Уолли Лэмб

Она доведена до отчаяния

Кристине,

которая смеялась и плакала

и в чем-то стала прообразом моих персонажей

Wally Lamb

SHE'S COME UNDONE

Печатается с разрешения издательства Atria Books, an imprint of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Wally Lamb, 1992

© Перевод. О.А. Мышакова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

«Она до сих пор где-то рядом»

(вступительное слово к юбилейному изданию по случаю двадцатилетия романа)

Впервые Долорес Прайс явилась мне в виде голоса. Я торопливо мылся в душе после утренней пробежки, готовясь к новому дню преподавания в старшей школе, где работал уже девять лет. «Ну все, бросил меня мой козел, – сказал голос. – Ну и скатертью дорога». Долорес еще была безымянной и невидимой, но эти десять слов она произнесла уязвленно, с вызовом – и юмором, чем меня и подкупила.

Несколькими годами ранее в возрасте тридцати лет я стал отцом и начал писать короткие рассказы. На первый День отца моя жена Кристина подарила мне тогдашний хай-тек – электронную пишущую машинку (шел 1981 год). В тот день, когда женский голос заговорил со мной о своем бывшем козле, у меня уже лежали готовыми четыре рассказа. Я дал голосу имя – Мэри-Энн, и она начала рассказывать о своем браке и разводе. Я решил, что пишу короткий рассказ номер пять.

О Мэри-Энн было уже написано страниц двадцать, когда однажды утром по неизвестной причине мне вспомнилась семнадцатилетняя старшеклассница, которую я видел десять лет назад на стажировке в школе. Шейла была одиночкой и интровертом: из-за ожирения она не помещалась за парту и сидела у задней стены класса за обычным столом. Одноклассники ее не травили, но от ее габаритов им было неловко, и они ее попросту перестали замечать. Шейла никогда не открывала рта и ни с кем не общалась. Пока другие дети не оглядывались, ее как бы и не было. В безмерной молодой наивности я решил заняться спасением Шейлы, заняв ее в общей дискуссии, но всякий раз, когда я называл ее имя, она лишь молча качала головой. Жир служил ей крепостными стенами, непробиваемыми для салаги-стажера, и до конца стажировки Шейла оставалась для меня загадкой. Когда через десять лет я вдруг вспомнил о ней, в голове словно сверкнула молния. Я соединил придуманный голос Мэри-Энн с образом реальной Шейлы, и рассказ сразу ожил и заиграл.

В то время я заочно учился в колледже Вермонт (сейчас это Вермонтский колледж изящных искусств) на магистра и показал свой рассказ нашему преподавателю Глэдис Свон. «Дорогой мой, – сказала она, – по-моему, у вас слишком много холста на пару штанов для малой-то формы». Я спросил, что, по ее мнению, мне нужно выбросить.

– Может, и ничего, – ответила Глэдис. – Кажется, вы пытаетесь сказать себе, что вам хочется написать роман.

Если бы я знал, что вот-вот отправлюсь в девятилетнюю поездку по американским горкам, итогом которой станет «Доведенная до отчаянья», я бы выбежал из аудитории с криком ужаса, но ситуацию спасло мое невежество.

– Роман? – переспросил я. – А как пишут романы?

Глэдис посоветовала обратиться к первоисточникам.

– Мир очень стар, и написать абсолютно оригинальное произведение невозможно, – заявила она. – Архетипические сюжеты вечны, потому что они проливают свет на человеческую природу. Людям хочется слышать их снова и снова. Если планируешь написать современный роман, почитай древние мифы.

Я вышел от Глэдис со списком литературы, где, в частности, значился «Герой с тысячью лиц» Джозефа Кэмпбелла, «Король и труп» Генриха Циммера и мифопоэтический шедевр Гомера «Одиссея». Невероятно, но именно последнее произведение легло в основу «Доведенной до отчаянья»: я придумал Мэри-Энн предысторию и отправил ее в полный противостояний квест на поиски себя.

Дописав до середины романа, я послал отрывок в «Нортист», воскресное приложение к «Хартфортским курантам». Фейф Миддлтон, ставшая теперь знаковой фигурой «Национального общественного радио», читала присылаемые рукописи. Она-то и известила меня, что мой рассказ понравился и она направила его редактору Ларри Блуму для ознакомления. От восторга я схватил своего сына, тогда еще дошкольника, и подбросил так высоко, что он пробил головой потолок кухни. К счастью, потолок был подвесной, из мягких пеновых панелей, так что голова Джареда просто скрылась из виду на секунду и тут же появилась снова. «Хранить в сухом прохладном месте» опубликовали в пасхальное воскресенье 1982 года. Ранним утром я поехал в магазин и купил «Хартфортские куранты». В машине пролистал журнал, нашел свой напечатанный рассказ и заорал как сумасшедший. Вскоре, готовясь к уроку по английской лексике, я прочел в словаре определение слова «dolorous»: «Отмеченный грустью, печалью или скорбью». Тогда-то Мэри-Энн и стала Долорес.

Во всей литературе не найти персонажа, более непохожего на дерзкого храбреца Улисса, чем замкнутая и язвительная Долорес Прайс, однако их одиссеи довольно схожи. Улисс покинул родную и любимую Итаку, сражался в Троянской войне, а потом долго искал дорогу домой. Долорес очертя голову вырвалась из удушающего, замкнутого покоя бабкиного дома в Истерли, Род-Айленд, чтобы выполнить желание покойной матери и поступить в колледж. В своих странствиях и Улисс, и Долорес получили боевое крещение и огребли по полной, при этом неплохо наваляв и обидчикам. И тому, и другой пройти путь до конца помогли оракулы. «Я скажу тебе, что я из всего этого вынес, – говорит Долорес ее товарищ мистер Пуччи, прежде чем умереть от СПИДа. – Бери то, что люди тебе предлагают. Пей их молочные коктейли. Принимай их любовь». Подобно Улиссу, после долгих скитаний Долорес возвращается домой другим человеком – печальнее, мудрее, готовой применять усвоенные уроки на практике, чтобы ради себя и других вести более аутентичную жизнь.

Когда впереди замаячил финал романа, меня одолели фантазии насчет того, чтобы его издать, хотя я представления не имел, как это делается. Тут как раз у родителей случился сорокалетний юбилей совместной жизни, и я подарил им поездку в Нью-Йорк, заказав номер в отеле «Эдисон», где они останавливались в свой медовый месяц. Из Нью-Йорка я попросил маму с папой привезти «Желтые страницы» с адресами каких-нибудь нью-йоркских издательств. Вежливая и робкая мама подошла к стойке регистратуры в «Эдисоне» и справилась, нельзя ли из телефонной книги в номере вырвать нужный раздел. Отец рассказывал, что клерк как-то странно на нее посмотрел и ответил отказом. Мой не столь робкий и вежливый папа применил иной подход – он поднялся в номер и выдрал необходимые страницы без спроса.

Рассудив, что в издательства тоже присылают рукописи и мне непременно снова повезет, я упоенно набивал большие коричневые конверты и надписывал адреса, когда в мой кабинет поднялась супруга и подала письмо на розовом, как «Мэри Кей», листке. Письмо оказалось от литературного агента из Калифорнии Линды Честер, которая прочла один из моих рассказов, «Астронавты», опубликованный в «Миссури ревью». Если у меня уже есть литературный агент, писала Линда, пусть тогда ее письмо будет как от поклонницы (поклонницы? Моей?!). Но если я агента только ищу и у меня есть готовая вещь крупного формата – скажем, роман, то нам есть о чем поговорить.

На правах моего литературного агента Линда пообещала Джудит Реган, талантливому редактору из «Саймон и Шустер», «первый взгляд» на «Доведенную до отчаянья», как только она будет закончена. Так получилось, что к Джудит рукопись попала в самое неудачное время: редактор взяла ее с собой в больницу, куда ложилась делать кесарево сечение (в результате которого появилась на свет ее дочка Лара). Позже Джудит Реган рассказывала, что после операции у нее подскочила температура, начались боли и меньше всего хотелось что-то читать. Она взялась за рукопись с намерением пробежать наискосок страниц двадцать и отправить обратно с вежливым отказом, однако читала до утра, а сразу после выписки поковыляла в «Саймон и Шустер» и сказала издателю, что хочет купить этот роман.

Еще в декрете Джудит пригласила меня на встречу в манхэттенском ресторане в Верхнем Уэст-Сайде. Помню, был знойный августовский день. Абсолютный новичок в Нью-Йорке, я даже не умел остановить такси и шел пешком кварталов сорок от Центрального вокзала. Добрался весь на нервах и мокрый от пота, как свинья. Джудит протянула мне руку, я подал свою – и чуть не умер от унижения: утром я порезал палец и заклеил рану единственным пластырем, который нашелся в доме – детским, моего сына, с черепашками-ниндзя. Но редактор простила мне все оплошности – мы сразу подружились и до сих пор остаемся добрыми приятелями.

Незадолго до выхода «Доведенной до отчаянья» я дал своим родителям гранки посмотреть. Мама открывала почти исключительно «Макколс»[1] и «Дамский домашний журнал», а папа часто хвастался, что после школы книг в руки не брал и даже программные не дочитывал. Три недели спустя он позвонил и сказал, что прочитал историю Долорес от корки до корки, и ему понравилось. «Только я удивился, что в конце ты ее не убил», – добавил он. «Это еще зачем?» – удивился я. «А вдруг она до сих пор где-нибудь тут болтается?»

Мама Джудит Реган, Рита, тоже решила, что Долорес живой человек, а не строчка на бумаге. «Она хочет познакомиться с Долорес», – сообщила мне Джудит. Я ответил, что с удовольствием познакомлюсь с миссис Реган. «Нет-нет, – возразила Джудит. – Вас мама видеть не хочет, только Долорес».

«Доведенная до отчаянья» увидела свет в июле 1992 года, и меня отправили в книжное турне по шести городам. Есть от чего закружиться голове школьного учителя, пусть даже аудитория, собиравшаяся в книжных магазинах, состояла порой из четырех-пяти работников, твердо решивших спасти ситуацию. Всякий раз я слышал одни и те же слова и вопросы от прочитавших историю Долорес: «Я все время переворачивала книгу и глядела на заднюю обложку – проверяла, точно ли автор мужчина… Как вам удавалось так верно писать от лица женщины?»

Сказать правду, повествовать от имени противоположного пола не показалось мне чем-то архисложным: я вырос в районе, где тон задавали мои старшие сестры и кузины, и с детства не видел в женщинах ничего таинственного. Плюс я девять лет получал отзывы от своих коллег с литературного, и наши дамы всегда без обиняков говорили, где я взял неверную ноту, что у меня случалось довольно часто. Но я многократно перечитывал и безжалостно правил рукопись. Хоть и писал от лица Долорес, ощущения у меня всегда были родительские. Часто, взяв ручку «Бик» и пригласив свою героиню поведать мне еще что-нибудь о жизни, я переживал за ее слова и поступки, совсем как отец не вполне контролируемой дочери. И тем не менее от постоянно повторявшихся вопросов и замечаний мне стало неуютно, будто я нарушил некое основное правило, о котором знали все, кроме меня. Поэтому, возвращаясь в гостиницу после каждой встречи в читателями, я снимал штаны и проверял, на месте ли мое мужское снаряжение. Снаряжение было на месте, и я с облегчением сверялся с маршрутом, соображая, куда поедем дальше, забирался под одеяло и засыпал.

Когда очередным пунктом турне оказалась Калифорния, помощница Линды Честер Лори Фокс повела меня на бранч в прекрасное уличное кафе.

– Что это? – спросил я, когда она достала из сумки кипу листов формата А4. Лори ответила, что это контракт на книгу: издательство хочет, чтобы я написал новый роман, и готово заплатить аванс. «Как-то через задницу, – смутился я, – брать деньги за несделанную работу». Лори заметила, что у меня очень нестандартный взгляд на вещи, и заказала мне еще «Шабли». К концу бранча я расписался на пунктирной линии, а к концу лета взял в школе академический отпуск и засел за второй роман, который через шесть лет превратился в «Я знаю, что это правда» – историю об идентичных близнецах, один из которых был шизофреником.

Едва Долорес и К° убрались с моего письменного стола и из моей жизни, начали приходить письма читателей – и телефонные звонки. Когда позвонила Опра Уинфри сказать, что прочла и полюбила «Доведенную до отчаянья» и я теперь должен ей две ночи сна, я тыкал пальцем в телефон и одними губами говорил жене: «Опра! Это Опра!» У Крис масса талантов, но по губам она читает плохо. «Копра? – допытывалась она. – Швабра? Папа римский, что ли?» Этот памятный звонок случился за пять лет до того, как Опра открыла свой феноменально популярный книжный телеклуб; тогда она снова позвонила сказать, что «Доведенная до отчаянья» у нее третья в списке книг, рекомендованных для чтения миллионам телезрителей. Но первый звонок не имел отношения к шоу: Опра хотела сообщить как читатель писателю, что история Долорес тронула ее до глубины души и она рада, что я написал эту книгу. Ее слова до сих пор остаются для меня вишенкой на рожке мороженого, которое началось позже.

Спустя двадцать лет у меня набралось несколько пластмассовых ведер с письмами читателей, в основном о «Доведенной до отчаянья». Я тогда уже сменил двух литературных агентов и написал четыре романа. Я бережно храню все письма, но особенно дорожу поступившим вскоре после выхода романа посланием от молодого душевнобольного – «резчика», который неоднократно пытался заглушить душевную боль, нанося себе порезы. Ниже привожу отрывок из его письма:

«Я пишу не душу изливать, мистер Лэмб. За два с половиной года лечения в Институте Жизни я много читал и размышлял, и мне пришла в голову нелепая мысль/фантазия – кого из литературных персонажей я бы пригласил на званый ужин. Прискорбно инфантильный в свои двадцать семь лет, я позвал бы Холдена Коулфилда (Сэлинджера), Джейка Барнса (Хемингуэя), Эдну Понтелье (Кейт Чопен) и Кролика Ангстрома (молодого) (Джона Апдайка). Так вот, хочу вам сообщить, что мое приглашение распространяется и на Долорес Прайс. Ребенком я не был таким толстым, как Долорес, но когда я попал в Институт Жизни, мне кололи торазин и много еще чего, и я живо набрал пятьдесят килограммов. И хотя топиться, как Долорес, я не пробовал – я же мужчина, сцена с дохлым китом меня потрясла: мне казалось, Долорес борется за меня. А когда на поверхность пенным кругом поднялись пузырьки воздуха (перед тем, как киту всплыть на поверхность), я искренне за нее обрадовался. Спасибо, что написали эту книгу. Передавайте Долорес горячий привет.

Шалом,

Дэвид Ф.

P. S. Вас не бесит, что люди покупают книжки собачонки Милли или Раша Лимбо, когда могли бы обрести друга на всю жизнь, познакомившись с Долорес Прайс? Не понимаю таких олухов. Ну и черт с ними. Уверен, ваш роман станет бестселлером».

Письмо Дэвида Ф. вызвало у меня смех и слезы, совсем как сама Долорес, пока я рассказывал ее историю. Я тогда решился на небольшое детективное расследование (дело было до принятия закона об унификации и учете в области медицинского страхования) и, против ожиданий, выяснил его фамилию и телефон. Я позвонил поблагодарить за смелое и удивительное письмо и сказать Дэвиду Ф., что ему нужно пробовать себя в литературе. Шокированный моим звонком, он общался с болезненной застенчивостью, а когда я сказал, что надеюсь когда-нибудь с ним встретиться, Дэвид извиняющимся тоном ответил, что он бы с удовольствием, но личную встречу ему не осилить. После этого у нас завязалась дружба по переписке, которая длится по сей день.

Через пять лет после письма от Дэвида Ф. Опра сделала «Доведенную до отчаянья» бестселлером номер один по версии «Нью-Йорк таймс» и «США сегодня». Статья в «Бостон глоуб» в январе 1997 года о выборе романов для книжного клуба Опры (первой в списке значилась книга, написанная мужчиной) лучше всего описывает водоворот всеобщего внимания, в который я неожиданно попал. Над моей большой фотографией, сделанной на уроке со старшеклассниками (шнурок развязан, на лице недоумение), красовалась надпись: «Какой такой Уолли?»

В далеком 1981 году, став отцом и начав писать рассказы, я и подумать не мог, сколько всего случится, хорошего и плохого: 11 сентября и Колумбайн[2], популярность электронных книг, потеснивших печатные, закат эры пишущих машинок и их преемников, матричных принтеров, смерть моих родителей и рождение младших братьев Джареда – Джастина и Тедди. Сегодня малыш, которого я подбросил к потолку от радости, что мой рассказ сочли достойным публикации, уже ровесник меня тогдашнего. Джареду тридцать один, он директор Новоорлеанской академии руководящих кадров – независимой школы в рамках программы «Знание – сила», открытой им для детей новоорлеанского гетто после урагана «Катрина».

Тогда я этого не знал, равно как и не представлял, что случится зимним вечером 2008 года незадолго до выхода моего третьего романа «Час, когда я впервые поверил». Я читал отрывок из книги перед большой, благожелательно настроенной аудиторией в баре «Русалочка», забегаловке в Нью-Хейвене. Когда у слушателей иссякли вопросы и я собрался уходить, ко мне подошел красивый здоровяк лет сорока с лишним. «Здравствуйте, Уолли, это я, – сказал он. – Хочу вам сообщить – я наконец воспользовался вашим советом. Меня приняли в магистерскую программу по литературному творчеству в Фэйрфилдский университет. Теперь я смогу рассказать мою историю». Передо мной стоял мой друг по переписке с шестнадцатилетним стажем Дэвид Ф. – Дэвид Фицпатрик. Чудесным образом правильное сочетание психотерапии и психотропных препаратов дало длительную ремиссию душевной болезни, изолировавшей его от мира. «Я встретил прекрасную женщину, – сказал он. – Мы с Эми обручились». В октябре прошлого года мы с Крис побывали на свадьбе Дэвида и Эми – самом радостном и торжественном событии, какое только можно себе представить, а еще через несколько месяцев я читал гранки мемуаров Дэвида о мучительном путешествии в безумие и возвращении в здравый рассудок. «Харпер Коллинз» опубликует «Шарпа» примерно в то же время, когда «Атрия букс» выпустит шикарное юбилейное издание «Доведенной до отчаянья» в честь двадцатилетия создания романа. Приятно думать, как на полках книжных магазинов наши книги будут стоять обложка к обложке и составят друг другу компанию.

Я рад, что не убил Долорес Прайс, как советовал папа, и что время ее тоже не прикончило. На встречах с поклонниками я до сих пор слышу, что, читая «Доведенную до отчаянья», люди то и дело посматривают на последнюю обложку с моей фотографией, не веря, что мужчина столь убедительно влез в голову женщины. Однажды на фешенебельном официальном мероприятии по сбору средств в Линкольн-центре журналистка Лиз Смит представила меня собравшимся, заявив, что я вызвал немалый шум, начав думать как женщина, и хотя много мужчин не прочь сделать то же, их интересует вовсе не голова. Попробуйте подняться на сцену после такого вступительного слова! Комментарии и вопросы по поводу пола меня уже не беспокоят. Мой пятый роман «Мы – вода», который скоро увидит свет, рассказан восемью разными голосами – четырьмя мужскими и четырьмя женскими. Если мужчины с Марса, а женщины с Венеры, может, я просто межгалактический путешественник?

Иногда, заходя в ближайший книжный, я приветственно машу рукой луноликой героине на обложке «Доведенной до отчаянья», моей вымышленной дочери, чья история переведена на шестнадцать или семнадцать языков. Я рад, что она до сих пор где-то рядом: значит, и я недалеко.

Уолли Лэмб

Коннектикут, 2012 г.

Часть I

Леди печального образа

Глава 1

Одно из моих самых ранних воспоминаний: мы с матерью стоим на крыльце арендуемого дома на Картер-авеню и смотрим, как двое грузчиков заносят новенький телевизор. Я в восторге, потому что о телевидении я слышала, но еще не видела. Мужчины одеты в рабочие комбинезоны того же цвета, что и коробка, которую они втаскивают, карабкаясь по бетонным ступенькам боком, как крабы в Рыбачьей бухте. На этом независимая часть заканчивается: дальше зрительная память настаивает, что грузчиками у нас были президент Эйзенхауэр и вице-президент Никсон.

В гостиной куб со стеклянной стороной извлекли из коробки и водрузили на высокий пьедестал.

– Осторожнее, – вырвалось у матери, хотя она не тот человек, чтобы командовать людьми, тем более мужчинами. Мы стояли и смотрели, как грузчики возятся с телевизором, а потом президент Эйзенхауэр обратился ко мне:

– Ну-ка, девочка, поверни вот эту кнопочку. – Мать кивнула, разрешая, и я подошла. – Вот так, – сказал он, и я почувствовала его жесткую, мозолистую руку поверх моей, а под пальцами – пластмассовую ручку вроде тумблеров на отцовском тестере. Иногда, когда отец начинал кричать на маму, я уходила в коридор, брала тумблер в рот и сосала, водя языком по бороздчатым бокам. Я одновременно услышала и почувствовала, как заработал телевизор: из ящика раздалось шипенье и голоса.

– Смотри, Долорес! – произнесла мать. В центре зеленого стеклянного лица появилась звезда, расширилась и превратилась в двух женщин за кухонным столом, обладательниц голосов. Я заплакала. Кто так уменьшил этих тетенек? Они живые, настоящие? Шел 1956 год, мне было четыре. Я не того ожидала. Грузчики и мама смеялись над моим испугом, забавляясь им. Или же умилялись и старались меня утешить? Воспоминания о том дне у меня сродни телевизору: четкие, но ненадежные.

Телевизор мы не покупали – это был подарок миссис Мэсикотт, богатой вдовы и начальницы моего отца. Прошлой весной миссис Мэсикотт наняла его покрасить некоторые из ее огромных высоток. Так начались их отношения. Затем она уговорила отца перекрасить его собственный фургон в ее любимый персиковый цвет, а на дверцы нанести трафаретную надпись «Генеральный менеджер «Мэсикотт пропертис»». Телевизор стал как бы подарком отцу за согласие.

Дальше вспоминается папа, который машет нам с мамой рукой и спускается со стремянки с аэрозольным пистолетом в руке. Мы тогда привезли ему обед в нашей бирюзовой с белым машине. Спустившись, отец снимает респиратор. Шум пыхтящего оранжевого воздушного компрессора отдается в горле и ногах. Папа его выключает, и внезапная тишина очень приятна. На папиных волосах, ушах и бровях капли краски – остальное закрывает респиратор. Я отвожу взгляд, когда говорит его чистый рот.

Мы обедаем на траве. Отец ест сандвичи с пахучими продуктами, которые мы с мамой не едим: ливерной колбасой, маринованными перцами, лимбургским сыром. Он пьет горячий кофе прямо из термоса, и его кадык двигается вверх-вниз при каждом глотке. Папа говорит «она» так, что мне непонятно: не то «она» – это наполовину побеленный снаружи дом миссис Мэсикотт, не то сама старуха.

Старуха. Мне уже почти сорок, я приближаюсь к возрасту миссис Мэсикотт. Сейчас мне столько лет, сколько было тогда моим родителям. Когда они сидели на лужайке, смеялись и сдували на меня пушинки одуванчика. Курили одну сигарету «Пэлл-Мэлл» на двоих и считали миссис Мэсикотт ключом к их будущему. А черно-белый телевизор «Эмерсон» был для них просто подарком, свободным от любых уз и нитей, с которых начала распускаться наша семья.

Просмотр телевизора прочно вошел у меня в привычку – можно сказать, я под него жила.

– Иди во двор поиграй, Долорес, ты же телевизор пережжешь, – говорила мать, проходя через гостиную. Но положенная на него ладонь чувствовала тепло, а не обжигающий жар, комфорт, а не опасность вроде живущего напротив мальчишки, который швырялся камнями. Иногда я поворачивала ручку громкости до отказа и прижимала к полированному боку ладонь, впитывая вибрацию.

Мама сразу бросала хлопотать по хозяйству, как только начиналась ее любимая передача «Королева на день». Мы садились рядышком на диван, я забрасывала ногу на мамины ноги, и мы слушали женщин, у которых дети остались инвалидами после перенесенного полиомиелита или на чей дом обрушились молнии, смерти и разводы. Героиня передачи с наиболее тяжелой жизнью получала самые громкие аплодисменты и меняла свои невзгоды на вельветовый плащ, букет роз и современную домашнюю технику. Я хлопала вместе со студией – дольше и громче тем женщинам, которые не выдерживали и начинали плакать во время своего рассказа. У меня ладони жгло, так я за них болела.

В обязанности отца как менеджера миссис Мэсикотт, помимо окраски домов изнутри и снаружи, входили ответы на жалобы жильцов и сбор ежемесячной ренты. Этим он занимался в первую субботу каждого месяца, разъезжая от дома к дому на персиковом «Кадиллаке» миссис Мэсикотт. Когда я пошла в первый класс, мне объявили, что я уже взрослая и буду ездить с папой; моей обязанностью стало звонить в дверные звонки. Моему отцу никто не радовался, а меня в основном не замечали, и я подглядывала в сумрачную глубину квартир, вдыхала запахи чужих кухонь и подслушивала включенные телевизоры.

Миссис Мэсикотт любила пиво, смех и танцы, поэтому винный магазин был одной из наших постоянных субботних остановок.

– Ящик «Рейнголда», в бутылках, – говорил отец пожилому продавцу, которого звали Куки, что меня безмерно смешило. Куки всегда протягивал мне ириску в целлофановой обертке и, благодаря заказу миссис Мэсикотт, давал возможность выбрать Мисс Пиво «Рейнголд». Для этого нужно было опустить карточку в картонную коробку у кассы, служившую урной для голосования. Раз за разом я отдавала свой голос одной и той же рейнголдовской девушке. Ее темные волосы и ярко накрашенные улыбающиеся губы напоминали мне Жизель Маккензи из «Твой хит-парад» или мою маму, самую красивую из них троих.

Собственной смуглой красотой отец гордился и тщательно берег. Помню, как мне приходилось порой попрыгивать у розовой двери туалета на Картер-авеню, чтобы не описаться, пока папа не торопясь закончит бриться. Когда он выходил, я становилась на табурет среди пара и аромата незакрытого «Олд Спайса» и глядела, как колеблется и сочится каплями мое лицо в зеркальной дверце аптечки. Папа поднимал гантели и штангу в подвале – босиком, в нижней рубашке и желтых плавках. Иногда после этого он расхаживал по кухне, поигрывая перед мамой мускулами, или хватал металлический тостер и целовал свое отражение.

– Это у тебя не тщеславие, а искренняя убежденность! – смеялась мама.

– Что, скажешь, плохой у тебя муж? – И отец начинал бегать по кухне, щелкая кухонным полотенцем по нашим попам. Мы с мамой вопили и протестовали, в восторге от этой игры.

Когда появился телевизор, папа перенес гантели из подвала в гостиную и качался перед любимыми программами. Он предпочитал викторины – «Вопрос на 64 000 долларов», «Тик-так пончик» и «Победитель получает все». Иногда его сиплое дыхание и резкие ритмичные движения нарушались выкрикиваемыми раньше игроков ответами, а если те отвечали неправильно, в их адрес летела ругань.

– Ну, – говорил он маме, – еще один олух облажался. На одного пролетария больше. Нашего полку прибыло.

Папино презрение к олухам казалось как-то связанным с его способностью поднимать тяжести.

Послушать отца, так мы должны были стать богачами. Денежки, по его убеждению, сами плыли к нам в руки и оказались бы нашими, не продай его скудоумные родители тридцать акров земли в Рыбачьей бухте за три тысячи долларов мистеру Вайсу за месяц до того, как утонуть во время Большого урагана 1938 года. Во время Великой депрессии, пришедшейся как раз на совершеннолетие моего отца, Рыбачья бухта была сырым углом, заросшим спартиной и голубикой и застроенным деревянными хибарами с сортиром во дворе. Когда папа поступил работать к миссис Мэсикотт, Рыбачья бухта уже превратилась в благоустроенный район миллионеров, среди которых был и сын мистера Вайса, живший через два особняка от миссис Мэсикотт и зарабатывавший игрой в гольф.

Отец прощал миссис Мэсикотт ее богатство, потому что она не была жадной – «сорила деньгами», по его выражению. Кроме телевизора, в потоке подарков были качели для меня и кухонная утварь для мамы (набор темно-коричневых стаканов для сока и черное ведерко для льда на бронзовых ногах с когтями). Папа обзавелся твидовой спортивной курткой, кожаными перчатками на кроличьем меху и восхитившими меня наручными часами на ремешке «твист-о-бенд», который можно согнуть, но нельзя сломать.

– Давай, жиденок, добавь в свою заначку еще пару тысячонок, – крикнул отец как-то вечером, как всегда, качая мышцы перед телевизором. Показывали «Вопрос за 64000 долларов»; победитель, в круглых очках и с лоснящимися щеками, только что торжествующе вышел из ревлоновской звукоизолированной кабинки.

– Не нужно так говорить, Тони, – не выдержала мать.

Глаза отца метнулись с экрана на жену. Он махал гантелями над головой.

– Чего не нужно говорить?

Мама указала на меня подбородком.

– Я не хочу, чтобы она слышала такие вещи.

– Какие вещи? – повторил отец.

– Ой, все, – бросила мама и вышла из гостиной. Гантели грохнулись об пол – так громко и неожиданно, что сердцу на секунду стало тесно в груди. Папа пошел за мамой в спальню.

На той неделе он уже принес от миссис Мэсикотт толстый альбом для рисования и коробку цветных карандашей «Крейола» в несколько ярусов. Открыв альбом на середине, я нарисовала лицо красавицы, сделав ей длинные загнутые ресницы, алую помаду, крашенные «жженой сиеной» волосы и корону. «Привет, – сказала мне красавица. – Меня зовут Пэгги, мой любимый цвет – фуксия».

– И никогда – никогда! – не смей мне указывать, что я могу и чего не могу говорить в собственном доме! – орал отец в спальне.

Мама плакала и извинялась.

Позже, когда отец грохнул дверью спальни, прошел мимо меня и уехал, мать долго лежала в ванне, когда мне уже давно пора было ложиться спать. Я пол-альбома изрисовала подробностями жизни Пэгги.

Обычно мать сразу меня прогоняла, если я заставала ее голой, но папин гнев сделал ее безучастной и отстраненной. Пепельница на краю ванны была полна окурков «Пэлл-Мэлл». Висевший в ванной густой дым колыхнулся, когда я вошла.

– Смотри, какая тетя, – сказала я. Мне хотелось утешить маму, но она похвалила рисунки, не взглянув.

– Папа злой? – спросила я.

Мать помолчала – я даже подумала, что она не слышала вопроса.

– Иногда, – ответила она наконец.

Ее груди показывались и вновь исчезали под слоем мыльной пены. У меня впервые появилась возможность их рассмотреть. Ее соски походили на шоколадные «Тутси роллс».

– Он злится, когда чувствует себя несчастным.

– А почему он чувствует себя несчастным?

– О… – произнесла мать. – Ты еще слишком маленькая, не поймешь.

Она резко повернулась ко мне и перехватила мой взгляд на ее блестящие, мокрые груди. Со всплеском прикрылась руками и снова стала моей мамой.

– А ну, шуруй отсюда, – сказала она. – Вовсе папа не злой, что ты выдумала?

Арендаторы миссис Мэсикотт платили ренту наличными, отсчитывая двадцатки в протянутую руку моего отца. В удачные субботы, когда кожаная, на молнии, сумка миссис Мэсикотт наполнялась деньгами, папа обращал внимание на меня. Ему нравилось, как я копирую телевизионную рекламу:

Я Чикита Банана, и я пришла сказать —

Бананам нужно правильно созревать.

Или:

Махни через Аме-ерику на своем «Шевроле»!

Америка – самая вели-икая страна!

Снова и снова я распевала рекламные ролики, которые папа любил больше всего. Иногда мы играли в «бешеные гонки» на извилистых дорогах, ведущих в Рыбачью бухту. Я сидела на заднем сиденье, изображая миссис Мэсикотт, и командовала отцу прибавить скорость.

– Ладно, мэм, вы готовы, мэм? Поехали! – Я хваталась за персиковую бархатную веревку, натянутую поперек передних сидений, а папа закладывал крутые виражи и пролетал над кочками. – Чувствуешь, какие аристократические амортизаторы, Долорес? Словно в гостиной на диване сидим! – А однажды он сказал: – Эта тачка наша! Я купил козырный «кадди» у старухи!

От мягкой обивки шел запах духов миссис Мэсикотт, и я знала, что отец говорит неправду – это в те-то годы, когда я верила почти всему и думала, что ссоры родителей – это просто такая шумная любовь, как у Люси и Рики Рикардо.

Субботние деловые поездки каждый раз заканчивались на длинной подъездной дорожке в Джефферсон-драйв, где белоснежный особняк миссис Мэсикотт, похожий на свадебный торт, глядел с высокого берега на Лонг-Айленд Саунд. Мы въезжали в темный, прохладный бетонный гараж, где дверцы «Кадиллака» хлопали особенно громко, поднимались по лестнице и открывали дверь, не постучавшись. За дверью была персиковая кухня, от которой я невольно щурилась.

– Веди себя хорошо, – всякий раз предупреждал отец. – Не забывай говорить «спасибо».

В кухне я ждала, пока папа и его начальница заканчивали еженедельные дела – за две комнаты от кухни. Хотя миссис Мэсикотт относилась ко мне с тем же безразличием, что и ее жильцы, она всякий раз заботилась о моем досуге. Стол оказывался уставлен тарелками с домашним печеньем, и лежали толстые книжки с глянцевыми страницами, картинками и бумажными куклами, которые можно было выдавить из картонного трафарета. Компанию во время этих бдений мне составляла Зара, толстая рыже-коричневая кокер-спаниелиха миссис Мэсикотт, сидевшая у моих ног и провожавшая взглядом каждое печенье, которое я съедала.

Миссис Мэсикотт и мой отец смеялись и громко разговаривали, а иногда включали радио (у нас дома приемник был простой пластмассовой коробкой, а у миссис Мэсикотт радиола являлась частью обстановки).

– Ну, скоро мы поедем? – спрашивала я папу, когда он выходил в кухню проверить, как я тут, или взять еще пару «Рейнголдов».

– Через пару минут, – всегда отвечал он независимо от того, сколько на самом деле они собирались просидеть.

Я хотела, чтобы по субботам папа был дома и смеялся с мамой, а не с миссис Мэсикотт, у которой были желтовато-белые волосы и маленькое толстое тельце, как у Зары. Папа обращался к миссис Мэсикотт по имени, Лу-Энн, а мама ее называла просто «она». «Это она», – говорила мама отцу всякий раз, когда телефонный звонок прерывал наш ужин.

Иногда, если встречи затягивались безо всяких причин или отец с миссис Мэсикотт смеялись слишком громко, я подзадоривала себя на скверные проделки, которые затем и совершала. Однажды замалевала лица всех персонажей в дорогой книге сказок, в другой раз намочила губку и швырнула ее в морду Зары. Я регулярно дразнила собаку печеньем, до которого – я специально следила – ей было не достать. Мои поступки – каждый из которых напрашивался на отцовский гнев – шокировали меня и доставляли удовольствие.

Во втором классе у меня были длинные волосы. Утром перед школой мать расчесывала запутанные пряди, собирала в хвост и давала мне пол чайной ложки «Маалокса», чтобы успокоить мой нервный желудок – учительница миссис Нелкин любила поорать. Большую часть учебного года я старалась быть послушной – правильно заполняла пропуски на всех карточках, бесшумно передвигала по парте деревянную рамку с алфавитом и ни с кем не болтала.

– Не порти себе нервы из-за этой старой склочницы, – говорила мама. – Лучше думай о малыше, который вот-вот появится!

Братик или сестричка должен был появиться в феврале 1958 года. Когда я спросила, как младенец попал к маме в живот, родители засмеялись, и папа ответил, что они сделали его сами, своими телами. Я представила, как родители, полностью одетые, сильно-сильно трутся друг о друга, как две палочки, с помощью которых добывают огонь.

Всю осень и зиму я уговаривала куклу пить молоко, поднося к ее рту бутылочку, и старательно терла ее резиновую кожу в теплой воде в раковине. Я хотела девочку, папа – мальчика, а маме было все равно, лишь бы здоровенький.

– А как он вылезет? – спросила я маму уже в конце срока.

– Ой, да неважно, – только и ответила она.

Я представила, как она лежит на больничной кровати, спокойная и улыбающаяся, и ее огромный живот расходится посередине, как ширинка на брюках.

За завтраком в день школьного праздника по случаю Дня святого Валентина мама решила по-другому разложить в ящике столовое серебро и так расстроилась, что поплакала.

Праздник всех влюбленных оказался пятнадцатиминутным разочарованием после уроков. Когда «вечеринка» подошла к концу и мы натягивали сапоги, пальто и вязаные шапки, ко мне подошла миссис Нелкин и велела остаться за партой, несмотря на звонок с урока. Папа позвонил в школу и сказал, что заберет меня. Я сидела в тишине пустого класса в пальто и шапке, со стопкой «валентинок» на коленях. Когда детей в классе нет, можно расслышать легкий скрип, с которым двигаются стрелки настенных часов. Мистер Хорвак, школьный сторож, недовольно бурча, подметал крошки после нашего «праздника», а миссис Нелкин проверяла контрольные, не поднимая глаз.

Забирать меня пришла бабушка Холланд с Род-Айленда, мамина мама. Они с миссис Нелкин так шептались у доски, что у меня возникло подозрение – уж не знают ли они друг дружку. Затем непривычно сладким голоском миссис Нелкин сказала, что я могу идти.

Но домой мы не пошли. Спустившись по длинной школьной лестнице, мы сели в поджидавшее такси и поехали в собор Св. Павла. По дороге бабушка сказала, что маму забрали в большую больницу в Хартфорде из-за возникших «женских проблем», и папа поехал с ней. Мамы не будет минимум две недели, поэтому я пока поживу у бабушки. Ребенка никакого не будет, и ничего тут не поделаешь. На ужин мы ели сушеную говядину под белым соусом.

У святых на церковных витражах был такой же измученный вид, как у женщин из «Королевы на день». Бабушка вынула свои фасолевые четки и забормотала молитвы крестного пути, а я шла за ней, роняя «валентинки» и гулко задевая ногами деревянные скамьи. Свечки, которые мы зажгли, стояли в темно-коричневых чашечках, напоминавших бокалы для сока от миссис Мэсикотт. Держать открытый огонь бабка мне не разрешила, зато доверила опустить монетки в металлический ящик – два десятицентовика за две свечки, звяк-звяк.

Когда папа в ту ночь приехал домой, он прилег на мою кровать и читал мои «валентинки». Говоря о маме, он смотрел в потолок. Каким-то образом, сказал он, к ней в живот вместе с ребенком попал и шнур (я представила бархатный шнурок поперек передних сидений в автомобиле миссис Мэсикотт). На выходе младенец обвил его вокруг шеи и задохнулся. Это был мальчик – Энтони-младший. Отец говорил, и слезы текли по его лицу, как растопленный воск по свечке. Папины слезы меня шокировали: до той минуты я считала, что мужчины от природы не способны плакать, как не способны, например, рожать детей.

Мне не нравилось присутствие бабушки. Она спала на детской кроватке в моей комнате и всякий раз на ужин что-то варила. Это негигиенично, говорила она, что папа пьет воду прямо из горлышка бутылки. Стыдоба, что ее единственная внучка дожила до семи лет, и ее никто не научил молиться. И еще, по словам бабушки, ее достал мой вопрос – когда вернется мама. Она и так делает все возможное, чтобы был порядок.

Сидя перед телевизором, бабушка вязала крючком, хмурясь то на экран, то на свои колени. Ей нравились мыльные оперы. В ее любимом сериале, «На пороге ночи», одна богачка тайно убила мужчину, воткнув ему в шею нож для колки льда, а засудили красавицу из бедной семьи.

– Поглядите на миссис Высокопоставленную и Со Связями, – сказала бабушка, щурясь на настоящую убийцу, сидевшую в зале суда. – Виновна, как грех!

Мой талант подражательницы оказался незаменимым в общении с бабушкой. Я выучила для нее десять заповедей и молитву под названием «Аве, Мария» о людях, скрежещущих зубами в страшном месте под названием Долина Слез. Пораженная моей памятью, бабушка пообещала, что я пойду к первому святому причастию в прелестном белом платье и фате. По утрам она насмехалась над моими страхами, заявляя, что маленьким девочкам рано принимать «Маалокс», и отправляла меня к миссис Нелкин безо всякой защиты.

За день до маминого возвращения из больницы папа разрешил мне не идти в школу. Мы погрузили игрушки, колыбель и ванночку Энтони-младшего в персиковый пикап и отвезли на свалку. По дороге папа сказал, что теперь наша задача – развеселить маму и вообще не говорить про ребенка. Мне это показалось резонным – не мамина же вина, что младенец умер, это сглупил сам Энтони-младший.

Папа швырнул новенькую нежно-зеленую колыбельку на груду старых матрасов и пустых банок из-под краски и, тяжело дыша, вернулся в фургон. Он гнал машину по неровной дороге, и я подскакивала на сиденье, ударяясь о дверь. Перед машиной разлетались чайки, люди выпрямлялись над своим мусором и смотрели на нас. Я оглянулась на непригодившееся приданое Энтони-младшего, быстро удалявшееся от нас, и впервые поняла никчемность его жизни.

Папа ехал в Рыбачью бухту.

– О, нет, только не к ней, – жалобно попросила я. – Сколько мне там сидеть?

Но папа не свернул в конце длинной аллеи на Джефферсон-драйв, а проехал мимо и выбрал другую дорогу. У бесплатного лодочного причала он остановился, и мы вышли на шаткую пристань. Холодный весенний ветер раздувал папин хрустящий нейлоновый плащ.

– Видишь? – спросил папа и показал на серую рябую воду Лонг-Айленд Саунда. – Когда я был в твоем возрасте, я видел кита вон там, за красным бакеном. Кит плыл на юг и заблудился. Застрял на отмели.

– И что было?

– Ничего плохого. Плавал тут пару часов, все на него смотрели, а когда начался прилив, большие лодки вытолкали его в открытое море.

Отец присел на одну из свай с измученным и печальным видом; я знала, что он думает о маме и младенце. Я очень хотела его подбодрить, но распевать рекламные ролики казалось неуместным.

– Пап, слушай, – сказала я. – Я Господь Бог твой, и да не будет у тебя иных богов перед лицом моим. – Отцу явно было тягостно слушать пересказ десяти бабушкиных заповедей, длинных и пустых, как клятва верности[3], которую мы каждый день повторяли за миссис Нелкин. – Не возжелай жены ближнего своего. Не возжелай добра ближнего своего…

Папа дождался, пока я закончу, сказал, что у воды слишком холодно, и велел забираться в чертов фургон.

Мама вернулась домой с опухшими веками и с пустым под широкой блузкой животом. Дом наполнял запах гвоздик, присланных миссис Мэсикотт. Больше всего мама, по ее словам, хотела побыть одна.

Она не вылезала из пижамы все весенние каникулы, рассеянно улыбаясь моим рассказам, кукольным представлениям, пародиям на телерекламу и жалобам.

– Оставь ее пока в покое, – твердила бабушка. – Не надоедай ей.

Уезжать бабушка не собиралась.

На уроке мой сосед по парте, Говард Хэнсин, поднял руку. До того момента я совершенно нейтрально относилась к Говарду и оказалась абсолютно не готова к тому, что он скажет, когда миссис Нелкин дала ему слово:

– А Долорес Прайс жует свой алфавит! Она его каждый день жует.

Весь класс обернулся и уставился на меня.

Я хотела возразить, но посмотрела на парту и вдруг поняла, что это правда: составлявшие слово картонные буквы оказались помятыми, кривыми и некоторые еще темными от моей слюны. Один квадратик с буквой находился у меня за щекой, когда подошла миссис Нелкин. Я была виновна, как грех.

Кричать учительница не стала. Она чуть повысила голос, обращаясь к Говарду и, автоматически, ко всем присутствующим в классе:

– Видимо, Долорес считает это нормальным и остроумным. Видимо, она думает, что учебные пособия растут на деревьях и мне достаточно руку протянуть, чтобы положить ей на парту коробку с новым алфавитом. Но я этого не сделаю, Говард. Пусть до конца года пользуется жеваным, да?

Говард не ответил. Миссис Нелкин прошла по нашему ряду обратно к доске, постукивая каблуками по навощенному деревянному полу, взяла мел и начала писать, мотая обвисшей кожей над локтями. Я не дышала, пока не увидела, что пишет она не обо мне.

Придя домой, я услышала, как отец кричит в спальне, и побежала в безопасную гостиную. С него, черт побери, хватит слезливых мелодрам, он тоже ребенка потерял, Господи помилуй! Хватит – значит хватит! Грохнула входная дверь. Слышно было, как бабушка прошла из кухни в спальню. Мама голосила и голосила, а бабушкины уговоры звучали ровным неразборчивым рокотом.

Работал телевизор. Какой-то дядя в костюме рассказывал о Второй мировой войне. Я осела на диван, не имея сил переключить канал.

Из брюха самолета сыпались бомбы, приветственно махали марширующие солдаты, и тут я испугалась как никогда в жизни, сильнее, чем в тот вечер, когда папа с грохотом бросил гантели на пол: на экране похожие на скелетов люди в каких-то подгузниках тащились по дороге в гору. Провалившиеся глаза глядели прямо на меня, приглашая в бабушкину Долину Слез. Я хотела выключить телевизор, но боялась даже подойти близко, поэтому дождалась, пока начнется реклама, заперлась в ванной и выпила «Маалокс» прямо из пузырька.

В ту ночь я проснулась от собственного крика: приснилось, что миссис Нелкин взяла меня на пикник, а потом спокойно и деловито сообщила, что сандвичи, которые мы едим, сделаны с мясом моего мертвого братишки.

Первым в комнату, спотыкаясь, ворвался папа с разлохмаченными волосами и в одних трусах. За ним прибежала бабушка, а потом мама. Я вдруг ощутила власть и вдохновение и продолжила кричать.

Мама обняла меня и принялась укачивать.

– Будет, будет, не надо, ш-ш-ш. Успокойся. Скажи, что случилось? Скажи нам.

– Это все она, – выдавила я. – Ненавижу ее.

– Кого ненавидишь, детка? – спросил папа. – Кого ты ненавидишь? – Он присел на корточки, чтобы лучше расслышать мой ответ.

Я имела в виду миссис Нелкин, но, пока говорила, передумала и указала мимо отца на бабушку, стоявшую в своем коричневом вельветовом халате, подчеркивающем худобу лица.

– Ее, – заявила я. – Пусть она уедет!

Назавтра была суббота. Утром я смотрела мультики в гостиной, когда из спальни вышла полностью одетая мама и спросила меня, что я буду на завтрак.

– Блины, – ответила я, будто последние месяцы прошли как обычно. – А где папа?

– Повез бабушку на Род-Айленд.

– Она уехала?

Мама кивнула:

– Уехала, когда ты еще спала. Просила за нее с тобой попрощаться.

Новообретенной власти мне хватило, чтобы изгнать бабушку Холланд, но не миссис Мэсикотт. Каждую субботу я отправлялась в ее дом, любезно благодарила за подарки и наблюдала.

Однажды миссис Мэсикотт дала мне ножницы, книгу с бумажной куклой Бетси Макколл и, как всегда, тарелку сахарного печенья. Я съела несколько штук, подразнила Зару еще парочкой и принялась выдавливать Бетси из картонной страницы. Затем вырезала самое красивое платье и прикрепила его на кукле.

– Смотри, Зара! – скомандовала я кокер-спаниелихе.

Я подошла к плите, открыла газ и поднесла куклу Бетси к голубому пламени. Интуиция мне подсказывала, что из всех проказ, которые можно устроить в доме миссис Мэсикотт, это самая худшая, и папа так на меня рассердится, что сорвется на маму. «На помощь! – умоляла Бетси, чье бумажное платье чернело и закручивалось. – Зара, помоги! Спасите меня!»

Я хотела напугать или хотя бы привлечь внимание закормленной собаки, но когда я оглянулась, Зара не сводила глаз с печенья. Она смотрела на него так пристально, что я на секунду забыла о пламени и обожгла большой и указательный пальцы.

Моя история – это история вожделения, сомнительный отчет о страстях и проблемах; она берет начало в тот день 1956 года, когда нам доставили телевизор. Память то и дело отправляет меня в детство: вчера ночью я снова оказалась на кухне миссис Мэсикотт, отвернувшись от пылающей бумажной куклы, чтобы взять у толстой Зары первый урок неудержимой алчности, власти желания.

– Зара, взгляни, я же гибну! – стонала я. – Помоги мне, пожалуйста!

Но собака неотрывно, не мигая, смотрела на печенье с сахарной коркой.

Глава 2

Когда мне исполнилось десять с половиной, мы переехали в Тритоп Эйкрс. Там не было холмов, зато имелись новые тротуары, очень подходящие для катания на велосипеде.

В желтом одноэтажном домике номер двадцать шесть по Боболинк-драйв был гараж и душевая кабина с раздвижными стеклянными дверцами. За окном моей комнаты росла плакучая ива, и ветреными ночами ветви стучали по жалюзи. Этот дом мы не сняли, а купили.

Миссис Мэсикотт владела частью Тритоп Эйкрс, так что нам по знакомству достался двойной участок. К этому времени она приобрела себе новый серебристый «Кадиллак» (старый персиковый отдала моему отцу), набор клюшек для гольфа и членство в загородном клубе. К обязанностям моего отца прибавилась еще одна – играть с миссис Мэсикотт в гольф по выходным.

В свободное от старухи время папа занимался газоном – ровнял, засеивал травой, насвистывая, возил на тачке грязь с одного конца участка на другой. Он очень гордился, что двор у нас вдвое больше, чем у всех соседей. Каждый вечер он работал до темноты, превращаясь сперва в еле различимый силуэт, потом в белую майку, которая сама двигалась в сумерках, и, наконец, просто в свист.

Мама выгладила и повесила шторы и посадила за домом клумбу розовых далий, но цветы радовали ее недолго. В новом доме ее одолела аллергия, она жаловалась и брызгала в нос каким-то спреем по несколько раз на дню. А еще маму трясло при виде малышей, игравших на нашей тихой улочке без присмотра. Ее нервы сразу бы вылечились, говорила она, если бы сдать задом из гаража на нашем чертовом «Кадиллаке» и сбить кого-нибудь из соседских детей.

Джанет Норд, моя новая лучшая подруга, жила в доме десять на Скайларк-плейс, восемь десятых мили от нашего дома, согласно одометру на моем розовом велосипеде. Я познакомилась с Джанет, когда первый раз объезжала район. Увидев девочку примерно моего возраста, крутившую обруч в патио, я решила блеснуть перед ней умением водить велосипед, но не рассчитала высоту бордюра и грохнулась, сгорая от стыда, под еще крутившиеся велосипедные колеса.

– Знаешь что? – сказала подошедшая Джанет, на ходу крутя обруч и не глядя на мои окровавленные коленки. – Одна из моих сиамских кошек скоро родит котят!

Мы с Джанет с удовольствием отмечали наше сходство: обе родились в октябре с разницей в год, обе были единственными детьми в семье, обе левши, у обеих в имени и фамилии по двенадцать букв, каждая предпочитала доктора Килдера Бену Кейзи, любимый десерт – «Уип-энд-чил», пластинка – «Джонни Энджел». Единственным существенным различием было то, что у Джанет уже начались менструации и ей разрешили брить ноги, а я еще ждала этих событий. В ту весну и лето мы с Джанет смотрели мыльные оперы, менялись виниловыми пластинками и планировали совместную жизнь: после школы снимем пополам квартиру в Нью-Йорке и станем либо секретаршами, либо танцовщицами «Рокетс». Потом Джанет выйдет замуж за ветеринара по имени Росс, а я – за актера по имени Скотт или Тодд. Наши дети, по пятеро у каждой, станут лучшими друзьями. Мы будем жить в собственных домах по соседству и купим кондиционер и цветной телевизор.

У Нордов были сиамские кошки Самсон и Далила. Мистер Норд, лысый и скучный, продавал больничное оборудование и часто уезжал на сутки. Миссис Норд накладывала тени для век и носила обручи для волос в тон майкам и бермудам. Ленч она готовила по рецептам женских журналов: печеные хот-доги, обвалянные в крошках «Спешел Кей», пиццу из английских маффинов и прохладительный напиток «Телстар». Он представлял собой лимонад с содовой, а в бокале коктейльная вишенка, проткнутая зубочисткой, изображающая съедобный спутник, стучащий по губе, пока пьешь. Миссис Норд знала слова наших с Джанет любимых песен. Она училась твисту, а потом учила и нас («Смотрите! Выставляем одну ногу и крутим бедрами, будто тушим окурок. Правильно, правильно!»). Если прищуриться и поглядеть на нее с другого конца комнаты, можно было поклясться, что миссис Норд – это Джекки Кеннеди. А моя мать целыми днями сидела на Боболинк-драйв, разговаривала с попугаем Пети и переживала из-за мертвого ребенка.

После переезда на Боболинк-драйв я перестала целовать маму в губы. Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как она потеряла Энтони-младшего. Папа чего только не пробовал, чтобы вывести ее из депрессии: и уроки ча-ча-ча, и психологов, и поездку в Поконос, и попугайчика, но жизнь и смерть моего братишки что-то сместили в маме раз и навсегда. Она отрастила себе огромную задницу, лицо часто дергал нервный тик. Когда мы ходили за продуктами, я убегала вперед и хватала с полок товары, лишь бы меня с ней не видели. Везя из школы приглашения в родительский комитет, я складывала их по многу раз, пока они не становились пухлыми квадратиками размером в дюйм, которые легко было засунуть между автобусными сиденьями. «У меня мама на работе, – сказала я Джанет, когда она предложила пойти ко мне в гости. – Она не разрешает мне водить подружек, если ее нет». А мать безвылазно сидела дома, потакая своим странностям: она обязательно выжидала три с половиной звонка, прежде чем снять трубку, постоянно заводила кухонный таймер и слушала громкое тиканье. Когда таймер доходил до ноля и с тоненьким писком затихал, мать снова переставляла его на шестьдесят минут и улыбалась с каким-то тайным внутренним облегчением. Пети был самой странной и навязчивой идеей матери.

Лаймово-зеленого волнистого попугайчика папа ей купил по совету невролога: врач сказал, она переключится и станет спокойнее. Сперва Пети маме не понравился – она жаловалась, что от птицы много мусора; но мало-помалу прониклась симпатией и вскоре уже любила попугая так, что это выходило за рамки здравого смысла. Она ему пела, разговаривала с ним, не запирала дверцу клетки, чтобы Пети мог свободно летать по дому, пока отец на работе. Мама таяла от счастья, когда Пети усаживался ей на плечо. Я ела ленч или рисовала за кухонным столом, посматривая, как мать наклоняет шею вправо или влево, поглаживая Пети подбородком. Она ужасно расстраивалась, когда мы всей семьей сидели в гостиной перед телевизором, а Пети оставался в кухне, в клетке, накрытой полотенцем.

– Господи, да посиди ты спокойно, – досадовал папа, когда мать в сотый раз поднималась и шла проведать Пети. Придя, она тяжело усаживалась на диван, с мокрыми глазами и какая-то отстраненная. Я терпеть не могла этого Пети и фантазировала, как попугай упорхнет в окно или влетит в работающий вентилятор, и тогда его чары развеются и власть над мамой закончится. Мое решение не целоваться было сознательным, принятым однажды вечером в кровати, специально чтобы ее задеть.

– Какая ты сегодня колючая, – сказала мама, когда я отвернулась от поцелуя на ночь.

– Целоваться с тобой я больше не буду, и точка, – сказала я. – Ты весь день целуешь своего попугая в грязный клюв.

– Неправда!

– Правда. Хочешь подхватить птичью инфекцию – пожалуйста, а я нет.

– Клюв у Пети чище, чем наши с тобой рты, Долорес, – прозвучал аргумент.

– Это просто смешно!

– В самом деле, я прочла об этом в книге о птицах.

– Не успеешь оглянуться, как у вас начнутся французские поцелуи.

– Не болтай пустого, какие еще французские поцелуи? Что ты об этом знаешь? Следи-ка за языком, девчонка!

– Я и слежу, – сказала я, зажала рот рукой и уткнулась в подушку.

О французских поцелуях мне рассказала Джанет, добровольно назначив себя моей наставницей, когда мы смотрели, как кот Самсон вылизывает свой эрегированный пенис на ковре в гостиной Нордов.

По телеку показывали «Любовь всей жизни». Миссис Норд была наверху – стрекотала швейная машинка, отчего изображение на экране дергали статические помехи. Джанет принесла на подносе два «Телстара».

– Боже мой, – сказала я.

– Что? – Джанет проследила за моим взглядом. Самсон непринужденно себя вылизывал. – Какие гадкие эти мальчишки, – засмеялась она, подавая мне бокал.

Мы обе засмотрелись на процесс.

– Может, вам его к ветеринару?

– Зачем? Он просто хочет, чтобы его пися затвердела.

– Что?!

Джанет снова засмеялась и сделала большой глоток.

– Можно личный вопрос? – спросила она.

– Какой?

– Ты сколько знаешь?

– Достаточно, – ответила я, не будучи уверенной, о чем речь, но почувствовав, к чему идет разговор.

– Не вообще, а о сексе?

– Ты книжку, что ли, пишешь? Оставь в этой главе загадку.

– Ну и ладно, – надулась Джанет. – Спросить уже нельзя.

Мы уставились в телевизор. Ванесса Стерлинг спорила с приемной дочерью Барбарой, которая тайно носила ребенка Тони Вентоса. Я быстро глянула на Самсона, который по-прежнему тщательно вылизывался.

– Я просто подумала, – сказала Джанет, не отводя взгляда от экрана. – Если у тебя есть вопросы, я, наверное, смогу ответить.

– Вопросов нет, – возразила я.

– Ладно, как скажешь.

После рекламы Барбара с Тони сидели в парке с искусственным пейзажем. Они не знали, что делать с ребенком, но о свадьбе и речи быть не могло. Тони был всего лишь механиком, сыном горничной семьи Барбары.

– Тебе Тони нравится? – спросила Джанет.

– Ну, да, ничего. А тебе?

– Я бы не выгнала его из постели.

Я взяла «Телстар» и вынула вишенку, стараясь не выдать своей реакции.

– А ты фантазируешь, как они этим занимаются? – спросила Джанет.

Самсон поднялся, потянулся и потрусил из комнаты.

– Кто?

– Барбара и Тони. Может, они по-настоящему это делают после съемок? Может, это не только актерская игра?

Мои щеки запылали. Я чувствовала на себе взгляд Джанет.

– Ты ведь в курсе, как женщина беременеет?

– Да.

На экране Барбара закрыла лицо руками и заплакала, а Тони ударил кулаком по стволу одного из искусственных деревьев.

Моя информация о сексе состояла из мозаики подслушанного с последующим отбором и заполнением пробелов по собственному усмотрению. В третьем классе я услышала выражение «спать вместе». Потом некоторое время волновалась, что если вдруг нечаянно сморит, у меня появится нежеланный ребенок, а незнакомые дядя и тетя, закемарившие на соседних сиденьях в ночном поезде, могут проснуться уже родителями. Какое-то время я верила, что люди могут забеременеть оттого, что сильно трутся друг о друга грудью. Это самое мужчинам нужно, чтобы в туалет ходить, рассуждала я, стало быть, только у сосков нет иной полезной функции. Моя учительница, миссис Хэтеуэй, в прошлом году забеременела. Когда она объясняла материал, я представляла ее с таким неизвестным мужем, который трется о ее соски своими, чтобы поместить в нее ребенка. О месячных и девственности я в общих чертах уже слышала, но вылизывание Самсона наглядно показало мне и Джанет несовершенство моих знаний.

– Что-то серия сегодня скучная, – сказала она. – Поедем покатаемся.

Наши велосипеды с жужжанием катили по Тритоп Эйкрс, и Джанет рассказывала, как проснулась в день своей первой менструации. Сначала миссис Норд повела ее в магазин и купила юбку и круглый значок, потом они зашли в кафе и заказали клубные сандвичи, а миссис Норд восхищалась: «Поглядите-ка на нас – две женщины сидят за обедом». А потом она все и выложила: мужчина и женщина раздеваются догола и целуются по-французски, пока у мужчины пися не становится твердой. Тогда он вставляет ее в писю женщине и впрыскивает в нее какую-то жидкость. Не мочу, а что-то похожее на шампунь «Белый дождь», по словам миссис Норд. После этого женщина беременеет. В кафе было мало народа, Джанет с матерью сидели за столиком у дальней стены, и миссис Норд замолкала всякий раз, как подходила официантка.

Когда мы вернулись, Джанет продолжала говорить о сексе:

– Вот скажи, правда или нет, что женщина может забеременеть, даже если они с мужчиной не снимут трусов?

– Неправда.

– Правда! Так случилось с одной девушкой из «Дорогой Эбби»!

Джанет обхватила себя руками и повернулась ко мне спиной. Ее руки пробегали по волосам, гладили плечи и хватали ее везде.

– Зацени! – хихикнула она. – Мы с мужем целуемся по-французски. О, Росс, ты разжигаешь во мне такую страсть!

– Ты просто свинья, – сказала я. – Никому не позволю со мной такое делать.

– Даже доктору Килдеру?

– Ни-ко-му!

– Тогда как ты со своим мужем собираешься родить пятерых детей?

– А мы станем приемными родителями, – нашлась я. – Будем усыновлять детей-инвалидов.

Джанет взяла свой шар-оракул, сильно потрясла и перевернула, закрывая предсказание ладонью.

– Позволила бы Долорес Прайс Ричарду Чемберлену засунуть в нее свою писю?

Я цыкнула языком:

– Ой, так смешно, что я забыла посмеяться.

Джанет убрала ладонь и торжествующе улыбнулась.

– Что? Что там?

– «Безусловно, да».

В июле папа спросил за ужином, хочется ли мне во дворе настоящий бассейн.

– Правда? – переспросила я.

– А почему же нет? Места у нас хватит.

– А когда?

– Ну, экскаватор я нанял на первое августа, потом заливается бетон, застывает, и надо подождать, пока бассейн наберется – в общем, в середине августа будешь плавать.

Я вскочила и обняла папу.

– А где мы его выкопаем? Неужели придется спиливать иву?

– Нет, с другой стороны, где ее цветы.

Мы посмотрели на маму. Было заметно, что у нее снова разыгрались нервы.

Папина улыбка растаяла.

– Кислая мина-то в связи с чем? – спросил он.

– Ни с чем, – ответила мать. – Жаль, что ты не обсудил со мной свои грандиозные планы.

– О, да не слушай ее, – сказала я.

Мама встала из-за стола и пошла к раковине. Папа с отвращением вздохнул.

– Если ты из-за денег, так на прошлой неделе я получил у старухи прибавку.

Некоторое время мы ждали реакции матери.

– За что это? – спросила она наконец.

– В воскресенье играли в гольф с владельцем сети баров при бассейнах. Он старый приятель Лу-Энн. Мы с ним поладили, и он предложил все сделать по себестоимости.

– Я не из-за денег.

– А из-за чего тогда? Из-за далий твоих чертовых? Боишься, что кому-то в этой семье будет весело?

Мать развернулась к нам и наставила дрожащий палец на окно над раковиной:

– Меньше всего мне хочется выглянуть однажды во двор и увидеть двухлетнего карапуза лицом вниз в бассейне!

Папин смех прозвучал грубо и зло. Он ответил раздельно, словно самой матери было два года:

– Забор же будет! Бассейн обнесут металлической сеткой.

– Дети перелезают через заборы, Тони.

– Двухлетний ребенок одолеет шестифутовую ограду?

Мать с силой терла тарелки, грохая их на сушку.

– Нетрудно догадаться, за что тебе дали этот бонус!

Папа быстро взглянул на меня и медленно отпил кофе со льдом.

– Это как понимать?

– Никак, – ответила мама.

– Нет, как? Объяснись.

Мать повернулась от раковины – мыльные брызги разлетелись с рук – и швырнула тарелку об пол.

– Ты правильно понял! Ты – старухина шлюха!

Папа велел мне выйти на улицу и поиграть.

– Сейчас же самая жара! – заныла я. – И москиты!

– Марш!

Я прошла через кухню, не чуя под собой ног.

В гараже я поковыряла одно из ржавых пятен на «Кадиллаке» – рак, как это называл папа. Наши соседи, мистер и миссис Дувиль, сидели на своей веранде, а на столе между ними горела свечка с цитронеллой.

Из нашего дома доносились звуки тумаков. Было слышно, как падают кухонные стулья.

– Может, это тебя развеселит, – приговаривал папа, – или это? А вот этого не нюхала? Если ты хоть раз еще…

Дувили задули свечку и пошли в дом.

– Обвиняй ее в чем угодно! Благодаря ей на этом столе хлеб с маслом! Осточертела твоя растреклятая депрессия!

Задняя дверь с грохотом открылась, и папа широкими шагами вышел в патио, держа что-то в горстях. За ним бежала мама.

– Тони, не надо! – умоляла она, хватая его за руки. – Прости меня! Пожалуйста, прости!

Отец подбросил в воздух что-то маленькое и трепещущее. На секунду Пети завис над моей матерью, но тут же перелетел через двор в крону плакучей ивы.

– Будь ты проклят! – закричала мать. – Будь ты проклят во веки веков!

Ее голос несся над всеми соседними дворами.

Я села на велосипед и помчалась, не разбирая дороги. Влажный воздух плотно прижимался к разгоревшимся щекам. Если бы навстречу попался ребенок, я могла его сбить. Я пронеслась мимо улицы Джанет, мимо указателя «Тритоп Эйкрс» – и выехала на Сто восемнадцатое шоссе. Стискивая резиновые накладки на руле, выдавливала из себя дрожь. Я ненавидела обоих родителей. Чем быстрее я ехала и, соответственно, больше рисковала, тем легче становилось на душе.

Домой я вернулась уже затемно.

У черного входа меня напугал папин голос без тела:

– Я уже хотел идти тебя искать!

– Ты в порядке? – хотел знать мамин голос.

– Да.

Вглядевшись в темноту, я различила их силуэты. Родители сидели на ступеньке и курили одну сигарету на двоих.

– Обязательно было вот так уезжать? – спросила мать. – Я чуть не заболела от волнения.

Кончик сигареты стал ярче – было слышно, как она вздохнула.

– Я просто каталась на велосипеде, – сказала я. – Мне нужно было выбраться отсюда.

– Ты ходила к Джанет? – спросил отец.

– Нет.

– Что происходит в этом доме, здесь и остается. Другим до этого дела нет.

– Знаю.

Он поднялся и потянулся:

– Я пошел спать.

Мы с матерью сидели вплотную друг к другу и слушали цикад.

– Отведи меня в дом, – сказала она наконец. – И завари чаю.

На кухне мы прищурились от света. Верхняя мамина губа была фиолетовая и распухшая. Когда чай был готов, я поставила перед ней чашку.

– Присядь, – предложила она, похлопав по стулу рядом.

Но я перешла кухню и уселась на рабочий стол.

– Что такое шлюха? – спросила я.

Мать ответила, что не желает сейчас об этом говорить.

– Я так и вижу, как какая-нибудь кошка подкрадывается к Пети. Завтра я…

Что-то на моих розовых шортах заставило ее замолчать.

– Что? – спросила я.

Мать не отрывала глаз от моей промежности.

Я посмотрела и одновременно почувствовала темное влажное пятно крови.

– Вот спасибо, Долорес, удружила. – Мамино лицо сморщилось от плача. – Как нельзя вовремя.

Грохот экскаватора сотрясал всю улицу.

Через несколько дней после начала строительства бассейна кошка Далила спряталась в бельевом шкафу и родила шестерых котят. Все утро мы с Джанет смотрели на медленное, напряженное выталкивание Далилой котят откуда-то из попы, а потом весь день разглядывали крохотных слепых существ, беззвучно разевавших рты и кучей извивавшихся возле своей мамаши. Прежде чем пойти домой, я задала Джанет вопрос, который искала возможности задать весь день:

– Ты случайно не знаешь, что такое шлюха?

– Проститутка, – тут же ответила Джанет и пояснила, перехватив мой непонимающий взгляд: – Женщина, которая занимается сексом с мужчинами за деньги. Мама говорит, здесь проституток нет, они только в больших городах. Ее всегда можно распознать по…

– А это обязательно женщина?

От этого вопроса Джанет замолчала и пожала плечами:

– Да, наверное. А что?

Строители бассейна чертыхались, смеялись и то и дело просились в наш туалет. Нервы мамы так разыгрались, что она решила съездить на автобусе в Род-Айленд, навестить бабушку.

– Можешь поехать со мной либо остаться с папой, – сказала она.

– Останусь с папой.

Всю неделю я ездила на велосипеде к Джанет и прижимала теплых котят к груди, по два за раз, а дома смотрела, как бассейн наполняется водой.

В выходной папа не пошел играть в гольф с миссис Мэсикотт – он остался со мной дома, плескался, загорал и бегал в дом отвечать на телефон. Из дома папин голос доносился неразборчивым бормотанием, которое заглушалось бурчанием фильтра бассейна.

В понедельник утром я проснулась поздно. В бассейне кто-то плавал. Из своего окна я увидела, как папа глотнул воздуха, глубоко нырнул и снова вынырнул далеко от прежнего места.

– А почему ты дома? – крикнула я из окна. – Почему не на работе?

– Разве не может человек позволить себе маленький отпуск с дочерью? – отозвался папа. – Надевай купальник и поплавай со мной!

Потом мы лежали на полотенцах у бассейна и загорали.

– Кстати, – с улыбкой произнес папа, приподнявшись на локте, – все хотел тебя спросить.

– Спрашивай.

– Что это у тебя там?

Он смотрел на верх моего купальника так, что я покраснела.

– Где?

Он потыкал пальцем в мои бугорки и взял за подбородок:

– Ты там грецкие орехи спрятала, что ли?

– Да ну тебя! – сказала я, прыгнула в бассейн и поплыла к другому бортику, пряча под водой улыбку. Он просто любит пококетничать, вот и все. Что здесь такого? Если миссис Мэсикотт настолько глупа, чтобы купить нам бассейн за папин флирт, то это ее головная боль, а не наша.

Во вторник начался дождь. Весь день мы ездили по делам, но на этот раз для себя, а не для старухи. Из толстого комка банкнот в кармане брюк папа отсчитывал деньги за стулья у бассейна, надувные матрасы, новый раздельный купальник для меня. Уже у кассы в хозяйственном магазине, куда мы принесли все выбранное, папе пришло в голову, что девочка моего возраста должна иметь собственный ключ от дома.

– Подождите, – сказал он продавцу, пробивавшему наши покупки. – Мы кое-что забыли.

Мы пообедали в китайском ресторане, заказав роллы с яйцом, лапшу «Ло Мейн» и печенье с предсказаниями.

– Что у тебя? – спросил папа, когда я разломила свое печенье и развернула полоску бумаги.

– «Улыбка, которую ты посылаешь окружающим, возвращается к тебе». А у тебя?

– «Пустые развлечения только притворяются прочным счастьем». – Папа с досадой бросил свое предсказание в пепельницу. – Что бы это значило, черт побери.

Всю неделю мы играли и плавали, не упоминая про Пети и ссору с мамой. Я начала понимать, отчего отец так вспылил: моя мать кого угодно доведет своей хандрой, нервозностью и привычкой то и дело прыскать спреем в нос. Качаясь на надувном матрасе, я смотрела на папу, на рябившую воду бассейна и думала, что если бы жизнь была справедливой, он бы встретил миссис Норд вместо мамы и женился бы на ней. Они бы жили сейчас счастливо с бассейном и двумя дочерьми, мной и Джанет.

К концу недели папа проплывал бассейн сотый раз, а я приближалась к шестидесяти. Мы сидели на бортике, свесив в воду загорелые ноги. Покрасневшие глаза щипало от хлорки.

– А помнишь, как у меня было свое малярное дело? – спросил отец. – Пока я не начал работать у Лу-Энн?

– У тебя был зеленый пикап, – ответила я. – Мы с мамой привозили тебе обед.

– Верно, – улыбнулся он.

– А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, – ответил он. – Просто подумалось.

Я не хотела, чтобы время вдвоем с папой заканчивалось и чтобы беседа приняла печальный оборот.

– А что ты думаешь об этом? – я нагнулась и брызнула на него холодной водой. Папа зарычал, как лев, и принялся гоняться за мной вокруг бассейна.

Папа позвонил маме вечером в воскресенье. После разговора с ней он передал мне, что она просит привезти меня на Род-Айленд на пару дней.

– Зачем? – заныла я.

– Потому что ты бабушку с Рождества не видела.

– Тоже мне, потеря! Я хочу быть здесь, с тобой!

Папа отвел взгляд.

– Что там у нас на ужин? – спросил он. – Давай закажем пиццу.

Синяк на маминой губе стал желтовато-зеленым.

– Я по тебе соскучилась, дочка, – сказала она. – Что нового? – спросила она.

– Ничего, – пожала я плечами.

– За несколько дней ничего?

– Джанет на следующей неделе устраивает ночной девичник по случаю начала занятий. Я, она и еще шесть девочек.

– А как прошла неделя? Вы с папой говорили?

– Постоянно говорили. Нам было здорово. Ни одной секунды не скучали.

– Он что-нибудь сказал?

– О чем?

– Ни о чем.

В доме бабушки пахло камфарой и повсюду стояли статуэтки святых. На первом этаже, оклеенном старыми безвкусными обоями с розовыми фламинго, вдоль лестницы висели семейные фотографии – по одной рамке на каждую ступеньку. Вот фотография моей матери и ее подруги Женевы Свит: девушки в белых платьях и с прическами сороковых годов обнимают друг друга за талии. Сделанный в день окончания школы снимок младшего брата моей матери, дяди Эдди, утонувшего в девятнадцать лет. Свадебные фотографии папы с мамой и бабушки с дедушкой. Мне почти стало жалко бабушку, торжественно стоявшую в атласном платье рядом с женихом, не ведая, что ей суждено потерять мужа, сына и внука, Энтони-младшего.

– Правда, интересно рассматривать старые фотографии? – спросила мать, увидев, что я стою на лестнице.

– Не особенно, – пожала я плечами.

До самого отъезда я нарочно сидела на диване, тупо уставившись в телевизор, односложно отвечала на вопросы бабушки и гримасничала от ее еды.

В автобусе мать начала болтать, какое у нее было детство и что если бы она могла что-то в себе изменить, то избавилась бы от робости. Бабушка хотела как лучше, но…

– …поэтому когда появился Тони и начал мне названивать, окружил таким вниманием, я просто не устояла…

– Какой сейчас смысл об этом говорить? – вздохнула я.

– Как, он тебе ничего не сказал? Я же поэтому и согласилась оставить тебя на неделю! Твой отец попросил о разводе, он от нас уходит.

Автобус с урчанием ехал по автостраде, везя нас домой. В голову мне словно напихали ваты.

– Глупость какая, – произнесла я наконец. – Зачем же он строил бассейн, если решил уйти?

Мать взяла меня за руку.

– Нам придется переехать? – спросила я.

– Нет, переезжает он. Уже переехал.

– Куда?

– В Нью-Джерси.

– А как же работа? Или Мэсикоттша тоже переезжает?

– Миссис Мэсикотт его уволила за интрижку с одной из ее жиличек. Она их застукала и пришла в ярость.

Минут пять мы молчали. Обивка кресла передо мной зарябила от слез.

– Забавно, – произнесла после молчания мать. – Ее не волновало, что у него жена и дочь, а новой любовницы не стерпела… У тебя есть вопросы?

– Кому достанется «Кадиллак»? – спросила я.

– Нам. Тебе и мне. Вот ирония судьбы, да?

– А можно, я все равно пойду к Джанет на девичник с ночевкой?

Неделю я плавала, выглядывая из воды при малейшем шуме. Всякий раз, когда звонила Джанет, я думала, что это папа.

В пятницу мать робко вышла к бассейну в пляжном халате, неся все необходимое – чашку чая, сигареты и спрей для носа. Она неловко открыла сетчатую дверцу, подошла к воде и попробовала ее краем мыска.

– Холодная, – пожаловалась она. Сбросив халат, мама чинно присела на плетеный стул. – Как хорошо… Вылези из воды, поговори со мной.

Я села на край бассейна, мокрая и нетерпеливая.

– Я как раз начала плавать свою норму, – сказала я. – Что ты хочешь?

– Ничего, просто твоей компании. Можно задать тебе вопрос?

– Ну?

– Так, обычная глупость… Мне просто интересно… Если бы ты меня не знала, если бы увидела впервые на улице, совсем незнакомую, как бы ты решила – я красивая или нет?

На ней был старый безвкусный раздельный купальник, который она начала носить, когда растолстела: верх в цветочек, белые трусы с юбочкой и валик синевато-белой жирной плоти между ними.

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, ничего себе.

Она вглядывалась в мое лицо, ища правды. А правда, как я ее понимала, была в том, что папа не ушел бы, не будь мать Мисс Безнадегой.

– Правда ничего? – переспросила она.

– Ничего себе жирдяйка!

Ее губы задрожали. Мать потянулась за своим спреем.

– Боже, да я пошутила! – скривилась я. – Уже и шуток не понимаешь?

От папы пришло письмо с почтовым штемпелем Нью-Джерси – один тетрадный листок с обещаниями продолжать любить и платить алименты. Но не было ни слова объяснений, почему он плавал со мной всю неделю, не сказав мне правды, и как можно так сильно захотеть какую-то женщину, чтобы бросить нас. Я впервые обратила внимание на его манеру письма: неуверенные, слабые строки, совсем не похожие на папин характер. «Донна очень хочет с тобой познакомиться, – говорилось в письме, – как только момент будет подходящий».

На девичнике у Джанет я сказала Китти Коффи, что она воняет, как хорек, и обрадовалась, когда она расплакалась. Я жадно ела, танцевала до пота и так громко хохотала, что миссис Норд пришла и попросила меня:

– Потише, дорогая, ладно? А то тебя слышно по всему дому.

«Заткнись, шлюха», – подумала я, но ограничилась гримасой. Я подначивала девчонок не спать, пока хватит сил. Когда задремала последняя, меня вдруг затрясло – сильно и неподконтрольно. Может, папа ушел, потому что я плохая? Потому что я желала, чтобы он женился на миссис Норд вместо мамы? Потому что я сказала маме, что она некрасивая?

К рассвету глаза щипало от бессонной ночи. Я на цыпочках прошла между бугорками из одеял на полу, представляя, что все подруги стали жертвами какого-нибудь глобального взрыва, а я, единственная неспящая, выжила.

Снаружи медленно серело. Во дворе Нордов чирикали птицы. Я оделась, спустилась в холл, босиком вышла из дома и поехала на велосипеде на Боболинк-драйв.

У бассейна гудел испортившийся фильтр. Вода была серебристой и гладкой. На столбике забора сидел Пети.

Прищелкивая языком, я подобралась поближе, повторяя его кличку. Рука сама поднялась и накрыла его. Попугай слабо клюнул мою ладонь. Я чувствовала под пальцами его хрупкие косточки.

Входную дверь я отперла своим новым блестящим ключом.

Мама в спальне, совершенно голая, стояла перед зеркалом, приподняв груди нежно и с любовью, совсем как мы с Джанет новорожденных котят.

Вот мы и две женщины, подумалось мне.

– Смотри! – крикнула я.

Мать испуганно обернулась на мой голос. Я выпустила Пети, и попугайчик начал летать по комнате, описывая между нами круги.

Глава 3

Я сидела на коричневом клетчатом диване перед телевизором и клеила скотчем челку ко лбу, потому что Джанет сказала – так она, высохнув, не совьется в мелкие колечки. В углу, на баркалаунджере[4], мать занималась своим нервным срывом.

Сгорбившись над подносом на ножках (с таких едят перед телевизором), она безуспешно пыталась сложить пазл на религиозный сюжет. Несмотря на зной, мама сидела в гольфах и стеганом розовом халате. Питалась она исключительно квадратными карамельками «Крафт». Уже две недели я делала телевизор громче, чтобы не слышать тихие ругательства, которые мать еле слышно бормотала себе под нос, и не смотреть на целлофановые обертки, полукругом окружившие баркалаунджер.

Не скажу, что мама легко сдалась: после ухода папы она перекрасила холл, начала заниматься перед телевизором с Джеком ЛаЛеном, кричала и пинала газонокосилку, пока та наконец не заработала. Усилия жить самостоятельно снова привели ее к воскресной мессе и разнообразным подработкам: повар в санатории, кассирша в банке, продавец галантерейного отдела в дисконтном магазине мистера Бига. Когда зимой от мороза лопнула одна из наших труб, мать обзвонила половину «желтых страниц» и нашла-таки водопроводчика, который поднялся с постели и приехал чинить нам трубу.

Прошлой осенью мы ничего не сделали, чтобы подготовить бассейн к зиме. Листья падали на поверхность воды, тонули и гнили, и к весне вода в бассейне стала походить на бурый суп.

Майским утром мать спустилась вниз и нашла Пети мертвым в его клетке.

– За что мне все это? Почему всегда мне? – все еще всхлипывала она, когда я вернулась домой из школы. В тот день она не пошла на работу и на следующий тоже. К концу недели ей позвонил мистер Биг и сказал, что она может не приходить. К этому времени мама уже не вылезала из халата.

Допекли меня ее волосы. В школе я сосала ментоловые пастилки для освежения дыхания и носила с собой маленький флакон дезодоранта «Тасси» на случай, если придется брать в руки пропуск в туалет[5]. Мамины немытые, свалявшиеся волосы встревожили меня настолько, что я приостановила холодную войну с отцом и позвонила по телефонному справочнику в Тенафлай, Нью-Джерси.

Прошел почти год с тех пор, как отец переехал в Тенафлай и открыл цветочный магазин со своей подругой Донной.

– Добрый день, «Эдемский сад», – произнесла Донна. Я говорила с ней всего однажды, в день, когда родители официально развелись, и обозвала ее шлюхой. Двумя главными тайнами моей жизни были: как Донна выглядит, и из-за чего конкретно папа променял нас на нее.

– Могу я поговорить с Тони? – ледяным тоном спросила я. – Это его дочь, мисс Долорес Прайс.

Когда папа взял трубку, я перебила его нервные разговоры ни о чем:

– С мамой проблема. Она странно себя ведет.

Он кашлянул, помолчал и снова кашлянул.

– Насколько странно?

– Ты понял. Очень странно.

Ни мне, ни Донне не улыбалось жить под одной крышей. Также ни Норды, ни мой отец не воодушевились идеей, чтобы мы с Джанет летом пожили у нас, а миссис Норд завозила бы нам еду и чистую одежду. Было решено, что я перееду к бабушке на Пирс-стрит в Истерли, дом в Род-Айленде закроем, пока мама не поправится.

До бабушки Холланд ехать было час. Я всю дорогу сжимала записную книжку с адресами девчонок, у которых вырвала обещания регулярно мне писать. Папа нервно поглядывал на меня в зеркало заднего вида. За нами тащился мебельный фургон, трясясь и покачиваясь из стороны в сторону. В тишине я нетерпеливо ожидала трагедии на дороге, в результате которой меня парализует, и это заставит родителей одуматься. Я представляла, как мы снова заживем втроем на Боболинк-драйв, и папа будет катать меня по двору в инвалидном кресле, по гроб жизни благодарный за мое прощение. А в дверях будет стоять мать с грустной улыбкой и чистыми блестящими волосами, как у девушки на шампуне «Брек».

С бабушкой папа говорил мало – сгрузил мой велосипед, занес чемоданы и картонки в прихожую, поцеловал меня в лоб и уехал.

Мы с бабушкой были осторожно-предупредительны друг с другом.

– Чувствуй себя как дома, Долорес, – нерешительно сказала она, открывая дверь в бывшую комнату моей матери. Там пахло сухостью и пылью. Разбухшие рамы не открывались, подоконник был усыпан дохлыми мухами. Когда я села на жесткий матрас, он затрещал подо мной. Я попыталась представить двенадцатилетнюю маму в этой комнате, но видела только Анну Франк на обложке ее «Дневника».

Всякий раз, поднимаясь или спускаясь по лестнице, я проходила мимо фотографии Эдди, моего покойного дядюшки. Торчащие светлые волосы, остриженные почти под ежик, глаза из-под густых бровей следили за мной со зловещей веселостью. Его улыбка казалась почти издевательской, будто он мог дотянуться из рамки и врезать мне под ребра.

На ужин был мясной хлеб и шпинат под белым соусом. Мы сидели вдвоем и молча ели – тишина нарушалась только случайным звяканьем вилки о тарелку или покашливанием бабушки. Когда она встала налить себе чаю, то сказала, обращаясь к плите:

– Запомни, мать не спятила. Это Тони взял на душу смертный грех, а не Бернис.

Вечером я прикнопила к стене коллаж с доктором Килдером и разложила свою одежду. Бабушка держала в комоде маленькие подушечки-саше, и когда я рывком выдвигала ящики, по комнате плыл запах старух из церкви с напудренными морщинистыми шеями и дребезжащими голосами. В углу нижнего ящика я увидела строчку, написанную красными чернилами прямо на дереве: «Я люблю Бернис Холланд. Искренне твой, Алан Лэдд». Ночью я дважды включала свет и вставала с кровати убедиться, что надпись на месте.

Бабушка включала телевизор на полную громкость и пеняла мне, что я еле слышно бормочу. Она по-прежнему обожала сериал «На пороге ночи». Иногда я брала из холодильника колу и нехотя садилась рядом с ней на диван, нарочно прихлебывая из горлышка.

– Надеюсь, ты не так сидишь в школе, – сказала бабка. – Настоящие леди так не сидят.

Я пролистала телепрограмму и напомнила, что у меня каникулы.

– Я в твоем возрасте ходила в епископальную школу и при выпуске получила медаль за манеры. Люсинда Коут думала, что медаль дадут ей, – она мне так и сказала. Коут походила на большой кусок сыра и очень любила себя. Но нет, медаль дали мне. А моя внучка даже не умеет правильно сидеть на тахте!

– На какой еще тахте? – спросила я, глотая колу.

– На диване, – сердито пояснила бабушка.

Она с ужасом смотрела, как я затыкаю бутылочное горлышко пальцем и трясу, а потом направляю вулкан пены себе в рот.

– Можно, я потише сделаю? – спросила я. – Я не глухая, между прочим.

По вечерам, вымыв посуду, бабушка ковыляла по дому со своим потрепанным молитвенником, перетянутым резинками, а затем усаживалась перед телевизором смотреть свои вестерны – «Бонанцу» и «Сыромятную плеть». Я на кухне надписывала безвкусные открытки с пожеланием здоровья маме и строчила многостраничные жалобные письма Джанет.

В первую же неделю бабушка сказала, что грех так тратить горячую воду, туалетную бумагу и свободное время, как я. Она не знает ни одной девицы, которая дожила бы до двенадцати лет и не научилась вязать крючком. В отместку я всячески ее доводила: за завтраком заливала яичницу кетчупом, по вечерам буйно отплясывала под свои пластинки, а бабка смотрела с порога. Специально для нее я подпевала: «Моя любовь – как жаркая волна!.. Это моя вечеринка, и я буду плакать, если хочу!» Однажды вечером бабушка начала вслух размышлять, почему я не увлекаюсь певцами, которые умеют вести мелодию.

– Кем это, например? – презрительно спросила я.

– Ну, допустим, Перри Комо.

– Этот старый динозавр? – фыркнула я.

– Тогда сестры Леннон – они ненамного старше тебя.

Я солгала бабушке, что одна из ее драгоценных сестер Леннон – Диана, бабкина любимица – родила внебрачного ребенка.

– Пф, – отмахнулась от моих инсинуаций бабушка, но ее губы задрожали, и она вышла из моей комнаты, перекрестившись на ходу.

На Пирс-стрит пахло выхлопными газами и жареной едой. Со звоном разбивались стекла, кричали люди, дети швырялись камнями.

– Ах, чтоб тебя, прости Господи, – бормотала бабка, когда машины с визгом проносились на большой скорости. Она говорила, что предупреждала своего мужа, моего деда, – надо было поступить так же, как врачи, юристы и учителя, уехавшие отсюда после войны. Но дед все тянул и тянул с переездом, а в 1948-м взял да и умер, оставив ее с двумя детьми на руках, да еще в доме с прохудившейся крышей.

– Этот дом – мой крест, и я его несу, – любила повторять бабка. Со временем она убедила себя, что живет среди «подонков общества» по воле Господа, который поместил ее сюда в качестве модели праведной католической жизни. Она не обязана переубеждать соседей, достаточно просто подавать хороший пример.

Каждый вечер на закате миссис Тингли, бабкина жиличка с третьего этажа, стуча каблуками по лестнице, спускалась со своим пучеглазым чихуахуа Сахарным Пирожком.

– Ну иди, иди покакай, Сахарный Пирожок, – всякий раз говорила миссис Тингли, пока песик нервно бегал кругами на поводке. При жизни мистера Тингли бабка считала, что пьяница он, а не его жена, но после кончины мистера Тингли доставка из винного магазина по-прежнему останавливалась перед нашим домом. Потолок моей комнаты был полом комнаты миссис Тингли. Единственным звуком, доносившимся сверху, было цоканье собачьих когтей по деревянным половицам, и я представляла, как миссис Тингли лежит там в кровати и тихо надирается виски.

Напротив бабушкиного дома стоял магазин под железной гофрированной крышей. В одной половине была парикмахерская. Мастер, тощий, но с двойным подбородком, большую часть дня печально сидел за своей витриной, читая журналы в ожидании клиентов. Вторая половина называлась «Империей павлиньих татуировок», и заправляла там худая пожилая женщина с крашеными черными волосами и в красных штанах, как у тореадора. Во второй день моего пребывания у бабки, когда я сидела на крыльце в ожидании почтальона, соседка помахала мне рукой. Она назвалась Робертой и попросила сбегать в магазин за пачкой «Ньюпорт». От сдачи она отмахнулась и ослепила меня экзотической историей своей жизни: когда-то она была замужем за глотателем шпаг, который сейчас сидит в тюрьме, где ему самое место. Ее второй муж, канадец французского происхождения, прости его Боже, умер. Роберта ездила со своим канадцем на Аляску и Гавайи, причем Аляска ей больше понравилась. Она видела убийство президента Кеннеди во сне за неделю до того, как оно случилось. А еще она вегетарианка с 1959 года, потому что открыла тогда банку говяжьего гуляша и увидела в ней крысенка.

Бабушка, выйдя подмести крыльцо, через витрину увидела меня у Роберты и поманила домой. В прихожей она хлопнула меня по голове свернутой в трубку газетой.

– Чтобы не смела больше слова сказать с этой подзаборницей, – сказала она, побагровев от гнева. – И россказней ее не слушай!

– У меня есть право самой выбирать друзей! – заорала я.

– Только не среди дешевок вроде этой!

Средоточием жизни на Пирс-стрит была суперетта Конни – мини-маркет в подвале большого, обшитого асбестом жилого дома. Конни, толстуха с рыжими, как у Люсиль Болл, волосами сидела за прилавком на плетеном стуле, повернув к себе электровентилятор, и очень берегла свои длиннейшие ногти, с ворчаньем пробивая покупки. Ее племянник Биг-Бой работал в суперетте мясником. Похожий на Дага Макклюра из «Виргинца», он насвистывал сквозь зубы и носил полосатые рубашки и фартук, перемазанный кровью.

Бабка отоваривалась у Конни, потому что так и не научилась водить машину, но лелеяла обиду на Биг-Боя, который однажды обратился к ней в присутствии прямо-таки всех покупателей: «Чего желаете, дорогуша?» Когда я к ней переехала, бабушка была просто счастлива сделать меня девчонкой на побегушках. Каждый день она вкладывала деньги мне в ладонь и посылала за антацидом, крахмалом или сливовым соком, всякий раз напоминая мне держаться подальше от Биг-Боя и стойки с грязными журнальчиками.

Над супереттой жили Писеки. Их дочери-близнецы, Розалия и Стася, были моими единственными ровесницами на Пирс-стрит. Они вечно болтались на своем крыльце – танцевали, хихикали и показывали средние пальцы соседским мальчишкам, кричавшим вульгарные замечания. У них был маленький проигрыватель в пластмассовом клетчатом чемодане и одна поцарапанная пластинка «Большие девочки не плачут», которую они крутили не переставая на полной громкости. Близняшки носили шорты и короткие блузки с рюшами и были тощими, как палочки для ушей, хотя постоянно что-то жевали и пили. Каждый день у них проходил как частная вечеринка. Я завидовала девчонкам – и смертельно их боялась. Бабка однажды плеснула в сестер водой из графина и назвала грязными пиэлями, когда они звонили к ней в звонок и прятались за стволом катальпы. Стася и Розалия немедленно меня невзлюбили, и ежедневные походы в магазин превратились в кошмар.

– Эй, ты! – крикнула мне вниз Розалия в первый раз. Ее сестра перегнулась через перила, издевательски смеясь и жуя картофельные чипсы из пакета. – Ты воображала, что ли? Или у тебя швабра в заднице? – За ее спиной скрипучими фальцетами завывали «Времена года».

– Здравствуйте, – ответила я, через силу улыбнувшись. – Какую хорошую пластинку вы слушаете, я ее тоже люблю.

Я уже представляла, как мы вместе будем ходить из школы, и я одолжу им мои пластинки.

– Ка-ку-ю хоро-шу-ю плас-тин-ку вы слушаете, я ее тоже лю-блю-у-у, – передразнила Розалия, и девчонки заржали, как ослицы.

– Как тебя зовут? – крикнула Стася.

– Долорес, – это вышло робко, почти просительно.

– О, – сказала она, – а я думала, Страхудла!

Ее сестра завизжала от восторга, срывая зубами обертку с леденца и бросая ее через перила на меня.

Это повторялось каждый день.

– Привет, Блевота, – кричала одна, когда я подходила к магазину.

– Передай привет своим вшам, – кричала другая, когда я выходила с покупками для бабушки. Сердце у меня билось, бабкина сдача становилась горячей в кулаке. Я улыбалась храброй улыбкой Анны Франк и сдерживала желание перейти на бег. Дома я рассматривала свое лицо в зеркале аптечки, думая, из-за чего они меня возненавидели. Я принимала каждую из их воображаемых причин. Однажды ночью я проснулась, дрожа, – мне приснилось, что близнецы заманили меня к себе на крыльцо предложением дружбы и пытались сбросить через перила головой вниз.

– Что такое пиэли? – спросила я у бабки. Был вечер, она сидела за столом, бормоча молитвы и перебирая четки, пока я вытирала посуду.

– Перемещенные лица. Люди, которых мы вывезли из Европы после войны. Кажется, мы вправе ожидать от них благодарности!

Я понимала, почему благодарности не дождаться. Будучи сама перемещенным лицом, я была не особо признательна бабке за ее благотворительность: у меня вызывали отвращение ее пигментные пятна, говорившие о больной печени, ее тихая отрыжка, то, как она совала пальцы в рот и с горловым звуком снимала верхние зубы. Долорес Прайс, перемещенное лицо – даже в этом я была похожа на Писеков, но девчонки не желали видеть во мне ровню.

Письма Джанет приходили нерегулярно и были переполнены обидными свидетельствами, что жизнь продолжается и без меня. Две бывшие подруги вообще ни разу не написали, зато каждую субботу неуклонно приходило письмо от матери из бесплатной больницы. Мысли в письме разбегались: сначала она писала о прекрасных людях из группы арт-терапии, а в следующей фразе волновалась об утюге, который мы наверняка забыли выключить, когда запирали дом. «Я жар отсюда чую, – настаивала она. – Дом сгорит дотла, прежде чем кто-нибудь признает гребаную правду».

Однажды в дождь бабка обнаружила, что закончились яйца. Я нехотя согласилась сходить в магазин, рассудив, что даже непрошибаемые сестрицы Писек будут сидеть дома в такую погоду. К моему облегчению, на крыльце было пусто – горевшая желтая лампочка казалась единственным признаком жизни. Но в суперетте, свернув за морозильник с мороженым, я буквально столкнулась с ними нос к носу. Впервые увидев их так близко, я с ужасом рассматривала сестриц. Розалия ела из банки луковые кольца, Стася листала журнал о кино. У обеих были белые брови и множество родинок. У Стаси оказалось деформированное ухо: слева на голове росли два маленьких лоскутка плоти, а остальное было словно всосано в череп мощным пылесосом.

– О, привет, Долорес, – с издевкой начала Розалия. – Мокрая ты еще уродливее.

Я протолкалась к кассе.

– Эй, Конни! – заорала Стася через весь магазин. – Обслужи ее побыстрее, у нее вши!

Биг-Бой прибирался на своем рабочем месте, держа в руке гирлянду сосисок. При этих словах он замер и в первый раз за лето заметил мое существование. Конни подозрительно прищурилась, и ее пухлые пальцы быстро забегали по кнопкам кассы.

Мои щеки пылали. Я чувствовала, как подступили слезы.

– Нет у меня вшей, – прохрипела я. – Они просто ненавидят меня до печенок.

Конни взглянула на меня, а затем на близнецов в первом проходе.

– Не трожьте журналы грязными руками, – только и сказала она.

Стася и Розалия подошли к прилавку, хихикая и неистово чешась. Стася протянула большой флакон «Рейда»:

– Спасите! – смеялась она. – Вышвырните ее отсюда!

– Заткнись! – не выдержала я. – Пиэль кривоухая!

Началось царапанье и тасканье за волосы; банки с овощами полетели с полок. Не помню, которая из близнецов сбила меня с ног. Нас растащили Биг-Бой и Конни.

– Черт вас побери, сломали мой прекрасный ноготь! – взревела Конни. – А ну, вон из магазина, все трое!

В версии, которую я рассказала бабушке, я не сопротивлялась. Если не поостеречься, такими темпами я окажусь в Нью-Джерси, и придется быть вежливой со шлюхой Донной.

На другой день, когда мы с бабкой смотрели «Домашнюю вечеринку Арта Линклеттера», из больницы для меня доставили подарок. Я разорвала коричневую оберточную бумагу, и мы с бабушкой молча уставились на него. Это была одна из картин, созданных матерью на арт-терапии: в ясном голубом небе среди аккуратных облачков парила женская нога, обутая в красную туфлю на шпильке, а из бедра росли зеленые, как у попугая, крылья, только сильные и такого размера, что выдержали бы и летящего ангела.

Первой из оцепенения вышла бабушка. Она опустилась в свое большое кресло и судорожно обхватила себя руками. В морщинах вокруг глаз застряли слезы.

– В Истерли мне это точно пригодится, – прошептала я. Больше в голову ничего не пришло.

Бабушка потрепала меня по плечу.

– Не думай об этих перемещенных дурах, – сказала она. – Лучше будь дома с приличными людьми вроде нас, – она кивнула на экран, причислив к приличным людям и Арта Линклеттера.

В своей комнате я разложила мамины письма на кровати, силясь отыскать в них хоть крупицы здравого рассудка. Картину я сунула за комод.

В августе бабушка записала меня в седьмой класс школы Сент-Энтони, где училась и моя мать. О приходских школах рассказывали жуткие истории: двоюродная сестра Джанет Норд знала одну девочку, которую так часто били по голове учебником арифметики, что у нее повредился мозг и возникло стойкое облысение. Но мне не терпелось познакомиться с ровесниками. Бабушка сказала, что грубые девчонки вроде Писеков посещают общественную школу. Окончательно меня убедила Ингрид Бергман: ее трагическая храбрая смерть в «Колоколах святой Марии» («Воскресный утренний спектакль» на десятом канале) пронзила мне сердце. Мы записались в Сент-Энтони на следующий день.

Первого сентября бабка много раз одернула мое клетчатое форменное платье в талии и вручила термос с виноградным «Зарексом» и сандвич с яйцом и салатом. Она очень надеялась, что он не испортится к полудню. Шагая по Пирс-стрит, я смотрела на свое отражение в витринах. «Вот девушка, исполненная тихой прелести, – думала я. – Наверное, у нее очень печальная жизнь».

На школьном дворе я прислонилась к прохладной кирпичной стене и стала натянуто улыбаться, показывая всем, как я счастлива, что мне не с кем поговорить. Когда мяч игравших в «вышибалы» ударил меня в плечо, я ошибочно приняла это за предложение дружбы, но двое мальчишек ростом мне по пояс нетерпеливо замахали руками, крича: «Эй, ты!» Я подняла мяч и замахнулась его бросить, когда у меня перехватило дыхание от увиденного.

У сетчатого забора, втершись в шумную компанию девчонок, стояли Стася и Розалия Писек в шерстяных клетчатых платьях, идентичных моему. Вдруг все страшно ускорилось: загремел звонок, появились монахини, захлопали в ладоши и призвали к порядку. Сестры Писек меня не заметили. Я поплелась в школу, держась от них на безопасном расстоянии.

В коридорах пахло свежей краской, половицы скрипели. Тускло-зеленые стены были увешаны фотографиями выпускных классов прошлых лет, и, несмотря на страх, я попыталась найти на них маму. Стася Писек свернула в другой коридор за монахиней, которая вела шестиклассниц, но Розалия, явно более умная из сестер, шла среди семиклассниц со смертоносным хладнокровием горного льва.

Наши занятия проводились на втором этаже у самой лестницы. У двери на сером пьедестале стояла гипсовая статуя Святой Девы с распростертыми руками. Я вошла последней, обратившись к статуе с экстренной молитвой, чтобы помогла изобрести какой-нибудь хитроумный способ избегать Розалию Писек еще сто восемьдесят учебных дней. К счастью, меня усадили за последнюю парту в ряду у окна, за которым была пожарная лестница. Пригодится, если дело запахнет жареным, подумала я.

Учительница мисс Лилли работала в этой школе первый год. Это была высокая хрупкая женщина с сухими, словно запыленными волосами, начесанными спереди и почти не тронутыми сзади. Много раз за утро она открывала ящики стола и с грохотом их закрывала, маскируя гнев краткими улыбками и прищуром глаз. Я всматривалась в мисс Лилли, и во мне увядала уверенность в ее способности защитить меня от Розалии. Пожарная лестница казалась ржавой и шаткой. Я представила, как под моим весом лестница отходит от стены, и под хохот Розалии я шмякаюсь с изогнувшейся аркой железяки на асфальтобетон.

К середине дня каждой ученице выдали стопку пахнущих плесенью учебников: «Приключения в мировой истории», «Арифметика для современной молодежи», «Наука и здоровье для католических школьников». Был еще религиозный текст, иллюстрированный черно-белыми снимками одних и тех же мальчика и девочки, занятых благочестивыми делами. Они то радовались, то стояли с торжественным видом, как этого требовало событие, и выглядели идиотски старомодными. Я задалась вопросом, уж не выдали ли мне, по странной причуде судьбы, учебник, по которому училась мать. Я сразу невзлюбила мальчика и девочку с фотографий – жизнерадостных, здоровых пай-деток, которых обожала бабка. Это она меня в это втравила, старая клюшка.

К обеду я сошла за остальными вниз, в лабиринт пластиковых столов и металлических складных стульев. Девчонки Писек, снова вместе, обедали – жевали попкорн с сыром из большого целлофанового пакета. Их подруги вытягивались и глазели на меня, и вскоре гулкая подвальная столовая гремела от взрывов смеха в мой адрес.

– Кто? – заорала одна, приподнимаясь с места, чтобы лучше меня рассмотреть. – Вон та?

Я присела за стол к двум толстым девочкам, занятым разговором о лошадях. Они неловко на меня посмотрели и замолчали.

– Я новенькая, – сказала я, откручивая крышку термоса. – Учусь в седьмом классе.

Обе по уши въелись в свои сандвичи, смущенно жуя.

Какой-то мальчишка тронул меня за локоть.

– Тебя зовут, – сообщил он, показывая на одну из старух, работавших в столовой. Но когда я подошла, она сказала мне покупать либо отойти. Я вернулась за свой стол. Термос был опрокинут, виноградный сок растекся по полу. Сандвич превратился в промокшую малиновую массу.

Краем глаза я видела, как Писеки и их подружки отклоняются назад, вытягивая шеи. Стася, уткнувшись лицом в столешницу, хрюкала от смеха. Девчонки за моим столом смотрели на меня во все глаза.

– Ты-то чего уставилась, толстуха? – огрызнулась я на одну из них.

Мисс Лилли вернулась с большой перемены с запахом сигарет. Я одними губами сказала волшебное слово – колики, и она вручила мне пропуск в коридор. Выйдя из класса, я на минуту помедлила у статуи Девы Марии, собираясь пожаловаться на то, что мне сделала Розалия. «Радуйся, Мария, благодати полная…» – прошептала я и остановилась. Нос у статуи был отбит, небесно-голубые глаза смотрели в никуда. Она и не догадывалась о змее, извивавшейся у ее ног.

В большом коридоре я остановилась у длинных рядов фотографий в рамках – выпускницы Сент-Энтони за последние сорок лет. Я нашла свою мать в нижнем ряду порыжевшего снимка 1944 года. Ее темные, мелко вьющиеся волосы были разделены на пробор и плотно забраны под две овальные заколки. Смотрела она не совсем в камеру, и на лице ее лежала печать тихой серьезности. Меня поразило, что она больше похожа на старомодную меня, чем на мою маму. В коридоре было прохладно и мирно.

– Привет, – сказала я. От звука моего голоса сердце забилось, но я продолжала: – Ты развелась, и у тебя есть дочь. Это я.

На дом мисс Лилли задала нам главу по религии и еще одну о Месопотамии. В моей комнате было душно, поэтому я села под кухонный вентилятор и направила воздушный поток себе на лицо.

– «Дорогой папочка, – написала я на листке новой тетради на кольцах. – Я точно знаю, что мама до сих пор тебя очень любит. Мы обе любим тебя больше, чем я в состоянии выразить. Я думаю, что заболею раком желудка. Такое у меня ощущение». Затем я вымарала эти слова глубокими, жирными карандашными штрихами, оставив вдавлины на нескольких нижних листках.

«К северу от современного региона Персидского залива существовала процветающая цивилизация, почти такая же развитая, как египетская. Почва, удобряемая сезонными разливами рек Тигра и Евфрата…»

Я смотрела на работающий вентилятор, пытаясь разглядеть его лопасти в сине-сером облаке, и подносила палец ближе и ближе, глядя, как он дрожит. «Меня найдут в луже крови. Папа возненавидит себя на всю оставшуюся жизнь, а у Розалии Писек случится нервный срыв».

«Шумеры благоденствовали на плоских плодородных землях, удобренных илом двух рек. Их вклад в цивилизацию…»

Я отвернула вентилятор, и глянцевые страницы учебника по религии начали переворачиваться сами собой, то и дело демонстрируя фотоиллюстрации с примерными девочкой и мальчиком.

– Ненавижу вас до печенок, – сказала я им. Неожиданно книга раскрылась на странице двести тридцать два. Предыдущий пользователь – без сомнения, какой-нибудь немытый мальчишка с грязными ногтями – кое-что подрисовал образцовым детям. На фотографии сверстники спускались по ступенькам, чем-то напоминавшим лестницу в Сент-Энтони, лучезарно улыбаясь друг другу. Их животы были вытерты ластиком до белизны, и у идеальной девочки появился перевернутый треугольник курчавых лобковых волос и неодинаковые груди, похожие на кексы с вишнями. Пися идеального мальчика походила на перископ. Над головами были пририсованы два мультяшных белых облачка с фразами. «Как насчет секса? Сношения? Половушки, я имею в виду?» – спрашивала сияющая девочка. «М-м-м, о’кей!» – отвечал мальчик, и его энтузиазм подчеркивался числом восклицательных знаков.

«Шумеры благоденствовали на плоских плодородных землях, удобренных илом двух рек. Их вклад в цивилизацию…»

За следующий час я выпила два больших бокала воды со льдом, десять раз пробежала глазами один и тот же абзац в учебнике истории, подносила уже все лицо вплотную к вентилятору и исписала листок именем и датой рождения Ричарда Чемберлена красивым каллиграфическим почерком. Не помогло. Всякий раз, когда я открывала страницу 232, решив, что, может быть, все это мне привиделось, изрисованная фотоиллюстрация была на месте.

На следующий день мисс Лилли пришла в макси-юбке с узором пейсли и обтягивавшей водолазке, под которой проступали очертания бюстгальтера. Волосы ее были гладко зачесаны назад и убраны в пучок размером с котлетку для гамбургера. Она была совсем не похожа на себя вчерашнюю. Я подумала, может, у учительницы раздвоение личности, как у Марго в «Поисках завтра», или она сумасшедшая, как моя мать, или вообще весь мир сошел с ума. Все утро я, не в силах справиться с собой, то и дело открывала страницу 232, всякий раз заново убеждаясь в тайном существовании иллюстрации.

Утром в среду мисс Лилли таинственно улыбнулась и сказала, что у нее для нас сюрприз. «Леденцы!» – выкрикнул кто-то. Не поведя бровью, учительница потянула за две разворачивающиеся карты, закрывавшие доску. Вся площадь доски оказалась исписана прекрасным почерком. Мисс Лилли, по ее словам, пришла в школу на полчаса раньше, чтобы переписать на доску «Оду греческой вазе». Она была в некотором роде экспертом по этому произведению и даже написала в колледже работу по «Оде» на двадцать три печатных листа.

– А теперь, если вы посидите смирно и сосредоточитесь, то сможете оценить гармонию каденций, которые я зачитаю вслух. Затем мы обсудим прекрасный смысл этих стихов.

Она начала низким, протяжным голосом и почти сразу впала в транс, ритмично дирижируя новым длинным куском мела, как Митч Миллер[6].

Розалия Писек оглянулась на класс и указала на себя. Я поняла – будет сейчас мисс Лилли ода к вазе. Розалия прижала к губам согнутый локоть, надула щеки и издала мощный звук, неотличимый от выпускания газов из кишок (после переезда папы в Тенафлай я успела отвыкнуть от таких звуков).

Класс грохнул истерическим смехом. Мисс Лилли отшатнулась, будто облитая ледяной водой. Ее лицо как-то странно сморщилось. Подойдя к доске, она принялась стирать «Оду греческой вазе» широкими покорными взмахами. Она терла и терла по одному участку, и я поняла, что она плачет. Розалия сидела на стуле боком, трясясь от беззвучного смеха. Я представила, как достаю из парты пистолет, прицеливаюсь и убиваю ее, не дрогнув.

Мое сочинение по Месопотамии оказалось полным провалом. С усталым вздохом мисс Лилли предложила мне не ходить на перемене в столовую, а остаться в классе и переделать работу, даже не подозревая, какую дарит мне королевскую награду.

– Когда закончишь – положи на стол и иди на исповедь, там все седьмые классы. Ты не забыла мантилью?

По коридору простучали ее босоножки. Одна из флуоресцентных ламп смешно фыркала и жужжала, подчеркивая непривычную тишину в классе. Я оглянулась на ряды пустых парт, и меня захлестнуло сочувствие к мисс Лилли. На ее столе стоял серебристый термос, окруженный информационными письмами и памятками от сестры Маргарет Фрэнсис, директрисы. Когда я взяла потрепанный томик стихов, он сам открылся на «Оде греческой вазе». Многие места подчеркнуты, фразы обведены. Текст испещряли маленькие стрелочки и условные обозначения с восклицательными знаками.

Плетенная из соломки сумка учительницы осталась на стуле. Я взяла ее и открыла. Поглядывая на дверь, достала ключи от машины, пачку «Уинстона» и коричневый пластмассовый флакон с таблетками. На ярлыке значилось: «Сандра Лилли. Принимать по одной перед сном при необходимости. ОТПУСК СТРОГО ПО РЕЦЕПТУ». В кошельке лежали пятидолларовая бумажка, три четвертака и несколько марок по семь центов. За мутными, поцарапанными целлофановыми окошками были фотографии: блондинка с объемным прозрачным начесом, пожилая пара перед многоярусным тортом и черно-белый снимок самой мисс Лилли с каким-то мужчиной на пляже. Учительница стояла с мокрыми жидкими волосами, лямки лифчика спущены, а мужчина был в темных очках и с наметившимся брюшком.

Я мысленно убрала его с фотографии и подставила вместо него Биг-Боя из суперетты. Мисс Лилли и Биг-Бой лежали на песке и целовались. Вокруг никого не было. Они терлись друг о друга, а затем вдруг оказались обнаженными.

Подняв глаза, я увидела красную виниловую тетрадь Розалии. План родился в совершенно готовом виде, как подарок от Господа.

Сложив вещи мисс Лилли обратно в сумку, я подошла к парте Розалии и взяла ее учебник по религии, затем сходила к своей парте и подложила Розалии свой.

Мисс Лилли мне улыбнулась, когда я присела на скамью к семиклассницам. Я улыбнулась в ответ, ощущая необъяснимую уверенность. В исповедальне я подождала, пока отец Дуптульски откроет свое окошечко.

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. Моя последняя исповедь была три недели назад. С тех пор вот мои грехи.

Я призналась, что была невежлива с бабушкой и чертыхнулась одиннадцать раз по разным поводам. Затем я самым робким голосом поведала, как, порочно сидя без дела, увидела, что моя хорошая подруга Розалия Писек обезобразила свой учебник по религии гнусным, аморальным рисунком. Я сама с изумлением прислушивалась к коварно-обольстительным интонациям в своем голосе:

– На самом деле, святой отец, Розалия неплохая. Я уверена, она не хотела… За эти и все другие совершенные грехи я искренне раскаиваюсь.

В качестве покаяния отец Дуптульски назначил мне десять раз прочитать «Аве, Мария», что показалось мне вполне соразмерным наказанием как пособнице преступления. Я опустилась на колени и помолилась – не о прощении, а о том, чтобы мои расчеты оказались верными и тайна исповеди больше соблюдается для убийц, чем для детей.

Во время урока, когда мисс Лилли объясняла апострофы, в класс вошла сестра Маргарет Фрэнсис.

– Мисс Лилли? – сладко сказала она. – Мы проводим проверку учебников у седьмых классов.

– Но разве это назначено не на завтра? – растерялась мисс Лилли.

– Она пройдет сегодня. Прямо сейчас.

После уроков Стася кружила у школы, нетерпеливо спрашивая всех подряд:

– Вы не видели Розалию? Вы Розалию не видели?

Розалии Писек в четверг на занятиях не было, но прошел слушок о ее проступке, равно как и о назначенном ей наказании, которое превзошло суровостью все, что видывали стены Сент-Энтони. Каждый день до самых осенних каникул сестра Маргарет Фрэнсис будет рисовать на доске крест, и Розалия в течении часа будет стоять, прижав нос к центру креста.

В тот день я шла домой с ощущением такой легкости, что с каждым шагом готова была воспарить, как ангел. От ощущения собственного могущества я здорово проголодалась и начала есть картофельные чипсы из пакета, когда Конни еще пробивала мои покупки.

Бабушка смотрела, как я пальцем подбираю крошки и крупинки соли по уголкам пакета, а затем приканчиваю два пудинга из тапиоки, приготовленные на ужин.

– Господи милостивый, сегодня ты нагуляла хороший аппетит, – обрадовалась она.

– Это свободная страна, бабулечка.

Вечером я вытащила из-за комода мамину летающую ногу и впервые увидела, что она прекрасна. И повесила картину над кроватью.

Глава 4

В январе из больницы нам вернули новую версию мамы – улыбчивую дерганую женщину с выщипанными бровями. Она курила сигареты с ментолом и снова стала стройной – стройнее, чем когда-либо. Худой. Костлявой. Она рассказала мне, что половину срока в больнице проходила по территории с шагомером на ноге, раздумывая о всяком разном и сгоняя выросший сзади «чемодан». Общий мамин «пробег» составил три четверти расстояния до Калифорнии.

В ее первые выходные дома мы вместе смотрели шоу Эда Салливана с «Битлз». Мама, сидя рядом со мной на диване, постукивала ногой в такт музыке. Я беззвучно взывала к Полу Маккартни обратить на меня внимание. Бабушка, сидя отдельно, качала головой и хмурилась.

– В чем проблема? – не выдержала я, когда камера повернулась к бесновавшейся студийной аудитории. В тот момент моя ненависть к бабушке была такой же чистой, как любовь к Полу.

– Проблема, – ответила бабушка, – в том, что я не слышу разницы между пением и совиным уханьем девиц из зала. Если это сейчас считается крутым, то я умываю руки.

– Ну и пожалуйста, умывай свои руки, – огрызнулась я. – Чувствуй себя как дома!

Мама перебила, желая выяснить, кто из «битлов» кто.

– Который тихий – это Джордж. Красавчик – это Пол Маккартни…

– Красавчик? – фыркнула бабка. – По-твоему, этот невзрачный битник красивый?

На секунду весь экран заслонило лицо Ринго Старра.

– А это Ринго, – сообщила я. – Кстати, бабушка, это именно он.

– Что – именно он?

– Отец незаконного ребенка Дианы Леннон.

На лице бабки на секунду отразилась тревога, но она тут же овладела собой.

– Шиш тебе, – сказала она, встала со стула и объявила, что разочарована мной, моей матерью и Эдом Салливаном, и все это ей так отвратительно, что она идет спать.

– По мне, так и прекрасно, – заметила я. – Свали, сделай милость.

Когда дверь бабкиной комнаты громко захлопнулась, я посмотрела матери прямо в глаза:

– Я ее ненавижу! Она совершенно чокнутая…

Мамино лицо исказилось, и я отвела взгляд, рассматривая ковер и свои ноги рядом с ее ногами. И пробормотала:

– Не в обиду будь сказано.

Каждое утро после завтрака мать сидела за кухонным столом, куря сигареты одну за другой и отмечая галочками объявления о найме в Истерли и Провиденсе. Она сказала, что ее страшит мысль выйти на работу, но она твердо настроена не поддаваться трудностям.

– В этом и заключен смысл жизни, Долорес, – сказала она. – Выйти на крыло самолета и спрыгнуть.

Мамины поиски работы раздражали бабушку, уже подыскавшую ей место экономки у приходского священника в Сент-Энтони.

– Послушай, – сказала ей мать. – Чему меня там научили, так это что всевозможными ограничениями мы сами роем себе яму.

– Это как же понимать?

Мы ждали, пока мать прикурит новую «салемку».

– А понимать надо так, что я не обязана мыть унитазы и складывать мужские майки ради куска хлеба, если у меня к этому не лежит душа. Я этим тринадцать лет занималась, и видишь, чем все закончилось?

Бабушка бросила на меня встревоженный взгляд и понизила голос:

– Не забывай, что рядом стоит ученица церковно-приходской школы, и я не считаю, что нижнее белье священников подобает обсуждать в присутствии юных леди.

Мать вздохнула. Сизый дым струился из ее ноздрей.

– Два шестьдесят два, Пирс-стрит, – пробормотала она. – Дом репрессий.

Бабушка схватила кухонное полотенце и замахала на мамин дым.

– Ненавижу этот отвратительный запах! Дешевка! Весь дом пропах дешевкой!

– Кстати, о громогласных осуждениях: если женщина курит, это не означает, что она…

– Я гляжу, ты уже и сквернословишь, мисс Выскочка!

– Мама, «громогласные осуждения» – это не ругательство, спроси у отца Дуптульски.

– В мое время женщины знали свое место!

Мама вытаращила глаза на потолок – или на Бога – и обратилась ко мне:

– Женщине дозволяется быть одним из двух, Долорес: Бетти Крокер[7] или шлюхой. И знай свое место, даже если это тебя убивает.

– Что делает тебя таким авторитетом в этой области, хотелось бы мне знать? – раскипятилась бабка.

– Мама, я что, по-твоему, семь месяцев в Диснейленде провела?

Мы с бабушкой отвели глаза.

– Возьмите бедную Мэрилин Монро, например, – продолжала мама.

У бабушки гневно расширились глаза:

– Сама ее бери! Мне она не нужна, ни например, ни иначе.

Смерть Мэрилин Монро, которую наконец настигла ее порочность, была любимой темой моей бабки. По ее мнению, место Мэрилин в той же мусорной корзине, что и Роберте, живущей напротив.

– Но, мама, разве ты не понимаешь, что бедняжку загнали в угол? В силки всеобщих ожиданий? В душе она оставалась испуганной маленькой девочкой. В больнице я прочитала о ней книгу.

Бабка так сжала губы, что они побелели. Она медленно поднялась, подошла к пластмассовому подносу со своими лекарствами, взяла таблетку от давления и заговорила, обращаясь к плите:

– И это она говорит о секс-бомбе, из-за которой три фильма были запрещены Легионом приличия. И это она говорит о женщине, у которой не хватило скромности даже покончить с собой, накинув хотя бы халат!

Несколько дней мама с бабкой не разговаривали. Бабушка в основном сидела, нахмурившись перед сериалами и вестернами, или ходила за моей матерью со спреем «Глейд». Однажды, когда по телевизору шла реклама сигарет «Салем», бабка высунула экрану язык и издала неприличный звук. Когда она хотела что-то сказать моей матери, передатчиком становилась я:

– Долорес, скажи этой дымовой трубе, что у моей кузины Флоренс опять проблемы с желчным пузырем.

Или:

– Долорес, сообщи лучшей подружке Мэрилин Монро, что врач сказал – у меня давление зашкаливает.

Ни с одной из вакансий, на которую мать писала заявления, ей не перезвонили. Каждый вечер после ужина она надевала бушлат, наматывала на шею полосатое кашне, надевала наушники и прикрепляла шагомер к резиновому сапогу.

– Хочешь со мной пройтись? – спрашивала она. Я не хотела. Я была молчаливым детективом, подмечавшим каждый признак маминой странности. Например, она заваривала чай с двумя пакетиками, а не с одним, или говорила «Годится», когда ты даже ничего не спрашивала. Она уходила на час и возвращалась с красным лицом и мокрым от холода носом. Открывалась задняя дверь, и топот ее сапог в чулане всегда удивлял меня. Всякий раз, когда мать уходила, я внутренне готовилась узнать, что безработица или бабка ее доконали и она пешком пошла в больницу, чтобы снова стать сумасшедшей. Я не могла пойти с ней гулять. Не могла.

В середине школьного года прошел слух, что мои отец и мать умерли. Я не стала исправлять всеобщее заблуждение. Болезнь матери и подружка отца – это мое дело и больше ничье. В классе по успеваемости я была третьей, уступая только Лиэму Фиппсу и Кэти Махони (мисс Лилли ранжировала весь класс – каждого ученика – на доске с пометкой «Не стирать»). Однако когда она давала нам работу в командах, Розалия Писек, прыщавый Уолтер Кнапп и я всякий раз неизменно оказывались последними, кого называли капитаны команд. Такова цена личного пространства.

Однажды вечером мама постучала ко мне в комнату с пепельницей в руке.

– Занята? – спросила она.

– Учу вокабуляр. По пятницам мисс Лилли дает нам неожиданную самостоятельную.

– Годится, – сказала мать, рассматривая мой коллаж с доктором Килдером. – Когда-то это была моя комната.

– Бабушка говорила. – Я подумала открыть нижний ящик комода и спросить об Алане Лэдде, но не решилась. – Можешь спросить у меня слова, если хочешь.

Мать взяла у меня список и уставилась на него. У нее в глазах стояли слезы.

– Этот дом действует мне на нервы, – призналась она. – Твоя бабушка хочет как лучше, но…

– Ты не по порядку спрашивай, а вразбивку.

– Ладно, – сказала она. – Беспечный.

– Легкомысленный.

– Отъявленный.

– Мерзкий.

– Годится. Панацея.

– Лекарство от всех болезней.

Мать отложила тетрадь.

– Мы съедем отсюда, Долорес, как только я справлюсь по деньгам. Обещаю.

– Лекарство от всех болезней, – повторила я.

– От болезней, ага… Забавно, я провела там больше полугода, приводя себя в порядок, разбираясь, почему мой брак превратился в одно бесконечное извинение, и нашла истоки проблемы: когда он сел за руль треклятого «Кадиллака» старой Мэсикоттши. Дело в том…

– Ты слова спрашивать будешь?

– Извини. Парадокс?

– Парадокс?

– Парадокс.

– Пропустим, – сказала я. – Потом вернемся.

– Я же взрослая женщина, правильно? Я могу курить, если хочу, правильно?.. Я ненавидела каждую секунду, пока он работал на эту богатую тварь, но не осмеливалась высказывать недовольство. Знала свое место, ага… – Она вскочила и забегала по комнате, но остановилась и улыбнулась при виде своей картины с летающей ногой: – Понравилось?

– Неплохо, – ответила я. – Даже круто.

Мать провела кончиками пальцев по поверхности холста.

– Одну из моих работ повесили в столовой клиники. Натюрморт. Но эта мне показалась лучше. Моя любимая.

– А что такое репрессии? – спросила я.

– Что? – Мать вгляделась в мой список слов.

– Ты сказала, что это дом репрессий. Что такое репрессии?

Мать опустилась на кровать и улеглась на спину.

– Когда все держат в себе. Винят себя за все. Доктор Марки, с которым я работала, сказал, что моя проблема от воспитания в нездоровой среде. Оно вызвало у меня эмоциональный запор, поэтому мы с Тони… Это, кстати, слова врача.

– Бабушке не говори, – предостерегла я. – Она взбесится, как собака.

Мать погладила меня по щеке тыльной стороной руки. Прикосновение было прохладным.

– Знаешь, чего я боялась в клинике? Я боялась, что когда меня выпустят, ты уже изменишься. Но ты не изменилась. Ты все такая же.

В ее отсутствие я обезвредила сестер Писек и начала писать любовные стихи в моем запиравшемся на ключ дневнике. Если бабка расходилась не на шутку, я сбегала в тату-салон к Роберте выкурить сигаретку и изругать мою судьбу и жизнь. Мать не понимала, не видела, что я изменилась.

– Не допусти, чтобы это случилось с тобой, Долорес.

– Чего не допустить?

– Не позволяй гадить на себя другим людям. Никогда не становись личным унитазом для какого-нибудь мужика, как я… Все эти цветы, присылаемые ею после смерти нашего ребенка. Хватило же наглости… Чего-чего, а наглости у нее не отнять.

– Ты про кого говоришь?

– Про Мэсикоттшу. «Ты разве не напишешь ей письмо с благодарностью?» – спрашивал он. Я держалась из последних сил, отвоевывая каждый час, а он с этой… – Мать вышла из комнаты, высморкалась и вернулась. – Ладно, что было, то прошло. На чем мы остановились? Парадокс.

– Ситуация… Ситуация, которая… Ситуация, которая кажется противоречивой, но тем не менее является истинной. Как-то так.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я решила рискнуть.

Я протянула руку и забрала у нее сигарету. Мать смотрела, как я глубоко затянулась и выдохнула дым ей за плечо.

– Знаешь, тут есть две девчонки, – начала я, – Розалия и Стася Писек…

В начале весны сестра Маргарет Фрэнсис прервала наш урок, чтобы объявить «граду и миру» о конфискации тетради отзывов. Такие злонамеренные и нехристианские проделки, сообщила нам сестра, строго запрещены в школе Сент-Энтони, и любая ученица, которую застанут с этой тетрадкой, горько пожалеет.

Несколько дней я наблюдала, как красная общая тетрадь на спирали ходит по рядам, стоит мисс Лилли повернуться к классу спиной. На переменах девчонки украдкой передавали друг другу тетрадь, следя, чтоб этого не увидела монахиня, присутствовавшая на игровой площадке. Я, вечный аутсайдер, не знала, что такое тетрадь отзывов, но подозревала, что это как-то связано с сексом или популярностью.

– Долорес, окажешь мне гигантскую услугу? – умоляла Кэти Махони сразу после уроков в пятницу. Ее щеки горели, и она впервые за год произнесла мое имя. По коридору к нам шла сестра Маргарет. – Пожалуйста! Как подруга!

Всю неделю я листала тетрадь отзывов, которую Кэти сунула мне в портфель. Наверху каждой страницы маркерами были крупно выписаны имена одноклассниц, а ниже шли анонимные отзывы. Страница Кэти, первая в тетради, пестрела хвалебными строками: «Слишком хороша, такую не забудешь», «Люби меня, как я тебя!», «Подруги навсегда!», «Вот бы у меня были качели на заднем дворе!» Страница Долорес Прайс создавалась, видимо, задним числом: мое имя простыми чернилами приписали на задней обложке с внутренней стороны. «Я ее не знаю», – стояло в качестве первого отзыва, затем шел целый столбик таких же фраз, а внизу почерком Розалии Писек было выведено: «Уродина, так это не то слово».

Шариковая ручка в левой руке ощущалась странно. Почерк вышел достаточно неуверенным и неузнаваемым. «Тихая, но красивая, – приписала я к комментариям. – С ней стоит познакомиться».

В марте мать пригласили на собеседование на должность секретаря в фирму по борьбе с грызунами. Я сидела на кровати и смотрела, как она, хмурясь, собирается перед зеркалом.

– Ну, сюда-то примут, – сказала она. – Терпеть не могу говорить по телефону, со старших классов ненавижу печатать, до смерти боюсь насекомых и выгляжу как мышь.

– Тебе с отросшими волосами лучше, – заметила я. – Должность у тебя в кармане.

К ужину мать не вернулась.

Сбежала, подумала я. Бросила меня в доме репрессий.

Ели мы с бабушкой в молчании.

– Может, она получила работу и сразу же приступила, – предположила я.

Боже сохрани, ужаснулась бабушка. Нечего и говорить, чтоˊ она может принести домой с такой работы.

Когда я домыла посуду, мне вдруг пришло в голову, что мать покончила с собой. Я представила ее в холодном ночном небе, в припадке безумия выскочившую на крыло аэроплана, смеясь над риском. И увидела, как она прыгает…

Я повернулась к бабке, которая пеленала пленкой ужин матери. Я этого не планировала, но неожиданно швырнула стеклянную крышку от кастрюли о стол, разбив ее напополам.

– Нечего было доставать ее сплошь и рядом! – заорала я. – Если она снова чокнулась, то по твоей милости!

Бабушка отпрянула.

– Придержи язык, Долорес Элизабет! – прикрикнула она. – И ты мне тут вздор не городи!

Ее дрожащий голос подтвердил, что она тоже боится.

Но в четверть девятого на подъездную дорожку, дребезжа, въехал «Кадиллак», и мама ворвалась через заднюю дверь.

– Простите, я опоздала! – заявила она. – Знаете что? Я купила машину! – Она была в новеньком оранжевом пальто и обнимала целую гору хрустящих пакетов и свертков. – Представляете? «Бьюик Скайларк» тысяча девятьсот шестьдесят второго года! Будет готов во вторник. Белый. Белый кабриолет! А самое лучшее – этот чертов «Кадиллак» пойдет в счет уплаты! Глаза бы мои его не видели. Ко вторнику будет готов! Я это уже говорила? Я заставила их скостить сто семьдесят пять долларов – сама, лично торговалась!

– Тебя взяли на работу? – спросила я.

– Я туда не ходила. Кому захочется работать на каких-то клопоморов? Ох, ну и денек у меня сегодня! Смотрите!

Она сдернула вязаную шапочку. Ее волосы были платиновыми.

– Что скажешь? – спросила она, повертев головой.

– Это парик?

– Нет, это я!

В дверях появилась бабушка.

– Ну? – сказала мать с нервным смехом. – Кто-нибудь, скажите что-нибудь!

Бабушка покачала головой и обратилась не к матери, а ко мне:

– Помяни мое слово, в следующий раз она пойдет напротив и сделает татуировку у этой самой.

Ресепшен «Империи павлиньих тату» представлял собой ряд кухонных стульев, стоячих пепельниц и грязных журнальчиков. Татуировку можно было выбрать из толстой папки на кольцах с ламинированными иллюстрациями.

– Они обе чокнутые, – говорила я Роберте, поглядывая через витрину убедиться, что бабке меня не видно. – И мать, и бабушка, каждая по-своему.

Между нами висел занавес из бусин, за которым Роберта делала татуировку какому-то мужчине.

– Привыкай, дорогая, – усмехнулась она. – Весь мир сошел с ума. Верно, Леон?

– В точку, Роби, – отозвался клиент.

Я вздохнула, куря и листая журналы с закручивавшимися углами. В старом «Коронете» дочь Ланы Тернер давала интервью из тюрьмы о том, почему она заколола мускулистого бойфренда матери. Рядом были фотографии жертвы, Джонни Стомпанато, и особняка Ланы со стрелкой к окну спальни, где произошло убийство. Дочь Ланы в мешковатой тюремной робе сняли крупным планом. Ее странное, напряженное лицо напомнило мне наши с Джанет физиономии, когда однажды мы натянули на головы старые нейлоновые чулки ее мамы. Может, сумасшествие наследуется, как карие глаза и вьющиеся волосы, подумала я. Может, ты просто сходишь с ума и совершаешь подобные поступки, когда твоя мать разводится и обзаводится новым бойфрендом.

Роберта раздвинула занавес из бусин для Леона и напомнила ему протирать свежую татуировку спиртом. Неделю назад я видела, как ему на плече набивают шмеля: если клиент не возражал, Роберта разрешала мне смотреть, как наносятся татуировки (но только выше пояса). Я могла заставить себя взглянуть на иглы, когда они уже в коже, но не когда их вводят. Леон заплатил Роберте, пожал ей руку и ушел.

– А сейчас что он сделал?

Она полистала свою папку и показала мне кобру.

– А где?

Роберта похлопала себя по заду:

– На левой ягодице. На следующей неделе придет делать на правой. Хочет мангуста, готовившегося к прыжку. Я его предупредила, что если этого нет в моем каталоге, то ничего не гарантирую. Рисунки от руки иногда получаются, иногда нет. Леон ответил, что верит в меня. «Кроме того, – говорит, – кто ее увидит, кроме меня?» Он, видишь ли, холостяк. Сегодняшняя татуха у него двадцать вторая. Мир сошел с ума, уж поверь.

– Иногда мне кажется, что бабка хуже моей матери, – заявила я.

Роберта засмеялась и присела рядом, прикурив сигарету от моей.

– Тельма – битый стреляный воробей, вроде меня. Хотя чудно, конечно. И она, и я переехали в этот район примерно в одно время – в тысяча девятьсот сороковом году, до войны, а она никогда мне и «здрасте» не скажет. Ее Эдди утонул в том же году, когда я потеряла мужа. После смерти канадца Тельма прислала мне бисквитный торт с шоколадной глазурью – ко дну формы скотчем приклеила бумажку со своим именем, поэтому я не стану, пожалуй, держать на нее зла. Четверть века живем через улицу, а не сказали друг другу и двадцати пяти слов.

– Она тебя ненавидит до печенок, – сообщила я, – только того, без обид.

– Честно говоря, я ее побаиваюсь. Тельма видит мир иначе, чем я. С первым мужем мы объездили весь мир, участвовали в карнавалах, знакомились с самыми разными людьми. С канадцем тоже путешествовали – на Гавайях даже в потухший вулкан спускались. А Тельма всю жизнь просидела в доме – она как маленькая испуганная девчонка.

У меня закружилась голова от дыма и совпадений. Роберта описывала бабушку так, как мамина книга изображала Мэрилин Монро. Парадокс, подумала я, ситуация или суждение, которое является противоречивым, однако верным. На контрольной по лексике я неправильно определила парадокс, а сейчас вдруг поняла.

Я загасила окурок.

– А какой был мой дядя? – спросила я.

– Эдди? Красивый мальчик, но из него так и перли дерьмо и уксус. Швырялся снежками с крыльца, раз или два бросал велик у меня перед домом, но в целом неплохой был пацан. Бесплатно чистил мне дорожку от снега. Ужасно, что он утонул, настоящая трагедия.

Роберта засмеялась, вспоминая, как дядя Эдди воровато перебежал через дорогу и заявился к ней, размахивая пятидолларовой бумажкой.

– Сказал, хочет татуировку – розу, если я не ошибаюсь. Просил сделать под мышкой, чтобы Тельма не увидела. А потом в жару снял рубашку и потянулся всласть. Тельма пришла сюда и объявила, что позвонит в полицию и заставит их меня посадить, потому что и без моих подлянок трудно одной растить такого сорванца.

– А сколько ему тогда было?

– Да лет пятнадцать. Он был непоседой, приходил сюда и жаловался на нее, совсем как ты. Сказал нам с канадцем, что ждет не дождется, когда уйдет из этого дома и поступит на флот.

Мне было интересно, что еще Роберта расскажет о дяде Эдди, но она поднялась и сообщила, что на сегодня пора закругляться.

– Эх, канадец, – вздохнула она. – То он меня любит, жить без меня не может, то бьет об стенку. – Она покачала головой с грустной улыбкой: – А я ему позволяла. Это ли не сумасшествие?

Вскоре после покупки новой машины мама устроилась на работу кассиршей по сбору дорожной пошлины на платный Ньюпортской мост – полчаса езды от Истерли. Ее волосы казались еще светлее по сравнению с защитного цвета формой. На работу и обратно мама ездила, не поднимая верх «Бьюика». Через неделю она пошла на первое свидание.

Когда за завтраком она объявила свою новость, я заметила, что у нее дергается веко.

– Вроде ничего такой, – сказала она. – Каждое утро дарит мне «Херши кисс». Я себе и говорю – пользуйся случаем.

– А как он внешне? – спросила я.

– Да вроде симпатичный. По крайней мере, в окно машины.

Бабушка отложила вилку и сказала, что ей уже поперек горла весь этот девчоночий вздор от особы, которой стукнуло тридцать два годика. Она хочет напомнить моей матери, что в глазах церкви она по-прежнему замужняя женщина. Не станет же она резервировать себе местечко в аду ради одной развеселой ночки!

Я никогда не думала о матери как о способной на развеселую ночку. Всю неделю она мерещилась мне в кошмарах в платье с глубоким вырезом, танцующей в ночном клубе щека к щеке с Джонни Стомпанато.

Вечером мама взволнованно бегала по комнате, собираясь на свидание. Она побрызгалась духами «Табу», которые я отправляла ей в больницу на Рождество, и потыкала губы помадой, напевая под нос «Вините в этом босанову». У мужчины, для которого она прихорашивалась, свой магазинчик на Эдсон-стрит, сказала мать. Газеты, табак и ореховые смеси. Я с облегчением узнала, что сегодня они всего лишь идут в кино.

Бабушка официально объявила, что умывает руки, однако послала меня в мамину комнату в качестве шпионки, вооружив святой троицей вопросов: какой он национальности, религии и какая у него фамилия.

Фамилия у него была Зито. Марио Зито.

– Но все приятели называют меня Игги, миз Холланд, – объяснил он бабушке, вцепившейся в подлокотники кресла и упорно не глядевшей на гостя.

Игги Зито совсем не походил на приблатненного Стомпанато – веснушчатый коротышка с волнистыми рыжими волосами, в вельветовом полупальто. Нечто среднее между теми мужчинами, которых мы с Джанет игнорировали, и теми, кого поднимали на смех.

– А это моя дочка, Долорес, – представила меня мама. Я на секунду подняла взгляд на Зито и снова принялась пристально рассматривать ковер в гостиной.

– Твоя мама говорила, что у нее есть малышка. Это тебе, деточка, – так, разные пустячки. – Он подал мне мятый бумажный пакет с масляным пятном. Ненавижу, когда при смехе у человека булькает слюна.

Мама нагнулась с поцелуем к бабке, которая сидела, будто проглотив шомпол, и не ответила.

– К ужину не ждите, – засмеялась мама.

– У-у, не волнуйся, – буркнула бабка, уставившись в телевизор.

Не включая свет, мы смотрели из прихожей, как они садятся в черный «универсал» Игги. К моему облегчению, мать не прильнула к кавалеру, как старшеклассница, а села у самой дверцы.

– Зито. Этальянец, – сказала бабка, пока мы стояли рядом в полутьме. В другой комнате я открыла пакет, в нем оказались две книжки комиксов «Маленькая Лотта», коробочка лакричных леденцов и несколько пригоршней фисташек.

Фисташки бабка заставила выбросить, потому что они не в упаковке и Бог знает кто их трогал и где они побывали. Весь вечер мы играли в «Сумасшедшие восьмерки» перед телевизором. Бабушка сразу начала относиться к маминому кавалеру как к Марио Пепперони.

– А вот в мое время нам даже играть запрещалось с этальянцами, – заявила она. – Папа говорил, они грязные, считай, те же цветные.

В начале летних каникул Джанет Норд прислала мне письмо с приглашением пожить у нее недельку. Еще приложила свой снимок с котятами, уже выросшими в котов. Мама сказала, что не видит причины, отчего бы мне не принять приглашение Нордов. Я тоже причины не видела. Я просто не хотела ехать. Мне нравилось проводить летние дни перед телевизором или сидеть на крыльце, читая журналы о кино и толстые романы в мягкой обложке, расстегнув для удобства верхнюю пуговицу шортов.

Ежедневно в четыре часа я ходила к Конни за сандвичем с мороженым. Я слизывала тающие края сандвича, когда к дому подъехал мамин «Скайларк», на два часа раньше ожидаемого. Мать не сразу вышла из автомобиля. Верх у машины был поднят, мамины платиновые волосы будто пожухли.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, я просто ушла пораньше. Заболела.

Она выбралась из автомобиля и присела рядом со мной на ступеньку.

– Много сегодня машин?

– Да как обычно. – Сбросив туфли на танкетке, она начала разминать ступни. – Не знаю, говорить тебе или нет, – добавила она. – Угадай, кого я сегодня видела?

– Не знаю. Джанет?

– Твоего отца.

Эти два слова вызвали ощущение больного зуба, которым я, забывшись, прикусила что-то твердое.

– Что он здесь делает? Разве он не в Нью-Джерси?

– Вернулся месяц назад. С его слов я поняла, что его интрижка накрылась.

– Он снова работает у Мэсикоттши?

Мама покачала головой.

– Он в какой-то ремонтной конторе в Ньюпорте. В бригаде мастеров, что ли. Я ему сказала: «У тебя есть дочь, которая хочет тебя видеть. С ней-то ты не разводился».

– Я не хочу его видеть! Я хочу, чтобы меня оставили в покое!

– Все равно, он не присылал денег уже больше… Ладно, это не твоя забота, Долорес. Что у тебя новенького?

– Ничего.

– За целый день ничего?

Если бы я заговорила, то не удержалась бы от слез. С какой стати отцу платить за того, о чьем существовании он и не помнит?

– Джули из «Направляющего света» потеряла ребенка, – ответила я наконец.

Мать вздохнула и усмехнулась:

– Он так удивился при виде меня, что уронил сдачу и вышел из машины ее подобрать.

– А какая у него машина?

– Не помню, серая какая-то.

– Старая или новая?

– Развалюха. Ох, надо было слышать его извинения! Как тебе нравится, столько лет гадил под нос и не извинялся! Пару монет так и оставил на асфальте.

Отец позвонил следующим вечером, когда по телевизору показывали «Голливуд-палас». Мама снова была на свидании с Игги. В телефоне папин голос звучал металлически и отдаленно. Я представила его плоским и маленьким, но живым, вроде говорящей почтовой марки.

– Я немного занята, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Что тебе надо?

– Просто звоню узнать, как дела, детка. Не может, что ли, человек позвонить своей дочери? Как с тобой обращаются в Истерли?

– Справедливо, – ответила я.

– Так ты скучаешь по мне или как?

Меня затрясло. Но прежде чем я смогла сформулировать ответ, папа продолжал:

– Даже не заметила, что я ушел, да? Ну вот, спасибо большое! – Его смех был фальшивым. – Значит, мамка теперь кассиршей служит? Она говорила тебе, что я ее вчера видел? Иисусе, я чуть в обморок не грохнулся, когда к той будке подъехал. Как ей там, нравится?

– Не могу ответить за нее, – ответила я. – Сам спроси.

Он снова засмеялся, будто я сказала что-то беззлобное, но тут же закашлялся и прочистил горло.

– Ты вроде на меня обижена, Долорес. Я все понимаю, только не забывай, у каждой истории две стороны.

Я вспоминала, как выглядела его кожа, когда я проплывала под ним в нашем бассейне, – синевато-белая, как у утопленника.

– У меня теперь уютная квартирка в Южном Кингстауне, район называется Гарден Бульвар. Может, приедешь ко мне на выходные? Сходим в китайский ресторан, а? Закажем еды с собой?

Перед глазами у меня все расплывалось от слез.

– Хочешь, я заеду за тобой как-нибудь в пятницу? Проведем уик-энд вместе.

– Это вряд ли, – отозвалась я.

По голосу было слышно, что отец теряет терпение.

– Мне ведь тоже несладко пришлось, между прочим, – заявил он. – Мы с Донной расстались, если ты из-за нее. Не спеши превращать своего старого папку в плохого дядьку.

– Папа…

– Я могу понять, что ты не взглянешь на эту историю моими глазами, хотя тут и глядеть нечего. Я могу понять, что ты приняла сторону своей матери, особенно после больницы, но иногда хочется пожить с человеком, который…

– Папа, Богом клянусь, я сейчас очень спешу.

– Я не стану ее дерьмом поливать, как, уверен, она меня два года поливает…

– Папа, правда…

– Тебе что-нибудь нужно? Ты только скажи. Кстати, запиши мой номер телефона. Захочешь приехать, только позвони, договорились?

– Договорились.

– Карандаш у тебя есть?

– Да.

Он выдал череду цифр, которую я пропустила. Рядом вдруг оказалась бабушка и крепко сжала мое запястье.

– Хочешь, я с ним поговорю? – прошептала она. – Хочешь, я возьму трубку?

– Мать-то получает деньги, которые я посылаю? Ты знаешь, что я тебе кое-что посылал каждый месяц?

Когда я положила трубку, бабушка посоветовала мне не беспокоиться – если он снова позвонит, она скажет, что я вышла. Потом спросила, не хочу ли я еще поиграть в карты.

– Обними меня, пожалуйста, – попросила я.

Просьба ее поразила, но бабушка послушалась. Ее маленькое тело казалось жестким и ненастоящим. Она обняла меня за спину сначала одной рукой, видимо, вспоминая, как это делается, затем другой. Я прижалась лбом к ее плечу.

– Не плачь, будет, будет, – говорила бабушка. – Ты растешь хорошей девочкой. Не плачь, уйми слезы.

Я всхлипывала и судорожно содрогалась, прижавшись к ней. Бабушкино тело оставалось напряженным, будто сведенным.

Мама с Игги Зито встречалась еще два раза, а потом назвала его лохом и перестала видеться. Когда звонили другие мужчины, мать бежала к телефону.

– Ал-лооо, – томно мурлыкала она непривычным контральто.

Новые кавалеры в основном просто нажимали на сигнал, подъехав к дому, или ждали мать уже на месте. Папа позвонил еще раз. Верная своему слову, бабушка сказала, что я «у подруги».

В середине июля миссис Тингли умерла от инсульта, и Сахарного Пирожка увезли в фургоне Общества защиты животных. Бабушку раздражала необходимость сдавать жилье битникам или «блудницам»; она жаловалась Бетси – ну отчего у нее нет достаточно денег, чтобы сводить концы с концами без жильцов! Квартиру на третьем этаже перекрасили, вывели вонь от собачьей мочи, и бабушка дала объявление в газету.

Джек и Рита Спейт, ослепительная молодая пара, откликнулись первыми. Они напомнили бабушке «людей, которые раньше жили на Пирс-стрит», поэтому въехали уже первого августа. Мы втроем – бабушка, мать и я – влюбились сразу и безнадежно.

Глава 5

Рита Спейт пользовалась духами «Песня ветра» и подводила глаза синим карандашом. Она была такой миниатюрной, что, садясь за руль своего зеленого «Студебеккера», подкладывала на сиденье подушку. Каждое утро она ездила в клинику матери и ребенка в Провиденс, где работала медсестрой в детском отделении.

– Как куколка китайского фарфора, – с обожанием бормотала бабушка, глядя, как Рита уезжает. Подруга бабушки по церкви, миссис Мамфи, знала Ритину тетку.

– У нее был выкидыш, когда они жили в Пенсильвании, – шепотом поведала мне бабка. – Но это строго между нами.

Джек Спейт, высокий блондин, был диск-жокеем на радио «Дабл-ю И-эй-эс». Он вел ток-шоу «Потпурри» – рассказывал глупые шутки и ставил дебильную музыку вроде той, которую мать слушала в машине. Он ездил на темно-коричневом «МГ» с номером «Дж Сп-8». Ему было двадцать пять лет – на три года меньше, чем Рите.

В самую жару они носили вещи наверх по боковой лестнице. Сидя на крыльце в темных очках и с книжкой, я с интересом рассматривала каждый экзотический предмет, который проносили мимо. Это была стереофоническая кабина, гавайские светильники тики, кресла-мешки, двухместные диванчики, обитые оранжевым мехом. В процессе переезда Джек снял футболку, и его я тоже рассматривала.

Из дома караван имущества Спейтов разглядывала бабушка. Она не доверяла спортивным машинам и «волосатой мебели», но через неделю после переезда Джек завоевал ее расположение. Он взобрался по одолженной алюминиевой стремянке на головокружительную высоту остроконечной крыши и укрепил разболтавшуюся проволоку, державшую антенну, – после этого наш телек стал показывать намного четче. Бабушка, мама и я смотрели на него с земли, приложив ладони ко лбам. Когда Джек спускался по перекладинам стремянки, бабушка подала моей матери десятидолларовую купюру.

– Заставь его это взять, Бернис, – прошептала она.

Мама протянула Джеку деньги.

– Вот, – сказала она, – это вам. Мы настаиваем.

– Что вы, что вы, я только рад был это сделать, – ответил он. – Но все равно спасибо.

Последовал смешной своеобразный танец, в результате которого мама ухватила Джека за бедро и засунула деньги в карман штанов, а мы с бабушкой улыбались и жадно смотрели на представление.

Белые потолки второго этажа превратились в звуковой театр – я прилежно изучала заведенный у Спейтов порядок. Ужинали они ровно в полседьмого, пока готовили – разговаривали, а потом смотрели телевизор. Спальня Спейтов была у них над моей комнатой, и я каждое утро просыпалась в шесть от звона их будильника. Без четверти семь Рита в белоснежной форме спешила вниз по наружной лестнице, и «Студебеккер» с фырчаньем уносил ее по аллее. Джек валялся в кровати до без десяти восемь. Я слышала, как он насвистывает, пока одевается.

За шесть книжек зеленых марок «Сперри и Хатчинсон»[8] бабушка купила переносной радиоприемник и поставила на холодильник. Мы бросали свои мыльные оперы и бежали слушать «Потпурри». По вторникам, в свой выходной, вместе с нами слушала и мама.

– Какую хорошую музыку ставит Джек, – сказала она как-то за ленчем, жаря на гриле сыр для сандвичей и подпевая сестрам Макгвайр. – У нас с ним одинаковые музыкальные вкусы.

– Это тебе так кажется, – возразила я. – Он вынужден ставить эту безвкусную ерунду, а нравится ему рок-н-ролл.

Бабушка недоверчиво фыркнула.

– Нет, любит! Вчера, когда он пришел с работы, то поставил альбом «Роллинг стоунз» и танцевал сам с собой – у меня вся комната тряслась.

Мама заметила, что он, наверное, делал прыжки во время зарядки. Бабушка предположила, что это вовсе не Джек танцевал, а его жена.

– Ну и ладно, не верьте, – сказала я. – Вы ведь его так любите, я думала, вам интересно.

К воскресной мессе Спейты ходили туда же, куда и мы, и на вторую неделю монсеньор перехватил Джека и поручил ему обойти паству с корзиночкой для сбора пожертвований. Джек подмигнул мне и позвенел мелочью, передавая корзинку мимо моего лица. Сердце у меня билось на всю церковь, когда я смотрела, как он обходит скамьи. Вдруг я перехватила взгляд мамы, тоже следившей за его движениями, рассеянно шевеля губами под общую литургию. Заметив, что я на нее смотрю, она сразу уткнулась в молитвенник и, откашлявшись, принялась молиться громче.

На парковке после службы Рита подошла к окошку «Бьюика» и постучала в стекло обручальным кольцом. Мама резко ударила по тормозам – бабушка нырнула и едва не соскользнула с переднего сиденья.

– Привет, девочки, – поздоровалась Рита. – Мы с Джеки хотели бы пригласить вас к нам сегодня на ужин. Ничего особенного, но будет тако и мой знаменитый на весь мир чили кон карне[9].

Я думала, бабка снова слетит с сиденья от такого меню, но даже угроза острой иноземной пищи ее не отпугнула.

– Что ж, прекрасно! – воскликнула она. – Мы придем, не правда ли, девочки?

«Девочки», – засмеялась я про себя. Будто мы «Марвелетс».

Вечером, перед тем как нам подняться к верхним жильцам, мать заставила бабушку пообещать, что та промолчит, если даже ей что-то не понравится.

– Будешь учить меня манерам, Бернис? – спросила бабка. – На твоем месте я бы застегнула вторую пуговичку на блузке и волновалась за себя.

Мы потопали по наружной лестнице – мама с бутылкой вина, бабушка с упаковкой таблеток «Миланта» и я. Рита открыла дверь в красной бархатной шляпе-сомбреро с помпонами.

– Оле! – сказала она.

Мать неестественно громко засмеялась и сунула ей в руки бутылку.

Обстановка Спейтов привела меня в восторг: книжный шкаф, сложенный из клинкеров, простые стеллажи с десятками романов в дешевых изданиях. Нижняя полка прогибалась под весом сотен грампластинок. Я уселась на кресло-мешок и загляделась на самую печальную и удивительную картину, какую видела в жизни: маленькая негритянка на фоне черного бархата прижимала к груди тряпичную куклу. Блестящая слеза – такая жирная и мокрая, что казалась настоящей – остановилась у нее на щеке.

Бабка отклонила предложение Джека расслабиться на меховом шезлонге и потребовала себе кухонный стул с прямой спинкой. Она присела, положив руку на колено, и я заметила, что картина привлекла и ее внимание. Бабушка некоторое время смотрела на нее и наконец сказала Джеку:

– Ну и картина у вас. Я вот цветных не особенно жалую.

Оба Спейта вовсю нянчились с бабкой – именно так, как она любила. Рита спрашивала ее о давлении и хорошо знала таблетки, которыми она лечится. Когда нас позвали на кухню, Рита сунула в духовку руку в кухонной варежке в горошек и вынула маленький домашний куриный пирог.

– Я подумала, вы предпочтете что-то полегче для желудка, миссис Холланд, – сказала она. На верхней корке пирога вилкой были наколоты бабкины инициалы.

– Ну, вы просто умница, – заворковала бабка, потрепав Риту по руке. – Так красиво, даже есть жалко.

Мама уселась между Спейтами, а мне осталось тесниться возле бабушки.

Джек все подливал матери вина, которое мы принесли, и с каждым глотком она вела себя все больше как Мэрилин Монро. Бабка так увлеченно уписывала свое особое блюдо, что ничего не замечала. Она даже приняла бокал вина и нехотя пригубила у краешка.

Передавая миску с чили, Джек вдруг обратил внимание на меня.

– А что Долорес дель Рио делает все лето?

– Это еще кто? – спросила я.

– Ты не знаешь Долорес дель Рио, латиноамериканскую красу нашего кинематографа?

– Я вам скажу, что она делает целыми днями, – влезла бабка. – Сидит на кухне и слушает кое-кого по радио. Вы заполучили настоящую поклонницу!

Я чуть не наступила с размаху ей на ногу.

– Я?! Кто бы говорил!

– Мы ее и назвали в честь Долорес дель Рио, – улыбнулась мама. – В юности я раз пятьдесят смотрела «Путешествие в страх».

– Знаешь, что означает имя Долорес? – спросил меня Джек.

Я пожала плечами.

– По латыни это скорбь. Слушай, леди печального образа, почему ты такая грустная?

Они вчетвером уставились на меня, а я уставилась в стол. В комнате стало тихо. Мне вдруг действительно стало грустно – как будто захлестнула печаль.

– Кто это здесь грустная? – с вызовом спросила я.

Мама начала рассказывать длинный анекдот, который слышала на работе, но остановилась и издала притворный вопль, запрокинув голову так, что я увидела ее пломбы.

– О нет! Я забыла, чем закончилось!

Джек принялся ее дразнить, и она ткнула его в бок. Рита, смеясь, раздавала второе.

На вкус мексиканская еда оказалась огненной и божественной. Я вытерла пот с верхней губы, глядя, как Джек пьет вино.

– Знаете, что? – сказала я. – Эта штука такого же цвета, как ваша машина!

Получилось глупо, я сразу почувствовала себя дурой.

Джек широко мне улыбнулся.

– Миссис Холланд, – заметил он, – ваша внучка просто гений. Если бы она еще перестала тянуть мелочь из церковной кружки…

Бабка на секунду растерялась, но поняла, что это шутка, и тогда ее глаза засияли за очками в золотой оправе. Она скромно шлепнула Джека по руке.

– Привирай, привирай, вот я тебе задам, – засмеялась она.

Джек схватил красное сомбреро и нахлобучил на маленькую бабкину голову. Шляпа оказалась слишком велика и наделась до носа, согнув одно ухо.

Я затаила дыхание, ожидая, что бабка сейчас одним махом испортит чудесный вечер, но, к моему изумлению, помпоны затряслись от ее хохота. Я в первый раз увидела, как бабушка осмелилась подурачиться.

Лежа в кровати и вспоминая события вечера, я чувствовала такой прилив энергии, будто через меня шел электрический ток. «Ни за что не заснуть», – сказала я себе и задремала, усыпленная поисками ответа на вопрос, отчего мне грустно.

Я проснулась не сразу, удивившись незнакомым скрипучим звукам. В полусне мне показалось, что это котята Джанет Норд каким-то образом оказались у меня в комнате. Но тут же я поняла, внезапно и окончательно, что это скрипят и стонут кроватные пружины над моим потолком. Слышалось приглушенное бормотание – ничего похожего на разговоры за мытьем посуды. Я разобрала только одно слово Риты: «Пожалуйста».

Я понимала, что это не мое дело, что подслушивать некрасиво и надо отвлечься чем-то отрезвляющим – Иисус, умирающий на кресте, пули, разносящие голову президенту Кеннеди, иглы с тушью, втыкаемые в клиентов Роберты. Но мышцы бедер сладко сводило, а мысли стремительно становились «нечестивыми», как любила выражаться сестра Маргарет Фрэнсис на собрании только для девочек. Я представляла их на третьем этаже, полуобнаженных и нетерпеливых, как любовники на обложках романов. Я медленно подтянула к себе подушку, целуя ее сперва закрытым ртом, а потом открытым. Кончик языка коснулся сухой ворсистой ткани.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Пожалуйста.

Наутро я проспала сборы Спейтов на работу. В пол-одиннадцатого я нехотя вылезла из постели и сошла вниз. Съев две тарелки подушечек с какао, я полистала «Историю монахини», которую Рита вчера дала мне почитать.

– Вещи, которые ты собиралась снять с веревки, так и висят, – проворчала бабушка, проходя через кухню. Я наугад открыла главу и начала читать. Бабка нудила о работе по дому, девушках в ее времена и как хорошо, что через две недели начнутся занятия в школе.

После ленча я слушала программу Джека по радио. Я ожидала услышать посвящение песни Долорес дель Рио или какой-нибудь намек на мексиканское меню, но максимум, чего дождалась, – песни в исполнении Герба Алперта и «Тихуаны брасс».

Бабка решительно встала между мной и телевизором, где шла очередная серия «Как вращается мир». Я сидела боком на стуле в гостиной, равнодушно дуя на комок ниток в попытке заставить его парить в воздухе.

– Вещи так и висят, мисс Чесотка-в-заднице, – сказала она. – И посуда после завтрака и ленча еще не вымыта. В мое время ленивых девчонок пороли!

– «Пароле, пароле, пароле», – издевательски запела я.

Бабка ударила меня по руке – сильнее, чем я ожидала. Кожу словно обожгло.

– И еще они не смели дерзить старшим!

– Что это ты меня щекочешь? – спросила я.

В четыре часа я услышала дребезжанье «МГ» Джека. Его шаги послышались сначала вверх, а затем вниз по лестнице. Застонали водопроводные трубы, и я поняла, что он вышел помыть машину. Когда я пошла к себе наверх, дядя Эдди насмешливо улыбнулся мне из-за стекла.

С наблюдательного пункта из-за занавесок в ванной я смотрела, как Джек появляется и исчезает за простынями и полотенцами, которые метались и трепетали на веревке. Наши с матерью личные вещи там тоже сушились: два маминых черных лифчика и мои страшные плотные панталоны, причем одни рваные в поясе.

Джек облачился в обрезанные до шорт джинсы и выцветшую фуфайку наизнанку, с отпоротыми рукавами. Обуться он не потрудился. Насвистывая, он намыливал свою маленькую машину. Я вспомнила, как непривлекательно оттопыривалась губа у Риты из-за жвачки, когда она смеялась. Она милая, но некрасивая, и ей надо что-то делать с короткими жидкими волосами. Такая, как есть, она его не заслуживает.

Присев на корточки, Джек скреб проволочные спицы колес. Его ноги были мускулистыми и более волосатыми, чем я себе представляла.

За вчерашним ужином мать вела себя как… это слово одноклассницы писали в тетрадке отзывов. Нагибалась и легонько шлепала Джека, когда он ее дразнил. Возбужденная, вот что это за слово. Мама и ее глупый риск, ее черные кружевные бюстгальтеры.

Зеленый садовый шланг дрожал между ног Джека – он обливал и вытирал хромированные части. Проходя мимо веревки с бельем, он поглядел на мои трусы, поднялся по лестнице и ушел к себе в квартиру.

Одри Хепберн с обложки «История монахини» смотрела прямо мне в душу с моей неубранной кровати. Ее волосы были скрыты белоснежным апостольником, большущие глаза смотрели испуганно.

– Чего уставилась? – спросила я. – Так тебя разэтак!

Я впервые произнесла такую непристойность. По спине пробежала дрожь от сознания собственной силы.

После чего я села на кровать и разрыдалась. Долорес Прайс, леди печального образа.

Когда мама вернулась с работы, я тихонько вышла на площадку лестницы и подслушала бабкины жалобы:

– Если бы ты ей не позволяла… Пока она живет в этом доме…

– Я с ней поговорю, – сказала мама, упирая на «я». – Я занесу белье в дом.

Когда она поднялась и постучала, я уже была готова к защите. «Сама перестань вести себя как подросток! – скажу я. – Когда ты уже повзрослеешь, чтобы близким за тебя не краснеть?»

Но вместо критики мама присела на кровать и обняла меня.

– Давай с тобой сходим в кино, – предложила она. – Или по магазинам, или еще куда-нибудь.

Верх «Бьюика» был поднят – день выдался пасмурный и дождливый. Мы с матерью возвращались домой из Провиденс.

Мы выехали утром и позавтракали в кафе, затем купили две новые школьные формы мне и мохеровые свитера нам обеим. Простояли полчаса в очереди, чтобы попасть на утренний показ «Ночи после трудного дня», но девушки перед нами и за нами визжали при виде постеров с героями фильма в витринах кинотеатра, а мать забыла принять свои таблетки и боялась, что ее нервы этого не выдержат. Я немного подулась, но согласилась на «Мэри Поппинс».

– Тебе какие парни нравятся? – спросила я маму.

– Не знаю, – ответила она. – Высокие, смуглые и при деньгах. Как Вик Деймон – что он там, свободен?

– Нет, серьезно, – настаивала я. – Вот такой, как Джек, по-твоему, красивый?

Мать ударила по тормозам – почему, я не поняла – и рассмеялась:

– Какой Джек? Джек Фрост? Или Джек Бенни?

– Наш Джек, с третьего этажа.

– О-о, не знаю, – протянула она. – Я об этом не думала. Они с Ритой такая красивая пара, она же просто живая куколка, – мать включила радио.

– У нее рот некрасивый.

– Ты слишком строга. Я нахожу ее очаровательной.

– Тебе не кажется, что Джек чем-то похож на твоего брата? На снимке, висящем на лестнице, он напоминает Джека.

– Эдди? Да нет, не очень. Хотя сейчас, когда ты сказала… Правда, Эдди был смуглее и ниже ростом.

Она выключила радио. Дворники чуть поскрипывали.

– Жаль, что лето кончилось, – вздохнула я. – Ненавижу эту школу, у меня там ни одной подруги.

– В этом году все будет иначе, – пообещала мать. – Господи, восьмой класс – поверить не могу!

– Если мне там будет плохо, можно я перейду в другую школу?

– Не будет тебе плохо, – заверила мать. – Я на это даже отвечать не хочу. Прикури мне сигарету, а?

Я чиркнула спичкой, затянулась и передала ей сигарету. Затем взяла вторую, для себя. Мы молча курили. Покрышки «Бьюика» свистели по мокрому асфальту.

– Почему вы с бабушкой никогда не говорите о дяде Эдди? – спросила я.

– Кто сказал?.. Что ты хочешь знать?

– Ну, вот ты плакала, когда он утонул?

– Конечно, плакала.

– Он меня хоть успел увидеть?

– Много раз. Тебе тогда примерно годик был. Он все дразнил меня, что ты не мальчик. Брал тебя на руки и называл Фредом… Господи, эти похороны… Это было ужасно. Он так любил жизнь…

– А бабушка плакала?

Мать выключила дворники.

– Не знаю. Передо мной – нет.

– Даже по собственному сыну?!

– Она очень злилась из-за его смерти – помню, все время хлопала дверьми, крышками кастрюль, кухонными шкафчиками. Эдди всегда был шальной – вечно испытывал судьбу.

– Рисковал, – поправила я. Ненавижу бабку, эту бессердечную тварь.

– Правда, Джулия Эндрюс хорошо сыграла Мэри Поппинс? – спросила мама. – Такая милая.

– А в жизни, наверное, капризная хамка. – Я снова включила радио и покрутила ручку настройки, пока не нашла «Уис». Песня закончилась. Послышался голос Джека. Я сделала громче, и голос заполнил машину.

– Может, бровями, – задумчиво произнесла мать.

– Что?

– Брови Джека такие же, как у Эдди. И голубые глаза, в которых варится очередная шалость.

Когда мы вернулись домой, я забрала радиоприемник, даже не взглянув на бабушку. У себя в комнате примерила одну из новых форм. Вторая, большего размера, тоже сидела неплохо.

Джек договорил глупую шутку, и зазвучал орган – вступление к «Наш день придет». Я подарила эту пластинку Джанет на день рожденья. Мы распевали песню дуэтом, сидя на заднем сиденье в машине Нордов. Джанет не писала мне уже несколько месяцев.

Я встала и заперла дверь.

Щетка для волос превратилась в микрофон. Я пела перед зеркалом для озорных голубых глаз Джека.

Наш день придет,

Стоит лишь еще немного подождать…

То, как двигались мои губы, выговаривая слова песни, пробуждало ощущение сексуальности – и печаль. Свободную руку я сунула под школьную форму.

Ну и что, сказала я себе. Если это делает Рита, бабушкина фарфоровая куколка…

Я закрыла глаза. Щетка упала на пол. Мои руки бродили между ног, по бедрам, по повлажневшим трусам. Руки Эдди. Руки Джека.

Глава 6

Уже в восьмом часу в первый школьный день я вошла в кухню в колючей шерстяной форме.

– Па-пам, – пропела мать. Я зло посмотрела на нее.

Мне пришло в голову, что по утрам мы с Джеком выходим из дома в одно и то же время, и Сент-Энтони ему по пути на работу. Я уже успела навоображать, как подъеду на «МГ», лавируя между автобусами, таинственно улыбнусь Джеку и распахну дверь в новообретенную популярность. Волосы у меня станут гладкими и прямыми, как у Марианны Фейфул, и к обеду я стану президентом класса.

Но в это душное утро Джек уехал рано. Бабушка поставила передо мной тарелку манной каши и включила настольный вентилятор. Мать отказывалась воспринимать окончание летних каникул как трагедию и болтала о своем новом увлечении – «Пуховках для пудры», женской лиге боулинга. Они с бабкой проводили меня до дверей. Мама стиснула мне руку и сказала, что я красавица. Пока я тащилась полмили до школы, волосы свились в мелкие колечки. Потная рука оставила след на новой синей тетради.

Напутствие сестры Сретения было обязательным для восьмых классов Сент-Энтони. Маленький жесткий наггет в юбке, на который не действовали ни жара, ни духота, она начала наш год с напоминания правил поведения. Озвучивая основные догматы, сестра постукивала кривым указательным пальцем по школьной доске. Нам, восьмому классу, поручалось подавать младшим пример благонравия. Сестра Сретение намекнула, что ужасные кары обрушатся на головы неблагоразумных учениц, – тут она поглядела прямо в глаза Розалии Писек – которые не воспримут ее слова всерьез.

Все утро мы заполняли анкеты и списывали политику школы и правила поведения на занятиях к себе в тетради. Ленч я съела в привычном окружении пустых складных стульев.

Днем мы получили урок «демократии в действии», выбрав Кэти Махони президентом класса на третий срок. За весь день со мной заговорили всего две одноклассницы.

За ужином мама монотонно твердила, чтобы я не спешила. Они с бабушкой бросали меня одну на весь вечер: бабка ехала на бинго, а мама торопилась к кеглям и дорожкам «Пуховок для пудры».

Сестра Сретение задала нам кучу страниц из естествознания и религии.

В зеркале я видела, как мать промокает салфеткой накрашенные губы – к боулингу она готовилась с той же страстью, что и к свиданиям.

– Не расстраивайся и не волнуйся, но я предполагаю, что у меня рак желудка.

– Долорес, это все нервы. Бабушка говорит, Рита всю неделю будет выходить во вторую смену. Ей, бедняжке, это ужасно не нравится.

– Не меняй тему. Ты должна отвести меня завтра к врачу. У меня внутри явно растет опухоль!

Мать наклонилась и начала расчесывать свои светлые волосы сверху вниз.

– Иисусе, – воскликнула она, – надеюсь, ты не беременна?

Через острый вырез блузки я видела ее черный кружевной лифчик и прыгающие груди.

– Сама-то ты не беременна? Это же ты у нас гуляешь с бойфрендами.

Мать выпрямилась и наставила на меня щетку:

– Не распускай язык!

Бабушка стояла в дверях, сжимая сумку и хмурясь.

– Я сказала Джуди Мамфи – без четверти семь, Бернис. В прошлый раз ты нас привезла слишком поздно, пришлось садиться на заднем ряду, около шумных вентиляторов, создававших сквозняк. Мы весь вечер мерзли, а бедная Джуди не могла даже расслышать числа.

– Мама, иди в машину, я сейчас приду.

Мать наклонилась и поцеловала меня.

– Не форсируй события, детка, и все будет хорошо. Мне надо бежать. Вся эта ерунда с желудком – просто нервы, или жирная пища, или несварение. Уж ты мне поверь, сестра Мария Картофельные Чипсы.

– Когда ты в следующий раз сойдешь с ума, я тебе тоже скажу, что это все жирная пища. Посмотрим, как тебе это понравится.

У мамы вытянулось лицо. Она вышла из комнаты и сбежала по лестнице, хлопнув входной дверью.

Я взяла салфетку с комода и принялась рассматривать цепочку из трех коралловых «О», которые оставила помада. Они напоминали китайскую головоломку из колец, которую давным-давно купил мне отец. Несколько дней я сидела за складным столом на Картер-авеню и безуспешно пыталась ее разобрать. Папа не звонил мне с начала лета. Когда я спросила маму, переводит ли он нам алименты, она ответила, что мы прекрасно справляемся – если мне что-нибудь нужно, я должна сразу ей сказать. Бабушка ответила прямо: нет, не переводит.

В тату-салоне было темно, но в глубине дома горел свет. У бокового входа стоял мотоцикл – он был там припаркован всю неделю. В тишине послышался смех Роберты. На Пирс-стрит зажглись фонари.

Я села в коридоре у тумбочки с телефоном и начала набирать номер Джанет Норд, однако повесила трубку. Целую вечность – минуты две – я напряженно вспоминала наш старый телефонный номер на Боболинк-драйв. В конце концов, достав домашнее задание, я, недовольная, уселась за кухонный стол.

– Йе-ху!

Руки Джека были прижаты козырьком к бровям. Очертания фигуры казались размытыми за сетчатым экраном черного хода.

– Что я наделал, дель Рио? – засмеялся он. – Напугал тебя?

– Да нет, – ответила я. – Я просто занималась.

– Прости, что беспокою, но у нас вентилятор отрубился, а я не могу найти свой филлипсовский шуруповерт. У твоей бабушки отвертки не найдется?

– Можете поискать, – разрешила я. – Заходите.

На Джеке были только шорты из старых джинсов. Я отвела взгляд.

– Слушай, вот жара, да? У нас на кухне хоть стейки жарь на линолеуме.

Я выдвинула ящик, где у бабки лежали инструменты.

– Может, здесь есть?

Он запустил руки в ящик, перебирая инструменты. Глядя на него, я то надевала, то сбрасывала шлепанцы.

– Все есть, а нужного нет, – приуныл он.

– А-а. Ну, извините.

– Ничего. Все равно мотор перегорел, наверное. Думал разобрать и поглядеть, все равно заняться нечем.

– Мама говорила, Рите поменяли смены?

– Да. Ну, я пошел. Кстати, если тебя нужно подвезти до школы, только скажи. Я проехал мимо тебя сегодня утром. Мне по дороге.

– Проехали? Правда? Ладно, спасибо.

Сетчатый экран снова захлопнулся, заскрипели ступеньки боковой лестницы. Я вернулась к главе по естествознанию.

Джек сидел на своем крошечном крыльце – было слышно, как он насвистывает.

Я умылась в кухонной раковине, пошла к себе в комнату и переоделась в розовую полосатую блузку из жатки. Спустившись, выдернула вентилятор из розетки так резко, что на секунду испугалась – провод лопнет. Потом намотала шнур на руку, сунула ноги в шлепанцы и пошла наверх, к нему.

Он сидел на площадке, свесив ноги с края. В сумерках виднелся только горящий конец сигареты.

– Можете этот пока взять, если хотите, – предложила я, протягивая вентилятор. – Мне он не очень нужен.

– О, да не стоило… Точно можно?

– Держите.

Рядом с ним высилась незаконченная пирамида пивных банок. Джек положил сигарету на край площадки – горящим концом в воздухе – и протянул руку за вентилятором.

– Ты умница, – похвалил он. – Хочешь колы? Или тарелочку мороженого?

– Нет, спасибо.

– Точно не хочешь?

– Ну… – Я засмеялась. – Разве что мороженого.

Джек встал и пошел к себе в квартиру. Обернувшись, я смотрела на его голую спину, пока он ходил по кухне.

– Как с тобой обращаются в школе? – спросил он из кухни. – У нас только ванильное.

– Годится, – сказала я.

Я тоже свесила ноги с площадки и стряхнула шлепанцы. Они беззвучно упали на землю. Напротив, у Роберты, погас свет. Я подняла сигарету Джека и покатала между пальцами, сбросив столбик пепла длиной в дюйм.

Джек вышел, держа одной рукой мое мороженое, другой – бабкин крутящийся вентилятор, а согнутым локтем – баночку пива. От вилки вентилятора в дом тянулся удлинитель. Я подвинулась, давая место, и села по-турецки возле пирамиды пивных банок.

– Как угадать, что в твоем холодильнике побывал слон? – спросил он, садясь рядом со мной и отпивая пива. Его волосатая нога на секунду коснулась моей.

Я пожала плечами.

– На сливочном масле следы останутся.

Мой смех прозвучал фальшиво.

– Ну, рассмешили, – сказала я. – Обожаю слушать вашу передачу.

Джек улыбнулся и глотнул еще пива. Вентилятор жужжал невероятно громко.

– Я рад, что хоть кому-то нравится, – произнес он наконец. – Менеджер радиостанции считает мой юмор слишком – как он выразился? – оторванным от жизни. Говорит, мне нужно четче понимать запросы аудитории среднего возраста в Новой Англии.

Он сделал несколько больших глотков из банки, потянулся через меня и добавил ее в свою пирамиду.

– Если он не возобновит со мной контракт, мне кранты.

От этого слова я вздрогнула.

– Вам нужно на радиостанцию, которая играет приличную музыку, – предположила я. – Вы слишком хороши для этих старых пердунов.

– Что сказала бы на это твоя бабушка? – спросил он.

– Кстати, о старых пердунах, – сказала я.

Он хохотнул:

– Да брось ты, она очень приятная старушка.

– Это вам так кажется. У мамы был брат, который погиб в девятнадцать лет, так бабка даже слезинки не проронила. По родному сыну!

– Может, она плакала, когда никто не видел. Люди много чего делают тайно. А как он погиб?

– Утонул. Странно, ведь мои бабушка с дедушкой с отцовской стороны тоже утонули. Из-за урагана. Это было очень давно, я еще не родилась. Получается, у меня по обеим сторонам есть утонувшие родственники.

– Какой-то невеселый у нас разговор, – засмеялся Джек.

У меня запылали щеки. Я замолчала и принялась за мороженое.

С третьего этажа Пирс-стрит выглядела иначе – меньше и аккуратнее.

– Ну что, – сказала я, – пойду засяду за уроки.

Но первым поднялся Джек.

– Посиди еще, – попросил он. – Ты хорошая компания. Я сейчас вернусь.

В их туалете загорелся свет, и я услышала, как он мочится.

Он вышел с новой банкой пива.

– Я бы с удовольствием куда-нибудь перешел, можешь мне поверить. Мной интересуется радиостанция в Портсмуте, Нью-Гэмпшир, одна из крупнейших, но Рита не хочет переезжать.

– Я тоже не хочу, чтобы вы переезжали. До вас тут было так тоскливо. Леди, живущая здесь перед вами, была пьяницей и держала тупую мелкую собачонку.

Джек улыбнулся мне, поглаживая шерсть у себя на груди.

– Да-а?

– Да.

Он коснулся моей руки.

– Ты умеешь хранить секреты? – спросил он.

Струя воздуха от вентилятора прошла по спине, и меня передернуло. Ложка звякнула о тарелку с мороженым.

– Да, – ответила я.

– Она не хочет переезжать, потому что ждет ребенка.

– Рита беременна?!

Джек подтянул колено к груди и отпил пива.

– Жизнь – дерьмо, – сказал он. – Может, твоему дядюшке-утопленнику еще повезло… У нее уже было два выкидыша.

– Два?!

– Из-за этого мы уехали из Ньюарка, и мне пришлось уйти с предыдущей работы. Я вел утреннее шоу – пятьдесят тысяч потенциальных слушателей, возможность быть на виду у парней из Нью-Йорка… Тебе надоело меня слушать? Скажи.

– Не надоело.

– Она взбесится, если узнает, что я тебе все это рассказываю. «На этот раз, Джеки, все будет хорошо, обещаю, – говорит. – Даже если что-нибудь случится, со мной все будет в порядке». Может, ты заметила, что мое мнение не играет роли в ее маленьких решениях? Улавливаешь? Тут ребенок на подходе, а Рэндольф заявляет, что я слишком… как это… оторван от жизни. Говорит, еще посмотрит, как пойдут дела, прежде чем возобновит со мной контракт. Погоди, что начнется, когда Рита об этом узнает – она же выкинет ребенка из другой дыры!

У меня в желудке словно лег камень.

– Я лучше пойду, – отметила я, но не двинулась с места.

– Долорес дель Рио, – произнес он. – Мы с тобой против плохих людей, правда?

Я не ответила. Он коснулся моей босой ступни.

– Правда?

– Да.

– Ты щекотки боишься? – спросил Джек.

От слова «щекотка» я дернулась и нервно засмеялась.

– Боишься, значит? А я тебе говорил! – Он крепче сжал мою лодыжку. Кончики пальцев танцевали у меня на подошве.

– Перестаньте! – умоляла я. – Хватит! Я так отсюда свалиться могу!

Джек вдруг оказался сверху, прижимая коленями мои бока. Его пальцы прыгали и тыкались в меня:

– А здесь щекотно? А тут?

Ударившись затылком об пол, я извивалась и отбивалась, не в силах дышать. Я не могла унять смех. Волосы у Джека мотались на лоб и обратно, когда он терся об меня, щекоча и тыкая пальцами.

– Перестаньте! Ну, хватит! Правда! – визжала я, но он не останавливался.

Голова у меня моталась вперед-назад, когда я вдруг увидела, как близко я к вентилятору. Я резко дернула ногой. Пирамида пивных банок слетела с крыльца и со звяканьем раскатилась по аллее.

От этого грохота Джек остановился, смеясь и тяжело дыша. Пропитанное пивом дыхание вылетало влажными, кислыми рывками.

– Вы не против отодвинуться? – с нажимом спросила я. – Вы меня совсем задавите!

– Пф! Никогда больше не говори в моем присутствии, что не боишься щекотки, – сказал он и слез с меня. – Это будет тебе уроком.

Я закашлялась. А потом разрыдалась – сильно и неудержимо.

Джек засмеялся, стоя надо мной.

– Эй! – позвал он. – Перестань! В чем дело?

Когда я смогла говорить, то извинилась.

– За что?

– За глупое поведение.

Он потянулся ко мне, но я отодвинулась.

– Что я сделал, напугал тебя, что ли? Всего лишь пытался развеселить тебя и себя, а то мы завели разговор о смертях, начальниках и прочем дерьме. А ты что подумала?

– Не обращайте на меня внимания, – сказала я. – Я просто дура.

Я кое-как встала и пошла вниз по лестнице, размазывая слезы.

– Все-таки мне непонятно, – произнес Джек, перегнувшись через перила. – То ты хохочешь во всю глотку, а через секунду… Ну что с тобой такое?

Со второго этажа я слышала, как он стучит в дверь черного хода и зовет меня. Я не брала трубку телефона, и звонки эхом разносились по дому из коридора. Джек всего лишь пытался нас развеселить, успокаивала я себя. Неудивительно, что со мной в школе никто не общается – я же веду себя как слабоумная.

Вернулись мама с бабушкой. Я сидела на кровати с учебником по естествознанию на коленях. Бабка прошла мимо моей комнаты, ворча что-то о хулиганах, пивных банках и частной собственности приличных людей.

Мама вошла, присела на кровать и откинула мне челку со лба:

– Я выбила страйк и еще дважды сбила одну оставшуюся кеглю. Как самочувствие?

Я пожала плечами, не отрываясь от учебника:

– Устала, и мне тут надо дочитать, так что, если не возражаешь…

– Хорошо, детка. Спокойной ночи. Я тебя люблю.

Несколько секунд она ждала, чтобы я тоже сказала, что люблю ее. Я хотела это сказать – рискнуть и сказать, но слова не шли с языка.

Потом, сидя в темноте, обхватила себя руками, и думала о дяде Эдди. Невозможность вздохнуть там, на площадке третьего этажа, и неспособность с этим справиться – должно быть, это ощущают утопающие.

Правый, оцарапанный бок болел, и на руке была длинная ссадина.

Я еще не спала, когда Рита вернулась с работы. Наверху негромко бубнили голоса. Ступня у меня дергалась и не желала успокаиваться. Мозг не отключался. Там, на площадке, в меня внизу что-то уперлось, когда он оседлал меня и защекотал, – не то его локоть, не то колено. Они же с Ритой женаты, во имя всего святого, у них скоро будет общий ребеночек! Я поступаю как свинья и дура. Я просто жалкая личность.

«А ты умеешь хранить секреты?» – допытывался он у меня.

– Сахар положить или и так сладкий? – услышала я приторный голос бабки, спустившись утром в кухню. За ночь гроза прогнала липкий, тяжелый зной. Прохладный бриз шевелил планки жалюзи в гостиной.

На кухне взгляд метнулся от полосатой рубашки Джека к бабкиной улыбке и зафиксировался на коричневой картонной коробке посреди стола. Джек сидел на месте моей матери, а мать сидела на моем, по уши въевшись в пончик.

– Ну, вот и Долорес! – объявила бабка с фальшивым энтузиазмом. Она подтянула к столу табурет и похлопала по сиденью: – Присядь и попробуй восхитительные пончики, который принес нам мистер Спейт.

Джек поднес к губам одну из наших кружек с кофе и улыбнулся.

В комнате пахло лосьоном после бритья. Его белая в красную полоску рубашка выглядела такой новой и свежей, что на секунду я усомнилась, уж не придумала ли я вчерашний вечер.

– Эй, Долорес, – позвала мать, – как понять, что у тебя в холодильнике побывал слон?

На ее блузку цвета хаки попала сахарная пудра. Улыбка Джека больше, чем когда-либо, напоминала усмешку дяди Эдди.

– Не знаю.

– На сливочном масле следы останутся, – и они с бабкой широко улыбнулись в ожидании моей реакции.

– О, – сказала я, – какая хорошая шутка.

В коробке было три пончика со взбитыми сливками и джемом. По настоянию матери я взяла один и положила себе на тарелку.

– Малышка Рита привыкает к новому графику? – спросила бабка.

– Ну, вчера она притащилась домой, кивнула мне, как случайному знакомому, и накрылась одеялом с головой. До сих пор храпит наверху.

Мама начала рассказывать историю, как мой отец работал по ночам сразу после их свадьбы. Я ковырнула пончик и поднесла вилку ко рту. Взбитые сливки были желтоватые и теплые. Уголком глаза я заметила, что Джек на меня смотрит.

– Вы это, – предупредила бабка, подливая ему кофе, – передайте Рите запирать двери машины, раз она ездит в темноте. Сейчас вокруг столько сумасшедших и битников развелось! Какие-то дикие индейцы набросали на подъездную дорожку пивных банок. Наверное, их просто веселит мысль, что приличным людям придется за ними убирать.

Настольный вентилятор стоял на кухонном столе – шнур плотно обмотан вокруг подставки.

– Ты слышала ночью гром? – спросил Джек. – Ничего себе гроза была!

Я все проспала.

– Ты, должно быть, не выспалась, мама? – дразнила мать бабку. – Она крестится при каждом раскате грома, Джек.

Бабка скорчила гримасу.

– Ну, в этот дом молния еще не попадала, не так ли, мисс Слишком Умная?

Я отодвинула тарелку:

– Есть что-то не хочется.

– Долорес, Джек с охотой предложил подвезти тебя до школы, – сказала мать.

– Не стоит, я с удовольствием пройдусь.

– Да мне вообще никакого труда, – заверил Джек. – Ей-богу!

В дверях бабка сняла пушинку с моего рукава и сжала мне запястья:

– Если поганые пиэли снова будут тебя доставать, скажи учительнице или посылай их сразу к нам с мистером Спейтом.

Ее новоявленная бравада была для Джека, которого бабка в разговорах со мной называла исключительно мистером Спейтом. Смехота, подумала я. Кто из нас знает о беременности Риты, бабка или я? Кому, по мнению бабушки, Джек поверяет свои секреты?

На улице чирикали птицы, а Пирс-стрит блестела от дождя. Мои шлепанцы аккуратно стояли у самой двери. Кто их сюда выставил – мать или Спейт?

– Забыл вчера поднять верх, – сказал Джек, вытирая полотенцем сырые сиденья «МГ».

Я села в машину, резко захлопнула дверцу, заперла ее и снова отперла. Я не смотрела на Джека, упорно глядя в сторону. Когда он потянулся к рычагу переключения передач, я сжала колени.

– Что это вы нам пончики покупаете?

– О, ну, не знаю, просто не люблю завтракать один. Не забывай, я целые дни провожу с микрофоном и звуковым оборудованием.

Меня затрясло. Потом дрожь прекратилась. И снова началась. В приборной доске была дыра на месте радиоприемника. Джек отчего-то улыбался, с треском мотора летя по Пирс-стрит.

– А о каких противных пиэлях говорила твоя бабушка?

– О Розалии и Стасе Писек, – ответила я. – Изводили меня в прошлом году. Вон они чешут.

Будто наглядные пособия, впереди появились близняшки, тащившиеся по Дивижн-стрит. Джек нажал на сигнал и помахал. Они пораженно уставились на нас, а я, проезжая, смотрела прямо им в глаза.

– Почему они тебя изводили?

– Кто их поймет. Прицепились, и все.

– Завидуют твоей красоте, – предположил Джек.

У меня против воли скривились губы:

– Ну да, как же!

– Нет, я серьезно. Поставь себя рядом с этими тощими шавками, дель Рио, – это же как мисс Вселенная в приюте для собак! Вот, взгляни на себя.

Он повернул ко мне зеркало заднего вида. Волосы, отдуваемые ветром, летели за мной. Я выглядела беззаботной и процентов на 75 красивой.

Я отвернула зеркало, как было.

– Фу, – сказала я.

Джек смотрел на дорогу, временами поглядывая на меня.

– Да, чуть не забыл. Вчера… Я не хотел тебя пугать, вообще не хотел ничего плохого. То ли пиво подействовало, то ли жара… Ну, бывает так. Мы же с тобой по-прежнему друзья?

Кутикулы вцепившихся в тетрадь пальцев побелели.

– Конечно.

– Я звонил тебе потом. Я понял, что ты расстроилась.

– Наверное, я не слышала. Я принимала ванну.

– Ну и ладно. Давай забудем об этом, хорошо?

– Прекрасно.

Джек побарабанил пальцами по рулю и спросил, не переставая улыбаться:

– Не подумай, что я снова поднимаю этот вопрос, но все же – ты им что-нибудь рассказала или нет?

– О том, что у Риты будет ребенок?

– Да-да. Обо всем.

Я покачала головой:

– С какой стати?

– Во, точно. Умница.

Он подъехал к школе.

– Ну, удачного дня. И не позволяй этим двум швабрам тебя задевать. Ты особенная.

Глядя вперед, он взял меня за руку и мягко сжал, задержав на несколько секунд. Я не отняла руку.

Двое глуповатых мальчишек в форменных рубашках и галстуках подбежали к краю тротуара.

– Зацени-ка, – сказал один, глядя вслед «МГ».

– А быстро ездит этот самокат твоего папаши? – спросил меня один из них, глупо улыбнувшись и показав полный рот неровных зубов.

– Это не отец, – поправила я, – а близкий друг.

– Мисс Прайс! – обратилась ко мне сестра Сретение.

На шее у меня забилась жилка. Все, попалась.

– Да?

– Можете перечислить оставшиеся таинства?

Все вытянули шеи в ожидании.

– Крещение, причастие… – поторопила сестра. Десяток рук взлетел в воздух – вопрос был простым, если слушать на уроке.

– Таинство священства, – вспомнила я.

– Эрик уже назвал таинство священства. – Надежда испарилась с лица сестры Сретения, и оно словно одеревенело. – Вы подготовили домашнее задание?

– Частично.

– «Частично» в этих стенах неприемлемо, – заявила сестра Сретение. – Девушка, которая не дает себе труда подготовить самую первую домашнюю работу в учебном году, – это девушка с отвратительным отношением к занятиям, с моей точки зрения. Вы помните меры, которые я принимаю при несделанных уроках?

– Не очень, – призналась я.

– Тогда достаньте тетрадь и найдите этот пункт. Мы ждем.

Я в панике листала страницы, но не могла найти нужного места.

– Параграф четырнадцать, – нетерпеливо подсказала сестра. – Прочтите его вслух.

– «Ученик, не приготовивший домашнего задания, автоматически остается после уроков в этот день».

– Правильно, – подтвердила сестра. – А девочка, которая регулярно отказывается делать уроки, может в июне оказаться среди зрителей, а не в шеренге выпускниц. Так или нет? Я обращаюсь ко всему классу!

Все согласно закивали.

В полдень я не пошла в столовую, а вышла во двор. Болтали и орали младшеклассники, скакалки лупили об асфальт. Большая группа третьеклассников ссорилась из-за игры в «красный свет». Ненавижу эту школу – лучше утонуть, чем сюда ходить!

За качелями, на краю школьного двора, в полукруге желтых хризантем стояла гипсовая статуя святого Антония. Мое внимание привлекла ученица, которая молилась перед статуей. Некоторое время я рассматривала девчонку со спины. У нее были длинные костлявые ноги, как у богомола, форменное платье под поясом в нескольких местах прихвачено булавками. Я тихо подошла и сказала:

– Привет!

Она ахнула и резко обернулась, прижав ладонь к плоской груди.

– Иисус-Мария-Иосиф! – воскликнула она. – Ты хочешь, чтобы у меня разрыв сердца был?

Она училась в седьмом классе – утром я видела, как она ковыряла в носу на утренней линейке.

– Извини, – смутилась я и пошла прочь.

– Ты новенькая? – спросила она.

– Нет, я переехала в прошлом году. Из Коннектикута.

– Я здесь уже была. Тут все дурацкое. Почему ты ходишь в эту дерьмовую школу?

Большие черные, глубоко запавшие глаза смотрели из-под козырька густых сросшихся бровей. Между согнутыми пальцами сочился дымок. На секунду я подумала, что девчонка каким-то образом загорелась, потом только до меня дошло, что она курит – порок, строжайше воспрещенный правилами поведения школы Сент-Энтони. Я попыталась расслабить мышцы лица и не подать виду, что шокирована.

– Или лучше сказать – тюрьму? – продолжала девчонка. – Любая школа, где запрещают носить нейлоновые чулки… – Она коротко затянулась – жест получился вызывающим и конспиративным. – Домашние задания, контрольные – я им не рабыня! Нам с Кенни и так есть чем заняться. У тебя есть бойфренд?

– Нет, – ответила я.

– Мы с Кенни гуляем уже семь с половиной месяцев. С шестого класса.

– Ого, – сказала я. – Он с тобой учится?

Девчонка фыркнула:

– Насмешила до смерти! Стану я нянчиться с мелкими. Кенни старшеклассник. Хотя на будущий год, когда ему стукнет шестнадцать, он уйдет отсюда, потому что все учителя к нему придираются. Он один раз видел, как привезли еду в школьную столовую – на боку фургона было написано «Корм для собак»! Кенни говорит, что нипочем не станет хавать собачью жрачку, даже ради вонючего аттестата. Ты когда-нибудь целовалась с парнем по-французски?

Я отвела глаза, но снова посмотрела на нее:

– Я, пожалуй, не отвечу.

– У меня фамилия Френч, хотя я не француженка.

– Что?

– Френч фамилия, говорю. Норма Френч. Я на четверть индианка чероки. Мне кто-то сказал, что французский поцелуй – это смертный грех, но это фигня. Кто это решил – папа римский? А он сам хоть раз попробовал, макаронник тощий? – Она протянула мне сигарету: – Курнешь?

Я покосилась на окна класса сестры Сретения:

– Нет, спасибо.

– Кенни похож на Элвиса. Тебе кто больше нравится – Элвис или битлы?

Я видела, что эта Норма Френч – лузерша, мы с Джанет Норд разобрали бы ее по косточкам, но я вдруг испугалась, что даже она перестанет со мной разговаривать.

– Ну, Элвис, – ответила я.

– Во, правильно, – она снова затянулась сигаретой. – Король рок-н-ролла, не забывай!

– А еще мне нравятся «Битлз», – сообщила я.

Кожа вокруг глаз натянулась, когда Норма засмеялась. Один из передних зубов у нее был серый.

– Эти чудики фиговы? Кончай комедию! Надо тебе вправить мозги, – сказала она. – Битлы все гомики, это сразу видно. Девчонки, которые обжимались у них на концерте, были донельзя возбужденные. Когда мне было два года, я проглотила гвоздь и до сих пор помню, как меня везли на «Скорой». В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году я на автомобильных гонках пожала руку Мисс Америке, которая вблизи была страшная и с толстым, как телефонный справочник, слоем грима.

– А у меня приятель диск-жокей, – рискнула похвастаться я.

– Ну-ну. Я их дрочилами называю. Хоть бы кишку завалили и просто музыку ставили. Смотри!

Норма сунула зажженную сигарету в рот, закрыла его и снова открыла: сигарета торчала из-под языка и все еще горела.

– Боже мой, – сказала я.

– Меня Кенни научил. Мы с ним, наверное, обручимся в этом году. Он об этом подумывает.

Загремели три коротких школьных звонка.

– Вот блин, – произнесла Норма. – На!

Она сунула мне влажный окурок и не торопясь пошла ко входу.

Я застыла, держа окурок вертикально и пялясь на него, но тут же бросила и растерла по асфальту, как Лэсси.

Занятия в первую среду закончились исповедью. Большинство восьмиклассниц следили за порядком на скамьях для младших учеников и шли исповедоваться последними. Я была одной из шестерых в нашем классе, кого не удостоили этой чести.

Вверху благочестивый витражный ангел парил перед коленопреклоненной Святой Девой. Ангел, светловолосый, как Мэрилин Монро или моя мать, устремлялся в небо, у его ног курился густой белый дым, и мне вспомнилась телетрансляция запуска ракеты, от которой папа пришел в восторг.

«Вот съездим во Флориду и своими глазами все увидим», – пообещал он мне. Отец всегда много чего обещал. Он сломал мне жизнь.

Голоса исповедовавшихся долетали из-за занавеса.

– Да, но, святой отец, он сам все начал, вот что я пытаюсь вам сказать, – настаивал какой-то пацан. Стася Писек, сидя среди семиклассниц, оглядывалась назад и корчила рожи своей сестре Розалии. Норма Френч, державшаяся отдельно от остальных, явно забыла платок на голову. В ряду мантилий, шляпок с цветами и бархатных головных повязок она сидела, натянув на голову воротник ярко-красного свитера, застегнутый под подбородком. Рукава висели по бокам, как уши у бигля. Норма знаменовала собой мою единственную победу в Сент-Энтони, и я скривилась при виде столь жалкого отсутствия прогресса.

В исповедальне я перечислила отцу Дуптульски свои грехи – гордость, сквернословие и неуважение к матери, опустив нечестивые мысли и деяния, и повторила формулу покаяния.

После занятий я отсидела час. На Дивижн-стрит к обочине свернул «МГ» Джека и медленно поехал за мной. Я сделала вид, что не замечаю. Это как игра: если я обернусь и посмотрю, значит, он победил.

– Эй! – крикнул Джек наконец. – Подвезти тебя?

– Ой, здравствуйте! – воскликнула я с притворным удивлением. – Пожалуйста. Спасибо.

Верх кабриолета был опущен. Джек сорвался с места так, что взвизгнули шины.

В пепельнице дымилась сигарета. Я взяла ее и затянулась, не спрашивая разрешения. Джек покачал головой и улыбнулся:

– Шалунья, озорница!

– Тебе сюда нужно радиолу, – сказала я.

Он улыбнулся:

– Кто это решил?

– Я, Долорес дель Рио.

Глава 7

Джек начал подъезжать к школе после уроков два-три раза в неделю. В своей тетради я отмечала эти дни, но какого-то порядка вычислить не могла. Он ждал на парковке при церкви, ближе к Честнат-авеню. Каждый день я, затаив дыхание, сворачивала за угол дома священника.

Настроение у Джека менялось от раза к разу. То он покупал нам рожки мороженого и дразнил меня, называя красивой и гладя по волосам. В другой раз сидел угрюмо и жаловался на свою работу или на Риту. Формат шоу сковывает его хуже смирительной рубашки, говорил он; а менеджер радиостанции не хочет этого понять. Он, Джек, впустую тратит свои лучшие годы и почти обрадуется, если контракт не продлят. Он был бы сейчас в Нью-Йорке на двойном – тройном! – окладе, если бы не эта со своим треклятым деланьем детей. Жить с Ритой – как ступать по сырым яйцам. Казалось, Джек говорит больше с собой, чем со мной, саркастически фыркая или лупя кулаком по приборной доске.

Когда он становился таким, мне было тягостно и тревожно – я не знала, как себя вести. Однажды я сказала, что, по-моему, ему не стоит так трепать себе нервы из-за этих проблем.

– Да кем ты себя возомнила, секс-бомба? – повысил голос Джек, раздувая ноздри. – Лучшая для тебя политика заткнуться, блин, и не растыкаться!

Он ездил домой разными маршрутами, называя их «таинственными окольными путями». Однажды мы проехали мимо его радиостанции, в другой раз постояли, не выключая мотора, позади заброшенной средней школы – кирпичного здания с заколоченными фанерой окнами и высокими сорняками, проросшими сквозь трещины в асфальте.

– Большинство моих учителей, наверное, уже поумирали, – сказал Джек. – Туда им и дорога. – И рассказал, как однажды, много лет назад, его посадили на скамейку запасных, потому что он играл на той же позиции, что и чей-то сынок. – Они всегда рядом и не оставят нас в покое, – добавил Джек, взяв мою руку и рассматривая ее. – Нам с тобой нужно быть начеку.

Я сообщила бабке, что записалась в школьный клуб стенгазет и остаюсь с другими девочками украшать классы и коридоры. Джек всегда высаживал меня у суперетты, не доезжая до бабушкиного дома. Конни смотрела на меня из-за прилавка с бесстрастным видом, сложив руки под огромными грудями. Иногда на крыльце или у магазина стояла одна из сестер Писек, пялясь на нас во все глаза, пытаясь разгадать нашу тайну. От поездок с Джеком их подколки потеряли всякую важность.

– Рот закрой, кишки простудишь, – бросила я однажды Стасе.

Когда я возвращалась в дом бабки – обычно показывали «На пороге ночи», – то всегда бывала голодна. Я уминала печенье, картофельные чипсы, перезрелые бананы, не разбирая вкуса. Бабушка сидела с опущенными жалюзи, загипнотизированная очередной серией, безразличная к моим взбалмошным, рискованным поездкам.

Однажды днем, когда Джек не приехал, я ходила в центр с Нормой Френч. Ее бойфренд Кенни ждал нас в «Ланчионетте Лу». Он называл меня Долли вместо Долорес и сдувал целлофановые обертки от соломинок Норме в лицо. Я сидела с непроницаемым видом, заставляя себя слушать, над чем он смеется горловым смехом. Жирная кожа на его лбу была покрыта десятками воспаленных угрей.

– Хошь, чего покажу? – спросил Кенни и задрал нестираную майку, показав два засоса, которые Норма поставила ему на живот. Я встала и вышла, не желая сидеть с ними за одним столиком и смотреть, как они целуются взасос.

Сестра Сретение задала нам доклады по естествознанию к неделе после Хэллоуина. Из размноженного на мимеографе списка тем я выбрала «Чудо рождения человека». Уже больше месяца я хранила секрет Джека, ожидая, когда они с Ритой торжественно объявят новость. Всякий раз, встречая Риту, я пристально вглядывалась в ее лицо и живот, ища соответствующие признаки даже во взгляде и смехе. Но Рита ничем себя не выдавала. Она тоже умела хранить секреты.

Я уже назначила себя единственной нянькой будущего Спейта и выбрала имена – Кристофер Скотт для мальчика и Лиза Долорес для девочки. В моих фантазиях Рита слабо приподнималась со смертного ложа с балдахином и протягивала мне розового младенца.

– Мне очень жаль, что тебе придется бросить школу, – еле слышно шептала она. – Позаботься о них обоих. Ты нужна им больше, чем я могу выразить.

– Кофе? – спросил Джек.

Он снова выбрал обходной путь – поехал по Честнат-стрит, но в самом конце улицы неожиданно свернул на парковку перед пончиковой.

– Давай, – согласилась я.

Я следила за ним сквозь витрину. Сегодня Джек был в светло-желтых джинсах и коричневом клетчатом свитере. Официантка взбила прическу и засмеялась над его шуткой. Потом проводила его взглядом, когда он вышел.

Я обожгла губы и начала дуть, глядя, как закручивается дымок на маслянистой поверхности.

– Угадай, о чем мне задали доклад, – сказала я.

– Ну?

– О младенцах. Как они растут в своей маме, прежде чем родятся.

– Да? – Джек осторожно отпил кофе, глядя куда-то вперед. – Ну, круто.

– Когда вы с Ритой объявите о будущем ребенке?

– А что? – Джек посмотрел на меня. – Ты уже разболтала?

– Нет, мне просто интересно.

– А-а. Я тебе говорил, она немного трусит после прежних неудач, так что спешить некуда.

– Бабушка, наверное, свяжет ему крючком все приданое. А когда он родится?

– В апреле. Середина апреля.

– Правда? У меня есть журнал «Лайф», взяла в школьной библиотеке по теме доклада. Там иллюстрации, как дети выглядят на разных стадиях развития. Так странно! Хочешь поглядеть?

– Видела вон ту официантку? Ее тоже зовут Долорес, – Джек завел машину и выехал на улицу. – На бейдже написано, прямо над ее толстой сиськой.

Я постаралась пропустить это мимо ушей.

– Показать тебе статью?

– Я не люблю смотреть на подобные вещи. Этого полно и в медицинских книгах Риты.

– Можно, я только маме скажу о ребенке? Она бабушке ничего не скажет. Или разреши Рите намекнуть, что я в курсе?

Я поняла, что Джек не на шутку взбешен, когда машина вильнула.

– Слушай, либо я могу тебе доверять, либо нет!

– Можешь, – заверила я, – я просто спросила.

Я сделала большой глоток кофе и поперхнулась от обжигающей горечи. Я закашлялась. Кофе плеснулся из чашки мне на колени и на пол.

Джек остановился у обочины, взял салфетку и вытер пол.

– Прости, – сказал он, – жизнь в последнее время стала очень напряженной.

– Забудь. Не надо мне было тебя доставать. Это я виновата.

Его рука коснулась моей щиколотки. Пальцы скользнули под мой носок и задвигались вверх и вниз. Я прижала ногу к полу, чтобы не вздрогнуть. Я не хотела, чтобы он меня щекотал, но и не желала рассердить его.

– Мы с тобой особенные люди, – заявил Джек.

Он выпрямился, включил первую передачу и повез меня на Пирс-стрит.

Вечером, лежа на животе на кровати, я начала писать доклад, переписав факты на каталожные карточки, как требовала сестра Сретение. Я отсчитала девять месяцев от пятнадцатого апреля; получалось, Рита беременна уже минимум два месяца. «Зачатки конечностей четко различимы, сердце эмбриона бьется часто, – говорилось в статье. – Эмбрион размером с арахисовый орех в скорлупе».

На третьем этаже Джек прошелся по комнате. Он просто переживает – все будущие отцы нервничают. В «Моих трех сыновьях» Робби Дуглас проехал до самой больницы, не сообразив, что забыл взять жену. Мы с Джеком добрые друзья, я помогу ему выдержать этот период.

Иллюстрации развития плода занимали несколько страниц. Некоторые эмбрионы напоминали морских обезьянок, рекламу которых я когда-то увидела на задней обложке альбома комиксов и заказала по почте. Несколько недель я ждала, пока их доставят. «Поместите в стакан обычной водопроводной воды и увидите, как они оживут!» – говорилось в инструкции. Но обезьянки оставались сухими, ломкими и безжизненными, плавая на поверхности несколько дней, пока мать не заставила меня вылить все это в унитаз.

На первом уроке Кэти Махони выставила на парту маленькую коробку с приглашениями на вечеринку. Все утро я смотрела, как она ходит к точилке для карандашей, подбрасывая конверты на парты, когда сестре Сретение случалось отвернуться. Перед ленчем Кэти в последний раз прошлась между рядами и выбросила пустую коробку в мусорную корзину учительницы.

Ко мне подбежала Норма, крича мое имя достаточно громко, чтобы все насмешливо обернулись.

– Ты что, оглохла? Хочешь сходить в «Лу»?

– Слушай, – сказала я достаточно громко, чтобы слышали Кэти и остальные. – Отстань от меня, ладно?

У Нормы сделался скорее удивленный, чем обиженный вид.

– Я просто не хочу больше с тобой общаться. А от твоего бойфренда меня тошнит.

Норма цыкнула языком:

– Смотрите, кто завидует!

– Держи карман шире, – презрительно бросила я. – Может, если бы он вылил на себя бочку «Клерасила», на него можно было смотреть без отвращения!

Выпятив нижнюю губу, Норма Френч врезала мне под дых.

– Девки дерутся! – закричал кто-то. Все сбежались и окружили нас.

С трудом удержавшись от рвоты, я со слезами закричала Кэти Махони и всем остальным:

– Я вам не бесплатное шоу!

Мимо дома священника я выбежала на Честнат-авеню. Все смотрели мне вслед и смеялись.

– Поезжай быстрее! – приказала я Джеку. – Увези меня от этой дурацкой школы!

Вечером позвонил отец. Мать раздраженно протянула мне трубку.

– Сама и говори ему, что не хочешь его видеть, – прошептала она. – Я устала от его обвинений во всех смертных грехах.

Я выхватила у нее телефон.

– Что? – рявкнула я.

Из трубки сыпались новые папины обещания – мини-гольф, рестораны и кино.

– Слушай, сделай одолжение – представь, что я умерла! – отрезала я.

Слышно было, как у папы перехватило дыхание. Он обрушился на меня, сообщив, что однажды уже почти так и сделал, когда я слямзила его агаты, а мне давно пора перестать выпендриваться и понять…

Я повесила трубку, не дослушав его патетическую речь.

Джек ждал меня после уроков на следующий день.

– Так-так, кто это у нас, королева Шеба? – усмехнулся он, когда я села в машину. – Я уже хотел ехать, если ее величество не появится с минуты на минуту.

– А что мне было делать? – огрызнулась я. – Встать и уйти посреди урока?

Мы отъехали от школы. Между ляжками Джек держал открытую бутылку ликера.

– Ну что, песня спета, – сказал он, – дали мне под зад коленом. Еще месяц, и – гуляй восвояси.

– Тебя уволили?! О Господи! И что же ты будешь делать?

– Сейчас я еду к маленькому приключению, – Джек взял бутылку и быстро, воровато сделал глоток.

– Куда это? У меня домашки много, и еще нужно написать доклад.

Мне не нравилось, когда он пил и когда трогал мои ступни.

– Отлично, тогда забудь. – Его смех показался мне горьким.

– Джек, ты найдешь работу на радиостанции получше. Может, даже на «Дабл-ю-ПРО». Тебя везде с радостью возьмут!

Он покрутил головой и тихо фыркнул.

– Ну хорошо, – уступила я, – давай прокатимся, только не очень долго.

– Забудь. Не нужно мне никаких одолжений.

– Ну пожалуйста, я хочу прокатиться! Правда. Куда поедем?

Джек посмотрел на меня и улыбнулся:

– Если я тебе скажу, это уже не будет приключение.

Мы ехали по Шестому шоссе, пока магазины не сменились жилыми домами, а затем лесом. Осенний воздух пахнул яблоками и древесным дымом. Вокруг все было незнакомо. Я свесила руку в окно и ощущала порывы холодного ветра. В небе цепочкой летели канадские гуси.

– У матери пунктик насчет полетов, – сказала я. – В моей комнате висит ее картина с летающей ногой. Когда мы жили в другом доме, у нее был попугай, который…

– Я не хочу говорить о твоей матери, – перебил Джек. – Заткнись и не трещи. Я не в настроении.

– Ты найдешь работу получше, все наладится!

Он усмехнулся и отпил ликера.

– Хочешь глоток?

Я покачала головой, шокированная вопросом.

– Вот и умница, маленькая киска, – пробормотал он.

– Слушай, мне кажется, это не…

– Что тебе кажется?

– Ничего. Забудь.

Мы ехали и ехали. В какой-то глуши он включил сигнал поворота и свернул возле написанного от руки указателя «Вествикский приют для животных». Машину затрясло по неровной просеке между сосен.

– Не понимаю, – сказала я.

– Давненько я здесь не был. Тут есть водохранилище. И водопад. Слышишь, как шумит?

Дорога ныряла и поднималась, Джек вилял между корнями и ямами с водой. Мне вспомнились «гонки» с отцом в машине миссис Мэсикотт.

– Зачем мы сюда приехали? – спросила я.

– Я вспоминал это место, пока был в эфире. И о тебе думал. Ты удивишься, сколько раз в день я о тебе думаю. Мне хочется тебе кое-что показать, это разобьет твое сердце.

– Что?

– Терпение, – сказал он с дразнящей улыбкой.

– А Рита здесь бывала?

Джек отпил ликера и не ответил.

– Ты пьян, что ли?

– Эй, – заметил он, – я разве не велел тебе заткнуться?

– Ладно, прекрасно, – согласилась я. – Только не забывай, мне еще домашнее задание делать.

Я прислушивалась, стараясь различить шум водопада, но за деревьями доносился только собачий лай. Он становился громче, будто стелился по земле. Впереди появилось бетонное здание.

Джек остановился на скрипучей гравийной дорожке и выключил мотор.

– Вот, – показал он.

Собаки были в сетчатом загоне, тянувшемся вдоль стены здания. Воздух звенел от их злобного лая. Большой белый пес все бросался на нас, и с каждой попыткой сетка забора прогибалась.

Джек вышел из машины и попробовал ручку двери дома, крикнул «Здравствуйте!» и попинал металлическую дверь.

– Мой знакомый тут смотрителем за собаками, но, похоже, он куда-то ушел, – громко сообщил мне Джек, перекрывая лай. – Выходи, на щенков посмотришь!

Я нерешительно подошла. У одного щенка был мутно-белый глаз, второй до мяса расчесал себе спину. Белый пес, обнажая розово-серые десны, кусал проволочную стенку вольера.

– А почему они под открытым небом? – спросила я.

– Это несчастные ублюдки, которых никто не берет. Их здесь держат пару недель, а потом усыпляют газом.

Он обнял меня за талию и притянул к себе.

– Правда, у них грустные глаза? От этих взглядов хочется сесть и заплакать.

Мне так не показалось. Собаки казались озлобленными и опасными, я не чувствовала к ним симпатии. Их когти клацали по бетону, когда они бегали между своих кучек и грязных мисок с водой.

Джек начал поглаживать меня по спине. Собаки немного успокоились.

– Мир – одинокое место, – произнес он, – посмотри на этих бедняг.

– Ну-ну. А где водопад?

– Мы же друзья? – спросил Джек. – Можно мне тебя кое о чем попросить?

– Не знаю. А о чем?

– Обещай, что не поймешь меня превратно.

– Обещаю, – сказала я.

– Можно тебя поцеловать – по-дружески?

У меня сжался желудок, а кровь прилила к голове.

– Пожалуй, нет.

– По-дружески!

Он наклонился и все равно поцеловал меня – мягко, в губы. Его дыхание было приторным и пахло алкоголем. Пальцы впились мне в спину. Собаки снова залаяли.

– Как приятно, – улыбнулся Джек. – Самый сладкий поцелуй в моей жизни. Не бойся.

Он попытался снова меня поцеловать, но я уклонилась и отошла к машине.

– Ты же говорил, что здесь есть водопад! – пробормотала я дрожащим голосом.

Джек засмеялся, покачал головой и сел за руль. Я тоже забралась на сиденье, и мы хлопнули дверцами так, что эхо понеслось по лесу. Его рука потянулась к ключу зажигания, но остановилась.

– Можно у тебя спросить? – сказал он.

– Что?

– Ты много думаешь о сексе?

– Нет, – ответила я. – Давай уже поедем?

– Просто считаю тебя очень-очень привлекательной. Ох, можно подумать, ты не знаешь! Иногда, когда мы с ней…

Я хотела оказаться в бабкином доме, в ванной, за запертой дверью, и все обдумать без помех.

– Давай просто поедем, – настаивала я.

Он потянулся мимо моих коленей и откинул крышку бардачка. Я удивилась, увидев, что рука у него немного дрожит. Из бардачка появился скатанный в трубку журнал.

– Погляди, – сказал он.

До меня только через секунду дошло, что у женщины с обложки во рту пенис. Я швырнула журнал обратно Джеку:

– Убери!

– Разве ты не хочешь посмотреть? Тебе не любопытно?

Я заплакала:

– Нет.

– Точно?

– Заткнись.

Он засмеялся:

– Хорошо вас обрабатывают в этой школе – из тебя выйдет отличная монахиня.

Я не ответила.

– Чего ты трясешься, это всего лишь журнал, – Джек старался говорить спокойно и хладнокровно, но слова из него выдавливались, а дыхание было прерывистым и частым. Я видела, что он теряет над собой контроль. – Иногда я забываю, какая ты на самом деле маленькая, – сказал он. – Совсем еще девчонка…

Я засунула руки под ляжки.

– Я не маленькая, просто не хочу рассматривать грязные картинки, – возразила я. – Убей теперь меня за это.

– Может, еще и убью, – засмеялся Джек. – Дело, видишь ли, в том… По моему мнению, любовь вовсе не грязная штука. И ее изображения тоже. Грязь в головах у некоторых людей.

– Это как понимать?

– Да и журнал не мой, я его одолжил шутки ради. Похоже, я сделал большую ошибку… Или же меня водит за нос маленькая динамистка, которая побежит домой и доложит все своей мамочке.

– Слушай, я с ней такое не обсуждаю, ясно? И я не то, что ты только что сказал!

– А что я сказал?

– Ты думаешь, я маленькая, а это не так.

– Ладно, ладно, – проговорил он, подняв руку и играя моими волосами. – Мы ведь с тобой добрые друзья, мне неприятно думать, что тебе нельзя доверять.

– Можно, можно, прояснили уже. Давай наконец поедем домой!

Джек скатал журнал в трубку и провел краем по моей ноге, потом еще и еще раз.

– Я его, наверное, еще подержу у себя, прежде чем отдавать. Ты мне скажешь, если захочется полистать. Вместе и посмотрим.

– Нет, спасибо, – отказалась я.

– Нет, спасибо, – передразнил он и сунул журнал под сиденье.

Некоторые собаки легли. Одна бегала по вольеру.

– Долорес, – прошептал Джек, – смотри!

Его рука была между ног, и он тер свою шишку, глядя на меня.

Я отвернулась и уставилась в окно. Слезы текли и часто капали.

– Нельзя ли это прекратить? – попросила я.

Джек уже не казался мне тем, кого я хорошо знала. В голове молнией промелькнуло: я ведь могу вообще никогда не попасть домой.

– Что прекратить?

Я слышала его возню.

– Это, – я махнула рукой, не оборачиваясь, распахнула дверцу и побежала мимо собачьего загона. Собаки залаяли и начали бросаться на забор. Происходящее казалось нереальным, каким-то дурным сном.

Он нагнал меня за домом. Я потеряла равновесие, и он упал сверху, рывком заломив мне руку.

– Не щекочи меня! – закричала я. – Это не смешно! Что ты делаешь?

Джек словно не слышал.

– Маленькая Мисс Невинность… достали твои увертки! Я дам тебе то, на что ты напрашивалась! – Он будто выплевывал слова. – Смотри на меня, когда я с тобой говорю! – заорал он. – Сука!

Его колено с размаху прижало мою ногу к земле, прищемив кожу. Я поглядела на него.

– А теперь скажи: «Трахни меня, Джек!» Проси меня тебе засадить!

Я рванулась в сторону, но он схватил меня за запястье, прижав руку к земле, и снова больно дернул. Это не Джек, говорила я себе. Кто-нибудь – папа, настоящий Джек – придет и спасет меня.

Свободной рукой он задрал мне юбку. Я почувствовала, как рвется ткань.

– Эй, если порвешь форму, будешь за нее платить! – закричала я. – Клянусь Богом!

– Заткнись, – прошептал он почти моляще. – Слушай, мне приятнее, когда ты не сопротивляешься. Мы же с тобой друзья. Не разрушай этого. Я не могу… Больно не будет, если не станешь вырываться, обещаю…

Его пальцы трогали и тыкались в меня. Я пыталась приподнять голову, ударить его кулаком или плюнуть в лицо, но кулаки не наносили удары, а плевок упал на подбородок. Джек локтем прижал мне шею, отчего я начала задыхаться.

Он вдавливался в меня грубо и зло. Его джинсы были спущены.

– Ненавижу тебя! – закричала я. – Свинья!

Я перестала сопротивляться, словно отброшенная резкой болью. Лай собак слышался будто издалека. Уши забивали только его сопение и ругань, снова и снова, в такт каждому движению, разрывающему меня изнутри. Он меня расколет, подумала я. Он меня сломает, и я умру.

Повернув голову в сторону, я смотрела, как мои пальцы роют землю. Рука сама сжималась и разжималась, не слушаясь меня. «Представь, что я умерла», – сказала я отцу и теперь точно знаю, что никто мне не поможет, что я одна.

Ярость Джека вдруг сотрясла нас обоих, и он замер. Лежа на мне, точно мертвый, он всхлипывал, пытаясь отдышаться. Поднявшись, он с силой пнул меня в бедро и ушел за здание приюта.

Я слышала, как он мягко говорит с собаками, успокаивая их.

По пути домой Джек плакал и говорил, не замолкая ни на минуту:

– Мы с тобой ужасные люди. Не воображай, будто я один виноват – мы вместе это сделали.

Мозг у меня как-то онемел, а внизу все горело. Казалось, машина еле ползет.

Джек говорил о каком-то пистолете.

– Ты вот не поверишь, что я им воспользуюсь, а я сделаю это. К чему ей жить, если она узнает, что мы сделали… Ах, ты не дашь взять тебя на пушку и все расскажешь… Ну и рассказывай… Я оставлю записку. Подумай, какие вопросы тебе будут задавать!

Остановившись у суперетты Конни, он снял сухую травинку с моего форменного платья. Я боялась оттолкнуть его руку.

– Ты мне теперь стала гораздо ближе, – заявил Джек. – Мы с тобой отныне соучастники. Если ты кому-нибудь разболтаешь, клянусь, я это сделаю. Ты услышишь выстрелы. Мы с ней будем лежать на полу с разнесенными пулями головами. Две смерти будут на твоей совести!

Три, мысленно поправила я, ты ребенка не посчитал. Я вылезла из «МГ» и пошла по улице, глядя на свои туфли, на ноги, которые несут меня домой.

Стол был накрыт к ужину. На кухонном столе лежала стопка почты для мамы. Почищенная и порезанная картошка стояла в кастрюле с водой на плите.

В гостиной орал телевизор. Я прошла мимо бабушки и начала подниматься к себе в комнату. На рукаве блузки было грязное пятно. Трусы и ляжки были вымазаны кровью – и им.

Я поглядела на себя в зеркало аптечки. Случившееся всегда будет на мне и во мне, несмываемое, как татуировка Роберты.

– Долорес, – сказала я. Я повторяла свое имя снова и снова, пока оно не начало казаться искаженным, несуществующим. Мне больше никогда не стать собой.

Я опустилась в ванну специально. Я налила ее горячее, чем, как мне казалось, выдержу. Через чистую, дымящуюся воду я видела, как краснеет кожа, и рассматривала припухлость на ноге, куда он меня ударил. Возле колена к поверхности потянулась тонкая струйка крови. Я открыла свои ссаженные ноги горячей воде.

Мне было странно находиться в своей комнате, оставаться одной. Я слышала его наверху.

Бабушка оторвалась от телевизора.

– Как школа? – спросила она.

– Нормально.

– Каждый день одно и то же! Неужели у тебя не бывает отличных дней?

– Нет.

Я ждала маму – хотела увидеть ее лицо, услышать голос, знать, что она реальна, что я с ней, дома, а не там, в лесу. Но когда мать вернулась, я поняла, что этого недостаточно. Ее губы говорили о начальстве, намятых туфлями ногах и очках в боулинге. Случившееся остро болело внутри меня, но было невидимо.

Выкидыш у Риты случился в ноябре, в воскресенье днем, через неделю после того, как она присела к нам за кухонный стол и рассказала свою прекрасную новость. Бабка подозвала меня к окну столовой и на ухо сообщила о кровянистых выделениях. Мы смотрели, как Джек несет ее к машине и кладет на пассажирское сиденье, а потом увозит. К ночи они еще не вернулись.

Я проснулась в темноте от страшного сна, в котором за мной мчались собаки, загнали в угол и начали лизать ноги. Я села и приказала себе признать свершившийся факт: Джек и я убили их с Ритой ребенка, погубили его этим грязным случаем. Я не была Мисс Невинностью – разве я не садилась к нему в машину столько раз? Разве не ласкала себя, думая о нем? Детоубийца Долорес. Виновна, как грех.

Внизу было темно и тихо. Из радиаторов сочился пар. Ручка входной двери была холодной. Ледяной гравий под босыми подошвами заставлял меня идти вперед.

У Роберты горел свет.

– Долорес? – Она была в мягких бигуди и пижаме. Мой стук ее напугал. – Что случилось, милая? Что?

Я уткнулась ей в плечо и разрыдалась.

Рассказала.

Она обняла меня и долго укачивала, прижав к себе, а потом налила чаю. Тепло объятий и выпитого чая стало первым, что мне наконец удалось ощутить за несколько недель.

На рассвете мы с Робертой перешли через улицу, чтобы разбудить мою маму.

Часть II

Киты

Глава 8

Мистер Пуччи, консультант в старшей школе Истерли, субтильный человечек с маленькими ручками и накладкой на лысине, был моим единственным другом все три с половиной отвратительных года обучения.

– Привет, товарищ, – говорил он мне на перемене, когда я плелась мимо кабинета, не отрывая взгляд от линолеумных квадратов, жадно ожидая этих слов. Его крошечный уголок, где никогда не бывало солнца, я знала почти так же хорошо, как собственную комнату: потрепанные жалюзи, нецветущие герани на подоконнике, постер с закручивающимися уголками на желтой стене из шлакоблоков. «Я тащусь от старшей школы», – гласил он. На аккуратно прибранном письменном столе у мистера Пуччи стояла кубическая фоторамка с лицами племянников на каждой грани. Они называли его дядей Фабио – это мне тоже было известно.

Я пользовалась покровительством мистера Пуччи и одновременно питала к нему ревнивый собственнический инстинкт. Я молча проклинала мальчишек, передразнивавших его пришепетыванье. Ненавидела других консультируемых, отнимавших у него время своими тривиальными проблемами, когда я ерзала на стуле в его кабинете с очередным личным кризисом. Мистер Пуччи поддерживал меня на протяжении восьми отстранений от занятий за курение, шестидесяти семи дней прогулов за один только выпускной класс и все четыре года несправедливых учителей. Он приободрил меня, когда пришлось заплатить 230 долларов за простроченные библиотечные книги. Он поговорил с учительницей физкультуры, и она освободила меня от посещения общей душевой. Кроме того, лично звонил родителям футболистов, которые шутки ради организовали кампанию за мое избрание королевой Недели Духа. Преподавательница испанского, сеньорита О’Брайен, видела во мне лишь имя в журнале, а не живого человека с уникальными и деликатными личными проблемами, и только мистер Пуччи добился, чтобы от меня отстали с иностранным языком. Мы действительно были товарищами – при нем я ругалась, доверяла ему свои секреты и рыдала в его промокашку после каждого грубого замечания, брошенного в мой адрес одноклассниками. Но в апреле, когда до окончания школы оставалось всего ничего, мистер Пуччи вызвал меня с урока и вдребезги разбил мне сердце.

В кабинете пахло мамиными «Табу». Мать в своей форме кассирши сидела на незнакомом металлическом складном стуле, специально принесенном по такому случаю. Мои табели были веером разложены на столе мистера Пуччи.

– Присядь, Долорес, присядь, – начал он, указывая на мое обычное место. Его улыбка показалась мне незнакомой. – Я пригласил твою маму, чтобы мы втроем поговорили о твоем будущем.

Это была ловушка, засада.

– А нельзя ли в другой раз? – спросила я. – У меня скоро важная контрольная, надо готовиться. И мигрень вот-вот разыграется.

Мама с тихими щелчками открывала и закрывала свой ридикюль.

– Долорес, я же специально отпросилась с работы! Надо послушать, что скажет мистер Пуччи.

Я вдруг поняла, что они вели тайные телефонные переговоры за моей спиной. От этого открытия я внутренне обмякла. И присела.

– После тщательного анализа потребностей и способностей Долорес, миссис Прайс, я рекомендую ей поступить в колледж, несмотря на то что тут написано.

Потому что истина, продолжал мистер Пуччи, заключается в моей любви к чтению и потенциале, которые некоторые преподаватели во мне чувствуют. Преподаватели! Есть два типа учителей: те, кто обращается с тобой как с дерьмом, и те, кто готов залюбить тебя до смерти со своим гейгеровым счетчиком надежды. Сидя с бесстрастным лицом, как у Джули из «Отряда «Стиляги», коленями я вдавливала и отпускала боковую стенку металлического стола. Я так любила мягкость мистера Пуччи и наши ритуалы! Миллион раз во время наших разговоров мне представлялось, как подаюсь вперед и обнимаю его за тонкую талию, сомкнув вокруг пальцы.

– Так вышло, что я верю в будущее Долорес, миссис Прайс, – хрупкое встревоженное личико мистера Пуччи обрамляли листья герани. – Если она не пойдет в колледж, вы обе будете жалеть об этом до конца жизни.

Словом «жалеть» он сорвал джек-пот. Именно жалость двигала моей матерью с той самой ночи, как Роберта проводила меня обратно через улицу. Мама настояла, чтобы я поехала в приемный покой неотложной помощи, хотя эта помощь требовалась две недели назад. По дороге зубы у нее неподконтрольно стучали, а я сидела, как каменная статуя. Мать считала меня не тем, кем я была на самом деле – соучастницей детоубийства, а невинной жертвой Джека Спейта. Своими требованиями я могла поставить ее на колени. Так я и сделала.

Я настояла, чтобы мама скрыла нашу ужасную тайну от отца и не стала выдвигать обвинений против Джека, который сбежал по задней лестнице с вещами ровно через неделю, когда мы ездили в Потакет навестить бабкиных кузин.

– Поверьте, я только и мечтаю, чтобы этот грязный ублюдок сгнил за решеткой, – говорила она следователю у нас в гостиной. – Но девочке, которая сейчас сидит наверху, тринадцать лет. Ради нее нужно сделать вид, что ничего не произошло.

Из жалости мама оплатила мне домашнее обучение, хотя и клялась на стопке Библий, что ни одна живая душа в Сент-Энтони не разнюхает, что случилось. Первый репетитор, мистер Макрей, странно на меня посматривал. Вторая, миссис Данкель, учительница на пенсии, с напудренный шеей и керамическими браслетами, стучавшими по кухонному столу, задремывала, когда я читала ей домашние задания. Она была безопасной и приятной, в отличие от доктора Хэнкока, психиатра, к которому меня заставили ходить. Из жалости мать сказала доктору Хэнкоку, чтобы прекратил его еженедельные попытки разговорить меня насчет Джека Спейта. Это по моей просьбе, объясняла она, хотя я скорее предъявила ультиматум: еще одна сессия с психиатром, и я поднимусь на чердак со столовой ложкой и флаконом «Драно»[10] и покончу с собой.

Город Истерли объявил меня достаточно нормальной, чтобы посещать обычную школу. В маминых записках о моем плохом самочувствии всегда упоминалась жалость. «С сожалением сообщаю, что Долорес заболела, у нее простужено горло… проблемы с желудком… сильный насморк», – писала она в те дни, когда меня одолевала депрессия или я была слишком взвинчена, чтобы идти в школу. Она никогда не отказывалась написать за меня упражнения, хотя ей не нравилось лгать – это было видно по ее мелкому, резкому почерку. Со временем мамино сочувствие вылилось в ритуал еженедельных утешительных призов жертве насилия: по воскресеньям она приносила из магазина полные сумки гостинцев: упаковки печенья, кварты пепси, сигареты, журналы и толстые романы. Я держала еду в пакетах прямо на цветном телевизоре «Моторола» с диагональю двадцать один дюйм, который мама купила мне в комнату на мой пятнадцатый день рожденья.

– Если Долорес не пойдет в колледж, вы будете жалеть об этом до конца жизни, – сказал нам мистер Пуччи. Диплом колледжа в его устах равнялся шансу избежать пожизненного приговора к жалости. Мать купилась – целиком и сразу.

Несколько недель я ныла, дулась и устраивала истерики. Как, спрашивала я, родная мать может быть так жестока ко мне после того, через что я прошла? Я и Истерли ненавижу, с какой стати мне подписываться еще на четыре года мучений?

По почте начали приходить рекламные проспекты колледжей – адрес был заполнен почерком матери. В них содержалось множество вселяющих ужас фотографий: студенты и преподаватели вместе сидят на лужайках и ведут приятную беседу; студенты химических факультетов в защитных очках работают с бунзеновской горелкой, сияющие девицы вместе чистят зубы перед рядом раковин в общежитии. Я рвала буклеты, как только их приносили. Я несколько дней отказывалась спускаться и в школу, и на ужин, окопавшись в своей комнате с запасом лакомств, которые мама продолжала верно приносить. Устав наказывать ее молчанием, я умоляла бабушку вмешаться и заступиться за меня. Ведь в колледжах все употребляют наркотики! Студентки через одну беременеют! Рыдая, я кричала о передозах и нервных срывах. Когда я знала, что мать услышит, то спешила в туалет и совала в рот два пальца, театрально давясь.

– Я уже ничего не могу удержать в желудке! – скулила я, проходя мимо встревоженной матери, а вернувшись к себе, объедалась «Фритос», «Флингс», «Девил догс» и «Хостес сноуболлс», разворачивая целлофановые обертки как можно тише.

Под глазами у матери появились серые отечные мешки, пальцы нервно дрожали, когда она заполняла заявления в колледжи под моим ненавидящим взглядом, но я не смогла заставить ее отказаться от этого плана. Она твердо решила не торговаться с жалостью остаток жизни. Поэтому я пойду учиться.

К концу мая из восьми колледжей пришел отказ. Последней маминой надеждой оставался Мертон в Уэйленде, Пенсильвания, но с заявлением туда все было не так просто: требовалось сочинение о человеке, с которым я хочу познакомиться больше всего на свете. Мама целую неделю бегала взвинченная, а потом взяла в прокате пишущую машинку, сказалась на работе больной и начала печатать после ужина, до утра «давя клопов» двумя пальцами. Утром я, стоя у кухонного стола, ела завтрак – шоколадные пончики и кружку пепси, глядя, как мама, привалившись щекой к клеенчатой скатерти, храпит искривленными, плотно сжатыми губами. Пол был усеян десятками скомканных листков – достаточно фальстартов, чтобы украсить цветочную платформу в Роуз-боул. Я дотянулась и вынула из машинки финальный продукт.

«Если бы я могла встретить одного человека во всем белом свете, это была бы Триша Никсон, дочка нашего президента. Она дружелюбная, аккуратная, у нее очень красивые светлые волосы и хорошие манеры. Триша производит такое впечатление, что если приедешь в Вашингтон, можно ей запросто позвонить и пригласить пройтись по магазинам, или показать достопримечательности, или даже выпить вместе содовой. Она подруга для каждой юной девушки в нашей необъятной стране – и даже для меня, совсем простой девчонки.

Искрене ваша,

Долорес Прайс».

Мама зажмурилась и проснулась. Она настороженно смотрела, как я кладу листок на крошки от пончика.

– Ну как? – спросила она.

– Ты «искренне» с ошибкой написала.

– А в остальном? Что ты думаешь?

– Хочешь правду?

Она кивнула.

Я прожевала пончик и ободряюще улыбнулась:

– С этим меня не примут даже в школу слабоумных.

Мамина нижняя губа выехала вперед, и я с удовлетворением подумала, что довела ее до слез, как вдруг мать столкнула со стола печатную машинку, которая грохнулась на пол, едва не угодив мне на босые ноги. Мать указала пальцем на машинку, но глядела на меня:

– Даже если она разбилась, это того стоило. Я тебе не кусок собачьего дерьма!

Из Мертона пришло письмо с подтверждением моего зачисления. Оставалось только перевести плату за обучение и сходить к врачу, чтобы он заполнил и выслал в колледж приложенную форму физического осмотра. Эскалация войны продолжалась.

– В мире есть две вещи, которые я в жизни не сделаю! – орала я матери с верхней площадки в финале субботней ссоры, включавшей три разбитые тарелки и сессию пощечин. – Первое: я не поеду ни в какой колледж! Второе: не стану я совать ноги в эти петли, чтобы какой-то свинский доктор подходил ко мне, щелкая гребаными резиновыми перчатками!

Бабка в гостиной смотрела «Менникса». Я представила, как она напряглась и сжала колени, костяшка к костяшке, при слове «гребаные». Последние четыре года ее здорово изменили – она ходила, точно прибитая. Бабка умела справляться с дерзостью, но не с изнасилованием. С той минуты, как я вернулась из приемного покоя «неотложки», бабка обращалась со мной как с экзотически опасной незнакомкой и лишь однажды упомянула о «том случае с этим вот», кладя свои отличные четки на мою тумбочку «на случай, если они тебе понадобятся». Иногда я перехватывала ее взгляд – бабка смотрела на меня почти со страхом. Она тоже баловала меня – не как жертву, а как того, с кем безопаснее, если не сердить. Она ничего не говорила о моем ожирении, прогулах уроков и воскресных месс или об одежде, в которую я влезла раз и навсегда – серая фуфайка, джинсы-клеш, а сверху широкая, свободного фасона кофта. Когда в предпоследнем классе я начала открыто курить, расхаживая по всему дому, бабка только поставила флакон «Глэйда» мне на комод и ничего не сказала.

Она правильно делала, что боялась меня, – я и сама себя боялась. Как ни крути, я ведь все-таки убила младенца Риты – вернее, его убил Бог, потому что я играла с огнем, позволяла себе думать о грязных вещах и делала их. Мама этого не понимала, но я не сомневалась – бабка догадывается.

Но упоминание петель для ног и резиновых перчаток оказалось тактической ошибкой. Я сидела на кровати, утешаясь стопкой печенья с орехом пекан и «Менниксом», который внизу смотрела бабка, когда вошла мама, с красными глазами и без стука, и направилась к моему телевизору.

– Вон из моей комнаты! – заорала я. – Вон из моей жизни! – Мама, не оборачиваясь, смахнула пакеты с продуктами и нагнулась куда-то за телевизор. – Не смей трогать мои…

Голоса из телевизора замолкли на полуслове. Мама повернулась ко мне. В правой руке она держала нож для мяса, а из сжатой в кулак левой свисал отрезанный кабель с вилкой. Когда она заговорила, в ее голосе слышались слезы:

– Это починят, если ты пройдешь врачебный осмотр, чтобы необходимые документы была подписаны. Я, видишь ли, верю в твое будущее.

Бабка откопала какого-то доктора Финни, усталого старенького семейного врача, который, как она вызнала от своих церковных корешков, максимум прослушает легкие со стетоскопом и постучит резиновым молотком по колену, а потом подпишет все, что захочешь. «И не ее это обезьянье дело», – прошептала она, отводя глаза. Накануне визита к доктору бабка робко намекнула, что мне бы надеть блузку и мою красивую темно-синюю юбку, но промолчала, когда утром я спустилась в фуфайке и клешах, с сигаретами и кружкой пепси.

Мама то газовала, то притормаживала, пока мы искали дом доктора Финни в центре Провиденса. С самым непринужденным видом она подпевала радио:

– «Я вспоминаю оболочечные миражи, но совсем не знаю оболочек…»

– Там про облачные миражи поют, – процедила я сквозь зубы.

– Что?

– «Я вспоминаю облачные миражи». Поешь, так не перевирай.

– Извини, – сказала она, резко свернула к обочине и нажала на тормоз. Нас бросило вперед, и пепси выплеснулась мне на джинсы. – Еще раз извини, – сказала мать. – Прости, прости, прости. Вот нужный дом.

Мерный писк включенного поворотника становился все громче, пока мы обе ждали, как я поступлю. Мне хотелось броситься в ближайший переулок и не звонить матери, пока мне не стукнет сорок, а она уже будет на смертном одре. Но я уже пропустила ключевое убийство в «Направляющем свете» и свадьбу Бетти Джо в «Станции «Юбочкино», плюс за три недели мать не купила мне ни одного романа. Меня словно морили голодом.

– Может, выйдешь, а я поищу, где встать? – предложила мама.

Я выбралась на тротуар и грохнула дверцей со всей силой, накопленной за двадцать один день абстиненции.

Доктор Финни принимал в высоком закопченном доме с позеленевшими медными украшениями. Из дверей соседнего кафе доносилось бряканье тарелок и обрывки разговоров, когда оттуда выходили люди. Прохожие украдкой поглядывали на меня. Женщина дернула за руку маленького мальчика, который замедлил шаг, вытаращив глаза.

– Вон какая красная машинка! – сказала она, таща пацана как на буксире. – А вот и почтовый ящик!

Дальше по улице была заброшенная прачечная – отключенные стиралки составлены в центре зала. Я рассматривала себя в витрине. Длинные прямые волосы определенно были у меня самым красивым – я разглаживала их утюжком каждое утро, шла я в школу или нет, рассудив, что посеченные концы – небольшая цена за красоту. Я нагнула голову и отбросила волосы резким движением, глядя, как отлетают пряди и качаются тонкие серьги-кольца. Я немного походила на Джули из «Отряда “Стиляги”» – ну, так, условно говоря. Мне нравилась ее манера держаться – ей как будто все надоело. Джули сошлась с Мервом Гриффином за неделю до того, как мать обрезала кабель у телевизора. «Я не считаю это притворством, – сказала она Мерву. – Это… способ существования».

Уши я проколола в прошлом году в феврале, когда меня на неделю отстранили от уроков за курение в подсобке, я тогда должна была заниматься модифицированной гимнастикой. «У меня есть дела поинтереснее, чем лупить по шарикам для пинг-понга, – сказала я замдиректора школы и мистеру Пуччи. – Сами посудите, какой в этом толк?» Придя домой, я пропустила через обе мочки запасную иглу от бабкиной швейной машинки, стоя с фирменной миной Джули, словно сердце вовсе не колотилось как бешеное. Когда ухо загноилось, я обрушилась с обвинениями на мать: «А чего ты хотела, заставив меня жить в доме, где тупо нет даже перекиси водорода?»

Напротив прачечной был магазин грязных книжонок. «Сексационное чтение! – гласил баннер в витрине. – В продаже есть гелевый лубрикант». Я не сниму трусы ни для какого врача, и мне плевать, что ему сто три года и он слепой. Если придется, я найду себе работу и куплю новый телевизор.

Мама вышла из-за угла, улыбаясь полной надежды улыбкой.

– Сущие пустяки, там дел-то на две минуты, – сказала она, стиснув мне руку.

– О, – сказала я, отбирая руку, – ты теперь будущее предсказываешь?

В скрипучем лифте пахло мочой. Хотя мы были единственными пассажирами, лифт останавливался и открывался на каждом этаже, и мы неподвижно ждали. На этаже доктора Финни я повернулась к матери:

– Здорово же ты меня ненавидишь.

Ее рука дрожала, комкая присланный колледжем бланк.

– Я тебя не ненавижу, – возразила она.

– В глубине души ненавидишь, иначе ты бы так со мной не поступала.

– Я люблю тебя, – прошептала мать еле слышно.

– Вранье собачье!

Мы были первыми пациентами – это было одним из моих условий. Мягкие стулья в приемной были кое-где заклеены изолентой. Секретарши не было. Через волнистое голубоватое стекло я смотрела, как врач ходит за дверью кабинета, будто двигаясь под водой.

Десять минут прошли в молчании. Наконец вышел доктор, старенький и усталый, как бабка и обещала. Он коротко взглянул на меня, прищурился и подал мне сложенный бумажный халат.

– Она может пройти в ту комнату и раздеться, – сказал он, обращаясь к моей матери. – Пусть наденет это и забирается на смотровой стол.

Я нехотя поднялась и стала ждать, что мать сделает то же самое.

– Ты что, не идешь? – прошипела я.

Она покачала головой и свернула в трубку журнал, который якобы читала.

– Я здесь подожду. Ты справишься.

Стены в смотровой были цвета горчицы. Над раковиной, куда капала вода, висел аптечный календарь: яркий цветной снимок двух спаниелей в плетеной корзине. Слева от смотрового стола стояло мусорное ведро, в котором лежал окровавленный марлевый тампон.

Я сняла босоножки, джинсы и через голову стянула фуфайку, оставшись в футболке, лифчике и трусах, которые на мне останутся, и баста. Старый извращенец может смотреть у других пациенток, если у кого-нибудь хватит глупости разоблачиться. Меня не заставят пойти в колледж. Меня туда не затащат! Но я хочу снова смотреть мои сериалы.

Халат шуршал и морщился, пока я искала бумажные липучки на шее сзади. Мне хотелось пригладить его по себе, но бумага упорно расходилась в стороны, как огромный нагрудник. В соседнем кабинете мама с доктором о чем-то бубнили. Я села на стол и достала сигарету успокоить нервы. Потом быстро курила, глядя, как пепел падает в складки жесткого халата.

Доктор вошел, читая запрос из колледжа, и остановился передо мной, продолжая читать.

– Я больше ничего не сниму, – заявила я, обращаясь к спаниелям. Когда я повернулась к доктору, он смотрел на меня в упор.

– Какая же ты толстая, черт побери, – сказал он.

Я с вызовом затянулась сигаретой, удерживая слезы: от его замечания мне стало дурно. Уже четыре года мать с бабушкой взяли за правило не касаться темы лишнего веса. Сейчас джинсы и рубашка лежали сбоку беспомощной грудой, и между валиками моей плоти и мерзким старикашкой был только тонкий слой бумаги. Сердце колотилось от страха, никотина и пепси. Меня трясло, на теле выступили капли пота.

– Нарушения месячного цикла есть? – спросил врач.

– Нет.

– Что?

– Никаких нарушений, – повторила я громче.

Он кивнул в направлении ростомера-весов. Ляжки с тихим сосущим звуком отклеились от пластиковой столешницы. Доктор плотно прижал скользящую металлическую палку к моей голове и погонял металлический цилиндр у меня перед носом.

– Сто шестьдесят пять сантиметров… – сказал он. – Сто шестнадцать килограммов.

Слезы капали со щек и пятнали бумажный халат. Я кивала или резко качала головой на каждый из вопросов доктора Финни, кашляла по приказу для его стетоскопа и выслушивала наставления о диете, курении и сердечных шумах. Врач подписал форму для колледжа.

В дверях, уже взявшись за ручку, он повернулся и подождал, пока я посмотрю ему в глаза.

– Позволь тебе кое-что сказать, – начал он. – Четыре недели назад умерла моя жена. Рак кишечника. Мы прожили вместе сорок один год. Перестань себя жалеть и сбрось хоть немного сала! Такая красивая девочка – зачем ты себя уродуешь?

– Пошел ты, – ответила я.

Доктор секунду постоял, будто раздумывая над моими словами, затем открыл дверь в приемную и объявил моей матери и тем, кто уже пришел на прием, что такими темпами я не доживу до сорока лет.

– С таким весом еще и курить, – донеслось до меня, прежде чем звякнул звонок над его входной дверью, которой я с размаху звезданула. Добежав до первого этажа, я почти задыхалась, хватая воздух ртом.

По дороге домой, остановившись у кассы платного моста, мать предложила:

– Я тоже могла бы ограничить себя в еде. Мне это не повредит. Хочешь, вместе сядем на диету? «Метрекал» же еще продается?

– Так, я наслушалась унижений на гребаное десятилетие вперед, – отрезала я. – Еще хоть слово, и я выброшусь из машины и положу голову под чьи-нибудь колеса.

Перед нашим домом стоял фургон «Элис ТВ». Я ждала в машине, глядя, как голова мастера показывается над подоконником моей комнаты и снова исчезает. Когда он наконец уехал, насвистывая, я протопала вверх по лестнице мимо бабки и заперлась. Нажав кнопку «Включить», задержала дыхание. На засветившемся экране появились «Игры новобрачных».

– Муж целует вас с открытыми глазами или закрытыми? – спрашивал Боб Юбэнкс одну из новобрачных.

Не в силах успокоиться, я пересмотрела, что у меня есть в разных пакетах и пачках, и начала с «Малломарс», запихивая их в рот целиком. Голос старого врача не умолкал. «Ох, и толстая же ты», – твердил он.

– Жена скажет, что с закрытыми, но на самом деле это не так, – сообщил новоиспеченный муж.

– Не закрываешь? – с тревогой переспросила жена.

«Пошел ты», – сказала я, а он и ухом не повел! Стараясь успокоиться, я выглотала большую кружку пепси. На прошлой неделе мама купила мне на пробу новинку – плавленый швейцарский сыр в упаковке с краником. Впервые увидев его, я поморщилась, зато сейчас украшала крекеры и чипсы широкими лентами сыра. Отыскав упаковку черствых «Лорна Дун», я добавила швейцарского сыра на сандвичи. Потом выдавила по капле на кончик каждого пальца, вроде лака для ногтей, и слизала язычки сыра по одному, повторяя, пока упаковка не опустела. Немного успокоившись, я открыла пакет «Эм-энд-эмс» и принялась есть драже в обычной последовательности: красное, зеленое, желтое, снова желтое, коричневое.

План по нейтрализации заботы о моем будущем оказался столь божественно прост, что я поразилась, как я раньше до этого не додумалась. Нет аттестата – нет колледжа: нужно просто провалить выпускные!

На экзаменационной неделе в школьных коридорах было шумно: одноклассники обеспечивали себе задел на будущее, даму или кавалера на выпускной и досрочно открыли сезон загара. Я ходила между ними невидимая, как тень, на мгновение омрачающая их счастье.

На экзамене по мировой истории я заполняла страницы официального теста сложнейшей, словно тканой, штриховкой, полностью исписав новенькую «Бик».

– «До какой степени дилемма Гамлета отражает дилемму современного человека?» – хотела знать учительница английского. Сидевшие передо мной соученики покашливали и сопели, изредка бросая ручку, чтобы потрясти затекшей рукой. Было понятно, ей нужно, чтобы мы подняли тему отчуждения – каково остаться одному в холодном мире. Учительница хотела, чтобы я жалела Гамлета со своей последней парты, вернее, стола – из-за жира я не помещалась за обычной партой. Весь год ее взгляд скользил по мне как по пустому месту, будто я этакий фрик-невидимка. Мне было совершенно не жаль Гамлета с его дебильной нерешительностью; кому я сочувствовала, так это старому королю-призраку, который огреб полное ухо яда и помер, а остальные худо-бедно жили себе дальше.

– «Не знаю, не читала», – вывела я поперек мимеографической копии листка с вопросами.

На физиологии взяла у мистера Фречетта ламинированный пропуск в туалет и успела домой как раз досмотреть «Поиски завтра».

– Почта, Долорес, – сообщила бабка, когда сериал закончился. Ее голос дрогнул. – От твоего отца, – прошептала она.

На открытке был шимпанзе в квадратной академической шапочке. Изнутри вылетела сотенная купюра. «Жаль, что я не могу быть рядом в такой торжественный день. Это тебе на обновки. С любовью, папа», – значилось в открытке.

Я представила ответное благодарственное письмецо: «Дорогой папа, спасибо тебе огромное, что сломал мне жизнь. Ты хоть в курсе, что я разожралась как слониха, а торжественного дня у меня не будет, потому что я провалила экзамены? Возвращаю тебе твои деньги. Примотай эту сотку скотчем к кирпичу и засунь поглубже в задницу. Боком, чтобы влезло. С любовью, Долорес».

Я плакала до самого дна пакета попкорна с сыром и маминой банки ирисок «Метрекал». А в это время в школе мистер Пуччи, склонный по-прежнему быть моим другом, убеждал педсостав взглянуть на оборотную сторону вещей. Утром он привез мне на дом хорошую новость, квадратную шапку и мантию для парада выпускников (а я даже не удосужилась сходить на репетицию).

– Долорес, ну пожалуйста! – Бабка стояла над моей кроватью, держа выпускную мантию. Ее щеки порозовели от раздражения. – Человек специально приехал, все привез. Он ждет внизу. Что мне ему сказать?

Я смотрела на телеэкран в притворном трансе.

– Скажи этому гомику, чтобы занимался своими делами, – бросила я.

Мистер Пуччи ждал еще четверть часа, не передумаю ли я. Я посмотрела в окно, как отъезжает его желтый «Фольксваген», и вытянула изо рта влажную, пыльную штору, запоздало спохватившись, что жевала ткань. Нацепив академическую шапочку, я принялась фланировать перед зеркалом, глядя, как она чудовищно не подходит к форме моей головы и безжалостно подчеркивает толстые щеки и трясущийся тройной подбородок.

Два дня спустя мать и бабушка стояли передо мной в новых цветастых платьях и с залитыми лаком прическами из парикмахерской.

– Не пойду, – сказала я. – Это фарс, я вам заранее могу сказать.

– Нет, я не в силах постичь, как юная леди может нарочно пропустить церемонию вручения аттестата, – сказала бабка.

– Детка, ну, не упрямься, – уговаривала мама. – А после поедем в «Китайский рай» и отметим!

– Нечего отмечать, – сказала я.

– Или даже в шикарный ресторан! А что, имеем право!

Я хлопнулась на кровать и зажмурилась.

– В последний раз говорю, – сказала я. – Я буду смотреть «Хохмы», а потом пойду в ванную. Я не собираюсь нацеплять эту дебильную шляпу и ходить по сцене вместе со всякими лицемерами.

– Мистер Пуччи будет очень разочарован, – сказала мама.

Глаза широко раскрылись сами собой.

– Кстати, о лицемерах! – заявила я.

Бабка уперлась руками в бока.

– Знаешь что, Бернис? Пусть мисс Зануда сидит дома, а мы с тобой поедем. И я даже попробую эту, прости Господи, еду китайцев. И без нее повеселимся, невелика потеря.

– Браво, бабуля, – хмыкнула я. – Бис. Очень убедительно.

Когда они действительно выехали с подъездной дорожки, я пришла в ярость.

– Предательницы! – сказала я вслух. Мстительно схватив сотку, присланную отцом, я грохнула входной дверью.

Я не переступала порог суперетты Конни уже три года. Задыхаясь от одышки, я набила тележку сладкими десертами в коробках, банками с картофельными палочками – всем, что попадалось на глаза. У витрины деликатесов мое внимание привлекла красная середина ростбифа.

– Мне вот это, – сообщила я.

Биг-Бой безразлично сосал свою сигару.

– Полфунта или четверть?

– Весь кусок.

Его глаза расширились.

– Леди, – сказал он, – этот кусок говядины весит добрых восемнадцать-девятнадцать фунтов и обойдется вам баксов в сорок.

Для Биг-Боя я была незнакомой эксцентричной толстухой. Новая личность меня даже вдохновляла.

– А это мое дело, – огрызнулась я.

Он пожал плечами.

– Нарезать или куском?

– Куском.

У кассы я подала Конни сотку, не обращая внимания, как подозрительно кассирша оглядела купюру с обеих сторон. Итого получилось семьдесят девять долларов и семьдесят девять центов. Конни отсчитала в мою ладонь мягкие, вялые пятерки и однодолларовые бумажки, и я немедленно пожалела, что лишилась сотни.

Дома я разрубила говядину на несколько разных кусков самым брутальным бабкиным ножом. Чем глубже я резала, тем краснее становилось мясо. Я давилась и задыхалась, глотая целиком прохладные жесткие ломти, которые не могла прожевать. Когда заболели челюсти, я завернула остаток мяса в плотную бумагу и спрятала на дне мусорного ведра у крыльца. Это, наверное, мать написала отцу, чтобы прислал открытку. Обновки для колледжа тоже ее идея. Ждет не дождется, чтобы избавиться от меня, только фиг у нее получится.

На тумбочке у кровати бабка держала бутыль «Могендовида», который всегда называла «это средство». Пробка выскочила с влажным сосущим хлопком. Кислая густая жидкость текла у меня по подбородку. У себя в комнате я набила рот картофельными чипсами и печеньем, с хрустом жуя, пока рот не наполнился сладкой, солоноватой массой.

Унитаз раскачивался вперед-назад, как маятник, и я ничего не могла с этим поделать. Выблевав несколько кварт пурпурной каши, я налила ванну почти кипятком – как в ночь, когда он сделал это со мной, – и легла в нее. Правда, это не помогало. Это никогда не смоется.

Сидя обнаженной на краешке кровати, я выпрямляла утюжком влажные волосы, прислушиваясь к шипенью. Я смотрела, как мои пальцы потянулись к моему брюху и исчезли под ним. Они погладили по внутренней стороне ляжек, по островку волос, который я не видела.

– Я чуть-чуть, – сказала я себе. – А что еще мне остается? Почему бы и нет?

Пальцы превратились в маленькие ручки мистера Пуччи и двигались легко, маленькими понимающими полукружиями. Он знал. Он знал… На секунду возникло лицо Джека Спейта, угрожая, как всегда, все испортить, но поглаживания придали мне сил, и я прогнала Джека. Я легла на кровать. Тело стало легким, свободным от жира, а пальцы смелыми и верными ритму.

Живот напрягся, спина выгнулась, ощущения длились и длились.

Кровать содрогалась.

Затряслась дверная ручка.

– Привет, дочка, – сказала мама из-за двери. – Можно к тебе?

– Нет! – крикнула я, с трудом натягивая трусы. – Я сплю.

– Выпускной вечер был очень хороший, правда, немного затянутый. Мистер Пуччи отдал мне твой аттестат. Хочешь посмотреть?

– Нет.

– Мы с бабушкой ездили в «Китайский рай» вместе с мистером Пуччи. Я взяла для тебя номер шестнадцатый – ло мейн с креветками и свиные ребрышки. Ты кушать хочешь?

– Я спать хочу. Положи в холодильник. – Я натягивала фуфайку, торопясь прикрыть себя слоями одежды.

Ночью я словно очнулась от свинцово-тяжелого сна. Снаружи шел дождь и уже светало. Я думала о том, чтоˊ сделало для меня мое тело, чтоˊ я позволила ему сделать. Но сон украл былую силу, и лицо Джека запуталось в паутине головной боли. «Свинья, – говорил он, – шлюха, динамистка!»

По телевизору показывали только религиозные передачи и цветовые тестовые таблицы. Я вспомнила о ло мейн и на цыпочках сошла вниз, перешагнув скрипучую ступеньку. Если мать или бабка проснутся и заговорят со мной, я не выдержу. Я умру.

Свернутые в трубку программки выпускного вечера лежали на кухонном столе. Я нашла свое имя, разодрала их на куски и швырнула в помойное ведро. Вернувшись к себе, я увидела, что начался повтор черно-белой «Моей маленькой Марджи». Я смотрела сериал с выключенным звуком, всасывая пряди застывшей лапши и откусывая от холодных, липких креветок, плотно свернувшихся в позу зародыша. Когда я взглянула в окно, прояснившееся небо уже было жемчужно-серым. Мокрый бриз шевелил ветви катальпы.

Глава 9

В начале июля пришло письмо на семи страницах от девочки из Эдисона, Нью-Джерси. Она ошибочно решила, что в Мертоне я буду ее соседкой по комнате. Письмо было написано розовым фломастером, а i и восклицательные знаки обведены в кружочек, вместо того чтобы ставить точки. Ее зовут Катерина Стредники, писала она, но все называют ее Киппи. Ей нравятся «Коусиллс», Слая и «Фэмили Стоун». Ее бойфренд Данте водил ее на мюзикл «Волосы» в Нью-Йорке, но в обнаженных сценах заставлял отворачиваться. У них все серьезно, но они не помолвлены. Киппи интересовалась, в каких клубах я состояла в старшей школе и не соглашусь ли заплатить с ней пополам за шторы и кроватные покрывала с индийским орнаментом. Шторы сошьет ее мать, а я могу отдать половину стоимости в сентябре, спешки нет. Киппи надеялась стать фармацевтом, но не одобряла употребления наркотических лекарств ради удовольствия. Она предпочитала получать кайф от жизни и надеялась, что и я тоже.

Мама в своей комнате натягивала форменные брюки хаки.

– Третья смена все-таки лучше, – заметила она. – Ночные водители душевнее дневных. Все эти бумажные стаканы с кофе на приборной доске… Ты бы удивилась, узнав, сколько из них не прочь задержаться и поболтать.

Я подала ей письмо.

– Мама, я не могу. Я слишком толстая и слишком боюсь.

Мать снова села на кровать, и мы обе уставились на нее в зеркале на комоде.

– Чего? Чего ты боишься?

– Людей вроде нее. Нормальных людей.

– Ты нормальная!

– Легко тебе говорить, – буркнула я.

– Ну конечно, легко мне! Черта с два мне легко! – вздохнула она и с размаху улеглась на спину – голова чуть-чуть подскочила на спружинившем матрасе. Когда мама снова заговорила, ее голос немного заглушали подушки. Глаза ее заблестели. – Я тоже боюсь, – сказала она. – Боюсь, что если ты будешь так продолжать, закончишь, как я.

Я что-то не поняла – это же моя трагедия, почему мать переводит разговор на себя?

– Я приеду, и все будут пялиться, – сказала я. – Погляди на меня!

– На меня погляди! – тут же ответила мать, обвиняюще указав на свое отражение в большом зеркале. Ее волосы выглядели какими-то пожухлыми, нижняя губа стала дряблой. – В тридцать восемь лет живу с мамашей, от которой всю жизнь хотела уехать на край света. Сейчас пол-одиннадцатого вечера, я устала, Долорес, я бы спать с удовольствием легла, но я еду на работу, одетая как… одна из треклятых сестер Эндрюс!

В зеркале мы обменялись улыбками. Я хотела погладить маму по спине, сказать, что люблю ее. Я уже открыла рот, но у меня вдруг вылетело:

– А что, если там у меня начнется депрессия, и я порежу вены? Вдруг тебе позвонят и скажут, что нашли меня в луже крови.

– Господи, когда же этому конец! – Свистнувшая мимо меня щетка для волос врезалась в стену. Мать c шумом удалилась в ванную и там несколько раз грохнула дверцей аптечки. Несколько минут из крана текла вода. Мама вышла с красными глазами, подняла с пола щетку и начала выбирать волосы из зубчиков. – Не хочешь в колледж – не иди. Я так больше не могу. Думала, что выдержу, но – нет.

– Я найду работу, – заявила я. – Может, на диету сяду. Прости, мне очень жаль.

– Тебе жаль, мне жаль, всем жаль, – вздохнула она. – Напиши этой девушке ответ, чтобы не оказалась у разбитого корыта со своими покрывалами.

Я остановила ее, когда она начала спускаться по лестнице.

– Мама! – позвала я.

Она обернулась и посмотрела на меня. Взгляд у нее был заторможенный, как в первые дни после ее возвращения из клиники.

– Черт бы все побрал, Долорес, – произнесла она. – Как я от тебя устала!

На этом она спустилась и вышла из дома.

Выиграв, наконец, свою войну, я в тот вечер не знала, чем себя занять. Есть не хотелось. Любимые телепрограммы были отменены: дурацкая лунная экспедиция заграбастала эфир на всех каналах. Бабка сидела в своем кресле, брюзжа, что прогулки по Луне плохо скажутся на погоде, которая и так не предел мечтаний. Я задремала, и мне приснились псы из собачьего приюта. Черный доберман бросился на меня с лаем, но вдруг резко остановился и сказал: «Мы едим секреты», и начал лизать мне ноги…

Бабушка потыкала меня в бок тупым концом вязальной спицы:

– Иди в кровать, – сказала она. – Ты так громко бормочешь, что я петли пропускаю.

Я проснулась в сбившихся комом простынях от голоса Джека Спейта в гостиной, как сперва показалось. «Это просто сон», – сказала я себе, уткнувшись лицом в подушку.

Но тут же снова послышался мужской голос. Два голоса.

Бабка что-то отвечала.

У дома на подъездной аллее громко потрескивали радиопомехи. Катальпа мигала льдисто-голубым светом. На часах было три пятнадцать утра. Почему у нашего дома полицейская машина?

Я крадучись пошла вниз по лестнице, чувствуя – что-то случилось. Сгорбившаяся бабка съежилась на диване, машинально потирая руку выше локтя вверх-вниз. Двое полицейских сидели, подавшись к ней. Я вцепилась в перила.

– …Грузовая фура не нашего штата, из Шарлотты, Северная Каролина. Клянется, что заснул за рулем и проснулся, уже когда все произошло.

Кто проснулся? Отец?

Бабка закашлялась и подавилась. Замолчала. Мы все ждали.

– А почему она была не в будке? – спросила бабка.

– Они точно не знают, мэм. У нее был перерыв… Скорее всего, она даже не поняла, что случилось. И ничего не успела почувствовать.

– Да, – подтвердил другой полицейский. – Наверняка так оно и есть.

По телу прошло странное покалывание. Головы полицейских выросли в размерах. Я услышала визг тормозов и голос мамы: «Как я от тебя устала…» Я увидела и одновременно почувствовала какой-то блеск вокруг. Гостиная качнулась и провалилась. Желудок ухнул куда-то вниз…

С закрытыми глазами я гадала, чьи подо мной неуклюжие руки.

Ужасно болела голова. Я с трудом разлепила глаза. Я лежала на полу в коридоре. Сломанные перила были по диагонали прислонены к стене. Острые концы обломанных столбиков торчали, как акульи зубы.

Надо мной появилось побагровевшее лицо полицейского со вздувшейся веной на лбу.

– Иисусе, Ал, давай вызывай парамедиков, – с натугой выдохнул он. – Я ее даже с места сдвинуть не могу.

Послышался стон – мой. Я подняла руку потрогать, что так болит на лбу. Из рассеченной брови сочилась кровь.

– Подожди, – сказал полицейский. – Она приходит в себя.

На следующий вечер после того, как погибла моя мать, Нейл Армстронг прошелся по Луне. Бабушка, маленькая и хрупкая, сидела у телефонного столика в коридоре, обзванивая живших в других штатах кузин по своей записной книжке-раскладушке в металлической обложке, снова и снова повторяя порядок похорон. Она напоила меня чаем со своими успокоительными пилюлями, желтыми горошинками горечи, которые я оставляла таять на языке, как святое причастие.

Все выходные я плакала и бродила по дому, одурманенная разными образами: мое опухшее лицо с пластырем-бабочкой над бровью, где наложили швы; Роберта на пороге – губы двигаются, произнося слова, которых я не слышу; мамина одежда, так и висевшая за домом на веревке; астронавты, прыгающие по лунной пыли, как беззаботные роботы. По телевизору кто-то заявил, что прогулка по Луне – мистификация, фальшивка, заказанная правительством для повышения своей популярности. Казалось странным, что мать может быть этим накрытым с головой мертвым телом, которое грузили в машину «Скорой» и все выходные показывают по десятому каналу новостей. Разве мама может быть мертвой, если ей все еще приходят письма, а ее блузки еще парусят во дворе под легким ветром?

Мистер Пуччи вошел с фиолетовой африканской фиалкой, такой сочной и мясистой, что казалась съедобной. Он присел на диван и стиснул мне руку, пока говорил. Его пальцы были прохладными и гладкими, как камушки на пляже.

Если смерть означает, что мать просто куда-то ушла, если существует рай, то сейчас она, возможно, воссоединилась со своим мертвым младенчиком, Энтони-младшим. Получила, наконец, награду за свои страдания. Избавилась от меня… «Как я от тебя устала, – сказала она. – Я всю жизнь хотела уехать от своей матери на край света». Может, она нарочно бросилась под мчащийся грузовик, чтобы обрести покой, чтобы уйти от бабки и меня. Я хотела спросить мистера Пуччи, могла ли мама сделать это нарочно и верит ли он в какой-нибудь рай. Но не спросила. Мы смотрели телевизор и курили. Президент Никсон позвонил в космос.

Спичка в руке мистера Пуччи тряслась всякий раз, когда он прикуривал сигарету.

– Ты еще, наверное, не осознаешь это как реальность, – произнес он. – Разве что-нибудь из происходящего кажется настоящим?

Я не знала, что ответить. Я смотрела, как комната наполняется плавающим сизым дымом, который тревожат малейшие движения. Я снова будто оказалась в нашем старом доме на Картер-авеню, в том вечере, когда папа швырнул гантели, а мама лежала в ванне и курила, и ее коричневые соски торчали из пены.

Бабка выбрала гроб золотистого цвета. «Дымка шампанского», – пояснил гробовщик своим гипнотическим голосом. Он предложил закрытый гроб, улыбаясь странной улыбкой – неподвижной и туповатой, как у морской свиньи. Я подумала – если бы я только согласилась поехать в колледж, мама была бы жива, и все было бы нормально.

«Ты нормальная!» – сказала мать. Может, после смерти она наконец узнает, что я убиваю младенцев и матерей. Я заслужила эту боль. Мне поделом все несчастья.

Бабкина подруга миссис Мамфи попросила свою дочь отвезти нас попрощаться с покойной. Мы с бабушкой сидели на заднем сиденье большого громыхающего универсала, и я смотрела на проезжающих водителей, на пешеходов, у которых был обычный понедельник. И только когда мы свернули к похоронному бюро, до меня дошло, что ведь и отец приедет.

– Надеюсь, ты хоть ему не звонила? – спросила я бабку.

Она сунула мне очередную успокоительную желтую пилюлю, завернутую в желтую салфетку «Клинекс».

– Долорес, пожалуйста, не доставай меня, – только и ответила она.

В похоронном бюро был толстый ковер цвета изморози на лобовом стекле. В фойе на легком штативе лежала книга для автографов и тощая стопка сувенирных открыток: Иисус с пронзенным святым сердцем, как в учебнике биологии, а на обороте мамино имя, напечатанное причудливыми старомодными буквами: Бернис-Мария Прайс. Я как-то спросила маму, нельзя ли нам пойти в суд и поменять фамилию, но она лишь рассмеялась:

– Ты что, думаешь, мы кинозвезды какие?

В зале пахло гвоздиками и свечным воском. Бабушка опустилась на колени перед гробом. Ее губа дрожала, пока она молилась про себя. В мыльных операх мертвецов воскрешают. Люди исчезают в авиакатастрофах, пропадают на много лет, а затем излечиваются от амнезии и возвращаются. «Она не в этом ящике, – сказала я себе. – Значит, тут нет ничего печального. Поэтому я и не плачу».

На подставке над гробом был плоский букет белых и желтых роз с золотой картонной карточкой, которую флорист приколол степлером к атласной ленте. «Ненаглядной мамочке», – значилось там. Цветы были как бы от меня, только это было не так. Я никогда в жизни не произносила слово «ненаглядная». Это была фальшивка из словаря смерти. Все здесь было фальшивым, кроме цветов, но и они были по-своему ненастоящими. Я дарила маме горе, а не цветы, и теперь получила горе обратно. «Вон из моей жизни!» – кричала я ей в тот вечер, когда она обрезала шнур у телевизора.

Гробовщик усадил бабушку в зеленое бархатное кресло, а меня – на резную скамью с вышитыми шерстью подушками. Так иногда вышивала бабка – узоры получались выпуклыми, в индейском стиле.

Индейская пытка.

Последние месяцы я только и делала, что портила матери жизнь и грязно ругалась, разбрасываясь звонкими непристойностями, как булыжниками. На скамейке было жестко, несмотря на подушки. Я попыталась заключить с Богом сделку: пусть мама проживет еще один день, и он может потом лишить меня зрения, ноги или направить грузовик в мою сторону.

Кресло и скамья были поставлены под прямым углом к гробу. Мы неподвижно сидели, ожидая скорбящих. Бабка сказала, что кондиционер очень дует, и застегнула вязаную кофту на верхнюю пуговицу. Потом нашарила мою руку и сжала холодными шершавыми пальцами. Это она должна была лежать в этом гробу, а мама – сидеть рядом со мной.

Гробовщик распахнул двери бюро. Я думала, что прощаться придут только незнакомцы – кассирши из службы сбора дорожных пошлин и прихожане храма Св. Антония, но первой пришла миссис Бронштейн, моя учительница английского из Истерли. Она была одета в фиолетовое мини-платье, которое я помнила по школе. Когда она опустилась у гроба на колени, стало видно ее комбинацию. Об уроках миссис Бронштейн вспоминались странные вещи: окровавленные руки леди Макбет и тот случай, когда посреди устного ответа одного из учеников в класс влетела оса.

– Не скажу, что у нее легкий характер, но внутри этого спрятана очень способная девочка, – сказала она мистеру Пуччи в моем присутствии, имея в виду мой жир. За неделю до этого в «Кэрол Барнетт» Кэрол и Харви Корман надели толщинки и изображали толстую пару, сгрызая ветчину с кости, раздавливая своими телесами мебель и отскакивая от стен. После рекламы Кэрол сняла с себя жир и вышла в обтягивающем платье, подергав себя за ухо, чтобы сказать своей семье – все в порядке. «Я же сижу на похоронах родной матери, – в ужасе подумалось мне, – а вспоминаю Кэрол Барнетт!»

Роберта подошла ко мне и поцеловала в лоб, над зашитой бровью. «Я тебя, наверное, люблю», – подумала я, принимая ее искренние объятия. Я заплакала и припала к Роберте, раскачиваясь и не желая отпускать.

Комната медленно заполнялась стариками – подругами бабки и их мужьями. Мы с бабушкой были как царственные особы – королевы на день. Незнакомые люди протягивали мне свои вялые руки и открытки с религиозными сюжетами и присаживались шептаться и глазеть.

Рыжая женщина в защитного цвета форме, как у мамы, заехала в похоронное бюро, возвращаясь с работы.

– Мы все сильно подавлены, дорогая, – сказала она. Я с признательностью кивнула, думая: «Это ты должна тут лежать, а твои дети сидеть на моем месте».

Какой-то старик чмокнул меня в щеку и сунул что-то в ладонь: это оказалась двадцатка, сложенная в крошечный твердый квадратик.

Я пошла покурить в дальний угол зала, своим присутствием заставив замолчать разговаривавших там мужчин – так же, как заставляла умолкнуть других учеников в школе. Курильщики быстро очистили маленькую комнатку, обшитую деревянными панелями. Я провела пальцем по вешалкам на пустой стойке, отчего они закачались и задергались. Написав свои инициалы на песке в пепельнице, я похоронила в нем двадцатку. Пока меня не было, к маминому гробу подсели Джанет Норд и ее родители.

Джанет сделала мелирование и отрастила задницу не хуже мамашиной. Ее отец приехал в той же самой клетчатой спортивной куртке, которую я помнила еще с ночевки у Джанет с пятницы на субботу, мы тогда ездили в их методистскую церковь. Джек Спейт меня изнасиловал, мама погибла, а мистер Норд все носит свою куртку. Мне хотелось уткнуться лбом в отворот куртки, но миссис Норд, не закрывая рта, трещала о Джанет.

Джанет растянула лицо в улыбке и сделала несколько попыток поглядеть на меня.

– Мне очень жаль, – начала она. Тут ее рот искривился, и Джанет начала давиться смехом. – Мне правда очень жаль, – повторила она. – И ничего смешного. – Вид у нее стал испуганный, но смех не прекращался. – Я не знаю, что еще сказать. Что полагается говорить в таких случаях? – Отвернувшись, она побрела к металлическим складным стульям.

– Это она настояла, чтобы приехать, – сообщила миссис Норд. – Это была ее идея.

На вторые сутки прощания отец Дуптульски опустился на колени возле маминого гроба и начал молиться по четкам. Его присутствие заметно приободрило бабку.

– Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего, – повторяла она за святым отцом, и ее голос звучал громче всех в комнате.

Приехал мой папа.

Он стоял в фойе, ожидая, когда закончится молитва. Он отпустил усы и широкие баки – «бараньи котлеты». Взгляд у него был пустой, кулаки сжимались и разжимались. Я вспомнила вечер, когда он вынес в горсти маминого попугая Пети и подбросил в воздух, хотя мама умоляла и плакала. «Ты нас обеих убил, сволочь», – подумала я, садясь.

Бабка перестала повторять слова молитвы, и я поняла – она тоже его заметила. Если бабкин Бог существует, почему тогда я лишилась матери, а не папаши?

Отец нерешительно подошел. Глаза у него полезли из орбит при виде того, во что я превратилась. «А чего ты ожидал?» – подумала я. Мой гнев был огромен, как я сама.

Папа присел передо мной на корточки.

– Привет, – прошептал он.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

Бабка взяла меня за руку.

– Долорес, хоть сейчас не… – начала она.

– Бабушка, я не хочу, чтобы он здесь находился.

На самом деле я хотела. Хотела, чтобы папа обнимал меня, плавал со мной, хотела, чтобы он тогда не уезжал.

Скорбящие превратились в ряды призраков.

– Детка, все нормально, – успокаивал папа. – Я буду тебе помогать, пока…

– Не смей со мной говорить, – сказала я. – Иди на хрен. Или отымей старуху Мэсикоттшу, если она еще жива!

Это была не я. Это говорила непонятная мне самой толстуха. От папиного лица отлила кровь.

Бабка убрала свою руку.

– Ну прошу тебя, – умоляла она.

Отец Дуптульски оказался рядом и дернул меня за рукав.

– Пойдемте-ка, мисс, поговорим на свежем воздухе.

– С какой стати мне с вами разговаривать? Вы даже моего имени не знаете! Просто скажите так называемому бывшему папаше проваливать!

– Послушай, – начал папа. На его губах бродила странная улыбка. – Будь же справедлива. Это для всех трагедия, и…

– Вон пошел! – заорала я.

У бабки в лице не осталось ни кровинки. Пальцы отца Дуптульски впились в мой жир.

– Пойдем-ка, – дергал он меня. – Ну же, пойдем.

Папа не уходил, шепча мне в лицо, обдавая приторным ликерным дыханием:

– Я могу понять, через что ты прошла… Но сейчас не время и не место… Ты не знаешь всей…

– Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Я оказалась перед похоронным бюро и только там убрала ладони, которыми зажимала уши, и замолчала. Отец Дуптульски похлопывал меня по плечу. Приехал новый скорбящий, опоздавший на скандал.

– Что скажете о «Метс», святой отец? Вы молитесь за этих парней или как?

Священник отогнал его жестом.

С парковки пулей сорвалась машина – за рулем сидел отец. Проехав мимо, она ударил по тормозам и вернулся задним ходом. Из его глаз текли слезы.

– Да, я не святой! – крикнул он отцу Дуптульски. – Но такого не заслужил… – Он поглядел на меня: – А ты чтобы обратилась к врачу! – заорал он. – Или я тебе сам лечение устрою!

– Держись от меня подальше! – заорала я в ответ. Машина рванула с места и смылась.

На следующий день за час до похорон я решила не ехать на кладбище. Бабка, которую до потери речи ужаснул мой разговор с отцом, не настаивала. «Все это лицемерие», – сказала я себе. Из окна коридора я смотрела, как бабка идет к ожидающему лимузину и нагибается, чтобы сесть. Я почту память матери как-нибудь более значимо.

Холодильник был забит чужими сковородками и кастрюлями бабкиных подружек: тефтели, печеная фасоль, индейка, слойки с кремом. Роберта прислала кастрюлю голубцов. Я взяла суповую ложку и чей-то лимонный пирог и пошла к себе в комнату.

На лестнице я остановилась перед моей любимой фотографией мамы. Ей семнадцать, снимали на крыльце бабкиного дома, а рядом ее подруга Женева. Обе девушки подстрижены под пажа и одеты в белые блузки с пышными рукавами, собирались на какое-то важное мероприятие в школе. Стоят, обняв друг друга за плечи, и смеются для фотографа. Я спрашивала маму, кто делал снимок, но она не смогла вспомнить. Может, фотографировала мамина смерть, подумала я. Может, она смеется в ответ, наперед зная, что случится в будущем, пока мать позирует в счастливом неведении. В ее молодом лице нет никаких намеков на то, что Энтони-младший задушит себя пуповиной в ее утробе, что от нее уйдет муж, а дочь превратится в меня.

Сколько я себя помню, мама получала письма от Женевы Свит, 1515 Бейвью-драйв, Ла Джолла, Калифорния. По рождественским открыткам было понятно, что Женева богата: огромная Мадонна из фольги, а внутри тисненые имена Женевы и ее мужа. Буквы выдавались над бумагой, их можно было читать как глазами, так и пальцами. Муж Женевы, Ирвинг, занимался импортом ковров и обращался с женой, как с принцессой Грейс. Мама однажды сказала: «Он ниже Женевы ростом, такой маленький домашний муженек. Не настолько красив, как наш папа».

Накануне утром бабка позвонила Женеве сообщить о маме. Женева попросила позвать к телефону меня.

– Мы с Бернис всю жизнь переписывались, – сообщила она. – У меня сейчас словно земля ушла из-под ног. Если я хоть чем-нибудь… чем-нибудь…

На фотографии мама была гораздо красивее и веселее Женевы. Рядом с мамой Женева казалась заурядной. Может, некрасивость превратила ее в Золушку и убила мою мать? Фотография преследовала меня этим вопросом.

Еще с ночи я выгладила платье для похорон и повесила на карниз для штор дожидаться утра. Сейчас, зайдя в комнату, я приняла платье за человека и на мгновение задохнулась от страха.

Электроутюг стоял на гладильной доске. Я включила его в розетку и нажала кнопку, чувствуя пальцами переход от прохладного к теплому и горячему. Боль казалась успокаивающей и заслуженной. Женщина в магазине для толстых, где мы спешно покупали платье, неодобрительно хмурилась, потому что на меня ничего не налезало. Я села на кровать, отправляя в рот полные ложки лимонного пирога и изумляясь своей обвальной усталости.

Я проснулась от хлопков дверцы машины. Отправив под кровать пустую тарелку из-под выпечки, я проверила замок. В коридоре говорили люди – сперва тихо, затем громче. Еще утром я помогла бабке вынести сломанные перила во двор, спустившись по ступенькам спиной вперед, уверенная, что упаду. Зазвякали тарелки. Высокие каблуки зацокали по лестнице к туалету. Я забыла выключить утюг. Воздух над ним дрожал от жара.

Дочь миссис Мамфи подошла к моей двери и спросила, не сойду ли я вниз. Я не возражала против пробуждения – сон сделал меня странно терпеливой.

– Может, тебе тогда сюда тарелку принести? – спросила женщина.

Я улыбнулась:

– Нет, спасибо.

Разговор, как нельзя лучше подходивший матереубийце. Я лизнула ладонь и приложила к раскаленному утюгу.

– Церемония была очень красивой! – сказала за дверью дочь миссис Мамфи.

Кожа зашипела. От проникающего до костей жара рука задрожала. Я продолжала прижимать ее к подошве утюга. Кольцо на пальце превратилось в круг особенно сильной боли.

– Просто прекрасной!

К выпуску новостей в шесть тридцать последние гостьи домыли посуду и разошлись. Бабка натянула домашний халат и заснула в коридоре в кресле. Астронавтов выловили из океана целыми и невредимыми – они махали руками в камеру, пока их везли в карантин. Я смотрела на отпавшую бабкину челюсть, на свесившуюся голову. Во сне бабушка издавала звуки – отрывочные слоги и какое-то бульканье.

– Переиграй, – прошептала я бабкиному Иисусу с грустными глазами и святым сердцем. – Забери ее, а не маму!

Я поднялась в мамину комнату в первый раз после ее смерти. Одежда, которую она надевала на прошлой неделе, была постирана и сложена стопкой поверх ее перламутровой корзины для белья. На улице дождь барабанил по мусорным бакам. Бабка сняла с кровати постельное белье.

Я присела за мамин стол, не вполне сознавая, что хочу написать. Предсмертную записку? Кому ее писать теперь, когда нет мамы? Пальцы покрылись волдырями после утюга, держать ручку было пыткой.

«Дорогая Киппи!

Я очень хочу поскорее с тобой познакомиться. В колледж меня отвезут родители либо бойфренд. Вышитые покрывала – это замечательно. Сколько я буду тебе должна? Похоже, у нас с тобой много общего!»

Моя мать хотела для меня жизни Триши Никсон. Я создам ей такую жизнь в качестве подарка. Может, я похудею, или Киппи окажется толстой. Я представила, как мы вместе идем на лекцию, две славные толстухи, шутим и смеемся – смерть моей матери успешно скрыта.

Я знала, что у меня случится истерика, если буду дожидаться утра, чтобы послать письмо. Я достала из шкафа мамин тренчкот и набросила на плечи, вдыхая ее запах, дрожа от любви.

Дойдя до почтового ящика на Террас-авеню, я здорово запыхалась – много месяцев не ходила так далеко. Мимо ехали люди, все глазели на меня. Притормозила машина с хохочущими юнцами.

– Эй, крошка, я спермацетовый, как кашалот, перепихнемся? – крикнул один.

Меня это не задело – голова была наполнена ясностью, резкой, как боль, обжигающей, как поверхность утюга.

– Мама, я тебя люблю. Это для тебя. Это для тебя, мама, я тебя люблю, – твердила я снова и снова, как «Аве, Мария».

Я опустила письмо в щель ящика и услышала, как оно с мягким стуком упало на дно.

В ту ночь я спала на голом матрасе мамы, накрывшись ее тренчкотом, а проснулась с улыбкой – мне приснился сон, который я не смогла вспомнить.

Глава 10

К августу бабка опять сжала челюсти, перенесла свою целеустремленность на другой объект и принялась шелестеть тонкими листами «Желтых страниц».

Пришел плотник поставить новые перила и, заодно, заменить прогнившую ступеньку на крыльце. Материализовались две тетки средних лет почистить ковры с шампунем – сестры-близнецы в розовой униформе искусственного шелка, громко смеявшиеся и болтавшие, перекрывая урчание своих машинок.

Бабка словно хотела вытравить, оттереть въевшуюся боль. Словно можно смыть и залакировать горе, нанять чужих людей всосать его шлангом пылесоса. В хаосе ремонта и уборки бабка позволила себе роскошь забыть обо мне. Я продолжала пугать ее своим появлением в очередной продезинфицированной комнате. Сидя за кухонным столом, бабка чистила столовое серебро средством «Брило», когда я сказала:

– Я все же решила поехать в колледж, как она хотела.

Бабка возмущенно подняла глаза, пытаясь найти признаки шутки в моем лице. Неожиданно она поднялась и вышла из комнаты.

Весь день она грохала чем попало и наконец заговорила за ужином:

– Если ты все равно едешь, тогда к чему была вся эта нервотрепка? Зачем надо было ее изводить?

На бабкином лице читалось скорее недоумение, чем гнев. Мое заявление поставило ее в тупик. Впервые после маминой смерти я ощутила острую жалость к бабушкиной потере, как к своей. Но когда я попыталась объяснить, в горле встал комок.

– Это наше с ней личное дело, – только и сказала я.

Бабкино лицо потемнело.

– Как бы не так! – бросила она, встав и выйдя из кухни.

Я осталась сидеть неподвижно, глядя ей вслед. Я снова услышала оглушительный грохот прокатной пишущей машинки об пол, увидела красное, непримиримое лицо мамы, стоявшей с обрезанным шнуром от телевизора.

Я прижалась лицом к прохладной клеенке. Я заслужила эту боль и даже больше. Это я заслуживаю смерти, а не мама.

На следующее утро бабка отдала мне сберегательную книжку, куда мать откладывала деньги на колледж. В книжку были вложены две пятидесятидолларовые банкноты, торчащие снизу и сверху, – у мамы не было времени сходить их положить. Первый взнос, двенадцать долларов, был сделан в сентябре 1962 года, через месяц после того, как папа нас бросил. В последнее время суммы были побольше – семьдесят пять, сто долларов – и вносились каждые две недели, в дни аванса и зарплаты, несмотря на ад, который я ей устроила.

Я написала Киппи длинное письмо, придумав себе новую жизнь: будто в старших классах меня назначили казначеем, а сейчас подрабатываю в «Макдоналдсе». У матери свой магазин больничных сувениров, а отец работает педиатром и принимает в офисе, пристроенном к нашему дому, как Маркус Уэлби. К третьему письму у меня уже был бойфренд, Дерек. Я сделала его англичанином из практических соображений: англичанина можно быстро сплавить в Англию и избежать «балдежных» двойных свиданий и «кайфовых» уик-эндов, на которые активно намекала Киппи.

Я сочиняла письма, сидя на лестнице и уперев доску с зажимом в свой большой живот. Запах свежей древесины от перил успокаивал: «сырое дерево», по выражению плотника. Но бабка решила покрасить все в красновато-коричневый цвет и покрыть лаком; ей нужно было, чтобы перила сочетались с обстановкой. Потом она сочла, что давно пора переклеить обои, и сняла со стены фотографии. Даже снимки моей матери. В первую очередь снимки моей матери. Завернув рамки в газету, бабка уложила их в картонную коробку. На стене остались прямоугольники с ярко-розовыми фламинго среди выцветших. Я поинтересовалась, сколько обоям лет. Бабка не помнила, сказала только, что клеил их дедушка, значит, это было до 1948 года.

– А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так, – пожала я плечами, про себя подсчитав, что мать тогда заканчивала старшую школу и стояла, обнявшись с Женевой, на крыльце в белом платье.

Днем я забрала из шкафа фотографию, принесла к себе в комнату и поставила к маминой картине с летающей ногой. Меня ужаснула пропасть между беззаботной черно-белой улыбкой мамы и крылатой ногой без тела, которую она рисовала в дни своего безумия. Вот что может произойти. Вот как далеко можно оказаться от того, к чему ты стремился. Этим и пугал меня колледж… Но мой страх больше не имел значения. Я коснулась губами холодного плоского стекла, покрывавшего лицо мамы, провела кончиками пальцев по ямкам и волнам затвердевшей краски. Я сказала маме, что люблю ее, скучаю и пойду в колледж, чтобы она была счастлива.

Письма Киппи превратились в исповедь на писчей бумаге «Снупи». Порой она ненавидит своих родителей, особенно мать. Она до сих пор девственница, хотя ее бойфренд Данте и настаивает. Дерек тоже добивается от меня этого самого, написала я, но меньше всего я хочу забеременеть, переехать в Англию и носить старушечьи шляпы а-ля королева Елизавета, ха-ха. В письмах я была тем, кого безоговорочно одобряла мама: про таких она говорила «нарасхват». Может, мне удастся как-то встроиться в придуманную девчачью жизнь, или Киппи полюбит меня в моих письмах и простит остальное.

Каждое утро, просыпаясь, я наизусть помнила число дней, оставшихся до ознакомительной недели на первом курсе. Вид кухонного календаря вызывал рвотные спазмы. Опустив в ящик письма Киппи, я приходила домой и блевала в туалете, стараясь рыгать потише и пустив воду из крана, чтобы бабка ничего не услышала.

За месяц до маминой смерти бабка с подружками из церкви скинулись по двадцать пять долларов на четырехдневную автобусную экскурсию в Страну Амишей[11], организованную клубом путешественниц прихода св. Антония. И теперь миссис Мамфи ежедневно звонила бабке, уговаривая ее поехать, несмотря ни на что.

– А мне все равно, что по этому поводу думает отец Дуптульски, Джуди, – отбивалась бабка. – На этой неделе придут обои клеить! А вдруг там острую еду подают? Кроме того, – тут ее голос становился сдержанным и глухим, – не забывай о девочке!

В разговоре с подружками она всегда называла меня «девочка», понизив голос, будто в нашем доме прятался монстр, сумасшедшая жена мистера Рочестера с чердака из «Джен Эйр». В одном из сочинений я написала, что эта лунатичка привлекает меня больше зануды Джейн. Миссис Бронштейн вернула сочинение, обведя эту фразу и поставив рядом несколько вопросительных знаков.

– Бабушка, поезжай! – уговаривала я ее. Мысль о четырехдневном пребывании в одиночестве привела меня в восторг. Свобода от бабкиных попыток вымести из дома любые напоминания о моей матери! Я бы собрала оставшиеся свидетельства ее жизни, перебрав коробки на чердаке и все шкафы и ящики комодов. Мне очень хотелось досконально – или насколько получится – узнать, кем она была, восстановить цепочку шагов, которые привели ее к гибели. – Возьмешь с собой побольше пепто-бисмола. Обо мне ни секундочки не волнуйся!

Бабка недовольно пожевала губами.

– Ты же не впустишь оклейщика! Притворишься, что никого нет дома, и тут ничего не будет сделано! А я уже всей душой настроилась на перемены! – Она кивнула на рулоны в целлофановой упаковке, прислоненные к тумбочке с телефоном. Бабушка выбрала обои с розовыми створчатыми раковинами на фоне цвета кофейного мороженого. – Да и нехорошо это, люди меня осудят. Скажут, положенный срок не вышел, а она уже пустилась шляться по стране. Или станут держаться чересчур любезно. Станет слишком тихо, я потеряю сон, и кончится тем, что я буду сидеть здесь и думать…

– Но не поехать – это все равно что взять четвертной и спустить его в унитаз.

На это бабка всерьез нахмурилась.

– Джуди Мамфи тоже думает, что я сглуплю, если не поеду. А вдруг этот оклейщик ненадежный? По телефону он говорил как-то сонно.

– Может, переработал. Едва языком шевелит, потому что на его услуги большой спрос. Я справлюсь! – В доказательство я схватила «Электролюкс» и начала пылесосить лестницу, задыхаясь и потея, но вожделея бабкиного отсутствия. Снизу бабушка недоверчиво смотрела на меня, уперевшись руками в бока и ища, к чему придраться.

Позже, вытирая пыль в гостиной, она рассеянно замерла на месте.

– Что случилось? – спросила я. – У тебя приступ дурноты?

– Приступ дурноты? Еще чего! – Бабушка опустилась в свое большое кресло, положив костлявые руки на мягкие подлокотники. – Я просто думаю о Бернис, как она всегда любила поездки. Эдди тоже нравилось кататься, но Бернис особенно. Давно еще, она тогда была маленькой, после воскресного обеда отец возил нас на своем седане развеяться. Бернис закрывала глаза и высовывала лицо в окошко, ловя встречный ветер. Когда мы доезжали до места, на голове у нее был сущий колтун.

Я затаила дыхание. Если бабка спохватится, что я здесь, она перестанет говорить о маме, а ведь ее слова – как бальзам на рану. Она улыбалась странной, далекой улыбкой.

– Когда Эдди был маленький, Бернис ходила за мной как тень и выпрашивала поручения. Это потом характер у нее испортился: попросишь что-нибудь сделать, а она скроит такую мину, будто ее смертельно оскорбили… – Бабка повернулась и с недоумением поглядела на меня. – Диковинно как-то. Я пережила их обоих – и того малыша, и свою маленькую помощницу.

На миг я увидела бабку такой, как она воспринимала себя: приличной женщиной, которой Господь, по своим неисповедимым соображениям, посылает наказания. Я почти любила ее за эту растерянность. Я почти коснулась ее.

– Бабушка, я серьезно, – сказала я. – Ты заслуживаешь немного развеяться.

– Эти амиши не разрешают себя фотографировать, – пожаловалась бабка. – Приходится прятаться и снимать обманом. Белые вороны они, вот что. – Ее глаза снова сузились до нормального состояния. – Я тебе вот что скажу, – начала она. – Вот нипочем не стану пользоваться туалетом в автобусе! Придется им останавливаться и ждать меня, нравится им это или нет.

В восемь утра в четверг бабушка ждала на крыльце с древним коричневым чемоданом. Она выписала чек оклейщику обоев и спрятала в хлебнице за молочными крекерами.

– Если у него будет подозрительный вид, даже на порог его не пускай, – сказала она. – Пошел он к черту!

Она кивнула собственному чертыханию, довольная, что ввернула крепкое словцо. Знакомый сигнал седана дочери миссис Мамфи заставил бабку шустро заковылять по дорожке. Вот так неожиданно я осталась одна.

Я намеревалась сразу начать свое расследование – подняться на чердак и перебрать мамины вещи, но вместо этого опустила жалюзи, уселась на диван и включила передачу «Утренний спектакль». Показывали черно-белый дублированный фильм «Чудо Марселино». Губы у людей на экране двигались отдельно от перевода, заканчивавшегося раньше времени. Таинственного сироту, найденного в пустыне, приютили монахи. После череды событий – чудес либо совпадений – мальчишку укусил скорпион, а затем Бог призвал Марселино в рай, и пацан вознесся через потолок монастыря в луче яркого света.

– Фигня, – уверила я себя, переключая канал, пока дублированный Божий глас еще объяснял логику смерти мальчика прифигевшим монахам.

После отъезда бабушки ленч можно было есть в любое время, когда захочется. Я поставила духовку на 425 градусов[12] и прочла инструкцию на телеобеде «Хангри мен». Надо было не забыть снять фольгу за пятнадцать минут до окончания готовки, если хочешь, чтобы у курочки образовалась хрустящая корочка. Но легко, как в рекламе, никогда ничего не бывает.

Соведущими Майка Дугласа были растерявшие былую популярность «Кингстон трио». У меня впереди целый день, чтобы разобрать мамины вещи, спешки все равно нет.

Принесли почту: рекламные проспекты, письмо от Киппи и большой коричневый конверт, адресованный «Мисс Прайс». Киппи писала, что Данте хочет заняться с ней любовью, чтобы закрепить их союз и чтобы она от него не ушла. Я подумала о липкой слизи Джека на моих ляжках в тот день. «Уступать мне ему или нет?» – писала Киппи.

Я съела целую тубу крекеров «Риц», не получив никакого облегчения. Представила Киппи и ее бойфренда за смелым петтингом, как его руки шуруют у молнии и расстегивают ей джинсы. «Играть с огнем», – так это называла Дорогая Эбби.

Повстречал ее на горе

И там отобрал ее жизнь.

Повстречал ее на горе

И заколол своим ножом.

Пока «Кингстон трио» распевали голосами мальчиков из хора, мне вдруг пришло в голову, что оклейщик обоев может оказаться Джеком Спейтом, который живет под другим именем. Или таким же, как он, подонком.

В каждой комнате этого дома полно потенциально опасных ножей, стилетов для колки льда и заостренных термометров для мяса. Битых полчаса я убирала их с глаз долой. Оклейщик придет завтра в восемь утра. Если он до меня дотронется, я его сначала пырну, а потом буду задавать вопросы. Интересно, далеко ли отъехала бабушка? Сейчас они должны уже пересечь границу штата.

Большой конверт я открыла последним. «Мисс? Прайс» было выведено старательно, чересчур крупными буквами.

Внутри оказалась передняя стенка коробки из-под хлопьев, а сзади к серому картону был приклеен скотчем банковский чек на 500 долларов и фотография совершено незнакомой семьи. «Выплатить по требованию мисс Прайс», – значилось на чеке.

Я потрясла конверт, и оттуда вылетел исписанный листок. Почерк был тот же самый, что и на конверте.

«…продал часть участка своего отца у озера Хикори… хоть что-то за ваши испытания… Если бы он мог написать «ПРОСТИ» всем песком всех океанов, это выразило бы лишь десятую долю его сокрушений… Ни одной ночи не спал спокойно после этого случая… Посылаю фотографию, чтобы вы посмотрели – он ХРИСТИАНИН И ПРИЛИЧНЫЙ СЕМЬЯНИН, не какой-нибудь олкоголик тронутый. Искрене ваша, миссис Артур Мьюзик».

Это был один из дешевых постановочных снимков на фоне фальшивого сердца, где все неестественно держат друг дружку за рукав. На плече каждого шариковой ручкой было выведено его имя. «Ирлен (я)», – значилось на бирюзовой майке. Стриженные под ноль мальчишки выглядели как дети, которых бьют.

Главу семьи я рассмотрела в последнюю очередь. Он был в массивных черных очках, белой рубашке, с сальными волосами а-ля Элвис и такой тощий, что брюки морщились под пряжкой ремня. Я бы предпочла по-прежнему думать, что маму насмерть сбил неизвестный грузовик, а не человек с лицом и семьей.

Когда я смогла встать и дойти до кухни, фольга телеобеда почернела. В кухне было очень жарко, курица сгорела в уголь. Чек я сунула в карман брюк, а с фотографией подошла к плите.

Семейка чернела и сворачивалась с углов, а затем ярко запылала на газовой горелке, совсем как кричащая бумажная кукла в кухне миссис Мэсикотт. Мэсикоттша тоже откупалась от нас – подачками, бассейном.

Языки желтого пламени корежили серьезную улыбку Артура Мьюзика, но, глядя на его гибель, я знала – это не поможет. Бремя его лица теперь со мной, как и бремя маминой смерти. Мне нести его вечно.

Лицо убийцы моей матери. Лицо Джека.

Моего подельника.

Все засовы в мире, все опущенные жалюзи и переложенные в надежное место ножи не защитят вас от правды. Сидя с закрытыми глазами, я снова ощущала, как Джек вбивает себя в меня, чувствовала слепую, бесконечную боль того дня, когда мы убили младенца Риты.

Порой, если заслуживаешь, даже письмо способно изнасиловать.

Глава 11

– Угадайте, кто? – сказал оклейщик обоев, поднимая ведро с забрызганными краской инструментами. У него были кудрявые волосы до плеч и полукомбинезон на голое тело. Одно веко полуопущено, улыбка обнажает недостачу переднего зуба – словом, Хауди-Дуди под кайфом.

Он долго ходил в дом и из дому и поднимался по лестнице, насвистывая «Леди Мадонну». Бабка, наверное, уже в каком-нибудь придорожном кафе, клюет кукурузную оладью и получает негативные эмоции.

– Йе-ху! – обратился он с верхней площадки. – У вас есть радио или что другое послушать? Мне под музыку лучше работается.

– В коридоре, – крикнула я из своей комнаты, имея в виду старую напольную бабкину радиолу размером с небольшой шкаф.

– Ого, золотая старина, – услышала я. – Для тех, кто шарит.

– Сперва включите в розетку, ей надо прогреться.

Затрещали статистические помехи. Радиостанции сменялись на полной громкости. Оклейщик оставил очень крикливую песню, которую я не знала и даже не думала, что бабкино радио способно такое выдать.

– Йе-ху еще раз, – позвал он, перекрикивая музыку. – Я тут поставлю верстак, получится, перекрою вам дорогу к выходу…

«Получите в сердце большим ножом, если попробуете!» – чуть не заорала я в ответ.

Внизу брючины комбинезона были обтрепаны, на заднице вышиты грибы. Стоя в дверях, я смотрела, как он мочит старые обои с фламинго губкой, и они темнеют большими, размашистыми мазками. Затем консервным ножом он начал делать на обоях маленькие надрезы. В коридоре запахло уксусом. И я еще должна платить за этот вандализм?

– Знаете, почему фламинго розовые? – спросил оклейщик, когда я на цыпочках проходила мимо. Он отодрал длинную полоску обоев, как слезающую от загара кожу. – От креветок. Они едят креветок и розовеют.

Он широко улыбнулся. Приспущенное веко делало асимметричным все лицо. Если насчет креветок это была остроˊта, то я не поняла юмора.

Я ушла в кухню и начала курить сигареты одну за одной, бросая окурки в слив раковины – бабка эту привычку просто ненавидит. Я ждала, когда никотин разгонит мне кровь. Я живу в этом доме пять лет и ни разу так не накуривалась.

«Пуччи, Ф., – значилось в телефонной книге. – 102 Б, Марион-корт». Мистер Пуччи предлагал поговорить в любое время. Если оставить этого хиппи в доме одного, бабку удар хватит, подумала я с некоторым удовлетворением.

Оклейщик подпевал каждой песне из радиоприемника. Мне пришлось ждать рекламную паузу, чтобы вставить слово.

– Извините, вы случайно не знаете, где находится Марион-корт?

– Марион-корт? Марион-корт… Ах, да, это кирпичные высотки у Пенни-авеню. Мимо «Бургер шеф» и «Шевроле Скьявоне».

– А далеко отсюда?

– Миль пять-шесть.

– О-о, – произнесла я. – У меня там встреча назначена.

Я не собиралась ехать на автобусе – протискиваться по узкому проходу, чтобы люди поднимали головы и глазели на бесплатное шоу. Открыв номер вызова такси, я глядела на него, пока перед глазами не поплыло. Я представила, как незаметно проберусь на заднее сиденье, дождусь, когда мы наберем скорость, а таксистом будет Артур Мьюзик, приехавший из Калифорнии вымолить прощение или убить меня. Глазами души я видела, как рывком открываю дверь на скорости шестьдесят миль в час и наклоняюсь над несущимся навстречу асфальтом, а он умоляет меня, глядя в зеркало заднего вида…

– Простите… – сказал оклейщик над ухом.

Я беззвучно ахнула и замахала руками.

– Упс, извините. Слушайте, мне все равно надо за грунтовкой на Фаунтен-стрит. Подвезти вас к Марион-корт? У вас во сколько встреча?

– А, там когда угодно, – ответила я. – Меня ожидают в любое время.

На правой дверце его фургона кто-то написал краской из баллончика «Que pasa?»[13]. Точка под вопросительным знаком была в виде пацифика. Я встала на подножку и вдвинулась в кабину, опустившись на полуразрушенное сиденье. Под ногами раскатились картонные стаканы из-под кофе. Я гадала, проезжал ли этот оклейщик хоть раз мимо маминой кассы, передавал ли ей пошлину, а она ему сдачу.

От моего веса фургон перекосился – так, накренившись, и ехали через весь Истерли. К счастью, оклейщик включил радио на такую громкость, которая исключала любой разговор. Фургон дребезжал, скрипел и вонял бензином.

– Вот «Бургер шеф», – заметила я. – Отсюда я дойду.

– Да ничего, я вас до места довезу.

– Нет, спасибо, хочу воздухом подышать.

– А, ну, дело ваше, – пожал он плечами. – Вон Пенни-авеню на той стороне улицы. Марион – это первый или второй поворот налево.

Это оказался четвертый поворот – добрую милю топать. Ну, козел! Нам с бабкой повезет, если этот дебил не наклеит обои вверх ногами. Подошвы ног пекло. Я хрипела, как загнанная лошадь. Сейчас мистер Пуччи откроет дверь, а тут я с сердечным приступом. Он заварил эту кашу с колледжем; если я умру, это будет его вина.

На окне стоял цветочный ящик с бархатцами. «Я – единственная из школы, кто их видел», – подумала я. Дверной звонок походил на маленькую женскую грудь. Я нажала на сосок и подождала.

Дверь открыл такой же миниатюрный человечек, как мистер Пуччи. Он был в обрезанных джинсовых шортах и в бело-синей полосатой майке. В руке он держал кухонную лопаточку. Человечек оглядел меня всю, прикидывая мои габариты.

– Да? – спросил его маленький рот.

– А мистер Пуччи дома?

Теперь он разглядывал мой пот. Челка у него была, как у Юлия Цезаря.

– Гм, нет, его нет.

– А когда он вернется?

Незнакомец пригладил волосы, махнув лопаточкой над головой.

– Так сразу и не скажу – он в магазин пошел.

– Видите ли, мне нелегко было сюда добраться. Вы не будете возражать, если я подожду его на крыльце? И можно мне стакан воды?

– Да, конечно. Входите.

Кухонька в квартире была с болтающимися, как в салуне, дверями. Я спустилась в гостиную, полную цветов. На стене висела фотография Рудольфа Нуриева в прыжке – тело изогнуто, как скобка. Я присела на белый диван и только тут заметила музыкальный автомат.

Он стоял в дальнем углу и светился фиолетовым и розовым. Над ним висел глянцевый постер – увеличенное изображение голубых носков Дороти и ее ярко-красных лодочек.

– Какой хороший у мистера Пуччи музыкальный автомат, – не удержалась я.

Открывший мне дверь человек снимал с противня печенье.

– Поставьте себе что-нибудь, – предложил он. – Хотите стакан вина, «Фреску», может быть? Вы Ингрид, да?

– Нет! – ответила я с большим раздражением, чем хотела.

– Оу. Я думал, вы его приятельница из школы.

– Все правильно. – До меня дошло, за кого он меня принял – за мисс Калп, немолодую историчку из Истерли, такую же толстую, как я. Старшеклассники прозвали ее Берта Задница. Иногда они с мистером Пуччи обедали в учительской столовой. Ученики вечно доводили ее до слез. – Мистер Пуччи был моим школьным консультантом. Меня зовут Долорес.

Человечек поднял голову, что-то сообразив.

– А, понял… – Он появился в гостиной с ледяным чаем и четырьмя печеньями на тарелке и поставил на кофейный столик рядом со мной. – Приятель о вас говорил. Я Гарри. Искренние соболезнования насчет вашей мамы.

– Все нормально, – пожала я плечами. – Приятель – это мистер Пуччи?

Мне он ни разу не предложил так себя называть. Я почувствовала себя преданной.

Гарри вернулся на кухню, оставив за собой шлейф запаха одеколона. На макушке он начинал лысеть.

– А вы его родственник? – спросила я.

Он нервно засмеялся:

– Нет, я тоже здесь живу.

– Классный у вас музыкальный автомат. Я уже это говорила?

– Поставьте что-нибудь, не стесняйтесь. Монет не надо, щель заделана. Мне нужно снять печенье, пока не остыло, иначе к листу прилипнет. У нас пикник в четыре часа.

– У вас с приятелем?

Я нажала «Диск 1», и проигрыватель плавно поехал вниз, вдоль своего ряда возможностей. С поверхности стекла на меня смотрела пухлолицая женщина с тремя подбородками. Она не улыбалась и моргала, когда моргала я.

– «Не знаю почему, но мне так грустно… Мне хочется попробовать то, чего у меня никогда не было…»

Хриплый женственный голос зазвучал через ткань динамика, и я прижалась к нему коленями, не только слушая, но и чувствуя песню. Голос был далекий и прекрасный, грустный, как моя мама. Я обернулась к приятелю мистера Пуччи с немым вопросом.

– Билли Холидей, – пояснил он. – Она знает, что такое боль, согласны? Правда, она особенная?

Только тут до меня дошло – они гомосексуальная пара. Вспомнились насмешки над мистером Пуччи от мальчишек в школе… Я представила, как они целуются, но заставила себя перестать представлять. «Ты извращенка и свинья», – сказала я толстухе в стеклянной панели музыкального автомата.

Мистер Пуччи вошел с двумя пакетами продуктов и сразу напрягся, увидев меня. Он выронил один из пакетов, но подхватил его на лету.

– Долорес, – сказал он. – Привет, как ты?

– Хорошо, – ответила я.

– Хорошо, – повторил он, украдкой взглянув на Гарри. – Отлично. Замечательно.

Он отвез меня домой на машине Гарри, тактично не упомянув, что я не помещусь в его «Фольксвагене». В отличие от фургона оклейщика-хиппи, в машине Гарри царил аскетический порядок и стерильная чистота. С прикуривателя свисал пластиковый пакет для мусора, пустой и плоский.

– Я так рад за тебя насчет колледжа, – сказал мистер Пуччи. Его голос расслабился до нормального. Это мое пребывание на его территории придавало ему нервозные нотки. – Твоя мама… была бы счастлива.

– А давно Гарри живет в вашей квартире?

Мистер Пуччи без всякой причины нажал на тормоз.

– О, я не знаю. Некоторое время.

– Он учитель?

– Нет, он работает в агентстве путешествий.

– Оу.

Я представила, как могла бы поселиться вместе с этими субтильными, безопасными мужчинами и не ездить ни в какой колледж. Делать все по дому, включать музыкальный автомат.

– Можно я не буду ходить вокруг да около и прямо скажу кое-что? – спросила я.

– Смотря что, – засмеялся мистер Пуччи. Я не узнала его смех. – Что?

– Я только хотела сказать, что если вы с Гарри гомики, я к этому нормально отношусь. Оно меня никак не коробит.

Рука мистера Пуччи вцепилась в руль, ухо порозовело.

– Господи, что ты говоришь! Иногда ты переходишь все границы!

– Извините, не гомики, бойфренды. Я не хотела…

– Гарри мой сосед по квартире!

– Как скажете. Это не мое дело.

– Нет, ну как можно было такое предположить!

– Простите. Вы не сердитесь на меня, товарищ?

– Нет, не сержусь, но… Господи Иисусе, Долорес!

Я выждала целых два светофора, не открывая рта.

– Простите, что заявилась к вам домой. Дело в том, что… Я не могу поехать в колледж. Да, мать была бы счастлива, но я очень боюсь.

– Посмотри на меня, – произнес мистер Пуччи. – Через месяц ты мне напишешь, как ты рада, что решилась поехать, и сколько у тебя появилось друзей. Готов поспорить на любую сумму.

– Не будет у меня друзей. Толстых все ненавидят.

– Неправда. Ты придумала себе причину и цепляешься за нее. Не лицемерь.

– А сами-то вы не лицемерите? Приятель!

– Хватит! – взвился мистер Пуччи. – Уймись!

Я сидела на крыльце, у которого мистер Пуччи меня высадил, и сочиняла письмо с извинениями. Напишу ему и Гарри – два письма в разных конвертах, с разными марками. Вдруг они действительно просто снимают квартиру пополам! Мне-то что за дело? Я напомню мистеру Пуччи, что товарищи прощают друг друга, что смерть моей матери, видимо, не лучшим образом сказалась на моем рассудке. Я хотела рассказать ему о чеке от Артура Мьюзика и его семейной фотографии а-ля «Уочтауэр»[14], но мистер Пуччи меня выставил, не успела я и рта раскрыть. Несколько лет морочил мне голову своим словечком – товарищ. Тоже мне, дружба! Его беленькая квартира и печальная песня уже казались далекими и нереальными. Еще одна потеря.

В доме стена над лестницей стала белой и пустой, с сетью капиллярных трещин. Полоски и клочки старых обоев слоем лежали на ступеньках и в прихожей, как опавшие листья.

Радиоприемник молчал.

– Эй! – позвала я. – Мистер!

Я сунула руку в тумбочку с телефоном, достала припрятанный там штопор и медленно двинулась на кухню. Если он выскочит из-за угла, я ему глаз выколю.

Я нашла его на заднем дворе – он сидел по-турецки с безмятежностью Будды и грелся на солнышке. Глаза были закрыты, губы чуть шевелились. Если он решил словить кайф в оплаченное время, я попросту порву бабкин чек и вызову полицию.

Не сводя с него глаз, я бесшумно двигалась по кухне, делая себе сандвич с салями и обвинив ломти толщиной в два сантиметра во всем, с чем мне приходится мириться: лицемерие мистера Пуччи, письмо от Артура Мьюзика и этот придурок на нашем дворе. Я приканчивала второй сандвич и полную тарелку «Читос», когда оклейщик с осоловевшими глазами появился в кухне, не потрудившись постучать.

– О, привет, – сказал он, глядя на мой сандвич, а не на меня. – А у вас найдется арахисовое масло и еще пара ломтиков такого хлеба? Я уже четверть часа пытаюсь медитировать, но в брюхе урчит.

– А почему это вы бросили работать? – осведомилась я. – Мы вам не за медитацию платим!

– Вы же мне за всю работу платите, а не почасово, – улыбнулся он. – Шпаклевка должна высохнуть, прежде чем я начну обои клеить.

Я протянула ему банку арахисового масла.

Он ел сандвич в коридоре, переключая каналы бабкиного телевизора. Вернувшись на кухню, он попросил еще, попутно что-то напевая.

– Кстати, я Ларри Розенфарб, если вам интересно. – Четверть его нового сандвича исчезла с первым укусом. Он прожевал, улыбнулся и проглотил. Его рука нырнула в пакет «Читос». – Скажите мне свое имя, и я перестану обращаться к вам «Йе-ху» или «Извините».

Я выдержала паузу, чтобы ему стало совестно.

– Долорес, – наконец ответила я.

Он перестал жевать:

– Что, как полоскание для рта?

– До-ло-рес!

– А, теперь понял. Мне послышалось «Лаворис», – он засмеялся и постучал себя по башке, как по барахлящему телевизору.

Скорее он раздражающий чудик, чем псих, это я уже поняла. Ножи можно было и не прятать.

Двенадцатичасовые новости были о Вудстокском фестивале. Рок-музыка перекрыла федеральную трассу. На аэросъемке людские головы сновали в толчее и собирались в группы, как молекулы в научном фильме.

– Ни фига себе, блин! – завопил Ларри, хлопнувшись в бабкино кресло так, что пыль полетела, и подался к телевизору, впившись глазами в экран. – Мы с моей старушкой подумывали тоже туда рвануть, да вот у ребенка два дня назад ухо заболело, мы и не поехали. Тормоза у фургона дерьмо, а то бы я все равно поехал. Пол-Америки бы в зад перецеловал – все младше тридцатника ходили бы в шейных корсетах.

Диктор сказал, что Вудсток объявлен районом бедствия – ничего подобного еще не бывало.

– А мы с тобой сидим тут на Род-Айленде, – произнес Ларри. – Вот так всегда, черт побери.

Мы с тобой, сказал он, словно мы были парой. Когда утром я открыла дверь, мой жир его не шокировал.

– А у вас мальчик или девочка? – спросила я.

– Девочка, Тиа. Тиа Ужасная.

– Сколько ей?

– Год и четыре. Недавно ходить научилась. На днях залезла в мой восьмидорожечный магнитофон и выдрала ярдов девять «Дизраэли гирс»[15]. Свезло ей, что хорошенькая, свинюшка. Копия моей Руфи.

Я представила его жену похожей на Йоко Оно: шляпа с обвисшими полями, волосы, падающие на глаза, и лежит в постели за мир.

– Я хотел назвать дочку Свободная! Зацени: Свободная! Восклицательный знак как часть имени. Но жене не понравилось. Сказала, первая ассоциация у нее со свободной кассой. А я ведь не это имел в виду. Я имел в виду – ничем не обремененная. Но когда Руфь сказала про кассу, я теперь тоже только про кассу думать могу.

Он вышел в коридор проверить, как сохнет стена.

– Не, рано еще, – сообщил он и снова уселся перед телевизором. – Не против, если мы посмотрим «Рискуй»? – спросил Ларри, переключая каналы. Шоу появилось на экране прежде, чем я успела ответить.

Ларри сел на ковер и кричал правильные ответы участникам викторины. Его взлохмаченные кудри заслоняли угол экрана.

– А вы довольно умный, – сказала я во время рекламы.

– А ты думала, я только обои клеить умею? – засмеялся он. – Это я паруˊю пока. Сейчас у меня компостный год, но творческий взлет уже наметился. – Он повернулся к телевизору: – Что такое лебеденок[16], дурак! – крикнул он замявшемуся участнику.

– Что такое лебеденок, – повторил Арт Флеминг.

– Можно от тебя позвонить?

Я смотрела за ним из гостиной. Ларри бегал взад-вперед возле тумбочки, растягивая телефонный шнур дальше, чем я думала, он тянется.

– Привет, – сказал он, – ну, как блохи?

Бабушка секреты в телефон выбалтывала, а Ларри выкрикивал.

– Ладно, ладно, успокойся. Вызови ветеринара. Мы этого засранца еще раз вымоем, дом обработаем, а сами в палатке в Берлингеме поживем… Завтра к двенадцати закончу, и рванем, черт возьми, туда, с нашими паршивыми тормозами. Поглядим, что там творится.

Вернувшись, Ларри пояснил:

– Мы согласились приглядеть за дурацкой дворнягой Чаком – его хозяева, наши приятели, отправились на другой конец страны. Два дня назад в квартире появились блохи, да сколько – миллиарды, я тебе говорю! Будто кто-то мак по полу рассыпал. Руфь так и взвилась – боится, что, если травить блох, наши внуки родятся мутантами. Ты еще не видела, какая эта дворняга страшная, слышь! Чак, ага. Чума ходячая!

– Можете здесь переночевать, – предложила я. – Втроем.

Мне хотелось посмотреть на его маленькую дочку.

– Да? – переспросил Ларри. – Не-е-е.

– Я не против. Приглашаю.

– Точно?

– Я приготовлю ужин.

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Все вместе приготовим, – сказал он. – Устроим вечеринку.

Когда в четыре он поехал за семьей, я гадала, вернется он или нет. Прошел час, полтора. Должно быть, до него с запозданием дошло, насколько я жирная. Я открыла пакет гофрированных чипсов.

И тут они показались на дорожке, переговариваясь и хлопая дверцами фургона. Кудри Ларри были мокрые и висели, как стружка. Он переоделся в джинсы-клеш и блузу с узором пейсли вроде дашики, которую носил Линк в «Отряде «Стиляги».

– А ты останешься здесь, блохастый! – крикнул он в фургон.

Его жена оказалась плотной и приземистой, с большими серьгами-кольцами и толстой каштановой косой. Ларри нес супницу, взявшись за ручки прихватками. Его жена была навьючена сумками, пакетами, ребенком на бедре и складным детским стулом, надетым на руку.

– Вот будет у тебя ребенок, и кранты поездкам, – сказала она, входя. Ее голос был низким и звучным – к такому голосу вопросов не бывает.

Свалив пожитки посреди бабкиной гостиной, она начала убирать безделушки и все бьющееся на верхние полки.

– Как любезно с твоей стороны! – поблагодарила она. – А то я целый день давила блох и плакала.

«Я нормальная, – упрямо подумала я. – Нормальный человек, который заводит новых друзей».

У Тии ноготки были выкрашены ярко-красным лаком, а уши проколоты. Подгузником ей служило кухонное полотенце с календарем.

В кухне хлопали дверцы и звякали сковородки.

– Ах, черт, – выругался Ларри.

– Что случилось? – крикнула ему Руфь.

– Кориандр забыл!

– В сумке с подгузниками, – громко сказала она. У нее был широкий жирный лоб и большая задница, натягивавшая длинное, до пола, платье.

Тиа с размаху шлепнула Руфь по ноге и захныкала.

– А как вы познакомились? – спросила я.

– Мы-то с Ларри? В «Висте», там нас назначили партнерами. – Что-то щелкнуло, и вдруг обнажилось плечо Руфи и ее толстая грудь. Я отвела глаза, но тут же посмотрела снова. – В Блэкруте, Западная Виргиния. «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, а спроси…» Ну, и так далее.

Из груди Руфи, разрисованной сетью голубых вен, сочилось молоко. Я видела, насколько эта грудь тяжелая, когда Руфь приподняла ее для Тиа. Малышка открыла ротик и впилась в темно-красный сосок. Руфь сжала губы от боли, но вскоре расслабилась и поцеловала Тиа в макушку.

В рекламе «Висты», которую крутили в ночных телепрограммах, участвовали светловолосые «стопроцентные американцы» в шортах хаки, трепавшиеся с благодарными индейцами навахо. В той рекламе никто не походил на Руфь или Ларри.

– Вам там понравилось?

– Понравилось? Да мы в восторге были первое время! Создали развивающую программу для дошкольников – ну, по возможности сгладить отставание, дать возможность для лучшего старта. Местные сочли это глупостью, но держались с нами вежливо – мы же были новым веянием. Женщинам нравился Ларри, мужикам – мои сиськи. Я могла заставить их сделать для меня что угодно, кроме разве что оторвать глаза от моей груди. – Руфь перебирала курчавые волосики Тиа, ища блох, и вдруг посмотрела мне в глаза: – У вас роскошные волосы.

Я еле сдержала довольную улыбку.

– Вы преувеличиваете. И долго вы прожили в Западной Виргинии?

– Одиннадцать месяцев. А потом у нас выбили почву из-под ног.

– У вас тут есть чем овощи чистить? – проорал Ларри из кухни.

– В металлическом шкафчике, средний ящик, – ответила я. – Что значит – выбили почву?

– Сперва я забеременела Тиа, потом местные напились и избили Ларри.

– За что?

– Ну, во-первых, Ларри сдуру ляпнул кому не надо, что он против охоты. И они решили, что он гомосек.

Я вспомнила мистера Пуччи и Гарри, сидящих вместе на белом диване.

– Потом они увидели, что ему нравится играть с четырехлетними по нашей программе – на полу, среди детей и при этом получая настоящее удовольствие. И кому-то в голову пришла идея, что он к ним, пожалуй, пристает – «играется с чем не надо», как они выразились. В той драке Ларри едва не лишился левого глаза и своего идеализма. Жуть что было. Мы поженились в больнице в Балтиморе. Вместо музыки дудели на расческах с бумагой, угощение – леденцы на палочке, Ларри в желтой пижаме и с перевязанным глазом. Медбрат спел нам «Храм любви». Мои родители были в ужасе.

– Из-за вашей беременности?

– Нет, об этом они еще не знали. Их бесила сама церемония. Да, это не «Ленокс» пригласить или «О, обещай мне». Тиа, подожди, – Руфь подала дочке другую грудь. – Ты что, решила, что я тебе Корова Элси?

Я немного растерялась от такого наплыва событий: мне хотелось и посмотреть, как готовит Ларри, и послушать Руфь.

– Кроме того, я бросила юридический меньше чем за год до этого. Мама с папой не доверяли «Висте» с самого начала. Надо было видеть их в день свадьбы: многозначительные взгляды «А я тебе говорила» летали, как копья. Бедная мама.

– А я через три недели еду в колледж, – сообщила я. – Если решусь.

– Почему – если?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Мне там, наверное, не понравится.

– Обязательно поезжай. Я вот больше учусь на ситуациях, которые ненавижу, чем на тех, которые я люблю.

Ларри вошел с бутылкой вина и тремя бабкиными фарфоровыми чашками. Вино на вкус оказалось кислым и волнующим.

– Я тебе вот что скажу, – начал Ларри. – Я один день здесь провел – и то насмотрелся фламинго на десять лет вперед. Как вы с такими обоями живете в одном доме?

– Я-то при чем, это бабкин дом, – я отпила еще вина. – А она настоящая стерва.

Я залилась краской от вульгарного слова, но Ларри и Руфь даже бровью не повели. Ларри корчил рожи Тиа, чтобы она смеялась.

– Схожу-ка я в бардачке пороюсь, – сказал он.

Руфь вытаращила глаза:

– Ты бы хоть разрешения спросил!

Он повернулся ко мне:

– Что скажешь, Долорес? Хочешь принять участие в маленьком сумасбродстве – выкурить косячок перед ужином? Удвоить удовольствие?

– Что?

– Расслабиться? Словить кайф?

Я даже не могла вспомнить бабушкино лицо.

– Валяй, – согласилась я. – Я не против.

Ларри свернул косячки из маленьких салфеточных квадратиков, прикурил один и сделал несколько странно маленьких затяжек. Косяк затрещал и разгорелся. На ковер полетела искра. Мы вчетвером смотрели, как Руфь затерла ее большим пальцем ноги.

Ларри вынул косячок изо рта и уставился на нас так пристально, что у него глаза сошлись на переносице.

– Космическая дурь, – похвалил он. – Долорес?

Я покачала головой:

– Может, попозже. А Руфь?

– О, мне нельзя, – сказала она. – Я же кормлю. Так все-таки как вышло, что твоя бабка стерва?

Я сделала еще глоток вина.

– Просто стерва, и все. У нее была очень паршивая жизнь.

Голова Тии запрокинулась, а тело обмякло, прижавшись к Руфи. Я сидела и тосковала по маме, гадая, кормила ли она меня грудью.

– Вы с ней вдвоем живете? – спросила Руфь.

– Ага, – ответила я и, к собственному удивлению, потянулась за косячком. – Я все же попробую.

– А у меня бабушка крутая, – сообщила Руфь, с улыбкой наблюдая за Тией и гладя пальцем ее бровки. – Восемьдесят три, а до сих пор вкалывает на собственной ферме. Соленья закатывает, все как положено.

Я имитировала короткие затяжки Ларри, но выдохнула сладкий дым слишком быстро.

– Подержи его в себе, задержи дыхание! – уговаривал Ларри. – Руфи, все ясно, у нас тут новичок. – Когда я сделала все правильно, он улыбнулся и показал большим пальцем на жену: – Бабка у нее нормуль. А вот мамаша стерва.

– Неправда, – нахмурилась Руфь.

– Вежливые записочки в летний сезон, мягкие игрушки от «Нейман Маркус» для Тии… Но это все ерунда, я тебя прощаю.

Он подался вперед и поцеловал жену. Они целовались так долго, что я перестала глядеть в их сторону и затянулась. Задержала. Выдохнула.

– Я тоже иногда бываю стервой, – тихо сказала я. Они не расслышали – все еще целовались.

– Ну что, словила кайф? – спросил Ларри, помешивая суп.

– Нет, – ответила я, и вдруг плита перекосилась, а жирно блестящий лоб Руфи показался уморительно смешным. – Разве что чуть-чуть. Я точно не знаю.

Руфь нахмурилась:

– Ларри, а это не то дерьмо, которое ты брал у Стива? Я не доверяю этому типу.

– Руфи, ну перестань, – улыбнулся Ларри. – Сегодня же день Вудстока!

Он сунул руку под дашики и поскреб грудь. С его бороды в суп летел пепел.

Руфь покачала головой и вздохнула.

Ужин удался на славу: мускатная дыня, паточный хлеб Руфи, похоронные тефтели из морозилки и суп Ларри из баклажанов по-креольски. Я ела медленно, смакуя взрывы новых вкусов. В разгар ужина Ларри встал из-за стола и настолько смешно показал фламинго, что я чуть не задохнулась. «Все это происходит взаправду!» – подумала я, макая еще ломоть сладкого хлеба Руфи в суп.

– Вы только поглядите на эту самоуверенную лыбу, – сказал Ларри. Я огляделась в поисках лыбы и только потом сообразила, что они глядят на меня, одобрительно улыбаясь.

– У кого, у меня? – спросила я, польщенная.

Потом мы мыли посуду под радио. Руфь, оттирая тарелки, покачивала большим задом в такт музыке.

– «Я человек, да, я только человек и не в силах справиться с любовью к тебе…»

Ларри схватил два пузырька с бабкиными лекарствами и затряс ими, как кастаньетами, крутя бедрами в такт ритму. Я не могла оторвать от него глаз.

– Знаешь что? – спросила я.

– Нет. Что?

– Ты очень сексуальный.

Сказав это, я вспыхнула и закрыла лицо посудным полотенцем.

Руфь прикрыла глаза и покачивалась по-своему сексуально. А затем и я пустилась танцевать! Гости настояли. Сперва, робея, я сделала лишь несколько неуверенных па и помахала руками. Ларри взял меня за руки и повел, и музыка зазвучала внутри меня, уговаривая тело танцевать. Я чувствовала себя свободной, астронавтом в невесомости, Кэрол Бернетт без ее толщинок. Мои длинные роскошные волосы мотались из стороны в сторону.

Ларри куда-то пошел за мороженым. Пес, пробравшийся в дом, слизывал с пола пролитое вино. Я подумала о собаках из приюта в тот день, когда Джек меня изнасиловал. Почувствовала, как он продавился внутрь меня. Как тот грузовик раздавил маму.

– У меня мама погибла месяц назад, – сказала я.

Руфь подняла глаза и ждала, не понимая.

– В аварии. Ее сбил грузовик.

Она отвела меня к дивану, и мы присели. Сперва говорила я, потом она, но важнее слов были прикосновения: ее нога рядом с моей, ее ладонь на моем затылке, уложившая мою голову на плечо Руфи. Другой рукой Руфь обняла меня за плечи и крепко обнимала в самых тяжелых местах рассказа.

Когда вернулся Ларри, он опустился возле меня на колени и принялся гладить по щеке, когда Руфь сказала ему о моей маме.

– Ничего, ничего, – повторял он, и его прикосновение тоже утешало меня – теплые, обтянутые загрубевшей кожей костяшки пальцев, смахивавшие слезы, мягко пробегавшие по моему толстому лицу.

Где-то посреди ночи я проснулась на полу в коридоре. Тело затекло, голова разламывалась. «Они меня бросили», – подумала я.

В гостиной у окна послышался вздох.

Белесая тень двигалась вверх и вниз, складываясь и разворачиваясь, как цветок в ускоренной съемке. Постепенно трезвея, я смотрела на их союз, на их целостность. На секунду я увидела моих родителей – то, чем должны были заниматься мама с папой, ту целостность, которая должна была соединять их.

А потом близость ушла. Эта потеря и свела маму с ума.

– Я хочу, я хочу… – повторяла Руфь. Затем у Ларри занялось дыхание, и они застонали и вцепились друг в друга, раскачиваясь как одно целое. Я лежала на полу, дрожала и гадала, как яд, который впустил в меня Джек Спейт, может быть тем же, что Ларри выпустил в Руфь? Как Руфь могла этого хотеть?

Когда я снова проснулась, было позднее утро. Ларри уже поклеил две полосы обоев с ракушками. Он работал в комбинезоне и дашики и в черных носках на белых, как мел, ногах. Он бормотал размеры по памяти и по-деловому расхаживал по «козлу».

– Приветики, – сказал он.

Я отвела глаза:

– А где Руфь?

– Пошла в магазин за апельсиновым соком. Утром мы выхлебали все твои запасы. Вернее, Тиа постаралась. Ей, видишь ли, стало интересно, как выглядит дно картонки.

– Да ладно, мне все равно. Ничего себе, как вы быстро работаете!

– Это мне типа не терпится закончить к полудню. Мы все же попытаемся успеть на фестиваль.

Я знала, что безнадежно просить взять меня с ними.

Хлопнула задняя дверь.

– Доброе утро, – сказала Руфь. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответила я.

– Ты знаешь, что у вас на заднем дворе растет мята?

– Мята?

Руфь поднесла мне к носу развесистый зеленый букет.

– Ты это здесь набрала? – спросила я.

– Угу. Сделаю шампунь для Тиа, если ты не против. Хочешь, и тебе сделаю?

Она налила воды в свою суповую кастрюлю и поставила греть. Стебелек за стебельком она опускала в кастрюлю мяту. Воздух в кухне стал влажным и пахучим. Бабкиным фруктовым ножом Руфь настрогала в кастрюлю мыльной стружки.

– Как хорошо, – искренне сказала я, когда Руфь мягко втирала мне в волосы сладко пахнущую мыльную пену. Тиа ходила мне по ногам крохотными босыми ножками. – А где ты научилась делать шампунь?

– В Аппалачах. Одна старуха показала, у которой я жила, Ида Брок. Ты бы ее видела: два коричневых зуба, брюхо, одно и то же клетчатое платье каждый божий день. Но при этом такие жидко блестящие черные глаза, в которых словно сама душа отражалась, и длинные волнистые белые волосы. Днем она собирала их в хвост, но с утра первым делом распускала, как ты. Волосы у нее были великолепные.

– А как вышло, что ты ушла с юридического? Завалила экзамены?

– Господи, нет. Училась я прекрасно – грызла гранит, не жалея зубов, не пытаясь мухлевать. Преподаватели меня любили, особенно мой научный руководитель, с которым я зачем-то переспала. «У нас тебя ждут великие дела, Руфь», – шептал он. У меня так и не хватило духу поинтересоваться, у кого это «у нас». Я продолжала получать свои пятерки, потому что знала – ему это нравится. Ему и моим родителям. Хорошая маленькая послушная Руфь.

Пена была прохладной и душистой. Умелые пальцы Руфи божественно массировали голову.

– Однажды днем мы лежали в постели у него дома – его жена была в отъезде, – и он подошел к шкафу и вытащил чемодан. В нем хранился один-единственный юморной порнографический журнал – с крупными снимками мужских и женских гениталий, снятых так, чтобы походило на лица. Афро из лобковых волос, носы из пенисов, рты из вагин – и так десятки страниц! «Ты только глянь», – повторял он. Елки-палки, а еще публиковался в «Йельском юридическом обзоре»! И я вдруг поняла, как же устала от всего этого. И вышла из себя. Он сидел на кровати голый. Я взялась пальцами за его маленький вялый хрен и сказала: «А погляди на этого маленького садового слизняка – вот где умора!» На следующее утро я забрала документы… Ну, конечно, на решение уйти многое повлияло, но у меня застряло в памяти, как этот сидит и тащится от снимков гениталий, из которых составлен портрет мистера Картошки.

– Все мужчины свиньи, – заявила я.

Ее руки замерли.

– Нет. Ларри не такой.

Я подумала об их единении прошлой ночью.

– Я все равно не поеду в колледж, – сказала я. – Это мать хотела, а не я.

– Что ты, поезжай! – возразила Руфь. – Хотя бы попробуй. Думай об этом как о приключении.

Она промыла мне волосы теплой водой и насухо вытерла, свернув тюрбан из полотенца.

– А если я не люблю приключений? – спросила я.

Руфь подтянула кухонный стул и присела напротив меня.

– Тогда развивай к ним вкус. Пользуйся случаем. Так мы растем.

– Погляди на меня, – предложила я.

– Гляжу. И что?

– На мои габариты.

– А что с твоими габаритами?

– Вряд ли мне нужно еще расти.

Руфь не засмеялась и не отвела глаз.

– Если бы я не поехала в «Висту», – сказала она, – я бы никогда не встретила Ларри, и Тиа не родилась бы на свет.

Тиа открыла шкафчик и попыталась забраться внутрь, к бабкиным кастрюлям и сковородкам. С лестницы до нас донеслось пение Ларри. От взгляда Руфи у меня по спине пробежал мороз.

Сковородки с грохотом высыпались на пол. Руфь вскочила со стула и кинулась спасать кого можно.

Когда они собрались уезжать, я протянула Ларри его чек.

– Вот, – сказала я. – Повеселитесь в Вудстоке. Езжайте осторожно.

– Повеселись в колледже, – не осталась в долгу Руфь.

Пес лаял. Мы обнимались и благодарили друг друга. Из окна кабины Руфь подняла ручонку Тиа и посылала ею воздушные поцелуи. Ларри нажал на сигнал и не отпускал до самого конца Пирс-стрит.

Я их придумала, пришло мне в голову. Однако остались убедительные доказательства их существования: новые обои, блоха на моей ноге и высохший апельсиновый сок, прилипавший к подошвам кроссовок, когда я ходила по кухне.

Вечером домой вернулась бабка – через несколько часов после того, как я пришла из банка, обналичив чек Артура Мьюзика и получив толстую стопку двадцаток.

– Новые обои выглядят очень мило, – сказала бабка. Сетчатый экран черного хода отбрасывал ей на лицо тень, похожую на вуаль. – Что ты там делаешь возле помойного ведра?

– Ничего, – ответила я. В траве жужжали пчелы, солнце согревало мне лицо и руки. Я только что нашла роскошную мяту.

Глава 12

На второй странице буклета колледжа Мертон поместили фотографию Хутен-холла. Парковка перед общежитием была забита автомобилями с открытыми багажниками. Машины стояли даже на газонах, а папаши улыбающихся первокурсников выгружали чемоданы на асфальтобетон. Парковка оказалась та же самая, и кривые березы никуда не делись, только вокруг было тихо и абсолютно пусто. Мимо проехала машина; в тишине звук мотора прозвучал оглушительным ревом. Я ходила от окна к окну, шлепая босоножками на плоской подошве «Доктор Шолль».

Ну, что ж, так тому и быть. Все шло вкривь и вкось с самого автовокзала Порт-Аторити в Нью-Йорке, когда какой-то сгорбленный старикан проковылял до самого конца прохода и со вздохом взгромоздился рядом со мной. От Нью-Йорка до Филадельфии я выдергивала из-под него мамин тренчкот, а старик шумно сморкался и мусолил еду из бумажного промасленного пакета. Я три часа читала одну и ту же главу «Долины кукол», боясь, что его чесночное дыхание впитается в ткань маминого пальто, Киппи учует чеснок и подумает на меня.

Произошло одно из двух: либо колледж Мертон за лето прогорел и по бедности не разорился на почтовую марку, чтобы меня известить, либо другие девчонки увидели, как я топаю по бесконечным ступенькам, и заперли дверь. Небось кучей сбились под подоконником, стоя на четвереньках, и хихикают. В любом случае, рассудила я, я честно дала колледжу шанс и могу теперь снова переться на автовокзал и покупать длинную ленту темно-красных билетов, которые позволят вернуться обратно в Истерли. Мой долг перед матерью выполнен.

«Ну и что, если ты не любишь приключения? Развивай к ним вкус».

Легко было Руфи говорить. Это не она стоит здесь, глядя на свое отражение в запертых стеклянных дверях. Это не она мучается от натертых ручкой чемодана ладоней и синяков на ногах от тяжелых сумок. Она даже не отвечала на их чертовы телефонные звонки, и не важно, сколько миллионов раз за прошлую неделю я не брала трубку. Я по пятнадцать-двадцать минут выдерживала. Мерно повторяющиеся сигналы вводили меня в какой-то транс – можно сказать, составляли мне компанию. Но однажды я все перепутала и решила, будто звоню матери, и испугалась, что сейчас кто-нибудь поднимет трубку, и это будет мама.

Достав четвертак из кармана тренчкота, я постучала в стекло.

– Эй! – сказала я чуть громче, чем говорю обычно. – Здесь есть кто-нибудь?

К моему ужасу, кто-то отозвался.

Толстая женщина, проходившая вперевалку за двойными дверями, остановилась, прищурилась и пошла ко мне со связкой ключей. У меня перехватило дыхание. Замки скрежетнули, дверь открылась. Я так и знала, это добром не кончится.

– Вам чего? – спросила она.

– Я новенькая, – ответила я. – На первый курс.

– М-да?

Глаза у нее были бледно-голубые, черные волосы подстрижены под горшок.

– Я Долорес Прайс, это мое общежитие. Вы комендант или еще кто-то?

Женщина презрительно фыркнула, что должно было означать смех.

– Я «еще кто-то». А ты не рановато приехала?

– Я получила письмо, где сказано, что мы должны приезжать с десяти до четырех. Сейчас десять минут пятого…

– С десяти до четырех в следующий четверг!

– Нет, я уверена, дата правильная! – Неспроста же меня мучили рвотные позывы от слов «седьмое сентября». В дате я уверена больше всего на свете.

– Можешь войти и перевести дух, но тебе сюда нельзя до следующей недели. У меня инструкция. В комнатах ни белья, ничего. Из хозчасти даже мой новый матрас еще не прислали.

– Слушайте, я правильно приехала! Я могу это доказать.

– Доказывай, – сказала толстуха. – Только быстрее, у меня работы не обобраться.

Выехав из Истерли, убеждаешься, что мир полон билетных кассирш и продавщиц снэк-баров, которые считают себя умнее вас лишь потому, что знают свои обязанности.

Толстуха провела меня в ободранную рекреацию, где пахло старыми сигаретами и чем-то тошнотворно-сладким, вроде порченых фруктов или пролитых напитков. Толстуха включила торшер, и четыре рубиновых плафона-рупора осветили нас тусклым красным светом.

Всю поездку на автобусе я съеживалась и сутулилась, прячась от любопытных глаз, напоминая себе держаться с достоинством и не подавать виду. Сейчас, обливаясь потом и задыхаясь, я выставила на обозрение содержимое своих чемоданов, потому что мне пришлось доказывать: я права, а они нет. На вытертом диване высились небольшие горы моих трусов. Толстуха смотрела, стоя сзади. Я думала, она еле сдерживает насмешку, но она заговорила о чем-то совсем другом.

– Нет, ты только глянь, – сказала она, указывая на круглое коричневое пятно на тумбочке. – Решетку для попкорна прямо с огня ставят на лакированную некрашеную сосну! Вот такие вы умные, студентки!

– Я уверена, что письмо у меня с собой, – настаивала я. Из моего кулака свисала связка лифчиков.

Материалы по колледжу Мертон нашлись в боковом кармане, обернутые вокруг банки шариков из солодового молока и прижатые резинкой. Дата на листке прыгала и расплывалась от слез, но я убедилась – толстуха права. Полтора месяца я ошибочно привязывала каждый чертов спазм желудка к неправильной дате – с седьмого начинались проценты за позднюю оплату обучения. Я спокойно могла сейчас сидеть себе в Истерли.

– Ну, все, лучше некуда, – сказала я, глядя в потолок. Слезы потекли за уши. – Я последняя дура. Что мне теперь делать?

– Поезжай домой, – посоветовала женщина. – А через неделю возвращайся.

– Вы что, думаете, я тут за углом живу?

Одна лампа торшера замигала.

– Ну, так за колледж же у тебя нашлось что выложить. – В руке у нее была банка «Танга». – В «Биг Банни» на этой неделе скидка на большие банки – все по семьдесят девять центов.

Я встретилась с толстухой взглядом. Ее чопорность пропала.

– Обычно я бы сказала – звони охраннику кампуса, посмотрим, что он скажет, но он на этой неделе в отпуске. Уехал рыбачить в Смоки Маунтенс с женой. Кто угодно может сюда забраться и вынести все до последней щепки! Но это между нами и фонарем, – она кивнула на торшер.

– Расчудесно, – не выдержала я. – Я десять часов тряслась в автобусе, а тут поцелуй пробой и валяй домой! Это еще если повезет и сегодня есть автобус до Род-Айленда!

– Ты с Род-Айленда? Такая толстая – и из такого крохотного штата?

– Пошла на фиг, – огрызнулась я. В автобусном кресле этой толстухе было бы ненамного просторнее моего.

Банка «Танга» звякнула о мой чемодан.

– Ну, ладно, меня работа ждет. Я закрываюсь в полшестого.

И она забухала ножищами по коридору, глядя в пол.

Я полчаса просидела на диване, безуспешно придумывая способы покончить с собой в Уэйленде, Пенсильвания. Нельзя же просто позвонить в первый попавшийся дом и попросить одолжить ключи от машины и гараж! Я подумала корыстно воспользоваться своими сердечными шумами – выйти за двери и бегать вокруг общежития, пока не случится разрыв сердца, но долгая поездка в автобусе отняла все силы – я не могла даже подняться с дивана.

Вернулась толстуха в белом нейлоновом плаще с вышитым на кармане «Далия» и фонариком в руке.

– Я тут подумала, – начала она. – На сегодня – и только на сегодня, раз уж время позднее, а в Смоки попадаются всякие «Курнуть есть? А если найду?», я, пожалуй, разрешу тебе остаться здесь. Только свет не включай, вот, пользуйся, – она протянула мне фонарик. – Я тебя нашла по списку – Долорес, правильно? Ночуй в комнате двести четырнадцать. Там есть матрасы, правда, без простыней. Если городские копы заметят свет, то придут проверять. Мне неприятности не нужны.

Я не была в восторге от предложения, но это казалось проще самоубийства. Все, что от меня требуется, – сидеть в темноте и дышать.

– А телевизор тут есть?

– Никаких телевизоров! Полиция нагрянет через две минуты!

– Ладно, – согласилась я. – Пожалуй, я так и поступлю. Спасибо.

Я вспомнила мамины розовые далии, которые так недолго росли на заднем дворе на Боболинк-драйв. За несколько дней до прихода рабочих и начала эпопеи с бассейном мама пересадила далии на другую, тенистую сторону дома. Они поникли и завяли – не перенесли пересадки.

– Я бы пустила тебя к себе домой, – продолжала толстуха, – но на этой неделе дома мой говнюк братец. Вот, – она написала номер на моем письме из Мертона. – Таксофон на стене, напротив уборной. В случае чего звони мне, я сегодня дома.

– Далия? – спросила я.

Тетка сперва не поняла, а затем постучала пальцем по вышивке:

– Это не мое, одна из студенток оставила. Половину вещей здесь бросила после выпуска. Кто-то теряет, а кто-то находит. Я Дотти. В общем, если позвонишь, я буду на месте. Главное, позвони, идет?

– Идет.

– Вот и ладушки. До завтра. В субботу у меня выходной, но я приду.

Она заперла дверь изнутри, вышла, подергала ее и начала спускаться по лестнице, не оглядываясь. Я стояла, глядя, как колышется ее жирная задница.

Логика лабиринта коридоров начала проявляться для меня с третьего прохода по зданию. Комнаты были открыты – анонимные, за исключением авторского вандализма: полоска отсутствующих квадратов на потолке в сто седьмой комнате, пацифик, намалеванный на двери двести второй. Моя комната оказалась в конце второго этажа.

Сперва наши с Киппи кровати выглядели совершенно одинаково. Из любезности я выбрала половину комнаты с ободранной тумбочкой и матрасом в пятнах.

– Киппи! Наконец-то! – воскликнула я в зеркало. – Киппи, это я!

Мой подбородок утопал в бороде из жира, а глазки были, что называется, поросячьи.

– Извини, что я так выгляжу, Киппи. У меня была нелегкая жизнь, и…

Я поменяла тумбочки, подняла чемоданы и грохнула их на другой стороне комнаты, а сама хлопнулась на матрас почище. А разве эта Киппи в жизни никому не лгала? Что делает ее такой непогрешимой?

В коридоре возле нашей комнаты стоял облупленный канцелярский шкаф со старыми тестами и семестровыми контрольными. «Возрождение символизма в наиболее известных трагедиях Шекспира», «Опишите влияние политики “Нового курса” от начального этапа до настоящего времени», «Если Том, у которого один из дедушек голубоглазый блондин, а бабушки и другой дедушка кареглазые шатены, женится на Барбаре, блондинке с карими глазами, бабушки которой…»

Я резко задвинула ящик. Металлический звон прошел по длинному коридору, и я даже подумала, не услышат ли меня городские копы. Вернувшись в комнату, я сняла плотную коричневую бумагу с маминой картины с летающей ногой.

– Ну что, довольна?! – заорала я ей. – Вот я в колледже, рада?

В сумерках я достала фонарик и спустилась в цокольный этаж. Там оказалась прачечная со стиральными и сушильными машинами, гладильная доска и автомат с газировкой. В соседней комнате телевизор на ножках был водружен на эмалированный кухонный стол, а перед ним полукругом стояли металлические складные стулья. Все вместе походило на алтарь. Тяжелая цепь была обернута вокруг ножек телевизора и приделана к толстой железной скобе, вмурованной в стену. Я несколько раз с силой дернула скобу, затем повисла на ней всем весом. Хоть от меня отречется Киппи, хоть разольется наводнение, хоть бомба упадет, а скоба от стены не отвалится.

Вернувшись в рекреацию, я поужинала при свете фонарика двумя спрайтами из автомата и гигантской банкой орехов макадамия, а на десерт – шоколадное драже и пачка «Ореос». Я его ела, как в Истерли: снимала верхнее, дважды проводила передними зубами по нижнему, счищая глазурь, и наполняла рот газировкой, чувствуя, как растворяется печенье. Ритуал меня и успокоил, и разочаровал: в какой бы штат судьба тебя ни забросила, от себя не уйдешь.

Вечер пятницы. Я представила, как бабка сидит одна в гостиной и смотрит «Железную сторону», а за ее спиной тянутся до потолка новые обои с ракушками. Телевизор заливает бабкино лицо серебристым светом; даже перед сериалом она сидит прямая, как шомпол, и привычно хмурится, готовясь к худшему. Отсюда, из Пенсильвании, бабка казалась мне хрупкой. Смертной. Интересно, скучает ли она по мне, волнуется ли в своем Истерли. Я увидела ее раздраженное лицо, словно тетушку Эм в волшебном хрустальном шаре. Бедная бабушка. Ее дочь зарыта в ящике в землю, и вовсе она не в раю, сколько бы четок бабка ни перебрала. Я подумала позвонить ей из таксофона и сказать, что со мной все в порядке. Да вот только со мной не все в порядке… Тетушка Эм поблагодарила бы Господа и смирилась с назначенной ценой. Насчет бабки не поручусь.

Я облизнула палец и сунула руку в пустую банку из-под орехов, подбирая соль на дне. Пока колледж не казался таким уж невыносимым. Может, по какому-нибудь фантастическому совпадению все до единой девушки Хутен-холла решат забрать документы, оставив мне все общежитие? Интересно, где сейчас тот вонючий старикан из автобуса и как он жил до нашей совместной поездки на заднем сиденье пердящего «Грейхаунда»? Иностранная газета, которую он читал, была вроде бы на иврите. Может, он отец Анны Франк, единственный уцелевший из всей семьи, а я упустила такую возможность из-за чесночного запаха? Пока что я не улавливала в жизни ни малейшей логики. У Анны Франк был любящий, заботливый отец, однако она все равно умерла. У меня был папа, который для меня умер.

Уже когда совсем стемнело, я пошла за метавшимся лучом фонарика обратно в комнату. Откуда-то доносились шорохи. Крысы? Джек Спейт? Замок на двери закрылся с тяжелым, надежным глухим щелчком.

Матрас был резиновый, как английская оладья. Шлакобетонные стены мягко мерцали в лунном свете. «Так мне никогда не заснуть», – подумала я и вдруг без предупреждения оказалась во сне на пляже, где разговаривала с камбалой.

Камбала нарочно дала волнам вынести себя на берег – она искала меня. Прыгая на плавниках мимо других загорающих, камбала добралась до моего одеяла. Песок покрывал рыбину, как панировка, но глаза были ясные и решительные. «Иди за мной», – сказала камбала. Я прыгнула в воду и оказалась в нашем бассейне на Боболинк-драйв. Я плыла в холодные глубины, о существовании которых в бассейне даже не подозревала, – риск утонуть казался несущественным. Зазвенели колокольчики, и я поняла, что это мама каким-то образом зовет меня под водой.

Я резко села в пустом общежитии в Пенсильвании. В коридоре разрывался висевший на стене таксофон.

Я не сразу справилась с замком. Передо мной метался луч фонарика. Слишком медленно! Может, Ларри и Руфь узнали мой номер. Сейчас они положат трубку, если я не…

– Привет, это я, – сказал незнакомый женский голос.

– Руфь?

– Какая еще Руфь, кого ты там пустила?!

– Никого, я дремала и еще не проснулась.

– Это Дотти, я звоню спросить, как там обстановка. Я приду завтра в восемь. Ты любишь пирожные с кремом?

– Пирожные с кремом? А который час?

– Без четверти одиннадцать. На Хейзел-стрит есть пекарня, где вчерашнюю выпечку продают на треть дешевле. Я тебе принесу несколько штук на завтрак. В восемь. И не вздумай курить на матрасе! Не хочу потом скандала с дирекцией. Договорились?

– Договорились.

– Тебе еще повезло, что у меня нет планов на сегодня, а то бы я тебе не смогла позвонить. Я оказала тебе большую услугу. По справедливости, нужно было отправить тебя домой…

Я повесила трубку и обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

Вернувшись в комнату, я нашла «Долину кукол» и начала читать. Непрочитанными оставались еще полтора дюйма страниц; я не представляла, что делать, когда они закончатся.

Посреди ночи я спустилась в подвал и села на пол. На ледяном линолеуме быстро занемела задница, но ровное гуденье автомата с содовой успокаивало. Я читала при свете его витрины, одной рукой держась за книгу, а другой – за железную скобу в стене. Когда я подняла голову, было уже утро – в окна сочился первый розовый скупой свет.

– Представляешь, все воротят нос от вчерашней выпечки, будто на треть дешевле – это как из мусорного бака вынуто. Мир полон снобов. Снобов и грубиянов. Я об этом целую книгу могу написать.

В комнате еле уловимо пахло ее потом. Дотти была мне противна. Я сладко улыбнулась и доела второй кусок торта.

– Но если люди хотят быть снобами, ну и пусть. Кто-то теряет, а кто-то находит.

Мы отличались друг от друга килограммов на десять, но я бы не застряла намертво в шортах, которые сегодня надела Дотти.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала я.

– Что любезно?

– Принести мне завтрак в ваш выходной день. Ну, все-таки…

Она отмахнулась:

– Бери еще.

Я взяла очередной клинообразный кусок торта, подставив ладонь, чтобы не крошить.

– Смотри! Видишь?

– Что?

– Только и слышишь – толстые недотепы, толстые неряхи. А ты как я: толстая, но аккуратная. Я это сразу поняла. Думаешь, почему я тебя пустила ночевать? Я постоянно сталкиваюсь с тем, что худшие грязнули и неряхи – тощие. Каждый год одно и то же. Свиней с первого взгляда видно. Взять хоть Джекки Кеннеди, или как ее там по новому мужу: готова спорить, она очень неряшливая. Вот на любые деньги могу поспорить!

Она сидела довольная, что сообщила мне свое мнение. Мы мелкими глотками пили колу, которую я купила внизу. Развалившись на матрасе Киппи, Дотти нацелила на меня бутылку колы:

– Я тебе вот что скажу. Если бы ты заявилась сюда вчера со своими чемоданищами мелкая и тощая, бараний вес, поехала бы домой как миленькая. Но ты толстая, и я сразу поняла – тебе можно доверять.

Это что-то новое. Четыре года из-за моего веса меня ненавидели или игнорировали, а для Дотти это вдруг стало преимуществом!

Зацепив ногой стул, Дотти со скрипом подтащила его по полу и ухнула сверху ножищи, опутанные паутиной извилистых голубых вен и походившие на огромные головки сыра с плесенью.

– А это что еще такое? – с гримасой спросила она, глядя на мамину картину с летающей ногой, прислоненную к стене.

– Просто картина, – ответила я, краснея.

– Нога с крыльями? И как это понимать?

Я вообще не хотела, чтобы эта дура увидела мою картину.

– Точно не знаю, – пожала я плечами. – А расскажите о Хутене!

Отправить, что ли, мамину картину обратно в Истерли? Если подумать, мне не больно надо, чтобы и Киппи на нее пялилась.

– …и еще эта Рошель, которая в этом году снова будет президентом общежития. Других она одурачит, но ты-то увидишь ее насквозь. Мисс Маленькая Дырка! Разляжется на газоне – типа загорает, а мимо люди на занятия ходят и смотрят. А однажды я ее застукала, когда она сплюнула харкоту в фонтанчик! «Извините, – сказала я ей, – но отсюда вообще-то пьют!» А она мне: «Понятия не имею, о чем вы». А в фонтанчике плавает ее чертова мокрота. Сучка наглая… В прошлом году она и еще одна девица пустили по общаге петицию за мое увольнение – типа я их в душевой разглядывала! Откуда у меня время их разглядывать, когда я с утра до вечера за ними срач разгребаю? Сначала разляжется на газоне в купальнике, а потом обвиняет меня в подсматривании! – В глазах Дотти стояли слезы, она сжала кулаки. – А начальник мне так и сказал – занимайтесь, говорит, своим делом, Дотти, вы хорошая работница, только не давайте повода для сплетен.

Дотти внушала мне страх. Однако она объявила меня своей союзницей, «чистоплотной толстушкой». В ее связке из десятков ключей чувствовалась определенная власть. Дотти приютила меня, принесла еду, как всегда делала мама. Дотти была здесь, рядом. Хоть кто-то рядом.

– Хотите сигарету? – предложила я.

Поднеся огонек к сигарете Дотти, я заметила серебряные нити в ее черных, стриженных под каре волосах.

– А сколько вам лет? – спросила я.

– Мне-то? Двадцать девять. Слушай, у меня дома три аквариума! Один в кухне, один в гостиной и еще один в моей комнате. Я держу пираний. Бросаешь им консервированную креветку, и они на нее набрасываются и рвут. А у меня в комнате рыбы-ангелы. Я их особенно люблю, красоточек. Может, ты как-нибудь зайдешь посмотреть на них? На моих рыбок? Заходи на ужин!

Она потянулась к оставшемуся прямоугольнику торта с кремом.

– Давай пополам, – предложила она, отломив мне пригоршню. – Открывай рот!

Двадцать девять лет. Для подруги – много, для матери – мало.

– А теперь расскажи о себе! – сказала Дотти.

– О себе? – Я засмеялась и пересказала ей сюжет «Долины кукол», вдоволь натрепавшись о трех главных персонажах и как неверный выбор сломал им жизнь.

Дотти улыбалась, не слушая.

– Что-нибудь не так? – спросила я.

Она подалась ко мне, пальцем сняла крошку глазури с моего подбородка и облизала палец. Затем, глядя за мое плечо, сказала:

– Нога с крылышками. – Она покачала головой, рассматривая мамину картину: – Это… возбуждает!

Глава 13

Стредники три раза пытались открыть замок, прежде чем дверь распахнулась. Услышав металлический щелчок, я порадовалась, что Киппи не увидит меня еще секунду. Она вошла первой. Я смотрела, как она шарит рукой по стене в поисках выключателя.

– Как здесь воняет… – сказала она. И затем увидела меня.

Ее родители тоже ошеломленно на меня уставились. Повисла тишина.

Я уже подготовилась к встрече – все утро собиралась с духом, пока в комнатах и коридоре по ту сторону запертой двери раздавались незнакомые голоса. Я пропустила завтрак и ленч, надеясь, что, может, малость похудею – до разумных пределов, но к трем часам решила, что с меня хватит, и достала именинный торт, который вчера принесла Дотти. «С днем рожденья, ______», – было выведено на нем кремом. Торт никто не купил, кроме нас с Дотти.

– Привет, – сказала я. – Сколько я должна тебе за покрывала?

Киппи была в матросской шапочке. Отвернутые края исписаны автографами.

– Секундочку, – начала она. – Внизу мне сказали, что двести четырнадцатая комната – моя и моей соседки.

– Это я и есть.

Меня даже немного повеселила паника, отразившаяся на ее лице. Родители, бойфренд, энергичная маленькая жизнь – Киппи далеко обогнала таких, как я.

– Не забудьте прибавить налоги на занавески и покрывала, – напомнила я всем троим. – Не хочу, чтобы вы себя обделили.

Это была вина Дотти. Всю неделю по утрам мы работали – драили душевые, натирали полы воском, разносили белье по комнатам. В середине недели Дотти принесла из дома магнитофон, и мы делали уборку под пластинки соула. Мы обе предпочитали дуэты – Сэм и Дейв, Марвин и Тамми, Айк и Тина, а нашей любимой песней стал «Пересмешник». Убирая, мы кричали друг другу слова песни через пустой коридор, так что голоса многократно отражались от бетонных стен.

– Пе-ре…

– Да!

– Смеш…

– Да!

– Ник!

– Да!

– Да!

– Да!

Днем, уставшие и потные, мы мылись в душевых на разных этажах и встречались в рекреации, где ели, смотрели телевизор и играли в любимую карточную игру Дотти – китайскую рамми. Я почти сразу научилась, и спустя две партии мы уже сражались на равных.

Всю неделю Дотти приносила мне лакомства: вчерашние пирожные и жареных цыплят, пломбир с горячим сиропом, таявший, пока она его везла. Дотти отмахивалась от денег, которые я пыталась ей отдать.

– Ничего ты мне не должна, – решительно говорила она. – Я угощаю.

В сумерках она уходила, торопясь домой кормить рыбок, а я лежала без сна в незнакомом темном общежитии, пела обе партии соул-дуэтов или напоминала себе, кто я есть на самом деле: жирная Долорес, матереубийца, не заслуживающая ничего хорошего.

Вечеринка накануне заезда студенток была идеей Дотти. По ее словам, она хотела отметить, что с моей помощью управилась на целый день раньше графика. Она хотела отпраздновать нашу дружбу. Кроме торта, Дотти принесла бутылку водки и четыре фунта фисташек в картонной коробке, завернутой в подарочную бумагу. Сбоку на коробке была надпись «Двусторонние D-фланцы». В полдень мы уже грызли фисташки и надирались водкой с «Тангом», скисая от смеха в попытках угадать, что такое «D-фланцы».

Мы пели и танцевали под пластинки Дотти и часам к четырем набрались так, что начали изображать вертлявых, выпендрежных «Темптейшнс», страдающих от безнадежной любви к «Ширеллс». Дотти упала на колени, как Маленький Энтони, снова встала и прошлась, как Джеймс Браун. Поставив пластинку «Сьюпримс», она настояла, что мы будем Фло и Мэри, которые покрасивее. Вместо сухопарой Дайаны Росс Дотти воткнула швабру в ведро для мытья пола. Мы танцевали вокруг швабры, прищелкивая пальцами, и пели, что слышим симфонию.

– Сразу видно, что эта показушница Дайана в жизни просто стерва, – сказала Дотти между песнями. – И грубиянка.

Без долгих размышлений я сдернула иглу с пластинки, ссутулилась и стала Эдом Салливаном.

– Дайана Росс уволена из нашего реально крупного шоу, – объявила я. – Ее заменит новая американская сенсация среди эстрадных исполнителей, Долорес Прайс!

Я дрыгнула ногой, и ведро с грохотом полетело по полу, а швабра упала на пол. Затем я уронила рычаг звукоснимателя на вступление к «Уважению» Ареты Франклин и показала настоящее шоу. Я бросилась в танец всем телом, швырнув в него свой гнев, и ярость, и всю мощь ста двадцати пяти килограммов.

Сперва Дотти, опешив от моего напора, подалась назад, но вскоре восторженно завопила и начала подпевать:

– У-ва-же-ни-е! Узнай, что это значит для меня!

Мы ставили эту песню снова и снова, тыкая кулаками в воздух и крича об уважении, пока не охрипли и не почувствовали, что каким-то образом отомстили за себя.

И теперь глаза Киппи перебегали с моих незастегнутых брюк на нож, который я воткнула в оставшуюся половину торта. Папаша Киппи был в чересчур коротких клешах и оранжевых носках. У Киппи оказались лоснящиеся бурундучьи щеки. Какое у них право меня осуждать?!

Папаша поставил чемоданы и, преодолев неловкость и разделявшие нас два шага, протянул мне руку.

– Я Джо Стредники… Кхе-кхе… Я электрик.

Рукопожатие было твердым и шершавым. Я задержала руку Джо чуть дольше, чем полагалось.

– Я выбрала эту сторону, если ты не против, – сказала я. – Но могу и поменяться, мне все равно, – отчего-то я обращалась к матери Киппи.

– Погоди, погоди, – затрясла головой Киппи. – Здесь явно ошибка. Где-то произошла путаница, потому что…

– Тебе уже пришло письмо, – перебила я. – От Данте, твоего бойфренда. Я его за тебя получила.

Киппи рассеянно взяла конверт, не заметив красных отпечатков. «А давай откроем!» – подначивала Дотти во время вечеринки, помахивая письмом у меня перед носом. Красная краска от упаковки с фисташками не стиралась. В мусорной корзине скопился слой скорлупы толщиной дюймов в пять, которую я все хотела выбросить. Весь день я боролась с первым в жизни похмельем и выпускала газы настолько вонючие, что и не подозревала, как такое возможно.

Киппи присела на край кровати, которую я ей оставила. Улыбка ее матери то появлялась, то исчезала, как при коротком замыкании. Возможно, мистеру Стредники нужно в ней что-то починить.

Я накрыла торт крышкой, утопив нож поглубже, и встала.

– Ну я, наверное, выйду, пока вы распаковываетесь. Скоро вернусь. Приятно было познакомиться.

– У вас день рожденья? – туманно спросила миссис Стредники. Если приглядеться, она тоже походила на бурундука.

– Не совсем, – ответила я. – Но примерно.

Мистер и миссис Стредники заулыбались и одобрительно закивали, будто я сказала что-то умное и правильное.

Подойдя к стене, отделявшей туалет от нашей с Киппи комнаты, я слушала, как спорит семья Стредники – бетон вибрировал от голосов.

– Таким трудом заработанные деньги… – говорил ее отец.

– Только не с этой бегемотихой! – вскинулась Киппи.

Я порадовалась, что забрала торт с собой. Отделив синюю сахарную розочку, я отправила ее в рот и с хрустом раздавила, прижав языком к небу. От нестерпимой сладости во рту пекло.

В пять часов президент общежития Рошель, которую ненавидела Дотти, повела нас, восемь первокурсниц, на первый этаж в рекреацию, где раздала пластиковые стаканчики и налила в каждый на два пальца яблочного вина «Бунс фарм». Мы ждали, пока она прикурит сигариллу, выпьет вино и равнодушно пролистает свои бумажки. По описанию Дотти я представляла Рошель гораздо красивее – худая, рыжая, с безразлично полуопущенными веками. Если скрестить Роберта Мичума с ирландским сеттером, получилась бы эта сучка.

Рошель сказала, что ее задача – подкинуть нам лайфхаков, о которых не пишут в буклете колледжа Мертон. Например, кто из преподавателей козел, и от парней из каких общежитий следует держаться подальше, как перехитрить инспектора пожарной охраны, когда он придет проверять комнаты на наличие горячей посуды.

Со мной никто не сел. Я крутила стаканчик с вином, понимая, что и здесь я буду такой же бессильной и невидимой, как в Истерли.

– Ну, теперь вы расскажите о себе, – предложила Рошель.

Они начали с противоположного конца рекреации: Бэмби, Киппи, Тамми. Все они обладали милым жизнерадостным характером, подходившим к их диснеевским именам, и наперебой выражали восторг, что попали в заштатный Мертон.

Девушки, сидевшие ближе ко мне, были попроще и одеты похуже. У одной из них, по имени Вероника, был заметный нервный тик. Она рассказала, как попала в программу подготовки к магистратуре и серьезно относилась к занятиям. Хрупкая и нервная, как волнистый попугайчик, Наоми рассказала, что все лето провела в Вудстоке и этот эксперимент заставил ее открыть глаза. Затем она перескочила на Вьетнам, гражданские права и содержание ртути в марлинах. Киппи и Бэмби неловко переглянулись. Рошель округлила глаза и перебила:

– И последняя, но не менее важная?

Я грызла краешек стакана, страшась своей очереди. Скрип моих зубов по пластмассе был самым громким звуком в комнате. Все ждали.

– А, я? – наконец сказала я. – Долорес.

– И?

Ну что мне им рассказывать? Что у меня хватило глупости приехать на неделю раньше остальных? Что меня изнасиловали в тринадцать лет?

– Я офигенно рада здесь оказаться, – буркнула я кофейному столику.

Мне пришло в голову, пока Рошель читала правила общежития со своего клипборда, что о людях можно гораздо больше узнать по тому, как они поступают с пластмассовыми стаканчиками, чем из их слов. Киппи перестала записывать и дырявила стенки стакана заостренным карандашом. Наоми разломала свой на мелкие кусочки. Я выгрызла длинную спираль.

– Скажу один раз, для умных, – произнесла Рошель. – Не связывайтесь с парнями с кулинарного факультета – туда берут исключительно дятлов со стальными яйцами, это обязательное предварительное требование. – Киппи и Тамми переглянулись, вытаращив глаза, и захихикали. – У кулинарных в этом году академический испытательный срок. Вы их сегодня увидите – они устраивают барбекю для нашего общежития. И не говорите потом, что я вас не предупреждала. Да, и еще: есть тут одна жирная Дотти[17] десять тонн весом…

У меня перехватило дыхание. При упоминании о жире некоторые девушки невольно взглянули на меня и тут же опустили глаза.

– Дотти, – повторила Рошель, – наша знаменитая уборщица-лесби.

– Знаменитая кто? – не поняла Киппи.

– Лесби, – повторила Рошель. – Лесбиянка. Когда девушка любит девушку.

– Гадость какая, – возмутилась Киппи. – Меня сейчас стошнит печеньем!

Мне вдруг отчетливо вспомнился эпизод нашей пьяной гулянки: в тумане водки, сумбура и пения, после моего исполнения «Уважения» Дотти встала, подплыла ко мне и поцеловала в губы, сразу засмеявшись. Поцелуй показался мне странным и глупым и вскоре забылся. Сейчас мне стало не по себе – не от самого поцелуя, а от выводов, которые могут сделать всякие Рошели и Киппи. Газ от сожранных фисташек, бродивший в кишках, вступил в реакцию со страхом перед сидевшими в рекреации. Я готова была оказаться где угодно в мире, только бы не на этом потрепанном диване.

– Мне нехорошо, – выдавила я. – Можно выйти?

– Секунду, – ответила Рошель. – Вопросы есть?

– У меня вопрос, – сказала Киппи.

– М-м?

– Я к вам после собрания подойду.

– А собрание уже кончилось, – сообщила Рошель.

Мать Киппи все-таки повесила занавески с индийским узором. Ветер их отдувал, и ткань надвигалась на меня, как прибой. Всю неделю мне и в голову не приходило открыть окна.

Школьный альбом Киппи лежал на кровати. На фотографии у нее были длинные волосы и теплая улыбка.

«Младший волонтер Красного Креста I, II, тамбурмажор II, III, IV, секретарь класса III. Любимое времяпрепровождение: болтать во время самоподготовки. Слабости: жвачка «Джуси фрут». Любимая цитата: «Сегодня первый день остатка твоей жизни».

Она успела распаковать фотографию темноволосого парня и поставить к себе на тумбочку. Я нашла его в альбоме – конечно же, это Данте. «Святой Данте. Любимое времяпрепровождение: молоко с печеньем, молитвы за грешников. Любимая цитата: «Я плакал, потому что у меня не было обуви, пока не встретил человека, у которого нет ног».

Я встала с кровати и подошла к тумбочке получше разглядеть снимок. Густые брови ерошились сочувственно и скорбно, в глазах читалась борьба.

Вернувшись в комнату, Киппи с грохотом закрыла чемоданы и пихнула под кровать. Я сразу поняла, что Рошель наложила вето на ее переселение.

– У тебя очень милые родители, – сказала я. – Ты похожа на маму. – Киппи со стуком выставляла косметику и духи на полочку над кроватью. Пальцы нервно дергали узел на проводе стереоприемника. Она бралась то за одно, то за другое и все бросала, не закончив.

Она же полюбила меня по переписке, хотела напомнить я, и по своей охоте доверила мне свои интимные переживания. Это из-за моего жира Киппи меня возненавидела.

Я подошла к ее тумбочке и взяла фотографию Данте.

– Какой красивый, – сказала я. – Если можно, скажи, как у вас вышло в итоге?

Киппи наконец взглянула на меня.

– Помнишь, ты писала, что он настаивает на близости? – продолжила я. – Мне просто хотелось узнать… Хотя это не мое дело.

Она подошла, выхватила у меня фотографию и грохнула изображением вниз на тумбочку.

– Я тебе ничего не писала! – заявила она. – Понятно?

В коридоре две девицы радостно заорали, встретившись после каникул.

– Тебе я ни слова не писала. Я писала кому-то другому, той, которой ты притворялась. Дошло?

Трясущейся рукой я прикурила «салемку». Газ от фисташек будоражил кишки.

– Ну, а что я могу сделать, если у меня проблема с щитовидной железой? – спросила я. – Я такая родилась. Давай, пристрели меня за это.

На этот раз Киппи первая отвела взгляд.

На пикнике я накладывала себе по ложечке разных салатов – маленькие островки на белой равнине тяжелой фаянсовой тарелки. Это был аванс с моей стороны, чтобы задобрить Киппи: я похудею и стану нормальной ради нее. Но Киппи не обращала на меня внимания. Они с Бэмби старательно от меня дистанцировались. Я шла за ними от общежития до самой очереди к барбекю.

Жаровня состояла из разрезанной пополам бочки из-под бензина с натянутой поперек проволокой. Обмазанные соусом куски курятины шипели между девочками из Хутена и парнями с кулинарного факультета. Жаривший мясо белозубый красавец – хоть сейчас в мыльную оперу, в поникшем поварском колпаке и красной бандане на шее – улыбался нам из-за густой вуали синеватого дыма.

– Этот кусочек тебя хочет, – сказал он Киппи, протыкая и сталкивая с вилки на ее тарелку истекающую жиром куриную грудку. Если верить бейджу, звали его Эрик.

– Вы откуда, девчонки? – спросил он. Пухлая куриная ножка зависла над тарелкой Бэмби.

– Эдисон, Нью-Джерси.

– Стаутон, Массачусетс.

Эрик облизнул жирный палец.

– Да-а? Это где?

– Возле Бостона, – пояснила Бэмби.

– Бостон? Я слышал, там всем заправляет кучка старых пердунов, которые ничего не разрешают.

Киппи так захохотала, будто ее щекотали.

– Не все, – возразила Бэмби.

– А ты что, проверяла? – сострил Эрик, и они втроем рассмеялись. Эрик повернулся ко мне: – Тебе чего? – деловито спросил он, кивнув на куски жаркого. Я не могла решиться. Киппи с Бэмби ушли, не оглядываясь. Я показала на самую страшную, самую сморщенную ножку.

Когда я обернулась, ища глазами Киппи и Бэмби, они сидели на краю лужайки на каменной скамье. Обе нагнулись над тарелками, поставленными на колени, и над чем-то хохотали. Надо мной. Я не знала, куда еще идти.

Я стояла, ожидая, чтобы они подвинулись, но они не шевельнулись. Больше сесть было некуда, кроме как на землю. Я присела, насколько смогла, а дальше попросту шмякнулась на мягкое место. Я не хотела хрюкнуть – это вышло нечаянно. Куриная ножка скатилась с тарелки в траву. Я чувствовала – они перестали жевать и смотрели. Было слышно, как они прислушиваются к моему одышливому сопенью.

Разговор с парней перешел на волосы. Я могла рассказать о мятном шампуне Руфи и что Руфь сочла мои волосы прекрасными. Почему мой жир не оттолкнул Ларри и Руфь?

После десерта парни с кулинарного факультета стащили свои не нюхавшие крахмала поварские колпаки и расстегнули белые пиджаки. Двое плевали друг в друга арбузными семечками, поглядывая, кто из девочек смотрит. Через лужайку летала тарелка фрисби.

Некоторые из девушек Хутен-холла, поддавшись уговорам, забрались парням на плечи, и начался «конный реслинг». Девицы, неуверенно смеясь, хватали друг друга за руки и вяло толкались. Парни, стоя внизу, налетали друг на дружку с боˊльшим азартом.

– Давай, Нью-Джерси! – крикнул кто-то. Тот самый парень с барбекю, Эрик, кажется. Он опустился в траву на колени. На меня повеяло жареным мясом. Киппи хихикала и отказывалась, но все-таки села ему на плечи. Они поднялись, покачиваясь, и галопом понеслись к остальным.

– Я долго выбирал между тобой и толстухой, – донеслось до меня. Киппи взвизгнула от смеха.

Интересный из них получился кентавр – полуговнюк, полусучка. Дотти бы всласть нахохоталась. На работу ей только через два дня. Я могла заставить ее возненавидеть Киппи; я точно знала, что нужно сказать. Рошель говорила гадости о Дотти только потому, что она толстая. Им нужен повод, чтобы ее травить. Тот глупый поцелуй вообще ни о чем, это ничего не значит.

Обхватив Эрика за шею, Киппи дралась с оказавшейся напротив девицей, можно сказать, всерьез: таскала ее за волосы и врезала в ухо. Под ней Эрик заухал в знак одобрения и подставил подножку какому-то парню, повалив соседний дуэт.

Эрик и Киппи бегали по лужайке галопом, рассеивая нерешительных соперников, и проморгали плотного парня, подобравшегося к ним сбоку (во время ужина он раздавал виноградное желе в формочках – тактично, насколько я запомнила). Он по-бычьи нагнул голову и бросился в атаку.

От столкновения Эрик слегка покачнулся, но удержался на ногах, зато Киппи слетела с него спиной вперед, ударившись о землю плечом.

– О Боже! – завизжала она. – Больно! Иисусе, блин, больно-то как!

Их окружили, загородив мне обзор. Я попыталась подняться и подойти, но как ни старалась, меня словно якорем держало на земле. Голос Киппи перекрывал шум:

– О Господи! О Боже!

Она вопила о своей боли, пока это не стало напоминать речевку.

Вмешалась Рошель. Как заправский физиотерапевт, она там и сям потыкала плечо и вынесла вердикт: Киппи нужно везти в Уэйландскую больницу. Когда пострадавшую отнесли на заднее сиденье чьего-то седана, уже стемнело. Я подумала – позвонить, что ли, ее родителям или Данте в лютеранскую школу, но осталась сидеть на траве и курить.

Когда все ушли в общежитие, появился мужчина из обслуживающего персонала и облил водой зашипевшие угли барбекю. Затем он сложил буфетные столы (по одному эффективному пинку на каждую ножку), погрузил в фургон и увез. Появились москиты и принялись больно кусаться.

Мне удалось подняться на четвереньки и подобраться к каменной скамейке. С третьей попытки я встала, отдуваясь. Сердце кувалдой стучало в груди. Я неуверенно ступала затекшими ногами. Онемевшие стопы покалывало.

Дойдя до двести четырнадцатой комнаты, я заперлась. Мое бурчание под нос перешло в безмолвную беседу с фотографией Данте. «Ты с ней поосторожнее, – сказала я ему. – С таким папашей я бы не рисковала ее бросать». Я вспомнила, как Киппи летела спиной с высоты Эрикового роста, и мне сразу стало дурно.

Очень хотелось, чтобы Данте что-нибудь сказал.

Киппи прочла его письмо с каменным лицом, убрала в коробку с узором пейсли и спрятала в тумбочку. Во второй ящик. После некоторого колебания я вынула письмо из конверта.

«…берет начало с того дня, когда мать узнала насчет отца и заставила меня поклясться, что я никогда не стану БАБНИКОМ, как он. Но теперь я жалею, что мы не занялись любовью, как ты хотела, Кэти. Может, в наше время даже Господь не считает это грехом? Я уже ничего не знаю. Прости, что в ту ночь на Ридж я довел тебя до слез своим отказом. Я очень сильно этого хотел, но был сконфужен. Я люблю тебя больше, чем могу выразить».

Я держала дрожащий листок обеими руками. Я вдруг влюбилась в него за эту растерянность, за обещание, которое он дал своей матери. Это Данте сопротивлялся, а Киппи настаивала, чтобы они играли с огнем.

Я и сама играю с огнем. Вдруг я не услышу, как она идет? Как я объясню, что фотография ее парня лежит на моей кровати, а его письмо – у меня на коленях? Я уговорила себя подняться и все положить назад.

Волновалась я, как оказалось, зря. Когда они вернулись – уже в одиннадцатом часу – их было слышно с парковки. Они шли с большой помпой – и с Киппи посередине. Я лежала в кровати, выключив свет, зажмурившись и укрывшись одеялом с головой.

Дверь с грохотом распахнулась, зажегся свет. Вошедших было по меньшей мере трое или четверо, парни и девушки, все перешептывались. Рошель по-прежнему распоряжалась.

– Большое спасибо, мальчики, – нежно повторяла Киппи. Кто-то прошептал остроту, которую я не расслышала. Остальные фыркнули смехом. Наконец все вышли.

Это нечестно. Ожирение – это тоже физический недостаток, но люди считают иначе. А то и прохаживаются на ваш счет. Между прочим, я ведь действительно могла родиться с больной щитовидкой, тогда как Киппи залезла на плечи Эрика по собственной воле. Играешь с огнем – не ной, что обжегся.

Тишина была абсолютной, словно ни меня, ни ее не существовало. Кто-нибудь мог вбежать в комнату, включить свет и застать комнату пустой, как в июле.

Городские часы пробили один раз. Киппи начала всхлипывать. Я сосчитала свои удары сердца до двухсот, прежде чем отважилась заговорить.

– Тебе больно? – спросила я.

Она ответила не сразу. Щелкнул выключатель лампы на тумбочке, и Киппи прищурилась на свои часы.

– Мой первый день в колледже, – произнесла она. – Блин!

Я успела схватить мой «Салем», прежде чем лампа погасла.

– Больно? – повторила я. – Если я чем-то могу помочь…

Киппи снова зажгла лампу.

– У меня трещина в ключице, – сообщила она. – В больнице мне дали обезболивающее. Еще два часа надо ждать, прежде чем принять новую таблетку. Можно попросить у тебя сигарету?

Я кое-как поднялась с кровати, вставила «салемку» ей в рот и поднесла зажигалку.

– Фу, с ментолом, – сказала Киппи.

– В подвале есть автомат. Завтра я могу купить тебе без ментола. Или, если хочешь, схожу и принесу сейчас. – Я присела на край кровати, ожидая, что Киппи решит.

– Сломанная ключица, – повторила она. – Минимум три недели носить дурацкий бандаж «Эйс».

Ее же предупреждали насчет идиотов с кулинарного факультета! Чего она ожидала-то?

– Может, тебе все же принять таблетку? Где они? Я налью тебе воды.

– Может, и правда, – соглашалась Киппи. – В моей сумке маленький конверт. Спасибо.

Я узнала пилюли: такие же мне скармливала бабка в те выходные, когда погибла мама. Киппи положила в рот два шарика и взяла у меня стакан воды.

– Сейчас все пройдет, – сказала я, – правда.

Киппи с трудом проглотила воду.

– Ну, конечно, можно подумать, теперь я в чем-то тебе поверю! – Она вернула мне стакан. – В письмах ты была такая классная и остроумная – я-то думала, ты крутая! Приезжаю, а ты…

– Я тот же самый человек, – возразила я, – который писал письма.

– Черта с два ты тот же самый человек. Если у тебя больная щитовидка, это еще не дает тебе права притворяться тем, кем ты не являешься. Неужели я не могу расспросить будущую соседку по комнате? Ой, блин! Плечо!

Я выключила свет.

– Я думала, что больше тебе понравлюсь, если ты не узнаешь, как я выгляжу. – Киппи не ответила. – И ведь так и вышло, правильно?

Я чувствовала в темноте ее взгляд.

– Киппи!

– Что?

– Щитовидка у меня не больная. Я просто толстая. И я… – Я уже хотела признаться, что прочла письмо Данте, но вдруг передумала.

– Что?

– И этим летом я потеряла мать.

Стало очень тихо. Через несколько секунд Киппи спросила:

– Как это произошло?

– Автомобильная авария.

– Ну, мои соболезнования, – сказала она. – Если это правда, конечно.

Я лежала в темноте, плача от скорби. Когда я уже засыпала, Киппи проговорила:

– Долорес, а знаешь, боль прошла. – Ее голос звучал протяжно и спокойно. – Да, помнишь, ты меня спрашивала днем?

– О чем?

– О Данте. О том, что он настаивал на близости. Так вот, мы занимались любовью. Перед его отъездом в лютеранскую школу. На природе, в местечке под названием Ридж.

Я промолчала.

– Это было прекрасно, – продолжала Киппи. – Просто нереально.

Глава 14

Сломанная ключица Киппи открыла мне необходимую лазейку. Мне было позволено стать ее (Киппи, не ключицы) доверенной и преданной служанкой, носить ее поднос за ужином, покупать ей учебники, стирать ее вещи, стучать в дверь Рошели, когда Киппи требовалось одолжить грелку. Киппи забыла привезти мыльницу – я дала ей свою.

– Цвета зеленой слизи, да, Ди? – спросила она (к исходу первой недели она начала звать меня Ди вместо Долорес). Я еще раз сходила в книжный ларек и купила ей розовую, в виде раковины, такую же, как у Киппи была в Нью-Джерси. От обезболивающих ей хотелось пить. Я отказывалась от денег, которые Киппи протягивала всякий раз, как я возвращалась из подвала, нагруженная ее «Апельсиновыми крашами».

– Да брось ты! – говорила я, отталкивая ее четвертаки и сдерживая одышку от преодоления нескольких лестничных пролетов. Инстинкт подсказывал бегать пошустрее: если уйти надолго, Киппи может и съехать.

За первую неделю я больше ходила на занятия Киппи, чем на свои собственные, узнавая семестровое расписание и первые впечатления, и докладывала ей в шутливой форме, которая так нравилась ей в моих письмах. В качестве ролевой модели я взяла няньку Джульетты – добросердечную суетню, которая высказывает собственное мнение, но помнит свое место.

На первом году обучения в Истерли миссис Бронштейн заставила нас прочесть «Ромео и Джульетту», а затем для сравнения посмотреть ее любимую «Вестсайдскую историю». Шарки и Джеты, Монтекки и Капулетти. Весь класс хохотал над музыкальными номерами – люди на время откладывали личный кризис и горланили песни. Когда фильм закончился, миссис Бронштейн включила в классе свет.

– Ну, что скажете? – с надеждой спросила она.

Я иногда почти любила ее за усилия и могла дать ответ, который привел бы ее в восторг. Все молчали. Миссис Бронштейн смотрела на нас и ждала. Наконец Шторми Ла Терра подняла руку и сказала, что у Джорджа Чакириса красивая задница. Учительница выбежала из класса в слезах, а лаборант за киноустановкой поставил для нас фильм в обратном порядке: Мария отпрыгивает от обмякшего тела Тони, Тони оживает, Шарки выдергивают из него свои ножи. Может, все-таки можно вернуться к жизни, некоторое время побыв покойником? Или выбрать себе новую личность, сбросив старую оболочку, отправив прежнего себя почивать с миром? Забавно, как школьные знания пригодились мне сейчас.

Эрика с кулинарного факультета я назначила Ромео Киппи – Киппи нравилось, когда я его так называла. Он появлялся у нашей двери – сперва изредка, затем как по расписанию. Прихлебывая «Миллер хай-лайф», он расхаживал по коридору, всякий раз замедляя шаг возле зеркала. Защищая честь Киппи, Эрик отомстил зачинщику поединка, обернувшегося сломанной ключицей, проколов ему шины и записав в три музыкальных клуба разных направлений.

Мне Эрик кивал, но никогда не заговаривал. Его приход был для меня намеком выждать три минуты и сваливать. Эти три минуты были идеей Киппи.

– Мы же не животные какие, – говорила она мне.

Взяв пачку «Салема» и попавшийся под руку журнал, я отправлялась всегда в одно и то же место – в кабинку туалета, которую от нашей комнаты отделяла тонкая бетонная перегородка. Обычно Эрик оставался на два-три пива (по времени). Из-за стены доносились стоны и хихиканье Киппи, а иногда раздавался болезненный вскрик:

– Плечо! На плечо давишь!

К первому октября Киппи получила семь писем из лютеранского колледжа. С появлением Эрика она убрала фотографию Данте в ящик со свитерами и написала ему только однажды.

– Можешь опустить в ящик? – попросила она, со вздохом налепив марку.

Я и опустила – в ливневку возле Хутен-холла. Я не то чтобы ненавидела Киппи, просто она не заслуживала поклонника столь тонкой души, как Данте.

Поэтому я начала красть его письма, вместо того чтобы ждать и читать их после Киппи.

Проходя мимо почтовых ящиков в обеденное время и по дороге в подвал, к автомату с ее «Апельсиновыми крашами», я хватала из ячейки Киппи уже знакомые бежевые конверты с клипером и опускала в карман своего жакета свободного покроя. Я читала и перечитывала их, сидя на жестком сиденье унитаза в ожидании, пока Эрик с Киппи натрахаются. Бедный Данте – в лютеранском колледже ему приходилось несладко. Даже глянцевитая писчая бумага казалась как-то по-особенному хрупкой. «Иногда мне кажется, что я схожу с ума… мысли о сексе прямо посреди вечерней службы во вторник…» Меня начал раздражать его ухудшавшийся почерк – слова плясали, меняя наклон иногда даже в одной строчке. «…Предложение с моей старой работы выучиться на менеджера… важный вопрос, который я задам тебе в День благодарения… Никогда не поступлю со своей женой так, как отец поступил с матерью». Буквы качались, как трава на отмелях в Рыбачьей бухте пониже особняка миссис Мэсикотт. Я не вспоминала об этом пляже много лет, и меня поразил контраст, где я теперь живу и где меня нет. Уэйленд, Пенсильвания. Я еще никогда не уезжала так далеко от океана.

Убедившись, что Эрик ушел, я возвращалась в нашу комнату, укоризненно цокала языком на Киппи, как старая нянька, и выбрасывала пустые бутылки «Миллера». Я не краду письма, говорила я себе, я их удерживаю для блага того, чьи страдания я могу понять. То есть федеральный закон нарушаю, но в узком смысле.

– Все относительно, – любил говорить мистер Пуччи. – Ты гляди на жизнь в целом.

Швабру Дотти прислонила к плечу, как винтовку, и сжала так, что суставы пальцев побелели. Я поднималась по лестнице, неся кусок лимонного пирога и стакан молока для Киппи. Три недели мне удавалось незаметно кивать Дотти, притворяясь, что я не слышу, как она зовет меня с другого конца коридора. Притворяясь, что между нами ничего не было.

– Нельзя выносить тарелки из столовой, – сказала Дотти. – Таковы правила.

– Это для моей соседки, у нее болит ключица. Не беспокойтесь, я верну посуду во время ужина. Я не забуду.

– Я обязана докладывать обо всех, кого увижу с собственностью столовой, – Дотти двинулась на меня по ступенькам.

Я вздрогнула, когда она протянула руку и сняла ниточку с моей фуфайки.

– Слушай, в чем дело? – спросила она.

– Ни в чем, – ответила я. – Совершенно ни в чем.

В тот день со мной поздоровались три девушки из общежития. Звание Киппиной девчонки на побегушках давало мне некий авторитет в кулу… коридорах. Я уверенно шла к успеху. Говорить с Дотти было самоубийством.

– Ты на меня обиделась, что ли? – Розовые пятна выступили у нее на щеках, глаза прищурились, пока Дотти ждала ответа.

– Я? Нет. За что же?

– Не знаю. Это я и пытаюсь выяснить.

Тот поцелуй. Странный, нереальный – и пьяный.

– Отнесу-ка я Киппи еду, – сказала я. – Она пропустила завтрак, а когда она принимает таблетки на пустой желу…

– Долорес!

– Пф, я же занята по горло! Каждый учитель столько задает, будто только к нему на лекции и ходим.

Правду говоря, учебники покоились маленьким нетронутым монументом у меня на столе, а желтые маркеры, которые я купила в первый учебный день, пока оставались с чистыми кончиками.

– Ну и как тебе твоя соседка – Киппи, Скиппи, как ее?

– Киппи очень милая, мы прекрасно поладили, – я взглянула на лимонный пирог, дрожавший в моей руке. – Она в первый же вечер сломала ключицу, так что я ей помогаю.

– Ненавижу эту сволочь, – фыркнула Дотти.

Против воли я то и дело поглядывала на дверь пожарного выхода. В любую секунду кто угодно мог выйти и застать нас.

– Ты ее даже не знаешь, – сказала я.

– Я знаю, что она насмехается над тобой за твоей спиной.

Тарелка с пирогом вдруг стала неподъемно тяжелой.

– Неправда, – вырвалось у меня. – А что она говорит?

– У меня перерыв в полтретьего, приходи в подсобку.

– О Боже, я не смогу, у меня…

Хлопнула дверь пожарного выхода. Мимо нас спустилась Вероника.

– Ты бегаешь по щелчку ее пальцев, а она такое о тебе рассказывает! Это отвратительно.

– Может, она о ком-то другом говорила, – начала я. – Или…

Дотти покачала головой:

– Нет, речь шла о тебе. Она законченная дрянь.

Я не десятитонная лесба, если Киппи бросила такую фразу. Я вообще никто. Толстые не обязаны кем-то быть!

Поднявшись в комнату, я вручила Киппи ее пирог и молоко. Она протянула четвертак и улыбнулась:

– Ди, я сейчас не хочу молока. Можешь оказать мне большую услугу и принести «Апельсиновый краш»?

– Мне некогда, – ответила я. – Сама сходи.

Я не нарочно перестала ходить на историю, начинавшуюся в восемь утра. У меня не было личной неприязни к доктору Лю – не ее вина, что она хромая. Просто чтобы пойти в душ, мне нужно было убедиться, что все общежитие спит, что единственный звук, который я слышу, – гудение ламп в коридоре. Два часа ночи. Три. Полчетвертого. Меня никто не обвинит в том, что я за ними подглядываю. И не увидит меня голой. Я им не бесплатное шоу!

Глубокой ночью общежитие вновь становилось моим, как в первую неделю. Я развязывала банный халат и ступала в густые облака пара, в такую обжигающую воду, что, как я воображала, она меня очищает, растворяет мой жир и отправляет его в сток. В четыре утра жизнь казалась почти приемлемой. Расслабление было настолько заслуженной наградой, что я почти решала поставить будильник на семь и успеть на историю. Просыпалась я с тяжелой головой, когда в столовой уже давно заканчивали подавать завтрак (слава богу, на свете существуют «Поп-тартс»). Большинство студенток к этому времени уже давно училось.

По телевизору в подвале жительница Род-Айленда по имени Хетти стала чемпионом «Рискуй!» (по какой-то причине мне нравилось держаться за железную скобу, вмурованную в стену, пока я смотрела телевизор). Я обещала себе, что начну ходить на биологию в двенадцать тридцать, как только Хетти проиграет, но она продолжала морочить всем головы, всякий раз вырываясь вперед из безнадежного отставания за счет двойных очков. Ну, я в любом случае планировала пропустить введение в биологию: от эвгленовых водорослей и парамеции мне ни горячо ни холодно. А где еще, кроме занюханного Мертона, наймут учителя истории искусств, который смеется, как Джетро из «Деревенщины в Беверли-Хиллз»? Каждый третий слайд он ставил вверх ногами или не той стороной и принимался гоготать. От его смеха мне грозил нервный срыв – как прикажете за ним записывать? Я не могу согласиться, что бросила к нему ходить исключительно по собственному капризу.

Киппи начала без спроса брать мои желтые маркеры. Почему бы ей вообще не раскрасить каждую страницу в желтый? «Скрип, скрип» целый день, пока я жевала внутреннюю сторону щек или пыталась поспать. Сломанная ключица – поцелуйте мою жирную задницу! Какая же она лицемерка… «Дорогой Данте, – хотелось мне написать, – ты меня не знаешь, но хочу сказать тебе по дружбе…»

В середине октября старший педагог-воспитатель оставила мне две записки с просьбой перезвонить ей по поводу моей «проблемы с посещаемостью». Я скомкала листки и швырнула в принадлежащую Киппи мусорную корзину от «Снупи». Этой воспитательнице, как-бишь-она-выглядит, тоже приходится ждать трех часов утра, чтобы помыться? Ходить по общежитию с опаской, соображая по поводу графика уборки?

Однажды днем, когда я только что начала пакет с курагой, в дверь постучали.

– Киппи на лекции! – крикнула я.

– Я не к ней. Мне нужна ты, Долорес.

За дверью была не Дотти, это я сразу поняла. Сунув курагу под подушку, я оттолкнулась от матраса.

На пороге, улыбаясь мне, стояла Марсия – полная, по-матерински заботливая старшекурсница. Как-то за ужином она поднялась со своего места и объявила, что является представителем «Эйвон» и будет счастлива заказать нам все, что мы захотим.

– Привет, – сказала она. – Можно, я отниму у тебя минутку?

У Марсии был широкий жирный лоб. Она протиснулась в комнату, не дожидаясь моего ответа.

– Долорес, – начала она. – Как секретарь-регистратор общежития Хутен и глава комитета «Саншайн»…

– Плюс ты у нас представитель «Эйвон»… – ввернула я.

Она делано засмеялась:

– Верно, но я пришла не поэтому. Как у тебя дела?

– Прекрасно, – ответила я. – Супер.

– Супер, – повторила Марсия. – Так вот, одной из моих обязанностей как секретаря-регистратора является отмечать присутствующих на общих собраниях. Состоялось уже четыре собрания, но, согласно моим записям, ты ни разу не появилась. – От ширины улыбки глаза Марсии грозили совсем спрятаться в складках кожи.

– Я бы взяла духи, – сказала я. – Закажи мне чего-нибудь на десять долларов. Это не срочно. Надо же, у нас есть собственный представитель «Эйвон». Вау.

– Есть ли на то какая-то особая причина? – настаивала Марсия.

– Я не очень хорошо умею сама выбирать духи. Ты какими пользуешься? Закажи мне флакончик таких же.

– Я спрашиваю о причине не бывать на собраниях.

– А, это… У меня мигрени, – я сжала двумя пальцами кожу между бровями и сморщилась, как женщина в рекламе анасина.

– Так вы с… – Марсия посмотрела в свои записи, – с Катериной нормально ладите? У тебя нет трений с соседкой по комнате?

Я покачала головой.

– Может быть, ты скучаешь по дому?

На таком лбу, как у Марсии, можно показывать фильм, как в открытом кинотеатре, подумала я.

– Мы с Киппи прекрасно ладим, – сказала я. – А что? Она тебе что-то говорила?

– Боже мой, нет, конечно. Нам просто интересно – мне и другим должностным лицам. Если у тебя проблемы, мы должны об этом знать. В первый семестр я так хотела домой, что меня рвало перед занятиями.

Я звонила бабке с таксофона один раз. Она как раз спешила на бинго. Руфь и Ларри ни разу не подняли трубку.

– Все замечательно, – сообщила я, улыбаясь так, что боковым зрением увидела свои щеки. – По-настоящему супер.

– Отлично! – сказала Марсия. – Тогда увидимся сегодня на собрании после ужина. Ты обязательно должна присутствовать, потому что мы будем обсуждать важную вечеринку в честь Хэллоуина. Можно, я запишу тебя в комитет?

– Ну, – засомневалась я, – это если моя мигрень позволит. – Для выразительности я стукнула себя кулаком по лбу. Мигрени всегда заставляли мистера Пуччи отступить, но Марсия вела себя так, будто никогда о них не слышала.

– Прекрасно! – произнесла она. – Тогда до встречи. Я немедленно, просто сию же минуту закажу тебе одеколон. А саше тебе заказать?

– Пожалуй, я ограничусь одеколоном, – ответила я. – Спасибо.

– Всегда рада помочь.

Настырная стерва.

Вечером я не пошла на ужин, доев курагу и прикончив упаковку «Малломарс». Но стоило мне задремать в тишине пустого этажа, как голос Марсии загремел из большого динамика в коридоре:

– Долорес Прайс! Долорес Прайс! Из-за тебя мы задерживаем собрание! Ты нужна нам внизу, чтобы у нас была стопроцентная явка!

Я отперла дверь и высунула голову в коридор.

– У меня голова раскалывается, – дрожащим голосом обратилась я к динамику. – Я, наверное, не приду.

– Я тебя не слышу, но отключаюсь, – сказала Марсия. Добродушие испарилось из ее голоса: – Спускайся немедленно.

Когда я присела у стеночки на фортепианную банкетку, собрание уже шло. Марсия подняла глаза от протокола и подмигнула мне. Правду говоря, я села подальше от других ровно настолько, насколько они сидели подальше от меня. Ближе всего оказалась маленькая Наоми, которая побывала в Вудстоке и закатила речь в первый день знакомства. Я смотрела, как она постукивает согнутыми пальцами по коленкам. Кожа у нее была бледная и обветренная, ногти обгрызены до мяса – вокруг засохла кровь.

Как и обещала Марсия, основным пунктом повестки дня было празднование Хэллоуина силами общежития Хутен. Рошель заявила, что она против костюмированного праздника: после гавайской вечеринки в прошлом семестре они и так стали посмешищем для всего кампуса. Лично ее уже достали парни из Дельты Чи, которые отпускают шуточки про свинью на вертеле всякий раз, проходя мимо Хутена.

После непродолжительной дискуссии слово взяла Марсия. Она сказала, раз уж Хэллоуин – костюмы будут к месту, хотя она рада будет поддержать любое наше решение, принятое демократически.

В атмосфере сотрудничества – Марсия сияла от гордости – мы проголосовали за костюмы (Рошель вытаращила глаза, но воздержалась), бочонок пива, пунш с водкой и за два с половиной доллара с носа девиц из других общежитий.

Рошель велела всем предлагать новые идеи.

– Сейчас! – крикнула Наоми, отчего я вздрогнула. Она выбежала вперед и встала перед собранием. – Если кто меня не знает, я – Наоми! Я считаю, для нашего общежития реально важно занять жесткую позицию по поводу Камбоджи!

Она нервно забегала взад-вперед перед аудиторией. Во всей Наоми вместе с широким комбинезоном было не больше тридцати пяти кило.

– Я составила петицию, – она замахала на нас клипбордом, – и если мы все ее подпишем, это станет хорошим началом. Понимаете, нам нужно организоваться. Если сотни тысяч студентов колледжей по всей стране объединятся, к нам прислушается даже членосос Никсон!

– Минуточку, – перебила Марсия, улыбнувшись своей улыбкой представителя «Эйвон». – У тебя есть полное право на свое мнение, но лично я не считаю необходимым называть президента Соединенных Штатов чле…

– Никсон сам по себе ходячая непристойность, – парировала Наоми. – Но дело не в этом, дело в Милай!

Я не осталась безучастной к ее аргументам. От фотографий резни в Милай в журнале «Лайф» у меня к горлу подступил комок. А уж сочинение моей матери о Трише Никсон вообще привело меня в этот занюханный колледж!

Петиция Наоми переходила из рук в руки без единой подписи, пока Наоми толкала речь. Киппи даже не дотронулась до клипборда. Наоми перескакивала с одной мировой проблемы на другую. В аудитории начался гул: ораторшу воспринимали как прикол.

– Ну что ж, – перебила наконец Рошель, – извини, если Мертон для тебя недостаточно радикален, но кому-то надо и учиться.

– Ладно, ладно, – закивала Наоми. – Я только хочу еще кое-что сказать, хорошо? Я летом была в Вудстоке. Это была ре-аль-ность, девчонки! Наш долг перед своим поколением – стать политически активными!

Рошель стукнула своим молоточком и объявила, что собрание закончено. Кто-то отдал Наоми ее клипборд. Никто даже не подумал передать его мне.

– Секундочку! Секундочку! – запротестовала Наоми, бегая от одной выходящей к другой. – Почему здесь нет ни одной подписи? Там же резали невинных женщин и детей, девчонки! Да очнитесь же, наконец!

В конце концов мы с ней остались в аудитории вдвоем, понуро сидя в разных концах зала.

– Дай мне посмотреть, – попросила я.

Считая Наоми, моя подпись стала четвертой.

– Ты хоть что-нибудь понимаешь? – спросила она. – Я ничего не понимаю.

Глаза у нее были на мокром месте, взгляд метался. В ответ я только пожала плечами.

В ту ночь Киппи и еще несколько девчонок играли в рамми в нашей комнате. Я лежала на боку на своей кровати, глядя в стену.

Бэмби вошла без стука. В ее лице не было ни кровинки, руки судорожно стискивали пластинку.

– Девчонки, случилось нечто ужасное, – сообщила она. – Жуткая трагедия. Пола Маккартни убили.

– Ну да, как же, – не поверила Киппи.

– Только что по радио передали. Он мертв уже несколько месяцев, – она сунула нам под нос «Эбби-роуд». – Смотрите, у него глаза закрыты и ноги босые. Это очень символично. Джордж – могильщик, а Джон Леннон – Бог.

Вошли другие девушки из Хутена, спрашивая, слышали ли мы новость. Наша с Киппи комната превратилась в штаб. Неужели убийство? Нет, он болел, сказал кто-то. Тропическая болезнь, заразился больше года назад. Другие «битлы» скорбят и не отвечают на звонки.

Марсия сказала, он, видимо, подцепил болезнь в Индии, куда они ездили к какому-то немытому старому гуру. Она где-то читала, что в Индии люди присаживаются на корточки и справляют нужду прямо на улицах.

Девушки сидели на кроватях, на полу. Кто-то, слушавший другую радиостанцию, сказал, что если крутить «Белый альбом» задом наперед, можно разобрать слова: «Возбуди меня, мертвец». Киппи поставила пластинку на свой проигрыватель и начала крутить пальцем. Все подались и слушали жутковатую абракадабру.

Смерть им казалась какой-то игрой. Вот бы у них матери поумирали!

– Это чушь, – сказала я.

Все повернули головы и уставились на меня.

– Это явно глупый розыгрыш по радио, неужели вы не понимаете? В реальных смертях нет ничего прикольного – это боль. Она была права сегодня, когда говорила о Вьетнаме. Наоми. Об этих несчастных женщинах и детях.

Пластинка на проигрывателе бесшумно крутилась. Никто не произнес ни слова.

Дверь снова открылась, впустив узкий сектор света из коридора.

– К телефону, – позвала Вероника.

Киппи вздохнула:

– Если это Эрик, скажи, что я слишком расстроена и не могу разговаривать.

– Это ее, – Вероника показала на меня.

От яркого света в коридоре я прищурилась. Если это та неотвязная воспиталка, я демонстративно повешу трубку.

– Я хотела спросить, – послышался в телефоне голос Дотти, – не хочешь ли прийти ко мне на ужин в следующую субботу. Рыбок моих посмотришь.

– В следующую? Я не могу.

– Я пожарю свинину и сделаю фасолевую запеканку. Ты будешь ее есть с грибным супом-пюре и банкой луковых колец. Положишь луковые кольца сверху, как корочку. Что на десерт, я еще не решила.

– Я не смогу, – повторила я. – Я буду заниматься все выходные.

– Они же устраивают Хэллоуин, ты не сможешь заниматься под этот грохот. У меня спокойнее.

– Спасибо, но…

– Пожалуйста! Моего брата не будет – ему на те выходные в национальную гвардию. Если не любишь свинину, сообразим что-нибудь еще.

Мимо прошла Рошель. Если кто-нибудь из них узнает, что мне звонила Дотти…

– Может, в другой раз, – прошептала я. – Мне пора. До свидания.

– Когда?

– Что – когда?

– Ты сказала, в другой раз. Когда конкретно?

– Ну, не знаю, трудно сказать…

– Его не будет весь уик-энд. Я уже купила продукты. Свинину нельзя замораживать, чтобы ты знала. В ней от этого микробы заводятся.

– Я не могу, честно. Мне надо идти.

– Хочешь знать, что она о тебе говорила?

Я сжала телефонную трубку так, что заболела рука.

– Что?

– Я тебе в субботу скажу. Не телефонный разговор. Но, поверь, она тебе не подруга.

У меня неожиданно потекли слезы. Из-за моей плохой посещаемости. Из-за отповеди, которую я только что дала девчонкам. Моя мама ведь не из-за них погибла… Они ни разу не предложили мне сыграть с ними в карты. Моя учеба в колледже – просто большой сальный анекдот.

– Ты даже в одной комнате с ней оставаться не захочешь, когда я тебе скажу. Это было реально грязно.

– Не могу.

– В первую неделю, когда ты приехала, было так здорово! Я могу заехать за тобой на машине брата – он всегда ее оставляет, когда ему надо в национальную гвардию. Если захочешь, можем куда-нибудь поехать поесть. В какой-нибудь ресторан. Не говори сейчас ни да, ни нет. Скажи – может быть.

Я ждала.

– Долорес, – сказала она, – я люблю тебя.

Меня охватил страх. Джек Спейт снова щекотал меня на своем крыльце.

– Я тебя очень сильно люблю.

– Мне пора. До завтра.

Только вот завтра я ее не увижу. Я останусь в своей комнате и запрусь на замок. Если она попытается войти, я настучу на нее начальству.

– Почему ты со мной так? Та неделя была лучшей в моей жизни. Мне очень хочется снова потанцевать с тобой!

– Ты слышала новость? – перебила я. – Пол Маккартни умер!

– Клянусь Богом, Долорес, я о тебе все думаю и думаю… – В трубке раздались странные отрывистые звуки. Плач. – Я имела в виду, что люблю тебя как подругу, вот и все. Не пойми меня превратно. Мы с тобой так похожи. Кто обратит внимание на пару толстушек?

Я повесила трубку.

В туалете было пусто. Я закрылась в кабинке. Меня так трясло, что унитазное сиденье подо мной трещало.

Когда я вернулась в комнату, все уже разошлись. Киппи стояла в темноте, играя с мигающим огоньком свечи.

Я ожидала увидеть ее злость, но когда плюхнулась на матрас, Киппи подошла и присела рядом.

– Ты вспомнила свою маму, да? – спросила она. – Поэтому ты так расстроилась?

Я держала мамину картину с летающей ногой у себя в шкафу и не собиралась обсуждать с Киппи эту тему.

– Ты сказала, она погибла в автоаварии. Расскажи мне об этом.

– Ее сбил грузовик на шоссе. Я не хочу…

– Это очень тяжело, – вздохнула Киппи и обняла меня за плечи. – Я сегодня чувствую к тебе особенную близость, Ди.

Дотти ее оболгала. Я убеждена, что Киппи ничего плохого не говорила.

– Я ведь не плохой человек, – произнесла я, думая об украденных у нее письмах. Интересно, а если заклеить конверты и подсунуть ей все скопом? Можно обвинить в задержке почту.

– Я знаю, что ты не плохая, – сказала Киппи. – Можно тебя кое о чем попросить?

– Да, – ответила я. – О чем?

– Завтра постираешь нам темные вещи?

На следующий день пришло новое письмо от Данте, толще, чем обычно, и в большем конверте, с пометкой «Хрупкое/Не сгибать». Я сунула его в корзину с грязной одеждой – моей и Киппи – и пошла в подвал (в полдень это было безопасно – по графику в это время Дотти мыла третий этаж).

Арт Флеминг подался к камере и объявил последнюю категорию «Рискуй!»: человеческая анатомия.

– Маленькая бороздка между носом и верхней губой, – сказал он.

Победительница нахмурилась. Сразу было видно, что она поставила кучу денег и не знает ответа, и сейчас ее отправят восвояси под аплодисменты зала, вручив в качестве утешительного приза энциклопедию Гролье. Я подошла и переключила канал.

В новостях Пол Маккартни с усмешкой показал в камеру свежую газету, после чего ущипнул себя и сообщил журналистам – больно, стало быть, пока живой. Я выключила телевизор.

Киппи обещала в этот раз дать деньги на стирку, но она потратила все свои четвертаки на газировку. У нас на двоих набрались две кучи. Я сложила все темное и стиральный порошок в барабан и включила цикл.

Конверт Данте лежал в корзине среди белого белья. Я открывала клапан как можно аккуратнее.

Полароидные снимки были в отдельном, меньшем конверте, прикрепленном скрепкой к письму: пять снимков Данте, стоя и сидя, совершенно обнаженного.

Экспрессия этих фотографий поразила меня, будто громом. На одном Данте поставил руки на пояс, на другом закинул за шею – согнутые локти имитировали крылья. Волосы на лобке и под мышками казались черными и резко выделялись на фоне белизны тела – такого сияющего, будто в нем горела лампочка.

В письме он рассказывал, как запер дверь, пока сосед по комнате был на занятиях, и поставил фотоаппарат на кипу книг на стуле. «Не заняться с тобой любовью в ту ночь было самой большой ошибкой в моей жизни. Больше я ни о чем не могу думать. Надеюсь, эти фотографии упрочат наши намерения. Я искренне и глубоко тебя люблю».

Я вспомнила подрисованную фотографию в учебнике по религии в Сент-Энтони: грязная картинка шокировала и одновременно просветила меня. Но в полароидных снимках Данте не было ничего порнографического. Его лицо с отрезанным на нескольких снимках лбом сохраняло то же выражение внутренней борьбы, что и в выпускном альбоме, – лицо почти святого. Его позы говорили о том, что он предлагает свое тело, просит, а не принуждает, не разрывает и не вторгается, как Джек Свинья Спейт. «Все мужчины свиньи», – сказала я Руфи. «Не все», – возразила она. На одном из снимков Данте сидел на краю кровати, держа себя внизу, предлагая его. Каким-то образом это получалось у Данте вежливо.

Лицо, выражающее глубокое внутреннее волнение, напомнило мне другую картину, которая висит в бабкиной гостиной – Иисус, печальные глаза заглядывают вам прямо в душу, святое сердце обнажено. Мольба: слово из молитвы, которую я когда-то выучила. Лицо Данте умоляло меня.

– Знаешь, а можно ведь и не скармливать тяжким трудом доставшиеся денежки большому бизнесу!

Я обернулась, судорожно засовывая полароидные снимки в карман жакета. Маленькая Наоми сидела между стеной и урчащей сушилкой.

Она встала и вынула из кармана комбинезона упаковку спичек.

– Вот, я сейчас тебе покажу.

Оторвав картонную полоску, она вставила ее в щель для мелочи на стиральной машине и слегка нажала. Послышался тихий щелчок, гудение, и в барабан полилась вода.

– Спасибо, – поблагодарила я. «Наоми не могла разглядеть фотографии с того места, где она сидела», – говорила я себе.

– Не обязательно становиться жертвами «Дженерал Электрик» и энергосбыта.

Она снова села и начала читать.

Меня тянуло снова рассмотреть фотографии, но хотелось и продолжить разговор.

– Извини, – сказала я, – ты же летом была в Вудстоке?

Наоми отложила книгу.

– Да. Это было так офигенно, так свободно от предрассудков! Невероятно.

– Ты случайно нигде там не видела молодую пару с девочкой лет двух? У нее кудряшки, как у Ширли Темпл. Парень высокий и тощий.

Наоми рассмеялась.

– Понимаешь, в Вудстоке не воспринимаешь людей как индивидуальности. Мы превратились в нечто единое, в массовую величину.

– О, – протянула я, – понятно.

Должно быть, Наоми почувствовала мое огорчение.

– Зато я стояла через два человека от Джони Митчелла в очереди в туалет, – сказала она.

– Джони Митчелл пользовался общими туалетами?!

– Ну да! Смысл был в том, что мы все едины. Ты, я, Джони и твой высокий тощий друг – общество равных, живущих на маленькой планете. Это было так кайфово и очень политично!

– Да, – согласилась я, – ясен пень, было.

Наоми странно поглядела на меня и улыбнулась.

– Слушай, ты же здесь еще побудешь? Я хочу взять кое-что в своей комнате. Только никуда не уходи!

Она шумно вылетела из дверей и побежала вверх по ступенькам.

Я снова достала фотографии Данте. Я теперь к нему ближе, чем Киппи, хотя ни он, ни она об этом не догадываются. Фотографии как-то связали нас, привели нас двоих в новую точку отсчета. Я вплотную подобралась к тайне, ключ к которой утратила после Джека: как женщины могут любить мужчин, как может нравиться мужское тело. Руфь стонала от удовольствия в ту ночь на полу с Ларри. Я подумала о маме, стоявшей голой перед зеркалом после того, как папа ее бросил, – держа свои груди на весу и тоскуя об отце. Как по-дурацки она вела себя со своими кавалерами…

Наоми вернулась с косячком цвета лаванды.

– Хочешь словить кайф? – спросила она.

События развивались стремительно – я на пороге потенциальной дружбы! Голый Данте у меня в кармане!

Наоми поводила косячком у меня перед носом – вправо-влево, как работает дворник автомобиля.

– Кажется, биологичка что-то говорила об отмене сегодняшнего урока, – сказала я.

– Ну так и давай. Слишком хороший день, чтобы здесь сидеть, на пыль смотреть.

Я еще никогда не ходила за общежитие. Пройдя мимо мусорных контейнеров и поварят, куривших подобранные на парковке окурки, мы поднялись на длинный пологий холм. Под ногами похрустывал побуревший луговой мятлик, побитый морозом. В лучах полуденного солнца клены стали густо-бордовыми и желтыми, как яичный желток.

Косячок был плотнее и ровнее, чем у Ларри. Подражая Наоми, я несколько раз затянулась короткими, отрывистыми затяжками, и тело стало таким легким, что меня просто-напросто могло сдуть ветром и понести над кромкой мертвой травы.

Наоми улеглась на сухую траву. Ветер трепал ее широкие штанины.

– Пол Маккартни воскрес из мертвых, – сообщила я. – Только что шутил в новостях. Все это был глупый розыгрыш.

– Знаешь, в чем проблема «Битлз»? Капитализм ужалил их в самое сердце. Они действительно мертвы, все четверо, и шутку сами придумали.

– Да, но…

– А что, очень передовая концепция, – улыбнулась Наоми, оглядываясь вокруг.

– Смерть?

– Воскресение.

Мы помолчали. Наоми заговорила о социализме.

Я не слушала. Раз возможно воскресение, значит, возможен и Бог. Богом может оказаться кто угодно – Данте, или Джон Леннон с его сумасбродствами, или вообще кто-то абсолютно заурядный – покупательница суперетты с локонами от бигуди, старик, от которого пахло чесноком в автобусе. Богом может быть даже лаборант с киноустановкой в школе Истерли – человек, нажатием кнопки запускающий жизнь в обратном порядке.

Я представила, как Дотти отрывается от меня с поцелуем. Как я еду обратно на Род-Айленд в автобусе «Грейхаунд». Как мама прыгает в свою безопасную будку. Как грузовик Артура Мьюзика стремительно удаляется от нас задним ходом.

Сунув руку в карман, я нащупала края полароидных снимков, ответ на эту жутковатую загадку – как женщины могут любить мужчин, как мужчины могут не издеваться и не запугивать женщин. Воскресение: какое красивое слово.

Наоми тронула меня за локоть.

– Эй! – сказала она. – Смотри!

Она легла на спину, обхватила себя руками и покатилась по склону – сначала медленно, затем быстрее и совсем быстро. Внизу она поднялась, шатаясь, как пьяная, смеясь и зовя меня последовать ее примеру.

– Я не могу, – сказала я.

– Фигня, все ты можешь!

– Нет, правда не могу!

– Давай!

И тогда я это сделала, криво скатившись к ее аплодисментам, уханью и смеху. Все слилось в одно мутное пятно. Я закрыла глаза, потрясенная и испуганная набранной скоростью.

Мы сидели у подножия холма, вывалявшиеся в сухой траве, смеясь и глядя на яркое солнце.

– Ну что, тебя плющит? – спросила Наоми.

– Наверное, – ответила я. – Кто его знает.

Глава 15

Мимо прошел космонавт из алюминиевой фольги и два Никсона с резиновыми лицами. Хауди-Дуди танцевал с Мэрилин Монро.

– Стоит поставить «Фор Топс», и все сразу прыгают и кривляются, как цветные, – вздохнула Марсия. Она насильно записала Веронику и меня в праздничный комитет по закускам и напиткам (сама Марсия была председателем). В резком блеске флуоресцентных ламп и нержавеющей стали мы смешивали целые кувшины пунша-«отвертки» и выдавливали из тюбиков луковый соус. Марсия назначила Веронику главной по фаршированным яйцам, и та стояла у раковины, очищая их от скорлупы и близко поднося к глазам – словом, готовя каждое яйцо, как семестровый экзамен. Наоми сидела на кухонном столе и смотрела, как мы трудимся.

– Цветные в молочно-белом Мертоне, Марсия? – притворно ахнула она.

Марсия махнула на нее кухонным полотенцем.

– Даже не думай наезжать на меня насчет предубеждений, Наоми Слосберг! У кого целых три пластинки Дайон Уорвик – у тебя или у меня?

Наоми уезжала в Пенсильванский универ к «реальным людям» на мораторий, но спустилась к нам поржать над Хэллоуином, пока за ней не приедут. По просьбе Киппи я на выходные перееду в комнату Наоми: Эрик купил на пять долларов марихуаны и одолжил у кого-то из своей общаги особую электрогирлянду. Они с Киппи планировали накуриться и заняться любовью при свете стробоскопов.

– Я говорю о черных, цветных. Не понимаю, почему из-за этого надо поднимать шум, – продолжала Марсия. Когда я вошла в кухню без костюма, она сказала, что я вечно «обгажу всю малину». Сама Марсия вырядилась Тряпичной Энн, сшив костюм по готовой выкройке. Целую неделю она горбилась над швейной машинкой в рекреации, готовясь выглядеть прелестно. Эрик будет Зеленым Великаном, а Киппи – бейсболистом из «Нью-Йорк Мет». Днем она доверительно рассказала мне о стробоскопах, вырезая листья из зеленой фланели и прикрепляя их степлером к трусам Эрика. После ужина мне предстояло удалиться из комнаты – Киппи будет раскрашивать тело Эрика в зеленый цвет.

– Знаешь, Наоми, это твое увлечение свободной любовью и антивоенными демонстрациями – просто этап, через который тебе надо пройти. Переболеть.

Наоми запустила окурок в большую кухонную раковину.

– В девятом классе я была тамбурмажором, – рассмеялась она. – Подвивала «крылышки» на пробор, как Марло Томас, и ходила в темных клетчатых килтах с бахромой и огромной английской булавкой. У меня таких юбок был целый шкаф.

– Будь ты практичнее, – сказала Марсия, – ты бы их отдала в химчистку и приберегла. Мода, да будет тебе известно, возвращается.

– Я оставила булавки, – возразила Наоми. – Косячки докуривать.

– Тише! – одернула ее Марсия. – Почему бы тебе не слезть со стола и не разложить соус вон в те миски?

– Марсия, – вздохнула Наоми, – люди по всей стране пытаются удержать прекрасную Америку от развязывания Третьей мировой. А чем занимаются радикалы в нашем колледже? Жрут луковый соус и танцуют долбаный шинг-а-линг?

– Ну все, хватит, – вспылила Марсия. – Ты оскорбляешь мой девственный слух!

– Ты хоть знаешь, где находится Камбоджа, Марсия? А сколько у тебя пластинок Билли Холидей?

– Ни одной, – отрезала Марсия. – Я даже не слышала об этом джентльмене. Из этого следует, что я ужасный человек?

– Билли Холидей? – повторила я. Мне вспомнилось лицо бойфренда мистера Пуччи и мягкий печальный голос из музыкального автомата.

– Я в любом случае брошу шинг-а-линг, – продолжала Марсия. Водка с прерывистым бульканьем лилась на кольцо изо льда, утыканное замороженными вишнями. – Одри и Рошель пытались меня научить, но сказали, что я безнадежна. У меня умственно отсталые танцевальные мышцы.

Я думала, она говорит со всеми нами, но когда я подняла глаза, то увидела, что это адресовано конкретно мне. Марсия улыбалась своей широкой натянутой улыбкой – влажные зубы желтели на белом от пудры лице Тряпичной Энн. Было тягостно видеть, как далеко от отметки «красивая» приземлилось, так сказать, ядро ее усилий.

– Я вылью в пунш только половину водки, – доверительно прошептала она мне, будто мы были две мамаши и готовили стол для наших деток. – Меньше всего я хочу завтра утром отскребать ножом засохшую рвоту с паласов.

Она с усилием подняла тяжелую емкость с пуншем и, осторожно ступая, пошла к дверям.

– Долорес, Наоми, идите впереди. Вдруг кто-нибудь меня толкнет, и я все разолью. На мокром полу шинг-а-линг затанцует каждый, хочет он этого или нет.

В рекреации все медленно танцевали под «Нежную любовь».

– Иисусе, – поморщилась Наоми. – Мне обязательно туда идти? Меня тошнит от этой песни.

Но она сделала, как велела Марсия.

Киппи с Эриком танцевали пах к паху. Бейсболку Киппи повернула козырьком назад и прижалась щекой к зеленой груди Эрика.

Марсия пригласила на танец какого-то парня, но он отказался. Вернувшись в кухню, Наоми покачала головой:

– Сплошные танцульки и пьянство, а между тем Никсон президент. Какое лицемерие! Что нам праздновать?

Марсия уперлась руками в широкие бока. За веселеньким фасадом оживления у нее явно поубавилось.

– А как же Вудсток? В твоем распрекрасном Вудстоке тоже все танцевали!

Наоми заморгала:

– Это же совсем другое! То было ради политики, а эта вечеринка – долбаное позорище!

– Я тебе серьезно говорю – следи за языком! – окрысилась Марсия.

– Ах да, твой девственный слух, – засмеялась Наоми. – В этом у тебя и проблема, Марсия, – в твоей девственности.

У Марсии задрожало лицо.

– Знаешь, Наоми, я изо всех сил стараюсь найти что-то хорошее в каждой девушке в нашем общежитии, но ты вали-ка рельсы красить!

– Динь-дон, – сказала Наоми, – из «Эйвона» звонят.

– Если это инсинуация, что с продукцией «Эйвон» что-то не так…

Трое растрепанных незнакомцев в ярких футболках хиппи появились на пороге кухни, и на лице Марсии снова включилась улыбка.

– Чем могу помочь? – спросила она.

– Зак! – заорала Наоми. – Малыш! – Она побежала к самому длинному из парней и поцеловала его взасос. Подхватив свою спортивную сумку, она повела парней сквозь толпу. – Адьос, человеческие оболочки! – крикнула она нам.

Марсия потерла бока и поправила матросскую шапочку.

– Ненавижу, когда девушка из Хутена не желает вносить свой вклад, – буркнула она.

И тут я сообразила, что забыла взять у Наоми ключ от комнаты.

– Эй, подождите! – заорала я. – Стойте!

Я выбежала в рекреацию.

Гремела музыка. Наоми с друзьями пробивались через толпу. Кто-то схватил меня за запястье. Эрик.

– Отвяжись! – крикнула я. – Мне нужно ее догнать, – через плечо я видела, как голова длинного спутника Наоми мелькнула в дверях.

– Я хочу тебя, детка. Давай потанцуем, – проорал Эрик, перекрывая музыку. Вокруг все засмеялись и заухали.

– Заткнись, – сказала я, – ты пьян. Отпусти меня!

Нас плотно обступили. Эрик сильнее сжал мою руку и начал какой-то дурацкий танец вокруг меня. Я огляделась, ища Киппи, но она что-то говорила на ухо Бэмби. Они смеялись и кивали друг дружке.

У меня есть то, что ты хочешь, малыш.

То, что тебе нужно, у меня есть.

А мне нужно всего лишь немного уважения.

Запястье у меня было вымазано зеленой краской там, где хватал Эрик.

– Прекрати! – закричала я. – Пусти меня, блин!

Толпа одобрительно заулюлюкала. Эрик смеялся мне в лицо, обдавая пивным запахом, и терся об меня.

– Мне нравится, когда она строит из себя недотрогу! – орал он.

– У него уже все построилось, и она это получит, – крикнул кто-то в ответ. Эрик наступал на меня, танцуя буквально вплотную. Окружающие хохотали и вопили. Эрик сделал меня видимой. Я стала их мишенью.

– Да там на целых две телки по цене одной!

– Сьюзи Сливочный-сыр!

– «У-ва-же-ни-е! Узнай, что это значит для меня!»

Они сужали кольцо, скандируя слова песни. Когда я была наедине с Дотти, это была моя песня. Он не имеет права. Я ни разу не давала повода…

Эрик отпустил мои руки и схватил за бедра, прежде чем я успела отодвинуться. Он обхватил ногами мою ногу и начал тереться о бедро вверх-вниз. Остальные залаяли по-собачьи.

– Ага, отдери ее стоя!

– Время трахаться!

– Дай ей, что она хочет!

– «Подари мне его, подари мне его, подари мне уважение…»

– Свинья! – закричала я и врезала ему коленом.

От удивления и боли Эрик замер. Все будто застыли. Даже музыка замолчала. Я снова вмазала ему коленом.

Эрик хрюкнул, закряхтел и повалился на пол мордой вперед, свернувшись в позу зародыша. Он извивался и кряхтел.

Я растолкала остальных локтями и неистовым криком и убежала.

– Погоди, ты еще моих рыбок не видела, – похвасталась Дотти. – Я только вчера вечером купила новых неончиков. Ты что-нибудь знаешь о тропических рыбах?

– Нет, – призналась я.

Седан ее брата наехал на люк и затрясся всеми частями – вибрация неприятно отдалась в теле. Я позвонила Дотти из таксофона в круглосуточно открытой учебке. По словам Дотти, она угадала, кто звонит, еще до того, как подняла трубку.

На тумблере радиоприемника раскачивался картонный освежитель воздуха – полуобнаженная женщина, ласкающая свои груди. Ударив Эрика коленом в пах, я спряталась на краю парковки и больше часа просидела на холодной земле, дрожа, успокаиваясь и снова трясясь, как в ознобе. Рядом со мной на асфальте было бензиновое пятно, свежее и яркое – в нем отражалась луна. А еще нашелся цент. Я крутила монетку между пальцами и думала. Позвонить Дотти – единственное, что пришло в голову.

– Мо, Ларри и Кудряшка – три пираньи. А одну рыбку-ангела я назвала в честь тебя. Серебристую. Долорес. Ой, она такая красавица… Господи, я так счастлива, что ты позвонила! Когда раздался звонок, я сразу поняла – это ты. Как замечательно! Мой братец в национальной гвардии до воскресенья. В ресторане, где мы будем ужинать, подают прекрасные жареные креветки!

На вечеринке, когда музыка снова заиграла, Марсия вышла из общежития и, подойдя к краю газона, три раза вопросительно прокричала мое имя.

– Тебе нравится полосками или целые брюшки? – спрашивала Дотти. – У них есть и то и другое.

– Что?

– Креветки.

Я посмотрела на нее. Дым от наших сигарет закручивался вокруг головы Дотти.

– Мне все равно, – ответила я.

Витрина ресторанчика была грязноватой и запотевшей. Дотти села у прилавка спиной ко мне – ее задница свешивалась по обе стороны высокого стула. Двое мужчин за маленьким столиком пили кофе и с улыбкой смотрели на нее. В этом освещении зеленая краска, которую Эрик оставил у меня на запястьях, казалась серой.

– Я еще посчитаюсь с этой толстой дурой, – повторял он, когда его вывели охладиться. Эрик полувисел, вцепившись в плечи приятелей. Они остановились в каких-то шести машинах от меня. – Я ей такое сделаю, – пообещал он, закашлялся, сплюнул и позволил увести себя обратно.

Я ждала и ждала, глядя на опущенные занавески в нашей с Киппи комнате. Затем я рискнула войти в Хутен-холл с черного хода, поднявшись по лестнице, усеянной недопитыми стаканами пива и фрагментами костюмов. Сердце бухало, как басы музыки, гремевшей внизу. Где-то далеко люди смеялись и кричали.

На нашем этаже было пусто. Я шла по длинному коридору, каждую секунду ожидая, что Эрик выскочит из-за какой-нибудь двери. Но мне нужно было забрать свои вещи.

Наша дверь была распахнута.

На полу посреди комнаты кучей лежали мои вещи, которые он выбросил из шкафа. Разодранная одежда, поломанные чемоданы, учебники с выдранными из переплета страницами. Гору испорченных вещей венчала криво поставленная картина моей матери с летающей ногой: рама сорвана и сломана, холст распорот посередине. Если я начну плакать, предупредила я себя, то не смогу успокоиться.

Комод он не тронул. Из нижнего ящика я взяла рюкзак, где хранила краденые письма и фотографии Данте, и побросала туда белье, зубную щетку и деньги, которые прислал Артур Мьюзик, убив мою мать, – двадцать пять нетронутых двадцаток, так и лежавших в банковском конверте.

Я взглянула на погубленную картину.

– Мама! – сказала я вслух. Два слога боли, которые испугали меня. Если я себя выдам, он может вернуться. Он ненавидит меня достаточно, чтобы сделать то, что когда-то сделал Джек.

Дрожащими руками я взяла ножницы Киппи и двумя взмахами вырезала квадратик из маминой картины – зеленый краешек крыла на фоне холодного голубого неба. Я затолкала холст в рюкзак и бросилась по коридору, вниз по лестнице, прочь отсюда.

На улице я сперва бежала, потом перешла на шаг, потом снова побежала к почтовому ящику на границе кампуса, куда обещала подъехать Дотти. Она ждала, не выключая мотора: поворотник ритмично освещал почтовый ящик. Дверца распахнулась.

– Садись, – предложила Дотти.

Машину наполнил успокоительный жирный запах. Коричневые пакеты с креветками согревали мои колени.

– Извини, что так долго, – сказала Дотти. – У них одна фритюрница не работает. Я взяла брюшки.

Ветровое стекло запотело. Дотти щелкнула тумблером, и с ревом заработала печка, отчего затрепетали концы ее стриженных в короткое каре волос.

Она проехала по главной улице Уэйленда и затормозила у автовокзала, куда я приехала в первый день.

– Почему ты останавливаешься? – спросила я.

– А я живу напротив, – кивнула она в направлении химчистки. – Наверху.

Трое смуглых людей – женщина и двое мужчин – сидели в помещении автовокзала. Звук закрываемых дверец привлек их внимание. Они выглянули. Дотти им помахала. Они махнули в ответ.

– Это Деандрадес, португальцы, – сказала она. – Приехали сюда с какого-то острова. Драят вон тот магазин любо-дорого.

– В оранжевой рубашке – таксист, который привез меня в Мертон, – сообщила я. Голос звучал плоско и равнодушно. Я не рассказала Дотти, что сделал Эрик.

– А, это Доминго. Прошлой зимой он принял роды прямо в такси. О нем в газете напечатали.

Перейдя улицу, мы вошли в дом с бокового хода. Поднявшись по лестнице, Дотти отперла дверь, и я вошла за ней. Прежде всего я услышала какое-то журчание. Затем посреди кухни возникла Дотти, еще державшаяся за цепочку от лампы.

– Как здорово! – восхитилась она. – Пиво будешь?

Я покачала головой.

– Вот мои пираньи. – Аквариум стоял на кухонном рабочем столе, рядом с маленьким телевизором. – Смотри!

Она открыла банку и раскрошила в аквариум крохотную креветку. Пираньи подплыли к поверхности и начали есть быстрыми, злыми рывками.

– Сунь туда палец, – засмеялась Дотти. – Нет-нет, не стоит. Давай поедим, пока креветки еще теплые. Запить можно «Роллинг-роком», крем-содой, молоком или черничным бренди.

– Крем-соду.

– О, выпей пива! Как я!

– Ладно.

– Мы с ней совсем одинаковые, не правда ли, Мо? – На секунду я решила, что вернулся брат Дотти, и оглянулась, но сообразила, что она говорит с аквариумом.

Мы ели креветок и жареную картошку пальцами прямо из картонных контейнеров, молча двигая их взад-вперед по столу. Дотти вытянула несколько переплетенных между собой креветок и, запрокинув голову, погрузила весь ком себе в рот. Мои пальцы были испачканы жиром и кетчупом. Я ела жадно и быстро. Мы выпили по две банки пива.

Дотти громко рыгнула от пива и засмеялась.

– На десерт у меня сливочное мороженое с прослойкой, – сказала она. – Сейчас хочешь или попозже?

– Покажи мне других рыбок, – попросила я.

В гостиной был телевизор побольше и тяжелая зеленая мебель.

– Вот мои неончики, – похвасталась Дотти. – Правда, красавцы?

Неоны хаотично метались в аквариуме – нервные цветные точки и тире. На стене висела раскрашенная картинка с парусными лодками. В пластмассовую рамку втиснута фотография малыша в жилетке и с галстуком-бабочкой, с улыбкой, как у больного синдромом Дауна. Дотти перехватила мой взгляд.

– Какой из неонов тебе больше нравится? – спросила она. – Выбирай.

Я заглянула в аквариум и попыталась ответить.

– Не знаю. Эта, наверное. – Когда я снова подняла глаза, снимок с ребенком исчез.

– Поверить не могу – неужели ты у меня в гостях? – повторяла Дотти.

Она вывалила мороженое в деревянные миски для салата и налила сверху черничного бренди. Упаковку с мороженым она оставила на столе, и мы брали добавку ложками.

– Дотти, – начала я, – что там Киппи говорила? Гадости, которые ты слышала от нее обо мне? Ты обещала рассказать.

Дотти сперва не ответила, затем посоветовала мне забыть и не спрашивать.

– Значит, ничего не было? Ты все выдумала?

– Она сказала, если ты ей когда-нибудь начнешь нравиться, она достанет пистолет и застрелится.

У меня на глазах выступили слезы.

– Кому она это говорила?

– Не думай о ней. Думай о нас.

Дотти встала и включила телевизор, затем подошла к своим пираньям и бросила им еще кусочек креветки.

– Хочешь еще пива? – спросила она, взявшись за ручку холодильника. – У меня много.

На танцполе Киппи стояла и смеялась, глядя, как Эрик имитирует изнасилование. Неужели она присутствовала в комнате, когда он уничтожал мои вещи?

– Я уже пью второе пиво, вот.

Я взяла бутылку.

По телевизору показывали новости: Никсон, война, Луна.

– А кто тот малыш на снимке? – спросила я.

– На каком снимке? – переспросила Дотти. – А, ты его не знаешь.

– Это твой родственник?

– Можно и так сказать.

– Племянник?

– Мой сын.

– У тебя… о Господи! А где он?

– Нигде. Он умер.

Она встала и переключила телевизор на другой канал. На меня она не смотрела.

– Хочешь еще чего-нибудь? Может, радио послушаем? По телевизору в субботу ничего хорошего не бывает.

– Ты была замужем? – спросила я.

Дотти развернулась ко мне всем корпусом:

– Слушай, не порти вечер, а? Все может быть так прекрасно…

– Что – все?

– То, что ты здесь. То, что ты мне позвонила.

– Но отчего он умер? – спросила я.

Дотти не ответила, уставившись в телевизор. Репортер стоял на пляже Кейп-Кода на фоне двух мертвых китов. Киты выбрасывались на берег без причин или по какой-то скрытой причине, которую ученые не могли разгадать. Эксперты были в недоумении.

– Это к лучшему, что он умер, – ответила она наконец. – Я его в пятнадцать родила. У него было столько заболеваний, что и не выговорить. Его забрали под опеку государства.

– А как его звали?

– Майкл. Но я звала его Бастер[18]. – Дотти выключила телевизор. Снаружи в доме хлопнула дверь, и в аквариумах колыхнулась вода. – Я сразу поняла, что с ним что-то не так. Всю беременность знала. Я тогда мало что понимала, но это нутром чуяла.

Я прикурила одну из ее сигарет и подала ей. Лицо Дотти сразу обвисло, постарело.

– Он прожил дольше, чем они сказали. Перехитрил врачей. Говорили, он и полгода не протянет, а он прожил больше года. Год и два месяца. Иногда я на автобусе ездила его повидать. Мне позволяли взять его на руки.

Я подошла к раковине и начала мыть глубокие тарелки из-под мороженого, думая об Энтони-младшем, смерть которого навсегда изменила маму и всю нашу семью. Картина была последней настоящей частью мамы, которая у меня еще оставалась.

Дотти подошли сзади и обняла меня за бедра, пристроив подбородок между шеей и плечом.

– Привет, – сказала она. Я ощутила это слово дыханием на своей шее.

Я окунула тарелки в мойку.

– Тебе понравился ужин?

– Да, спасибо. Давай заплатим пополам.

– Я угощаю, – Дотти вытянула руку и принялась водить по моему животу кончиками пальцев. У меня задрожали руки, отчего мойка заходила ходуном.

– Я люблю тебя, Долорес, – прошептала она.

– Неправда, – засмеялась я.

– Правда.

Я с трудом сглотнула и попыталась сосредоточиться на ярких флаконах на подоконнике: «Пайн-сол», «Хлорокс», «Олл», «Джой»…

Дотти потерлась животом о мою спину и задницу мягко и вопросительно – не как Эрик в своем «танце». Совсем не так, как Джек. Ее пальцы двинулись внутрь моих бедер.

– Слушай, я не хочу, чтобы ты… – заговорила я.

– Нет, хочешь.

– Нет, не хочу.

– А почему нет? – спросила Дотти. Ее пальцы не останавливались. – Две толстушки. Какая разница?.. Мы с тобой одинаковые. Я могу доставить тебе такое удовольствие – я знаю, где нужно трогать. И как.

– Нет, правда… Понимаешь…

Она развернула меня к себе и медленно приблизила губы к моим губам. От ее волос пахло жареной картошкой и сигаретным дымом. Это был такой мягкий поцелуй, что я его позволила.

– Это все не важно, – сказала она. – Две большие толстые мамаши. Никому нет дела.

Она права. На нас всем наплевать. Нас по-любому ненавидят.

Я тоже поцеловала Дотти. Поцеловала ее одиночество и собственный страх. Поцеловала ту ее часть, которая вышла на свет тем маленьким несовершенным мальчиком.

Ее язык оказался у меня во рту. Пальцы потянули за пояс джинсов. Дотти расстегнула молнию.

– Давай, – произнесла она. – Мы здесь одни. Никому нет дела. Будет приятно.

Спальня Дотти была чистой и полупустой. Аквариум стоял на краю стола рядом с кроватью – рыбы-ангелы скользили внутри куба воды. Я смотрела на них через плечо Дотти, пока она нас раздевала – сперва меня, затем себя. Она положила руки на мои плечи, и я, повинуясь давлению, присела на кровать. Дотти села рядом. Кровать заскрипела от нашего веса.

– Сперва ты меня, – попросила она.

Дотти взяла меня за руку и начала водить моим кулаком себе по бедрам с внутренней стороны. Разжала мой кулак. Волосы у нее на лобке казались шелковистой щетиной.

Она расставила ноги. Ее пальцы двигали моими пальцами вверх и вниз, вверх и вниз, едва касаясь плоти. Ее рука упала, и я продолжала сама. Она легла на постель и закрыла глаза. Все это не важно. Это просто движение, влажное и теплое, снова и снова.

Дотти тяжело задышала носом, сжав губы.

– Не останавливайся! – крикнула она, когда я замерла. Я продолжила, а она ругалась и дергалась, зажимая мою руку между ногами. Ее тело сотрясло нас обеих, сотрясло кровать. Расслабилось и снова содрогнулось.

Я убрала руку. Она онемела и казалась большой, как лапа.

Дотти наклонилась и поцеловала меня у локтя, проведя пальцами по моим волосам. Затем она встала с кровати и опустилась на колени передо мной, будто собираясь молиться.

Кончики пальцев Дотти скользнули по моим ляжкам, кончик языка ткнулся в колено.

– Это будет так приятно… – говорила она. – Так нежно…

Это было неловко и грязно – с ее руками и губами, елозившими по мне внизу. Но – нежно, как она и обещала. Немного глупо. Никому нет дела.

Я закинула голову, свесившись с края кровати, позволив себе отдаться ощущениям. Ее рыбки плавали в верхней части аквариума. Одна желтая, другая серебристая. Долорес. Они меня успокаивали, обгоняя друг друга в каком-то жидком танце… Никому нет до нас дела. Так почему же это кажется неправильным? Почему мне нехорошо от того, что я чувствую? Кровать и Дотти исчезли, ее прикосновения стали прикосновениями Ларри. И Данте. В душе настал абсолютный покой и мир – я плыла, потеряв вес. Я была Руфью, расцветавшей от удовольствия, даримого Ларри. Ощущения росли внутри меня – серия приятнейших взрывов, которые не прекращались, да я и не хотела, чтобы они прекращались…

Дотти рухнула на матрас и вытерла лицо о простыни. Не без труда она перевернулась на спину, и мы лежали бок о бок, животами вверх.

И молча смотрели в потолок.

– Дотти, – начала я.

Ее пальцы пробежались по моей руке:

– М-м?

– Ты любила отца своего ребенка?

Она засмеялась:

– Отцом стал один из парней на поле, где я ошивалась. Они разрешали мне сыграть с ними в футбол, если я потом им дам. Или отсосу. Я потом с двумя-тремя уходила в лес. Они были старше, но боялись идти по одному. Стояли вокруг и смотрели. Острили на мой счет прямо посреди процесса.

Мне захотелось, чтобы она замолчала.

– А мне было наплевать. Я смеялась над ними. Иногда я заставляла их покупать мне содовую или еще что-нибудь, прежде чем дать, – Дотти потерлась о мое плечо, затем потянулась и выключила лампу. Сперва она ворочалась, потом затихла. Ее дыхание стало предсказуемо-ровным. С каждым ее вздохом мы обе то приподнимались, то проваливались.

– Мы киты, – вслух сказала я.

Я ожидала ответа, но Дотти молчала.

В темноте, рядом со спящей, мой прояснившийся разум прокручивал события дня. «Ну, я ей устрою», – услышала я голос Эрика. Я представила его в нашей комнате, как он хватает мамину картину из шкафа и рвет ее, проламывает пинком. Он делает это снова и снова и не останавливается.

Я не могла спать и не могла просто лежать и слушать храп Дотти. Я вытянула руку – ту самую, которая делала ей это. Онемевшая рука до сих пор не вполне отошла. Она пахла ее сексом. Дотти обманула меня. Теперь я стала такой же, как она.

В кухне в ящике со столовыми приборами я нашла нож-пилу. Лучше боль, чем онемение чувств, подумала я. Боль станет облегчением. Я лишилась маминой картины, мне некуда пойти. Если Киппи когда-нибудь почувствует ко мне расположение, она достанет пистолет и…

Я приложила гофрированное лезвие к запястью и провела раз, другой – но легонько. На третий раз осталась царапина. Я ее скорее увидела, чем почувствовала. Тоненькая красная черта застала меня врасплох.

И тут я увидела фотографию, которую Дотти спрятала от меня за тостер. Малыш Бастер смотрел на меня с милой и таинственной улыбкой, и у меня не хватило мужества на самоубийство.

Вместо себя я убила ее рыб – по два булька «Хлорокса» на аквариум. Они пропустили отравленную воду через жабры и упокоились на боку.

Спустившись на улицу, я барабанила пальцами и пила кофе, пока португальская семья совещалась насчет моего предложения. Четыреста долларов из денег Артура Мьюзика лежали на прилавке, как при игре в «Солитер».

Наконец они подошли ко мне втроем – жюри присяжных, вынесшее вердикт.

– Леди, вы же можете подождать до завтра и поехать на автобусе. В Нью-Йорке сделаете пересадку, – посоветовал таксист. – Это будет гораздо дешевле.

– Я хочу уехать немедленно, – возразила я. – В этом все дело.

– На это уйдет тринадцать-четырнадцать часов. Мы не доберемся туда раньше трех часов пополудни.

Я кивнула.

– И это не считая остановок по нужде – и отдыха, если мне понадобится вздремнуть.

Я снова кивнула.

Двое обеспокоенно покачали головами, но таксист пожал плечами и улыбнулся:

– Ладно, поехали.

Он глядел на меня, а не на деньги.

Глава 16

Я сидела в темноте на заднем сиденье такси, глядя на двойное ожерелье фонарей на шоссе, к которым мы постоянно приближались. Под нами ровно скрипели покрышки. Водитель не разговаривал.

Радиостанции в приемнике сменялись сами: госпел, рок, женщина, горячо рекомендовавшая самогипноз. Где-то возле Харрисбурга проповедник пообещал нам спасение голосом настолько резким и убедительным, что от него завибрировало такси. Затем на прямом участке дороги он куда-то уплыл, сменившись треском помех, и вернулся испанской музыкой. Когда недалеко от Филадельфии таксист остановился, я попросила не выключать мотор и ждала в машине – с запертыми дверями и включенным радио. Я не желала думать о том, где я или куда еду. Я хотела только сидеть в темноте, дремать и слушать радио.

К утру мы наконец выехали из Пенсильвании.

Рассвет был слабым и серым. Скоро проснется Дотти, увидит, что я сделала… Я надеялась, что «чудо» у Эрика распухнет и помешает ходить. Я надеялась, что сделала его бесплодным.

– Так зачем вы все-таки едете аж на Кейп-Код, леди? – Я так и подскочила, когда в машине будто из ниоткуда раздался голос водителя.

Конкретно зачем, я не знала, но поймала себя на том, что разглядываю царапину от ножа на запястье.

– По личным делам, – ответила я. – У меня встреча с друзьями.

– А куда вам нужно на Кейп-Коде?

– В смысле?

Он дотянулся и выключил радио.

– Ну, насколько далеко?

– О… до самого океана.

Его смех был оскорбительным.

– Леди, весь Кейп-Код возле океана. Кейп-Код – это же множество городков. Разве вы там никогда не бывали?

– Конечно, бывала! Вот еще тоже мне!

– Ну а где живут ваши друзья?

– Я… Мы еще не решили, где остановимся.

– А как вы тогда узнаете, где с ними встретиться?

– Слушайте, ну, забыла я название места. Потом вспомню. Не надо по этому поводу волноваться, ладно?

Таксист улыбнулся мне в зеркале.

– Хорошо, леди, – сказал он. – Не торопитесь. У вас еще девять часов на раздумья.

На тротуаре вдоль шоссе серебрился туман – зеркало, протянувшееся на многие мили. Как раз раздумий мне хотелось меньше всего.

– Моя подруга рассказала, что вы однажды приняли роды в этом такси, – сообщила я.

– Да, было дело, – засмеялся он. – Не напоминайте.

Щитки от солнца были украшены открытками с изображениями святых, на приборной доске прилеплена пластмассовая Мария на магните, а вокруг зеркала заднего вида дважды обмотаны четки. Свисавшее распятие раскачивалось взад-вперед. Ритмичное движение убаюкивало – хотелось смотреть и смотреть.

– Я так понимаю, вы верующий? – спросила я.

Таксист сбросил скорость и с подозрением оглянулся:

– Конечно, я верю в Бога, – сказал он. – Господи, кем вы меня считаете? А вы разве не веруете?

– А как же. В Бога, зубную фею и Джимми Крикета.

Он нахмурился в зеркало и укоризненно погрозил пальцем:

– Не нужно так говорить, леди. Бог заботится о вас и обо мне.

В наступившем молчании мы закурили. Водитель курил «Тру». Дотти называла его имя, но я не запомнила. Просто какой-то паттерн: рыбки Дотти, ребенок Риты Спейт – я убиваю всех, кого любят люди. Вполне возможно, что я и маму подтолкнула к такому решению – лучше умереть, чем жить с дочерью-чудовищем.

– Ваш добрый приятель Господь отлично позаботился о моей матери, – сказала я. – Ее убили прошлым летом.

Водитель взглянул на меня в зеркало. Я отвела глаза и уставилась в окно.

– У Бога свои резоны, которые нам с вами не понять. Но я вам сочувствую. Соболезную вашим страданиям.

– Знаете, вот висят у вас эти религиозные побрякушки по всей машине. У моей бабки тоже весь дом ими завален, не жилье, а часовня. Перебирает четки каждый вечер – молится на отвал башки. У нее было двое детей, мальчик и девочка. Один утонул, другую насмерть сбил грузовик. Бог заставил ее похоронить их обоих. Что вы об этом скажете?

В тишине я думала о бабушкином потертом молитвеннике, дряблом и мягком от постоянного использования: чтобы не сыпались страницы, бабка скрепляет его резинкой. Бесконечное листание превратило бумагу почти что в тончайшую ткань.

– С одной стороны, это печально, – ответил таксист. – Но с другой стороны – нет. Ее дети, наверное, в раю и ждут ее.

Я опустила стекло и выбросила окурок, подставив лицо холодному воздуху.

– Ну-ну, – сказала я. – Полируют нимбы и тренькают на арфах.

Я зажмурилась и увидела совершенно целую мамину картину с летающей ногой, которая одновременно умудрялась быть воздушной и сильной. Может, эта картина и была маминым раем. Я сунула руку в рюкзак и нащупала лоскут холста, который удалось спасти.

Таксист что-то сказал, но я не расслышала.

– Что?

– Я говорю, не закроете ли окно? Я уже замерз. – Машина немного отклонилась от центральной линии. – Дело в том, – продолжал он, – что ни вы, ни я там никогда не были, понимаете? Поэтому и не можем судить, на что похож рай. Или на что он не похож. Потому что мы не мертвые. Понимаете?

Может, поэтому я туда и направляюсь: убивать себя. Избавить мир от толстухи-монстра.

– Вот что: я помолюсь за вашу маму.

– Не сотрясайте воздух попусту, – пробормотала я.

– Это не сотрясение воздуха. Пожалуй, я и за вас помолюсь.

Я всей массой двинулась на сиденье и села чуть иначе. Ноги и мочевой пузырь ужасно болели – я была стиснута в этом такси уже пять часов.

– Если вам приспичило помолиться, попросите заодно, чтобы нам побыстрее попалась заправка. Мне нужно в туалет.

Навстречу летели все новые мили мрачной дороги.

– Я там однажды был, – сказал водитель.

– Где, в раю?

– На Кейп-Коде. Летом, еще в детстве. У меня двоюродный брат Аугусто там живет. Наши с ним мамы вместе приехали с островов Зеленого мыса. Две молоденькие девушки, ничего здесь не знали. Представляете? Даже объясниться не могли по-английски.

Я бы предпочла послушать радио. Мне было вообще наплевать на его семейное древо… Если я покончу с собой, кому позвонят? Бабке? Отцу? Мертвая или живая, я не хочу, чтобы отец ко мне подходил.

– Аугусто водил рыболовную шхуну из Провинстауна. Я вам доложу, леди, вот это прибыльное дело, коммерческое рыболовство! Мне четырнадцать-пятнадцать исполнилось тем летом. Я помогал вытаскивать сети и верши для омаров.

В Мертоне только и будет разговоров, что обо мне. Моя кровь будет на руках Эрика. И Киппи.

Таксист включил поворотник.

– Зачем это вы?

– Я думал, вам надо в туалет.

– Надо. А мы где?

– Перт Эмбой.

– Это где?

– Нью-Джерси. Потихоньку подъезжаем, леди.

Дамский туалет был ярко-розовый, как жвачка, замусоренный использованными бумажными полотенцами. Я нахмурилась на свое отражение в грязном зеркале.

– Толстомордое чудовище, – сказала я. – Убийца рыбок.

Сидя в кабинке, я разглядывала царапину поперек запястья, а потом пощупала себя там, внизу, где позволяла Дотти трогать и прижиматься губами. Надо было украсть у нее этот нож-пилу, взять его с собой. Я закрыла глаза и представила, как истекаю кровью, грохаюсь на этот липкий розовый пол и умираю в заслуженной вони дерьма и дезинфектанта… Дотти любила своих рыбок. Призналась, что любит и меня. «Сначала ты мне», – сказала она и кончила так мощно, что затряслась кровать. Это любовь? Или что?

В магазине были целые вешалки пухлых, с блестящей глазурью пончиков. Я зашла за картой, но нечаянно попала в очередь к прилавку. Разве после всех испытаний я не заслужила пару дурацких пончиков?

– Следующий? – сказала продавщица. Ее глаза расширились при виде моего жира.

– Большой кофе со сливками, без сахара, и дюжину пончиков.

– Каких? – Она схватила салфетку и ждала.

– Дайте подумать. Десять с лимоном и… хм… два с корицей.

Она свалила пончики в пакет и пробила сумму.

– Доллар девяносто пять.

– Подождите. Давайте два больших кофе. – Я взяла со стойки газету и карту Северо-Восточных штатов. – И еще это.

Продавщица недобро глянула на меня – я нарушила ей весь подсчет.

Когда я вернулась к машине, таксист дремал, запрокинув голову и открыв рот. У меня было полное право его разбудить – я плачу этому Педро четыре сотни не за то, чтобы он устраивал себе сиесту.

Я стояла, держа его кофе и разглядывая голову спящего, как скульптуру в музее. Я впервые осознала, что он красив – раньше не обращала внимания. И представила, как трогаю кончики его пушистых ресниц, колючую небритую щеку. Дотянувшись, я поставила его кофе на приборную доску. От пара запотело лобовое стекло и помутнел воздух вокруг его пластмассовой Святой Девы.

Вернувшись в кафе, я, не обращая внимания на второй раунд всеобщего пристального рассматривания, прошла к свободному концу прилавка. Я покупала газету, надеясь найти что-нибудь о китах, которых показывали по телевизору. Статью со второго раза удалось отыскать на одной из внутренних станиц. Горбатые киты выбросились на берег у какого-то Уэлфлита.

Разложенная карта заняла на стойке три места, считая мое, но мне на это было начхать. Я такой же клиент, как и все, и плачу деньги.

Кейп-Код начинался возле Плимута, Массачусетс, и впивался в Атлантический океан, как костлявый старушечий палец. Мы изучали Плимут с миссис Нелкин, моей старой учительницей из Коннектикута, пугавшей нас планами смастерить из плотного картона шляпы пилигримов и отправиться в поход вокруг школы. Индейцы научили пилигримов выращивать кукурузу, говорила миссис Нелкин, чтобы те смогли выжить, – оказывается, нужно закапывать одну дохлую рыбу на каждую пригоршню зерна… Дотти уже что-то сделала со своими рыбками. Спустила в унитаз? Или похоронила на заднем дворе? Она сделала большую ошибку, полюбив такое чудовище, как я. Надо было пощадить рыбок и выпить «Хлорокс» самой.

Залив Баззардс, Барнстейбл… В тот день я долго ждала папу, но после уроков меня забрала бабка. Энтони-младший удавился на собственной пуповине… Я попыталась представить, что скажет бабка, если я покончу с собой, что она почувствует. Смертный грех, вот как она это назовет. Остаток жизни она будет молиться за меня, воображая, что я жарюсь в аду, как куры гриль в Первом национальном. Да только не попаду я ни в какой ад, меня закопают в землю, где я и сгнию, как мама, потому что Бога придумали люди, это ложь в утешение. Я заглянула в пакет. Два пончика с лимоном уже исчезли. Во рту приятно пекло от сладости.

Я провела пальцем до самого конца Кейп-Кода – Провинстауна, где у таксиста родня, затем немного вернулась назад и нашла Уэлфлит. Потом сложила карту. Аугусто: я знаю имя его кузена, но не знаю его самого.

В газетной статье какой-то специалист утверждал, что китов к самоубийству понуждает целый ряд причин: воздействие локаторов, паразиты во внутреннем ухе, первобытный инстинкт поиска суши. Или это какая-то тайна, которую ученые разгадать пока не могут. Под статьей были две фотографии – самого эксперта и трех мертвых китов, лежавших на берегу ровным рядом. В газете упоминали, что всего уже насчитывается одиннадцать китов-самоубийц.

Сзади подошла обслуживавшая меня раздраженная кассирша, ожидая, когда я освобожу место за прилавком. В руках у нее были английская оладья и пепси-кола. Она присела через два стула от меня, вздохнула чему-то и прикурила сигарету. За кассу встал кто-то еще.

Через витрину было видно, что мой таксист проснулся и разговаривает с заправщиком, заливающим ему бензин. Меня коробило, когда он обращался ко мне «леди», будто я ровесница моей бабки, но представляться сейчас казалось глупым – мы всю ночь вместе проехали. Все его святые в машине действительно немного успокаивали независимо от того, верю я в них или нет.

Я перехватила взгляд кассирши, разглядывавшей моего таксиста через витрину. Она была костлявой и замученной, с вялыми, заколотыми на затылке волосами – посмотреть не на что. Ложь сама подвернулась на язык, и мне отчего-то было очень важно, чтобы кассирша в нее поверила.

– Я гляжу, мой засоня-муженек наконец проснулся, – сказала я, двинув подбородком в направлении такси. – Вон он, в красной куртке. Мы едем на Кейп-Код, у нас медовый месяц. Он устроит мне сцену, если сейчас же не получит свои пончики с корицей.

Кассирша посмотрела на мою огромную ногу и снова подняла глаза.

– Вам не верится, что такая, как я, может подцепить такого, как он? А вот всякое в жизни бывает. Правда, он красавчик? Мы очень любим друг друга.

Она сидела с ничего не выражающим лицом. Я одним махом перевернула весь ее жизненный опыт с ног на голову.

– Он любит меня такой, какая я есть, – добавила я. – Говорит, любимой женщины должно быть много. И любит, так любит, что сама удивляюсь!

Я подтерла пальцем лимонную начинку, капнувшую на прилавок, и сунула в рот. Кассирша встала, оставив в пепельнице дымящуюся сигарету и не притронувшись к своей пепси и оладье.

– Всего вам доброго, – пожелала я ей в спину. – Приятно было поболтать.

Снаружи воздух показался прохладным и чистым. Таксист улыбнулся при виде меня.

– Это вы были доброй феей? – спросил он. – Спасибо за кофе.

– А вот и завтрак, – сообщила я, открывая пакет с пончиками.

– Не, не надо.

– Не стесняйтесь, я же не прокаженная какая. Кстати, меня зовут Долорес.

– Ну, вы очень любезная леди, Долорес, – он заглянул в пакет, выбирая пончик.

– А вас как зовут?

– Меня-то? Доминго, – засмеялся он.

– Это испанское или что?

– Португальское. Помните, Острова Зеленого Мыса?

– Ах да, верно.

Кто их знает, где они, эти острова. В школе я считала географию второстепенным предметом.

Когда мы ехали по шоссе, я разглядывала его затылок. Затылок был в точности такого цвета, как мой кофе. Я принялась за новый пончик. Если я коснусь его шеи, таксист, наверное, от неожиданности устроит аварию, и мы рухнем с неизвестного моста, который как раз проезжаем.

– Можно вас спросить? – поинтересовалась я.

– Конечно.

– Сколько вам лет?

– Мне-то? Двадцать четыре.

– О, я так и думала. – На середине моста машин стало больше, движение замедлилось, и вскоре мы встали. – А что это за мост?

– Я вам подскажу, – сказал он. – Деревянные зубы[19].

– Деревянные зубы?!

– Отец нации? Долларовая купюра?

– А сколько бы лет вы мне дали? – спросила я.

– Вам? Господи, ну, я не знаю… – Он поглядел в зеркало заднего вида. – Двадцать шесть? Двадцать семь? Трудно определить.

– Почему? Я настолько толстая?

Он не засмеялся и не сказал ни единого слова.

– Мне действительно двадцать семь, – солгала я. – Вы правы.

– Сдаетесь? – спросил он. – Джордж Вашингтон! Это мост Джорджа Вашингтона. Вы тут еще не бывали?

– Даже не знала, что такой есть, – пробормотала я.

– А теперь можете сказать, что бывали!

– А вы женаты?

Он засмеялся:

– Я-то? Нет, не женат.

– А были?

– Однажды чуть не женился.

– И что помешало?

– Это длинная история.

– Как это понимать? Она вас бросила?

– Нет, это надо так понимать, что я не хочу об этом говорить.

– Ну и пожалуйста! Извините, что дышу вашим воздухом, – доев лимонный пончик, я принялась за тот, что с корицей.

Я представила, как мы, прорвав металлическую сетку, падаем в воду далеко внизу, и меня передернуло.

– Кстати, я вспомнила название городка – Уэлфлит, – сообщила я. – Вот там мы с друзьями и встречаемся.

– Я знаю, где это, – сказал таксист. – Довольно далеко. Стоп, про этот городок же в новостях рассказывали! Я смотрел «Хантли-Бринкли». Сумасшедшие киты продолжают выбрасываться на берег и подыхать. Никто не знает, почему. Кроме меня.

Я затаила дыхание.

– Да, я решил китовую проблему. Все дело в том, что тот парень прошелся по Луне! Нейл этот, который астронавт.

В выходные, когда хоронили маму, мы с мистером Пуччи сидели на диване перед телевизором. Звук был, но я ничего не слышала.

– «Маленький шажок для человечества!» Он все испортил, даже бедных китов, – рассмеялся таксист. – По-моему, дело в этом.

Под машину летели мили и минуты. «Новая Англия и Восток», «Добро пожаловать в Коннектикут».

Под ложечкой начиналась сосущая тошнота всякий раз, как таксист притормаживал, чтобы заплатить пошлину, бросая четвертак в корзинку для мелочи под расчет. Умереть должна была я, а не мама. Через месяц ей исполнилось бы тридцать девять.

«Олд Лайм», «Мистик», «Следующий поворот – Рыбачья бухта».

Интересно, жива ли старая Мэсикоттша, по-прежнему ли пьет пиво «Рейнголд» и покупает себе бойфрендов? Я не могла вспомнить кличку ее собачонки – толстой, моргающей спаниелихи, обожающей печенье.

– Я здесь жила, – сказала я, – когда была маленькой. Если вы можете представить такую невероятную вещь: я – и маленькая.

– Я думал остановиться на перекус и поразмять ноги – уже почти полдень. Хотите где-нибудь здесь остановиться?

– Это последнее место в мире, где я хочу останавливаться, – ответила я. Хотя нет, это второе место с конца. Через час мы будем проезжать Истерли.

– Хорошо, – сказал таксист, – вы босс.

Но неожиданно мне вспомнилось кое-что хорошее: как в четвертом классе я получила приз, прочитав больше всех книг, – стеклянное пресс-папье, внутри которого крошечная швейцарка – Хайди? – махала рукой с крыльца своего коттеджа. Если потрясти пресс-папье, начинал идти снег. Несколько недель оно гордо красовалось на учительском столе миссис Рикенбейкер, а когда я его выиграла, мне пришлось подняться на сцену в конференц-зале к нашему директору мистеру Ларозу, который был калекой. Дрожа от волнения, я смотрела со сцены на аплодировавших детей и учителей…

Меня разбудило его оживление:

– И тут она говорит: «Скорее, скорее везите меня туда! Ждать не могу!»

Я открыла глаза.

– Что? Кто?

– Леди, которая рожала! Что-то она мне вспомнилась. Мы не доехали и до половины дороги, как она начала кричать: «Стой! Стой!» Я думал, леди кричит мне остановиться, но, когда все закончилось, она объяснила, что говорила с ребенком, со своими схватками. Не успел я оглянуться, как машина на тротуаре, я читаю «Аве, Мария», отходят воды и кровища, и я вытаскиваю ребенка – ну, вы понимаете, прямо из нее. Прелестная маленькая девочка. И мы все втроем плачем. Потому что немного страшно было все это проделать.

Я слушала его в сонной одури.

– Но, знаете, это было еще и чудо. Мы с той леди друг друга и в глаза не видели, и вдруг – новорожденная! Невероятно…

Я подалась вперед:

– Можно у вас кое-что спросить?

– Только не о детях, – рассмеялся он. – Это был мой единственный опыт.

– В то лето, когда вы жили на Кейп-Коде у своих родственников, вы кита видели?

– Кита-а? Не, однажды дельфина только видел. Они же китам двоюродные вроде? Маленький дельфин плыл вместе с нашей шхуной несколько миль, составлял компанию. У него было такое лицо, будто он улыбается. Я ему кидал макрель, пока Аугусто не рассердился – сказал, что я подрываю бизнес… В общем, вот так я ребенка принял. Что скажете? Помните, вы об этом спрашивали?

Я двинулась на сиденье и снова закрыла глаза, не в силах бороться с дремотой. И пробормотала:

– Вы меня разбудили.

Я лежала в полусне, слыша непонятные звуки.

– Йо-хо, – позвал Доминго. – Эй, Спящая Красавица!

Его голос звучал на фоне ритмичных тяжелых вздохов воды. Запах океана.

Я кое-как села, за все цепляясь, и открыла глаза, сощурившись от яркого солнца:

– Который час?

– Полчетвертого.

Ответ Доминго меня испугал.

– Вы же хотели остановиться и поесть?

– Я и остановился – два часа назад.

Мы были на парковке среди легковушек и пикапов, а вокруг высились песчаные дюны.

– Где мы?

– На Шестом шоссе, – засмеялся Доминго.

– На каком еще, черт побери, Шестом шоссе?

– Да все нормально. Вы хорошенько выспались, больше трех часов сна хватили. Шестое шоссе идет прямиком через весь Кейп. Слушайте, помните, я вам про дохлых китов говорил? Я остановился заправиться в Орлеане, и заправщик сказал – еще один сегодня утром выбросился. Прямо на здешний пляж. Пошли посмотрим! Я помогу вам влезть на дюну.

Я покачала головой:

– Я плачу хорошие деньги, чтобы вы отвезли меня в этот, как его, Уэлфлит! Мне не нужны сюрпризы.

– Я вам про это и толкую – мы в Уэлфлите! Пойдемте поглядим на кита.

– Не хочу, – уперлась я. – Кто это умер и сделал вас начальником?

– Нет, знаете, я схожу посмотрю. Одна нога здесь, другая там. Я не согласен столько проехать и не повидать своими глазами то, что по телевизору показывают.

Я подтянула руки и скрестила на груди, но первая отвела взгляд.

– Прекрасно, – буркнула я. – Делайте, что хотите. Вы же все равно пойдете.

Доминго хлопнул дверцей.

Я смотрела, как он споро побежал наверх по песчаному склону и исчез за гребнем дюны, оставляя в песке вмятины, похожие на воронки.

Старик подъехал на велосипеде по узкой дороге, торопливо приковал велик и почти побежал по тропинке, будто опаздывал на встречу.

В небе появился вертолет с надписью «Новости Си-би-эс» и заложил крутой вираж к океану. Его брюхо мелькнуло над гребнем дюны. На парковке стоял фургон еще одной телекомпании. Я прикурила сигарету, затянулась и задержала дым в легких. Мне вспомнилось, как в день похорон несчастный случай с мамой крутили в новостях: накрытое с головой тело на носилках грузят в «Скорую».

Две женщины средних лет появились на вершине дюны и начали спускаться на парковку. Они остановились у соседней машины и вытряхнули песок из кроссовок.

– Не знаю, он у меня просто в голове не укладывается, – сказала одна и засмеялась: – Извините за каламбур.

Когда вертолет улетел, на парковке стало неестественно тихо. Слышно было, как подхваченные ветром песчинки бьются о стекла такси. За дюнами океан мерно отбивал свой ритм.

Запах рыбы и соли стал сильнее, когда я открыла машину и выставила ноги. Они затекли, одна ступня онемела. Немного привыкнув, я поднялась с сиденья.

Забираться на дюну было все равно что оказаться в моем сне, где я слишком медленно и вяло убегаю от Джека Спейта. Добравшись до вершины, я уже хватала воздух ртом.

Прежде всего в глаза бросилась его масса – живая черная скала. Я замахала руками и, не удержавшись на ногах, упала спиной на холодный песок. Сердце бухало от подъема по песку – и от зрелища.

Кит лежал на брюхе, головой к морю. Большей частью он находился на мелководье – в воде расплывались красные облака, но массивный черный хвост вытянулся по пляжу. Прибой подмывал под ним песок и обливал черную блестящую кожу. Большие волны разбивались о морду кита.

Чайки ходили по его спине и покачивались на волнах. Человек двадцать или тридцать – в основном на пляже, но некоторые в гидрокостюмах в воде – смотрели, разговаривали и ходили вокруг кита. Двое мужчин воткнули в черный бок огромный шприц. От телевизионного оборудования к какому-то гудящему устройству, стоящему на переднем сиденье джипа, шел силовой кабель. Пляж был буквально усеян вещами.

Доминго увидел меня и замахал, спеша вверх по склону. Ветер ерошил его волосы и раздувал куртку. Он выглядел потрясенным.

– Почему они ничего не делают? – спросила я. – Не сталкивают кита обратно в море?

– Он слишком большой.

– Могли бы хоть попытаться, вместо того чтобы стоять вокруг и глазеть, Иисусе!

Доминго покачал головой:

– Он же мертв, Долорес. Умер примерно с час назад. Некоторые люди здесь с самого утра.

Но кит не был мертв.

Из воды донеслись щелчки, вздохи и утробное урчанье – звуки отчаянья. Чайки поднялись со спины кита в воздух. Зрители на берегу отскочили и заорали. То, что кит жив, застало всех врасплох.

– Диос мио, – прошептал Доминго и схватил меня за руку. – Пойдемте туда, посмотрим!

Я отобрала руку.

– Не хочу, – сказала я. – Мне ехать надо.

Кит в воде громко закряхтел, забился и вдруг, собравшись с силами, перевернулся на бок.

– О-о-о! – вырвалось у нас с Доминго, будто на наших глазах вот-вот случится чудо. Колоссальный хвост скреб по мокрому песку, оставляя глубокие борозды, жесткий плавник торчал вертикально, указывая в небо. Невероятно. Можно подумать, плавник – это крыло, способное вынести кита в открытый океан. Можно подумать, второй плавник не раздавлен его весом.

С резким всплеском кит снова упал на брюхо, подняв тучи белой пены. Огромный сильный хвост молотил по песку с такой силой, что от ног к горлу поднялась вибрация.

Я зажала уши, чтобы не слышать и не чувствовать, как бьется кит.

– Я больше не могу… Уведите меня отсюда! – закричала я.

Доминго уже был на склоне дюны, на полпути между мной и китом. Люди обернулись и уставились на нас. Он побежал обратно, взял меня за руку и повел прочь от пляжа, обратно к такси на парковке. Он посадил меня в машину и сел рядом, шепча утешения, вытирая мне слезы ладонями.

Парковка перед мотелем была усыпана обломками ракушек, а газон с мертвой травой обрамляли выкрашенные белой краской булыжники. Мне дали номер, где возле двери стоял автомат с газировкой.

Доминго принес мой рюкзачок и пакет с пончиками и попросил разрешения позвонить из моего номера двоюродному брату. Он рассыпался в извинениях за то, что остановился поглазеть на кита. Видимо, моя истерика на дюне его здорово напугала.

Я сидела на кровати и курила, пока он трепался на испанском или португальском таким счастливым голосом, какого я от него не слышала за всю поездку. Молодожены, ага! Да я, блин, ходячий скверный анекдот!

– Отлично, все улажено, – сказал он мне. – Жена Аугусто уже жарит мне лингвику.

– Что? – спросила я.

– Копченые колбаски, – пояснил Доминго. – Я их не ел уже…

– У вас прекрасный кузен. Я была бы рада с ним познакомиться.

У таксиста сделалось испуганное лицо:

– О, но…

– Не сейчас, не сейчас, я вообще говорила. Вы что, решили, я набиваюсь в гости? Господи, да я просто стараюсь быть вежливой!

– А-а, – сказал Доминго, – понятно. У вас же встреча с друзьями, ага?

– Ага, ага, – согласилась я. – Если они меня когда-нибудь отыщут.

Таксист неловко засмеялся и двинулся к двери.

– Ну, – произнес он, – тогда, наверное, до свиданья. Я очень рад нашему знакомству, и, э-э, было интересно с вами побеседовать. Простите за кита.

– Угу. – Я смотрела в стену, а не на него.

– Спасибо большое за пончики, которые вы купили, и за кофе.

– Нет проблем.

– Помните, я буду за вас молиться. Святая Анна, скажу я, помоги этой леди, потому что она очень хорошая.

– Спасибо за одолжение.

– Хорошего вам отпуска, если вы в отпуск приехали.

– Удачной вам дороги.

Стены украшали пыльные металлические лобстеры и выцветшие фотографии кораблей. На покрывале зияли дырки от сигарет. В ящике тумбочки лежала сувенирная ручка и три открытки: «Мечты об отпуске начинаются в мотеле «Прибрежные мечты». Я вышла к автомату и взяла себе содовой. Солнце садилось. Небо было оранжево-розовым.

Телевизор ловил всего два канала. Я посмотрела конец какого-то старого фильма. Еще показывали гольф. Я несколько раз прокрутила переключатель каналов на триста шестьдесят градусов, но выкрутила только два канала и черно-белую «кашу». Я полжизни провела перед телевизором.

Я снова подумала о пресс-папье. У меня оно простояло меньше недели – я его слишком сильно тряхнула, и оно выскользнуло из руки, пролетело через полкомнаты, ударилось об пол и треснуло. Оттуда вытекла какая-то жидкость, и все. Расколотое пресс-папье стало самой большой моей трагедией тех лет.

«Ах, какая благодать кожу с черепа сдирать, – дурачась, пели мы с Джанет. – И жевать, жевать, жевать, теплым гноем запивать…» Миссис Норд выходила из себя и сразу прекращала наше пение.

Я зажгла сигарету и поднесла конец к несвежему покрывалу, оставив новую дырку… Можно разбить стакан на раковине и водить острым краем по царапине на запястье, пока она не углубится. Или оторвать шнур от занавески и удавиться, как Энтони-младший. Мне вдруг живо вспомнилась куча выброшенной детской мебели, предназначавшейся моему брату, когда мы с папой заезжали на помойку. Вспомнилось, как холодело под ложечкой от бешеной скорости, с которой отец гнал фургон на обратном пути, по кочкам и толстым корням, в гневе и горе. Я глядела назад на уменьшавшуюся гору вещей, которые Энтони никогда не пригодятся. Это воспоминание заслонило другое – куча моих собственных вещей, уничтоженных Эриком. У меня больше нет картины. У меня больше ничего нет.

Я затушила тлевшую ткань покрывала большим пальцем. Я боялась умирать в этом обшарпанном мотеле.

Сунув руку в пакет из-под пончиков, я нащупала там три из четырех сотен, которые заплатила Доминго за дорогу. Я заплакала: всю жизнь хорошие люди меня бросают – уезжают, и все. Мне не хотелось умирать. Но и жить тоже не хотелось.

Уже затемно на парковку въехала машина.

Не Доминго, как я надеялась. Мужчина и женщина немного за тридцать.

При свете автомата с газировкой я узнала мужчину: это тот самый ученый, у которого брали интервью для газетной статьи. Тот самый, кто выдвинул свои теории насчет поведения китов.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил он женщину.

– Не знаю, принеси «Фреску». У нас ведь осталась водка?

– Вроде да.

Звякнули банки. Он подошел к женщине и протянул ей содовую.

– Ох, елки-палки, – сказал он, – я как выжатый лимон.

Женщина коснулась его затылка жестом столь естественным, что меня пронзила острая тоска.

– Ты же у меня совсем не поспал, – сказала она.

Они прошли к номеру через три от моего и закрыли за собой дверь.

Открытки. Предсмертные записки.

Лежа на кровати, я решала, кому их отправить. Бабушке? Доминго? Единственной, кому мне хотелось написать, была мама. «Ты не заслужила того, что случилось. А я заслужила». Я подумала о фотографии мамы с Женевой Свит на бабкином крыльце, где они стоят обнявшись, навсегда юные, счастливые и красивые.

Оттолкнувшись от кровати, я села и написала две открытки.

Дорогая бабушка!

Я просто больше так не могу. Когда будешь меня вспоминать, старайся думать обо мне как о человеке, а не об огромном жирном смертном грехе…

Дорогая Женева!

Мы не были знакомы лично, но мне кажется, что…

Все это показалось мне глупым. Я разорвала открытки и снова легла на спину, закрыв глаза…

Во сне Джек Спейт, Эрик и папа везли меня в открытый океан на качающейся лодке. Шел густой снег и дул сильный, порывистый ветер. Я никогда не видела снега на воде и хотела просто сидеть и смотреть, но они наклонялись и тыкали меня в пятки концами весел.

– Хватит! – закричала я им. – Прекратите!

Я прыгнула в темную рябую воду и поплыла рядом с дельфиненком. Мы скользили по воде быстро и ловко. Снег прекратился. Когда я оглянулась, лодка была уже далеко.

Рыльце дельфиненка показалось мне знакомым. Он вдруг перестал быть дельфином и стал маленьким мальчиком с дельфиньей улыбкой. Умершим сынишкой Дотти. Он уплыл прочь.

Я проснулась с пересохшим горлом. Офис был закрыт, а всю мелочь я уже потратила. Вода в кране на вкус была теплой и ядовитой. Я избегала прикасаться к скользкому стакану для питья.

Дорогая бабушка, скажи моему так называемому отцу, что я запрещаю ему приходить на мои похороны. Я не хочу, чтобы он ко мне приближался…

Писать не хотелось. Хотелось с кем-то поговорить, с тем, кого я еще не подводила, кто станет меня слушать. Можно выйти в коридор, постучать и разбудить ученого: «Извините за беспокойство, вы меня не знаете, но…»

Или уже решиться и сделать. Прекратить ночные кошмары. Положить им конец.

Я подняла трубку.

Телефонистка справочного бюро Кейп-Кода поговорила с телефонисткой в Калифорнии, которая сказала, что Свитов там трое: Брайан Свит, М. Дж. Свит и Ирвинг Свит.

– Ирвинг, – сказала я, – соедините с ним.

Гудки шли и шли. Голос прозвучал как с другой планеты.

– Погодите, – произнесла она, – как вы сказали?

– Дочка Бернис, – ответила я. – Бернис, вашей погибшей подруги. Ее дочь.

Я напомнила Женеве о ее звонке после аварии, когда она просила бабку подозвать меня к телефону, чтобы сказать, как сильно хочет со мной познакомиться и как у нее точно земля из-под ног ушла, когда она услышала печальную новость. Она прислала цветы в похоронное бюро – белые гардении, самый большой и красивый букет.

– Я сохранила ее письма, все до единого, – говорила Женева. – Мы ведь иногда писали друг другу. В ту ночь, как мне позвонили, я достала их и перечитала. Одно я знаю точно – тебя она любила больше всего на свете.

Она подождала, пока я перестану рыдать, прося меня не торопиться, и спросила, как я живу и чем занимаюсь. Я же сейчас в колледже, не правда ли?

Я сказала ей, что с колледжем у меня не получилось.

Значит, я звоню с Род-Айленда, от бабушки?

Я сказала, что звоню с Кейп-Кода.

– С Кейп-Кода? В это время там холодновато. Зачем ты поехала туда в ноябре?

– Да так, ни за чем, – отозвалась я, глядя в зеркало. Я накручивала волосы на палец, глядя, как продавился матрас под моим весом. От слез веки распухли, глаза стали как щелочки. – Чтобы поразмыслить на свободе.

– О чем?

– Ну как, о многом. О смерти, например. Сегодня я видела умирающего кита. Я остановилась возле бухты, куда приплывают умирать киты.

На другом конце линии стало тихо.

– Расскажите о маме, – попросила я.

Женева рассказала мне о свадьбе мамы и папы, как мои родители потеряли головы из-за любви друг к другу, как мама молилась, чтобы поскорее забеременеть. Женева трещала и трещала:

– Последние года два ее письма, честно говоря, надрывали мне сердце. Сперва развод, потом нервный срыв… Всякий раз, как ей удавалось встать на ноги… Она всегда была такой уязвимой…

Если я это сделаю, я буду свободна – от себя, от кошмаров с Джеком Спейтом.

– Я ее все время к нам звала – приехать, отдохнуть, развлечься, устроить себе маленький рок-н-ролл…

– Ах, какая благодать кожу с черепа сдирать, – забубнила я себе под нос. Говорливость Женевы начала меня утомлять.

– Долорес, детка, с тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Все, мне пора, – сказала я, – кожей заниматься. – Я рассмеялась собственной шутке.

– Деточка, а бабушка знает, где ты?

Я повесила трубку. Богатая стерва.

Я долго шла по неосвещенному шоссе, а затем по петлистой узкой дороге, прячась от света фар и пережидая в кустах проносящиеся машины. Дорога все не кончалась, но меня это вовсе не огорчало. Я ощущала прилив сил и была готова ко всему. «Толстая девица на тонюсенькой дорожке», – подумала я, и это мне показалось уморительно смешным. Я знала, что иду правильно – я шла на звук океана.

На парковке стояли две машины. Я забралась по крутой дюне и остановилась на гребне. Океан серебрился в лунном свете.

Во влажном воздухе уже тянуло сладковатой гнилью – китиха начала разлагаться.

На берегу двое мужчин стояли, взявшись за руки и глядя на нее. Их собачонка лаяла, не унимаясь, на огромную тушу. Поодаль еще трое грелись у костра из набранных на песке обломков дерева, причем каждый постарался сесть лицом к китихе. Я присела на гребне дюны, отдельно от всех, и ждала.

Приехали две парочки подростков. Хлопнули дверцами машин и побежали вниз по песчаному склону, смеясь и дуя пиво. Их буйное веселье спугнуло остальных зрителей. Парни вскарабкались на тушу и ходили по спине, до головы и обратно. Они нагибались и отрезали что-то своим подружкам на сувениры.

Люди подходили и уходили, совсем как на прощании с мамой. Дуэнья ее тела, я пересидела их всех. Я оставалась с китихой всю ночь.

На рассвете я встала и оглядела пляж, насколько хватало глаз: в одну сторону, в другую, оставшуюся сзади парковку. Мы с китихой были одни.

Я спустилась к ней по дюне.

Прилив оказался сильнее, чем накануне днем: хотя китиха не шевелилась, она лежала глубже в воде. У кромки океана я стащила фуфайку и джинсы.

Вода была не холоднее ветра, но соски напряглись от стужи, ощущаемой стопами. Жир стал синеватым и покрылся гусиной кожей. Я вошла в воду до колен – ноги заломило, потом они онемели. Я зашла до пояса. Концы волос намокли. Я окунулась с головой. Нырнула. Поплыла.

С пляжа китиха казалась черной, но теперь, плывя рядом с ней, я разглядела, что ее кожа пестрая, в пятнах темного и более светлого оттенков серого. Я протянула руку и коснулась ее. Ладонь и дрожащие, посиневшие пальцы ощутили твердую, мускулистую плоть. Губы тоже. Поцелуй показался одновременно мягким и шероховатым. Соленым.

Я проплыла перед ней и вынырнула, качаясь, как поплавок, и болтая ногами в воде. Я стала невесомой.

Ее массивная голова и рыло были покрыты шишками – безобразными, беспорядочными буграми, заросшими острой щетиной, коловшей пальцы. Покрытый шрамами рот был открыт, словно перед смертью китиха пыталась втянуть в себя весь океан и вернуться на глубину. Ее челюсть, наполовину над водой, окаймляли толстые пучки щетины. Глаза находились под водой.

Я задержала дыхание и нырнула с открытыми глазами.

Китиха невидяще смотрела на меня. Радужка была мутной и пустой, потускневшей от морской воды. Глаза с катарактой. Глаза, полные смерти. Я коснулась нижнего века, провела рукой по твердому глазному яблоку.

Вот как я могу умереть. И вот где.

Я боролась с собой – голова пыталась прободать водяную толщу, руки отталкивались и махали, чтобы удержать меня под водой. Я полным ртом заглатывала морскую воду, иногда ловя на себе взгляд мертвых глаз в процессе этой борьбы.

Наконец я поборола себя – вырвалась вверх, проломив гладкую поверхность воды. Я кашляла и плевалась, задыхаясь и силясь вдохнуть славный свежий воздух, обжигающий легкие.

Я поплыла к другому боку китихи, обогнув полуоторванный сломанный плавник. Подошвы коснулись дна. Спотыкаясь, я поковыляла к берегу, снова ощущая нестерпимый, мучительный холод. Одежда мокрой кучей лежала у кромки воды. Я принялась натягивать штаны и фуфайку.

Я дошла до предела. Но не до окончательного финала.

Не знаю, сколько я просидела на берегу, трясясь в ознобе.

Вдалеке появилась черная точка. Сперва ее было видно, затем стало слышно. Джип.

В мокрой одежде, на ноябрьском ветру я никак не могла унять крупную дрожь.

Мужчина в желтовато-коричневой форме заглушил мотор и, улыбаясь, пошел мне навстречу. Он присел на корточки:

– Привет.

– Привет.

– Вы случайно не Долорес Прайс?

Я кивнула.

– Знаете, вас ищут и беспокоятся.

У него были мелкие желтые зубы, напоминавшие початок сладкой кукурузы.

Я сказала, что мне очень жаль.

– У меня есть одеяло, если вы замерзли. Похоже, вы замерзли. Вам холодно?

Я снова кивнула.

– Тогда позвольте, я схожу за ним.

Слышно было, как в джипе он говорит в радиопередатчик:

– Все хорошо, она здесь. Я ее нашел.

Часть III

Летающая нога

Глава 17

Фасадом институт Грейсвуд, частная психиатрическая лечебница в Ньюпорте, Род-Айленд, где я провела следующие семь лет жизни, выходил на Белвью-авеню, а задом повернулся к Атлантическому океану. С оживленной дороги видно только великолепное гранитное здание, но подъездная аллея раздваивается, огибая его, и любой из ее рукавов ведет к двум непритязательным кирпичным корпусам. Лечебница прикрылась забором двенадцати футов высотой из сетки-рабицы, за которым было видно густые заросли дикой голубики, пешеходную тропу в Ньюпортских скалах, сами скалы и море.

Я провела в Грейсвуде четыре года, считая от встречи с уэлфлитской китихой, и еще три года наблюдалась там амбулаторно. Я не вела дневников, чтобы запечатлеть тысячи часов, прожитых в дурмане транквилизаторов и телевизора, поэтому воспоминания у меня яркие, но отрывочные. Помню фрагменты самых худших ночей – доносящийся словно со стороны мой собственный крик, когда меня держат и насильно делают укол: краткая боль, с которой игла шприца протыкала кожу, всякий раз насиловала меня, как Джейк Спейт. Вспоминается, как иногда я подбрасывала им на пять центов улучшения – и тут же отбирала (как-то в субботу я испортила целую хорошую неделю, опалив себе ляжки сигаретой, а кампания по перемещению меня в рекреацию закончилась тем, что я послушно поиграла в «Монополию», а потом прокусила себе руку так, что пришлось накладывать внутренние швы). Подобно той дохлой китихе, мои воспоминания о Грейсвуде – труп, который я повсюду таскаю с собой. Иногда они сидят на пассажирском сиденье машины во время долгих молчаливых поездок, в иные разы лежат рядом в кровати ночами, когда я не могу заснуть, или ночами, когда я сплю. Труп моих воспоминаний бывает добрым или опасным и обладает даром речи.

– Ты очень красивая, Долорес, – сразу сказал мне доктор Шоу, когда я в первый раз уселась напротив, закованная в свой жир и ненависть к себе.

– Ага, я Мисс Вселенная, – огрызнулась я. – Победила на конкурсе в купальниках.

Вот доктор Шоу действительно был красавцем – с львиной гривой волос и в белой водолазке, красиво оттенявшей загар. Сразу было видно, что он много времени проводит на свежем воздухе и любит побродить по горам, когда не торчит на работе с нами, психами. Окно кабинета было чуть приоткрыто, и слышался ритмичный гул океана. Иногда я переводила взгляд от зеленых глаз доктора Шоу на его массивные пальцы без единого кольца или рассматривала сухие травинки, застрявшие между шнурков его экологических туфель «Эрс». На первых сессиях доктор Шоу всегда ставил свое кресло вплотную к моему, подавался вперед и улыбался.

– Если только ты сможешь мысленно представить свою красоту, – пообещал он мне в первый день, – ты сделаешь ее реальной.

Доктор Шоу был моим третьим психотерапевтом в Грейсвуде. Первый, доктор Нетлер, делил волосы на пробор над краем уха и зачесывал длинные редкие пряди поперек обширной лысины. У него было брюшко и такое сильное заикание, что я полсессии ждала, пока он по слогам родит вопросы об уходе моего отца и смерти матери – вопросы, на которые я отказывалась отвечать. За долгие месяцы нашего бесплодного необщения я настаивала на своем упрямым молчанием, а доктор Нетлер, желая показать, кто здесь главный, приказывал остервенелым медсестрам и санитарам лишить меня сигарет, увеличить дозу лекарств, а во время срывов надевать на меня смирительную рубашку. Среди грейсвудских воспоминаний затесался кислый запах этой рубашки и тщетность попыток из нее выбраться.

Они решили, что я стану сотрудничать с доктором Прагнеш, индианкой. От нее густо пахло чесноком, а Джека она называла мистером Спейтом, будто он заслуживал уважения.

– Как вам кажется, что изначально влекло вас к мистеру Спейту? – спрашивала она с легким, тщательно изгоняемым акцентом.

– Понятия не имею. А почему у вас всегда такие сальные волосы?

– Ваша воинственность служит вам защитой?

– А для чего вам служит эта точка на лбу? Это мишень?

За частную лечебницу для меня платила Женева Свит – она прилетела в Род-Айленд лично выбрать мне больницу. Бабушка сперва возражала и против финансовой помощи, и против ее роли феи-крестной, которая вернет меня в здравый рассудок. Но Женева села у бабки в гостиной и без обиняков сказала, что они с Ирвингом живут «в достатке», что Бог не дал им своей дочери, и ради Бернис, упокой Господи ее душу, она хочет сделать все, чтобы мне было хорошо.

Это Женева тогда направила береговой патруль Кейп-Кода на уэлфлитский пляж, когда джип с опозданием приехал меня спасать. Разобрав по телефону, как я бубню мотивчик «Ах, какая благодать кожу с черепа сдирать», она забеспокоилась и забегала, потом позвонила моей бабке. Та, в свою очередь, подняла трубку и набрала Хутен-холл и полицию Род-Айленда.

– Когда ты упомянула по телефону, что остановилась там, куда киты приплывают умирать, это была подсказка, крик о помощи по междугородней связи, – объяснила Женева в первую нашу встречу. – Это мне мой психотерапевт сказал.

У нее был стандартный вид богатой дамы: крашеные светлые волосы, стянутые в узел, розовая помада холодного оттенка и такой же маникюр, хорошо увлажненная кожа. Я не стала объяснять, что Женева меня не спасала, что я попробовала смерть до приезда мужика из берегового патруля, что я ныряла и заглядывала в глаза мертвой китихе.

Богатым посетителям в Грейсвуде умели пустить пыль в глаза. Когда Женева прилетала на Рождество, меня везли в главное здание и приводили на нарядную веранду. Мы садились на коричневые кожаные диваны, и Женева, держа на коленях чашку эгнога, восторгалась прелестным падающим снегом, очаровательными рельефными узорами на древесной коре и вообще всем, за что я должна быть благодарна.

Бабка посещала меня в корпусе стационара каждый вторник с двух до половины третьего. От Истерли до Грейсвуда таксисты сдирали одиннадцать долларов, но бабушка приезжала на такси, потому что, по ее словам, ей не хотелось беспокоить дочь миссис Мамфи посреди недели. На самом деле она держала мое сумасшествие в секрете. Бедная бабушка: сперва дочь в бесплатной психушке, теперь я в Грейсвуде. Во время визитов бабка не снимала пальто и даже не сбрасывала с плеча ремня сумки. Ее взгляд нервно метался со слюны, текущей изо рта миссис Ропик, на невероятное облачение старухи Деполито (фланелевая пижама, отделанный мехом пеньюар и высокие кроссовки). Впрочем, Грейсвуд еще щадил бабкины чувства: она не видела санитара, работающего по выходным и бьющего с размаху нас локтем в бок, если мы не выполняли его требований достаточно быстро, Мэнни-Мастурбатора или Лилиан, вытиравшую нос о стену и назло персоналу гадившую в штаны.

– Тебе тут хоть хорошо? – спросила Женева, приехав на следующее лето, вложив в свои слова и вопросительную интонацию, и намек на ответ, который хотела услышать. Мы сидели во дворе Грейсвуда на кованых садовых стульях, глядя, как садовники возятся с подобранными по цвету клумбами петуний. За нашими спинами шумел Атлантический океан. Моя рука была еще в бинтах от прокуса, который я себе устроила неделей ранее. – Хоть немного ты счастлива? Ты чувствуешь себя лучше?

Я, как всегда, презрительно фыркнула в ответ и затянулась сигаретой. Женева обнимала меня в конце каждого визита – объятия манекена, в которых сразу понимаешь, что она никогда не была никому матерью.

С доктором Шоу мы начали работать зимой 1971 года. Признаться, когда я его вспоминаю, память шалит и, не исключаю, изменяет мне. Он предстает и дураком, и волшебником: доверчивым простачком, от которого я утаивала информацию, и всевластным магом, вытаскивающим на свет такие тайны, в которых я не признавалась даже себе. Кстати, чаще всего труп моих воспоминаний говорит голосом доктора Шоу.

– Как поживает Долорес Прайс в это прекрасное утро? – спрашивал он в начале каждой сессии.

– С ней все прекрасно. А как наш доктор Квак-Квак? – отвечала я, обдувая мощным зарядом сизого дыма его табличку «Спасибо, что вы не курите».

– Почему я доктор Квак-Квак?

– Вы здесь все доктора Квак-Квак. Вы такой же, как и другие.

– Некоторые из моих коллег могли бы поспорить с этим заявлением, – улыбнулся он.

– В смысле?

– Ну, если коротко, я в своем роде бунтарь-одиночка.

– Барт или Бретт?

– Простите?

Сразу было видно, что передо мной поборник здорового образа жизни, который не сидит перед телевизором.

– Ничего, забудьте, – ответила я.

Он кивнул, прикрыл глаза и улыбнулся прекрасной версии меня, которую, по его словам, живо представлял. На первых сессиях улыбка доктора Шоу при закрытых глазах бросала меня в дрожь, но он был так увлечен визуализацией и разглядывал улучшенную меня так выразительно, что мне стало любопытно, что за Долорес прячется по ту сторону его век.

Визуализация была о том, как я похудею – не совсем, но хотя бы так, чтобы люди проходили мимо, не обращая внимания, а не глазели, разинув рты, как на циркового урода.

– Я смотрю, вы еще семь фунтов сбросили, – говаривал доктор Шоу, улыбаясь при виде еженедельного отчета о моем состоянии. – Вы же знаете, почему худеете, да?

– Нет. Почему? – Проще было позволить ему сказать, что я думаю, чем тратить время, пока он будет меня поправлять.

– Потому что вы начинаете концептуализировать прекрасного человека, которым являетесь. Вы становитесь той молодой женщиной, которой заслуживаете быть.

– А-а, – отвечала я. – Ну да.

Спустя шесть месяцев общения с доктором Шоу я могла поболтать обеими ладонями между животом и поясом джинсов. Не скажу, что это было неприятно. Но я не визуализировала какую-то «миссвселенскую» версию себя. Я представляла плесень.

Вот как я это делала. Подавальщики в кафетерии отрезали мне квадрат пастушьего пирога, отваливали глыбу макарон с сыром, клали увесистый клин пирога с кремом – я с трудом приподнимала поднос. В Грейсвуде все были бледными и дряблыми, замученными крахмалом и транквилизаторами. Я ухала поднос с едой на один из длинных столов и закрывала глаза, как доктор Шоу. Открыв их, я представляла, что еда передо мной начала портиться. Я заставляла плесень покрыть все стоящее на подносе: консервированный фруктовый коктейль, тарелку супа. Можно сказать, я в совершенстве овладела этим искусством. Я заставляла плесень появляться в уголке подноса и растягивала ее, как сеть, утолщала в пушистый голубой ковер, покрывавший все, что я собиралась положить в рот.

– Она снова давится, – вечно жаловалась миссис Деполито. – Как прикажете обедать, если она все время давится?

Можно подумать, очень приятно смотреть, как она ест яичницу-болтунью без верхних зубов. Страшно аппетитно. Я никогда не говорила доктору Шоу о плесени, оставляя его в заблуждении, что это он научил меня визуализировать некую прекрасную Долорес. Я его уже немного узнала и не хотела сбрасывать с облаков на землю. Он ходил по весьма и весьма тонкой линии.

Начав худеть, я стала опускать свой электрощуп враждебности, когда доктор Шоу закрывал дверь своего кабинета. Нашим первым большим проектом стала моя ночь в квартире Дотти. Я выложила ему все в подробностях и напрямик спросила:

– Получается, я лесбиянка, так?

Доктор Шоу придал лицу вопросительное выражение.

– Расскажите мне еще раз, о чем вы думали во время свидания.

– Вы имеете в виду, когда я смотрела на рыбок или когда думала о Ларри и Руфи?

– Я имею в виду, о чем вы думали, когда она доводила вас до оргазма. Вам становилось очень хорошо, и вы думали о…

– Ларри и Руфи. Я думала о той ночи, когда проснулась, а они занимались этим самым на полу в бабкиной квартире. Я, кажется, даже постанывала, как Руфь. Я… представляла, что Руфь – это я, а Ларри… То есть вы хотите сказать, что я не лесбиянка?!

Доктор Шоу прочитал мне лекцию о том, что гомосексуальность – это ориентация, а не выбор стиля жизни, и что мне, возможно, стоит задуматься, был ли мой гнев на Дотти или мистера Пуччи за то, что они такие, симметричным ответом. Доктор Шоу был ходячим «возможно»: это было одно из его любимых слов.

– Нет, Долорес, ваши паттерны, насколько я могу судить, указывают на безусловное влечение к мужчинам. Возможно, обильная съеденная пища и Дотти действительно приглушили ваш гнев, ввели вас в состояние эмоционального онемения, и в этом пассивном состоянии вы…

Он постоянно превращал свои фразы в маленькие тесты, ожидающие заполнения.

– Я ей позволила продолжать?

– Правильно. Вы просто разрешили себе один раз.

– Да, но я…

– Что – вы?

– У меня же был… я испытала… ну, вы поняли.

– Скажите. Произнесите это слово. Вы испытали…

– Я не хочу это говорить.

– Почему, Долорес?

– Потому что не хочется это говорить, ясно? Разве вы не твердите мне всегда быть честной со своими ощущениями?

– Мне просто любопытно. Я слышал, как вы часто повторяете фразу «твою мать». Это сердитое выражение, если задуматься, не правда ли? Обычно вы произносите его в гневе. Мне просто стало интересно, почему ругательства легко слетают у вас с языка, но при этом вы не можете произнести слово «оргазм».

– Почему это не могу? Могу! Оргазм. Вот. Довольны?

– Да, доволен. Спасибо.

– Пожалуйста. Пф!

– Вернемся к вашему вопросу. Я бы ответил – нет, ваш оргазм в ту ночь не делает вас лесбиянкой. Стимуляция приятна даже людям с клинической депрессией. Пальцем, языком. Трение не является специфически мужским или женским, оно просто трение.

Доктор Шоу улыбнулся и заложил прядь золотистых волос за ухо.

– Естественно, сексуальный оргазм придал вам сил, вырвал из пассивного, апатичного состояния. И вы почувствовали…

– Что меня поимели! – крикнула я. В последовавшей тишине я слушала отзвук только что сказанного, а доктор Шоу изучал выражение открытия на моем лице.

– Что вас поимели, – повторил он. – Кто?

– Ну кто, она, наверное. Но прежде всего – он.

– Кто?

– Эрик, кто же еще! Какое право у этого ублюдка было делать из меня посмешище? Я кричала ему прекратить, а он…

– Что? О чем вы подумали?

– Это из-за него я убила рыбок? Чтобы отомстить Эрику?

– Да?

– Да!

– Ну конечно, из-за этого.

Я встала и отошла к окну. Смотрела вдаль на белые барашки волн, на косой ледяной дождик, сыпавшийся на корпус Б. Слезы текли и капали со щек.

Я повернулась к доктору Шоу.

– Не могли бы вы перестать повторять «ну конечно» через каждое слово? Для меня все это ново, а ваши «конечно» заставляют меня почувствовать себя дурой.

– Ну конечно, – сказал он, – разумеется. Кто вас еще поимел, Долорес? За столько лет? Пожалуйста, назовите весь список.

У меня кровь прилила к голове.

– Вы знаете, кто.

– Скажите мне.

– Джек Спейт!

Он серьезно кивнул.

– Кто-нибудь еще?

– Да все! В школе другие ученики, мой отец, моя…

– Кого вы сейчас хотели назвать?

– Никого.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Честно говоря, я начала сотрудничать с доктором Шоу отчасти потому, что немного влюбилась в него. В корпусе, когда гасили свет на ночь, я визуализировала, как расшнуровываю его экологические ботинки, расстегиваю пуговицы и молнию. Лежа на койке и стараясь не слушать булькающий храп старухи Деполито в соседней палате, я живо представляла его обнаженную грудь и позволяла своим пальцам бродить по ней. В палатах здорово топили – жара была не влажной и сексуальной, а как из печи: от такой закладывает нос и начинает болеть голова. Жар поднимался из решетки радиатора между моей кроватью и стеной, а я тихо лежала, и мои пальцы становились доктором Шоу. «Трение – это всего лишь трение, – рассуждала я. – Ну и какого хрена?»

Иногда я угадывала, к чему ведет доктор Шоу, и наотрез не соглашалась с ним, испытывая от этого чувство глубокого удовлетворения: разве хоть раз люди, имевшие власть над моей жизнью, делали эту самую жизнь лучше?

– Вы можете назвать что-нибудь, что за время этой затеи с Кейп-Кодом вас успокоило? – спросил он меня в конце одной сессии, заканчивавшейся ничем (мы целый час жевали мой вояж к самоубийству).

– Пончики с лимонной начинкой, купленные мной по дороге, – ответила я. – Пончики были просто замечательные.

Он вздохнул и уставился в потолок.

– А я считал, с этим мы уже разобрались. Откуда идет ваш импульс к перееданию? Какой здесь был паттерн?

Я нетерпеливо засопела, как своевольный ребенок, и отбарабанила то, что он хотел услышать:

– Я ела, потому что злилась.

– А после съеденных пончиков вы успокоились?

Я вытаращила глаза:

– Нет.

– Тогда, пожалуйста, ответьте на мой вопрос серьезно.

Я знала, к чему он клонит: ему надо, чтобы я приподняла ту мертвую китиху и посмотрела, не спрятана ли под ней моя мать. Он всегда во всем искал мою мать.

– Какой был вопрос? – поинтересовалась я. – Я забыла, о чем вы меня спрашивали.

– Я просил вас определить момент, когда на Кейп-Коде вам стало легко. Хорошо. Свободно.

– Свободно? – Слово невольно заинтересовало меня.

Он кивнул:

– Свободно.

– В воде, наверное… В океане.

– А-а, – протянул он. – Продолжайте.

– Что продолжать-то? Мне просто понравилось, как там было.

– А что именно вам в этом понравилось? – доктор Шоу подался вперед. Я даже почувствовала запах листерина.

– Плавать, – ответила я. – Чувствовать себя невесомой. И нырять. У нас, кстати, время истекло.

Он дотянулся до стола и повернул часы к стене, отчего я запаниковала.

– Почему вам понравилось под водой, Долорес? Что в этом хорошего?

Когда его волновало то, что я говорила, волосы у него немного топорщились.

– Откуда я знаю? Просто это, как вы сказали… освобождало. Как-то так.

Доктор Шоу взял меня за руки.

– Предположим, – начал он, – что мы с вами находимся в каком-то жизненно важном месте прямо сейчас, в эту секунду. Я хочу, чтобы вы это визуализировали. Ради меня. Допустим, это место как-то связано с океаном. С плаванием. С нашей с вами работой. Представьте это для нас, Долорес. Мы вот-вот вырвемся на поверхность, прорвемся к дневному свету? Или нырнем поглубже – уйдем в сумрак исследовать глубины? Что мы сейчас делаем, как вам кажется, вот здесь и сейчас?

Он ждал, не отводя взгляда.

Я рассудила, что безопаснее дать ответ, которого он не ждет, но просчиталась, думая, будто его интересует солнечный свет и прорывы.

– Мы погружаемся, – сказала я.

– Вы уверены?

– Ага. Мы ныряем.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

– Вы чувствуете то же, что и я?

От его явного удовольствия меня передернуло.

– Откуда мне знать? Вот что вы чувствуете?

– Что мы подошли к началу настоящей совместной работы.

– К началу?! А до этого что было – разминка?!

Но сарказм оказывался тупым инструментом, когда доктор Шоу так воодушевлялся.

– Знаете, Долорес, почему вы ощутили настойчивое желание плавать под водой, почему это первым пришло вам на ум, когда я спросил о приятных ощущениях?

– Это пришло не первым. Первыми были пончики.

Доктор Шоу посмотрел на меня неодобрительно.

– Ну, строго говоря… – хотела добавить я.

– Вода и ваше погружение: может ли такое быть, что вы, возможно, воссоздавали…

Я пожала плечами, не зная ответа.

– Матку?

– Матку?!

Он с улыбкой кивнул:

– Пытались, возможно, снова войти в безопасность материнской утробы – вернуться под теплую, влажную защиту человека, который вас еще не подвел?

– Каким образом мама меня подвела?

– Бросая вас, когда лечилась. И когда умерла.

– Утроба?!

– Это инстинкт.

– Да?

– Первобытный, честное слово. Атавизм.

Он выглядел очень довольным мной.

– Слушайте, не приплетайте сюда мою мать! При чем тут тепло, его там вообще не было – вода ледяная! Я на берег вся синяя вышла. Я плакала от холода!

– Вот именно! – хлопнул он ладонью по подлокотнику. – Почему младенец плачет сразу после рождения?

Доктор Шоу встал и забегал по кабинету.

– Не знаю. Потому что акушер по попе шлепнул?

– Младенец кричит из-за перепада температур. В родовой палате намного холоднее, чем в утробе, – разница добрых двадцать пять градусов! Это же шок, шок воплощения! Дрожь жизненной силы! Выражаясь языком символов, можно сказать, что вы сами стали себе акушеркой, приняли себя, новорожденную, из воды, правильно?

Я якобы безразлично пожала плечами.

– Как скажете, вы тут босс.

– Это вы тут босс, Долорес. Невероятно, но мы только что узнали, что ваше выздоровление началось не в Грейсвуде. Вы начали его в то утро в океане – задолго до того, как в дело вмешался я. Я для вас всего лишь попутчик…

– Соныряльщик, вы хотите сказать.

Нечастый смех доктора Шоу походил на пугающее всхрапывание, искажавшее его красивое лицо и превращавшее врача в Говорящего Осла Фрэнсиса.

– Соныряльщик, – повторил он с добродушным ржанием. – Верно подмечено. Плавание! Давайте на сегодня заканчивать, Долорес. Мне нужно позвонить – на Западном побережье есть врач, с которым я очень хочу побеседовать. Я считаю, мы сегодня затронули очень важную тему и нащупали истинное направление. Как вам кажется?

– Возможно, – ответила я.

Сарказма он не уловил.

На следующий день он мне сказал, что последует моей подсказке и применит репарентинг[20], причем начать придется с самого начала из-за серьезного вреда, неумышленно нанесенного мне родителями.

– Вместе, – говорил он, закрыв глаза и визуализируя, – вместе мы перемотаем твое детство на начало и запишем поверх него новую запись.

Он всегда умел так повернуть, что моя жизнь начинала казаться неким электронным оборудованием.

– Слушайте, я вам уже говорила: каким бы боком моя мать к этому ни была, я хочу, чтобы мы ее не касались, – заявила я. – Мама была святой!

Он слегка наклонил голову набок.

– Святой?

Одной из немногих вещей, которые я от него утаила, была мамина картина с летающей ногой. Та утраченная картина была самым близким моим приближением к вере во что-то типа рая – в какой-то мир, где все спокойно и правильно. Я не хотела, чтобы он вообще заводил разговор о моей матери.

– Она умерла, ясно? – сказала я. – Оставьте ее в покое.

– По моему мнению, ошибочно продолжать играть с этим в прятки, Долорес. Это контрпродуктивно.

– В прошлый раз вы сказали, что я босс. Это что, был такой счастливый бред обкуренный кобылы?

Доктор Шоу вздохнул и кивнул.

– Хорошо, – произнес он, – хорошо. Я постараюсь уважать твои основополагающие принципы, пока ты сама не будешь готова через них переступить. А сейчас я хочу, чтобы ты вернулась в свою комнату и отдохнула. Завтра мы с тобой совершим поразительное путешествие.

– Ага, как же. Если опять в порт Мистик, в музей Америки и моря, то даже не мечтайте. В прошлый раз на экскурсии я скучала до усрачки.

– Не в Мистик, нет. Но это будет одним из самых мистических твоих переживаний, это я обещаю. Завтра я стану твоей суррогатной матерью. Мы с тобой возвратимся в утробу.

– Вы, может, и возвращаетесь, – сказала я. – Открытку пришлите.

Он подался ко мне – достаточно, чтобы наши колени соприкоснулись.

– Я знаю, это звучит несколько неубедительно, Долорес, но я провел большую часть вчерашнего дня, беседуя по телефону с одним врачом из Калифорнии, у которого очень хорошие результаты по этой методике. А половину сегодняшнего утра я воевал с фрейдистами этого консервативного заведения, чтобы получить разрешение… Ладно, не важно. А важно то, что я верю – мое предложение тебе действительно поможет. Но если у тебя есть опасения, если ты доверяешь мне недостаточно, чтобы пойти со мной куда я считаю нужным, тогда останови меня сейчас. Скажи мне об этом, и мы пойдем иным путем.

Он ждал. В его глазах была странно знакомая настойчивая мольба, а лицо горело, будто в лихорадке.

– Хорошо, хорошо, – сдалась я. – Ладно, только не психуйте.

Его возбуждение в ту сессию, запах полоскания для рта, прикосновение к его коленям, когда мы сидели кресло к креслу, тоже вызвали у меня своего рода горячку. Но во мраке палаты в ту ночь я думала о докторе Шоу не совсем как о моей матери. До меня вдруг дошло, почему выражение его лица – глаз – показалось мне знакомым. В них сквозила та же уязвимость и мольба, что и у Данте на полароидных снимках (еще один мой секрет). Доктор Шоу провел весь вчерашний день и половину сегодняшнего утра в работе над моим случаем, надо мной. Я лежала без сна, приставляя его голову к телу Данте… Должно быть, я стонала, кончая, потому что Ивлин, ночная медсестра, оказалась у моей кровати и направила мне в лицо луч фонарика, еще когда я не совсем кончила.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего. Сон приснился. О моей матери.

И я до ушей улыбнулась медсестре. Под одеялом меня еще потряхивало.

Надо отдать должное доктору Шоу за его энтузиазм – на следующую ночь в бассейне корпуса Б он едва не угробил себя ради моих интересов.

Он пришел за мной в корпус перед самым отбоем, словно на свидание (это буквально потрясло старуху Деполито), и повел на другой конец больничной территории. Мне пришлось открывать двери спортзала ключами доктора Шоу и придерживать, потому что он пер большой катушечный магнитофон и клубок удлинителей.

Он посвятил меня в свой план, когда мы присели у бассейна. Я начну все заново в качестве зародыша, а потом вырасту, на этот раз прожив жизнь правильно. Это может занять шесть месяцев; это может занять шесть лет. Процесс непредсказуем, но темп до известной степени будет зависеть от меня.

Пока он говорил, я мокрым пальцем рисовала свои инициалы на полу у бассейна. Я снова и снова окунала палец в воду, и когда доктор Шоу договорил, многочисленные «Д» уже слились в одну лужу.

– Есть вопросы? – спросил доктор Шоу.

Я смотрела на блестящую воду, боясь того, что может из нее появиться.

– Не-а, – ответила я.

– Ну, тогда приступим.

Сперва он меня гипнотизировал.

– Вы на лифте и едете вниз, на уровень подсознания. Я буду называть этажи, и когда дойду до подвала, вы тихо снимете одежду и погрузитесь в воду.

Мы были где-то в районе четвертого этажа, когда я попросила его подождать.

– А нельзя ли мне оставить одежду? – спросила я.

В Грейсвуде нагота не была чем-то одиозным: здесь всегда видишь чье-то безобразное тело, а другие видят мое. Однако трясти одрябшими складками, расцвеченными синими капиллярами, перед доктором Шоу не совсем то же самое, что перед старухой Деполито или миссис Ропик.

Доктор Шоу неодобрительно посмотрел на меня.

– Неужели вы не понимаете? После всего, что мы преодолели? Кто вы, Долорес?

– Я зародыш.

– А это? – Он вытянул руку к бассейну.

– Матка.

– А я кто?

От неловкости я не могла смотреть ему в лицо.

– Моя мать.

– Правильно. Мать, матка, зародыш. Вы мне доверяете?

Я поглядела на гладкую поверхность воды.

– Вы мне доверяете? – повторил доктор Шоу.

Я кивнула.

– А разве у зародыша есть отвращение к собственному телу? Разве у зародыша есть какие-то ожидания на этот счет?

Я покачала головой.

– Зародыши бывают одетыми?

Я снова покачала головой.

– Наш лифт доехал до подвала, до уровня доверия. Снимите одежду, пожалуйста.

Я с голой задницей спустилась в бассейн с мелкого края и пошла по дну.

Температура воды вполне соответствовала тону доктора Шоу. Зайдя «с головкой», я закрыла глаза и поплыла.

Какое-то время это даже срабатывало, словно я оказалась не в хорошо изученном обшарпанном бассейне с отбитой плиткой, где каждую среду и субботу нас заставляли делать вольные упражнения. Уши заливало водой, поэтому голос доктора Шоу звучал неясно. Я действительно позабыла свои ожидания. Я легла на спину. Я почувствовала себя зародышем.

Все испортил энтузиазм в голосе доктора Шоу.

– А, мой младенец шевелится, – сказал он мне в бассейн. – Моя малышка, должно быть, пробует вытянуть крошечные ручки-бутончики.

Я бы предпочла, чтобы он заткнулся. Во мне тогда было уже меньше девяноста килограммов, но ненамного меньше, и руки напоминали скорее два окорока, чем «крошечные бутончики».

– Интересно, о чем сейчас думает моя малышка? – обратился ко мне доктор Шоу, обеими руками потирая живот. Я думала о том, нарушится ли мой ритуал еженощного трения из-за того, что доктор Шоу станет моей матерью.

– Мать и дитя связаны совершенно особой связью, – вещал доктор Шоу через воду. Эта болтовня на материнскую тему отчего-то напомнила мою бабку. Я представила, как она застала бы нас с доктором Шоу. «Это не то, что ты думаешь, бабушка, – объясняла бы я. – Я зародыш, а он – моя мама». Бабка отреагировала бы стандартно: отвисшая челюсть и судорожно впившиеся в сумочку пальцы. От непрошеного бабкиного появления я чуть не ушла под воду.

– Моя малышка очень активна сегодня вечером, – заметил доктор Шоу. – Она машет ручками внутри меня.

Он бы тоже замахал ручонками, будь она его бабкой. Я мгновенно снова стала собой – толстой Долорес, мокнущей в хлорке.

– Возможно, нужно поставить музыку, чтобы успокоить мою детку.

Настала очередь магнитофона. Я немного повернула голову, выставив одно ухо из воды, и смотрела, как он распутывает удлинители, втыкая один в другой, пока последний кабель не достал до дальней розетки.

– Пожалуй, Дворжака. Или, возможно, Моцарта.

Мама называла такую музыку «возвышенной». Ее собственные музыкальные вкусы ограничивались «Инк спотс» и Терезой Брюэр.

– Музыка успокоит свирепую грудь[21], – объявил доктор Шоу и присел, чтобы что-то там куда-то подсоединить и врубить ток.

Я попыталась визуализировать свирепые груди, когда услышала шипение. Доктор Шоу стоял на коленях, дергаясь и извиваясь. Затем он свернулся, улегся на бок и замер.

Я выбралась на бортик и побежала, мокрая, мимо вольтовой дуги и треска удлинителя, который упал в содеянную мною лужу. Если доктор Шоу умер, его убила я.

Намотав на руку фуфайку и джинсы, я дернула за шнур так, что вилка вылетела из розетки. Затем я медленно и осторожно приблизилась к лежавшему доктору Шоу – с меня все еще капала вода. Руки сами вцепились в складки по обе стороны моего лица.

– Доктор Шоу? Доктор Шоу! – Я превратила его имя в вопль.

Опустившись на четвереньки, я похлопала его по щекам. Сперва, можно сказать, коснулась, потом шлепнула сильнее и, наконец, дала полновесную пощечину, которая наверняка обожгла кожу и вернула его к жизни.

Доктор заморгал.

– Вы в порядке? – спросила я.

Он смотрел на меня, будто припоминая, кто я, затем взял меня за руку. Я помогла ему встать и отвела к бетонным трибунам.

Перед нами дрожала вода бассейна. Мы сидели, держась за руки. Я все еще была голой и мокрой. Дрожь пронзила воздух между нами, как электричество.

Глава 18

Доктор Шоу стал первым родителем, который меня не покинул.

Вернее, первым родителем, который меня покинул, но затем вернулся из мертвых. Едва не ставший смертельным электрошок повалил последние барьеры и действительно сделал его моей матерью. Со своего кресла я провела доктора Шоу по всем перипетиям незадавшегося брака моих мамы и отца. С края бассейна он провел меня – уже в купальнике – через мои внутриутробную и младенческую стадии.

– Моя маленькая гуппи, – нежно называл он меня, когда я плавала под его гордым материнским взглядом. Мы встречались с ним ежедневно.

Раннее и не очень детство были самыми легкими фазами, и спустя некоторое время я начала просить доктора Шоу тоже спуститься в воду. Несколько раз он отклонял мою просьбу, но в конце концов сдался. Вид доктора Шоу в мешковатом клетчатом купальном костюме не привел меня в экстаз, как было бы раньше: я действительно начала воспринимать его в качестве материнской фигуры. Мы разговаривали, бродя по дну, или вместе скользили в подводной тишине, проплывая бассейн как морские существа, мать и дочь, – тюлениха и ее белек, китиха и ее китенок. Я была счастлива.

– Завтра твой десятый день рожденья, Долорес, – объявил как-то вечером доктор Шоу, когда мы плыли брассом. – Моя маленькая девочка растет. Что ты скажешь, если мы сходим завтра в магазин и ты выберешь себе подарок на день рождения, дабы отметить свой прогресс?

– Извините, – спросила я, – это будет воображаемый поход в магазин, одно из символических заданий?

Он рассмеялся своим ослиным смехом.

– Настоящий поход! И настоящий подарок!

– Это мне подходит, мамочка, – сказала я.

На следующий день продавщица в отделе игрушек – немолодая, с привычной недовольной гримасой и заученной улыбкой, – подозрительно смотрела от кассы, как я носилась по проходам, забраковав Барби, настольные игры и муравьиную ферму, которые предлагал доктор Шоу. Наконец я увидела то, что хотела.

– «Волшебный экран»? – засмеялся доктор Шоу. – Хорошо, почему бы и нет? – Он запустил пальцы в бумажник и подал мне десятидолларовую купюру.

– Кому сдачу отдавать? – спросила продавщица. – Вам или… вашему парню?

– О, это не бойфренд, – ответила я. – Он моя мама.

Рука продавщицы невольно сжалась в кулак вокруг десятки.

– Долорес… – начал доктор Шоу.

– О, да все нормально. Понимаете, я немного повредилась умом. На самом деле он мой психиатр, но… – Я видела, что из нас троих только я не впала от этого в столбняк. – Ладно, забудьте, – сказала я продавщице. – Это длинная история, и вам она явно не по уму.

Я начала крутить ручки еще по дороге в Грейсвуд, даже не достав игру из картонной упаковки.

– Знаешь, Долорес, – начал доктор Шоу, – за пределами больницы, во внешнем мире…

– Ладно, ладно, – перебила я. Я была поглощена созданием лестницы, чудесным образом появлявшейся по мановению моих пальцев.

Сперва доктор Шоу рассматривал «Волшебный экран» как нечто глубоко и чудесно символичное, как мою попытку линейного движения вперед, в новую, лучшую жизнь. Я приносила игру на сессии и, слушая его вполуха, крутила ручки, добиваясь гладкости линий и изгибов. К концу второй недели курсивный шрифт перестал представлять для меня трудность, и я принялась за морские пейзажи: тропические рыбы, подводные растения и русалки – и все пускают пузырьки в полной гармонии.

Но доктор Шоу начал терять терпение.

– Я бы хотел, чтобы ты отложила игру и мы смогли поговорить, – несколько раз просил он. Однажды доктор Шоу выхватил у меня экран и сунул под свое кресло, чтобы я заговорила. В другую сессию он обронил, что «Волшебный экран» подозрительно смахивает на телевизор, и поинтересовался вслух, не стала ли игра для меня новым костылем.

– Как скажете, – не поднимая глаз, сказала я, крутя ручки. Ворчание доктора Шоу доставляло мне наслаждение, волшебноэкранным образом я возвращалась в колючий подростковый возраст.

Летом 1973 года я переехала в реабилитационный Дом Поддержки – грейсвудские полдороги домой для полусумасшедших. Нас там жило шесть человек, не считая консультантов и санитаров. Анита, Фред Бёрден и миссис Ши работали за пределами больницы – «во внешнем мире», а трое остальных, включая меня, колупались с готовкой, уборкой и закупкой продуктов. С утра я спешила перемыть посуду и пробежаться с пылесосом и усаживалась с «Волшебным экраном» перед телевизором на целый день. Мы с доктором Шоу сократили количество сессий до трех в неделю: групповая терапия во вторник утром, индивидуальная утром в среду и наши вечерние заплывы по четвергам. Хронологически мне был двадцать один год; в бассейне всего лишь двенадцать – за год до изнасилования.

В то лето «Уотергейт» потеснил дневные мыльные оперы и постепенно сам превратился в «мыло». Сначала я негодовала, не получив ежедневной дозы «Любви – самой великолепной вещи на свете» или «Поисков завтра», но постепенно втянулась в сенатские слушания – хорошие парни против плохих, правда против лжи. Моими любимцами стали похожий на ласкового дедушку Сэм Эрвин и Мо Дин, жена Джона Дина, – из-за платинового пучка напомнившая мне Женеву Свит.

Сессии с доктором Шоу шли плохо: он все пытался навести разговор на секс, а я упорно уводила тему на «Уотергейт». Каждую встречу я начинала со сбивчивых пламенных речей о Никсоне, Холдемане и лгунах в целом, а доктор Шоу заворачивал меня к вопросам менструации и мастурбации. Кроме того, спрашивал, что я чувствовала в сексуальном плане девять лет назад, когда Джек и Рита въехали к бабке на третий этаж.

Однажды утром я вошла в кабинет доктора Шоу, кипя и брызгая слюной из-за Роуз Мэри Вудс, секретарши Никсона.

– Ну, она и наглая! – бушевала я. – Ждет, что вся страна купится на ее вранье, якобы она случайно стерла эти записи! Зачем она хранит тайны Никсона?

Доктор Шоу сложил пальцы домиком и улыбнулся.

– Что? – осеклась я. – Что смешного?

– Ничего. Просто я нахожу твое негодование интересным. И даже ироническим.

– Как так? – вырвалось у меня, и я сразу об этом пожалела.

– Ну, ты так враждебно высказываешься о секретарше Никсона, считаешь ее нечестной, однако всякий раз, как у нас речь заходит о твоей матери, ты меняешь тему. Стираешь собственные записи, если угодно.

– Неправда.

– Правда, правда. Ты даже поставила условие для наших сессий – мы ее не критикуем. Стоит разговору зайти о Бернис Прайс, ты превращаешься в Роуз Мэри Вудс.

– Идите вы на хрен! – вскинулась я.

– Ого, это уже гнев. Почему ты сердишься, Долорес?

– Я не сержусь. Есть разница между ложью всей стране и уважением к мертвым.

– Да? – удивился доктор Шоу. – Поясни.

– Хватит об этом.

– Нет, поясни.

Я встала.

– Не надо на меня смотреть таким всезнающим взглядом. Я не желаю этого слушать.

– Конечно, конечно. Ты совершенно свободна и можешь…

Больше всего у доктора Шоу раздражал пневматический доводчик у двери. Невозможно было выскочить из кабинета, хлопнув дверью: максимум, чего удавалось добиться, – мягкого шипения.

Я мстительно подумывала не появляться следующим вечером в бассейне, но решила не искушать судьбу. У доктора Шоу были способы свести счеты.

– А что Долорес? – спрашивал он на групповой сессии в Доме Поддержки. – Кто-нибудь хочет что-то о ней сказать?

Первой вечно выскакивала миссис Деполито: выпучив глаза, она визгливо выкрикивала какое-нибудь обвинение.

Когда я пришла, доктор Шоу уже мерил кролем бассейн.

– Привет, – сказал он, подплыв ко мне, когда я спустилась в воду.

– Привет, – ответила я еле слышно.

– Хочу извиниться, что рассердил тебя вчера.

Я оттолкнулась от бортика и поплыла на спине, пытаясь припомнить, когда он передо мной извинялся. Уже четвертый год просить прощения приходилось сугубо мне.

Он подплыл – тоже на спине – и лег на воду.

– А, – произнес он, – приятно, правда?

– Угу.

– Ты меня прощаешь?

– Наверное.

– Хорошо. Потому что даже когда мы спорим, я тебя очень люблю. Ты это знаешь, Долорес? Разногласия не отменяют материнской любви к дочери. Материнскую любовь ничто не в силах поколебать.

– Я знаю, – сказала я.

– Я люблю тебя, Долорес.

– Я тебя тоже, мамочка.

Некоторое время мы плыли молча. Неожиданно он вынырнул, сделав под водой сальто, и заявил:

– У тебя уже начались менструации, и это прекрасно, потому что теперь я могу любить тебя и как подругу. Как равную. Ты уже не малышка, которую мне всегда нужно было защищать. Теперь мы можем общаться откровеннее, делиться женскими секретами.

Я взглянула на него, но промолчала и немного отплыла на спине в сторону.

Мне вспомнился рассказ Джанет Норд о первой менструации, как мать повезла ее в ресторан отмечать это событие. Вспомнилось и то, как у меня начались месячные – в тот вечер мама назвала папу шлюхой, а он ее за это избил, распахнул заднюю дверь и подбросил в воздух волнистого попугайчика Пети. Иногда я думала, что мать любила глупую птицу больше меня. Или что не замечала меня, а замечала одного только Пети. В тот вечер, после бегства на велосипеде, я хотела поддержать маму, помочь ей, но, как оказалось, сделала только хуже. Плывя с закрытыми глазами, я живо вспомнила, какое у нее стало лицо при виде красного пятна на моих розовых шортах. Мать первая увидела, что у меня менструация. Кровь между моих ног ее рассердила, вызвала злые слезы.

Когда я вынырнула, доктор Шоу оказался рядом.

– Ты знаешь, о чем я хочу поговорить? – спросил он.

– О чем?

– Я хочу поговорить о Джеке.

– А я не хочу, – я поплыла быстрее, сразу отмахав половину бассейна.

– О, перестань, – сказал он, нагоняя меня. – Не будь такой старомодной ворчуньей! Согласись, что Джек красавец. Его тело…

– Заткнись! – сказала я.

– Слушай, Долорес, если я твоя мама, это не значит, что я не испытываю определенных ощущений, глядя на мужчин.

– Перестань! Зачем ты это делаешь?

– Потому что я сексуальна.

Я развернулась к нему лицом.

– Шлюха ты, – заявила я. – Вот ты кто.

– Неправда.

– Нет, правда!

– Ничего подобного. Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда! Его обзывала шлюхой, а сама…

– Кого? Кого я обзывала?

– Никого, забудь, – я нырнула и поплыла вдоль дна. Но беда с ныряниями в том, что рано или поздно приходится выныривать.

– Почему это я шлюха, Долорес? Потому что после выхода из клиники я встречалась с другими мужчинами? Вряд ли это делает меня…

– Да кого волнуют твои дебильные свидания? Я же тебе сказала – забудь, оставь эту тему.

– Не оставлю я этой темы, нельзя обозвать кого-то шлюхой и заявить – забудь! Это из-за Джека? Потому что мне нравилось на него смотреть и тешиться фантазиями?

Я заставила себя промолчать.

– Долорес, я никак не могла узнать, я понятия не имела, что он собирается… – Она потянулась взять меня за руку, но я выдернула руку.

– Врешь! Ты мерзкая шлюха и лгунья, меня от тебя тошнит!

– Почему же я лгунья-то? Может, объяснишь?

– Потому что я тебя раскусила! Потому что я не такая дура, как тебе кажется!

– Что ты там еще раскусила?

– Я знаю, чем вы занимались наверху, когда она была на работе!

– Кто был на работе?

– Рита!

– А чем мы занимались?

– Не строй из себя невинность! Я вас слышала!

– И что мы делали?

– Танцевали. Смеялись. Трахались! Не трудись отрицать, я же слышала скрип пружинного матраса! Ты позволяла ему трахать себя, когда бы он ни… а еще…

– Что – еще, Долорес?

– А еще он… Мои ноги! Он все время трогал меня за щиколотки, за ступни… А потом отвез в тот лес и просто… Те собаки… Каким бы образом я могла… Я даже не… Это было так больно, а он делал больно снова и снова! Я так испугалась, а он просто… А ты!..

Мои руки, мои кулаки бешено залетали от вырвавшегося наконец на свободу гнева. Я лупила ее, дубасила, вдалбливала в нее правду.

– Ты мне покупала еду, а я ела, сидела в своей комнате и ела, глотала правду, жрала твою грязную тайну! «Ох, и толстая же ты», – сказал тот старый козел докторишка, когда ты сидела в приемной. Разожралась! Раскабанела! Разжирела на твоем вранье, от которого мне уже плохо! Мне плохо, мама! Мне очень плохо! – Мой голос превратился в стон, звучащий где-то рядом: – …А ты все пыталась от меня отделаться. Заставила меня пройти осмотр и отправила в колледж такой, как я была, чтобы избавиться от меня и уже без помех… А потом ты взяла и умерла, умерла навсегда, а мне как прикажешь… Ненавижу тебя, зараза! Ну и что, что ты сдохла? Что с того? Не стану больше хранить твой поганый секрет! Мне плохо… Он мне сделал так больно, мама! Он продолжал делать мне больнее и больнее, мама, и я не стану больше глотать твою ложь…

И тут я увидела доктора Шоу, трясущегося и мокрого, в Грейсвудском бассейне. Из его носа капала кровь, дорожка крови тянулась по воде. Он крепко держал меня в объятиях.

Я плакала, уткнувшись ему в шею, а он обнимал меня и терпел мои содрогания. Не знаю, сколько мы так стояли, покачиваясь, но мои рыдания и дрожь постепенно сменились полным изнеможением. Я за всю жизнь не ощущала такой усталости.

– Как ты себя чувствуешь? – прошептал доктор Шоу. – Тебе не плохо?

– Когда я пришла сюда, я была вот такой толстой… А теперь…

– Что теперь, Долорес?

– Я пустая.

Он крепко обнял меня, гладя по голове.

– Ты победитель! – сказал он.

Глава 19

Примерно год после моего открытия насчет матери с Джеком мы с доктором Шоу обдумывали и анализировали, кем на самом деле была моя мама: ранимая женщина, жертва во многих смыслах – своей матери, мужа. Себя самой. Она была неправа, поощряя меня теми способами, как делала после изнасилования, кормя свою и мою вину, потакая мне и терпя мою избалованность. Постепенно я пришла к пониманию, что она это делала из страха и ограниченности. Мама не была ни святой, ни шлюхой, а всего лишь несовершенной и чувственной женщиной.

– Пока что я вижу у тебя впечатляющий прогресс, – сообщил мне доктор Шоу в конце сессии одним погожим утром. – Что ты при этом чувствуешь?

Мой ответ, улыбка ничего общего не имели со счастьем.

Затем мы разобрали папу. На занятиях, которые вращались вокруг моего отца, я начала замечать любопытный паттерн. Я спокойно говорила о папе – ну, порой плача или переходя на сдавленный шепот – и вдруг отчего-то переключалась на Джека.

– Между ними есть связь, – внезапно сказала я однажды. – Не правда ли?

Доктор Шоу подался вперед на кресле.

– Ведь есть?

– Это не мне решать, – заметил он. – А тебе.

Несколько месяцев после этого он сидел и слушал, как я визуализировала эту связь, сплетала целый веревочный мост над бездной из двух людей, которых я до сих пор больше всего боялась и ненавидела: Джека Спейта и Тони Прайса. Я рассказала доктору Шоу о веревочной переправе, и он все подводил меня к краю, уговаривая отважиться ступить на нее.

– Сколько ты сейчас весишь? – спрашивал он. – Килограмма семьдесят два, семьдесят четыре? Переправа тебя выдержит. Дерзай.

В конце концов я дошла до другого края бездонного ущелья и уяснила разницу между двумя этими мужчинами. Я уже не испытывала ненависти к папе: он был паршивым отцом и таким же мужем, часто делал неправильный выбор, поддавшись похоти и жадности, а потом оказывался слишком слаб и жить со своим выбором, и отменить его. Но насильником он не был.

Весной 1975 года доктор Шоу предложил мне поработать за пределами больницы.

– Фирма занимается почтовыми заказами, проявляет фотопленки и печатает фотографии, – сказал он. – Ты будешь проявлять снимки людей со всей страны.

Сперва я возражала, боясь окончания детства и его материнской заботы.

– Это же проезжать через мост, где погибла мама, – упиралась я. – Это место дважды в день будет бросаться мне в глаза!

– С этим мы справимся с помощью гипноза. Я считаю, тебе пора найти занятие в большом мире. Нельзя вечно оставаться на этом острове.

– Вы меня торопите, – сопротивлялась я. – В бассейне мне всего пятнадцать. Сколько пятнадцатилетних работают полный день?

Фургон возил нас из Дома Поддержки в фотолабораторию, за два городка от нас и за одну улицу от океана. К моему удивлению, закрывать глаза и делать очищающие вздохи на Ньюпортском мосту мне требовалось не дольше недели.

Помощь фотографиям в появлении на свет действительно возымела терапевтический эффект. Клиенты, славшие заказы по почте, были очень доверчивыми и беззащитными. Они называли свои имена и адреса, моменты, которые хотели запечатлеть, – младенцы на горшках, престарелые родственники, разрезающие торты по случаю своего юбилея, полураздетые любовники и любовницы, заснувшие в постели. В третью смену в перерыв можно было выйти подышать и послушать волны – закрыть глаза и мысленно увидеть счастливые минуты жизни этих людей.

Через три месяца работы я бросила курить, открыла текущий счет и подала заявление на привилегию делать покупки без ограничения, которое в Грейсвуде удовлетворили. Проявка фотографий ослабила мое безумие – усушила его, точно опухоль. Я начала понимать – все зависит от точки зрения. Если весь мир сошел с ума, я не без гордости отмечала, что уже попала в полуфинал. Из Южного Героя, Вермонт, пленку прислал мужчина, который фотографировал своих кокер-спаниелей в военной форме и тонком женском белье. А из Детройта обратилась женщина, снимавшая крупным планом жуков, ползущих по лицам людей. Улыбавшиеся ампутанты с деревянными протезами на коленях, пожилые граждане, стоящие на голове – при виде того, чтоˊ людям хочется запечатлеть, меня охватывало изумление. Фирма не возвращала проявленные пленки и снимки порнографического характера – нам полагалось посылать размноженный на ксероксе листочек с коротеньким извинением: «Сожалеем, но федеральное законодательство запрещает распространение непристойных фотографий по почте Соединенных Штатов Америки». Однако я тайком отсылала такие снимки хозяевам. У меня было чувство некого морального обязательства перед людьми, доверившими мне свои задницы, эрекцию и голые ноги. Кто я такая, чтобы критиковать их выбор? Кто я такая, чтобы осуждать?

Супружеская пара, мистер и миссис Дж. Дж. Фикетт из Тепида, Миссури, слали рулончики пленки через весь континент в конце каждого месяца с непоколебимой регулярностью. Пленка шириной тридцать пять миллиметров, тридцать шесть снимков, «АСА 100». Фикетты любили фотографировать друг друга в гробах: восемнадцать снимков мистера Фикетта и восемнадцать – миссис Фикетт. Фасоны гробов и наряды супругов менялись из месяца в месяц. То они лежали в полированном саркофаге черного дерева в строгих костюмах, то вытягивались в простом сосновом ящике, одетые как для пляжа. Была любопытная особенность: мистер Фикетт всегда фотографировался с открытыми глазами, а миссис Фикетт лежала с закрытыми. Однажды они оба снялись голыми, но пристойно прикрыв скрещенными руками интимные места (такие снимки, кстати, проявлять и отсылать закон не запрещал). Мистер Фикетт счел уместным приложить записку с пояснением: «Тем, кого это касается: эти фотографии были сделаны в ходе эксперимента, а не для личной забавы. Просьба прислать без осуждения. Искренне ваш, Дж. Дж. Ф.». К этому времени все в лаборатории знали, что заказы Фикеттов нужно отдавать мне. Мне уже начало казаться, что между нами возникло нечто вроде делового знакомства или дружбы, поэтому сухой тон записки меня несколько покоробил.

В декабре мне неожиданно пришла от отца рождественская открытка, что повергло меня в небольшую панику. Я посоветовалась с доктором Шоу, отвечать ему или нет.

– А что ты сейчас чувствуешь к отцу? – спросил доктор. – Давай начнем с этого.

– Какой у меня выбор?

– Я не рассматриваю это как вопрос выбора. Твои чувства – это факт. Ты уже пришла к осознанию того, что любила свою мать – и все еще любишь, – несмотря на ее недостатки. К аналогичному выводу ты пришла и насчет своей бабушки: она не идеальна, но старается поступать с тобой как можно лучше. А вот что с отцом? Его ты любишь?

– Мне кажется… Мне кажется, я его жалею.

– Жалеешь, – повторил доктор Шоу. – В этом утверждении есть контроль. И сила. Что ты хочешь сделать с силой, которая у тебя появилась?

– В смысле?

– Ну, один из вариантов – ответить ему, попытаться восстановить отношения. Вернее, установить отношения другого рода. Ты бы хотела этого?

– Нет, пожалуй, нет. Я не смогу ему доверять.

– Тогда что тебе хотелось бы сделать? Представь.

Я закрыла глаза и увидела переполненный универмаг, где я, отец и доктор Шоу – просто покупатели, зашедшие отовариться к Рождеству. Мы спешим по своим делам и расходимся, не узнавая друг друга.

– Я не хочу посылать ему открытку. Мне хочется просто о нем забыть. Можно так поступить?

– А как ты считаешь? Можно?

– Да, – ответила я, не поднимая глаз. – Конечно. Отчего же нет?

До самого вечера мне не давала покоя мысль, почему одним из покупателей оказался доктор Шоу.

Наша с ним размолвка через четыре месяца – мое освобождение доктора Шоу от обязанностей моего психотерапевта – тяжелее далась ему, чем мне. Это у него были слезы на глазах. «Ты просто убиваешь туфли», – говорила мне в детстве мать. Я и матерей убивала.

– Как дела в Доме Поддержки? – спросил он меня в начале, как оказалось, нашей последней сессии.

– Я решительно настроена съехать. Тамошние жильцы куда безумнее, чем я. Меня тошнит от Деполито.

– Всему свое время, – сказал он. – Эти люди помогают тебе держаться.

– Я сама себя поддерживаю. В фотолаборатории меня ставят помощницей начальника второй смены, буду получать на тридцать пять центов в час больше.

– Это хорошо. Мои поздравления. Но я имел в виду, что они поддерживают тебя эмоционально. Помогают тебе справляться.

– Я сама со всем справляюсь, – уперлась я.

– Ты пропустила последнюю сессию. Ты рассердилась на меня в предыдущий раз, потому что я обвинил тебя в недомолвках. И ты меня подвела, не явившись.

– Я была занята, – объяснила я.

– Ты бунтуешь, как типичный тинейджер.

– Я не тинейджер, мне двадцать четыре года.

– Речь идет не о хронологическом возрасте, и ты это знаешь.

– Слушайте, я уже устала от всего этого, – сказала я. – От четырех с лишним лет общения в стиле мать-дочь. Это начинает казаться извращенным. И неудобным. Иногда кажется, что это мне уже и не помогает.

– Сколько ты весишь, Долорес?

– Шестьдесят два кило.

– Разве ты этим недовольна?

– Так это я сбросила вес, а не вы.

– Я и не пытаюсь примазаться. Твои немалые достижения – целиком твоя заслуга, вот что я пытаюсь сказать.

Я прикурила «Дорал». Я снова начала курить после первой сессии с парапсихологом Надин. Она и стала настоящей причиной, почему мне надоел доктор Шоу. Меня тошнило от моего глупого прошлого; я хотела информации о своем будущем.

– Я смотрю, ты вновь вернулась к этой привычке?

– Только когда нервничаю. Эта марка – все равно что соломины с табаком.

Доктор Шоу сложил руки домиком.

– Я в любом случае подумываю это бросить.

– Да, так будет лучше для твоего здоровья. Никотин вызывает зависимость и не снимает твою раздражительность, а, напротив, усиливает.

– Бросить это, я имею в виду. Вас бросить.

Пару секунд я упивалась его остолбенением.

– Но мне всегда казалось, что это решение мы будем принимать вместе.

– Я в Доме Поддержки, – заметила я. – Мне не нужно вашего разрешения.

– Я это знаю. А миссис Свит в курсе? Ты ей об этом написала?

– Собираюсь написать. Планирую.

– Я считаю, ты должна это сделать. Это долг элементарной вежливости. А я обязан сказать тебе как профессионал: у нас остались непроработанными крайне важные…

– Знаете, что? – перебила я. – У меня есть парапсихолог.

Доктор Шоу вопросительно наклонил голову набок:

– Какой психолог?

– Парапсихолог, экстрасенс.

Вид опешившего доктора Шоу мне понравился.

– Мужчина или женщина? – спросил он.

– Надин. А что?

– Зачем ты ходила к парапсихологу?

– К ней обращался кое-кто из нашей фотолаборатории. А зачем вообще ходят к парапсихологам? Я хотела узнать свое будущее.

– Ты сама создаешь свое будущее, Долорес, – сказал он. Опять этот старый треп. Я встала и отошла к окну. – Сядь, пожалуйста, – попросил доктор Шоу. – Я хотел бы смотреть тебе в глаза.

– А мне не хочется присаживаться.

– Ну, доставь мне удовольствие, – попросил он своим давно доставшим материнским тоном. Я нехотя хлопнулась в кресло, перекинув ноги через подлокотник.

– Ты создаешь свое будущее, Долорес. Я думал, ты уже это поняла. Ты строишь свое счастье из правильных представлений и хороших привычек.

– Вроде чистки гребаных зубов зубной ниткой?

Доктор Шоу по-родительски вздохнул.

– Мне нужно очистить воздух, – сказал он. – Давай вместе сделаем несколько очищающих вздохов.

Мы делали их вместе с самого моего «рождения» пять лет назад.

– Нет, спасибо, – отказалась я. – Я достаточно чистая.

– Я снова слышу сарказм. Ты давно не облачалась в свою защитную броню.

– Слушайте, я знаю, что создаю собственное будущее, ясно? Я пошла к Надин узнать, с чем мне предстоит столкнуться.

Доктор Шоу встал, выдернул из коробки салфетку и начал протирать листья резинового деревца.

– Вы же вроде хотели смотреть мне в глаза, – не удержалась я.

Он снова сел, молча глядя на меня.

– Когда записываешься к ней, не надо даже имени называть.

– И что она тебе сказала?

– Что в детстве я испытала насилие и очень болезненно это пережила.

– Ну, это замечание оставляет большой простор для интерпретации, – сказал доктор Шоу. – Покажи мне детство без какого-либо рода насилия. Покажи мне детство без боли.

– Она сказала, что я прошла громадные психические изменения. Вот откуда бы ей это знать? Я же не снимала свитер и не показывала ей растяжки!

– А о твоем будущем что она говорила?

– Что счастье меня найдет, если я буду готова его принять.

– Ты режиссируешь свое счастье, Долорес, ты над ним работаешь! Счастье не ловят, когда оно летит к тебе, как мяч. Если ты хочешь быть собой, своей настоящей личностью, если ты собираешься сама себя поддерживать, как ты говоришь – и я не имею в виду надбавку в тридцать пять центов в час, – тогда тебе придется прекратить водиться с шарлатанами.

– А вы знаете свое прозвище в Доме Поддержки? Шарлатан Хестон, доктор с комплексом Бога.

Доктор Шоу прикрыл глаза, но я видела, что он не занят визуализацией.

– Ты меня огорчаешь, – сказал он. – Это похоже на предательство.

– Если это попытка надавить на чувство вины, ничего не получится. Вы мне не мать.

– Не мать?

– Надин сказала, что я прирожденный художник. Она подержала меня за руки и ощутила вибрацию на кончиках моих пальцев, настоящий талант. Вы ни разу не изъявили желания посмотреть мои рисунки.

– Но ты никогда не озвучивала эту потребность. Мне всегда казалось, что твои… рисунки – это то, чем ты хочешь заниматься самостоятельно. Я с удовольствием посмотрю на твои… работы.

– Вы же запретили приносить их на сессии. Вы сказали, что мне надо найти занятие во внешнем мире.

– Я до сегодняшнего дня не подозревал, как они важны для тебя с художественной точки зрения. Когда можно их посмотреть?

– Ваш голос звучит фальшиво, – сказала я. – Это меня оскорбляет.

– Позволь мне спросить прямо: ты предпочитаешь, чтобы я увидел твои работы или чтобы я их не видел?

– Для меня нет разницы, если честно. Я устала от всего этого. Меня достал ваш голос, не обижайтесь. Мне противно смотреть на лысую старуху Деполито. Я хочу жить там, где можно запирать дверь своей комнаты, где я могу жить на свой настоящий возраст и не притворяться, что какой-то мужик – моя мама.

Вот тут-то я увидела у него слезы на глазах.

– Ну что ж, – произнес доктор Шоу, – чувства – это факты. Сколько… работ у тебя скопилось?

– Я их не коплю, я их создаю.

Ответом на его вопрос было тридцать шесть – столько законченных картин на «Волшебном экране» я сделала. Я хранила их на чердаке Дома Поддержки в столе из клееной фанеры на коˊзлах. Картину, над которой я работала, я держала под кроватью. Дежурные по уборке хорошо знали, что ко мне с пылесосом заходить не надо – это было одним из правил Дома Поддержки.

Спустя пару месяцев рисования на «Волшебном экране», на который никто в Доме не покушался, потому что я рисовала в сто раз лучше всех, я начала уходить в парк и работать там. Люди останавливались за скамейкой и молча смотрели – сперва незнакомцы, а затем определились и завсегдатаи, которые при моем появлении заметно оживлялись. Они приносили мне кофе из магазина через улицу. Все почтительно молчали, пока я работала. Одна женщина твердила, что так и видит меня с «Волшебным экраном» в «Майке Дугласе», поэтому напишет обо мне в это шоу.

Иногда я получала и заказы: Элвис, Иисус, Арчи Банкер – людям приходилось давать мне фотографии, чтобы я поняла, о ком идет речь. Однажды завсегдатай парка Эл положил рядом со мной на скамью виниловую пластинку в конверте, «Абраксаса» Сантаны.

– А ну-ка, искусница, нарисуй-ка это, – попросил он.

Сперва я упиралась, но все начали упрашивать, а в процессе моя работа вдруг стала настолько похожа на оригинал, что я затаила дыхание. Когда я закончила, Эл протянул мне двадцатку, а я вручила ему репродукцию. Все зааплодировали и восторженно закричали. На двадцать долларов я купила еще два «Волшебных экрана».

В библиотеке я нашла книгу «Великие художники» и начала копировать известные шедевры: балерин Дега, длинношеих женщин Модильяни. Жильцы Дома Поддержки большинством голосов горячо одобрили моего Ван Гога: после появления песни «Звездная, звездная ночь» мы типа зачислили старика Винсента в свои ряды. Фред Бёрден даже купил пластинку, и мы ставили ее снова и снова. Бедный нежный Фред. Он ходил со мной в парк и ждал, пока я работала, но я не могла ответить на его влюбленность и разделить нежность его натуры из-за жутких прыщей – его лицо сплошь покрывали синюшные рытвины и борозды.

Однажды Фред листал книгу о великих художниках (я носила ее в библиотеку каждые две недели к положенной дате, сдавала и тут же снова брала почитать) и увидел вангоговское «Звездное небо». Оказалось, он даже не знал, что, кроме песни, есть и картина. Я скопировала «Звездное небо» на «Волшебном экране» и подарила Фреду на Рождество.

Он потрясенно зарыдал при виде репродукции и устроил выставку на сервировочном столике, осветив ее лампой на гибкой ноге.

– Чтобы весь Дом порадовался, – объявил он.

Вечером миссис Деполито с чего-то разошлась, взяла «Звездное небо» и как следует потрясла. Алюминиевый порошок ссыпался вниз. Это тоже произвело на Фреда глубокое впечатление, только на этот раз он схватился за разделочный нож.

– Пустите меня к ней! – орал он, когда мы на нем повисли. – Дайте мне сюда эту суку, чтобы я обкорнал ей поганые уши и воткнул нож в поганую глотку!

Тот вечер стал для нас настоящим потрясением – мы ведь знали Фреда как совершенно безвредного. Его на несколько недель увезли в стационар. Вместе с ним забрали и металлические столовые приборы, и до самого конца моего пребывания в Доме Поддержки нам приходилось есть одноразовыми пластмассовыми вилками-ложками для пикников (вилки ломались примерно на пятом жевке). Все началось с моих художеств – ну, вернее, моих и Ван Гога, но доктор Шоу обвинил в случившемся рождественскую депрессию Фреда.

– Надин ощутила талант в кончиках моих пальцев уже на второй встрече, – сообщила я доктору Шоу на последней сессии. – Она такие вещи чувствует.

– Второй встречи?! Сколько же раз ты к ней ходила?

– Три.

– И сколько же она берет с тебя за визит?

– А сколько вы берете за меня с Женевы Свит?

– Миссис Свит оплачивает счета больницы, а не мои лично. Тебе кажется, что эта Надин действительно тебе помогает?

– Мне не кажется, я знаю, что помогает.

– Больше, чем я тебе помог? – Его лицо залилось краской. Такой сильной перед доктором Шоу я себя еще никогда не чувствовала.

– Во всяком случае, не меньше.

– За три визита?

– Ну.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– Твои дети – не твои дети, – произнес он. – Они – сыновья и дочери Жизни, возжаждавшей себя.

– Как это понимать? – я прикурила новую «Дорел».

– Это из «Пророка» Халиля Джебрана.

– Ну, если от этого мне должно стать лучше…

– От этого мне должно стать лучше, – сказал доктор Шоу и открыл глаза: – Долорес, как твой врач, я обязан сказать – ты совершаешь ошибку. Можно объяснить, почему?

– Валяйте, парьтесь, – разрешила я.

– Потому что ты не готова. Ты прошла впечатляющий путь, но у нас остались нерешенными важные проблемы.

– Например?

– Например, твой отец и твои отношения с людьми.

Сигарета задрожала в моей руке.

– У меня прекрасные отношения с людьми.

– Да, пока ты хорошо справляешься. Тебя любят в Доме, любят на работе. Но ты здоровая молодая женщина, Долорес, и в какой-то момент тебе захочется стать сексуально активной. А ты еще слишком уязвима, потому что…

Мне уже хотелось стать сексуально активной. Я даже стала активной до известных пределов, вот как мало он обо мне знал. Я целовалась по-французски с Дионом и Мелким Чаком в кладовке с реактивами – заманила их туда флиртом, а затем надавала по рукам, чтобы не лезли, куда я на сегодняшний момент не хочу. Что тут уязвимого-то?

– Вы хотите сказать, что мне придется прибегать сюда каждый раз и спрашивать разрешения, если мы с каким-то парнем решим…

– Я хочу сказать, что пока нам еще есть над чем работать.

– Ведь так до бесконечности можно, доктор Шоу. Я хочу независимости.

– Я пытаюсь научить тебя, как быть независимой.

– Я уже знаю, как быть и как жить. И этот разговор ничего не изменит – я все решила.

Доктор Шоу снова встал и принялся протирать резиновые листья.

– Вы вытерли дерево две минуты назад, – напомнила я.

Он резко развернулся ко мне:

– Ну, это уж мне решать, или как?

– А, ну, извините, что вообще дышу, – произнесла я. – Когда мы прекратим сессии?

Он снова сел в кресло и закрыл глаза.

– Знаешь, Долорес, я считаю, мы уже прекратили.

– Что, вот так просто?

Мне всегда представлялось нечто торжественное и церемониальное: сцена, поздравления и аплодисменты за мои достижения.

– Ты явно уже вылетела из гнезда. Ну что ж, лети!

Я бы предпочла, чтобы он сказал «плыви»: он же поместил меня в бассейн, а не на дерево. И еще мне хотелось, чтобы он на меня посмотрел.

– Ну, тогда хорошо. Адиос.

– Адиос.

Он всегда так любил зрительный контакт – я ожидала, что он захочет на прощание взглянуть на меня. Я встала.

– Доктор Шоу!

– М-м? – отозвался он, будто удивившись, что я еще в кабинете. Будто я страница календаря, которую он уже вырвал и выбросил.

– Я не говорю, что вы мне не помогли. Вы мне очень помогли. Иногда я действительно воспринимаю вас как свою мать. В хорошем смысле.

– Удачи, – сказал он.

Я открыла дверь. Кашлянула и подождала, чтобы он открыл глаза. Но доктор Шоу уже превратился в труп. Я перешагнула порог.

– Что вы за человек? – спросила Надин. – Как бы вы себя описали?

Я пришла к ней прямо от доктора Шоу, хотя мне не было назначено. Мне срочно понадобилось выяснить, правда ли счастье – это футбольный мяч, который ты ловишь, или это нечто более сложное, что приходится изобретать самой.

– Что я за человек? – повторила я. – Я… визуал.

Надин кивнула на «Волшебный экран» у меня на коленях.

– Тогда изобразите.

– Что изобразить?

– То, что сделает вас счастливой.

Мы сидели в ее кухне, а не в офисе, потому что я застала ее врасплох, постучав в окно на заднем фасаде. Я ожидала, что у нее в доме фосфоресцирующая атмосфера и восковые лампы, но на кухне у Надин стоял перламутровый стол из «Формики» и висели шторы, как в кафе, с помпончиками. Маленькая девочка с обметанными диатезом щеками и густыми, как у Надин, бровями сидела в манеже у плиты, жуя пустую коробку из-под содовых крекеров.

Мы с Надин некоторое время смотрели на серый «Волшебный экран» в ожидании, когда же я начну. Я стала крутить ручки.

Сначала на экране появился кит, моя уэлфлитская китиха, только снова в океане – ее открытый рот уткнулся в верхний левый угол. Но я быстро сообразила, что делаю ошибку, и превратила изображение в мужчину, крупного здоровяка китовых пропорций.

– Это медведь? – озадаченно спросила Надин.

Тогда я покрыла его голову петлями кудрей и добавила глаза, бородку и узенькие очки в металлической оправе.

– Это мой муж, – ответила я.

Надин закрыла глаза и улыбнулась.

– Откройте глаза, Надин! Это он? Он сделает меня счастливой?

Она поморгала и взглянула на меня.

– Я просила нарисовать то, что сделает вас счастливой, – напомнила она. – Судьба не дает гарантий, как «Сирс и Робак». За сегодня с вас тридцать пять долларов.

Я вышла от нее, горизонтально держа перед собой «Волшебный экран», как религиозное приношение. Я не хотела, чтобы картинка рассыпалась, пока я не запомню ее как следует. Я донесла ее до самого дома почти не поврежденной.

На крыльце сидела Деполито.

– Что у тебя там, Долорес? – спросила она. – Новую нарисовала? Покажи!

Я в последний раз посмотрела на репродукцию и неистово затрясла экран.

Глава 20

Может, это рука судьбы, что пленки Эдди Энн Лилипоп, отснятые на «Инстагматике» и отправленные из Монпелье, Вермонт, приземлились на мой стол в фотолаборатории, но с этого момента я взяла судьбу в свои руки.

Заказ на проявку и печать снимков Эдди Энн поступил весной 1976 года – четыре пленки со школьной экскурсии в Нью-Йорк: девочки-подростки позируют стайками и смеются на гостиничных кроватях и ступеньках музея, мальчишки показывают в окна автобуса средние пальцы. Невозможно было понять, кто здесь Эдди Энн, но их учителя я узнала с первого снимка, скользнувшего по желобу аппарата.

Да и можно ли было его не узнать – письма и интимные полароидные снимки Данте, уже семилетней давности, хранились в Доме Поддержки, надежно спрятанные вместе с обрывком маминой картины в моем большом словаре Уэбстера между словами «расхрабриться» (набраться храбрости) и «шашлык» (жаренный на вертеле). В кармане рюкзачка эти фотографии и маленький квадратик холста приехали со мной из Пенсильвании на Кейп-Код, но в ту ночь, когда я пошла на свидание с моей китихой, я оставила их в номере мотеля. Вернула их мне не кто иная, как бабка: мотель переслал их в полицию Истерли через службу доставки посылок, а копы, в свою очередь, привезли запечатанную коробку на Пирс-стрит на полицейской машине. Иногда я по-прежнему рассматривала фотографии и клочок холста, когда мне нужно было найти в словаре, как пишется слово, или подпереть им открытое окно, или ощутить некую близость. Умоляющий взгляд Данте все еще трогал душу. Эти фотографии были одним из немногих секретов, которые мне удалось утаить от доктора Шоу.

Эдди Энн была по уши влюблена в Данте: она щелкала его всю поездку. Данте был снят спереди, со спины, с обоих боков, за едой, задремавшим, а одну фотографию сделали в вестибюле отеля, когда он вышел в нижней рубахе и пижамных штанах с таким видом, что его все достало. Он немного округлился и состриг свои баки-котлеты. Прямые каштановые волосы на затылке были длинноваты. Сколько я ни прищуривалась, я не смогла разглядеть обручального кольца.

Я начала думать о Эдди Энн как о младшей сестренке и сообщнице, а о Данте – как о моем будущем. Речи доктора Шоу о самоактуализации и контроле над своей жизнью вдруг приобрели новый смысл. Данте совсем не походил на большого кудрявого здоровяка, возникшего на «Волшебном экране» в кухне Надин, но ведь этому несоответствию легко найти объяснение. Может, доктор Шоу был прав и Надин действительно обманщица, или предсказание будущего не совсем наука, как мне казалось. Я напечатала для себя копии снимков Эдди Энн и отправила ей выполненный заказ, за исключением фотографии в пижамных штанах, рассудив, на правах старшей сестры, что девчонке рано такое разглядывать. Май, июнь и июль я работала сверхурочно, копя деньги на новую жизнь.

Никто из телефонисток, которым я звонила, не дал адреса Данте, но в публичной библиотеке Провиденса была целая стена телефонных книг со всей страны. На одной из тысяч тонких, почти прозрачных страниц я прочитала: «Дэвис, Данте, 229 – 1951, улица Бейли, 177». В тишине библиотеки отчетливо слышалось мое дыхание.

На третьем этажа стоял ксерокс. Я хотела скопировать страницу с телефоном Данте себе на память, но в ушах зазвучал голос доктора Шоу, призывающего меня бороться за свое счастье. Оглядевшись, я вырвала страницу (как там словарь определяет «расхрабриться»?). Я все равно опустила монетку в копир, прижалась лицом к стеклу и нажала кнопку. Жар от вспышки вызвал ощущение, будто я сделала с собой что-то окончательное, чего уже не переделать, словно я опалила себя рискованным, но правильным поступком.

В автобусе по дороге в Дом Поддержки я перебирала свое потолстевшее портфолио: старые краденые письма и полароидные снимки, фотографии Эдди Энн, страница из телефонной книги и снимок моего лица, сделанный на ксероксе. Джек Спейт и мой отец не были беззащитными, доктор Шоу тоже обладал определенной властью, но Данте сидел голый и смятенный – такого можно любить.

На моем автопортрете, сделанном на ксероксе, волосы вокруг лица и трещинки на губах были четкими и острыми, резче, чем рисунок на «Волшебном экране». Но в остальном лицо приобрело расплывчатый, словно затуманенный вид, в котором было что-то религиозное. Туринская плащаница улыбающейся женщины с закрытыми глазами, таинственной святой, которой бабка вполне могла бы молиться. «Если хочешь получить ответ на свои молитвы, поднимись с колен и займись их практической реализацией», – гласил постер на кухне в Доме Поддержки. Может, я сниму его со стенки и увезу с собой, когда уеду.

Что отвратило Данте от лютеранской семинарии и заставило уехать на север, в Вермонт? Его голос, глубокий баритон, ставший для меня неожиданностью, не дал ответа на этот вопрос. «Алло? Кто это?» – допытывался Данте. «Будь терпеливым», – отвечала я. Правда, про себя.

Я придумала ложь о горном воздухе и возврате к природе, чтобы объяснить сотрудникам фотолаборатории, почему переезжаю в Монпелье. В последний вечер в Доме Поддержки миссис Деполито приготовила маникотти с тефтелями и так крепко меня обняла, что я усомнилась, не напридумывала ли я себе ее убожество. Были и ленты из папиросной бумаги, и танцы, а в конце Фред Бёрден произнес обо мне речь и подарил на прощанье черно-белый портативный телек с диагональю двенадцать дюймов, на который скинулись все обитатели нашего Дома. Я обняла Фреда и шепнула ему на ухо, что мои наброски из «Волшебного экрана» на чердаке теперь принадлежат ему.

В середине августа Фред и его сестра Джолен отвезли меня на автовокзал в Провиденсе. Автобус опоздал, влажность и духота были убийственные. Фред был бледен, как гриб.

– А это не страшно? – спросил он.

– Что именно?

– Ну, решиться? Переехать туда, где ты будешь совсем одна?

Мне впервые пришло в голову, что с кольцом или без кольца, а Данте может быть женат или помолвлен. До вопроса Фреда я представляла Данте в некой лютеранской спячке, погруженного в инертность подсознательным инстинктом дождаться меня.

– Ничуть, – фыркнула я.

Когда водитель объявил, что автобус отправляется, я стиснула Фреду руку и поцеловала в напоминавшую ухабистую дорогу щеку. Когда мои губы коснулись его впадин и фурункулов, это оказалось вовсе не так ужасно, как представлялось. Автобус выехал на шоссе. Я помахала плачущему Фреду, гадая, не совершаю ли огромную ошибку, очевидную для всех, кроме меня.

Квартиру в цокольном этаже я сняла по почте: Бейли-стрит, 177, квартира 1-Б. Владелица дома, миссис Уинг, описала викторианские черты здания, но опустила маленькую деталь – дом стоял на крутом холме, куда забираться надо практически в альпинистских ботинках. Чемодан и сумка на ремне становились тяжелее с каждым шагом. Вторую ладонь мне натерли ручки переносного телевизора. Я вспомнила, как одолевала лестницу Хутен-холла в первый день в колледже Мертон и как выбралась из такси и побрела по песчаной дюне на Кейп-Коде. Я поставила чемодан на дорожку и присела на него, разглядывая город. Сгущались сумерки, огней с каждой секундой становилось все больше и больше. «Ты теперь совершенно другой человек, после репарентинга и всего остального, – напомнила я себе. – Тебя ждет Данте, а не тот мертвый кит».

Ключ и записка были приклеены скотчем к двери. «Добро пожаловать, мисс Прайс. Поднимайтесь к нам на коктейль завтра в четыре. Искренне ваши, М. Уинг и С. Месси». Очень умно, подумала я, отказаться от очень неплохой жизни, чтобы лакать шерри со старухами.

Квартира 1-Б состояла из двух сыроватых меблированных комнат – кухни и спальни/гостиной, освещенных голыми лампочками, торчавшими из фарфоровых патронов в потолке. Унитаз оказался треснутым, а лейка душа крепилась в каком-то узком жестяном шкафу. Поддон в душевой зарос грязью – там запросто можно было подцепить грибок.

Зато шкафы мне достались просторные, а телефон уже был проведен. Овальное окно над кухонной мойкой, напоминавшее двухфутовую глазницу, выходило на парковку для жильцов.

Я распаковала вещи и поужинала сигаретой и помятым в дороге «Милки вэй», который купила в автомате на станции Уайт-ривер. Я поставила телевизор на комод напротив узенькой кровати, подсоединила сзади проволочную антенну, как показывал Фред. По телеку шли «Ангелы Чарли»: Фэрра Фосетт в одной ночной сорочке осматривала гостиничный номер какого-то преступника.

– Десять тридцать, – произнесла я вслух. Я находилась в Вермонте почти три часа и до сих пор не получила ни единого физического доказательства, что здесь живет Данте. На экране крупным планом возникла поворачивающаяся дверная ручка. Фэрра кинулась к шкафу, тряся грудями.

В кухне я пришпилила полотенце, чтобы прикрыть окно-глаз, и вскипятила воду, чтобы заварить растворимый кофе. Прежний жилец налепил на шкафчики переводные картинки и оставил в холодильнике полупустую банку «Максвелл хаус», три «Пабст блю риббонс» и непочатую банку испанских оливок. В духовке нарос целый слой жира.

В буфете нашлась одинокая керамическая чашка с вырезанной, как на горе Рашмор, девушкой в гавайской юбке из травы. К девушке были проволокой прицеплены две болтающиеся керамические груди. «Тряси, не сломай, – гласила надпись на чашке. – Магазинчик сувениров Лулу из Гонолулу».

Я вернулась в спальню и уселась на обшарпанную кушетку. В фотолаборатории сейчас начинается третья смена – наклеивают бирки с адресами, проверяют наличие реактивов. Я сняла трубку позвонить и передать привет, но передумала. Прежним знакомым не звонят, если новая жизнь удалась.

«Ты законченная тупица, потому что пьешь кофе в одиннадцать вечера, – сказала я себе. – Теперь ты до утра не заснешь». Кажется, в квартире скрипнула дверная ручка – я представила, как улыбающийся Данте без стука входит в мою квартиру, потому что его сюда привела интуиция. А я – рада ли я? Пытаясь разобраться в себе, я заснула.

Утром я поднялась рано. В овальном окне мелькали ноги других жильцов – сплошь клоги, как у санитаров, или ортопедические тапочки. Летом учителя путешествуют, напомнила я себе. Данте, наверное, гостит у родственников или сидит в каком-нибудь религиозном ритрите, молясь о подружке, которая будет любить его безо всяких условий.

Я вышла в свежий, солнечный день и спустилась с холма в Монпелье. В цветочных ящиках под окнами магазинов цвела красная герань. По тротуарам, насвистывая, спешили клерки.

«Он появится, – сказала я себе. – Этот городок называется «и жили они счастливо до скончания дней».

«Гранд Юнион» оказался почти пустым. Кассирши в одинаковых красных халатах и с прическами как у Фэрры Фосетт рядком стояли за своими кассами, болтая друг с дружкой. Я набрала полный пакет низкокалорийных продуктов, прибавив «Телегид» и флакон «Изи-офф» для загаженной духовки. В аптеке я позволила себе футболку с надписью «Гора Особенная» и резиновые шлепанцы для душа. От шопинга я расслабилась, почувствовала себя в этом городке своей, обычной покупательницей.

Уже перед самым восхождением на холм на втором этаже дома по Сейт-стрит я заметила салон красоты: «Дом Эль chez Jolie[22]». В больших окнах красовались два баннера: «Входящим добро пожаловать!» и «Взгляни, смотрится как Фэрра!»

В парикмахерском кресле я разглядывала себя – дряблую Долорес с одутловатым лицом и длинными волосами цвета грязи. Из палитры оттенков я выбрала «пепельная блондинка». От парикмахерши пахло кокосовым маслом. Щелкая ножницами и жужжа феном, она болтала, не закрывая рта. Получался монолог. Она голосовала за Форда, а не за Картера, потому что Форд, по крайней мере, работал как человек. На девичнике ей подарили шесть мультиварок, а после рождения дочери она перестала бегать по утрам, потому что у нее началось недержание.

– Если Джимми Картер так сильно хочет быть президентом, – говорила она, – пусть ему хирург-пластик белесые губищи уменьшит. Или хоть покрасит.

Через три часа я ушла, непохожая ни на Фэрру Фосетт, ни на себя, но рассудив, что это ничья. Повинуясь импульсу, я зашла в дамский магазин и купила ночную сорочку цвета лососины за целых двадцать пять долларов, стараясь не встречаться взглядом с продавщицей. Затем снова вернулась в аптеку за розовой помадой и феном. Когда я добралась до вершины холма, от одышки кружилась голова.

Рассудив, что миссис Уинг и С. Месси – две вдовы-компаньонки, я оделась в белую оксфордскую блузку и ситцевую юбку, но когда постучала в дверь квартиры на первом этаже, мне открыл костлявый старик в синем кимоно, пижаме и тех самых мягких шлепанцах, которые я видела утром.

– А-а, вы, должно быть, новая жиличка, – сказал он. – Входите, входите. – Его взгляд отскочил от моей прически а-ля Фэрра и остановился на белой блузке. – Я Чедли Месси, – представился он моей груди.

Пухленькая маленькая миссис Уинг сидела, обложенная вышитыми подушечками и обставленная фарфоровыми безделушками. Ее кимоно было красно-желтое, оттенков крови и яичного желтка, а на голове – черный паричок «под пажа».

– Как приятно познакомиться с вами лично, – улыбнулась миссис Уинг. У нее была белая напудренная кожа и желтые зубы.

Она указала мне на двухместный диванчик с подлокотниками в виде резных деревянных драконов. Престарелый романтик втиснулся рядом со мной.

Я рассудила, что если начать разговор, то губы перестанут дрожать.

– Интересная расцветка, – похвалила я халат. – Сразу роллов с яйцом захотелось.

Не уловив юмора, миссис Уинг спросила, вернулась ли я в Монпелье или приехала впервые.

– Впервые, – ответила я. Миссис Уинг кивнула. Даже не поднимая глаз, я чувствовала, что искатель приключений меня разглядывает.

– А вы – брат и сестра? – спросила я.

Старики одновременно засмеялись.

– Мы с мистером Месси близкие друзья, – пояснила миссис Уинг.

– С проживанием, – добавил он.

– О, – сказала я, – разные люди – разные вкусы.

– Разные люди, разные вкусы, – повторила миссис Уинг, захлопав в ладошки, – прелестно! Это обязательно нужно записать в нашу книжку, Нектарчик!

Нектарчик тронул меня за запястье:

– Мы с Маргарет ведем журнал интересных коллоквиализмов, – объяснил он.

– Это не я придумала, это песня Слая из «Фэмили стоун».

Миссис Уинг поднялась с дивана:

– Если я сейчас не запишу, то все забуду.

Чедли просунул ладонь между нашими ногами.

– Вы, видимо, очень любите фарфор, – обратилась я к миссис Уинг, ушедшей на другой конец комнаты.

– О да. Страсть к восточной культуре и сблизила нас с Чедли. Как там вы выразились – людей столько же, сколько предпочтений?

– У нас с Маргарет полная совместимость, – сообщил Чедли, пройдясь костяшками по моему бедру. – Например, мы каждую ночь наслаждаемся сексуальным соитием.

Улыбка у меня стала кривой.

– Подумать только, – отозвалась я.

Миссис Уинг вернулась на диван, а рука Чедли – на его колено.

– Сколько бы вы нам дали? – спросил он. – Ну, смелей?!

Кожа у обоих была как мятый бумажный пакет, но в моих интересах было промахнуться посильнее.

– Ну, шестьдесят три, шестьдесят четыре?

– Ха! Не угадали! Мне семьдесят семь, а ей – восемьдесят один!

– Неужели? – восхитилась я. – А так и не скажешь. В чем ваш секрет?

– Я, кажется, уже его раскрыл, – подмигнул Чедли. В кухне тинькнул таймер духовки, и старикан пошаркал за напитками и закусками.

– Что же привело вас в Вермонт, дорогая? – допытывалась миссис Уинг. – Ваши письма пронизаны удивительной настойчивостью.

Я скормила ей домашнюю заготовку о свежем воздухе и природе.

– О, тогда вы обязательно должны познакомиться с одной из наших квартиранток!

– Вот как? С кем?

– С миссис Лагаттутой. Замечательная женщина, медсестра и активный член Одюбоновского общества.

– А-а, – протянула я. – Птицы.

– А еще непременно с мистером Дэвисом, он живет буквально напротив вас. Прекрасный молодой человек, работает школьным учителем, а еще он прирожденный садовод, устроил миленький садик за нашим домом с…

– Учитель, говорите? А кем работает его жена или подруга?

– Но il n’est pas attachй, – сообщила с улыбкой миссис Уинг.

– Что?

– У него нет постоянных отношений.

– Однако кобель он еще тот, – крикнул Чедли из кухни. – Надеюсь, вы любите фаршированные грибы, молодая леди?

– Это фирменное блюдо Чедли, – пояснила миссис Уинг. – Он тушит консервированное мясо крабов, затем скалкой растирает в крошку крекеры «Риц» и…

– Крекеры «Хай-хо», Маргарет. «Хай-хо, хай-хо, пора нам на работу…»

«Заткнись ты, тоже мне гном выискался», – едва не заорала я. Но вместо этого спросила:

– Стало быть, этот учитель любит копаться в земле?

– О, это его страсть. Все лето обеспечивает нас овощами и зеленью. Летом времени у него хоть отбавляй, с его-то профессией.

– Хватает, чтобы развлечь цыпочку или двух, – подхватил Чедли. – За ночь.

В бокалах джина с тоником позвякивали кубики льда, пока он к нам ковылял. Я намеревалась непринужденно пересесть на стул, пока старикан был на кухне, но из-за информации о Данте отвлеклась, и Чедли снова уселся рядом со мной.

– А мы не возражаем, – улыбнулась миссис Уинг. – Мы с Чедли считаем, что у нынешней молодежи правильные идеи насчет сексуальной революции. Я сорок три года пробыла замужем за мистером Уингом, да упокоит Господь его душу, и ни разу не испытала оргазм. Вообще не задумывалась о стимуляции клитора, пока мне не перевалило за семьдесят! Не правда ли, Чедли, дорогой?

– Но мы же наверстали упущенное, моя сладкая? – сказал Чедли.

– Да, мой сладенький, – просияла миссис Уинг. – Этот мужчина – бесценный дар.

Мне пришло в голову, что Чедли и моя бабка ровесники. Если бабушка и слыхивала о стимуляции клитора, я на сто процентов уверена, что она отнесла это дело в разряд смертных грехов и прогнала от себя саму мысль. А еще она скорее умрет, чем назовет кого-то «Нектарчиком» или «сладеньким».

Фаршированные грибы полагалось перекладывать на маленькие восточные тарелочки лопаткой с фарфоровой ручкой. Шлюх у Данте я как-то не предусмотрела. Чедли следил, как фаршированный гриб дрожит на лопатке, приближаясь к моей тарелке.

– А чем вы занимаетесь, дорогая Долорес? – спросила миссис Уинг.

Получение работы было темой, которую я позволяла себе игнорировать с самого начала моих планов-замыслов. «Побеспокоюсь, когда устроюсь», – повторяла я себе. Но я уже устроилась.

– Я работала в… фотостудии, – ответила я. – Но на самом деле я художник.

Миссис Уинг восторженно всплеснула ручками.

– Как чудесно! В какой технике вы пишете?

– На «Волшебном экране».

Миссис Уинг вопросительно наклонила голову. Чедли замер, не донеся гриба на вилке до рта.

– Но в основном акварелью, – добавила я. – Я ими рисую, акварельными красками.

– Прелестно, – расплылась в улыбке миссис Уинг. – Можно как-нибудь посмотреть ваши работы?

– О, мое творчество носит очень личный характер. Я не собираюсь зарабатывать картинами на жизнь. Наверное, обращусь в «Гранд Юнион», пока поработаю там.

До этой секунды я об этом и не помышляла, но легко визуализировала, как в красном халате упаковываю продукты.

Я допила джин, отказалась от второго бокала и поднялась уходить. Миссис Уинг тоже сразу оказалась на ногах.

– Дорогая, если вы присядете еще на минутку, я принесу вам на подпись договор аренды, пока не забыла. Ты тоже посиди, Нектарчик. Документы в платяном шкафу?

– Да, любимая.

Когда она вышла, я подцепила вилкой еще один гриб, рассудив, что с полным ртом можно избежать разговоров с Чедли.

Его рука в старческих пигментных пятнах снова оказалась на моей ляжке, которую он начал поглаживать.

– Мне кажется, мы втроем быстро подружимся, – произнес он. – У меня чутье на такие вещи. – Рука скользнула вверх, к самому моему паху.

Я замерла, не успев даже толком проглотить гриб.

– Или мы можем дружить приватно – ты и я, – прошептал он. – Я очень тщательно примеряюсь к партнершам и многому могу научить тебя. – Он подался ко мне и начал обнюхивать волосы.

«Визуализируй свои решения! – услышала я голос доктора Шоу. – Мысленно нарисуй решение проблемы и воплоти представление в реальность!»

Мой взгляд упал на маленькую лопатку для закусок. Я взяла ее и приставила острым углом к его руке, немного надавив. Я сама стану решать, кто будет меня трогать. Я не обязана терпеть это дерьмо ни от Джека Спейта, ни от его прадедушки.

Рука Чедли на секунду остановилась, затем начала поглаживать мою ляжку.

Я надавила на лопатку сильнее, так что он вздрогнул.

– А ну, кончай с этим, старый козел, – процедила я, глядя ему в глаза.

На этот раз он действительно прекратил.

– Не будем портить вечеринку, а? – попросил он. – Ради Маргарет?

Я убрала лопатку. На его коже остался красноватый след.

– Дура фригидная, – буркнул Чедли.

– Старый пердун, – не осталась я в долгу.

– А вот и договор, – сказала миссис Уинг, входя в комнату. – Подпишите вот тут.

Я дважды чуть не сделала помарку в собственной подписи. Мое имя на договоре выглядело неуверенным, но законным.

Вернувшись к себе в цокольный этаж, я повалилась на кровать и плакала, пока не заболели ребра. Я могу иметь такую нормальную сексуальную жизнь, что любой позавидует, – как только буду к этому готова. «Секс – это общее дело двух согласных партнеров, – услышала я голос доктора Шоу. – То, что делал с тобой Спейт в лесу, – это насилие, а не секс. Он хотел тебя унизить». Этот старый козел наверху и пяти минут меня не знает, а уже полез лапать – нагло, унизительно… Старый говнюк может пополнить свой сборник крылатых выражений новой фразой: «Такой нектарчик только в жопу».

Нормальная сексуальная жизнь? Я к ней готова. Для этого я приехала в такую даль, для этого судьба вообще положила передо мной фотографии Эдди Энн. Я открыла словарь и принялась рассматривать полароидные снимки Данте. Затем открыла выдвижной ящик и достала ночную сорочку. Шелк приятно холодил кожу. Разве фригидные дуры носят такие вещи? Я неуверенно подошла к зеркалу.

Лицо было опухшим и красным от плача, выпирающий живот натягивал тонкую ткань. Так я и стояла, безобразная толстая Долорес с новой прической, годной разве что для Хэллоуина. Ну кого я обманываю?

Фреда Бёрдена в Доме Поддержки не оказалось, когда я позвонила. Миссис Деполито тоже не было.

– Они всей компанией свалили в боулинг, – сообщил незнакомый голос. – Что передать?

Я не знала, с кем говорю – с новой санитаркой или новой сумасшедшей, занявшей мою кровать и разглядевшей под проблемной кожей Фреда его прекрасную душу.

Я открыла холодильник и уставилась на еду, купленную утром: творог, салат с тунцом, диетическая пепси, йогурт. Продукты, вселяющие надежду. Я покраснела от своего идиотского энтузиазма. Какая же я дура, что подписала этот договор, отдала все, что имею!

Я запустила руку поглубже в недра холодильника и достала три бутылки пива, оставленные предыдущим жильцом. Я налила пиво в кружку с полуголой девушкой, схлебнула пену, потом выпила все до дна и открыла вторую бутылку.

Глаза полуголой женщины были закрыты, на губах играла лукавая улыбка. Я покачала чашкой – груди на проволоке запрыгали. Мужчинам полагалось думать, что они делают ей приятно, играя с ее грудями. Делал «сувенир» тоже наверняка мужчина.

– Не позволяй им себя унижать, – сказала я ей.

Осушив кружку, я положила ее на бок и стала ковырять вилкой проволоку, пока она не вывалилась. Я стянула с проволоки керамические груди. В фотолаборатории я никогда не молчала, если грязную работу сваливали на женщин. «Правильно, Долорес!» – говорили Грейс и Лидия, когда я гневно шла в кабинет начальства. Теперь полуголая девушка осталась с дырой в груди. Мастэктомия. Лукавая улыбка при закрытых глазах преобразилась в улыбку смелого и знающего человека, которого боль сделала мудрее.

А вот меня не сделала. Кто станет сидеть в полуподвале с идиотской прической и дуть «Пабст блю риббонс»? Я поднялась и начала ходить по комнате. Пиво плескалось в желудке, и неожиданно я рыгнула так громко, что сама испугалась.

Я стянула ночнушку и влезла в новые пластиковые шлепанцы и муˊму с узором пейсли, которое носила еще в свои, так сказать, тучные годы. То, что перенесенная боль меня ничему не научила, не совсем правда. Я только что остановила старикана, не позволив себя унизить, как это сделал Джек, и не вымещая гнев на ни в чем не повинных рыбках. Я причинила боль в ответ – и непосредственно обидчику. Визуализировала решение проблемы и осуществила его на практике. «Не упускай свой шанс! Будь смелее!» – всегда говорила мать после клиники для душевнобольных. Переезд сюда был, может, и глупым, но смелым поступком. Я стою в своей квартире, которую сняла только для себя. В холодильнике здоровая еда. Я похудела на пятьдесят восемь килограммов.

В кухне мой взгляд упал на купленный утром флакон «Изи-офф», и я опустилась перед духовкой на колени. В инструкции говорилось: нанести средство и подождать час, чтобы «химическая реакция с выделением пены сделала за вас всю работу». Но мне как раз хотелось работы. Пожалев, что не купила бумажных полотенец, я воспользовалась губками с мылом «Брилло» и новой ночнушкой, оттирая жир тысяч плотных обедов. Прервалась я только однажды, чтобы собрать волосы в потный конский хвост. Может, я снова покрашу их в свой цвет. А может, не стану. Я немного надеялась, что Фред Бёрден не перезвонит. Я отступила на шаг от плиты, чтобы полюбоваться сияющей духовкой, но вдруг уставилась на то, что держала в руке. Тонкая изящная ночная сорочка превратилась в коричневую тряпку.

Снаружи стало прохладнее, бриз высушил мое потное лицо. Я немного отошла от дома и увидела его сад.

Данте разбил его террасами напротив высокой опушки леса. Низенькими аккуратными рядами тянулись бархатцы, затем плети огурцов и кабачков, глянцевитые кочаны капусты, лакированные баклажаны. Кусты помидоров, подвязанные к колышкам, клонились под тяжестью плодов разных стадий зрелости.

Если Фред перезвонит, отсюда я, пожалуй, не услышу телефон.

К дому, дребезжа, подъехал ржавый «Фольксваген». Радио орало на полную громкость. Тормоза издали водянистый хлюп.

Из машины выбрался Данте, не выключая мотор, и первым делом обошел дом посмотреть на сад. Он был в безрукавке и шортах с бахромой, без обуви. После экскурсии с Эдди Энн он успел отрастить бороду. Я попыталась незаметно удалиться и успокоить колотящееся сердце в укромном уголке.

– Эй, – сказал он, – привет!

– Привет.

Он наставил на меня палец:

– Новая жиличка. Квартира в цокольном этаже. Правильно?

Я кивнула.

– Я тут вот… плиту отмывала.

– Я Данте, живу напротив вас.

Он казался менее реальным, чем его снимки.

– Я Долорес, – представилась я.

– Долорес, – повторил он. – Отлично. Добро пожаловать.

– Мне надо кое-что простирнуть, – сообщила я. – А то я духовку отмывала.

– Понятно. Вы только что мне об этом сказали.

– Ой, да? Извините. Мне… очень нравится ваш сад… Ну, то есть я предположила, что он ваш, правильно?

На подкашивающихся ногах я двинулась к дому. Я же одета в муˊму, Господи Иисусе!

– Эй, а окажите мне услугу? Поставите ногу на газ, чтобы я мог кое-что в машине сзади посмотреть? – Он похлопал по крыше автомобиля. – Кусок дерьма, а не тачка.

На дверце со стороны водителя была глубокая вмятина. На пассажирском сиденье стояла шашлычница и высилась гора разнообразной корреспонденции, на полу – газеты. По радио передавали старую песню – такие мы с Джанет слушали на пластинках.

– Эй, йо-хо, – сказал Данте. – Вот сейчас!

– Сейчас? Газу?

– Да.

– Хорошо, – я нажала на педаль. Машина затряслась.

Наш день придет,

Если мы еще немного подождем…

– Еще раз, – попросил он.

Я заставила мотор взреветь. Все тело тряслось от этого взревывания, и даже когда вибрация прекратилась, меня еще некоторое время потряхивало от звуков песни, от обещания вечной любви и мечтаний, которые творят чудеса.

– Ладно, к черту все это, – решил Данте. – Спасибо. – Он потянулся мимо моей ноги и повернул ключ. На заднем дворе стало тихо.

– Миссис Уинг сказала, что вы учитель, – произнесла я.

– Угу. А вы кто? Профессиональная чистильщица духовок?

– Я… художница. Правда, не очень хорошая. А вы?

– Я тоже не очень.

Я засмеялась.

– Что вы преподаете?

– Английский язык в старшей школе. Ну, «Алая буква», не хочете, а хотите, где ставить апостроф. Слушайте, меня осенила блестящая идея – не хотите поужинать, когда приберетесь?

– О, ну, вообще у меня еще дела есть…

– Хорошо, я понял. Принимайте душ, не спешите. Я схожу за вином. Какое пьют с попкорном с сыром – красное или белое?

Ничего очаровательного с языка не слетело – у меня вырвался только глупый, нервный смех.

– Сами решайте, – ответила я.

В душевой кабинке я постоянно попадала локтями по жестяным стенкам, отчего сооружение гремело, как театральная громомашина. Он настоящий! У нас свидание! Все это происходит в реальности!

Я начала напевать – сперва тихо, а потом во весь голос:

– Наш день придет, если мы еще немного подождем…

Я еще никогда не пела в душе. Мой вокал заглушил телефонные звонки: перезванивал Фред Бёрден. Если я отвечу, то снова как бы окажусь в Доме Поддержки. Или, еще того хуже, в стационаре Грейсвуда и опять стану толстой и сумасшедшей. Я стояла под шипящими струями, пока Фред не положил трубку.

Мы сидели у Данте за стеклянным кухонным столом и пили вино из кофейных кружек. Через прозрачное стекло я видела, что мои ляжки толще, чем у него.

– Они с мужем были демократами «Нового курса», – говорил Данте. – Генри Уинг занимал довольно высокий пост в администрации Рузвельта.

Годы без оргазма, вспомнилось мне. Если подумать, миссис Уинг тоже припозднилась с нормальной сексуальной жизнью.

– Она любит антиквариат, – сдержанно заметила я.

Данте отпил вина и улыбнулся:

– Ага, и Чедли ее любимая рухлядь.

– Грязный старикашка, – буркнула я.

– Этого не отнять, – засмеялся Данте, – но уже безвредный.

Теперь да, подумала я.

– Кстати, мне нравится твоя блузка.

На мне были джинсы и новая футболка с «Горой Особенной». Под его взглядом я застеснялась и подтянула колени к груди, натянув сверху подол футболки (по привычке я купила большой размер).

– Ты вот что послушай, – продолжал Данте. – Прошлой весной я встречался с девушкой, она приезжала сюда. И вот как-то днем, сразу после ее отъезда, на пороге нарисовался Чедли. Он сказал, что будет весьма признателен, если я сообщу, сможем ли мы когда-нибудь познать удовольствие любовных игр с третьим участником.

– Разыгрываешь, – не поверила я.

– Ей-богу! «Познать удовольствие любовных игр» – как из книжки по этикету.

– А миссис Уинг знала об этом?

– Ты что, нет, конечно. Все строго конфиденциально, как он меня заверил. Похотливый старый козел.

В его изложении этот случай становился забавным, а Чедли превращался в мультяшного недотепу. Данте совсем не походил на того, каким я его себе нафантазировала. В нем не осталось ничего от тех старых писем. Если бы не глаза, я бы засомневалась, на того ли Данте нацелилась со своей новой жизнью.

– Значит, ты художница? А что рисуешь?

Я едва не сказала правду. Но побоялась начать с «Волшебного экрана» и закончить доктором Шоу, репарентингом и украденными у Киппи письмами. Поэтому я наплела ему об акварелях, разочаровании, парне по имени Расс и о долгих отношениях, от которых я недавно решилась уехать.

– Рисование было частью той жизни, – сказала я, – поэтому я, пожалуй, не стану им больше заниматься.

– Окончательный разрыв без ссор и скандалов, – подвел итог Данте. – Это достойно уважения.

Он отпил вина, глядя на меня поверх края бокала, затем подался вперед, и улыбка превратилась в долгий, мягкий поцелуй.

Ужин состоял из хлеба, купленного в пекарне, и овощей с его огорода, сырых или едва припущенных. Мы начали с великолепного алого помидора, холодного от пребывания в холодильнике. Данте разрезал его пополам и посолил обе половинки, протянув мне одну. Мои ляжки тряслись от вина и поцелуев. Вкус помидора был сексуальным.

Когда мы домыли посуду, он осторожно обнял меня за плечи.

– Ну что, – сказал он, – хочешь со мной в постель или ограничимся вином и овощами?

Я промолчала.

– У тебя, кстати, телефон звонит.

– Я слышу, – сказала я.

– Можем назвать это «сношением» и выполнить с достоинством и изяществом.

Я невольно улыбнулась. Его рука легла на мою, и пальцы заскользили между моими пальцами.

«…которым занимаются согласные партнеры», – услышала я голос доктора Шоу.

– Или мы можем быть очень крутыми и современными и в духе наших семидесятых «заняться сексом» – с экспериментами и переменой поз. Сразу с шестой главы учебника.

– Ты меня смущаешь, – засмеялась я.

– Понял! Тогда давай просто займемся любовью. С выключенным светом и свечой на тумбочке. Если ты дашь мне минуту, я разыщу пластинку Роя Орбисона. Ты когда-нибудь занималась этим под «Голубой залив»?

Я покачала головой и отпила вина. Телефон замолчал.

– Хорошо, – произнесла я.

– Что хорошо?

– Я выбираю последний вариант.

– А, – сказал Данте. – Славно. Леди предпочитает романтику.

В спальне он продолжал меня целовать, ловко избавляясь от своей одежды. Я была слишком близко, а в комнате слишком темно, чтобы разглядеть его тело так, как мне хотелось. Но когда он раздел меня – медленно и нежно, – я сразу оценила полумрак. Мою наготу ему лучше чувствовать, а не видеть. При свете он мог найти доказательства – растяжки и складки – существования толстой китихи Долорес, чье тело я и сбросила, и нет. Если он меня увидит, то, чего доброго, остановится.

Данте усадил меня на кровать и сел рядом.

– Можно тебя кое о чем спросить? – прошептал он.

Я ждала.

– Эти телефонные звонки… Это тебе твое «разочарование» звонит, от которого ты уехала?

– Да, – солгала я.

Он отпустил мою руку и погладил гладкой ладонью по щеке.

– Еще вопрос: ты противозачаточное принимаешь?

– Да, – снова солгала я, надеясь, что Данте не заметит, как я вздрогнула.

– Ну, тогда ладно, – сказал он. – Готовность номер один.

Сознание наплывало и вновь отпускало то, что он делал. Я видела, как на стене танцует мигающее отражение огонька свечи. Слышала, как голос Данте произносит слова из его старых писем Киппи. Я обняла его за шею и притянула ближе, целуя и целуя.

Он соскользнул с меня вбок, и я почувствовала его губы на своей ягодице, а пальцы скользили по внутренней поверхности ноги, едва касаясь кожи. Прикосновения расслабляли и заводили. Я закрыла глаза, думая: это случилось благодаря мне. Я полностью заслужила эти ощущения…

Его рука спустилась вниз и коснулась моей стопы.

Я резко села в кровати.

– Прекрати! – сказала я. – Не надо.

Данте тоже сел.

– В чем дело, что случилось?

Огонек свечи бросал отсвет на его лицо, мигал во встревоженных глазах. Данте снова стал собой, а не Джеком.

– Мои ступни, – выдавила я. – Я просто не люблю, чтобы мне трогали ступни.

Я тяжело задышала, запаниковала и расплакалась.

Он обнял меня и ждал. Мои рыдания стихли. Комнату наполнила музыка, которую он поставил: голос Джима Моррисона, в котором не было надежды.

– Прости, – сказала я, – я понимаю, что веду себя глупо.

Данте взял мою руку в свои.

– Эй, расслабься. Я все равно кое-что забыл.

– Что?

– Десерт! Я сейчас.

Он гибко встал с кровати и натянул джинсы. Хлопнула наружная дверь. Я дотянулась до бокала и отпила вина. Мне не хотелось быть одной. Я жаждала, чтобы те ощущения вернулись – хотела снова почувствовать то, что только что испытывала.

Он вернулся с двумя желтыми бархатцами из своего сада, снова стянул джинсы и забрался в постель. Протянув мне цветки, он покрутил их в пальцах, так что они на мгновенье превратились в желтые облачка.

– Мило, – сказала я. – А где десерт?

Он легонько приложил цветы к моему лицу, а затем к грудям.

– А вот он. Бархатцы, они съедобные.

– Съедобные? Бархатцы?

Данте вытянул лепестки из одного цветка, положил в рот и начал жевать. Затем вырвал щепотку для меня и поднес к моим губам. Я нерешительно открыла рот. Сладкий вкус меня удивил.

– Ты по-прежнему веришь в Бога? – спросила я.

Слово «по-прежнему» повисло в воздухе. Я засыпалась – выдала свое знакомство с Киппи, с дилеммой Данте в лютеранском колледже, все выдала.

Но он улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Слушай, а вопрос про веру не слишком серьезен для первого свидания? Такую тему необходимо поддержать вопросами: «Ты веришь в астрологию?» или «Ты веришь, что Джим Моррисон еще жив?»

– Ой, – смутилась я, – извини.

– Раз ты спрашиваешь, нет, я не верю. Раньше верил. В старших классах даже решил, что хочу стать священником, представляешь?

– А почему ты передумал?

– О, это долгая история. В какой-то момент я осознал, что это желание моей матери, а не мое. Затем я… дай вспомнить… потерял девственность, ввязался в антивоенное движение, поступил в университет на педагогический. Рассудил, что целесообразнее спасать людей для этой жизни, чем для той, понимаешь?

Я нерешительно потянулась к нему. Он был – и не был тем юношей из писем.

– А ты? – спросил Данте. – Во что ты веришь?

По коже пробежал мороз.

– Я? – переспросила я. – Не знаю.

– Скрытничать нечестно. Тебе холодно, что ли? Хочешь одеяло?

– В китов, – решилась я. – Вот во что я верю.

– В китов? В тех, которые живут в океане?

Я кивнула.

Данте тоже кивнул:

– Да, они крутые. И таинственные. Если задуматься, я тоже, пожалуй, верю в китов.

Под моими пальцами волоски на его предплечье казались шелковистыми.

– А ты мог бы… – начала я. – Ты… Как думаешь, ты бы хотел снова попробовать заняться любовью?

Его губы поцеловали мои губы, его язык ласкал мой язык. Я почувствовала, как у него наступает эрекция – он прижимался к моему бедру.

– Похоже, что да, – прошептал Данте.

Он снова уложил меня и принялся целовать плечо и груди – не настоящими поцелуями, а едва касаясь губами кожи, поцелуем бархатцев на моих сосках.

Он вошел в меня нежно, нерешительно, выжидательно.

– Да? – спросил он. Я кивнула, и он начал медленно раскачивать бедрами, делая плавную, сексуальную «восьмерку», из стороны в сторону. При этом он смотрел на меня. – Все хорошо? Тебе нравится?

Я поцеловала его, провела руками по крутым ягодицам, почувствовав его ноги сзади, и прижала к себе. Данте закрыл глаза, улыбнулся и вошел глубже.

– О да, хорошо, – прошептал он. – Очень приятно.

В нем не было ничего отчаянного или злого. Из уголков глаз у меня текли слезы, но я улыбалась. Я это заслужила, напомнила я себе. Я долго и упорно работала, чтобы ощутить то, что Данте помогает мне ощутить.

Он не был юношей из писем. Был. Не был. Был. Мое мнение менялось с каждым его движением назад и вперед… Я закрыла глаза и увидела белые тела Руфи и Ларри в темноте на полу бабкиного дома, как они разделили друг друга. Увидела Руфь, блузка которой была поднята, а полные груди истекали молоком для Тиа. Я поднималась, выгибая спину, подаваясь вперед, навстречу Данте. Его вздохи были тихими и далекими. Он действительно мог бы верить в китов.

Его движения ускорились, я поймала его ритм и поддержала, снова и снова.

– О Господи, – сказал он, вдруг остановившись, затем напрягся, вздохнул, и я ощутила, что часть его пролилась и устремилась внутрь меня. Молоко, подумала я. Мужское молоко, которое Ларри пустил в Руфь, чтобы сделать Тиа, молоко, которое заставило груди Руфи наполниться молоком.

Голова кружилась, мышцы напряглись вокруг него. Мы задергались, прерывисто задышали и кончили одновременно.

Глава 21

У пылесоса Данте шнура на много ярдов. Воткнув его в розетку у моей двери, я легко могла пропылесосить три четверти наших квартир.

Мелочь просто не держалась в карманах его брюк. Я собирала урожай четвертаков между подушками дивана и кормила ими стиралку в прачечной, объединяя почти в брачном союзе его и мою стирку. Ему не то чтобы нравится небрежно одеваться, сказал он, просто он гладить ненавидит. И я поставила гладильную доску перед моим телевизором (Данте не заводил телека из принципа). Иногда он прокрадывался ко мне в квартиру и обнимал, подобравшись сзади, пока я гладила. Ощущение, как он языком проводит по моей шее, и шипение раскаленного утюга сливались воедино. Однажды вечером, когда я упорно боролась с буграми на клапанах карманов голубой рубашки, а от утюга поднимался пар, Данте сказал, что моя глажка – это метафора: я сглаживаю ухабы его жизни, изгоняя из нее хаос.

– Никогда еще не любил никого такого домашнего, – произнес он.

Данте прозвал меня Домоводством.

В «Гранд Юнион» меня поставили в первую смену, с понедельника по четверг. Пробивать людям продукты оказалось не так интересно, как проявлять их фотографии.

– Слава богу, платят, – пожимала я плечами, когда миссис Уинг спрашивала меня о работе. Среди кассирш было много грызни – они, в отличие от меня, не создавали счастья своими руками, – и как-то само собой разумелось, что мне полагается быть на чьей-то стороне.

– Клянусь Богом, Данте, невозможно запомнить, которая с которой не общается!

– Кто из них с кем, – поправлял он.

– Ну, или так. В общем, я стараюсь в это не вникать.

Ели мы на кухне у меня, а спали в кровати Данте. Каждое утро я выбирала рецепт из его поваренной книги «Вегетарианский Эпикур», а каждый вечер перла на наш холм сумки с нужными ингредиентами. Данте стал вегетарианцем в 1974 году, когда, жуя особо хрящевую часть стейка, вдруг понял, чем является говядина – разлагающейся плотью, и у него стиснуло горло. Выплюнутое в салфетку непрожеванное мясо Данте называл эпифанией[23]. Когда я полезла в словарь посмотреть, что это значит, полароидные фотографии юного, еще религиозного Данте выпали на пол. На всякий случай я переложила снимки и кусочек маминой картины в обувную коробку, надписала «Документы по страховке» и задвинула на верхнюю полку шкафа.

Данте трансформировал меня, считала я. Когда морозом прихватило последний из помидорных кустов за домом, я уже обходилась без сигарет целые выходные, готовила на жаровне кисло-сладкую желудевую тыкву и управляла своим оргазмом, чтобы он наступал приблизительно тогда, когда я хочу. «Духовное событие, при котором проявляется сущность определенного объекта, характеризующееся внезапностью и моментальностью» – так в словаре объяснялась эпифания. Каждая ночь, которую мы проводили вместе, казалась духовным событием. Забавно – переставший верить Данте заставил меня уверовать снова. Он был даром, долгожданным знаком от Бога, чья рука, как мне казалось, угадывалась в случившемся. А если на небесах есть рай, где живет Бог, может, мама тоже там, с волнистыми крылышками и в красных шпильках, с улыбкой глядит на то, что создаем мы с Данте.

Домашний телефон был написан у Данте в школе на доске, чтобы каждый ученик в случае необходимости мог позвонить. В основном звонили девочки, поссорившиеся с подружками или мальчиками. Они реагировали резко и презрительно, когда трубку брала я. Два года подряд выпускной класс посвящал Данте свой ежегодник, отчего в других учителях проснулась зависть. Оказавшись перед выбором, он предпочел своих учеников кучке старых пердунов из учительской, которые умеют говорить только о страховании жизни, а не о самой жизни.

Одного вида Данте в нижнем белье или звука его мягкого, вразумляющего голоса, которым он говорил с очередной брошенной парнем старшеклассницей, хватало, чтобы меня захлестнули чувства. Он проверял работы учеников на кухонном столе и целые страницы исписывал зелеными чернилами, излагая свои замечания (исправления красной ручкой, говорил он, оглупляют). Преподавание отбирало у Данте все силы. Каждый вечер он заводил будильник, падал голый в постель и просил потереть ему спинку.

– Э-э… Тебе звонили, – сказал он мне однажды вечером.

– Что?

– Твой медиум, насчет акварели. Передала, что тебе надо лепить из глины в своей манере. А почему ты бросила рисовать?

Я совсем забыла, что я художница в творческом кризисе. Я разминала ему позвонки, мысленно составляя список своей лжи Данте: противозачаточные, бывший бойфренд, акварели. Умолчания вроде Киппи и нервного срыва, строго говоря, не ложь, рассудила я. У каждого есть секреты.

Массаж спины всегда возвращал Данте к жизни. Когда он целовал меня или трогал, каждый раз спрашивал:

– Тебе хорошо? А так? А тут?

Данте называл наши занятия любовью пьесой в двух актах: сначала я, затем он – так нам больше всего нравилось. Тогда я расслаблялась, счастливая и удовлетворенная, и целовала его веки и рот, пока он входил и выходил из меня, медленно крутя бедрами. Иногда он смеялся, когда кончал, иногда вздрагивал и комкал простыню в кулаках.

– Подожди, не выходи из меня! – говорила я порой, кладя ладонь ему на копчик. Я боялась и правды, и лжи. Я боялась даже самого слова «отстранение».

От секса и любви у меня началась бессонница. Когда Данте засыпал, я вставала и ходила в темноте, огибая смутно различимую в темноте мебель и убеждая себя, что я его не потеряю, что это у меня уже пройденный этап – с потерями. Однажды ночью, во время нервной беготни и кусания ногтей, я запнулась о стул и пребольно ушибла большой палец. Не обращая внимания на боль, я вернулась в кровать, ища в темноте доказательства реальности Данте: волосы на груди, его дыхание, обдающее кончики моих пальцев, влажное пятно, которое мы оставили на простыне.

– Что, перелом? – спросила я врача, который осматривал мою ногу через два дня.

– Да, палец сломан.

– И что мне делать?

– Ничего.

Ничего я не делала и для предохранения. Если вы тянете и звоните в «Планирование рождаемости», когда рабочий день у них закончен, значит, вам нет необходимости с кем-то говорить – у вас уже есть готовый совет некоего всезнающего женского голоса.

– Разумеется, – говорит голос, – отсутствием предохранения ты тоже принимаешь решение.

Моя смена в супермаркете заканчивалась в три, Данте в школе обычно освобождался позже. К октябрю мы уже каждый день встречались в библиотеке в центре Монпелье и вместе совершали восхождение на холм.

Как-то раз, ожидая Данте, я заметила толстую книгу «Наши тела и мы сами». Мое внимание привлекла большая фотография на обложке – черно-белый снимок двух демонстранток, державших плакат «Женщины, объединяйтесь!». Одна из протестующих примерно моего возраста, другой было лет семьдесят. В тот день в магазине произошла громкая ссора среди персонала: Тэнди, которая весной собралась замуж, отменила в пылу размолвки приглашения двум другим кассиршам быть подружками невесты.

– Сука! – кричали они друг дружке из-за касс.

– Сама ты сука!

Листая первую главу «Наши тела и мы сами», я то и дело закрывала книгу и смотрела на этих объединившихся демонстранток.

Я соскучилась по бабушке. Мы по очереди писали и звонили друг другу каждую неделю, но письма и разговоры получались вежливыми – и ни то ни се. Бабка называла мое незадавшееся прошлое «делами давно минувших дней» или «тем случаем некоторое время назад». Слушая наши разговоры, можно было подумать, что в мире не существует смерти, секса и безумия. Женщины в книге обнимались, играли на кларнетах, занимались любовью со своими лысеющими бойфрендами. Я, двадцатипятилетняя, сижу в библиотеке в Монпелье и жду любимого мужчину, который обожает меня, но одновременно я еще и моя ожиревшая ипостась, дующаяся на весь мир в своей комнате в бабкином доме. И еще я шестилетняя, в комбинезончике, проезжающая с отцом размытую бурю за стеклами машины на мойке. И восьмиклассница в «МГ» Джека Спейта – волосы развеваются на ветру по дороге к тому собачьему приюту, где он меня уничтожит… Да вот только не удалось ему меня уничтожить – пришел Данте и отменил изнасилование, и способа объяснить это бабке я не видела. Что за человек моя бабка за ее артритом и четками? Какой она была в постели с мужем? «Женщины, объединяйтесь!» Эта идея меня потрясла.

– Бу! – прошептал Данте мне на ухо.

Он взял меня за руку и повел к двери.

– Подожди, – попросила я. – Я хочу взять книгу почитать.

У абонементного стола он меня легонько поцеловал.

– Кстати, ты запомни, – сказал он, – надо говорить «Я хочу взять почитать эту книгу». Не надо разбивать сказуемое.

В свой выходной я прочла «Наши тела и мы сами» от корки до корки. Мне не с кем было поговорить о Данте. Ни одна женщина не могла мне сказать, правильно ли я поступаю, утаивая от него свои секреты, или эта скрытность ставит наши отношения под угрозу. Мне страшно не хватало подруги.

– Алё! – Это был жених Тэнди, Расти, они жили вместе, как мы с Данте. Однажды в магазине Расти надорвал пакет «Эм-эм-дэмс» у моей кассы и начал обстреливать ими Тэнди, которая пробивала покупки другому покупателю. Она нашла это уморительным. По словам одной кассирши, Тэнди уже делала аборт.

– Тэнди дома? – спросила я. – Это Долорес, с работы.

– Секундочку.

Его рука закрыла трубку со звуком, похожим на пуканье.

– Нет ее, вышла, – сообщил Расти.

«Дорогая бабушка, – начала я, и письмо вылетело на бумагу само, без единой паузы. – Не знаю, как начать, но у меня есть новость. Сейчас я тебе ее скажу. Я влюбилась. Его зовут Данте, он учитель в старшей школе в Монпелье. Планов пока не строим, но я надеюсь, мы к этому придем. Ты со многим мирилась с моей стороны, пока я была в депрессии и больная, и я хочу, чтобы ты разделила со мной и мое счастье. Мы бы приехали к тебе на Рождество, если ты не против. Увидишь, он тебе очень понравится. Он добр ко мне, и с ним очень весело.

Бабушка, а как вы с дедом полюбили друг друга? Ты была в нем уверена, когда выходила замуж, или у тебя были сомнения? Когда мы приедем в гости, я бы хотела сесть с тобой наедине и расспросить о твоей жизни.

Надеюсь, тебе не стало неловко от моих вопросов. Я бы не стала писать на эту тему, если бы меня не захлестнули чувства. Если ты захочешь ответить на мои вопросы, пожалуйста, напиши или позвони за мой счет. Любить Данте немного страшно, но прекрасно. Я тебя очень люблю».

Несколько недель Данте изредка брался за «Наши тела и мы сами», но книга его не заинтересовала.

На работе Тэнди помирилась с другими кассиршами, и они вновь стали подружками невесты. Из-за своих касс они обсуждали подготовку к свадьбе, переговариваясь через меня, пока я выравнивала и без того аккуратные ряды леденцов-колечек и таблоидов в ожидании покупателей.

По почте приходили напоминания из библиотеки о просроченной сдаче книги, счета и циркуляры, но ни слова от бабки. Однажды днем на работе я забыла бабушкино лицо; я пыталась его представить, но видела только миссис Уинг. Может, письмо на почте потерялось, думала я. Может, такая же, как я, его украла, прежде чем оно дошло до адресата.

– Так мы поедем к твоей бабушке на Рождество или нет? – спросил Данте как-то утром за завтраком.

– Она мне еще не ответила.

– Слушай, выясни, а? Если не едем, я тут подумал, классно будет провести праздники в Шугарбуш. Научу тебя кататься на лыжах.

Целый день я собиралась с духом позвонить и решилась уже ближе к вечеру. Слушая гудки, я воочию увидела Пирс-стрит, прихожую и бабку, которая идет к телефону. Я закрыла глаза и едва удержалась, чтобы не положить трубку.

– Бабушка, это я.

– А-а. Да, – сказала она.

Слышно было, как возле нее говорят несколько человек.

– У тебя гости? Я могу перезвонить.

– Это телевизор, – отозвалась она.

– А-а. Как ты?

– Ну, каково может быть человеку с артритом? Нормально.

– Я хотела спросить, ты получила мое письмо?

В трубке звучали одни голоса из телевизора. Затем послышалось:

– Да. Получила.

– Получила?!

– Да.

– Так что ты скажешь?

– Насчет чего что я скажу?

– Можно нам с Данте приехать на Рождество?

– Конечно, можно.

– Отлично! Я, в общем, ждала, пока ты мне напишешь.

– Ты же моя внучка, или не так? Отчего же тебе нельзя приехать? Только елкой голову морочить не буду. Я не наряжала елки после кончины твоей матери.

– Я понимаю, бабушка. Это неважно.

– Иголки втыкаются в ковер. Их целый год потом не вычистишь, как ни старайся. Только решишь, что уже все выбрала, как в июле еще несколько штук находишь. Торчат, как колючки репейника.

Я ждала.

– Вы сожительствуете? – спросила она.

– Бабушка!

– Пусть я старомодна, но я не дура. Это же тот молодой человек, который два раза поднимал трубку в твое отсутствие? Сказал, что он твой друг или что-то в этом роде?

– Мы живем в одном доме, в разных квартирах.

Возникла пауза. Затем бабка произнесла:

– Ну, ты уже взрослая женщина. Если это делают в «Молодых и дерзких»…

– Бабушка, ты помнишь, о чем я тебя в письме спрашивала? Как ты считаешь, мы сможем хоть немного поговорить при встрече?

– Это, скажу я тебе, нелегкая штука – планировать праздничный обед. Пироги, картофель. Индейкой надо начинать заниматься с самого утра, а фарш для нее, естественно, готовить накануне.

– Ты об этом не беспокойся, бабушка. Я помогу. К тому же Данте вегетарианец.

– Это еще как понимать?

– Он мяса не ест. Ты можешь вообще не готовить индейку.

– Зачем же ты сказала, что он школьный учитель?

– Потому что это правда, а что?

– Я ошибаюсь, или эти вегетарианцы сплошь хиппи, а бывает, что и похуже? Знаешь, молодая леди, если будешь дурить с наркотиками после всех дел, через которые ты прошла, тогда лучше сядь и наперед подумай как следует, что ты творишь. Ты знаешь, что случилось с дочерью бедного Арта Линклеттера? Покурила какого-то ЛСД, схватила галлюцинации, выпрыгнула из окна и разбилась!

– Бабушка, у меня квартира в цокольном этаже… Я в письме пыталась выразить, что иногда мне кажется, будто я тебя совсем не знаю. Это и моя, и твоя вина. Мы таимся друг от друга.

– Меня не знаешь? Родную бабушку? Как прикажешь тебя понимать?

– Понимай так, что я не знаю ничего о том, ну, как вы с дедушкой влюбились друг в друга или как вы жили вместе.

Бабка с отвращением вздохнула:

– Ну, теперь я вижу – подействовала на тебя эта психология, или психиатрия, или как ее черти зовут. Разобралась в том, что этот с третьего этажа с тобой сделал, и со смертью твоей матери… Мы с дедом всю жизнь работали в поте лица, вот и все. Тогда у людей не было времени все бросить и начать в себе копаться. И вообще, все это дела давно минувших дней. Я уже половины и не помню.

– А как вы полюбили друг друга?

– Слушай, Долорес, не лезь мне в душу! Я человек замкнутый. К чему ворошить осиное гнездо?

– Бабушка, ты можешь мне довериться. Я твоя плоть и кровь.

Она откашлялась.

– Знаешь, я могу устроить тебе свадьбу, если вы с этим парнем захотите. Без особых излишеств, но деньги у меня на это отложены.

– Его зовут Данте, бабушка.

– Приглашать отца или нет, решать будешь ты, это твое дело…

– Бабушка, мы еще даже не говорили о свадьбе.

– Ну что ж, я не удивлена, что он не заговаривает об этом. Старая пословица не врет: зачем мужчине покупать корову, если он имеет дармовое молочко?

– Бабушка, ты хоть рада за меня? Рада, что я влюбилась?

– Ну, конечно же! Как ты можешь спрашивать!

– Бабушка…

– Извини, я отойду на минутку – мне надо кое-что проверить.

Когда бабушка снова подошла к телефону, ее голос звучал иначе – жестче.

– Я скажу тебе одну вещь, Долорес Элизабет, и потом закрою эту тему. Я похоронила мужа и двоих детей – девятнадцатилетнего сына и дочь, которой было всего тридцать восемь… – Она замолчала, два раза кашлянула, и я вдруг поняла, что она плачет. – Если ты хочешь кого-то любить, давай, валяй. Я знаю, что такое любовь, это не вы с твоим молодым человеком ее изобрели. Но всемогущий Господь ничего не гарантирует тем, кто кого-то любит. На одной любви далеко не уедешь.

Я слышала ее прерывистое, с натугой, дыхание.

– Мы приедем на Рождество, бабушка. Я тебя очень люблю, если ты не против.

– Ну, ты и спросила, – фыркнула она, захлебываясь. – Пф!

Положив трубку, я занялась ужином, на который у нас планировался чечевичный хлеб «Суприм». Бедная бабушка ошибалась: это мы с Данте изобрели любовь, такую, о которой она и знать ничего не знает. Если отважишься полюбить, это чувство уведет тебя, куда захочешь. Если его заглушать, в конце концов останешься несчастной, вроде моей бабки. «Дом репрессий – Пирс-стрит, двести шестьдесят два», – сказала однажды мать. А доктор Шоу говорил: «Подавление ничего не упрощает и не облегчает, Долорес. Оно только отнимает силы».

В тот вечер я решила рассказать Данте все: о своих родителях, о Джеке Спейте, о письмах Киппи, о докторе Шоу. Я представила, как он отреагирует на сброшенное мной бремя тем же успокаивающим голосом, каким он говорил со своими расстроенными ученицами, которых он даже не любит вроде меня… в смысле, так, как меня. Союз «так как» здесь уместнее, чем предлог «вроде». При мысли рассказать правду меня наполнило огромное, опустошающее спокойствие, и я отложила приготовление ужина и прилегла на кушетку. «Ты победитель!» – сказал мне доктор Шоу, тем вечером, когда в бассейне я выкрикивала правду.

Войдя в квартиру, Данте швырнул свой портфель о стену с такой силой, что он рикошетом отлетел обратно.

– Скажи мне одну вещь, – буркнул он. – Я чересчур напористый?

– Гм… В каком смысле?

Казалось, к нам ворвался незнакомец.

– В буквальном. Я напористый? Тебе же знакомо значение этого слова? Оно же значится в твоем обширном словаре?

На лбу у него вздулась вена. Данте всем телом подался ко мне, ожидая ответа. Мысленно я списала в утиль запланированное на сегодня признание.

– Напористый? Вовсе нет. А что?

– Потому что так считает наш завуч. Какая сволочь этот Ив! Я получил сегодня свою аттестацию – три неуда! Дескать, я чересчур напористый!

Он рывком открыл холодильник, взял пиво, ушел в свою квартиру и грохнул дверью. Через пятнадцать минут он вернулся забрать остальную упаковку из шести бутылок, старательно делая вид, что я невидимая.

– Помассировать тебе спину? – спросила я.

– Нет.

– Хочешь поговорить?

– Сама философия образования в этой школе полностью испорчена, – обвиняюще бросил Данте через плечо.

– Это наверняка так и есть, – согласилась я.

– Ив Даунс уже двадцать пять лет сидит на заднице, установленной на нейтралку. Я единственный в этой Богом забытой школе, кому дети могут довериться, а приходится сидеть и слушать, как он все передергивает, будто у меня, мать его, расстройство личности! – Он произнес «мать его» четко и раздельно, тщательно выговаривая каждый звук.

– Ну ладно, не расстраивайся, – сказала я. – Я испекла чечевичный хлеб, а после ужина мы могли бы…

– И это все?! «Не расстраивайся, я испекла чечевичный хлеб»? Впечатлен твоей лояльностью, Долорес. Спасибо за поддержку.

– Прости, – смутилась я, – но ты меня пугаешь и… я не знаю, что сказать.

Я расплакалась. Данте смотрел на меня с любопытством, как ученый-экспериментатор.

Две ночи я спала одна у себя, успокаивая расстроившийся от нервов желудок «Тамсом». В четверг мне на работу доставили дюжину желтых роз, а на карточке значилось: «Люби нас. С любовью, мы». Я поставила розы в кофейник на своей кассе, и целый день покупатели говорили мне, что букет прекрасный. Когда я перехватывала взгляды других кассирш, они резко отворачивались.

В ту ночь Данте захотел секса на полу, а не в кровати. Он был груб и бесцеремонен, даже причинял мне боль, но я молчала, благодарная за его любовь, как бы он ее ни выражал.

– Эй, Домоводство, – заговорил он позже, – по шкале от одного до пяти на сколько ты оцениваешь меня как любовника?

Он подвел меня к зеркалу и заставил нас обоих в него посмотреть. В ожидании ответа он меня лапал.

– На пять с плюсом, – ответила я. – Даже на шесть.

Он поглядел на себя, закрыл глаза и улыбнулся.

Ночью я лежала в постели без сна и дрожала – я была так близка к тому, чтобы открыть ему правду! Но тогда я бы его потеряла. Две ночи без Данте встряхнули меня и привели в чувство. Он любил свою Домоводство, а не ожиревшую сумасшедшую Долорес, лгунью, воровку писем, выбросившегося на пляж кита-самоубийцу.

На некоторое время он снова стал нежным и веселым, каким был летом.

– Но что я буду там делать? Я не умею устанавливать дисциплину, – начала упираться я, когда Данте сообщил, что вызвался помогать и от моего имени тоже. Полный спортзал старшеклассников меня вовсе не привлекал.

– Да ничего сложного, совершай обход уборных, как тюремная надзирательница, заставляй дунуть в трубочку на входе…

– Данте, я серьезно!

– Не парься, – сказал он, целуя меня. – Квалификации у тебя больше чем достаточно.

За нарядное платье в моем гардеробе могло сойти разве что цветастое муˊму, поэтому я одолжила «Фольксваген» Данте и поехала в Бёрлингтон закупаться. Отчасти это даже забавно, решила я: все-таки попаду на вечеринку старшеклассников.

Наряд я нашла в магазине, которым владели две пожилые сестры, обе в очках, висевших на золотых цепочках. Платье стало неожиданным выбором – смелое и слишком дорогое, и у меня целый день ушел на хождение по магазинам, прежде чем я наконец вернулась к сестрам и сдалась этому платью.

Легкое, приглушенно-синего цвета с серебряной нитью, с расшитым бусинами лифом, платье делало меня похожей на цыганку. Благодаря уговорам сестер я решилась на примерку. Десятый размер сидел лучше, чем двенадцатый.

– Фанни, ты только посмотри! – воскликнула одна из сестер, когда я вышла из примерочной.

Фанни надела очки.

– Сногсшибательно! Я говорю это всем покупательницам, но сейчас ничуть не преувеличиваю.

– И юбка села прекрасно, – добавила ее сестра. – Покрутитесь!

Я засмеялась, отворачиваясь от большого зеркала.

– Не упрямьтесь, – настаивала одна из хозяек магазина. – Ну же, покрутитесь!

Я покрутилась. Сперва медленно, затем быстрее. Складки разошлись, подол приподнялся и расширился – я стала похожа на «утреннее сияние»[24]. «Вы молодая красивая женщина», – услышала я голос доктора Шоу. Сейчас он, наконец, оказался прав.

Сестры зааплодировали, и мы втроем рассмеялись. Мне очень захотелось, чтобы меня увидела мама.

В примерочной я стянула платье через голову, повесила на плечики – и замерла. На поверхности затрепетало некое сознание, от которого головокружение продолжало накатывать волнами. В голове образовалась суматоха. Я сунула пальцы под эластик лифчика и пощупала груди. Они отозвались на прикосновение по-новому – болезненно и чувственно. Догадка ударила меня как молотком – я съехала на пол по стене примерочной.

– Мы уж думали, вы там в обморок упали, – пошутила Фанни.

– Знаете, что? – сказала я. – Кажется, я беременна.

Они снова зааплодировали. Фанни достала бумажник и показала мне фотографии своих внуков. Как я ехала обратно в Монпелье, я не помню.

Тошнота началась через неделю.

– Можем выписать вам бендектин от дурноты, – предложила мне врач.

Я грызла соленые крекеры и проглатывала крохотные кусочки банана в надежде, что желудок их не заметит. Данте я сказала, что в магазине ходит желудочный грипп. За кассой я старалась не смотреть на еду, которая проезжала мимо меня на ленте. В перерывах начала открывать окно проветрить комнату от табачного дыма и усаживалась подышать свежим воздухом, задрав ноги. Я спрятала бутылку игристого красного вина в корзине для белья, чтобы отпраздновать событие, когда сообщу Данте новость. К шестой неделе я сознательно упустила уже несколько возможностей для разговора.

На школьный бал Данте оделся в обычный учительский прикид – джинсы «Левис», голубую рубашку, коричневый твидовый пиджак и ни к чему не подходящий галстук. Я велела ему сидеть у себя, пока доставала новое платье из пластикового пакета. Я пряталась от него, как невеста. В тот день меня еще ни разу не вырвало. Заветная бутылка ожидала своего часа в холодильнике.

– Ух ты! – воскликнул Данте при виде меня. Я немного потратилась и купила подходящие заколки со стразами, а еще зашла на макияж к «Chez Jolie».

– Правда, я красивая в этом платье? – спросила я. От его ответа зависело будущее троих людей.

– По шкале от одного до пяти, – сказал Данте, – я ставлю тебе шесть. И в платье, и без платья.

Танцевальный вечер оказался тематическим: «Время в бутылке». Девочки окружили Данте, не успели мы пройти спортзал. Он поручил меня учителю математики Бумеру и его жене Поле и позволил ученицам утащить его на танцпол.

Декорациями служили рыбачьи сети, свисавшие с баскетбольных корзин и наполненные надувными шарами и раковинами из папье-маше. В центре зала за метровым штакетником стояла огромная пластиковая бутыль с настенными часами внутри и русалочкой, усаженной на высокое плетеное кресло со спинкой «павлиний хвост». В русалочке я узнала резиновый, в натуральную величину, манекен для тренировки навыков реанимации. Декораторы стянули с нее спортивный костюм и напялили лифчик в цветочек и рыбий плавник из папье-маше. К жестким нейлоновым волосам кто-то прикрепил цветок гибискуса.

Бумер изъяснялся исключительно односложно, зато Пола говорила за двоих, крича всякую ерунду так, что заглушала оркестр.

– Вы-то уж точно не похожи на предыдущую подружку Данте, – проорала она.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, это трудно объяснить… Вы больше похожи на нас, учительских жен.

То есть безвкусно одетая, перевела я для себя. Хотя я и пришила подмышники, возвращать платье уже поздно.

Первый час я просидела в дальнем углу на складном металлическом стуле у стола с пуншем, подмечая молчаливую оценку учеников. Улыбка растягивала лицо, как резиновый бинт. Пола описывала свою жизнь – как она отличалась от своих трех сестер, почему не поленилась в тридцать три года надеть брекеты, кровавые подробности кесарева сечения, в результате которого на свет три года назад появилась их с Бумером Эшли. Никто будто и не замечал, как красиво я выгляжу.

Меня удивило, какими сформировавшимися выглядели старшеклассницы – я не помню таких зрелых фигур в Истерли, где я пряталась от всех по углам. Там я была бестелесной даже с весом в сто десять килограммов и четыре года жизни невидимкой двигалась по коридорам, уставившись в линолеум и ни разу не ответив ни на один взгляд.

Еще пара месяцев, и беременность сделает меня похожей на баклажаны с огорода Данте. В «Наших телах и нас самих» говорилось, что некоторых мужчин возбуждают фигуры беременных, но я в этом сомневалась. Я больше знала о том, как мужчины реагируют на толстых, чем авторы книги.

Меня шокировала нецензурная брань из уст старшеклассниц – девица с завитыми в спирали волосами и с кружевным зонтиком назвала своего бойфренда «гребаным козлом», как раз когда я передавала им чашки с Нептуновым нектаром. Пена и запах нектара вместе с вульгарным языком девицы вызвали у меня тошноту.

Начав жить с Данте, я почти перестала сквернословить. Бессознательно, честное слово: само получилось. «Ругательства – это часть твоей защитной брони», – любил повторять доктор Шоу. Данте ругался только в гневе, меча крепкие выражения, как копья.

С танцпола он время от времени умудрялся мне помахать. Целая очередь девчонок жаждала с ним потанцевать, и ежеминутно очередная старшеклассница разбивала пару и перехватывала танец. Я замечала, как рядом с ним каждая расцветает и улыбается. Он был словно знаменитый актер на приеме – можно смотреть, восхищаться, но поговорить нельзя. Он держался центра спортзала.

Когда оркестр сделал перерыв, я прильнула к Данте всем телом, зацепившись подбородком ему за плечо.

– Тебе весело? – спросил он.

– А ты на редкость популярен, – сказала я.

Он поцеловал меня в ухо. Рты старшеклассниц вокруг приоткрылись.

– Данте, не надо, – прошептала я. – Я чувствую себя как под микроскопом.

– А так и есть, – засмеялся он.

Снова зазвучала музыка, и какая-то девчонка похлопала его по плечу.

Вернувшись к чаше с пуншем, я спросила Полу, какой была предыдущая девушка Данте.

Пола сунула руку в вырез платья и поправила лямку бюстгальтера.

– Звали ее Рафаэла – одно имя уже о чем-то говорит. Она много о себе мнила – весной на банкет в честь окончания учебного года надела белое платье из джерси, под которым ее соски проступали ясно, как день. Терпеть не могу, когда так одеваются. От нас все-таки ждут, что мы, образованные люди, выше того, чтобы разглядывать, поэтому неловко было всем, кроме нее. Вот такая она была.

Пола перевела разговор на хлеб из цуккини, но я уже паниковала не на шутку. Повернувшись взглянуть на Данте, я врезалась в проходящего ученика, который нес сразу три чашки. Пунш залил новое платье до самого подола.

– Ох, елки-иголки! – воскликнула Пола. – Холодной водой надо, на прошлой неделе в «Советах от Элоизы» говорили. Бегите в туалет, пока не засохло, и отмывайте холодной водой, самую холодную пустите, просто ледяную!

Длинный ряд раковин в туалете, как и лестницы, напомнил мне Хутен-холл. В облаке сигаретного дыма стояли две девицы с одинаковыми прическами – сзади длинно, посередине на пробор, и челка туго завита щипцами, как у карточных валетов. Я смочила пятно, поскребла его ногтями и потерла комком из смоченных бумажных полотенец. Одну из курильщиц я узнала.

– Мистер Дэвис хитер, как полторы лисицы, – начала одна из них. Я посмотрела в зеркало и перехватила их взгляды.

– Да, я бы его из постели не прогнала, – сказала другая.

– Эдди Энн! – взвизгнула первая в притворном ужасе. – Закрой свой грязный рот, девчонка!

– Он может заняться сексом с любой из нашей школы, – продолжала первая. – Ему ни к чему брать шавку из собачьего приюта.

Ее отражение выдерживало мой взгляд, будто у нас происходила дуэль и та, кто отведет глаза, потеряет Данте. Я не чувствовала злости – наоборот, какую-то материнскую мудрость. Ведь уже через семь месяцев стану матерью. Кроме того, это ее отправленная на проявку пленка привела меня сюда. Женщины, объединяйтесь!

Я подошла к Эдди Энн.

– Хочу тебе кое-что сказать. Можешь считать это подарком.

Губы ее насмешливо скривились, но глаза стали испуганными. Она заморгала.

– Старшая школа – это как болезнь. Поверь, процесс разрешится, и ты выздоровеешь.

Выходя, я услышала ее негодующий смех – слишком, подчеркнуто громкий.

– Подарок! – вскричала Эдди Энн. – Она-то чего лезет?

Ночью, в кровати, Данте кончил, а я не могла. Когда он заснул, я встала и ушла к себе в квартиру. Платье висело на двери. Пятно надо было искать с лупой – хоть замуж выходи в этом платье.

Я снова перешла коридор и забралась в постель Данте. В нашу постель. Эта Рафаэла может вернуться в его жизнь хоть завтра. Я же хотела Данте и ребенка навсегда.

– Данте, – позвала я. – Проснись.

Он прищурился от света ночника.

– Что? – спросил он. – Что случилось?

Его глаза со сна были как щелки.

– Я, кажется, беременна, – сказала я.

– Да ну, не шути так, – улыбнулся он.

– Я серьезно.

– Как? – только и спросил он.

Я его заверила, что скрупулезно принимала противозачаточное. «С религиозным фанатизмом», как я выразилась.

– Так получилось, – пожала я плечами.

– Тогда надо что-то делать, я не хочу детей.

Я выждала, прежде чем открыть рот.

– А почему?

– Не хочу, и все.

– Это не причина.

– Потому что они срутся в пеленки и проливают молоко за ужином. Не хочу гребаной ответственности.

Я лежала на спине, напрягшись, как струна. Слезы текли по вискам и затекали в уши. В голове бушевал вихрь. Я встала, потому что меня затошнило.

Когда я вышла из ванной, Данте сидел на кровати, скрестив руки на груди и глядя в потолок.

– Но ты же любишь детей, Данте, – сказала я. – Ты своих учениц называешь своими детьми. Ты ведешь себя очень по-отечески.

По крайней мере, я в это верила, пока не увидела, как он танцует с каждой из них.

– Они взорвут планету через десять лет. Заводить ребенка безответственно… Придется покупать коляску. Начнут названивать страховые агенты.

– Не начнут.

– Начнут. Придется задвигать дверь в спальню комодом всякий раз, как мы захотим потрахаться. Мы даже не сможем произносить слово «потрахаться»! Долорес, тебе хочется прогибаться перед мелким?

– Мы такого не допустим.

– Еще как допустим. Помнишь моего приятеля Ника? Умнейший человек, в колледже философию изучал, а теперь знает кукол с улицы Сезам по именам – Берт и Берни, или как там эту дрянь кличут. Будто они друзья семьи, черт побери!

– Сейчас мы ничего не решим, – произнесла я. – Давай спать.

– Ура, ура, деточки, пора смотреть Капитана Кенгуру!

– Хорошо, хорошо. Я устала. Я тебя поняла.

– Ты меня поняла или ты со мной согласилась?

– Я устала.

– Черт побери, Долорес, вот зачем ты меня накрутила на ночь глядя?

– Извини.

– Мне надо успокоиться. Давай трахнемся.

– Прекрати это так называть!

Я не хотела кричать.

– Видишь? – сказал он. – Уже началось.

Через десять минут молчания я потянулась к нему.

На этот раз я кончила – быстро и сильно. Болезненно.

В тишине он встал и оделся.

– Данте, ты куда? Ночь на дворе!

В дверях он меня оттолкнул. Я услышала, как «Фольксваген» съехал с холма, направляясь в центр Монпелье – удаляющийся звук мотора доносился больше мили.

Неделю он запирался у себя в квартире. Вернувшись из школы, включал музыку так громко, что дрожали стены.

Я не знала, отчего меня выворачивает наизнанку – от беременности или оттого, что меня бросили.

– Тест положительный, – сообщила женщина из клиники, когда я позвонила узнать результаты. – Если это хорошая новость, вы должны прийти на осмотр на следующей неделе. Если нет, то есть варианты, которые нам надо обсудить как можно скорее.

Я взяла больничный на неделю и целыми днями плакала, блевала и жалела, что вообще написала бабке о любви. Я представляла, как буду жить в Истерли – в доме репрессий – с маленькой дочерью, которая никогда не увидит отца. Как каждый день придется вставать и видеть бабку, уверенную в том, что на одной любви далеко не уедешь.

В «Наших телах и нас самих» говорилось, что на моем сроке предпочтительный метод аборта – вакуум-аспирация. Зародыш будто пылесосом уберут со стенки моей матки. Будто пылесосом. Снова приходится пылесосить за Данте…

Когда зазвонил телефон, я стояла перед зеркалом, удивляясь, какими грязными становятся волосы, если их не мыть пять дней. И все вот так, думала я. Все разваливается на части, стоит не последить пару минут.

– Это я, – сказал Данте. – Можно, я зайду? У меня для тебя кое-что есть.

Я побежала по квартире, собирая банановую кожуру с подлокотников кресла и смахивая крошки соленых крекеров на пол. Я размазала немного румян по своим зеленоватым щекам. С волосами я ничего не могла поделать.

Он выглядел красивым и отдохнувшим.

– Не смотри на меня, – попросила я.

Он подал мне лист бумаги.

– Вот, – сказал он, – для тебя.

Я видела, что это его почерк, но не могла разобрать слов.

– Это стихи, – объяснил он. – Что скажешь?

– Не знала, что ты пишешь стихи.

– Я и не писал – до прошлой ночи. У меня была весьма нелегкая эпифания в отношении того, как сильно ты во мне нуждалась, и поэтому так вышло. Это любовная поэзия.

Творение Данте называлось «Любовь и мы», как на карточке с розами. Я не увидела в стихах никакого смысла. В них было мое имя, но отсутствовал ребенок. Я заплакала.

– Тебя тронули стихи, – улыбнулся он. – Я тоже считаю, что удачно получилось. По-моему, это можно опубликовать.

– Данте, – сказала я. – Нам надо поговорить о будущем.

Но он говорил только о своем будущем как поэта.

– А как же ребенок? – спросила я.

Он обнял меня за спину и притянул к себе. И отрицательно покачал головой.

Глава 22

«Прерывание беременности» – так назвала это леди из клиники. За десять минут она рассказала мне все подробности: четыре часа от начала до конца, стоимость 175 долларов, на время процедуры ко мне прикрепляется специально выделенный консультант. Отвечая на ее вопросы, я слышала, как мой голос становится выше и тоньше, пока не начал напоминать нытье москита. Женщина, казалось, ничего не заметила.

– Ну, значит, ждем вас к часу в субботу, – сказала она.

Уверенная, что ребенок – девочка, я не могла ее не назвать, а имя сделало ее реальной. Альтернативным планом у меня было наврать Данте, что произошел выкидыш, уехать, родить Виту Мэри и отдать на удочерение. Я могла сплести отличную историю с защитой от дурака: что-что, а лгать Данте у меня отлично получалось.

Но ведь мир полон плохих родителей. Я постоянно видела в «Гранд Юнион», как папаши и мамаши бьют своих детей по голове и называют идиотами, а ты стоишь и молча пробиваешь им вредные продукты. К тому же я боялась рисковать девяти-десятимесячным отсутствием: в открывшуюся брешь может пролезть Рафаэла или любая другая.

Вдруг Данте полюбит Виту Мэри, как только увидит ее, думала я. Может, он только теоретически против детей, а подсознательно хочет быть отцом. Возможно, мир все-таки не взорвут через десять лет.

А что, если он ее не полюбит? Что, если ее рождение приведет к тому, что я его потеряю? «Свободные от детей» – так он называл бездетные семьи.

– К субботе у вас пойдет девятая неделя, – предупредила врач. – После десяти недель мы не применяем вакуум-аспирацию – слишком много осложнений. Сейчас процедура будет заключаться в отделении тканей плода от стенки матки с помощью вакуумного отсоса. Зародыш выйдет из вашего тела по гибкой трубке.

– Ты негибко мыслишь, – упрекал меня Данте, когда я сказала, что не в состоянии решиться на аборт. – Сейчас семидесятые годы двадцатого века, а не мрачное Средневековье. Женщины долго и упорно боролись за право на такой выбор – сходи почитай свою драгоценную книгу.

Я так и сделала, пропустив главу об абортах и сосредоточившись на тех, где говорилось о вынашивании ребенка и родительских обязанностях. Я смотрела и другие книги по беременности, но прятала их от Данте в корзине для белья вместе с неоткрытой бутылкой игристого вина. Если бы я не затягивала со звонком в клинику, если бы я действовала немедленно, она была бы безымянным маленьким комком плоти «не больше жемчужины». Она была размером с жемчужину в тот день, когда я купила свое синее с серебром платье и кружилась для двух сестер-продавщиц. Если поехать в Бёрлингтон и спросить у них, как мне поступить, они скажут – оставлять. Вите Мэри уже девять недель, она уже младенец ростом в один дюйм, плавающий в жидкости, с пальчиками и зачатками глаз – правда, сердцебиение еще не прослушивается.

Я написала бабке, что мы не приедем на Рождество, «но я скучаю по тебе и очень хочу увидеться». Выводимая строчка наполнилась правдой, и мне пришлось прерваться, чтобы выплакаться.

– Я записалась на прием, – сказала я Данте в тот вечер. – Мне это сделают на следующий день после Рождества.

Он помешивал на сковородке наш ужин: китайская капуста, тофу и гороховые стручки. Я не ела, а разделяла ингредиенты вилкой в кучки – такое поведение доктор Шоу называл пассивно-агрессивным. Данте это заслужил, и не только это, рассудила я. «Детоубийца», – думала я, глядя, как он ест.

– Сегодня звонил Ник, предлагал покататься в выходные на лыжах. Но ничего. Хотя и соблазнительно. Я позвоню ему и скажу, что не могу.

– Поезжай.

– Я должен быть здесь, с тобой. Я обязан помочь тебе пройти через это.

– Я не хочу, чтобы ты здесь находился. Я лучше побуду одна в эти выходные.

Данте под столом взял меня за руку.

– Ты поступаешь правильно, – заверил он.

– Да? Ты это ей скажи!

– Кому?

Я заставила его ждать.

– Никому, – ответила я наконец.

В ту ночь мне приснился сон, в котором Данте принял у меня роды на заднем сиденье машины. Он перерезал пуповину ржавыми ножницами, а незнакомые люди смотрели, приплюснув лица к стеклам машины. Вита Мэри оказалась разговорчивой светловолосой малышкой. Я сразу ее полюбила, но даже в моем сне на одной любви далеко было не уехать. Прямо у меня на глазах она съежилась и покрылась коркой, превратившись в леденец из кленового сиропа. «Съешь ее», – настаивал Данте. Я так и сделала.

Но когда я проснулась и включила ночник, он, спящий, показался мне очень красивым и нежным. Ведь еще в первую ночь он спросил о противозачаточных – ясно обозначил свою позицию с самого начала, каким бы негодяем я его сейчас ни выставляла. Это моя ложь привела меня в эту ситуацию, а не Данте. Но без лжи я вообще не попала бы сюда. Если я не пережившая мучительный разрыв с парнем художница-акварелистка с прической под Фэрру Фосетт, тогда я Долорес, которую все бросают.

Я выбралась из постели и забегала по комнате. Уйдя к себе в квартиру, я написала два списка:

Что я люблю в Данте:

1. Его руки

2. Его голос

3. Секс

4. Его преданность своей работе

5. То, что он меня тоже любит

6. Он сделал меня новым человеком

Что я любила бы в Вите Мэри:

??????????????

Увидев это – черной пастой по линованной странице, – я ясно поняла, что не смогу его бросить, даже ради дочки. Пока Данте меня любит, я – новая личность, Золушка, Фэрра, живущая с парнем, на которого вешается целый спортзал старшеклассниц. У меня есть работа, ежемесячные счета, нормальная сексуальная жизнь. Мои ноги подкашиваются от любви. Я слаба.

В «Наших телах и нас самих» говорилось, что некоторые женщины приходят с подругой для моральной поддержки.

– Алло, Тэнди, – сказала я. – Это Долорес, с работы.

– О, привет. – Слышно было, как она выдохнула сигаретный дым.

– Ты же свободна, да?

– Если ты насчет поменяться сменами, я не могу.

– Нет, я по другому делу. Хотела спросить, можно ли с тобой поговорить.

– О чем?

– Да так, ни о чем особенном. Можно по магазинам пройтись.

– Где?

– Да мне все равно. В том же Бёрлингтоне хотя бы. Просто, понимаешь… В универсаме всегда такая суматошная обстановка, а можно ведь сесть и поболтать. По-моему, у нас с тобой много общего.

– Я сейчас обедаю, – сказала она.

– О, ну, не буду тебя задерживать. Увидимся на работе.

– Ага.

Наутро после Рождества Данте загрузил «Фольксваген» вещами и привязал на крышу лыжи. Вчерашний день был тихим и тянулся бесконечно. Мне он подарил серьги с перегородчатой эмалью, маленького фарфорового кита и новую любовную поэму собственного сочинения.

Я хотела бы осыпать его тысячами драгоценных даров, но в своем смятении и обиде успела купить только один: пуховую лыжную куртку, красную, как кровь. Куртка словно надулась, когда Данте вынул ее из коробки и развернул.

– Извини, – сказала я.

– За что?! Отличная парка! Прикалываешься, что ли? Слушай, я еще могу все отменить и остаться здесь.

Я покачала головой.

– И не звони мне. Не хочу ждать телефонный звонок.

– Ладно, – согласился он. – Вернусь в понедельник в конце дня, зависит от трафика и погоды.

– Если ты передумаешь или у тебя хотя бы возникнут сомнения, ты обязательно должен мне позвонить, – сказала я. – Не удерживайся от звонка, если решишь, что все-таки хочешь ребенка.

– Слушай, – сказал он, – ты сейчас не в состоянии мыслить ясно. Доверься мне. Мы поступаем правильно. В том, что случилось, нет ничьей вины, но это аморально давать жизнь случайной ошибке только потому, что…

– Хорошо, хорошо, – перебила я. – Не нужно все это повторять.

Он притянул меня к себе.

– Знаешь, о чем я подумал? Нам надо пожениться где-нибудь на побережье, в Мэне, например. Давай этим летом? В июне или в начале июля?

Я смотрела, как его подбородок двигается вверх-вниз с каждым словом.

– Не знаю, – проговорила я. – Я сейчас ничего не знаю.

Чедли улетел во Флориду провести Рождество с семьей своей дочери. Весь день я пролежала в кровати, слушая шаги миссис Уинг над головой. Я знала, что если буду долго раздумывать, то не решусь это сделать.

Почти полное отсутствие волос у миссис Уинг меня испугало – я никогда не видела ее без черного паричка.

– Я как раз хотела выпить чашечку «Эрл Грей», дорогая. Входите, составьте мне компанию.

Мы выпили чаю на веранде. Под солнцем ее кожа просвечивала сквозь реденькие белые волосики, розовая, как внутренняя сторона ракушки.

– Миссис Уинг, – начала я.

Она подождала, пока я перестану плакать, накрыв мои руки своими.

Миссис Уинг продолжала крепко держать меня за руку и в приемной клиники. Мы были здесь одни.

– Я однажды думала, что беременна, – сообщила она. Я смотрела на хромированный подлокотник стула, разглядывая свое искаженное отражение. – Оказалось, ложная тревога. Мистер Уинг всегда надевал… профилактику. Он никогда об этом не забывал. Тогда нельзя было заявить, что не хочешь детей. Люди должны были думать, что вы пытались, но не получилось.

Пришла прикрепленный ко мне консультант с качающимся понитейлом.

– Вам лучше подождать тут, – сказала она миссис Уинг. – А я за ней хорошенько присмотрю.

Оперирующий врач оказалась женщиной, чью магнитофонную запись я слушала – она еще говорила, что не принимать противозачаточные означает принятое решение завести ребенка. Пока она бубнила, я смотрела на ее большие, в трещинах, руки. Она сказала, что лучше объяснить процедуру, как она будет проходить, чтобы у меня не было страха перед неизвестностью.

– У вас остались вопросы или можно начинать?

– Нет, – ответила я. – Я ненавижу себя за то, что делаю.

– Вы не готовы продолжать?

– Я готова продолжать. Я только хочу, чтобы вы знали – я ее очень люблю, хотя и делаю с ней такое.

Врач молча смотрела на меня.

– Давайте, – решилась я. – Я готова. Готова.

– Сейчас я вставлю расширитель. Хотите посмотреть, какой он?

Я покачала головой.

– Вопросы есть?

– Это больно?

– Не больно, но вы почувствуете давление, – сказала мне консультант. Глаза у нее были сочувственные, но когда она взяла меня за сжатые кулаки, ее руки были холодные, как медицинские инструменты.

– Сейчас я обезболю шейку матки новокаином, – произнесла врач.

Я представляла, что взвою, завоплю и остановлю процедуру, но я просто лежала без всяких эмоций и позволяла этому случиться. Мне представлялся Данте высоко на его горе, в блестящей красной парке на фоне белого снега и голубого неба. Однажды в постели, после занятия любовью, он рассказал, что ему больше всего нравится в катании на лыжах.

– Чистая, дистиллированная тишина, – говорил он. – Только шорох лыж. – Он коснулся моей руки и прошипел: – Шохх, шохх.

Я оказалась на склоне горы и увидела, как Данте вспарывает снежную целину, наслаждаясь шорохом лыж.

– Сейчас Кэрол начинает аспирацию. Это займет примерно пять минут.

Прибор гудел громче, чем мне хотелось, заглушая шорох лыж Данте. Тело ничего не чувствовало, даже обещанного давления.

Я где-то читала, что самки китов хорошие матери. Их детеныши рождаются хвостом вперед, и матери выталкивают их на поверхность сделать первый вздох. А мертворожденных они носят на спине, пока те не растворятся в воде и не сольются с океаном. Я не понимала, сон это или явь. Совсем близко ко мне оказался огромный мертвый глаз моей китихи, как в тот день, когда я к ней подплыла. Интересно, что клиника делает с тканями, оставшимися в трубке отсоса? Где упокоится Вита Мэри?

– Как вы себя чувствуете? – спросила консультант. – У вас хватит сил сесть и вернуться к реальности?

Врач выписала мне два рецепта – на противозачаточные таблетки и на тетрациклин, чтобы предотвратить инфекцию. Пока она заполняла бланки, я сидела в лавандовом «Кадиллаке» миссис Уинг и справлялась с судорогами, всякий раз вдавливаясь в серое кожаное сиденье.

– В жизни все бывает, – успокаивала я себя. – Ты это переживешь.

Мимо прошел мужчина, катя перед собой младенца в коляске. Я ссутулилась на сиденье, спрятав от него лицо, и приняла новую судорогу.

Вернувшись в машину, миссис Уинг подала мне пакет. Внутри были таблетки и подарок: пакетик лакричных полосок. Я положила одну в рот и принялась жевать, удивляясь, каким вкусным что-то кажется, когда жизнь превращается в дерьмо. Я жевала и жевала, глотая сладкую лакричную слюну, не в силах отказаться от незаслуженной сладости.

Данте появился в соответствии с графиком – в семь часов вечера в понедельник, такой обветренный и здоровый на вид, что глядеть ему в глаза было невозможно. Он бросил мягкую сумку посреди квартиры, сел на кровать и крепко обнял меня на минуту. Я его ненавидела.

– Как ты справляешься? – спросил он.

– Нормально.

– Ты его сделала?

– Кого его? Скажи нормально.

– Сделала?

– Назови словами.

– Аборт сделала?

– Да.

Он взял меня за подбородок и повернул голову так, что мне пришлось на него посмотреть.

– Я тоже скорблю, чтобы ты знала, – сказал он. Но позже он забыл о своих словах и распаковывал вещи, что-то насвистывая.

На Новый год мы спали и играли в скрабл. Данте сварил овощной бульон, испек ароматный хлеб и собрал грязную одежду в прачечную.

– Что это? – поинтересовался он, доставая из корзины бутылку игристого вина.

Мы пили его из горлышка, сидя у стиральной машины и глядя, как наша одежда крутится в барабане. Заглушая кондиционер, включенный на обогрев, радио перечисляло лучшие песни года.

– Эй, Домоводство, – позвал Данте. – Кстати, с Новым тебя, семьдесят седьмым годом.

– Тебя тоже, – отозвалась я.

Он снова отпил вина.

– Знаешь, о чем я подумал?

– Ну?

– Что нам не нужно ждать, а лучше пожениться как можно скорее. Что скажешь?

– Данте, а почему ты меня так называешь? – спросила я.

– Как?

– Домоводством?

Он пожал плечами:

– Не знаю, просто дразню. А что?

– Мы с тобой поэтому вместе?

– В смысле?

– Я отчищаю твой унитаз, слежу, чтобы у тебя были чистые простыни…

Он вздохнул и снова отпил вина. И еще, и еще. Я пошла в дом складывать одежду.

Когда я вернулась, радио передавало песню Рода Стюарта, прошлогодний хит номер один:

«Расправь свои крылья и впусти меня…»

Данте допил вино.

– Мы вместе, потому что у нас любовь, – сказал он.

Это был ответ, которого я ждала, на который напрашивалась. Всю дорогу домой я сидела и гадала, почему мне этого недостаточно.

Свадьбу назначили на день рожденья Джорджа Вашингтона – записались к мировому судье и заказали заднюю комнату в ресторане «Лобстер пот». Пола из школы с восторгом согласилась за себя и за Бумера стать свидетелями на нашей свадьбе и даже Эшли припрягла в качестве цветочницы. Я решила надеть свое сине-серебряное платье и заказала бутоньерку из желтых роз, чтобы прикрыть пятно от пунша.

Весь январь я готовилась к свадьбе, убеждая себя, что поступаю правильно. В худшие дни, когда пришлось отпрашиваться с работы под предлогом болезни, я притворялась, что Вита Мэри неуязвима, что она каким-то образом пережила все манипуляции и по-прежнему существует внутри меня. Я чувствовала всепоглощающую усталость беременных, она поселилась во мне и не желала отпускать. Иногда, в пятнадцатиминутный перерыв в универсаме, я засыпала на пластмассовой тахте с горящей «Мерит» в пальцах (я снова начала курить, но только на работе). Восхождение на холм требовало таких невероятных усилий, что я падала на диван и просыпалась, когда Данте начинал греметь кастрюлями и сковородками, готовя ужин, который обещала приготовить я.

– Ты снова куришь, – спросил он однажды ночью в постели. – Да?

– Одну сегодня на работе выкурила.

– Волосы табаком воняют. Всякое желание пропадает.

Это ничего не меняло: после аборта я избегала секса. В единственный раз, когда это случилось, пенис показался мне вакуумным шлангом, желающим высосать нашу жизнь. «Я пока не готова», – сказала я Данте. Он ответил, что понимает и готов проявить терпение, а всю страсть направит на стихи и будет ждать от меня сигнала. Но через несколько дней он получил отказ от первого литературного журнала, не пожелавшего напечатать «Любовь/Нас», и начал хлопать дверцами и швыряться вещами. Глядя на меня, он качал головой.

– Вот лежат монсеньор Фрустрация и сестра Мэри Целомудрие, самые ненормальные жених и невеста Америки, – произнес он в ту ночь в постели.

Но Данте по-своему баловал меня, покупая мне цветы, травяные чаи и книги, которые я так и не смогла заставить себя прочесть. В конце января он просидел со мной восемь вечеров подряд, глядя по телевизору «Корни».

Мне ужасно хотелось рассказать, что я чувствую, но эти переживания были переплетены с другими младенцами – с моим братом Энтони-младшим, ребенком Риты Спейт и с моим собственным пребыванием в качестве зародыша в бассейне Грейсвуда… Я уже не сомневалась: секреты – единственный способ общаться с Данте. Я открыла ему всего одну тайну («Данте, я беременна»), и это стоило мне Виты Мэри.

Тогда же он написал новое стихотворение о женщине, которая уменьшила своего мужа и посадила его в птичью клетку.

– И в чем тут смысл? – спросила я.

– Это аллегория. Видимо, я пытаюсь сказать, что чувствую себя умаленным.

Не настолько умаленным, как Вита Мэри, подумала я. Но вслух произнесла только, что он обещал быть со мной терпеливым.

– Я терплю, – сказал он. – Но мне, черт побери, начинают надоедать эти слезы и сопли каждый вечер.

Я закрыла руками мокрое лицо.

– Я ничего не могу с собой поделать, Данте. Она росла во мне, я ее даже назвала!

– Назвала зародыш, – поправил Данте, – а не «ее». Зачем ты так с нами поступаешь?

– Извини, я знаю, что веду себя ужасно. Я исправлюсь.

Он массировал мне спину, чтобы меня перестало трясти. Когда он потянул наверх мою фуфайку и лизнул соски, мне удалось не закричать. Позже, между его оргазмом и его отходом ко сну, Данте пробормотал:

– Видишь? Вот как хорошо тебе стало, когда мы заставили жизнь продолжаться.

– Угу, – согласилась я. – Поспи.

Мне удалось не разболтать Данте ее имя. После той ночи я держала в секрете и свое горе, сосредоточившись на новой роли – будущей невесты.

Его родители приехали на трейлере «Виннебаго» за два дня до свадьбы. Данте с отцом выгрузили их подарок – кресло «Ла-зи-бой», внесли в нашу квартиру и поставили посередине, точно припарковали «Бьюик». Я избегала присаживаться на него – «Ла-зи-бой» напоминало мне кресло в кабинете доктора Шоу, где мне приходилось сидеть и говорить правду.

Дэвисы были румяные и по-деревенски простые, в спортивных нейлоновых куртках; глядя на эту пару, ни за что не догадаешься, что их брак когда-то оказался под угрозой из-за «здорового левака» мистера Дэвиса. Данте походил на мать, а не на отца, отчего у меня почему-то немного отлегло от сердца. Миссис Дэвис изо всех сил мне улыбалась, сверкая золотыми мостами и растягивая лоснящиеся виниловые щеки. Она сказала сыну, что я «абсолютный бриллиант», и напомнила, каким тонким психологом она всегда была. Родители звали Данте Чирикалкой.

Женева Свит прислала нам тарелки «Ленокс» и свои сожаления, что не может приехать. Поэтому единственными гостями с моей стороны были бабушка и две кассирши из «Гранд Юнион». Я пригласила бабушку по телефону, предупредив не упоминать о Грейсвуде и о моем «толстом» прошлом. Поворчав для порядка, что запись у мирового судьи – не настоящий брак в глазах Господа (и в ее глазах), она все-таки села на автобус «Трейлвейс» в Провиденсе и приехала за день до церемонии.

Бледная, хрупкая, бабушка вцепилась в руку водителя автобуса и позволила свести себя по ступенькам. Я даже испугалась, уж не прознала ли она каким-то образом о моем аборте и не эта ли новость ее подкосила. Усевшись на переднее сиденье «жучка» Данте, она сообщила, что впервые пересекла границу Вермонта, а сейчас еще и первый раз в жизни едет в консервной банке.

Путешествие в Вермонт стало для нее настоящим испытанием. Прежде всего какая-то сумасшедшая в грязном пальто подсела к ней в Уиллимантике, Коннектикут, и обвинила бабку в том, что та много лет назад украла ее зонтик. А в Спрингфилде, Массачусетс, в автобус поднялась уйма цветных, и все с огромными, как воздушный шар, прическами, заслонявшими моей бабке белый свет.

– Они называются «натуральные», миссис Холланд, – улыбаясь, заметил Данте.

– Волосы размером с тыкву – это ты называешь натуральным? Пф!

Молодой негр, с размаху плюхнувшийся прямо рядом с ней, был одет так ярко, что у бабки началась мигрень.

– Я ему сразу сказала: «Слушай, ты, если попытаешься стянуть мою сумочку, я буду за нее драться, хотя в ней и ничего нет». Конечно, я бы, наверное, драться не стала. И водитель попался тоже чернокожий. Я этого цветного в ярких тряпках на пушку брала, понимаете?

По словам бабки, сосед по автобусу рассказал ей, что крестился заново, взяв себе имя Любовь, и нашел новую религию, основанную, не поверите, на прощении – типа, подставь другую щеку. Бабке поворот к нему другой щекой не помог – сосед продолжал трепаться, смотрела она на него или нет. Ей пришлось слушать его бредни до самого Уайт-Ривера.

После столь тяжких испытаний бабушка сочла себя вправе клюкнуть клюквенного ликера, стаканчик которого ей поднесли родители Данте, хотя она не пьяница и никогда пьяницей не была. Алкоголь и внимание ее опьянили. Через полчаса она настолько ожила и развеселилась, что принялась рассказывать истории из своего детства: как старший братец Билл сбежал из дома и поступил в морскую пехоту, а ей прислал обезьянку с Мадагаскара, которую доставили прямо в день ее рождения, жаль только, что дохлую. Как в четвертом классе на нее за что-то ополчился петух и гнался за ней до самого Престонского моста, а ее отец позже заплатил владельцу семьдесят пять центов за удовольствие свернуть петуху шею. Из петуха сварили воскресный обед, но негодник оказался жестким, как подошва.

– Бабулечка у тебя такая прелесть, ну просто клопик в коврике, – сказала мне миссис Дэвис, стиснув мой локоть.

Я тоже потягивала ликер в надежде, что у меня поднимется настроение, как у всех остальных. Однако меня только развезло, и я сидела и наблюдала за бабкой, пытаясь отгадать по ее лицу, сможет ли она когда-нибудь простить мне аборт.

– Кажется, я начинаю любить твою старушку, – шепнул Данте, когда мы вечером мыли посуду. Бабка и родители Данте смотрели «Джефферсонов». – В ней чувствуется оригинальный дерзкий шарм, несмотря на ее расизм и пристрастие к историям о мертвых животных.

В десять часов Данте ушел к себе в квартиру, а Дэвисы поехали в мотель «Браун дерби». Я стелила постель, когда из ванны вышла бабушка в своем капоте и шлепанцах и отдала мне два свадебных подарка: медальон с камеей на тонкой золотой цепочке и две тысячи двести долларов наличными – двадцать две сотенные банкноты.

– Бабуля, – сказала я, – мы не можем принять столько денег. Как ты решилась везти столько наличных в такую даль?

Но бабушка, не слушая, завела разговор о медальоне, предложив, чтобы я надела его на церемонию.

– Твой дед подарил мне его на нашу вторую годовщину свадьбы. Я до сих пор помню оберточную бумагу, в которой он был. Я, конечно, устроила деду головомойку за то, что потратился. Он меня называл Герти-Ворчунья. Я была серьезная, а его вечно бесы путали.

Я поцеловала бабушку в мягкую морщинистую щеку.

– Очень красивая вещь. Спасибо тебе, что приехала в такую даль.

Она отмахнулась от моего поцелуя, думая о чем-то другом.

– Герти-Ворчунья, – негромко повторила она. – А я и забыла.

Позже, в темноте, мы лежали рядом без сна.

– Бабушка, – сказала я, – как бы я хотела, чтобы мама была сейчас жива. Вот мы с тобой и дожили до моей свадьбы… Я тебе никогда не говорила, бабуль, но одной из тем, которые мне пришлось проработать в клинике, были мои чувства к матери, ее смерть и пережитый нервный срыв. Так вот… понимаешь… они ведь с Джеком были… прежде чем он меня…

Бабушка нащупала в темноте мою руку. Несколько минут мы молчали.

– Я вот что думаю, – сказала она наконец. – Может, тот цветной парень из автобуса и не совсем сумасброд со своей религией прощения… Я и не догадывалась, что ты знаешь об их делишках, Долорес. Твоя мать и этот, с третьего этажа, – Спейт… Я-то, конечно, знала – мне она врать никогда не умела. Однажды вечером прямо посреди этого их занятия я застала ее у задней двери. Села на табурет и сидела в темноте, пока она не сошла из своей комнаты. Она собиралась наверх, к нему, пока Рита на работе. Ты уже крепко спала. «Он женатый человек, – напомнила я. – Если ты выйдешь в эту дверь, молодая леди, я тебя никогда не прощу». Вот прямо так я ей и сказала: я тебя никогда не прощу. Понимаешь, я за нее боялась. Я думала – ей же в аду гореть целый месяц воскресений за такие проделки. Но она все равно пошла к нему. Бедняжка не могла с собой совладать – она всегда была слабой на… То есть еще девочкой она страдала астмой…

– Иногда, – перебила я, – иногда я люблю Данте так сильно, что мне становится страшно. Я чувствую, что не могу совладать с собой. Это нормально?

– Конечно, нормально. Я была испуганной тощей девчонкой, когда выходила за Эрнеста. Я и не подозревала, что можно ждать от брака помимо готовки и хлопот по хозяйству.

– Как ты считаешь, я зря не говорю Данте о клинике, Джеке и обо всем остальном?

– Нет, – ответила бабушка, – это к лучшему. Мужчины очень пугливы. К тому же с тех пор прошло уже много времени. Правда, и я сейчас грущу…

– Отчего?

– Что Бернис не может ожить к твоей свадьбе… И никогда не услышит, что я ее простила…

Бабушка явно хотела сказать что-то еще – я чувствовала, что она не закончила.

– Ты смотри, не идет из головы эта сумасшедшая поездка на автобусе. Один раз я поднялась с сиденья достать что-то с полки наверху… Мандарин, вот что. Я положила с собой мандарин и печенья с инжиром, чтобы не пришлось принимать таблетку на пустой желудок. Встала я, значит, и тут мы наехали на кочку. Я потеряла равновесие и ухватилась за первое, что под руку попало. А попалась мне его прическа. Ну, я извинилась, конечно – очень неловко вышло. Рука скрылась в волосах до самого запястья! А он очень мило отреагировал – вынул такой странный гребешок и сказал, хорошо, что я не упала… Но самое странное, о чем я сейчас думаю, – это какие у него волосы были на ощупь.

– И какие же, бабушка?

– Мне всегда казалось, что у цветных волосы жесткие и колючие, как щетка со стальной щетиной, а на поверку оказалось – не так это. Жесткие, это да, иначе не стояли бы торчком, но и мягкие. Меня больше всего удивила эта… мягкость.

Глава 23

Весной 1978 года Бумер и Пола внесли первый взнос за собственный дом, строившийся в новом поселке Гранитные Акры.

– Мне придется выбирать собственные светильники, столешницы в кухню, все-все! – восхищалась Пола достаточно громко, чтобы покупатели в «Гранд Юнион» обратили внимание. – Обязательно приходите в эти выходные – мы вам наш участок покажем!

В воскресенье днем мы с Данте ехали к ним по импровизированной дороге. Глинистый склон был весь изрыт, насколько хватало глаз. Готовые дома стояли с наклейками на стеклах.

– Взгляни на это дешевое дерьмо, – сказал Данте, объезжая люк. – Соединительные швы так и бросаются в глаза!

Бумер с Полой замахали нам из половинки своего сборного домишки, которую уже доставили. Обернутые в пленку полудома стояли на грузовике-платформе.

– Смотрите, мы решили разделить подвал… – начал Бумер.

– Прямо посередине! – перебила Пола. – Половину под прачечную, другую половину – под студию ремесел. Теперь, когда будет место, я возьму учеников и устрою мини-школу. Сначала декупаж и макраме, а там посмотрим.

На съемной квартире у Бумера и Полы мы были один раз – заходили на пиццу в пятницу. Комнаты напоминали полосу препятствий из горшков с комнатными растениями, висевших в желтых, как плавленый сыр, кашпо макраме, сплетенных Полой. На стенах висели поздравительные открытки в технике декупажа и студийные фотографии Эшли.

В тот вечер дома я превратила их обстановку – и жизнь – в карикатуру, на потеху Данте. Я даже вскочила с кровати, чтобы изобразить походку Полы, прозвав ее Откляченной Задницей. Данте так хохотал, что начал задыхаться. Потом он заснул, а я сидела и с ужасом думала, какой ехидной я могу быть по отношению к женщине, которая несколько часов назад кормила нас ужином.

– Первый этаж сплошь застелем ворсистым ковровым покрытием, – говорила Пола. – Это уже второй блок расходов. Я склоняюсь к цвету авокадо. Бумер купил журнал для домашних умельцев, и угадайте, что мы там нашли? Чертеж бара, который просто идеально подходит для нашей гостиной! С раковиной, бронзовым рейлингом и полочкой для статуэток! В журнале даже описано, как обить ваши собственные барные стулья.

– Невероятно, – сказал Данте, с улыбкой глядя на меня.

– Только подумайте, ребята, совсем скоро вы будете сидеть за нашим баром, потягивать виски с лимонным соком и говорить: «Передайте соленые крендельки». Верно, Винни-Пушик?

– Практически мини-кухня, – подхватил Бумер. – Даже раковина есть.

– Я уже об этом говорила, дорогой, вот только что сказала. Вы обязательно должны походить ко мне на занятия, Долорес! Подумать только, собственная школа в подвале – ущипните меня, я сплю!

Эшли потянула мамашу за брючину, и Пола нагнулась выслушать секрет.

– Что ж, Эшли, в следующий раз будешь слушать маму и не пить так много ананасового сока. Идем, пожурчим за машиной.

– Не пожурчим, а отложим каку! – поправила девочка.

Данте отвернулся к холму, пряча насмешливую ухмылку.

Вернувшись, Пола поблагодарила Господа за влажные салфетки и налила нам кофе из термоса. Мужчины поднялись и ушли смотреть, что можно сделать с пнем. В холодном воздухе слова выскакивали изо рта Полы в густых облачках белого пара.

– Будь вы ханжой, Долорес, я бы вам такого не сказала, но – строго между нами и вот этой штуковиной… – она постучала обручальным кольцом о платформу грузовика. – Я же чуть не обратилась к брачному консультанту насчет нас с Бумером, уже и телефон искала в «Желтых страницах», как вдруг покупка дома пробудила моего Винни-Пушика от зимней спячки!

Эшли уселась на туфли своей матери и начала мурлыкать милую песенку, которую я не могла вспомнить.

– Представляете, Бумер принес эти журналы «Сделай сам» в постель, и не успела я оглянуться, как он уже впился в меня, как брюки в обтяжку. Вряд ли вам, новобрачным, знакомы периоды засухи в браке, но – пф! – снова настали счастливые деньки! Долорес, я была бы миллионершей, купи я акции производителей крема, которым я мажу мою… ди-о-фрагму! – Она нагнулась и постучала Эшли по голове: – У маленьких кувшинов большие ушки!

И тут я вспомнила название песенки, которую бубнила Эшли, – «Кобылки жуют овес». Мы с матерью пели ее по утрам, когда я ходила в начальную школу: под этот мотив мама расчесывала мне запутавшиеся за ночь волосы. Я вовсе не завидовала жизни Полы и Бумера в их кукольном домишке, но я хотела себе такого же семейного счастья. Хотела, чтобы у меня в ногах тоже сидела малышка и напевала песенки. Данте говорил о зачатии Виты Мэри как о «том разе, когда нам захорошело, и мы погорели». Сексом мы кое-как занимались раз в неделю.

По дороге домой Данте сказал, что Поле надо заткнуть рот кляпом, пока у Бумера мозги не вскипели, а глядеть в чашу фундамента для него было, словно заглянуть в пропасть.

– Может, нам тоже следует задуматься о покупке дома? – спросила я.

Он засмеялся:

– С каких денег? Или за красивые глаза?

– Нам же бабушка подарила на свадьбу. Можно начать экономить.

– Ага, конечно, – сказал Данте. – Если повезет, поставим такую же коробку из-под «Биг Мака» рядом с халупой Полы и Бумера и заживем, как Мерцы и Рикардо[25], довольные, как свиньи в навозе.

Дома по обочинам Тридцать восьмого шоссе слились в одно мутное пятно – Данте всегда прибавлял скорость, когда злился.

– Как бы там ни было, – возразила я, – они кажутся очень счастливые, а ведь это самое главное, правильно?

– Очень счастливыми. Прилагательные тоже склоняются по падежам, сто раз говорил.

– Очень счастливыми, – покорно повторила я.

– Рай из макраме, – пробормотал Данте. – Нирвана с ворсистым паласом.

Но я не могла не думать, что в собственном доме мы были бы счастливее, что свое жилье заставило бы Данте даже захотеть ребенка. Люди меняются, уверяла я себя. Когда на следующий день я разбирала шкафы, то нашла подарок, который Пола подарила мне год назад: наш с Данте свадебный портрет, выполненный в технике декупажа, на прямоугольной деревяшке. Тогда я убрала его в шкаф и забыла. Сейчас же вбила гвоздь в стенку над кроватью и повесила изображение примерно на то место, где бабка вешала распятие. Я веровала в наш брак, в наше общее семейное будущее. Фотографии не лгут – вот, мы же счастливы.

Перво-наперво я разобралась со счетами и банком.

– Я в денежные дела не вникаю, даже не знаю, в каком ящике у нас лежит чековая книжка, – любил говорить Данте. Я начала стричь купоны и прибавлять, что могла, из своей зарплаты в «Гранд Юнион» к бабушкиному подарку на свадьбу. Когда скопилось четыре тысячи долларов, я пошла в банк и заставила женщину с худым лицом, сидевшую на ресепшене, объяснять мне про депозитные сертификаты, рынки денежных средств и ставки по закладной снова и снова, пока у нее на губе не выступили бисеринки пота, а я наконец не поняла.

Свои планы я держала в секрете от Данте, решив, что приятно ошарашу его в какой-нибудь подходящий момент. Чем больше копилось денег, тем смелее я выбрасывала в мусор почтовые глянцевые каталоги, прежде чем Данте успевал их увидеть и что-нибудь заказать. Я написала лозунг на каталожной карточке: «Если это не со скидкой, тогда мы не можем этого себе позволить» – и приклеила скотчем на холодильник. Я подклеивала подошвы своих клогов суперклеем «Крейзи глю», чтобы не покупать новые.

– Извините, – говорила я свидетелям Иеговы и продавцам щеток «Фуллер», – не сейчас.

А однажды вечером, гладя нашу скатерть, я совершила поистине радикальный поступок. По телевизору шла реклама «Ревлона», призывая попробовать новую косметику. В тот момент, и когда я уже была готова начать подпевать джинглу и почти захотела походить на женщину в рекламе, я подошла к телевизору и накрыла его скатертью. Результат меня потряс: без соблазнительной картинки телек стал бессильным говорящим призраком.

Мистер Ламорё, помощник главного менеджера «Гранд Юнион», вызвал меня в свой кабинет, обставленный мебелью из ДСП, и предложил присесть.

Мне никогда не нравился мистер Ламорё, насвистывавший «Хелло, Долли!» в приоткрытую дверь женской комнаты отдыха, вместо того чтобы по-хозяйски рявкнуть на ту, которая задерживалась на перерыве. Не далее чем тем утром мистер Ламорё заставил тощего старого магазинного воришку выложить три банки пряной говядины «Андервуд» мне на ленту перед всеми покупателями.

– А ты поживи на мою пенсию, сукин сын, – сказал старик мистеру Ламорё и заплакал.

– Скажу прямо, – сообщил мне мистер Ламорё. – Мы наблюдаем за вами уже некоторое время.

Я отвела глаза, теребя воротник-хомут своего свитера. За что бы меня ни собрались увольнять, я рассудила, что «мы» – это он и полиция.

– Четыре месяца подряд ваш накопительный итог остается самым точным из всех касс, – продолжал он. – Мы проверяли.

От комплимента я обмерла, как от обвинения. Я поджала ногу и начала качать клогом туда-сюда, отдирая с таким трудом приклеенную подошву.

– Еще нам нравится, как вы себя ведете в зале – никаких дурацких провокаций и примыкания к той или иной стороне.

– А-а, это потому, что я вообще-то бесхарактерная.

– Вы дипломат, – поправил меня мистер Ламорё. – Мы считаем, у вас есть потенциал стать одной из нас. – Его лицо бассет-хаунда неестественно приподнялось в улыбке. – Для начала мы решили попробовать вас на главного кассира, будете выходить попеременно в первую и вторую смену. Мы можем предложить вам на доллар и пять центов в час больше, но, конечно, вам придется иногда работать по ночам.

Пока он говорил о возможном продвижении по службе, я принялась подсчитывать в уме. Доллар и пять центов умножить на сорок часов равняются лишним сорока двум долларам в неделю (минус налог), приближающим меня к дому-мечте, – цифра, компенсирующая перспективу войти в любую группу, к которой принадлежит мистер Ламорё.

– Так что вы скажете? – спросил он.

– Скажу, что я согласна.

«Дорогая бабушка!

Сегодня вторник. Я должна быть на работе, но лечу канал зуба и сижу дома, пью аспирин с кодеином. В воскресенье ночью у меня разболелся зуб, да так, что ты не поверишь! Вот это была БОЛЬ! Но я хочу написать не об этом, а о подарке, который ты прислала.

Когда человек из службы доставки посылок принес коробку, я не сдержала слез. Я помню эти изогнутые подсвечники из нашего старого дома в Коннектикуте! Я даже нашла свечи, пахнущие точно так же, как те, что ставила мама, – с восковницей. У родителей не всегда были плохие отношения – в детстве я иногда входила в комнату и заставала их целующимися. Я много лет не говорила с папой. Данте думает, что мои родители умерли. Он предположил, а я не стала его поправлять. В каком-то смысле папа действительно умер. Пустой канал без нерва – наша, кстати, цель с дантистом Хоскином. И не спорь со мной, бабушка. Наверное, я немного поглупела от кодеина.

Надеюсь, ты там не переутомляешься, затеяв разобраться на огромном чердаке? Когда мы с Данте приедем к тебе в гости (наверное, в конце месяца, если я вырвусь с работы), мы тебе поможем с тяжелыми коробками. Не смей даже пытаться двигать их сама!

У нас тут все хорошо. Мы очень счастливы и любим друг друга. С работой тоже все прекрасно. Я хорошо справляюсь со своей новой должностью главного кассира, если даже я сама так считаю. В мои обязанности входит каждую неделю ставить кассирш в первую или вторую смену, так я придумала писать их сперва карандашом и вывешивать – на случай, если возникнут проблемы или жалобы. Всем моя идея очень понравилась. На дворовой распродаже (вот уж никогда ими не пользовалась!) я купила “Мистер Кофе” и принесла в комнату отдыха. И все стали приносить выпечку, цветы в горшках и постеры. Всегда приятнее, когда люди не ссорятся. Я раньше ходила на работу в джинсах, а в последнее время ношу юбки или классические брюки. Недавно я спросила своего начальника, мистера Ламорё, можно ли присуждать отличившимся звание лучшей работницы месяца. Он обещал подумать.

Я повесила в спальне полку для подсвечников – просверлила дыры, вбила пробки, все своими руками. Подхожу и трогаю подсвечники по двадцать раз на дню. От этого на душе тепло.

С любовью,

Долорес.

P. S. Не забудь, тяжелые коробки оставь до нас. Бабуля, я тебя люблю!»

Летом 1979 года у Данте началась бессонница. Я просыпалась по несколько раз за ночь, с трудом разлепляя веки, от его вздохов отвращения и переворачивания журнальных страниц. Он хмурился и вертелся, читая при маленьком конусе света от яркой лампы и стягивая на себя одеяло. Нет, сказал он, ни о чем он говорить не хочет. Он не может озвучить то, что его мучает. К тому времени на нашем секретном сберегательном счете у меня уже было четыре восемьсот.

– Сколько-сколько? – переспросил Данте, растерянно моргая. Я не планировала ему говорить, мне просто показалось, что это его успокоит и даст нам обоим поспать.

– Сорок восемь сотен. Мим, моя знакомая, говорит, что этого хватит на первый взнос за небольшой дом.

– А при чем тут мим?

– Ее зовут Мим Фиск, она риелтор. Ходит к нам в магазин.

Признаться, я никогда не видела Мим Фиск в «Гранд Юнион» – обычно она заезжала на парковку и возила меня в обеденный перерыв посмотреть возможные варианты в моей ценовой нише – дома, у которых есть «характер», но требуется новая крыша или замена труб.

– Мим говорит, что взносы по закладной ненамного больше аренды, которую мы сейчас платим. Плюс мы сохраним сумму залога. Любимый, ты только подумай, у нас будет большой двор, сможешь разводить там сад. И комната, где будешь писать стихи, твой личный кабинет, чтоб не приходилось всякий раз тащить пишущую машинку на кухонный стол.

О детской я пока решила не заговаривать.

– Сумму залога?

– Да, и в случае чего на нее можно будет рассчитывать. Мим объяснила, что мы как бы будем платить ренту сами себе, а не миссис Уинг.

Данте покачал головой:

– Я уже некоторое время подумываю взять длительный отпуск и посвятить себя писательству. В этом случае покупка дома исключается.

– Данте, но будь же реалистом! На мою зарплату мы не проживем, даже если не станем покупать дом.

– Ну, раз ты у нас теперь попала в лидеры и воротилы в своем супермаркете, уже недолго ждать, когда тебе положат зарплату корпоративного вице-президента, – Данте задрал руки вверх и потянулся – долго и раздраженно от бессонницы. При этом он сшиб со стены свадебную фотографию, упавшую на кровать между нами. Он взял ее и улыбнулся: – Вот мы и приклеены к доске. Пожизненно замурованы под слоем лака.

Я встала, рывком натянула халат и вышла. Я ходила вокруг дома, слушая цикад и думая обо всем, что должна сказать Данте. Затем вернулась в квартиру и все ему выложила.

– Слушай, мне начинает надоедать твой постоянный сарказм.

– Сарказм? – саркастически повторил он.

– Твои разговоры про приклеенность и замурованность. Может, моя работа и не такая важная, как у тебя, но все говорят, что я хорошо справляюсь! Вчера Ширли принесла на работу тарелку брауни с белым шоколадом и сказала, что благодаря мне ей впервые за двенадцать лет стало приятно приходить на работу.

– Ой, чуть не забыл, – съязвил Данте, – тебе сегодня Нобелевская премия по почте пришла!

– На прошлой неделе, когда я спросила, не хочешь ли ты пойти на шашлыки к Тэнди и Расти, ты мог просто ответить «нет». Необязательно было говорить то, что ты сказал, так унижать людей!

Он вздохнул:

– Что я там еще сказал? Это так важно, что я уже забыл.

– Сказал, скорее согласишься целый день кровью кашлять. Каково, по-твоему, мне было приготовить салат «три фасоли», завезти его Тэнди и врать всем моим друзьям?

– Твоим друзьям?! – Данте сделал вид, будто ищет что-то под кроватью.

Но на следующее утро он разбудил меня, ласково поглаживая и попросив терпения.

– У меня сейчас трудный период на работе, – прошептал он.

«У тебя же каникулы», – чуть не заорала я, вместо этого сказала, чтобы он забыл и не думал об этом. Его извинения перешли в секс, и я цепко держалась за него, не сводя глаз с подсвечников, стоявших на другом конце комнаты. Когда Данте кончил, я разрыдалась.

– Эй, – удивился он, – о чем эти слезы?

– Ни о чем, – ответила я. Я оплакивала мою мать и ее разбитое лицо, когда она назвала моего отца шлюхой, а он избил ее, и она ходила с багровой распухшей верхней губой и заплывшим глазом. Я вновь переживала тот вечер, лежа сейчас под сопящим Данте.

– Эй, детка, – прошептал он, – есть только ты и я.

«Он не похож на моего отца, – сказала я себе. – А что до размолвок, так в какой семье обходятся без них? Данте вообще на него не похож».

Всю неделю Данте подвозил меня на работу, чтобы потом «жучок» был в его распоряжении. В выходные я поднималась на наш холм в счастливом неведении. Сначала заметила толстый оранжевый провод удлинителя и только потом обратила внимание на звук дрели, которой кто-то что-то сверлил на заднем дворе. Я пошла за проводом, тянувшимся из окна нашей кухни, туда, где звук был болезненно громким. Зрелище тоже было болезненным. Шнур заканчивался на Данте, стоящем в пластмассовых очках на нашей табуретке, вооружившись дрелью, и сверлил дыру в боку блестящего зеленого фургона, у которого с лобового стекла еще не был снят ярлык с ценой.

– Ну, – поинтересовался он, – что скажешь?

Я ответила – надеюсь, что он спросил разрешения вламываться в чужой фургон.

Данте засмеялся:

– Он наш, детка! Я блистер вставляю.

– Что значит – наш? А где «жучок»?

– А я его поменял. Не беспокойся, я взял тачку по цене ниже распродажной – суперсделка! Купил три дня назад, вот, только оформил документы. Сюрприз!

– Ты купил фургон, даже не посоветовавшись со мной?

– Окошки вставляют и в дилерском центре, но там обдираловка, я экономлю нам добрых полторы сотни. Тебе нравится?

Я не знала, что и сказать.

– В августе мы с тобой наконец поедем в свадебное путешествие по всей стране. На три недели.

– Данте, но я… Я не могу взять и поехать на три недели, у меня отпуск всего неделя.

– Я обо всем позаботился. Позвонил как там его, боссу твоему, и он в конце концов согласился дать тебе неделю оплачиваемого отпуска и две недели без оплаты.

– Ты распланировал мой отпуск, ничего мне не сказав?

– Я обобью пол ворсистым паласом – у Бумера остался кусок. Все удобства, как дома!

Слово «дом» заставило меня очнуться. Я побежала в квартиру.

Оказалось, Данте прекрасно разобрался, в каком ящике у нас чековая книжка. На балансе значился 671 доллар.

Данте вошел за мной. В больших защитных очках он походил на гигантское насекомое.

– Я решил оставить кое-что на дорогу. Взносы составляют всего пятьдесят пять в месяц… Я рассудил, что мы прекрасно сможем спать на полу фургона в спальных мешках, сэкономим денег. Может, раз или два шиканем и разоримся на мотель.

Данте подошел сзади и положил руку мне на задницу – осторожно, словно пробуя утюг.

– Скажи что-нибудь, – попросил он.

– Ты же вроде решил летом писать стихи? Говорил, тебе это необходимо.

– Поездка даст новый импульс для творчества. Когда ко мне придет вдохновение, ты будешь садиться за руль.

– Ты меня ни о чем даже не спросил!

Его кулак с силой врезал по матрасу, подняв целый вихрь пылинок.

– А я-то надеялся, ты обрадуешься! Думаешь, легко было все это организовать?

– Но ведь большая часть этой суммы – свадебный подарок моей бабушки!

– А-а, теперь я понял! Руки прочь от свадебного подарка, потому что она моя бабка, а не твоя? Вот не знал, что ты такая вонючая материалистка! Мисс Рыночная Стоимость!

– Не в этом дело! А в том, что ты принимаешь решения без меня!

– Да? А твоя гребаная Мим Как-бишь-ее, может, я и ее забыл спросить? Слушай, я хотел устроить тебе сюрприз, медовый месяц, которого у нас не было. Я ведь не из-за того, что нашему браку нужен новый старт: у нас и так достанет супружеского счастья…

«Дорогая бабушка!

Потрясающая новость! Мы с Данте решили потратить деньги, подаренные тобой на свадьбу, на покупку фургона. В августе мы едем путешествовать по всей Америке (в Диснейленде куплю тебе ушки Микки-Мауса)! Точного маршрута мы еще не знаем, но обязательно заедем навестить тебя либо в начале поездки, либо в конце. Мне пришлось отказаться от места главного кассира, но у меня по-прежнему будет работа, когда я вернусь. Люди ведь приходят и уходят, так что кто знает, может, я скоро снова верну себе эту должность.

Мне очень жаль было узнать, что миссис Мамфи сломала бедро. Я отправила ей в больницу открытку. Может, ты все-таки решишься приехать на автобусе? У тебя снова могут случиться интересные дорожные знакомства. Рискуй! Так всегда говорила мама.

Вчера утром, когда ты звонила, я вовсе НЕ плакала, у меня был насморк. Мне уже лучше. Я очень счастлива.

С любовью,

Долорес».

Данте постелил палас довольно гладко, но отверстие под блистер прорезал слишком большое. Несколько раз за день он требовал, чтобы я поливала окошко из садового шланга, а сам сидел в фургоне и соображал, где течет. Уже в сумерках он спрыгнул на землю, разразился витиеватыми проклятиями и пнул пассажирскую дверцу так, что на ней осталась вмятина.

– Теперь ты довольна? – заорал он, прижимая мою руку к вмятине. – Нравится ощущение? А все из-за твоего нытья и ворчания в последние дни!

Я вырвала руку. Боялась, что он меня ударит.

– Такая твоя тактика, да? Колупать меня понемногу? Надо сейчас сесть за руль и бросить тебя тут гнить! Вот уж камень с шеи!

– Не говори так, пожалуйста. Я согласна, поездка доставит нам радость. Я просто думала, что если бы мы купили дом, тогда…

– Ты не успокоишься, пока мы не окажемся в этом щитовом гробу в Гранитных Акрах! Пока у нас не будет мелкого, обывательского прозябания, расписанного наперед до самых похорон!

Аборт был выбором между Данте и Витой. Если он меня бросит, у меня никого из них не останется. Я снова стану прежней Долорес.

– Ты прав, – согласилась я. – Сперва я расстроилась, но огорчение было временное и уже прошло. Не говори больше, что уедешь, ладно? Я люблю тебя, Данте.

В ту ночь он занялся со мной в фургоне анальным сексом. Я прижималась лицом к новому паласу, вдыхая химический запах и повторяя про себя когда-то вызубренное в школе: «Семью восемь пятьдесят шесть, семью девять шестьдесят три… Темен девственный лес. Шумящие сосны и кедры, мохом обросшие…»[26]. Вздрагивая от боли, я ждала, когда это кончится. Это вовсе не то, что делал Джек, говорила я себе. Это мой муж, наш фургон, мы – двое взрослых людей, давших свое согласие…

– Быть открытым новым впечатлениям означает оставаться живым, – бормотал он потом, засыпая. – Я почувствовал, что тебе понравилось, как только ты расслабилась и приняла меня. Ты телеграфировала мне свое удовольствие и разожгла мою страсть!

На следующий день я впервые вела фургон. Он шел более плавно, чем наш старый «Фольксваген», а сиденья были так высоко, что мне казалось, я левитирую. Механик в автомастерской сказал, что отрихтовать вмятину обойдется нам в 375 долларов. Я попросила сделать это срочно, сходила в банк и сняла еще двести долларов. Данте я купила две пары шорт, две футболки, все семь томов «Мобильного путеводителя» и тетрадь в кожаном переплете для его стихов. Себе приобрела новые клоги, а в аптеке взяла по рецепту противозачаточных таблеток в запас.

– Что-нибудь еще? – спросила кассирша.

Я пододвинула к ней по прилавку мазь для заживления порезов и ссадин. Утром у меня из заднего прохода шла кровь.

Если быстро просмотреть наши снимки из той поездки (десять пленок, проявили бесплатно в фотолаборатории на Род-Айленде), можно поклясться, что мы с Данте отлично провели время и его план раскочегарить наш брак, как походный примус, удался.

На снимках в основном Данте – в правой нижней части горы Рашмор, перед «Уолл драг» или на фоне Волшебного Королевства. Даже будучи не в духе, на снимках он преображался, улыбаясь самоуверенной, а-ля Роберт Вагнер, полуулыбкой. Поэтому на проявленных фотографиях казалось, что он доволен. Из сотен снимков было только одно правдивое фото – на нем я стою в горячем источнике в Йеллоустоне и опираюсь локтем на табличку «Опасно! Термальная зона»; вид у меня затравленный и испуганный. Все остальные кадры Данте делал как из засады: то ворвался в походный душ, то щелкнул, когда я спала на полу фургона с высунутым языком, беззащитная, точно мертвая.

– Бух! Готова, – говорил Данте всякий раз, сделав снимок. А если я собиралась сфотографировать его, он сперва одалживал мою расческу.

Фотографии не рассказывали, как мне было одиноко сидеть за рулем и вести фургон через целые штаты, в то время, пока Данте, устроившись по-турецки, посмеивался некой приватной шутке между ним и автором очередной книги или записывал свои личные мысли, скрипя черной ручкой «Флэр» по большим страницам кожаной тетради. Когда я думала о расстояниях, мне становилось совсем одиноко: в какой-то момент Небраска показалось попросту бесконечной. И еще меня пугало, что я слишком далеко оказалась от бабушки и ее представлений о моей жизни. Глядя на фиолетовые горы Бигхорн, я снова задумалась, а есть ли Бог, реален ли Он, не слишком ли Он далеко, чтобы как-то вмешаться. Целые дни в поездке Данте, сидя рядом со мной, был таким же далеким, как эти горы.

– Ты попалась в ловушку собственной лжи, – сказала я себе однажды, глядя в сумерках в зеркало заднего вида. – Грейсвуд, Киппи, то, как ты забеременела Витой Мэри, – целый змеиный клубок секретов. – Мы припарковались у супермаркета где-то в Калифорнии, и Данте как раз ушел за покупками. Я смотрела, как за ним закрылись автоматические двери. – Это отчуждение – кара за то, что ты никогда не была с ним честной – ни разу, с самого знакомства.

Обычно Данте прятал свою тетрадь под сиденье, но на этот раз забыл ее убрать. Она лежала рядом – только руку протяни. Между кожаными обложками может оказаться его подлинная исповедь – из-за чего он так злится, почему женился на мне, что он сейчас чувствует. Я видела Данте через витрину – он катил тележку. Я легко могла взять тетрадь и почитать.

Меня бросило в жар от выбора, который я себе предоставила: я могу быть девчонкой в пустом классе школы св. Энтони, расстегнувшей застежку дамской сумочки мисс Лилли. Или быть толстой несчастной девицей, запершейся в кабинке туалета в Хутен-холле и вскрывшей конверты с крадеными письмами Данте. Или я могу быть кем-то другим. Лучше. Личностью, над которой мы с доктором Шоу начали работать, но так и не закончили.

Я взглянула на Данте, отделенного от меня двумя толстыми цельными стеклами: он стоял в очереди к кассе четвертым или пятым. Я поводила пилочкой по ногтям. Прислушалась к своему дыханию. Оставила тетрадь неоткрытой.

Глава 24

В дороге случались чудеса.

В закусочной на вершине горы Пайк я попросила к кофе настоящего, а не порошкового, молока. Официантка сказала, что тут настоящее молоко не хранится и быстро портится – так действует высота.

– Странно, не правда ли? – обратилась ко мне сидящая рядом женщина. Они с мужем расположились за соседним столиком. – Про молоко? Я заказала то же самое минуту назад и невольно обратила внимание на ваши слова.

Любой другой человек на моем месте увидел бы в них обычную дружелюбную супружескую пару, совершавшую туристическую поездку. Но так как на той горе сидела я, то сразу узнала своих знакомцев с «гробовых» фотографий, мистера и миссис Дж. Дж. Фикетт из Тепида, Миссури. Я даже вспомнила безрукавку в горошек на миссис Фикетт – она была в ней на одной из пленок, которую я проявляла. Такой сильной, как в ту минуту, я редко себя ощущала. Это был один из самых ярких моментов в моей жизни.

«Здравствуйте, мистер и миссис Фикетт, – могла сказать я. – Как успехи с фотосессиями в гробах?»

Они, наверное, убежали бы с горы с криком ужаса. Но я, естественно, промолчала. Я ни слова не сказала даже Данте. А как бы я могла?

К той поездке Вите Мэри был бы уже годик. Однажды утром, стоя в душевой кабине кемпинга с закрытыми глазами, я увидела и услышала ее – так живо, словно она и вправду заглянула на минутку. Она была совсем реальной, настоящей, и у нее были мои глаза: пухлая малышка с каштановыми волосами в красном вельветовом комбинезончике. Я чувствовала рубчик ткани, вдыхала запах Виты Мэри. Она сделала шажок и с размаху села на попу с удивленным видом. Я подставила лицо струям воды и, прислонившись к стене, громко расхохоталась. Кто послал мне этот подарок? Мама? Бог? Сама Вита Мэри?

На обратном пути домой через Нью-Мехико, Арканзас и Теннеси я едва замечала все вокруг, стремясь к тому, что ждало впереди. Я снова начну копить на дом, решила я, как только мы оплатим счета за поездку. Мы с Данте сможем приобрести собственное жилье к восемьдесят первому или восемьдесят второму году, а через годик и завести ребенка. Поездка по Америке снята, слава Богу, с повестки дня, и первое сентября не за горами.

«Дорогая бабушка!

Просто не верится, что я повидала почти всю страну. А помнишь, в старших классах я боялась даже выходить из комнаты? Хочется столько тебе рассказать – это никак не уместить на открытке. Осенью мы приедем в гости, и я привезу все наши фотографии. Мы с Данте счастливы, у нас все хорошо.

С любовью,

Д.».

Когда мы проезжали знак «Новая Англия и Восток», Данте со вздохом сказал, как он рад раз и навсегда покончить с домом.

– Странно как-то выражаешься, – заметила я.

У Данте на щеках заходили желваки, а пальцы чуть не продавили руль.

В Монпелье мы приехали к вечеру. Улицы парили, блестя от недавнего дождя, который мы не застали. Запах родного дома, пусть даже квартира и простояла закрытой три недели, показался мне приятным. Я бросилась к Данте, который внес наши чемоданы.

– Я люблю тебя, дорогой! – воскликнула я, стиснув его в объятиях. – Спасибо за поездку!

– Жаль, что она закончилась, – сказал он.

Позже, перебирая почту, газеты и циркуляры к новому учебному году, я сказала:

– Ну, еще восемь дней у тебя и два у меня, и снова к станку.

– Ага, – откликнулся Данте.

Он схватил ключи от фургона и скрылся в ночи.

В первый раз у Данте тоже появились секреты. Вернее, один большой секрет, которому было уже три месяца.

– Пожалуй, пора тебе признаться, – сказал он, когда я вернулась, купив ему одежду к началу учебного года. Он стоял и не брал у меня пакет с двумя новыми рубашками.

– В чем?

– Я потерял работу.

– Как потерял? – У меня перехватило дыхание, и я опустилась на стул. – В каком смысле потерял?

– Меня уволили. В июне.

– В июне?! Почему же ты… Что произошло?

Он сел и закрыл лицо руками.

– Это все Ив Даунс со своим родительским комитетом. Они добились моего увольнения.

– Данте, я все равно не…

– Я же сразу сказал, помнишь? Что он меня уволит, дай только повод. – Данте размазывал слезы по лицу. – Я хотел уехать подальше, чтобы защитить тебя от сплетен – ты же как в аквариуме работаешь… Но я больше не могу держать все в себе. Это мне всю поездку изгадило.

Я взяла его за руку и крепко стиснула, чтобы у меня самой перестали дрожать руки.

– Хорошо, – проговорила я, – хорошо. – Я глубоко дышала. – Какие сплетни?

– Ну, помнишь ту девочку, Шейлу? Она у меня два года назад американскую литературу изучала? Весной она заканчивала школу и часто подходила ко мне поговорить о своих проблемах. В последний день занятий я сидел в классе, проверял экзаменационные работы, и вдруг она входит. На часах было полчетвертого, без четверти четыре – вот я и думал, что в здании больше никого не осталось. Она сказала, что хочет поговорить. Проблемы с бойфрендом, она не знает, как поступить. Ну, мы поехали в Барр, на карьер.

– Вдвоем?

– Я устал проверять контрольные, – вспылил Данте. – Мне хотелось на воздух. Мы просто поехали поговорить.

– Что было потом?

Он поднял голову.

– Что было? – повторил он. – А какую версию тебе рассказать – мою или этой козы из родительского комитета, которая только через неделю решила заявить о том факте, которому она стала свидетельницей? – Он горько засмеялся: – Неужели я сказал «факт»? Я имел в виду вымысел.

Мне хотелось сейчас оказаться с ним в фургоне за тысячу миль от того, что приходилось выслушивать.

– Что она сказала?

– Что я злоупотребил священным доверием.

– Данте, а можно проще, без вычур?

– Что я ее целовал. Трогал за груди. По словам этой твари, мы с Шейлой неплохо проводили время. – Он заплакал: – Богом клянусь, Долорес, мы просто ездили на карьер. Я и до краешка ее рукава не дотронулся.

Мне показалось, что в его дрожащем голосе я слышу правду. Мы оба плакали.

– Гастингс и мой заклятый друг Ив вызвали меня в школу на первой неделе каникул и представили своему знакомому адвокату, этому уроду-мутанту, будто сошедшему с экрана «Избавления». И предложили мне на выбор – либо официальное обвинение в изнасиловании, либо с вещами на выход.

– Но почему ты мне-то ничего не сказал? Может, я могла бы…

– Что ты «могла бы»? – перебил Данте. – Обсчитать моих обвинителей в своем сраном «Гранд Юнион»? Набросать им тяжелых консервов в пакет поверх помидоров? Ты хоть отдаешь себе отчет, что такое открытый процесс? Весело было бы увидеть, как меня порвут на части на первой полосе долбаного «Таймс-Аргуса»? Я тебе не сказал, потому что хотел тебя защитить. И еще я боялся, что ты поверишь… Поверишь… – Рыдания вырвались у него странным, полузадушенным громким глотанием. Я снова села и обняла мужа, покачиваясь вместе с ним.

– Мы будем бороться, – сказала я.

– Они взяли меня за яйца. Я пропал, мне там не работать.

– Но, Данте, не могут же они поверить кому-то на слово, не дав тебе возможности защитить себя! А девочка, разве ей они не поверят?

– Шейле-то? Шейла не понимает разницы между реальностью и принятием желаемого за действительное. По официальной версии, она «заблуждается» относительно того, что произошло.

– Я помогу тебе бороться, мы найдем хорошего адвоката и…

– Хочешь помочь – не лезь в это дело, – перебил Данте. – Оставь все как есть, тогда ты поможешь. Отнеси эти сраные рубахи обратно и забери чертовы деньги. Я уже говорил с юристом – он сказал, мой случай сразу можно похерить.

– Почему?

– Ну… Долго объяснять.

– Но что же ты теперь будешь делать?

– Отдохну, соберусь с силами, а потом – ну, не знаю, буду искать другую работу.

– Так ведь именно поэтому и нужно во всем разобраться, любимый! Тебя не примут ни в одну школу, если узнают, что…

– Не узнают. Это часть сделки, которую они мне бросили в качестве подачки.

– Какой сделки?

– Если я уйду по-тихому и не стану обращаться в профсоюз, это не попадет в мое личное дело. Никакого шума, никакой огласки.

– Но этим они вынуждают тебя признать, что это правда?

– Я все равно уйду оттуда.

– Данте, ты как-то по-детски рассуждаешь. Тебя оставляют без работы, а мы вдруг уезжаем и все деньги тратим на…

– Иисусе, – простонал он, – ты переходишь все границы!

– Данте, но что же будет, если ты не сразу найдешь работу? Одни только ежемесячные взносы за фургон…

– Слушай, окажи услугу, заткнись, а? Отвали от меня, иди на… хрен!

«Дорогая бабушка!

Ты пишешь, что уже забыла, как я выгляжу, поэтому я посылаю тебе наш с Данте свадебный снимок – одна из наших знакомых сделала этот портрет в технике декупажа. Можно повесить его на стенку у лестницы с другими семейными фотографиями.

Бабуля, обещаю, мы приедем в гости в конце осени, но сейчас оба по горло заняты. Мне в голову пришла классная идея – почему бы нам с тобой не погулять по пляжу? Там же пусто в это время года, туристы уже разбегутся. Весь пляж будет наш. Мы с Данте, наверное, приедем в воскресенье и на один день, потому что я нашла вторую работу – официанткой по субботам и пятницам в “Лобстер пот” (том самом ресторане, где мы праздновали свадьбу). В магазине мне согласились подогнать график, чтобы я успевала и там, и там. Приходится крутиться, но я не против. Когда устаю, я думаю о доме, на который мы с Данте копим деньги. Одно плохо – у меня на ногах выступили вены. У мамы, кажется, тоже был варикоз?

Да, кстати, я писала, что Данте взял пока в школе отпуск? Хочет всерьез заняться поэзией – он ведь очень талантливый. А у меня в кухне новые шторы – желтые, с подхватами. Очень нарядно, только вот я подрубила их коротковато, примерно на дюйм. Ну что ж, твои ошибки – тебе с ними и жить, верно?

С любовью,

Долорес».

Данте планировал собраться с мыслями к весне, а пока сочинял стихи и читал труды классиков, с которыми всегда хотел познакомиться. Посылаемые в журналы стихи он подписывал странными фамилиями и после каждого отказа замыкался в себе на несколько дней. Программа чтения забуксовала почти сразу: Данте не смог одолеть «Опыты» Монтеня, но отказался «перескакивать» к следующей книге.

Если не рассиживаться в «Гранд Юнион» в пятницу после окончания смены, я как раз успевала пропылесосить и навести порядок, прежде чем бежать в «Лобстер пот» на подработку. Уборка, по идее, ложилась на Данте, но, по его словам, он страдал от писательского затыка и не мог достичь нужного настроя, если приходилось отвлекаться и драить унитаз. Он говорил, что рассчитывал на понимание со стороны бывшей художницы-акварелистки в отношении творческого процесса, и пообещал в следующий раз искать не такую сварливую жену. Я затыкалась и мыла унитазы сама.

– Ну, как работа? – спрашивал Данте с кровати, потягиваясь после дневного сна. С некоторых пор он начал живо интересоваться подробностями общения с моими коллегами, которых окрестил «недоумками». Вскоре я начала придерживать новости: мне казалось, что скармливаю ему жизни других людей.

– Ничего особенного. Как твой день?

Данте пошел за мной в ванную, на ходу чистя банан.

– Угнетающе. Только я настроился на новую поэму, как позвонил какой-то ушлепок и попытался продать нам морозильную камеру. Творить – это как видеть сон, понимаешь? Здесь же подсознательная связь. Если кто-то вторгается в твои мечты, это все равно что пытаться снова заснуть, чтобы досмотреть прежний сон.

Он зевнул так широко, что я увидела у него во рту недожеванный банан.

У раковины я спешно оттирала пятно от салатной заправки, которое так и осталось на моем форменном платье официантки.

– Я гляжу, ты и до прачечной не дошел?

Данте с презрением смотрел на меня, когда я влезла в свою униформу, промокая полотенцем пятно и сражаясь с молнией на спине.

– Знаешь, что меня убивает? – спросил он. – Твоя любовь ко всему поверхностному. Твое благоговение перед обыденным.

Я сообщила ему, что опаздываю. Он пошел за мной к фургону. Когда я открыла дверцу, он ее захлопнул.

– Данте, я опаздываю!

– Ах, извините, важная персона. Можно один вопросик по-быстрому? Почему всякий раз, когда я с тобой говорю, моя депрессия только усиливается?

– Прости, Данте, я делаю, что могу. Мы об этом поговорим.

– Спасибо за одолжение, – фыркнул он. – Вот уж весь вечер буду ждать!

– Слушай, ты сказал, что не хочешь бороться, когда тебя обвинили. Дело твое. Я бы на твоем месте защищалась, но уважаю твое решение. Только теперь ты взялся бороться со мной. Это несправедливо.

Его глаза наполнились слезами, и он пошел обратно в дом. Я посмотрела на часы, села за руль и завела машину. Выключила мотор.

Я вернулась в дом и присела рядом с ним на кровать.

– Данте, – сказала я, – клянусь Богом, я понимаю, настолько тебе тяжело. Мы поговорим, но сейчас мне действительно некогда. Если я не подменю Мирну, то…

– Ну так поезжай.

Я поцеловала его в лоб и встала, одернув платье.

– Я такая страшная в этой униформе, – произнесла я. – Как я выгляжу?

Он ответил, не глядя:

– Сказочное видение в синем нейлоне. Гребаная богиня на танкетках.

В ноябре Данте сбрил бороду и взял в привычку ежедневно разгадывать кроссворды и сканворды. Я не сомневалась, что он и мыльные оперы смотрит. По моем возвращении домой телевизор был теплым, а однажды я услышала, как Данте бубнит заставку из «Дней нашей жизни». Несмотря на свое вегетарианство, он выиграл нам бесплатную индейку ко Дню благодарения на радиостанции, потому что знал, кто записал песню «Крутые придурки». Но когда я предложила поехать с индейкой к бабушке, он ответил, что не желает отмечать праздник «традиционно, как дебилы Уолтоны».

Я начала стирать вручную вещи, в которых собиралась на работу, а Данте, чтобы ограничить стирку, носил одно и то же каждый день: штаны хаки, серую фуфайку и никакого нижнего белья. Его работа по дому свелась к вытиранию пыли и выпеканию батона-косички и десертов с кремом, которые он в основном ел сам. Обычно от усталости он не мыл посуду после ужина, поэтому мне приходилось оттирать засохшее масло и выставлять на сушку целые горы мисок и сковородок, пока Данте слушал Национальное общественное радио или собирал кубик Рубика.

Однажды днем я вернулась домой с работы, а он как раз вышел из душа. Я с изумлением смотрела на колыхавшиеся жирные складки, когда голый Данте прошелся по комнате.

– На что уставилась? – спросил он. Мой взгляд метался от заметного брюшка до целых валиков жира над задницей.

Я знала, до чего могут довести лишний вес и изоляция, как они превращают тебя в человека, которого ты сам же ненавидишь.

– Ни на что, – ответила я.

– Нет, ты на что-то пялилась. Говори.

– Мне кажется, ты немного раздобрел, вот и все.

Он не разговаривал со мной неделю.

«Дорогая бабушка!

Спасибо, что прислала мне поддерживающие чулки и деньги на рождественские подарки. Я планирую потратить их на длинный пуховик, который все сейчас носят – зимы здесь очень холодные. Чулки просто спасают: у одной моей коллеги такой сильный варикоз, что ей пришлось лечь на операцию. Из нее вытягивали вены – говорит, это очень больно. Может, когда-нибудь я найду работу, где смогу целыми днями сидеть за столом, сбросив туфли и задрав повыше ноги. Ох, вот бы так!

Две недели назад мы продали фургон и купили подержанную “Вегу” – сиденья изрезанные, но мотор хороший. За фургон мы выручили две тысячи сто. Дилер сказал, мы могли получить больше, если бы Данте не потерпел аварию: его подрезали справа, но по какой-то причине глупый полицейский вручил повестку Данте. Разницу в 1375 долларов я положила в банк. Она светло-зеленая – “Вега”, а не разница (шутка).

С гостями придется повременить до конца праздников, бабуля, потому что в ресторане заказан целый миллион вечеринок, а я не могу отказываться от подработок. Вполне возможно, что мы приедем в январе. При встрече давай с тобой поднимемся на чердак и посмотрим на ваши с мамой старые вещи? Я дам тебе померить мое новое макси-пальто! Я скучаю и люблю тебя, бабуля. Думаю о тебе каждый день.

С любовью,

Долорес».

Тысяча девятьсот восьмидесятый год мы встретили на барных стульях в гостиной Полы и Бумера. Вскоре после полуночи Данте, наклюкавшись «Харви Волбенгеров», заявил Поле, что она похожа на заевший автомобильный клаксон, а Пола парировала, что скорее согласится быть автомобильным клаксоном, чем насильником малолетних. Мы с Бумером взяли пальто.

Миссис Уинг и Чедли поняли, почему Данте проломил кулаком дыру в стене нашей спальни. По пути домой из больницы Данте всхлипывал и повторял: я – лучшее, что с ним случилось в жизни, и отныне он будет мне это каждый день доказывать. На следующий день я снимала украшения с маленькой искусственной елки, а Данте сидел за кухонным столом и коряво выводил планы на новый год левой рукой – правая была в гипсе. Выведенные строки катились по диагонали к нижнему углу листка:

«1. Начать мыслить позитивно.

2. Похудеть.

3. Писать минимум одно стихотворение в неделю.

4. Заняться спортом.

5. Доказать мою любовь Д.».

– Что скажешь? – спросил он меня.

– По-моему, ты запланировал слишком много. Почему бы тебе для начала не поработать над одним-двумя пунктами?

Его лицо стало жестким, когда он посмотрел на меня.

– Тебе обязательно всякий раз смешивать меня с дерьмом? – вспылил он.

– Данте, я…

Он скомкал листок и бросил мне в лицо.

– Это не я тебя уволила, – сказала я. – Прекрати.

Он поднял бумажный комок с пола и снова бросил мне в лицо.

– Еще раз попробуешь, и я…

– Что – ты? – Он легонько шлепнул меня по лицу.

Все-таки он такой же, как мой отец – делает то же, что папа делал с мамой. Я размахнулась и отвесила ему оплеуху изо всех сил.

– Заруби себе на носу, – прошипела я. – Я тебе не девчонка для битья. Никогда больше не пробуй, понял?

К весне энергия Данте неожиданно забурлила. Он решил вернуть к жизни свой сад на заднем дворе и вернуться к чтению классиков. Он все переставил в кухонных шкафчиках, натер полы воском и, от избытка сил, начал ежедневно бегать трусцой. Литературный журнал «Циркония» написал ему, что они берут к публикации один из его стихов, «Пробуждение». В ту ночь Данте потянулся ко мне в постели.

– Давай проверим, мы не забыли, что куда вставляется? – предложил он.

Он был добр и терпелив, как в первое наше лето, и я отодвинула гнев, обиду и недоверие, потому что он ублажил меня любовью. Худшее позади, думала я, если мы можем лежать рядом и снова все это чувствовать. Теплая нежность собралась вокруг его медленных пальцев, поцелуи потеряли свое ощущение, уступая дорогу другому, лучшему, и наконец я освободилась, кончив.

Я взяла его и направила в себя. Данте начал раскачиваться медленно, легко. Я обхватила его ногами, соединив щиколотки. Он накачивал меня быстрее и быстрее, его теплое дыхание обдавало мое лицо, глаза были открыты и смотрели на меня. Я коснулась его локтя.

– Любимый, может, лучше… Я давно не покупала противозачаточных…

– Это слишком хорошо, чтобы останавливаться. Кажется, будто мы избавляемся от проклятия, – сказал он.

– Я знаю, Данте, но если мы не…

– Если мы не… – часто дыша, повторил он.

– Остановись… – пробормотала я. Он отпрянул и застонал. Его пенис задергался, задевая мой живот, он засмеялся, глядя, как семя вытекает тонкой струйкой и сочится по моему боку. Он поцеловал меня в шею и веки и вытер мне живот своей обтрепанной серой фуфайкой.

– Джордж, если девочка, и Марта, если мальчик, – сказал он. – А если гермафродит, то Джоди.

– Не надо насмешек про детей, Данте.

– А может, я всерьез, – сказал он. – Я об этом постоянно размышляю в последнее время. О детях и работе.

Поздно спохватился, подумала я. Но осторожно спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Я взял в библиотеке книгу «Какого цвета твой парашют?». О смене карьеры. Как бы тебе понравилось быть замужем за социальным работником?

Я хотела, чтобы он объяснился насчет детей.

– А что такое гермародит? – спросила я.

– Гермафродит, а не гермародит. Это одна из неоднозначностей жизни.

– А-а.

Всю субботу я пролежала, сказавшись в «Лобстере» больной. К воскресному утру я ощутила такой прилив сил и уверенности, что наши неприятности закончились, что решилась выйти с Данте на пробежку. Я выдержала разминку и подъездную аллею, но когда дорога круто пошла вниз по склону холма, у меня уже жгло легкие и болело в боку.

– Беги один, – задыхаясь, сказала я. – Больше не могу.

Я смотрела, как Данте становится все меньше и меньше, пока он не свернул со Стейт-стрит.

С утра в понедельник мы с Тэнди вместе выкладывали на стойку свежие газеты и журналы. Той осенью Элвис Пресли, умерший три года назад, вдруг оказался на обложках «Пипл» и всех таблоидов. Толстолицый Элвис в белом костюме со стеклярусом.

– Что это они выкопали бедного старого Поросенка Порки? – удивилась Тэнди.

Я полистала первые страницы.

– Арестовали доктора, который снабжал его наркотиками. Он говорит, что Элвис сидел на таблетках.

– Да и фиг бы с ним, – пожала плечами Тэнди.

Все утро отдел фруктов вибрировал ярчайшими красками. Флуоресцентный свет, отражаясь от глянцевых обложек журналов с Элвисом, вызвал у меня мигрень. Что-то было не так.

Во время перерыва на ленч я взяла несколько журналов в комнату отдыха. В одной статье говорилось, что Элвисово обжорство и таблетки были одной из форм самоубийства, но никто вовремя не распознал в этих симптомах призыва о помощи. Журналисты сходились в одном: за две недели до смерти Элвис точно вынырнул из глубокой депрессии и рьяно взялся за ракетбол и обещания своей невесте. В другой статье психиатр утверждал, что это паттерн: люди совершают самоубийства, когда жизнь начинает налаживаться и со стороны кажется, что они справились со своими проблемами. Самоубийство требует большой энергии, сказал доктор.

– Что случилось? – спросила Тэнди. – Ты вся побелела.

– Скажи мистеру Ламорё, что мне срочно надо домой.

Я бежала по Мейн-стрит, представляя самое худшее: Данте лежит в ванной в густо-красной воде, Данте, посиневший, свисает с дверцы шкафа.

– Пожалуйста… – повторяла я. – Господи, ну пожалуйста…

Добежав до вершины холма, я уже успела припомнить все ошибки, которые с ним допустила, и все до единого красноречивые признаки, которых не заметила.

Я промахивалась ключом мимо скважины, царапая металл. Наконец обеими руками вставила ключ в замок, повернула и ворвалась в квартиру.

Они сидели на кровати и смотрели телевизор. Данте жевал хот-дог.

– Эй! – сказал он, подавившись полным ртом. – Что ты…

У нее были длинные, медового цвета волосы – челка заканчивалась прямо над большими испуганными глазами. Она сидела, поджав под себя ноги, в свитере, красном пуховом жилете Данте, трусах и гольфах. Данте был без рубашки.

– Если… если ты удивляешься, почему я ем мясо, – начал он, – то это в качестве эксперимента. В «Раннерс уорлд» пишут, что за два-три дня до пробежки надо насытить организм белком.

Я смотрела то на него, то на нее.

– Ты Шейла?

Она не ответила.

– Ей дома нелегко приходится. Ей нужно было поговорить, Долорес.

– Без штанов-то? И давно вы здесь этим занимаетесь?

Данте прикрыл глаза:

– С кем ты разговариваешь?

– С кем?! – заорала я. – Вышвырни ее отсюда, на хрен!

Девчонка запрыгала к двери, на ходу натягивая джинсы.

Когда я услышала, как хлопнула дверь машины, то побежала за ними. Данте выезжал задом, отвернувшись от руля, а девчонка уставилась на меня большими глазами. Я швырнула в них полные горсти гравия с дорожки. Камушки с тихим щелчком отскочили от лобового стекла.

– Сукин сын! – кричала я. – Ах ты сукин сын!

Несколько дней, когда звонил телефон, я поднимала трубку и грохала ее обратно, не давая ему возможности и слова сказать.

Но Данте не унимался.

– Чего тебе надо? – заорала я наконец в трубку однажды ночью. – Говори быстро и отстань от меня!

– Нам надо поговорить.

– Пошел к черту! Я не буду с тобой говорить до конца жизни!

Я держала слово шесть дней, а затем отыскала Данте у его родителей в Нью-Джерси. Пришлось долго ждать, прежде чем он подошел к телефону.

– Да? – произнес он.

– Гм, это я, – сказала я. – Не мог бы ты вернуться? Ты мне нужен.

Минуту он не отвечал, затем произнес:

– Слушай, я серьезно все обдумал… Может, нам пока стоит…

– Мне только что позвонили – бабушка скончалась. Я не знаю, что делать.

Глава 25

Данте ехал всю ночь, возвращаясь ко мне. Я встретила его на подъездной аллее. Он стиснул меня в объятьях, отпустил и снова обнял.

Мы общались вежливо и формально, пока он пил кофе и собирал себе одежду для похорон на проволочную вешалку.

Мою сумку с вещами на сутки он донес до машины.

– Ты наверняка уставший, – сказала я. – Давай я сяду за руль.

Он тронул меня за плечо и открыл мне правую дверцу.

– Позволь о тебе позаботиться, детка. Я так хочу.

Всю дорогу с холма и до самого выезда из Вермонта он то и дело брал меня за руку. Его ладонь казалась тяжелой, от нее немело запястье. Я не нарочно разминала пальцы, но, видимо, разминала, потому что он перехватывал снова и снова.

Примерно через час пути он выключил радио.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, – попросил он.

– Да так, ни о чем.

Я думала о том, что, может, и хорошо, что у нас нет Виты Мэри, что я не позволила ей стать человеком. Я бы ее подвела. Как подвела и мать, и бабушку, да и Данте, пусть и менее очевидным образом. До меня всегда все доходит задним числом, когда любимый человек уже мертв.

– Ни о чем?

– Вот думаю, какой паршивой внучкой я ей была.

– Почему?

– Я ее не навещала. Она была одинока.

Данте доказывал, что мое чувство вины алогично, устроив лекцию на несколько шлагбаумов. Лекция успокаивала куда хуже, чем Кейси Касем. Я спросила, нельзя ли снова включить радио.

– Я знаю, что тебе нужно, – сказал Данте.

Он отвернулся от дороги и начал рыться среди завалов на заднем сиденье. Без особого страха я смотрела, как наша машина вильнула к обочине, и ее понесло на выступ скалы, но обошлось. То, что нашарил Данте, упало мне на колени: толстая коричневая книга с жирным пятном на переплете.

– Дескартес?

– Декарт. Он француз, у них «с» в конце не читается. То, что он пишет, напрямую связано с твоими чувствами. Он нивелирует твою вину. Прочти.

– Я не хочу это читать.

С такой улыбкой он, наверное, объяснял что-то туповатым ученикам в школе.

– Потому что ты предпочитаешь бичевать себя?

– Потому что от чтения в машине меня мутит.

– Ты писала или звонила ей каждую неделю, Долорес. Я сто раз слышал, как ты предлагала ей сесть на автобус и приехать.

– Потому что я знала, что она не приедет, – возразила я. – Я знала, что она боится ехать одна после той поездки на свадьбу.

Я начала защищать бабушкин страх, но сбилась с мысли и перешла на того чернокожего в дашики с его религией прощения и как бабкина рука провалилась к нему в начес, и от этого в ее душе поселилось ощущение чуда.

Данте снова взял меня за руку:

– Кстати, о прощении, – сказал он. – Я не говорю, что я его заслуживаю, я только прошу о нем. Ты нужна мне, детка.

Его слова обожгли меня намного больше, чем успокоили. Я заставляла себя не поддаваться действию его вербальной «Нокземы»[27].

– Отчего так, Данте? – спросила я. – Вот сколько мы с тобой вместе живем, ты только и делаешь, что критикуешь и поправляешь меня. Я тебе персональная свалка или что? Я тебе для этого нужна?

Его улыбка осталась терпеливой.

– Я на прошлой неделе перечитывал «Уолдена» Торо. Поразительно, как Генри умеет напомнить нам, где возвышенное, а где…

– Ответь на вопрос, – перебила я.

– Ты мне нужна, потому что ты – это ты, – сказал он. – С Шейлой был просто секс. Победа материалистического плана. Это приятно, пока не закончится мышечный спазм, а потом – раз! – прежнее тихое отчаяние. Я был дураком, рискуя тем, что мы вместе построили. Меа кульпа[28].

– О, меа кульпа, Миа Фэрроу! – Я сжала руку в кулак и отдернула ее. – Очень интересно это все, Данте. А как же бедная девчонка? Для тебя это мышечный спазм, а для нее?

– Милая, сегодняшние дети – нигилисты, ты никак не хочешь этого понять. Они не такие, как мы. Политически они просто нули – тусуются до упаду и больше ничего знать не хотят. А я купился, как дурак. Временное помешательство, Долорес, временное! Для Шейлы это был полуденный перепихон, альтернатива просмотру серии «Главного госпиталя». Сомневаюсь, что от секса она получила больше эмоций, чем от сериала.

– Тогда это и твою вину делает алогичной, совсем как мою перед бабушкой, правильно? Господи, Данте, как это убедительно, – я опустила окно и выбросила его книжку на дорогу.

Он инстинктивно ударил по тормозам, затем снова нажал на педаль газа.

– Ладно, ладно. Ты ведешь себя экстравагантно, но я делаю поправку на обостренную реакцию.

– Вот спасибо-то, – сказала я, – детка.

– Только не забывай, ты позвонила мне с просьбой помочь, и я приехал. Сижу сейчас рядом с тобой. Я здесь.

В похоронном бюро я столкнулась лицом к лицу с тем же улыбающимся пучеглазым гробовщиком, который скользил по стеночке на похоронах моей матери одиннадцать лет назад. Эта встреча содрала струп маминой смерти. Данте и Пучеглазый разговаривали, а я кивала и подписывала бумаги.

Прощание назначили с семи до девяти вечера, погребальную мессу – на следующее утро в одиннадцать.

– Если хотите, я могу выйти вперед у могилы и пригласить скорбящих обратно в похоронное бюро после церемонии.

Я поглядела на Данте:

– Ты как думаешь?

Он потрепал меня по плечу.

– Тебе решать, детка.

– Тогда нет.

– Церемония закончится перед самым ленчем, – пояснил Пучеглазый.

– Хорошо. Как скажете.

– Прекрасно. Хотите увидеть тело, пока вы здесь? Мы получили его вчера вечером и уже подготовили.

– Слушайте, сделайте одолжение, – не выдержала я, – перестаньте говорить о моей бабушке как о заказе в «КФС»!

Пучеглазый сказал Данте, что извиняться не надо и что смерть разъяряет любящих родственников от понимания собственного бессилия.

В комнате, где ее положили, все было серым: ковер, обои, гроб, который меня заставили выбрать по телефону из Вермонта. Казалось, бабушка лежит в каком-то холодном сумрачном месте, покрытом изморозью.

Четки, оплетавшие бабушкины узловатые руки, были ее ежедневные, из янтаря, а не хорошие вишневые, которые она доставала из бархатного футляра на Рождество и Пасху и предпочла бы для такого случая. Миссис Мамфи с дочерью ходили к бабке домой выбрать ей одежду. Бабушка лежала в зеленом с узором платье, которое надевала на нашу свадьбу. Я заставила себя взглянуть на ее восковое, как у фигуры из музея, лицо. Смерть – или гример – расслабила лицевые мышцы. Она и походила на мою бабушку, и нет.

По дороге из похоронного бюро на Пирс-стрит я молча показывала, куда ехать – направо или налево.

– Вон там, – сказала я, – серый дом.

Данте осторожно въехал на подъездную дорожку, и у меня к горлу подкатил комок.

Я вдруг поняла, почему все время откладывала свой приезд: Истерли снова сделало меня той, кем я была, одним махом стерев всю проделанную мной работу в Грейсвуде и жизнь, которую я вела в Вермонте. Данте, несший мою небольшую сумку, был папой, оттащившим мои чемоданы к крыльцу и бросившим меня. Я прошла мимо него со странным ощущением, что мы с Данте ненастоящие, как Барби и Кен, а настоящая Долорес, изнасилованная толстая девочка, никуда не уезжала и смотрит сейчас на нас из-за занавески.

– Телефон! – крикнул Данте, когда я вставила ключ в замок. – Скорее!

Он побежал брать трубку. Я нерешительно вошла в дом.

Мои шаги громыхали по почти пустым комнатам первого этажа. Голос Данте, разговаривавшего по телефону, эхом отдавался в доме. Столового гарнитура не было. Исчезла горка красного дерева с фарфором, занимавшая половину коридора, и большой бабушкин телевизор. Полуденное солнце освещало гостиную и два оставшихся предмета мебели: ее мягкое бордовое кресло и нечто новое – кровать с водяным матрасом. Растерявшись, я присела на нее и подождала, пока подо мной перестанет колыхаться.

В своем последнем письме бабушка писала что-то о церковной распродаже и как грузовик вывез от нее всякое старье, но я и не догадывалась о почти полной пустоте. От проезжавших по улице машин дрожали стены. Шаги Данте громом раздались в гостиной.

– Звонила юрист, – сказал он. – Хотела с нами пересечься, пока мы тут. Я назначил встречу на завтра на девять утра.

– Люди начнут собираться здесь, надо же что-то на стол поставить. Позвони и отмени встречу.

– Она говорит, разговор займет меньше получаса. Мы успеем. Кажется, напротив есть гастроном? И булочная в квартале найдется? Вряд ли завтра набегут тысячи.

Он присел рядом на кровать, и мы закачались на волнах всколыхнувшейся воды.

– Зачем она купила эту кровать, понять не могу, – сказала я.

– Может, у нее спина болела? А мне здесь нравится. Спартанская обстановка. У этого дома есть немалые возможности.

– Здесь было гораздо больше вещей, – сообщила я. – Должно быть, она знала, что скоро умрет.

Данте хлопнулся на спину.

– Что там у нас, часа три-четыре до панихиды? Покемарю-ка я, пожалуй. Я совсем вымотался. – Он начал массировать мне крестец. – Ты в порядке?

Я оглянулась на его улыбку.

– Спасибо за помощь, – поблагодарила я. – Что привез меня и вообще.

– Тебе нет нужды благодарить меня, детка, я ведь твой муж.

– Я не буду спать с тобой сегодня, – произнесла я.

Массаж прекратился.

– Хорошо, пожалуйста, я могу проявить терпение. У нас впереди все время мира. Только, по-моему, если мы собираемся когда-нибудь…

– Я буду наверху, – сказала я. – Кемарь.

В маминой комнате ничего не оказалось – голые стены, в ящиках комода и в шкафах ни единой нитки. Во мне рос гнев: почему нельзя было оставить ее вещи до меня, пока я не буду готова их забрать? Пустота казалась предательством, незаслуженной оплеухой.

– Черт бы все побрал, бабушка! – крикнула я.

Она оставила нетронутой мою старую комнату. Консольный телевизор на ножках, зеленый клетчатый плед на кровати, стул у окна. Я сидела на нем шесть лет, сердито глядя на мир и заедая боль. Теперь я поняла, почему мама так упорно гнала меня в колледж, терпела мои ужасные слова, глубоко ранившие ее во время наших баталий из-за продолжения учебы. Мать понимала опасность бабкиного дома, где тяжелая мебель и портьеры высасывают из человека силы, пока он не станет странным, озлобленным и загнанным. Мама хотела, чтобы колледж меня освободил. Пусть в Пенсильвании я чудовищно накосячила, но все равно поездка туда стала новым стартом, увела меня отсюда. Я снова увидела, как мать стоит возле телевизора с разделочным ножом в руке и держит отрезанный телевизионный провод. Мама, воин любви.

Я подошла к комоду. Затаив дыхание, я выдвинула нижний ящик, вынула сложенные простыни и прочла: «Я люблю Бернис Холланд. Искренне твой, Алан Лэдд». С огромным облегчением я села на кровать и заплакала от счастья.

Правда в том, что бабушка как раз давала мне достаточно времени, чтобы приехать сюда и взять, что я хочу. Я представила, как она стаскивала по лестнице тяжелые коробки, надрывая свое слабое сердце, потому что ей нужно было привести дела в порядок. Она имела право опустошить комнаты. Она любила меня, как умела.

Я отодвинула засов и распахнула дверь на площадку, поднявшись на шесть ступенек до квартиры на третьем этаже. Бабушка держала ее запертой и не пускала больше жильцов с того дня, как Джек и Рита уехали не прощаясь. Как ночной страж порядка, я подергала дверь и снова спустилась на второй этаж.

Если Данте разоспался, решила я, напишу ему записку и поеду в похоронное бюро сама. На панихиду придут успевшие поседеть прихожанки церкви Св. Антония, которые помнят, во что я себя превратила в юности. Они сидели на проводах мамы и слышали, как я орала на отца, навсегда прогоняя его из моей жизни. Последний раз мы с ним виделись на маминых похоронах. Данте уверен, что мой отец давно умер.

Он не спал. Стоя на лестнице, рассматривал фотографию мамы и Женевы, юных девушек в белых платьях.

– Какие красавицы, – восхитился он. – Кто это?

– Одна из них моя мать.

Он указал на Женеву, и я покачала головой.

– А, понял, – закивал он. – Теперь я вижу сходство. Ты унаследовала ее красоту.

– Ага, конечно, – не удержалась я.

– Это правда, ты просто не видишь. – Он прижался затылком к стене между рамками. Казалось, он балансирует двумя семейными фотографиями на плечах. – Долорес, я не знаю, думала ли ты об этом, но, скорее всего, этот дом теперь твой. У тебя есть планы, что с ним делать?

– Избавиться, – ответила я. – Я его не хочу.

– Ты же мечтала иметь свой дом?

– Не этот.

Данте приобнял меня и поцеловал в лоб. За шесть часов он прикасался ко мне чаще, чем за последние шесть месяцев.

– Я люблю тебя, Долорес, – прошептал он, целуя мою шею и ухо.

– Тогда это моя обязанность, – отозвалась я. – Ты не мог бы перестать?

Он отпустил меня и поднялся еще на две ступеньки, разглядывая фотографии.

– Я вот что подумал, – сказал он. – Может, переедем сюда и начнем все заново? Это же прекрасный шанс! Я могу найти здесь место учителя – в моем личном деле ничего такого нет.

– А я?

Он протянул руку и большим пальцем обвел мои сросшиеся брови.

– Детка, кассирши нужны в каждом универсаме.

Я присела на ступеньку, глядя в пол бабушкиного коридора. Вечернее солнце проходило через овальное застекленное окошко и ложилось удлиненным светлым пятном на ковровую дорожку.

– Ты женился на мне из-за аборта? – спросила я. – Проявил благородство?

– Я женился на тебе, потому что я тебя любил, – ответил Данте. – В смысле, люблю – с прошедшим временем я тут ошибся.

– Как ты можешь меня любить, если считаешь дурой-кассиршей?

– Ты не дура, ты… раскрепощенная. Хочешь секрет?

Я не хотела. Это могло дать толчок выходу моих секретов – заставить толстую девчонку распахнуть дверь своей комнаты и раскрыть рот.

– Правда в том, – продолжал он, – что иногда я тебе завидую. Вот бы и мне хоть немного избавиться от своей сложности! Это тяжесть, которую я всюду таскаю с собой. Это нелегкое бремя. А твоя простота, она… как у Торо. Поэтому ты мне идеально подходишь.

– Это как понимать?

– Ты не даешь мне улетать в облака. Заставляешь меня быть честным.

– Ты вовсе не честен, – не согласилась я. – Ты наплел, что не делал того, в чем тебя обвинили, и я тебе поверила. А затем ты привел ее к нам в дом и занимался с ней этим на нашей постели. И твое чистое личное дело – тоже ложь!

Данте согнулся, опустил голову к коленям и потер затылок. Затем снова выпрямился и снял со стены нашу свадебную фотографию. Заговорив, он смотрел на нее:

– Поверь мне, Долорес, ты сейчас не обвинила меня в том, в чем бы я сам себя не обвинял. Если на то пошлоˊ, ты ко мне еще не так сурова, как я к себе.

– Ага, как же, – хмыкнула я.

Данте подошел к моей ступеньке и, протиснувшись, сел рядом. Закрыв глаза, поцеловал фотографию.

– «Любовь и мы, люби нас», – сказал он.

Он сидел там и смотрел, как я плачу.

Я не хотела трогать продукты в холодильнике, боясь разбередить боль: бабушка купила эту еду всего несколько дней назад. Когда Данте вышел на пробежку – «пережечь негативную энергию», как он выразился, – я разогрела кое-что из консервов на старых, знакомых сковородках. Мои письма из Вермонта лежали в выдвижном ящике тумбочки под телефоном, стянутые резинкой. Я все поднимала глаза от строк, выведенных моим собственным почерком – Золушкины сказки о моем браке, – боясь, что увижу, как бабка смотрит на меня с порога. Это она взяла в привычку после моего изнасилования. Если после смерти все же наступает всеведение, тогда бабушка уже знает, что в этих письмах все ложь, что у нас с Данте и в помине не было такой жизни, которую я придумывала для нее – и для себя. В каком-то смысле я заслужила обман со стороны Данте. Долорес Прайс, – самая большая и толстая лгунья на земле.

– Мне на сто процентов лучше, – сообщил Данте, входя в коридор в облаке холодного воздуха. Его лицо покрылось здоровым румянцем и слоем пота. Он выглядел почти достойным доверия.

Мы вставали каждый раз, когда прихожанки по двое и трое поднимались с подушечек для коленопреклонений у гроба и ковыляли к нам пожать руки.

– Ох, она так хорошо выглядела за бинго две недели назад… Когда я развернула ту утреннюю газету и прочла…

– Ну и парня ты себе отхватила, просто куколка! Родня моего мужа тоже из Вермонта, из Рутланда.

Они усаживались на стулья, наклонялись друг к другу, улыбались Данте и мне. Они громко говорили с теми, кто плохо слышал. Никто ничего не замышлял. Никто меня не выдал.

Ближе к концу прощания я услышала, как Данте шепотом с кем-то разговаривает, и увидела у гроба маленького человечка в тренчкоте с поясом. Его клетчатая шляпа лежала на скамеечке для коленопреклонений. Помолившись, он перекрестился, поднялся и подошел к нам.

Мы с Данте встали.

– Я Данте Дэвис, а это моя жена Долорес, – представился Данте, протянув руку. – Благодарим вас за то, что пришли. Долорес – внучка миссис Холланд.

– Как поживаешь, Долорес? – спросил маленький человечек.

Он немного усох и перестал носить паричок. Я узнала его по обеспокоенным карим глазам.

– Боже мой, – воскликнула я. – Мистер Пуччи!

Я обняла его сильнее, чем надо: косточки у него были не прочнее птичьих.

Он разглядывал меня, отодвинувшись на расстояние вытянутой руки.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он.

На это я даже не стала отвечать.

– Как школа?

– О, школа на прежнем месте, – улыбнулся он. – Мои соболезнования о кончине твоей бабушки. Мне будет не хватать ее рождественской открытки в этом году.

– Какой открытки?

– Она же регулярно поздравляла меня открыткой с самого твоего окончания школы. Держала меня в курсе твоих разнообразных занятий. – Он улыбнулся Данте: – Вермонт очень красивый штат. Мы с приятелем каждый год ездим туда смотреть на листопад.

– Гарри? – вспомнила я. – Вы с ним по-прежнему живете вместе?

Мистер Пуччи залился краской и кивнул.

Мне вспомнилось лицо его любовника, их квартира и то, каким виноватым мистер Пуччи выглядел в тот день, когда я заявилась без звонка.

– Да. Ну что… – Мистер Пуччи пожал руку Данте и еще раз сказал мне, как ему жаль.

Я смотрела, как он вышел в вестибюль.

– Бывший учитель? – спросил Данте.

– Извини, я сейчас, – сказала я.

Пучеглазый придерживал для него дверь.

– Мистер Пуччи, подождите! – позвала я. – Я вас до машины провожу.

Пять минут мы говорили ни о чем. И только звук мотора его машины напугал меня достаточно, чтобы начать.

– Извините, если я поставила вас в неловкое положение, упомянув о Гарри.

– Нет, нет, не ерунди.

– Он был так любезен со мной, когда я пришла к вам домой. Господи, как у меня наглости хватило впереться без приглашения!.. Гарри поставил мне пластинку Билли Холидей, пока мы вас ждали. У вас тот автомат еще играет?

Он кивнул.

– Мистер Пуччи, понимаете, я всю панихиду просидела, глядя то на бабушку, то на ее подружек из церкви с желанием извиниться, да только вот не перед кем. Данте даже не знает о… Я хочу сказать, для меня очень важно, что вы сегодня приехали и что были мне другом, помните, товарищем, когда я была в таком раздрае. Простите меня, что…

– Позволь у тебя кое-что спросить, товарищ, – перебил он. – Где ты была, когда застрелили президента Кеннеди?

– Ну как, в Сент-Энтони. Мисс Лилли прервала контрольную по правописанию, чтобы сделать объявление.

– А меня эта новость застала за кухонным столом в доме матери, когда мы с двоюродным братом Домиником ели pasta e fagioli[29].

Я смотрела на него, ожидая объяснений.

– А где ты была, когда Нейл Армстронг высадился на Луну?

– Вы же знаете! С вами. Мы сидели на диване в бабушкиной гостиной. Это случилось на следующий вечер после маминой гибели. Вы еще принесли мне африканскую фиалку.

– Точно, – подтвердил он. – Абсолютно точно. Поэтому всякий раз, как кто-нибудь упоминает об убийстве президента Кеннеди, я думаю о моем кузене Доминике. А стоит кому-то упомянуть высадку на Луну, я вспоминаю о тебе. У нас с тобой пожизненное заключение в камере на двоих, товарищ. Так распорядилась судьба, и ни ты, ни я ничего с этим поделать не можем. Извинения приняты.

На этом он уехал.

Данте спал в ту ночь на водяном матрасе. Наверху, в бабкиной комнате, я прикрыла дверь и надела ночную рубашку. Стены сплошь покрывали римские папы и святые. Статуэтки Иисуса и Иоанна Крестителя смотрели на меня.

В верхнем ящике комода нашелся маленький флакон святой воды, носовые платки, нитроглицерин для бабушкиного сердца, а у задней стенки я нашла конверт с моими детскими фотографиями. Снимков моих тучных дней не было – бабушка тоже не желала никаких свидетельств. Ее хорошие красные четки лежали в бархатном футляре.

Без всякого предупреждения одно памятное мгновение, которое я разделила с бабушкой, нахлынуло с такой силой и так неожиданно, что у меня заболело за глазами. Это случилось сразу после того, как она узнала об изнасиловании. Мама была на работе, а я вернулась домой из школы. Жалюзи были опущены, чтобы солнце не пекло. Бабушка включила настольную лампу и сообщила, что хочет открыть мне тайну своих особых четок.

– В них есть секрет, – сказала она. – Я прибегаю к нему, когда дела совсем плохи.

Она сдвинула заднюю пластинку полого металлического распятия и взяла меня за руку. Когда она наклонила крест, крошечный, цвета ржавчины обломок выпал из него мне в ладонь.

– Что это? – спросила я.

– Камушек с дороги, по которой Иисуса вели на распятие. Положи между пальцами и покатай вот так. От этого становится легче на душе. Я оставлю тебе четки на пару дней, вдруг тебе захочется почитать молитвы или потрогать камушек из-за того, что он с тобой сделал.

Я сделала все возможное, чтобы до них не дотрагиваться. Через несколько дней четки снова исчезли. Моя память всегда настаивала, что бабка была отстраненной и непрощающей насчет меня и Джека, и вдруг, снова без всякого предупреждения, вспомнился этот момент.

Я прислушалась к Данте, затем поднялась и на всякий случай заперла дверь. Снова сев на кровать, я сдвинула ногтем пластинку на обороте распятия. Камушек был на месте – осколок гальки, твердый и красный.

– В права наследства вы вступите месяцев через девять, – говорила юрист. – Случай сомнений не вызывает – ваша жена единственная наследница. – Я ее помнила по старшей школе – Пенни, фамилию не скажу. Пользовалась большой популярностью. Теперь у нее была фамилия через дефис и пухлое, как бейсбольная перчатка, лицо, а на письменном столе стояла фотография младенца в рамке. Пенни не узнала во мне толстуху с задней парты. – Недвижимость на Пирс-стрит и крохотный банковский счет – вот фактически и все.

– Крохотный – это сколько? – засмеялся Данте.

Вчера ночью мне приснилось, что мы плаваем в океане, теплом, как ванна, – бабушка, мама, Вита Мэри и я. Вода была зеленой, как жадеит, и дышать было необязательно.

– Милая? – позвал Данте.

– Простите. Что?

– Миссис Маркс-Чапмен спрашивает, как мы планируем – продавать недвижимость или поселиться в ней?

– То есть дом? Переехать в дом?

– М-м.

– Нет. Продавать.

Данте положил руку мне на колено.

– Ну, – улыбнулся он, – пока это носится в воздухе. Определенного решения мы еще не приняли.

– Приняли, – сказала я юристу. – И не просто определенное, а абсолютно окончательное.

– Разрешите вопрос, миссис Маркс-Чапмен, – попросил Данте.

– Пожалуйста. Пенни, – сказала она.

– Пенни. Можно нам временно пожить в доме, пока еще не все права перешли к моей жене?

– Конечно, это можно устроить.

Они отпили кофе из своих чашек.

– Хорошо, – сказал Данте, улыбнувшись мне. – Отлично.

Суперетта Конни обзавелась бензоколонкой и переименовала себя в «Квикстоп фуд экспресс». В магазине все так же провисал потолок и пахло сыростью и чесноком. Конни за кассой заменила девочка-подросток в обтягивающих джинсах и свитере с люрексом. Там, где мы с Писеками подрались, когда я обозвала Стасю «грязной пиэлью», расположился «Кофейный и микроволновый центр». Насвистывание Биг-Боя я узнала прежде, чем самого Биг-Боя: волосы у него стали желтовато-серыми, и он отрастил себе телеса Гровера Кливленда. Данте заказал по фунту сыра «Проволоне», вареной ветчины и ростбиф (я отвела глаза, когда Биг-Бой нарезал мясо).

– Про булочную не забудь, – напомнила я. – Старушки, они же все сладкоежки.

На обратном пути мы прошли мимо крамольного тату-салона Роберты. Витрина была закрашена черной краской, но «павлинья» вывеска, выцветшая и облупленная, по-прежнему висела над дверью.

– Здесь раньше жила женщина по имени Роберта Джакиевич, – сказала я. – Она наносила тату и продавала расписанные вручную галстуки для девочек. Один раз бабушка увидела меня у нее в салоне и…

– Замолчи-замолчи-замолчи! – перебил Данте, зажмурился и застыл на тротуаре. Я ждала.

– Что? – спросила я, когда он снова открыл глаза.

– У меня в голове только-только начала рождаться поэма. Идея была в самом зародыше, а теперь я ее потерял! Спасибо большое.

Ради бабушки я попыталась выдержать погребальную службу, но мысли разбредались, не желая следить за ритуалом отца Дуптульски. Вспоминались прикосновения и звуки: возвращение из бесплатной клиники мамы с короткой стрижкой и оттого колючим затылком и привычная последовательность скрипов, извлекаемых бабушкиными шагами из ступенек, когда она поднималась к себе в комнату перед сном. Бормочущее гуденье вакуумного отсоса в лабортарии.

– А теперь мы еще раз протянем руку мира, попросив Господа помянуть душу благочестивой Тельмы, почившей в бозе и воссоединившейся с отцом небесным в Царствии Божием.

Руки старух потянулись ко мне сзади.

– Мир вам, – повторяли мы, обмениваясь рукопожатиями, как при заключении сделки. – Мир вам.

На кладбище теплый бриз овевал мое лицо – стояло бабье лето. Данте, сын миссис Мамфи, ее зятья и два старика из «Рыцарей Колумба» сняли бабушкин гроб с урчащего катафалка и перенесли на платформу над могилой. На кладбище приехали двенадцать стариков. Я их сосчитала, как сделала бы бабушка.

Когда отец Дуптульски закончил обряд, Пучеглазый выступил вперед и сказал:

– Мистер и миссис Дэвис хотели бы снова пригласить всех в дом миссис Холланд, двести шестьдесят два по Пирс-стрит, на легкий завтрак.

Все разошлись по машинам. Я постояла у могилы одна и отломила красную гвоздику из букета, закрывающего бабушкин гроб. Поцеловав цветок, положила его обратно. Лимузин мягко и медленно катил по кладбищенской траве. Я положила голову на плечо Данте.

Миссис Мамфи и еще три старушки поехали с нами на Пирс-стрит. Я усадила их в ряд на водяной кровати.

– Тельма никогда не говорила нам, что она хиппи, – засмеялась одна из гостий. – Упокой Бог ее душу.

Они бормотали между собой, пока мы с Данте разлепляли ломтики мясных нарезок и раскладывали на тарелку.

– Включи кофеварку и разложи квадратики с черникой вон на то блюдо, – прошептала я. – Все это должно уже быть готовым! Ненавижу, когда так происходит!

Мой план был держать Данте на кухне, если вдруг кто-нибудь из старух ударится в воспоминания и начнет раскрывать мои секреты.

– Не могу даже передать, каким глубоким было ощущение моей руки внутри серой шелковой перчатки, когда я нес гроб, – сказал Данте. Он снова закрыл глаза и перестал помогать. – Так, это надо записать немедленно, иначе я снова потеряю нить.

– Черта с два, – прошипела я. – Ты останешься здесь и будешь помогать!

Но он уже вышел в прихожую.

– Леди, прошу меня извинить, – услышала я его голос.

В большой пустой гостиной ставить тарелки с едой было некуда, разве что на пол. Старухи не возражали – они мели угощение, как акулы. Я не ошиблась – десерты им понравились больше всего. Нельзя же несколько лет пробивать людям продукты и ничего не узнать о человеческой натуре.

Я думала, они уйдут вскоре после еды, но все сидели на водяном матрасе и болтали о людях, которых я даже не знала. Пухлая маленькая Эдна потянулась мимо меня и взяла последний квадратик из песочного теста с черникой, которым я собиралась полакомиться, когда провожу старушек. Она въелась в него и спросила, есть ли у нас с Данте дети.

– Нет, – ответила я.

– Проблемы по женской части?

Кивнуть было легче всего.

– Это, скорее всего, из-за лишнего веса, который был у тебя несколько лет назад. У меня золовка была такая же крупная, грузная, широкая в кости. Так они с моим бедным братом старались и старались, да все зря. Ожирение с женским организмом шутки не шутит. – Эдна достала из сумочки фотографии внуков и сказала мне их имена и возраст. – Учатся в школе по программе для особо одаренных, – похвасталась она. – Старший уже арифметику за шестой класс проходит, при том что еще только в третьем.

– Симпатичные, – сказала я, – как два хорька.

– Что? – переспросила Эдна. Другие старушки замолчали, чтобы послушать разговор.

– Симпатичные, говорю. Кстати, у вас в зубах застряла голубика и крошки.

По их просьбе я подняла каждую гостью с кровати и подала пальто.

Стоя у раковины, я мыла посуду и плакала о том, какой обидчивой и недоброй я была со старушками. Надо было сделать картофельный салат. Почему Данте не остался внизу, он бы занял их разговором! Сидит в бабушкиной спальне больше часа… Я поднялась по лестнице, поколебалась и постучала.

– Не сейчас! – ответил он.

На крыльце раздался какой-то грохот. В дверь позвонили.

Ее лицо было коричневым и морщинистым, как грецкий орех, а черный парик не совсем подходил по размеру.

– Помнишь меня? – спросила она.

– Роберта! Боже мой!

– Я рассудила, что подожду и приду выразить почтение, когда старые сплетницы разбредутся, – сказала она. – Господи Иисусе, да тобой залюбоваться можно!

Я пошире распахнула дверь. Грохот производили алюминиевые ходунки. Роберта переставила их на ступеньку выше, на уровень коридора. Она была одета в спортивный костюм цвета лаванды и в красные парусиновые кеды.

Стуча ходунками, она прошла в гостиную, нацелилась задницей на бабушкино большое кресло и со вздохом облегчения упала в мякоть сиденья.

– Ну, как ты поживала все это время? – спросила она. – Где пепельница?

Ходунки стояли перед ней, как клетка. Дрожащей рукой она зажгла сигарету. Я предложила сделать ей сандвич.

– Давай, – согласилась Роберта. – Но с одним сыром. Я вегетарианка.

– Крысенок в банке говяжьего гуляша, да?

– Точно! – подтвердила Роберта. – Короче, мне очень жаль насчет Тельмы. Мы с ней никогда особо не общались, но про себя восхищались заскорузлостью друг друга.

Роберта рассказала непристойный анекдот о проˊклятом мужике с трехфутовым пенисом. В ее вульгарном смехе во всю глотку можно было расслышать каждую сигарету, которую Роберта выкурила за жизнь.

Сандвичи с проволоном на вкус оказались необычайно хороши.

– Я тоже это, – сказала я.

– Что – это?

– Вегетарианка.

– Ну и умница! Мясо забивает кровеносные сосуды в мозгу. Я где-то вычитала, что без мяса лучше думается. Позволь дать тебе совет, Долорес: никогда не подхватывай болезнь Паркинсона. Меня уже четыре года трясет – целый день будто танцуешь, но без партнера, – Роберта засмеялась, и я засмеялась вместе с ней. – А уж мигрени – не дай бог не поесть вовремя, мама дорогая! Знаешь, что я сказала врачу? «Погоди, денежный мешочек, вот отпустит меня старик Паркинсон, мы с тобой поворкуем». Слушай, а пива у тебя нет?

Я покачала головой.

– Но я могу сбегать.

– Нет, все нормально. Мой док не особо в восторге, когда я пью пиво при моих таблетках. Так, теперь давай о твоей бабушке. Помнишь снегопад в прошлом году?

Я кивнула.

– Нас не так заметало, как вас.

– Да. Так вот, в ту ночь она мне позвонила. Столько лет даже не здоровалась – и вдруг звонит во время снежного заряда! Сказала, что сидит и смотрит в окно, как задний двор заваливает снегом, и решила узнать, не надо ли мне чего. – Роберта засмеялась. – Две старые клюшки, вот мы кто. И обе из такой жесткой корки сделаны, что и не угрызешь. У тебя спички есть? У меня в зажигалке газ заканчивается, только искры летят. Короче, нам с ней, с Тельмой, жизнь подсунула нефиговое бремя, а мы его перли и не вякали. Слушай, а как ты так здорово похудела? Ты же еще недавно была Тилли-двухтонка!

Над нашими головами послышались шаги Данте. С верхней площадки он попросил меня быть, пожалуйста, потише – у него как раз очень важное место в стихах.

– Это еще кто?

– Мой муж, Данте.

– Охолони, малыш, – повысила голос Роберта, обращаясь наверх. – А лучше спускайся к нам, и давай отметим! Жизнь слишком коротка, – она затолкала остаток сандвича себе в рот и продолжала говорить с раздутыми щеками, одновременно жуя: – Мы тут недавно целой толпой ездили в «Кей-март» на «Дайал-э-райд»[30] – ох, это смешной случай, слушай! Я первая купила все что надо – мне-то и нужно всего было новую прихватку и «Полидент». Я поехала больше за компанию, чтобы прошвырнуться. Док мне постоянно твердит: «Роберта, вам нужно больше двигаться». В смысле, не сидеть на месте. Будешь сидеть и жалеть себя, быстрее в ящик сыграешь. Сидеть на заднице – та еще зараза, похуже моей. Так о чем я?

– О «Дайал-э-райд».

– А, да, так вот. Заплатила я за свое, и девушка на кассе начала укладывать мне в пакет бесплатные образцы: тут тебе и жвачка, и гребешок, и маркер. Я ей говорю: «Слушай, девочка, у меня вставные зубы и парик». Она лезет в мой пакет и вынимает расческу и жвачку. Фломастер оставляет. Возвращаюсь я к фургону, хотя и знаю, что он закрыт. Решила пока курнуть – в фургоне курить нельзя, понимаешь? Жду я там, занимаюсь своими делами, и тут на соседнее место для инвалидов въезжает машина – новенькая такая, беленькая, чистенькая, а на бампере наклейка: «Жизнь – это сандвич с дерьмом». Вот тупизм, скажи? Вылезает из тачки красивый парень лет двадцати пяти. Я ему: «Красавчик, а ну, скажи мне что-нибудь!» Он увидел мои ходунки и так забоялся! Залепетал: «Я только на две секундочки!» Решил, я буду скандалить, раз он встал на место для инвалидов. А мне вообще наплевать, я лучше пройду лишних десять футов, чем позволю назвать себя инвалидом! Да, на чем я остановилась?

Роберта меня поражала.

– На том, что жизнь – сандвич с дерьмом, – напомнила я.

– Ну да, ну да. Кинулся тот парень бегом в магазин, а я достала из сумки бесплатный фломастер и подошла к его бамперу. Опустилась прямо на землю и подписала после слова «дерьмо»: «Но только если ты жопа с ушами». Подняться я, конечно, не смогла – пришлось крикнуть подросткам у телефонной будки подойти и поставить бабку на ноги. Они так засуетились – думали, меня кто-то сбил!

Роберта затянулась сигаретой.

– Жизнь – сандвич с дерьмом, ага, как же! Расцелуй меня в задницу! Жизнь – это полька, не забывай об этом! – сказала она.

На душе у меня стало легко впервые за несколько недель.

– Ты вот спрашивала, как я похудела… – И прежде чем я успела себя остановить, я уже рассказывала о колледже, о Грейсвуде и о своей технике визуализации плесени. – Ты первый человек, которому я это говорю, – добавила я. – Он этого не знает, – я показала на потолок.

Роберта смотрела на меня без всякого смеха.

– Ха, – воскликнула она, – на твоем месте я бы всему чертовому миру рассказала! Напиши книжку о диете, заработай себе миллион долларов!

Когда Данте сошел вниз, воздух уже загустел от табачного дыма, а мы с Робертой выпили по две бутылки пива, за которым я сбегала в суперетту. Я босиком валялась на водяной кровати, докуривая третью сигарету.

Роберта и Данте по очереди смерили друг друга взглядами. Его глаза заметались между ее ходунками, красными кедами и пепельницей, заполненной окурками.

– Я как раз рассказывала твоей жене, как мне дали собственное шоу на радио – теперь веду час польки по воскресеньям. Представь, Долорес, берет трубку менеджер радиостанции, и я ему говорю: «Слушай, сладкий, вот ты ставишь всякие развеселые полечки, а замогильный голос вашего диктора портит все впечатление». По телефону менеджер начал выпендриваться, говорит мне: «Почему бы вам не закончить университет по специальности «радиожурналистика», а потом прислать нам кассету с вашей записью? Покажите нам, как это делается!» А я, прикинь, поймала его на слове, только кассету посылать не стала – явилась туда живьем и заставила менеджера сесть и послушать. Оказалось, я ему когда-то татуировку набивала, тигровую лилию прямо на его волосатом заду, и мы друг друга помнили. Так что теперь каждое воскресенье с десяти до одиннадцати я Принцесса польки. Сама себе такое имечко придумала – Принцесса польки, прямо как у этой, как ее, английской леди Дианы. Ты меня, парень, слушай! Я тебе говорю: поставь передо мной микрофон, и я закачу настоящий праздник!

Когда я вернулась, проводив Роберту через улицу, Данте брызгал в комнате «Глейдом».

– Сдаюсь, – произнес он. – Что это было?!

– Роберта Джакиевич, владелица тату-салона.

Он поднял ее бокал со следами помады и сказал, что всей душой надеется – ее болячки не заразные.

– Жизнь – это сандвич с дерьмом, да, дорогой? – спросила я.

Данте вздохнул.

– Если ты злишься, что не помог тебе развлекать тех престарелых женщин, извини, я ничего не смог с собой поделать. Тебе, конечно, трудно понять, но поэтический импульс требует бережного обращения.

Он вышел в кухню и вернулся с недоеденной мясной нарезкой и одной из наших с Робертой бутылок пива.

– Понимаешь, – заговорил он, – все началось с ощущения моей руки в серой перчатке, которые выдают тем, кто несет гроб. То было вдохновение, зачатие всего произведения. Как же объяснить… Интеллектуально говоря, я пытался излить это ощущение в элегию – по крайней мере, я так задумал. Но ощущение не было элегическим, оно оказалось… сексуальным. Неожиданно, не правда ли?

Данте запрокинул голову и опустил сразу несколько ломтей вареного окорока в рот, жуя и продолжая говорить:

– И пока я сидел среди католических завлекалочек твоей бабушки, случилась самая интимная вещь, которой нельзя было противиться… А что, ржаных булочек не осталось?.. Видишь ли, первый час у меня был затык, потому что я не понимал главного. Я же заинтересовался ощущением шелковых перчаток, а не их символическим значением! Чувственный аспект, понимаешь? Наконец я сказал: «Ладно, Дэвис, хрен с ним. В задницу всех этих гипсовых святых, которые на тебя смотрят». Позволил поэме свернуть к эротике, дал на это свое согласие – и разрешился.

– Разрешился?!

– Да! Среди сонма святых и мучеников и старых говорящих… кошелок в гостиной! Динамика невероятная – меня просто подхватило и понесло. В процессе создания стиха я встал, спустил штаны и мастурбировал до оргазма. Я не планировал – это был акт выживания. Подожди, это только черновой вариант, но я хочу, чтобы ты послушала…

Он сбегал наверх и снова вернулся с листком.

– Вот, слушай:

Затворник, несший гроб, выстреливает свое семя,

Свою жидкую эротику в ночной воздух.

Траектория.

Белые иконы и святые

С пустыми глазами ему свидетели…

– Ты занимался этим, пока я была внизу с бабушкиными подругами?

Данте гордо улыбнулся.

– Конечно, нужно еще дорабатывать, но все необходимые составляющие налицо. Этот дом для меня живой! Он буквально радиоактивен – в поэтическом смысле… Я ощущаю здесь небывалый душевный подъем.

– Мне послезавтра уезжать, – напомнила я. – У меня весь ноябрь рабочий.

Ночью я заперлась в бабушкиной комнате и легла на ее кровать, катая ржавый камушек двумя пальцами. Потом увидела пятно на ковре у изножья бабушкиной кровати, взяла махровую салфетку и оттерла ковер до чистоты. Драила его сильнее и дольше, чем необходимо.

– Где это мы? – спросила я, проснувшись. Данте настоял, чтобы снова сесть за руль. Мы стояли у «Бургер Кинга», съехав с крупного шоссе.

– Холиоке, Массачусетс. Закажешь поесть, а то мне нужно отлить?

– Чего тебе взять?

– Не знаю, ну, бургер с сыром, большую порцию жареной картошки, ванильный коктейль.

Я нехотя подошла к прилавку из нержавеющей стали. Кассиры в фастфудах нетерпеливы и нерешительны.

– Добро пожаловать в «Бургер Кинг», у нас не жарят на сковороде, а готовят на гриле. Что вам предложить?

Веснушчатая девочка-подросток с волосами медового цвета. Как Шейла, о которой я думала перед тем, как заснуть. Я повторила заказ Данте, и девочка быстро натыкала что-то на кнопках кассы.

– Все или еще что-то?

– Э-э… И чашку чая, наверное.

– Со сливками и сахаром, мэм?

– Как хотите. Да.

– Пять восемьдесят пять, мэм.

Была середина дня, посетителей мало. Вокруг пустые столики. Пока Данте шел к одному из них, я увидела путь, который проделала наша с ним жизнь: сплошная линия на «Волшебном экране», петляющая туда-сюда на сером фоне.

Он вынул из коробки гамбургер, откусил большой полукруг и принялся жевать. Я отвела глаза.

– Я тут подумал, – начал он. – Договор на аренду квартиры истекает меньше чем через три месяца. Что скажешь, если мы переедем в дом твоей бабушки?

– Я тут тоже думала, – ответила я. – В определенном смысле ты ее изнасиловал.

– Что?!

– Твою подружку-старшеклассницу, Шейлу. Ты ее изнасиловал.

Данте огляделся, не слышит ли кто, и отложил бургер.

– Из чего же это следует?

– Ты воспользовался своим преимуществом.

– Да сейчас, – засмеялся Данте. – Это она все организовала как по нотам, звонила мне по три-четыре раза в день, заходила в дом, даже не постучав!

– Тебе тридцать, а ей сколько, семнадцать? Ты изнасиловал ее тем, что старше почти вдвое.

Данте отпил коктейля, не сводя с меня глаз.

– Надеюсь, ты понимаешь, что все неправильно поняла, – начал злиться он. – Я уже пытался тебе втолковать – сегодняшние дети отнюдь не невинные крошки. Если на то пошло, эта маленькая коза изнасиловала и уничтожила нас. Мою карьеру. Наши с тобой отношения. Только сейчас не время и не место об этом говорить.

Я болтала в чашке чайным пакетиком.

– Знаешь, что смешнее всего? – спросила я. – Я осталась вегетарианкой, а ты нет.

– Какое это, черт побери, имеет сюда отношение?

– Сначала я не ела мяса, чтобы тебе было приятно. Думала, ты этого хочешь, и хотела тебе угодить. А теперь меня тошнит при одной мысли о мясе. К горлу подкатывает противный комок, даже когда я вижу тебя с этим гамбургером. Примерно такое же ощущение я научилась произвольно вызывать в клинике для душевнобольных, когда представляла, как моя еда покрывается плесенью. Я ведь раньше весила сто двадцать килограммов.

У Данте вырвался нервный, растерянный смешок.

– Это какое-то бесцельное мозгоклюйство или прикажешь следить за твоим потоком сознания?

– Но настоящей вегетарианкой меня сделал аборт, – продолжала я.

– О Иисусе…

– С каждым жевком как будто ешь ее мясо. Что мы, кстати, и сделали, Данте. Сначала создали ее, а потом сожрали.

– Так, все, хватит, – разозлился он. – Замолчи, закрой рот.

– Я тебе еще кое-чего никогда не рассказывала – меня изнасиловали в тринадцать лет, – продолжала я. – Жилец с третьего этажа, снимавший комнату у моей бабушки.

Уборщица провезла мимо нас шваброй. Молчание длилось так долго, что я даже засомневалась – я это сказала или только подумала.

– И акварелью я никогда не занималась. Я копировала мировые шедевры на «Волшебном экране» – хорошо получалось, кстати. Но по твоим глазам увидела, что это поˊшло и дешево, и закрыла рот на эту тему. Да, и еще: мой отец не умер, он живет, кажется, в Нью-Джерси, как и твои родители. Ты предположил, что он умер, и я не стала тебя разуверять. Вы с ним во многом похожи. Я этого не замечала, пока на Новый год ты меня не ударил, а тогда подумала: Долорес, где были твои глаза? Я рисовала на «Волшебном экране» в доме для вылечившихся, когда меня выписали из стационара. Клиника называется Грейсвуд. Я там несколько лет провела.

Данте с трудом сглотнул, не глядя на меня.

– Когда я попала в клинику, весила сто девятнадцать кило, вот что я с собой сотворила. Перед самым нервным срывом мне стало уже совсем невмоготу, и я на такси из Пенсильвании рванула на Кейп-Код. Хотела там покончить с собой. Я тогда окончательно запуталась – накануне переспала с женщиной, которая… Ну, это отдельная длинная история… Короче, по дороге на Кейп-Код мы остановились у кафе, где продавали пончики, и я сидела на заднем сиденье такси и съела не то восемь, не то девять пончиков с лимонной начинкой, заливаясь слезами. Плакала и лопала, вот насколько у меня с головой было не в порядке.

Данте бросил на меня быстрый, испуганный взгляд.

– Прекрати, – сказал он.

Но я уже не могла остановиться. Меня охватило великолепное чувство свободы, как у маминой летающей ноги.

– Видишь ли, Данте, люди не всегда точно укладываются в категории, на которые ты их делишь – герои и злодеи, раскрепощенные – и какие, крепощеные, что ли? В определенном смысле из нас двоих как раз ты, Данте, незамудренный и незамысловатый.

– Слушай, если это дурная шутка, которую ты…

– В колледже моей соседкой по комнате была Киппи Стредники.

– Что?!

– Ну, Киппи, твоя старая подружка из выпускного класса. Я крала письма, которые ты ей посылал, затем запиралась в туалете и читала их.

Данте, ошеломленно моргая, уставился на меня с видом Гомера Кучи[31].

– Ты тогда еще собирался стать лютеранским священником, помнишь? Я так удивилась в первый вечер, когда мы встретились на дорожке у дома миссис Уинг. Только я не нашей встрече удивилась – ее-то я подстроила и организовала. Мне было странно услышать, что ты уже не веришь в Бога. В письмах ты казался таким религиозным – так мучительно сомневался, можно ли вам с Киппи заниматься сексом до свадьбы… Извини, извини, я не хотела улыбаться. Ты понимаешь, к чему я веду? Насчет Шейлы? Люди в семнадцать-восемнадцать лет еще ничего не знают. Ты в том возрасте думал, что на небе сидит Бог, готовый поразить тебя громом, если ты займешься с Киппи сексом. Смешно, да? В некотором смысле? Каких строгих правил ты тогда был – мальчик, обещавший своей маме, что никогда не будет волочиться за женщинами, помнишь? Не надо было обещать того, чего ты не в силах выполнить, Данте: любви, чести и заботы. Ха!

Данте по-прежнему смотрел в потолок, часто моргая.

– Мы женаты почти четыре года, и за все время ты… Ты знала Киппи?!

– А помнишь, как послал ей полароидные фотографии себя голого? На кровати, в комнате общежития в Миннесоте?

Данте стиснул в кулаке нетронутую порцию жареной картошки. Его лицо побагровело.

– Что… что она с ними сделала? Раздала по общежитию, всем на потеху?

– Вовсе нет, Киппи их даже не получала. Я считала, что она тебя недостойна, и утаила от нее твои снимки. Думала, я тебя защищаю.

Я огляделась. Кафе начинало заполняться народом.

– Я крала твои письма прежде, чем она возвращалась со своей пары в двенадцать часов. Почту приносили во время ленча, и я всегда успевала добраться до писем первой, потому что не ходила на занятия. Я продержалась в колледже всего один семестр, даже меньше. Забавно, но всякий раз, как я глядела на эти снимки – пока лежала в клинике и потом, – я видела бедного, чувствительного, беззащитного мальчика. Вот за кого, как мне казалось, я выходила замуж в «Лобстер пот», – за такого же уязвимого, как я сама. Я все ждала, когда же он появится. У меня никак не проходило это слепое пятно. Я была как Хелен Келлер[32], когда речь заходила о тебе.

Данте сгреб несъеденную еду в пакет и с силой закрутил его.

– Заткнись, черт побери, – прошипел он. – Ни одного больше гребаного слова!

– И только вчера вечером я наконец сложила два и два. Это дурацкое, как там его, эпическое произведение, которое ты пишешь, – вот что помогло мне во всем разобраться. Разрешило меня, как ты выразился.

– Разрешило тебе что? Взять и рехнуться в «Бургер Кинге»?

– Увидеть то, что я давно должна была увидеть. Я все ждала, когда ты снова станешь таким, как ты был в письмах и на снимках. Ты был прав – видимо, я все же на редкость глупа, по крайней мере, в этом отношении. Позволять толпе старшеклассниц гладить твое эго и называть это обучением, предложить переезд на Род-Айленд, чтобы целыми днями сидеть дома и дрочить перед статуями святых, принадлежавших моей бабушке… Даже в тот день, когда ты позировал перед «Полароидом» – разве это не было бессмысленным онанизмом, Данте?

– Поверить не могу… Те снимки… Это же вторжение в личную жизнь! Ты меня изнасиловала!

– О, я это знаю. Пойми меня правильно, я не горжусь, что крала твои письма. Я всякий раз сгораю со стыда, вспоминая свой поступок. Но до тебя отчего-то никак не дойдет, что ты тоже вторгся в личную жизнь Шейлы и изнасиловал ее своим «приятным мышечным спазмом». Для тебя все это сводится к тому, что ты в нее кончил. И в меня тоже. Поэтому ты и не желал даже думать о ребенке? Ты как тот парень из мифа, влюбившийся в свое отражение, – как его звали, Данте? Ты же шаришь в этой теме? Теперь ты знаешь, каково быть изнасилованным. Вот так после этого себя чувствуешь. Отвратительно, правда? После этого охватывает такая беспомощность…

Мне показалось, что сейчас он меня ударит, но остановиться я не могла – меня несло, переполняя страхом и ощущением того, что я поступаю правильно.

– Твои фотографии лежат в обувной коробке с надписью «Важные бумаги», или как-то так, в спальне, в шкафу на верхней полке. Можешь их забрать, если хочешь. Мне они больше не нужны. Но мне из той коробки нужна картина. То есть часть картины – кусочек холста, вырезанный ножницами с зигзагом. Это рисовала моя мать, когда…

От удара его кулака наша еда и пакет разлетелись в стороны.

– Зачем ты мне сейчас мозги поласкаешь? – заорал Данте.

Сидевшая рядом пара уставилась на нас, открыв рты.

– Как раз сейчас я тебе мозги не поласкаю, – поправила я. – Четыре года полоскала, а теперь хватит. Видишь ли, мне казалось, что держать свои тайны в секрете – единственный способ тебя заполучить. И удержать. Все эти годы я хотела рассказать тебе правду, да вот только она из меня не выходила. Доктор Шоу так и предупреждал – он был моим психоаналитиком в Грейсвуде: когда я уходила из клиники, он сказал, что у меня еще остались нерешенные про…

– Ах ты, сука! – заорал Данте.

– Эй! – крикнул кто-то. – За языком последи!

– А челюсть потом чинить не хочешь? – огрызнулся Данте.

К нашему столу уже спешил менеджер – пузатый человечек с широкими баками и в бумажной шапочке. В моем нервном состоянии он показался мне смешным.

– Привет, ребята, – сказал он.

– Здравствуйте, – улыбнулась я.

– Могу я чем-нибудь помочь? Вам что-нибудь нужно?

Данте встал.

– Да, чтобы ты с дороги отошел, подтирка жопная!

Он толкнул менеджера на наш стол и вышел.

На парковке он раз пять или шесть открывал и захлопывал дверцу машины, после чего все-таки сел за руль и унесся с визгом покрышек. Мы все проводили его взглядом через витрину кафе.

Я помогла менеджеру встать и поправила ему бумажную шапочку.

– Вообще-то мне действительно кое-что нужно, – сказала я.

– Чем могу помочь, мэм?

– До Род-Айленда не подвезете?

Глава 26

Наши адвокаты решили вопрос с разделом имущества за один междугородний звонок.

– Хорошо, – повторяла я. – Да ради бога.

Данте получил «Вегу», кожаное кресло (подарок родителей на свадьбу), наш кондиционер и телевизор, а мне досталась большая картонная коробка, на которой почерком Данте было выведено «Долорес Дэвис, профессиональной сумасшедшей». В коробку он затолкал мою скомканную одежду, присовокупив родительский подсвечник, мою табличку из «Гранд Юнион» «Лучший работник месяца» и обувную коробку с надписью «Документы по страховке». Полароидные снимки он вынул, но клочок маминого холста прислал – кончик зеленого крылышка на фоне ярко-голубого неба. Я получила обратно свою малую родину.

Мою обувь Данте побросал в пластиковый пакет для мусора, по ошибке сунув и свои коричневые туфли с перфорированным носком, покрытые пылью. С немалой помпой и чувством глубокого удовлетворения я швырнула их в мусорный контейнер, но на следующее утро, услышав дребезжание мусоровоза с другого конца Пирс-стрит, запаниковала и вскочила с постели, босиком побежав вынимать туфли Данте.

Роберта одобрила мой развод, так как жизнь очень коротка. Но, по ее словам, я дура, потому что не отстояла «Вегу».

– Да это не машина, а помойка, – объясняла я. – Она же насквозь проржавела, в дыры кулак просунуть можно. И мотор задыхается, будто у него эмфизема.

– Не в этом дело, – возражала Роберта, стуча ножками ходунков по кухне. – Машина – это прежде всего колеса. Она же худо-бедно ездила, так?

Роберту бесило, что болезнь Паркинсона приковала ее к дому, и она боролась как могла. Шутила, что сделала владельца «Истерли такси» миллионером за два года, когда болезнь стала прогрессировать. Роберта настаивала, что и мне тоже надо чаще выходить. «Займитесь чем-то во внешнем мире», – всегда говорил доктор Шоу. Иногда советы Роберты и доктора Шоу бывали удивительно похожи.

В первый же вечер, когда в пятницу я вернулась в Истерли, мы с Робертой на такси поехали в «Китайский рай» на ужин в честь моей независимости – мы с ней сели на заднее сиденье, а алюминиевые ходунки ехали впереди, рядом с водителем.

– Нб тебе, Тедди, чертов грабитель, – засмеялась Роберта, подавая деньги. – Слушай мое шоу в воскресенье, посвящу тебе польку. А пока достань моего бойфренда с переднего сиденья.

Поев, мы перешли улицу к кинокафе «Вейфарер», где проходил фестиваль фильмов Мела Брукса. Роберта никогда не слышала о Меле Бруксе, но ее хохот был настолько оглушительным и заразительным, что весь зал вскоре шумно веселился. Вот, думалось мне, сижу я в темноте среди незнакомцев и хохочу во все горло над ковбоями, попукивающими у лагерного костра. Моя жизнь потерпела фиаско, а я по-прежнему в состоянии смеяться. Очки и ходунки Роберты поблескивали в свете экрана. Я взяла ее за руку.

В первые дни после переезда я сгребала вокруг дома прошлогоднюю листву и набивала ее в мешки, мыла двойные рамы, отмывала шампунем ковры, ходила на прогулки по пять миль каждый день. Остаток маминой картины я за сорок пять долларов вставила в рамку в мастерской оригинального искусства и повесила на лестнице вместо нашей с Данте свадебной фотографии. Место оказалось удачным: днем солнце, проходя через овальное окошко на входной двери, точно лучом прожектора светило прямо на картину.

В ноябре я нашла работу на неполный день в магазине сувениров и новинок Бухбиндера. Мистер и миссис Бухбиндер были выжившими после Холокоста евреями, хмурой седовласой парой с таким сильным акцентом, что мне приходилось просить повторять, что они сказали. С утра до вечера они тараторили друг с другом на своем гортанном языке и тыкали пальцем, где я пропустила, когда вытирала пыль. Это была моя работа – вытирать пыль и высматривать воров и «тураков», которые могут что-нибудь сломать. Бухбиндеры наняли меня на сезон отпусков на следующий день после того, как президентом выбрали Рональда Рейгана.

– Вы голосовали за «арахисового фермера» или за иктора? – спросил меня мистер Бухбиндер в качестве собеседования.

– Простите, за кого?

– За иктора, за этого голливудского поца!

– А-а. Честно говоря, у меня не было возможности проголосовать.

– Отлишная итея! – восхитился Бухбиндер. – Вы приняты.

– Джо Вишниевски просит напомнить, что в семь часов во вторник в Пуласки-холле состоится собрание, будут выбирать чиновников. Так что того, ребя, тащите тудыть-сюдыть задницы, ежели вы точно знаете, что для вас хорошо. А пока слушайте Уолта Скибу и группу «Вайс верса». «Встрепенись!» Вы чего, это полька так называется.

Всю неделю Роберта ходила в спортивном костюме, но для пятничного выхода в «Китайский рай» и в кино она наряжалась – «причипуривалась», по ее выражению. Она надевала блестящий вискозный брючный костюм и подкрашивалась оранжевой помадой и радужными тенями. Дергающаяся рука иногда вычерчивала заломленную, как у клоуна, бровь, присыпанную блестящими сыпучими тенями лавандового цвета. Мне все время хотелось протянуть руку над вегетарианской ло мейн и поправить на Роберте ее дурацкий парик.

Роберте никогда не приходило в голову говорить на людях потише или проверить, правильно ли застегнуты пуговицы на блузке.

– Значит, мой голос узнали, – всякий раз отвечала она, если я говорила, что люди смотрят. – Это, наверное, любители полек.

Роберта чаще всего отвергала мои попытки быть ее нянькой. Нет, она не бросит курить, что бы ни говорили мы с доктором. Нет, она не позволит готовить для нее еду: мигрень и головокружения никоим боком не причастны к тому, что она время от времени забывает поесть. Единственная причина, почему Роберта разрешала мне для нее стирать, состояла в том, что ей трудно было попасть четвертаком в щель автомата в прачечной. Причем она винила щели, а не свои дрожащие руки. Я сказала, что буду рада приходить и помогать ей вымыться и накраситься. Роберта ответила, что согласилась бы, будь она инвалидом, а так – нет, спасибо.

Мне все же удалось убедить ее купить занавески и позволить отскрести черную краску с витрины. Теперь Роберта махала мне через улицу, когда мы говорили по телефону. Я изобрела сигнал: один звонок, если что-то стряслось, и два – если она хочет пообщаться. Роберта вечно путала первое и второе, и я много раз летела через улицу со всех ног и врывалась в салон, хватая воздух ртом, к немалому удивлению Роберты.

– Расслабься, – говорила она, сидя в облаке сигаретного дыма. – Жизнь слишком коротка.

Бухбиндеры зудели, чтобы я больше улыбалась покупателям и следила за теми, у кого пальто с большими карманами. Им не хотелось учить меня работать за кассой. В конце концов их покорила моя кипучая энергия: когда я не пылесосила и не вытирала пыль с товаров, то собирала в подсобке подарочные коробки или укрепляла стеллажи. После январской инвентаризации мистер Бухбиндер наконец улыбнулся и сказал, что я могу получить пятнадцать процентов скидки на все, что мне приглянется в магазине. Я первая девушка, заверил он, которая продержалась у них три месяца и ничего не разбила.

– Это был Уолт Войцеховски и его «Аккордиотонс». Вы прослушали польку «Кто украл кишку?». Эдди Вудка из газетного киоска просил передать ему привет в эфире. Привет, Эдди, как там твое ничего, висит еще?

В воскресенье, когда я складывала выстиранное белье Роберты и слушала ее программу, запись закончилась, и наступила тишина. Я замерла с теплыми простынями в руках. Пошел блок объявлений о бытовых услугах – и снова та же полька, что уже звучала. И опять те же записанные объявления.

Наконец раздался голос Роберты.

– Что, скучали по мне, народ? – спросила она у слушателей. – Я отлучалась в соседнюю комнату помешать голубцы!

Но веселость в ее голосе была фальшивой, и за ней угадывался страх.

Только в середине недели она призналась, что случилось: у нее закружилась голова, и она упала в обморок, пока звукоинженер внизу, в фойе, трепался со своей подружкой. Роберта свалилась на пол, а сверху ее накрыло перевернувшимся креслом.

Толстая медицинская книга в библиотеке советовала свежие фрукты и овощи, кладезь витамина В. Роберта ела их, капризничая, как ребенок. Я садилась вместе с ней в такси и ехала на радиостанцию – нажимать кнопки и переключатели, на которые Роберта указывала трясущимся пальцем, иногда ошибаясь. Она настаивала, что по-прежнему может все делать сама, что просто позволяет мне с ней ездить, поскольку нечего мне сидеть в четырех стенах и стирать ее белье, надо выбираться и развлекаться. Я уже не пыталась поднести ей огонька и отводила глаза, пока Роберта, ругаясь, извлекала из зажигалки искру, а за ней крутились бобины с записью веселой аккордеонной полечки.

– Ближайшие полчаса эфира оплачены для вас похоронным бюро «Дропос». Дропосы очень милые люди и серьезно относятся к своей работе. Сейчас прозвучит песня для Пита и Банни Бизиевски, которые прожили душа в душу сорок три годочка. Завтра у них юбилей. Пит, ну ты гигант!

В феврале 1982 года род-айлендский суд по делам наследства официально объявил меня владелицей бабушкиного дома, а через месяц штат Вермонт прислал официальное письмо, что мой брак будет расторгнут, если я подпишу прилагаемые бумаги. Ровная подпись Данте уже красовалась на всех нужных черточках.

В тот вечер мы с Робертой отправились в «Китайский рай» праздновать мою свободу, но, не допив коктейль «Страсть на острове», я вдруг помрачнела.

– Расторгнуть, – бубнила я. – Четыре года жизни как на торги – и за бесценок. Это же словно швырнуть в воду и смотреть, как они, шипя, растворяются, как алказельтцер!

Роберта вынула что-то из зубов и отмахнулась от моих слов рукой.

– А я скажу – слава богу, что выбросила свой чемодан без ручки. Жизнь слишком коротка. Что ты планируешь делать с деньгами?

После оплаты счетов у меня вместе с бабушкиными накоплениями оставалось три тысячи сто долларов.

– Не знаю, – ответила я. – Думаю купить видик или телевизор с большим экраном. Зря я позволила Данте забрать мой старый черно-белый телек – мне его подарили еще до нашего знакомства.

– Будешь лохушкой, если растрясешь свои деньжата на такую фигню. Тебе нужна машина. Четыре колеса.

– Надо позвонить его родителям и передать через них, что я требую свой телевизор обратно, – сказала я. Я не знала, сколько процентов меня хочет получить телек, а сколько – снова увидеть Данте и услышать его голос. Иногда, в полудреме в постели, я привычно шарила рукой рядом с собой. Я уже гадала, уж не придумала ли я отчасти его эгоизм – я же не в первый раз лгала себе. Не говоря уже о лжи, которую я нагородила ему.

– Что тебе надо, так это начинать искать машину, – поправила Роберта.

Я допила последний глоток коктейля, когда принесли следующий.

– Зачем? Чтобы остаток жизни быть твоим шофером?

В «Вайфарере» в тот вечер показывали «Жар тела». Одурманенная ромом, я угрюмо сидела в темноте, глядя, как Уильям Хёрт и Кейтлин Тернер предаются потному сексу. Данте был таким горячим в постели в самом начале, ему обязательно надо было доставить мне удовольствие. Я огляделась на силуэты других зрителей, гадая, сколько из них занимались любовью на этой неделе и сколько поедут сегодня домой – и повторят. Роберта навалилась мне на плечо, храпя широко открытым ртом.

Отец Данте сонно ответил в трубку, когда я позвонила поздно вечером. Сказал, что Данте им не звонил уже месяц – с тех пор, как поступил в университет на юридический, но он все равно передаст ему от меня насчет телевизора.

Ничего не решив с тремя тысячами ста долларами, я взяла вторую подработку – утром в субботу и воскресенье в булочной Гатвоксов, рассудив – чем больше, тем лучше.

– Что сегодня хорошего? – спрашивали меня люди.

– Все! – искренне отвечала я. Иногда покупатели подгадывали особенно удачно, и им доставались еще горячие оладьи, пончики и хлеб.

– А-а-а-ах, – говорили они, вдыхая тепло и мягкость прямо через пакет.

Миссис Гатвокс обожала свою выпечку, покупателей, сына Ронни и меня. Она рассказала, что спускает ноги с кровати на пол в три часа утра с твердой верой, что в мире все наладится, если люди постараются стать лучше хоть на полтора дюйма. Она любила своего мужа до самого его смертного часа и до сих пор любит, хотя уже прошло девять лет. Чего она больше всего в мире хочет и за что молится каждый вечер, так это чтобы ее Ронни нашел хорошую жену, любящую и заботливую. Ей уже сны снятся, признавалась миссис Гатвокс, как она играет с внучатами.

На вторые выходные я предложила ей смазать яичным желтком потрескавшиеся рогалики и назвать их круассанами. Их расхватали за час.

– Ты просто гений! – восхитилась миссис Гатвокс. – Надо мне позаботиться, чтобы ты от нас не ушла.

– Я не верю в брак, миссис Гатвокс, если вы на это намекаете.

С миссис Гатвокс можно было быть сколь угодно откровенной, и она все равно продолжала вас любить.

– Еще как веришь, – возразила она.

– Нет. Я прожила с мужем почти четыре года. Это была катастрофа.

– Просто он был не твой человек.

Ронни Гатвокс делал выпечку для своей матери. Он мало говорил, но ходил по пекарне, улыбаясь всему, что делал, двигаясь с неизменным постоянством, походившим на медленную хореографию.

Всякий раз, когда Ронни перехватывал мой взгляд, мы оба заливались краской. В тридцать три года он был дряблым и на три четверти лысым. Страстью всей его жизни были бостонские «Ред сокс», а самым заветным сокровищем – толстые альбомы с вклеенными статьями об этой команде. Он собирал их с самого детства, когда отец регулярно водил его на Фенуэй парк[33].

– Он у меня не умственно отсталый, – прошептала миссис Гатвокс однажды днем, когда Ронни вышел выбросить мусор в контейнер. – Он просто медлительный, но сладкий, как сахар, Долорес. Слаще, чем даже был его отец.

Я приняла решение: телевизор с большим экраном и тарелка спутникового телевидения, которая ловит сотни каналов. Я договорилась, чтобы ее установили в те выходные, когда Роберта была записана на анализы в больнице в Провиденсе. У троих мужчин ушло целое утро, чтобы втащить тарелку на бабушкину крышу, укрепить и запустить вращаться. Автомобили и пешеходы на Пирс-стрит останавливались и глазели.

Я лежала на водяной кровати и смотрела «Придурков из Хаззарда» – Бо и Люк Дюк такие же большие, как в автомобильном кинотеатре, – когда зазвонил телефон. Дважды. Роберта давала понять, что хочет поговорить. Вернее, отчитать меня. Я не пошла. Телефон снова прозвонил дважды. Меня уже тошнит от ее речей о мобильности, сказала я себе. У меня есть полное право потратить деньги от развода так, как я считаю нужным. Кто мучился в браке с Данте, Роберта или я?

Телефон зазвонил один раз.

Я приглушила звук и подождала. Если действительно что-то случилось, она перезвонит. На крыльце застучали ходунки.

– Что это еще за космическая чертовщина на крыше? – осведомилась Роберта.

– Смотри, – сказала я, направив пульт дистанционного управления на экран. Я переключала «Голливудские квадраты» на плавающих выдр в передаче о природе и на «Полицию Гавайев» на испанском. Экран занимал полстены.

– И сколько ты ухнула на эту дребедень? – спросила Роберта.

– Смотри, «Шоу Патти Дюка»! Я его с самой школы не видела! Понимаешь, они двоюродные сестры, похожие как две капли воды. Одна очень умная, а другая…

– Выброси эту фигню! Отбери у него машину! – Ее лицо сморщилось, слюна летела изо рта.

– Заткнись, – сказала я, – и вали из моего дома! Оставь меня в покое!

Роберта упала с верхней ступеньки крыльца. Из глубоких ссадин на лице шла кровь, тощие ноги разметались – одна на крыльце, вторая на земле. Роберта потеряла сознание еще до приезда «Скорой».

Подошли Бухбиндеры, остановились плечом к плечу и спросили, что случилось.

– Вообще ничего, – ответила я. – А что?

– Потому что целый магасин полон пыли, – сказал мистер Бухбиндер. – Потому что кофер давно нушно пропылесосить.

– И еще она бледненькая, – напомнила ему миссис Бухбиндер. – Не забудь про бледность.

Я не ложилась полночи – смотрела мой огромный телевизор и неотступно думала о Роберте: с тем же успехом я могла толкнуть ее в спину. Если она умрет, это будет моя вина. За шестнадцать дней, которые она пролежала в больнице, я посылала ей букеты по двадцать долларов, но не нашла в себе мужества ее навестить. Бухбиндеры стояли в ожидании объяснений, и у меня сама собой сложилась ложь о смертельной опухоли мозга, растущей у меня в голове. Но я прогнала эту мысль: Бухбиндеры были мнительные, и я знала, что они меня любят независимо от того, пропылесосила я или нет.

– Вот вообще ничего не случилось, – заверила я. – Честно.

Весь день я нехотя, небрежно смахивала пыль. Когда к прилавку подходили клиенты, я их игнорировала – заставляла ждать мистера или миссис Бухбиндер, которые брали с покупателей деньги и клали купленную ими ерунду в пакет. Жизнь – такая плоская шутка… Выжить в концлагере, как Бухбиндеры, и застрять в этой вызывающей клаустрофобию лавчонке, продавая резиновую рвоту, мягких смурфиков и автомобильные номера «Натяни Аятоллу»? Неудивительно, что мне хотелось уволиться. А какой смысл?..

Перед закрытием магазина я нарочно налетела задом на витрину с сувенирными табличками «Кто застрелил Дж. Р.?». Керамические плашки посыпались на пол почти с таким же отвратительным звуком, с каким упала с крыльца Роберта.

– Ну фсе, Толорес! – закричал мистер Бухбиндер. – С менья хватит!

– С меня тоже! – заорала я. – Вы самые жалкие люди на свете!

– Фы уволены! Фы здесь больше не работаете! Кто фы такая, я фас вообще не знаю!

– Хорошенькое обращение с человеком с опухолью мозга! – крикнула я.

Я отпраздновала освобождение от Бухбиндеров покупкой микроволновки и двух золотых рыбок, которых назвала Уильямом Хёртом и Кейтлин Тернер. Я навещала их короткими перебежками, отбегая от большого телевизора к микроволновке разогреть еду. Я заметила одно совпадение: если поднести ладонь на полдюйма к экрану телевизора или к микроволновке, то ощущаешь слабое статическое электричество. Меня немного волновало, уж не отскакивают ли от меня молекулы радиации и не травлю ли я себя всем этим телевидением и разогретой пищей. Покупка золотых рыбок была минутной прихотью, я взяла для них сухого корма, но забыла об аквариуме. Поэтому они жили в бабушкиной мойке, плавая там с вполне довольным видом. Я почти убедила себя, что могу кого-то любить – и не уничтожить. Да только вот рыбок я не любила. Я любила Роберту. И волновалась за нее. Наверное, она меня теперь ненавидит. На радиостанции ее заменили каким-то стареньким, но бодреньким диск-жокеем, списанным в Голливуде. Я не видела ее больше месяца: в больнице мне сказали, что она переведена в дом для выздоравливающих «Солнечные окна».

– Конечно, я с удовольствием возьму вас на полную неделю! – обняла меня миссис Гатвокс. – Вы теперь будете совсем как член нашей семьи.

Я позволила ей видеть в ложном свете все, что она хочет, – выглянуть из самого солнечного окна, если ей так приятнее.

Всю следующую неделю миссис Гатвокс – Беа, как она просила ее называть, – напевала, улыбалась и изобретала миллион дел, которые требовали от нее накидывать пальто и оставлять меня со своим сладким сынком наедине.

Как-то днем Ронни перестал работать и подошел ко мне, когда я мазала глазурью торт к юбилею. Улыбнувшись своей обнажающей десны улыбкой, он залился краской.

– Что? – спросила я. – Чего тебе, Ронни?

– Кого ты больше любишь в «Ред сокс» – Джима Райса или Дьюи Эванса?

– Не знаю, – пожала я плечами. – А ты кого?

– Райса, – ответил он.

– А-а.

– Моя мама говорит, я должен тебя поцеловать. Можно?

Я отложила лопатку для глазури и посмотрела на Ронни. Кивнула. Он взялся мучными руками за мои щеки и закрыл глаза, после чего набрал полную грудь воздуха, будто собирался нырнуть поглубже.

Я объективно анализировала поцелуй, пока он длился, – плотный и мясистый, ни приятный, ни неприятный.

Выполнив поцелуй, Ронни заулыбался. Я тоже улыбнулась.

– А можно, еще раз? – спросил он.

– Ронни, – начала я, – я не в настроении… У меня нет никаких… Ну, ладно, давай.

На этот раз я ответила на поцелуй. Целовала я, в принципе, не Ронни – а запах хлеба с корицей и изюмом в печке, теплую комнату со скрипучими половицами и мечты миссис Гатвокс о внучатах. Целовала Ронни, чтобы доказать себе – я могу быть нежной и любящей, при том что отвратительно обошлась с бедной Робертой. А еще я целовала Данте и терлась о его бедро. Поцелуй был такой же ложью, как моя опухоль мозга, как был мой брак. Мы целовались, пока у Ронни не наступила эрекция.

К концу моей смены миссис Гатвокс еще не вернулась домой. Заявление об увольнении я написала на корешке квитанции и оставила на кассе. Три дня я не брала трубку. Когда телефон начинал звонить, я ложилась на водный матрас и наставляла пульт на телек: «Сумеречная зона», «Трое – это компания», Джонни Карсон, «Чертова служба в госпитале «Мэш». Я растворялась в том, что показывали.

В конце лета я получила письмо от незнакомой женщины, Жаклин Прайс, третьей жены моего отца. «Перешлите адресату», – значилось на конверте, предназначенном моей бабушке. Жаклин писала, что считает, у меня есть право знать: неделю назад мой отец скончался, проболев полгода. Когда он в феврале лег в больницу на операцию, у него обнаружили такой рак, что просто зашили и ничего делать не стали. Папа просил меня не разыскивать и ничего не сообщать, пока не пройдут похороны, объясняла Жаклин. Он настоял на кремации и оставил все, что имел, ее детям от предыдущего брака. «Он был любящим мужчиной», – писала она.

«Звездный крейсер «Галактика», роллер-дерби, «Джоани любит Чачи», «Моя жена меня приворожила».

Больше всего меня пугало отсутствие горя – весь день я то и дело забывала о его смерти, увлекшись телепередачами. «Можно его просто отпустить?» – спросила я доктора Шоу. И отпустила. Теперь его смерть показала мне пустоту моего выбора. «Он был любящим мужчиной», – написала его третья жена. Может, это она превратила его в любящего мужчину? Или он был таким с самого начала? Кого же я потеряла в итоге? Сидя перед огромным телевизором, я закрыла глаза, чтобы визуализировать папу. Когда я его увидела, он сидел на краю нашего новенького бассейна на Боболинк-драйв, смеясь над какими-то моими словами, шуткой, развеселившей нас обоих. Я заплакала и сначала решила, что это хороший знак: слезы означали, что я не разучилась любить, несмотря ни на что. Но это оказалось ложью: слезы были не по отцу. Я плакала по себе, по ничего не подозревающей девчушке, плававшей от бортика к бортику и думавшей, что папа всегда будет рядом, пока он ей нужен. Я выключила телевизор и сидела в неуютной тишине.

– Папа? – позвала я.

На следующее утро в передаче «Доброе утро, Америка» новая Мисс Америка показывала, как делать блины со сметаной и бананами. Я записала порядок и пошла в суперетту за ингредиентами. Блины получились замечательные – пухлые, в точности как в телевизоре. Я присела за кухонный стол, налила сиропа и отрезала себе первый кусок. Уильям и Кейтлин кругами плавали в мойке, а рядом громоздилась посуда, немытая с самого дня их появления. Я встала, оставив блины несъеденными, и вернулась к телевизору.

Две недели я гоняла телек, боясь, что если выключу, он уже не включится. Я спала не у себя наверху, а на водяном матрасе, нервно задремывая или проваливаясь, как в кому, и внезапно просыпаясь под «Как вращается мир», «Это невероятно!» или «Доктора Кто». Отсутствие сил меня даже забавляло. Я часами сидела, уговаривая себя принять ванну или поднять жалюзи. Я чувствовала себя, как люди из шоу Фила Донахью, которые парили над своими телами в операционных и решали, остаться им или уйти.

– Я в полном порядке, миссис Бухбиндер, правда, – врала я в трубку, оглядывая пустые пакеты из-под картофельных чипсов и бутылки из-под газировки ее глазами. Я разменяла свою последнюю сотню. Вода в раковине с золотыми рыбками начала цвести. Банановые блины, так и стоявшие на кухонном столе, покрылись плесенью – настоящей, а не придуманной, которую я воображала в Грейсвуде, чтобы похудеть. Я снова начала набирать вес – расстегивала верхнюю пуговицу на джинсах, целыми днями носила муˊму. Ожирение – часть моего репрессивного паттерна, предупреждал доктор Шоу. Только вот сейчас я толстела, ничего не подавляя. Что мне подавлять? Тот факт, что я не могу удержаться ни на одной работе? Что старуха от меня зависела, а я практически столкнула ее с крыльца?

Я клала трубку рядом с телефоном и выбрасывала почту неоткрытой. Дневные часы начали казаться вторжением в мою личную жизнь. Суперетта закрывалась в десять, поэтому я покупала продукты в круглосуточном минимаркете на Ривер-стрит. Освещенный неоновыми огнями магазин всякий раз не переставал меня удивлять, появляясь, как мираж, из полуночного мрака. Пухлый рыжий продавец ни разу не заметил моего приближения. Убаюканный гуденьем кулеров и морозильников, он вздрагивал и бросал порножурнал под прилавок всякий раз, как я входила в магазин. Он стоял по стойке смирно, пока я ходила по проходам, а потом пробивал мои покупки – луковый соус, батончики «Милки вэй», «Раффлс», пепси-колу. Я смотрела, как он отсчитывает сдачу мне в руку, которую я заставляла не дрожать. Хотя мы ни разу не разговаривали друг с другом, были подозрения, что он в меня влюбился и пытается робко ухаживать за мной, подкладывая в бумажный пакет маленькие подарки – листовки о распродажах, спички, бесплатные бланки разных конкурсов. Одну неделю в качестве сюрпризов были картонные очки с красными целлофановыми линзами. «Смотрите «Самку из Черной лагуны» в кровожадном 3D-фильме, – было написано на дужке. – Следите за местной телепрограммой». У меня моментально (как мне казалось) собралось шесть пар, и я начала носить очки дома, днем и ночью, представляя, что из меня пробивается радиоактивное свечение. Мне нравилось, как очки превращают мое зрение в инфракрасное.

У Роберты начал зажигаться свет. Я положила трубку обратно на рычаг и постоянно прислушивалась к сигналам такси. Однако машины не приезжали. Роберта не поднимала штор – занавески, которые я ей собственноручно сшила, закрылись теперь против меня. Я хотела позвонить и извиниться. Предложить помощь. Попросить ее о помощи, как тогда, ночью, когда я босиком перешла через улицу, постучалась в боковую дверь и сказала, что меня изнасиловали.

– Толстуха снова возвращается, – скажу я Роберте теперь. – Боюсь, она меня настигнет.

Но я не позвонила. Не смогла.

«Самка из Черной лагуны» появилась через две пятницы на тридцать восьмом канале, но 3D-эффекты разочаровали. Сама Жаброженщина, с большими грудями, в чешуйчатом гидрокостюме и с прической пятидесятых годов, оказалась полурусалкой, полуакулой, заблудившейся во время урагана. Ее изучали ученые, отловившие Жаброженщину, но неправильно поняли ее намерения. Ее держали на цепи в бассейне с водой и ежедневно ныряли потыкать ее длинными шестами, восхищаясь или содрогаясь при виде ее, по-моему, абсолютно обоснованного гнева.

В этот момент в дверь постучали. Роберта.

Я решила, что впущу ее, если она захочет войти – не настолько же я бесчувственная, но не собираюсь выслушивать ни единого слога о том, как я живу, и ни слова о моем телевизоре и сидении в четырех стенах.

Но это оказалась не Роберта, а Данте.

С моим черно-белым телевизором и своей женщиной. Вернее, с девушкой – ей было лет двадцать.

– Я несколько раз пытался дозвониться, – сообщил он, – но линия постоянно занята. Мы ехали мимо. Ты хотела его забрать?

Я стояла и остро жалела, что на мне 3D-очки и потрепанная фуфайка из Диснейленда, которую я купила во время нашей поездки по стране. Волосы у меня стянуты в жирный понитейл, ноги волосатые.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда он поставил телевизор на пол через порог. – До свидания.

Я начала закрывать дверь у них перед носом.

– Дженис очень нужно в туалет.

Оттого, что он назвал ее по имени, у меня словно появилось разрешение взглянуть на нее. У девушки было треугольное каре мелко вьющихся волос и красновато-черная помада. Она была одета в футболку с надписью «Innuendo»[34], натянутой ее грудями старшеклассницы, и в лайкровые штаны вроде тех, которыми не далее как сегодня утром в шоу Ричарда Симмонса щеголяли бывшие толстухи, получившие путевку в новую жизнь.

– Туалет наверху, – сказала я.

За мной Данте увидел телевизор.

– Елки-палки, вот это размер! – воскликнула он и вошел в дом.

На нем был меланжевый свитер и меланжевые носки того же оттенка. Мне показалось, что он похорошел.

– Я слышала, ты учишься на юридическом, – сказала я.

– Да, учусь.

– И вижу, ты сделал себе перманент?

– Это Дженис сделала. Она косметолог.

– Сколько ей лет?

Он терпеливо улыбнулся:

– Вряд ли это имеет значение.

– Ах, простите. Кстати, в одну из моих коробок ты положил свои туфли. По ошибке. С простроченными мысками.

– А, да, – произнес он. – Я их искал. Я бы их сейчас носил.

– Ну еще бы, самый юридический фасон. Они в кухне, сейчас принесу.

– Нет, – сказал он, – оставайся, смотри передачу. Я сам возьму.

– Они на полу в шкафу. У задней стены, кажется.

И только когда Данте ушел в кухню, я вспомнила зацветшие блины, золотых рыбок в мойке и горы немытой посуды на столах и стульях. Я зажмурилась, чтобы удержать слезы.

Наверху сработал унитаз, и послышались шаги.

– Ух ты! – воскликнула девушка. – Три-дэ?

Я подала ей очки.

Из кухни послышалось какое-то звяканье. По телевизору началась реклама.

– Осторожнее с Данте, – предупредила я. – Он кусается.

Дженис оглянулась на меня. Ее реакцию скрывали красные целлофановые линзы.

Вышел Данте, надев ботинки на руки. Лицо его было бледным.

– Поехали, малышка, – позвал он. – Пора.

– Секундочку, я только посмотрю, догонят ли акулы эту цыпочку.

– Я сказал, пора ехать!

Она сняла очки.

– Ну ладно, – пожала она плечами. – Не заводись.

Когда она села в машину, Данте неожиданно повернулся и снова взбежал на крыльцо.

– Весь дом пропах немытым телом и дохлой рыбой, – заявил он мне. – Вымой посуду, займись собой!

– Не лезь не в свое дело! – заорала я. – Срыл отсюда живо!

Я смотрела, как они уезжают в яблочно-зеленой «Ле кар», принадлежащей, как я понимала, ей. Роберта стояла у окна и тоже смотрела.

Данте завернул мой телевизор в пупырчатую пленку. Я села, рассеянно давя пузырьки ногтем и глядя, как Жаброженщина истекает кровью из нанесенной ей раны.

Я поглядела «innuendo» в словаре. «Намек или инсинуация, обычно уничижительная», – говорилось там. Сначала мне показалось, что слова Данте о дохлой рыбе следует понимать как innuendo в сторону Жаброженщины, но, зайдя на кухню, я поняла, что он имел в виду. Уильям и Кейтлин плавали брюшками вверх, окочурившись в собственном дерьме.

Роберта похудела. На лбу у нее был розовый шрам, а на воротнике кофты на молнии – яичный желток.

– Не смотри на меня так, я не сумасшедшая! – заорала я.

– Конечно, нет, но мы обе рехнемся, если ты нас отсюда не увезешь. А пока можно мне войти, пока не наступил январь и моя задница не отмерзла и не отвалилась?

Я начала с заплесневелых блинов – и убирала всю ночь, драя, отскребая, пылесося и купаясь.

– Извините, пожалуйста, – сказала я рыбкам, набравшись наконец мужества спустить их в унитаз. – Это все моя вина.

Ранним утром я крадучись обошла суперетту и выбросила черно-белый переносной телек в их мусорный контейнер. Днем я позвонила в компанию по установке спутниковых антенн. Они заартачились, не желая возвращать полную стоимость, но после моего ора согласились вернуть семьдесят пять процентов.

Руль автомобиля, который мы купили, – «Бискейн» 67-го года, жравший бензин как не знаю кто, – дико вибрировал на скорости больше тридцати пяти миль в час, а подтекающее масло татуировало асфальт там, где мы останавливались. Но зато в «Бискейне» был кассетный магнитофон и большой багажник, в котором помещалось складное инвалидное кресло Роберты. «Эта машина въедет на пик Пайка!» – гласил отслаивавшийся стикере на бампере.

Ненадписанные кассеты я нашла случайно, когда искала рычаг регулировки сидений. Три кассеты для восьмидорожечного магнитофона нашлись под водительским креслом среди пивных бутылок, смятых бумажек и пенопластовых упаковок из фастфуда. Кассеты были втиснуты в странной формы серую коробку с надписью «хранить в сухом прохладном месте». Я оставила объявление, по которому нашла машину, но когда позвонила узнать, не хочет ли бывший владелец забрать кассеты, автоматический оператор леденящим душу голосом сообщил, что данный абонент отключен.

Я вставила в магнитофон одну из кассет, когда мы с Робертой утром поехали по делам. Я ожидала услышать кантри – продавший мне машину человек носил ковбойские сапоги, – но сразу поняла, чтоˊ слышу. Еще бы, они преследовали меня всю жизнь.

– Киты! – сказала я.

Роберта прикурила сигарету.

– Горбачи, – кивнула она. – Я их как-то раз своими ушами слышала. Канадец меня однажды отлупил в мясо, а потом в качестве извинения повез кататься на пароме в Новую Шотландию. – Она тихо засмеялась. – Я всю поездку проходила с черными фингалами, как енот.

Мы ехали, пока я не прослушала все кассеты по два раза, пока наши уши не наполнились жалобами горбатых китов.

– Чем они там занимаются, как думаешь, Долорес? – спросила Роберта. – Поют или плачут?

На следующий день она переехала ко мне в дом.

Только в ноябре следующего года, когда Роберта два месяца подряд хорошо себя чувствовала, мы решились на поездку туда. Мы ее не планировали – просто ехали однажды солнечным утром, пока шоссе 1 не сменилось автомагистралью 95, а впереди не показалась табличка «Добро пожаловать в Мэн». Мы добрались до Канады – до острова Кампобелло – к середине дня.

– Вам горбатых китов? – спросил старик в порту. – Не, они уплывают на юг в сентябре – начале октября. Вы разминулись на пару месяцев.

Дорога обратно была долгой и трудной. Наш план был настолько спонтанным, что мы вспомнили о лекарствах Роберты только на полдороге.

– Мы просто замахнулись слишком высоко, – сказала я. – Ты совершенно права, мы не обязаны лишать себя приключений, надо только грамотно распределять силы.

Но Роберта уже храпела. Я разговаривала с зеркалом заднего вида.

Глава 27

В сентябре 1984 года у меня поехала крыша.

Я уже была помощницей управляющего у Бухбиндеров и продавала тряпичных кукол и фарфоровые статуэтки Майкла Джексона, только успевай завозить. Я предложила провести в магазине стереосистему и установить у нас «Тикетрон»[35]. Мистер Бухбиндер пожал плечами и смирился с ритмичным буˊханьем. Покупатели толпились в проходах.

– Ты умниса! – крикнул однажды Бухбиндер, перекрывая музыку, и стиснул мне локоть. – Тебе место в коллыже!

Крыша у меня поехала фигурально (буквально обвалился потолок). От преподавателя английского в общественном колледже Оушен Пойнт я наконец узнала, чем фигуральное отличается от буквального (простая концепция для тех, кто готов слушать). Английский для начинающих стал первым предметом, на который я записалась. Как ни отпихивала я руку мистера Бухбиндера с зажатыми в ней деньгами мне на колледж, в конце рабочего дня купюры всякий раз оказывались засунутыми в карман моего пальто.

Похоже, Бухбиндер хотел видеть меня с дипломом не меньше, чем моя мать.

– Ну, как все прошло? – спросила меня Роберта после первого вечернего занятия.

– Бросаю, вот как.

Она взяла из ящика лак для ногтей и присела на стул рядом со мной. Я потрясла флакончик и отвинтила крышку.

– Почему?

– Вечно ярко-розовый, – буркнула я. – Тошнит уже от этого цвета!

– Почему ты бросаешь после первого занятия?

– Потому что я ненавижу учиться. Я для этого не создана. Сначала нас усадили в кружок и заставили рассказать о себе.

– Что конкретно?

– Фигню всякую. Куда бы мы хотели съездить и почему решили изучать этот предмет, что мы надеемся вынести из курса. Я отвечала последней, когда у меня уже все горло парализовало…

– Может, ты и права, – сказала Роберта, глядя себе на ноги и сгибая и разгибая пальцы. – В следующий раз возьму красный и накрашусь, как шлюха!

– …я начала рассказывать о нашей поездке в Канаду и как мы хотим поехать еще раз и никак не соберемся, но замолчала на середине. Все на меня как-то странно смотрели.

– Мандраж первой ночи у тебя, – изрекла Роберта.

Я поставила ее стопу себе на колено и макнула кисточку в лак. Меня всегда поражало, что Роберта позволяет мне притрагиваться к своим ступням и не заходится от визга, как, представлялось мне, делают другие.

– Преподаватель хочет, чтобы мы называли его просто по имени, будто он нам друг и вовсе не может завалить нас на экзаменах.

– Знаешь, что бы я сказала, окажись там? Я бы им сказала: «Назовите любое место, и я туда хоть сейчас отправлюсь».

Я цыкнула зубом.

– На занятия ходит панкуха с бритым затылком, минимум на седьмом месяце беременности, и огромный верзила, который даже не поместился за стол, так на полу все занятие и просидел. Я сразу вспомнила, какой толстой была в старших классах, и все настроение пропало.

– Из-за одного толстяка ты собралась бросить учебу?

– Он не толстый, просто огромный, как великан. Ростом под два десять. А панкуха заявила – она пришла учиться, чтобы написать научно-фантастический сценарий, где астронавты заблудились в космосе, а когда вернулись, уже произошла ядерная война, снова каменный век, и все поклоняются статуе Боя Джорджа. Люди убивают друг друга ради мяса, а богом у них Бой Джордж!

Роберта откинула голову и зычно захохотала.

– Я больше пятнадцати лет домашку не делала, а эта мадам сценарий пишет! И ногти красит в черный цвет!

– В черный? – заинтересовалась Роберта и уставилась на свои ноги.

– Снимала во время уроков туфли и раскладывала ноги на любую мебель! На джинсовой куртке у нее приклеен стикер «А в вашей уборной плодят большевиков?»[36]. Хрен знает, что это значит.

Хохот Роберты перешел в кашель. Кисточка вильнула. Я сняла ее ногу на пол и принесла стакан воды.

– Учебник этот дебильный обошелся мне в двадцать четыре доллара девяносто девять центов! Если учеба пойдет такими темпами, к окончанию курса мне стукнет сорок два.

– А сколько тебе стукнет, если ты не закончишь курс?

– Легко тебе острить, – огрызнулась я. – Тебе не пришлось сидеть в классе час пятнадцать, когда хочется в туалет. Еще и сочинение задали на следующую неделю. «Опишите любое повседневное занятие и свою эмоциональную привязанность к нему». О чем прикажешь писать – как я увлеченно делаю тосты к завтраку? Или какой кайф получаю, когда крашу тебе ногти в розовый?

Роберта ничего не ответила. Я чувствовала ее улыбку. Я снова сняла ее ногу со своих коленей и пошла наверх.

– Эй, у меня три накрашенных ногтя и семь обыкновенных!

– А жизнь вообще сандвич с дерьмом, – сказала я. – Смирись.

Потолок обрушился в ту же ночь – вернее, ранним утром, часа в три. Сначала было похоже на перестрелку. В полусне я подумала – Боже мой, Роберту застрелили! Затем нос защекотала пыль, снова раздался оглушительный, как выстрел, треск, и Роберта завопила снизу:

– Убери меня отсюда, на фиг, пока совсем не завалило!

Я включила лампочку на лестнице и успела увидеть, как упал большой кусок гипса. Грохнувшись об пол у кровати, он раскололся на мелкие осколки, разлетевшиеся во всех направлениях. Я пригнулась, втянула голову и побежала уносить Роберту с кровати. Грохнулся еще кусок потолка. Я чувствовала себя солдатом на войне.

В телефонной книге значились шесть жилищно-ремонтных компаний. По телефону в коридоре я излагала свой случай женам и автоответчикам. Когда меня ставили на ожидание, я разглядывала обнажившуюся кровлю, похожую на скелет потолка.

Майк из «Домашнего ремонта Майка» назвал предварительную смету.

– Девятьсот пятьдесят долларов, – сказал он.

Роберта грохнула ходунками об пол:

– Да Иисусе же Христе! Может, сразу ткнешь ей ствол под ребро?

– Ладно, восемьсот семьдесят пять, но без финишных работ. Не хотите – как хотите.

– Не хотим! – заорала Роберта, заглушив мое «хотим». Ее-то Майк и услышал.

Парень из «Домов высшего качества» запросил тысячу пятьдесят. Он сказал, что мне, по ходу дела, надо бы и крышу перекрыть: ведь если на крыше сигнализация, она звенеть будет.

– Перекрывать крышу? И во сколько это обойдется?

– El dinero grande.

– А в американских долларах? – поторопила я.

– Большие бабки. У меня есть двоюродный брат, так вот он…

– А ну, вали отсюда на фиг! – крикнула Роберта.

Днем она наблюдала, как я с верхней ступеньки шаткой стремянки вытаскиваю из провисших углов куски гипса, угрожавшие падением. Мы решили пока пожить без потолка.

Обратиться за подработкой к Джонни Ву, владельцу «Китайского рая», было идеей Роберты.

Я сидела с Робертой в ресторане, помешивая свой суп с кусочками яиц, и только вытаращила глаза, услышав ее предложение.

– У меня уже есть работа и вечерняя школа, – напомнила я. – Где мне время взять?

– Время-то найти можно, – ответила Роберта. – А вот чего у тебя нет, так это денег на новый потолок.

Когда Джонни проходил мимо нашего столика, она схватила его за подол тропической рубахи (для человека с болезнью Паркинсона у Роберты неожиданно проворная хватка).

– Вы, китайцы, те еще пролазы, – сказала она ему. – Когда у тебя здесь меньше всего движухи?

– В понедельник вечером, – ответил Джонни. – А что?

– А то, что у меня мозги уже сверхурочно работают. Присядь. – Ее идея состояла в том, чтобы Джонни объявил каждый понедельник «Польским вечером» и взял ее конферансье, а меня диск-жокеем. – Дашь полякам десять процентов скидки. Заподозришь, что они не поляки – проверяй водительские права. Полгорода явятся, особенно если прослышат, что я здесь. Мы такую вечеринку закатим!

Джонни улыбался и качал головой:

– Это китайская ресторана. Это портить…

– Микроклимат, – подсказала я. На этой неделе преподаватель английского часто повторял это слово, я и посмотрела его в словаре.

– Ладно, – согласилась Роберта, – тогда давай так: мы с ней займемся доставкой в выходные дни.

– Вы чито иметь в виду?

– Люди звонят, заказывают, а мы отвозим.

– Роберта… – начала я.

Можно подумать, меня и нет за столом.

– Понимаешь, малыш Джонни, я люблю разглядывать посетителей. Из раза в раз я наблюдаю одну и ту же картину: люди у кассы торопятся забрать свои заказы, вбегают в грязной, мокрой одежде, боятся, что их увидят знакомые. Если заказ еще не готов, они сидят на стульях под вешалкой, стараясь не касаться коленками сидящего рядом. Доставка на дом – это же золотая жила! Повезло тебе, Джонни! Скажи, Долорес?

Не дожидаясь моего ответа, Джонни Ву нашарил за спиной свободный стул и подтянул под себя.

– Продолжайте, – кивнул он.

По пятницам и субботам мы возили заказы до одиннадцати вечера, по воскресеньям – до шести. Джонни поставил нам стол, провел отдельную телефонную линию и заплатил кузовщикам, которые выдрали заднее сиденье «Бискейна» и установили туда ящик-термос. А мы за свои деньги установили портативный радиопередатчик «Си-би радио» – это здорово помогало экономить бензин. Роберта сказала, работа диспетчером словно вернула ее в шоу-бизнес. Став коротковолновиком, она воскресила свой радиопсевдоним.

– Принцесса польки – Кисло-Сладкой. Уши надела? Прием.

От радиожаргона мне становилось неловко, но она не отвечала, если я просто спрашивала: «Что ты хотела, Роберта?» А характер выдерживать я не могла по материальным соображениям – «Бискейн» жрал галлон бензина за девять миль.

– Прием подтверждаю, Принцесса. В чем проблема? Прием.

– Если ты еще не уехала в Хиллкрест, заезжай в «Рай» за пупу и «Восемью бессмертными, переправляющимися через море». Прием.

– Вас понял, Принцесса. Прием.

– Теперь мы понимаем постепенное усовершенствование вашей системы мытья слуховых окон, – сказал Рой одной из моих одноклассниц. К третьему занятию мне стало проще называть преподавателя по имени. Сидя на столе по-турецки, Рой зачитывал отрывки из «проблемных» сочинений. – Изложение четкое, но недостает эмоциональности. Вы не вложили сюда чувства – по крайней мере, я его не вижу.

В руководстве для учащихся упоминался частичный возврат денег за досрочное прекращение занятий. Я решила дождаться перемены в восемь сорок пять и уйти, прежде чем он доберется до моего сочинения. Но когда все встали и отправились перекусить, панкуха – Элисон – сказала:

– Слышь, пощупай!

– Извините, что? – спросила я.

– Быстрее! Пропустишь – жалеть будешь.

Она задрала фуфайку и приложила мою ладонь к своему животу. Что-то выпятилось изнутри и толкнуло меня.

– О Боже, – только и сказала я.

– Первые три месяца она заставляла меня все нутро выблевывать, а сейчас увлеклась гимнастикой.

– Девочка?

– Да, я на девяносто пять процентов уверена. Называю ее Айсис. Нравится?

– Айсис? Да, красиво.

– Мой бойфренд играет в рок-группе. Хотел назвать ее Какофонией, но я сказала – щаз. «Я выберу имена тем, кого рожу, а ты – тем, кого сам родишь», – так ему и заявила.

По большому животу прошла выпуклость – явно ножка.

После перерыва Рой зачитал, по его выражению, две лучшие работы. Первая была моя. Я написала о том, как крашу Роберте ногти на ногах, как сдерживаю рукой тремор ее стопы, и это дает мне ощущение некоей власти над болезнью. Озвученная голосом Роя, моя идея уже не казалась полным идиотизмом. Другое сочинение принадлежало тому верзиле, сидевшему во время уроков на полу. Оно начиналось с фразы: «Раньше моя жизнь болела, как нарывающий зуб». Далее рассказывалось, как он излечился от бессонницы, входя на цыпочках в комнату сына и глядя на него спящего, как начинал дышать с ним в такт и как сынуля убил бы его, если бы узнал.

– Давайте поддержим Долорес и Тайера, – предложил Рой. От аплодисментов у меня застучало сердце. Я не смела поднять глаз, поэтому искоса посматривала на Тайера.

Его трудно было понять – он сидел позади всех, на своей собственной окраине, согнув в коленях мощные, как стволы секвой, ноги. Остаток урока и все следующее занятие я поглядывала на Тайера, постепенно замечая не только его габариты. Его волосы, например: густая грива светлых кудрей, таких плотных, что хоть монеты вставляй. Борода у него была рыжеватой. Входя и выходя из класса, Тайер вынужденно пригибался, чтобы не стукнуться макушкой. От его шагов дрожал пол; кудри сотрясались, как пружины, при каждом шаге.

– Тайер! – позвала я.

Мы шли по коридору к парковке. Звук собственного имени явно всполошил Тайера.

– Я только хотела сказать, что мне очень понравилась твоя работа, которую Рой зачитывал.

– По сравнению с твоей моя звучала просто смешно, – отозвался Тайер. Но выражение его лица позволило мне порадоваться, что я решилась на комплимент.

– Можно тебе что-то сказать? Попробуй сесть поближе к остальным. Ты много теряешь, сидя отдельно. Это ставит невидимые барьеры.

– А ты откуда знаешь?

Моим щекам стало жарко.

– Я не знаю, просто так думаю. Вот моя машина.

– Тебе хорошо удаются описания, – заметил он. – Когда Рой читал твое сочинение, я буквально ощущал ее стопу на своих коленях.

– Ощущал?

– Да. Это реально возбуждало, ведь для меня стопа – фетиш…

Я отперла «Бискейн», села и заперлась. Тайер продолжал говорить со мной через стекло. Проблема с маленькими баллончиками «Мейс»[37] в том, что приходится обшарить всю сумку в надежде, что извращенец подождет. Я опустила стекло на миллиметр или два.

– Что?

– Я говорю, может, сходим куда-нибудь, кофе попьем?

Я ответила, что очень занята.

– Я пошутил насчет фетиша! Вообще-то считаю ступни довольно безобразными.

– А-а.

– Я просто пытался быть остроумным. Со мной случается, когда я волнуюсь. Извини.

– Сколько лет твоему сыну?

– Откуда ты знаешь, что у меня сын?

– Ты же описал в сочинении, как смотришь на спящего сына!

– А, да. Тринадцать. Трудный переходный возраст. Хотя он всегда был не подарок. Я заметил, ты не носишь обручального кольца.

Я сунула руки в карманы жакета.

– Я в разводе, – сообщил Тайер. – Если тебе интересно.

Я еще немного опустила стекло.

– Я почему знаю, что ты много упускаешь, сидя в классе отдельно ото всех, – я тоже так сидела. В старшей школе. За обычным столом. Потому что за парту из-за ожирения не помещалась.

В смехе Тайера появилась нервная нотка.

– Ты-то нормальный, – сказала я. – Просто крупный. А я… В общем, я была толстой. Короче, мне очень понравилось твое сочинение.

Я сидела в «Бискейне» с работающим мотором и смотрела, как Тайер уходит. Руки вспотели на руле. Я не знала, почему сижу и смотрю вместо того, чтобы опустить руку и снять машину с нейтралки. Он отпер фургон и сел за руль: фургон заметно просел под его весом.

Проезжая мимо, Тайер мне помахал. «Экзистенциальный гипсокартон, – было написано на фургоне. – Ответственная работа для аутентичных личностей».

Вас удивило бы количество людей, взалкавших китайской еды в Сочельник. У Роберты в тот день сильно кружилась голова, поэтому мне пришлось заниматься доставкой одной. Заказ мистера Пуччи поступил последним – фирменный «Обед для четверых». Я нервничала, отвозя ему заказ.

– С Рождеством, мистер Пуччи, – сказала я. Коробка была до краев заполнена коричневыми пакетами. Я неловко двинулась и чуть не уронила весь заказ.

– Долорес?! – удивился он. – Боже мой, вот уж кого меньше всех ожи… У тебя есть время зайти на бокал вина?

– О, на самом деле мне некогда… Не хочу, чтобы ваш заказ остыл… Разве что полбокала.

Накрытый обеденный стол напоминал картинку из журнала. В гостиной уровнем ниже смеялись и разговаривали мужчины. Я прошла за мистером Пуччи на кухню.

Пару секунд мы только улыбались и смотрели друг на друга.

– Как это ты теперь работаешь в ресторане? – спросил он.

Сидр в чашке, которую он мне протянул, был теплым и с крошками корицы. Я рассказала ему о своем разводе, вечерней школе и Роберте.

– Ну, – засмеялась я, – за человечка на Луне.

У него в глазах стояли слезы. Он покачал головой. Мистер Пуччи выглядел старше – да что там, старым.

– За старых друзей.

Из гостиной его позвал один из гостей:

– Запах этой божественной пищи просто терзает нас, Фабио! Когда же за стол?

Я осушила чашку.

– Это Гарри? Я бы хотела с ним поздороваться. Пожелать ему счастливого праздника.

– Гарри в последнее время болеет… гриппом. – Я увидела, как нервно дернулось лицо мистера Пуччи. – Но – хорошо. Пойдем. Конечно.

Я кивнула и улыбнулась, когда он представил меня своим гостям – ожившим красавцам из каталогов «Джордан Марш» в свитерах крупной вязки и брюках со складкой. В гостиной благоухало одеколоном.

– Ты помнишь Гарри? – спросил мистер Пуччи.

Я изо всех сил старалась не подать виду и контролировать мышцы лица. Ноги Гарри были прикрыты одеялом. Он высох, как скелет.

Гарри прищурился на меня:

– Фабио, кто это?

– Это Долорес Прайс, дорогой. Моя бывшая ученица.

Гарри смотрел на меня, не узнавая.

– Я однажды явилась сюда без приглашения, а вы мне открыли дверь, – напомнила я. – Вы с мистером Пуччи еще собирались на пикник. Вы угостили меня печеньем и поставили Билли Холидей в музыкальном автомате… – Я вдруг заметила автомат и ткнула в него пальцем: – Вот в этом!

Тремор у Гарри был даже сильнее, чем у Роберты.

– Теперь вспомнил, – сказал он. – Такая огромная толстая девочка…

Мистер Пуччи засмеялся и покраснел.

– Прости, – произнес он, – он не в себе.

Когда я вернулась домой, Роберта не спала. Я хлопнулась на водный матрас рядом с ней и уставилась на дыру в потолке.

– Теперь я жалею, что мы с тобой все же не поставили елку, – сказала я. – И не важно, как она бы здесь смотрелась.

– Я знаю, чего тебе нужно, – отозвалась Роберта. – Тебе хочется рождественского подарка.

Сначала я протянула ей презент: настенный календарь «Чиппендейлс» из магазинчика Бухбиндеров. Мы пролистали его, выбирая любимые месяцы и вместе хихикая над сексуальными красавцами.

Мой подарок был завернут в красную фольгу и украшен каскадами витой белой ленты.

– Как красиво, даже открывать не хочется, – произнесла я.

– Красный и белый, цвета Польши, – сказала Роберта.

В коробке оказался атласный китайский халат – оранжевые цветы на переливчато-синем фоне.

– Какого черта ты плачешь-то? – спросила она. – Ну, перестань, перестань.

Я вынула халат из коробки, и он развернулся до пола.

– Такой красивый! Ах ты, паразитка! Мы же договорились не тратить больше десяти долларов с носа. Теперь у меня на душе еще гаже.

– Да брось, – отмахнулась Роберта. – Джонни из ресторана купил его для меня в Нью-Йорке за полцены.

На теле халат ощущался прохладной гладкостью. Мы с Робертой с удовольствием поглаживали ткань.

Я рассказала ей о любовнике мистера Пуччи.

– Если это та дрянь, она же заразная. Тогда у этого учителя она тоже есть.

– Мне страшно, – сказала я.

– Ну, ты никак не могла ее подцепить, ты же только в дом к ним заходила.

– Не от этого. Мне страшно, что она вообще существует – и что она рядом. Он так и стоит у меня перед глазами – высохший, как узник концлагеря.

Мы взялись за руки и крепко сжали пальцы.

– Роберта! – позвала я.

– М-м?

– Ничего. Я рада, что ты здесь.

Тайер Китчен починил потолок за три с половиной сотни в январские каникулы, целую неделю халтуря вечерами. Иногда я с порога смотрела, как он забивает гвозди, поднимает «Шитрок» или звучно ходит по комнате на рабочих ходулях со стальными пружинами, насвистывая под записи Боба Седжера и Спрингстина. Делая перерыв, он ставил таймер от плиты на пятнадцать минут и усаживался на табуретку. Я сидела рядом, но говорил в основном он.

– Понимаешь, и без того сложно, когда у него под мышками выросли волосы, и я начал замечать корку на его трусах, когда стираю белье. Он же наполовину черный, и от этого вообще хоть кричи. Трудно пацану, понимаешь? В последнее время что-то он зациклился на этнической теме – болтается с «черными братьями» у развилки шоссе. Выходит из себя, если я, забывшись, назову его Артур, а не Джамал, а то требует называть себя Чилли Джей. Это его рэп-псевдоним.

– А как же его мать, она разве не здесь живет?

– Клаудия? Нет, она в округе Колумбия. Джамал живет у нее летом – обычно в августе, но терпеть этого не может. Заявляет, что все «Макдоналдсы» штата Вашингтон разбавляют молочные коктейли водой, но мне кажется, ему там просто одиноко. У Клаудии убийственный рабочий график, так что пацан торчит в квартире перед видиком… Понимаешь, мы бесим друг друга до безумия, но и любим. Чилли Джей – мой мальчишка.

– Я тоже в разводе, – сказала я.

– А дети есть?

Я покачала головой.

– Должно быть, он законченный дурак.

– Кто?

– Парень, который тебя упустил.

Это замечание застало меня врасплох. Только спустя несколько секунд я обратила внимание на сработавший таймер.

– Ты что, влюбилась в этого дылду, который чинит потолок? – спросила вечером Роберта, услышав, как я напеваю «Против ветра», помогая ей надевать пижаму.

– Не смеши, – ответила я. – С чего ты решила?

– Потому что ты уже неделю ходишь по дому, как обкуренная.

– Значит, краска токсичная, – нашлась я.

В начале весеннего семестра я договорилась в магазине, что буду работать меньше часов, и записалась еще на два курса: психология 112 и «Ее история: феминистский взгляд на прошлое».

– Я не хочу идти на экономику, мистер Бухбиндер, поэтому с моей стороны нечестно позволять вам и дальше платить за мою учебу, – сказала я, отпихивая второй конверт с деньгами.

– Не заставляй девочку, если она не хочет, – поддержала меня миссис Бухбиндер.

– Ты в это не лезь, Ида, – одернул ее Бухбиндер. – Это наше с ней дело.

Я улыбнулась при слове «девочка». Мне было уже тридцать три.

Элисон тоже записалась на «Ее историю». Она уже успела порвать с бойфрендом, забросить сценарий с Боем Джорджем в печку и родить Шиву, бутуза весом четыре с половиной килограмма. Я навестила их однажды с подарком – уютным рюкзачком, в котором младенец может спать на материнской груди, а мамаша – продолжать жить своей жизнью. Рюкзак стоил тридцать девять долларов девяносто девять центов – сущее мотовство, но это единственное, что мне захотелось ей подарить. Мы с Элисон прочли инструкцию, и она примерила рюкзак, прежде чем я ушла.

– Ух ты, ощущения просто первобытные, – восхитилась она. – Как после Третьей мировой.

Единственный мужчина в классе «Ее истории» продержался всего две недели. Иногда вечернее занятие превращалось в семинар по групповой терапии, хотя лично я помалкивала. Чем больше соученицы делились своими историями и повышали друг дружке самосознание, тем больше меня ужасал наш с Данте брак. Я справилась в библиотеке, что такое экзистенциализм. Если я правильно поняла теорию, я виновата в наших неудачах не меньше Данте. «Твоя семья – Роберта, – сказала я себе. – Она все, что тебе надо. Ты ведешь аутентичную жизнь».

Тайер по вторникам и четвергам учился обрабатывать тексты на компьютере. Иногда мы сидели в рекреации за одним столом, но когда он заводил речь о новых фильмах или ресторанчиках, о которых он слышал хорошие отзывы, я перебивала, жалуясь на загруженность.

Однажды вечером я не выдержала – меня просто втянули в общий разговор.

– По-моему… – начала я, – по-моему, секрет в том, чтобы принимать ту форму, которую обретает твоя жизнь. – Мой голос звучал нерешительно, но я продолжала. Женщины с интересом слушали. – А не в том, чтобы вечно ждать и желать того, что, по вашим представлениям, сделает вас счастливой.

– А что сделало бы вас счастливыми? – спросила преподавательница.

Класс оживился.

– Прекрасный принц, – вздохнул кто-то.

– Стройные бедра!

– Если бы бойфренд нашел у меня точку «джи»!

Элисон задрала босые ноги на стул перед собой:

– Прекрасный принц, который найдет у меня точку «джи» между моих стройных бедер!

Все женщины засмеялись и закивали.

– Нет, спасибо, Тайер, правда же, – отказывалась я.

– Есть конкретная причина?

– Я просто ни с кем не встречаюсь.

Если он чего-то ожидал в обмен на ремонт потолка, это его проблема, а не моя. Пусть будет экзистенциалистом в этом отношении.

Все было бы прекрасно, не принеси Элисон Шиву на занятия во вторник. Она разукрасила детский рюкзак стразами и панковскими значками (насчет английских булавок я так и не поняла – они для украшения приколоты или с практическими целями).

– Псст, – сказала она. – Что-то меня прихватило. На-ка, подержи.

Тепло младенца согревало мне живот и бедра. Глядеть на маленькую мягкую ямку на темечке, которая втягивалась и снова расправлялась с каждым дыханием, было сродни гипнозу. Голос преподавателя звучал словно издалека.

– Хочешь, я подержу его до конца перемены? – шепнула я Элисон, когда она вернулась из туалета.

Тайер сидел в рекреации и ел чили из миски.

– Ну, – сказал он, улыбаясь на детский рюкзак, – вижу, ты записалась в сумчатые!

Он принес мне содовой, а вернувшись, нагнулся и коснулся губами мягкого родничка на головке ребенка, от которого я не могла отвести глаз. Элисон у музыкального автомата бешено что-то отплясывала в одиночестве.

На следующей неделе преподавательница «Ее истории» задала мне доклад-исследование «Биологические часы послевоенного поколения: дилемма феминисток восьмидесятых». Вернее, не то чтобы задала – я сама выбрала эту тему из списка.

В библиотеке я читала статью за статьей и смотрела на график, который неуклонно шел вниз после точки «35 лет». Мистер Бухбиндер завез в свой магазинчик еще два вида часов – электронные и с кукушкой. Элисон надевала на руки сразу несколько прозрачных часов – от запястий до локтей: работу механизма было видно, как на рентгене. Словно весь мир, сговорившись, хором отсчитывал оставшееся у меня детородное время – или это я начала обратный отсчет? В студенческой рекреации я иногда спохватывалась, что смотрю на Тайера, сидевшего на своем обычном месте под большими настенными часами. Но я продолжала благодарить и отказываться, что бы он ни предложил: автогонки, боулинг, домашний ужин.

– Я чересчур много хочу, да? – спрашивал Тайер.

– Нет, конечно. Просто я… У меня нет времени.

Гарри, любовник мистера Пуччи, умер в марте. Я не знала его фамилии и совсем забыла, что он агент бюро путешествий. С Рождества я просматривала некрологи, ориентируясь по адресу.

Я не ожидала, что его смерть так на меня подействует. В некрологе упоминались его родственники, награда торговой палаты и «продолжительная болезнь». О мистере Пуччи ни слова.

Я говорила себе, что у меня нет времени ехать к мистеру Пуччи: две работы, доклад-исследование и экзамены середины семестра на носу. Ерунда о нашем «товариществе», которую он плел на похоронах моей бабушки, – как нас навеки соединила прогулка Армстронга по Луне, – была сказана исключительно из любезности и желания меня утешить.

Однако он достиг своей цели – утешил меня.

Я не могла спать. Я на цыпочках сошла вниз, надеясь подстроиться под сонное дыхание Роберты, но ее храп звучал, как бензопила. Вернувшись в кровать, я сказала себе – как все-таки хорошо жить налаженной, предсказуемой (плюс-минус обвалившийся потолок) жизнью. Возраст между тридцатью и сорока имеет свои преимущества, напомнила я себе. Начинаешь ценить чистоту, маленькие радости, вещи на своем месте. Такова форма, которую приняла твоя жизнь. Будь экзистенциалисткой. Ложись спать.

Следующие три ночи я каталась по спящему Истерли, сжигая бензин и слушая кассеты с записями китов. И каждую ночь в окне мистера Пуччи на втором этаже горел свет: одинокий прямоугольник боли.

В выходные накануне сдачи доклада я сидела за кухонным столом, веером разложив перед собой карточки с записями. На улице крупными пухлыми хлопьями шел снег. В дверь позвонили. Роберта уехала смотреть хай-алай.

– Вы Долорес? – спросил долговязый мальчишка. Красивый, с гладкой кофейно-смуглой кожей. На голову был натянут капюшон, а под мышкой в сумке бугрилось что-то угрожающее.

– Дорожку у нас всегда чистит муж, – сказала я. – Он уже сапоги надевает, – я показала в глубину пустого дома.

Из кустов послышался громкий шепот:

– Она блефует. Начинай.

В сумке оказалось не ружье и не лопата для снега, а бумбокс. Неожиданно Арета Франклин запела «Шоссе любви», на крыльцо поднялся Тайер, и папаша с сыном начали танцевать брейк-данс.

Мальчик – я не могла вспомнить его имени – делал сальто, крутился и вертелся по всему заснеженному крыльцу, ни разу не поскользнувшись. Тайер же был просто катастрофой – он с кряхтеньем повторял одно и то же неуклюжее па. Плохо рассчитанный пинок одного из его подкованных рабочих сапог отправил три столбика перил в сугроб.

– Эй! – возмутилась я.

В конце песни пацан с щелчком остановил запись и заговорил, прищелкивая пальцами:

– Привет, я Джамал, Круче меня только яйца, Мне на шею Красавицы пачками бросаются…

– Тебе сколько лет, двенадцать? – перебила я. – Не смеши мои тапочки!

Тайер смотрел на руку сына, пытаясь поймать момент и защелкать пальцами в унисон.

– Да уж. Переходи к главному, балда, – сказал он, тяжело дыша.

– Так вот, здесь стоит Тайер И молится Богу, Чтобы ты была его леди, Все по чесноку…

– Мне во вторник доклад сдавать!

– Мой старик крутой, И он не тупой, О тебе целыми днями мечтает И слюной истекает…

– Хорошо, – сдалась я. – Один раз. Я приду на ужин только один раз. После того, как сдам доклад. И не забудьте, я вегетарианка.

Тайер расплылся в дурацкой улыбке и щелкнул на меня пальцами.

– Скажи, она прелесть? И мяса не ест.

Джамал покачал головой:

– Ох, и втюрился он в тебя, мамаша. Совсем пропал мужик.

– Я тебе не мамаша, – притворно нахмурилась я, закрывая дверь. – И не забудьте починить перила!

Вернувшись за стол к своим карточкам, я долго не могла справиться с улыбкой.

Я напугала мистера Пуччи, позвонив ему в дверь посреди ночи. На его лице читался страх, который быстро сменился узнаванием и любопытством.

– Долорес?

– Простите, что так поздно, – сказала я. – Я вам вот это привезла.

Он взял у меня из рук африканскую фиалку и долго смотрел на нее, вертя горшок. Потом листья и цветы задрожали. Я обняла плачущего мистера Пуччи.

В первую из наших ночных поездок мы с ним в основном молчали. Я крутила руль левой рукой, а правой держала руку мистера Пуччи. Мы слушали записи криков китов, переворачивая кассеты снова и снова. Мистер Пуччи сказал – киты его успокаивают.

К концу второй недели у нас сложилась система, которую любой из нас мог запустить одним телефонным звонком. Мистер Пуччи ждал меня на крыльце, сидя на садовом стуле, упаковавшись от холода в тренчкот и нахлобучив твидовую кепку. Красная точка горевшей сигареты была первым, что я видела в темноте.

– Привет, товарищ, – говорил он, захлопывая дверцу как можно тише, и мы трогались с места.

В конце концов он начал говорить – не о смерти Гарри, а о том, как он прекрасно пел, как любовно обращался с растениями, как замечательно знал все о путешествиях. А я постоянно приезжала к мистеру Пуччи и возила его по темному городу, постепенно узнавая, кого он потерял.

За восемнадцать лет совместной жизни, рассказывал мистер Пуччи, они разъехались всего однажды – в восемьдесят втором, когда обоим стукнуло пятьдесят. Расставание продлилось достаточно долго, чтобы принести в дом незнакомый вирус. Позже они забеспокоились, узнав о новой болезни, но не за себя, а за своих приятелей, которые вели беспорядочный образ жизни. Больше года ничего такого не было, а потом у Гарри начался упорный, мучительный кашель.

– Знаешь, Долорес, все-таки удивительно, – говорил мистер Пуччи. – Чем безобразнее становилась его болезнь, тем красивее он казался мне.

Я боялась спрашивать мистера Пуччи о его здоровье и его будущем. Я вообще почти не говорила. Только слушала. Слушать о его жизни с Гарри было все равно что брать уроки любви.

На ужин с Тайером я надела черную блузку, черные брюки и синий китайский халат. Днем я сходила в парикмахерскую и осветлила пряди.

– Удачного свидания, блондинка, – пожелала Роберта.

– Это не свидание, а ужин. И осветляться я не собиралась, меня парикмахерша уговорила.

– А, ну, значит, я ошиблась. Осторожнее там с токсичными испарениями!

Для Тайера и его сына я испекла печенье с шоколадной крошкой и поставила блюдо на пассажирское сиденье. На полпути я поглядела на себя в зеркало заднего вида. «Ты совершаешь большую глупость, – уговаривала я себя. – Данте тоже сначала казался милым. И тоже водил фургон. Учись на своих ошибках!» Но меня отвлекали мои волосы – действительно, красиво вышло. Я прекрасно выглядела – для себя.

Они жили в дуплексе сразу за желтым светофором на Третьем шоссе.

– Если заедешь на автомобильное кладбище, – говорил Тайер, – значит, ты нас проехала.

Я медленно, с пробуксовкой въезжала на крутую дорожку, о которой Тайер меня предупреждал: «Бискейн» раскачивался и кренился на замерзших колеях разъезженной грязи. Выбравшись наверх, я немного прибавила скорость, но сразу резко ударила по тормозам – под колеса бросилась индюшка. Тарелка с печеньем слетела на пол.

Уезжай, говорила я себе, но подобрала все печенья, обдула, снова сложила на блюдо и вышла. Индюшка с чего-то набросилась на меня и гнала через весь двор, не отстав и на крыльце. Она зажала меня в угол, нападая и клюясь. Я отбивалась, бросая в нее печенье, и орала, зовя Тайера.

Он вышел в банном халате и с мокрыми волосами и захохотал.

– Убери от меня эту заразу! – потребовала я. Индюшка снова накинулась на меня, и я бросила ей в голову кусочек шоколада.

– Ай да вегетарианка! – смеялся Тайер. – Она тебя не обидит, правда, Барбара? Что-то ты рановато.

– Я вовремя. Ты сказал – в шесть.

– Я сказал – в шесть тридцать, но все нормально.

– Ты сказал – в шесть, я точно помню!

Тайер поднял с крыльца печенье и откусил.

– Неплохо, – похвалил он. – Хотя орехов маловато.

Он сгреб индюшку одной рукой и придержал дверь другой.

– Джамал у приятеля, если что, – крикнул Тайер из спальни, одеваясь. – Чтобы я мог без помех испробовать на тебе все подходы из «Плейбоя».

– Ха-ха, – сказала я.

Сидя на диване, я оглядывалась, рассматривая, как он живет. Пирамиды банок с краской, стопки газет, открытый пакет попкорна с карамелью на телевизоре. В комнату вошла трехцветная кошка, изящно переступив через порог, и раскорячилась, глядя на меня.

– Легко нашла? – спросил Тайер, перекрывая жужжание фена.

– Да, – крикнула я. Черные брючины уже облепила кошачья шерсть. «Вот такая будет твоя жизнь, – говорила я себе. – Беспорядок, хлам. На тебя автоматически лягут почетные обязанности мыть кошачий лоток и пылесосить». – Пока не нарвалась на твою пернатую леди с ее «добро пожаловать».

– На Барбару-то? Она не наша. Так, в гости приходит с соседней фермы.

Кошка вскочила мне на колени, походила кругами и улеглась. Я почесала ей шею, позволив вибрирующему урчанию массировать мои пальцы. Штаны уже было не спасти.

На ужин был жаренный в масле тофу с овощами, плоская итальянская лапша и бутылка красного вина. Разговор шел с паузами.

– Ну что, проверил зрение? – спросила я. На прошлой неделе на перемене Тайер пожаловался, что ему трудно разбирать тексты на экране компьютера.

– Да, нужны бифокальные очки. Но я их не заказал. Державшая зеркало девчонка щелкала жвачкой. Я примерял одну оправу за другой и все больше смущался. Странно устроена жизнь: только что ты был крутым молодым чуваком с «Камаро», у которого вся жизнь впереди. Но не успел и глазом моргнуть, как ты превратился в старого дальнозоркого пердуна, которому «оптика-консультант» в дочери годится. Как еда?

– Вкусно, – ответила я. И не солгала.

– А ты небось ожидала спагетти из банки? Со мной скучно не будет, вот увидишь: я же полон сюрпризов. Даже мариновал этот тофу в… так, минуту. – Он тяжело протопал в кухню в одних носках и что-то принес. – В соусе тахини, чтобы не казалось, будто жуешь пенопласт.

– Мой бывший муж тоже предпочитал жаренные в масле овощи, – сообщила я. – И тоже водил фургон.

– Какой марки?

– «Форд».

– А у меня «Фольксваген». Какого роста был твой бывший?

– Ну, метр семьдесят, метр семьдесят пять, а что?

– Ну как же, столько совпадений. Решил убедиться, что мы не одно и то же лицо.

Тайер мыл посуду, а я вытирала. Потом он выиграл у меня в «Счастливый случай». У машины я разрешила себя поцеловать. Один раз.

После второго ужина мы долго гуляли по темным переулкам за его домом. Тайер сам начал рассказывать о своей жизни. С бывшей женой они познакомились возле ее общежития в начале семидесятых: там шел ремонт, а он менял электропроводку.

– Я, можно сказать, зеленый пацан из Догпатча, а она на три года старше. Познакомила меня с политикой, травкой и прочими хорошими вещами. Я так втянулся, что забыл, как папу с мамой звать, пока мы не поженились. Родители написали, что ни за что не признают чернокожую золовку и мулата внука, который увенчает наш священный брачный союз. Нас, видишь ли, стеснялись. Ты сколько прожила замужем?

– Четыре года.

– А нашему браку девять с половиной лет. Не будь я экзистенциалистом, у меня появилось бы сильное искушение обвинить в нашем разводе моих родителей. Или время. Или рейганомику.

– При чем тут рейганомика?

– А вот какое письмо оставила мне бывшая жена: «Я ухожу не потому, что я тебя не люблю, просто переросла наш брак. Я привязана к горшкам и кастрюлям, и это в эпоху таких умопомрачительных возможностей для черных женщин с дипломом магистра бизнеса». И ведь она оказалась права. Зарабатывает сейчас шестьдесят пять тысяч в год. Джамалу на колледж уже отложила. Привязана к горшкам, надо же! Будто она хлорофитум какой.

– Наверное, тебе было тяжело, когда она ушла. Как же ты жил?

– Ну, как… Первым делом отыгрался на стене ванной, пробив в ней дыру ломом. Затем заделал дыру шпатлевкой, пока сын не увидел. Наизусть запомнил рецепт блинов, выучился гладить – Джамал тогда ходил в приходскую школу и часто получал от монахинь записи в дневник из-за небрежной одежды… Но через некоторое время наши с Чилли дела пошли в гору. Мы походили на психотерапию и вместе убедили Клау оставить опеку мне. Потом я пошел в вечернюю школу и заделался экзистенциалистом. Жизнь абсурдна. Живи аутентично. Перестань ныть. Бдыщ! И я проникся.

– Все равно тяжело поднимать его одному.

– Иногда. Сейчас воюем из-за брекетов. Он мне заявил, что черные скобок не носят. Говорит, я хочу превратить его в «ванильную вафлю с прямыми зубами».

– Я тоже ходила в приходскую школу, – сказала я.

– А еще ты была толстой.

– А еще я была толстой.

– А что еще?

Ночь была безлунной и холодной, но тихой, безветренной.

– Меня изнасиловали в тринадцать лет, – добавила я.

Тайер обнял меня и ждал, ничего не говоря.

Я начала с того вечера, как Джейк Спейт щекотал мне ступни, и рассказала о маминой смерти, о Грейсвуде, о Данте и моей жизни с Робертой. Под конец я не утаила, что переживаю за мистера Пуччи и схожу с ума от желания иметь ребенка.

Сев в машину в три часа утра, я сказала:

– Теперь ты знаешь достаточно, чтобы бежать от меня без оглядки.

Тайер попросил меня не льстить себе, сообщив, что я и вполовину его настолько не испугала. Он спросил, когда мы снова увидимся.

– Зачем?

– Затем, что на днях я разлил целый галлон латексной полуматовой краски, думая о тебе. Я одинок.

– Ты же до сих пор наизусть помнишь прощальное письмо своей жены, – возразила я.

– Какое письмо? – спросил Тайер. – Какой жены?

Мистер Пуччи понемногу начал говорить о СПИДе и о том, как смерть отбирала жизнь у Гарри и совместное счастье у них обоих. К этому времени он уже приглашал меня на травяной чай, и мы пили его с принесенным мной печеньем. Заварочный чайник у мистера Пуччи был из тех, что тихо источают легкий пар. Его с Гарри снимки с закрученными уголками были приклеены скотчем к кухонным шкафчикам.

– Теперь, когда все позади, хоть немного легче? – спросила я.

Мистер Пуччи смотрел на меня несколько секунд, размышляя над вопросом.

– А еще ничего не позади, – ответил он. – Мне его ужасно не хватает ежедневно по многу раз. Позавчера я что-то искал в шкафу и неожиданно почувствовал запах Гарри от одного из его свитеров… – Лицо мистера Пуччи сморщилось, но он справился со слезами. – Иногда эта боль почти физическая. В тот день я так тосковал по нему, что у меня пошла носом кровь – без всякой причины. А ведь у меня ничего подобного с детства не бывало.

Я взяла его за руку и провела теплыми от чашки пальцами по вене.

– Может, вам станет легче, когда вы вернетесь к работе, – предположила я. – Вы хорошо умеете общаться с запутавшимися, несчастными детьми.

Он улыбнулся:

– Не знаю, смогу ли я по-прежнему накачивать их своими призывами не отчаиваться и верой в их будущее… Однажды ночью ближе к концу – почему-то ночью ему всегда становилось хуже – я встал его проведать. Гарри в кровати не оказалось. Я страшно перепугался. И тут обратил внимание, что пол ледяной, а в доме очень холодно. Дверь черного хода была открыта, и я увидел Гарри во дворе – он кружил вокруг машины. Я обнял его за плечи и повел в дом. «Какого черта ты там делал? – спросил я. – Никогда меня так не пугай». Я был зол на него – мы боялись любого насморка, а тут… Гарри опустился в кресло и не мог унять дрожь, даже укрытый одеялом. Он Бог знает сколько времени ходил по улице босиком, и это при его подверженности всяким хворям… Вдруг он поднял глаза и сказал совершенно осознанно: «Ночью она меня и пожирает, Фаб. Прислушайся, сам расслышишь…»…

Мистер Пуччи разрыдался – судорожными, полузадушенными всхлипываниями, отрывистыми, как лай, и всхрапываниями боли. Потом прижался лицом к столешнице, обхватив голову руками.

Когда он немного успокоился, я пошла в гостиную к музыкальному автомату. Ведя пальцем по меню выбора, я думала, как любовь всегда врезается в тебя и оставляет саднящий след. Чем глубже любовь, тем сильнее боль.

– …оставив дождь в моих глазах,

Слезы в моих снах,

Камни в моем сердце.

При звуках музыки мистер Пуччи поднял голову и словно уставился на эту песню.

– Билли Холидей, – произнес он. – СПИД ее бы не удивил, Долорес. «Обычное дело, – сказала бы она. – В порядке вещей».

И тут я набралась смелости спросить:

– У вас тоже СПИД?

Он не отвечал, пока не кончилась песня. Затем улыбнулся:

– Я ВИЧ-положительный.

– То есть это значит…

– Что болезнь притаилась во мне и ждет. Решает, пробуждаться или нет.

Инициатором третьего свидания с Тайером была я. У меня возник план.

Мы встретились в четверг после занятий. В тот день долгая зима наконец дала трещину, и с утра дул теплый ветер. Люди шли без пиджаков и пальто и кидали друг другу фрисби в еще не просохшей грязи.

– Я хочу отвезти тебя в субботу на пляж, – сказала я. – Захвачу еды из ресторана, и погуляем. Я заеду за тобой около полудня.

– Да у тебя все как по нотам, – засмеялся Тайер. – Я встречаюсь с Артуром Фидлером![38]

Но к субботе снова похолодало. Ветер порывисто дул вдоль берега, швыряя в лицо колючий песок. В рокоте прибоя слышалась угроза. Короче, прогулка по пляжу исключалась.

Я припарковалась ровно посередине пустой стоянки на тысячу машин. Еда в ящике-термосе была чуть теплой.

– Знаешь эту песню? – спросил Тайер, кивнув на радиоприемник.

– Мелодия знакомая, – сказала я.

– «Жизнь на полную катушку», «Иглз», – и Тайер немного подпел.

– Да, точно. И что?

– Когда я впервые ее услышал, не мог разобрать, что они говорят. Думал, они поют «на полу про тушку».

Я не улыбнулась.

– Так вот, это про нас. Жизнь на полную катушку… Ты сегодня как в воду опущенная. Что-нибудь случилось?

Неподвижно глядя вперед, я озвучила свое предложение и ждала.

– Ну, – произнесла я наконец, – по твоему молчанию понятно, что я выставила себя идиоткой.

Я завела машину.

– Слушай, погоди минуту. Выключи его. Я просто не ожидал, вот и все. Мне надо подумать.

Я заглушила мотор.

– Хорошо, – согласилась я, выбралась из машины и пошла по периметру парковки. Второй раз обошла ее быстрее и почти бегом забралась в машину.

Я сразу угадала его ответ по тому, как он втиснул пластиковые контейнеры один в другой и собрал весь мусор в фольговые пакеты.

– Сделай милость, забудь, о чем я просила. Заблокируй это воспоминание.

– Дело в том, – сказал Тайер, – что я полгода пытался вытащить тебя на свидание, и вдруг – раз! – ты хочешь, чтобы я помог тебе стать матерью. Я не уверен, понимаешь ли ты, насколько тяжело растить ребенка одной. Звучит, конечно, романтично, но…

– Хватит пургу нести! – перебила я. – Мне не вдруг приспичило. – Я снова завела машину и несколько раз взревела мотором.

– Понимаешь, ну вот как одолжить тебе мою сперму? Это же как бы дать себя использовать.

– Все, забыли. Хватит об этом. Я отвезу тебя домой.

– А мне-то какая от всего этого выгода?

– Ну, не знаю… Даровой секс. Или тебе попкорн потом купить? Банковский чек оставить?

– Не умничай, – сказал он. – У меня есть право спросить. Надо же и о Джамале подумать – говорить ему или нет. У него же будет где-то расти брат или сестра. Сводные.

– Ничего ему говорить не надо. Это была плохая идея, давай забудем.

– Понимаешь, мне вообще-то по сердцу идея дать тебе то, чего ты так сильно хочешь. И насчет секса – эта часть тоже имеет свою привлекательность. Но я не знаю… Я не уверен, что смогу.

– Никто тебя уже не просит.

– Согласись, непросто становиться отцом ребенка, которого тебе не растить.

– Я уже жалею, что начала этот разговор!

Тайер включил радио, побарабанил пальцами по сиденью и снова выключил.

– Хорошо, вот что я сделаю. Я подумаю об этом неделю. Если ты тоже обещаешь кое о чем подумать.

– О чем?

– Родить ребенка обычным образом. Выйти замуж.

– Спасибо за предложение, – фыркнула я. – Но этому не бывать.

Тайер ладонью вытер мне мокрую щеку. Я ужасно хотела сейчас не плакать.

– Отчего же нет?

– Не бывать, и все тут. Все равно ничего не выйдет. Не надо меня любить.

Летящий песок тихо скрежетал о машину. Я высморкалась. У меня возникло ощущение, что мы застряли тут на весь остаток жизни, что нам придется сгнить и рассыпаться, прежде чем машина тронется с места.

– Перегреешься, – сказал Тайер.

– Я совершенно спокойна, просто жалею, что начала этот разговор, потому что теперь каждый раз, когда…

– Я имею в виду, машину перегреешь. Радиатор закипит. Давай лучше поедем.

– Прекрасно, давай поедем, – согласилась я. – Что я, против?

– Ты же за рулем, – заметил Тайер.

Глава 28

В октябре 1985 года мне исполнилось тридцать четыре, и я лежала ночами без сна, со страхом прислушиваясь. После обвалившегося потолка с лестницы загремела Роберта, и неудержимо посыпались костяшки домино жизни мистера Пуччи. Летом у него появились язвочки в уголках рта, и анализ на СПИД показал: вирус вовсю бушует в его организме.

Я очень хотела, чтобы Тайер меня утешал, но ничего ему не рассказывала.

– Слушай, – произнесла я, когда он остановил меня на парковке у вечерней школы, – ты был прав. С моей стороны было нечестно об этом просить.

– Это не означает, что мы не можем и дальше встречаться.

– Для меня означает. Все кончено.

Чувство равновесия первым предало мистера Пуччи. В ноябре, скатившись по школьной лестнице со второго этажа, он пролежал в больнице шесть дней.

Пока он там находился, больничная операционистка узнала его имя среди тысяч других и сообщила в школьный комитет. Хотя она сочувствует мистеру Пуччи и таким, как он, но они сами напросились на этот диагноз подобным образом жизни, а материнский долг для нее важнее. Как ни крути, утверждала она, этот человек нечист. Судя по тому, что известно об этой болезни, он способен заразить ее сыновей и других детей через вещи, которых он касается в школе, и даже через воздух, которым дышит. За разглашение конфиденциальной информации операционистка потеряла место. Мистер Пуччи за свое решил не бороться.

– Они не имеют права так с вами поступать, – возмутилась я. – Что вы прямо как святой какой-то!

Но мистер Пуччи, по его словам, уже устал, да и кто предскажет, насколько продвинется болезнь за полгода?

– Я в этих делах не борец, Долорес. Мне бы с физическими аспектами достойно справиться.

Он выставил на продажу их с Гарри квартиру, но отклонил мое приглашение переехать к нам с Робертой. Один из нью-йоркских друзей мистера Пуччи вышел на него с аналогичным предложением, но мистер Пуччи заявил: как только квартиру купят, он уедет в Массачусетс, к сестре. Племянники, фотографии которых он держал на столе в кубической фоторамке, давно выросли и обзавелись семьями.

– Я уже двоюродный прадедушка, – сказал мистер Пуччи. – Сестра зовет меня к себе.

В тот год я познакомилась с его близкими: сестрой Аннет, с племянниками и их женами и с друзьями-геями – Стивом и Деном, Роном и Робертом, у которого тоже был вирус, и Лефти из Нью-Йорка. В больничном солярии, за чашкой кофе и телефоном мы создали целую сеть, обмениваясь новостями об экспериментальных лекарствах и еженедельными сообщениями, как мистер Пуччи выглядит и чувствует себя. Геи просто влюбились в Роберту, обожали ее сквернословие и вымаливали еще историй о тату-салоне и ее бурной любовной биографии. «Мои ребятки», – называла их Роберта. Они привозили ей духи, сборники непристойных анекдотов, эксцентричную бижутерию. От их внимания она ожила. Всякий раз, узнав, что они едут к нам в гости, Роберта требовала переодеть ее из банного халата и нацепить на нее парик.

– Скорее сделай меня красивой для моих ребяток, – говорила она, когда я красила помадой ее выпяченные губы.

Из больницы мистера Пуччи отпустили в пятницу вечером, в канун его дня рождения. У нас с Робертой выдалась сносная неделя, и мы поехали к нему домой с большим тортом и кастрюлей соуса к спагетти. На выходные нагрянул Лефти, приехала Аннет, и получилась спонтанная вечеринка. Нас с Лефти отправили домой за старыми пластинками Роберты. Мы загрузили их в музыкальный автомат мистера Пуччи, и Роберта снова стала Принцессой, объявляя разные польки и громко подбадривая скакавших Дена, Теда и Лефти, ухая в дикой пляске по гостиной. Мистер Пуччи, Аннет и я сидели в стороне, хохоча и аплодируя.

– Ну, – заявила Роберта по дороге домой, – повеселились мы сегодня на славу!

– Ты была великолепна, – отметила я.

– О да, – негромко засмеялась Роберта. – Есть еще ягоды в ягодицах.

Спустя полгода выставленную на продажу квартиру еще не купили. Несколько раз во время моих визитов мистер Пуччи, изможденный и бледный, вдруг начинал плакать или сердился. Ему, объяснял он, хочется быстрее оплатить некоторые из счетов больницы. Неправильно, нехорошо переезжать к сестре, не продав их с Гарри жилье, не закрыв этот вопрос.

Однажды утром, задержавшись в магазине, я приехала довольно поздно, а ему надо было к врачу. Я подъехала к дому одновременно с такси.

– Ну что ты, развлекайся, не стесняйся, – сказал мне мистер Пуччи и пошел к такси. – Приятно, должно быть, когда вся жизнь впереди.

Вечером он рассыпался в извинениях, рыдая в телефон.

– Ерунда, забудьте. Что сказал врач?

– Назначил еще анализы. Он считает, что зрение ухудшается из-за генерализованного ЦМВ[39].

– Глазная инфекция?

– Да. Возможно, я совсем ослепну.

Утром в субботу, когда риелтор пригласила потенциальных покупателей смотреть квартиру, я приехала забрать мистера Пуччи и отвезти его на выходные к сестре.

– Он где-то здесь, – указала риелтор, возясь с огромной кофеваркой. На столе были разложены выпечка и буклеты.

Я нашла мистера Пуччи в спальне, с мокрыми глазами, сжимающего их с Гарри снимки, снятые с кухонных шкафчиков. Постер из гостиной – Нуриев в прыжке – стоял, прислоненный к кровати.

– Я в порядке, – сказал мистер Пуччи. – Она на минуту вывела меня из равновесия, когда начала снимать все со стен и с наших книжных полок. «Если они учуют геев, то решат – здесь СПИД. А если они так решат, нам конец», – говорит.

– Пойдемте отсюда, – позвала я.

– Хорошо. Только убери эту вещь под кровать, пожалуйста.

Когда я под руку вела его к дверям, мимо процокали каблучки риелтора.

– Надеюсь, я вас не обидела, Фабиан?

– Меня зовут Фабио.

– Простите, Фабио. Эти просмотры квартир выводят меня на грань нервного срыва. Но бизнес есть бизнес – мы же не хотим отпугнуть мистера и миссис Америку!

– Все нормально, – пробормотал мистер Пуччи.

– Подождите, пока вы не ушли… – Она скрылась за углом и вернулась с внутренностями кофеварки – широкой корзиной, укрепленной на длинной металлической трубе. – Никто не знает, куда это вставляется?

– Понятия не имею, – отозвалась я. – Попробуйте вставить себе в задницу.

Уже в дороге, когда мы въехали на платное шоссе, мистер Пуччи нарушил молчание, от души расхохотавшись.

– Что смешного? – спросила я.

– Ты! Ты говорила в точности как прежняя Долорес.

– Ну да, я ее иногда выпускаю. На тех, кто заслужил.

Мистер Пуччи коснулся моей руки.

– Мой товарищ, – сказал он. – Я люблю тебя, Долорес.

Впервые я разрыдалась в его присутствии. Я так сильно смеялась и плакала, что пришлось остановиться. Криво встав у обочины с включенной аварийкой, мы хохотали и рыдали, как сумасшедшие.

– Я тоже вас люблю, – было первым, что мне удалось выговорить.

– О Господи, – произнес Тайер. – Я тебя люблю.

Мы лежали обнаженными на водном матрасе. Я перечитывала «Старик и море» для своего нового курса американской литературы, подчеркивая символические фрагменты. Тайер смотрел на меня, расплывшись в улыбке.

– Не впадай в сентиментальность, – сказала я, не поднимая глаз от книги. – Ты просто получил удовольствие от секса.

– Это не секс, а целая наука. Мы практически занимаемся этим в белых лабораторных халатах!

– Ты не ученый, – возразила я, – ты ураган в море.

– Да? Кто бы говорил! Или тот стон был строго научный?

Это была наша третья попытка. Вернее, четвертая, но второй раз в августе случился скорее из-за жары и нескольких бутылок пива, чем из-за моей овуляции. Это наша третья попытка произвести потомство.

– Давай знаешь что сделаем? – предложил Тайер. – Давай просто поженимся.

Я подняла глаза от страницы.

– Ты же согласился – никаких уз. Брачные цепи к ним тоже относятся. Во сколько, ты говорил, надо их забирать?

«Их» – это Роберту и Джамала. Они в третий раз уехали в Ньюпорт на хай-алай. Джамал катил Робертино инвалидное кресло, а она делала за него ставки. Против всех ожиданий, они подружились.

– В полшестого. Чилли позвонит с автовокзала, – Тайер упал спиной на водяной матрас и улыбнулся сделанному его руками потолку.

– Господи, а ведь хорошая работа, – похвастался он. – Я бы сказал, скорее я художник, чем штукатур. Согласна?

– Артист ты. Разговорного жанра.

Рука Тайера на моей груди казалась не меньше бейсбольной перчатки. Ладонь была грубая, шершавая, но прикосновение – нежным.

– Так что ты об этом думаешь? – спросил он.

– О чем?

– Как по-твоему, маленьким рыбкам удалось проплыть против течения и прыгнуть в старый добрый генный пул?

Я дотянулась и потыкала его в ягодицу углом книжки.

– Может, еще раз, для верности? Ну, на всякий случай?

– Тайер, я один и тот же абзац одиннадцатый раз читаю. А у меня по этой книге в среду тест.

Тайер перекатился на край кровати и встал. Прыгая на одной ноге, он натянул трусы.

– Без вранья, тебе очень понравится быть за мной замужем. Мы бы получили огромное удовольствие. Я вовсе не похож на Дэ Дэ.

Это его аббревиатура для Данте-Дурака. За три месяца, которые мы пытались размножиться, Тайер всячески низводил Данте, задавшись целью окончательно его окарикатурить.

– Да, – продолжал он, – мой тебе совет: выходи за меня, пока есть возможность. Я завидная партия.

Я махнула на него «Стариком и морем»:

– Завидная партия – палка о двух концах.

– Правду сказать, наша странноватая договоренность начинает меня немного тяготить. Она выедает мою экзистенциальную душу.

Краем глаза я смотрела, как он надевает штаны и натягивает футболку через голову. Я подчеркнула что-то в книге.

– Угу, – пробубнила я.

Тайер хлопнул в ладоши.

– Эй, Долорес! Я ведь серьезно.

Я подняла глаза. М-да, он серьезно.

– Ты пойми, я теперь плохо сплю. Просыпаюсь посреди ночи, оттого что не хватает тебя. Ты мне нужна, понимаешь? Больше, чем раз в месяц. Больше, чем для секса… А затем в голову лезут мысли – а не использует ли она тебя просто-напросто? Или – а что, если у нас все-таки получится и мы заделаем ребенка? Кем я тогда получаюсь, Долорес? Черт, в конечном счете это сводится к безответственному поведению с моей стороны, чем я тут занимаюсь.

– Но ты же сказал мне! Пришел в этот дом и сказал…

– Да, но дело в том, что я обожаю малышей. Если мы сделаем ребенка, я знаю, что захочу его подержать. Поиграть его маленькими пальчиками. Стать его папой.

Я слезла с кровати и схватила халат.

– Ладно, прекрасно, – сказала я. – Мы больше этого делать не будем.

– Что?! Я уже не могу тебе сказать, что я чувствую, без того, чтобы ты не раскипятилась?

– Конечно, можешь. Рассказывай, что ты там чувствуешь. Жаль только, что ты меня сразу не предупредил.

– Да почему мы не можем пожениться и сделать ребенка, как все люди?! Чего ты так боишься?

– Я не боюсь.

– Тогда что ты делаешь?

– Слушай! – не выдержала я. – Мой отец бил мою мать. У меня был муж, который пропустил меня через мясорубку, а у моего лучшего друга СПИД. Я просто не верю в счастье до скончания дней. Это все вранье!

– Я знаю, что это вранье. Я не предлагаю тебе счастья до скончания дней. Я предлагаю тебе… счастье-может-иногда-до-скончания-веков-вроде-как. Ну, и, сама понимаешь, с проблемами и закидонами.

Я зажала уши:

– Прекрати! У меня до сих пор вся жизнь болит!

Это вырвалось криком.

Когда Тайер снова заговорил, его голос зазвучал мягко:

– Это уже не будет твой брак с ним. Это будет наша семья, твоя и моя.

– И Джамала, и Роберты, – добавила я. – И ребенка. Ты не реалист.

– А что значит быть реалистом? Трахаться с тобой раз в месяц с термометром во рту?

Я начала заправлять кровать, дергая простыни.

– Ну, тебе об этом уже необязательно волноваться. Это была ошибка, больше она не повторится.

– Это как понимать? Что не повторится?

Я не ответила.

– Я уже и ответа не заслужил? Что происходит, черт побери?

Я молчала.

– Ладно, – прошипел он, – прекрасно. Тогда пляшем рок-н-ролл. – Он покрутил ключи на пальце. – Роберту я привезу. Хорошей тебе жизни.

Следующие две недели Роберта смотрела на меня, сердито сося свои сигареты.

– Ну и видок у тебя, краше в гроб кладут, – съязвила она. – Позвони ему!

– Я не хочу с ним говорить, – отрезала я. – И вообще, занимайся своими делами.

Убежденная, что беременна, я купила домашний тестовый набор и установила его на чердаке. Утром я поднялась туда с банкой своей мочи. Аппарат признавал, что на первых неделях результат менее надежен. На чердаке, наверное, градусов сорок; тысячи факторов могли повлиять на результаты теста и сделать их отрицательными. Ночью мне приснилось, что я родила дочь-амазонку, и я проснулась со смехом, уверенная, что беременна. Затем я потянулась в темноте к низу живота и почувствовала это – липкую кровь между ляжками.

– Его не хотят отпускать, – сказала мне по телефону сестра мистера Пуччи. – А он все спрашивает о вас.

– Как он?

Она рассказала, что он всю неделю вялый, а грибковая инфекция во рту сильно затрудняет глотание. Кашель тоже, как ей показалось, спустился глубже.

– Я знаю, что вы заняты. Приезжайте, если можете, – попросила она.

Я купила мистеру Пуччи большую женственную «валентинку» и поехала. Это была моя шестая поездка в Западный Спрингфилд за полгода после его переезда.

Вообще-то я не была так уж загружена: приостановила занятия в колледже и ушла с доставки в ресторане. Элисон и Шива жили наверху, в старой квартире Спейтов. Мы договорились, что вместо квартплаты Элисон помогает с Робертой и одалживает мне Шиву, когда мне это необходимо. Я сидела с ним, когда она уходила на занятия. Он был спокойный, улыбчивый маленький мальчик, которого мы старались не приучать к сладкому и к телевизору.

Элисон видела Тайера в колледже. Он постоянно передавал мне привет.

– Если тебе от этого легче, – сказала она, – его новая подружка похожа на хорька.

– Что значит – мне от этого легче? С какой стати мне волноваться, как она выглядит?

Я сразу поняла, что он умирает. Как только я его увидела, до меня дошло, почему позвонила Аннет. Я прикрепила валентинку к пробковой доске и расправила сбившиеся в кокон одеяла. Хотя мистер Пуччи говорил с видимым усилием, все равно настоял на разговоре.

Обо мне.

– По крайней мере, повидайся с ним, – убеждал он. – Расставь все на свои места.

– Это Роберта надоедала вам подробностями? Учитывая, что вам приходится терпеть, вы могли и не…

– Иди замуж за этого парня, – настаивал он.

– Вы не понимаете, все не так просто.

– Почему? Что тут такого сложного?

– Сегодня на улице мороз. Индекс охлаждения ветром ниже нуля.

– Товарищ, я знаю, что веду себя бесцеремонно… Но я не могу позволить себе роскошь подождать и посмотреть, чем дело кончится.

– Вот, – предложила я, – выпейте сока. Я вставлю соломинку вам в губы.

– Не ссорься со мной, Долорес, – попросил он. – Я устал, мне надо тебе кое-что сказать, а ты… делаешь это трудным. – Когда он говорил, его глаза смотрели в никуда. В медкарте было написано, что он весит сорок два килограмма.

Люди всю жизнь не переставали его удивлять, рассказал мистер Пуччи, но с тех пор, как он заболел, они не устают его поражать. Пока они с Гарри были вместе, мать Гарри принимала его как любовника своего сына и дала свое благословение. А на похоронах общалась с ним сквозь зубы. А когда заехала в дом забрать кое-какие личные вещи своего сына, то рылась в ящиках Гарри, надев на руки пакеты и завязав их на запястьях.

– …При этом, – шептал мистер Пуччи, – школьный швейцар – помнишь мистера Финни? – девятнадцать лет открыто выказывал мне свое неодобрение. Один из самых неприятных людей, которых я знаю. А когда новость обо мне облетела весь город и я уволился, он стал приезжать ко мне каждое воскресенье с кофейно-молочным коктейлем. В лучшем костюме, в котором ходил в церковь, со своей женой, ожидавшей в машине. Люди слали мне полные ненависти письма, презервативы, размноженные на «Ксероксе» молитвы…

Что тревожит его сильнее всего, сказал мне мистер Пуччи, так это не глобальные вопросы вроде неумолимости рока или существования рая. У него уже не осталось сил воевать с такими темами. Иссякло терпение смотреть, как люди растрачивают свою жизнь, разбазаривают уникальные возможности, как банковские чеки.

Я сидела на кровати, массируя ему виски и притворяясь, что правильный массаж может вытянуть из него болезнь. В зеркале я видела нас обоих – мистера Пуччи, хрупкого и изможденного, говорящего мертвеца, и себя в хирургической маске, защищающей меня от него.

– Ирония в том, – продолжал он, – что теперь, ослепший, я стал видеть четче, чем раньше. Как сказано в Библии – «Одно знаю, что я был слеп, а теперь я вижу»[40]… – мистер Пуччи замолчал и приложил губы к пластиковой соломинке. Сок поднялся до половины соломины – и снова опустился в стакан. Мистер Пуччи жестом попросил убрать сок. – Товарищ, некоторое время назад ты обвинила меня в том, что я «святой какой-то», но ты ошиблась. Мы с Гарри не отличались от других людей. Мы ссорились. Говорили друг другу ужасные вещи. Целые выходные могли не общаться из-за неправильно записанного телефонного сообщения… Разъехаться было моей идеей. Я подумал – мне пятьдесят лет, должен же в мире быть еще кто-то. Люди не берегут свое счастье – вот что меня печалит. Все боятся быть счастливыми.

– Я вас хорошо понимаю, – сказала я.

Его глаза открылись шире. Секунду казалось – он меня видит.

– Нет, не понимаешь, – возразил он. – Не можешь понимать. Он хочет отдать тебе свою любовь, подлинный, искренний дар, а ты ее отвергаешь. Отпихиваешь из страха.

– Не из страха, скорее это… – Я посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Маска вдруг показалась кляпом. Я слушала.

– Я скажу тебе, что я из всего этого вынес, – сказал мистер Пуччи. – Бери то, что люди тебе предлагают. Пей их молочные коктейли. Принимай их любовь.

Музыкальный автомат складская компания доставила мне спустя полгода после его смерти, в пасмурный ноябрьский день 1987 года. В приложенной записке значилось: «Моему товарищу».

У дальней стенки шкафа, на верхней полке, я нашла то, что уже бросила искать: свои старые виниловые пластинки. Спускаясь по лестнице, я останавливалась и вглядывалась в знакомые лица: дядя Эдди, мама и Женева, бабушка в день своей свадьбы. Дольше всего я простояла перед рамкой с клочком маминой картины с летающей ногой. Коснувшись кончика крыла и неба, я легонько провела пальцами по холсту.

Я заполнила музыкальный автомат старыми пластинками, включила его в розетку и сидела в сумерках, купаясь в фиолетовых отсветах.

Тайер пришел, когда я ему позвонила. Он был в новых бифокальных очках в тонкой металлической оправе. Что-то в его внешности меня ошеломило. Я не могла отвести взгляд.

– Я в них старый, да? – спросил Тайер. – Только честно.

– Ты в них красивый. Поставь мне песню.

– Какую? – спросил он. – Не написано же ничего.

– Любую поставь.

Он нажал на кнопку. Глядя одновременно на стеклянную поверхность и сквозь нее, мы видели себя, а под нами – плавно скользящую в поиске головку звукоснимателя.

– Принимай их любовь… – повторила я.

– Что?

– Ничего. Обними меня.

Уткнувшись ему в грудь, чувствуя сомкнутыми веками его фуфайку, я увидела его. Узнала. Получеловек, полукит.

– Я однажды нарисовала твой портрет, – сказала я, – много лет назад, задолго до нашего знакомства. У тебя были очки в тонкой оправе и все остальное точь-в-точь.

– Нарисовала?

– На «Волшебном экране». Экстрасенс сказала мне нарисовать, что сделает меня счастливой, и я нарисовала тебя. Я тебя хорошо запомнила, прежде чем стрясти изображение.

Тайер прижал меня крепче.

– И что это значит? – спросил он.

– Это значит, что я тебя люблю. И делаю тебе предложение.

– Какое?

– Пожениться. Нам с тобой.

Посмотрев наверх, я увидела слезы в его глазах.

– Хорошо, – сказал Тайер. – Я согласен.

Глава 29

– Ты обращала внимание, – спросил меня Тайер, – что в этом кабинете мы всегда садимся на одни и те же стулья и никогда не меняемся?

Я коротко кивнула, чуть улыбнувшись. Сидела, крепко обхватив себя руками, как рукавами смирительной рубашки. «Ты не беременна», – повторяла я себе. Это у меня была такая тактика. Если думать, что беременна, выяснится, что нет, а если наоборот, получится сюрприз. Не знаю, кого я пыталась обмануть.

– Как этот цвет называется?

– Какой?

– У стульев, у занавесок?

– Лиловый… Скорее, фиалковый.

– В Уорике «Макдоналдс» недавно в этом цвете отделали. И зубной кабинет, который я ремонтировал. Лиловый, значит. – Это один из паттернов нашего трехлетнего брака: когда мы нервничаем, я обхватываю себя руками, а Тайер болтает о пустяках. – Половину стен сейчас в этот цвет крашу. Он – как это называется, если куда ни глянь?

– Вездесущий?

– О, точно. Лиловый. Везде, блин, сущий.

– Ненавижу ждать, – нервничала я. – Хоть бы уже пришел побыстрее, чтобы узнать.

Тайер начал массировать мне плечи, прогоняя напряжение.

– Не волнуйся, – успокаивал он. – Если это случилось, стало быть, попались. Если не случилось, значит…

– Я где-то читала, что этому есть психологическое объяснение.

– Чему?

– Обилию лилового цвета. Он притупляет чувства, подавляет волю, сопротивление, как-то так. И ты слабовольно покупаешь еще один «Биг Мак».

За дверью послышался голос доктора Буланхагуи. Дверь распахнулась и медленно закрылась, шурша по паласу. Доктор повесил свою спортивную куртку и надел белый халат, закатав рукава. В коричневом конверте, который он принес, заключена наша жизнь.

Едва присев за стол, он сказал:

– Мне очень жаль, но процедура оказалась неудачной.

Я уже не слушала его объяснения про уровень эстрогена и жизнедеятельность клеток. Шесть яйцеклеток, шесть смертей. Все лиловое. Онемение чувств.

– А как насчет других? – спросил Тайер. – Те яйцеклетки, которые вы заморозили?

От разочарования его голос звучал тоньше – примерно в середине второго года Тайер заразился моей одержимостью.

Доктор Буланхагуи улыбнулся и извинился. Он сказал нам, что сейчас еще рано принимать решение о проведении повторной процедуры. Но мы уже приняли это решение много недель назад. Наш банковский счет все за нас решил.

В машине мы одновременно пристегнули ремни безопасности – я услышала один щелчок, а не два. Мы оба смотрели прямо перед собой.

Тайер завел машину, но уронил голову на подголовник и шумно выдохнул.

– Знаешь, что нам надо? – спросил он. – Нам нужен отпуск.

Я напомнила ему, что мы не можем его себе позволить. Мы только что ввязались в медицинский тотализатор со ставкой в четыре тысячи долларов. Четыре тысячи – в маточные трубы. Как в сортир спустили.

– Да плевать на деньги, – сказал Тайер. – Ты хочешь попробовать снова. Мы хотим попробовать снова.

Я покачала головой.

– Мне сейчас нужно домой, отвези меня, – попросила я.

Когда мы свернули на аллею, Джамал, отрабатывавший броски, замер на месте. Он был в шортах, которые я не узнала – мешковатые, до колен, с динозаврами кислотных цветов. Он задержал баскетбольный мяч у ключицы, всем видом выражая вопрос.

– По нулям, – сказал Тайер.

– Блииииин, – огорчился Джамал, растянув ругательство для полноты эмоций, и вмазал мячом в асфальтобетон. Мяч отскочил чуть не на крышу, загрохотав по водосточному желобу.

В доме пахло кофе. На кухонном столе были стопка почты, завернутый в пищевую пленку кугель от миссис Бухбиндер и пенопластовая голова для парика Роберты. Постиранное белье, пощелкивая, крутилось и металось в сушильном барабане. Хаос, всю неделю представляемый мною в больнице, стремительно испарялся.

Роберта дремала на водном матрасе. Рядом с ней на сиденье инвалидного кресла стоял радиоприемник. Шла трансляция бейсбольного матча. Роберта проснется в ярости, что пропустила игру: на склоне лет она стала ярой болельщицей «Ред сокс». Наша кошка тоже спит, свесившись у Роберты с бедра. Неожиданно тучи разошлись, и солнце осветило кошку и половину лица Роберты. Из радиоприемника послышался сухой щелчок биты, сменившийся ревом трибун и безудержным ликованием комментатора.

Тайер поставил мой чемодан на пол и развел руки огромными уютными скобками. Мы обнялись и стояли, глядя на спящую Роберту.

– Какая она красивая, когда спит, правда? – прошептал Тайер.

В машине он держался непривычно молчаливо и уважительно – от этой странности у меня даже мурашки забегали.

– Скажи что-нибудь! – приказала я.

– Что?

– Что хочешь.

– У этой машины хорошие амортизаторы.

Несмотря на мои протесты насчет обязательств и финансов, Элисон и Джамал распределили между собой уход за Робертой на ближайшие три дня, пока мы с Тайером будем в отпуске.

– Как прикажешь собираться, если ты даже не говоришь, куда мы едем? – жаловалась я накануне вечером.

– Бери все, – посоветовал он. – Немного того, немного этого.

Тайер включил радио. Передавали новости. По результатам опросов самыми уважаемыми американками признаны Опра Уинфри, Нэнси Рейган, мать Тереза и Шер. Королевская чета собирается разводиться. В городке штата Флорида соседи забросали бутылками с зажигательной смесью дом, где проживала семья больных СПИДом.

Я уже знаю – и смирилась, – что никогда не рожу. Я вытащила из-под сиденья свой дневник, который начала вести шесть дней назад, пока лежала на больничной койке, размышляла о жизни и ждала, когда проклюнутся оплодотворенные яйцеклетки. Я сняла колпачок с ручки «Бик», думая поплакаться о плохом – несправедливости, бесплодии. Но неожиданно на бумаге появилось совсем другое, чего я не планировала. Я написала: «Любовь похожа на дыхание: ее вбирают полной грудью – и исторгают».

От выбоин и кочек шоссе буквы мотало по всей странице, и почерк получился и мой, и не мой. Тайер прав – нам действительно необходима эта поездка. Как амортизатор. Компенсатор колебаний.

Радио начало передавать песни 60 – 70-х годов, и каждая композиция воскрешала в памяти знакомые лица – мамы, Данте, Дотти, близняшек Писек. Как все-таки странно, что мне в конце концов досталась нынешняя жизнь, с моим двухметровым мужем и его таинственной поездкой. Автострада 95 может привести куда угодно.

– На Ниагарский водопад едем? – спросила я. – В слащавый сьют для новобрачных с гидромассажем?

Но Тайер только улыбнулся.

Движение впереди застопорилось: некоторое время машины ползли, затем встали. На соседней полосе за поднятыми стеклами сидел лысый бизнесмен – видимо, у него в машине кондиционер. Крахмально-хрустящая белоснежная манжета его рубашки походила на причастную облатку, которую священник когда-то клал мне на язык.

– «Она дошла до точки!» – Тайер прибавил громкость и начал подпевать: – «Она не знала, куда идет, а когда я узнал, куда она идет…»

– Смотри, – кивнула я. Бизнесмен слушал ту же станцию и тоже подпевал – можно было разобрать слова по губам.

– Гармония, – похвалил Тайер. – А мы вот так! – Он нажал на сигнал. Бизнесмен взглянул на нас, засмеялся, и они с Тайером затянули под фанеру дуэтом. Для меня, сидевшей между ними.

«Дойти до точки», – записала я в дневнике и долго вглядывалась, отделяя разные смыслы. Джек Спейт когда-то свел меня к нулю, едва не уничтожив, а потом я сама себя чуть не погубила. Но я научилась доходить до нужных точек, и что-то мне даже удалось исправить и сгладить. Не без помощи, конечно. При содействии удачи и любви…

Мы проползли мимо зеленого дорожного указателя. Прищурясь, я разобрала:

– «Кейп-Код и Восток». Мы едем на Кейп-Код?

Тайер кивнул и улыбнулся.

– Одна старая перечница проговорилась, что ты всегда мечтала увидеть кита на ходу. Мы едем смотреть китов.

Он раскошелился на «Отель Сивью» – кабельное телевидение, стереорадиола в номере и ресторан с закусками по двадцать пять долларов.

– Кофе будешь? – громко спросила я Тайера сквозь шипение струй воды в душе: «Мистер Кофе» была встроена прямо в стену.

Тайер высунул голову из тумана душевой:

– Не, это тогда всю ночь спать не буду. Нам надо быть на катере к восьми утра.

Забравшись в постель с еще влажными кудрями, он направил пульт на телевизор, и ящик будто умер. Тайер осторожно снял свои очки в тонкой оправе и стянул трусы.

– Ну, – спросил он, – как ты?

Моя рука нашарила его руку.

– Немного подавлена. Но не уничтожена. Ты сам как?

– Я-то? Не знаю. Больно немного. После стольких лет трудно сказать: «Хорош, сдаемся. Бросаем это дело».

– Спасибо за эту поездку.

Тайер улыбнулся и поцеловал меня.

– Спасибо, что спросила, как я. – Его рука скользнула под мою ночную рубашку и вверх по ноге. – Так что ты решила? – спросил он. – Красный свет или зеленый?

– Желтый, – ответила я. – Продолжать движение, соблюдая осторожность.

Насчет кофе Тайер оказался умнее. У меня разыгрались нервы, и я не смогла уснуть.

Я тихо встала и включила телевизор на минимальный звук. Переключая каналы, я не понимала, что показывают: перед глазами стояло опухшее мамино лицо в тот миг, когда она отрезала кабель у моего большого консольного телевизора и развернулась ко мне – тогдашней, толстой – с ножом в руке. Мама в свою лучшую и самую сильную минуту.

По одному из общественных телеканалов показывали «Вудсток». Надо же, он успел настолько состариться, что его крутят офф-тайм…

Тайер вздохнул во сне. На экране Джон Себастиан в ветхой психоделической футболке пел песню о снах.

Камера выхватила ликующую толпу, и в ней на долю секунды мелькнули те, кого я сразу безошибочно узнала: Ларри, Руфь и Тиа. Значит, они все-таки попали на «Вудсток»! Успели!

Утром небо было темным, и мы оба проспали. Бешено гоня к пирсу, Тайер, несмотря на дождь, не включал дворники. Он внимательно слушал, что я ночью увидела по телевизору. Небо то и дело распарывали молнии.

– Слушай, – сказала я, – может, не стоит? Отель прекрасный, мне вполне достаточно. Необязательно еще и китов искать.

Тайер подождал, пока стих раскат грома.

– Мы поедем.

Спустя полтора часа болтанки в открытом море сотня пассажиров съежились на скамьях в салоне катера. Пахло мокрыми волосами, сырой одеждой и немного рвотой – у некоторых женщин началась морская болезнь. Дождь лупил по поверхности океана.

Тайер прижимал меня к себе. Мы оба оделись слишком легко и совсем закоченели.

– Разочарована? – спросил он.

– Да… Ну, ничего.

Морской биолог включила свой микрофон и рассказала несколько теорий, почему мы не увидели китов. Она добавила, что бар будет открыт до самого возвращения в порт, а в обратный путь мы отправимся через десять минут.

– К вашим услугам пиво и коктейли…

Вибрацию заработавших моторов катера я ощутила подошвами ног и животом.

– Дождь перестал, – сказала я Тайеру. – Пожалуй, я поднимусь на пару минут.

– Там холодно, – предупредил он.

– Я все равно не смогу спокойно сидеть.

– Составить тебе компанию?

– Нет, спасибо.

На палубе смеялись молодые вахтенные в оранжевых непромокаемых пончо. У них на груди качались бинокли. Невыносимо было видеть их счастливое безразличие.

Но я думала, что, какую бы цену я ни заплатила, какие бы горести ни вынесла, мне знакомы и подарки судьбы. Не только наша с Тайером семья, но и дорогие сердцу умершие – мама и бабушка, мистер Пуччи, Вита Мэри. Они по-прежнему со мной. Они всегда рядом.

За бортом серый океан вдруг стал зеленым и вскипел двадцатифутовым кругом пузырьков.

Я стояла ближе всех – матросы еще ничего не заметили.

Затем вода снова потемнела до нормальной и, хотя все было тихо, в глубине что-то происходило, и это чувствовала только я. Я мельком поглядела на залитое дождем окно салона, высматривая Тайера, но у меня не было времени его вызывать. Меня трясло. Я не могла позволить себе хоть на миг отвести взгляд от воды.

Она вырвалась из глубины, разбив океанскую гладь!

Китиха выскочила головой вперед – огромное, в лоснящихся ложбинах, тело взмыло к небу. Мощный хвост оторвался от воды, плавники показались черными крыльями. Падение в воду было медленнее – грация возобладала над силой. Расколов океан, она, в белом взрыве пены, ушла под воду.

Я видела ее – и в воде, и в полете. Я промокла в фонтане ее брызг. Пережила крещение. Я смеялась и плакала, облизывая соленые губы.

Люди выбежали из салона и сгрудились у бортика, восторженно вопя и наставив на бурлящую воду фотоаппараты и пивные бутылки. Тайер, на голову возвышаясь над всеми, громко позвал меня. Я заорала в ответ, проталкиваясь к нему в набежавшей толпе.

– Тайер, я ее видела! – кричала я. – Видела!

Выражение признательности

Моя признательность Коннектикутскому комитету искусств и Норвичской свободной академии за великодушное одобрение моего проекта.

Спасибо тем, чья поддержка и/или критика помогли создать книгу: Ларри Блуму, Теодору Деппу, Барбаре Домбровски, Джоан Джофф Холл, Джейн Хилл, Терезе Кармел, Нэнси Лагомарсино, Кену Ламоту, Евгении Лефтвич, Энн З. Левенталь, Пэм Льюис, Этель Манцарис, Фейф Миддлтон, Дэвиду Морсу, Нэнси Поттер, Ванде Рикерби, Джоан Селиджер Сидни, Глэдис Свон и Гордону Уиверу.

Еще хочу поблагодарить Джона Лонго, бывшего смотрителя третьего этажа библиотеки Гомера Бэббиджа в Коннектикутском университете, делившего со мной летний ленч и беседу семь лет подряд, пока писалась эта книга, а также преподавшего мне урок мужества.

Я счастлив, что роман попал в любящие руки моих литературных агентов и подруг Линды Честер и Лори Фокс, чей острый глаз и добросердечие помогли подготовить книгу.

И наконец, спасибо моему редактору и paisana[41] Джудит Реган, которая, одной рукой нянча новорожденную дочку Лару, а другой – мою рукопись, помогла роману появиться на свет.

Наш день придет,

Если мы научимся ждать…

«Руби и Романтики»

К рассвету мы разделили

Твое одиночество и отчаяние,

Огромную томительную страсть

Твоего жуткого вопля,

Когда ты повернул к нам

Слепую голову

И приоткрыл

Налитый кровью блестящий глаз,

В котором мы с ужасом увидели и узнали себя.

Стэнли Кьюниц, «Уэлфлитский кит»

Примечания

1

Журнал кройки и шитья. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Речь идет о массовом убийстве в школе Колумбайн в 1999 году – 37 раненых, из них 13 смертельно (организаторы бойни, два ученика старших классов, застрелились).

3

То есть клятва верности американскому флагу.

4

Мягкое кресло одноименной фирмы.

5

Пропуск в туалет, часто ламинированный, берет ученик, выходя с разрешения учителя в уборную. Если в коридоре его увидит другой учитель, школьнику в качестве объяснения достаточно просто показать пропуск.

6

Американский гобоист и дирижер.

7

Рекламная мистификация, образ идеальной домохо– зяйки.

8

Бумажные марки с объявленной стоимостью, выпускаемые, в частности, компанией «Сперри и Хатчинсон», ходили в США с 30-х по 60-е годы и давали покупателю право приобрести товары в обмен на определенное количество накопленных марок.

9

Чили с мясом.

10

Чистящее средство.

11

В штат Пенсильвания.

12

По Фаренгейту.

13

Как дела? (исп.)

14

Иллюстрированный журнал религиозного толка.

15

Альбом группы «Крим».

16

Особенность викторины «Рискуй!» в том, что вопросы ставятся в форме пояснения, а ответы даются в виде вопроса к этому пояснению.

17

Дотти – точечка (англ.).

18

Здесь: франт, позер.

19

Первый президент США Джордж Вашингтон рано лишился зубов и был вынужден носить вставные челюсти, правда, не из дерева, как утверждает легенда, а из металла и зубов животных.

20

Буквально – переродительствование, работа с подструктурой личности родителей с помощью психотерапии.

21

Первая строка пьесы «Скорбящая невеста» У. Конгрива, до сих пор вызывающая много споров.

22

У Жоли (фр.).

23

Зримое или ощутимое проявление некоей силы, как правило, божественной или сверхъестественной, внезапное озарение.

24

Игра слов: «утренним сиянием» по-английски называется ипомея, цветы которой напоминают юбку-колокол.

25

Герои сериала «Я люблю Люси».

26

Начало поэмы Г. Лонгфелло «Эванджелина» (пер. Г. Кружкова).

27

Мазь с ментолом и эвкалиптом для заживления порезов и ожогов.

28

Моя вина, грешен (лат.).

29

Суп из макарон с бобами (ит.).

30

Транспортная служба для людей с инвалидностью.

31

Персонаж американского сериала «Гомер Куча, мор– пех» (1964 г.).

32

Хелен Келлер – американская писательница, лектор и политическая активистка. После перенесенного в раннем детстве заболевания Келлер лишилась слуха и зрения.

33

Бейсбольный стадион в Бостоне.

34

Двусмысленность, порочащий намек (англ.).

35

Автоматическая система бронирования билетов.

36

Лозунг рекламной кампании плотных бумажных полотенец (намек на то, что плохие рабочие условия, в том числе некачественные бумажные полотенца в офисном туалете, создают благоприятную среду для процветания идей большевизма).

37

Слезоточивый газ.

38

Дирижер Бостонского оркестра популярной музыки.

39

Цитомегаловирус.

40

Евангелие от Иоанна, 9:25.

41

Землячке (исп.).

Content

Уолли Лэмб
Она доведена до отчаяния

«Она до сих пор где-то рядом»

Часть I Леди печального образа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Киты

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III Летающая нога

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Выражение признательности

Примечания