родители решительно не знали, как его содержать: шесть спален и необъятный двор, тогда как моя бедная старая мама всю жизнь мечтала о небольшой уютной квартирке на окраине города с видом на реку. Но я вел себя так, словно все обязано было оставаться прежним исключительно ради меня, в то время как сам я мог переезжать с места на место и меняться так, как мне хотелось.

— Неважно, насколько мы повзрослели, в отношениях с родителями мы всегда остаемся консерваторами. Хотя, честно говоря, я не возражала против того, чтобы миссис Шилд продала Гейблз. В общем-то, я была там счастлива, хотя дом всегда казался мне немного скучноватым. Однако труднее всего оказалось уехать из Кендалла. Здесь, проведя рукой по стене, я думала, что этой стены касалась и рука моей матери, она поднималась по этим лестницам, готовила мне обед в этой кухне — ну, ты меня понимаешь. Но, покинув Кендалл, я уже не испытывала чрезмерной привязанности к какому-то месту. Может быть, первый раз приходится рвать по живому, зато дальше получается легче. Вообще-то мне всегда хотелось жить в доме Ноя Блэкстаффа. Мы с ним дружили детьми. Его отец умер. Так что дом, строго говоря, принадлежал его дедушке с бабушкой, но он все равно приезжал к ним на каникулы. Старики по-прежнему живут там, вон в том огромном, восхитительно мрачном старинном доме ниже по улице. И еще у Ноя было привидение. Это не был призрак его отца или другого родственника, пусть дальнего, но, на мой взгляд, лучше хоть какой-нибудь призрак, чем вообще никакого. А ему даже не было интересно. Мне это представлялось верхом несправедливости. У него имелись Нортбурн-хаус, привидение и знаменитый дед. Старикан был художником, представителем богемы, можешь себе представить? Естественно, Артур Блэкстафф был нашим сельским представителем богемы, то есть носил плащ, широкополую шляпу, охотился на лис с гончими и знал, как правильно есть суп. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, он был чертовски консервативен — знаешь, из тех людей, которые готовы похлопать тебя по спине со словами «Не повезло, парень, на все воля Божья», если ты признаешься им, что у тебя сифилис, но они же сожгут тебя живьем, узнав, что у тебя СПИД.

— Здесь у вас в ходу несколько иное определение консерватизма. — Джефферсон поцеловал ее в макушку. Ей нравилось, что он был таким высоким: иногда так приятно почувствовать себя маленькой. — Должен признаться, что никогда не слышал об этом малом.

— В свое время он был очень популярен, как сказала бы миссис Шилд. Главным образом, среди тех, кто стремился повесить на стены длинную галерею портретов своих предков. Нет, я несправедлива к нему, дело было не только в этом. В его время (какое странное выражение!) он умудрялся быть популярным и высоко ценимым критиками.

— Мне кажется, ты не принадлежишь к его горячим поклонникам?

Грейс пожала плечами.

— Я уже сто лет не видела его работ, но ты прав, не принадлежу. Его рисунки буквально кричат: «Смотрите, это лошадь!» О да, на картине действительно изображена лошадь, прописана каждая деталь, все на своем месте, каждый лошадиный дюйм, и тем не менее… тем не менее, я ее не чувствую. Но возьми быка Пикассо. Я знаю, художник начал с того, что принялся прорисовывать каждую деталь животного, каждый его мускул и сухожилие, но, когда закончил, у него получилось всего несколько линий, в которых нельзя было увидеть ничего, кроме самого настоящего живого быка.

— Я не очень люблю и не понимаю Пикассо.

— Ты просто видел мало его работ, вот и все. Когда увидишь больше, обязательно полюбишь, обещаю.

— Я уже и так влюблен. Для Пабло не осталось места. Я верю, что в данный момент переживаю самую суть влюбленности. Итак, что это за привидение?

— Его не видели уже много лет. — Грейс понизила голос почти до шепота. — По ночам она бродила по саду, держась в тени деревьев. Она была высокой и стройной, в белом развевающемся длинном платье, волосы ее сверкали в лунном свете, каскадом падая на спину. Один только человек видел ее лицо, старый браконьер, и он сказал, что то был лик Мадонны. После этого он оставил браконьерство и совершенно бросил пить.

— Любимая, ты, наверное, все это выдумала?

— Нет. — Грейс взглянула на него снизу вверх и покачала головой. — Ни единого слова.

— Но ни одной фотографии этого привидения, я полагаю, не существует?

— Нет.

— Кстати, я спрашиваю из чистого любопытства: кому-нибудь когда-нибудь удалось запечатлеть привидение на пленке?

— Кое-кто верил, что им это удалось. Но, глядя на снимки, этого нельзя утверждать. Это могла быть дымка, причудливая игра света или просто монтаж и подделка. Я думаю, по большей части следует удовлетвориться попыткой уловить сущность. Если мне удается уловить сущность кого-либо из моих персонажей, я считаю, что работа удалась.

— Я даже толком фотоаппарат в руках держать не умею. По правде говоря, мне никогда не было это интересно.

Грейс повернулась к нему и, взяв его лицо в руки, заглянула прямо в глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что? — Он смотрел на нее, и во взгляде его внезапно появилась неуверенность.

— Не смотри на меня так, — воскликнула она. — Как раненый олененок. — Она поцеловала его в губы, потом в кончик носа, потом расцеловала в щеки, на которых сохранился загар даже сейчас, в разгар зимы. — Я всего лишь хотела сказать, что тебе необязательно восторгаться вещами, которые нравятся мне.

Он улыбнулся, хотя и несколько смущенно.

— Да, конечно. Но я считаю, что мне следует знать больше, только и всего. Я хочу разделять твои увлечения.

— Многие люди не разделяют моей любви к фотографии. У меня есть друзья, которые даже в отпуск не берут с собой фотоаппарат, считая его помехой. А у меня все наоборот. Для меня окружающее — это жизненный опыт. Мне все кажется зыбким, нереальным, расплывчатым, пока я не увижу это в объектив.

— Ты говоришь, как наркоман.

Она рассмеялась.

— Есть у меня такая привычка, это точно. Но одновременно это способ разобраться в некоторых вещах, например, в такой простой штуке, как жизнь. Нам всем нужно нечто вроде маленькой черной коробочки, которая объяснила бы нам, что в действительности происходит. Глядя в объектив, я вижу происходящее в другом свете, я просто вижу больше. Все начинает обретать смысл, если даже он состоит только в том, что я делаю снимок. Естественно, немаловажен и тот факт, что это у меня получается чертовски хорошо, — фотография, я имею в виду. Кому же не нравится делать то, что у него хорошо получается?

— Может быть, тогда ты сможешь понять мой выбор профессии. Когда однажды я принялся накладывать шину на сломанную лапку кролика, то наворотил такого, что бедному животному пришлось ампутировать лапу. С другой стороны, когда я выступил адвокатом защиты в своем первом большом деле, мне удалось спасти задницу одного малого — если учесть, что вышеназванная задница стремительно продвигалась в направлении электрического стула. — Он помолчал. — Хотя, если хочешь знать мое мнение, кролик был более полезным членом общества.

Они решили пообедать в ресторанчике милях в пятнадцати от Нортбурна.

— Нравится? — полюбопытствовала Грейс, когда они остановились. Лучи солнца выкрасили старый кирпичный дом в красно-розовый цвет, по стенам между окнами со свинцовыми переплетами карабкался плющ, а в нескольких ярдах от крыльца, там, где текла река, в заводи, сквозь стайку уток с царственным величием проплывал лебедь, следом за которым плыли семь лебедят.

— Нравится, — ответил Джефферсон.

После обеда они снова отправились на прогулку. Джефферсон нес «Лейку». Он посмотрел в объектив, а потом спросил у Грейс:

— На что мне нужно обратить внимание, если захочется сделать снимок прямо здесь и сейчас?

Грейс остановилась и осмотрелась по сторонам.

— Вообще-то я привыкла разбивать окружающую обстановку на три компонента. — Она показала на женщину, стоявшую на маленьком мосту ярдах в десяти от них. — Видишь ее? Отлично, она будет нашим первым компонентом. Голые ветви деревьев, опускающиеся в реку, и старый амбар на заднем плане станут нашим втором компонентом. Пожалуй, появится еще несколько, я бы сказала. Собственно, я не могу толком объяснить, откуда у меня такое чувство, но обычно я бываю права. Есть еще и третий компонент, и он станет моей картиной. Она ждет кого-то? Ее нетерпение проявляется в том, как она меряет шагами крошечный пролет мостика. И слабая улыбка, которая заметна в уголках ее губ — она лишний раз свидетельствует о том, что женщина ждет чего-то хорошего. Так что давай подождем и мы, посмотрим, права ли я. Нужно уметь ждать и в то же время быть готовым к действию в любую секунду, вот в чем секрет, — сказала она и извиняющимся тоном добавила: — Поэтому я обзавелась привычкой жевать табак.

— Прости, что я заставил тебя выдать свою тайну. — Джефферсон смотрел на женщину на мосту.

— Нет, ты прав, привычка отвратительная.

— Эстетика тут ни при чем, ты — моя девушка, независимо от того, желтые у тебя зубы или нет. — Он потянулся к ней и легонько поцеловал в губы. — Просто я думаю о твоем здоровье. Курить сигареты уже достаточно плохо, но то дерьмо, которое ты жуешь…

— Вот почему я не делаю этого, когда ты рядом.

Джефферсон уставился на нее.

— А когда меня нет рядом?

— Взгляни и оцени, что у тебя получится. — Грейс забрала у него «Лейку» и показала на женщину.

— А она не будет возражать против того, что ты смотришь на нее и наводишь вот эту штуковину?

— Она не заметит. Она сейчас в своем собственном мире.

— А как насчет ее права на личную жизнь?

Грейс на мгновение опустила камеру и обернулась, чтобы взглянуть на него.

— Что ты хочешь сказать?

— Все так просто?

— Все так и должно быть, если я собираюсь продолжать работать. Посмотри, она хмурится и поглядывает на свои часики. А ведь раньше она смотрела на реку, теперь же она оглядывается через плечо на дорогу. Как, по-твоему, чего она ждет?

— Мужчину?

Грейс кивнула.

— Скорее всего.

Но они ошибались. Из-за угла появилась пожилая женщина лет шестидесяти в зеленой стеганой куртке и в плиссированной юбке в серую и светло-коричневую клетку. Согнувшись, как если бы шла против сильного ветра, она толкала перед собой детскую коляску с ребенком, быстро и решительно ступая крепкими ногами в толстых колготках темно-синего цвета. У нее было широкое лицо, седые волосы торчали надо лбом в разные стороны, словно готовясь убежать. Шагая, она беспрестанно оглядывалась через плечо. Женщина на мостике облегченно улыбнулась и побежала им навстречу. Она взяла малыша из коляски, прижала к себе и стала покрывать поцелуями. Пожилая дама явно чувствовала себя неуютно. Суровое выражение ее лица смягчилось лишь однажды, когда малыш схватил молодую женщину за волосы и запутался в них пальчиками. Она засмеялась и нежно высвободила его ручонку. Малыш отодвинулся от нее, глядя ей прямо в лицо, потом тоже засмеялся, и в этот момент Грейс сделала свой снимок.

Позже она показала Джефферсону отпечатанную фотографию.

— Если тебе нужна иллюстрация подлинного счастья, — сказала она, — вот она перед тобой.

— А что, если, после того как мы ушли, та пожилая женщина вновь увезла ребенка? В чем же тогда твоя правда?

Грейс вспомнила пресловутое выражение: «Камера никогда не лжет». На лице молодой женщины, державшей на руках ребенка, отражалась неподдельная, ничем не омраченная радость. Но нельзя было забывать о предыстории: нетерпеливое ожидание и то, как пожилая дама в течение всей встречи украдкой оглядывалась по сторонам. Может быть, потом, как предположил Джефферсон, она действительно вновь увезла ребенка? Может быть, его, плачущего, силой отняли у матери и положили в коляску, а она беспомощно стояла рядом, и в глазах у нее плескались боль и тоска. Ее ребенка снова отбирали у нее.

— Правда — очень скользкая и неуловимая штука, — обратилась Грейс к Джефферсону. — Что я сфотографировала — момент радости или интерлюдию к страданию?

— А как насчет мгновений счастья среди часов печали? В конце концов, именно такова жизнь для большинства из нас.

Его темные волосы блестели. Под изогнутыми темными бровями глубокой синевой искрились глаза, верхняя губа напоминала безупречный лик Купидона. Он стоял, поджидая ее, на главной улице, облокотившись на спортивное авто с открытым верхом. Грейс, глядя на него в объектив, одобрительно улыбнулась: он был словно оживший герой-любовник без страха и упрека из романтических снов многих и многих женщин.

— Скажи «оргазм», — произнесла она и нажала на затвор.

Она играла в стереотипы — удобные, но опасные стереотипы, излюбленное оружие пропагандистов. Ей хотелось увидеть, какую часть индивидуальности персонажа можно стереть, просто сосредоточившись на его банальных чертах, на том, что составляет стереотип.

— Мне нужно, чтобы ты изобразил типичного героя-любовника, — обратилась она к Джефферсону. — Такого, какой присутствует в каждом любовном романе и в каждом голливудском фильме. Если я все сделаю правильно, то твоя индивидуальность станет незаметной. Я хочу иметь возможность выложить фотографии в ряд, и чтобы никто при этом не заметил, что на всех изображен один и тот же мужчина. Я намерена стереть тебя.

— Тебе придется это сделать. В противном случае мне будет нелегко объяснить, каким образом я оказался на этих снимках.

— Перестань, ну, каковы шансы на то, что кто-нибудь из твоих знакомых увидит мои фотографии в какой-то маленькой галерее, тем более поймет, что это ты? В любом случае, если снимки выйдут такими, как надо, ты не будешь похож на себя — ты станешь моим созданием, воплощением моих желаний.

— Мы с тобой случайно говорим не о маскировке?

— О нет. Не будет широкополых шляп или накладных бород. Все, что я сделаю, это лишь чуточку помогу нашим предрассудкам. А если ты разрушишь мои планы и останешься самим собой, я не буду выставлять фотографии.

Единственное, чего Джефферсон терпеть не мог, это безделье. Оно убивало его. В остальном его можно было смело назвать добродушным, веселым и беззаботным. Он никогда не возражал, если она заставляла его надеть клетчатую рубашку и фасонистый пиджак, позаимствованный у приятеля-фотографа. Джефферсон получал истинное удовольствие от позирования: подняв подбородок и держа в руке трубку, он стоял, картинно расставив ноги и твердо упершись в фальшивую землю, импортированную в студию, которую она делила с четырьмя другими фотографами, а у ног его разлегся черный лабрадор. С собакой вышел конфуз — он принялся возиться с лабрадором, взятым напрокат у того же самого приятеля, которому принадлежал пиджак, в результате съемку пришлось отложить, поскольку лабрадор по кличке Берти обмочил ему зеленые резиновые сапоги.

Она сделала несколько его снимков и после занятий любовью, когда Джефферсон дремал на скомканных простынях, а на щеках его играл стыдливый румянец. Он и с этим согласился, особенно после того как она уверила его, что он целомудренно лежал на животе.

Как-то Грейс пришла в голову блажь настроить камеру таким образом, чтобы сфотографировать их обоих.

— Ух ты, любимая, мы с тобой прямо как на картинке! Вот бы так было всегда, — заявил он, восседая за кухонным столом, одетый в темно-синий пуловер и рубашку с галстуком, а на столе перед ним стояла тарелка с большим куском яблочного пирога. Грейс, в золотистом парике и воздушном платье с цветами, склонилась над ним, держа в руках кувшинчик с молоком.

— Можешь только помечтать, милый, — протянула она, старательно имитируя американский акцент, затем протянула руку и нажала кнопку дистанционного срабатывания затвора.

Последний снимок в серии был сделан за день до того, как пришла пора ему уезжать.

— Еще не родилась женщина, способная устоять перед мужскими слезами, — заявила Грейс. Она попросила его встать на углу Кенсингтон Хай-стрит и Оулд-Черч-стрит с букетом увядших цветов в руке. На землю опустились сумерки. В этот день ему пришлось много ходить пешком, поскольку персонал подземки бастовал, а ему нужно было попасть на совещание в Сити, и он выглядел усталым. С увядшими анемонами в руках он выглядел таким несчастным и одиноким, словно ему пришлось стоять здесь минимум полдня.

— «Она не придет», — объясняла ему Грейс. — Ты повторяешь про себя именно эту фразу: любовь всей твоей жизни не придет. Она отправилась в Тимбукту и больше не вернется обратно. Или она умерла. Да, я думаю, она умерла. Ты ждешь свою единственную любовь, а она в это время лежит мертвой в своей вдребезги разбитой машине недалеко отсюда. Ты этого еще не знаешь, но сирены, которые ты слышал примерно час назад, были сиренами машины «скорой помощи», напрасно спешившей ей на помощь. — В этот момент Джефферсон выглядел таким расстроенным и несчастным, что Грейс едва не опустила фотоаппарат, чтобы обнять его и утешить, сказав, что все это неправда. Вместо этого она сделала снимок.

Луиза

Теперь у меня наверху есть собственная гостиная. Чтобы ее устроить, пришлось соединить две маленькие спальни. Артур считает, что у меня должен быть собственный уголок, какое-то тихое и спокойное место. Я сижу у открытого окна в своих новых апартаментах. Для сентября погода стоит теплая, и листья еще не начали желтеть. Я вижу детей, играющих на лужайке, они то появляются, то вновь исчезают в тумане, наползающем с реки. Когда Джейн поднимает голову и смотрит на окно, я взмахом руки подзываю их к себе.

— Дети, поднимитесь к своей мамочке, — медленно выговариваю я.

После того как умер Джон, я чувствовала себя очень плохо, и леди Гластонбери посоветовала обратиться к специалисту. Как оказалось, она знала и нужного человека. Им оказался сэр Чарльз Грейнджер, выдающийся специалист в своей области, к услугам которого прибегали даже особы королевской крови, хотя о последнем говорили только шепотом и в узком кругу. Недавно сэр Чарльз оставил свою лондонскую практику, чтобы полностью посвятить себя управлению великолепной клиникой Харви, что в пятнадцати милях от нас, в Басингстоке.

Мне не нравится сэр Чарльз. Он говорит, что находится здесь для того, чтобы помочь мне, но при этом избегает смотреть на меня и разговаривает поверх моей головы с Артуром, передавая ему пилюли, принимать которые следует мне. Я спрашиваю Артура, что это за пилюли.

— Они позволят тебе отдохнуть и расслабиться.

Мне нужен отдых, хотя в последнее время я только тем и занимаюсь, что сижу у окна в своей комнате, поэтому я принимаю пилюли. Я принимаю две утром и две вечером, после ужина, и отчего-то чувствую себя все более и более усталой, слишком усталой, чтобы думать. Но я пытаюсь выглядеть бодрой, когда дети приходят навестить меня после полудня. Я рассказываю им истории.

Джорджи хочет услышать о том, как его мама с друзьями путешествовали по Германии и как они спускались в глубокую шахту.

«Матери вскоре наскучили истории о сказочных замках и домах из имбирного кекса. Ее утомляла знать на курортах с целебными минеральными водами. Она хотела, чтобы мальчики и их маленькая подружка, тихая девочка, у которой не было ни отца, ни матери, увидели что-нибудь другое. Они прошли мимо мужчин, сидевших на обочине дороги. Мужчины ели хлеб с колбасой и сыром. Их лица были черными, как у негров. Джек сказал, что мужчинам повезло, потому что никто не заставлял их вымыть руки и умыться, перед тем как начинать есть.

На детях были коричневые комбинезоны, надетые поверх морских костюмчиков. Джек был в дурном настроении. Он заявил, что на его комбинезоне черные пятна грязи будут не так заметны, как на бело-синем морском костюмчике. Мать проигнорировала его замечание. Такова была ее обычная манера. Она не тратила времени на споры. Она просто говорила, как обстоят дела, но если у вас возникали возражения, не имело смысла раскрывать рта, поскольку она вас все равно не слушала. Поэтому она всегда была спокойной и умиротворенной.

Когда их опускали в шахту, Джек заявил, что это самый волнующий момент в его жизни. Может быть, решил он, внизу они найдут клад.

Они оказались в волшебном подземном мире и увидели то, что хотела показать им мать: это было не что иное, как тюрьма, где мужчины проводили драгоценные дневные часы в темноте, на лошадок-пони были надеты шоры, чтобы они не сошли с ума, а сидевшая в клетке одинокая птичка не пела.

Маленькая гостья, которая отнюдь не была сильной и храброй, подобно Лиллиан, начала плакать. Джек любил спорить по всякому поводу, но даже он не мог придумать причину, по которой ему захотелось бы стать одним из этих мужчин.

Когда они вновь вышли на солнечный свет, девочка, которая плакала внизу, спросила:

— Что такого сделали эти мужчины, что их заставляют работать там?

— Сделали? — переспросила мать.

— Они плохо вели себя? Должно быть, это так.

— Они не сделали ничего дурного. Хорошим людям может быть дарована плохая жизнь, а плохие люди могут получить хорошую жизнь.

— Но это несправедливо! — воскликнула девочка. — Это просто нечестно!

— Да, — согласилась мать, — это несправедливо.

Девочка шла позади всех. Она шла очень медленно, пробуя землю под ногами, ковыряя ее носком черной блестящей туфельки. Если то, что сказала мама, было правдой, она никогда больше не сможет чувствовать себя в безопасности. Ведь что бы она ни сделала, плохого или хорошего, между ней и подземельем оставался лишь тонкий слой земли и камней».

— Какие странные истории рассказываете вы своим детям, — говорит Джейн. Она вошла в комнату так, что никто этого не заметил.

— Они им нравятся.

— Вам виднее, — отвечает Джейн, что означает: «Я так не думаю», но улыбка не сходит с ее губ, когда она поднимает Лиллиан с ковра на полу. — Однако мой опыт свидетельствует: то, что нравится детям, редко совпадает с тем, что для них хорошо.

Я хочу сказать Джейн, чтобы она опустила Лиллиан и оставила нас в покое. Я хочу сказать ей, чтобы она прекратила рассказывать Артуру обо мне ложь этим своим мягким голоском, но я очень устала. Да и вообще она тут же побежит к Артуру, а тот обвинит меня в жестокосердии.

Джейн уводит детей. Сначала они протестуют и говорят, что хотят остаться, но, стоит ей пообещать поиграть с ними, как они быстро выскакивают из комнаты.

Артур предлагает устроить небольшой званый обед, чтобы продемонстрировать всем, что я поправилась и вновь хорошо себя чувствую.

Гости улыбаются и болтают, но я читаю их мысли, как в открытой книге. Это нетрудно, я прожила среди этих людей достаточно долго, чтобы знать: то, что они говорят о других, они рано или поздно скажут обо мне. «Бедный Артур. Его роскошная борода поседела, от беспокойства, конечно. Как внимателен он к своей супруге. А она сидит с каменным выражением лица. Постарела раньше времени. Она и раньше-то не была красавицей, несмотря на свои выразительные глаза, но теперь превратилась в дурнушку. Она получила то лицо, которого заслуживала».

Джейн тоже присутствовала на обеде. Когда она перестала быть застенчивой? Когда она успела обрести уверенность и непринужденность, и когда только эти люди начали обращаться с ней как с равной?

— Что с тобой? — Званый обед закончен, и Артур в гневе. Он доставил себе хлопоты, организовал торжество, а что я дала ему взамен? — Ты сидела за столом, и в тебе было столько же интереса и жизни, как в заводной кукле. — Интересно, есть ли что-то, что способно вывести меня из сонной одури сейчас, вообще хоть что-нибудь? — Глаза его сужаются от боли и обиды, он беспомощно всплескивает своими сильными руками. Что случилось с его Луизой? — Я так сильно любил тебя. Я думал, ты не такая, как те незрелые молодые девушки, которые встречались мне до сих пор. Я видел твою красоту там, где ее не видел больше никто. Я восхищался твоим спокойствием и безмятежностью, твоим милым темпераментом, твоей открытостью. Даже когда эта открытость выглядела неуклюже и грубо, я защищал тебя. — Он расхаживает по комнате взад и вперед, и каждый его шаг эхом отдается у меня в голове: «Я так сильно любил тебя».

Я хочу протянуть к нему руки, но не решаюсь. Он бросает на меня еще один взгляд, полный печали и разочарования, и, когда он уходит, гордый и величавый, впечатывая в пол свои башмаки на тяжелой подошве, я остаюсь стоять с протянутыми руками, и по лицу моему текут слезы.

Я воображаю себе, будто живу в каком-то залитом солнцем месте, где мои дети играют под цветущими апельсиновыми деревьями, но больше всего меня согревает мысль, что в моих мечтах Артур по-прежнему любит меня.

Однажды ко мне приезжает Виола на новеньком легковом автомобиле.

— Мы собираемся рисовать море, — заявляет она. — Уильям ждет на улице.

Артур говорит, что я должна поехать.

— Тебе это пойдет на пользу. Помнишь, как тебе нравилось играть своими кистями и красками?

— Ты говоришь так, словно я ребенок, Артур, — возражаю я. Если он и сердится на меня, то не подает виду, во всяком случае не перед Виолой. Я так и не поняла, нравится ли она ему. Я знаю, что он не одобряет ее манеры носить брюки, но мне также известно и то, что ему доставляет удовольствие рассказывать людям, что его жена — близкая подруга дочери сэра Дерека Гластонбери. Виола идет вслед за мной в детскую, целует детей и смеется над Лиллиан, которая, сосредоточенно хмурясь, пытается вдеть нитку в огромную иглу.

— Она занимается этим с того самого момента, как проснулась, — говорит нянюшка. — И не позволяет помочь ей.

Я смотрю на своих детей, и мне хочется обнять их, крепко-крепко прижать к себе и никогда не отпускать, но я остаюсь стоять у двери.

Когда мы спускаемся вниз, Виола говорит мне, что Уильям рассердился на меня, за то что я бросила занятия.

— Он убежден, что у тебя талант, и тебе следует выслушать его. Я сама считала, что способна лишь на банальности, мелкие сюжеты, радующие глаз картинки, не представляющие собой ничего особенного. Но ты бы только видела, как он заставил меня раскрыться: цвет… смелость линий. Ты должна изменить свое мнение, Луиза.

— Я поеду сегодня с вами, но не думаю, что снова начну посещать уроки, хотя я рада слышать, что ты добилась таких успехов. Я всегда считала, что из нас двоих художницей должна быть ты.

— Не думаю, что ты и вправду так считаешь. Может быть, ты всего лишь хочешь в это поверить, чтобы успокоить себя.

Внизу лестницы я останавливаюсь и прижимаю палец к ее полным розовым губам. Она смотрит мне в лицо, и я чувствую, как щеки у меня начинают гореть. Она медленно кладет свою руку поверх моей, так что я не могу отнять ее. Но теперь глаза ее улыбаются. Потом она отпускает меня.

Я сижу впереди рядом с Виолой, которая управляет своей «лагондой». Уильям Фентон сидит сзади, придерживая свою твидовую панаму сначала одной, а потом и обеими руками.

Он кричит против ветра:

— Луиза Блэкстафф, я хочу, чтобы вы вернулись! — Не могу вспомнить, когда последний раз я так смеялась.

Солнечный свет пронизывает волны, а над головами кружат чайки, смеясь над нами, жалкими, прикованными к земле созданиями. Я ложусь на теплый песок и закрываю глаза. Виола ложится рядом, и я чувствую, как ее пальцы касаются моих. Солнце согревает мое лицо и проникает сквозь тонкую кожу век, наполняя голову мягкими желтыми лучами. Пелена серого тумана, которая так долго окутывала мое сердце и мой ум, истончается и становится прозрачной, жидкой, и в этой жидкости бьет хвостом и играет крошечная и живая, как ртуть, рыбка, стремясь вырваться к солнцу, на поверхность.

— А сейчас — за работу. — Я открываю глаза и смотрю в улыбающееся лицо Уильяма Фентона. Он всего лишь мальчишка, смеющийся, добрый, талантливый мальчишка, который верит в себя и в великодушие окружающего мира.

Я говорю ему:

— Уильям, с моим рисованием покончено, я ведь уже говорила вам. — Но я позволяю ему помочь мне подняться на ноги и подвести к краю воды. Следом идет Виола, она босиком и смеется. Уильям тоже босой, брюки закатаны до колен.

— Узрите и наслаждайтесь красотой творения. — Он размашистым жестом обводит горизонт. Затем поворачивается и отступает на шаг в воду, а в глазах его, как в море, отражается солнце. Уильям улыбается и размахивает руками, подчеркивая свои слова. — Давайте, Луиза Блэкстафф, теперь ваша очередь. Вы должны создать свою собственную красоту. Грешно не делать того, что вы умеете. — Он старается напустить на себя строгость. — Подумайте, что случилось бы, остановись Господь на полпути. Подумайте, что было бы, если бы ему наскучило создавать мир или если бы он разочаровался, скажем, после того как создал горы, но еще не дошел до моря?

Я делаю шаг к Уильяму. Меня не заботит, что туфли мои промокли. Я тянусь к нему и беру его руки в свои.

— Но, дорогой Уильям, между нами есть разница, разве вы не видите? Ведь я — не Господь Бог.

Виола взяла с собой угощение для пикника. Когда мы разделались с ним, Уильям ложится на песок, надвинув панаму на лицо, и вскоре начинает похрапывать. Мы с Виолой переглядываемся, а потом смеемся, прижав руки ко рту, ведем себя тихо, чтобы не разбудить его. Я гляжу на нее: смуглое лицо с персиковым оттенком, улыбающиеся глаза, маленькая ладошка, мягкая и выпуклая, как у ребенка. Мягкие губы. Наши глаза встречаются. Мы перестаем смеяться, Виола подается ко мне и касается моих губ своими.

Мы сидим рядышком и смотрим на море. Мне кажется, что еще никогда в жизни я не чувствовала себя более счастливой.

Уильям по-прежнему спит.

— Ты ведь вернешься к нашим урокам, правда? — спрашивает меня Виола.

Я смотрю на линию горизонта, думая о том, сколько за ним скрыто всего, чего я никогда не увижу.

— Ради чего? Даже если вы с Уильямом правы и у меня действительно есть талант, все равно я никогда не смогу рисовать так, как хочу. Для этого я должна быть очень храброй, сумасшедшей или, — смеюсь я, — быть мужчиной.

— Ты храбрая.

Я качаю головой.

— Нет, вовсе нет.

— Тогда будь мужчиной. Кури сигареты, ходи с важным видом, гордись и восхищайся собой до невозможности. — Она рисует на песке сердце и, улыбаясь, говорит мне: — У нас в школе был учитель, в которого, как мне казалось, я была влюблена. Он был высоким, стройным и светловолосым, как ты, хотя глаза у него были не такие темно-синие. Его звали Форбс.

— Что вы видите, Луиза? — спрашивает Уильям. Передо мной, между мной и морем, он установил мольберт. Я смотрю на Виолу, потом на чистый холст перед собой.

— Надежду, — отвечаю я, — надежду.

* * *

Уже поздно, солнце заходит. Уильям говорит, что пора собираться. Мы с Виолой смотрим друг на друга.

— Я высажу вас на станции, Уильям, и назад вы поедете поездом. Мы с Луизой хотим продолжать.

Уильям хмурится и протестует: ему придется идти пешком целых три мили от вокзала в Нортбурне до своего дома, но Виола лишь смеется в ответ и говорит, что прогулка пойдет ему на пользу.

— Когда вы будете дома, — прошу я его при прощании, — пожалуйста, позвоните моему мужу и скажите, что я не вернусь до утра.

Виола останавливается перед входной дверью. Я остаюсь сидеть на своем месте, пристально вглядываясь в дом. До этого я как-то не обращала внимания на то, какие у него жалкие и несуразные окна. Я поворачиваюсь к ней и шепчу:

— Я не могу вернуться. — Она берет мою руку и подносит к своей щеке. Она целует сначала мою перевернутую ладонь, потом бережно, по очереди, каждый палец. Я высвобождаю руку и хватаю ее запястье. — Было бы лучше, если бы ты вообще не любила меня.

Слезы текут по щекам Виолы. Я собираю их губами, и мне все равно, видит ли нас кто-нибудь.

Мои дети просят рассказать им какую-нибудь историю.

«Белоснежка лежала в стеклянном гробу, не живая и не мертвая. Мужчины со всех концов света приходили полюбоваться ее безупречной холодной красотой. Глаза у нее были открыты, она видела молодых людей, склонившихся над ее гробом, но не чувствовала тепла их дыхания. Она видела, как над головой у нее колышутся ветки деревьев, но не ощущала дуновения ветра на своей коже. Она видела птиц, но их пение искажалось стеклом, и звуки совсем не казались Белоснежке песней.

Но однажды мимо на автомобиле проезжал молодой принц и, заметив стеклянный гроб, остановился и вышел из машины, чтобы рассмотреть его получше. Он поразился красоте Белоснежки и полюбил ее. Принц поднял тяжелую стеклянную крышку гроба, наклонился и поцеловал Белоснежку, отчего кровь потекла по ее жилам, щеки порозовели и к ней вернулось спокойное и ровное дыхание. Он поднял ее из стеклянного гроба и на руках вынес к солнечному свету, к пению птиц и мягкому слабому ветерку».

Дети хлопают в ладоши и радуются. А настоящее окончание сказки я оставляю при себе.

«Из глаз принца текли слезы и капали на лицо его возлюбленной. Он бережно опустил Белоснежку обратно в стеклянный гроб, потому что они оба знали, что только там она и может оставаться».

Артур закончил свой холст «Острова». Он говорит, что это будет самое выдающееся творение современности, его ответ тем разрушительным тенденциям, которые преобладают в сегодняшнем мире, триумфальное утверждение Красоты как единственной истинной и благородной цели Искусства. Во время работы над «Островами» был зачат, рожден и умер наш третий ребенок, но это не заставило его отступить от первоначального замысла. Холст займет центральное место среди большой новой экспозиции в галерее Аргилла, но, как и было задумано, сначала состоится маленькая демонстрация этого полотна у нас дома. Планируемая дата показа была перенесена из-за траура. Однажды Артур обронил, что очень опечален этим событием. Полагаю, он обратился ко мне за сочувствием.

У меня тоже было много дел. Днем я занимаюсь детьми, садом и веду домашнее хозяйство. Мне не нужны таблетки сэра Чарльза, хотя я не забываю каждый раз забирать их с подноса, на котором стоит мой завтрак, а потом удаляюсь якобы вздремнуть, как мне предписывалось, после завтрака и до ужина. Ранним утром, когда солнце только-только встало, но дом еще не проснулся, я тайком пробираюсь на чердак, в маленькую комнатку в задней его части, окно которой выходит на северо-восток, и работаю.

Пришло время явить холст миру. Артур важно вышагивает во главе гостей походкой фельдфебеля. Он останавливается у маленькой столовой, примыкающей к кухне, а потом распахивает двойные двери.

Тишина. Потом в комнате возникает гул и плывет по коридору. Леди Гластонбери судорожно опирается на руку своего супруга, и кто-то подставляет ей стул. Я стою позади всех, никем не замеченная. Я ничего не чувствую. Ни триумфа, ни жалости. Внутри меня пустота. Она втянула в себя все чувства, и они исчезли.

Грубость. Незрелость. Оскорбление хорошего и утонченного вкуса. Извращение. Надругательство над искусством. Работа умственно неполноценного человека.

Краски на холсте кричат на разные голоса. Моя картина повествует о дружбе, которая превратилась в любовь, и о любви, которая стала ненавистью. На ней есть стучащие лапками мыши с огромными бархатными глазами и еще более огромными ушами. Там есть дом, окна которого закрыты ставнями, и море, исчезающее у горизонта. На пляже с женщинами играют двое маленьких детей. До сего дня я не знаю, что оскорбило их всего сильнее — то ли сама любовь, то ли то, что там были дети, наблюдающие за этой любовью.

И все это — мой мир, моя картина — прислонились к стене под великим творением моего супруга.

Артур поворачивается к своим гостям.

— Леди и джентльмены, очевидно, произошла досадная оплошность.

НЕЛЛ ГОРДОН: Многие друзья Грейс Шилд задавали себе вопрос, как могла она, независимая и свободная женщина, самостоятельно пробившаяся в мир фотографии, где процветает конкуренция, смиренно исполнять роль «запасного аэродрома» в отношениях, которые длились целые шесть лет.

Грейс отворила заднюю дверь, и Плутон, тяжело отдуваясь, с выпученными глазами, вывалился наружу. Его старый и слабый мочевой пузырь требовал немедленного опорожнения. Она вышла вслед за ним, ступая босиком по влажной от утренней росы лужайке, по-прежнему в домашнем платье. Грейс прижалась грудью к воротам, ощущая, как заостренные деревянные колья впиваются ей в кожу, и смотрела на дорогу. А вот и он, выходит из-за угла у пожарной станции. Он находился еще слишком далеко, чтобы она могла разглядеть его черты, но походка была точно его, развинченная и легкая. Грейс подняла руку, приветствуя его, а потом в сопровождении Плутона вернулась в кухню, поставила рогалики в духовку и чайник на плиту. Она оставила дверь открытой, опустив противомоскитную сетку. День снова обещал быть жарким. Грейс бросила взгляд на свое отражение в маленьком зеркальце над холодильником. Волосы ее были еще влажными после душа, щеки порозовели, а от уголков глаз веером разбегались морщинки-смешинки. «В последнее время я что-то целыми днями улыбаюсь, — подумала она. — Просто не узнаю себя».

— Милая, я дома. — Он говорил так каждое утро, возвращаясь из магазина с газетами, и всякий раз она смеялась, не потому что слышала что-то очень уж смешное, а потому, что он выглядел очень довольным своей маленькой шуткой.

Она направилась к нему, чтобы поцеловать, но споткнулась о Плутона, который намеревался опередить ее.

— Завтрак почти готов.

Как обычно, он комментировал все подряд, о чем прочел в газете, и, как обычно, она слушала его вполуха. Сегодня утром его интерес привлекло предложение начать жилую застройку на месте, где, по слухам, когда-то была свалка токсических отходов, в старом городе китобоев.

— И вот большие ребята задают вопрос: «Эй, народ, вам нужна крыша над головой или нет?»

— Ты адвокат, — откликнулась Грейс. — Помоги. Предложи свои услуги этим людям.

Он взглянул на нее и улыбнулся:

— А, так ты все-таки слушала. Да, может быть, я так и сделаю.

Неужели он постарел? Ему ведь едва исполнилось сорок. Но все чаще бывали моменты, вот как сейчас, когда Грейс смотрела на него, ожидая вспышки энтузиазма, когда он, казалось, лучился энергией, а вместо этого видела лишь усталость и безразличие. Она перегнулась через стол и накрыла его руку своей.

— С тобой все в порядке?

Он выпрямился на своем деревянном стуле с высокой спинкой и улыбнулся в ответ.

— Разумеется, со мной все в порядке. Я всегда в полном порядке. Просто вчера вечером мне не следовало пить второй бокал виски, только и всего.

— Отправляйся читать свою газету на крыльцо. — Она поцеловала его в макушку, вдыхая теплый аромат волос. — Какой приятный запах.

— Это тот новый шампунь, который я купил. Французский. На флаконе написано, что в нем использованы натуральные ванильные масла. — Он наклонился и почесал Плутона за ухом, а потом встал из-за стола, держа в одной руке газету, в другой — недопитую кружку кофе.

Она улыбнулась ему.

— Что? — спросил он, ему явно стало неловко. — Что такое?

— Ничего, — ответила она, но все равно улыбнулась его манере подробно сообщать о составе своего шампуня или ткани нового спортивного пиджака. Создавалось впечатление, что, показывая ей мельчайшие ниточки своей жизни, он старался связать их вместе как можно крепче.

Скоро она принесет ему еще одну кружку кофе. Ей нравилось баловать его в таких вот мелочах. Ей нравилось думать о том, что вот сейчас он дремлет в кресле-качалке, пока она возится в кухне, сердце ее переполнялось любовью, и она не могла думать больше ни о чем ином. Грейс убрала молоко и картонную упаковку сока, в очередной раз поразившись про себя, какими огромными были американские кухонные агрегаты, совсем как в 1950-е годы, если сравнивать с теми, что остались дома. А еще эти посудомоечные машины с вертикальной загрузкой, в которых было видно, как подается вода. Все дело в уверенности, решила она, уверенности в неограниченном пространстве и бесконечных ресурсах.

* * *

Они всегда отправлялись на прогулку после завтрака и перед тем, как лечь спать. Ей нравилось, как звучала эта фраза, словно адресованная постороннему слушателю: мы всегда…

Чтобы попасть на пляж, нужно было пройти по Главной улице, и Джефферсон держал ее за руку, устремившись вперед и не сводя глаз с какой-то одному ему видимой точки где-то впереди. Грейс потянула его за рукав. Она предпочитала не спешить. Ей нравилось смотреть сквозь кружевные занавески и приоткрытые жалюзи и ставни ныне запущенных, а когда-то роскошных домов.

Каждый день, надевая перед прогулкой кроссовки, она испытывала прилив воодушевления. Джефферсон как-то заявил, что она все перевернула с ног на голову; это Плутон должен был вилять хвостом и мчаться к двери. Но она-то знала, в чем дело, — они могли открыто ходить вместе, куда им вздумается, не прячась и не озираясь по сторонам. Все дело было в том, что самые обыденные мелочи превращались в нечто возвышенное только потому, что он находился рядом. Обыкновенные будни стали праздниками.

Они шли по пляжу, и солнце играло разноцветными песчинками, которые одна за другой утекали в океан. Над их головами крачки деловито сновали между морем и своими гнездами, и в клювах возвращавшихся птиц серебрилась добыча.

— А ты знаешь, — заметил Джефферсон, — что крачка способна кричать и одновременно удерживать рыбу в клюве? Просто какая-то уникальная птица, ты не находишь? Такая красивая умная птичка. — Он приподнялся на цыпочки, подняв правую руку в воздух, словно намереваясь погладить одну из этих птичек по грациозным изогнутым крыльям.

Любовь пробуждает в женщине материнские чувства, а в мужчине — мальчишеские, решила Грейс, вытаскивая тюбик солнцезащитного крема и втирая его в обожженный лоб Джефферсона и в облупившуюся переносицу. А тот, пританцовывая на одном месте, был занят тем, что палочкой, отнятой у Плутона, выводил на песке их инициалы и, как только Грейс нанесла последнюю каплю крема ему на щеки, вновь принялся за дело, нарисовав на песке букву «X», означавшую поцелуй.

Обратно они двинулись кружным путем через весь городок, и им пришлось поздороваться, по крайней мере, с семерыми жителями. Они остановились у большого книжного магазина: проходы между его полками, казалось, уходили в бесконечность, нарушая физические законы природы, а внутри он выглядел еще больше. Плутон чувствовал себя здесь как дома и, отпущенный с поводка, попросту улегся у кулинарного отдела, сразу же обозначив свои приоритеты. Джефферсон и Грейс тоже следовали заведенному порядку: он брал в руки одну книгу за другой, рассматривая обложки, фотографии авторов, читая аннотации на последних страницах. Грейс же останавливалась на какой-то одной книге и читала ее, пока Джефферсон не заканчивал свои изыскания. Таким образом она успела достаточно хорошо изучить первые двадцать страниц почти всех классиков американской литературы. Четыре книги понравились ей настолько, что она приобрела их и дома дочитала до конца. У кассы они поболтали с Мэри, хозяйкой магазина, которая работала в нем каждый день, включая субботы. Глядя на них, она улыбнулась:

— Знаете, — сказала она, — когда я смотрю на вас, у меня улучшается настроение. Вы так бережно относитесь друг к другу, ваша любовь чувствуется во всем, что вы говорите и делаете. Я знаю, о чем говорю: у меня хватает парочек, которые, приходя сюда, ссорятся и обмениваются гневными взглядами и колкостями. Глядя же на вас, я чувствую, как во мне рождается надежда.

Может быть, подумала Грейс, у них и не было на это права, но они вышли из магазина весьма довольные друг другом, подобно супружеской паре, сумевшей выдержать в житейском море и бурю, и штиль, и после всех испытаний остаться вместе. Именно так они себя чувствовали и именно так выглядели для всего остального мира. В конце концов, решила Грейс, что такое жизнь, если не череда восприятий и допущений?

Обычно Джефферсон дремал не дольше десяти минут, но в тот день после обеда он крепко заснул, заснул по-настоящему, и у Грейс не хватало духу разбудить его. После полудня они слушали музыку, и под нее же заснули. Сегодня настала очередь «Травиаты» Верди. Оба отдавали ему предпочтение.

— Кого я только не слушал, — заявил ей однажды Джефферсон с важным видом, который он напускал на себя, когда хотел произвести на нее впечатление. — Баха, Бетховена, Шопена, Дебюсси, Ричарда Штрауса, Стравинского, но я все время возвращаюсь к Верди; к Верди и Моцарту… — Грейс бросила на него многозначительный взгляд. — О, ну хорошо, и еще Долли.

В «Травиате» Виолетта, умирая, умоляла отца своего возлюбленного вспоминать ее с теплотой, когда ее не станет. Слушая музыку, Грейс смотрела на спящего Джефферсона и думала о том, что более счастливых мгновений в ее жизни еще не было. Она взяла в руки фотоаппарат, посмотрела в объектив, потом подошла к окну и приоткрыла занавеску. Она глядела на него в объектив. Он лежал на спине — одна нога согнута в колене, руки закинуты за голову. Во сне лицо его разгладилось, но, хотя в комнате было прохладно, волосы Джефферсона были мокрыми. В последнее время он часто просыпался в поту. Он говорил, что ему снятся сны. Судя по тому, что он выглядел усталым даже после долгого ночного сна, она заключила, что, должно быть, его сны очень утомительны.

— Ты бежал? — спросила она у него вчера утром, крепко обняв и прижав к себе. Он кивнул. — Тебе было страшно?

— Не совсем. Я просто знал, что должен бежать дальше во что бы то ни стало.

— Как ты думаешь, что случилось бы, если бы ты не побежал?

Он взглянул на нее своими всезнающими и все подвергающими сомнению глазами ребенка.

— Тогда я бы остановился. Именно это меня и пугает: если мне придется остановиться. — Но сейчас он спал крепко и, если ему и снилось что-нибудь, то это были хорошие сны.

Полдень постепенно переходил в вечер. Их соседи, Роб и Мелисса Уолкеры, ждали их к ужину в тот непривычно ранний час, когда американцы привыкли принимать гостей. Грейс придется разбудить его.

Роб преподавал английский и историю в местной средней школе. Мелисса, по ее собственному выражению, была «матерью на полной ставке». Они были хорошими людьми, тактичными и умными, но Грейс хотелось, чтобы Мелисса перестала с жалостью посматривать на нее всякий раз, когда речь заходила о детях. Нынче вечером, однако, Уолкеры поинтересовались у Грейс, не согласится ли та сфотографировать их детей. Как выразилась Мелисса, ей нужны были настоящие портреты.

— Я заплачу вам по обычной ставке, разумеется.

Грейс ответила, что в этом нет необходимости.

— Мне самой будет интересно, — заявила она. — Обычно я не работаю с детьми. Какими бы милыми они ни выглядели, они еще не сформировались, их черты пока лишь намечаются. Но у ваших малышей и вправду симпатичные мордашки.

— Эй, Джефф, — начал Роб, — вам никогда не доводилось встречаться с парнем по имени Тим Хаббард? Он тоже ветеринар, у него небольшая лечебница для животных на углу сорок седьмой и третьей улиц. Нет? Я почему-то был уверен, что вы, ребята, все знаете друг друга, составляете нечто вроде всемирного братства ветеринаров или что-нибудь в таком роде. Я считал, вы собираетесь, чтобы обсудить какую-нибудь проблему, например поговорить о переедании у дворняжек Верхнего Ист-Сайда, ну, вы меня понимаете.

— Кстати говоря, — вмешалась Мелисса, — Плутон нормально себя чувствует? Мне показалось, что в последнее время он слишком уж тяжело дышит. Я знаю, что у него постоянная одышка, но ему не стало хуже? Не то чтобы я намекаю, что вы не заботитесь о своей собаке, — вы все-таки профессионал… просто мы его давно знаем, вот и все. — Она адресовала Джефферсону извиняющуюся улыбку.

— С ним все в порядке, — твердо ответил Джефферсон. — Я слушал его легкие только сегодня утром, и он вполне здоров.

Грейс подавила смешок. Она испытывала чувство неловкости, оттого что приходилось морочить голову таким славным людям, как Роб и Мелисса, но в то же время она находила в этом удовольствие.

— Ах, мой милый, — сказала она, перегнувшись через стол и погладив Джефферсона по щеке. — Ты даже нагрел стетоскоп перед осмотром. Он всегда так делает, знаете ли. Конечно, у собак есть шерсть и все такое, но прикосновение холодного металла им не нравится, так же как вам или мне; ты ведь так говоришь, дорогой, правильно?

Он улыбнулся ей в ответ, но в улыбке ощущалось напряжение. «С тобой все в порядке?» — одними губами спросила она. Иногда, подумалось ей, бывает очень утомительно, когда все твое счастье зависит от одного-единственного человека.

— Я обожаю ваш акцент, Грейс, — заявила Мелисса. — Сколько, вы говорите, вы уже пробыли здесь?

Грейс решила сменить тему.

— Правда ли, что Кларисса Джеймс выходит замуж за Алека Фитц Уильяма? Я хочу сказать, ведь он, кажется, только в прошлом году закончил школу? — Кларисса была коллегой Роба, преподавателем в средней школе. Она также была заядлым фотографом-любителем, так что они с Грейс совершили несколько совместных экскурсий за те несколько недель, пока Грейс ждала приезда Джефферсона. Но стоило ему появиться, и у нее практически не осталось времени для Клариссы. Это была одна из тех сторон любви, которые приводили Грейс в смущение. Предполагается, что любовь способна сделать вас намного лучше — более терпимым, мягким, склонным проявлять заботу обо всем мире, — иногда такое действительно случается. Но зачастую вы превращаетесь в настоящего эгоиста, забывшего о друзьях и обо всем на свете, что не имеет отношения к крошечному мирку двух влюбленных.

Как и надеялась Грейс, Мелисса перенесла все внимание на зарождающийся скандал, вместо того чтобы раздумывать над загадкой двух людей, которые, прожив двадцать лет в браке, все еще вели себя, как влюбленные.

— Я слышала, его родители в ярости, — сообщила она. — И разве не ей придется поддерживать его во время учебы в колледже? У нее нет другого выхода. Родители Алека грозятся лишить его доли в доверительном фонде, а ведь это очень состоятельное семейство.

— Я пытаюсь убедить их, семейство то есть, отказать долю мальчика в дар местному кроличьему заповеднику, — сказал Джефферсон. — Я имею в виду: если они действительно лишат его доли, то деньги с равным успехом могут пойти на доброе дело. — Грейс воспользовалась случаем, когда Роб встал из-за стола, чтобы принести еще вина, а Мелисса засуетилась у плиты, и прошептала Джефферсону: «Милый, ты заходишь слишком далеко». Он бережно убрал у нее со лба выбившуюся прядку волос, поддразнивая ее и улыбаясь. — Перестань, дай мне шанс. Я всего лишь маленький ветеринар. Некоторые из моих лучших друзей — кролики.

Мелисса и Роб вернулись в гостиную.

— Знаете, — заявила Мелисса, уперев руки в бока, склонив голову и с улыбкой глядя на них. — Вы двое даже похожи друг на друга. Вам никто этого не говорил раньше? Одинаковый цвет волос, одинаковый разрез глаз, одинаковые твердые подбородки. У вас даже ямочка на одном месте, — показала она на подбородок Грейс, — хотя у него она глубже. Только взгляни на них, Роб. Тебе не кажется, что я права?

Позже, когда они пили кофе — без кофеина, другого в доме не держали, — Мелисса поинтересовалась:

— Вам никогда не приходила в голову мысль объединить вашу работу? Я тут подумала, что было бы здорово, если бы вы делали снимки маленьких зверюшек до и после операции.

— Том с яйцами и Том без них, — заметил Джефферсон. — Воспоминание о прошлом, что-то в этом роде.

Грейс пристально уставилась на него. Он устал, это было очевидно, хотя она не могла понять, почему, ведь после обеда он спал почти до самого вечера. Может быть, он подцепил какую-нибудь простуду?

— Мысль неплохая, — сказала она. — Но я не уверена, что большинство владельцев животных будут рады таким фотографиям, ведь они напомнят им о нелегких временах.

— Нет-нет, я имела в виду нечто вроде портфолио. Как у пластических хирургов. Знаете, для рекламы ваших услуг, что-нибудь в этом роде. Я хочу сказать, что вдвоем вы не только прекрасно выглядите вместе, но и так же прекрасно можете работать.

— Даже не знаю, Мелисса, — протянула Грейс. — Мы оба собственники, когда речь заходит о работе. Мы предпочитаем не смешивать полезное с приятным.

Еще не было и половины десятого, когда Грейс поднялась и потянула за собой Джефферсона.

— Все, у меня больше нет сил, — объяснила она. — Но мы чудесно провели время. Теперь вы должны прийти к нам в ближайшее время.

Несколько ступенек, разделявшие их дома, они преодолели рука об руку. Вечер был теплым и тихим, хотя небо было затянуто тучами.

Джефферсон рухнул в постель, как марафонец, пробежавший утомительную дистанцию, и через несколько секунд уже спал. Грейс лежала без сна, прислушиваясь к его негромкому дыханию и пыхтению Плутона, пытаясь понять, что изменилось. Кое-что действительно изменилось, и она наконец поняла, что именно: океан. Он вел себя непривычно тихо, неумолчный рокот волн, разбивающихся о волноломы, стих до едва слышного шепота, и она едва различала его. И это отсутствие звука не давало ей покоя.

Обычно Грейс с тяжелым сердцем наблюдала за тем, как Джефферсон возвращается к своей семье, смирившись с этим как с неизбежным. Ее ожидали первые, самые тяжелые часы после его ухода, когда душа разрывалась от боли на части и она чувствовала себя опустошенной, словно сердце ее оставило тело и ушло вместе с ним. И еще ее постоянно грыз страх, что с ним могло что-то произойти, пока они находились в разлуке: несчастный случай, о котором она ничего не узнает, пока не станет слишком поздно, ибо у нее не было никакого права знать даже о том, жив ли он. Но постепенно боль и страх ослабеют. Она напоминает себе, что и живя одна не чувствовала себя несчастливой и что бывали времена, когда она и представить себе не могла, что будет жить с кем-то, пусть даже если это Джефферсон. В голову ей приходят кощунственные мысли о том, что совсем не болезнь Черри мешает им постоянно быть вместе, что втайне оба подозревают: их любовь следует оберегать от повседневности и вот такая близость в полусемейных отношениях — это самое большее, на что они могут рассчитывать. Но постепенно ее эмоции стихают, подобно морю в ночную пору. Она возвращалась к некоему равновесию: влюбленная, занятая, иногда страшно одинокая, но вполне справляющаяся с собой до их следующей встречи.

Но на этот раз все было иначе. На сей раз, закрыв чемодан, он повернулся к ней, и в глазах у него появилось умоляющее выражение. Когда-то она видела похожее выражение в глазах Майкла, когда Анжелика взяла его с собой на вечеринку, устроенную по поводу дня рождения. Мальчуган остановился с ними в дверях, обозревая большой шумный зал, где толкались, визжали и хихикали маленькие мальчики и девочки, потом обернулся и посмотрел на свою мать с таким выражением, словно хотел сказать: «Не заставляй меня делать это». Но он был храбрым и гордым маленьким мужчиной, поэтому, взглянув один-единственный раз на мать, расправил плечи и присоединился к веселью.

Джефферсон, держа чемодан в руке, тоже выпрямился, расправил плечи и вышел из спальни. Она последовала за ним, с гулко бьющимся сердцем, крепко сжав губы и изобразив какое-то подобие улыбки. Она знала, что не сможет схватить его за руку, припасть к груди и расплакаться, умоляя не уходить, остаться с ней и дать им еще один шанс.

«Чушь собачья!» Вспоминая прошлое, Грейс услышала эти слова столь отчетливо, как если бы Нелл Гордон присутствовала в комнате собственной персоной. Нелл Гордон, культурный ассенизатор общества, взявшая на себя труд предвосхищать события и домысливать жизни других людей, самодовольная особа, льстящая себе тем, что понимает все, потому что знает «правду»! Правду, тогда как любому здравомыслящему человеку известно, что такой вещи попросту не существует, что есть лишь расхожий набор представлений, таких похожих и таких разных, вечных и постоянно ускользающих, как облака в небе.

«Чушь, чушь, чушь». Она снова и снова возвращалась к этим словам. «И ты говоришь мне, что это я искажаю картину? Эта маленькая домашняя идиллия была лишь одной грандиозной ложью, не так ли?»

Грейс устала, но сон не шел к ней. И у нее промелькнула мысль о том, что если такая вещь, как телепатия, действительно существует, то сейчас Нелл Гордон должна была тоже беспокойно метаться в собственной постели.

Интересно, какой у тебя выдался день, когда ты решила обнаружить противоречия моей жизни? Нелегкий, готова поспорить. Острая нехватка интересных материалов, а сроки наверняка поджимают, к тому же надо организовать вечеринку по случаю дня рождения и побывать как минимум еще на трех таких же. Интересно, есть ли у тебя файл с пометкой «На крайний случай» — на тот самый случай, который бывает в жизни каждого журналиста, когда на тебя смотрят несколько пустых газетных колонок, а заполнять их решительно нечем? Ты знаешь, я сочувствую тебе, да-да. Ты ведь не какая-то там гиена, пишущая для жалкого таблоида. Ты — серьезная писательница, ведущая художественную рубрику в известной национальной газете, не в твоем стиле выдумывать дешевую пикантную историйку о викарии и секретарше из гольф-клуба. Но почему я, Нелл? Почему я, которая после произведенного фурора и бурных аплодисментов, после стремительного взлета и столь же стремительного падения, просто тихо и мирно удалилась в безвестность, говоря языком моего отца? Почему ты выбрала именно меня?

Ну, ладно, то первое лето, которое они провели вместе на мысе Кейп, действительно было игрой. Они с Джефферсоном решили разыграть то, что вполне могло стать реальностью, если бы тогда, давным-давно, он остановил свой выбор на Грейс. Они решили вывести свою любовь, несчастную и грешную, из тени на яркий свет. Им хотелось, чтобы посторонние люди, увидев их, говорили: «Вот идут Грейс и Джефферсон», как если бы такая пара действительно имела право на жизнь. Потому-то они и устроили целое представление для своих соседей. Поэтому пошли на обман. Они играли в дом, хозяйство, семью, поливая цветы на крылечке маленького коттеджа, стоящего в нескольких шагах от пляжа, так что можно было слышать шум океана. Каждое утро они давали Плутону миску теплой пшенной каши с молоком, как если бы всегда так ухаживали за своей собакой. Ну и что? Они никогда не лгали себе или друг другу, все, что они сделали, это позволили себе окунуться в свою сокровенную мечту.

Четыре недели в арендованном коттедже на мысе Кейп были самым длительным временем, которое они провели вместе за те шесть лет, что уже продолжался их роман.

Годом ранее Джефферсон оставил свою фирму на Манхэттене и принял должность преподавателя юриспруденции в колледже Редфилд, в Нью-Гемпшире. Черри переживала особенно трудный период, и он решил, что переезд в небольшой городок в Новой Англии может помочь ей. И действительно, на какое-то время она прекратила пить. Джефферсон возил ее в соседний городок на встречи членов общества «Анонимных алкоголиков», который находился довольно близко, чтобы туда можно было добраться за полчаса, и достаточно далеко, чтобы избежать сплетен соседей. Но пришел февраль, и она стала завсегдатаем местного караоке-бара. Как-то вечером позвонил мужчина по фамилии Дуайт и попросил забрать ее оттуда, поскольку она снова выплясывала у микрофона, и другие посетители уже начали жаловаться.

Он позвонил Грейс в Лондон.

— Что я делаю? — страдальчески воскликнул он. — Что я делаю со своей жизнью? — Пробил ее час: он поддался слабости, и она могла убедить его приехать к ней и остаться навсегда. — Грейс, Грейс, ты здесь? Ты меня слышишь? Я говорил, что…

— Я здесь, и я тебя слышу. Джефферсон, любимый, ты делаешь так, как должно. Ты остаешься там, потому что твоя жена больна, потому что ей плохо и потому что ей было бы еще хуже, если бы тебя не было рядом. Ты остаешься там, потому что, если ты уйдешь, твои дети потеряют не только тебя, но и, скорее всего, ее тоже. Однако не спрашивай моего мнения так часто, поскольку я не всегда могу быть такой здравомыслящей.

— Не знаю, можно ли кого-нибудь из вас назвать хорошим, — глубокомысленно заявила Анжелика. — Я хочу сказать, что вы оба совершаете прелюбодеяние.

Грейс, сидевшая за кухонным столом, обхватив голову руками, устало взглянула на нее.

— Я знаю, Анжелика, я прекрасно знаю это. Но чего ты от меня хочешь: чтобы я стала добропорядочной дамой?

— А ты, ты сама, хочешь ею быть?

— Не задавай глупых вопросов. Конечно, как и большинство людей, я хочу быть хорошей и добропорядочной, но еще я хочу быть счастливой.

Поэтому когда ее приятель, тоже фотограф, американец по имени Дилан Леннокс, предложил ей на время обменяться домами, Грейс тут же перезвонила Джефферсону и сообщила, что у нее появился шанс провести лето в двух часах езды от него. Весь год она работала не покладая рук, так что деньги на первое время были. Кроме того, на мысе Кейп уединенно жили два знаменитых писателя-затворника, за портреты которых издатели были готовы выложить кругленькую сумму. К настоящему времени им уже наверняка надоело находиться в тени, и они охотно пошли бы навстречу тому, кто сумеет их разыскать.

Изначально план заключался в следующем. Грейс проведет лето в доме на мысе Кейп, а Джефферсон будет приезжать к ней так часто, как только сможет: возможно, на какой-нибудь уик-энд или даже на неделю, которую он обычно ежегодно проводил с друзьями в пеших прогулках. И тут на них свалилась удача: Черри заявила, что намерена навестить своих родителей во Флориде и взять девочек с собой. По ее словам, она устала от дождей и плохой погоды, ее раздражали взгляды, которые украдкой бросали на нее люди. Джефферсон был счастлив. Девочки отдохнут у дедушки с бабушкой, которые с радостью присмотрят за ними. Они с нетерпением предвкушали поездку, тем более что мать пообещала показать им Диснейленд. Джефферсон тут же выдумал какую-то историю о том, что в этом году он предпочел бы побродить пешком подольше, раз уж ему выпал такой случай. Он заявил Черри, что предпочитает побыть наедине с природой, чтобы вновь обрести характер и индивидуальность. Черри частенько обвиняла его в том, что у него нет ни того, ни другого, а если они и есть, то скрываются так глубоко, что их и не заметишь. Джефферсон пожаловался Грейс, что это несправедливо по отношению к нему: просто в присутствии Черри его индивидуальность предпочитала прятаться.

Черри, естественно, и не подумала пригласить его с собой. Без него она вновь превращалась в принцессу для своих родителей, свободную от каких бы то ни было обязательств взрослого человека.

— Ты вечно следишь за мной, как будто ждешь, что вот сейчас я сделаю что-то плохое. Иногда мне кажется, что именно поэтому со мной и случаются все эти несчастья, оттого что ты следишь за мной и ожидаешь самого худшего. — С этими словами она отбыла на каникулы.

Вот таким образом Грейс и Джефферсон оказались вместе в небольшом коттедже на мысе Кейп.

Луиза

Виолу отправили куда-то с глаз долой, путешествовать. Артур с каменным выражением лица говорит мне, что в ее изгнании только моя вина. Я плачу и умоляю его сказать мне, куда она направилась, но он отказывается.

— Наверное, тебе следовало бы подумать о том, какие последствия будет иметь твой поступок для подруги, до того как решишься выставить свою извращенность напоказ.

Я закрываю лицо руками, пытаясь отгородиться от его слов. Но он не умолкает. «Предательство. Безнравственность. Моральное разложение. Дурное семя. Плохая наследственность». После чего он уходит, а я остаюсь рыдать на полу.

Я умоляю его разрешить мне повидаться с детьми, но он отказывает.

Сэр Чарльз посоветовал ему держать их от меня подальше. Артур показывает мой рисунок врачу. «Не понимаю, зачем он это делает, — говорю я себе. — Он ему не понравится».

— Ты, конечно, можешь полагать случившееся забавным, Луиза, но уверяю тебя, в создавшемся положении нет ничего забавного. Мне приходится прикладывать все усилия к тому, чтобы, когда все закончится, у тебя еще оставались друзья.

— У тебя есть известия от Виолы?

— Нет, и я не ожидаю их получить.

— Ты уверен, что она не оставила для меня никакого сообщения?

После небольшой заминки он отвечает:

— Уверен.

— Я не верю тебе, слышишь? Ты лжешь. — Я вдруг понимаю, что кричу, но уже не могу остановиться. — Ты лжешь, слышишь? Она не могла уехать, не оставив мне хотя бы коротенькой записки.

* * *

Мне лучше. Внутри у меня уже не бушует пламя. Но сэр Чарльз по-прежнему неудовлетворен.

— Миссис Блэкстафф, — произносит он, и выражение его лица сурово и мрачно, — вы отдавали себе отчет в тот момент, какой эффект произведет ваша… демонстрация, — последнее слово заключено в скобки между вопросительно изогнутыми бровями, — на вашего супруга и на вашу подругу, мисс Гластонбери?

— Дочь вашей приятельницы леди Гластонбери.

— Осознавали ли вы, миссис Блэкстафф, какой вред причиняете?

Я слишком утомлена, чтобы объяснять что-либо или пытаться сделать ему приятное. Насколько мне было бы легче, обладай я даром вводить людей в заблуждение. Если бы я могла уронить несколько слезинок на рукав твидового пиджака сего достопочтенного сельского джентльмена, беспомощно всплеснуть руками и пробормотать приличествующие случаю выражения печали и раскаяния, меня оставили бы в покое.

Я хочу увидеть своих детей, поэтому к следующему его визиту стараюсь придумать объяснение, которое могло бы удовлетворить его. Время, когда я смогу поведать ему всю правду, никогда не наступит, равно как и он никогда не сможет принять тот факт, что я несмотря ни на что по-прежнему горжусь своей работой.

— Я оплакивала своего ребенка. Понимаете, я убила его (в своей маленькой записной книжке сэр Чарльз пишет: «Вероятно, бредовые явления»). Нет, вы не понимаете. — Я протягиваю руку и легонько касаюсь его плеча. Он отшатывается. Вот уже неделя, как никто не прикасается ко мне и никто не позволяет мне прикоснуться к ним. Полное отсутствие ласки со стороны Артура, и никаких липких поцелуев от моих детей. Я готова отдать полжизни за обычное прикосновение.

— Голоса говорят вам, что вы убили своего ребенка?

— Да. Нет, не голоса, не в том смысле, что вы думаете. Я говорю о внутреннем голосе. Вы ведь тоже слышите внутренний голос, не правда ли, сэр Чарльз? Внутренний голос, который говорит вам правду?

— Сейчас речь не обо мне, миссис Блэкстафф. — Он что-то пишет в своей записной книжке, его рука, бледная, с толстыми квадратными пальцами, поросшими блестящими черными волосками, быстро движется по странице.

Он способен вывести меня из равновесия, как никто другой. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а сердце начинает биться все быстрее и все сильнее, пока наконец меня не охватывает страх, что сейчас оно вырвется из заточения в моей грудной клетке. Моя левая рука немеет до плеча. Я пытаюсь подняться на ноги.

— Прекратите писать, — кричу я.

— Не стоит проявлять агрессию, миссис Блэкстафф.

Я опускаюсь в кресло и пытаюсь обратить свои мысли внутрь себя, к образам более приятным, чем сэр Чарльз с его длинным лошадиным лицом, каждая черточка которого, кажется, опущена вниз, но я понимаю, что происходит что-то ужасное. Я слышу то, что говорю, а вот он, похоже, слышит нечто совсем другое.

— Для меня это был единственный способ испытать облегчение. Когда я рисую, мне кажется, что сама работа служит ответом на все вопросы. Обвиняющие голоса умолкают. — Я смотрю на него, стараясь найти в его глазах хотя бы проблеск понимания, но ничего не вижу. — Мой муж отвернулся от меня, когда я нуждалась в нем сильнее всего. Раньше я всегда находила оправдание его поступкам, но теперь с этим покончено. Для него я всегда остаюсь неправой и во всем виноватой. Я никогда не могла понять, в чем тут дело, сэр Чарльз. Что во мне такого, отчего я все делаю неправильно? Я думала, что сойду с ума, без конца задавая и задавая себе этот вопрос. — Сэр Чарльз нацарапал в своей записной книжке: «Субъект демонстрирует признаки паранойи, утверждая, что пребывает в конфликте с остальным миром, который, в свою очередь, ополчился на нее». Я в отчаянии пытаюсь сделать так, чтобы он меня понял. — Потом появилась Виола. — Я чувствую, как расслабляются мои лицевые мускулы, на губах возникает улыбка, взор смягчается, когда я говорю о ней. — В ней мне явилась сама судьба. Она услышала меня. Она растопила лед в моем сердце. — Я наклоняюсь к сэру Чарльзу, мне хочется, чтобы он посмотрел мне в глаза, но взгляд его ускользает от меня. — Я признаю, что совершила дурной поступок, выставив свою работу на обозрение в тот вечер, когда должен был состояться торжественный показ великого полотна моего супруга, но, боюсь, в тот момент мне было все равно. — Я замечаю, что снова разговариваю на повышенных тонах, поэтому понижаю голос. — Я не часто выхожу из себя, сэр Чарльз. И я вовсе не горжусь тем, что натворила. Но я должна была сделать хоть что-то! Вам надо понять меня, сэр Чарльз, что я находилась в заточении, и что я обязана была вырваться из клетки. Мне было все равно, встает ли солнце по утрам или садится по вечерам. У меня не было ни малейшего желания есть, одеваться, умываться. И хуже всего то, что, когда я потеряла Джона, я лишилась и остальных. Во всяком случае, именно так я себя чувствовала. Даже когда они находились со мной в одной комнате, их голоса доносились до меня словно издалека. Я хотела обнять их, прижать к себе, но между нами как будто выросла невидимая стена. А потом вдруг эта стена исчезла. Я говорила и не могла наговориться, я ходила, бегала, летала, обнимала своих детей. О, мне казалось, что наконец-то я сполна живу той жизнью, которая так долго ускользала от меня. — Я взглянула на него. — Но теперь, сэр Чарльз, я вполне пришла в себя.

— Понимаю, — отвечает он.

Но Артуру он говорит много чего другого. Они стоят почти в шаге от моих дверей, разговаривая так, словно им в высшей степени безразлично, слышу я их или нет. Сэр Чарльз оперирует такими выражениями, как мания преследования, подавленная скорбь, истерический склад характера и моральное умопомешательство.

Я знаю, что причинила Артуру нешуточные страдания, но все равно ожидаю, что он заступится за меня.

— Вы не сказали мне, когда я приступил к лечению миссис Блэкстафф, что ее родители покончили жизнь самоубийством. — Это все еще сэр Чарльз, его слова.

— У нее дурная наследственность. Мне следовало раньше понять это. Но я был молод. Она была дьявольски красивой женщиной, сэр Чарльз. Хотя нет большего дурака, чем влюбленный дурак, не так ли? — Голоса их удаляются, они двинулись по коридору.

Я встаю с кресла и иду за ними. В прошлом я жаловалась на то, что чувствую себя невидимкой, но сейчас я только рада этому, поскольку могу слушать их, стоя незамеченной на верхней площадке лестницы.

— Я никогда не допускал даже мысли о том, что она может быть серьезно больна. Неужели я сделал что-то не так? Вы должны сказать мне правду. Я сумею жить с этим. Вынужден буду жить с этим. Я не из тех людей, которые пытаются снять с себя ответственность.

— Мой дорогой друг, разумеется, вы ни в чем не виноваты. И вы должны помнить, что вам решительно не в чем упрекнуть себя. С сожалением должен заметить, совершенно очевидно, что мы имеем дело с наследственной слабостью, равно как и с моральной. Смерть вашего младшего сына в значительной степени усугубила проблемы, которые уже имели место. Ваша жена сейчас несколько успокоилась. Мания отступила, как и тяжелая меланхолия, которой она была вызвана. Однако же я считаю, что ей необходимы лечение и присмотр. Разумеется, я мог бы попытаться провести лечение у вас дома, но, учитывая присутствие двух впечатлительных и легко ранимых маленьких детей, я настоятельно рекомендую поместить миссис Блэкстафф в клинику Харви. Мы недавно начали использовать лечебную методику, разработанную выдающимся венгерским врачом, доктором Ласло Медуна. Он полагает, что между серьезным физическим заболеванием и психозом существует биологический антагонизм. Я же обнаружил, что его метод наиболее эффективен при лечении пациентов, подобных вашей супруге. — Последовала пауза. В наступившей тишине я слышу, как бьется мое сердце, бьется так часто и так сильно, что я боюсь, как бы они не услышали этого и не увидели меня, но они даже не поворачивают головы.

— Вы правы, — вздыхает Артур. — На первом месте должно стоять благополучие детей, ни о чем ином не может быть и речи. Я не могу допустить, чтобы они и дальше подвергались… извращенному влиянию своей матери, но клиника… — Со своего места сверху я вижу, как он ерошит волосы сильными пальцами, — пальцами, которые не так давно странствовали по моему телу, не пропуская ни одного самого потаенного уголка, когда он шептал: «Позволь мне помолиться у твоего алтаря».

Как комично звучат сейчас его слова, ну просто очень смешно, и я ничего не могу с собой поделать, я начинаю хохотать, и, хотя я быстро прикрываю рот ладошкой, уже слишком поздно: они меня увидели.

Лицо моего мужа похоже на перевернутую тарелку.

— Боже мой, Луиза, что ты там делаешь?

Я смеюсь и не могу остановиться.

— Боюсь, у тебя нет выбора, — говорит мне Артур. — Ты можешь согласиться поехать туда добровольно, или мы можем поместить тебя в клинику насильно. Мне очень неприятно говорить тебе такие вещи, но, понимаешь ты это или нет, все мы действуем исключительно в твоих интересах.

— Дети. Я не могу уехать, я нужна им. Я не больна, Артур. Признаю, что поступала несвойственным мне образом, и мне очень жаль, что я поставила тебя в затруднительное положение, и…

— Луиза, речь не о том, что ты сожалеешь. Ты нездорова, вот почему тебя никто и ни в чем не обвиняет. Но тебе нужен уход, которого здесь мы обеспечить не можем, кроме того, говоря откровенно, я не думаю, что в твоем нынешнем состоянии ты сможешь присматривать за нашими детьми.

— Артур, не говори так. Я — их мать, я люблю их.

— Ты сама призналась, что за прошедшие месяцы неоднократно задавала себе вопрос: не лучше ли им будет без тебя? Сэр Чарльз сообщил мне, что ты сама выразила сомнение в своей способности нести ответственность за их юные умы.

— Я не это имела в виду, совсем не это. Пожалуйста, Артур, ты не должен использовать против меня мои же признания. Я испытываю сомнения, но ведь они есть у всех, разве не так?

Артур печально качает головой, как актер в древнегреческой трагедии.

— Умоляю тебя, Луиза, не усложняй ситуацию еще больше. Это не наказание. Ты будешь находиться под присмотром людей, которые понимают твои проблемы, и, как только тебе станет лучше, ты сразу же вернешься домой. Вот тогда ты сможешь проводить с нашими детьми столько времени, сколько захочешь, — как только ты станешь такой, какой была раньше.

— Я не хочу вновь становиться такой, как раньше, Артур. Я умру, если это случится.

— Луиза, только послушай себя. У тебя истерика, ты говоришь и ведешь себя нелогично и неразумно. Нет, в самом деле, я больше не могу этого выносить. — Он поднимается со стула. У дверей он останавливается, бросает на меня полный упрека взгляд и выходит из комнаты.

— Твоей мамочке нужен отдых, — говорит Джейн моему сыну, который плачет у нее на руках. Голос ее звучит звонко и радостно. — Она очень устала от непослушных маленьких мальчиков и девочек, и ей нужно немножко побыть одной. А ты, молодой человек, не должен быть эгоистом и заставлять ее оставаться здесь.

Я сижу в машине. Мне хочется крикнуть ей, чтобы она не смела говорить подобные вещи моему мальчику, но я молча сижу, не говоря ни слова, и не шевелюсь, когда автомобиль отъезжает. Я вижу, как мой маленький сын машет мне рукой, и слезы текут по его щекам. Лиллиан вполне счастлива со своей новой куклой, и ей не нужны утешения или объяснения. Почему именно сейчас? Я уверена, что она задает себе этот вопрос. Почему это я должна понимать их именно сейчас?

Запах камфары предупреждает меня о том, что подошло время очередного сеанса, и я стискиваю зубы, готовясь к тому, что сейчас произойдет. Нет никакого смысла умолять их остановиться и оставить меня в покое. Они утверждают, что лечение идет мне на пользу. А место здесь совсем неплохое. Замки есть, но ими почти не пользуются. Разрешается даже свободно гулять по территории, хотя если нас застанут за пределами клиники, то запрут в палате.

Чувство паники и ужаса, которое вызывает камфара, перед тем как на меня снисходит благословенное спокойствие, вынести очень трудно, особенно когда знаешь, что за этим последует. А я знаю. Я здесь уже три месяца. И за все это время мне ни разу не позволили увидеться с детьми. Я говорю Артуру и сэру Чарльзу — я говорю всем, врачам и сестрам, — что если только мне позволят повидаться с детьми, возможно, мне и не понадобится дальнейшее лечение, но, разумеется, меня никто не слушает. Когда ты здорова, тебя никто не замечает, а когда ты больна, тебя никто не слушает.

Дверь в мою комнату открывается, и входит сэр Чарльз в сопровождении двух сиделок.

— Полно, полно, миссис Блэкстафф, отпустите кровать и позвольте нам начать. Вы знаете, что мы делаем свое дело.

— Это для вашего же блага, — уверяет меня молодая медсестра, но выглядит она несчастной. В большинстве своем персонал хорошо относится к пациентам.

Я погружаюсь в полудрему, и в этом полусонном состоянии думаю о них, о Джорджи и Лиллиан, о том, что они выглядят как на картинке, удобно расположившись с чашкой чая в обществе Джейн Дейл у камина. Занавески еще не задернуты, всего только четыре часа пополудни, но уже темнеет. Раньше я боялась темных вечеров, но в последнее время они стали моими друзьями. Врачи удивляются моей силе и выносливости. Но как же иначе, когда за одну ночь нужно пройти двадцать миль.

Я еду домой. А вот и они — ждут меня у дверей, — мой муж и мои дети: моя семья. Я плачу, выходя из машины, мне помогает шофер. На ступеньках позади них появляется Джейн Дейл. Она выглядит очень молодо, хотя мы с ней почти ровесники. Зеленое платье облегает ее маленькую фигурку. Среди встречающих нет Лидии, как нет и нянюшки. Моя теща покинула этот мир, пока меня не было. Артур приехал навестить меня в клинике, чтобы лично сообщить эту новость. Он не часто приезжал ко мне; это не пошло бы мне на пользу, заявил он. Но он все-таки приехал, чтобы рассказать о том, что Лидия умерла, а нянюшка ушла от нас. Когда я заплакала, он решил, что скорблю о его матери, и мягким голосом, которого я очень давно от него не слышала, заявил, что мне не следует так расстраиваться, Лидия «прожила счастливую жизнь». Но на самом деле я плачу о нянюшке. Она была моей союзницей.

Мой муж целует меня в щеку, осторожно, словно боясь обжечься.

— Добро пожаловать домой, дорогая.

Лиллиан позволяет обнять себя, прежде чем побежать играть со своим новым щенком. Джорджи отказывается подойти ко мне, цепляясь за руку Джейн Дейл. Она улыбается, но не ему, не мне, а себе. Я опускаюсь перед сыном на колени и протягиваю к нему руки, но он лишь устремляет на меня взгляд своих глаз, которые я так люблю, и отказывается отойти от Джейн. Я поднимаю голову, встречаюсь с ней взглядом и успеваю заметить выражение торжества в ее глазах, прежде чем она отворачивается, чтобы придать лицу более приличествующее выражение.

— Поцелуй свою мамочку, Джорджи, и скажи ей: «Добро пожаловать», — говорит она ему, но при этом не убирает руки с плеча мальчика.

Я поднимаюсь на ноги.

— Все в порядке, Джорджи, ты можешь поцеловать меня позже.

— Он думает, что я нарочно бросила его, — говорю я Артуру, как только мы остаемся с ним одни.

— Разумеется, он так не думает.

— Но ведь я не бросала его, я всегда наблюдала за ними.

Артур бросает на меня странный взгляд. Он и в самом деле считает меня сумасшедшей, но я не могу рассказать ни ему, ни своим детям о том, что приходила сюда, в сад, когда темнело. Я смотрела на их окна, видела промелькнувшую светловолосую или темную головку, видела маленькую ручку, отодвигающую занавеску, чтобы кто-нибудь из них выглянул в темноту много позже, после того как в доме погасят свет. Не могу рассказать я и о том, что эти ночные странствия и дежурства у окон, а также то, что я видела постоянное присутствие Джейн Дейл, настолько сводили меня с ума, что даже сэр Чарльз мог бы чувствовать себя удовлетворенным. Но я не хочу возвращаться в клинику. Я хочу быть рядом со своими детьми, а для этого мне нужны мой муж и мое здравомыслие.

— В первые недели твоего отсутствия с Джорджи было нелегко. Вдобавок он заболел лихорадкой. Мы не хотели беспокоить тебя, но нам самим пришлось поволноваться. Он все время повторял, что ему нужно выйти в сад, чтобы найти тебя. Но потом он поправился и успокоился. Нянюшка ничего не могла с ним поделать. К счастью, у нас была наша маленькая Джейн. В общем, сейчас мальчик рассержен, но он простит тебя.

— Ты говоришь, что он успокоился, но я подозреваю, что он просто сдался. — Я снимаю шляпку и провожу рукой по своей новой короткой прическе. — Виола вернулась?

— Виола по-прежнему путешествует. Пожалуйста, не давай мне повода для беспокойства в первые же минуты возвращения. — В его голосе я улавливаю предостережение.

Вместе со мной из клиники приезжает инструкция о том, что мне можно, а чего нельзя делать. Мне ни в коем случае нельзя нервничать. Я должна только отдыхать. Мне нужен свежий воздух. Мне не следует переутомляться или волноваться. Мне необходимо проводить время в таких мирных занятиях, как садоводство и цветоводство. Если я буду настаивать на том, чтобы взять в руки карандаш или кисть, мои творения требуют внимательного изучения, чтобы проследить, не обнаруживают ли они признаков нарушения у меня умственной деятельности. Мне разрешается принимать немногих избранных гостей и, если мое душевное состояние будет и дальше улучшаться, я могу совершать короткие прогулки сначала под наблюдением, а потом и самостоятельно. Детям, разумеется, разрешается видеть свою мать, но их следует удерживать от слишком тесной связи с ней, поскольку болезнь может вернуться в любую минуту.

Проходит целая неделя, прежде чем Джорджи решается подойти ко мне. Я терпеливо ждала его, давая ему возможность сделать первый шаг. Я сидела в своей гостиной, держа на коленях Лиллиан и читая ей сказки из красной книжки. Я знала, что он каждый вечер прячется за дверью, слушая мой голос, а вчера он даже осмелился подойти вплотную к самым дверям. И вот мое терпение вознаграждено. Я вижу, как он входит в комнату, сунув палец в рот, держась поближе к стенам, словно ему грозит опасность, если он рискнет пересечь комнату. В следующее мгновение он бросается ко мне, и вот он рядом, прижимается к моему боку.

— Ох, Джорджи, — говорю я ему, — я так тебя люблю!

Я работаю в саду, гуляю, играю со своими дорогими детьми, но пока мне разрешают лишь ненадолго видеться с ними перед завтраком и после полудня, во время вечернего чаепития. Артур уверяет меня, что если я и дальше буду поправляться такими же темпами, то смогу быть с ними столько, сколько захочу.

— Вот увидишь, ты еще будешь умолять Джейн, чтобы она забрала их у тебя, — улыбается он. Я смотрю на него и не могу провести знак равенства между этим любящим и нежным, хотя и чуточку отстраненным мужчиной и моим врагом, каким он был всего несколько месяцев назад. Я полагала, что мои душевные раны не заживут никогда, но теперь начинаю думать, что ошибалась.

Джорджи тайком пробирается ко мне в комнату. Осторожные взгляды, которые он то и дело бросает через плечо, и то, что он ходит на цыпочках, вызывают у меня смех. Но я перестаю смеяться, когда узнаю, что Джейн велела ему, прежде чем идти ко мне, обязательно известить ее об этом, иначе я снова могу заболеть и уехать. «Ты ведь не хочешь, чтобы из-за тебя твоя мамочка заболела, правда, Джорджи?» Он был озадачен: да-да, именно так он и сказал: озадачен. Как я могу заболеть только потому, что он рядом со мной? Особенно если учесть, что я всегда очень рада видеть его.

Я крепко прижимаю сына к себе и говорю, что, конечно, я не заболею, оттого что снова вижу своих любимых дорогих детей. Но когда за ним приходит Джейн, я не могу сдержать гнев. Я говорю ей, чтобы она прекратила кормить моих детей подобной ерундой.

— Я не потерплю того, что вы постоянно подрываете мои отношения с семьей. Собственно говоря, Джейн, я считаю вас главным разрушительным фактором в своей жизни. — Я сама удивляюсь своей откровенности, но голос мой остается ровным, вежливым, как если бы я вела светскую беседу. Я смотрю, как Джейн выбегает вон, вся в слезах, шумно протестуя.

Ко мне в комнату приходит Артур. Я ожидаю, что он станет упрекать меня, за то что я расстроила Джейн. Вместо этого он садится рядом со мной и берет за руку. Щеки у него горят, в глазах стоят слезы.

— Я делал то, что считал нужным.

— Что ты имеешь в виду? Когда?

— Клиника. Сэр Чарльз — один из лучших специалистов в своей области. Ты внушала мне страх, Луиза. Твои перепады настроения. Неделями ты ходила, словно лунатик, которого никто и ничто не может разбудить. Потом у тебя началась какая-то мания. А затем эта твоя картина, эта твоя фантазия… о тебе и бедной Виоле. Что мне оставалось делать? Надо было думать о детях.

— Что ты ждешь, чтобы я сказала?

Мой муж опускается передо мной на колени и утыкается лицом в мои колени. Я чувствую его слезы сквозь тонкий шелк платья. Я смотрю, как солнце садится за огромными дубами, и со вздохом поднимаю руку. На мгновение я задерживаю ее в воздухе, а потом опускаю на кудрявую голову Артура.

Джейн Дейл уехала. Теперь она работает секретарем у Дональда Аргилла и в своих письмах рассказывает нам о том, что очень счастлива на новом месте. По ее словам, Лондон представляется ей «веселым и возбуждающим».

На день рождения Артур дарит мне жемчужное ожерелье. И кое-что еще. На лице его неловкость, когда он протягивает мне коробочку.

— Она приходила сюда перед самым отъездом, чтобы навестить тебя. Я сказал ей, что посетители к тебе не допускаются. Она попросила меня передать тебе это. Боюсь, что я выжидал до сего момента… — Я поднимаюсь на ноги и иду к себе в комнату. Там я сажусь у окна и разворачиваю подарок. Это серебряный портсигар. Я читаю надпись: «Навеки Ваш Форбс».

Я возвращаюсь в гостиную. Но когда все в доме засыпают, я пробираюсь в студию мужа и беру то, что мне нужно. Я работаю и этой ночью, и каждую следующую на протяжении двух недель, удовлетворившись электрическим освещением. Каждое утро, перед рассветом, я мою кисти и прячу палитру, надеясь, что муж ничего не заметит. К счастью, Артур очень неаккуратный работник. Холст я храню в оружейной.

Когда я наконец заканчиваю работу и краска высыхает, я упаковываю свою картину и пишу на пакете адрес родителей Виолы в Нортбурн-мэнор. Я прошу Дженкинса, нашего садовника, доставить картину по назначению. До сего дня я не знаю, получила ли она ее.

НЕЛЛ ГОРДОН: В фотографии существует огромная серая область между легитимной документальностью и вуайеризмом, между искусством и спекуляцией. Именно сюда вторглась Грейс Шилд со своими фотографиями, запечатлевшими очень личные моменты умирания и смерти, и завоевавшими главный приз.

Когда следующим летом Грейс вернулась в домик на мысе Кейп, она ожидала, что он разочарует ее. Он должен был некрасиво уменьшиться в размерах, а его побеленные стены — утратить свой мягкий меловой цвет, сохранившийся в ее памяти, и приобрести неопределенно-грязный оттенок. И вид из спальни, как она предполагала, наверняка покажется ей обыденным, а не одухотворяющим. Но когда она открыла старым большим ключом заднюю дверь и вошла внутрь, все оказалось именно таким, как она помнила, вплоть до запаха воска и соли; не было только изгрызенной плетеной корзины Плутона из ивовых прутьев и его красно-белой вязаной подстилки. Она знала, что Плутона здесь тоже не будет. В середине зимы ей написал Дилан Леннокс и сообщил, что однажды холодным утром сердце старой собаки отказало, когда она бегала по пляжу. Он похоронил Плутона под кленом, завернув в его любимую подстилку, которую связала мать Дилана, искусная мастерица.

Грейс оставила чемоданы у двери и прошлась по дому. Через гостиную, выкрашенную в бледно-голубой и лунно-желтый цвета, она вышла на открытую деревянную веранду и поднялась по узкой деревянной лестнице в их спальню. Она опустилась на кровать и провела рукой по старому стеганому лоскутному одеялу. Потом прилегла на постель и, закрыв глаза, улыбнулась, представляя себе, что лежит здесь рядом с Джефферсоном.

Он позвонил вечером и вообще звонил каждый вечер, но пока не мог сказать точно, когда сумеет приехать к ней и на сколько. Следующие несколько недель она прожила в тревожном ожидании, ей не сиделось на месте, и на душе было неспокойно. Она внезапно просыпалась по утрам, вырываясь из цепких объятий сна, который толком не могла вспомнить, и быстро вскакивала с постели, сгорая от нетерпения начать новый день и приступить к работе. Она приехала сюда не для того, чтобы ожидать своей всеобъемлющей любви и возлюбленного на полставки, у нее были еще и другие планы. Но внутреннее беспокойство оказалось серьезной проблемой. Для того чтобы сделать нужные снимки, надо было сосредоточиться. Мысли ее были поверхностными, похожими на скользящих по воде водомерок, — слишком легкими, для того чтобы погрузиться в мрачные глубины, где только и можно было наткнуться на интересные сюжеты.

И еще что-то случилось с Джефферсоном. С прошлого лета они виделись всего три раза. У них были одна неделя в Лондоне, пара дней в Париже в самом начале года, а потом четыре дня в Нью-Йорке перед Пасхой. Он отменил свою поездку в Лондон, запланированную на май, ровно за две недели до приезда, и причина, на которую он сослался — много работы, — показалась ей неубедительной. Но она знала, что он по-прежнему любит ее, и безоговорочно верила ему.

— Ты не должна так вести себя, — заявила ей как-то Анжелика. Она заскочила к ней с бутылкой водки и пачкой салфеток «клинекс». — Ты, конечно, глупа, но не настолько же. — Анжелика в очередной раз осталась одна, и по тому, как она разговаривала, можно было заключить, что это единственный приемлемый для нее способ существования. Она налила им обеим по полстакана водки. — Перестань, Грейс, передо мной можешь не разыгрывать храбрость.

Грейс посмотрела на нее опухшими от слез глазами.

— Я не храбрюсь. У меня просто разрывается сердце. — Она вытерла лицо рукавом свитера. — Но не оттого, что я думаю, будто он меня не любит. Я ждала его слишком долго, чтобы терзаться бессмысленными подозрениями. Мне грустно, вот и все, грустно потому, что его нет рядом. И еще я беспокоюсь о нем. Последний раз, когда я видела его — это было в Нью-Йорке, — я пришла в ужас, такой он был худой. Я не могла отвести от него глаз, а потом мне стало еще хуже: он прикрылся, словно я заставила его устыдиться собственного тела. Тело его было таким же прекрасным, просто он очень исхудал. Он сказал, что всему виной стресс, только и всего. Слишком много работы, что-то в этом духе.

— Мужчины не должны быть чересчур худыми. В противном случае это лишний повод их не любить.

— Тебе не кажется, что подобные мужененавистнические суждения несколько устарели?

— Помяни мои слова, — заявила Анжелика, — любовь приходит и уходит, а мужененавистничество всегда останется в моде.

Грейс посмотрела на нее.

— Когда речь идет о работе, ты — образец для подражания, настоящий профессионал, который привык работать не покладая рук. Но в своей частной жизни ты руководствуешься логикой шизофреника.

В разговорах по телефону, в письмах по электронной и обычной почте Грейс донимала Джефферсона вопросами, все ли с ним в порядке. Не следует ли ему показаться врачу? Не набрал ли он вес? Когда он позвонил, чтобы отменить свой визит в Лондон, первое, о чем она спросила, не болен ли он. Ей пришлось отставить трубку от уха, в которую она вцепилась вспотевшими руками, потому что на другом конце провода он стал орать, что ее беспокойство по пустякам способно и здорового человека довести до больницы. Что случилось? Некоторые вещи были незыблемыми как данность: он никогда не повышал на нее голоса, она никогда не умоляла его остаться и не плакала в его присутствии.

После этого разговора она научилась держать свое беспокойство при себе, чувствуя, что отдалилась от него так далеко, как никогда раньше с момента их первой встречи шесть лет назад.

Миссис Шилд не могла взять в толк, зачем Грейс понадобилось уезжать второе лето подряд.

— Чем тебя не устраивает твоя собственная страна? Кроме того, могут приехать Финн с мальчиками. И тогда ты с ними не встретишься.

— Финн может приехать когда угодно, но почему-то никогда не приезжает. Как бы то ни было, я люблю Штаты. Я там родилась. Приятно поддерживать связь с родиной, со своими корнями.

— Корнями, как же, — проворчала миссис Шилд. — Ты что-то скрываешь.

— Свои корни.

— Не говори глупости, Грейс. В чем дело?

— Если бы я что-то скрывала, то рассказать тебе об этом — значило бы поставить в известность весь мир.

— Очень хорошо, Грейс. Поступай, как знаешь.

— Ох, Эви, как раз это я и стараюсь делать. — Выражение ее лица смягчилось. — Я обещаю писать и звонить как можно чаще.

Она прожила в коттедже на мысе Кейп уже две недели, но до сих пор не видела его.

— Так когда же приедет ваш муж? — в очередной раз поинтересовалась Мелисса, когда они пили кофе на заднем дворе Уолкеров, а под ногами у них вертелись их пышущие здоровьем малолетние отпрыски.

— Скоро, — ответила Грейс и подумала, что теперь понимает, как чувствовал себя Джефферсон, когда она надоедала ему своими вопросами.

По вечерам она часами бродила одна по пляжу, там, где они когда-то гуляли вдвоем. Она никогда не исключала возможности того, что их роман может закончиться, но до сих пор у нее не возникало и тени сомнения в том, что их любовь тем не менее будет длиться вечно.

Грейс как раз вернулась после одной из таких прогулок, когда перед домом остановился автомобиль-универсал. Сначала она решила, что это какой-то турист, которому понадобилось место для парковки, но, когда загремела передняя дверь (ею никто и никогда не пользовался), она встала и пошла посмотреть, кто бы это мог быть. К тому моменту незваный гость обошел дом, и Грейс услышала, как по деревянному полу зацокали каблуки.

— Я знаю, что ты здесь. Выходи и посмотри мне в лицо, ты, шлюха. — Голос был женский.

— Какого черта? — Грейс поспешила в сторону кухни.

— Это Черри Макгроу. Скольких людей ты знаешь, которые могут назвать тебя шлюхой?

— Черри. — Грейс столкнулась с ней в маленьком коридорчике. Сердце бешено колотилось, но голос звучал ровно. — Оказывается, это всего лишь ты. — Она решила, что Черри имеет право называть ее шлюхой, поскольку, очевидно, узнала о ее романе с Джефферсоном.

Они уставились друг на друга. Грейс не узнала бы ее, если бы встретила на улице. Когда они виделись последний раз, Черри была загорелой изящной маленькой штучкой — сплошные мягкие изгибы и пышущее здоровьем, живое лицо. Та Черри, которая злобно взирала сейчас на Грейс с противоположного конца кухни, загорела до черноты, ее тело, когда-то пикантно пухлое, стало рыхлым, а нежные черты расплылись, подобно акварели, которую изрядно разбавили водой. Но Грейс одернула себя, решив, что смотрит на соперницу глазами, затуманенными ревностью.

Она отшатнулась, когда Черри рассмеялась грубым смехом, запрокинув голову и уперев руки в бока, — тем самым смехом, которым прославилась Джоанна Кроуфорд во многих своих фильмах.

— Я никогда не могла понять, что он в тебе нашел тогда, а с тех пор ты не стала симпатичнее… Боже, ну и вид у тебя. — Черри снова откинула голову и захохотала.

— То же самое я могу сказать о тебе, — парировала Грейс, но при этом автоматически поправила рукой волосы. Они действительно были у нее в беспорядке, собранные на затылке и заколотые старой облезлой булавкой.

— Какая убогая дыра. — Черри с преувеличенным вниманием огляделась по сторонам. — Так вот, значит, как выглядит его маленькое любовное гнездышко. Свинарник, если быть точным.

— Я никого не ждала. Если бы я знала, что ты явишься в гости, то зажгла бы дюжину ароматических свечей, а у камина постелила бы медвежью шкуру. — «Зря я это сказала», — подумала Грейс. В конце концов, именно Черри была пострадавшей стороной и, соответственно, имела право на грубые замечания. Она обратила внимание на ухоженные ногти Черри безупречной овальной формы, выкрашенные в благородный розовый цвет. Грейс судорожно спрятала за спину свои руки, красные, в пятнах от проявителя. — Итак, что я могу для тебя сделать?

Последовал еще один смешок в духе Джоанны Кроуфорд. Так ей и надо, нечего задавать дурацкие вопросы.

— Так, давай посмотрим. — Черри маршировала взад и вперед между столом и задней дверью. — О да, для начала было бы неплохо, если бы ты не трахалась с моим мужем… обрати внимание, я говорю в прошедшем времени. Словом, можешь забирать его себе со всеми потрохами.

Грейс в изумлении уставилась на нее.

— Что ты имеешь в виду под словами «забрать его себе»? — Черри явно затеяла какую-то игру, это было очевидно. Грейс вдруг почувствовала, как кровь отлила от ее лица, и смертельный холод медленно пополз вниз, ото лба к губам, задержавшись в горле, скользнув по груди в желудок и свернувшись там тугим комком. — Прошу прощения. — Она опустилась на низенькую скамеечку у стены. Черри улыбалась ей с таким видом, словно собиралась осуществить ее самое глупое желание. Царь Мидас увидел такую улыбку за мгновение до того, как все вокруг него начало превращаться в холодное мертвое золото.

— Я имею в виду именно то, что сказала. — Черри успокоилась, кулаки ее разжались, и во всей фигуре ощущалась некая расслабленность. Когда она заговорила снова, голос ее звучал нормально, ровно, почти светски. — Ты можешь забрать его. Этот придурок умирает. — Черри оставила его в машине, подобно объемистой и обременительной посылке. — Все в порядке, дорогой, — промурлыкала она, помахав рукой фигуре, бессильно обмякшей на сиденье пассажира. — Ты можешь выйти, она согласилась забрать тебя.

Грейс издала негромкий отчаянный стон. Черри повернулась к ней с улыбкой, которую можно было бы назвать материнской.

— Не расстраивайся так. Я хочу сказать, ты ведь этого хотела все годы? Ты ведь хотела заполучить моего мужа? Отлично, правда, он — как бы это поточнее выразиться — уже не тот лакомый кусочек, каким был раньше. В больнице ему дали парик, но он отказывается носить его. Бывало и хуже. Но я согласна с тобой, белый ему не идет. — Она пожала плечами. — В общем, он твой, хотя я не могу отделаться от мысли, что все это выглядит несколько жалостливо и умилительно, не находишь? Взрослый мужчина, который позволяет спровадить себя, как… — глаза у нее сузились, но улыбка по-прежнему напоминала сладкое вино, которое перебродило и превратилось в уксус, — как… бесплатное приложение к основному заказу. Впрочем, не зря ведь говорят, что все мужчины похожи на детей. И прекрати распускать сопли.

— Извини. — Грейс вытерла глаза. — Не знаю, что на меня нашло.

Черри великолепным образом проигнорировала ее и продолжала как ни в чем не бывало.

— Разумеется, он пытался изображать из себя мужчину, отказываясь войти в дом. Он заявил, что не хочет причинять тебе лишних хлопот. — Улыбка на губах Черри странным образом противоречила плескавшейся в ее глазах жгучей ненависти, впрочем, она быстро увяла. — Похоже, он не верит в то, что ты бросишься подбирать обломки. И я не стала бы тебя винить, если бы отказалась взять его. Ему требуется постоянный уход. А потом будет еще хуже, уж столько-то мы знаем. — Она говорила отрывистым тоном, словно читала инструкцию по уходу за домашними животными. — Будет много… ну, ты понимаешь… стеснительных обстоятельств. А ты никогда не казалась мне способной на такие подвиги. Ты ведь в первую очередь думаешь о карьере, а, Грейс? — Грейс уловила исходящий от нее запах алкоголя. Она топталась сзади, пока Черри открывала дверцу автомобиля и сунула голову в салон, продолжая разглагольствовать сухим, безразличным тоном: — Ну вот, с тобой все в порядке. Разве я не говорила, что она согласится забрать тебя? — Черри попятилась от машины и покачнулась, угодив каблуком в ямку. Таких мест было полно на лужайке, это Плутон когда-то вырыл ямки, пряча в них свои сокровища, но до конца не засыпал.

— Добрая старая Грейс, — пропела Черри, раскачиваясь на каблуках, она вступила еще в одну ямку. — Всегда рядом, страстно жаждущая заполучить хотя бы крохи любви с чужого стола.

— По-моему, ты наступила на кость, — сказала Грейс, не сводя расширенных глаз с человека в машине, который был ее возлюбленным, который был Джефферсоном. Она смотрела на него так, словно никогда не надеялась увидеть его вновь.

Черри взглянула себе под ноги и передвинулась в сторону.

— О чем ты лепечешь? Какие кости? Черт, чем вы тут занимались, что по двору разбросаны кости? Вы что, изображали семейку Адамсов или как?

Грейс засмеялась. Прижавшись спиной к нагретой солнцем коре клена, она не могла остановиться. Потом Джефферсон вылез из автомобиля. Он двигался медленно, как человек, у которого страшно болит спина, но сумел самостоятельно подойти к Грейс, обнял ее, крепко прижал к себе и прошептал:

— Прости меня, любимая, прости меня.

— Как трогательно. — Черри буквально выплюнула последние слова. — А теперь, как бы мне ни хотелось посмотреть на своего супруга, обнимающегося с застенчивой брюнеткой, я вынуждена откланяться. Надеюсь, вы меня извините. — Она сделала паузу и окинула Джефферсона взглядом с ног до головы. — Видишь, жизнь-то есть у меня. — Она открыла багажник, вынула оттуда небольшой саквояж и швырнула на землю, после чего села за руль и с таким бешенством рванула с места, что из-под задних колес полетел гравий.

— Что происходит? Джефферсон, ради Бога, что происходит? — В голосе Грейс ощущались слезы и мольба — она сама слышала их, — словно она была восьмилетней малышкой и кто-то из взрослых сыграл с ней злую шутку.

— Давай войдем в дом, — предложил он и поднял саквояж.

— Это ведь неправда, скажи! — Теперь она умоляла. — Я знаю, что беспокоилась, но ведь ты повторял, что с тобой все в порядке. Ты ведь здоров, правда? — Она шла с ним рядом и без конца лепетала что-то, а войдя в кухню, разрыдалась.

Он опустился на стул и взял ее за руку, боясь посмотреть в глаза.

— Прости меня, Грейс, но сначала я действительно ничего не знал.

— Не знал чего? — Она затаила дыхание и закрыла глаза, словно надеялась избежать страшного признания.

— О том, что у меня рак. — Его вздох прозвучал так тяжело, что казалось: он в буквальном смысле со стуком упадет на пол, а не повиснет в воздухе. — А эта разновидность, бронхиальная карцинома, прогрессирует очень быстро. Мне делали химиотерапию. Она не помогла. Больше я не соглашусь. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Ты слишком молод, для того чтобы у тебя был рак легких. Должно быть, врачи ошиблись. Ты обращался к другому специалисту? У Анжелики есть приятель, он исследует раковые заболевания в Маунт-Верноне. Это одна из лучших исследовательских клиник. Я позвоню ей.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, Грейс. Я обращался и к другому специалисту, и к третьему. В моем возрасте рак легких действительно встречается очень редко, так что мне не повезло. — Он улыбнулся собственной сдержанности. — Всему виной курение и асбест. Помнишь то лето, когда я работал в скобяной лавке Грега? Мне все время приходилось иметь дело с асбестом. Помнишь, как я выходил из задней части лавки весь в пыли? Это был асбест. В те времена он использовался везде, особенно на фермах.

Грейс молча смотрела на него. В голове у нее сталкивались образы, и наконец она зажала уши руками и закричала:

— Нет, нет, нет, нет, нет! — Потом упала перед ним на колени и разрыдалась.

— Как ты мог не сказать мне? Это было жестоко. Я знала: что-то не так. Я умоляла тебя сказать мне, в чем дело. Неужели ты не видишь, как нечестно ты вел себя по отношению ко мне, скрывая правду? Ты даже отменил поездку. Я не понимаю, я тебе больше не нужна? — Из кармашка она достала салфетку и высморкалась. — Твоя жена знала, твоя семья, твои друзья. А я… неужели ты посчитал меня лишней?

— Грейс, пожалуйста.

— Не отделывайся от меня пустыми фразами. «Грейс, пожалуйста!» А если бы Черри не взяла дело в свои руки, что тогда?

Они сидели на веранде, бок о бок, двое влюбленных, и смотрели, как вокруг них продолжается жизнь, — прямо картинка из книжки, если не считать того, что один из них не доживет до конца года. Грейс оттолкнулась ногой от пола, отчего гамак закачался. Джефферсон пытался объясниться. Он болен уже некоторое время, но отказывался даже думать о том, что это может быть чем-то серьезным. Наконец один из его друзей на факультете взял его за руку и отвел к врачу. Последовали многочисленные осмотры и анализы, потянулись часы и дни ожидания, когда он, вопреки своему предчувствию, надеялся, что тревога окажется ложной. Его надеждам не суждено было сбыться.

— Однажды мне уже пришлось пережить нечто подобное, много лет назад, когда мне едва исполнилось тридцать. Меня направили на сканирование мозга. На территории больницы на клумбах вовсю цвели бледно-желтые нарциссы. Помню, глядя на них, я подумал, что, когда через час буду снова проходить мимо, мне уже может быть вынесен смертный приговор. Когда мне сказали, что все в порядке, я ожидал, что почувствую невыразимое облегчение, но не ощутил ничего. Я вышел на воздух, ярко светило солнце, цвели нарциссы, и вот тогда я понял, насколько счастлив. Я поступил так, как поступают все на моем месте: я сказал себе, что больше никогда не стану беспокоиться по пустякам, из-за повседневных мелочей, а буду обращать внимание только на действительно важные вещи, буду жить и наслаждаться жизнью. Естественно, достаточно быстро все вошло в привычную колею. — Он улыбнулся, и эта гримаса была таким жалким подобием его прежней широкой улыбки, что Грейс была вынуждена отвести глаза. Джефферсон, уже чуточку отрешенный, какими бывают люди, готовящиеся покинуть этот мир, рассеянно погладил ее по голове. — Мы чертовски неблагодарны, тебе не кажется? И глупы. Господь, должно быть, приходит в отчаяние. Еще бы. Он даровал нам проницательность — способность проникать в суть вещей, а мы держим ее в своих маленьких потных ладошках секунду-другую, потом роняем и забываем, что у нас вообще когда-либо был этот дар. Во всяком случае, я все время вспоминал свою прогулку среди нарциссов, пока сидел в ожидании то в одной приемной, то в другой, а потом, когда меня перевели в отдельное помещение, зарезервированное для тех, чье несчастье дает им особые привилегии, я вдруг снова пережил то волшебное мгновение, когда мне вернули жизнь, отчаянно надеясь, что история повторится. Увы, на этот раз чуда не произошло. Мне предложили пройти курс лечения, предупредив, что я все равно не вылечусь окончательно и что мне даже не станет намного лучше. У меня замечательная страховка, — он улыбнулся и покачал головой, — так что врачи не могли просто так отпустить меня, не испробовав всех средств из своего арсенала, самых последних и самых многообещающих, но в конце концов сдались и они.

— Ты все равно не объяснил, почему не сказал мне ничего. Ты вообще собирался это сделать? Когда, на своих похоронах? — Она ударила себя ладонью по губам. — Господи, Джефферсон, прости меня. Я не хотела…

Он взял ее руку и прижал к своей щеке, а потом с улыбкой взглянул на нее.

— Это не смешно, совсем не смешно, — взмолилась она.

— Самую чуточку.

Какое-то время они сидели молча. Но она не могла не спросить:

— Даже если ты не хотел лететь в Лондон, почему ты не попросил меня приехать к тебе? Мы могли бы встретиться в Бостоне, в другом месте, где угодно.

— Грейс, мне было стыдно. Только взгляни на меня. — Он повернулся к ней лицом и сердито постучал кулаком себе в грудь. Она отвернулась: вид его трясущейся и слабой руки надрывал ей сердце. — Я хотел рассказать тебе. Больше всего на свете мне хотелось рассказать тебе, но, Грейс, я видел, как смотрят на меня Черри и девочки… со смешанным чувством жалости… и отвращения. С каждым прошедшим днем болезнь словно бы уносила частичку меня. Все стали относиться ко мне по-другому. Люди больше не видели меня, они видели только мою болезнь, эту ужасающую, уродливую болезнь, которая пожирала меня заживо. — Он накрыл ее руку своей. — Я разговаривал с тобой по телефону, читал твои письма и отвечал на них, и это по-прежнему был я. — Он опустил глаза, и по губам его скользнула смущенная улыбка. — Я все еще оставался тем симпатичным, сексуальным парнем, который мог заботиться о тебе — хотя я никогда не делал этого.

— Но я все равно должна была узнать обо всем, рано или поздно. Когда бы это случилось, Джефферсон, если бы не вмешалась Черри? А когда она узнала о нас с тобой? — Обуреваемая эмоциями, она все-таки хотела получить ответ еще на один вопрос. Почему он привел Черри в коттедж, следуя за ней, как послушный ребенок, и позволил ей, кипевшей презрением и ненавистью, вторгнуться в их жилище? Но она ничего не спросила: время было неподходящее.

— Полагаю, это было что-то вроде признания на смертном одре. Мне вдруг захотелось облегчить душу. Не понимаю, как я мог быть таким наивным глупцом, но я почему-то вообразил, что она все поймет. Стыдно признаться, но я даже надеялся, что она будет мне благодарна, за то что я оставался с ней все эти годы. — Он покачал головой. — Это может показаться невероятным, но я рассчитывал, что она проявит обо мне какую-никакую заботу. Грейс, как я мог навязаться тебе сейчас, в таком-то положении? — Он отвел глаза. — Или ты думаешь, я не понимаю, что никогда не приходил тебе на помощь, когда ты нуждалась во мне?

Она попыталась было заставить его замолчать, приложив палец к его губам, обветренным и горячим, но он осторожно отвел ее руку и продолжал:

— Ты знаешь, что это правда. Моему поведению нет оправдания. Я бросил тебя тогда, много лет назад. Я жил своей жизнью и ни разу не поинтересовался, как идут дела у тебя. Когда мы встретились снова, я ухватился за тебя подобно жадному ребенку, дорвавшемуся до тарелки с клубникой, но где я был, когда ты нуждалась во мне? А потом, когда Черри заявила, чтобы я убирался из ее жизни, я позволил ей привезти меня сюда. — Он коротко и горько рассмеялся. — Мне запрещено водить машину. Ну, разве я не жалок?

— Ты так хорошо рассказываешь, — возразила Грейс. — На самом деле ты все изложил неправильно. Хочешь послушать мою историю? — В ответ он лишь пожал плечами.

— Когда я была совсем еще ребенком, неопытной и глупой девчонкой, когда я думала, что никогда не найду того, о ком мне хотелось бы заботиться, я встретила юношу, красивого и физически, и духовно, и полюбила его с первого взгляда. Какое-то время он тоже дарил мне свою любовь, и я открыла в себе доселе неизвестные мне черты: нежность, заботливость, женственность. Я потеряла его, но то, чему меня научила эта любовь, всегда оставалось со мной. Прошли годы, и я снова встретила его, и мы полюбили друг друга, так что теперь, когда я не грущу, моя жизнь просто прекрасна.

* * *

Пока он дремал, Грейс распаковала его саквояж. Он не сам укладывался, это было очевидно. Ее всегда до глубины души трогало, как бережно он относился к своим вещам: в обувь всегда были вложены специальные распорки, свитера аккуратно сложены, пиджаки висели на плечиках. А сейчас его одежду кое-как сунули в саквояж, не думая о том, как она будет выглядеть потом, когда придет время доставать ее. В этот момент Грейс возненавидела Черри — хотя бы за этот поступок.

— Черри никогда не подозревала о нас с тобой? Неужели все это время она ничего не замечала?

— Она говорит, что ни о чем не подозревала, и я ей верю. Она никогда не умела особенно скрывать свои чувства. Самая большая моя ошибка состоит в том, что я переоценил свою важность для нее. Господи, каким же самовлюбленным идиотом я был! Я сказал себе, что думаю о них. Но в такой же мере я думал и о себе. Я не мог позволить подумать о себе плохо. Если бы я оставил ее, а она пошла бы вразнос, то это была бы моя вина, а я не мог этого допустить. Мне хотелось гордиться собой. О, я был хорошим парнем, тут нет сомнения: я не бросил свою жену-алкоголичку, я всего лишь обманывал ее. А тебе, женщине, которую я люблю больше всего на свете, в чем открыто признаюсь, я причинил боль, потому что это было самым легким выходом. Потому что ты сильная и никогда не устраивала истерик. Ирония в том, что я здорово ошибся насчет Черри. Она отнюдь не такая размазня, как мне казалось. Оставь я ее, возможно, это заставило бы Черри встряхнуться и взяться за ум. И у нас с тобой было бы намного больше времени, если бы я не оказался таким идиотом-ханжой. — Он выглядел так, словно боль приближающейся смерти была ничем в сравнении с болью от бездарно потерянного времени. Она подалась вперед и взяла его за руку.

— Оставь мне навязчивые мысли и рассуждения о том, что могло бы быть, у меня это получается несравненно лучше. Твоя задача в том, чтобы не умереть. Если ты этого добьешься, мы сможем спланировать наше будущее. И не думай, будто мы с тобой не похожи, ты и я, потому что ты даже не отдаешь себе отчет в том, насколько это неверно.

Он сжал ее руку.

— Но я умру, Грейс, и очень скоро. Мы не должны тратить время, делая вид, что это не так.

— Ты сдался. Это нечестно. Ты не имеешь права так поступать. Ты должен сотворить чудо и выздороветь, а потом жить дальше, чтобы стать олицетворением великой силы любви. Вот как это должно быть. — Она потянула его за рукав, так что он вынужден был обернуться и взглянуть на нее. Она смотрела на него так, словно речь шла о ее собственной жизни. — Именно так и будет.

Черри позвонила всего один раз. Грейс подняла трубку в кухне.

— Джефферсона, пожалуйста, — попросила Черри. Их разговор был короток.

— Черри переезжает во Флориду. Она пришлет мне кое-какие бумаги, чтобы я подписал их, а она потом смогла бы продать дом. — Он улыбнулся, но в улыбке его сквозила печаль. — Если она не обвиняла в своих проблемах меня, то винила в них родителей. Она должна была быть безупречной. Они так и не поняли, какая она на самом деле. А теперь она переезжает, чтобы жить на их иждивении. — Он взглянул на Грейс. — Какой же я идиот, верно?

— Нет. Ты сделал то, что сделало бы большинство из нас на твоем месте: ты отдал самого себя, все, что было в тебе хорошего, и немножко плохого. Так что не терзайся из-за этого. Человечество появилось на земле не для того, чтобы все и всегда делать правильно, а только для того, чтобы попытаться это сделать. А как насчет девочек? Ты увидишься с ними?

— Я спросил ее об этом. Она ответила, что они не хотят меня видеть. Похоже, она во всех подробностях расписала им прегрешения их отца.

— А о твоей болезни она им рассказала?

— Я не спрашивал.

Грейс постоянно сталкивалась с Мелиссой на улице, в магазинах, на пляже. Как у них дела? Показалось ли ей, или Джефферсон в самом деле похудел? Не считает ли Грейс, что было бы замечательно в самое ближайшее время вновь собраться всем вчетвером?

— Все в порядке, — с убежденностью робота отвечала Грейс. — Мы бы с удовольствием заглянули к вам на огонек, но сейчас… в общем. Вы понимаете. — С каждым разом Мелисса выглядела все более и более обиженной и уязвленной. Грейс жалела, что не могла сказать ей прямо, что она еще не готова к тому, чтобы все узнали, какой несчастливый конец их ожидает.

Когда Джой, патронажная сестра, пришла к ним в понедельник с очередным визитом, Грейс остановила ее.

— Он просто сумасшедший, если отказывается от химиотерапии, не так ли? Если продолжать лечение, всегда остается шанс, что человек поправится, верно? Достаточно посмотреть на Джефферсона: я знаю, что он исхудал, но он всегда отличался стройностью и худобой и вовсе не похож на умирающего. — Грейс впилась глазами в лицо Джой, во всей ее фигуре ощущалось внутреннее напряжение, в голосе звучала тревога. Потом она немного расслабилась и даже сумела выдавить улыбку, отвечая на собственный вопрос. — Да, конечно, он не умрет. Вы ведь поговорите с ним, правда? Какую клинику вы бы посоветовали? — Грейс глубоко вздохнула, и Джой положила ей руку на плечо. — Давайте выпьем по чашечке кофе, — предложила она.

Она усадила Грейс за кухонный стол и спокойно и мягко объяснила ей, как обстоят дела. Она сказала, что существует достаточно высокая вероятность того, что химиотерапия продлит ему жизнь еще на несколько месяцев, но это — самое большее, на что они могут надеяться. Джефферсону подробно объяснили положение дел. Если бы, как это иногда случается при подобной разновидности рака, у него произошла закупорка легких, ему предложили бы амбулаторно пройти курс паллиативной радиотерапии. Его консультировали несколько специалистов. Он принял решение. Грейс смотрела на сестру пустыми глазами, под которыми от недосыпания образовались черные крути. Джой перегнулась через стол и накрыла своей рукой ладошку Грейс. — Я знаю, что это не то, что вы хотели услышать, но, должна вам заметить, я не могу не согласиться с его выбором.

— Он должен захотеть получить эти несколько лишних месяцев. Поверьте мне, мы научились ценить время. Нет, я сама поговорю с ним. Я заставлю его изменить решение.

Джой молча смотрела на нее, и жалость, которую Грейс увидела в ее глазах, испугала ее сильнее любых слов.

— Я не лягу в клинику, — заявил Джефферсон. — Какой в этом смысл? Еще несколько месяцев жизни, проведенных вдали от тебя. Нет, я соглашусь на это, только если ты не хочешь или не можешь ухаживать за мной здесь. — Последние слова он произнес таким небрежным тоном, что Грейс моментально поняла: он с ужасом ожидает ее ответа. Поэтому она обняла его, сказав, что останется с ним столько, сколько потребуется, что она справится, и ради него она справится с чем угодно.

На нем была голубая спортивная рубашка с короткими рукавами, по цвету точно подходившая к его глазам, и легкий ветерок, налетавший с болот, периодически затопляемых морской водой, обвевал его лицо, разглаживая напряженные черты. Они шли медленно и часто останавливались, чтобы Джефферсон мог перевести дух.

— Это, должно быть, нетрудно, перевести дух, — сказал он, пытаясь улыбнуться, и прислонился к лежащей на песке перевернутой и брошенной лодке. — Особенно если учесть, что в последние дни мне не удается проглотить комок в горле, дыхание застревает.

Грейс собралась сфотографировать его, но потом передумала и опустила камеру в глубокий карман своего старого твидового жакета. Она вдруг поняла, что хочет снимать его как можно чаще: эти фотографии помогут ей выжить, после того как его не станет. Поздно вечером и рано утром, когда он спал, она работала в крохотной фотолаборатории, внимательно рассматривая негативы и решая, какой из них напечатать. Потом она проводила долгие часы над готовыми фотографиями, изучая каждую черточку его, каждую смену выражения, чего никогда не смогла бы сделать с живым человеком. Он начинал нервничать и раздражался, если она все время держалась рядом. Ему не нравились ее «встревоженные взгляды», как он называл их. Но по ночам, сидя в одиночестве в фотолаборатории, она всматривалась в его лицо и улыбалась, если улыбался он, и морщилась от боли, если замечала, как болезненно кривятся уголки его губ.

— Все нормально, можешь меня фотографировать, — сказал он.

— Я знаю. Просто света уже мало, — солгала она. Они двинулись дальше.

— Не деликатничай со мной, Грейс, — сказал он.

Она искоса взглянула на него.

— Что ты имеешь в виду под словом «деликатничать»?

— В тот день, когда ты прекратишь фотографировать меня, я пойму, что превратился в ходячий труп.

— Неправда, мне нужны твои фотографии, чтобы…

— Чтобы вспоминать меня, я знаю. Но я знаю и то, что ты обожаешь свою работу, так что не говори, будто медленное умирание не интересует тебя с профессиональной точки зрения.

Грейс открыла было рот, чтобы запротестовать, но потом лишь покачала головой и улыбнулась, осторожно положив руку ему на плечо.

— Нет, лучше я промолчу.

Он улыбнулся в ответ.

— Помимо того, что ты захочешь вспоминать меня, есть еще одно соображение. Будущие поколения будут глядеть на эти снимки и говорить: «Так вот он какой, этот Джефферсон Макгроу, который умирал медленно, но с таким необычайным достоинством». — И тут он заплакал. Он плакал, она обнимала его, и на этот раз глаза ее были сухими.

По ночам в фотолаборатории ей становилось все труднее. Она начала замечать перемены в его лице, которых не видела днем: вокруг глаз и в уголках губ у него появились новые морщинки от боли, а в глазах поселилась неизбывная усталость.

— Вы видите его каждый день, каждую минуту, — объяснила ей Джой. — Вы не замечаете незначительных перемен. И это совсем неплохо.

— Я вижу их на фотографиях, — обронила Грейс.

Он проснулся только к ленчу. Они даже выпили немного белого вина с креветками и французскими булочками. Лучи солнца проникали сквозь открытую дверь и окна, заливая кухню теплым ярким светом, обманчивым, внушающим надежду на то, что жизнь — все-таки неплохая штука.

К полудню он разнервничался из-за своих детей. Он позвонил родителям Черри, но они отказались сообщить ему, где можно найти Черри и девочек.

— Ты и так причинил им достаточно боли, — заявила теща.

— Но девочки? Я должен увидеться с ними.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как ты стал обманывать их мать.

— Я думал о них и о Черри, именно поэтому и не ушел от них.

— Так что, теперь они должны быть тебе благодарны? — Грейс расслышала в трубке женский смех, резкий и театральный, хотя она стояла в двух шагах от аппарата. «Какая мать, такая и дочь», — подумала она.

Джефферсон обратился к своим бывшим коллегам по адвокатской конторе с просьбой выяснить, что можно предпринять.

— Грейс, я могу больше никогда не увидеть своих дочерей.

Он еще раз позвонил тестю с тещей.

— Мне очень жаль, Джефферсон, но я уже сказала тебе: в данный момент Черри и девочки не хотят ничего слышать о тебе. Я знаю, что ты болен, и мне очень жаль.

— А как насчет девочек? Неужели у них нет права увидеться со своим отцом, до того как он умрет?

— Ну, не стоит преувеличивать, Джефферсон. С девочками все в порядке, и мы не видим никакой нужды в том, чтобы заставлять их пройти через эти… неприятности.

— Именно так она и выразилась, — пожаловался Джефферсон Грейс, — «неприятности». Должен сказать, что, наверное, больше всего на свете я буду жалеть о том, что уже не увижу, как моя дорогая теща сама столкнется с этими «неприятностями».

— Тебе следует обратиться в полицию, в социальные службы, или куда там еще обращаются в таких случаях. Ты имеешь право увидеться с дочерьми, тебе должно быть известно об этом, ведь ты адвокат. А у них есть право повидаться с тобой. Как они будут себя чувствовать, узнав о том, что им не дали…

Джефферсон закончил предложение за нее.

— Увидеться со мной перед смертью. Ты права.

— Мне не разрешили увидеть мою мать после того, как она погибла. Это было самое худшее, из того что они могли сделать, поскольку потом мне было неизмеримо труднее расстаться с ней. Нет, на твоем месте я позвонила бы даже в это чертово ФБР. Откровенно говоря, я заковала бы Черри в наручники и бросила в камеру, оставив ее без водки или этой ее проклятой розовой помады.

* * *

— Черт возьми, что ты себе позволяешь, когда вот так врываешься ко мне?

— Я думала, тебе нужна помощь.

— Уходи! Неужели, ради Христа, ты должна ходить со мной даже туда?

Когда он вышел из ванной, она заметила, что он плакал.

— Прости меня, я думала, что ты хочешь принять ванну, — сказала она.

— Нет, это я прошу прощения, за то что накричал на тебя. — Проходя мимо, он избегал встречаться с ней взглядом. — Предполагается, что я — твой возлюбленный.

— Так оно и есть.

Губы его беззвучно шевелились, а на щеках выступил лихорадочный румянец.

— В таком случае, твое представление о том, каким должен быть возлюбленный, кардинально отличается от моего.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о выставке, над которой должна была работать. Ты уже сделала что-нибудь? — Он спустился вниз в кухню. Грейс мыла окна. Она мыла их и вчера, и позавчера.

Она отложила тряпку.

— Ты же знаешь, что ничего. Я просто не видела ничего, заслуживающего внимания. Меня ничего не вдохновляет, и в этом нет ничего удивительного.

— Ты должна проявить настойчивость.

— Почему-то эта злосчастная выставка не кажется мне сейчас такой уж важной.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Глупости. Она очень важна. Посмотри на меня. Как ты думаешь, что я чувствую, зная, что мешаю твоей карьере? Вместо того чтобы заниматься работой, ты превратилась в сиделку, ухаживая за мной и подтирая мне задницу…

— Ты не мешаешь моей карьере, и я не подтираю тебе задницу.

— Придет время, и…

— Я буду считать это привилегией.

— О Боже, перестань говорить ерунду. Послушай, Грейси, это я умираю. Это и без того тяжелая ноша. Не делай ее еще тяжелее, заставляя меня чувствовать себя вдвойне виноватым.

— Ты ведь знаешь, что я выходила на охоту. Я сделала несколько снимков. Ничего особенного: смеющиеся малыши, новорожденные кролики и тому подобное.

— Тебе следует отправиться в путешествие.

— Теперь ты говоришь глупости.

— Отлично, сейчас ты не хочешь уезжать. Это достаточно справедливо, согласен. Но в одном я прав: ты не можешь нажать кнопку «пауза» в своей жизни, ожидая, пока я умру.

Грейс больше не могла выносить подобных разговоров: она вскочила с места и вылетела за дверь, с грохотом захлопнув за собой дверь с противомоскитной сеткой. Впрочем, ушла она недалеко: Грейс сидела в саду, глубоко дыша и глядя в небо, которое, казалось, провисло под тяжестью парящих в нем птиц. Она зажмурилась и зажала уши руками, стараясь заглушить шум жизни, проклиная Господа.

А потом она подумала: «Что я здесь делаю, бездарно растрачивая время, которое могла бы провести с ним?» — И вернулась в коттедж. Он сидел на том же месте, где она его оставила, глядя в стену перед собой, а на столе остывала нетронутая еда. Услышав, что она вошла, он повернулся к ней и улыбнулся. Как он мог улыбаться вот так, как улыбается ребенок, глядя в будущее, потому что знает еще слишком мало, чтобы бояться его? Она подошла к нему и обвила руками, но не слишком крепко, в последнее время он стал очень чувствителен.

— Ну-ка, повтори, как называется твоя выставка? — поинтересовался он.

Она поцеловала его в коротко стриженные волосы на макушке.

— Ты по-прежнему настаиваешь на своем?

— Именно так.

Она со вздохом опустилась на стул напротив него.

— Ты не поверишь. Она называется «Торжество жизни».

Он рассмеялся. Это был искренний, веселый смех.

— «Торжество жизни», надо же. Мне надо поразмыслить над этим. Собственно, я предпочитаю заняться этим в постели.

Они поднялись наверх, и она осталась с ним. Грейс принесла с веранды кресло-качалку и поставила ее у окна спальни. Она часто сидела в нем, читая или делая вид, что читает, и наблюдая за ним.

— Милая, я все обдумал. — Он смотрел на нее прежним, дерзким и живым взглядом. — Используй меня.

— Использовать тебя?

— Используй меня. Сделай меня моделью для своей выставки, для торжества жизни. Ну, давай же, ты знаешь, что тебе нужно. Иногда я вижу это в твоих глазах — голодный блеск львицы, которая выследила одинокую и аппетитную антилопу. Работа — твоя вторая любовь. Я перестал ревновать тебя к ней, после того как узнал, что жить мне осталось три месяца. Радуйся. Используй меня. Соедини нас вместе, если хочешь. Я умираю. Ты не можешь этого изменить. Ты — фотограф, твоя работа состоит в том, чтобы сохранять происходящее для истории. Вот и делай ее. Я буду угасать перед объективом, моя работа будет заключаться в том, что я стану тебе позировать. Лови момент, пока не поздно. Позволь мне закончить свою работу. — Он улыбался, старался выглядеть храбро, речь его была оживленной, но в глазах стояла мольба. Но вот он снова взглянул на нее, серьезно и задумчиво. — Мне нравится мысль о том, что я стану частью экспозиции. Ты говорила, что это важно — большая лондонская галерея, верно? — Он снова усмехнулся. — Я хочу сказать, у меня есть свои стандарты. Я не согласен выставить свою смерть на всеобщее обозрение в каком-нибудь провинциальном городишке, но Лондон — другое дело. И название подходящее. — Он сделал широкий жест рукой, словно представляя свое имя в огнях рекламы. — «Торжество жизни: последнее путешествие одного мужчины».

Грейс во все глаза смотрела на него.

— Это не смешно, — заявила она, но не смогла сдержать улыбки: давно она не видела его таким… живым, да.

— Это чертовски смешно. Но я говорю серьезно. Иди сюда. — Он похлопал по постели рядом с собой. — Удобно? Так вот, я болен, но не слеп. Я меняюсь. Это похоже на замедленную съемку фильма о природе, когда почка растет, раскрывается, зацветает, увядает и умирает за несколько секунд. Из меня может получиться не очень убедительный цветок, но взгляни на меня. — Она так и сделала, и, к стыду своему, вдруг поняла, что уже взвешивает возможности, прикидывает обрез фотографии, освещение и задний фон. Ей пришлось отвести глаза. «Что со мной происходит? — подумала она. — Что я за урод?»

Он схватил ее руку и поднес к своим глазам.

— Это должно быть интересно. Только не говори мне, что для тебя, фотографа, это не так и что тебе неинтересно наблюдать, как с каждым уходящим днем это последнее путешествие изменяет мое лицо, потому что я тебе не поверю. Я знаю тебя, Грейс. И мне нравится ирония: торжество жизни. Или, возможно, никакой иронии тут нет. Может быть, смерть и есть высшее торжество жизни.

— Вот за такие умные замечания, которые можно услышать только от человека высокообразованного, я тебя и люблю, — ответила она, стараясь не расплакаться. С каждым днем она замечала, как ширится разделяющая их пропасть — пропасть между тем, кто уходит, и тем, кто остается. Это было его путешествие, и все, что ей оставалось, это смотреть ему вслед. — Джефферсон, прости меня, за то что даже в такой момент я…

— Все нормально, любимая, фамильярность способна утешить больного.

— Не уверена, смогу ли я сделать это.

— Я понимаю, что тебе тяжело наблюдать за тем, как я умираю, — сказал Джефферсон. — Конечно, не так тяжело, как умирать самому, но все равно нелегко. Вот почему я хочу, чтобы ты воспользовалась фотоаппаратом. Он поможет тебе и, откровенно говоря — что намного более важно, — он поможет мне. Мы с тобой сделаем это вместе. Как бы то ни было, я уже говорил тебе, мне нравится смотреть, как ты работаешь.

Грейс поднялась с постели и принесла «Хассельблад».

— Я сфотографирую тебя прямо сейчас, потому что выглядишь ты просто потрясающе.

— Отлично. — Он принял позу, закинув руки за голову. — Смерть мне к лицу.

Он спал на веранде, запрокинув голову. Кожа у него на ключицах натянулась, а солнце светило прямо в лицо. Осторожно, боясь побеспокоить его, Грейс установила картонный рефлектор, чтобы создать тень, но стая крачек, летевшая так низко, что она различала розовую кожу у птиц под перьями, разбудила его. Все еще полусонный, он улыбнулся ей в то мгновение, когда она нажала на спуск.

Наступило утро субботы, и попытка встать с постели настолько утомила его, что он вынужден был снова прилечь. Каждый глоток воздуха давался ему с величайшим трудом, он как будто проталкивал его себе в легкие, и, когда Грейс положила ему голову на грудь, она услышала жуткие хрипы; но он нашел в себе силы показать на фотоаппарат, лежавший на ночном столике. Грейс яростно затрясла головой.

— Я немедленно звоню Джой, — заявила она. Пришел его черед отрицательно покачать головой. Он снова указал на «Лейку».

— Нельзя отступать сейчас, — прошептал он. — Зрелище некрасивое, но мы с тобой делаем хорошую работу, помни, а не голливудскую халтуру.

Она вздохнула и взяла в руки фотоаппарат. Голубые глаза, выцветшие, подобно рубашке, которую стирали слишком часто; белые, коротко стриженные волосы; серый цвет лица, который не могло скрыть даже солнце, и глубокие морщины — перед ней лежал еще молодой мужчина. Что же, такая ей теперь предстояла работа; запечатлеть на пленке разрушение и смерть человека, которого она обожала. Она отвернулась, смахнула с глаз слезы и изобразила улыбку.

Грейс отщелкала десять кадров, и с каждым снимком она все глубже уходила в работу, пока наконец он не стал для нее частью обстановки: кровать со скомканными простынями, яркий отблеск моря, роза в вазе, закрытые глаза, приоткрывшийся рот, нос, утонувший в морщинах, руки, сжимающие покрывало. Она знала, что сделала отличные фотографии. Когда она спускалась вниз, чтобы позвонить Джой, ее подташнивало, словно она объелась любимым блюдом или потратила больше денег, чем могла себе позволить.

Джой приехала через час. Она заявила, что ему следует поставить капельницу подкожно, и показала Грейс, как управляться с ней, чтобы не закупорился шланг.

— Все, хватит, — сказал он. — Я еду в больницу. Я не желаю, чтобы ты ухаживала за мной, когда я в таком состоянии.

— Ему будет лучше в больнице? — поинтересовалась Грейс у Джой.

Медсестра покачала головой.

— Вряд ли. Сегодня у него плохой день. Я попрошу доктора Ховарда заехать к вам попозже. — Она повернулась к Джефферсону. — Может быть, завтра капельница уже не понадобится.

— Я не останусь здесь, — настаивал он.

Грейс присела рядом с ним на кровать.

— Поезжай в клинику, но помни, что я не смогу там работать. У меня ничего не выйдет: искусственный свет, больничная атмосфера и все такое. У меня ничего не выйдет.

Уголком глаза она отметила изменившееся выражение лица сестры: удивленное и неодобрительное.

Внизу Грейс пожаловалась:

— Он как будто стыдится своей болезни, а я не могу этого вынести.

— Ему трудно. Вообще трудно одному человеку получать всю заботу от любящих его людей. С нами, профессионалами, легче. Пациент знает, что нам за это платят. А вам он заплатить не может.

— Он пытается. — И Грейс объяснила сестре их идею с фотографиями. — Я знаю, что ему не хочется ложиться в больницу. Он говорит, что согласен, потому что ему невыносима мысль о том, что он стал для меня обузой, вот почему я завела речь о фотографиях: ничто иное не в состоянии убедить его остаться.

Джой внимательно выслушала ее и сказала:

— Мне кажется, я могу его понять.

— То есть?

— Знаете, Грейс, откровенно говоря, мне трудно представить себе, как вы можете фотографировать его. Я — медсестра. Я постоянно сталкиваюсь с тем, что люди умирают, поэтому мне приходится отстраняться, прогонять ненужные мысли и просто делать свое дело. Но ведь он — ваш муж. — Она отвела глаза. — Мне не следовало так говорить. Мы с вами в разном положении.

— Это правда, — вздохнула Грейс. — Знаете, иногда меня посещают сомнения относительно того, что я принадлежу к представителям рода человеческого.

— Если вас одолевают такие мысли, тогда не делайте этого. Ведь у вас должно быть уже достаточно его снимков, и вы можете найти другой способ не дать ему почувствовать себя обязанным вам.

Грейс в упор посмотрела на нее.

— Понимаете, самое ужасное в том, что я не хочу этого делать. — Она поднялась и подошла к окну, глядя на клен во дворе и думая: увидят ли они вдвоем, как пожелтеют его листья.

Грейс еще раз позвонила в старую адвокатскую контору Джефферсона, чтобы спросить, удалось ли им связаться с Черри или добиться распоряжения суда, о том чтобы ему позволили увидеться с детьми.

— Ему очень нужны его дочери. Пожалуйста, сделайте это для него.

Джефферсон спал, и Грейс решила отправиться на прогулку. Близилась осень, об этом свидетельствовал усилившийся прибой, хотя воздух оставался теплым и крачки пока никуда не собирались улетать. Они отрывались от берега только для того, чтобы отправиться в очередной вояж за рыбой, туда, к горизонту, где небо сливались с морем.

— Прекрати позировать, — рассмеялась Грейс. Он сидел на постели, заложив за ухо розу, которую она сорвала утром, чтобы положить ее на поднос для завтрака. Незадолго до этого она сменила ему морфиевую повязку. Ему страшно не нравилось, когда она занималась чем-либо подобным, и он все время повторял:

— Я не твой пациент, я твой возлюбленный. — Но вот сейчас он сидел перед нею, откинув назад голову, поглядывая на нее из-под полуопущенных ресниц и пытаясь развеселить.

— Ну, ладно, Кармен, — сказала она, улыбаясь во весь рот. — Изобрази еще что-нибудь.

— Видишь, — просиял он, чрезвычайно довольный собой. — С тобой все в порядке.

— Нет! — Она опустила фотоаппарат.

— Не надо сердиться, моя милая Грейс. Ты ведь не лицемерка? Ради всего святого, я вынужден просить тебя о помощи, чтобы сходить в туалет. Неужели ты не видишь, насколько лучше я себя чувствую, когда знаю, что могу хоть чем-то пригодиться тебе?

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Бывают минуты, когда ты вполне управляешь и своим оборудованием, и сюжетом съемки, и субъектом. Но потом камера перестает быть механическим неодушевленным приспособлением и становится частью тебя. Это хорошее чувство. В сущности, не просто хорошее, а отличное.

Джефферсон вздохнул, но это был не тяжелый вздох. Это был удовлетворенный вздох, который воспарил на его едва заметном дыхании, подобно крошечному невесомому перышку.

— Ага, это была моя работа. Это я дал тебе такое чувство.

— О да, это твоя заслуга.

Иногда случались моменты, когда ему были невыносимы ее прикосновения.

— Я еще раз говорю тебе, не смотри на меня так.

— Как? Ради Бога, как я смотрю на тебя?

— Ты смотришь на меня так, словно ожидаешь, что в любую минуту я могу свалиться мертвым. — Прежде чем она успела вставить хоть слово, он сменил рассерженную мину и заулыбался. — Разумеется, ты ожидаешь именно этого, но я чувствую себя не в своей тарелке, вот и все. У меня возникает такое чувство, словно я должен спешить и повиноваться.

Грейс взглянула на него без улыбки.

— Это жестоко.

— Это всего лишь шутка.

— Жестокая.

Он протянул руку, намереваясь взять ее ладошку.

— Я виноват. Прости меня. Близость смерти портит мне настроение. И я хочу, чтобы ты была рядом, — все время, только не суетись и не волнуйся, а то ты на себя не похожа. Ступай принеси свой фотоаппарат, дорогая моя. Меня снова тянет на съемочную площадку.

— Ты — идиот. — Но она сделала так, как он просил.

— Посмотри на себя: ты занимаешься со мной любовью с помощью своего фотоаппарата. — Он сделал паузу, прежде чем поинтересоваться: — Я ужасно выгляжу?

— Нет.

— Но я чувствую себя таким старым и выгляжу так же. Пару недель назад мне было сорок. Вчера, глядя в зеркало, я подумал, что мне вот-вот стукнет шестьдесят. Ну, скажи мне, моя единственная любовь, на сколько я выгляжу сегодня? И, пожалуйста, не корми меня чепухой, вроде того что человек стар настолько, насколько он себя чувствует.

Грейс присела в ногах кровати.

— Для меня ты красив всегда…

— Ну, пожалуйста. Я ведь просил тебя.

— … а сейчас в особенности, потому что… потому что с каждым днем я все отчетливее понимаю, что твоя красота сосредоточилась в твоей душе. — Она подняла руку. — Нет, не издевайся и не смейся. Я серьезно. В общем, пока я не увидела своими глазами, как ты… — Она запнулась.

— …умираешь…

Она слабо улыбнулась.

— Да… до того момента я не верила в существование такой субстанции, как душа, — чего-то такого, что находится вне физического тела, что не является сочетанием ДНК, химических веществ в мозгу и что еще там составляет нашу личность. Но теперь я знаю, что ошибалась. Душа есть, она представляет собой отдельное целое, которое продолжает жить и после того, как прекращается наше физическое присутствие. — Она легонько провела ладонью по его впалой щеке. — Не могу сказать, что это меня очень утешает, поскольку я эгоистка и хочу, чтобы ты был со мной, весь, чтобы я могла чувствовать тебя, говорить с тобой и слышать тебя… но ведь так оно и будет, правда? Ведь мы это делаем и для тебя тоже, согласен?

— Я утешусь, если ты скажешь, что запечатлела мою бессмертную душу на пленке. Этого, конечно, мало, чтобы я перестал отчаиваться при мысли, что приходится умирать в сорок лет и больше никогда не увидеть тебя, но все-таки. Так что, — улыбнулся он, — мы с тобой сделали большое дело.

— Я так люблю смотреть, когда ты работаешь. Твои движения точные и выверенные, как у балерины.

Грейс бросила на него насмешливый взгляд.

— Балерина? Я? Ты шутишь.

— Ну, хорошо, может быть, сравнение с балериной не совсем подходящее, но, когда ты работаешь, то в самом деле становишься другой, и мне это нравится. Кстати, твое поведение зависит и от того, каким фотоаппаратом ты пользуешься. — Он выглядел чрезвычайно довольным собой и тем, что сумел сделать такое открытие. — С «Лейкой» в руках ты ведешь себя легко и непринужденно, как со старым приятелем. Ты все время держишь ее при себе. К «Хассельбладу» ты исполнена почтения и, как только снимок сделан, сразу же убираешь его.

Однажды утром, когда он чувствовал себя слишком слабым, чтобы хотя бы сесть в кровати, он поинтересовался у нее:

— Как выглядит моя душа сегодня?

— Прекрасно.

— А бренная оболочка?

Грейс поднесла камеру к глазам, чтобы скрыть слезы.

Он лежал на спине под тонкой простыней, вытянув руки ладонями вверх, в позе спящего младенца. Дыхание его было частым, как будто он бежал, но лицо оставалось спокойным. Кружевные занавески на окне смягчали и рассеивали жгучий свет послеполуденного солнца, не мешая ему отдыхать. Она не смогла защитить или вылечить его. Поэтому делала то, что в ее силах, и запечатлела его страдающую душу на фотопленке. Кровать служила обрамлением для его спящего тела, а окно отражалось на белой стене напротив. Она поднесла фотоаппарат к его лицу, но тут же снова опустила — ей показалось, что она больше не слышит дыхания. Но нет, вот она уловила его снова, быстрое и неглубокое: он пока еще оставался здесь, с ней. Еще на какое-то время он был с ней и принадлежал ей. Через секунду она ляжет рядом, обнимет его и скажет, как сильно она его любит. Будет умолять задержаться здесь, в этом мире, еще чуть-чуть. Она услышала слабый кашель. Он открыл глаза и взглянул прямо на нее: внимательный, чуткий, живой. Она подправила фокусное расстояние, выставила выдержку и диафрагму. Вдруг грудь его содрогнулась, на губах выступили пузырьки пены, и глаза широко открылись. Она не бросилась к нему, не сразу. Сначала она сделала свой снимок. К тому времени, когда она подбежала к кровати и взяла его за руку, он был уже мертв.

НЕЛЛ ГОРДОН: Как сказал Эл Альварес, «…Великое произведение искусства сродни самоубийству». Итак, можно ли считать искусством фотографии, сделанные Грейс Шилд и принесшие ей награду? И, если они являются таковым, не совершила ли она профессионального самоубийства?

Обратный полет в Лондон длился, казалось, целую вечность. Она сидела, пристегнутая ремнями к креслу, между двумя континентами, и деваться от тоски ей было некуда. Если бы она принадлежала к людям, способным сойти с ума, подумалось ей, то, вероятно, это случилось бы во время ее перелета из Бостона.

Оказавшись дома, она немедленно заперлась в фотолаборатории и проявила последнюю катушку пленки. Ни в тот день, ни в следующую ночь Грейс ни на секунду не сомкнула глаз. Она разложила последние снимки Джефферсона на кухонном столе и пристально всматривалась в них. Каждый из них по-своему напоминал ей, за что она любила его: за его улыбку, его глаза, теплые и полные интереса к жизни, даже после того, как он узнал, что его собственная жизнь утекает с каждым часом. То, как он пытался скрыть от нее свой страх, заставляя ее смеяться. Она сидела за кухонным столом долгими часами, без еды и сна, не сводя глаз с фотографий.

В гости заявилась Анжелика. У нее был свой ключ, посему она вошла без стука. Она бросила один-единственный взгляд на Грейс, покачала головой и принялась рассматривать фотоснимки.

— Прекрасная работа, — наконец заметила она. После чего дала Грейс две таблетки снотворного и уложила ее в постель.

Грейс проспала двадцать два часа. Проснувшись, она обнаружила, что Анжелика вернулась и снова сидит за кухонным столом, а перед ней разложены фотографии. Она подняла голову, когда в дверь нетвердой походкой вошла Грейс.

— Извини, я забыла: тебе следовало принять только одну таблетку. Хотя ты выспалась, по крайней мере.

— Угу. Теперь я хочу знать, проснусь ли я когда-нибудь снова.

— Держи. — Анжелика протянула ей кружку крепкого индийского чая. — Это твоя лучшая работа.

Грейс жадно прихлебывала чай, прислонившись к дверному косяку.

— Ты видишь его душу? — спросила она.

Через пару дней Анжелика позвонила, чтобы сказать:

— Все в восторге от твоих фотографий.

Грейс лихорадочно ждала подтверждения своей правоты.

— Они увидели ее, духовную сторону?..

— Конечно. Снимки просто великолепны. Душераздирающие. За них можно получить премию.

— Не думаю, что хочу этого. Они личные, настолько личные, насколько личным бывают рождение и смерть…

— Смерть, во всяком случае, считается общественным мероприятием: родственники, друзья, священники, прислуга, собаки… вот почему раньше не очень-то страшились умирать. — Должно быть, Анжелика звонила ей по мобильному телефону, поскольку уже через три минуты вошла в квартиру. Взяв Грейс за плечи, она притянула ее к себе. — Знаешь, что я вижу? Я вижу великолепные снимки и первоклассную работу. Выдающуюся работу. Разумеется, в них видна душа. Но ты знаешь, как это бывает. Люди видят то, что видят. В самом деле, Грейс, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, ты в растерянности…

Грейс не могла не улыбнуться.

— Прекрати изображать из себя психиатра. Я тоже иногда смотрю телевизор.

— Послушай. — Анжелика отодвинула ее от себя, но взяла за руку и подвела к дивану. — Я знаю, что сейчас ты места себе не находишь и тебе чертовски тяжело. Ты только что потеряла мужчину, о котором думала, что любишь его.

— Мужчину, о котором я знала, что люблю его.

— Пусть так. Ты перенесла шок. Ты тоскуешь. Но ты сделала поистине великолепные снимки. Ты говорила мне, что это была его идея, что это он предложил тебе сделать их. Именно он предложил выставить их, устроить экспозицию. Ты выполнишь его желание. Я не вижу здесь никакой проблемы.

— Господи, Анжелика, какая же ты неугомонная. — Грейс тяжело опустилась на стул, она чувствовала себя так, словно состарилась за одну ночь. — Ему было легче умирать, когда он думал, что делает что-то для меня, для моей карьеры.

— Вот видишь. Честно говоря, не понимаю, какой смысл прятать их от людей? Кому это поможет? Я знаю, что ты буквально помешалась на нем. — Она заметила взгляд, которым наградила ее Грейс, и поправилась: — Хорошо, хорошо, ты любила его. — Она выдвинула стул. — Сядь сюда.

Грейс повиновалась. Потом она вытащила сигарету из пачки на столе.

— Но я сама хотела сделать их. Неужели ты не видишь, что в конце я сама хотела сделать эти снимки, сделать их для себя?

Анжелика протянула ей спички.

— Грейс, ты проделала потрясающую работу. Ты скомпоновала свои снимки, работала со светом и тенями, плоскостями и углами. Послушай, я не сомневаюсь в том, что ты любила его, но работа для тебя — все. К чему отрицать это? Зачем бездарно растрачивать свой талант?

Грейс глубоко затянулась сигаретой, потерла лоб, затем подняла глаза на Анжелику.

— Я снимала, даже когда он умер. Я направила на него объектив, думая о том, как падает свет и какие отбрасывает тени, я наводила резкость и, пока занималась всей этой рутиной, чтобы сделать свои великие снимки, он умер, а я этого даже не заметила. Так что можешь делать с ними все, что сочтешь нужным.

Грейс поднялась на подиум, и звук ее шагов заглушили аплодисменты. Она приняла чек на тридцать тысяч фунтов и произнесла благодарственную речь.

Она попросила водителя такси высадить ее у памятника Альберту[17]. Она прошла мимо пьяницы, сидящего на скамейке в парке, и отдала ему свою «Лейку». Вернувшись домой, она перевела чек благотворительному обществу помощи слепым.

Грейс сообщила миссис Шилд, что едет в Лондон только «на одну ночь». Миссис Шилд уже открыла было рот, чтобы возразить, но Грейс опередила ее.

— Я знаю, ты будешь нуждаться во мне еще какое-то время. И мне здесь очень нравится. Сельская жизнь вовсе не так плоха. Я вернусь завтра, обещаю.

Миссис Шилд прижала обе руки к своей огромной груди.

— Я выздоравливаю не так быстро, как надеялась, — пожаловалась она, бросив на Грейс хитрый взгляд из-под своих рыжеватых ресниц.

— Я знаю, Эви. — Грейс подавила улыбку. — Какой облом, не правда ли?

Миссис Шилд наклонила голову в знак согласия.

— Ты права, настоящий облом.

Интересно, сколько может быть магазинчиков, торгующих антиквариатом, на набережной Челси? Много, подумала Грейс, бесцельно фланируя по Ройял-Хоспитал-роуд и держа под мышкой завернутую в наволочку картину. Но никто из владельцев не признал картину своей, хотя кое-кто из них выказал желание приобрести ее.

Она чуть не пропустила небольшую лавчонку на углу Тайт-стрит. На ней не было вывески, а в витрине было выставлено так мало вещей, что заведение скорее походило на жилище, чем на магазин: вазу из красного хрусталя от Рене Лалика и канделябры в стиле «арт деко» было очень легко пропустить, равно как и табличку на двери с надписью «Антиквариат». Внутри она увидела прочие изделия «арт деко»: лампы, вазы, чаши, парочку ручных зеркалец, а также немногочисленные предметы мебели более раннего периода. С крюка на потолке свисала пустая позолоченная клетка для птиц. Здесь же находились несколько очень приличных акварельных пейзажей, а на дальней стене висела картина, написанная маслом. Сердце у Грейс учащенно забилось, когда она подошла к ней поближе. Из задней части магазинчика вышла женщина и спросила:

— Чем я могу вам помочь? — Грейс лишь молча показала на картину.

Женщина перевела взгляд на рисунок, потом взглянула на Грейс.

— Боюсь, она не продается.

— Это работа Форбса. — На картине был изображен маленький мальчик лет примерно шести, с льняными волосами, подстриженными кружком, одетый в золотисто-желтый матросский костюмчик. Он сидел боком на стуле, поджав под себя ногу, и держал в руке игрушечный локомотив. На лице его, маленьком треугольничке с огромными миндалевидными глазами цвета янтаря, была написана скука, которую может испытывать только ребенок, она была столь явственной, что причиняла боль. Красно-синяя обивка стула потускнела и выцвела, и на его спинку была небрежно наброшена белая узорчатая шаль. Маленькая девочка, на пару лет моложе, стояла на коленках на красно-зеленом коврике, оказывая первую помощь кукле с одной рукой. Она увлеченно укутывала куклу в кусок перламутрово-синего бархата, не обращая никакого внимания на мальчугана на стуле. Он тоже смотрел куда-то вниз, мимо нее, — они вели себя так, словно находились одни в комнате. Стены были выкрашены в дымчатый зеленый цвет. Картина лучилась светом.

— Я знаю, кто нарисовал картину, его зовут Форбс.

Женщина посмотрела на Грейс. Потом взглянула на картину, которую та принесла с собой.

— Прошу вас подождать одну минуту. — С этими словами она исчезла за шторкой, и Грейс услышала, как она обращается к кому-то: — Не могли бы вы подойти сюда, дорогая, у нас посетитель, с которым, по-моему, вам необходимо увидеться. — Грейс разобрала подпись в левом нижнем углу второй картины. Она гласила: Луиза Блэкстафф.

Ной помог своей бабушке выйти из автомобиля и поддерживал ее, пока они шли к магазину. Внутри их ждала Виола Гластонбери, опираясь на устройство в виде рамы для опоры при ходьбе. Увидев их, она оттолкнула раму и сделала шаг вперед, протянув левую руку. Луиза взяла ее обеими руками, и обе женщины замерли, молча глядя друг на друга. Наконец лицо Луизы, подобно верно взятой ноте, осветилось ласковой улыбкой.

— Виола, вот и ты. А я уж думала, что никогда не найду тебя.

— Твои картины ни разу не выставлялись на продажу, — рассказывала Луизе Виола. — Но потом появился этот молодой человек. О, он был очень настойчив, ему непременно хотелось приобрести картину. «Для близкого друга», — так он сказал. Он был красив и очарователен. — Она с улыбкой повернулась к Грейс. — И он отзывался о вас с такой любовью! Я не собиралась расставаться с картинами, с этой в особенности, но потом он сказал мне, что вы родом из Нортбурна, что вы знаете их всех, и ее тоже. — Она взглянула на Луизу. — Поэтому я позволила ему унести картину с собой, дорогая, и с тех пор я ждала тебя. — Она накрыла своей рукой руку Луизы.

Они пили чай в гостиной Виолы в задней части дома.

— Розовые лепестки, — проговорила Луиза, поднося к губам чашечку из китайского фарфора. Грейс обратила внимание на ее дрожащую руку, которая все еще оставалась красивой: темно-синие вены, просвечивающие сквозь пергаментную кожу, длинные сильные пальцы, — рука, которая нарисовала эту картину.

Ной стоял у окна, глядя в крошечный сад у задней стены дома. Когда он повернулся, на щеках его горел лихорадочный румянец, а глаза были полны слез.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, всех нас? Какой же семьей мы были для тебя, мы, которые должны были носить тебя на руках? И почему ты ничего не сказала мне? Почему не заставила меня обратить внимание на происходящее? — Он сделал шаг вперед и опустился перед ней на колени, взяв ее руку в свои. — Почему ты оставила последнее слово за ним?

— Ах, Ной, дорогой мой, временами ты так похож на него: сплошные громы и молнии. Объясни мне, пожалуйста, почему ты считаешь, будто в том, что со мной произошло, есть твоя вина?

— Я не видел тебя.

Луиза улыбнулась и медленно, с трудом покачала головой.

— Но, милый мой Ной, я видела тебя. Я потеряла твоего отца, моего Джорджи, но у меня оставался ты.

— Но ты отказалась от всего. От своей работы, — он взглянул на Виолу, — от своей подруги… Оказывается, из вас двоих с дедушкой именно ты была настоящим художником, тем не менее, ты позволила унизить и растоптать себя…

Луиза прервала его.

— В конце концов, это был мой выбор. Другое дело, правильным он оказался или нет. Я была рядом со своими детьми, когда они выросли. — Она обернулась к Виоле. — Но как же, дорогая моя, я скучала о тебе.

Грейс и Ной вышли в садик на заднем дворе, оставив женщин вдвоем, чтобы они могли поговорить.

— Обычная история, — заявила Грейс, отфутболив в пруд подвернувшийся под ногу камешек. — Растраченные впустую женские судьбы.

Ной взглянул на нее, и в глазах его притаилась улыбка.

— Ну вот, Грейс, ты сама сказала это.

Наступило воскресное утро. День обещал быть жарким, но пока погода оставалась терпимой и солнечные лучи с трудом пробивались сквозь утреннюю дымку. Грейс шагала через Кенсингтон-гарденз по направлению к Гайд-парку, и на шее у нее болталась «Лейка». Она направлялась в галерею, где помогала организовать ретроспективную выставку работ Луизы. А затем ей предстояла встреча с Ноем, который прилетал из Канады на открытие.

Она шла вдоль Роттен-роу, когда вдруг замерла на месте и принялась напряженно вглядываться во что-то на земле впереди себя. Она присела на корточки и поднесла камеру к глазам. Потом попятилась, по-прежнему сидя на корточках, в лучшем стиле казацкой плясовой, и нацелила объектив на кучку конских каштанов и на бабочку, золотисто-оранжевые крылышки которой трепетали в струе пара, исходившей от кучки. Мгновением спустя прозвучал автомобильный клаксон, и бабочка упорхнула, но Грейс уже успела сделать свой снимок.

Выпрямляясь, она улыбнулась про себя и подумала: «Знаешь, Нелл Гордон, а ведь ты никогда не сумела бы поймать бабочку».

Благодарности

Приношу свою искреннюю благодарность Джо Фрэнку, сотрудникам агентства А. П. Уатта, Александре Принг и Мартину Маккарти, а также всем сотрудникам издательства «Блумсбери», оказавшим мне замечательную помощь и поддержку.

Я чрезвычайно признательна Гарлинде Бербек, Питеру Клаэссону и Альфу Уэйхеду за наши содержательные беседы о фотографии. Джону Коббу с любовью — за помощь. Огромное спасибо Гарриет Коббольд, Джереми Коббольду, Ларсу Хьорну и Анни Хьорн, которые прочли мой труд, помогли советом и выслушали меня, а также Салли Монтемэйор за ее помощь абсолютно во всем.

«…И не спрашивай, что делает море в такой близости от дома — художественный ли это вымысел или каприз художника, — но мне почему-то думается, что фигура на самом краю картины и есть твое "привидение".

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Популярная в 1920-е годы детская певица.

2

Гораций Рамполь, детектив и адвокат, персонаж знаменитого сериала писателя Джона Мортимера.

3

Знаменитое вино, на этикетке которого изображена летучая мышь, не пользуется для приготовления многих популярных коктейлей.

4

Известная компания по производству детской обуви.

5

Фирменное название легкой полушерстяной ткани для платьев и детской одежды; выпускается компанией «Вантона Вайелла».

6

Витаминизированный напиток из черной смородины.

7

Канапе — небольшой бутерброд с несколькими различными продуктами.

8

Популярный журнал «Дом, сад и дизайн».

9

Художественное училище при лондонском университете.

10

Фешенебельный универмаг в Лондоне в районе Найтсбриджа.

11

Знаменитая британская детская писательница и сказочница.

12

Один из самых известных персонажей Беатрисы Поттер.

13

Героиня комиксов (с 1941) художника У. Марстона, мультипликационных и игровых фильмов: амазонка с Бермудских островов, обладающая фантастическими способностями, неуязвимая для пуль и вооруженная волшебным лассо. Вместе с Бэтменом и Суперменом входит в Американскую лигу справедливости — союз непобедимых супергероев.

14

По-английски Grace — грация, изящество, плавность.

15

Игра слов: Ladybird — божья коровка и «Ледиберд» — фирменное название детской одежды.

16

Презрительное, данное феминистками прозвище женщины, не поддерживающей их взгляды.

17

Огромный мемориал в центре Лондона в честь принца Альберта (1819–1861), супруга королевы Виктории.

Content

Марика Коббольд
Мгновения жизни

Луиза

Луиза

Луиза

Луиза

Луиза

Луиза

Луиза

Благодарности

Примечания