Виктор Точинов

Третье пришествие

Звери Земли

Серия «СТАЛКЕР» основана в 2012 году

Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к кинофильму А. Тарковского «Сталкер».

Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.

© В. Точинов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Часть персонажей и некоторые сюжетные ходы этой истории придуманы Александром Щёголевым, по ряду причин не принявшим участия в написании книги.

Часть первая

Питер Пэн и тайны мадридского двора

Глава 1

Рояль в кустах

Ничто так не прочищает мозги, как пуля, угодившая в голову.

Так любил говорить один мой знакомый сталкер, ныне покойный, – правда, сам он загнулся не от пули, а от банального цирроза.

Пуля угодила не в мою голову, в стену на полметра выше ее – и раскрошила кирпич, обсыпав меня белой силикатной крошкой. Но мозги от остатков сонливости прочистила очень хорошо.

Пришлось оставить мысль о привале и хотя бы получасовом сне: преследователей не остановила полоса препятствий на месте бывшего Балтийского вокзала, густо напичканная всяческими ловушками, и даже не сильно задержала. И мост через Обводный канал они прошли аккуратненько, не потревожив колонию «ведьминых гнезд», а я так надеялся, что потеряют хотя бы одного-двоих…

Не потеряли. Приблизились сотни на полторы метров, нащупали меня биодетектором и послали свинцовый привет: не спи, Питер Пэн, мы здесь, мы рядом! Даже задремать не успел.

Убивать меня они не планировали… По крайней мере парочкой удобных случаев не воспользовались. Похоже, я нужен им живым. Их план проще: утомить, загонять до предсмертного состояния и взять тепленьким, но не способным сопротивляться.

Низко пригибаясь, я выбрался из-за бетонной балюстрады, где наладился было прикорнуть. Завернул за угол, убравшись из сектора огня. И сразу же перешел на бег. Вокруг была промзона, относительно чистая, ловушки здесь имелись, но единичные. И надеяться стоило лишь на ноги…

А вот они как раз подводили… Подкашивались. Им, ногам, нестерпимо хотелось перевести организм в горизонтальное положение – часов хотя бы на несколько.

Но даже получаса нам с организмом отдохнуть не позволили. Возобновилась игра в кошки-мышки, причем в роли мышки выступал Петр Панов по прозвищу Питер Пэн (то есть я), привыкший совсем к другим ролям.

Недооценил я «черных пантер», недооценил… Решил, что мне – опытному сталкеру, да еще обладающему аномальными способностями, – не составит труда оторваться в Зоне от боевиков, пусть и хорошо подготовленных.

Даже без оружия и снаряжения оторвусь, наивно думал я, все здешние ловушки и опасные аномалии станут моими невольными союзниками, пожирающими преследователей одного за другим.

Ошибался.

О Зоне «черные пантеры» понятие имели… Не знаю, кто и зачем их натаскивал, но познания у противников, как мне показалось, были скорее теоретические, а полевой опыт – минимальный… Но и этого хватало, чтобы не лезть по-глупому в ловушки, куда я пытался их заманить. А дальше в дело вступало их преимущество в числе и в оружии – придумать и подготовить западню похитрее и посложнее не было ни времени, ни возможности…

Свое оружие (вернее, трофейное) – ПММ с полностью опустошенным магазином – я выбросил, сделав два последних выстрела. Ни к чему таскать лишнюю тяжесть, коли уж разжиться боеприпасами для него никакой надежды нет. Ну, разве что попадется на пути погибший сталкер с карманами, набитыми 9-миллиметровыми патронами к «макар макарычу». С той же примерно вероятностью, если вдруг возникнет желание слабать «Мурку» или «Чижика-пыжика», можно обнаружить в ближайших кустах концертный рояль…

Сталкеры старой формации – мой отец Максим Кириллович Панов, например, – имеют в Зоне тайники, небольшие складики с минимальным запасом на черный день: хотя бы один ствол, боеприпасы к нему, аптечка, продукты…

Увы, меня к таким сталкерам – запасливым и предусмотрительным – отнести нельзя. Привык за десять лет службы в Виварии, что всем обеспечивает государство. А где находятся в Зоне отцовские тайники, я понятия не имел…

Знал местонахождение пары его капитальных схронов, расположенных снаружи Периметра. Даже хотел вооружиться и экипироваться в одном из них, но «черные пантеры» не позволили. Гнали, как зверя на облавной охоте, в глубь Зоны: ни развернуться, ни пробиться обратно к Периметру.

Единственная надежда вооружиться и сыграть с преследователями на равных – остров Новая Голландия.

Там почти с самого возникновения питерской Зоны размещался филиал номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий». А я служил в нем заместителем начальника, отвечал за работу с исследуемыми аномалами, в основном за опыты в полевых условиях…

Сейчас наша база из Новой Голландии эвакуирована – причиной послужил мини-Прорыв Зоны на территорию, нормально жить и работать там стало невозможно. Но я хорошо знаю, с какими трудами завозили на остров собранные там запасы: по воде, из Кронштадта, на парусно-гребных транспортниках. Вывезти все при спешной эвакуации, разумеется, не успели – оставили на законсервированных складах и запасы продовольствия, и амуницию, и оружие…

И мой план «би», спешно сочиненный в ходе марафона по Зоне – когда стало ясно, что ее ловушки чужаков не остановят, – состоял в том, чтобы добраться хотя бы с небольшой форой до Новой Голландии и расконсервировать тамошние кладовые, в первую очередь оружейную.

Ну а потом в родном доме и стены помогут, уж Питер Пэн знает там все щелочки и лазеечки, вплоть до потайного туннеля, уводящего далеко за пределы острова.

Лишь перебравшись через Обводный, я сообразил: шанс добраться до Новой Голландии невелик… Банально не хватит сил. Устал, вымотался – третьи сутки подряд на ногах. Преследователи гораздо свежее. Сели они мне на хвост ранним утром после бессонной ночи (не для них, для меня – бессонной, причем и накануне поспал пару часов вполглаза).

К тому же они вполне могли иметь с собой какую-нибудь бодрящую спецхимию. Меня сейчас шприц-тюбик «Прилива-2» живо бы поставил на ноги. Молодым оленем доскакал бы я до Новой Голландии. Да где ж его взять-то, шприц-тюбик? Только в Новой Голландии… Заколдованный круг какой-то, а в центре его – отрубающийся от недосыпа и усталости Питер Пэн.

* * *

Они старательно загоняли меня в ловушку – в огромный четырехугольник, ограниченный с трех сторон Обводным каналом, реками Екатерингофкой и Фонтанкой и заполненный по большей части промзонами…

Площадь-то там большая, да только особо не побегаешь. Единственный мост через Екатерингофку разрушен под ноль, от двух мостов через Фонтанку кое-что уцелело, но на другой берег по уцелевшим обломкам не перебраться. Большинство зданий загажено «синим студнем», а на бывшем комбинате имени Степана Разина – многочисленная колония Красных мутантов, соваться туда без оружия – самоубийство.

Выбор невелик: либо враги сумеют меня прижать к водной преграде, либо не сумеют, – и тогда через пару часов игры в догонялки я упаду и не встану, отрублюсь… Дальнейшее – нащупать меня биодетектором и упаковать – станет делом техники.

Ночь… Как же мне нужна была хорошая темная ночь, когда даже опытные люди шляться по Зоне не рискуют – ни фонари, ни ночная оптика не позволяют визуально засечь многие ловушки.

Но июньские дни в Питере кажутся бесконечными, длятся и длятся. До ночи – белесой и коротенькой, на два-три часа, – не дотянуть… Да еще и туман сегодня подкачал, видимость, как на грех, почти идеальная по здешним меркам, метров двести пятьдесят. Все одно к одному, и все против меня.

И я решил сыграть в поддавки… Перестал рваться вправо, в жилую застройку. Двинул по прямой к Фонтанке в максимальном темпе, что оказались способны выдать подкашивающиеся ноги.

Новый план был прост и стоял, как Ойкумена древних, на трех китах: авось, небось и как-нибудь… Авось повезет и как-нибудь переправлюсь через реку без моста… Небось найдутся какие-нибудь обломки на берегу, способные послужить подручным плавательным средством… Или вдруг кто-то подсуетился и залатал средний разрушенный пролет Старо-Калинкина моста. Мир вообще и питерская Зона в частности не без добрых людей – например, через Троицкий мост на Неве, не до конца сведенный, натянута вполне приличная пешеходная переправа из тросов.

Увы… Не дошли руки добрых людей до Старо-Калинкина…

Обнаружив и осознав этот печальный факт, я вложил остаток сил в марш-бросок вдоль берега. Набережной здесь не осталось от слова «вообще». Исчезли и каменная облицовка берега, и парапет, и проезжая часть, тянувшаяся вдоль реки. Берег спускался к воде под пологим углом, был завален всякой всячиной и успел густо порасти черными и перекрученными кустами-мутантами.

Способных держаться на воде обломков хватало… К сожалению, размер ни одного из них не позволял выдержать человека. Времени же на постройку самого примитивного плота не было. Погоня отставала на минуту, на две, самое большее… Плыть же, держась за какую-нибудь доску, не имело смысла. С тем же успехом можно махнуть налегке вплавь на тот берег.

Вернее, с тем же неуспехом… Воды невской дельты напичканы всевозможной опасной для жизни и здоровья гадостью, толком никем не изученной. Мы слишком мало знаем о том, кого и что можно встретить в глубине, сущности же, оказывающиеся порой у берегов и у поверхности, оптимизму в этом вопросе не способствуют…

Совсем подопрет – все же попытаюсь уйти вплавь… Но до чего же не хочется.

Доски… Сорванная с петель дверь… Обломки мебели… Не то, все не то.

И тут я слышу странный звук с реки… Рокочущий, накатывающийся с запада. Что за…

Ага… Вот оно что… Похоже, опции «заплыв в одежде» я тоже лишился. По Фонтанке, причем со стороны залива, против течения, быстро катится волна жидкости неприятного желтого цвета…

МПВ, будь она неладна… Вот не было печали.

* * *

Как известно, конная статуя императора, именовавшаяся Медным Всадником, неведомо куда исчезла со своего гранитного постамента. И памятник сейчас зовут Медной Гадюкой – из всей скульптурной композиции уцелела лишь змея.

А медные конь со всадником прочно обосновались в сталкерском фольклоре. Многие непонятные происшествия в Зоне не совсем всерьез списывают на происки призрачного наездника, объезжающего по ночам улицы основанного им города.

В частности, гидрографический феномен – обратное течение непонятной желтой жидкости, случающееся изредка в отдельных протоках и каналах невской дельты – именуют Мочой Петра Великого, сокращенно МПВ. Наверное, изначально имелась в виду моча Медного Коня, но из утвердившегося термина конь куда-то исчез…

МПВ – явление крайне редкое, неизученное и непредсказуемое. В иной год случается два-три раза, а в иной вообще не случается. Длится час-полтора и охватывает один-два водных потока в черте города, крайне редко более… В результате знают о природе и происхождении МПВ чуть меньше, чем ничего. Даже химический состав желтой жидкости, по-моему, неизвестен – по крайней мере в открытых публикациях этот вопрос не освещался.

В принципе появление МПВ весьма напоминает обратное течение во впадающих в океан реках в момент прилива… Да только в Маркизовой луже заметных без микроскопа приливов не бывает.

Илья Эбенштейн не раз просил и меня, и других скаутов Вивария взять при оказии образец «мочи» – на всякий случай, вдруг эта пакость прокатится однажды по каналам, омывающим Новую Голландию: надо бы знать, чего можно от нее ожидать… Но оказии так и не случилось, больно уж локальный и непредсказуемый феномен.

И в воду-то не хотелось лезть абсолютно, а уж в эту непонятную жидкость тем более…

Кстати, а что за территория примыкает к берегу? Не руины ли «Адмиралтейских верфей»? Уж здесь-то вполне могло бы оказаться хоть какое-то плавсредство… Модель корабля, например, размером с нормальную моторку. Я согласен даже на простую лодку. На гребную хотя бы, не моторную, помашу уж веслами, все равно мотор едва ли заведется…

Но мои мечты о лодке – это поиски рояля в кустах, когда приспичило сбацать «Мурку». Потому что по левую руку развалины отнюдь не испытательного полигона «Верфей», а конференц-зала или чего-то в том же роде, на берегу кое-где валяются стулья с откидными сиденьями, соединенные в длинные секции… Несколько таких секций, можно, наверное, связать в подобие плота, способного поднять человека… Можно, однако некогда…

И тут я вижу ЕГО.

Рояль в кустах…

Без метафор, самый натуральный концертный рояль. Белый и здоровенный. Конференц-зал, не иначе, использовался и для концертов в предпраздничные дни…

Стоял рояль наклонно на пологом берегу, метрах в трех от воды, среди черных кустиков-мутантов… Сейчас, в связи с наплывом МПВ, Фонтанка подступила к самым его ножкам.

Выглядит он абсолютно целым, словно недавно очутился на берегу… Подними крышку и играй. Но я не в том настроении, чтобы музицировать.

Что у него внутри? Металла немного, наверное, – струны, педали… мелочь… А дерево для изготовления музыкальных инструментов применяют идеально сухое… Успело ли намокнуть от дождей? Ладно, проверим…

Наваливаюсь со стороны клавиатуры, хорошенько упершись в землю, – и нажимаю так, что аж в глазах потемнело.

Рояль дергается вперед, одна ножка подламывается, затем вторая… И вуаля! – на желтой неведомой жидкости покачивается белый плот, прилично выдаваясь над поверхностью. И не просто покачивается – уже норовит уплыть, унесенный потоком МПВ.

Раздумывать и прикидывать грузоподъемность музыкального парома некогда. Подхватываю доску, валявшуюся на берегу, – и прыгаю.

Подошвы скользят по белой полированной поверхности, с трудом удерживаюсь на ногах. Грузоподъемность подходящая – импровизированный плот просел, но не сильно. Пожалуй, без проблем выдержит еще одного пассажира размером и весом с Питера Пэна.

Рояль, получив немалый дополнительный импульс, еще дальше отплывает от берега. Здесь течение сильнее, и скорость тотчас же возрастает…

А вот из доски-весла движитель никудышный. Как ни налегаю на нее, толку мало. Прибыток один – полезная информация: желтая субстанция, катящая сейчас по Фонтанке, дерево, даже не покрытое толстым защитным слоем лака, растворить не пытается…

Впереди преграда: преизрядная груда железобетонных обломков сползает с берега в реку, выдается неким волноломом. Поток преграду огибает – и выносит меня на стрежень, на самую быстрину.

И тут на берегу появляются преследователи. Всего их человек восемь или девять, но они в ходе погони разбились на группы, и сейчас я вижу троих.

Винтовка у них одна, плюс у всех троих пистолеты. Но и одной винтовки с избытком хватит, чтобы поставить свинцовую точку в затянувшейся игре в кошки-мышки. Дистанция для уверенного выстрела самая подходящая, мишень из меня идеальная… Не хватает только нарисованных на белой крышке рояля концентрических кругов с цифрами от единицы до девятки. А вместо «яблочка» мишени – Питер Пэн, сидящий в самом центре.

Винтовка поднимается, ствол направлен в мою сторону.

Момент истины… Если я ошибаюсь и они все же предпочтут меня пристрелить, сейчас в организме появится пара не предусмотренных анатомией отверстий. Наверное, будет больно…

Да стреляйте уж, мать вашу! Не тяните резину!

Мою мысленную команду, похоже, услышали…

Бах! Бах! Бах!

Две пули ударяют в воду возле условного «носа» рояля, третья прямо в него… У боевых кораблей такой предупредительный огонь означает недвусмысленный приказ: «Остановить машину, лечь в дрейф!»

Даже при желании остановить ток МПВ я не смог бы. А для ответных сигналов не имею даже захудалого семафорного флажка. Поэтому отвечаю просто и по-сухопутному: демонстрирую согнутую в локте правую руку.

Бах! Бах! Еще две дырки появляются в белом лаковом покрытии – но в отдалении, чтоб ненароком не зацепить меня. Упорные ребята, все-таки не теряют надежду познакомиться вплотную. Ну что ж, побродите по берегу, поищите второй рояль… Вдруг да повезет.

Или можете бежать следом по берегу до уцелевшего Измайловского моста, но такой вариант хуже, скоро влетите в непроходимые места… Так что ищите второй рояль, это надежнее.

Приближаются опоры, оставшиеся от Старо-Калинкина моста, – миновав их, сразу скроюсь от взглядов и пуль «черных пантер».

Но до того на берег выскочила еще одна троица – прямо напротив меня, буквально метрах в тридцати или тридцати пяти. У этих ни одной винтовки не оказалось, длинноствола у них всего две единицы на всю банду. Палить из пистолетов вновь прибывшие не пытаются. Вижу резкий взмах руки – и в мою сторону по параболической траектории летит какой-то небольшой предмет.

Граната?

Группируюсь, готовый мгновенно сбросить ее в воду, если ненароком угодит на рояль…

Но нет, для броска все же далековато, и предмет плюхается в Фонтанку с изрядным недолетом. И действительно оказывается гранатой…

Если они рассчитывали как-то повредить мой броненосец или смахнуть меня взрывом в воду, то просчитались.

Граната глухо взрывается в глубине, осколки безвредно вязнут в толще воды и желтой жидкости, всплеск на поверхность вырывается совсем небольшой. Рояль содрогается от ударной волны – и плывет дальше.

А вот и разрушенный мост, и здесь моя доска очень кстати – отпихиваюсь ею от покореженной опоры, чтобы не зацепиться, не застрять… Готово, проскочил… Пока, ребята, надеюсь, больше не повстречаемся.

* * *

Ну, вот, отделался наконец от этих надоедливых типов… Теперь можно подумать, что же предпринять дальше.

На самом-то деле сделать мне хочется одну-единственную вещь – растянуться на лаковой поверхности и закрыть глаза. Под легкое покачивание отключусь мгновенно…

Нельзя… Потерпи, Пэн, потерпи, уговариваю сам себя.

Уснешь, тут-то антитечение МПВ и закончится – поплывешь обратно на радость «черным пантерам».

Нет, необходимо пободрствовать еще и выжать из удачно случившегося феномена все что можно…

За мостом, буквально в сотне метров, поток раздваивается: налево уходит канал Грибоедова, и меньшая часть МПВ устремляется в его русло.

Пытаюсь попасть туда и я – если донесет хотя бы до пересечения с Крюковым каналом, путь до Новой Голландии сократится вдвое. Увы, не судьба… Мое импровизированное весло вновь не способно бороться с течением и не может толком скорректировать движение – больно уж специфическое и своенравное плавательное средство я выбрал. Устье канала Грибоедова быстро проплывает мимо.

Не беда… Главное сейчас – подальше оторваться от преследователей, а уж потом в родные пенаты как-нибудь дотопаю. Лишь бы добултыхать до берега… Но я надеюсь, что наступит время равновесия двух сил – когда обратное течение уже стихнет, а прямое еще не начнется, – и тогда даже плохонькое весло поможет причалить…

В голову приходит еще одна идея: феномен МПВ может длиться и час, и полтора – вдруг повезет и успею добраться водным путем аж до Семеновского моста? Тогда убью одним выстрелом сразу двух зайцев… Или даже трех, если повезет.

Во-первых, в опоре того моста устроил себе прибежище один мой старый знакомый, кое-чем мне обязанный… Если согласится присоединиться ко мне – очень удачно получится. Один в Зоне не воин, тем более без оружия и снаряжения…

Во-вторых, там же, неподалеку от Семеновского моста, находится отель «У погибшего сталкера» – не совсем отель в классическом смысле, но прибежище для странствующих по Зоне, где можно разжиться кое-чем необходимым… Оружие найду там едва ли, разве что вдруг обнаружатся постояльцы, отзывчивые к чужой беде и владеющие излишком стволов… Но продуктами и медикаментами разживусь в любом случае.

В-третьих, там же…

И тут я понимаю, что мое «в-третьих…» можно дальше не обдумывать. Третий заяц мне не достанется, и первых два тоже – течение начинает слабеть, ход рояля замедляется… До Семеновского моста мне не добраться. Даже до Измайловского не доберусь.

Может, оно и к лучшему… МПВ, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, ничем, кроме цвета, от обычной воды по внешним своим признакам не отличается. И моя надежда, что желтый поток распугивает всякие неприятные сущности, обычно здесь обитающие, может оказаться необоснованной. Заскочит ко мне на борт что-нибудь этакое с целью близкого знакомства… Лучше уж посуху, сил потрачу больше, но хотя бы все опасности знакомые.

Поток совсем ослаб, я беру доску, приближаюсь к краю рояля… Надо загодя начать отгребаться от негостеприимного южного берега.

Даже обмакнуть «весло» в желтую жидкость не успеваю – та внезапно раздается, и на поверхность выныривает существо с внушительной акульей пастью… Когтистые лапы вцепляются в крышку рояля.

Я инстинктивно отпрыгиваю назад – и, будь рояль поменьше размером, наверняка бы плюхнулся в МПВ.

– Ох… Драку́ла… Ты, брат, не появляйся другой раз так неожиданно… Чуть кондрашка не хватила.

– Привет, Пэн, – говорит существо голосом, очень мало похожим на человеческий. – Другой раз не буду… А что такое «кондрашка»?

* * *

На ловца и зверь бежит…

Вернее, в данном случае зверь приплыл, что сути дела не меняет: Дракула (с ударением на втором слоге) – именно тот мой знакомец, кого я надеялся отыскать в полуразрушенной опоре Семеновского моста…

Отчего Дракулу прозвали именно так, долго гадать не приходится: достаточно взглянуть на его феноменальные акульи челюсти – многоуровневые, многозубые – и на две пары челюстей дополнительных, глоточных (когда Дракула во всю ширь распахивает пасть, увидеть их можно)… Работает этот уникальный челюстно-лицевой аппарат тоже на загляденье: откушенный двухкилограммовый кусок сырого мяса через пару секунд отправляется в желудок уже в виде порции мелкого фарша.

Дракуле семнадцать лет, он сын сталкера, сгинувшего в чернобыльской Зоне, классический мутант-«зверь». Идеально приспособлен для водного образа жизни: на ребрах жабры, кожа покрыта чешуей, между удлиненными пальцами ног – перепонки. А вот легкие слабые, атрофированные, час-другой на суше Дракула проведет легко, третий – уже с затруднением, а дальше начнутся серьезные проблемы с кислородной недостаточностью…

Это существо, жутковатое на вид, но, по сути, безобидное (если вовремя получает свою порцию мяса) и полезное для науки, содержалось у нас в Виварии – и сбежало. Позже мы встретились с Дракулой в Зоне, где он вел одинокую вольную жизнь, и я ему тогда помог спастись от болезненной голодной смерти… И вот теперь наши пути вновь пересеклись.

– Как ты оказался здесь, Дракула?

– Стреляли… Взрывали… Приплыл посмотреть.

Голосок у него специфический – словно говорить каким-то чудом научилась мясорубка, перемалывающая горсть щебенки. А вид… про вид сказано достаточно.

И все же я реально рад его видеть… Устал воевать в одиночку.

* * *

К реке здесь спускается каменная лестница, и мой бесценный плавающий рояль одним концом вытащен на береговой гранит… Наверху горит костерок. Я сижу поближе к нему, ночь наступает прохладная. Дракула – чуть дальше, чтобы не сушить зря жабры. Место нашей встречи и преследователи остались далеко позади.

– Я не живу теперь под мостом, Пэн, – говорит Дракула. – Я вернулся домой и живу там. К мосту приплывал каждый вечер. Я обещал, что ты сможешь меня там найти. Я помню добро, Пэн…

Он говорит что-то еще, но я с трудом понимаю его… Что-то о том, что в Новой Голландии теперь он не один, их там несколько, беглецов из Вивария… Я засыпаю, скрежещущие слова скользят мимо сознания.

Когтистая лапа трясет меня за плечо – осторожно, чтобы не разорвать одежду и не расцарапать кожу. Понимаю, что успел уснуть и проснуться.

– Как ты попал сюда, Пэн? Почему ты один?

– Я расскажу тебе, Дракула… Но история длинная, и если я вдруг замолкну, ты не буди меня, Дракула… Доскажу потом… А началось все с того, что я очнулся в больнице… Я лежал там и был счастлив. Если бы ты знал, Дракула, как я был там счастлив…

Глава 2

Роковые женщины Питера Пэна

Палата мне досталась просторная, в новом корпусе, и даже с небольшим балконом, хотя выходить на него категорически запрещалось, а для недисциплинированных больных, желающих побаловаться там куревом, ручки с балконной двери были сняты.

Мне было наплевать, я не курил от слова «вообще», но на балкон попасть пытался – единственно из принципа, из нелюбви к любым попыткам ограничить мою свободу. Увы, даже стальные пальцы Питера Пэна не смогли как следует ухватить крохотные четырехгранные штырьки, торчавшие на месте снятых ручек. Можно, конечно, было разбить стекло, но так далеко моя любовь к свободе не простирается. Неотъемлемое право человека и гражданина свободно выходить на балконы не стоит ни сквозняка с простудой, ни перевода в другую палату…

Мне и моя нравилась, почти VIP-апартаменты, даже свой санузел в ней имелся, правда, совмещенный, и унитаз отчего-то без крышки, и разбитое зеркало третью неделю не могут заменить… Вот потому и «почти».

Давно, в период моей адаптации к здешней жизни, папа отвечал с печальным вздохом на все недоуменные и возмущенные вопросы: «Здесь твоя родина, сынок…» А я, упрямый сопляк, возражал, что родился я в Зоне.

Теперь он не отвечает, потому что я не спрашиваю, привык.

Теоретически моя палата считалась двухместной. Но лежал я в ней в гордом одиночестве. О причинах того не задумывался. Может, начальство подсуетилось и замолвило словечко. Может, мало болеют военные этим летом и травм получают мало в быту и на службе… Оттого и пустует окружной военно-клинический госпиталь.

Разумеется, не старый окружной госпиталь, что остался в Зоне, на Суворовском проспекте, тот тоже пустует, но по иным причинам. Эскулапы и гиппократы измывались над Питером Пэном в новом госпитале, развернутом на базе медицинского центра в поселке Песочный.

Одиночество мое имело свои плюсы. Никто не приставал с разговорами, не изводил рассказами из своей жизни и из своей истории болезни.

Одиночество имело свои минусы. Я отчаянно скучал.

Визор в палате имелся, но не работал. В чем состояла неисправность, я сразу «разглядел», способности аномала-электрокинетика позволяют делать это, крепко зажмурившись. Но штука в том, что я «вижу» – на расстоянии и не глазами – все внутренние процессы, происходящие в электронных и электрических приборах. Могу, опять же дистанционно, почти любую аппаратуру испортить и сжечь. Однако большинство поломок мои аномальные способности не позволяют исправить. Без запасных деталей – никак…

Короче говоря, визор висел на стене на манер картины или гравюры. И развлекать меня не желал.

Ноутбук или компьютер не дозволяли здешние правила.

Несколько книжек, найденных в прикроватной тумбочке, оказались вроде развлекательного жанра, но совсем не развлекали. Я их забраковал после первых прочитанных страниц: кто-то словно в издевку подложил мне стопку боевиков о приключениях в Зонах Посещения. Недоавторы недокниг не нюхали Зоны, о предмете описания понятия не имели и врали, как сивые мерины.

Единственное развлечение – пофлиртовать с медсестрами, и не только пофлиртовать… Но днем обе мои знакомые сестрички заявлялись не часто и ненадолго, а дежурства их выпадали далеко не на каждую ночь… И все же только ради их визитов я не отказался в категорической форме от инъекций.

У меня имелось сильное подозрение, что именно здешние уколы привели Питера Пэна к тому, что руки и ноги реагировали на резкие движения тупой ноющей болью – и это не считая истерзанного иглами седалища.

В остальном я чувствовал себя физически здоровым, но эскулапы больше доверяли результатам анализов и исследований, чем моему самочувствию, и уверяли, что ни о какой выписке не может идти и речи.

Неожиданный, впервые за много лет появившийся избыток свободного времени я тратил на сон. Отоспался за пару прошедших лет. И планировал отоспаться впрок, еще на несколько лет вперед.

…Сестра в то утро пришла неудачная. Не Люся – молоденькая, застенчивая, краснеющая всякий раз, когда раздевается передо мной, хотя казалось бы… И не Полина, ее сменщица, суровая нордическая женщина лет сорока, занимавшаяся со мной сексом столь же обстоятельно и сосредоточенно, как, предполагаю, занимается стиркой и готовкой.

Клава (или Клара?.. я ее плохо знал) обычно сидела за пультом дежурной сестры в конце коридора, ко мне в палату не заходила. В тот день зашла.

Ладно хоть без шприца явилась, с таблетками и стаканом воды на подносике.

– А где Полина? – поинтересовался я ненавязчиво.

– Берите лекарство, больной. Глотайте и запивайте.

– А у меня, милая барышня, фобия… – игриво произнес я. – Не беру таблетки из чужих рук, отравления опасаюсь… Так где Полина?

– Дело ваше… – равнодушно сказала Клава-Клара и поставила подносик на тумбочку. – Если передумаете – глотайте, не разжевывая. А Полина Николаевна взяла на сегодня отгул.

Отгул… Вот как… А я, между прочим, мужчина. И у меня, между прочим, есть потребность разнообразить унылую больничную жизнь. А она в отгул…

Впрочем, если взглянуть на дело шире…

Я, распахнув до предела глаза, поглядел на дело шире – и понял, что Полина не такое уж разнообразие, третью неделю приходит ко мне со шприцами и пилюлями, не считая ночных дежурств… А вот Клава… Ей лет тридцать, рост средний, и бюст… тоже средний, и лицо… Бывают такие, не красавицы и не уродины, средненькие – но для разнообразия пуркуа бы и не па?

– Я передумал, – сказал быстренько, пока не ушла. – У вас очень красивые руки, и ласковые, и нежные… Готов откушать из них хоть мышьяка, запив раствором цианида.

И Питер Пэн включил на полную мощность свою знаменитую обаятельнейшую улыбку. На младший медицинский персонал женского пола она действует, как выяснилось, наподобие оружия массового поражения. Возможно, и на медбратьев с санитарами подействует, но проверить пока не тянет.

А я столько лет жил – и не знал, и не пользовался. Хотя не исключено, что тогда на лбу у меня стоял каиновой печатью штамп «Женат!» – невидимый, но хорошо ощущаемый женщинами. Теперь все печати сорваны… Путы лопнули, оковы тяжкие пали, темницы рухнули – дерзай, Питер Пэн, живи полной жизнью!

Я, скушав свою дозу медикаментов, ждал продолжения: ну не сможет Клара уйти, ничего не сказав, после такой улыбки. Не сможет, проверено.

– Жалобы есть, больной? – Она пыталась врать себе, пыталась выдержать прежний казенный тон, но я-то знал, что творилось под ее прилизанной прической, знал, как взмокли ее ладошки… и не только ладошки… Она очень не хотела уходить, но не могла с лету придумать достойный предлог и задала вопрос, который полагалось задавать никак не ей, а врачу на утреннем обходе.

– Жалобы? – переспросил я. – Есть… Боль какая-то непонятная завелась, то стихнет, то снова… вот здесь… нет, даже, пожалуй, вот здесь…

Одновременно со словами взял Клару аккуратно за запястье, приложил себе куда-то в район аппендикса ее ладошку, потом сдвинул… Готово дело, птичка в силках.

Пустил в ход другую руку (а они у меня длинные), чтобы притянуть Клаву, между делом обнаружив, что под коротким халатиком у нее надеты лишь стринги, а попка очень даже не средняя, вполне зачетная…

Бац!

Ее ладонь впечаталась мне в щеку.

Твердая ладонь и сухая, ничуть не взмокшая, даже странно…

Я был ошарашен, ничего не понимал. Игра под названием «Я не такая, что вы себе позволяете?!» заводит и возбуждает, но тут какой-то перебор…

– Руки прочь, дебил!!! – издала Клара негромкую, но яростную смесь крика и змеиного шипения.

До меня начало доходить, но руки пока оставались на прежних позициях… Она попыталась освободить запястье, однако хватка у Питера Пэна железная.

Бац!

Теперь пострадала вторая моя щека, для симметрии.

До меня дошло окончательно… Клара-Клава стремглав выскочила из палаты.

Ничего не понимаю… Всегда срабатывало, а тут вдруг…

Лесбиянка… Или фригидная.

«Сеанс разнообразия откладывается до завтра… Заступит Люся на ночное, и уж с ней-то зажжем», – подумал я.

Ошибся во всем…

* * *

От горького разочарования решил поспать часика три, все равно до обеда заняться нечем.

Спал не крепко и проснулся от ворвавшейся в сон негромкой барабанной дроби. Открыл глаза и поначалу подумал, что сон продолжается: за балконной дверью маячила зампомед Вивария, она же подполковник медицинской службы, она же доктор медицинских наук, она же светило гипнологии… Короче говоря, Авдотья фон Лихтенгаузен. Светило щеголяло в камуфляжной полевой форме (лишь эмблема Вивария зачем-то спорота с рукава и заменена другой, мне неизвестной) и занималось тем, что выбивало пальцами дробь по стеклу.

Что за чудное виденье?

Припомнил, что квартира у нее вроде бы действительно здесь, в Песочном, – именно от госпиталя ее к нам прикомандировали. Но этот факт совсем не отвечает на вопросы: с какой целью и как она очутилась на балконе? Мимо спящего меня проскользнуть не могла, а балконная дверь так и остается запертой. Да и сплю я чутко.

Я встал, приоткрыл вертикальную фрамугу, единственное, что здесь можно открыть, – но устроена она была так, что щель приоткрывалась сантиметра на четыре, не более. Что-нибудь существенное не просунешь, но поговорить можно.

– Странная у тебя манера посещения больных, Авдотья… Ты в юности скалолазанием занималась или промышленным альпинизмом?

Она поднесла палец к губам. Сказала негромко:

– Тише! Открывай, пока не засекли.

– Не открыть… – пожаловался я. – Все ручки с рамы и с балконной двери поснимали, ироды, хоть в «Спортлото» жалобу пиши…

– Сейчас придумаем что-нибудь…

За плечами у нее висел небольшой рюкзак. Сняла, покопалась, извлекла небольшой предмет и просунула его в щель фрамуги.

– Попробуй этим.

Предмет оказался многофункциональным складным инструментом, именуемым обычно «нож-плоскогубцы», хотя имелись там и отвертки разных видов, и напильничек, и пинцет, и еще куча полезных и не очень приспособлений…

Четырехгранные штырьки поддались инструменту с трудом, но все же повернулись. Авдотья вошла в палату.

– Присаживайся, – кивнул я на пустующую койку, стульев в палате не было. – Присаживайся и рассказывай, отчего решила податься в форточницы. Что стряслось?

Авдотья рассказывать не спешила, сидела, уставившись на меня странным взглядом, задумчивым, словно пыталась что-то понять… Потом заговорила:

– Ты совсем ничего не помнишь?

– Ну, как тебе сказать… Частично… Таблицу умножения вроде бы не позабыл. А вот дата основания Рима из головы вылетела, уж извини.

– Как сюда попал – не помнишь?

– Трудно, знаешь ли, помнить, как ездил на «Скорой» в отключке… Врачи говорят – повезло. Илона быстро сообразила, что со мной стряслось, и машина быстро доехала…

– Илона… – вовсе уж непонятным тоном протянула Авдотья. – Значит, тебя «Скорая» из нашего офиса забирала…

– Не повезло… Прихватило бы в Виварии – ты бы меня быстрее выходила, чем здешние коновалы… Перевезли в Тосненскую райбольницу, те сюда отфутболили… Сам-то ничего не помню, Натали рассказала.

– Понятненько… И какой же диагноз поставили?

– Что-то мудреное, я не запомнил… Вон там написано, почитай. – Я показал на табличку, висевшую на спинке кровати.

Авдотья табличкой не заинтересовалась, спросила о другом:

– А улица Садовая тебе ни о чем не говорит? Ничего не напоминает?

– Садовая? Ну, есть такая здесь, в Песочном. Где-то во-о-он там, где дорога на Сертолово. В Зоне тоже есть, и даже прилично сохранилась для Зоны. Вообще-то это популярное название, вроде бы в поселке Металлострой имеется такая, не помню точно.

– Не помнишь точно… – с непонятной интонацией повторила за мной Авдотья. – А что Натали рассказывает? О том, как все с тобой началось? Ее к тебе пускают?

– Была пару раз… – неохотно сказал я. – Что рассказывает, что рассказывает… Дескать, только вошел в приемную Эйнштейна – вдруг захрипел и упал, головой о край стола приложился.

Говорить о жене не хотелось, и я резко сменил тон:

– Очнулся – гипс, закрытый перелом. А в гипсе, ты не поверишь… – Я округлил глаза и закончил таинственным шепотом: – Золото и брильянты!

Авдотья любила похохмить и такие подачи подхватывала с полуслова. Но сейчас осталась мрачна и серьезна.

И я, кажется, понял причину. Не сразу, поначалу протормозил, но разглядел: звездочек-то на погонах столько же, да размером они поменьше… И просвет всего один.

Вот это да… Что же стряслось в Виварии за две недели моего отсутствия, что Авдотью разжаловали аж на четыре ступени?

На мои изумленные вопросы она пренебрежительно махнула рукой.

– Не бери в голову… Так надо. Никто меня не разжаловал. Конспирация.

Ну да, ну да… конспирация… У жаб вонючие секреты и тайны плодятся сами собой. Размножаются делением, как амебы.

Неразжалованная спросила прежним заинтересованным тоном:

– А другие посетители бывают? Наши, из Вивария?

– Ты вскарабкалась на балкон и разбудила меня, чтобы устроить допрос? – парировал я, устав от непонятного разговора. – Говори, что хочешь сказать, хватит ходить кругами.

– Скажу. Чуть позже и не здесь. Надо срочно и незаметно свалить отсюда.

– Из палаты?

– Из госпиталя. Петенька, все очень серьезно. Вопрос жизни и смерти. Ты знаешь, я никогда не шутила такими вещами. И сейчас не шучу.

Не шутит, понял я. Надо идти. Сколько бы лишних инъекций ни вкатили потом за нарушение больничного режима – надо.

– Надеюсь, ты подогнала машину к самому входу? – спросил я. – Не очень хочется рассекать по улице в пижаме.

– Все продумано. – Она распахнула свой рюкзак, начала извлекать новенькую, в упаковках, одежду. – Переодевайся, размер вроде твой.

– Может, выйдешь?

– Никак нельзя… Потом объясню, сейчас поверь уж на слово. Не стесняйся, я в первую очередь врач…

«Кто-кто, простите, здесь стесняется? Питер Пэн? И чего стесняется – своего атлетичного накачанного тела?! Да я за твою семью переживаю – насмотришься и отлучишь от ложа супруга-задохлика…» – с такими мыслями я начал стягивать пижаму. Невзначай сделал неудачное движение, поморщился.

– Что с тобой? – мгновенно насторожилась Авдотья, заметив мою мимику.

– Что-то с плечевыми суставами… И коленные тоже не в лучшей форме.

– Странно… Ну-ка, что они тебе кололи?.. – пробормотала Авдотья, изучая карандашные записи на табличке. – Садисты… Ничего, сейчас все исправим, станешь как малосольный огурчик. Ложитесь на живот, больной!

Она достала из рюкзака плоский кожаный футляр с металлической монограммой в углу.

– А в руку нельзя? – тоскливо спросил я, некстати как раз стянувший пижамные штаны.

– Нельзя, – безжалостно отрезала Авдотья, выбирая нужный шприц-тюбик из хранящихся в футляре.

«Все доктора садисты… – подумал я. – Хоть с ними виски двадцатилетней выдержки пей, хоть спирт глуши медицинский – все равно садисты…»

…Садистка она была или нет, но с глазомером госпожа подполковник явно не дружила. Покупая мне все на глазок, дала маху. Джинсы пришлись впору, но рубашка с трудом застегнулась на моей могучей груди, ветровка же – не иначе как прикупленная в сети «Три толстяка» – напротив, болталась как на вешалке, и рукава ее пришлось подвернуть. Но все же лучше, чем в пижаме.

С обувью дело обстояло еще печальнее. Размер вроде и подходил, но у меня очень высокий подъем стопы, и натянуть летние туфли ни в какую не получалось. Пришлось испортить, распоров сверху кожу почти до носка. Кое-как натянулись.

– Готов к труду и обороне, – сказал я, шагнув к выходу.

– Не в дверь, – остановила меня Авдотья. – Уйдем через балкон.

– А что с дверью-то не так?

– Ты не пробовал сегодня выглянуть в коридор? Или вчера?

– Да как-то незачем было… Душ и сортир у меня свои.

– Тебя без особого шума взяли под домашний арест. Вернее, под больничный. Если не брать в расчет штатную охрану госпиталя, то в коридоре сидят и бдят аж трое в штатском, но с удостоверениями. Плюс еще один на лестнице и двое на главном входе. Плюс видеокамера – единственная на весь коридор и нацеленная ровнехонько на твою дверь.

Камера для Питера Пэна не проблема… Но для рукопашной сразу с тремя я немного не в форме. И даже с одним противником исход спарринга будет под вопросом. Пришлось согласиться.

– Ладно, балкон так балкон. У тебя парашют? Или дельтаплан? – поинтересовался я, посмотрев вниз; вид с седьмого этажа открывался замечательный.

– Нет, у меня одногруппник по МОЛМИ работает здесь начмедом.

– На нем и полетим, как на Карлсоне?

– Смешно… Летать не надо. Перейдем по балкону в соседнюю палату, пустую, там наденем халаты. Через… – Авдотья взглянула на часы – …семь минут в коридоре включат бактерицидки, плановая дезинфекция. Друзья в штатском отступят в ординаторскую, оттуда твоя дверь еще видна, а соседняя уже нет, я проверила. Останется только камера, но ты, надеюсь, с ней разберешься? Только так, чтобы не сгорела, – это сразу врубит общую тревогу, они хорошо понимают, кого сторожат.

– Говно вопрос, – успокоил я. С Авдотьей можно не слишком стесняться в выражениях, она сама может словцо и покрепче употребить.

– Потом выйдем – и спокойненько, не суетясь, к боковому выходу, пожарному, ключ от него у меня. На улице халаты снимем, а ты натянешь вот эту кепку, козырьком лицо прикроешь на всякий случай. Вопросы имеются?

У меня имелись вопросы. У меня, черт возьми, имелось множество вопросов. Но я подозревал, что ответы Авдотьи не принесут ясности, лишь породят новые вопросы, и решил повременить. Больно уж резкий кульбит произошел: переутомился человек на своей собачьей работе, лежит в больничке, здоровье поправляет, все тихо и мирно, солнышко светит, птички за окном щебечут, – крибле-крабле-бумц! – и ты уже персонаж дурного шпионского боевика…

Я не стал ничего спрашивать. Перелез вслед за госпожой подполковницей через ограждение балкона, думая: «И почему я вопреки родительским советам не пошел учиться на адвоката? Отец был бы счастлив…»

* * *

Кадры мало отличались сюжетом… Лишь поза центрального персонажа чуть менялась, но лицом к снимавшему он так и не повернулся.

На снимках какой-то невысокий, но весьма плечистый человек стоял на коленях рядом с окровавленным телом, небольшим, словно бы детским, но в Зоне дети выживают так редко, что скорее всего в луже своей крови лежал мутант субтильного сложения.

– Ты уверена, что персонаж этого комикса именно Питер Пэн, а? – спросил я, просмотрев все шесть снимков. – Форма не наша, не та, что в Виварии носят. Нашивок тоже не видно. Фигура похожа, но мало ли людей с такими фигурами? Даже волос не видно, спрятаны под шлемом…

Я говорил первое, что приходило в голову, потому что раздумывал вовсе не над фотографиями, а над тем, что делать с Авдотьей…

Она ведь не соврала там, в госпитале: дело и впрямь крайне серьезное. Пока еще не вопрос жизни и смерти, хотя кто знает, до чего дойдет.

Зампомед съехала с катушек, и это в лучшем случае. В худшем – она работает на структуру, далекую от Минобороны РФ, да и вообще от России далекую. И затеяла непонятную провокацию с непонятными целями.

Но я всегда был расположен к Авдотье… И оттого склонялся к первому варианту.

Мания преследования еще полбеды, хотя наверняка никто в госпитале меня не сторожил и никто ни за кем не следил…

Тем не менее живет теперь Авдотья не в своей законной квартире, а в съемной, арендованной на чужую фамилию, – дома, видите ли, опасно. Всемирный заговор против доктора военно-медицинских наук Лихтенгаузен А. Б. (ее отчество я так и не вспомнил, но для торжественных случаев пусть будет Авдотьей Батьковной).

Хуже того, там тоже стало опасно – два дня у подъезда маячила подозрительная черная «Тойота» с затонированными стеклами, никому из тамошних жильцов не принадлежавшая. И Авдотья двинула в бега (через окно, Карл, через окно!) и теперь окончательно «залегла на дно», окопалась в пустующем гараже какого-то своего знакомого… Именно там после авантюры с балконом госпиталя продолжилась наша беседа.

Ходит ли она на службу в Виварий, я не стал даже спрашивать.

Для полноты картины, для законченного образа параноика г-же подполковнице не хватает только металлического шлема, как у Эйнштейна. Или хотя бы шапочки из фольги.

В общем, масштабный эксперимент: сколько человек может безвылазно и без последствий прожить в Зоне? – поставленный Авдотьей на себе, завершен. Прожить может долго, почти два года. Но последствия появятся… Уже появились. Вот они, последствия. Во всей красе.

И если б это все… Авдотья на жесточайшей мании преследования не остановилась.

Она умудрилась обзавестись второй навязчивой идеей: якобы в Зоне и вокруг нее произошло множество событий, в которых самым активным образом участвовал небезызвестный Питер Пэн, и завершилось все грандиозной бойней на улице Садовой. Она даже не поленилась слепить «доказательства» в фотошопе…

Известный факт: в одиночку сходить с ума скучновато. И сдвинувшиеся на какой-то идее граждане всеми силами стараются разносить заразу по умам… Иногда добиваются поразительных успехов. Первой жертвой г-жи Лихтенгаузен, так уж сошлись звезды (или так постановили тараканы в ее голове на общем собрании), избран Питер Пэн.

Ясно, что поставить извилины Авдотьи на место должны были специалисты, профессионалы-психиатры. Ее же коллеги…

Однако отдавать в лапы военных мозговедов давнюю соратницу казалось подставой. Я был немного знаком с методами ихней братии… К тому же если даже полностью и без следа вытравят тараканов в ее голове, черная метка в личном деле останется на всю жизнь. Авдотья же останется на всю жизнь подполковником в лучшем случае… А я ей симпатизирую, к тому же очень любопытствую: полагается или нет нашивать генеральские лампасы на форменную юбку генеральши от медицины?

Короче говоря, вивисекторы от психиатрии отпадают.

А не связаться ли мне с Эйнштейном? Он начальник, пусть он и решает. Наверняка ведь сейчас стоит на ушах из-за бесследного исчезновения зампомеда филиала… А она тут в гараже окопалась и Питера Пэна в свою секту вербует.

Второй вариант: попросить о помощи суггестора-аномала, например…

– Ладно, проехали, – прервала Авдотья мои невеселые размышления, не позволив закончить мысль. – Попробую иначе. Познакомлю тебя с одним биологическим экспонатом.

Она удалилась в дальний угол гаража, почти не освещенный, и что-то там делала, позвякивая стеклом. А я стал размышлять над проблемой: как бы исхитриться и выцыганить у нее мобильник, а потом отлучиться на пару минут? Номер Эйнштейна я знал наизусть.

Гараж по летнему времени пустовал.

По словам Авдотьи, хозяин-пенсионер с мая по октябрь проживал на даче, там же и держал свою машину-развалюху. Нельзя сказать, что г-жа полковница устроилась с комфортом, но минимум, необходимый для жизни, имелся: раскладушка, складной столик с парой складных стульев, электроплитка, биотуалет…

Все новенькое, с иголочки. Покупала после поспешного бегства от ужасной черной «Тойоты» – безобидной недавней покупки обитателя соседнего подъезда? Или заранее подготовила запасную берлогу? Не важно… Интересно, а где сейчас ее муж, г-н Пряхин? Знает ли об охоте зловещей мировой закулисы на законную супругу?

Продовольствия здесь хватало: возле плитки высился штабелек вакуум-упаковок и консервных банок. Наверняка где-то имелся и запасец спиртного – Авдотья у нас не дура выпить бокал-другой хорошего коньяка после окончания рабочего дня, а в конце недели может и удвоить дозу. В общем, не тот человек, чтоб дать себе засохнуть.

Конечно, если бы подполковницу в самом деле искали агенты закулисы, нашли бы быстро: прошерстить всех ее знакомых не бином Ньютона. Но поскольку никто не ищет, можно прятаться долго. До октября.

Из угла послышался довольный голос Авдотьи:

– Погляди-ка, Семен Егорыч тут заначку коньячную хранит…

Я ничуть не удивился. Г-жа Лихтенгаузен не аномал-«химик», но нюх на выпивку имеет незаурядный… По крайней мере заначки с вискарем в моем кабинете отыскивала безошибочно, если поставка ее коньяка с Большой земли отчего-то запаздывала.

Вернувшаяся к столику Авдотья держала в руках стеклянную банку… нет, ошибся, не банку – пластиковый контейнер с герметичной крышкой, в таких из Зоны доставляют образцы грунта, воздуха, воды, а также субстанций, за пределами Зоны не встречающихся…

На дне контейнера что-то лежало, но я не сразу разглядел что.

– Держи, посмотри внимательно. Может, что вспомнится.

Ну, посмотрел… Фу-у-у… В контейнере лежали глаза, залитые прозрачной жидкостью. Ладно хоть не человеческие, определить видовую принадлежность прежнего владельца этих гляделок я бы затруднился.

Авдотья, избавившись от контейнера, вынула из кармана непочатую бутылку коньяка, поставила на столик. Посоветовала:

– Поближе поднеси, рассмотри как следует, в зрачки загляни…

Да что там разглядывать… Какого именно мутанта Зоны она использовала в качестве донора, мне плевать. Все равно не спец в квазиживотных…

Но с психами спорить себе дороже, я послушно поднес емкость к лицу. Глаза были неприятные, желтоватого цвета, а зрачки… зрачки в их обыденном понимании отсутствовали. Либо наоборот, каждое глазное яблоко целиком – а были они немаленькие, с антоновку размером – состояло из множества крохотных радужек с крохотными зрачочками на манер фасеточных глаз насекомых…

Я всмотрелся в немигающий мертвый глаз, ближний ко мне… И лучше бы этого не делал. Обычно выражение «давящий взгляд» используют как фигуру речи, но здесь и сейчас оно было уместно в самом буквальном смысле. Я чувствовал болезненное давление на виски, усиливающееся с каждым мгновением.

Неужели в этой пакости еще теплится какое-то подобие псевдожизни? И глаз меня гипнотизирует?

Авдотья решила помочь моему исследованию – включила фонарик, направила на контейнер дополнительный поток света. Спасибо, конечно, но я бы и так обошелся…

И показалось – или не показалось? – что крохотные зрачки сократились еще сильнее, превратившись в совсем уж точки. А еще показалось, что голова Питера Пэна стала маленькой, едва заметной – и каким-то неведомым образом попала в схлопывающуюся дырочку зрачка и вот-вот лопнет, не выдержав давления.

Надо было оторвать взгляд, разрушить возникший контакт – не получалось. Я оцепенел, уставившись в одну точку. Но периферийным зрением видел, как Авдотья внимательно наблюдает за мной – сквозь слой жидкости и два слоя пластика ее вполне миловидное лицо казалось рожей какого-то монстра…

Мертвый (мертвый ли?) глаз первым прекратил игру в гляделки. Зрачочки закрылись окончательно, а наваждение ушло, развеялось. Невидимые тиски, сдавившие мою голову, исчезли.

– Нафиг, нафиг такие экспонаты… – сказал я, отставляя емкость подальше. – В закрытом фонде их храни, где живых людей не бывает.

– Бог с ним, с экспонатом… Давай-ка, Петенька, лучше выпьем по сто грамм. Для активизации мозговой деятельности.

На столе успели появиться – я, засмотревшись на мутировавшие глазенапы, даже не заметил когда – два пластиковых одноразовых стакана. И оба были уже налиты. На тарелке, тоже одноразовой, лежал лимон, порезанный на дольки и присыпанный сахаром.

Пить с Авдотьей я немного опасался… Хотел отказаться, но вспомнил пару историй из криминальных хроник, начавшихся с отказа выпить, а закончившихся в городском морге… Мне-то она ничего не сделает – за нее боязно. Для человека с психическими проблемами такая малость часто выступает как спусковой крючок или чека гранаты…

– Кто ж откажется выпить с такой красивой женщиной в такой романтической обстановке? – гусарским тоном произнес я.

И тут же, без паузы, привел в исполнение недавно придуманный план:

– Только дай сначала телефон на минуточку, а? Натали собиралась в госпиталь сегодня заскочить, предупрежу, чтобы попозже, ближе к вечеру подъехала.

На мою ложь Авдотья ответила зеркально и симметрично:

– Извини, не получится… Впопыхах без зарядки сюда съехала, батарея разрядилась.

Ну, кому врешь-то? Кому?! А то я не «вижу» своим аномальным зрением, что телефон у тебя в кармане и заряжен чуть ли не под завязку?

Уличать ее я не стал… Потому что в голову пришла другая идея… И красивая, черт возьми, идея!

– За что пьем? – спросила фрау фон Лихтенгаузен.

Плебейского вида стакан она держала этак светски, оттопырив мизинец, – на общем фоне захудалого гаража смотрелось это сюрреалистично.

– За то, чтобы ты побыстрее стала полковником! – провозгласил я, мысленно добавив: «А до того чтобы полностью излечилась, и без тебя переизбыток идиотов с большими звездами на погонах».

– Хороший тост… – сказала она, но отчего-то с печальным вздохом.

Выпили. Я опрокинул стаканчик залпом, Авдотья чуть обмакнула губы, она всегда пьет коньяк гурманствуя, наслаждаясь процессом. Но тут же наполнила мою опустевшую тару. Уточнила:

– Значит, сегодня Натали придет?

– Скорее всего… Если близнецы чем-то неординарным не порадуют… – на всякий случай подготовил я дорожку к отступлению.

– Близнецы… Скажи, а ты хорошо помнишь прошлые визиты Натали в госпиталь? Во всех подробностях? О девочках она тебе рассказывала?

Она ждала ответа, катая стаканчик между ладоней и внимательно всматриваясь в мое лицо.

– Да как тебе сказать… Скажу прямо: между первой и второй долгих разговоров не ведут, на них после третьей пробивает… Вздрогнули?

На самом деле я несколько смутно помнил встречи с женой – примерно так помнятся сны, – очевидно, последствия приступа к тому времени рассосались не до конца. Однако не хотел я говорить о Натали по другой причине. Дело в том, что у нас с супругой произошел серьезный конфликт незадолго до моего попадания в госпиталь… Сам виноват, по большому счету: взревновал, как последний идиот, высмотрел невесть что в игре света и теней, падавших из окна оранжереи… В общем, мы разбежались, но, узнав о моем приступе, Наталья меня навещала, как-никак отец двух общих дочерей… Держалась… прямо скажем, не как с любимым мужем… и конфликт еще предстоит улаживать. Но чуть позже, поживу еще немного вольной жизнью, нагуляюсь, а уж потом – семь бед, один ответ – начну зарабатывать прощение.

Но сейчас муссировать семейную тему не хотелось абсолютно.

Лучше я попытаюсь реализовать свою блестящую идею… Вот какую: отключу сейчас на Авдотьином мобильнике звук и вибро, да и позвоню Эйнштейну прямо из ее кармана! Для Питера Пэна плевое дело – не касаясь клавиш, заставить мобильник сгенерировать нужный вызов.

Затем спровоцирую Авдотью на новый тур бреда о преследователях, ей угрожающих… Буду говорить погромче, а г-жа подполковница и без того чеканит слова, как на плацу командует, – босс все услышит и все поймет. Ну а дальше дело техники: локализовать звонок, прислать спецтранспорт… Надеюсь, у Эйнштейна хватит ума послать наших санитаров, из Вивария. Хватит, конечно же, не захочет он выметать сор из коттеджа…

Попытался вновь проникнуть в схему телефона… И не смог. Что за… Сжечь мобильник, взорвать ему батарею мог сейчас легко, а вот тонкая кропотливая работа не получалась…

Я с изумлением понял, что напиток почти мгновенно подействовал на мой измотанный уколами организм. Мысли в голове потекли лениво и плавно, мышцы наливались блаженной истомой.

– Что это за конь… коньяк? – спросил я.

Язык запнулся на простой фразе. Только сейчас я заподозрил, что дело нечисто…

– Дагестанский, пять звезд. Самый пенсионерский напиток, бюджетный…

Бюджетный… Мы с ней такие не пьем, вкус не знаком. Левую примесь и не почувствуешь, решишь, что так и надо…

Я говорил медленно, тихо, запинаясь:

– К-как… К-как в-во…

Хотел сказать: как-то очень вовремя ты его отыскала… Хотел, но не получилось.

– Не пойму, о чем ты… Ладно, теперь не важно.

Я ничего не ответил. Гараж – вместе со всем, что в нем есть, – качался перед глазами, словно каюта в восьмибалльный шторм. Нет, в двенадцатибалльный…

Попытался ухватить бутылку с мотающегося туда-обратно столика – и промахнулся мимо нее. И во второй раз – промахнулся.

– Что-о-о-о-о с то-о-о-бо-о-ой, Пе-е-е-е-тя-а-а-а? – спросила Авдотья с волчьей усмешкой, она неимоверно растягивала звуки, а ее голос гремел в ушах иерихонской трубой.

Я сделал последнюю попытку зацепить бутылку и использовать как оружие, врезать гадине по черепу… И – очередное фиаско. Гараж окончательно встал дыбом, затем перевернулся. Пол оказался вдруг потолком – и упал сверху на меня, безжалостно раздавив голову. Все исчезло.

Глава 3

Беспощадная правда Авдотьи Лихтенгаузен

Мы вновь сидели в гараже, вновь за складным столиком, но в щелку над воротами сочился свет уже следующего дня.

Минувшие часы напрочь исчезли из моей памяти. Взамен я обрел воспоминания куда большего объема – залежи, завалы, Гималайские горы информации, до того словно ластиком стертые из мозга. Целенаправленно кем-то стертые…

Методику восстановления Авдотья применила варварскую, противоречащую клятве Гиппократа и медицинской этике: введение в наркотический транс без согласия пациента с последующим сеансом регрессивного гипноза.

До сих пор я свято верил, что такие штучки на меня не подействуют… Но, как выяснилось, сильно недооценивал Авдотью.

Методика подействовала. Я вспомнил все…

И лучше бы не вспоминал…

Понятное дело, осознать разом, мгновенно весь этот информационный Эверест невозможно. Мой мысленный взор высвечивал, как прожектором, то один позабытый эпизод, то другой, прочие же пока оставались за кадром.

Процесс хронологии не подчинялся, воспоминания цеплялись одно за другое прихотливо и произвольно, благодаря случайным ассоциациям.

Примерно так: взгляд падает на контейнер, стоящий на столе… глаза… это глаза Жужи… не уберег, не уберег ее в мясорубке на Садовой… мне надо достойно похоронить хотя бы эти глаза, пусть удавятся гниды из НИИ Менгеле и гнида Леденец тоже… нет, нет, Леденец не удавится, ведь я застрелил Леденца и отчего-то не жалею… я отдал бы сто, тысячу, миллион таких Леденцов за мою Жужу… она стала мне дочерью и стала бы любимой сестрой близняшкам…

БЛИЗНЯШКИ! МАТЬ ТВОЮ!

Я вскакиваю. А столик падает. Со всем, что на нем лежало.

Потом в ограниченном пространстве гаража начинается тайфун пополам с землетрясением.

* * *

По щекам что-то течет. Кровь? Пот? Слезы? Не понять. Хочу поднять руку. Проверить. Не могу.

Рука передо мной. Лежит ладонью вверх. Не слушается.

Шприц. Поршень медленно ползет. Выдавливает что-то в меня. Не знаю что. Плевать.

Текущее по щеке дошло до губы. Пробую языком. Соленое. Значит, кровь. Или пот. Или слезы. Они все соленые… Не задумывался. Смешно.

Смеюсь. Звуки странные. Или это не я? Или не смеюсь? Плевать.

Шприц исчезает. Сам по себе. И появился сам. Чудеса.

Женщина. Смутно знакома. Губы шевелятся. Не слышу. Потом слышу. Не понимаю. В звуках нет смысла. Плевать.

Тошнит. Не сдерживаюсь. Падаю. Лицом вперед.

Быстро темнеет. Хочу спать. Засыпаю. Надеюсь не проснуться.

Близнецы… Маришка… Анюта… Обнимите скорей. Папа вас любит, любит, лю…

* * *

Близнецы меня обнять не могли… Потому что их похитил ублюдок по прозвищу Плащ – и тем заработал смертный приговор у Питера Пэна.

А до того имело место нападение на нашу базу в Новой Голландии, натуральный штурм, предпринятый двумя группами наемников, прибывшими из-за океана, из Хармонта. Причем прибыли они любопытно: посредством явления, названного нами Лоскутом. Лоскут непонятным образом переносил сюда, в Питер, какую-то часть хармонтской Зоны – в наших декорациях вдруг объявились тамошние ловушки, артефакты и аномалии… Заодно объявился отряд вооруженных наемников.

Штурм, как выяснилось из допроса пленного, имел целью захват «попрыгунчиков» «Джона» и «Джека» – уникальных артефактов, привезенных из Хармонта и находившихся в секретном (даже от меня!) хранилище артефактов на Новой Голландии.

Нападение отбили при активном участии моей супруги (тогда еще и моей, и супруги) Натальи Пановой, ввязавшейся в ментальную схватку с суггестором, управлявшим наемниками-«зомби». Схватка закончилась вничью, что позволило охране Вивария перестрелять большую часть нападавших.

Но то было лишь начало…

В результате воздействия Лоскутов и интерференции двух Зон безопасный островок Новой Голландии стремительно начал превращаться в нечто противоположное – Зона со всеми ее аномалиями и ловушками стремительно наползала на базу… Была объявлена эвакуация.

И пока я, срочно вызванный из-за Периметра для участия в данном мероприятии, катил в Виварий, мой непосредственный начальник и близкий друг Илья Эбенштейн активно наставлял мне рога с моей женой. Не в супружеской спальне, а в оранжерее – как выяснилось, эта застекленная пристройка к нашему дому годилась не только для цветоводческих утех Натальи, для других тоже… Многофункциональное помещение.

На их беду, до Новой Голландии я не доехал. Вернулся с полдороги и застал сладкую парочку в самый разгар случки.

Что произошло потом, стыдно вспомнить… И я не буду вспоминать. Почудил в тот вечер и в ту ночь Питер Пэн… Покуролесил.

А пока я куролесил в Тосно, банда аномалов во главе с упомянутым ублюдком Плащом заявилась в наш уединенный сельский дом в Надино, где под плотной охраной службы безопасности ЦАЯ таилась от мира наша семья. Таиться имелись причины: наши дочери-близнецы Марина и Аня вырастали в чрезвычайно сильных аномалов. Удивляться тому не стоило – девчонки стали аномалками в третьем поколении, причем по обеим линиям, и по материнской, и по отцовской (в третьем – если считать первым поколением сталкеров, чьи гены изменились под воздействием Зоны). Марише и Ане исполнилось всего по десять лет, но их детские, толком не развитые способности заставляли меня хвататься за голову, а я и сам аномал, и много лет с ними работаю… Когда близняшки действуют в тандеме, усиливая и дополняя способности друг друга (а иначе они не действуют никогда), – с ними не потягается ни один аномал из мне известных.

Ублюдок Плащ тоже, наверное, не смог бы потягаться, хотя он и сам один из сильнейших аномалов нашего времени, и команду подобрал себе под стать. Он и не стал тягаться, нашел другой способ получить свое…

Опуская подробности, закончилось вот чем: компания Плаща явилась в Надино, мощнейшей ментальной атакой вывела из строя многочисленную охрану службы безопасности и удалилась вместе с моими девчонками. Наталья, пытавшаяся воспрепятствовать похищению, была отправлена в ментальный нокаут с почти игривой небрежностью.

Когда я, толком не очухавшись от ночного загула, примчался в Надино, на связь со мной вышел Плащ и поставил такие условия: девочки будут отпущены в обмен на «попрыгунчики», на «Джона» и «Джека». Сделка, разумеется, предлагалась приватная, без участия СБ ЦАЯ.

Поколебавшись, я принял условия. После того как служба безопасности жидко обгадилась в Надино, остатки доверия к ней испарились у меня окончательно. В конце концов, именно я доставил «попрыгунчики» в Россию из Хармонта. У ЦАЯ, разумеется, имелось свое мнение о том, кому теперь принадлежат артефакты, однако когда на кону жизнь и судьба дочерей, Питер Пэн не обращает внимания на формальности.

Изымать «попрыгунчики» я отправился в компании отца, сталкера Максима Панова, и Андрея с Леной – четы аномалов, занимавшихся домашним обучением Маришки и Ани. По счастью, рейд в Новую Голландию прошел бескровно, никто всерьез не пострадал, кроме двух громадных броневых дверей: одна прикрывала непосредственно хранилище, другая – вход в туннель, выводивший далеко за пределы острова.

О существовании туннеля нам поведал сам начальник Вивария Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Он явился на переговоры, когда мы, захватив «попрыгунчики», размышляли, как пробиться с ними из хранилища. А охрана, хранилище обложившая, размышляла, как будет нас оттуда выкуривать. По ходу переговоров мне очень хотелось пристрелить Эйнштейна, но я кое-как сдержался. В результате наша группа убралась с острова по туннелю, а на выходе из него получила пополнение: Наталью-Горгону (женой я ее больше не считал, но отказать в праве отправиться за нашими дочерями не смог) и Леденца, командира сталкеров Вивария, нанятого Горгоной в качестве весьма высокооплачиваемого наемника.

Третьей присоединившейся стала Жужа, восьмилетняя «дикая» аномалка Зоны. По части аномальных способностей эта девчонка если и уступала моим дочерям, то по меньшей мере играла с ними в одной лиге…

Местом для встречи и обмена Плащ выбрал Садовую улицу возле Апраксина двора, почти в самом центре Зоны.

На пути туда с нашей «великолепной семеркой» происходили самые разные приключения, в частности, мне довелось побывать в легендарном здании-призраке, в Красном Замке, и свести знакомство с его обитателями, в частности с мутантом по прозвищу Безумный Шляпник – именно под его своеобразной опекой Жужа стала тем, кем стала.

По дороге мы с Жужей не просто сдружились – сроднились, и под конец я начал считать Жужу третьей своей дочкой.

Потом был обмен… Представителем Плаща выступала Марианна Купер, аномалка с суггестивными и телепатическими способностями чрезвычайной силы. Дело было на мази, я уже видел близняшек, подходивших в тумане к месту нашего с Марианной разговора… Все изгадил майор Бабурин по прозвищу Бабуин, курировавший Виварий от ЦАЯ и заявившийся на Садовую с большим отрядом спецназовцев-«каракалов» с целью захвата или уничтожения Плаща, а на участь моих девчонок плевать хотевшего.

Началась битва всех против всех, с использованием как обычного оружия, так и аномальных способностей. Причем Андрей и Лена оказались предателями, ударили в спину нашему отряду.

В ходе побоища я сумел-таки поговорить с Плащом лицом к лицу и получил заверения, что слово он сдержал: девочкам никто не мешает вернуться к отцу, кроме отморозков Бабуина, открывших шквальный огонь… После того я подобрался к дочерям совсем близко – их никто не охранял и не сторожил, но… Ко мне они не вернулись. Как я понял, подлец Плащ все же обманул и сумел капитально промыть им мозги. Слабо утешало лишь одно: «попрыгунчики» ублюдку не достались, они хранились перед обменом у моего папаши, и тот сумел их не то вынести из боя, не то спрятать, я толком не понял, связь была паршивая и оборвалась на полуслове.

Кончилось сражение тем, что малышка Жужа в диком, непредставимом выплеске аномальной энергии буквально сровняла с землей десяток зданий вдоль Садовой, на крышах и чердаках которых засели бойцы Бабуина. После чего сама погибла от предательских выстрелов сталкера Леденца – ему она доверяла, считала за друга и соратника. Мало того, гнида Леденец вырезал у еще живой, умиравшей Жужи ее уникальные глаза, прельстившись наградой, обещанной за них в НИИ им. Менеладзе. (Именно этим «биологическим экспонатом» Авдотья фон Лихтенгаузен пыталась пробудить мою спящую память.)

Леденца я убил крайне мучительным способом. И убил бы еще раз, подвернись вдруг такая оказия… Но и сам к тому времени был при последнем издыхании – упал и отключился.

А очнулся уже в госпитале – веселый, беззаботный, клеящий медсестричек и ничего не помнящий о событиях последних дней…

* * *

– Не сходится что-то у тебя, Авдотья. Не срастается. Не вытанцовывается… – уныло говорил я.

Мы вновь сидим рядом. Уже не за столиком, с ним случилось нехорошее, и столиком он быть перестал. Устроились мы рядышком на туго надутом матрасе, тому удары кулаков и ног съехавшего с катушек Питера Пэна нипочем. А пустить в ход зубы я не догадался, по счастью.

Сейчас я в порядке… Почти. Об убранстве гаража этого не скажешь. Хозяин, вернувшись из своей деревни, неприятно удивится. Имущество Авдотьи тоже пострадало, и не только столик. На стульях теперь не посидишь, на плитке ничего не сготовишь.

Удивительно, но посреди разгрома и раздрая стоит целенький и новенький биотуалет. Подозреваю, что в обезумевшем мозгу сохранился-таки крохотный, микроскопический уголок здравого сознания. Сохранился, оценил все ароматные последствия данного конкретного акта вандализма – и направил разрушительный порыв на что-то иное…

Рука зампомеда и доктора медицинских наук обнимает меня за плечи – или, что точнее, пытается обнять, плечищи у меня о-го-го. Не каждый доктор так плотно общается с пациентом, но никакого эротического подтекста в этой позе нет: словно любящая мать утешает сына… Хотя по возрасту Авдотья годится мне лишь в старшие сестры.

Похоже, тело и мозг Питера Пэна решили, что будут дежурить посменно, на манер медсестричек Полины и Люси. Не так давно мозг отключился, позволив телу ломать и крушить. Теперь же мышцы отдыхают, а извилины лихорадочно трудятся, пытаются придумать какую-то защиту от вываленной груды информации, осознавать которую невыносимо, найти в ней нестыковки, противоречия и радостно объявить все вновь обретенные воспоминания фальшивкой, не пойми зачем засунутой в голову Авдотьей…

Я же, Питер Пэн, хозяин и тела, и мозга, наблюдаю за потугами моего серого вещества несколько со стороны, с любопытством, но без особой веры в успех… Скажите, доктор Лихтенгаузен, это и в самом деле шизофрения?

– Не сходится что-то у тебя, Авдотья, – говорю я. – Не срастается. Не вытанцовывается…

– Объясни. – Голос у нее безмерно усталый, намаялась со мной, непутевым.

– Смотри, что получается: допустим, есть методы, позволяющие обнулить память таким, как я, – она о них узнала и научилась использовать. Но почему тогда меня в госпитале сторожили целых три лба, не считая штатной охраны? Именно сторожили, а не охраняли от угрозы извне… Меня – безопасного, ничего не помнящего и свято уверенного, что всего лишь схлопотал приступ от переутомления?

Авдотья задумчиво смотрит на мой профиль, потом на емкость с глазами Жужи (контейнер небьющийся и лишь оттого уцелел) – и не спешит ответить.

Мое скептичное альтер-эго чует слабину и развивает наступление:

– И я недаром сказал: «Допустим, есть методы». Допущение крайне шаткое… Горгона в свое время из кожи вон лезла, пытаясь забраться мне в голову, взять под контроль. И обломалась. Нет у нее методов против Питера Пэна! Как же она сумела этак препарировать мои воспоминания, а?

Авдотья вновь не отвечает. Снимает руку с моего плеча. Достает пачку сигарет.

«Да я ведь тоже курю!» – рапортует обновленная память. Эх, как раз вот этот факт, в виде исключения, госпожа полковница могла бы и оставить в тумане забвения…

Не помнил – и не хотелось. А теперь увидел пачку и готов сменять десять лет жизни на пару затяжек.

– Угостишь? – Угощает, не подозревая, что только что могла задешево получить изрядный кусок жизни Питера Пэна. – А-а-а, ментоловые… Ненавижу.

– Оторви фильтр.

Отрываю, прикуриваю от ее зажигалки. Некоторое время молча и сосредоточенно дымим, стряхивая пепел на пол. После всего, что здесь произошло, заботиться о чистоте и порядке смысла нет.

Потом Авдотья говорит:

– На твой второй вопрос, Петя, ответить проще. Другим вопросом: а ты сам-то остался на том же уровне аномальных способностей, что и десять лет назад?

– Я-то нет, но… Видишь ли, я развивал то, что у меня уже было. Если у тебя изначально нет рук, бицепсы не накачаешь – хоть ты умри в тренажерном зале, хоть анаболиками и стероидами завтракай, обедай и ужинай. Так?

Поворачиваюсь, смотрю на ее профиль. Она кивает. Внезапно замечаю, что она очень симпатичная женщина… Странно, сколько раз сидел к ней лицом к лицу на совещаниях у Эйнштейна – и в упор не видел. Вот что значит смена ракурса…

Развиваю мысль дальше:

– А она даже никак не могла затормозить мне кору мозга, это первый этап ее суггестии. Нет основы, фундамента. Нет кости для наращивания бицепса.

– Глупенький… Кора мозга сама собой тормозилась у тебя десять лет. Когда ты засыпал на семейной кровати после супружеского секса. Десять лет на эксперименты: твори, выдумывай, пробуй любые методики. Тебе никто не говорил, что ты склонен сильно недооценивать всех вокруг?

– Это такая завуалированная констатация моей мании величия?

– Не мании, я врач и словом «мания» просто так не бросаюсь… О маниакальном синдроме речь не идет, но ЧСВ у тебя и вправду зашкаливает.

– Я мало знаком с медицинскими аббревиатурами, расшифруй уж…

– Она не медицинская, она из теории сталкинга, но сейчас стала вполне житейской: ЧСВ – чувство собственной важности.

Ерунду говорит, но спорить не хочется… В главном Авдотья права: я несколько недооценил Наталью… Нет, лопни моя печень, я ее колоссально недооценил! Вбил в голову, что прежнюю Горгону кардинально изменило рождение близняшек. Что домашние заботы теперь главный смысл ее жизни, и ничего другого ей не надо, что агрессивная стерва, обожающая садистские манипуляции с чужим сознанием, сдохла и похоронена. Ага… Сейчас… Эйнштейн утверждает, что она его изнасиловала в оранжерее? Охотно верю.

Но маленький скептик в моем мозгу упрям. Он цепляется к последней мысли, касавшейся Эйнштейна и оранжереи, и быстренько возводит новую линию обороны:

– Все равно не сходится… У нас с Гор… у нас с Натальей случилось… в общем-то подробности не важны… но, в общем… случился некий эксцесс… полагаю, она предпочла бы его стереть из моей памяти весь, целиком, от и до… на деле же лишь сгладила воспоминания о нем…

Питер Пэн – небывалое дело! – мнется и мямлит. А госпожа Лихтенгаузен у нас не хирург, но резануть по живому умеет. К тому же только что покопалась во всех моих шкафах с грязным бельем, дотошно и профессионально.

– Она наставила тебе рога с твоим непосредственным начальником?

– Да!!!

Гараж испуганно вздрагивает от моего крика, и страх его понятен: вся обстановка и без того разгромлена, в новом приступе гнева Питеру Пэну останется только крушить стены…

– Не кричи… И не стесняйся, я врач, мне можно рассказывать все.

– Да вроде уж все рассказал… – сникаю я. – Конкретная поза, надеюсь, не интересна?

– Позу опустим… Вопрос понятен. Отвечать как есть или чтобы ты понял?

– Да уж желательно без заумных терминов…

– Тогда поясню на пальцах. И на примере: воспоминания чем-то схожи со следом резца. Бывают крохотные царапинки, тут же затягиваются. Спросил у прохожего на улице, который час, а завтра не помнишь ни вопроса, ни ответа, ни лица прохожего. Есть следы глубокие – воспоминания живут годами, даже десятилетиями. Так вот, оставаясь в рамках этой аналогии: ваш «некий эксцесс» – не царапинка и не глубокая прорезь, а натуральный Гранд-Каньон в твоем мозгу. Всю жизнь будешь помнить, и это не фигура речи. Реально всю жизнь, даже если очень захочешь забыть.

Она замолкает, после паузы добавляет иным тоном:

– Если бы мне поставили такую задачу: стереть это твое воспоминание, – не знаю, рискнула бы я или нет. Нерешаемых задач нет, но тут недопустимо велик риск угробить личность… Получить на выходе пациента с воспоминаниями, обрывающимися на раннем детстве. Наталья, как я понимаю, не рискнула. Сделала что могла, сгладила острые края и уступы твоего «Гранд-Каньона».

– А вот тут ты попала впросак… После «Гранд-Каньона» я не спал с ней. Вообще. Ни разу. – Мой маленький скептик уверен, что выложил неубиенный козырь. – А к воякам на поклон – позвольте, мол, мужа полечить, – никогда бы не пошла, не тот человек.

Фрау Лихтенгаузен бьет мою карту играючи:

– Она первую неделю лежала здесь, в этом отделении. Приходила в себя после Садовой. Уж нашла бы способ… Персонал тут в кастрюлях не спит, в шлемах не ходит.

– Ладно, убедила… Но почему мы заранее все стрелки свели на нее? Может, покуражился с моими мозгами вовсе не аномал? Ты ведь не единственный гипнолог в погонах, полагаю?

– Не в гипнозе дело… В гипнотическом трансе я вытащила наружу твои воспоминания. Однако стирали их не гипнозом, не классическим внушением. Как и чем, понятия не имею, моя работа – лечить, а не калечить. Одно скажу точно: гипнотизер с тобой не работал, я бы воспоминание о таком сеансе тоже бы пробудила…

Я не спорю… Потому что обнаружил в памяти еще кое-что новое, оно же хорошо забытое старое. Новое-старое касалось оранжереи… знаменитой Наткиной оранжереи… нашей семейной гордости. Но не мерзкой случки, состоявшейся в ней, нет, более ранних событий, когда все только начиналось…

А началось все со скандала. Мощного такого скандала, примерно десятибалльного по шкале Питера Пэна, стрелка стервометра трепетала в красном секторе… Я человек в быту и семье покладистый, но против идеи построить оранжерею в доме бился до последнего. К цветам я равнодушен, но на их ароматы в такой лютой концентрации у меня аллергия. На улице – хоть две оранжереи, хоть десять, хоть все доставшиеся нам фермерские угодья в три яруса остекли. Но в доме оранжереи не будет, точка, Питер Пэн сказал.

(Если честно, я сам имел виды на эту площадь. Отличный вид, южная сторона… грех занимать душным обиталищем растений место, где можно чудесно провести время с бокалом виски и дымящейся сигариллой…)

Она давила. Я держался, я стоял на своем, как гвардия под Ватерлоо. Десятибалльный скандал перерос в двенадцатибалльный, а потом его сила вышла за пределы шкалы, прибор стервометр взорвался, не вынес запредельной нагрузки…

Но я держался под картечью оскорблений и ядрами аргументов, и враг протрубил отбой – оранжерея удрейфовала из дома на улицу.

Я победил! И забыл свою победу, и предысторию ее забыл, вообще все забыл… Даже позабыл засекреченный от Горгоны виртуальный прибор стервометр, он изрядно меня веселил…

А вместо этого…

* * *

Мы со Светлячком покинули оранжерею и собрались подняться на второй этаж, но были перехвачены Натали:

– Гоблин, прими-ка дозу…

Это традиция. Маленькая домашняя традиция, и со стороны может показаться смешной, но для меня – один из кирпичиков в фундаменте семейного счастья…

Дело вот в чем: я редко болею, почти никогда. Но Натка вбила в голову, что на службе, когда сутками пропадаю в Зоне (в Виварии и на полевых работах), питаюсь я кое-как, чем попало и от случая к случаю, и оттого витаминов моему организму не хватает катастрофически. И со свойственной ей решительностью и настойчивостью спасает мужа от авитаминоза…

Я не против, вреда от ее поливитаминов нет. Пользы тоже – давненько выданная мне с собой в Виварий упаковка пылится в моем кабинете, до сего времени почти полная, что на здоровье никак не отражается.

Но скушать вечером свою «дозу» – священный и неотменимый ритуал. И обязательно с ладони Натали, это тоже ритуал, и тоже священный.

И я его исполняю, и делаю это намеренно неуклюже, словно нелепый голенастый жеребенок хватает губами сахар с ладони, и целу́ю ладонь, и Натка смеется: «Гоблин, не балуй!», но я знаю: она хочет, чтоб баловал, и она знает, что я знаю, и когда дети угомонятся, мы с ней побалуем, как и сколько захотим, а захотим немало, и этот маленький кругляш на ладони – ключ и пароль к чему-то гораздо большему, к чему-то очень большому, и вот что я вам скажу…

– Гоблин, не тормози! Веди гостя наверх…

И вот что я вам, братцы, скажу: это и есть счастье.

* * *

Оранжерея – у нас в доме. Душная, влажная, вонючая. Возведена единодушным решением семейного совета. А якобы поливитамины, которыми пичкает меня Горгона, – на деле тавегил, пересыпанный из родной упаковки, и без него я захлебнусь в аллергических соплях.

А теперь напрягите извилины и ответьте мне: какому постороннему суггестору-аномалу или человеку-гипнотизеру нужен именно этот конкретный провал в моей памяти? Эта ее коррекция?

Правильный ответ: никакому. Постороннему – никакому. Лишь своей доморощенной суггесторше, днюющей и ночующей в поганой оранжерейной духоте, растящей там свои цветочки и мои рога.

Тут главное – начать… Память сама начала подкидывать новые и новые факты. Как много нового можно узнать о себе и семье, если правильно начать вспоминать… Спасибо, Авдотья.

Пока я рылся в помойной куче воспоминаний, она молчала, а сейчас откликается, и я понимаю, что заканчивал мысль вслух.

– Всегда пожалуйста…

Потом Авдотья добавила словно и не для меня, словно адресуя жалобу чудом уцелевшему биосортиру:

– Устала я с тобой, как шлюха в припортовом борделе… Причем как шлюха в день возвращения эскадры из многомесячного плавания в открытом океане… И все жду, когда ты прекратишь обсуждать со мной детали и детальки своих личных и семейных проблем. Когда поинтересуешься – ну хотя бы вскользь, для проформы, – что происходит на твоей службе…

* * *

Разумеется, после такой подачи волей-неволей пришлось поинтересоваться.

Выяснилось, что с филиалом номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий», произошло за минувшие недели много интересного…

Эвакуация базы в Новой Голландии – я застал лишь самое ее начало – завершена. Все не вывезли. Слишком долго завозили водным путем из Кронштадта, чтобы сейчас вывезти все запасы разом. Забрали самые ценные приборы, результаты исследований и, разумеется, подопытных… Остальное оставили, законсервировали объект.

С подопытными в ходе эвакуации случилась накладка: групповой побег. Причем сбежали, по мнению Авдотьи, самые интересные экземпляры.

А затем начался разбор полетов…

– Помнишь, Петя, весеннюю комиссию, нас инспектировавшую?

Помнил… Инспекция как инспекция, сколько же их было за годы, миновавшие после бегства из Хармонта… С двумя генералами, возглавлявшими комиссию, пил Эйнштейн, ну и заодно воздействовал на них своими аномальными способностями «химика». С инспекторами рангом поменьше пили мы с Авдотьей и другие начальники служб, и в результате акт инспекции оказался вполне лояльным… Все как всегда.

Все, да не все… Сейчас Авдотья сильно подозревала: наверх, в ЦАЯ, отправился совсем другой акт либо засекреченное от нас приложение к тому акту, что подписал руководитель филиала Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн.

Потому что сразу после эвакуации и Эйнштейна, и курировавшего филиал майора Бабурина по прозвищу Бабуин вызвали на ковер в столицу. Последний, кстати, в первый и единственный раз явился в филиал в полной форме и с погонами, а звезды на них были полковничьи. Вот и гадай, не то и впрямь его повысили через ступень, не то майорское звание – часть легенды и прикрытия.

Они уехали – и оба как в воду канули, ни слуху ни духу. Зато через несколько дней с верхов грянул приказ, временно отстранявший Эйнштейна от должности. Тем же приказом был назначен временно исполняющий обязанности главы филиала. Врио, едва объявившись на рабочем месте, в свою очередь тут же отстранил Авдотью с должности зампомеда (а де-факто – с должности заместителя по научной работе). Тоже временно. И назначил врио – не из наших, привезенного с собой. Дальнейшее известно: госпожа подполковница сидела дома, ожидая, пока ситуация окончательно не разрулится. Обнаружила чей-то навязчивый и тайный интерес к своей персоне – и в конце концов очутилась тут, в гараже.

– И кто же эти варяги, усевшиеся в ваши с Эйнштейном кабинеты? – спросил я с вялым любопытством; едва ли мне что-то скажут незнакомые фамилии.

– Ты их знаешь.

– Да откуда? Я в олимпийских эмпиреях ЦАЯ не бываю…

– А они не оттуда. Полковник Антипин теперь начальник, полковник Сало – его зам. Только не говори, будто не помнишь таких.

Помню, еще бы… Персонажи знакомые, оба из НИИ им. Менеладзе, и среди прочего отвечали они там за взаимодействие с нашим филиалом (проще говоря, за мелкое вредительство и попытки межведомственного шпионажа). Вот это новость так новость.

Пожалуй, там, в упомянутых эмпиреях, кто-то кого-то съел с потрохами… А здесь, на грешной земле, лишь следствия междусобойных разборок олимпийцев.

Авдотья добавила еще один мазок в картину маслом:

– Поговаривают, что вот-вот все ведомственные структуры, связанные с Зонами, – и силовые, и научные, – заберут у соответствующих ведомств. И сведут вместе в единую федеральную службу. Якобы закон уже полностью подготовлен к первому чтению в Думе… Представляешь, какой раздрай, бедлам и передел всего предстоит?

Помолчали, представляя… Вот мало мне было своих проблем…

– Восемь лет… – грусто-грустно произнесла Авдотья. – Восемь лет трудов не просто псу под хвост… Хуже, чем псу, – прямо в лапы мясникам из НИИ Менгеле…

Я вновь искоса взглянул на нее… Г-жа Лихтенгаузен сидела, плотно прижавшись ко мне плечом, и вид имела крайне несчастный… но весьма симпатичный и привлекательный.

И…

В общем, я обнял ее, привлек к себе, поцеловал в губы.

Клянусь, секунду-две она мне отвечала, успел даже подумать, что подполковник медицинской службы – большой шаг вперед в сравнении с медсестричками…

Потом Авдотья оттолкнула меня. И оказалась на ногах. Лицо у нее стало странное, словно зампомед единым разом схрумкала все лимоны из своего НЗ, и скулы у нее сводит от дикой концентрации лимонной кислоты, и все остальное тоже сводит.

Я не понимал, что происходит. Что-то странное…

– Нет, Петя… – произнесла Авдотья каким-то новым, сдавленным голосом. – Это было бы уже чересчур… Даже для тебя… а для меня тем более.

– Если тебя смущает Натали, то вопрос с ней решен. А если твой муж…

Она издала сдавленный горловой звук. Понятно, муж ее не смущает, куда уж такому задохлику против Питера Пэна… Все варианты перебрал, остался последний.

– Если же тебя напрягает разница в возрасте, то я тебе скажу…

Она засмеялась, и я осекся. В последние минуты мне совершенно не нравилось ее лицо. И голос. Но смех не понравился больше всего…

– Возраст, – сквозь смех выдавила Авдотья. – х-хе-хе-хе… возраст…

Отсмеялась и тут же начала безбожно врать:

– С возрастом, Петенька, засада, надо бы еще разобраться, кто из нас старше…

– Ох… Авдотья, я, конечно же, джентльмен и не заглядываю женщинам в паспорт, но…

– Тогда я не леди! – отчеканила г-жа подполковница. – Я мужикам заглядываю! В медицинские карты! А там все: и возраст, и результаты анализов с обследованиями… В твою тоже заглянула. В последнюю историю, что здесь, в госпитале, завели… Я ведь говорила, что у меня тут одногруппник начмедом, да? Так вот, заглянула…

Она замолчала.

– Не томи уж, а? Что там у меня? Два сердца? Или третий глаз вот-вот прорежется?

– Тебе сорок – сорок пять лет. По всем анализам и исследованиям именно таков твой биологический возраст. Ты только не психуй и не маши руками. Прими как данность… С этим надо разбираться, искать причины, пытаться затормозить процесс… А руками махать не надо.

Я не собирался психовать. Напротив, совершенно успокоился. Зачем в мою карту напихали фальшивых анализов, можно лишь гадать, и первая же версия очень похожа на правду: да для того, чтобы промариновать в госпитале подольше! Анализы у меня всегда отличные, гнать надо больных с такими анализами из больниц и госпиталей, как злостных симулянтов.

– Тяжело с таким жить… – сказал я. – Но попробую привыкнуть… А разбираться с этим будем потом, когда все устаканится… А пока похожу стариком.

Ну не спорить же с ней? Мы говорим на разных языках… Она пялится в свои анализы, а я, извините, ощущаю свое тело – молодое, двадцатипятилетнее, ни намека на старческие болячки…

– Дураком пока походи, так правильнее… – негромко произнесла Авдотья. – Ладно, проехали. Какие у тебя ближайшие жизненные планы?

– Может, мне пойти и сдаться эскулапам?.. Дескать, я все тот же, с памятью почищенной и кастрированной. Ну да, режим нарушил… Выбежал пивка попить, а пиво без водки – деньги на ветер… Вот и задержался на всю ночь и половину дня. Что они мне сделают за нарушение госпитального распорядка? Выпишут досрочно? Переживу.

– А смысл? Ты, когда тут буйствовал, вопил, что всех на куски голыми руками порвешь, но девчонок своих отыщешь… И что? Думаешь, их к тебе в госпиталь, прямо в палату доставят?

– Смысл в том, чтобы меня не разыскивали. Спокойно выпишусь, тут же возьму отпуск по состоянию здоровья, получу свободу рук…

– Не советую. Очень не советую. Никакой свободы ты не получишь… Мне представляется, что кто-то и где-то еще не решил окончательно, что с тобой делать… Но свобода рук среди опций изначально отсутствует. Вали побыстрее из Песочного и попробуй отыскать своего отца для начала… В две головы быстрее что-нибудь придумаете.

– А ты? Давай со мной, раз все равно ушла в подполье… Тошно тут, в гробу этом железобетонном.

– С тобой… Э-эх, Петя… – Авдотья вновь одаривает меня непонятным взглядом – точь-в-точь таким же, как после попытки поцеловать ее. – Я, пожалуй, тут еще посижу. До прояснения обстановки. До возвращения Эбенштейна или появления приказа о его снятии… Потом буду решать.

– А как узнаешь?

– Он позвонит, если вернется… А если нет, все равно найдется, кому известить. Врала я тебе давеча насчет телефона, каюсь.

– Я знал, что врешь.

– Ну а я знала, что ты знаешь… Значит, никто не в обиде. Ладно, иди, не теряй времени… А мне тут убраться немного надо.

– Ну, как знаешь… Надеюсь, увидимся.

– Непременно… Иди.

Авдотья приоткрывает створки ворот, я выскальзываю наружу. Солнце резануло по глазам после полутьмы гаража, я сделал пару шагов и развернулся. Наша конспираторша еще не успела запереться изнутри.

– Забыл тебе сказать спасибо, Авдотья… Огромное спасибо за все. Я никогда бы не подумал, что ты столько для меня сделаешь… Я даже сейчас не совсем понимаю, зачем ты все это…

Она перебивает мою речь, но не словами, а каким-то негромким воем:

– У-у-у-у-у-у…

Словно у нее дико болят зубы, и лишь огромное усилие воли не позволяет завопить во весь голос.

– Авдотья, с тобой все в порядке?

– Со мной. Ничего. Не в порядке.

– Я не понимаю…

– Ты не понимаешь… Ты даже сейчас не понимаешь, зачем я все для тебя делала… А если бы… Ладно. Не хотела, но… У всего есть свой предел.

Второй раз за сутки я начинаю подозревать Авдотью в сумасшествии… Тенденция, однако. Она подозрение немедленно подтверждает, выпалив какую-то бессмыслицу. Звучит та примерно так:

– Бинго-бинго-устрица-семь-три-два! – И в завершение тирады сбрендившая подполковница громко щелкает пальцами.

– Ты успоко… – начинаю я, но Авдотья перебивает:

– Вспоминай, гондон! Новая Голландия! «Колодец»! Мой муж!

Я так и сел… Натурально шлепнулся задницей на бетонное покрытие. Вспомнил все. «Старика Лихтенгаузена», в лепешку разбившегося, – в первую очередь…

Клятва Гиппократа? Нет, не слышали… Эта подлая змея в своих шкурных интересах не стала трогать один из участков моей памяти, обнесла заборчиком, приватизировала, а теперь выпустила жившего там демона на волю.

– Ты и сейчас не поймешь, зачем я сделала для тебя все, что сделала, – говорит Авдотья негромко, но страшно. – Ты всегда был туповат, Петенька. Все просто. Ты убил моего мужа…

– Я не…

– Заткнись. Ты уничтожил мою семью. Я ответила тем же. Без обид, зуб за зуб, око за око.

Такой я ее и запомнил – глядя снизу вверх, по-прежнему сидя на бетоне… Яркий солнечный день – и вертикальная черная полоса, словно щель в другой мир, в чужой и темный. И Авдотья – там, в темноте, за границей миров: бледная, осунувшаяся, с кругами под глазами, – смотрит на меня с непонятным выражением, но, пожалуй, без ненависти…

Могучая стальная дверь с лязгом захлопнулась, и тут же лязгнул засов. Внутрь мне теперь не попасть без согласия Авдотьи (либо без автогена или взрывчатки). Не оправдаться, ничего не объяснить… Да и не стоит, наверное.

– Бинго, устрица… – растерянно произнес я, поднимаясь.

Дурацкие слова Шляпника, вытащенные из памяти Авдотьей, привязались, и весь свой пеший путь от гаражного кооператива я твердил на разные лады и с разной интонацией: «Бинго, бинго, устрица…»

Словно надеялся: повторю это волшебное заклинание тысячу раз, и все вернется, и я снова окажусь в палате госпиталя, и главной проблемой текущего дня станет полученный от Клавы-Клары афронт…

Но волшебство выдохлось, не сработало.

Все осталось как было.

Глава 4

Минута славы Питера Пэна

Последняя круговая электричка отправлялась в начале первого. Я вскочил в нее, придержав захлопывающиеся двери. В вагон не прошел, там было шумно, бренчала гитара и веселилась далеко не трезвая компания. А я насиделся в гараже до мозолей на заднице… Стоял в тамбуре, уставившись на запыленное стекло с надписью «Не прислоняться». Размышлял.

Времени на раздумья хватит, дорога дальняя… Песочный – пригород Питера, Тосно – один из ближайших райцентров области. По прямой не так уж далеко, но теперь по прямой никто не ездит, дорогу преградила Зона, поезда из Северного полукольца ездят в Южное по громадному кругу, далеко отстоящему от Периметра, и Неву пересекают аж по Кузьминскому мосту, значительно восточнее границы Зоны.

Рано утром приеду в Тосно… И там станет весело. Я теперь человек-торпеда, да… И «тотем» мой – огромная железная сигара, начиненная взрывчаткой.

Натали-Горгона попыталась торпеду разрядить, вывернула взрыватели – не из заботы обо мне, из банального страха за свою шкуру. Авдотья, добрая душа, взрыватели вернула на место и даже добавила парочку новых… Теперь с интересом ждет, кого убьет, а кого лишь покалечит при взрыве.

Я не в обиде, нет, – каким уж ни есть, но лучше быть собой, а не ментальным кастратом, безобидным и безопасным подобием прежнего Питера Пэна. Я не в обиде на Авдотью и не разочарую ее.

Взорвусь, и еще как взорвусь!

Уцелевшие позавидуют мертвым…

За окном тамбура – мутная серая ночь. Ее тоже кто-то кастрировал, нашлась своя Горгона и оскопила, – и ночь тоскует по настоящей черной тьме, по ярким звездам.

Прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу. Так немного легче… Ты потихоньку сходишь с ума, Питер Пэн… Или не потихоньку? Или уже сошел?

Колеса ритмично постукивают по стыкам рельсов. Задают некую тактовую частоту моему мозгу, изнасилованному двумя стервами по очереди. Спокойно, Пэн, спокойно. Отключай истерику, включай разум, включай логику. Хватит бреда – любой шарлатан-психоаналитик вцепится в него, как питбуль в задницу, а дедушка Фрейд радостно захихикает в гробу, потирая ладошки: торпеда как огромный фаллический символ, и взрыв-оргазм, и подсознательный страх кастрации – вау!

Ты молодец, Пэн. Уже иронизируешь над собой – значит поправляешься.

Мелькают столбы, километры, станции… Хорошо, что до Тосно так далеко. Окажись наш офис под боком у госпиталя, натворил бы я дел… А так импульсивное желание уничтожить все и всех постепенно трансформируется в план. Детали пока не продуманы, слишком мало информации… Значит, будем импровизировать.

Но главная цель ясна: надо найти в филиале крысу, работающую на Плаща. Она есть, ее не может не быть. Иначе количество случайностей и совпадений пускает на дно немалый такой раздел математики под названием «теория вероятностей».

Средство достижения цели тоже сомнений не вызывает: буду потрошить. Фигурально, понятно, буду потрошить и людей, и технику – сотрудников филиала и их компьютеры. А может, и не фигурально… как пойдет.

Крыса же перед смертью сообщит мне главную информацию – как найти Плаща или по меньшей мере выйти на связь с ним.

Дальнейшие шаги к моим девчонкам сейчас не просчитать… Слишком много появляется вариантов. Хотя один уже сейчас выделяется из общей кучи. Самый верный и беспроигрышный, но…

Но до чего же не хочется к нему прибегать… Назову его вариант «Омега» и оставлю про запас, на самый крайний случай, если все остальные ставки не сыграют.

…Электричка затормозила у очередной станции. Шумная компания в количестве пяти душ переместилась в тамбур. И не смогла спокойно пройти мимо меня. Хорошее было у людей настроение.

– Эй, отец, чего скучаешь? – прозвучал развязный голос. – А то пошли с нами, водки попьем, у нас на трех девочек всего…

Я медленно-медленно обернулся.

Рыжий парень лет двадцати осекся и закончил совсем иначе:

– Э-э-э… извини, отец…

Компания выкатилась на платформу. Я протер стекло от пыли, вгляделся в получившееся подобие зеркала.

Увидел морщины, глубокие – зеркала до сих пор не докладывали об их наличии. Увидел припорошенные сединой виски. Понял, почему в палате госпиталя не было зеркала даже в санузле. Не особо удивился, Авдотья ведь предупреждала…

А выражение лица… да, я и сам бы поостерегся приставать в ночной электричке к человеку с таким лицом.

Постоял еще, пока нижние конечности не объявили ноту протеста, – а дальше в Тосно поехал в вагоне, ставшем практически пустым, две старушки с корзинами не в счет. Даже подремал минут десять, до очередной станции, – динамик вздумал было разбудить меня, громко объявив ее название, но захлебнулся на полуслове и навеки замолк.

Погорячился… Зря испортил имущество РЖД. Не подумал, что если крепко усну, то наверняка проснусь в Ломоносове, на конечной. Пришлось сменить вагон и последние два часа пути дремать вполглаза под громыхающий над ухом голос.

* * *

В Тосно меня поджидал сюрприз.

Выглядел сюрприз симпатично, даже аппетитно: рост метр семьдесят девять, спортивная фигура, мгновенно вспыхнувшая при виде меня улыбка…

Короче говоря, на рассветной платформе меня поджидала Илона. Не уезжала куда-нибудь и не приехала – именно ждала. Именно меня. О чем и сообщила после обмена приветствиями.

– Ты все подряд поезда встречаешь? А то я, старый склеротик, забыл отправить эсэмэс со временем прибытия.

– Не все. Двадцать минут назад я встречала первый автобус. Ты им не приехал, и я двинулась к первому поезду.

– Понятно… Но ничего не ясно.

Илона не стала напускать таинственности, пояснила:

– Мне звонила Авдотья… Сказала, что ты утром скорее всего объявишься в Тосно… Попросила встретить, присмотреть, чтобы ты сразу не сделал какую-нибудь глупость. Не заявился сгоряча в наш офис, например. Или в свой дом.

Ох и везет же мне на заботливых женщин. Передают Питера Пэна друг другу, как эстафетную палочку: Горгона Авдотье, та – Илоне… Впрочем, забота фрау Лихтенгаузен попахивает эгоизмом: не для того она угрохала столько сил на свою торпеду, чтобы та взорвалась до срока и впустую.

– Куда мы идем? – озаботился вдруг я.

До того шагал бездумно, без единой мысли шел куда ведут. Какая-то часть мозга явно еще спала… Катила себе в Ломоносов и беспечно дрыхла.

– К моей машине идем…

– И?..

– Поедем ко мне. Хоть отоспишься немного. Видел бы ты себя: лет на двадцать постарел…

Она вздохнула и добавила не совсем в тему:

– Я люблю тебя, Пэн.

Приятно, что скрывать… Приятно, когда где-то есть женщина, которая тебя любит, и верит, и надеется, и ждет тебя с первым поездом… Да к тому же работает в филиале, на должности хоть не начальственной, но дающей доступ к самой разной информации.

«С нее и начну потрошение, с Илоны, – решил я. – Фигуральное… И нежное, с долгой прелюдией, если, конечно, на прелюдию хватит сил после почти бессонной ночи…»

Лучше бы мне хватило сил на что-то другое. Например, на то, чтобы припомнить слова Авдотьи, показавшиеся в свое время параноидальным бредом…

Но нет, не припомнил. Равнодушным взглядом мазнул по машине, галантно уступившей Илоне право первой выехать с парковочной площадки у вокзала. Хуже того, минуту спустя позорно задремал. Оправдаться можно лишь тем, что авто не привлекало внимание ничем – ни моделью, ни навороченным тюнингом…

Вполне заурядная тачка: «Тойота Пантера», цвет «найт-классик», самый модный, если верить автодилерам, цвет прошлого сезона…

* * *

– Где ты купила права? – спросил я на третьем светофоре.

– Уже не помню, – беззаботно ответила Илона. – Когда гаишные базы накрылись при Прорыве, потом права на каждом углу продавали за копейки… А мне как раз восемнадцать исполнилось, ну и…

Жаль, что тогда же на каждом углу заодно не продавали минимальные водительские навыки…

Илона обитала не в самом Тосно, а в Тосно-2 – в обособленных, на манер города-спутника у мегаполисов, тосненских выселках. Давнюю сплетню о том, что она дочь какого-то большого туза, можно смело выводить в чистое поле и пускать в расход. Не живут в таких местах дочери больших тузов… Маленьких – тоже.

Светофоров между вокзалом и Тосно-2 не так уж много. После каждого я умудрялся задремать, а на следующем просыпался, боднув лобовое стекло, – такая уж манера езды у Илоны…

После третьего перекрестка спать расхотелось. Начал с любопытством глазеть по сторонам: в Тосно-2 я никогда не бывал, проезжал его насквозь по шоссе, не останавливаясь. А «Фиат» Илоны свернул, направляясь к группе обшарпанных домов. Неужели она в одном из них живет, бедная? Не угадал, проехали мимо…

– Что за исторически значимый страдалец прославил это унылое здание? – спросил я.

– Почему страдалец?

– Ну а как еще назвать человека, каждый день глазеющего из окна на такие мерзкие пейзажи?

Поводом для нашего диалога послужила мемориальная мраморная доска – на стене древней блочной пятиэтажки смотрелась она сюрреалистично. Что там было написано, я прочитать не успел. Увидел лишь, что под доской лежит букет цветов – самых простых, полевых.

Илона пояснила: не страдалец, в смысле, вообще не мужчина. Женщина, которую до сих пор в Тосно помнят и любят, – имея на шее мужа-тунеядца и двух проблемных детей, она без устали занималась детьми чужими, тоже порой проблемными, и организовала…

– Скажи уж прямо: ее звали мать Тереза Тосненская, – перебил я, потеряв какой-либо интерес к рассказу (думал, жил здесь кто-то действительно знаменитый: академик, космонавт, известный сталкер… писатель, в конце концов…).

– Дебил ты, Пэн… – произнесла Илона таким тоном, что я сразу понял: шутка не удалась.

Целью нашей поездки оказался небольшой микрорайон, граничивший с частным сектором: на четной стороне улочки четырехэтажные дома, современные, недавно построенные, на нечетной – халупы, окруженные садами-огородами.

Улица именовалась Тополиной. Но тополя остались только на ее «сельской» части, на «городской» торчали кое-где объемистые пни.

«Фиат» (точности ради: «Фиат Коала», ну совсем не подходящий для транспортировки видных и габаритных мужчин) начал притормаживать. Я напрягся: куда свернет Илона? Направо или налево? Нахлебался Питер Пэн за последние годы деревенской жизни выше крыши, сыт, благодарю, добавки не требуется…

Хвала богам, свернула к нормальным домам, припарковалась у одного из них. Я облегченно вздохнул…

Затем еще раз вздохнул, уже печально, и приступил к непростой процедуре извлечения из «Коалы» своего тела, весьма компактно упакованного в салон малолитражки…

* * *

Приятно, когда она приходит, твоя минута славы. Славы не среди своих, в сталкерских кругах я и без того прославлен… Настоящей славы, всенародной.

– Ты Пэн? – спросила девочка лет двенадцати, глядя на меня с нескрываемым восхищением. – Тот самый знаменитый Питер Пэн?

Лицом девчонка напоминала Илону, и я сообразил, что та удивительно рано приступила к процессу деторождения; хотя я и сам стал отцом в неполные шестнадцать, не мне ее упрекать…

Несмотря на ранний час, девочка была наряжена, как на праздник. В руке держала букет цветов, и не полевых, оранжерейных. Не хватало лишь расстеленной в мою честь красной ковровой дорожки и оркестра, играющего туш. Но и без того чертовски приятно…

Честно признался: да, Пэн, тот самый, знаменитый, – и протянул руку за букетом.

Минута славы не всегда длится ровно шестьдесят секунд, но все же называется так оттого, что очень коротка. Моя закончилась, едва начавшись.

Букет мне не вручили. И не планировали вручать. Рано встала и принарядилась девочка (звали ее Юлей, и приходилась она Илоне не дочерью, а сестрой) не в мою честь: сегодня ей предстоял последний экзамен, письменный русский, и все, свобода, каникулы! Букет, соответственно, предназначался кому-то из педагогов.

И все-таки… Мои захватывающие рассказы про Зону она хотела послушать всерьез. И глаза сверкали для меня… Обязательно поболтаем вечером.

– Я сейчас отвезу Юленьку к школе, а ты пока…

– Не рановато ли? Во сколько у вас экзамен-то?

Илона замялась.

– Ну-у-у… там… в общем, они с девчонками договорились пораньше встретиться, повторить кое-что…

Звучало объяснение так фальшиво, что я сразу догадался: у родителей одной из девчонок есть завязки в Министерстве образования, и секретный текст диктанта (или что они там пишут), хранящийся в запечатанном конверте, – секретный не совсем для всех… Со сливами в Сеть вариантов экзаменационных заданий министерство научилось успешно бороться: на общедоступные ресурсы перед экзаменом вбрасывается немалое число фальшивых заданий, поди-ка вычисли единственное нужное, все составлены одними людьми. А вот личные связи по принципу «ты мне – я тебе» не победит никто и никогда.

– Мы поехали, а ты тут пока можешь принять душ… поспать можешь пока…

Дважды повторенное слово «пока» прозвучало чуть по-особенному, с легким нажимом, с намеком…

И мне понравился этот намек.

* * *

Душ я принял быстро, но потом долго брился (это непросто делать одноразовыми бритвами, предназначенными… лучше даже не задумываться, для каких мест женского организма они предназначены).

Потом завис, разглядывая в зеркале – наконец-то в нормальном зеркале! – свое новое лицо. По большому счету, оно мне нравилось больше прежней физиономии Питера Пэна… К той я не то чтобы привык… и не то чтобы с ней смирился… ну, есть и есть, мне в конкурсах красоты не участвовать.

Стало лучше: твердое, волевое лицо не мальчика, но мужа, без налета безбашенной юношеской придурковатости.

Тревожило не лицо – тенденция, стоявшая за его изменениями…

Лязг ключа в замке мигом вымел из головы все тревоги.

– Пэн, ты порезался, я сейчас… – начала говорить Илона, стоя на пороге квартиры.

– У тебя тут такие бритвы, что… – начал возмущаться я, стоя на пороге ванной.

Оба не договорили, шагнули друг к другу. Слова стали не нужны – все, сколько их ни есть в мире.

Входная дверь все сообразила и сама собой плавно закрылась, лязгнув защелкой замка.

А мы без лишних слов занялись тем, что…

Выражаясь метафорически, мы совместили интерфейсы и состыковали разъемы, и сплели ноги, образовав зверя с двумя спинами, и погрузили нефритовый жезл в сапфировую пещеру удовольствий, и сыграли в старинную русскую игру «кольцо и свайка», и обмакнули росток бамбука в «соус любви» (рецепт – в майском номере Womens Whim), и…

Говоря без метафор, мы трахнулись.

Горячо, самозабвенно, страстно, совсем как в тот раз, в наш первый и единственный раз, когда бушевавший в кабинете плешивого импотента Эйнштейна тайфун чувств останавливал настенные часы, сжигал телефоны и даже изрядно покарябал знаменитый Эйнштейнов стол из мореного дуба…

Отдышавшись, Илона заговорила. Ласковые и нежные слова влюбленной женщины звучали райской музыкой – тихой, умиротворяющей – для истрепанного жизненными бурями Питера Пэна, оказавшегося наконец в безопасной и уютной гавани.

– Если ты, сволочь, и теперь после секса ускользнешь на три недели в Зону или куда-то еще, не взяв меня с собой, клянусь, Пэн, я пойду за тобой следом, и найду, и застрелю тебя, подлеца, и вынесу оттуда на плечах – хоть надорвусь, да вынесу, – и похороню на Тосненском кладбище. И вот тогда уж мы будем встречаться каждый день, я буду приходить, беседовать с тобой тихонечко, рассказывать, как растет наш ребенок…

– Стоп, стоп… – торопливо забормотал я, выпадая из райского блаженства в суровую реальность. – Какой еще ребенок?

– Мальчик. Или девочка. Тебе не рассказывали про секс и деторождение в школе, классе примерно в восьмом? Тогда послушай, это интересно: если мужчина и женщина занимаются сексом, не предохраняясь, то…

– Так ты не предохранялась?! И тогда тоже?!

– Мне отчего-то показалось, что тебя этот вопрос ну абсолютно не заботит. И тогда, и теперь… Ты даже не спросил из вежливости, пью ли я таблетки, не говоря уж о том, чтобы самому совершить пару совсем не сложных манипуляций.

– Пьешь? – торопливо и очень вовремя спросил Питер Пэн, крепкий задним умом.

– Нет.

– Э-э-э… я…

Ну да, да… когда десять лет живешь и спишь с одной женщиной… с одной и той же… десять лет… с одной и той же, и больше ни с кем… некоторые мужские рефлексы напрочь утрачиваются (а у меня их изначально не было, откуда им быть, в самом деле, у шестнадцатилетнего?). Короче говоря, в регулярно передаваемых майору Бабуину списках заказанных вещей презервативы никогда не значились (не знаю уж, какие мысли вызывал этот факт у майора). По умолчанию я считал, что Натали сама что-то как-то предпринимает, и не парился.

И позже не парился. Не привык париться…

Бли-и-ин…

Лена… Девушка Лорда, как ее там…

Госпиталь… мать твою, госпиталь… что же они все молчали?!

Я выскользнул из гнездышка любви, заходил по комнате – словно бы в неконтролируемом волнении, заставляющем нас совершать бесцельные движения, когда надо бы что-то сделать, а сделать ничего нельзя…

На самом деле все шло по продуманному хитрому плану – взгляд мой торопливо шарил по комнате, по ее горизонтальным поверхностям: не лежит ли где-нибудь «бурундучок»-нежданчик? Девушки зачастую перед такими разговорами «забывают» на видном месте тест-полоску… С положительным, разумеется, результатом.

Нет, со мной такого не случалось… приятели рассказывали.

Тест-полоска нигде не обнаружилась. Ладно, хоть так… Но стоит как-нибудь ненавязчиво сменить тему разговора, плавно и осторожно увести его в сторону. Взгляд на электронный будильник мгновенно подсказал решение.

– Слу-у-у-ушай! – хлопнул я себя ладонью по лбу. – Да ты ведь на службу опаздываешь! Восемь минут осталось! Одевайся скорее, я отвернусь!

Отвернулся, заодно осмотрел в поисках тест-полоски крышку секретера, как-то я ее поначалу пропустил… И здесь ничего.

Повернулся обратно, сообразив, что вскакивать и одеваться Илона не спешит.

– Петя, я вообще-то рассказала… Но ты по дороге постоянно отключался и, наверное, пропустил… Я не хожу на службу, и восемьдесят процентов от нашего списочного состава тоже. Отпуск за свой счет на неопределенный срок… А у меня, предполагаю, навсегда: оба новых начальника, Сало и Антипин, притащили с собой своих секретарш…

– Симпатичные?

– Ну, как сказать… На любителя. Обе мужского пола, в униформе, с кобурами на поясе…

– Странные вкусы у новых начальников… Поневоле пожалеешь о старине Эйнштейне… Пропуска, кстати, у отпускников изъяли?

– Первым делом. И из списка допущенных исключили, по «опознавателю» тоже не пройти. Я в ящике стола книжку недочитанную позабыла, так и не взять теперь…

В голове у меня с треском и грохотом обрушился весь план потрошения Вивария. Ибо предусматривал он активную помощь Илоны: придет на службу, подключит к служебному компьютеру небольшую такую коробочку, что позволит Питеру Пэну издалека, не маяча под окнами, исследовать своими аномальными способностями внутреннюю сеть офиса, совершить виртуальную прогулку по жестким дискам…

И все накрылось на первом же пункте: не придет и не подключит.

Когда-то я, дурак, мечтал, чтобы на место Эйнштейна сел какой-нибудь армейский полковник и хоть немного приструнил царящий в филиале бардак. Домечтался… Накликал… У полковника Антипина не забалуешь.

Эх, Эйнштейн, Эйнштейн, как нам тебя не хватает…

Последние слова я произнес вслух, Илона мгновенно отреагировала: не хватает, так свяжись с ним… Он просил, даже требовал перед отъездом, чтобы Петр Панов с ним немедленно связался, едва покинет больницу и объявится здесь.

Я бы связался, я даже пробовал, последний раз недавно, с ее городского, но слова Авдотьи полностью подтвердились: ни один из начальственных номеров не отвечает… Так и объяснил Илоне: как, мол, связаться? Запечатать письмецо в бутылку и бросить в речку Тосну?

– Он оставил девайс, специально для тебя и специально для прямой связи с ним… Сейчас принесу. Второй серии… э-эх… у нас, похоже, не будет.

Накинула халатик, вышла. Вернулась с простеньким восьмидюймовым планшетом, пояснила: настроен он так, что лишних движений делать не надо, включи – и видеосвязь сама установится.

– Да что же ты раньше-то молчала?!!

– Не промолчала бы – так и первой бы серии у нас не было… А я так давно не ходила в кино… Вот и подумала: терпел без тебя Эйнштейн две недели, потерпит и еще часок. У него хоть голотурии, а я совсем исстрадалась…

Ох уж эти женщины… Не тем думают.

– Нашла ту папку? С голотуриями?

– Нашла… Да уж… Кто бы мог подозревать ТАКОЕ…

Я продолжал дурацкий диалог с Илоной вместо того, чтобы с бывшим боссом начать другой, серьезный и важный, по единственной причине: одновременно торопливо одевался, не к лицу Питеру Пэну отправляться на видеоконференцию голышом.

Застегнул последнюю пуговицу и тут же сменил собеседника. Диалог, как ни странно, серьезным и важным от этой замены не стал. Остался неимоверно дурацким…

Знаете, что первым делом сказал мне Эйнштейн? После всего, что было, после всей дикой круговерти событий, начавшейся, кстати, с его амурных похождений в оранжерее моего дома? После разгрома Вивария, после побоища на Садовой, после гибели двух его заместителей и исчезновения еще двух?

Сказал он, негромко и печально, вот что:

– Ты изгадил мой стол, Пэн…

Сделал паузу и оглушительно проорал, потрясая сжатыми кулаками:

– ТЫ, СУКА, ИЗГАДИЛ МОЙ СТОЛ!!!

Ну что тут скажешь…

– Хреново быть тобой… – только и нашелся я.

Глава 5

Капитан Крюк идет по следу

Я сообразил, какой Питер Пэн тормоз, когда отшагал слишком далеко, чтобы возвращаться…

Пройтись от дома Илоны до нашего офиса недалеко – немного прогуляться через Тосно-2, перемахнуть железнодорожные пути, и, считай, пришел. На машине, в объезд, получится по времени столько же, а если придется пережидать у шлагбаума поезд – даже дольше.

Мой мозг, взвесив все за и против, принял логичное решение: идти пешком, не связываться с транспортом. Вот только у нижних конечностей спросить совета мозг забыл… А ноги в новых, не разношенных туфлях, полученных от Авдотьи, чувствовали себя некомфортно и с каждой сотней метров намекали все громче: стоит их, ноги, поберечь, чтобы все не закончилось кровавыми мозолями…

Вернуться на проспект Ленина и быстренько купить что-то более подходящее? Я прикинул: конец туда, конец обратно, приплюсовал время на поиски и «дойку» банкомата – и решил, что не стоит.

Доковыляю как-нибудь до нашего офиса… Там можно будет переобуться, кроссовки лежали у меня в кабинете старые, неказистые, но ноги не натрут. А еще лежала у меня там заначка, пять косарей. Деньги вроде и небольшие, но дарить их непонятно кому не хочется…

Решено – сделано.

Дежурный уставился изумленно. Наверное, слух о том, что знаменитый Питер Пэн валяется в больнице чуть не при смерти, разлетелся по филиалу, когда здесь еще жизнь била ключом… Опровергать его незачем и некогда.

Объектив «опознавателя» уставился на мою новую физиономию, я немного сомневался, устроит ли процент совпадений придирчивую технику. Не беда, просканирует сетчатку глаза и пропустит… Если, конечно, меня не исключили из списка допущенных… Эйнштейн уверял: пройдешь свободно, но едва ли оба врио информируют отстраненного начальника обо всех своих решениях.

…Разговор наш с бывшим боссом не затянулся. Высказав свое «фе» касательно стола, от прочих попыток общения Эйнштейн отбивался как мог. Лишь сказал, что я должен пойти в офис и забрать из своего сейфа пакет с крайне важной для меня информацией. Никто меня на входе не арестует, внутри тоже, не было таких распоряжений, он хоть и далеко, но руку на пульсе держит, свои люди в филиале остались. Так что иди, возьми пакет, изучи содержимое: вот тогда-то и появится тема для долгого обстоятельного разговора. До того ему, Эйнштейну, не стоит терять время, отвечая на мои глупые вопросы, после изучения документов они отпадут сами собой…

Один вопрос я все же задал и сразу же уточнил: без ответа на него никуда я не пойду, и пусть тогда Эйнштейн свернет свою инфу в трубочку и засунет в то место, где она очень удивит проктологов.

Вопрос, возможно, был глупый. Для Ильи. А для меня насущный и основной: имеет ли эта информация отношение к моим похищенным девочкам? Самое непосредственное, пообещал Эйнштейн и тут же получил ответное обещание: если врешь – убью.

Начав задавать вопросы, остановиться трудно… Я задал еще один, теперь и вправду глупый: ты, собственно, где? Непосредственно после обещания убить, согласитесь, не очень умно интересоваться такими интимными вещами…

Где находится его «далеко», Илья конкретизировать не пожелал. После, дескать, все после…

Я попробовал выяснить сам, проследить сигнал… Не преуспел: сигнал уходил на здешнюю телебашню, утыканную (кроме собственно ТВ-причиндалов) приемо-передающей аппаратурой всевозможных провайдеров и операторов сотовой связи. В тамошней какофонии аномалу отследить сигнал – все равно что человеку с нормальным слухом расслышать кузнечика, стрекочущего в оркестровой яме во время исполнения оперы.

Эйнштейн мог говорить со мной из столицы… Или из-за океана, через спутник. Или из шкафа Илоны… нет, оттуда я услышал бы его голос вживую… Но за стенкой, в соседней квартире, Эйнштейн вполне мог сидеть.

Утешало одно: никто нас подслушать не мог, сигнал был закодирован добротно, одним из новейших кодов с плавающей «декой», причем неизвестным мне, а я такие вещи отслеживаю…

Короче говоря, я пошагал в филиал. Первоначальный вариант потрошения отменился: ни к чему собирать информацию по крупицам у людей и компьютеров, если кто-то сделал все за тебя.

…«Опознаватель» наконец-таки дал добро, и я быстренько просочился мимо дежурки. Прорваться силой, наверное, смог бы… Но тогда пришлось бы хватать добычу и мгновенно смываться. А мне хотелось немного осмотреться. Принюхаться – что тут носится в воздухе? Все-таки не все сотрудники отправлены по домам…

В филиале стояла тишина, как на Тосненском кладбище, куда меня собралась наладить Илона… Из курилки не доносились голоса, из-за дверей бухгалтерии не слышался смех тамошних развеселых девиц. Прошел длинным, уныло окрашенным коридором – ни души, а обычно пяти шагов не сделаешь, чтобы с кем-то не поздороваться…

На второй этаж я поднялся по боковой узкой лестнице – по ней редко кто ходил, чтоб не давать крюка. Но до моего кабинета по главной, по центральной лестнице идти дольше.

Поднялся, так никого и не встретив, и оказался у своих владений. Дверь заперта – Леденца, делившего со мной служебную площадь, на месте не было и никогда уже не будет. (Мы с покойным сталкером здесь бывали редко, наездами, и Эйнштейн решил, что выделять каждому по отдельному кабинету – слишком жирно.)

Ключи от кабинета постоянно таскать с собой резона не было, и мы – и Леденец, и я – частенько забывали их в Виварии. И для таких оказий сделали дубликат и держали в коридоре, в тайничке, всем инструкциям по внутренней безопасности вопреки…

Короче, внутрь я попал без труда и без криминального вскрытия дверей.

Мой комп-моноблок исчез со стола. И отчего ты не удивлен, Питер Пэн? Но важной информации я здесь не хранил, так что тех, кто займется потрошением диска, ждет большой облом – ничего интереснее семейных фото с пляжа не найдут, да и там на всех Натали в купальнике…

Внезапно я сообразил, что мысленно назвал ее Натали, не Горгоной… И представил без купальника… Нет, нет, в купальнике ей все же лучше… топлес – не ее, это скорее к лицу Илоне. Вернее, не к лицу, а… в общем, понятно.

Комп Леденца стоял на своем законном месте… Я вновь не удивился – похоже, в гараже Авдотьи Лихтенгаузен растратил все запасы удивления на десять лет вперед.

Я вспомнил про дебильный меморандум сталкера об уничтожении всех Зон, первый вариант которого он якобы отослал по электронке в ЦАЯ, и не удержался, присел на минутку за чужую клавиатуру. Интересно стало, пришел ли ответ… И как обстоят дела с чувством юмора у человека, ответ сочинявшего, тоже хотелось узнать.

Не сложилось… Вход в систему сталкер запаролил, даже не ждал от него. А с заставки на меня уставилась вдова Леденца и его дети – мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. Никаких следов аномальности во внешности детей… Они и не аномалы. Леденец перед первой своей вылазкой в Зону депонировал в «банк спермы» столько генетического материала, что хватило бы зачать взвод сталкерят… чупа-чупсов с чистыми генами… Очень уж дорожил он «человечностью», своей и потомства.

Плоды искусственного осеменения вроде бы и улыбались с заставки, но их взгляды… Взглядами они старались просверлить во мне дырку. Или прожечь.

– Не пяльтесь, нечего тут, – неприязненно заявил я. – Вы-то хоть живы, и зыркать вам есть чем, а вот ваш папашка у моей…

Я осекся, сообразив, чем занимаюсь… Доктор, это лечится?

Ладно… Не стоит забывать, зачем пришел.

Заначка находились на своем законном месте, кроссовки тоже. Забрал первое, обул второе. Поколебался секунду-другую – и набрал номер Илоны со служебного. Даже если гг. Сало и Антипин уже начали активно слушать все здешние телефоны, ничего криминального не прозвучит, в конце концов.

– Привет, это я… Жив, здоров, здесь все тихо и спокойно… Скоро собираюсь обратно.

– Слушай, а заскочи тогда в школу, забери Юльку после экзамена? У меня тут засада…

– Что не так?

– Да все не так… Не уйти… Из ТСЖ позвонили – на мою нижнюю соседку вода подтекает, сантехники придут, всю систему проверять будут… В общем, не выбраться.

– Ладно, заберу…

Она назвала адрес школы и время окончания экзамена. Успею с запасом, понял я, можно не торопиться. И направился к двери. Неторопливо.

Замер, хлопнул себя по лбу… Вот дурак-то! Все сделал, даже с изображением на компьютерном экране подискутировал, а зачем сюда явился – позабыл.

На дверце сейфа белела бумажная полоска с печатью, но код поменять никто не потрудился… Зачем, если уже выгребли все до последней бумажки? (Не только бумаги пропали, полупинтовый бутылек «Джека Дэниелса», заначенный на черный день, тоже дематериализовался.)

Эйнштейн заложил свою информационную бомбу уже после, в пустой сейф. Почему не оставил Илоне, понятно, инфа ничем и никак не защищена: большой бумажный конверт. Внутри, на ощупь, тоже бумаги – вскрывай и читай.

Но почему секрет хранится именно здесь? Не самое надежное место, мог бы уж придумать тайник и вне офиса… Либо Илья был в диком цейтноте и решил рискнуть: никто, мол, не полезет снова в опустошенный чужой сейф. Либо… Второе «либо» не придумывалось.

Ладно, надо посмотреть, что там, может, и этот вопрос отпадет. Но лучше смотреть не здесь, загостился.

* * *

Двинулся к выходу тем же путем, и на боковой лестнице меня поджидал сюрприз. Перекрыв грузным телом узенькую площадку, там стоял полковник Антипин И. Р. (в просторечии – Ира, в минуты раздражения – Ирод), врио начальника объекта № 17 ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий».

Они с г. Сало были примерно ровесниками, лет по сорок пять плюс-минус каждому. Анкетных данных этих двух господ я не знал. Но подозревал, что родились они в одном роддоме в один день. И там, в роддоме, их перепутали. Потому что ну какое из Сала – Сало? Господин Сало фигурой напоминает молоденькую стройную девушку… Не юношу, именно девушку, у юношей обычно плечи шире бедер, а не наоборот.

Фамилию Сало мог бы прославить г. Антипин… Сала на его фигуре хватает, внушительная у полковника фигура…

Перепутанный в младенчестве «Сало» уставился в окно, как будто выходило оно не на унылый пустырь, а на пляж, облюбованный нудистками, и словно бы поджидал меня. А может, действительно поджидал, но демонстративно не замечал, увлеченный нудистками. Однако встал так, что мимо не проскочишь. Я поневоле остановился.

– Молчи и слушай, – пророкотал Антипин. Поздоровался, так сказать.

Тесный воротник сдавливал багровую полковничью шею, как гаррота. Губы не шевелились. Казалось, негромкий урчащий голос исходит прямиком из утробы, без всякого участия связок, гортани, губ и языка.

– Ты здесь не был, я тебя не видел, – чревовещал полковник. – Пиздуй отсюда, и если где по службе нагадил – прибери и подотри. Всем, чем ты занимался, заинтересовались «собисты», конкретно и плотно. Времени у тебя мало, через недельку грянут оргвыводы.

Собисты (не путать с особистами!) – сотрудники Департамента собственной безопасности ЦАЯ. Жабы особого вида, надзирающие за чистотой жабьих рядов. Чтоб не затесалась случайно лягушка или саламандра.

Это более чем серьезно, но «подтирать и прибирать» я не собирался. Если дано задание накопать материала на Питера Пэна – все равно накопают, даже с горкой, не стоит суетиться. Ох и немало покуролесил Питер Пэн до того, как отправился отдохнуть в госпиталь… Радует одно: неделя большой срок, многое можно успеть.

Антипин замолчал. Но с места не сдвинулся. Пройти дальше я мог бы, только применив прием из арсенала регби, американского футбола или боевых единоборств.

– Вожак, – сказал врио, обращаясь к несуществующим нудисткам.

Те ничего не поняли. Я тоже.

– У нас в НИИ он числится как Шляпник, – пояснил Антипин (вот она, шаблонность людского мышления при раздаче названий и прозвищ!). – Если ты принесешь мне то, на чем он носит шляпу, о «собистах» можешь забыть. И о прочих своих проблемах тоже можешь забыть. Доступно излагаю?

– Если назвать голову головой, будет еще доступнее, – выдал я свою первую реплику в разговоре.

– Ты дурак, Пэн, и язык у тебя как помело. Если бы меня интересовала голова, я так бы и сказал: голова. Но на голову и прочее мне плевать, они давно у него не родные. Меня интересует то, на чем он носит шляпу.

– А-а-а-а…

До меня наконец дошло.

Безумный Шляпник – во многом загадочный и крайне отмороженный мутант Зоны, многим другим мутантам командир и начальник, – действительно имел (и прятал под дурацким высоким цилиндром) странное украшение, произрастающее прямиком из темени: нечто вроде громадного, с грейпфрут размером, крабьего глаза на ножке. Иногда этот глаз светился собственным красным цветом, иногда сверкал отраженным, наподобие самоцвета.

Увидев, что я сообразил и проникся, Ирод попрощался со мной так же своеобразно, как и поздоровался:

– Пшел вон!

Массивная туша сдвинулась, освободила проход. Лучше бы он прислал на переговоры Сало, тот по крайней мере всегда приторно-вежлив.

Внизу я отклонился от прямого маршрута, заглянул в курилку. Вдруг, хоть там и тишина, кого-то застану? С таким начальством подчиненные наверняка курят молча и торопливо: ни баек, ни анекдотов, ни разговоров за жизнь…

Не застал.

Но кое-что, касающееся меня, в курилке увидел… И не только меня.

На стене висел рисунок. Карикатура, выдававшая полное отсутствие таланта и фантазии у автора сего «шедевра».

Громадная обезьяна, Кинг-Конг (только более приземистый и приплюснутый, чем волосатый герой фильмов и комиксов). На плечище у Кинг-Конга, как и полагается, сидит миниатюрная девушка, достаточно условная, не опознаваемая. Громадные кулачищи обезьяны упираются в землю, громадный половой орган направлен вверх и вперед, словно ракета «земля-воздух». Вокруг – разбегающиеся по сторонам мелкие уродцы. Один уродец, впрочем, нарисован крупно и вполне узнаваемо: грустный Эйнштейн в германском винтажном шлеме кайзеровских времен; сквозь шлем пробиваются ветвистые оленьи рога.

И чтобы никто не усомнился, что здесь изображена не какая-то левая обезьяна (полковник Бабурин по прозвищу Бабуин, например), внизу надпись крупными буквами:

ПИТЕР ПЕНИС НАШЕЛ СВОЮ ЛЮБОВЬ!

Скомкал гнусный пасквиль, кинул в бак для окурков.

В сортире бы лучше повесили, самое место для такого юмора…

* * *

К школе, где училась Юля, я шагал неторопливо…

До окончания экзамена времени оставалось еще изрядно, и я поначалу было решил: устроюсь где-нибудь рядом со школой, найду укромный уголок, посижу там, изучу содержимое конверта, обмозгую, разложу все по полочкам… А там, глядишь, и экзамен закончится.

Вовремя спохватился: мало тебе проблем, Питер Пэн, сам себе сочиняешь новые… Приметит меня кто-нибудь в укромном уголке у школы, проявит бдительность и активную гражданскую позицию – и доказывай прикатившему наряду, что ты не педофил.

Спохватился я не просто так… Спохватиться меня заставило внешнее воздействие… Вот какое:

– Гражданин, можно вас на минуточку?

Голос, прозвучавший за моей спиной, был властный и казенный, и вопросительная интонация ничего не значила: опция буркнуть «нет!» и шагать как шагал не предусматривалась.

Обернулся.

Мент. Капитан полиции. Вылез из полицейского «Форда», мимо которого я только что задумчиво и равнодушно прошел. Не стоил «Форд» внимания: служба безопасности ЦАЯ никогда не подпустит к нашим игрищам каких-то там провинциальных ментов…

– Тосненское РУВД, капитан Крюков, – представился мент, небрежно дернув ладонью в сторону своего виска и не завершив движение.

Выглядел он как младший братишка полковника Антипина: габаритами несколько уступал, но если будет хорошо питаться, непременно догонит старшенького…

Капитан Крюков… Капитан Крюк… Добрался наконец до Питера Пэна. Судьба любит иногда приколоться.

Представившись, Крюк замолчал. Конкретно завис. В процессоре, укрытом под низеньким капитанским лбом, явно копошились какие-то мысли. Но мыслей было много, не меньше двух, и процессор не справлялся, подтормаживал.

После долгой паузы капитан заглянул в какую-то бумажку, снова повернул ее так, чтобы не смог заглянуть я, и заговорил:

– Скажите, гражданин… э-э-э…

Снова подвис. Нестерпимо хотелось ускорить процесс, легонько шлепнув ладонью по капитанскому затылку. Но процессор «продышался» сам.

– Э-э-э… А сын у вас есть?

– У меня только дочери, – ответил я чистую правду.

А секунду спустя выдал другую чистую правду:

– У вас машина горит, дым из-под капота!

Охнув, капитан Джез Крюк бросился к своему «Роджеру», и впрямь активно дымившемуся. Из салона выскочил его коллега, уже с огнетушителем в руках.

Питер Пэн, мгновенно ставший неинтересным для пиратов Неверленда, удалился быстрыми шагами и торопливо свернул на узенькую пешеходную дорожку, уводящую в глубь дворов. Впрочем, «пираты» о погоне и не помышляли. Хотя тут помышляй, не помышляй… раз уж над машиной потрудился Питер Пэн, к погоням она будет способна не скоро.

Причины случившегося сомнений не вызывали: «Сметанка», здешнее ночное заведение с выпивкой, стриптизом и прочими атрибутами веселой и разгульной жизни. Разумеется, навязчивый интерес ментов вызвала не сама «Сметанка» как таковая, а мои пьяные художества в ней…

Ну да, сорвался я с резьбы от неожиданного удара судьбы, когда обнаружил: любимая жена и начальник (он же близкий друг) активно наставляют мне рога…

А от сорвавшегося с резьбы Питера Пэна, закачавшего в себя чуть не три бутылки вискаря без закуски, лучше держаться подальше… Многие, не знакомые с этим нехитрым жизненным правилом, в тот вечер пострадали.

Пострадали люди, некоторые всерьез, до больницы.

Пострадала обстановка «Сметанки».

Пострадала техника, самая разная, от телефонов до автомобилей.

Сильнее всего пострадал мозг безвинного риелтора со смешной фамилией (Стрюкин? Стрякин?) – отчего-то выбрав этого очкастого ботаника в наперсники, я целый вечер не отпускал его от себя: то слезливо изливал душу, то хотел немедленно женить его на какой-то проститутке, то настаивал, что он непременно должен стать сильным, очень сильным, почти как я, иначе пропадет в жизни, и начать ему надо сейчас, прямо здесь, в «Сметанке», с двух сотен отжиманий… Стыдно вспомнить.

Потом много чего произошло, наслоилось, и я старался побыстрее забыть эту позорную страницу моей биографии, в остальном кристальной и безупречной.

Менты же ничего не позабыли. У них все мои художества запротоколированы, подшиты в папочки. И букет уголовных статей подбирается внушительный…

В былые времена я не стал бы париться: родная контора отмажет, как всегда отмазывала. Но времена на дворе новые и непонятные, надо что-то предпринять самому, а то ведь шагу не ступить будет по Тосно. На первый раз повезло: выручили новое лицо и тупость капитана Крюка, но вечно везти не будет…

Самому решать проблему времени не было. Я решил подключить Магомета, халдея из «Сметанки». Отсыплю ему денег, сколько найдется в окрестных банкоматах, посулю щедрые комиссионные: пусть займется исцелением пострадавших, а те пусть отзовут заявления…

Дворами я прошагал к «Сметанке», благо была рядом. Банкоматы никуда не денутся, сначала переговорю с халдеем, вместе прикинем общую сумму компенсаций, а уж потом…

– Нельзя! – Широченная ладонь щитом встала на пути моих добрых намерений; и на моем пути тоже.

– Совсем берега потерял, Кузя?! – обрушился я на громилу-охранника, преградившего путь в заведение. – Питера Пэна не узнаешь? Что лицо чуть другое стало, не гляди, – это все от тревог и волнений…

– Узнаю. Но ты, Пэн, в стоп-листе. Ты, Пэн, там первым номером, вот такенным шрифтом и красным цветом. Так что вали, не отсвечивай…

– Сдурел?! Да не собираюсь я пить сегодня… С Магой поговорю и уйду.

– Маги здесь нет и не будет. И тебя здесь не будет. Вали, я сказал!

Я мог его уделать и прорваться-таки в «Сметанку». Но без Магомета вся затея потеряла смысл: в полицейскую сагу о моих похождениях добавится новая глава, только и всего.

Да… Жизнь преподала суровый урок: если уж наставили рога, нажрись дома и разгроми свою обстановку… На крайняк соседскую, с ними легче потом будет договориться…

Однако по Тосно мне лучше теперь пробираться дворами и закоулками, такие дела.

* * *

Во дворе, в каком-то закоулке, я вскрыл конверт Эйнштейна.

Ну, что у нас тут за тайны, интриги, расследования…

Тайны поначалу не впечатлили. Скажу больше: издевательством каким-то показались эти тайны…

Стопочка рекламных буклетов, все на английском. Некое медицинское заведение с претенциозным названием «Клиника Св. Духа».

Беглого взгляда на список предлагаемых клиникой услуг хватило, чтобы понять: шарлатаны чистой воды… Разводят на деньги доверчивых лохов. Небось требуют со страждущих предоплату за лечение – а потом те рыщут по указанному адресу, пытаясь найти несуществующую клинику.

Судя по списку предлагаемых «Клиникой Св. Духа» услуг, преград и пределов для духовитых медиков не существовало. И на мелкие проблемы, решаемые традиционной медициной, они не разменивались. Им подавай задачки масштабные и неординарные…

Вырастить вам новую конечность взамен утерянной? Из стволовых клеток? Да не вопрос, сделаем. Новый внутренний орган из того же материала? Легко и просто. Но такой ерундой у нас стажеры занимаются, а ведущим специалистам подавай что посложнее. Например, вам захотелось разделить сиамских близнецов, да не слегка сросшихся бедрами или спинками, а конкретно переплетенных, так что печень одна на двоих и мочевой пузырь тоже, – вот тут-то наши спецы, конечно же, попотеют и выложатся, но результат того стоит: получите на выходе двух здоровых ребятенков, каждый с полным комплектом всего, что полагается.

Отдельным подсписком шли услуги, имеющее к нам с Эйнштейном непосредственное отношение: ликвидация проявлений аномальности у «детей сталкеров»…

Реклама (один раз, в виде исключения) не соврала: дескать, искореженные Зоной гены в прежнем виде мы не восстановим, не научились пока. Но внешние проявления уберем. Акулозубый мутант Дракула, например, будет улыбаться девушкам идеальной белоснежной улыбкой, а человек-угорь Зайка-Мурат обретет вместо уродливого горба безупречную осанку, хоть в балет отдавай, и так далее, и тому подобное…

Нет внешних проявлений, но внутренние не радуют? С подозрительной частотой стали загибаться от сердечных приступов школьные учителя, ставящие двойки любимому чаду? И это вылечим, пусть своим трудом отличные оценки зарабатывает.

М-да… В старые добрые времена такая реклама попросту не могла появиться на свет. Целевая аудитория отсутствовала… Ну, рождаются у сталкеров какие-то непонятные зверушки. Ну, живут среди людей генетические уродцы в исчезающе малом числе… Кому они интересны? Расплодятся и обнаглеют – организовать погром, да и дело с концом.

Теперь ситуация иная… Новые Зоны накрыли большие города, даже столицы. Термин «дети сталкеров» во многом потерял прежний смысл – среди сотен тысяч, даже миллионов беженцев многие стали «невольными сталкерами», спасались и убегали с уже искореженными генами.

Чисто статистически среди спасшихся должно хватать небедных людей. Готовых потратиться, чтобы решить проблему: родившееся чадо обрастает, скажем, шерстью и превращается не пойми во что…

Появился спрос. Спрос породил предложение: «Клинику Св. Духа», получите и распишитесь.

Но какого черта Эйнштейн меня всем этим грузит?!

Даже не будь шарлатаны из клиники шарлатанами, я избавляться от своей аномальности хирургическим путем пока не готов… Привык к ней уже за четверть века, сроднился, да и денег лишних нет… Сколько, кстати, стоит удовольствие?

Прайс-лист прилагался…

Я в него заглянул – и мне стало не по себе.

Нет, кудесники из «Клиники Св. Духа» были кем угодно, но только не мошенниками, разводящими лохов на бабки…

Потому что первого попавшегося лоха с такими расценками не разведешь. По деньгам не потянет. И второго не разведешь, и третьего, и десятого, и сотого не разведешь. По тем же причинам…

А когда наконец попадется тысячный лох – очень-очень богатый, – то схема не сработает уже по причине иной.

Поясню на примере…

* * *

ИСТОРИЯ ОБ ОЧЕНЬ БОГАТОМ ПИТЕРЕ ПЭНЕ,

сочиненная Питером Пэном среднего достатка, сидящим на скамеечке во дворе дома № 27 по улице Барыбина в городе Тосно Ленинградской области

Допустим, я, Питер Пэн, неимоверно богат. Трудно представить, но все же допустим.

Денег у меня – уже некуда складывать. Все шкафы и кладовки забиты, и цокольный этаж тоже, и гараж, и в оранжерее пачки валюты громоздятся штабелями до потолка…

(Нет, о том, что пытливый человеческий разум изобрел банки и банковские депозиты еще в эпоху крестовых походов, богатенький Питер Пэн знает. И о том, что изобретенные банки и депозиты с тех пор никуда не подевались, тоже догадывается. Он просто банкирам-кровопийцам не доверяет: ну как проведают про его невинные шалости с банкоматами, да и отыграются за все разом. Лучше не рисковать.)

Итак, Питер Пэн, то есть я, неимоверно богат… И у него, то есть у меня, есть мечта: излечить свою супругу Горгону от одного аномального качества. От привычки лазить в чужие мозги и шарить там, как в своем кармане.

И тут – бац! – реклама в почтовый ящик! «Клиника Св. Духа» обещает исполнить заветную мечту, не бесплатно, разумеется.

Цена кусается. Совсем уж она богатенького Питера Пэна не разорит, на дно не пустит… Но оранжерея от денежных штабелей освободится, можно будет в ней снова растить цветочки.

Есть ли при таком раскладе у мошенников из «Клиники Св. Духа» шансы деньги получить, но ничего не сделать?

Ни единого у них шанса нет.

Потому что Питер Пэн, едва узнав, о какой сумме идет речь, не поскупится и потратит еще немножко: очистит от денежных пачек одну полку в одном шкафу и наймет лучшее детективное агентство в полном составе. Даже не одно агентство, чтобы получать перекрестную информацию из нескольких независимых источников сразу.

И вскоре богатенький Питер будет знать о «Клинике Св. Духа» все. Вообще ВСЁ – от остатка на их корпоративном банковском счете до сексуальных пристрастий последнего из санитаров. И попробуйте-ка обмануть Питера Пэна, если он своим детективно-рентгеновским зрением видит вас насквозь, до печенок…

А если вдруг случится невозможное, невероятное – врачи-прохиндеи все-таки обманут и смоются с деньгами, – что тогда?

Тогда Питер вздохнет и не пожалеет еще одну полочку денег из того же шкафа. Или даже две полочки.

И специально обученные люди найдут прохиндеев хоть на дне моря, хоть в Антарктиде.

Да хоть и на Луне отыщут… И отберут ту часть неправедно нажитых денег, что плохиши забрали с собой. И специально придуманными методами вытянут информацию о том, где плохиши спрятали остальное. А потом зароют врачей-вредителей в лунный грунт. Причем в яму, собственноручно вредителями выкопанную, так уж принято, традиция…

Никогда не шутите подобных шуток с богатеньким Питером Пэном! Лежать в лунном грунте уныло и холодно…

* * *

Итак, примем за постулат: ОЧЕНЬ богатые люди лохами не бывают по определению. А «Клиника Св. Духа» всерьез занимается теми вещами, что рекламирует…

Однако Эйнштейн все-таки зря переслал мне их рекламу. Хорошо помечтать о доме, доверху набитом деньгами, но… Ладно, что там дальше?

Дальше шел лист, распечатанный на принтере. И еще один, и еще, и еще… На всех – скрины документов, сделанные с экрана. Как я понял, первые три – банковские платежные поручения. И получатель, разумеется, «Клиника Св. Духа».

Суммы те самые, с многими-многими нулями. Нашелся все-таки богатенький Буратино, не пожалел денег на мечту… Интересно, как часто в клинику вообще обращаются? Если два-три клиента за год – считай, год зря не пропал, все затраты отобьются. Появится четвертый – считай, сплошная сверхприбыль.

Платеж был не анонимный, у богатенького Буратино имелось имя. Вернее, название: «Амстел-Биг-Трейдинг, инкорпорейтед».

Название мне ничего не сказало. В Тосно такой фирмы точно нет, я бы знал.

Над следующими тремя документами пришлось поломать голову. Тоже скрины и явно с того же компьютера, но что там заскринено, я никак не мог взять в толк, какие-то обрывки без начала и конца… Ладно, пока отложим.

До сих пор информационная бомба Эйнштейна меня совсем не впечатляла… Скорее, разочаровывала. Ну, клиника, ну, богатенькая фирма, и что? Не бомба, детская петарда какая-то.

Оказалось, что я несколько поспешил со своими уничижительными выводами – бомба таки грохнула… Илья, как опытный шулер, все козыри подмешал в самый низ колоды. Впрочем, не уверен, что шулеры именно так поступают… Но сравнение, согласитесь, красивое.

Внизу лежали фотоснимки. Лежали лицевой стороной вниз, я переворачивал их по одному, что еще больше усиливало «картежную» аналогию.

Фотки были явно не художественные, сделанные кем-то на телефон или иное устройство, для которого фотографирование – не основная функция.

Первый же снимок заставил меня вздрогнуть… Люди в камуфляже, десятка полтора. Камуфляж серый, городской, никак не подходящий к окружающему пейзажу. Покрой непривычный, но хорошо мне знакомый… Короче говоря: облачить этих ребят в броники и шлемы, вручить оружие – и получится одна из групп, штурмовавших Новую Голландию.

Пейзаж, служивший фоном для группового портрета, тоже заставлял призадуматься… Не то склад под открытым небом, не то грузовой терминал. Контейнеры – и большие, двадцатифутовые, и поменьше, и совсем маленькие. И просто деревянные ящики. И поддоны со штабелями не пойми чего, затянутыми в непрозрачную пленку. Все это грузотоварное изобилие не привлекло бы моего внимания, если бы не буквы «АВТ, inc» на ближнем контейнере.

Разумеется, в мире есть множество фирм, чьи названия сокращаются именно до такой аббревиатуры. Но жизнь давненько меня научила: случайных совпадений в ней не бывает…

И еще один интересный момент. Трудно объяснить причину, но я как-то чувствовал, что снимок сделан в хармонтской Зоне. Нет там таких мест, я это точно знал, – а вот поди ж ты, иррациональное чувство не отпускало и не отпускало…

Не отпускало – и уже на следующем кадре получило подтверждение. Там к орлам в камуфляже добавился новый персонаж, одетый в ту же униформу, но в более цивильном ее варианте – меньше карманов, кармашков, ремешков, петелек… в общем, всего, предназначенного для размещения необходимого в бою обвеса. Не боевая «шкура», а похожая на нее одежда в стиле милитари.

Стоял любитель стиля милитари лицом к бойцам, а к снимавшему почти спиной. Фигура показалась знакомой, но никакой уверенности я не испытывал…

Зато на следующем снимке новый персонаж оказался анфас, во всей красе.

Я действительно его знал, давно и хорошо. Он сменил много прозвищ, имен и жизненных статусов… Когда-то был сталкером по прозвищу Живчик (прозвище достаточно точно характеризовало фигуру и пластику движений своего обладателя) и по совместительству мелкой уголовной сошкой, откликавшейся на погоняло Скользкий Ганс. Сошка росла и развивалась, превратившись из мелкой в среднюю, из средней – в крупную, и уже не в сошку, а прозвище сменилось на Носорог. Этого зверя своей фигурой бывший Живчик не напоминал, сохранив к зрелым годам юношескую субтильность, зато своими деловыми качествами весьма напоминал носорога, напролом прущего сквозь жизненные джунгли…

Короче говоря, снимок запечатлел Генриха «Ганса» Рихтера, родного отца моей супруги Натальи «Горгоны» Пановой, моего тестя и родного дедушку близняшек Анны и Марины.

Давненько мы с ним не виделись…

Получается, штурм Новой Голландии организовал мой родной тесть?

Не факт, но очень на то похоже…

Зачем?! С нашим семейством он контактов много лет не поддерживал, позабыл, наверное, даже, что где-то в далекой России обитает дочь… А про появление внучек вообще не догадывается.

«А вот хрен тебе, Питер Пэн!» – с торжеством заявил четвертый снимок, с размаху врезав мне под дых.

К группе в камуфляже добавился еще один персонаж – и сразу повернулся лицом, чтоб уж быть опознанным наверняка, без сомнений и двоетолкований… Вернее, чтобы быть опознанной. В похожем прикиде стиля милитари рядом с Носорогом теперь красовалась Наталья Панова, в девичестве Натали Рихтер.

Неожиданный поворот сюжета?

Да нет, не совсем… Марианна Купер, бывший агент ФБР, достаточно прозрачно намекала мне на Садовой, кто именно управлял «зомбями», рвущимися в Новую Голландию… И одновременно имитировал (имитировала!) ментальную схватку с якобы «чернобыльским контролером»…

Я тогда намек понял, хоть голова и была занята совсем другим… Понял, но не поверил. Зря… Агенты ФБР, даже бывшие, понимают в таких вещах побольше наивно-лопоухого Питера Пэна.

Четыре снимка лежали, как четыре туза. И каждый вопреки всем правилам всех карточных игр – козырной.

Перевернуть пятую карту я не спешил…

Гадал: что еще добавит к этой убойной комбинации Эйнштейн? Кто еще присоединится к милой компании, тусующейся на непонятном складе?

Ломал я голову впустую… Последний снимок был сделан совсем в ином месте. Пейзаж и фон – ничего определенного: зеленый луг, деревья на заднем плане.

На фоне луга и деревьев стоял Носорог, растянув лицо в широченной счастливой улыбке. А ладони его лежали на головах моих близнецов, Маришки и Ани.

Каре тузов и джокер. Такое не бьется…

Банк сорван, господа.

Глава 6

Тропа войны

К дому Илоны я шел быстро, почти бежал…

Решил: после ТАКОГО разговор с Эйнштейном откладывать нельзя. Но и со скамеечки во дворе его вести негоже. Боюсь, не получится у нас спокойного разговора. Шумный обмен мнениями может привлечь ненужное внимание…

Юлю я из школы не забрал, каюсь. Не беда, до конца экзамена еще есть немного времени… Илона на своей «Коале» как раз успеет. Ну а я встречу сантехников и…

Мысль я до конца не додумал. Сама жизнь сделала ее неактуальной – от знакомого подъезда как раз отъезжал микроавтобус с надписью «Горводоканал» на борту. Тем лучше, никто не помешает обстоятельному разговору…

Я сбился с ноги. Остановился… Стоял и не понимал: что не так?

Не понимал, но вперед идти не хотел… Не надо мне идти вперед, совсем это не полезно для жизни и здоровья…

Вот так она и работает, легендарная сталкерская чуйка, иррациональное чутье на грозящую опасность. Ничего не понимаешь, но твердо знаешь: дальше – ни шагу.

Случаи, когда моя чуйка срабатывала вне Зоны, можно пересчитать по пальцам… Притупляется в мирной обстановке, факт. Но сейчас сработала, понять бы еще, на что…

На самом деле ничего метафизического и сверхъестественного в чуйке нет. Работает подсознание, только и всего. Отмечает какие-то малозаметные нюансы в окружающей обстановке, строит логические цепочки, делает выводы… Но все происходит внутри, «наверх» поступает лишь итоговый результат: опасность! Стой! Ни шагу дальше!

До подъезда оставалось сотни полторы метров – и я, застыв в тени деревьев, внимательно осматривал каждый из них, словно и впрямь рассчитывал обнаружить «плешь» или «колодец»…

Ни «плеши», ни «колодца»… Вообще ничего, заставляющего вспомнить о Зоне… Мой внимательный, обшаривающий каждый метр газона и асфальта взгляд дополз почти до дома, уперся в салатный «Фиат» Илоны… Других машин там сейчас не было – середина дня, все поразъехались. Лишь не у самого дома, подальше, приткнулась к тротуару густо затонированная «Тойота Пантера».

Но «Пантера» подозрений не вызывала… Слишком далеко стояла, чтобы контролировать из нее входящих в подъезд.

И вот тут-то в голове у меня щелкнуло!

Подсознание смилостивилось и поделилось информацией к размышлению.

Авдотья!

Авдотья и ее мания преследования… Ее побег из квартиры (через окно, Карл!) в конспиративный гараж произошел как раз из-за «Тойоты» – черной, затонированной, навязчиво преследовавшей подполковницу несколько дней…

Как женщины разбираются в автомобилях, всем известно. Красному мутанту понятно, что ее «Тойота» и здешняя «Пантера» – одно и то же авто. А цвет найт классик – на самом деле один из оттенков черного…

Расщедрившееся подсознание подкинуло еще одну не отмеченную сознанием детальку, послужившую основой для подсознательных выводов.

«У меня тут засада», – мимолетом бросила Илона в нашем телефонном разговоре. Реплика прозвучала совершенно естественно, идеально вписанная в контекст: ну да, есть такая идиома, обозначающая жизненные трудности.

Но сейчас невинные слова заиграли совершенно новыми красками.

Засада… А потом что-то про сантехников, ожидающихся из ТСЖ…

А что, если сантехники не ожидались – уже прибыли? И оказались не совсем сантехниками? И в руках у них были не разводные ключи, а инструменты, куда более опасные для жизни и здоровья? И целились те инструменты в хозяйку квартиры, когда ей сподобился позвонить Питер Пэн?

Илона – девушка умная. Оказавшись в такой пиковой ситуации, сделала, что могла. Предупредила легчайшим намеком… Посчитав по умолчанию, что Питер Пэн тоже умный… И все поймет.

В первом она не ошиблась, разумеется. Но я ничего не понял.

Не прислушался, не вдумался… другим голова была занята.

Засада… Во всех смыслах засада.

Дело в том, что я ничего в засадах не понимаю. Ни как их устраивать, ни как их избегать, ничего… Не мое это – шпионские игрища, турниры рыцарей плаща и кинжала. Запустите Питера Пэна в Зону, окружите непроходимыми ловушками, натравите полчища кровожадных мутантов – и уж тогда доблестный Питер Пэн покажет, на что способен, всех победит и всех спасет… ну, в смысле, разных всех… спасет одних, а… в общем, понятно.

А шпионские засады и методы борьбы с ними, повторюсь, не мое.

И все-таки не надо забывать, что остается ненулевая вероятность: чуйка ошиблась, зря протрубила алярм. В словах Илоны никакого двойного смысла не было. А черная «Пантера» принадлежит ее соседу по дому. Кстати, в подтверждение этого факта аномальные мои способности отрапортовали: никакими электромагнитными импульсами с внешним миром «Пантера» не обменивается. А по моим понятиям (умозрительным, из боевиков почерпнутым), служба внешнего наблюдения, или кто там еще засел, должна регулярно бубнить в эфире: «Первый, первый, веду наблюдение, объект не появился…»

Позвонить Илоне? Подойди, мол, к окну – знакомая ли машина, парковалась ли уже здесь? А если засада и вправду есть? Сам доложу им: Питер Пэн уже здесь и уже насторожился…

Уйти, не рисковать? Но вдруг чуйка сработала вхолостую?

Лестничная клетка была застеклена полностью, сверху донизу, но на пролетах и площадках не видно ни единого постороннего. Если засада и вправду есть, она в квартире.

Я наблюдал за подъездом, за «Пантерой» и не мог ничего решить. А за мной, в свою очередь, наблюдал отирающийся неподалеку тип, по виду – типичный алкаш-«ильичевец», но относительно приличный и безобидный. Безобидный, пока не зальет шары.

– Извини, командир, – решился наконец обратиться алкаш. – Не выручишь полтинником на…

Он оглядел меня еще раз и закончил не в тон, иначе, чем собирался:

– …на опохмелку. Подыхаю…

Даже не дослушав, я собирался отправить его в пешее эротическое путешествие, но передумал. Заставила передумать фигура ханыги: был он невысок, но коренаст, широк в кости… Не мой скульптурный портрет, конечно же, но определенное сходство имелось, и немалое.

Я объяснил задачу, назвал сумму вознаграждения. «Ильичевец» уставился недоверчиво.

– Просто подняться, войти и уйти? За косарь? – Он не понимал, в чем подвох, но чуял, что дело нечисто…

Пришлось торопливо сочинить историю о ревнивом муже, наличие коего в квартире надо проверить. История зияла логическими провалами, но прокатила – алкаш уже мысленно тратил заработанное.

Облачившись в купленную Авдотьей мешковатую ветровку, опустив на лицо длинный козырек кепки, ханыга двинулся на разведку.

Может сработать. Рост и фигура схожи, ветровка и яркая кепка только что засвечены в офисе. Своих маскарад не обманет, но если здесь меня пасут чужаки – могут клюнуть.

Подозрительная «Пантера» никак себя не проявила. Похоже, зря перебдел…

Лже-я без помех вошел в подъезд и торопливо поднимался по лестнице, добрался до третьего этажа, позвонил… Небольшая пауза. Сейчас он говорит, что пришел от Петра… И еще кое-что говорит, чтобы Илона поняла – действительно от меня.

Все, исчез за дверью. Дальнейшее останется за кадром…

Я отсчитывал секунды. «Ильичевец» получил строгую инструкцию в квартире не задерживаться: пять слов, десять секунд – и тут же обратно… Ревнивец, дескать, таиться не будет, выскочит в прихожую… Почти правда: если что, примут двойника сразу у дверей, хотя принимающей стороной будет вовсе не муж.

Десять секунд не истекли…

Все случилось на пятой.

«Пантера» выдала – я сразу почувствовал – короткий радиосигнал, пять быстрых импульсов.

Три окна квартиры взорвались тремя вулканами, швырнув наружу три раскаленные огненные волны. Звук ударил по ушам, через крохотную долю секунды докатилась ударная волна.

Кажется, я что-то орал, широко распахнув рот. Орал и сам себя не слышал.

(И при этом отметил каким-то кусочком, каким-то уголком сознания, как после взрыва рванулась с места затонированная «Пантера»… Номер разглядеть и запомнить не успел, лишь первую в нем семерку, но хорошо почувствовал, как исчезающая за углом машина выдает в эфир новую кодированную последовательность импульсов, теперь гораздо более длительную.)

Все закончилось. Все стихло и смолкло. Три оконных проема зияли тремя черными ранами. Живых в квартире не могло остаться даже теоретически.

Граница между двумя жизнями оказалась тонкой, как шрам от бритвы.

В прошлой жизни у меня была женщина, любившая меня… Которую я, наверное, тоже смог бы полюбить.

В этой – секунду спустя – она была мертва, разметана на атомы.

Я стоял, окаменев. Я простоял бы так дни, месяцы и годы. Под палящим солнцем, под дождем, под снегом и снова под солнцем.

Что-то случилось с Питером Пэном за считаные дни, что-то изменилось в нем, и не только лицо… Прежний я, наверное, бежал бы за машиной с выпученными глазами в идиотской попытке догнать, а не догнав, бился бы о землю в бессильной ярости… Или учудил бы что-то в том же духе.

Новый Пэн просто застыл на месте… Оцепенел. Странная реакция, словно и не моя… Мысль в голове крутилась тоже странная, навязчивая и неуместная. Слова Илоны о предохранении и зачатии… Что она имела в виду? Может, я потерял вместе с женщиной и нерожденного ребенка? Теперь никогда не узнаю…

Потом вернулись мысли более практичного плана. Я вспомнил про Юлю и ее экзамен, про то, что забрать девочку теперь некому, живут они с сестрой… жили… вдвоем, без родителей, лишь про тетку Илона сегодня упомянула…

И про тех, кто сидел в «Пантере», я тоже подумал. Разумеется, никакой засады в квартире не было. «Сантехники» пришли, сделали дело, ушли. И ни одна нормальная женщина не стала бы стоять за их спинами при возне с трубами… Дальнейшие детали не важны, главное и так понятно.

Что делать, тоже ясно…

Юля. Забрать, увезти в безопасное место. К тетке, наверное…

«Пантера». Найти их и убить. Мучительно. Неторопливо буду убивать и мучительно…

Несколько секунд эти два неотложных дела никак не могли выстроиться в моем мозгу по важности, по приоритету…

Я развернулся и пошел навстречу людям, спешившим к месту взрыва, как падальщики к падали. Люди на ходу доставали мобильники, нацеливались объективами на почерневшие оконные проемы… А я шагал и все еще не понимал, с чего начну…

Зря ломал голову. Судьба все решила за меня.

* * *

Школа была самая заурядная. Сотни, если не тысячи таких однотипных школ стоят по городам и весям бывшего Союза: к четырехэтажному учебному корпусу из унылого серого кирпича примыкают два крыла – спортивный зал и столовая, при нужде оборачивающаяся залом актовым.

Архитекторы сделали все, что могли, стараясь внушить детям отвращение к процессу учебы. Но в данном конкретном случае – со школой, находящейся на улице Генерала Захарченко, – зловещий план архитектурной мафии дал осечку. Здание буквально утопало в зелени и оттого выглядело живописно: кроны старых лип нависали над крышами спортзала и столовой, она же зал актовый; уродливый фасад успешно маскировали березы и густо – настоящие джунгли – разросшиеся кусты сирени и акации. «Пантера» с затонированными стеклами притаилась в акациево-сиреневых джунглях, в засаде, – словно ее живая тезка в джунглях настоящих.

Семиклассники расходились, экзамен недавно закончился. Некоторых встречали родители, но большинство шагали к дому самостоятельно.

Стайка девочек задержалась невдалеке от школы: щебетали о чем-то своем, не спешили по домам и не замечали, что сквозь небольшой разрыв ветвей за ними наблюдает цепкий внимательный взгляд.

Мужчина, стоявший рядом с «Пантерой», уже определил, сверяясь с фотографией, нужный объект. И сейчас терпеливо дожидался, как повернутся события: разделятся ли девочки? Или двинутся к дому вместе? Скорее всего, план у него имелся для обоих случаев, но второй вариант был сложнее в исполнении и таил больше рисков…

Повезло… Девочки разделились, причем так, что лучше не придумаешь: основная группа пошагала по дорожке, рассекавшей джунгли, – неторопливо, продолжая болтать. А одна – нужная – осталась у школы. Вертела головой по сторонам, словно поджидая кого-то.

Мужчина выждал, пока подружки девочки отойдут подальше. Потом обошел кусты, приблизился к оставшейся, на ходу достав и нацепив на нос очки. Заодно натянул на лицо улыбку, как перчатку на руку.

– Здравствуй, Юля! – произнес он тоном хорошего и доброго знакомого.

– Здравствуйте… – настороженно ответила девочка; факт, что незнакомый взрослый знает ее по имени, особого впечатления не произвел.

– Твою сестру зовут Илоной, а ее друга – Петром или Питером, – сказал мужчина, не прекращая улыбаться. – Ну а меня зовут дядя Гена, я работаю вместе с ними. Служу в Виварии, мы не встречались, я в основном торчал на Новой Голландии… Но ты, может, слышала, что там случилось…

Подозрительность ушла из взгляда девочки. Система опознавания «свой-чужой» сработала, как и было задумано, – ложно.

– Илона попросила встретить тебя и отвезти домой. Сама не может, просила Пэна, но его срочно вызвали… В общем, крайним в этой цепочке оказался я. Ну что, поехали?

«Дядя Гена» протянул руку. Узенькая девчоночья ладошка легла в широкую ладонь мужчины. Ничего нет сложного в ремесле педофила…

Они, держась за руки, обошли кусты в обратном направлении. Мужчина открыл заднюю дверцу «Пантеры», девочка нырнула в полутьму, дверь закрылась.

В тот же момент распахнулась передняя дверь, водительская. «Дядя Гена» начал оборачиваться в ту сторону, не понимая, в чем дело: все обговорено заранее и рвать отсюда когти надо без задержек.

Он понял, что выпрыгнувший из-за руля человек вовсе не его напарник, а больше ничего не успел понять и тем более предпринять. Обзор заслонил огромных размеров кулак, стремительно несущийся к лицу. Мир взорвался, разлетелся огненной вспышкой, и второй удар, по затылку, «дядя Гена» ощутил слабо, как сквозь толстый слой ваты, и больше не ощущал ничего.

Я подхватил под мышки обмякшее тело, отволок к багажнику. Внутри, скорчившись, уже лежал один постоялец, не так давно восседавший за рулем. Втиснуть второго в стандартный четырехсотлитровый объем оказалось не просто, но я кое-как утрамбовал, всем телом навалившись на крышку. Задохнутся и сдохнут – их проблемы.

Все вкупе заняло считаные секунды. Юлечка, похоже, не успела ничего толком разглядеть и понять.

– Пэн… ты ведь… а он сказал… – не слишком связно обратилась она ко мне, вновь оказавшемуся за рулем.

– Это была игра, малышка, – сказал я первое пришедшее в голову, тронув машину с места. – Такие вот у нас в Виварии приколы, хлебом не корми, только дай друг друга развести…

– А Илонка знает? Она когда вернется? Я ей такое расскажу про экзамен, такое…

Я ответил не сразу. Что-то мешало, что-то стояло в горле и давило на связки…

– Илона заболела, – сказал я наконец, проглотив комок. – Грипп, похоже: нос потек, температура высокая… Тебе нельзя сейчас домой, тоже заразишься, мы прокатимся в Любань, к твоей тете Лизе, побудешь пока у нее… Кстати, покажешь дорогу? А то я бумажку с адресом потерял, что Илона дала…

– Конечно, покажу! Только вот… получается, ты мне не расскажешь вечером ничего про Зону… А я уже нашим девчонкам похвасталась…

– Не последний день живем, будут еще у нас вечера, и мы с тобой сядем как-нибудь после ужина на диван и будем говорить, говорить, говорить, говорить… Пока Илона спать не погонит.

Все прозвучало уверенно и твердо, хотя я сомневался, что доживу хотя бы до сегодняшнего вечера.

* * *

Я загнал «Пантеру», и в гараже сразу стало тесно. Здесь Илона держит свой игрушечный плюшевый «фиатик», свободного места мало… Вернее, держала… держала под электронно-цифровым замком, удачно получилось: крушить механику я бы не стал, проехал бы мимо и поискал другое место для допроса.

Пленникам багажника не повезло. Оба были живы, не окочурились ни за поездку в Любань и обратно, ни сразу, от ударов. Хотя бил я своим кулачищем-кувалдой, не опасаясь убить – может быть, даже подсознательно желая того.

Не убил… Не повезло гнидам, и это правильно, не заслужили они везения и легкой смерти.

«Дядя Гена» (я слышал начало разговора ублюдка с Юленькой) почти оклемался, шевелился, постанывал и вот-вот должен был прийти в себя. Вовремя доехали, очухавшийся урод мог затеять нехорошее – например, выстрелить в меня, открывшего багажник.

Очки «Гены» – бутафорские, без диоптрий, – что ублюдок нацепил перед разговором с девочкой, уцелели каким-то чудом, они свисали вдоль щеки, зацепившись одной дужкой за ухо… Впрочем, тут же свалились на пол гаража, когда я выгружал пленника.

Водителю – пусть побудет Чебурашкой, хоть и имеет уши нормальных размеров, – досталось сильнее, и признаков возвращающегося сознания он не демонстрировал. Но и не задохнулся в тесноте и духоте, дышал, сердце билось… Тем хуже для него.

Медлить не стоило. Я окинул взглядом гараж, прикидывая, чем бы заменить наручники – недоступный сейчас аксессуар.

* * *

Душевный разговор начался чуть позже, когда все было подготовлено.

Пленники сидели тет-а-тет в торцевых углах гаража, густо обмотанные черной изолентой.

Карманы сладкой парочки были освобождены от всего лишнего. Я стал владельцем двух пистолетов, двух мобильных телефонов (из них я сразу вынул и «симки», и батареи), одной визитной карточки и двух цветных снимков: на одном Юля, на другом Илона. Меня ублюдки, надо понимать, знали в лицо. В отличие от экипажа другой «Пантеры», очень похожей, но другой – у этой номер начинался с четверки, а семерок в нем вообще не было.

Удостоверений у пленников я вообще не обнаружил – ни СБ ЦАЯ, ни какой-либо другой силовой службы, ни хотя бы липовой частно-разыскной конторы. Документы на оружие тоже отсутствовали… Самоуверенность отморозков граничила с идиотизмом, но, очевидно, имела под собой какие-то основания.

Вооружены они были по-разному: «Гена» зауряднейшим ПММ (он же «макар макарыч», он же пистолет Макарова модернизированный), Чебурашка – «Глоком», что немало обрадовало: испытываю слабость к этой марке, что есть, то есть. Запасные магазины с собой они не таскали… Понятно. Длительные перестрелки в планы уродов не входили…

Пока я занимался трофеями, Гена окончательно очухался, замычал, стал пытаться вытолкнуть изо рта грязную тряпку, заменившую кляп.

Готов к разговору… Я взглянул на визитную карточку, найденную в его нагрудном кармане и до поры отложенную: как следует обращаться к человеку… нет, к человекообразной мрази?

Мразь (если верить визитке) следовало называть Валерием (без отчества) Иськиным, системным администратором, а также руководителем ИП «Иськин В. Г.».

И что-то во всем этом было очень знакомое… Но что, блин? Что?!

Лицо пленника? Нет, ничего не всплывает… Фамилия? Да уж запомнил бы такую дурацкую… Системный администратор? Так их вокруг как собак нерезаных – пальни из «Глока» с завязанными глазами, хоть одного, да уложишь.

И все-таки карточка казалась знакомой.

Наверное, сегодняшняя встреча с капитаном Крюком оказалась знаковой, ничего бы я без нее не сообразил…

Я поднял с пола гаража бутафорские очки с одним треснувшим стеклом, нацепил на нос пленнику, аккуратно зацепил дужки за уши.

И вот теперь все встало на свои места. Пазл сложился.

– Знаешь, Олежка, – медленно заговорил я, – если ты сам все это придумал, а не кто-то тебе подсказал, то в своем поганом ремесле ты большой талант…

Человек с пышной гроздью имен – Валерий-Геннадий-Олег Иськин-Стрякин (или Стрюкин) – зыркал на меня из-под своих треснувших очочков.

Но выдумка и впрямь хороша… Очки – ход стандартный, избитый, но он всегда срабатывает. По-другому воспринимает наше сознание (или подсознание?) очкариков, совсем не так, как нормальных людей. В очках? Значит, читал много книжек, ботаник и в драке не опасен, куда уж ему, четырехглазому.

Но визитка с идиотской фамилией – завершающий штрих мастера. Вишенка на торте.

И в самом деле, ну чем может быть опасен ботан с дебильной фамилией Стрякин или Иськин? Наше сознание вкупе с подсознанием успокаивается, перестает ждать подвоха и занимается тем, что придумывает смешные переделки фамилии… Сиськин! Ха-ха-ха, как смешно! Сракин! Обалдеть, обхохочешься!

Но все же он в своем сучьем ремесле лишь талант. Не гений. Иначе заказал бы свои визитки в разных местах… Или хотя бы попросил оформить в разных стилях.

Лицо его, кстати, я так и не вспомнил. Физиономия лжеботаника отложилась после разгульного вечера в «Сметанке» смутным белым пятном…

– А знаешь, Олежек, что мне очень хотелось сделать в первые несколько секунд нашего общения? Того, давнего, в «Сметанке»?

Сиськосракин молчал, не желая строить догадки, а пожелал бы – кляп во рту помешал бы их озвучить. Ответил ему сам, мне не жалко.

– Мне хотелось снять с тебя очочки, аккуратненько, двумя пальцами… Вот так примерно… А потом сломать тебе нос. Вот так!!!

* * *

Играть в гуманизм и искать психологические подходы не было ни времени, ни умения.

Клиента следовало ломать быстро и безжалостно. В качестве прелюдии к разговору я сломал ему нос – пусть почувствует на губах вкус крови. Гниды, чужую кровь льющие без раздумий, к своей относятся куда как трепетно…

– Если хочешь кричать – кричи, – сказал я, поигрывая монтировкой. – Но за каждый крик буду ломать одну кость.

И выдернул изо рта импровизированный кляп.

Касательно криков я не блефовал, пусть кричит… Гараж Илоны находился не в самом Тосно-2, скорее на границе с Ильичевкой… А то и в ней самой, границы у Ильичевки размытые.

Оттого-то Илона и появлялась здесь редко, предпочитала парковать свой «фиатик» у дома.

Ильичевка такое уж место… Не из тех мест, где приличной девушке стоит гулять томным вечером. Да и днем лучше бы воздержаться от прогулок. Если уж очень надо, то посещать гараж желательно с электрошокером или травматом либо в компании дога, натасканного исполнять функции телохранителя.

Когда-то здесь был огромный и стихийно возникший лагерь беженцев. Спасшиеся от Прорыва самовольно захватили два гаражных кооператива и садоводство (тоже, кстати, «дикое», некогда самовольно возведенное), а обширное поле между ними заполнил дикий муравейник из землянок, палаток, хижин, сколоченных из всего подвернувшегося под руку… Садоводство было безымянным, а поле принадлежало организации с неимоверно странным названием: ЗАО «Сельхозпредприятие «Совхоз имени Ильича» – именно так, с непарным числом кавычек. И муравейник получил название «Ильичевка».

Что там в те дни творилось – лучше не знать. Жуткие вещи творились, реально жуткие, – говорю как человек, три Зоны повидавший. Все века и тысячелетия цивилизации слетели с потомков обезьян, как шелуха с зерна. За выживание бились обезумевшие агрессивные животные. Сильные выживали… Криминал всех видов и мастей потянулся в Ильичевку со всех сторон, издалека, из городов и весей, далеких от Зоны, – у многих спасшихся еще водились и деньги, и другие ценности.

Позже все как-то утряслось, устаканилось…

Еще позже проблема беженцев рассосалась, а Ильичевка – нет. Ее население уменьшилось раз в двадцать, зато народ отборный, пробу негде ставить. Город Тосно ведет с ильичевцами войну, пытаясь ликвидировать гнойник. Гаражи у них отбили с боем (без метафор с боем: артиллерия не грохотала, но без пальбы из легкого стрелкового не обошлось), садоводство пока под оккупацией…

Короче говоря, в Ильичевке вопи, не вопи – на крик, даже самый истошный, здесь никто сломя голову не побежит. Аборигены и не такого наслушались.

Господин Иськин-Стрюкин, избавившись от кляпа, не заорал… Зыркал злобно и не выглядел настроенным на явку с повинной и сотрудничество со следствием в моем лице.

– Рассказывай все, Олежек, – посоветовал я дружески (на правах давнего друга, изливавшего душу и пившего на брудершафт). – Всех, кого знаешь, сдавай со всеми потрохами. Начни с непосредственного начальника, пославшего тебя к школе. Тогда еще поживешь…

Подследственный, то есть Стрюкин, харкнул в следователя, то есть в меня, кровавым сгустком. Но не попал.

А я почувствовал затруднение… Не морального плана – после сегодняшних событий я был готов сделать с обоими гнидами все, в буквальном смысле все…

Но я хотел получить информацию, а не клиента, загнувшегося от болевого шока. А в Виварии меня не обучили тонкостям допросов третьей степени. И в каком-либо другом месте не обучили…

За спиной послышался стон. Чебурашка приходил в себя. Я рассудил: водитель едва ли знает больше Стрякина, а значит…

Развернулся, сделал несколько шагов и – за Илону!!! – вогнал монтировку Чебурашке в глаз. Сильно вогнал, глубоко, словно хотел пришпилить голову к бетонной стене, как бабочку к обоям.

Первый… Счет открыт, но до момента, когда можно будет сказать: квиты! – еще ой как далеко… Не дожить, скорее всего, до того момента.

Отступил в сторону, давая возможность Иськину понаблюдать за агонией напарника. Конвульсии длились больше минуты, а когда затихли, я выдернул монтировку и вернулся к насущному.

– Проникся, Олежек? – произнес я тем же дружеским тоном. – Так что ты там мне хотел рассказать?

Глава 7

Третье нашествие марсиан

Разговорить лжеботаника удалось, но охотно беседовал он лишь на одну тему. Рассказывал про наше с ним знакомство в «Сметанке» – не то, что я и сам помнил, а про его изнанку и предысторию… Вываливал Стрякин все, что знал: кто его нанял, когда, сколько заплатили агентству, а сколько ему… Сыпал именами, адресами, подробностями, о которых я и не спрашивал.

Да вот только подноготную того вечера я и без «друга Олежки» представлял.

Будь я в тот вечер трезв – например, лишь изображал бы для каких-то целей опьянение, – расколол бы подонка на счет раз.

Ну, в самом деле, какой бы нормальный ботаник увивался бы целый вечер вокруг невменяемого и агрессивного Питера Пэна?

Ботаники – существа пугливые. Едва бы я отвлекся (а отвлекался постоянно), ботаник порскнул бы к выходу, только его и видели. А этот сидел, все терпел, поддакивал, даже отжался целых три раза, затем изобразил полный упадок сил… Когда же я покинул заведение, лже-Стрякин тоже потащился за мной, сопроводил до самого офиса…

Он тупо меня контролировал. Следил, чтобы мои пьяные намерения, кем-то тщательно просчитанные, не двинулись случайно в неправильное русло… И в самом деле глупо: придумать и исполнить хитрый план по удалению меня из дома – и не проконтролировать, как он исполняется? Возник бы у меня пьяный порыв: вернуться и учинить объяснение с Горгоной, – не думаю, что Стрякин бы его пресек, пальнув в спину из «макарыча». Он позвонил бы, кому следовало, и тем самым отработал бы свой гонорар.

Словоохотливость фальшивого ботана (сейчас, в гараже, не в «Сметанке») рождала подозрение: он сливает факты, для него самого не особенно важные и никому повредить не способные…

Заказчик, по словам Иськина, обратился в агентство под именем явно вымышленным, что-то вроде Иван Петров или Петр Иванов. Заплатил не переводом, а наличкой – поди отыщи его по давно остывшему следу. Отец, возможно, сумел бы… Но кто б его самого для меня отыскал.

Про инцидент же у школы информацию приходилось вытягивать клещами (вернее, найденными в багажнике плоскогубцами). Получалось плохо: Стрякин все валил на мертвого напарника…

Причем должен ведь был понимать, что отсутствие нужной мне информации автоматически снижает ценность его жизни практически до нуля… И все равно изображал партизана на допросе.

Совсем он не молчал, но выдавал по капле: опять наняли через агентство, но кто, он не знает. Какая-то контора, название ему не сказали, – с их, нанимателей, оперативником Олежка Стрякин и катался, на их же «Пантере». Звали напарника тоже Олег. По фамилии Олег-второй не представился. Нет, ничего не рассказывал, не болтлив был. Наняли только его, Стрякина, единственного из их агентства. Почему так, Стрякин понятия не имеет.

Эта скудненькая информация стоила мне потерянного часа… Олегу Стрякину тоже кое-чего стола. Хотя и прибыток у него имелся: если соберется делать маникюр, может обоснованно рассчитывать на хорошую скидку.

У меня появилась мысль, что пленник заботится о том, чтобы о его болтливости не стало известно нанимателям, – и заботится куда больше, чем о красе ногтей… А еще он тянет время и напряженно чего-то ожидает…

Чего именно?

Телефоны телефонами, но еще в «Пантере» стоял какой-то радиомаячок как раз для таких случаев. Позволяющий отыскать машину, когда и водитель, и пассажир к телефонным разговорам не способны, не важно, по каким причинам…

Маячок я сразу же обнаружил и немедленно сжег.

А Стрякин знал, что я могу это сделать, и сделаю, кто-то его просветил о моих способностях, недаром обе «Пантеры» таились в своих засадах в режиме гробового радиомолчания…

Ну и на что же он, мать его, надеется?!

А вот эта проблема мне, пожалуй, по плечу. Самокритично объявив себя полным лохом в шпионских играх, я слегка перегнул палку. Есть аспект в шпионской деятельности, в котором Питер Пэн даст фору любому обер-шпиону с генеральскими звездами на погонах. Речь о техническом аспекте разведки и шпионажа, разумеется.

Едва оказавшись на привычной и твердой почве, я нашел разгадку достаточно быстро… Даже напрягаться излишне не пришлось. Потому что если не рассматривать как источник решения малонаучную фантастику и совсем ненаучную мистику (любимое выражение старины Эйнштейна), то ответ возможен один-единственный: пассивная локация.

Лишь на систему пассивной локации мог надеяться лжеботаник лже-Олег лже-Стрякин.

Для тех, кто не в теме, поясню на пальцах: радиолокация бывает активная и пассивная.

Активная выглядит так: где-то в укромном месте «Пантеры» стоит маячок, по запросу шлет сигнал на спутник, тот сигнал принимает, пеленгует, а затем… Затем Питер Пэн маячок обнаруживает, сжигает – и активной радиолокации приходит конец.

Пассивная – иное дело: локатор шлет сигнал, «Пантера» его отражает, сама никаких устройств, доступных Питеру Пэну, не имея… В результате Питер грустит, а фальшивый риелтор Стрякин с надеждой ожидает спасения.

Но гладко все на бумаге. А в реальной жизни при помощи пассивной радиолокации хорошо обнаруживать корабли в море. Или самолеты в небе. Автомобиль же… ну-у-у… в пустыне, гладкой как стол, можно. Или на льду громадного озера. Если вывести «Пантеру» на космическую орбиту – радар тоже ее неплохо отобразит.

А в городе – никак. Слишком много других машин, зданий, прочей ерунды, отражающей сигнал… Отметки на экране сольются в одно большое пятно.

Так что же, раз вокруг не космос, не озеро и не пустыня – можно жить спокойно?

Не совсем…

Потому что есть-таки способ сделать автомобиль весьма заметным для радара. Для массового контроля движения он непригоден, а для отдельно взятой «Пантеры» – вполне. Или для нескольких одинаковых черных «Пантер», отличающихся лишь номерами. Оборудовать каждую уголковыми отражателями, упрятать их под обшивкой – и дело в шляпе. Шансов затеряться у такой машины будет не больше, чем у Кинг-Конга шансов затеряться в стае мартышек.

Но опять-таки нужен спутник… И не факт, что железобетонные стены и металлические ворота полностью экранируют идущий с него сигнал. Есть частоты, на которых не экранируют…

Мне такой сигнал не засечь (источник его слишком высоко и далеко), и проверить свое предположение о спутнике-шпионе я мог только одним способом: дождаться визита незваных гостей… Или не дождаться.

Хотя, если район поисков заведомо невелик, можно обойтись без спутника – пеленговать с высокого здания, с какого-нибудь небоскреба…

Увлекшись решением интересной задачки, я даже прикинул примерные параметры сигнала чисто теоретически – небоскребов в Тосно нет и не предвидится…

И тут жизнь в очередной раз доказала: практика – лучший критерий истинности теории. Я вдруг ощутил слабенький сигнал примерно с теми параметрами, что умозрительно представил…

Торопливо выскочил из гаража: точно, нащупывают…

Расстояние, пеленг… вот оно что… Заладил: небоскребы, небоскребы, а про телебашню-то позабыл…

Но все равно низковато. Вот если использовать две дополнительные принимающие антенны на двух катающихся по городу машинах… Тогда меня засекут достаточно быстро, Тосно город небольшой…

Так чего же я жду?! Теоретик, блин…

Через минуту я уже вырулил из гаража. «Друга Олежку» запихал на привычное место, в багажник. Труп «Чебурашки» оставил лежать, где тот лежал, – если его подельники действительно меня уже видят и прикатят сюда, пусть получат небольшое послание от Питера Пэна.

* * *

Ильичевка и сама по себе не Рио-де-Жанейро, а сейчас «Пантера» катила по вовсе уж странным и неприятным местам. Даже для меня (!) – по странным и неприятным.

Питерская Зона, например, выглядит куда благопристойнее. С первого взгляда видно: великий город, пусть загаженный, пусть разрушающийся – но великий. Окрестности Ильичевки великими не были никогда. И никогда не станут.

И если Ильичевка – жопа мира (а так оно и есть), то здешние места – уже нечто производное от этой мировой задницы…

Пейзаж напоминал декорации фильма, посвященного постапокалиптическому выживанию, где уцелевшие в ядерном Армагеддоне старательно режут друг друга в борьбе за еду, патроны и горючее.

Свет фар выхватывал из темноты разное… Но всегда неприятное. То раздраконенную трансформаторную будку – не только внутреннее оборудование, но и массивные железные двери сорваны, унесены и сданы в металлолом. То гору старых покрышек от грузовиков, переходящую в плато из разнородного мусора. То обширную лужу из черной мазутообразной субстанции, перекрывшую дорогу, – глубокую лужу, судя по накатанному по обочине объезду.

Грунтовка петляла, поворачивала под немыслимыми углами, порой раздваивалась. Я рулил уверенно, но водитель, не знакомый с дорогой, даже днем здесь заблудится на счет раз.

Сжечь уголковые отражатели я не мог, в них нет ни единой электрической цепи. Отыскать и выломать, наверное, мог, но смысл? Придется так раздраконить «Пантеру», что проще ее бросить и забыть – результат тот же, а трудов меньше.

Мысль бросить «Пантеру» и использовать в качестве транспорта недоавтомобильчик Илоны даже не рассматривал: я и на пассажирское едва втискивался, а рулить смог бы только с заднего сиденья, но оттуда не дотянуться до педалей…

В гениальную голову Питера Пэна пришел другой план, простой и изящный.

И я его исполнял. Какой-то запас времени имелся. Здесь, в постапокалиптических лабиринтах, пеленгуй, не пеленгуй – добраться до источника пеленга та еще задачка… Решать ее лучше днем. И при содействии вертолета.

На задворках цивилизации, выглядевших безлюдными, люди все-таки обитали.

К одному из обиталищ я как раз и подкатил.

Крохотный автосервис, официально не существующий, налоговой инспекции и прочим проверяющим конторам не известный. Промышляли на жизнь и выпивку здесь не столько ремонтом, сколько разборкой машин и торговлей бэушными запчастями.

Удивительно, но Питер Пэн был здесь постоянным и уважаемым клиентом – неоднократно покупал «одноразки». Так в сталкерских кругах именуют машины для поездок в Зону в один конец: въезжаешь внутрь КАДа и катишь вперед, пока электрика не откажет или бензин вдруг не прекратит воспламеняться, а дальше пешочком, навсегда бросив тачку. Если повезет, можно сэкономить немалый пеший путь. Понятно, что в приличных автосалонах покупать машины для такой практики накладно… А здешние развалюхи – самое то.

В окнах низкого бетонного строения горел свет. Вокруг громоздились автомобили разной степени разобранности – от голых остовов до способных, по крайней мере на вид, к самостоятельному передвижению. Меня встретили двое: человек, копавшийся в свете лампы-переноски под капотом древней «Нивы Шевроле», и здоровенный кудлатый кобель, гулявший без цепи и намордника.

Человек бросил на «Пантеру» быстрый взгляд и вернулся к работе. Я с ним не был знаком и знакомиться не собирался.

Кобель, надо отметить, с бо́льшим вниманием отнесся к вышедшему из машины Питеру Пэну: вздыбив шерсть на загривке, медленно приближался – без лая, с низким рычанием.

– Убери шавку, – сказал я. – Базар есть.

Человек слова проигнорировал. Пес выбирал момент для атаки.

– Убери, пристрелю.

– Он своих не трогает… – прозвучало из-под капота.

Выстрел. Визг. Лапы, скребущие землю.

Человек соизволил разогнуться.

– Чё надо?

– Сколько дашь за тачку?

– Какого года? – без энтузиазма спросил человек, не взглянув в сторону машины.

– Хрен ее знает, – честно ответил я.

Человек назвал сумму. Равнодушно, не интересуясь наличием документов, не обращая внимания на издыхающего у ног кобеля. Казалось, прикати я сюда на эксклюзивном «Бентли Голдене», потыренном прямиком из гаража английской королевы, – и меня встретили бы с тем же равнодушием. И назвали бы столь же несуразно низкую цену.

– А если подумать? – спросил я, не спеша убирать пистолет.

Человек послушно задумался, вытирая руки тряпкой, измазанной в солидоле. Пес, не прекращая скулеж, безуспешно пытался уползти на двух передних лапах. За освещенными окнами пьяный женский голос громко звал Валеру. Я обратил внимание, что руки у человека приметные: на правой кисть как кисть, а на левой вдвое меньшего размера и пальцы скрючены, как птичья лапка. Порылся было в памяти: не фигурировала ли такая особая примета среди внешних признаков аномальности? И тут же прервал мыслительный процесс. К чему? Зачем? Фантомные рефлексы…

Результатом раздумий человека стала та же цифра, озвученная тем же тоном.

Тогда я предложил другую схему сделки. После недолгого торга сумма уменьшилась, но взамен я стал владельцем типичнейшей «одноразки» – древнего «сто десятого» ВАЗа, словно собранного из разноцветных плашек конструктора «Лего»: передние крылья, передние двери и капот были разного цвета. Выглядела машина сюрреалистично, и документов на нее не имелось. Но ездила, а это главное. Честное предупреждение, что воду в радиатор надо постоянно доливать, а левое заднее колесо подкачивать два-три раза в день, я пропустил мимо ушей. Долго все равно не кататься…

В качестве бонуса потребовал и получил еще пару аксессуаров.

– У тебя в багажнике кто-то шебуршится… – сообщил разнорукий, осматривая свою покупку. – Ты это… забери… Нахрен мне проблемы.

– Сейчас перегружу.

– А я схожу пока водички попью, – проявил разнорукий предусмотрительность, не подозревая, что проблем с «Пантерой» ему по-любому не избежать.

Я не стал проверять, разместится ли Олег Стрякин в меньшем по объему вазовском багажнике: усадил его, как белого человека, в салон. Пусть поглядит на новую нашу тачку, на окрестные пейзажи и проникнется мыслью, что теперь-то уж помощи точно не дождется. Глядишь, и запоет по-другому…

Долго совместная поездка не продлилась. Я выбрал местечко, даже по здешним меркам глухое, выгрузил пленника. И стал раскочегаривать паяльную лампу, найденную в гараже и прихваченную с собой. Стрякин расширившимися глазами пялился на гудящий язык пламени. Губы и подбородок, покрытые запекшейся кровью, делали его похожим на вампира… На невезучего вампира, изловленного Ван Хельсингом.

– Все, Олеженька, перемножились твои шансы на ноль… Придется петь много и правдиво. Для начала контрольный вопрос, для проверки честности: а не ты ли в ту ночь заблевал заднее сиденье моего «Лэнд Ровера»?

* * *

Как уже сказано, почти у каждого человека случается в жизни своя минута славы (моя, к примеру, случилась ранним утром того перенаполненного событиями дня).

А города – они совсем как люди.

Они появляются на свет (а до того их зачинают, заложив первый камень или просто ткнув тростью в землю со словами: «Здесь будет город заложен!»).

Они растут, становятся больше и красивее.

Они достигают пика своей силы и зрелости.

Они стареют. Некоторые – медленно и очень красиво, привлекая падких на старину туристов; другие – быстро и безобразно (что в Детройте совсем недавно можно было сносно жить, сейчас с трудом верится).

В свой срок города умирают, но смерть их несколько иная, чем у людей, – города медленно и заживо превращаются в памятники самим себе.

Иногда они гибнут до срока, и не обязательно от прорвавшейся Зоны (случится рядом какой-нибудь Везувий, бабахнет лавой и пеплом – и на виртуальном кладбище погибших городов становится одной могилкой больше).

Тосно тоже город. Невелик, да, но все как у больших. Растет, мужает, крепнет… И свои минуты славы у него случались. Целых две.

Первая, если начистоту, не имеет отношения к истории дня нынешнего (и к Питеру Пэну, вляпавшемуся в эту историю по самую макушку).

Но хоть пару слов сказать о первой минуте славы все же стоит. В конце концов, это было просто красиво…

Случилось вот что: местный футбольный клуб «Тосно» стал вице-чемпионом России, обойдя и подмосковный «Спартак», и подмосковный «Локомотив», и всеволожский (тогда еще питерский) «Зенит»… Уступили «лесники» лишь подмосковному ЦСКА в «золотом матче», уступили в один мяч (забитый, по единодушному мнению всех тосненцев, из километрового офсайда).

Но и вице-чемпионство для команды из провинциального райцентра – минута славы, да еще какой!

Что здесь творилось… Старики, заставшие полет Гагарина, вспоминают, что праздновали прорыв в космос почти с таким же размахом… Но все же не так шумно и красочно.

Вторая минута славы случилась позже, когда Тосно чуть не стал столицей Ленобласти (в прежние, дозонные времена все органы власти области находились вообще в другом субъекте федерации, в Петербурге).

Та минута длилась аж несколько месяцев, но ключевое тут слово «чуть»: в Заксобрании шли к финалу дебаты, в комитетах и подкомитетах утверждались сметы, в Тосно спешно возводили здания, необходимые новой столице…

А потом грянул Сестрорецкий инцидент – и столицу быстренько, почти без обсуждений, начали с нуля строить в Старой Ладоге, подальше от греха и подобных инцидентов.

В утешение тосненцам остались от минуты славы несколько новеньких зданий, построенных под столичные нужды. В том числе и четырехэтажное здание нового телецентра.

Туда переехала студия хиленького районного ТВ и прочие связанные с телевидением организации, и все равно осталось изрядно свободного места.

А старый ТВ-центр – двухэтажный особнячок, приткнувшийся у самого подножия телевышки, – пустует. Он сдается в аренду, да все никак не сдастся, – не помогает даже громадное, на всю верхнюю половину фасада, белое полотнище с лаконичной рекламой: СДАЕТСЯ – и номером сотового телефона.

(Буква «т» в исполинской рекламе написано как «т», а читается вообще как «м». И марсиане, глядя в телескоп, увидят белый флаг со словом СДАЕМСЯ – и вполне логично решат: Земля капитулирует перед инопланетной мощью. Хоть бы позвонили по указанному номеру, прежде чем начать клепать треножники для третьего нашествия…)

…Когда летние сумерки сгустились достаточно для того, чтобы с некоторой натяжкой считаться ночью, я подошел к подножию вышки и капитулянтскому фасаду. Как ни странно, в пустующем особнячке некоторые окна светились. Возможно, прежние постояльцы не погасили свет, съезжая. Возможно, марсиане начали первую осторожную разведку.

В руках я держал Эйнштейнов планшет, полностью готовый к работе, только кнопку нажать… Трофейный «Глок» лежал в кармане, полностью готовый к стрельбе.

И пистолет, и приборчик подверглись небольшим, аккуратным, но важным для меня доработкам. Ствол «Глока» украсился самопальным приспособлением, позволяющим стрелять относительно бесшумно. Вернее, относительно бесшумным станет только первый выстрел, а каждый следующий будет звучать все громче и громче… Но хоть что-то.

Планшет украсился гарнитурой – незачем транслировать на всю пустынную ночную площадь мой разговор с Эйнштейном, а начну я беседу именно тут, есть на то свои причины. Вторая доработка еще проще – глазок встроенной камеры я залепил кусочком жвачки (возиться с настройками Илья запретил категорически; собью их, дескать, – не дозвонюсь никогда). Зачем жвачка? А вот так… Может, я прямо из ванной звоню, приспичило. И не желаю, чтобы на меня, лежащего в ванне, пялился лысый любитель голотурий. Третья же доработка… ладно, о ней чуть позже, всему свое время.

А сейчас время начинать сеанс связи… Мой палец коснулся клавиши.

«Поехали!» – как сказал один великий человек в свою минуту славы.

* * *

– Пэн?! Ты? Где изображение? Что ты так поздно? Я думал… Почему не связался сразу, как только прочитал?

– Илья, ты уж определись с порядком и приоритетом вопросов. Я попробую ответить на все, но боюсь сбиться, какой-нибудь пропустить…

– Питер, я…

– Да погоди ты, не сбивай! Отвечаю на вопросы в порядке поступления. Первое: Пэн. Второе: я. Третье: в Караганде. Четвертое: как только, так сразу. Пятое: смотри пункт четвертый.

– Какая, нахрен, Караганда?!!

– Ну… не знаю какая… Их что, много? Я думал, фигура речи такая, отец научил…

(Одновременно: мой мозг во всей этой словесной ахинее практически не задействован, я отслеживаю сигнал… он теперь «меченый», не затеряется… если бы рядом с Эйнштейном сидел аномал и одновременно технический гений – кто-то вроде меня, – он бы «метку» засек… но лысый придурок заметит только небольшую, не мешающую разговору помеху… вот и сигнал, он, родимый… и не в эфир идет с телевышки, что характерно, а ползет по кабелю в двухэтажное здание под ней… и почему я не удивлен? да потому, что знал ответ заранее… но надо ж было проверить слова Стрякина… молодец, не соврал, пусть земля ему за это будет пухом…)

– Что случилось, Пэн?! Что с тобой? Что за ересь ты порешь? Ты взял конверт или нет?

– Ты опять за старое… Повторюсь: научись задавать вопросы, а? По одному, спокойно, без нервов… Так что, мне отвечать? Могу в обратном порядке…

– Я т-тебя убью когда-нибудь!!

– Верю.

– Э-э… Питер… что за тон… я ведь так, фигура речи…

– Не верю.

(Одновременно: подхожу к двери, над ней светится вампирский красный глаз… видеокамера… но я встаю так, что меня не видно… не из дешевых, многодиапазонная, с инфроподсветкой всего сектора обзора… денег на безопасность здесь не жалеют… а это что еще?.. а-а-а… тут у нас датчик объемный… чтобы никто в мертвой зоне камеры не проскользнул – по стеночке, по стеночке и к двери… да вы, ребята, все предусмотрели… кроме того, что в гости к вам придет сам Питер Пэн… а он взял и пришел… не повезло вам… датчику с камерой тоже…)

– Петя, успокойся… Понимаю, тяжелый день… Может, завтра поговорим?

– А смысл? Что изменится?

– Да что случилось-то?! Ты можешь мне толком сказать?

(Одновременно: электронные шпионы обезврежены, можно отпирать входную дверь, но я не спешу… караулка, или как она тут называется, слишком близко… буквально за дверью, две ступеньки вверх – и вот она… понимаю: когда лязгнет освобожденный от давления соленоида засов, в караулке его услышат по-любому… и ничего не сделать, никак не придержать проклятую железяку… эх, Андрей, Андрей, чертов ты рогоносец… как мне тебя не хватает… а в караулке смотрят порнушку… и зачем возился с камерой? Все равно на экран, где картинка с нее, не глянут… кстати о птичках… совокупляются в порнушке шумно, не просто охи-вздохи, а стоны-выкрики… а что, если прибавить звук в динамиках… потихоньку, незаметно, аккуратно прибавить, чтоб заглушить засов… не понял… что за… мать твою, да они там в натуре сношаются!.. а я-то, дурак… засов лязгает на все ближайшие окрестности, никем не услышанный… захожу.)

– Да ничего особенного не случилось… день как день… бывали дни и хуже… не выспался, зато потрахался… завербовать пытались… еще арестовать пытались, но я не дался… ах да, чуть не забыл… любимую женщину у меня сегодня убили…

– Каку… Ты что несешь?! Опять нажрался?!

– Какую? Ты ее знал… Работала у тебя секретаршей… Не вспоминаешь?

– Илона?!! Ты… КАК?!

(Одновременно: нужная мне дверь наверху… слева по коридору… без таблички… металлическая… запертая… из-за двери звучит мужской голос… кричит… ты кричи, кричи… сейчас еще подброшу повод для крика… электрощит… подкорректируем план, пожалуй… свет в коридоре уберем… первый этаж обесточим… кроме караулки, зачем ломать им кайф… камеры внутреннего наблюдения множим на ноль… ну вот, теперь можно… кодовый замок уже не работает… лишился электропитания… тяну на себя металлическую дверь… один человек… не обернулся на звук за спиной… орет, меня – реального – не слышит… вижу на фоне нескольких тускло мерцающих экранов его затылок и плечи… может, сразу?)

– Ладно, Пэн… Мне надо это переварить… Встретимся завтра, слушай, куда тебе подойти…

– Я уже подошел, Илья… Нет, ты садись… Не вставай… Я ведь тебя убивать пришел, Илья.

– Ты… за…

– За что, ты знаешь… Нехорошая тенденция наметилась, Илья. У тебя наметилась. С моими женщинами. Ту, которую я любил, ты трахнул. А ту, которая любила меня, ты убил.

– Пе…

– Заткнись!! Я не закончил… Так вот, мразь… Я не хочу увидеть, кем будет третья женщина. И что ты с ней учинишь. Я знаю, что она будет. И что учинишь… Тенденция. И я тебя, пожалуй, сейчас застрелю.

(Сильно позже: идиот! идиот!! идиот!!! Ты правильно понял тенденцию, но ты попутал времена! Третья – уже БЫЛА! Уже учудил! Стреляй, не давай ему открыть пасть, идиот!!! Идиот…)

– Нет, нет, к кнопке не тянись, не сработает… Ты, пожалуй, ногой в пол упрись – и кати кресло вместе с собой туда вон, к стеночке… К стенке обычно ставят, а я тебя к ней посажу… Не против? И не делай резких движений, Илья, договорились? Тогда я тебя не больно убью, в голову.

– Пит… ты…

– Заткнись. Говорить будешь, когда спрошу… А не будешь – прострелю коленную чашечку… По слухам, это больно. Ну что, поехали? Ножкой в пол – и к стеночке, к стеночке… Я сказал – к стенке, сука!!! Вот так, молодец, хорошо… И помни про чашечку, Илья… Я тебя умоляю: помни про чашечку!

Глава 8

Еще раз о Вечном Жиде,

или Египетская казнь № 11

Стояла глубокая ночь. Я ехал в Надино. На нелепой развалюхе с разноцветным передком: левое крыло голубое, правое – рыже-ржавое, изначальный цвет не определяется, крышка капота – веселенько-зелененькая, равно как и правая передняя дверь… Ладно хоть моего позора никто не видит ввиду ночного времени и пустынной дороги.

Я ехал в Надино. Я не знал, куда еще ехать… Там был мой дом, который я перестал считать своим, – но теперь других домов у меня не осталось… А в чужие Питеру Пэну лучше сейчас не соваться. Одни несчастья приносят его визиты. Кто не верит, приезжайте в Тосно-2, сходите на улицу Тополиную, посмотрите на три закопченных оконных проема…

Мать твою!

Я с трудом успел выровнять руль, удержал развалюху на дороге… Разномастная моя лошадка уже пересекла осевую и норовила доставить седока прямиком в левый кювет. На секунду перед глазами встали обугленные окна – и готово дело, чуть не отключился.

Плохи дела… Засыпаю. Над моим могучим организмом можно долго издеваться безнаказанно, но рано или поздно он мстит, отыгрывается…

Притерся к обочине, остановился. Вылез в ночную прохладу… Ну, так и есть, левое заднее изрядно спущено… То-то машину и без моих отключений помаленьку уводило в сторону. На продавца грех пенять, предупреждал…

Компрессора в багажнике не было. Пришлось накачивать вручную. Вернее, вножную. Давненько я не занимался такими упражнениями, езда на нормальных машинах быстро приучает к хорошему… Может, и к лучшему, хоть сон разгоню.

Помогло. Вместо сонливости пришли воспоминания о последнем разговоре с Эйнштейном…

Разговор был долгим, бесконечно долгим, и мне казалось, что проговорили мы больше суток, что сейчас уже следующая ночь… Умом понимал, что ошибаюсь, но от чувства такого избавиться не мог.

Начался разговор с очень крупной моей ошибки… Сам факт начала разговора стал крупной ошибкой, надо было сразу стрелять. Но этот хитрый жук знал, что делает, когда подсунул мне свой конверт загодя, еще до личной встречи. Выстрелить, не задав вопросы, я не мог…

Весь бесконечный разговор я не помню. Да нет, какой еще разговор, разговаривают обычно как минимум двое. Звучал монолог Ильи с моими редкими репликами-вставками.

Даже если б сразу, по горячим следам, я попытался тот монолог записать или надиктовать, все равно бы не вспомнил все излияния плешивого словоблуда…

Сейчас, под мерное поскрипывание старого ножного насоса, из памяти всплывают отдельные узловые моменты, наиболее меня зацепившие…

* * *

Эйнштейн говорил о Горгоне и Носороге (а заодно, мимоходом, швырнул неслабую порцию виртуального дерьма в Питера Пэна):

– Я думал, я очень долго думал: что же на нее нашло? Отчего она выбрала меня – так вот вдруг, спустя столько лет знакомства… Если я интересую ее как мужчина, все бы произошло значительно раньше. Не интересую – не произошло бы никогда. Я разбирал по винтику тот день, когда почувствовал впервые это самое… Ведь я не сразу сдался, Питер, я боролся… Так вот, тот день… я был у вас в гостях, без шлема, разумеется. Видел ваших рабочих, «роботов», как их называли девочки… Сразу две бригады работали, одновременно. Ведь раньше такого не было, да, Питер?

Киваю, соглашаюсь… Нанятыми на лето рабочими-гастарбайтерами Натали обычно управляла, полностью подчинив их волю – и механические, неживые движения «роботов» напоминали о малобюджетных фантастических фильмах. На нынешнее лето у нее планы были просто-таки грандиозные, и «роботов» она наняла больше обычного, действительно разбив на две бригады… Новый метод поначалу себя не оправдал: пока она дистанционно руководила «роботами» одной бригады, другие либо бездельничали, либо все портили (помню, как мой отец разносил их по кочкам, когда обрушили каркас новой теплицы). Но помаленьку Натали приноровилась, и дело стало налаживаться.

Оказывается, Эйнштейн тоже заметил неурядицы двухбригадного метода работы. И, много позже, сделал выводы из замеченного. Мне они в голову не пришли, хотя вроде видел то же самое…

Он продолжал:

– Меня как током тряхнуло, когда понял! Две бригады «роботов»… И две группы «зомби», атаковавших Новую Голландию. Она тренировалась управлять двумя отрядами сразу, только и всего… Да не кричи ты, Питер, я прекрасно тебя слышу. Затем, что ей нужны были «попрыгунчики». Для ее отца, для Носорога. Он стал большим человеком, и он давно уже не мафиозо хармонтского масштаба, перерос… У него есть интересы в самых разных областях бизнеса, и поговаривают, что на содержании у него пара-тройка сенаторов, не говоря уже о военных чинах, курирующих хармонтскую Зону… А основа основ его бизнеса, засекреченная основа, тайная, – «Амстел-Биг-Трейдинг, инкорпорейтед»…

Затем Илья поведал мне, что ему удалось накопать по «АВТ, inc» – не в открытых источниках, разумеется. Транспортная компания, занимающаяся исключительно контрабандой. Глобально занимающаяся, по всему миру, через подпространственные порталы Зон. Хармонтская Зона – центральная среди первоначальных, исходных Зон, лишь она связана со всеми остальными Зонами системой подпространственных переходов. Узловая транзитная станция… Нельзя сказать, что Носорог был первым, кто додумался до простой мысли: кто контролирует подпространственные аномалии хармонтской Зоны, тот контролирует их повсюду. Носорог стал первым, кому удалось это реально сделать: взять под контроль и организовать контрабандную сеть, охватившую всю планету…

Хотя, если подойти к делу формально, привлечь Носорога к уголовной ответственности будет нелегко: его люди не суют взятки таможенникам и не ищут потайные тропки через границу, проходящие далеко от таможни. А статьи, карающие за подпространственную контрабанду, пока не придуманы.

– Отчего он полез в Россию именно сейчас? – удивился я. – Десять лет его было не видно, не слышно, и вдруг нате вам…

Эйнштейн удивился ответно:

– Что значит не видно, не слышно? Знаешь, Пэн, ты живешь в удивительно маленьком мире… Совсем как тот Питер Пэн, изначальный, только у тебя не Кенсингтонский сад, а дом с оранжереей, Виварий с мутантами, отчасти Зона… И маршруты, их соединяющие. Этакая мини-вселенная, за пределами которой ничего интересного для тебя не существует. Ты серьезно считал, что Носорог, любого готовый порвать за свою дочь, взял и позабыл на десять лет о ее существовании? И внучки его не интересовали от слова «совсем»? Тогда ты просто дурак… Но к личным интересам Носорога примешивались и деловые… Или, возможно, наоборот: к деловым – личные… Дело в том, что Россия – досадная прореха в его системе всепланетной подпространственной контрабанды. Все потому, что некие Максим и Петр Пановы при содействии некого Элайи Эбенштейна утащили из Хармонта «попрыгунчики». И Носорог держит под контролем дверь сюда, ключей от которой у него нет. С той стороны дверь открывается без ключа – условно говоря, повернул головку замка и вышел. Но обратно без ключа никак… И Носорог искал свой Золотой ключик не менее усердно, чем Карабас-Барабас. Не здесь, в Сибири. Пока не понял, что там «попрыгунчиков» нет.

Я слушаю его, и в голове вертится странное: авторы истории о Вечном Жиде, сиречь Агасфере, нас дезинформировали. Они, авторы, не врали, просто сами не знали всего… Агасфер не родился за сколько-то десятилетий до той жаркой пятницы, когда мимо его дома, пошатываясь, шел человек с тяжким грузом на плечах… Нет, Вечность – она другая: как геометрическая прямая, не имеет ни начала, ни конца… Вечный Жид с усмешечкой наблюдал за стараниями Господа во Дни творенья… Или – за Большим Взрывом, для сторонников этой теории. Он шлепал за Моисеем по пескам Синая… Он уклонялся от призыва в армию Иисуса Навина, воюющую с моавитянами… И лишь потом была дорога на Лысый холм, у которой стоял его дом… Потом было много чего, очень много… Например, в первой половине двадцать первого века Вечный Жид руководил филиалом № 17 ЦАЯ и звался Ильей Эбенштейном… Ну да, я его не застрелил. Трижды за последнее время я пытался его убить, первый раз голыми руками, дважды из пистолета… Не получилось. И дело не во мне, многие пытались, и где они теперь? А он – сидит, живой, здоровый, разглагольствует… Вечный, что возьмешь.

* * *

Эйнштейн говорил об Илоне, причем весьма пренебрежительно:

– Не знаю, кто ее убил… Мне не интересно. Предполагаю, что те, на кого она работала. Надобность миновала – и ликвидировали. Ты ведь не знал, что она с самого начала сливала информацию в НИИ имени Менеладзе? Не знал, не знал… Я же помню, какими глазами ты на меня смотрел… Как на полного идиота. Ну, действительно, идиот же начальник, неоднократно, по любому поводу, дает секретарше доступ к личному своему компьютеру: Илона, сделай то, Илона, поищи это… Дает доступ, а потом исчезает из кабинета, даже из офиса… Одно слово: и-ди-от! Ну а умные дяди из Менеладзе – они-то уж не идиоты, как можно быть идиотом, когда столько звезд на погонах, – получали инфу, уводящую их далеко-далеко от того, чем мы на самом деле занимались… С Вострецовым та же картина… Ага, ты про него знал… Нет, мысли я не читаю – когда ты, Питер, с удивлением открываешь для себя достаточно очевидные вещи, у тебя лицо становится таким… хм… в общем, на лице у тебя все написано… Так вот, Илона… Теперь она стала не нужна. Где спрятаны настоящие наши результаты, знаю только я, но тебе открою секрет: самое главное, самое основное – вот здесь… – Согнутый палец Ильи стучит по лысине. – Сегодня Илона сделала последнее, что могла сделать: стукнула, что ты пошел в офис, – и надобность в ней отпала… Полагаю, тебя там, в офисе, ждали. Допускаю, что сделали какое-то предложение, посулили какой-то пряник… и тут же, не откладывая, погрозили кнутом: взорвали у тебя на глазах Илону… Теперь ты все понимаешь?

Не все я понимал, куда уж мне… Одно понимал точно: мозг мой каким-то образом превратился в калейдоскоп. В детстве я любил эту игрушку, часами мог наблюдать, как меняются внутри красивые цветные узоры. Пару калейдоскопов разобрал, пытаясь разгадать секрет, и все равно не понял: те же три зеркала, та же кучка разноцветных стекляшек – откуда же берутся бесчисленные комбинации? А теперь паразит Эйнштейн безжалостно вращает мой мозг-калейдоскоп – и те же факты, давно мне известные, складываются в совершенно новые картинки…

* * *

Эйнштейн заговорил о Плаще и начал с удивившего меня риторического вопроса:

– А ты знаешь, сколько лет живут крокодилы? Не знаешь… И я не знаю… И никто не знает! Не установлена достоверно продолжительность их жизни. Сколько исследований, столько и ответов… Есть даже версия, будто они могут жить дольше человека, а если погибают раньше срока, то только от физических воздействий и внешних факторов. Тотем Плаща – крокодил, вот в чем штука, Питер. Тварь, организм которой постоянно омолаживается и растет. Во всех высших животных встроены механизмы, заставляющие клетку с какого-то момента переставать делиться… А у него, у Плаща, эти механизмы ослаблены. Биологический счетчик, определяющий максимальное число делений, называется теломера – это такой участок на конце хромосомы. В течение человеческой жизни теломера укорачивается, и чем она короче, тем ближе старость… А твой Плащ, Петя, аномал уникального типа, аналогов не существует – он «подращивает» свою теломеру, не знаю уж как…

– И на тех, кто ему служит, он распространяет свое умение омолаживаться… – делаю я логичный вывод.

– Почему бы и нет? Только не спрашивай, как это происходит… Нет времени строить пустые догадки.

– А взамен как-то научился пользоваться их умениями… Некая капелла без непосредственного физического контакта…

– Судя по тому, что ты рассказывал, нечто подобное и происходит.

– И как это стыкуется с твоей тотемной теорией?

– Тотемная теория умеет много гитик… Поверь, умеет. Но об этом чуть позже…

– А фокусы Плаща со временем? – напоминаю я. – Их никак в твою теорию не втиснуть… Проще натянуть карликовую сову на глобус Бэра.

– Субъективное время – очень странная штука. В научных исследованиях, посвященных сну, не раз описывались похожие между собой случаи… Ну, например: человек едет в поезде, спит на верхней полке и во сне падает с нее. При этом ему снится сон: что он альпинист, что поехал в горы, что штурмовал вершину, сорвался и упал в пропасть. Моменты жесткого приземления – во сне и в реальности – совпадают. Понимаешь? Весь субъективно долгий сон снится за те доли секунды, что длится свободное падение. А если сделать весь сюжет сна, весь событийный ряд, один к одному, в виде кинофильма, – чтобы посмотреть, придется пару часов хрустеть попкорном. Наше зрительное восприятие мира очень тормозят возможности глаза… Свыше шестидесяти кадров в секунду он воспринять не способен… Со слухом все обстоит еще печальнее. У мозга быстродействие на порядки выше. Короче говоря, ты уверен, что ваш разговор с Плащом состоялся в реальности? Что он не транслировал свои реплики прямо тебе в мозг? И не получал оттуда ответы? Нет, нет, не надо задумываться, Питер… У тебя становится такое страдальческое лицо… Это были риторические вопросы. Все равно правильных ответов нет ни у тебя, ни у меня… И убери ты наконец свой пистолет!

Я тогда не послушался и пистолет не опустил. Потому что пока не услышал главного: где мои дочери и как мне до них добраться? И моя угроза прострелить коленную чашечку оставалась для Эйнштейна актуальной…

* * *

На вопрос о девочках он ответил не сразу… Сначала рассказал, как представляется ему странный союз, сложившийся между Носорогом, Плащом и Горгоной.

Виделось ему это так:

Носорог и Плащ союзники – пусть временные, пусть ситуативные… Но сейчас они нужны друг другу: Носорог контролирует проходы во все Зоны, кроме России (ключей нет! только «Джон» и «Джек» годятся для возвращения). Со своей стороны, Плащ умеет открывать новые проходы между Зонами. В том числе и в новые Зоны. И сюда, в Россию, в питерскую Зону. Новые проходы-Лоскуты для коммерческих целей Носорога не годятся, стоимость трафика будет дикая, а для разовых акций вполне пригодны.

Носорог, Плащ и Горгона составили некий комплот и затеяли хитрую операцию, в результате которой каждый должен был получить свое: Горгона разрушенную семью. (Зачем???!!! – завопил после этих слов я.) Разумеется, семью Горгона преднамеренно рушила вовсе не ради удовольствия совокупиться в оранжерее с Ильей Эбенштейном, настолько высоко он свои таланты любовника не оценивает…

Цель другая: получить детей, свободу рук и отсутствие необходимости объясняться с мужем по поводу предстоящей в «Клинике Св. Духа» операции… Потому что есть обоснованное подозрение, что Питер Пэн никогда не даст согласия на рекомую операцию. («Зачем???!!! – вновь завопил я. – Для чего нужна эта, мать ее, операция???!!!»)

Носорог планировал получить «попрыгунчики», которых ему так не хватало. Профит Плаща – бесплатный доступ к трафику Носорога для решения своих задач в разных Зонах без открывания жутко трудоемких и энергозатратных Лоскутов. Он, Эйнштейн, подозревает, что Плащ собирает свою капеллу, хоть и говорит, будто не пользуется таким термином… И она, капелла Плаща, отнюдь не вся из Хармонта, оттуда он забрал только Марианну Купер… Нет, Плащу, похоже, хочется собрать лучших из лучших, элиту элит, некую «сборную мира».

Как и для чего в рамках этого плана Горгона ментально командовала наемниками Носорога при атаке на Новую Голландию, объяснять, наверное, уже не стоит…

– Да не дрочи ты мне мозги с этими наемниками! – выкрикнул я. – Были и сдохли, забыто… Зачем ей идиотская операция в идиотской клинике?? Зачем???!!!

– Затем, что Натали умеет заглядывать в будущее чуть-чуть дальше, чем ее муж…

Он развил свою мысль, попутно в очередной раз меня обгадив. Питер Пэн, дескать, живет сегодняшним днем, и о том, что случится в самом ближайшем будущем, он не задумывается: он и на Садовую, спасать своих девочек, мчался без единой мысли о будущем… Дескать, спасет, обнимет – и все станет хорошо, защебечут птички, засветит солнышко, все станут счастливы, и так будет всегда; у девочек не начнутся вскоре месячные, не начнет расти грудь, не скакнут дико вследствие этого способности, не придет возраст неизбежного конфликта с родителями – ничего этого не будет, главное – спасти и обнять. У Горгоны мозгов чуть-чуть побольше. Все грядущие радости жизни она просчитала очень хорошо. И следствия из них тоже: шило таких размеров в мешке не утаишь, даже если мешок спрятан в деревенской глуши… Собственно, уже не утаили – история с «грохнутой» электролинией и подстанциями не осталась без последствий со стороны людей в погонах… Просто последствия еще не докатились до дома Пановых – наверху что-то согласовывали и утрясали, – когда Натали сделала превентивный ход, имитировав «похищение» девочек… Оставила с носом и мужа, и военных. Он, Эйнштейн, почувствовал первый ментальный удар… нет, не удар… а, в общем…

– Эрекцию ты в штанах почувствовал при виде моей жены… – мрачно подсказал я.

Короче, как это ни назови – все началось на следующий день после того, как горелые птицы посыпались с проводов и столбов. И в тот же день Натали сказала, что назавтра подъедет в Новую Голландию, пообщается с Жужей, – принципиальная договоренность была достигнута давно, но Горгона откладывала день приезда по разным уважительным причинам… «Воронье побоище» заставило ее начать раньше запланированного, не завершив своих тренировок, – и штурм провалился, Носорог остался без «попрыгунчиков». Ну а дальше вообще последовала череда экспромтов, имевшая одну цель: опередить военных, не дать им забрать близнецов… То, что она не исчезла вместе с детьми, свидетельствует: бить все горшки и навсегда расставаться с новой родиной Натали не планировала. Очевидно, оптимальный результат ей виделся так: «спасенные» девочки возвращаются, семья воссоединяется (включая любящего отца и мужа, разумеется) – но теперь Мариша и Аня не уникумы, лишь аномалы среднего разбора, мало кому интересные…

– Значит, они сейчас не у Плаща… – сделал я вывод. – В «Клинике Св. Духа»… А у этой клиники до хрена филиалов, где-то с десяток, сейчас посмотрю…

Я полез в карман за конвертом, но Эйнштейн остановил меня:

– Питер, не тупи… Филиалов там девять, но может быть хоть двести девять, однако Носорог целиком и полностью контролирует лишь один – Хармонтский. А он не для того вытаскивал внучек из России и спасал от здешних военных, чтобы на Аню и Маришу наложил лапу кто-то еще.

Лишь тогда я понял, в какую ловушку угодил… Добраться до Хармонта легальными путями – не для меня. После того, что я учинил в лагере вояк, убивших мою мать, а затем ослепленных Дэниелом Азаррой, тогда еще Светлячком, – первый мой шаг с трапа самолета станет последним свободным шагом. Дальше шагать придется в наручниках и не по своей воле… Смертная казнь на моей бывшей родине отменена, но срок намотают такой, что измеряться он будет не в годах – в пожизненных заключениях. Сорок, например, пожизненных заключений плюс еще двенадцать лет… Книга Гиннесса пополнится новым рекордом.

Эйнштейна моя проблема – как попасть в Хармонт – не заботила… Он от нее отмахнулся.

– Придумаем что-нибудь… Время есть. Пойми, это не ногу запасную из стволовых клеток вырастить. И даже не печень с мочевым пузырем. Нужна многомесячная тщательная подготовка, чтобы все прошло без сучка без задоринки… Это не налет на Новую Голландию, здесь твоя супруга ни малейшего риска и ни малейшей торопливости не допустит. Мы успеем и выполнить первоочередную главную задачу, и придумать, как добраться до Хармонта, есть у меня кое-какие наметки…

– Что ты задумал, Илья?

– А ты еще не догадался? Я задумал второй Исход.

* * *

Да, он так и сказал: Исход…

Потом пояснил, что имел в виду:

– Первым я считаю не тот сорокалетний квест по Синайской пустыне с Моисеем во главе, а наш исход из Хармонта… Хотя, конечно, и с тем, давним, аналогии имеются… Так уж случилось, что я происхожу из нации, легкой на подъем: куда бы нас ни выселяли, куда бы ни депортировали, куда бы сами ни сбегали – все и всегда заканчивалось одинаково… Брали пожитки, что могли унести, что не могли – бросали, и домой, на родину предков. Из Египта, из Вавилона, из гетто, из Аушвица… Не история, а перманентная Алия. Ты со мной?

– Э-э, Илья… Вообще-то моя родина предков – Россия. Да и без предков – Родина моя здесь.

– Не говори ерунды… Родина у нас одна.

– Илья… Даже если б моя идиотская юношеская догадка о твоем отцовстве вдруг угодила бы в цель… У вас ведь все равно считают по матери, а?

– Я не о том… Наша родина – Зона, Пэн. Таких, как мы, мало, исчезающе мало. Мы должны держаться рядом, вместе… Или ты предпочитаешь служить под началом мясников из НИИ Менеладзе?

– Ну… не планирую… А какие есть варианты? Куда Исход-то планируется?

– Я не могу… действительно не могу, не имею права назвать тебе пункт прибытия. Но кто тебе мешает догадаться самому? Подумай, какая из стран с претензиями сверхдержавы… региональной по меньшей мере сверхдержавы… осталась без своей изначальной Зоны? Да и вторичными Зонами не избалована… У кого достаточно смелости, денег и беспринципности для столь масштабных экспериментов, что на их фоне кажется детской возней в песочнице все, что мы делали в Хармонте или здесь? Знаешь, чем они занимались в той части монгольской Зоны, что взяли в концессию или в аренду… не помню, как они это оформили, но не суть… Среди прочего они ставили раз за разом простой эксперимент: в Зону доставляли ящики приличных размеров, оставляли на разные сроки в разных местах, потом забирали. Разумеется, содержимое ящика каждый раз было свежим… Свежим, но в принципе тем же: генные материалы – сперма, яйцеклетки, в том числе оплодотворенные… Ты оценил масштабность замысла? Не одинокий сталкер, бродящий по Зоне и понятия не имеющий, где он что подцепил и кто у него родится: такой вот, к примеру, Питер Пэн вполне цивильного вида? Или зверообразный воднодышащий мутант Дракула?

Его голос звучал все более взволнованно, жестикуляция стала активнее. Похоже, Илью и в самом деле увлекли необозримые перспективы… Не единичные уникальные экземпляры аномалов, которые – при сильных генетических отклонениях – даже пары себе не подыщут, но миллионы (миллионы, Питер!) особей, индивидуальных, но с неким заданным аномальным свойством…

– Ну и зачем им, с таким-то их размахом, мы, убогие? С нашей детской возней в песочнице… в смысле, в Виварии? – подпустил я скепсиса.

– У них есть деньги и размах, да, но нет вот этого… – Он вновь постучал себя согнутым пальцем по лысине. – И нет нашего гандикапа – результатов за двадцать лет работы. Им пришлось бы заново наступать на все грабли и заново изобретать все велосипеды…

– По-моему, наши грабли, велосипеды и прочие результаты сейчас изучают полковники Антипин и Сало. Думаешь, изучат, потом запакуют в большой чемодан и принесут нам к поезду, или самолету, или на чем ты в новый Исход собрался?

– На велосипеде… На трехколесном… А ты следом, трусцой, с чемоданом на горбу… Странно слышать такое от человека, который последние десять лет старательно помогал мне фальсифицировать результаты исследований… Не находишь?

– Ну да, ну да… я ж все десять лет сидел, бритвочкой лабораторные журналы подчищал, циферки в них другие вписывал… ну, было пару раз… сам же говорил: зачем ребятам жизнь портить, заставлять остаток жизни на секретных спецобъектах проводить…

– Пару раз? А если посчитать? Инга-Минога, помнишь такую? А Василиск? Этого-то уж ты не мог позабыть, вместе консерваторию развалили, такое не забудешь…

Он сыпал новыми и новыми прозвищами подопытных, и когда счет пошел на третий десяток, я капитулировал:

– Ладно, ладно… погорячился насчет пары раз…

– А Сало и Антипин пусть разбираются с «тотемной теорией» аномальности, Питер… Пусть тратят на нее время и ресурсы… То, что им оставлено в закромах, как раз эту теорию и подтверждает. А все, что опровергает, – вывезено или уничтожено. Чем глубже они увязнут в ней, тем лучше, наша фора станет еще больше.

– Ты… хочешь сказать…

– Да, я еще двенадцать лет назад понял, что теория ошибочна. Случается с теориями такое. Но чтобы «отец» теории, осознав ошибку, продолжал теорию развивать… Это, наверное, единственный и уникальный случай. Однако пришлось… Не нужна воякам правильная теория, позволяющая делать из аномалов, например, живые приставки к комплексам управления огнем… Не доросли они. Не достойны. Пусть копаются в мертворожденных построениях, а мы двинемся своим путем… С теорией «генетической проекции» наперевес – вперед, к светлому будущему! Нам будет трудно, нам будет адски трудно, Питер, но у меня все же есть мечта. Я мечтаю, что однажды мы, аномалы, перестанем быть изгоями, или забавными зверушками, или опасными зверями, или просто чем-то непонятным и ненужным, чье существование можно игнорировать… Что наконец – не на словах, не на бумаге, а на деле, – победит принцип: «Все люди сотворены равными». Я мечтаю, что однажды в школе – в самой обычной школе – твои дочери, Питер, смогут сидеть в классе вместе с учениками-нормалами, и те будут дергать их за косы, а в следующем классе – провожать до дома и нести их портфели… Я мечтаю о том, что наступит день, и даже Хармонт, густо окропленный кровью невинных, превратится в оазис терпимости и справедливости. Я мечтаю, что придет день, когда все дети, рождающиеся в нашем мире, будут судимы не по отклонениям их генотипа, а в соответствии с их личностными качествами. Для этого нам придется засучить рукава, Питер, и ой как потрудиться… Чтобы стало так, число аномалов должно стать сравнимым с числом обычных людей. Пусть не сравняться, но хотя бы стать сравнимым. Не исчезающе малая величина, как до новых Зон. Не доли процента, как сейчас. Миллионы, многие миллионы… И мечта воплотится. Это мечта о завтрашнем дне, Питер, может, даже о послезавтрашнем, но я мечтаю сегодня! Я мечтаю сегодня…

Мечтатель… Не хотел бы я быть на месте нормала, что рискнет дернуть за косы Аню или Маришку… А миллионы таких маришек первым делом отодвинут нормалов от всех рычагов власти: хватит, порулили, наша очередь.

– Ну что, помечтал, полегчало? Ты все-таки растолкуй мне, бестолковому, про новый Исход получше. А то меня воспоминания о первом Исходе как-то не вдохновляют… Слишком дорого мне обошелся тот Исход… Неимоверно дорого.

Он был где-то не здесь… Он был там, в своей великой мечте. И ответил рассеянно, толком не понимая, что говорит…

– Теперь все будет по-другому, тихо и спокойно. Совсем не так, как в Хармонте, когда пришлось потрудиться, чтобы сдвинуть с места всю эту ораву сталкеров и их детей… Тогда они были нужны, и пришлось пинками сгонять их с насиженных мест, а сейчас достаточно…

Хрясь!!! Я ударил его в скулу рукоятью трофейного «Глока», жалея лишь об одном: слишком легок этот пистолетик, слишком много в нем пластика, зря не взял сюда увесистый «макарыч». Эйнштейна откинуло назад, но кресло не упало, слишком близко стояло к стене…

Маму застрелили издалека. Очередью из трех пуль. Совсем как Жужу на Садовой… Три пули в грудь. Никакого броника. Никакой надежды. Выходных отверстий не было. Пули, выпущенные из М-16, плохо стабилизированы, они не просто попадают в человека, а кувыркаются в теле, разрывая плоть. Ее убили не со зла… Можно сказать, случайно. Им было все равно, кого убить, чтобы остальные бежали быстрее… Чтобы не вздумали остановиться, оглянуться и задуматься… Задуматься, кому был нужен тот Исход. И зачем…

– Быстро рассказывай свои наметки. О том, как добраться до Хармонта.

– Питер, ты не понял… Я не это хотел…

Хрясь!!! Рукоять «Глока» вломилась в его лживую пасть, разбила губы, выбила пару зубов.

– Ответ неверный! Я спросил про Хармонт! И про твои наметки, как туда попасть!

Он понял, что шутки закончились. И заговорил по делу…

* * *

Теперь наконец-то говорил я… Наконец-то мог выговориться, не попадая под гипноз его ответных слов.

Наверное, я действительно дурак. Считал по умолчанию, что мои аномальные способности после переезда в Россию развились и усилились, и со способностями Натали произошло то же самое, а Эйнштейн так и остался при прежних своих умениях.

Мы-то были молоды, мы еще росли и развивались – и телом, и всем остальным… А он был уже выросший, сложившийся человек и аномал, даже старик по нашим тогдашним меркам. Куда уж ему…

Дурак. Да, лет до двадцати с чем-то мышечная масса у растущего юноши увеличивается сама собой, за счет общего роста. Потом перестает. Если не ходить в тренажерный зал – перестает. А пойти туда можно и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят. Эйнштейн – пошел. Не знаю уж, как и в каком направлении он накачивал свои аномальные «мышцы», но накачался, как бодибилдер, сомнений нет.

Теперь он воздействовал на людей не только своим знаменитым «антискунсовым» ароматом, тот теперь ощущался лишь в минуты его сильного стресса. Возможно, потренировал аудиовоздействие… Возможно, более тонко и незаметно научился использовать для влияния на людей возможности «химика», одновременно усилив их воздействие.

Не важно… Теперь ему не поможет ничто.

– Ты ошибся, – говорил я, – ты постоянно ошибался в шашнях с моими женщинами, Илья. Ты совсем отвык, наверное, от женщин со своими голотуриями… Ты сплел складную историю о том, как тебя изнасиловала Горгона, и я бы поверил… да что там, я уже поверил. А потом вспомнил одну деталь – и усомнился. Ты ведь в оранжерее трахал ее в шлеме, Илья! В своем траханом шлеме ты ее трахал, уж прости за каламбур! А ей далеко до Марианны Купер в развитии своих способностей, для нее шлем – непреодолимая преграда. Так кто там кого насиловал, а? Но это бы я тебе простил, Илья, уже почти простил… С Илоной ты прокололся еще смешнее. Я ведь ни разу не шпион, все познания из фильмов. Так ведь и ты прокололся точно как в кино! Я ведь не сказал, что ее взорвали, сказал: убили. Откуда ты узнал про взрыв? Но даже если бы ты следил за своим поганым языком, не помогло бы, Илья… Тебя сдал мой задушевный приятель Олежка Стрякин – имени он не знал, однако внешность описал узнаваемо. Да и сигнал, которым ты общался с убийцами Илоны и со мной, стоило бы закодировать по-разному. Может быть, и Илону я бы тебе простил. Не знаю. Не уверен… Но ты прокололся в третий раз, с Исходом и Египтом. Когда-то я, размышляя над тем, над библейским Исходом, додумался до простого: египетских казней было не десять, а одиннадцать, и одиннадцатая была для евреев. С чего бы иначе они сорвались с места? Да они стали к тому моменту самыми зажиточными людьми в Египте, продавая египтянам свой не павший скот и воду, не ставшую кровью… Добровольно уйти с такой золотой жилы? Была, точно была одиннадцатая казнь, без нее никак. Бог ее придумал или Моисей, не знаю. Зато теперь знаю, что казнь для аномалов Хармонта придумал ты, и знаю зачем – сам проболтался. Я десять лет ломал голову: отчего вояки тогда как с цепи сорвались? Ты ведь всегда прекрасно умел находить с ними общий язык, за счет своей скунсовой вони, разумеется. И вдруг – сорвались. Вместо того чтобы пострелять в воздух и утихомирить погромщиков, сами вдруг присоединились к погрому! Гнали нас, как зверей на облавной охоте, прямиком к Порталу, не позволяя ни остановиться, ни свернуть… Но не убивали. Почти не убивали… Изредка, некоторых. Чтобы остальные бежали быстрее. И убили мою мать… Кто бы тогда ни нажал на спуск, но убил ее ты. И вот эту женщину, третью, я бы не простил тебе никогда… И не прощу.

Он не оправдывался, вообще ничего не отвечал… Уже не был к тому способен.

Пуля оставила на лбу, над переносицей Ильи Эбенштейна, маленькое отверстие – но задней части головы просто не стало. На стене красовалось огромное пятно из крови, мозгового вещества, осколков кости, словно картина сбрендившего художника-авангардиста.

И вот к этому-то пятну я и обращался… Тоже немного сбрендил, наверное. Первые симптомы обнаружились еще утром – когда начал беседовать с компьютерной заставкой в своем кабинете.

Пора было уходить. Я пошагал к двери. Надеялся, что уйду спокойно, как и пришел: с подслушивающе-подглядывающей аппаратурой разобрался, а единственный мой выстрел, прикончивший Эйнштейна, прозвучал практически бесшумно, спасибо самопальному глушителю…

Хотелось бы, конечно, взорвать к чертям паучье логово новых хозяев Ильи, выжечь всех пауков, а особенно непосредственных исполнителей акции на Тополиной улице. Но я был реалистом – и решил всего лишь, покинув здание, сжечь им всю аппаратуру, до какой дотянусь.

У двери оглянулся, бросил прощальный взгляд на стену и авангардную мозговую кляксу… Все-таки столько лет были знакомы, даже друзьями считались.

Чего-то в этой кляксе не хватало… Последнего, завершающего штриха.

Я быстро подошел и смачно харкнул в самый центр пятна, бывшего когда-то талантливейшим мозгом Ильи Эбенштейна.

Вот… Теперь все идеально.

* * *

Я въехал в Надино.

Ни одно окошко в немногих обитаемых домах не светилось. В том числе в бывшем моем, и в доме Андрея с Леной тоже. Интересно, где сейчас кисонька Лена и чем занимается…

План мой был прост до чрезвычайности: найти в своем доме хоть какую-то еду и подкрепиться, с утра ни крошки во рту не было; поискать какое-нибудь сообщение, оставленное отцом (вариант, что в одной из спален обнаружится мирно похрапывающий Максим Кириллович Панов, всерьез не рассматривался); если никаких адресованных мне посланий не найдется, покинуть Надино, добраться до одного из схронов отца, вскрыть его, вооружиться-экипироваться и двинуть в Зону. В одиночку.

Странствовать по питерской Зоне одному – не самое приятное и не самое полезное для здоровья занятие. Не Хармонт здесь, совсем не Хармонт времен его «золотого века». Имелись и у нас поначалу сталкеры-одиночки, да постепенно все закончились, замыкали список братья Пилоты, странствовавшие отнюдь не братским тандемом, и последний из них без вести пропал уже года четыре как…

Однако другие варианты в голову не приходили.

Кого собрать в команду? Сталкеров Вивария? Что-то мне подсказывало – интуиция, наверное, – что они косо будут на меня посматривать после того, как я убил их отца-командира, да еще весьма мучительным способом… Повернешься невзначай спиной – и скажи спасибо, если всадят пулю, а не спору «ведьминого гнезда», «чпокеры» у них имеются.

Мародеры? Ненадежный народ… Я бы рискнул, но не мог себе позволить тусоваться по их «малинам», поджидая вернувшихся с Зоны. Новые хозяева покойного Эйнштейна быстро сообразят, кто изгадил им стенку кляксой из мозгов и крови, – и пустят по следу Питера Пэна шустрых ребят на черных «Пантерах».

Короче говоря, я придумал незамысловатый план из трех пунктов и собирался неукоснительно ему следовать. Известно, куда приводят подобные благие намерения… Прямиком в ад. Меня они привели в Зону (разница, впрочем, невелика), причем привели безоружным и не экипированным…

Так уж оно все сложилось…

Глава 9

Гонка с препятствиями

Мой гениальный план дал трещину уже на первом пункте: во всем объемистом холодильнике, стоявшем на кухне, ни крошки готовой к употреблению еды не обнаружилось – демонстративная, вызывающая пустота белого нутра…

В морозилке – ни пельменей, ни чего-либо в том же роде, а возиться с замороженным мясом было некогда.

Неужто Натали все вытряхнула, собираясь в Зону? Зачем?

Потом сообразил: здесь же побывал майор Бабурин по прозвищу Бабуин со своими присными. Майор курировал Виварий от ЦАЯ и заодно занимался вопросами безопасности филиала. Естественно, расследовать «похищение» близнецов Пановых прикатил именно он со своей оравой… В ходе следствия орава проголодалась и почистила холодильник Пановых – основательно, до последней крошки.

Послав луч ненависти и поноса бабуиновцам, я двинулся к хранилищу стратегических пановских запасов.

Вся электрическая техника работала. Свет везде исправно включался, ни одной перегоревшей лампочки, аж противно. Как я мечтал об этом, когда здесь жили близняшки: чтобы все вот так идеально работало… А теперь, когда их нет, готов сам пережечь все лампочки и спускаться на цокольный этаж, как не раз бывало, с керосиновой лампой в руке… Да что там, я всю электрику бы сейчас к чертям спалил, лишь бы все вернулось как было! Недаром умные люди говорят глупым: бойтесь своих желаний, иногда они исполняются…

Стратегические запасы хранились в громадном холодильнике, занимавшем около трети цокольного этажа (или полуподвала, я не силен в архитектурных терминах). Этим чудом техники я нешуточно гордился – возвели его по самолично мной разработанному проекту. Суперхолодильник был газово-электрический (глупо было лишаться накопленных запасов из-за очередной шалости Маришки и Ани) – если отключалось электричество, после минутной паузы начинал работать от объемистого газового баллона. Теперь, разумеется, все работало от сети, баллон стоял целехонький и нетронутый… Э-эх…

Кстати, рядом с продуктовой пещерой Аладдина, практически вплотную, у меня имелась кладовая с другим стратегическим запасом. Но туда так просто не попасть: дело не ограничилось моим проектом – сам освоил ремесло каменщика и возвел глухую кирпичную стену, отделившую небольшой закуток. Теперь эта самая секретная комната нашего дома ни входа, ни выхода не имела.

Закуток был доверху набит взрывчаткой – тонны три, а то и три с половиной, я точно не считал. Сколько поместилось, столько и напихал. Тридцатидвухкилограммовые ящики с тротиловыми шашками, мешки с аммоналом, пакеты с гранулотолом… короче, все, что сумел за два года достать по своим каналам Панов-старший, лежало за кирпичной стенкой, возведенной Пановым-младшим.

Взорвать все это взрывчатое изобилие я мог в одну секунду. Либо с задержкой в час – выбирай, Питер Пэн, какую из двух систем подрыва активизировать, и разноси свой дом в клочки, на кирпичики. Наружу ничего не было выведено – ни кнопки, ни кончика бикфордова шнура. Устроить большой бабах мог только человек, знающий об этом архитектурном изыске семейного гнездышка Пановых. И вдобавок имеющий способности аномала-электрокинетика. То есть я и больше никто.

Зачем я своими руками заложил этакую бомбу под собственное семейное гнездышко? Ответ прост: Хармонт. Вернее, Хармонтский погром. Я решил: мою семью никто и никогда не повесит на крыльце собственного дома, как повесили семью Дэниела Азарры по прозвищу Светлячок. Если уж дело повернется совсем туго – устрою эффектное огненное погребение и своим, и чужим, хоть сколько-то гнид с собой да прихвачу и, может, спасу тем чью-то жизнь… А если придется уносить ноги – никто чужой не поселится в моем опустевшем доме, с такой любовью построенном.

…Запоры на холодильной камере я открыл без ключа, благо оба были электронно-цифровыми. Прожорливые бабуиновцы сюда не добрались. Прихватил малую толику от хранившихся запасов, поднялся наверх, разогрел в микроволновке – желудок, истекающий соком, едва дождался окончания этой процедуры.

У-уф! Хорошо…

Можно перейти ко второму пункту: поискать, не оставил ли какого-то послания заскочивший сюда Панов-ставший. Легко такое планировать, а вот исполнить…

На первый взгляд ничего в глаза не бросалось: ни записки на столе, ни надписи губной помадой на зеркале…

На второй взгляд, более внимательный, – тоже ничего.

Слоняясь из помещения в помещение, я глазел по сторонам, сам толком не понимая, что ищу… Надеялся, что взгляд зацепится за какую-то неправильность, за что-то необычное… Но он не цеплялся и не цеплялся.

Забрел в оранжерею. Дом у нас двухэтажный, и зимний сад – на все два этажа, вытянутое вверх помещение, уходящее под крышу, с повышенной освещенностью (сплошь окна-стеклопакеты), с большим объемом воздуха, хотя по площади не очень большое, восемнадцать квадратных метров.

Здесь все цвело и пахло. Системы жизнеобеспечения растений, избавившись от атак близняшек, работали как часы. Увлажнители увлажняли, ультрафиолетовые облучатели – облучали, термостат поддерживал нужную температуру, и даже кондиционер, имевший обыкновение ломаться сам по себе, не сломался и трудолюбиво гудел.

Стеклопакет, который я сгоряча разнес кулаком, был заменен на новый. За этим, полагаю, Натали проследила бы даже под ядерной бомбежкой…

В оранжерее я завис… Застыл, задумался, оцепенел.

Именно здесь бывший друг наставил мне рога… Именно здесь стоило задуматься над простым вопросом: а что дальше?

Что будет дальше с бывшим другом, понятно. Мозги его соскребут со стены, запихают обратно в голову… Или не запихают, отправят прямиком в помойное ведро… Не важно, бывший друг получил все, что причиталось. Вопрос с ним закрыт.

А вот вопрос с Натали…

Тут возможны варианты. Конечно, начудила она немало… Ну, так и я не ангел с белыми крыльями, признаем честно. Как увидел, чем они тут с Эйнштейном занимаются, – конкретно пошел вразнос. Свалился в штопор, как выразился мой отец.

Да что там говорить – суток не прошло, как последний раз изменил Натали… И еще бы изменил, и к бабке не ходи… Да не сложилось, любовницу убили.

Короче, можно считать, что мы в расчете. И можно как-то попытаться склеить разбитую чашку…

Но лишь при выполнении двух непременных условий.

Во-первых, никаких принудительных операций над дочерьми. Подрастут, поумнеют – пусть сами принимают решение, как и кем им лучше жить. А до тех пор пусть лучше Натали себе операцию сделает, раз уж деньги внесены, и избавится от привычки и возможности залезать в чужие мозги!

А во-вторых… никаких оранжерей в нашем доме! У меня аллергия на это дерьмо! Уже в носу начинает свербеть… И воспоминания нехорошие будут каждый раз просыпаться при виде цветущих зеленых джунглей.

Взгляд упал на большой секатор… Я нехорошо улыбнулся, подхватил инструмент, несколько раз пробно щелкнул. Если бы у громоздящегося вокруг силоса имелись хоть рудиментарные мозги – эти мозги бы сейчас наполнились безумным ужасом.

Я подошел к первой жертве, попытался вспомнить ее название… Не вспомнил. Какая разница… На могилке все равно не будет креста с именем и двумя датами.

Щелк! Я мог сразу резануть под корень, но иногда бываю жутко мстительным. Безвинное растение отвечало сейчас за все… За каждый не выпитый мною здесь бокал виски. За каждую не выкуренную сигариллу. За каждую, мать ее, съеденную мной таблетку тавегила. И за каждую фрикцию гниды Эйнштейна.

Щелк! Щелк! Щелк! С каждым щелчком лезвий обреченный стебель становился на двадцать-тридцать сантиметров короче. Остальные, если бы могли орать от страха, сейчас орали бы. Потому что я только входил во вкус…

Зеленая расчлененка под ногами сочилась зеленой кровью. Я ухмыльнулся – так, наверное, Джек-Потрошитель ухмылялся очередной шлюхе, встреченной в густом лондонском тумане.

И началась расправа! Секатор щелкал длинными пулеметными очередями, зеленая кровь лилась ручьями, куски расчлененных любимцев Натали хрустели под ногами… Здесь никогда не будет оранжереи! Питер Пэн сказал!

Не знаю, сколько это длилось… Постепенно жертвы закончились, да и запал несколько иссяк. Уцелела лишь пара длинных лианоподобных растений, предусмотрительно забившихся на верхотуру, да растущий на альпийской горке физалис-М3, сиречь кальвария, – представитель дико модных ныне цветов-мутантов: «горка» находилась у меня за спиной, и оттого кальвария уцелела…

Порыв угас. Кромсать растения больше не хотелось, лианы и кальвария родились под счастливой звездой. Я отшвырнул секатор.

Зато как же тут стало светло, просторно, красиво… Словно огромный аквариум, прилепленный к стене дома. Молодец, Питер Пэн, давно надо было это сделать…

Буквально через пару секунд я горько пожалел, что поддался разрушительному порыву и истребил безвинные растения.

Потому что у дома завизжали тормоза, и приехавшие на машинах люди, не медля, начали палить по мне прямо сквозь стеклопакеты. В опустевшей и ярко освещенной оранжерее я торчал перед ними, как одинокая рыбка в огромном аквариуме.

* * *

К четвертой минуте сражения диспозиция сложилась такая: я контролировал второй этаж, оранжерея и первый этаж остались за противником, а что происходило на цокольном, я понятия не имел.

И все бы ничего, лестницу, ведущую наверх, я держал под прицелом – не подставившись под выстрел, по ней не подняться… Одна беда: этот самый выстрел станет предпоследним. А следующий – последним.

Проще говоря, в «макар макарыче» осталось всего два патрона.

В «Глоке» – после разборок со Стрякиным, Эйнштейном и навязчивым кобелем – патронов аж целых пять, да вот беда: «Глок» остался в моей разноцветной «одноразке» и с тем же успехом мог бы лежать на обратной стороне Луны, все равно не добраться.

И рассчитывать я мог лишь на ПММ и два выстрела из него… Зря, очень зря покойный Олег Стрякин и его напарник не таскали с собой запасных магазинов.

…Когда началась пальба, я тут же отпрыгнул за альпийскую горку и первым делом погасил в оранжерее свет. Не выключателем, разумеется, – сверху посыпались осколки горячего стекла.

Мало что изменилось… Снаружи светили две пары фар, подсвечивая оранжерею и мое укрытие. Разбираться с электрикой машин было некогда – нападавшие уже подбегали, прикрывая друг друга огнем, не давая мне высунуться. Да и смысла не было гасить фары: если у этих ребят есть ночная оптика, только себе наврежу, останусь слепым против зрячих… Лампы-то в оранжерее я прикончил рефлекторно, не подумав об этом нюансе.

Остудив тремя выстрелами пыл подбегавших (никого, по-моему, не зацепив), я ужом выскользнул в дверь, ведущую внутрь, в дом, благо находилась та рядом с горкой.

Второй выход из оранжереи вел на улицу, но пользоваться им нападавшим было ни к чему: нижнего ряда стеклопакетов после густой пальбы фактически не осталось, и получился один сплошной вход…

Я намеревался добраться до своего оружейного сейфа. Конечно, до отца, чьих запасов хватит, чтобы вооружить пару взводов, мне далеко. Но помповый дробовик и нарезной карабин в сейфе стояли… И с ними бы шансы мои выросли в разы.

Увы… Не сложилось.

Чужаки уже были в доме и к сейфу меня не подпустили. Оказывается, машин к дому подъехало не две, а три, и пассажиры третьей спокойно, как приличные люди, вошли через главный вход… Правда, приличные гости не портят хозяйские замки, пихая в них пластит и взрывая его… Но это уже детали.

Третью машину я разглядел в отсветах, падающих из окна кухни… Черная «Пантера». И почему я не удивлен? Но и это в принципе не столь уж важные детали…

Главное, что «черные пантеры» – буду называть их так – были уже на первом этаже и не пустили меня к сейфу.

После короткой перестрелки я отступил наверх, к спальням. На этот раз в одного точно попал. Но мне показалось, что он был в бронике скрытого ношения… Хотя в данный момент особого значения это не имело: свою контузию парень так или иначе получил и вышел из игры…

Выстрелы смолкли. Ситуация зависла в неустойчивом равновесии.

Они не знали, что у меня осталось всего два патрона, и не спешили штурмовать в лоб. А я понимал, что патовая ситуация продержится считаные минуты, не долее… Длительная осада не грозит. Им достаточно обнаружить длинную лестницу, как на грех лежащую у самого дома, приставить ее к любому из окон второго этажа… И все, воевать на два фронта невозможно. Тем более всего с двумя патронами в пистолете.

Я чутко прислушивался. Но пока никаких звуков, свидетельствующих о попытках проникнуть в одно из окон, не слышал. И не услышу, наверняка постараются заглушить такую попытку стрельбой.

Надо идти на прорыв… Героически взрывать запасы тротила вместе с собой и врагами – такой вариант оставлю на самый крайний случай, а пока попробую побарахтаться…

Пора на прорыв, но как? По лестнице – подстрелят на счет раз, из окна прыгать – если ногу не сломаю, так уж точно вывихну или растяну, потолки в доме высоченные… Имелся один путь, но если в гости ко мне заявились не совсем дураки, они держат его под контролем и имеют все шансы изрешетить того, кто этим путем воспользуется.

И все же я собирался рискнуть… Потому что – едва лишь появилась возможность хоть на минуту задуматься – я заподозрил: а ведь «черные пантеры» не стараются меня убить… Хотели бы, так прикончили бы сразу, первыми выстрелами, когда я стоял в оранжерее живой мишенью.

Но нет, меня словно бы просто прижимали огнем, не давали поднять голову. Чтобы подбежать и взять тепленьким.

Да и на лестнице, поднимаясь сюда, я вполне мог схлопотать пулю в спину… Но снова каким-то чудом уцелел.

А вот в самом деле, ну зачем им мертвый Питер Пэн? Эйнштейна моя смерть не воскресит, а с его наследством надо разбираться, и кто лучше всего разберется, как не первый заместитель покойного, принимавший участие во многих исследованиях? Кто, если не я?

Пуля в конечность и мой бесславный плен – максимум, что могут планировать «черные пантеры» при таком раскладе. Хотя, конечно, порой шальная пуля-дура ломает все планы…

Я тихонько покинул позицию у лестницы, прошел мимо спальни близняшек, мимо нашей с Натали супружеской опочивальни и оказался в учебном классе Маришки и Ани (имевшийся здесь диван позволял при нужде использовать комнату как гостевую спальню).

К окну подобрался вдоль стеночки, оставаясь в мертвой зоне для взглядов и пуль. Здесь можно было спрыгнуть без риска подвернуть ногу – выходило окно на плоскую крышу пристройки. Лестницу – если я правильно просчитал возможные действия «пантер» – приставят к окну (возможно, уже приставили) одной из спален, нашей с Натали или близняшек, а здесь никак, пристройка мешает…

Но стоит подождать, пока не начнется проникновение и стрельба на лестнице, прикрывающая его… И уж тогда – на прорыв.

Едва так подумал, стрельба началась. Но совсем не там, где я ожидал: на улице, с другой стороны дома. Словно «черные пантеры» не успокоились на достигнутом результате и решили окончательно добить оранжерею, разнести пулями все уцелевшие стеклопакеты.

Я не стал задумываться: что же там происходит. Торопливо разблокировал запоры окна. Распахнул его и выпрыгнул наружу.

Пластиковая псевдочерепица выдержала удар моих подошв. И даже не слишком шумно получилось. Выживу – напишу благодарственное письмо производителю.

Сразу же – разбег, длинный, во всю крышу, – и прыжок, тоже длинный и красивый.

Летел и думал: смешно будет, если «роботы»…

Не додумал, обрушился на крышу времянки.

Все сработало, как и задумывалось. И рубероид, и поддерживающие его тонкие рейки почти не замедлили полет. Крышу Питер Пэн прошил, как пушечное ядро. И мгновенно скрылся от взоров тех, кто мог наблюдать за этим каскадерским трюком.

А вот что не задумывалось и не планировалось – так это то, что гастарбайтеры-«роботы» затащат во времянку обломки каркаса новой теплицы, – издержки попыток Натали ментально управлять сразу двумя бригадами рабочих.

Лишь в полете я задумался над вопросом: а куда, собственно, подевалась эта груда металлических деталей?

Ответ громоздился во времянке. И я ровно на полметра разминулся с перспективой умереть смертью, не характерной для нашего века… Сажать на кол сейчас не принято даже закоренелых рецидивистов, а вот я вполне мог насадить себя на трубу, уголок или швеллер… Обошлось.

Моя попытка оригинального самоубийства вроде как осталась незамеченной.

Никого не заинтересовало убытие Питера Пэна из дома и прибытие во времянку. Потому что стрельба с другой стороны дома продолжалась. Хуже того, теперь там грохотало автоматическое оружие, причем в два ствола, перекрывая одиночные выстрелы пистолетов.

Что за… Аномальные способности Питера Пэна тут же отрапортовали, что там происходит с точки зрения электромагнитных возмущений…

А там, видите ли, объявился объект, активно обменивающийся с кем-то простенько, можно сказать, примитивно закодированными цифровыми сигналами. На полицейской волне, что характерно. Машины же «черных пантер» в этот свой визит прежнему обыкновению не изменяли – хранили гробовое радиомолчание.

Выкусите, гады! Моя полиция меня бережет! В правовой стране живем, не хрен собачий!

Медлить не стоило. Черт знает, сколько продлится такое небывало удачное стечение обстоятельств…

Я метнулся к «Тойоте Пантере», маячившей неподалеку. Разумеется, она стояла запертая и даже на сигнализации. Разумеется, это не помешало мне оказаться за рулем. Равно как отсутствие ключа не помешало завестись, а отсутствие иммобилайзера – тронуться с места. О, Питер Пэн мог бы сделать знатную карьеру угонщика машин! Но не сделал, предпочел банкоматы…

Уехать, как приличному человеку, через ворота, не светило. Как раз там грохотала перестрелка, и что-то подсказывало: пули в меня полетят с обеих сторон.

«Пантера» разогналась, вынесла металлический лист из ограды – и вырвалась на свободу! Забор – моя, в конце концов, собственность, что хочу, то с ней и делаю…

Теперь – полный газ, через сухую луговинку… перескочу через кювет? Есть! Перескочил! Разворот – и вновь полный газ!

Пока-пока, ребята! С вами весело, но у Питера Пэна есть и другие неотложные дела… Не скучайте тут без меня!

Кстати, чтоб не забыть… Тут ведь где-то радиомаячок, включающийся по запросу со спутника? Оп… Уже не маячок, а совокупность горелых микросхем…

Выскочил из своего проулка на большак, задумался на секунду: направо или налево? Дорога на Старостино совсем убитая, и если полицейские двинут в погоню на внедорожнике, шансы оторваться на «Пантере» с ее низкой посадкой – нулевые…

Свернул на Шапки, рискуя лоб в лоб столкнуться с вызванной полицейскими подмогой. Но риск был оправдан, из Тосно они сюда подъехать никак не успевали. Разве что какая-то патрульная машина болталась поблизости… Ладно, будем считать, что не болталась.

Погони не было. Стрельба у моего дома продолжалась, полицейские уступали в числе, но сполна использовали преимущество в огневой мощи. Ну, воюйте, воюйте…

Влетел в притихшие сонные Шапки, там свернул на проселок. Тот описывал петлю в сторону давно не функционирующей станции, затем снова выходил на большак. Если тупо катить большаком, приведет он прямиком в Тосно – и встречи с полицейской погоней на этом пути не избежать.

Надо как-то разминуться… Приятно, конечно, что в Тосненском РУВД нашлись сотрудники поумнее, чем капитан Крюк, и послали наряд по месту жительства вновь объявившегося в городе хулигана и дебошира Панова П. М.

Очень вовремя и очень удачно они это сделали. Но лично выражать благодарность как-то не хочется. Потом поблагодарю. Письмом на электронку…

Июньская ночь, коротенькая, как воробьиный хвост, заканчивалась. На востоке забрезжило, и я ехал проселком неторопливо, погасив все бортовые огни. Дорога была препаршивейшая, вся в глубоких ямах; густо разросшиеся вдоль обочин кусты и молодые деревья тянули корни на проезжую часть, вспучивая покрытие… Но нет худа без добра: эти заросли отлично замаскировали «Пантеру» в том месте, где грунтовка вновь выходила на большак.

Ждать пришлось недолго, минуты три-четыре… Потом мимо пронеслась кавалькада машин. Круто… Среди прочего – три бронированных внедорожника, причем один из них с башенкой крупнокалиберного пулемета.

Оставалось лишь надеяться, что «черные пантеры» (не важно, победившие или же побежденные) уже убрались из моего дома… Не то полиция всю обстановку мне попортит своей артиллерией.

С такой надеждой я вырулил на пустынное предрассветное Московское шоссе. Приступаю к третьему пункту плана: в Ульянку, к схрону отца, вооружаться и экипироваться.

Подозреваю, что от этого моего намерения кто-то – наверху, над облаками – ехидно засмеялся…

* * *

Погоня обнаружила себя, когда до поворота на бетонку, ведущую вдоль Периметра, оставалось всего ничего…

Подозреваю, что они давненько катили следом, дожидаясь, когда я миную полицейский пост в поселке Ленсоветовский. Едва миновал – сократили дистанцию и начали активно действовать.

На хвосте висели «черные пантеры» в количестве двух машин и не знаю уж скольких человек. Как же они меня достали…

Об уголковых отражателях и методах пассивной радиолокации я, разумеется, не забывал. Но посчитал по умолчанию, что пеленгующая аппаратура канула в двухэтажном особнячке бывшего телецентра… Случились у них после моего ухода крупные неприятности с аппаратурой, не знаю уж отчего.

Но кто мне сказал, что у этих ребят не было в Тосно второй базы с запасным комплектом оборудования?

Никто не говорил… Сам так решил и ошибся.

И теперь расплачивался за ошибки…

Начали они с того, что попытались догнать меня. Возможно, хотели взять в «коробочку», притереть к обочине…

Но для успеха такого фокуса им бы стоило сменить марку машин. Едва увидев, кто нарисовался в зеркале заднего вида, я, что называется, «притопил». Не оторвался, но дистанцию увеличил.

Машины одинаковые, движки однотипные… В дело вступали разные мелкие факторы – степень износа каждого конкретного двигателя и ходовой части; масса груза, который везет автомобиль…

Не знаю, как с износом, но по второму фактору я имел преимущество: ехал один в отличие от них… В идеальных условиях я бы от них в конце концов оторвался.

Но реальная жизнь редко соответствует идеалу… В реальной жизни на крыше одной «Пантеры» откинулся люк, наружу высунулся организм с винтовкой в руках и первым же выстрелом прострелил мне багажник.

Такой же люк имелся и в крыше моей машины. Жаль, что не было ни винтовки, ни лишней пары рук, чтобы с ней управляться…

Свернуть на Ульянку я не смог. Понял: как только заторможу, начну поворачивать – подставлю бок и получу пулю в колесо.

Бах! Бах! – продолжал развлекаться стрелок с дистанции около полутора сотен метров.

Редкие попутные машины испуганно вжимались в обочины. Встречные – тоже. Дистанция для стрельбы была приличная, к тому же я выписывал легкие зигзаги, сбивая стрелку прицел. Но из десятка выстрелов три все же угодили в цель, все в багажник.

Проскочили таившуюся в засаде машину ДПС. Ее экипаж даже не попытался остановить меня или преследователей, благоразумно куда-то забился…

Убивать меня по-прежнему не планировали, ни единой дырки в заднем стекле не появилось. И приближаться настолько, чтобы я повредил им электрику, тоже не планировали. Эх, надо было сразу подпустить поближе и ударить, но я рефлекторно притопил педаль. Ладно, что уж теперь…

Открытый люк и торчащий наружу человек быстрой езде не способствуют. Машина со стрелком постепенно осталась позади, стрельба стихла.

Тут же, как чертик из коробочки, возник стрелок во второй «Пантере», державшей прежнюю дистанцию. А первая стала подтягиваться, нагонять, лишившись своего торчавшего над крышей украшения.

Вот так весело мы и катили – прямиком к КАДу, никуда не сворачивая. И влетели в предзонник.

Промелькнул знак, запрещающий дальнейшее движение.

Затем второй такой же, но уже с табличкой, сулящей нарушителям стрельбу на поражение.

Погоня завершалась. Впереди маячило близкое знакомство с бойцами и командирами военизированных частей Управления Периметра.

Не угадал, опять не угадал…

Прекращать погоню никто не собирался. Не знаю уж, кто на самом верху прикрывал отморозков, какие продавшиеся генералы, или политики, или иные крупные фигуры работали на державу, мечтающую стать сверхдержавой… Но их пешки не боялись никого и ничего. Вообще. На все плевали с высокой Тосненской телевышки. Им нужен был Питер Пэн. И они ехали его забрать…

Трах! – деревянный барьер разлетелся на куски.

Ну же, «зеленоголовые», не спите! Не могли же вас всех купить! На Тосненское РУВД, например, у будущей сверхдержавы тугриков не хватило, или не стали размениваться на такой низкий уровень в силовых структурах, дебоширами и хулиганами занимающийся… Через то «черные пантеры» в Надино и пострадали.

Ну же, стреляйте! Зря, что ли, табличку повесили? Сделайте хоть что-нибудь, мать вашу!!!

Бронетранспортер с эмблемами УП. Башенка со спаркой пришла в движение…

Да не в меня же стреляйте, козлы! По ним!!! Видно же, что честный и законопослушный гражданин спасается от бандюков-отморозков!

Не стали стрелять ни по кому… И пехота с легким стрелковым, подбегавшая откуда-то слева, – не стала.

Сообразили, что три машины несутся в ловушку. Здесь, на Витебской развязке, въезд на КАД. И технический въезд в Зону, сам порой въезжал тут на «одноразках» – официально, с пропуском ЦАЯ.

Оба въезда перекрыты воротами – металлическими, мощными, на легковой не протаранить. И на грузовой не протаранить. На бронетехнике можно попробовать, но без гарантии.

А позади бронетранспортер, так и не пустивший спарку в ход, уже перекрыл ту часть шоссе, что не перекрыта мощными бетонными сваями. Они, сваи, так и положены, чтобы БТР затыкал проезд плотно, без зазоров…

Мышеловка захлопнулась. Но вопреки названию в нее пойманы не три мышки, а три большие кошки… Целых при «Пантеры».

Ага… ребята, похоже, сообразили, что увлеклись… заигрались… их уже не интересует Питер Пэн, их интересует более насущная проблема: как бы подобру-поздорову смыться отсюда? Правильный ответ: никак. Потому что смываются они в совершенно бесперспективном направлении: там отстойник для техники, а дальше тупик…

Мне плевать, кто и как будет отмазывать моих преследователей, когда их повяжут. Потому что есть подозрение: Питера Пэна в нынешнем его статусе не станет отмазывать никто.

Господам Антипину и Салу я не принес то, на чем Шляпник носит свой цилиндр. А Эйнштейн уже никого никогда не отмажет… Надо выкручиваться самому.

Легко сказать… Я езжу уже на второй «Тойоте Пантере» за неполные сутки: всем эти лошадки хороши, да вот только системой вертикального взлета не оборудованы.

Не сбавляя аллюра, я подкатил к воротам, перекрывающим въезд в Зону: со стороны могло показаться, что Питер Пэн глупо и самонадеянно собрался их протаранить. Но нет, я затормозил, лихо развернулся, заодно разметав штабель пластиковых заградительных барьеров, сложенных здесь. Дороги эти барьеры перекрывают, будучи заполнены водой, а здесь, пустые и невесомые, разлетелись во все стороны.

Прокатился ко вторым воротам, за которыми выезд на КАД… И они заперты, стоило ожидать. Поехал обратно…

Чтобы мне не скучно было в одиночку наматывать круги, БТР сдвинулся, пропустил два тентованных грузовика, снова заткнул проезд. Наверное, в грузовиках, кроме солдатиков, есть и шипастые ленты «скорпионов», и они весьма затруднят мои маневры… Хотя возможны разные варианты, от «коробочки» до стрельбы по колесам.

«Черные пантеры» тем временем обнаружили, что заехали в тупик, и довольно шустро возвращались назад.

Хорошо бы, конечно, стравить их с БТР и с экипажами грузовиков, а самому под шумок ускользнуть за Периметр в пешем порядке… Но две такие удачи подряд – перебор.

Я вновь устремился к первым воротам, и – о, чудо! – узрел, что металлическая преграда медленно отползает в сторону…

Разумеется, чудес на свете не случается. Чудеса антинаучны. Но не зря же я вертелся у ворот, не просто так развалил штабель барьеров… Взял под контроль блок управления – и ворота поползли в сторону словно бы сами собой.

Одна беда: ползли они с раздражающей медлительностью. Они всегда так ползали, даже при легальных моих механизированных проникновениях в Зону. Такая уж конструкция – большая масса створки, относительно слабый электродвигатель…

Но если раньше я всего лишь раздраженно ждал, когда все сработает, то сейчас сзади подкатывали грузовики, могучие «Уралы», – и один из них явно целил мне в корму…

Педаль в пол. Визг колес. Правым передним – на пластиковый барьер, лежащий узким концом ко мне… Руль чуть влево, самую малость… Получилось! Мать твою, получилось!!! С первого раза, на незнакомой машине!

Моя «Пантера» встала на два левых колеса, под углом шестьдесят градусов к горизонтали, – и втиснулась в щель между воротами и бетонной стеной!

Свобода! Легкое движение рулем – и верная лошадка снова на четырех копытах!

И по газам!

Впереди несколько километров ровной и чистой дороги без аномалий и ловушек – кати и радуйся! Ни грузовики, ни БТР за мной не угонятся, оторвусь, брошу машину, вновь выйду из Зоны, доберусь до схрона в Ульянке…

Но до чего же красиво все сделано!

Впервые Питер Пэн въехал в Зону так эффектно! И на такой дорогой «одноразке» тоже впервые, кстати!

«И с таким эскортом…» – закончил я мысль в миноре. Две «Пантеры» спокойненько катили по Витебскому следом за мной. Банально прорвались следом, как будто именно для них я вскрывал ворота…

Ладно, ребята… Здесь Зона, а я в Зоне родился, пусть и в другой. И игры здесь совсем по другим правилам… Посмотрим, насколько вы в них сильны.

Часть вторая

Один в Зоне не воин

Глава 1

Страсти по «Джеку» и «Джону»

Пробиться в глубь Зоны на машине удалось на удивление далеко. Проехал – не по прямой, по сложной траектории – не менее десятка километров, пока не отказала электроника «Пантеры»… Простейшая электрика еще работала, в частности, я «видел», что свечи зажигания пока дают искру, – и на каком-нибудь плебейском одноразовом ВАЗе я бы еще катил и катил. Увы, детища японских автомобилестроителей не способны передвигаться, когда из строя выходит их «мозг»-процессор…

Дальше я двинул пешком… По следу выступили преследователи – тоже поневоле перешедшие из мотопехоты в пехоту простую.

«Хвост» я надеялся стряхнуть легко, не напрягаясь, – и просчитался.

О последующих событиях я уже рассказывал… Закончилась погоня, до предела меня измотавшая, триумфальным отплытием с берега Фонтанки на концертном рояле белого цвета. И встречей со старым знакомцем – водоплавающим мутантом по прозвищу Дракула.

…Утром следующего дня погоня осталась далеко позади, если вообще не отказалась от намерения разыскать меня в Зоне и не повернула обратно.

Дракула и рояль остались на Фонтанке, у Семеновского моста – туда мой чешуйчатый приятель любезно доставил меня на буксире: берега Фонтанки ближе к устью практически непроходимые, а развиваемая Дракулой тяга позволяла роялю двигаться даже против слабого течения.

А Питер Пэн (выспавшийся! ну наконец-то выспавшийся!) подходил тем утром к отелю УПС, внимательно исследуя местность на предмет ловушек… Не ловушек Зоны, место для отеля выбрано чистое, – а всевозможных мин и капканов, настороженных, если верить покойному Леденцу, сталкерами, оберегающими приватность своего убежища.

Как выяснилось, верить Леденцу можно было лишь частично… Две растяжки я заметил и осторожно перешагнул, на несколько тротуарных плиток, окруженных несколько иначе выглядевшими швами, наступать не стал – и добрался до «Погибшего сталкера» без каких-либо злоключений.

Отель пустовал, ни единого постояльца…

(Возможно, из-за того и была насторожена лишь малая часть ловушек на подходах.)

В коридоре здесь стоял большой «шкаф излишков» – я заглянул в него, чувствуя некоторую неловкость, – у меня-то ничего лишнего не было, чтобы оставить взамен того, что обнаружу и что сможет мне пригодиться… Решил, что в следующий визит (если доживу до него) оставлю вдвое больше, чем требуют правила сталкерского этикета.

Оружия в шкафу не было, даже самого захудалого ножа. Нашлась лишь складная МПЛ – малая пехотная лопатка, в просторечии неправильно именуемая «саперной»: новенькая и навороченная. С одного края штык лопатки был заточен на манер топора, с другой имел зубья, как у пилы.

МПЛ я взял. Сомневаюсь, что ею можно хоть что-то отпилить, но копать кое-как сможет. И даже холодным оружием от большой беды послужит…

Кроме того, прихватил немного продуктов, индивидуальную аптечку и налобный фонарик, плохонький и маломощный. Иных полезных для себя излишков в шкафу не обнаружил.

Прошелся по отелю, пытаясь обнаружить послание от отца или хоть какие-то следы его присутствия… Ничего не нашел.

Эх, Максим Кириллович, Максим Кириллович… Да где ж тебя искать-то? И куда же ты подевал «попрыгунчики»?

Местонахождение «попрыгунчиков» заботило меня не просто так… Весь мой план дальнейших действий основывался на факте обладания этими двумя артефактами.

А без них вся моя нынешняя возня в Зоне не имела смысла…

* * *

Голову Илья Эбенштейн имел действительно гениальную, кого попало Эйнштейном не прозовут. Даже жаль немного, что содержимое столь замечательной головы превратилось в кляксу мерзкого вида и испохабило стену бывшего телецентра… Хотя мне лично, если начистоту, совсем не жаль.

Проблему – как мне, Питеру Пэну, добраться до Хармонта, не угодив заодно в тюремную камеру на весь остаток жизни, – Илья решил легко, играючи. Одной левой. Или одним левым? В смысле, полушарием… не важно. Короче, он отвлекся на пару минут от трех действительно важных в тот момент для него проблем: от своего Великого Исхода, от своей Великой Мечты и от моего пистолета, целившегося ему в переносицу, – и решил. Гений, чё.

Он вспомнил давнюю историю: похищение Дэниела Азарры по прозвищу Светлячок из клиники Института Бехтерева. Отбросив всю прочую фабулу, Илья сосредоточился на двух моментах: как группа аномалов-похитителей под командованием Плаща оказалась в клинике и как затем оттуда ушла с похищенным.

Они пришли за Светлячком ночью, но как именно похитители проникли на территорию – никто не видел и не знал.

Дознаватели решили позже, восстанавливая цепь событий: группа Плаща проникла снаружи, через бетонное ограждение, выждав паузу между обходами. Как-то обманули следящую электронику, возможно, вскрыли пожарный выход… Нейтрализовали полусонный наряд, дежуривший на первом этаже, превратив его в крепко спящий.

Все это, по мнению людей в погонах, было совершено при помощи аномальных способностей. Аномальные способности – вообще крайне удобная штука для следствия, ими что угодно объяснить можно, заткнуть любую логическую дыру в любой версии, залатать любую прореху в следственном деле.

Однако уходили аномалы-похитители совершенно иначе.

Светлячка, находившегося в глубокой коме, они переложили на больничную каталку. Довезли до выхода из корпуса, потом – до проходной, где превратили в идиотов ночную вахту, надзиравшую за турникетами. Этим досталось сильнее, чем внутреннему наряду, из-за того, что здесь вохровцы не нарушали служебных инструкций (вот ведь парадокс!): не дремали, потянулись к оружию.

Короче, из клиники похитители вышли как нормальные люди – через главный выход. После чего бесследно исчезли вместе с мальчиком… На самом деле не совсем бесследно: много позже по свидетельским показаниям удалось-таки отыскать пассажирский микроавтобус, увозивший группу с добычей от Бехтеревки. Его водитель сообщником похитителей не был – всего лишь оказался в неудачный момент в неудачном месте. Воспоминания водителя о последовавшей поездке оказались надежно стерты, восстановить их не сумели лучшие профессионалы-мозговеды.

На микроавтобусе след оборвался окончательно.

Эйнштейн, сопоставив все известные и предполагаемые факты, пришел к выводу: домыслы следствия о проникновении группы в клинику цента ломаного не стоят.

Похитители не проникали в клинику. Они сразу оказались внутри.

Портал, старый добрый портал, открытый из хармонтской «душевой». Там хватало незадействованных кабинок – и соответственно латентных, не активизированных порталов, способных открыться куда угодно (куда угодно в пределах Зон Посещения, разумеется). Этот же соединил Хармонт с местом, на тот момент никакой Зоной не охваченным… Неувязочка.

Объяснял ее Эйнштейн так: любой аномал несет в себе отпечаток породившей его Зоны. Более того, раз уж аномальные способности проявляются в местах, где физические законы не сходят с ума, – можно допустить, что аномал создает вокруг себя некую микрозону. Дэниел «Светлячок» Азарра – один из сильнейших аномалов, Эйнштейну известных. Долго находился на одном месте, и там же, в палате Бехтеревки, немало времени проводил некий Питер Пэн, тоже аномал не из последних.

В общем, Эйнштейн был уверен: в непосредственной близости от бывшей палаты Светлячка надо искать дверь, ведущую в Хармонт. Почему ею воспользовались один раз, а потом не то забросили, не то законсервировали, Эйнштейн не знал. Лишь предполагал, что в Хармонте при использовании такого не совсем правильного портала стряслось что-то неожиданное и нехорошее…

В любом случае отсюда, из Питера, в Хармонт может попасть лишь тот, кто имеет ключи-«попрыгунчики». Где находятся «Джек» и «Джон», старина Эйнштейн понятия не имел. Он вообще считал проникновение в Хармонт и спасение моих дочерей из «Клиники Св. Духа» задачей не первоочередной… Наши мнения по этому вопросу кардинально разошлись, и Эйнштейн умер.

Решать проблему теперь придется мне, причем без его многомудрых советов.

Значит, буду решать. Хоть из-под земли достану «попрыгунчики», думал я, шагая к Семеновскому мосту и помахивая малой пехотной лопаткой.

* * *

На Садовую мы с Дракулой вышли со стороны Сенной. Вообще-то путь наш лежал на Новую Голландию, но крюк получался небольшой, и я решил заглянуть на место недавнего побоища.

Двигались мы пешком, затащив верный рояль на гранитный причал, насколько хватило сил: может, кому-то еще понадобится, если не для путешествий по рекам и каналам, то для музыкальных упражнений…

Нам рояль в качестве средства передвижения пригодиться больше не мог. По Крюкову каналу – по прямой водной артерии, связывающей Фонтанку и Новую Голландию, – не проплыл бы сейчас, по его словам, даже Дракула в одиночку, не говоря уж о буксировке прицепа.

Такой уж он неудачный для Питера Пэна, этот канал, недаром носит имя капитана Крюка (краеведы утверждают, что назван канал в честь купца Крюкова, взявшего подряд на его строительство, но моя версия с капитаном Крюком нравится мне больше).

Дело в том, что течение во всех рукавах Невской дельты – и в естественных, и в рукотворных – соответствует течению главной ее артерии, Большой Невы. Воды и Фонтанки, и Мойки, и обоих Невок, и Обводного, и прочих каналов текут с востока на запад, с большими или меньшими отклонениями. А Крюков канал протянулся поперек, с юга на север, оттого течение в нем минимальное, практически незаметное. В старые добрые дозонные времена вода в канале застаивалась, а летом зацветала и дурно пахла. Сейчас же в стоячей воде бурно размножается всевозможная опасная гадость.

Короче говоря, Крюков канал Дракула оплывает десятой дорогой или вообще обходит посуху: сплошные «кислые ерши», «стальные волосы» и «ледяная пехота».

Прямой путь оказался закрыт. А объездным – по Фонтанке почти к ее истоку, оттуда в Мойку и обратно на запад – я решил не мучить своего водоплавающего приятеля… Не такое уж удовольствие таскать на буксире белый рояль с Питером Пэном.

Пошли пешком. И завернули на Садовую.

Следы сражения были все на месте, куда им деться… И при виде их перед глазами вставали очень живые картины отгремевшей битвы.

Вот черные следы молний, которыми развлекалась здесь Лена, – обгорелые пятна безошибочно указывают места, где майор Бабуин разместил в засаде своих бойцов. Разместил он их грамотно, да не помогло…

По обеим сторонам улицы тогда тянулись вверх две вертикальные клубящиеся стены – словно два фронта грозовых туч, только тучи те сошли с ума и перепутали вертикаль с горизонталью. Пространство между двумя стенами регулярно прошивали молнии. Не просто так, разумеется, ими Лена последовательно и целенаправленно крушила Бабуиново воинство. Ба-бах! – вспышка, удар – и нет огневой точки на крыше. После паузы снова: ба-бах! – и нет другой…

Она здесь отходила, она отступала в сторону Сенной – но то было никакое не бегство, именно целенаправленный отход с уничтожением всех, преграждавших ей путь.

Со стороны Апрашки вся Садовая до сих пор завалена буквально-таки курганами из обломков зданий. Там прошла Жужа в своем последнем отчаянном бою…

Четырехэтажные дома с одной стороны Садовой становились двухэтажными. Двухэтажные, что напротив, оставались без крыш и чердачных помещений. Все, чего лишались здания, летело на проезжую часть грудами кирпича, камня, металла и всего прочего, что было в домах. Бойцы-«каракалы» – спецназ Зоны, элита элит, – гибли под завалами со всем своим навороченным снаряжением и оружием. Вдали, на границе зоны разрушений и относительно чистой улицы, виднелась маленькая фигурка. Руки ее были широко раскинуты, как у статуи, высящейся над Рио-де-Жанейро, – словно Жужа любила весь мир и желала его обнять. А по крышам и верхним этажам скребли будто два исполинских ножа невидимых бульдозеров… Потом ударили три предательских выстрела в упор – маленькая фигурка подломилась в коленях и упала…

Э-эх… Прости, милая, что втравил тебя в эту историю. Втравил и не сумел уберечь… Я сполна отомстил за твою смерть, но кому от того легче? Надеюсь, где бы ты сейчас ни была, тебе хорошо. И ты видишь птиц…

– Пэн! – Когтистая лапа аккуратно потрясла меня за плечо. – Если ты, Пэн, будешь долго думать, я схожу окунусь? Недалеко, там хорошая вода.

Дракула показал в сторону канала Грибоедова. До канала и вправду отсюда не более сотни метров, и вода там проточная.

– Я не буду долго думать, Дракула. Взглянем на еще одно место и пойдем отсюда, по дороге окунешься…

Если отыщу «попрыгунчики» и если уговорю Дракулу сходить со мной к Бехтеревке – а одному идти ой как не хочется, – надо будет подумать о носимом запасе воды и о каком-то распылителе для увлажнения его кожи и жабр… Иначе наш маршрут будет слишком привязан к рекам, каналам и прочим водоемам.

Пошагали к «еще одному месту» – к укрытию моего отца, в котором он дожидался, чем завершится мой разговор с посланницей Плаща, с бывшим агентом ФБР Марианной Купер (просившей называть ее просто Марией, без упоминания ФБР и без фамилии).

Укрывался тогда Максим Панов в подобии окопчика. Разумеется, «окопчик» отрыли задолго до нас.

Имеются в исторической части Питера старинные здания, постепенно ушедшие в болотистую почву так, что их некогда первые этажи стали теперь не то нулевыми, не то вообще минус первыми: верхняя часть окон оказалась как раз на уровне проезжей части… При этом лавки, распивочные и закусочные, находившиеся на первых этажах, до сих пор используются по прямому назначению, но окна их ныне выходят не на улицу, а в некое углубление в ней, в нишу как раз с окоп размером.

Вот в такой-то нише и засел мой отец с «попрыгунчиками»: хорошее укрытие с хорошим обзором, улица из него простреливается гораздо лучше, чем из окна. Плюс к тому возможность в любой момент отступить в глубину здания через разбитую витрину магазинчика…

Я надеялся, что отец так и поступил, когда обмен сорвался и по Садовой начал гулять свинцовый смерч, – укрылся внутри и где-то там припрятал «попрыгунчики». Хорошо припрятал… Надежно… Так, что уцелевшие орлы Бабуина отыскать артефакты не смогли, а ведь наверняка искали тщательно. Но Максим свет Кириллович тертый калач, уж сумел, наверное, выдумать что-то неординарное.

Имелась у меня и другая надежда: сам я «Джека» и «Джона» обнаружу, сумею как-то почувствовать их… В конце концов, перед битвой на Садовой я больше суток протаскал «попрыгунчики» в карманах, вплотную к телу, и вошел с ними в некое подобие прежнего резонанса, «Джек» и «Джон» вновь признали меня за своего.

У позиции отца нас поджидал сюрприз.

Кто-то здесь совсем недавно покопался… Порылся. Словно бы попытался невдалеке от папиного «окопа» соорудить еще одну стрелковую ячейку прямо посреди тротуара. Но забросил работу, едва углубившись сантиметров на сорок. Или же не забросил, а лишь ненадолго прервал – в начатой яме лежали инструменты: ломик и большая штыковая лопата.

Мы с Дракулой стояли на краю раскопа, и я со своей дурацкой МПЛ в руке чувствовал себя живой мишенью… Прямо-таки физически ощущал, как по мне – через прицел – скользит внимательный изучающий взгляд.

– Нет, Петя, – прозвучал знакомый голос. – Здесь такой лопаточкой ничего не откопаешь… Тут и с ломом не больно-то получается, отбойный молоток нужен.

Отец!!!

* * *

Я оказался прав: отец выдумал-таки кое-что неординарное и спрятал «попрыгунчики» так, что Бабуин с Эйнштейном их отыскать не сумели. Одна беда: даже зная точное место, взять «Джона» и «Джека» не так-то просто…

Сообразив после усиленных аппаратурой воплей Бабуина: обмен если и не сорван окончательно, то откладывается надолго, – отец понял и то, что «попрыгунчики» у него очень скоро заберут, его «окопчик» оказался чуть ли не в самом центре позиции бабуиновцев, засевших на окрестных крышах.

Понял – и немедленно принял меры. Самые простые: под прикрытием напущенного Леной густого тумана по очереди активизировал «Джека» и «Джона» так, чтобы они совершили джамп вертикально вниз.

И теперь «попрыгунчики» лежат, целые и невредимые, примерно на четырехметровой глубине под Садовой.

Вот только пробиться к ним при помощи шанцевого инструмента у отца не получилось…

– Здесь полтора века, наверное, дорожное покрытие не заменяли, – говорит он уныло. – Не заменяли, понимаешь? Укладывали новое прямо поверх старого, утонувшего в болотистой почве… И так раз за разом. Дурное дело все-таки твой тезка затеял, Петя, триста с гаком лет назад: не строят умные люди столицы на болотах. Все там, над «попрыгунчиками», за века слежалось, окаменело… Ломом через этот слоеный пирог продолбиться можно, наверное. Но столько долбить придется, что не одни, так другие наверняка полюбопытствуют: а кто это тут стучит? Зачем? Что ищет? А оно нам нужно?

Оно нам (в чем бы «оно» ни состояло) не нужно… В Зоне редко случается встретиться с чьим-то бескорыстным любопытством. Такой уж народ сюда повадился шляться… Любопытствуют всем, да. Но весьма-таки своекорыстно…

А нужно нам другое: оборудование, способное быстро вскрыть «слоеный пирог» на Садовой. Например, отбойный молоток и в дополнение к нему компрессор с автономным источником питания. Не лишним окажется и запасец промышленной взрывчатки с детонаторами и устройством дистанционного подрыва. По беде сойдет и военная взрывчатка.

Все это мы рассчитываем найти на Новой Голландии – туда сейчас и шагаем, Дракула шлепает рядом. Я наконец-то вооружен чем-то посерьезнее лопатки – пояс оттягивает и придает уверенности кобура с АПС, в просторечии именуемым «стечкиным». Причем кобура – не кожаный новодел, а родная, жесткая, предназначенная при нужде служить прикладом. Отец разодолжил, он любит пистолеты серьезные, основательные, проверенные временем… Такие, как он сам.

Разговор сворачивает на мои приключения после расставания на Садовой, но дальше конспиративного гаража Авдотьи фон Лихтенгаузен я в своем рассказе не продвинулся: дошли.

Мы стоим на мосту Крунштейна – тут главный вход и главный въезд на Новую Голландию.

На вид ничего не изменилось за минувшие недели… Лишь появилась парочка непривычных деталей. Поперек дороги зачем-то положен толстенный не то шланг, не то патрубок, а над металлическими воротами надпись белыми буквами, здоровенными, метровой высоты: «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЛЮДИ».

Вот как… Люди, значит… Авдотья рассказывала мне о групповом побеге подопытных во время эвакуации. А Дракула, кажется, говорил, что беглецы вернулись, нашли приют в опустевшем Виварии, и он, Дракула, к ним присоединился… Я в тот момент отключался, клевал носом и все подробности пропустил мимо ушей.

Подходим. Есть ли кто в караулке, не разглядеть: у бронестекла односторонняя прозрачность. Однако все сомнения снимает прозвучавший голос, нечеловеческий, с переизбытком шипящих:

– Ш-ш-штой! Прихотовить пропуш-ш-ш-ш-ка! Прихотовитьш-ш-ш-ша к дош-ш-ш-ш-шмотру!

Я знаю лишь одно существо на свете, разговаривающее с такой своеобразной дикцией, это Наг-Каа, змееобразный мутант, живший в Виварии… Внезапно понимаю, что под ногами у нас отнюдь не толстый шланг и не патрубок, а хвост Нага, способный при отказе от «дош-ш-ш-ш-шмотра» ожить и обвить безжалостно сжимающейся спиралью, и последним, что в жизни услышишь, станет треск твоих ломающихся ребер…

Сюрреализма в сцене и без того хватает, но Дракула щедро добавляет новую порцию. Небрежно кивает на нас с отцом и произносит своим бесподобным скрежещущим голоском:

– Все в порядке. Эти двое – со мной.

Глава 2

Остров доктора Моро без доктора Моро

– Кронштадт, Кронштадт, – бубнит в микрофон рации мутант по прозвищу Склопендр. – Кронштадт, я Виварий! Как слышно? Прием!

Кронштадт, разумеется, Сколопендра не слышит. И не только оттого, что дней, пригодных для радиосвязи с Кронштадтом, случается за год десяток, не более… Но в первую очередь потому, что ни один светодиод на корпусе рации не горит, нет питания.

Но Склопендр не смущается ни отсутствием питания, ни отсутствием ответа. Он начинает излагать список неотложных потребностей Вивария, закрыть которые надлежит очередным рейсом транспортника… Карго-культ в чистом виде? Или все-таки ролевая игра, где игроки сознают, что все не всерьез?

Транспортник сюда не приплывет. Понимает ли это Сколопендр? Не знаю… А задавать вопросы и тем более растолковывать истинное положение дел я опасаюсь. Мне не по себе в этом дурдоме, где власть захватили пациенты. На звероферме, попавшей под управление животных. На острове доктора Моро, оставшемся без доктора Моро…

Потому что мы-то с отцом – из «бывших». Отец в меньшей степени, а я был заместителем главврача в дурдоме, когда там правили психиатры, а не психи. И правой рукой доктора Моро тоже был я.

И лучше бы не создавать даже малейшего намека на какой-либо конфликт. Потому что свершившаяся в Виварии рокировка обретет идеальную завершенность, если мы с отцом окажемся в Бутылке, в камерах с решетками и с надежно запираемыми дверями.

Склопендр продолжает свой бубнеж, повторяя одно и то же… Особую пикантность ситуации придает то, что он облачен в униформу Вивария со всеми шевронами и знаками различия. Причем форма подогнана по фигуре, а она у Сколопендра далеко не стандартная (кто из этой компании, интересно, так ловко управляется с иглой?), и на клапане нагрудного кармана красуется нашивка «Мишкунец С. Г.».

Да, Сколопендр теперь зампотыл Вивария… И исполняет обязанности Мишкунца как умеет.

Иду дальше… Из-за дверей лабораторного корпуса доносятся странные звуки, очень напоминающие приглушенные болезненные стоны… Ох… Над кем же они опыты ставят? Друг над другом?

Лучше бы прошагать мимо, но я, не выдержав, заглядываю… Звуки доносятся из биохимической лаборатории. На стенде для испытуемых – Красный мутант. Вернее, если быть точным, – Красная мутантка, первичные и вторичные половые признаки при этой трансмутации сохраняются. Мутантка дергается, пытается освободиться. Вот оно что… Отыскали-таки для себя подопытных.

Частично приборы – небольшие и самые ценные – вывезены. А те, что остались, не работают, вся Новая Голландия обесточена. Но опыт в самом разгаре: «лаборант» в белом халате (фигура у него знакомая, очень характерная) манипулирует выносными датчиками. Другой белохалатник, поглядывая на темный экран дисплея, то стучит по клавиатуре, то делает какие-то пометки в лабораторном журнале.

Но самым сюрреалистичным делом занят третий экспериментатор, мутант по прозвищу Жукер. Он стоит возле большого комплексного химанализатора и довольно удачно имитирует громкое и низкое гудение, издаваемое при работе этим агрегатом. Такие звуки Жукеру удаются хорошо, а вот к человеческой речи он не способен, не имеет необходимых для нее органов.

«Лаборант» поворачивается – ну точно, Мурат-Зайка, такой горб ни под каким халатом не спрячешь… «Тотем» у него – если пользоваться терминами старой теории Ильи Эбенштейна, им же самим объявленной ложной, – электрический угорь. И вдоль позвоночника сконцентрированы специальные клетки, у нас такие тоже есть, только маленькие и слабые, а у него из них целый горб вырос.

Мурат – ходячая электростанция, способная недолгое время выдавать ток силой до шестидесяти ампер. При нужде – ходячий боевой шокер, а еще лучше – плавучий, в воде его импульсы куда более убийственные: во время памятного штурма Новой Голландии Зайка одним ударом прикончил группу боевых пловцов, проникших в ковш, в наш внутренний водоем…

Есть у Зайки-Мурата и еще одна интересная особенность… Он упрямо, до слез и до драки, считает себя мальчиком, и это отчасти справедливо, но медики Вивария уверяли, что если передумает, а развитие его продолжится в прежнем русле, то в свой срок Зайка сможет испытать все радости материнства. Естественным путем, без кардинального хирургического вмешательства. Такой вот каприз искореженных Зоной генов…

А теперь, значит, Мурат занялся наукой. Вернее, он и раньше был ей, науке, не чужд, но исключительно в роли подопытного. Вырос до экспериментатора. Молодец…

Вся троица так увлечена «опытом», что меня не замечает. Или же замечает, но даже в этом старательно копирует подчиненных Авдотьи фон Лихтенгаузен – те и впрямь могли увлечься своим занятием до полного отключения от окружающей действительности.

Подхожу, осторожно заглядываю из-за спины в лабораторный журнал. Ожидаемо… Все записи – пилообразные линии без малейшего смысла.

За спиной раздается негромкий звук. Оборачиваюсь и вижу: у опыта есть еще один зритель, поначалу мной не замеченный от двери. Дракула – стоит в уголке, и… Та-а-ак… Вот оно что… Сны начинают сбываться.

Тихонько, но быстро ухожу. По соседству, у хирургов, тоже что-то происходит, но туда я решаю не заглядывать. Ни к чему… И без того есть теперь о чем поразмыслить.

* * *

Путь мой лежит к Дому коменданта.

Иду и вижу: Зона завершила свою экспансию на Новую Голландию. Уникального безопасного местечка, последнего обитаемого островка невской дельты, больше нет. Обитать кое-как можно, но уже без прежнего комфорта и чувства безопасности.

Не Исайка, конечно, – концентрация ловушек не запредельная, не делающая территорию базы непроходимой. Баллов этак на пять по десятибалльной шкале. Но полковники Антипин и Сало едва ли в обозримом будущем захотят расконсервировать Виварий. А если вдруг захотят, руководство их не поддержит.

Заодно вижу другое: что ни думай о новом самоназначенном руководстве Вивария и о дурацком карго-культе, но порядка сейчас на спецобъекте больше, чем во времена гениального раздолбая Ильи Эбенштейна… У того люди в ничем не отмеченные «колодцы» проваливались и в других ловушках гибли.

Сейчас все ловушки отмечены, огорожены, некоторые – те, что имеют тенденцию к увеличению или могут «выстрелить» чем-нибудь в сторону, – огорожены с большим запасом. А два «колодца» аккуратно прикрыты дощатыми настилами.

Теперь здесь никто не погибнет… Разве что в результате осознанного суицида.

Работа проделана тщательная и немалая. Ясно, что занимались ею не «бывшие» в разгар эвакуации… Новые хозяева постарались.

Все лестные мысли о новом руководстве Вивария у меня есть возможность высказать напрямую и лично. Потому что шагаю я в административную часть, к кабинету Эйнштейна. Он меня вызвал…

Да-да, именно так. Он. Меня. Вызвал. Совсем как в добрые старые времена…

Не босс, не шеф, не начальник объекта пожелал меня, по словам посыльного, видеть. И даже не Илья Джезайевич Эбенштейн. Именно Эйнштейн…

На фоне творящегося в Новой Голландии сюрреализма меня не удивит ничто… Даже мертвый Эйнштейн с кое-как заштукатуренной головой, восседающий в начальственном кресле. В конце концов, правил же в древности Китаем мертвый император, и ничего, как-то шли дела.

…В приемной за секретарским столом сидит Лия по прозвищу Тигренок…

Тотем у нее «пантера» прозвищу вопреки. Она одна из немногих аномалов Вивария, пришедших из Хармонта.

Родителей Лия не помнила, знала по рассказам бабушки, что отец был сталкером и сгинул в хармонтской Зоне, а мать забрала полиция как скупщицу хабара. С пяти лет девочка начала покрываться шерстью, постепенно превращаясь в аномала-звероида, и угодила к Эйнштейну, в «Детский сад» в качестве подопытной. Вскоре грянули погромы и последовал наш Великий Исход, в котором Лия-Тигренок участвовала, но по малолетству активной роли не сыграла.

– Привет! У себя? – говорю я, кивая на начальственную дверь, говорю так, словно для Тигренка здесь самое подходящее место, ну вот прямо прирожденная она секретарша, с первого взгляда видно…

А со второго взгляда видны глубокие следы когтей – на стене, за ее стулом. Покрытие стены там вспорото до самой каменной основы.

– Приве-е-ет, Пэн! – отвечает Лия с мурлыкающей интонацией. – У себя, ждет. А ты сильно изменился, Питер… Повзрослел.

Она мягко спрыгивает со стула – сидела на нем абсолютно не по-людски, подобрав под себя ноги. Или задние лапы? Точно определить трудно, Тигренок одинаково свободно передвигается что на двух конечностях, что на четырех… На четырех, правда, значительно быстрее.

Потягивается с истинно кошачьей грацией… Выросла, еще как выросла Лия со времен нашего бегства из Хармонта.

И вдруг я замечаю, что выросла-то она давно, но разительно изменилась за те немногие недели, что мы не виделись…

Говоря прямо, без экивоков: от Лии-Тигренка сейчас за версту шибает самой настоящей женской сексуальностью… Трудно ожидать такого от существа, почти полностью покрытого короткой шелковистой шерстью (весьма эротичные голливудские женщины-кошки все же не совсем то, даже совсем не то). Однако факт есть факт, и никуда от него не деться. Шибает. Сексуальностью. Может, и не за версту, но в пределах приемной сексуальность бьет наповал, она в каждом движении Лии, и в легком будоражащем аромате, исходящем от нее, и…

Я разом все понимаю и осознаю.

В Новой Голландии зреет большая проблема… Возможно, уже созрела.

* * *

Накануне битвы на Садовой улице, во время ночевки в отеле «У погибшего сталкера», мне привиделся идиотский сон… Снился мутант Дракула, встреченный накануне вечером.

В том сне в мутантской жизни Дракулы случилось важное событие: половое созревание, резкое, взрывообразное, совсем не тот растянутый во времени процесс, что происходит с нормальными людьми.

А у Дракулы – и во сне, и наяву – уникальный набор генов, единственный и неповторимый: где такому существу сыскать подходящую пару? И оттого с жертвой гормонального ядерного взрыва происходили в моем сновидении разные коллизии… В основном неприятные, и вспоминать подробности того сна мне совсем не хочется.

В реальной жизни с подопытными мутантами-аномалами Вивария такого не случалось.

Вообще. Никогда. Они росли, они развивались, но в сексуальном плане так и оставались детьми…

Разумеется, происходило торможение сексуальности не само собой, не спонтанно. Какие именно снадобья применяла Авдотья в качестве аналога брома, я не знал. Каждый подопытный получал с определенного возраста комплекс препаратов одной из трех разновидностей: А1, или А2, или А3 в индивидуальной дозировке. И проблема не возникала…

Тогда, в сновидении, мое подсознание озаботилось фактором, о котором бодрствующий Питер Пэн даже не вспомнил: а что произойдет с этой сферой жизни семнадцатилетнего Дракулы, сбежавшего из Вивария и оставшегося без ежедневной дозы антисекса?

Даже не будь того сна, сегодня проблема встала бы во весь рост… Она и встала. В лабораторном корпусе, у Дракулы, наблюдавшего за опытом из уголка… Внушительная, прямо скажем, проблема встала. Я еще подумал: на кого, интересно? Неужели на Красную мутантку?

А теперь вот еще и Тигренок со своей бьющей наповал сексапильностью… Лия отчасти кошка… Кошка на грани эструса, проще говоря – кошачьей течки. Или уже за гранью… А поскольку одновременно она отчасти человек, то внешние проявления эструса воздействуют на самцов этого вида…

Г-жи фон Лихтенгаузен здесь больше нет, а если где-то и остались ее запасы медикаментов, я не смогу самостоятельно подобрать нужный состав ни для А1, ни для прочих разновидностей, никогда не интересовался компонентами смеси, что фасовали по капсулам наши алхимики. Да и согласятся ли мутанты вновь принимать свой «бром», когда в их жизни наметилось столько нового и интересного?

М-да, скоро в Новой Голландии станет весело… И дополнительным бонусом к грядущей сексуальной революции – резкое обострение аномальных способностей у бывших подопытных.

Надо уносить отсюда ноги побыстрее…

* * *

Я шагнул в кабинет, и в первый момент показалось: в начальственном кресле действительно сидит покойный Илья Эбенштейн – сидит, уставившись в пол и нацелив лысину на вошедшего…

Потом Эйнштейн-второй поднял голову, и наваждение рассеялось. Кроме лишенного волос черепа, ничего общего.

Он сидел на двух подушках, снятых с дивана и положенных на сиденье кресла, иначе голова едва возвышалась бы над краем стола – тельце у Волдыря было крохотное и тщедушное.

Я решил, что прозвище Волдырь, не больно-то комплиментарное, никак не подходит для нового руководителя Вивария. И обратился по имени:

– Привет, Сэмми. С повышением тебя!

– Привет, Пэн. Ты здорово изменился за последние недели… Проходи, присаживайся.

По-русски Сэмуэл «Волдырь» Хогбенс говорил без малейшего акцента (в отличие от Лии-Тигренка, например), хотя тоже прибыл в Россию из Хармонта. По слухам, он так же чисто и без акцента говорил еще на пяти или шести европейских языках.

В отличие от прочих хармонтских аномалов «сыном сталкера» Сэмми Хогбенс не был. Происходил он из Хогбенсов-с-холма (Хогбенсы-с-реки, жившие в тридцати милях южнее, куда-то исчезли еще на заре позапрошлого века: просто взяли и все бесследно испарились, оставив дом и хозяйство в полной неприкосновенности).

Холм Хогбенсов угодил в Зону – оказался возле самой ее границы, но все же внутри Периметра. Разумеется, военные пытались их выселить. Разумеется, не получилось. Хогбенсы облюбовали свой холм несколько веков назад и будут жить на нем, пока самим не надоест.

Огромный, уродливый, обросший неимоверным множеством пристроек дом-лабиринт на вершине холма был лишь видимой и малой частью владений Хогбенсов. Под холмом имелся лабиринт куда более обширный и запутанный, протянувшийся, по слухам, на многие-многие мили. Про Хогбенсов вообще ходило много слухов…

Пауза затягивалась.

Я смотрел на Волдыря. Он тоже на меня внимательно уставился, опять склонив голову.

На самом деле видеть в обычном смысле этого слова Волдырь не способен. У него вообще нет глаз. Однако и слепым его назвать язык не поворачивается.

Он (предположительно) аномал-ультразвуковик с очень широкими возможностями – живой локатор, живой звуковой лазер. Обладает звуковой сверхчувствительностью: посылать специальные звуковые сигналы, как у сонара, ему не обязательно, достаточно собственного биения сердца, которое к нему же и возвращается в отраженном виде, принимается (предположительно, всей поверхностью черепа) и преобразуется в зрительные образы. В мозгу рождается достаточно четкая картина окружающего мира.

Все это, повторюсь, предположительно. Абсолютно умозрительная теория Ильи Эбенштейна. Прямому и непосредственному изучению Волдырь недоступен. А вот так… Недоступен.

Все приборы, пытающиеся «заглянуть» ему внутрь, сгорают мгновенно. И те, что пытаются снять параметры внешними датчиками – электрокардиографы, электроэнцефалографы и т. д., – сгорают тоже. Черт возьми, в его личном деле даже фотографии нет! Цифровые фотокамеры горят, а с пленочными происходит та же история, что и с рентгеновскими аппаратами: пленка мгновенно засвечивается.

Иногда, если Сэмми в хорошем настроении и склонен пошутить, приборы не гибнут, но выдают такую ахинею, что верить им невозможно… У всех Хогбенсов странное чувство юмора.

В свое время Илья Эбенштейн, крайне раздраженный поломками дорогостоящей аппаратуры, недрогнувшей рукой вписал Сэмми Хогбенсу в карточку аномала маркировку «Волдырь». А в графе «тотем» вообще накорябал слово, каким выражаться в приличном обществе не принято. Впоследствии нехорошее слово заменили четырьмя вопросительными знаками, но Волдырем Волдырь так и остался, больно уж подходило это прозвище к его бугристому мягкому черепу…

– Ну и как тебе Новая Голландия? – нарушил Волдырь молчание. – Новая Новая Голландия, прости уж за тавтологию.

– Зачем? – спросил я недоуменно. – Зачем все это? Опыты дурацкие над Красными карликами… Карго-культ… Ладно бы они сами все это придумали… Но ты-то умный, ты умнее их всех, вместе взятых, – так зачем?

Он поднял голову, уставился на меня пустыми глазницами, покрытыми гладкой белесой кожей. Ответил голосом негромким и неприязненным:

– А ты, Пэн, знаешь, о чем они мечтали по ночам в камерах? Ты вообще задумывался, что они могут мечтать о чем-то? Ты когда у Зайки на горбе вольты с амперами замерял, его мечтами и видами на жизнь интересовался? Или только стрелкой амперметра?

– Это были риторические вопросы, я полагаю? Или мне начать пересказывать своими словами отчеты наших зоопсихологов?

– Ваши зоопсихологи… Смешно. Их беда состоит как раз в трех буквах «зоо»… Со своей колокольни, возможно, они смотрели на проблемы подопечных объективно и здраво. Но вот ведь в чем засада, Пэн: слово «мечта» напрочь отсутствует среди терминов, которыми оперирует зоопсихология. Ее, зоопсихологию, вообще не интересует то, что происходит в голове объекта: есть внешние воздействия и раздражители, есть реакции на них, со всем этим, и только с этим, зоопсихологи и работают.

– И что тут плохого? Исследование по методу «черного ящика» давно признано вполне действенным научным инструментом.

Зря я начал ему возражать… Переубедить Сэмми Хогбенса никому еще не удавалось. Весь спектр мнений по любой проблеме для него четко делится на две части: его собственное и все остальные, неправильные.

– Признано, признано… – как бы согласился со мной Волдырь. – Да только этот метод слишком уж сильно влияет на результаты, им получаемые. Пример: рассмотрим человека как «черный ящик». Подаем на вход самые разные продукты, а на выходе каждый раз получаем дерьмо. Каждый раз, без исключений. Похлебка из турнепса превращается в дерьмо. Черная икра – опять-таки в дерьмо. Какой вывод может сделать беспристрастный и независимый исследователь на основе серии опытов? А вот какой: человек есть устройство по превращению всего на свете в дерьмо. В этом состоят суть и предназначение человека. Примерно так же работает и наука зоопсихология.

Демагог… С кем я связался? И зачем?

– А ты, Сэмми, стало быть, занимался и занимаешься высокими материями… Мечтами, зревшими по ночам в камерах Вивария. Просвети уж меня, недостойного, в чем же состояли эти мечты, а? Напялить перешитую форму Мишкунца и бубнить в выключенную рацию? Ставить псевдоопыты над Красными мутантами? Смелые мечты, что и говорить… Окрыляющие.

– Нет, Пэн… Мечта имелась одна, и она гораздо проще: быть людьми. Только и всего. Не забавными зверушками, не расходным сырьем для опытов… Всего лишь людьми. Просто, правда?

Я молчал… Не знал, что сказать. Глупо человеку обсуждать мечты мутантов-звероидов с… вообще непонятно с кем.

– Сложность в другом, – продолжил свой монолог Волдырь, – а что они понимали под этими словами: быть людьми? А вот что… Люди – те, кто дает еду, а не те, кто ее получает. Люди – те, кто ставит опыты, а не те, кто сидит на кресле испытуемого или стоит у стенда. Наконец, люди – те, кто носит форму с нашивками. Вот и все… Очень простая в исполнении мечта, согласись? И я исполнил их мечту, Пэн, я создал для них рай, эдем, парадиз на земле – они живут в своей воплощенной мечте…

– А дальше-то что? Мечта сбылась – о чем мечтать теперь? Или тупо, день за днем, третировать Красных мутантов? Пока не закончатся продукты в кладовых?

– А дальше они сдохнут… Причем скоро, значительно раньше, чем опустеют кладовые… Ты ведь понимаешь, что на брошенные здесь запасы найдется много желающих? И что два десятка мутантов не сумеют удержать остров? Они все сдохнут… Но свой крохотный кусочек счастья они от жизни уже получили… На самом деле это много, Пэн. Очень много.

Помолчали… Утешать – дескать, может, все как-нибудь обойдется, – не имело смысла. Ситуацию Волдырь оценивал абсолютно верно. Колония мутантов-звероидов на Новой Голландии обречена, и срок ей отмерен небольшой, скорее дни, чем недели. Хотя какая-то часть особей, без сомнения, сумеет приспособиться к вольной жизни в Зоне и без кладовых, набитых припасами. По крайней мере сам Волдырь Хогбенс, судя по неоднократно употребленному местоимению «они», подыхать здесь явно не собирается.

– Теперь рассказывай ты, Пэн. Зачем ты пришел в Новую Голландию? Предоставить тебе убежище мы надолго не сможем, причины того, надеюсь, понятны. Отправиться с тобой тоже едва ли кто-то захочет… Кто ж по своей воле уйдет из воплощенной мечты? Снаряжением и припасами, возможно, сумеем помочь… Но сначала расскажи, что ты затеваешь.

Я начал рассказывать без утайки о своих ближайших планах: об извлечении «попрыгунчиков», о намеченном рейде в Хармонт… Что-либо скрывать не имело смысла: мысль о том, что Волдырь может работать на кого-то из моих врагов, попахивала паранойей.

– Хармонт… – с непонятным выражением повторил Волдырь. – Надо же, как все совпало… Беру свои слова обратно. Добровольцев-помощников ты, Пэн, наберешь здесь с избытком.

Я ничего не понял. И честно в том признался Волдырю. Он пояснил:

– Видишь ли, ты правильно заметил: здесь у нас сложилось нечто вроде своей религии. Не только и не просто карго-культ, все несколько сложнее… Так вот, Хармонт в той религии – потерянный Эдем, земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами… Попасть туда можно лишь после смерти, да и то при условии жесткого соблюдения ряда заповедей. И вдруг заявляется Питер Пэн и предлагает обходной путь, лазейку в Эдем, доступную даже для грешников… Может быть, сжечь тебя публично на костре, как ересиарха?

Бесподобная шутка юмора, а? У Волдыря все такие.

– Сожги, – сказал я равнодушно. – Любой религии нужны святые мученики…

* * *

Разумеется, я посетил и достопамятное хранилище артефактов. Не надеясь, конечно же, найти там все былое изобилие чудес и диковин из разных Зон. И даже часть былого изобилия – не надеясь. Понятно, что на Новой Голландии могли бросить все что угодно, но содержимое хранилища эвакуировали бы в первую очередь…

Но не заглянуть сюда я не мог. В конце концов, в надежно защищенное помещение могли сгрузить какие-то иные припасы – не нам с отцом, так Волдырю с его командой пригодятся…

Первая металлическая дверь – громадная, во весь коридор – была отперта и откачена в сторону. Надежда обнаружить что-то полезное начала стремительно таять.

Подсвечивая путь слабеньким налобным фонариком, я спустился вниз. Вторая дверь, аналогичная верхней – прикрывала она вход в туннель, уводящий далеко за пределы острова, – оказалась тщательно заперта, но лишь на механические замки.

Электросеть на Новой Голландии восстановлению не подлежала, я проверил. «Сучья прядь», наш аномальный и бесконечный источник энергии, была на месте. А вот инвертор и распределитель демонтированы и лежат, по словам Дракулы, на дне Крюкова канала, откуда даже ему их не достать… Та же беда произошла с оружием и боеприпасами, только утопили их в Адмиралтейском канале (или в Адском, как мы в шутку его называли после неудачного сокращения в приказе по филиалу: Ад-ский к-л). Остальные запасы при поспешном отступлении уничтожать не стали, оставили на складах и в кладовых.

А внизу, на самом нижнем уровне хранилища, не оставили ничего, кроме ровных рядов опустевших стеклянных призм, весьма напоминавших громадные вертикальные аквариумы. Можно устроить выставку морской живности. Или пресноводной… Иного прибытка от уникального подземного сооружения не предвидится.

Хотя нет, нет…

Кое-что отсюда не утащили, физически не могли унести… Туннель. Надо будет рассказать о нем Волдырю, чтобы заранее занялся вскрытием двери… Когда сюда заявятся любители легкой поживы, многочисленные и вооруженные, этот потайной отнорок может пригодиться. Пусть зверолюди, желающие быть людьми, получат свой маленький шанс…

* * *

Мой кабинет заместителя Эйнштейна занимал теперь Дракула. И мои обязанности «исполнял» тоже он… Любит же судьба пошутить.

Ладно хоть моя служебная жилплощадь осталась за мной, а могло ведь повернуться иначе – например, в апартаменты Авдотьи фон Лихтенгаузен, расположенные по соседству, вселился Зайка-Мурат, новый здешний «зампомед». Но Дракула по-прежнему обитает в своей камере-аквариуме, ему так сподручнее. А не то пришлось бы ночевать вместе с отцом в одной из гостевых комнат…

Сейчас отец ушел к себе – после долгого и обстоятельного разговора.

Я до конца рассказал ему свою тосненскую эпопею и вновь открывшуюся информацию: о «Клинике Св. Духа», о грозящей близняшкам операции, о делишках старого знакомца Носорога, об идеях Эйнштейна касательно проникновения в Хармонт…

О затеянном лысым прохиндеем новом Великом Исходе тоже поведал. И о том, как плачевно для прохиндея завершился Исход, толком не начавшись.

– Давно надо было пристрелить гадину, еще двадцать лет назад, – только и сказал отец. – Но все же не думаю, что Хармонтский погром – его рук дело. Просто воспользовался ситуацией да плеснул немного масла в огонь, наверное.

– Свою пулю он в любом случае заслужил, – сказал я. – По совокупности прегрешений.

Больше об Илье Эбенштейне мы не вспоминали…

Отправиться в Хармонт за внучками отец согласился без долгих размышлений. Но с извлечением ключа от ведущей туда двери – проще говоря, «попрыгунчиков», – дело с мертвой точки не сдвинулось. Пока я наблюдал за псевдонаучными псевдоопытами, беседовал с Волдырем и спускался в подземное хранилище, отец досконально обследовал здешние запасники. И ничего подходящего для горнопроходческих работ не обнаружил. Возвращаться же за Периметр за необходимым оборудованием, оставив без присмотра начатый раскоп на Садовой, отцу не хотелось. И он поинтересовался: не появилось ли у меня каких-либо светлых идей?

Угадал, идея у меня появилась – сегодня, в лабораторном корпусе. Но сырая, недоработанная, нуждавшаяся в экспериментальной проверке… Чем я и планировал заняться завтра.

На том и распрощались, отец ушел к себе, а я готовился к отбою, когда в дверь постучали.

Зайка-Мурат… Так и не довелось нам потолковать за долгий день, наполненный встречами и событиями. Потому что говорить с ним надо долго и обстоятельно: больно уж сильно он заикается, а торопить и понукать нельзя, только хуже получится…

– Привет, Зайка! Заходи.

Он делает шаг через порог. В колеблющемся свете свечи вижу: на нем форма Вивария, причем подогнанная под фигуру и с нашивкой «Авдотья» на груди. Г-жа фон Лихтенгаузен единственная, кому дозволялась такая вольность. Как-то сумела она уболтать Эйнштейна: дескать, фамилия слишком длинная, буквы на шевроне уставного размера получаются мелкие, неразборчивые, и ей, Авдотье, дискомфортно, когда незнакомые долго и навязчиво пялятся на ее грудь…

Но как Мурат-то, с драками и истериками отстаивавший свою «мальчиковость», натянул форму с этакой нашивкой?

– Может, чайку, Мурат? Чайник еще горячий, на спиртовке быстро снова закипит.

– П-п-пэн, я м-ма… я м-м-маль-ч-ч-ч…

– Да мальчик ты, мальчик, я помню… Ой! Что током-то дерешься?! Ну и манеры у тебя… Ладно, ладно, молчу…

– Я м-м-маль-ч-ч-чиком б-б-больше не б-б-буду. Я теп-п-п-п-перь д-д-де… дев-в-в-вочка М-мура.

Сюрприз… Хотя в свете всего прочего не столь уж неожиданный. Интересно, для какого именно избранника свершилась метаморфоза?

Глава 3

Ной и сын его Хам

– Мура… ну давай, заинька… ну еще чуть-чуть… ну постарайся, Мура… да, да, не сбавляй… еще, еще, еще… Все-о-о-о!!! Уф-ф-ф-ф…

«Болгарка» смолкает. Отец снимает защитные очки.

Зайка-Мура, выложившаяся на сто сорок шесть процентов, лежит, не в силах шевельнутся… Я, вымотавшись не меньше (хотя на данном этапе мой вклад был чисто моральным), подхожу, расстегиваю охватившую ее сбрую, убираю клеммы…

Мы молодцы! Все трое молодцы, но Питер Пэн всех молодцеватее! Именно я все придумал, именно я собрал из подручных деталей преобразователь, позволяющий Муре выдавать съедобные для пилы-«болгарки» 200 В/50 Гц. С погрешностями выдавали, не без того, но «болгарка» работала! И сделала свое дело!

Алюминиевую цистерну опоясывает теперь по периметру разрез, не предусмотренный конструкцией, верхнюю часть можно легко и просто снять, как крышку с кастрюли. Ну, не совсем уж легко и просто, она громоздкая и весит немало, но снимем…

Крепления, удерживающие цистерну на шасси автоприцепа, демонтированы ранее. Но пока пусть побудет на колесах, нам ее надо еще доставить на берег ковша, здешнего внутреннего водоема, и спустить на воду…

Потому что это не просто разрезанная вдоль автоцистерна. Это корпус корабля – к Новой Голландии долгие годы спустя вернулись ее кораблестроительные функции! Вернее, первенцев российского флота строили по соседству, в Адмиралтействе, а здесь на складах хранили корабельный лес, парусину, такелаж и прочие материалы, из которых корабли создавались… Не важно, все равно я сейчас горд не менее, чем тезка-царь гордился первым спущенным со стапеля фрегатом!

…А началось все с того, что вчера вечером отец безапелляционно заявил: по суше мы до Бехтеревки не доберемся. Вернее, добраться теоретически можно… Нет задач нерешаемых при надлежащей концентрации сил и средств.

Например, нам бы очень пригодился тактический ядерный заряд – небольшой, пустяковый, с полкилотонны мощностью, – способный прожечь, испарить широкий проход в «серой слизи», что широкой подковой охватила клинический комплекс… Летательный аппарат достаточной грузоподъемности, способный летать над Зоной, тоже не помешал бы. Или, на худой конец, те слизезащитные костюмы-скафандры, что разрабатывают в НИИ ИАРОР. Но этот вариант самый ненадежный – разрабатывать-то они разрабатывают, да все никак в серию отчего-то не запускают, видать, полевые испытания проходят не так уж гладко.

Увы, ни ядерного заряда, ни летательного аппарата у нас не имелось… И даже ненадежные и недоработанные скафандры раздобыть возможности не было.

Зато у меня вертелась в голове смутная мысль о возможности путешествия водным путем… Плавание на белом рояле в компании Дракулы показало: воды невской дельты не настолько уж смертельно опасны, как принято о них думать.

Если же добавить к Дракуле-разведчику оружие, беспощадно глушащее всех подводных обитателей, – Зайку-Мурата (на тот момент я еще по привычке считал Муру Муратом), то, пожалуй, можно странствовать не только по мелководным каналам, но и рискнуть выйти в Неву, где встречаются действительно крупные твари, и подобраться к Бехтеревке с тыла. Для электроудочки – а Зайка, по сути, мощнейшая электроудочка, мечта любого браконьера, – размер добычи не помеха… Более того, чем крупнее цель электроудара, тем сильнее ей, цели, достается – возникающая разность потенциалов прямо зависит от длины тела жертвы.

Максим Кириллович Панов призадумался, затем выдал короткий вердикт:

– Может сработать.

* * *

Рояль, разумеется, для задуманного рейда не годился. И утром мы обревизовали небольшую флотилию, имевшуюся в распоряжении Новой Голландии.

Флотилия была невелика – три однотипных двухместных плавсредства. До сих пор нигде, кроме ковша, эти «корабли» не плавали. И не поплывут, как убедились мы с отцом…

Хотя спроектированы катамараны как раз для водных разведывательных работ в питерской Зоне. Как раз для каналов и проток невской дельты спроектированы… Проблема в том, что их проектировщики в Зоне не бывали и понятие о ней имели чисто умозрительное.

Им, проектировщикам, поставили задачу: создать плавсредство, способное передвигаться там, где не смогут бесперебойно работать ни бензиновые, ни электрические двигатели и где попутный ветер поймать будет нелегко, а ходить галсами против ветра не позволит малая ширина каналов… Дополнительное условие: места опасные, и руки веслами занимать чревато, в руках надо держать оружие, готовое немедленно открыть огонь.

Проектировщики долго голову не ломали. И велосипед изобретать не стали… Они его, велосипед, тупо скопировали. Да, да, именно водные велосипеды, в изобилии имеющиеся на лодочных станциях в парках культуры и отдыха, послужили образцом и прототипом: тот же катамаран с педальной тягой (только поплавки стали длиннее и объемистее, что благотворно сказалось на грузоподъемности и остойчивости, и отрицательно – на маневренности). Те же два посадочных места – открытых, ничем не защищенных. То же гребное колесо сзади – шумное, шлепающее по воде.

После первого же испытания, проведенного на ковше, Леденец сразу заявил: он лучше положит на стол заявление об увольнении, чем отправится на таком гробу исследовать акваторию Зоны. Среди его подчиненных тоже не нашлось добровольцев для испытаний чудо-техники в полевых условиях.

На том тема водной разведки заглохла… Катамараны вытащили из ковша, убрали в дальний пакгауз, где их и обнаружили отец и сын Пановы, осмотрели и пришли все к тому же выводу: не годится эта техника, спроектированная злостными вредителями. Конечно же, вредителями: сидят в каком-то НИИ или КБ, деньги немаленькие государственные получают, а технические решения воруют на лодочных станциях парков… Сталина на них нет с Берией.

Мне представлялось, что нужна лодка, объемистая, легкая, с небольшой осадкой и в то же время с прочным корпусом и хорошей остойчивостью… Нечто вроде тех широких, на мыльницы похожих прогулочных катеров, что в былые времена возили экскурсии, небольшие – человек на десять-двенадцать – по питерским каналам. Наверняка эти катера не все канули при Прорыве, но где их искать, я понятия не имел…

Затевать еще одну экспедицию, сухопутную, для поиска подходящего судна? Потеряем драгоценное время и не факт, что найдем.

А затем я увидел ее… Цистерна-прицеп, достаточно длинная (семь с половиной метров, как я потом точно замерил) стояла в дальнем углу, у стены пакгауза. Кроме нее, там ржавели морские контейнеры, оставшиеся от прежних времен – тех, когда военные передали Новую Голландию городу и ее начали использовать как парк для отдыха и развлечений… Контейнеры стащили в угол, оборудуя нашу базу на Новой Голландии, чтобы не мешались. Ныне облезшие, все в потеках ржавчины, когда-то они были ярко раскрашены и использовались как точки по продаже сувениров, напитков, выпечки… Цистерна в те времена тоже была торговой точкой – не давала гуляющим-отдыхающим погибнуть от жажды, оделяя пенным квасом всех желающих и не скупящихся.

Сейчас вид у цистерны не самый презентабельный – грязная, и краска во многих местах отслоилась, облезла. Но сам алюминиевый корпус цистерны коррозии, естественно, не поддался. Не коррозирует он, алюминий…

«А почему бы нет?..» – подумал я в первый же момент, как увидел цистерну. «А как и чем?» – подумал я чуть позже. Дальнейшее известно: собранный мной преобразователь, знатный корабел Максим Панов с «болгаркой», Зайка-Мура, послужившая источником энергии… И вуаля – корпус корабля готов к спуску со стапеля (вернее, с прицепа) и к оснащению у причальной стенки.

– Жаль, нет шампанского… – вздыхаю я. – Перед спуском на воду полагается окрестить судно, разбив бутылку о борт.

– По-моему, оно уже крещеное… – Отец сейчас с другой стороны цистерны, и говорит он каким-то странным сдавленным голосом. – Погляди-ка…

Я обхожу прицеп, а Максим Кириллович Панов не выдерживает и начинает хохотать. Через секунду я присоединяюсь к нему.

Дальнейший наш диалог звучит странно. Пара-тройка реплик – взрыв здорового смеха, еще пара реплик – новый взрыв… И так далее.

– Теперь я с полным правом могу звать тебя Хамом, хе-хе-хе-хе…

– Э-э-э, с чего это? Я не согласен… Почему не Симом или Иафетом?

Дружный смех.

– Жаль, Волковка не судоходна…

– А зачем она нам?

– На «Арарат» бы сплавали, как положено… Но ничего, «Дагвино» будет почти по пути…

Новый смех.

– А где мы возьмем семь пар чистых и семь пар нечистых? У Сэмми-Волдыря девятнадцать душ списочного состава да нас двое… Недобор.

– А Красные мутанты в клетках? Вполне сойдут за нечистых!

Нет, отец и сын Пановы не сошли с ума… Они всего лишь прочитали название, волею случая украсившее борт судна.

Раньше там красовалась надпись крупными буквами: «ХМЕЛЬНОЙ КВАС».

Теперь вибрации, выдаваемые «болгаркой», заставили осыпаться краску с тех мест, где она отслаивалась, держалась непрочно. И надпись приобрела вот какой вид: «НОЙ ВАС».

– Нас Ной… что?? Признавайся, папа Ной, что ты с нами затеваешь сделать?

– На что будет воля Господа, то и сделаю… Мы, божьи праведники, народ подневольный…

…Сразу после спуска загадка разрешилась. Ной-корабел (не без помощи Хама-проектировщика) собирался «нас» – всех, кто рискнет взойти на борт ковчега, – банально утопить. Грузоподъемность у посудины оказалась что надо. А вот боковая остойчивость – хуже некуда. Если мы с отцом стояли ровно посередине вогнутого дна, судно вело себя прилично. Стоило сделать шаг к борту, начинало опасно крениться, норовя зачерпнуть воды.

Но я уже вошел во вкус работы инженера-кораблестроителя. Полет моей конструкторской мысли было не остановить, даже шарахнув дуплетом из двустволки крупной гусиной дробью.

Техническое решение мелькнуло мгновенно: разберем один из этих технических уродцев, порожденных вредителями из неведомого КБ. Нет, даже два разберем, что их жалеть… Корпуса-поплавки приделаем по бокам цистерны, тем самым превратив ее в тримаран, остойчивость получится идеальная. Гребные колеса и педальный привод тоже задействуем. Для каналов сойдет, но вот потянет ли такой движитель против течения Невы – вопрос отдельный. Но вопросы будем решать по мере их возникновения.

Однако без помощи «болгарки» вновь не обойтись… И я обращаюсь к Зайке-Муре, скушавшей ударную дозу «энерджайзеров» и уже оклемавшуюся от праведных трудов:

– Заинька, а еще раз сможешь? На этот раз немного, минут на десять, не более?

– П-п-п-по…

– Постараешься? Ай-й-й!!! Да что же ты током взяла манеру драться-то, а?!!

– П-п-п-пошел т-ты, П-пэн… Н-н-н-на с-склад-д-д-де цел-л-л-л-лый ящик «эт-т-таков»!

Вот это да… «Этаки», они же «вечные батареи», были завезены сюда, на Новую Голландию, когда в результате локального мини-Прорыва накрылась «сучья прядь», питавшая базу электричеством. Однако стоят «этаки», мягко говоря, недешево – изготавливают их исключительно из артефактов, вынесенных из первоначальных Зон Посещения. И я по умолчанию был уверен, что при эвакуации запас «вечных батарей» полностью вывезли. Ошибался… Зря третировал Муру, получается… Всю базу запитать от «этаков» я не смогу, не из чего заново собрать демонтированную систему. Но сделать еще один небольшой, на одну «болгарку», преобразователь для меня не проблема.

– Что же ты сразу не сказала?! – возмущаюсь я.

– Т-ты не сп-п-п-прашивал…

* * *

Непонятное местоимение «вас» мы все-таки отскоблили, и корабль получил гордое и лаконичное имя «Ной». А дооборудованию его предшествовала тренировка членов будущего экипажа…

Вернее, меня интересовали проверка возможностей лишь одного мутанта по прозвищу Жукер – самого, пожалуй, уникального существа из всего собравшегося на Новой Голландии зверинца. На Жукера я возлагал большие надежды в свете предстоявших на Садовой раскопок.

Остальные зверолюди подтянулись к месту испытания своей волей… И кое-кто из них устроил небольшую демонстрацию возможностей в борьбе за вакантные места на борту ковчега – Волдырь оказался прав, в Хармонт, в потерянный Эдем, к молочным рекам и кисельным берегам рвались все нынешние обитатели Новой Голландии…

Впрочем, обо всем по порядку.

Испытание возможностей Жукера происходило на бывшей площадке для велотриала среди фигур, имитирующих лестницы, спуски, парапеты и поручни, – место показалось мне идеальным, вновь объявившихся на острове ловушек здесь не было.

Площадка находилась рядом с ближним краем Рыночной площади, практически перед Кузней. Когда-то в Новой Голландии строили парк развлечений, да так и не успели окончательно достроить, но эта утеха велосипедистов-экстремалов успела появиться на свет и пережила все последующие метаморфозы острова. Монолитные бетонные конструкции проще было оставить на месте, чем возиться с их разрушением.

…За то время, что мы не виделись, Жукер подрос и в то же время словно бы помолодел: панцирь новенький, как из магазина, – ни потертостей, ни мелких повреждений хитина…

Перелинял, понятное дело. Растет наш Жукер очень быстро, но короткими периодами после очередной линьки, пока не затвердело хитиновое покрытие. К настоящему моменту Жукер вымахал примерно… ну… с крупную морскую черепаху, наверное. Сравнение наиболее корректное, учитывая форму тела и тот факт, что передвигаться в вертикальном положении он не умеет (что ходит на четвереньках, сказать тоже нельзя: конечностей у Жукера шесть).

Главное аномальное свойство этого мутанта состоит в том, что он меняет вязкость среды перед собой. Меняет настолько, что грунт, каким бы окаменевшим и слежавшимся он ни был, размягчается, приобретает свойство, именуемое сверхтекучестью, – то самое свойство, из-за которого гибнут люди в зыбучих песках.

Жукер в образовавшейся его трудами сверхтекучей почве не гибнет, не тонет… Он в ней перемещается, как подводная лодка. Вернее, в нашем случае – подземная. Грунт за ним смыкается, сверхтекучесть теряет, но прежним спрессованным монолитом быть перестает…

Внутреннего скелета этот гибрид человека и жука-скарабея не имеет: все тело покрыто твердыми щитками-пластинками, которые, собственно, и генерируют уникальное виброполе, размягчающее любую сыпучую породу. Кроме того, наружный скелет защищает Жукера от давления почвы на глубине.

Органы его чувств тоже соответствуют аналогичным органам жуков и кузнечиков… И при всем при этом в глубине головогруди скрыт сложный и развитый мозг, сравнимый по возможностям с человеческим, а не то примитивнейшее устройство из трех сросшихся ганглиев, что мы называем мозгом у насекомых.

Меня сейчас интересовало главное: насколько талант Жукера применим для прохождения сквозь твердые покрытия? Что сквозь базальт и гранит ему не пробиться, и без того понятно. А вот насколько ему окажутся «по зубам» асфальт и бетон? Без эксперимента не ответить…

Отдавал команды Жукеру в ходе эксперимента Сэмми «Волдырь» Хогбенс. Нашу речь насекомообразное существо слышит плохо, ушей в нашем понимании у него нет, зато он очень хорошо воспринимает вибрации всей поверхностью тела. Обычно делу помогает небольшая коробочка, крепящаяся к панцирю и преобразовывающая нашу речь в нечто, более понятное Жукеру. Но для подземного эксперимента коробочку пришлось снять…

– С асфальта начнем или с бетона? – спрашивает Сэмми.

– С асфальта, – отвечаю я, не раздумывая.

Умение проходить сквозь бетон может очень пригодиться позже, когда и если мы доберемся до филиала «Клиники Св. Духа», но туда не попасть без «попрыгунчиков», укрытых под многослойным асфальтом Садовой.

Волдырь отдает команду – не знаю уж, колебаниями своего «сонара» или ментально. Жукер медленно вползает на заасфальтированный участок площадки. Он вообще медлительный, основательный, спокойный, особенно в такие прохладные дни, как сегодня: терморегуляции не имеет, и температура тела соответствует температуре окружающей среды.

Не знаю уж, как другие зверолюди сумели подбить на побег этого покрытого хитином флегматика… В отличие от прочих вольной жизни он не знал никогда и сожалеть соответственно о ней не мог. Он угодил под крыло ЦАЯ не то что сразу после рождения – после первого УЗИ, сделанного его беременной матери. Кстати, свой день рождения Жукер с полным на то основанием может праздновать дважды в году: поначалу на свет появился овоид – нечто вроде огромного яйца без скорлупы, с мягкой кожистой поверхностью. В нем, в овоиде, Жукер прошел личиночную стадию развития и лишь затем еще раз родился, уже в нынешнем своем облике.

– Начали! – командую я, Сэмми команду ретранслирует.

Поначалу кажется, что ничего не происходит, что асфальтовое покрытие остается монолитным и все-таки придется смотаться за Периметр и раздобыть там оборудование для раскопок…

Но так лишь кажется. Вскоре становится видно: асфальт перед жвалами и передними конечностями оборачивается чем-то рассыпчатым порошкообразным, и исполинский скарабей начинает медленно и наклонно туда погружаться…

Причем процесс чем дальше, тем больше ускоряется. Похоже, Жукеру удалось опытным путем подобрать параметры вибрации, лучше разрушающие связь битума, минеральной крошки и песка – в основном из этих трех субстанцией асфальт и состоит.

Жукер полностью исчез из вида, последними скрылись задние лапы – широкие, веслообразные.

Я нагнулся, пощупал сыпучий результат его горнопроходческих работ и подумал: откладывать поиски нельзя ни на день… Ударят летние жары – битум размякнет, зерна его начнут тотчас же склеиваться обратно.

– Отойди, он готовит выброс, – советует Сэмми. – Нет, нет, вон туда отойди…

Отхожу – и очень вовремя. Над площадкой начинается извержение небольшого наклонного пылевого не то вулкана, не то гейзера. Жукер пустил в ход бомбарду – свою, природную, напоминавшую по принципу действия аналогичное оружие жуков-бомбардиров…

* * *

– Прекращаем? – интересуется Волдырь. – А то он до водоносного слоя этак дороется… С асфальтом и грунтом все понятно?

Он вскарабкался на бетонный парапет и уселся там, как знаменитый Шалтай-Болтай на стене. Правильно сделал – не слишком-то удобно общаться с существом ростом тебе по бедро, да еще постоянно целящимся в тебя громадной лысиной.

– Прекращаем, – соглашаюсь я. – Пусть возвращается, и попробуем еще раз во-он там, где забетонировано.

– Начал строить камеру… – информирует Сэмми.

Дело в том, что возводимый туннель идеально соответствует размерам Жукера – и вытянутому телу в нем попросту не развернуться. А заднего хода он не имеет.

И в эксперименте наступает новая фаза – человек-жук там, внизу, остановился и расширяет туннель, готовит себе круглую камеру для разворота. А здесь, наверху, Питер Пэн размышляет и вслух теоретизирует:

– Я вот все думал: зачем, для чего нам подарены эти аномальные мутации, а? Явно ведь, что они – не случайные повреждения, нанесенные генам Зоной. Иначе одна удачная мутация приходилась бы на тысячи неудачных, нежизнеспособных… А налицо обратная картина.

– Надумал что-нибудь? – спрашивает Волдырь без особого интереса.

– Да! Вот сейчас смотрел на Жукера – и окончательно понял. Нам указывают путь! Дорогу в космос нам указывают, Сэмми! В случае с Жукером дают понять: на Земле есть ветвь на эволюционном дереве, прямо-таки предназначенная для космической экспансии!

– Какая ветвь? И кто дает понять?

– Ветвь – насекомые, разумеется. А кто дает понять… ОНИ, разумеется. Творцы Зон Посещения… Инопланетяне, проще говоря.

Волдырь захихикал. Он у нас вообще смешливый. С трудом, сквозь смех, произнес:

– Теперь осталось только подыскать пару для Жукера… Учитывая способность насекомых размножаться в геометрической прогрессии, отряд космонавтов можно будет сразу расформировывать… Заодно и астронавты с тайконавтами дружными колоннами пусть маршируют в центры занятости.

– А ты зря хихикаешь. Тот же Жукер при перегрузке в десять «же» вполне бодро разгуливает по полу, а мы с тобой ляжем пластом, ни рукой не шевельнуть, ни ногой. И к перепадам давления, и к изменениям состава атмосферы насекомые гораздо менее чувствительны, чем люди. Излучений не боятся – там, где человек быстренько загнется от лейкемии, тараканы живут и размножаются. Да и наружный скелет гораздо более совершенен и функционален, чем внутренний. У нас кости только опора – а для защиты своего мягкого, ранимого тела приходится натягивать на себя кучу разных вещей, начиная от одежды и заканчивая космическим скафандром. А у Жукера свой хитиновый скафандр всегда при себе.

Делаю паузу, смотрю на Сэмми – но по направленной на меня лысине трудно понять, насколько он проникся и вразумился.

– Вот только с мозгами у насекомых имелась проблема до появления Жукера, – продолжаю я. – Обмельчали, выродились, в крохотном тельце просто места нет для развитого мозга… Гигантских насекомых прикончил тот же катаклизм, что и динозавров, а сейчас эволюция застопорилась, топчется на месте.

– Не сама собой застопорилась, – внес поправку Волдырь. – На пути эволюции тромбом встал некий биологический вид… угадаешь какой? Подсказка: название начинается на «хомо», а заканчивается на «сапиенс».

– Тромб, не тромб, не важно… – отмахиваюсь я. – Важно то, что разумный Жукер – это подарок нам, это скачок на новую ступень, это бесценный помощник в деле освоения космоса – настоящего дальнего космоса, не ближних околоземных орбит. Людей, например, так и не научились вводить в длительный анабиоз и замораживать не научились – так, чтобы потом разморозить, не повредив необратимо клеточных мембран. А для Жукера не нужна никакая хитрая аппаратура для гибернации! Просто помести его в отсек с отрицательной температурой, и он будет лететь к звездам хоть сто лет, хоть двести – долетит и проснется живым, здоровым и бодрым, едва лишь температура повысится… И ты прав, один такой мистер Жукер с одной миссис Жукер вполне смогут заселить подходящий для них мир своими потомками.

– Если все так, то раса жукеров не станет помощниками хомо сапиенсам в деле космической экспансии… – выдает Сэмми новую порцию оппортунизма. – Зачем тогда жукероидам будет нужно человечество? Балласт, да и только… Я вообще одно время подозревал, что предназначение у хомо сапиенсов одно-единственное: создать условия для нового витка эволюции. Извлечь из земных глубин радиоактивные изотопы, существенно повысить радиоактивный фон; сжечь нефть и газ, в разы увеличив содержание це-о-два в атмосфере. И эволюция снова рванет вперед: строительного материала, углерода, – избыток, геном активно мутирует от излучения… Вновь встанут травы до неба, а между ними насекомые ростом с человека шнырять будут. Разумные жукеры. А вас не станет… Вы в такой атмосфере и при таком излучении жить не сможете. Сделаете свое дело и уйдете. Не к звездам – навсегда, насовсем.

Он делает паузу и меняет тему:

– Наш будущий космический первопроходец возвращается… И что-то он непонятное несет… Что-то он там нашел интересное, когда расширял камеру.

Глава 4

Испытание на прочность

Как выяснилось, нашел Жукер клад. Самый натуральный клад – небольшой глиняный горшочек, менее литра размером. Тот был сверху плотно набит вроде бы каким-то тряпьем, истлевшей ветошью, превращающейся в труху при малейшем прикосновении. А нижнюю половину горшочка заполняли монеты – позеленевшие медяки номиналом от копейки до пятака и, в меньшем числе, почерневшие серебряные: гривенники и опять-таки пятаки, но уже другого вида. Золота, что характерно, вопреки всем стереотипам в кладе не оказалось, ни единой монетки, – свои сбережения в почву Новой Голландии депонировал человек не особо большого достатка. Произошло это событие, как мы поняли, оттерев несколько монет, в царствование императрицы Анны Иоанновны.

Вот как оно бывает… Кто-то целенаправленно ищет клады, покупает дорогостоящую аппаратуру, штудирует старые книги, а весь улов – единичные разрозненные монеты. А нам этот клад в общем-то и не нужен, я бы больше обрадовался, откопай Жукер пару стволов с боекомплектом.

Зато стало ясно: «попрыгунчики» Жукер сможет и отыскать, и доставить наверх в своих жвалах, не повредив.

Второй эксперимент – прохождение через бетонное покрытие – показал двоякий результат. С одной стороны, бетон Жукер превращал в пыль гораздо быстрее, чем асфальт. А с другой – арматура стала для него непроходимым препятствием. Тонкую армирующую сетку он еще кое-как прогрызал жвалами, а вот перед прутками спасовал… Универсальной стенобитной машины из него не получится, хорошего помаленьку…

Мало-помалу к площадке для велотриала собрались обитатели Новой Голландии, где-то с десяток зверолюдей. Как выяснилось, не просто из досужего любопытства: они все рвались в Хармонт и хотели, чтобы я выбрал из добровольцев тех, кто туда поедет.

Выбрать было не так-то просто. Знать бы заранее, с какими проблемами и препятствиями доведется столкнуться на пути к Бехтеревке и с какими потом, если удастся активизировать лазейку между Зонами… От всего на свете не застрахуешься – ковчег с гордым именем «Ной» не безразмерный.

Мы с отцом уже прикинули число посадочных мест (с учетом снаряжения и запасов) и число пассажиров, места для которых уже забронированы. Получилось вот что: Панов-старший и Панов-младший, их участие в экспедиции даже не обсуждается; Дракула, без него никак, без него мы далеко не уплывем, сгинем от какой-нибудь хищной подводной нежити; Зайка-Мура, главное наше оружие против упомянутой нежити; Жукер, только что доказавший свою профпригодность в деле раскопок и несанкционированных проникновений, соваться без него в «Клинику Св. Духа» не хочется.

Итого пятеро. Кроме них, ковчег сумеет принять на борт еще трех не очень крупных мутантов (таких, как Жукер или Зайка-Мура, например). Или двух более рослых и массивных.

И кого же мне выбрать? Кто имеет больше шансов пригодиться в нашем рейде?

Водо-Мэр? Он умеет воздействовать на силу поверхностного натяжения, и в водном путешествии его аномальные способности могут очень пригодиться, но на суше боец из него никакой…

Склопендр? В рукопашной он может оказаться очень силен, но слишком уж чувствителен к температурному диапазону, ни утром, ни вечером от него не будет толка, не говоря уж о ночи.

Наг? Никто в Виварии (в прежнем, настоящем Виварии) его боевые умения не тестировал, разумеется. Чисто умозрительно воином он может оказаться замечательным, использующим не только физическую силу, но и аномальную способность воздействовать на психику… Но Наг весит немало и размер имеет внушительный, к тому же отличается скверным характером.

Ломая голову, я увидел Лию-Тигренка. Она целеустремленно шагала в нашу сторону от Бутылки. И держала в руках оружие, издалека принятое мною за АГК – автоматно-гранатометный комплекс. Надо же, какие-то стволы сохранились, не весь арсенал Вивария лег на дно Адского канала.

– Ты должен взять Тигренка с собой, – негромко произнес Волдырь-Сэмми; он не выделил голосом слово «должен», он просто впервые употребил его в разговоре со мной.

Я подумал, что мотивы Волдыря понятны, что он желает удалить из коллектива (и без того сложного) огромную и опасную кошку в течке, – но тон для разговора выбрал неудачный, когда Питеру Пэну говорят, что он что-то должен сделать, Питер Пэн очень часто поступает с точностью до наоборот…

Но возражать я не стал, Лия подошла уже слишком близко, незачем ей слушать наши споры по поводу ее эструса. Теперь я разглядел: ее так называемый АГК проходил не по ведомству охраны, он числился спецсредством в лабораторном корпусе – оттого, наверное, и уцелел при повальном утоплении содержимого оружейки.

«Сайга» двадцатого калибра издалека и в самом деле смахивала на «калаш», а вместо подствольного гранатомета снизу крепился портативный сетеметатель. В прежние времена эта удобная штука применялась, чтобы утихомиривать разбушевавшихся подопечных или отлавливать слишком прытких, вырвавшихся из Бутылки и пожелавших поиграть в догонялки на территории Новой Голландии. Патроны специальные, заряжены шприцами с усыпляющим… Не летальное, короче говоря, устройство.

Ну и зачем Тигренок притащила сюда этот ствол? Усыплять вроде бы здесь некого, равно как и стреноживать сетью…

* * *

Я отстыковал магазин, выщелкал и внимательно осмотрел все патроны. Теоретически зарядить в эту модель «Сайги» смертоносный патрон – с дробью, картечью или пулей – невозможно. Нестандартная длина патронника не позволяет. Но когда российских умельцев останавливала такая малость, как теоретическая невозможность чего-либо? Правильный ответ: никогда.

Теория теорией, на практике же умелые руки наших эдисонов-кулибиных всегда могут укоротить гильзу охотничьего патрона или могут извлечь из спецпатрона шприц и заменить его зарядом свинца…

Патроны оказались правильные. Сквозь прозрачные пластиковые стенки гильз были видны шприцы. Маркировка соответствовала весогабаритным характеристикам Тигренка… Стрелять мне предстояло именно в нее. Таким вот необычным пари завершился наш с Лией спор.

…Разумеется, отказывая ей в месте на борту «Ноя», я не стал упоминать главную причину: проверять, как действует ее спонтанно выросшая сексапильность на зверолюдей, оставшихся без своего «брома», лучше на просторной Новой Голландии, а не в тесноте ковчега. Недаром же моряки с древних времен говорят: женщина на борту к беде, – и никакой это не сексизм, а обобщающий вывод из многих печально завершившихся опытов.

Вместо того я быстренько нашел и выдвинул два других резона. И это стало моей ошибкой…

Во-первых, объяснил я, Тигренок у нас плотоядная, ей, как и Дракуле, в ежедневном рационе необходимо сырое мясо, и в количествах отнюдь не символических. А Жукер, для сравнения, может месяцами обходиться вообще без пищи. Человеко-змей Наг устроен иначе, но и он может попоститься две-три недели, не теряя рабочих и боевых качеств. Прокормить в пути Дракулу уже станет проблемой, но без него и его подводной разведки далеко не уплыть, – а если их, таких прожорливых, окажется на борту двое? Что тогда? Превращать «Ноя» в плавучий рефрижератор, набитый мясом?

Во-вторых, никаких особых аномальных свойств у Лии нет: ни суггестией она не может ударить, ни электричеством, и даже маскирующего тумана при нужде не сотворит. Да, сильная, да, быстрая… Но и только. А в Хармонте, например, против нас будут профи, вооруженные до зубов и натасканные убивать как раз таких, сильных и быстрых… Пуля, хоть она и мала, все равно окажется и быстрее, и сильнее. Убьют, и вся недолга. А я хочу, чтобы ты жила, Тигренок.

Доводы казались мне неопровержимыми. Ага, как же…

Первый легко опроверг Волдырь (наверняка желавший сплавить Лию-Тигренка по той же причине, по какой – по главной и не озвученной причине – я не хотел видеть ее на борту). Дескать, Новая Голландия обесточена, да не совсем. Большая морозильная камера запитана от «этаков», мороженых туш в ней пока хватает.

А на фарм-складе фрау фон Лихтенгаузен работают – опять же от «этаков» – несколько шкафов-рефрижераторов с препаратами, нуждающимися в отрицательной температуре хранения. И он, Волдырь, готов мне один Авдотьин шкаф уступить, вместе с автономным источником питания, разумеется. Да, шкаф не маленький, места займет изрядно, но совсем не обязательно грузить рефрижератор в ковчег. Установить его на третьем катамаране, демонтировав сиденья, – и тащить сзади на буксире.

Возразить было нечего… Я и не стал возражать – проблема, как прокормить Дракулу, решена. Но разве это повод, чтобы тащить с собой Лию, обреченную погибнуть не в первой, так во второй перестрелке? Ей-то самой оружием не воспользоваться, даже из принесенной «Сайги» не выстрелить, – устройство лап не позволяет.

Вот тут-то она меня и подловила. Предложила спарринг – прямо здесь, на площадке для велотриала. Она, Тигренок, всю площадку пройдет из конца в конец, по пути поразив шесть мишеней (роль мишеней была отведена ярким пластиковым фигурам гномов, оживлявшим унылую серость бетона площадки).

Короче говоря, Тигренок доберется до меня, если сумеет, – а я буду тому препятствовать выстрелами из «Сайги». Попаду – Лия получает свою порцию глубокого здорового сна и остается на берегу. Не попаду – она плывет с нами.

Я согласился без раздумий. Игра казалась беспроигрышной. «Сайга» именно в этом ее варианте была оружием, отлично мне знакомым, немало прытких беглецов я утихомирил с ее помощью. И хорошо знал, что шприц летит медленнее пули или картечи, упреждение надо брать большее. Портативным метателем сети я тоже владел недурно, а к этому специфичному оружию приноровиться еще труднее.

Пока я дотошно изучал «Сайгу», а Волдырь-Сэмми отгонял зрителей подальше, чтобы не подвернулись невзначай под шальной шприц, Тигренок удалилась на пару минут куда-то за Кузню. Объяснила: ей, чтобы показать лучшие свои боевые качества, надо хотя бы минутку помедитировать в полном одиночестве, вогнать себя в боевой транс.

Хотел спросить: да кто же ей в реальном-то бою предоставит это одиночество и эту минутку? Не спросил. Все равно сейчас ее надеждам на путешествие положит конец шприц со снотворным…

На дальнем конце площадки появилась гибкая фигура. Униформу и до того Лия носила чисто символическую – сильно уменьшенный, ушитый вариант жилетки-разгрузки, а теперь избавилась и от нее. Впрочем, оттого ее тело, покрытое коротким рыжеватым мехом, обнаженным не выглядело…

– Готов? Начинаем? – прокатилось над площадкой.

Начать она готовилась с низкого старта, опустившись на четыре лапы. Это хуже… в голову и шею я заранее постановил не стрелять, только в корпус. Шприц, хоть и летит медленнее пули, выбить глаз при неудачном попадании вполне способен.

Прикинув ее возможные траектории движения по площадке, я решил пожертвовать первыми тремя гномами, все равно пораженные Тигренком мишени на общий результат не повлияют… Открою огонь, когда дистанция станет идеальной. Восемь патронов… без шансов для девочки.

– Готов! – ответно гаркнул я.

Рыжая смазанная тень метнулась вперед.

* * *

«Хороша, чертовка…» – думаю я, наблюдая за стремительными движениями Тигренка.

Рваный темп, непредсказуемая смена направления, и быстрота… самое главное, быстрота…

Один пластиковый гном сбит, второй… в одном и том же стиле – в прыжке, пролетая мимо, одним касанием лапы. Третий готов, и вновь так же…

А у четвертой мишени траектории Лии и шприца пересекутся, уж извини, детка. Алгоритм твоих атак я понял, а мартовская тигрица на борту мне ни к чему…

Навожу «Сайгу», безошибочно вычисляю упреждение, выбираю слабину спуска… Шприц пролетит в полуметре от головы гнома – и как раз в тот момент, когда там будет лететь Тигренок.

Ну же…

Она исчезает. Просто исчезает. Что за…

Секунду или две я оторопело смотрю на площадку, над которой только что метался сполох рыжего пламени.

Прыжок! Рыжее пламя вновь вспыхивает – но совсем не там, где я ждал, а у другой фигуры-мишени. Рефлекторно дважды стреляю туда и оба раза промахиваюсь.

С запозданием понимаю, что она сотворила: резко сбавила темп, проползла, вжимаясь в землю, за парапетом, выскочила, где я не ждал…

Молодчина. Один-ноль в твою пользу. У меня еще шесть попыток.

Вновь длинный верховой прыжок. Пытаюсь срезать Тигренка в полете – неудачно. Полет резко меняет направление, она оттолкнулась лапами от бордюра и сумела-таки свалить еще одного гнома.

Осталось пять патронов и последняя фигурка-мишень, она ко мне ближе всех, и скрытно, понизу, к ней не подобраться… Расстояние минимальное, буквально десяток шагов, и уж здесь-то я не промахнусь.

Тигренок вновь движется низом. Она тоже понимает, что последняя мишень самая для нее трудная. И не атакует – появляется на мгновение то там, то здесь и вновь исчезает за бетонными преградами. Провоцирует, приглашает посостязаться с ней в скорости реакции – и попусту растратить патроны.

Принимаю приглашение – и делаю два выстрела, прицелиться толком невозможно, приходится палить наудачу… Удача подводит, оба шприца улетают в никуда.

Достаточно… Прекращаю играть в лотерею и жду, когда Тигренок наконец атакует последнего гнома. Здесь ей уже не помогут никакие хитрости, времени на точный выстрел хватит…

Она не атакует последнюю мишень. Распрямившейся пружиной выстреливает из-за препятствия под названием «двойная катушка» и летит прямо на меня. Стреляю навскидку, не понимая, попал или нет. Лия приземляется рядом, практически вплотную, и ласково произносит:

– Ты убит, Питер.

Даже не запыхалась, чертовка… И с последним шприцом разминулась, иначе бы уже лежала, снадобье из него действует практически мгновенно.

– Я убит, но ты все равно проиграла.

Показываю на последнего гнома, тот так и стоит, последний уцелевший из всей шестерки (вернее, из семерки, изначально их было семь, но один куда-то канул еще в незапамятные времена).

– Нет, Питер, это ты проиграл.

Она тянет меня к фигурке. Подойдя, вижу – из пластика, примерно там, где у гнома, будь он живым, должно быть сердце, торчит некий предмет. Вытаскиваю двумя пальцами с трудом – засел глубоко. Никогда не видел подобного оружия – нечто вроде трехгранной увесистой спицы, заостренной с обоих концов.

– Я говорила, что достану все шесть мишеней. Но не обещала сделать все когтями…

– Ты серьезно смогла метнуть эту иглу? – Тон мой полон недоверия, и неспроста: лапы Тигренка не слишком-то приспособлены управляться с такими мелкими инструментами.

Вместо ответа она демонстрирует свои запястья. Оба украшены широкими браслетами – самодельными, из бисера, разноцветных нитей, тоненького эмаль-провода, стекляруса, чего-то еще… Кажется, такие произведения декоративного искусства называются фенечками, но дело не в том… В оба браслета вплетены – органично, как необходимый элемент конструкции, – две серебристые трубочки, из одной торчит кончик такой же трехгранной иглы, как та, что я держу в руке… Вторая трубочка опустела.

– Понятно…

Возвращаю ей метательное орудие и вдруг чувствую, как что-то холодит мне грудь. Опускаю взгляд и вижу разрез на одежде, сантиметров пятнадцать длиной, точно напротив сердца. Все, вплоть до белья, взрезано ровненько, словно бритвой. Края разошлись, и видно, что кожа не затронута, нет на ней ни малейшей царапинки. Я даже не успел заметить это ее движение, когда приземлилась рядом.

М-да, впечатляет… Ну что тут сказать?

– Ты в команде, – говорю я.

* * *

У людей, носящих погоны, существует множество даже не въевшихся привычек, а базовых безусловных рефлексов, формирующих поведение жабьего племени.

Один из них такой: любое полученное задание выполняй наименее трудозатратным способом, а о последствиях экономии сил не задумывайся – на то начальство имеется.

Короче говоря, вертухаи Новой Голландии получили в ходе эвакуации задание: утопить излишек оружия и боеприпасов, все, что не удается вывезти. И выполнили так, чтобы излишне не утруждать вертухайские ручки и ножки. Стащили все по кратчайшей траектории к Адмиралтейскому каналу и покидали в воду. Было бы от оружейки ближе до ковша – утопили бы там. До застойного Крюкова канала – стволы и патроны канули бы в нем. Причем с концами канули бы, в Крюковом, по словам Дракулы, сейчас воды меньше, чем всякой опасной гадости, даже ему, Дракуле, не нырнуть.

Но вертухайские рефлексы привели их на берег проточного Адского канала, в котором названию вопреки процесс ныряния и поисков на дне на порядки безопаснее.

Сейчас Дракула именно этим и занят – подводной археологией. Я стою на берегу, принимаю и осматриваю добычу. Издалека, от ковша, доносится визг «болгарки» и звучные удары металла о металл – там бригада добровольцев-судостроителей во главе с Максимом Пановым дооборудуют ковчег с гордым именем «Ной».

А наша задача сделать так, чтобы «Ной» стал не беззащитным мирным судном, а наоборот, грозой проток и каналов, хоть и без «Веселого Роджера» на флагштоке. Проще говоря, надо обеспечить экспедицию оружием и патронами.

Дракула выныривает, достав с двухметровой глубины очередной ящик. Лежат утопленные запасы близко от берега, и вскоре я протягиваю руку, хватаю ящик за боковую ручку. Его вес кажется несколько бо́льшим, чем у других (а ящиков у меня за спиной громоздится уже немало).

Неужели оно?

На внутренние посты на нашей базе – до попытки ее вооруженного штурма – вертухаи заступали с короткоствольными «Кедрами», и я очень надеюсь, что все патроны к ним вывезти не сумели.

Стираю тряпкой грязь и донный ил… Оно! Патроны 9×18 ПМ! И в двух герметичных цинках, скрытых в ящике, их не много и не мало – суммарно две с половиной тысячи штук, даже чуть больше! Подаренный отцом «стечкин» надолго обеспечен боеприпасами…

– Все, – говорю я Дракуле, – ящиков больше не надо. Посмотри, нет ли еще стволов…

Для отцовской «бельгийки» боеприпасов на дне не найти, нечего и время тратить. Не состояло на вооружении у здешней охраны оружие, стреляющее натовскими патронами 5,56. У сталкеров Вивария – по крайней мере у двоих или троих – имелись такие стволы, но кто же станет топить свои кровные патроны? Не государственные, чай…

Со стволами беда… Я не приглядывался толком к пяти автоматам, с трудом отысканным Дракулой, сразу же опускал их в ванночку с машинным маслом (именно так и надлежит поступать с оружием, полежавшим в воде). Но все же показалось, что стволы здесь утопили исключительно старые и неисправные: «калаши», но не штатные АК-12, состоявшие на вооружении охраны, – древний металлолом, устаревшие модели, завалявшиеся в оружейке…

Обидно. Я-то мечтал установить на носу ковчега «Корд» – натуральный крейсер «Варяг» получился бы, и всякая вооруженная шваль, по берегам шатающаяся, сразу с почтением начала бы относиться.

Но увы… Сколько Дракула после обнаружения боеприпасов к «стечкину» ни нырял, отыскал в дополнение к уже найденному лишь старую «драгуновку», вообще не имевшую затвора. У меня поневоле возникло подозрение, что нормальные стволы числятся-таки утопленными. Однако закону Архимеда вопреки всплывут – у дилеров черного оружейного рынка.

Гораздо полезнее найденных старых автоматов мог оказаться ящик с гранатами РГО. На самом-то деле Дракула отыскал на дне аж три ящика с ручными гранатами, но два других оказались початы, и соответственно их герметичные контейнеры с запалами-детонаторами перестали быть герметичными. Связываться с такими гранатами смысла нет, их поражающее действие примерно соответствует булыжнику среднего размера.

– Вылезай, – говорю я Дракуле. – Ничего ценного тут больше не осталось.

Ладно, повожусь вечером с найденным, может, и удастся собрать из пяти хоть один рабочий экземпляр, а лучше два… Но работать машинки будут без гарантии.

* * *

Вечером я именно этим и занимался… Сидел за столом, густо усеянным разложенными деталями оружия, и решал – в тот момент, когда в дверь постучали, – непростую задачку: какая из двух изрядно тронутых коррозией возвратных пружин прослужит дольше.

Кто там на ночь глядя?

Не отец, наверное, – он залег сегодня пораньше, вымотанный ударными работами на «Ное»… Снова Зайка-Мура? Зачастила что-то… Может, влюбилась?

За дверью стояла Лия-Тигренок. Шагнула через порог и с ходу огорошила:

– Раздевайся!

– Э-э-э… Лия, мы, конечно, знакомы много лет, и я всегда с симпатией к тебе относился… но я не совсем готов к такому новому этапу в наших отношениях… Может, немного повременим? Присмотримся получше друг к другу?

– Дурак ты, Питер… Снимай одежду, зашью.

Лия кивнула на три булавки, сколовшие края прорехи на моей груди, появившейся ее стараниями. В смысле, прореха зияла не в груди – в ткани, ее прикрывавшей.

Я в общем-то сам собирался заняться швейными работами, но отложил на потом, решив сначала разобраться с оружием. Автомат мне, если честно, привычнее, чем игла с ниткой.

– Зашьешь? Хм-м-м-м…

Пальцы Тигренка… как бы сказать помягче… для тонких работ не совсем приспособлены. Разве что хирургом могла бы работать – когти по размеру, как кинжалы, и острые, как скальпели.

Но ножны для ее втягивающихся кинжалов – то есть собственно пальцы – даже в предохранительную скобу «Сайги» не пролезают, а если смогут вдеть нитку в иголку… для такого фокуса нужна игла с добрый лом размером и толстая веревка вместо нитки.

Лия второй раз за день демонстрирует мне свои запястья. Браслеты теперь на них другие – без трубочек с острыми гранеными спицами, но тоже самодельные, бисерно-стеклярусные, с какими-то висюльками из перышек, крошечных резных фигурок, чего-то еще…

– Я сама сплела, – хвастается Тигренок. – И те, что носила днем, тоже. Снимай одежду, через час занесу готовую.

Врет, ясное дело… Кто-то за нее выполнит тонкую работу, а она принесет результат. Не хочу ломать голову, зачем ей такое вранье, но решаю пресечь его раз и навсегда.

– Давай ты прямо здесь зашьешь, а? Заодно посидим, поболтаем… давно ведь не виделись.

Интересно, под каким предлогом откажется?

– Хорошо, зашью прямо здесь. Ты пока раздевайся, а я схожу за своими инструментами…

Понятно… Не стала врать в глаза, а до завтра придумает какую-то важную причину, не позволившую вернуться.

Не угадал… Опять я ошибся в Тигренке.

Она вернулась, и вскоре мы сидели рядышком, этак по-семейному, на одном диване – ацетиленовая лампа у меня хорошая, яркая и с мощным рефлектором, но лишь одна, так что поневоле приходилось тесниться, чтобы каждый мог работать в круге яркого света.

Я продолжал возиться с оружием, несколько потеснившись, сдвинув вольготно разбросанные по столу детали. А Лия зашивала одежду. Она реально и вполне уверенно зашивала мою одежду!

Разумеется, метод ее весьма отличался от общепринятого. Иглу Тигренок держала не в своих подушкообразных пальцах, а в каком-то инструменте наподобие щипцов или зажима. Игла тоже была необычная – не прямая, а изогнутая в виде полумесяца, к тому же с разрезным ушком: заправить в нее нитку было значительно легче, но все равно Лия выполнила эту операцию другим специальным инструментом…

Шила она, конечно же, медленнее, чем швея с обыденным устройством пальцев. Но шов, насколько я мог судить, получался ровный и прочный.

– Где ты раздобыла все эти причиндалы?

– Иглы – хирургические, их здесь было много – на операциях использовали однократно, потом разрешали брать. Вот это – иглодержатель, тоже хирургический, я его, стыдно сказать, попросту стащила у медиков… А вот эту штуку привез мне твой отец из-за Периметра, она придумана для людей с артрозом и с другими нарушениями моторики пальцев. Но ведь ты, Питер, кажется, хотел поболтать? Расскажи мне про Хармонт… Я почти его не помню, воспоминания какие-то смутные, как о давних снах…

Начинаю рассказывать, стараясь, чтобы мой рассказ не слишком противоречил постулатам здешней религии… В основном живописую окружающие Зону леса – там и вправду есть где порезвиться женщине-тигрице, долгие годы прожившей взаперти на Новой Голландии.

Говорю, а в голове вертится мысль: зря затеял это испытание… Да и первое, на площадке для велотриала, – наверное, зря.

Лия сидит слишком близко… И ее легкий будоражащий аромат кружит голову все сильнее и сильнее…

Феромоны, вспоминаю я термин. Эта штука называется феромонами и бьет мимо сознания, прямиком по центрам мозга, отвечающим за половую активность.

Интересно, Тигренок сама-то понимает, что с ней происходит и как «это» воздействует на окружающих?

По счастью, моя возня с оружием завершается – два более-менее боеспособных автомата собраны, не понадобившиеся детали отправляются в коробку.

Сворачиваю рассказ о Хармонте и отправляюсь со свечой на кухоньку, поставить чайник на спиртовку… Заодно выпиваю залпом стакан холодной воды. Наваждение постепенно отпускает.

Когда возвращаюсь, Лия говорит, кивнув на автоматы, лежащие на краю стола:

– Ты завтра, Питер, спили с одного из них спусковую скобу. Для меня. Я ведь изрядно стреляю… Поверишь на слово или устроим новую проверку?

Заверяю, что верю ей на слово. Хватит с меня проверок… Напроверялся.

Для поддержания разговора спросил про ее браслеты, про фенечки… Тигренок тут же оживилась, видно было, что тема ее увлекает.

Рассказала, что плетение – традиционное занятие индейских женщин, а она, если я не забыл, происходит из семьи коренных жителей Американского континента.

Научилась искусству создания браслетов-оберегов Лия еще в детстве, от бабушки, и с тех пор не забывает. Многое позабыла о тех временах, но не это…

Плетет она фенечки не только и не просто как украшение – это амулеты, изготавливаемые по строгим правилам. Например, те, что были на ней днем, уберегают от предметов, брошенных во владельца браслета (и от летящего свинца, и от летящих шприцев тоже), и результат я мог сегодня видеть… Да, она во все это верит… Ну… почти верит…

И амулет мне, конечно же, она подарит. Но позднее, его еще предстоит сплести, здесь все тонко и сложно, что попало раздаривать кому попало нельзя.

– Ну вот, все готово, – говорит Тигренок чуть позже (пока она завершала работу, повествуя по ходу дела о своем хобби, я сидел от нее подальше, в кресле на другом конце комнаты). – Я, кстати, еще и вышивать научилась… Но не вышиваю, не понравилось. Фенечки делать интереснее…

– Ведь это адский труд… – говорю я. – С твоими-то… хм… руками… все эти рукоделия освоить… Зачем?

– Я хочу быть человеком, Пэн. Я хочу быть обычной нормальной девушкой, понимаешь ты или нет?! Ну, может, не совсем обычной… Я, между прочим, и готовлю неплохо, хотя практика появилась только сейчас, но получается вкусно. По-моему, из меня будет идеальная жена… Ты как считаешь, Питер?

Я тогда не понял все смыслы, что она вложила в свой вопрос. И сдуру подтвердил: да, конечно, жена из тебя будет на загляденье…

* * *

Проваливаясь в сон, я надеялся, что наконец-то отдохну. Как бы не так, приснившееся вымотало не меньше, чем заполненный хлопотами день…

Обычно я сны помню крайне редко – едва проснусь, тотчас же забываю. Той ночью случилось одно из немногих исключений.

Снился мне Кенсингтонский сад… Наверное, он. Условный, разумеется, мало схожий с тем, что служит местом отдыха для жителей Лондона. Однако я видел во сне типичный садово-парковый пейзаж, видел озеро с островом и решил: Кенсингтон. Самое подходящее сновидение для Питера Пэна.

Сад был пустынен, ни одного посетителя. Однако гулял я в нем не в одиночестве – в компании ублюдка по прозвищу Плащ.

В последнее время я начал о нем забывать – когда выяснилось, что моих близняшек он похитил не сам по себе, а играя роль в инсценировке, затеянной Натали-Горгоной… Вопросы к нему оставались, и немалые, но все же не первоочередные, не самые актуальные. Смотаюсь в Хармонт, думал я, вытащу оттуда дочерей, спасу от навязанной им операции, вот тогда и придет время найти Плаща и хорошенько потолковать с ним по душам…

У моего подсознания, отвечающего за сны, имелось другое мнение. Оно, подсознание, решило пообщаться с Плащом незамедлительно… Впрочем, учитывая кое-какие умения этого персонажа, нельзя исключить и обратный вариант: это Плащ решил пообщаться с моим подсознанием.

Короче говоря, мы с ним неторопливо шли берегом небольшого озера, или большого пруда, и беседовали на ходу, совсем как древний философ Аристотель беседовал на ходу с учениками.

Подозреваю, однако, что ученики на Аристотеля в ходе их прогулок-бесед не наезжали… А я наезжал. Лишь словесно – какая-то часть меня сознавала: дело происходит во сне, и кулаками делу не поможешь.

– Что ты сотворил с моим организмом?! – возмущенно спрашивал я у Плаща. – С какой радости у меня стала рожа сорокалетнего мужика?! Отчего, мать твою, у меня так болят колени после часа бега, а? Твоя ведь работа! По глазам вижу, что твоя!

– Ничего я с тобой и с твоим организмом не творил, Петр, – пожимает плечами Плащ (на нем, разумеется, даже во сне его знаменитая домотканая хламида, куда ж без нее). – Я всего лишь попросил дядю Ваню… ты называешь его Шляпником… выполнить одну твою просьбу… Помнишь, ты попросил выдать тебе кое-что авансом? Он и выдал, но вот какая штука – он ничего никогда не дает бесплатно. Такие уж принципы у человека.

– У человека? – переспрашиваю саркастически. – Мне всегда казалось, что люди чуть иначе устроены. Что у них, у людей, Уши или Глаза сидят на своем законном месте, на голове, а не гуляют сами по себе, на двух своих ногах.

– Вопрос сложный: где та грань, что отделяет человека от кого-то другого? Если формулировать признаки человечности дотошно, жестко и формально, то и ты, Петр, не попадешь в эту категорию… Согласись, люди все-таки чуть иначе устроены: не умеют «видеть» электрические поля и токи, не способны усилием воли на них воздействовать.

В казуистике этого типа не переплюнешь, любого заболтает.

– Откуда он вообще взялся, этот Шляпник? Неизвестны науке мутации или трансмутации, способные сотворить такое существо…

– Я думаю, наука – в лице НИИ Менгеле – не спасует перед дядей Ваней, если вдруг доберется до него… Вскроют, изучат, обзовут научными терминами, потребуется – придумают новые термины… Однако ты, Петр, на самом деле знаешь ответ на свой вопрос, поэтому я отвечать не стану. Если хочешь, можешь посоветоваться на сей счет с Волдырем Хогбенсом.

Не станет так не станет… Не столь уж принципиален для меня ответ. И я возвращаюсь к насущному:

– Не хилый вы счет мне выкатили за какой-то час обладания сверхспособностями… И что теперь? Еще через две-три недели мне стукнет шестьдесят биологических лет, потом восемьдесят, и надо либо присматривать участок на кладбище, либо срочно вставать под твои знамена?

– Ну что ты, Петр… Это стало бы банальным шантажом, я до него никогда не опущусь. Да и опустился бы – какой смысл кого-то затаскивать под знамена силком? Чтобы заполучить потенциального дезертира и изменника? Нет, Петр, все гораздо проще: ты поимел, что просил, и заплатил, что положено. Сейчас тебе примерно сорок два года. В следующем году станет сорок три и так далее… Если будешь себя беречь, участок на погосте в число твоих приоритетных надобностей пока не входит.

Мы идем по дорожке, огибающей берег озера, и сейчас как раз оказываемся напротив острова. На нем зеленеют деревья, над их кронами поднимаются шатровые крыши каких-то строений. Что за строения, толком не понять – озеро подернуто туманом, очень знакомым чуть маслянистым туманом, и у меня возникает подозрение, что здешний Кенсингтонский сад находится вовсе даже не в Лондоне, а в питерской Зоне… Зеленой траве и зеленым деревьям, разумеется, в Зоне не место, но разве можно требовать детальной точности от сновидения?

Плащ кивает на остров:

– Мне надо туда. Тебе, я полагаю, тоже. Составишь мне компанию?

На берегу, рядом с нами, – небольшой причал. К острову, точно напротив, приткнулся такой же, однотипный. Возможно, между причалами курсировала лодка или даже небольшой паром, но сейчас ничего похожего поблизости не видно…

– Вообще-то мне надо в Хармонт, – говорю я. – Но если приглашаешь, загляну сначала на островок.

– Приглашаю, приглашаю… Пригласил бы надолго, и вместо Хармонта, но ведь тебя, Петр, если ты что-то вобьешь себе в голову, не переубедить и не остановить.

Да, я бываю упрямым… Многие пытались меня остановить, и где они сейчас?

Однако любопытно, как Плащ собирается очутиться на островке… Левитация? Водохождение? Телепортация?

Он шагает с берега прямо на воду (та слегка прогибается, но выдерживает), делает приглашающий жест…

Ну, меня таким и наяву не удивишь. Мой знакомый мутант Водо-Мэр не только по воде ходить умеет – он ее может носить без какого-либо сосуда, в виде шара, удерживаемого лишь силой поверхностного натяжения.

Я шагаю на поверхность озера, встаю рядом с Плащом. Вода упруго пружинит, но выдерживает наш общий вес. Главное, далеко не отходить от спутника… Хотя можно и отойти для эксперимента: вдруг в этом сновидении и у меня прорезались новые умения?

Мы двинулись к острову и прошагали почти половину пути, я что-то спрашивал, Плащ лишь отмахивался: сейчас, дескать, все сам увидишь…

Увидел… Но не на острове, туда мы не дошли. Случайно опустил взгляд, вода оказалась на удивление прозрачной, но вместо дна, водорослей, рыбок и прочего я увидел какие-то смутные силуэты – один большой, громоздкий, в окружении других, поменьше…

Чем дольше я всматривался, тем лучше различал детали, словно прозрачность озера улучшалась с каждой секундой. Наверное, она и в самом деле улучшалась.

Машина… Внедорожник, передние двери широко распахнуты. А фигуры вокруг – люди, неподвижно застывшие в разных позах.

И вся эта композиция не лежит на дне – зависла в толще воды. Да какой, к чертям, воды! Я вдруг понял, что под нами вовсе не вода, а Ю-жидкость.

Встречаются в Маркизовой луже (в той части Финского залива, что стала Зоной) так называемые Ю-банки: большие, до километра в диаметре, линзы не совсем обычной жидкости. Даже совсем необычной – в ней тонет все, что не должно тонуть: дерево, пенопласт, спасательные круги и жилеты… Тонут любые придуманные людьми суда и плавсредства. Плавали бы в Маркизовой луже рыбы – тоже бы тонули на Ю-банках.

Казалось бы, закон Архимеда там отдыхает. Нет, он работает, но такая уж там жидкость. На вид вода водой, а плотность на поверхности, как у жидкого водорода. Даже мой знакомец Водо-Мэр не смог бы ходить по ней…

Ю-жидкость теоретически должна бы при такой низкой плотности активно испаряться и довольно скоро испариться вся… Не испаряется. Феномен.

Ближе ко дну плотность линзы растет. Неравномерно, скачками. Короче, любые придуманные людьми суда и плавсредства, заплывшие на Ю-банку, тонут и зависают в толще линзы.

Внедорожники, разумеется, тонут тоже, они и в самой обычной воде тонут, но до дна не опускаются только в линзах квазиводы… Вместе с людьми висят не то в газе, не то в жидкости.

Я понял, что все здешнее озеро целиком и полностью заполнено Ю-жидкостью. Нормальной воды здесь нет, она в Ю-жидкости тоже тонет, никак с последней не смешиваясь. Оттого возле Ю-банок всегда сильное течение, на поверхности направленное к линзе, у дна – обратное. Но в здешнем озере никакого тока воды не заметно…

В облаках над головой появляется круглый разрыв, я не удивлен, этот трюк Плаща мне уже знаком.

Показавшееся солнце пронизывает лучами глубину, словно громадный театральный прожектор. Первым делом я узнаю машину: это же мой собственный «Лэнд Ровер», который должен сейчас мирно стоять в Ульянке, в отстойнике!

Потом начинаю узнавать людей…

Отец… Неподвижное лицо мрачное и сосредоточенное, а руки подняты над головой, словно он до последнего пытался выплыть, вынырнуть, прорваться на поверхность.

Натали-Горгона – ее волосы растрепаны, а лицо искажено, рот широко распахнут в последнем немом крике.

Еще одна женщина, ее лицо обращено вниз, но по фигуре, по волосам, по униформе Вивария я узнаю Авдотью.

Снаружи трое, но в машине остался кто-то еще, двое как минимум, но мне толком не разглядеть их сквозь стекла…

Кто там? Я сам? Или… или Мариша с Аней?

– Что это? – неожиданно осипшим голосом спрашиваю у Плаща.

– Это цена, – говорит он спокойно. – Это цена твоих возможных ошибок и неправильных решений. Чуть большая цена, чем всего лишь двадцать потерянных лет жизни, согласен? Постарайся ошибаться поменьше, Петр.

– На что ты намекаешь, черт тебя возьми?! Рейд в Хармонт – ошибочное решение?!

– Не знаю… Жизнь покажет. Мне кажется, что мимо Хармонта твой путь все равно не пройдет… И это будет проверка, Петр. Испытание тебя на прочность.

– Да будь ты проклят со своими недомолвками и дурацкими намеками!!! – ору я.

И просыпаюсь от собственного крика.

Глава 5

Нестандартные методы археологии

После второго выброса я подумал, что бомбарду Жукера вполне можно использовать в соответствии с изначальным смыслом этого термина – как оружие.

Его бомбарда, разумеется, не имеет ничего общего с одноименной старинной пушкой: в нее не заряжают порох, и он не взрывается, выталкивая наружу ядро.

Наш человек-жук, подобно жуку-бомбардиру, обладает двумя железами внутренней секреции, каждая из которых выделяет в собственный «топливный бак» хитрые химические соединения, названия которых я не помню… Но факт в том, что два этих вещества, смешиваясь в момент «выстрела» в третьем резервуаре, в «камере сгорания» с плотными толстыми стенками, дают реакцию с большим выделением тепла. Раскаленный пар, в который превращаются реагенты, вылетает с большой скоростью из «сопла», или из дула бомбарды, а звук, раздающийся при этом, сравним с громким выстрелом или даже небольшим взрывом… Да простит меня Авдотья фон Лихтенгаузен за столь дилетантское изложение, но именно так выглядит работа бомбарды Жукера с моей колокольни профана и практика.

Первый выброс на Садовой напоминал те, пробные, что Жукер делал в Новой Голландии, – кратковременное извержение наклонного гейзера из мелких фракций асфальта и грунта. Во второй же раз бомбануло по-серьезному: наш подземный труженик добрался до слоя щебенчатой отсыпки, и размер снарядов стал значительно крупнее – прилетит такой кусок камня по голове, не защищенной шлемом, мало не покажется. Заодно углубляющаяся шахта бабахнула десятком булыжников – те, правда, далеко не улетели, оказались тяжеловаты.

В общем, с восточной стороны к зоне наших археологических изысканий лучше было не приближаться, чтобы не угодить ненароком под камнепад. А за остальными сторонами света внимательно наблюдали мы с Тигренком, держа оружие наготове.

Раскопками мы занимались втроем. Остальной экипаж «Ноя» – отец, Мура, Дракула и Наг, – остался на борту ковчега, пришвартованного сейчас на Мойке, у Красного моста. По прямой до места швартовки было с полкилометра, с учетом обхода всевозможных препятствий – вдвое дальше.

Можно было, разумеется, подплыть по каналу Грибоедова практически вплотную к месту раскопок и не разделять группу. Но для этого пришлось бы либо делать громадный крюк по водным артериям города, либо рискнуть и плыть напрямую, через застойные воды Крюкова канала, куда не рискует соваться даже Дракула.

И мы поплыли по Мойке: полтора километра туда, полтора обратно, как раз подходящее расстояние для пробного рейса, для испытания ходовых и прочих качеств «Ноя», для тренировки экипажа… Заодно я решил забрать «попрыгунчики», без них вся затея с водным путешествием к Бехтеревке потеряет смысл.

Забирать пошли втроем. Рассудил я просто: если столкнемся с кем-то или с чем-то таким, что не одолеть в два ствола, то и четыре ствола не помогут, придется уносить ноги, и делать это лучше без Дракулы и Муры, неуклюжих на суше… Уж мы-то с Тигренком оторвемся без проблем, а Жукеру это ни к чему: он при любой серьезной опасности живенько так закопается, что без экскаватора до него не доберешься.

Но пока на горизонте все было чисто… Я больше опасался не шальной банды мародеров, а того, что здешние места до сих пор привлекают внимание ЦАЯ в лице полковника Бабурина, в просторечии Бабуина…

Плаща он не поймал, «попрыгунчики» упустил, большую часть отряда «каракалов» бездарно угробил… Насколько я понимаю в заведенных у жаб порядках, после такого провала есть два варианта продолжения карьеры: либо сейчас Бабуин уже обеспечивает безопасность какой-нибудь дальней «точки» военных на какой-нибудь Земле Франца-Иосифа, либо ему дали шанс искупить позор… Смыть, так сказать, кровью. Чужой, разумеется… При втором варианте шансы встретиться с Бабуриным невдалеке от Садовой велики.

Не стоило сбрасывать со счетов и «черных пантер». Потеряв меня на Фонтанке, они, скорее всего, вышли из Зоны – сунулись сюда экспромтом: налегке, без снаряжения, без подходящего оружия, без продовольствия. Экипируются, вооружатся – и вернутся. Но их засада вероятнее где-то на подходах к Бехтеревке – если Эйнштейн поведал своим новым хозяевам план проникновения в Хармонт. Если же нет… тогда и эти персонажи могут оказаться поблизости от Садовой.

Так я примерно представлял потенциальные опасности, грозящие нашим раскопкам…

И ошибался.

Беда пришла, откуда не ждали.

* * *

– Что-то давно не было выбросов… – говорит Лия-Тигренок.

– Наверное, нашел… И расширяет камеру для разворота, – говорю я.

Версия логичная: по времени Жукер как раз успел бы зарыться на нужную глубину. «Заряды» у него закончиться не могли – он даже до последней линьки, будучи меньше размером, способен был выдать до сорока «выстрелов» подряд. А с тех пор размер его бомбардирских желез лишь увеличился.

Но Лия не согласна, качает головой:

– Я обычно чувствую его вибрации… А сейчас не чувствую. Он не рыхлит грунт… он… непонятно, чем там занят. И запах из дыры незнакомый… непонятный…

А вот это уже тревожит… Не такая температура что здесь, что внизу, чтобы Жукер мог внезапно впасть в спячку.

Наклоняться над норой и принюхиваться не хочется. Ну как Жукер там над чем-то задумался и сейчас как раз пустит в ход бомбарду?

Эх, как мне не хватает здесь Сэмми-Волдыря и его способности связаться с Жукером. Решили, что несложное в принципе задание, заранее и подробно обговоренное, наш жучок сможет выполнить и без двусторонней связи. И вот чем все обернулось…

Я стягиваю перчатку, держу ладонь над входом в шахту. Чудится слабое-слабое дуновение. Достаю зажигалку, опускаю пониже в нору. Оборот колесика – так и есть, язычок пламени трепещет от легкого тока воздуха, идущего снизу.

– Какой-то коммуникационный туннель, – выношу я вердикт. – Канализация или что-то вроде того… Жукер продолбил его свод. И, похоже, сверзился вниз.

– А если там «слизь»? – спрашивает Тигренок.

Она в прежней мирной жизни крайне редко бывала в Зоне, не столь уж часто случались полевые опыты с ее участием. Но про «серую слизь» кто ж не слышал?

– Если там «слизь», то Жукера у нас больше нет. Но едва ли… Далековато от загаженных ею районов.

По общему мнению, «слизь» абсолютно безмозгла и не способна совершать целенаправленные вылазки куда-либо. Тупо распространяется в ту сторону, где есть что сожрать и превратить в себя, любимую… А она почти всеядна: потребляет и любую органику, и любую порожденную Зоной псевдоорганику… Пластмассы «серая слизь» жрет с особым цинизмом, любые, хоть стекловолокно, хоть малосъедобные для бактерий хлорированные и фторированные полимеры… Жрет и изомерами закусывает.

– «Едва ли» не значит «невозможно», – наставительно говорит Лия.

Дожил… Теперь всякая кошкообразная соплячка будет поучать Питера Пэна…

Однако если маловероятное все же случилось и Жукера мы потеряли, не хотелось бы повторить его судьбу.

Капля «слизи» на конечность не смертельна… Вернее, не всегда смертельна. При условии немедленной ампутации. На тело или на голову – каюк без вариантов. Эта штука слишком уж быстро превращает в себя любую органику. Не важно, живую или мертвую. Лавинообразный процесс…

Минеральные составляющие скелета «слизь» тоже умудряется оприходовать, хоть и поглощает кости несколько дольше, и от человека обычно остается всякая несъедобная для «серой слизи» мелочь, что он носит с собой: монетки, ключи, металлические пуговицы и детали зажигалок и перочинных ножей, обручальные кольца и нательные крестики… Завидев где-нибудь на асфальте или на очищенной от всей органики земле этакий натюрморт, надо срочно уносить ноги… А уж потом можно поставить в церкви свечку за упокой души безымянного раба Божьего.

От Жукера не останется вообще ничего. Его хитиновый панцирь «слизь» схарчит значительно быстрее человеческого скелета.

Я подсвечиваю вниз фонарем, наплевав на риск очередного выстрела из бомбарды… Фонарь маломощный, но кое-как добивает до дна шахты. Вернее, дна у нее нет – дыра, черный провал, ведущий в никуда. Жукера внизу тоже нет. Ожидаемо…

Что внизу, за дырой, не разглядеть даже Лие с ее кошачьим зрением.

Не мудрствуя лукаво ставлю простейший эксперимент – запускаю вниз один из булыжников, выброшенных Жукером. Неудачно, булыжник застревает, зацепившись за неровность шахты. Не беда, запускаю второй… Он и сам проходит трассу до конца, и первый сбивает туда же. Мы с Тигренком напряженно вслушиваемся…

Никакого подозрительного чавканья, какое слышно при падении предметов на «серую слизь». Два удара твердого о твердое с крохотной паузой между ними. Судя по небольшому времени падения, то, что скрывается за черной дырой, большой глубиной не отличается.

– Я слазаю? – предлагает Тигренок. – По крайней мере обратно без проблем смогу запрыгнуть.

– Полезай… Фонарь нужен?

– Нет, мне хватит света из дыры…

Она втискивается в нору почти без зазора, держа в передних лапах АК со спиленной спусковой скобой.

Звук прыжка не слышен, лапы у Тигренка мягкие… И вообще ничего не слышно. Секунды тянутся – ничего. Липкое черное безмолвие поглотило уже двоих… Или четверых, если сосчитать «Джека» и «Джона», – туннель (или что там внизу) находится как раз на расчетной глубине их залегания.

– Алло, подвал! – не выдерживаю я. – Что там? Где Жукер?

Секундная пауза, за которую я успеваю напридумывать кучу всяких неприятных вещей…

– Здесь туннель… – отзывается Лия. – Длинный, куда ведет, не видно. Не канализация, старая постройка… И Жукер здесь. Но с ним что-то не то…

– В смысле?

– Контузия или что-то в этом роде.

Только этого не хватало… Расшибся, упав с высоты? Да ну, ерунда, в его панцире такие падения – пустяк. Однако если не оклемается, придется вытягивать на веревке, иначе никак.

Спрашиваю о главной цели:

– «Попрыгунчиков» нигде поблизости не видишь? Должны быть там…

– Их нет… Зато есть кое-что любопытное… Я не уверена… Думаю, тебе надо самому спуститься и посмотреть. Только лезь ногами вперед, не то шею свернешь.

Задумался… Спуститься – значит добровольно загнать себя в ловушку с очень узеньким выходом. Если кто-то чужой возьмет под контроль прокопанную шахту… Но и время терять не хочется. Возможно, Жукеру нужна срочная помощь.

Связываюсь с отцом. Денек сегодня неплохой для связи, но расстояние слишком далекое для ультразвука… Кое-как, по несколько раз повторяя одно и то же и понимая друг друга с пятого на десятое, договариваемся о следующем: если через полчаса я снова не выйду на связь, отец выдвинется сюда с Нагом, поручив охрану ковчега Зайке и Дракуле и оставив им один автомат…

Закончив разговор, не теряю времени, подобно сказочной Алисе прыгаю в кроличью нору.

А если отвлечься от сказочных аналогий, то прыжком и падением, конечно же, мои действия не назвать… Скорее проползанием. Удачно Жукер перелинял, очень вовремя. Оставайся он в прежних своих габаритах, я бы точно не вписался бы в шахту, и без того плечи скребут о стены.

Ноги повисают над пустотой, ничего не ощущая вокруг… Еще несколько усилий… Прыжок!

Приземляюсь удачно, амортизируя удар ногами. Да и не так уж высоко здесь оказалось: бывшая темная дыра, ставшая теперь светлой, маячит над головой – хорошенько подпрыгнув, можно уцепиться за край.

– Включай фонарь, – советует из темноты Тигренок. – Иначе ничего не увидишь.

* * *

М-да… Канализацией здесь и не пахло, во всех смыслах… И прочими современными подземными коммуникациями – не пахло.

Старинный туннель… И отчасти знакомый, хотя очутился в нем я впервые.

Однако полное впечатление, что строили его в то же время и по тем же технологиям, что и подземный ход, не так давно помогший унести ноги из спецхранилища на Новой Голландии.

Те же размеры в высоту и ширину, та же известковая кладка из разнокалиберных и кое-как обтесанных камней. Тот же легкий, едва заметный наклон пола влево – и такая же отводящая воду канавка, протянувшаяся вдоль стены. В канавке журчит тоненький ручеек, и вообще здесь очень влажно – влага собирается крупными каплями на стенах и на своде, падает размеренной капелью, сползает по неровной каменной кладке извилистыми потеками…

Но с влагой все понятно, такой уж здесь грунт, сколько его ни подсыпали, сколько ни мостили и ни асфальтировали слой на слой – внизу все та же болотистая почва, спасибо царю-реформатору, «удачно» приглядевшему место для новой столицы…

Но изобилие подземных ходов, попадавшихся мне в последнее время, настораживает. Все-таки здесь не Рим и не Дербент, фактически стоящие на катакомбах-каменоломнях. И даже не Боровицкий холм Москвы с его лабиринтом подземелий…

Но выяснять и обсуждать происхождение данного конкретного хода не место и не время.

Жукер, что с Жукером?

Лежит, жвала и усики слабо подергиваются… Очищаю от пыли и грязи участок на головогруди с ладошку площадью, прилепляю туда коробочку коммуникатора, включаю.

– Жукер, ты меня слышишь? Что случилось?

Движения усиков столь же хаотичные и бессмысленные… Или не слышит, или не в силах пользоваться разработанной азбукой сигналов.

– Это ему еще получшело, – сообщает Лия. – Когда я спустилась, вообще не шевелился. Погляди сюда…

Она показывает на небольшую вмятину на панцире, почти незаметную в слабом освещении. Навожу фокус луча… да, совсем недавно этого повреждения на новеньких доспехах Жукера я не видел.

– Кажется, мы его булыжником приголубили, – предполагает Тигренок, самокритично принимая на себя часть вины, хотя булыжники я отправил в шахту единолично.

– Или сам приложился вот об эти камни свода при падении…

Со сводом Жукеру не повезло: размягчил, превратил в мелкую пыль известку, скреплявшую там камни, – и рухнул вместе с ними вниз… А он все-таки увесистое существо и не может, как муравей, упасть целым и невредимым с высоты в триста своих ростов.

– Так что мне тут надо было увидеть своими глазами? – напоминаю я.

Она берет мою руку с фонарем (когти втянулись и совершенно не ощущаются), наводит луч на стену метрах в двух от нас.

Опаньки!

Здесь побывали они, «Джон» и «Джек», сомнений нет… Очень характерной формы выемки остались на камнях стены.

Внизу, под стеной, «попрыгунчиков» нет. Кто-то их увидел и забрал… Вот не было печали. Задача, представлявшаяся простой и легкой, на глазах усложнялась. Не самую удачную точку старта выбрал отец для джампа «попрыгунчиков».

Остается лишь надеяться на чутье Лии-Тигренка. Оно у нее слабее чутья настоящей пантеры, но в сотни раз превосходит скромные возможности носа Питера Пэна.

– Чуешь что-нибудь? Кто здесь побывал?

– Не пойму… Не люди, совсем другой запах. След свежий, ему меньше суток. Они здесь и раньше ходили, но давно…

– Куда ушли?

Лия показывает стволом автомата в темноту.

– Мне кажется, не слишком далеко они ушли, верховой запах чувствуется… Но не уверена.

Жукер приходил в себя, однако слишком медленно… Связаться с отцом из-под земли не удавалось.

Я вынул из кармана блокнот, набросал коротенькую записку с разъяснением ситуации, прилепил на самое видное место… Погасил фонарь, включил и настроил тепловизор. Скомандовал:

– Пошли. Если за пятнадцать минут не натолкнемся на них, вернемся обратно и тогда уже двинемся в погоню вчетвером…

Пятнадцати минут даже не потребовалось… Мы потратили вдвое меньше, пробираясь по ходу, постепенно понижающемуся, миновали два поворота, не крутых, направление движения менялось градусов на тридцать, не более…

За вторым поворотом мы увидели их.

Похитителей «Джона» и «Джека».

* * *

Желто-синие мутанты…

Стоило ожидать. Самое подходящее для них местечко, насквозь пропитанное водой. На поверхность из своих убежищ они чаще всего выползают влажными ночами, а днем лишь во время дождя или самого густого, хоть ножом режь, тумана – их тонкая кожа почти не препятствует испарению влаги, и в более-менее погожие дни Желто-синие быстро обсыхают и гибнут.

Их еще называют Желто-синими слизнями – и в этом названии ошибочно все.

Во-первых, когда эти мутанты живы и невредимы – они не желто-синие, просто желтые. Синяя у них кровь… вернее, не кровь, а заменяющая ее жидкость, гемолимфа. Переносчиком кислорода служит не красный гемоглобин, а содержащий медь гемоцианин, вещество ярко-лазурного цвета. Но поскольку все, знакомые с повадками Желто-синих, стреляют в них сразу, не позволяя приблизиться, желтый цвет они сохраняют недолго…

Во-вторых, они не слизни, хоть и похожи на них своим мягким влажным телом, лишенным и наружного, и внутреннего скелета. Они, как объясняют яйцеголовые деятели наук, ближе всего по устройству внутренних органов к онихофорам – существам, занимающим на эволюционной лестнице промежуточное звено между кольчатыми червями и членистоногими.

Но если взглянуть на Желто-синих дилетантским взглядом Питера Пэна, то с членистоногими они и близко не лежали… От червей действительно что-то есть: слизистое тело четко делится на сегменты, внизу каждого – выступы, покрытые толстой уплотненной кожей и отдаленно напоминающие коротенькие ножки.

Сталкерские мифы о том, что Желто-синие – бывшие жители города, мутировавшие в этаких существ, ученые люди отвергают как антинаучные. Но в действиях мутантов иногда и впрямь проявляется нечто псевдоразумное и некие зачатки коллективной деятельности…

Всеядностью Желто-синие не уступают «серой слизи». Но в отличие от нее они активные хищники, повсюду разыскивающие добычу. Способ их охоты прост: два отростка, находящихся на голове (или на переднем сегменте, не знаю уж, что на сей счет думают ученые), выстреливают изрядное количество клейкой тягучей жидкости, поражая цель на расстоянии до нескольких метров. Быстро застывая, жидкость склеивает жертву. Пищеварение у мутантов наружное, как у пауков: они впрыскивают в тело добычи слюну, содержащую пищеварительные соки и ферменты, затем высасывают получившийся «бульон»…

В общем, понятно, отчего все и всегда стараются добавить синенького к природной желтизне этих тварей… Больно уж неприятная и неэстетичная смерть: быть заживо переваренным в коконе прозрачной отвердевшей слизи.

Желто-синие мутанты к размножению не способны, и рано или поздно их полностью истребят… А растут они весь срок своего существования, отращивая все новые и новые сегменты, и скорость роста полностью зависит от количества доступной пищи.

Я считал, что под центральными районами Желто-синих давно не осталось, здесь их логова целенаправленно разыскивали и уничтожали их обитателей во время зимних спячек. Получается, что уничтожили не всех… Либо откуда-то наползли новые, но едва ли – существо, что занимает две трети пространства подземного зала, ползать не способно в принципе…

В обычном и заурядном Желто-синем мутанте сегментов насчитывается двадцать или двадцать пять. У мелких, живших отчего-то впроголодь, – полтора десятка. У самых крупных и отборных – до сорока сегментов.

Здесь же в центре зала свернулся кольцом король всех Желто-синих мутантов, или патриарх, или император… Сегментов в нем, по самой скромной и заниженной оценке, было около полутора сотен. Диаметром, правда, король не столь уж сильно превосходил крупных подданных, но длина… Длина королевская, не отнимешь.

Охотиться гигантское существо уже не было способно. Отростки, необходимые для охоты, достигли у него небывалой длины и не торчали вперед подобно рогам – лежали на «голове», свившись в желтые кольца, что еще более делало тварь похожей на коронованную особу.

Однако его величество отнюдь не голодало: возле башки – несколько пищевых коконов в разной степени готовности, и в одном из них, судя по размерам, вполне могли находиться останки человека. Короля кормили подданные. И не только кормили – чуть в стороне была сложена бесформенная куча разнородных предметов, весьма напоминавшая имущество известного помещика Плюшкина, подбиравшего что угодно, где угодно и все тащившего в дом… Причем слишком больших предметов не видно, так что наверняка все принесены в мутантских пастях – других органов, пригодных для переноски грузов, у них попросту нет. И «попрыгунчики» наверняка там, в куче, фу-у-у…

Кроме монарха, в тронном зале находились еще пять или шесть мутантов, не то свита, не то охрана… Но их в расчет можно не брать – передвигаются Желто-синие медленно, и если не соваться в зону поражения их охотничьих желез, можно наделать пулями дырок в их шкуре и спокойно дождаться, пока истекут синей кровью.

Прострелить жизненно важные органы мутантов никто и никогда не старается. Гемолимфа у них внутри циркулирует под большим давлением – она, по сути, гидростатический скелет, поддерживающий форму тела, как только давление падает ниже критической точки, тело Желто-синего опадает, буквально расползается по земле или полу… И начинается агония.

Опасения вызывал сам король, и сильные. Чем крупнее мутант, тем большего размера у него железы, выбрасывающие охотничью клейкую жидкость (они тянутся вдоль всего тела). И если шланги отростков распрямятся и «выстрелят», то заряд вполне может накрыть нас с Тигренком, и будет этот заряд о-го-го каким…

И никуда не укрыться, не спрятаться за изгиб туннеля – надо стоять на открытом месте и стрелять, стрелять, стрелять, стрелять… Попаданий потребуется множество, чтобы обескровить существо таких размеров. А ему в грядущей дуэли достаточно попасть один раз.

Нет, перестрелка не вариант…

– Попробую взять его гранатой, – тихонько сказал я Лие.

Сказал и вдруг понял, что говорю в пустоту.

Повернулся – так и есть, напарница исчезла… А я и не услышал, как она усквозила неведомо куда на своих мягких кошачьих лапках.

* * *

Любой командир знает: встречаются такие бойцы. На тренингах все у них гладко и идеально, и по результатам учений они среди лучших, а как доходит до реального боя – хрусть! – сломалось что-то внутри, и нет бойца… Или первую же пулю словит, или вообще струсит, других подведет.

Так я размышлял, вывинчивая защитные пластиковые пробки и вкручивая запалы-детонаторы в гранаты. Буду драться один, Питеру Пэну не привыкать… А вместо Лии-Тигренка в рейд к Бехтеревке пойдет кто-то другой.

Гранат я взял с собой аж три штуки, понимал: с одним «стечкиным» много не навоюешь, если АК-«утопленник» Лии в самый ответственный момент не станет стрелять. Он и не станет, по другой, правда, причине, чем я опасался.

Две гранаты – увесистые круглые мячики – в руках, «усики» на чеках уже отогнуты… Третья в кармане всем уставам вопреки, но здесь я сам себе боец и сам себе командир, взыскания не будет.

Рассчитать бросок и бросать придется с ювелирной точностью, а когда смотришь на мир сквозь тепловизор, это не так-то просто…

Но придется. Обычная траектория броска не годится: у РГО детонатор ударно-дистанционного действия, а разлет осколков приличный: если ударится в полете о низкий свод, меня же и нашпигует осколками.

Чеку выдергиваю зубами – тепловизор не налобный, выполнен в виде бинокля, левая рука занята им… Выдергиваю и бросаю гранату движением, напоминающим те, какими запускают шары в боулинге. Тут же падаю, вжимаюсь во влажную утрамбованную глину, но это перестраховка – смертоносный шарик упал ровно в намеченное место, между кольцами громадной живой спирали, и все осколки приняли бока монстра.

Взрыв звучит глуше, чем я предполагал. Но эффект от него превосходит все ожидания.

Неподвижная спираль его королевского величества пытается распрямиться, словно громадная сжатая пружина… пытается и не может, ударяется о свод и стены. Подземелье ощутимо содрогается. Слышится противный скрежет сдвинувшегося с места камня.

Торопливо швыряю вторую гранату – опять низом, но теперь под морду твари. Побыстрее прикончить, обескровить, пока она меня тут не похоронила вместе с собой.

Второй взрыв звучит громче, новая порция осколков дырявит мягкую слизистую кожу, новые синие струйки хлещут наружу…

Однако буйство мутировавшей плоти не прекращается. Подземелье содрогается все сильнее. Сквозные трещины ползут по облицовке стен. Камни выпадают из свода. Дикий скрежет трущихся камней терзает уши.

Небольшой зазубренный обломок вспарывает мне щеку. Я машинально касаюсь глубокой ссадины, неотрывно наблюдая за происходящим в зале.

Король буйствует. Король сминает и давит своих подданных. Он играючи размазывает по полу коконы со своим обедом. А еще разметывает и разбрасывает плюшкинскую кучу трофеев.

Где-то там, среди разлетевшегося имущества, лежат «Джон» и «Джек», но сунуться за ними я не рискую, слишком велик шанс угодить под взбесившийся каток.

А камни в туннеле падают и падают… От одного, норовившего свалиться на голову, пришлось отскакивать и уворачиваться. Но это мелочи в сравнении с теми обвалами, что происходят в зале.

И я понимаю неприятную вещь: зал – сооружение более позднее, чем туннель, своды там земляные, камнем не выложены, и буйствующий издыхающий монарх вот-вот их окончательно обрушит. Предстоит новый цикл археологических работ, но куда более длительный, – на сей раз местонахождение «попрыгунчиков» будет известно предположительно и весьма приблизительно.

Едва я прихожу к этому печальному выводу – мимо проносится стремительный силуэт… Тигренок! Что-то с ней не так… ее рыжеватая шерсть (выглядящая сейчас через тепловизор серовато-зеленой) покрыта пятнами; не знаю уж, какого они цвета, но в тепловизоре кажутся синими…

Не остановившись, не обменявшись со мной ни словом, Тигренок врывается в зал. Через мгновение я перестаю видеть ее в мелькающей там мешанине пятен.

Секунда…

Вторая…

Пятая…

Сколько же в этой проклятой твари ее проклятой крови… Но ускорить процесс агонии третьей гранатой нельзя, где-то там Лия.

Камни падают уже не по одному, по нескольку штук. Туннель разрушается окончательно.

Она возвращается из королевской резиденции так же неожиданно, как и метнулась туда.

– Уходим! – выкрикиваю я.

– Возьми! – выкрикивает она. – Мне их трудно держать!

Ее правая лапа прижата к груди… Неужели они, «Джек» и «Джон»?

Они…

Дело сделано.

* * *

– Ого… – говорю я.

– Вот-вот… Я отошла на минутку – помедитировать перед боем, и тут они, с тыла. Автомат не сработал… надо на нем ослабить предохранитель, мне его было не сдвинуть. Пришлось по-своему с ними разбираться.

Разобралась «по-своему» с тремя слизнями Лия вполне эффективно. В туннеле валяются сдувшиеся, располосованные шкуры. Под ногами мерзко чавкает. Значит, пятна на ее шкуре действительно были синими – сейчас в свете фонаря они кажутся черными. Повезло Тигренку, что псевдокровь у Желто-синих не едкая, как у других мутантов, у Белых Слизней…

Тигренок подбирает свой автомат, брезгливо отряхивает с него синюю жижу.

Моя недоработка… Надо будет приклепать к рычажку предохранителя широкий зацеп, более удобный для ее пальцев-подушечек. Знал ведь, что манипуляции с оружием, легко и просто выполняемые в спокойной обстановке, зачастую не получается выполнить в бою, когда счет идет на доли секунды.

Миновав место стычки, шагаем дальше. Звуки буйства коронованной особы сюда почти не доносятся… Либо монарх-мутант наконец-то выдохся и затих.

Впереди яркий свет. Голос отца:

– Петр! Это вы?

– Мы, все вчетвером, с «Джеком» и «Джоном»!

Глава 6

Веселая речка Пряжка

Как все знают, Кристобаль Колон, более известный как Христофор Колумб, в свое самое знаменитое плавание отправился из испанского порта Палос-де-ла-Фронтера. Отплыл он в Индию, лежавшую от Испании на востоке… Но при этом, странное дело, великий мореплаватель держал курс в общем и целом на запад: надеялся, что обогнет земной шар и попадет в Индию, так сказать, с черного хода. Не подозревал, бедный, что Индии до самого конца жизни не увидит, что поперек океана протянулась огромная, для кораблей непреодолимая преграда – два здоровенных Американских континента, соединенных тонкой пуповиной перешейка…

Питеру Пэну, то есть мне, трудно равняться с Колумбом по заслугам перед человечеством. Но что-то общее все же есть: ковчег «Ной» отплыл от причала Новой Голландии и двинулся по Мойке ровнехонько на запад. Хотя цель нашего путешествия – клиника Института имени Бехтерева – лежала к востоку от Вивария.

Разумеется, обогнуть земной шар и исполнить то, что не удалось Колумбу, я не надеялся. Но так уж оно получилось…

Впрочем, обо всем по порядку.

Отплыли мы на следующий день после раскопок на Садовой, на рассвете. Провожать собралось все нынешнее население Новой Голландии (за исключением Красных мутантов, сидевших в своих клетках, и постовых, оставшихся в караулках на мостах).

Проводы получились своеобразными. Без цветов, объятий, поцелуев и обещаний прислать эсэмэс по прибытии. Без оркестра, играющего «Прощание славянки». Вообще без какой-либо патетики.

Зверолюди просто стояли и молча смотрели, как мы грузим в ковчег все, не погруженное с вечера. Стояли и молчали.

Сэмми-Волдырь изъявил желание тет-а-тетно пообщаться со мной напоследок. Общался на тот же манер: отвел в сторонку, уставился своей лысиной… И молча изучал меня.

– Постараюсь, чтобы они все вернулись живыми, – кивнул я на ковчег.

– Не старайся, Пэн… Если они умрут менее мучительно, чем оставшиеся, этого уже достаточно.

– Как скажешь… Что мне делать, если кто-то из команды захочет остаться в Хармонте, а? Оставлять?

– Мы оба знаем, что там нет ни молочных рек, ни кисельных берегов. Однако если кто-то решит, что там ему лучше, – так тому и быть. Но у меня есть к тебе просьба, Пэн. Если ты вдруг найдешь там, в Хармонте, дверь…

Нет, пожалуй, он произнес последние слова иначе, выделив голосом слово «дверь»:

– Если ты вдруг найдешь там, в Хармонте, Дверь… Тогда, если вернешься, сообщи об этом мне. Дверь – единственное, что там меня интересует.

– Не совсем понимаю тебя, Сэмми… Ты имеешь в виду один из порталов хармонтской «душевой»?

– Не тупи, Пэн. Если бы меня интересовал портал, я бы так и сказал. Но меня интересует Дверь. Самая первая, изначальная, та, через которую в наш мир проникли те, кто проник.

– Ты считаешь, что инопланетяне попадают к нам через какие-то подпространственные двери?

– Я не считаю, что инопланетяне к нам вообще попадают… Их существование насквозь гипотетично, и все инопланетные гипотезы в применении к Зонам грешат провалами в логике.

Разговор перестал быть интересным… Еще один космоскептик. Сколько же их расплодилось-то ныне, убогих.

– По-моему, инопланетные артефакты, сиречь хабар, – материальное и вполне весомое подтверждение теории Посещения, – сказал я, желая побыстрее закруглить разговор.

– А ты не задумывался случайно, отчего за долгие десятилетия хабар в Зонах не закончился? Думаешь, зеленые человечки регулярно летают через половину галактики, чтобы по ночам разбрасывать над Зонами новые порции артефактов? С той же вероятностью можно допустить, что этой работой занимаются ангелы Господни. Тоже по ночам.

– Понятно… Ты считаешь, что инопланетные Санта-Клаусы доставляют мешки с хабаром через некую Дверь? Я правильно тебя понял, Сэмми?

– Нет. Они не инопланетные… В небе их не разглядишь, какие телескопы ни используй, хоть самые-самые совершенные. Их и наш миры расположены вот так…

Волдырь поднял вертикально свою маленькую ладошку – какую-то мультяшную, четырехпалую – и приставил к середине ее другую, ребром и под прямым углом.

От ковчега крикнул и помахал отец: все, мол, загрузились, только тебя ждем. И я не стал развенчивать нелепые сектантские мифы Сэмми-Волдыря. Пообещал, что, если натолкнусь на Дверь и пойму, что это она, Сэмми Хогбенс узнает о том одним из первых.

Пожал на прощание четырехпалую ладошку и пошагал к причалу.

* * *

Отплыли… «Ной» начал набирать ход, двигаясь вниз по течению Мойки.

Теперь это была не та лоханка, что так и норовила совершить оверкиль – проще говоря, опрокинуться, – во внутреннем пруду Новой Голландии. У ковчега появилась палуба, прикрывавшая носовую половину, под ней мы держали снаряжение и припасы. Четыре дополнительных корпуса-поплавка от разобранных разведывательных катамаранов были вынесены попарно на полтора метра от каждого борта – и судно не могло опрокинуться даже теоретически… нет, теоретически, наверное, могло… но в реальности едва ли «Ною» доведется столкнуться с цунами или чем-то схожим. Непотопляемость же была проверена на практике – поплавки держали ковчег на плаву, даже когда центральный корпус полностью заполнялся водой.

Платой за надежность стала меньшая маневренность… Подозреваю, что на «диких» водоемах – с изрезанной береговой линией, с мелководьями и зарослями тростников – мы бы намучились, пытаясь, например, причалить на «Ное» к берегу.

Однако в черте города берега выровнены по линеечке, облицованы камнем. Дно каналов тоже выровнено, мелководья углублены, и я надеялся избежать проблем.

По обоим бортам ковчега (между главным корпусом и поплавками) расположились два гребных колеса, опять же позаимствованные у катамаранов. Но теперь педальная тяга – дополнительная и вспомогательная. Главная же – два двигателя постоянного тока, по одному на каждое колесо. Запитаны они от «вечных батарей», запас хода практически бесконечный.

С ходовой частью я мучился половину дня, предшествовавшего вылазке на Садовую… Двигателей подходящей мощности на нашей базе осталось достаточно, но все как один – переменного тока, а собрать преобразователь с нужными характеристиками было не из чего… Тупик. А потом меня осенило: вспомнил, как во время захвата (первого захвата) «попрыгунчиков» мы с Андреем колдовали над громадной дверью спецхранилища, как я изучал своим аномальным «зрением» ее механизм… Откатывал броневого монстра, вспомнил я, сервопривод на двух двигателях постоянного тока с редукторами…

Решение – где взять двигатели – было найдено, и остальное стало делом техники.

Разумеется, Сэмми Хогбенс не за здорово живешь поделился со мной «этаками». И вторую половину дня я угробил на то, чтобы частично восстановить электроснабжение в Виварии. Теперь там работает осветительная сеть на постоянном токе, сидеть вечерами при свечах и прочих керосинках не надо.

Ни штурвала, ни румпеля у «Ноя» нет… Лишь два рычага, как на танке. Рычаги управляют реостатами, подающими ток на двигатели, – вот и вся система управления, справится с ней даже ребенок. Зверолюди, не превосходящие детей интеллектом, тоже справятся.

Есть у нас и третий двигатель. Запасной, на самый крайний случай. Установлен он на корме, тщательно укутан брезентом, и я очень надеюсь, что до его использования дело не дойдет.

В общем, с ходовой частью полный порядок. С вооружением дело обстоит хуже… Десяток ручных гранат и четыре ствола, включая мой «стечкин», на семерых. Один восстановленный АК и несколько гранат я отдал Волдырю, решив, что грех оставлять Новую Голландию совсем без оружия. Взамен получил лаборантскую «Сайгу» с боеприпасами и немедленно переснарядил часть патронов свинцом вместо шприцев с усыпляющим.

Не поражающий воображение арсенал, прямо скажем… Оставалось надеяться лишь на то, что пятеро участников экспедиции – сами по себе оружие и не особо нуждаются в дополнительных смертоносных железках, Тигренок в схватке с Желто-синими неплохо продемонстрировала сей факт.

Ах да, чуть не забыл… Колумб отплыл на запад с тремя каравеллами, в составе же нашей эскадры два вымпела: сзади на буксире тащится третий катамаран, уцелевший от разборки на запчасти. Сейчас это транспортное судно, плавучий рефрижератор, нагруженный провизией. Но по беде, если снять укрепленный сверху холодильный шкаф, двоих-троих седоков примет (несмотря на мрачный пессимизм Сэмми, я все же надеялся, что из Хармонта мы сумеем вернуться без потерь, даже в расширенном составе).

Вот так был устроен и вооружен ковчег, на котором мы планировали добраться до восточной части города, но отплыли, подобно Колумбу, на запад…

Почему так получилось?

Ответ прост: Нева.

«Ной» – судно основательное, но ходовыми качествами не блещет. С быстрым невским течением наш тихоход бороться не сможет, придется держаться у самого берега… А по хорошему-то надо бы двигаться по самому фарватеру, подальше от берегов: невские набережные – излюбленный маршрут для всякой вооруженной швали, двигающейся к Центру.

Есть и второй фактор, заставляющий не соваться лишний раз в невские воды: в глубокой и широкой реке можно встретить что-то слишком крупное и опасное, а в узких и относительно мелких каналах таким тварям не разгуляться.

Решение проблемы придумано не мной и давненько, два с лишним века назад. Обводный канал – для того он в свое время и был прорыт, чтобы тихоходные грузовые барки не боролись с течением Невы. По Обводному тоже придется плыть против течения, но оно в канале, если верить найденному в библиотеке Вивария справочнику, не более одного километра в час, а в Неве – вчетверо быстрее… При этом ходовые испытания показали: полностью загруженный «Ной» движется по спокойной воде со скоростью пешехода, выжимая около пяти километров в час, а если тащит на буксире катамаран, цифра падает до четырех… Короче говоря, иных вариантов, кроме Обводного, не имелось.

Однако устье Обводного находилось к юго-западу от Новой Голландии, оттого экспедиция и стартовала в несколько странном направлении…

Маршрут после долгих медитаций над картой получился следующий: река Мойка – река Пряжка (вся) – небольшой, несколько сотен метров, участок Невы (по течению) – река Екатерингофка – Обводный канал (весь, от устья до истока) – снова Нева, еще полтора километра по ней (уже против течения) – а дальше пешком, к клинике Бехтерева.

Расчеты показывали, что водную часть пути за семь-восемь часов мы преодолеем, если все пойдет гладко… Сухопутная часть значительно короче, и теоретически можно было обойтись без ночевки на маршруте. Но ключевые слова здесь «если все пойдет гладко», а гладко в Зоне получается путешествовать только по карте…

Но пока, на Мойке, все и в самом деле шло гладко.

Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

* * *

«Ной» с трудом (экипажу пришлось пригнуться) просочился под низким пролетом Храповицкого моста, и Новая Голландия исчезла из вида…

Прощай, остров доктора Моро и вы, странные его жители… Если все пройдет как задумано, возвращаться мне сюда не потребуется.

– Левее, – скомандовал я отцу, – градусов на тридцать.

Он выполнил необходимые манипуляции с рычагами – и «кислый ерш», неторопливо дрейфующий по течению, остался далеко по правому борту.

Негоже, конечно, капитану исполнять обязанности впередсмотрящего… Но никто лучше меня водные ловушки не разглядит, по крайней мере те, что находятся в приповерхностных слоях. А разведка на глубине – дело Дракулы, но пока что он остается на борту, здешние воды изучены им досконально.

– Согласно Морскому уставу, надо отвечать так: «Есть левее тридцать градусов!», – произнес я наставительно. – Примите к сведению, товарищ рулевой.

– А изменение курса, согласно тому же уставу, надо командовать в румбах, – хмуро парировал Панов-старший.

– Ну, тогда… тогда еще немного левее, не знаю уж, на сколько румбов, слаб я в них, в румбах… Короче, держи курс вдоль изгиба берега.

– Да я его толком не вижу отсюда… Ты уж командуй, раз взялся.

Да, есть у «Ноя» такой конструктивный недостаток: никудышный обзор с места механика-водителя (воспользуюсь сухопутным термином ввиду незнания флотского). Но зато и механик закрыт от взглядов и выстрелов с берега…

Мойкой мы плыли недолго, меньше четверти часа. Затем ковчег, повинуясь моим командам, свернул, проплыл под Матисовым мостом и оказался в веселой речке Пряжке.

Бывают реки великие, как Волга, бывают тихие, как Дон, бывают бурные, как Терек. А Пряжка речка веселая: и название у нее забавное, и длина какая-то несерьезная, меньше полутора километров, и, самое главное, на берегу ее до сих пор стоит старейший в Питере сумасшедший дом, неофициально носящий имя речки… Грех, конечно, веселиться над скорбными разумом, но слова из песни не выкинешь. И название «Пряжка» не выкинешь из множества шуточек, прибауточек, анекдотов и прочих проявлений устного народного творчества…

Да и чисто внешне выглядела речка в старые, дозонные времена весело. В большинстве своем питерские реки и каналы серьезны, даже слегка угрюмы: закованы в высокие гранитные набережные – ни дать, ни взять имперские чиновники в наглухо застегнутых вицмундирах. А Пряжка выглядела на их фоне легкомысленным городским щеголем: текла в зеленых, поросших травой берегах – набережные здесь низенькие, символической высоты, фактически бордюр, не позволяющий земляным откосам сползти в воду.

Набережные и сейчас не изменились… Лишь трава стала не зеленой, темно-фиолетовой, почти черной, и выглядит речка уже не так легкомысленно и весело.

Зато дурдом на своем законном месте, громадное Н-образное здание высится по правую руку, целое и невредимое, даже стекла во многих окнах поблескивают, и можно рассказать какой-нибудь анекдот в тему, но отчего-то не хочется. Вместо того в голове крутится странная мысль: а вдруг и здесь, в «Пряжке», произошла смена власти? И правят психи, считающие себя здоровыми, а весь мир – больным? Не такое уж безосновательное мнение, стоит лишь взглянуть на пейзаж за окнами психушки…

Ерунда, разумеется. Скауты Вивария проверяли все окрестности нашей базы, и никто в «Пряжке» не живет, и ничем не правит, и никем себя не считает… Но мысль не уходит, я даже поднимаю к глазам бинокль, вглядываюсь в окна мрачного здания, но никаких подтверждений своей бредовой идеи не замечаю.

Следующий мост на Пряжке все двести лет своего существования назывался Банным, ни разу не поменял названия – хотя бани на правом берегу уже давненько не функционировали, а потом и вовсе были снесены.

Там, невдалеке от Банного моста, нас поджидал первый нежданчик… Из тех, что никогда не встречаются на гладких картах, зато наполняют реальные путешествия незабываемыми впечатлениями.

* * *

Банный мост мы миновали легко. А когда отплыли от него на сотню метров, я разглядел нечто, приближавшееся по речке к «Ною». Вернее, разглядел я факт приближения, а само «нечто» увидеть не смог…

Впереди поверхность Пряжки буквально кипела от множества небольших бурунчиков, стремительно двигавшихся в нашу сторону.

«Что это?» – хотел спросить я Дракулы, но тут же сообразил, что уже знаю ответ.

– Вниз, Дракула! – крикнул я. – И все остальные – как можно ниже!

Команда получилась не слишком вразумительной, но думать над формулировками было некогда… Я и сам спрыгнул с носовой палубы, крикнув отцу:

– Машина – стоп!

Косяк летучих свинок, вот что к нам приближалось… Никогда их не видел вживую, но рассказов про этих бестий слышал достаточно. Считается, что водятся они лишь на просторах Маркизовой лужи и даже в широкое русло Невы заходят крайне редко. Ошибочно, как выяснилось, считается…

На попытку что-либо предпринять у меня были считаные секунды: если свинки поднимутся в воздух, то уже не свернут, не умеют они разворачиваться в полете… А они поднимутся, как только почувствуют корпус ковчега своими природными гидролокаторами.

И я, не раздумывая, выдернул чеку из гранаты и зашвырнул ее в речку как можно дальше от «Ноя»: напугать, заставить косяк развернуться и уйти обратно в Неву.

От удара об воду детонатор не сработал, пришлось ждать пару секунд, пока догорит замедлитель.

Ба-бах!

Эффект несколько отличался от ожидаемого… Взрыв не заставил стаю развернуться. Нескольких свинок он, вероятно, оглушил или даже убил. Зато остальных поднял на крыло.

Я рухнул, вжался в днище ковчега, успев подумать: что-то мелковаты вымахнувшие из воды создания, по снимкам и рассказам представлялись крупнее… А потом на судно обрушился град живых снарядов.

* * *

Летучих свинок назвали так по аналогии с летучими рыбами и со свинками морскими. Последние ведь тоже не состоят в родстве с настоящими парнокопытными свиньями, а относятся к грызунам.

Летучие свинки умеют летать, пусть и не как птицы, но способны к стремительному планирующему полету над водой. И отличаются от мирных летучих рыб более крупными размерами и абсолютно свинским характером: грызут зубами и портят острыми жесткими плавниками все, с чем сталкиваются в полете… Люди становятся их жертвами редко, но все же становятся. А рангоуту и такелажу транспортников, плававших из Кронштадта к Новой Голландии, доставалось от летучих свинок крепко.

…Итак, на «Ной» обрушился град живых снарядов. Обрушился с изрядным перелетом. Большая часть свинок пролетала над ковчегом и шлепалась в Пряжку где-то за кормой. Но было их столько, что те немногие, кто не рассчитал параметры полета, падали на судно десятками. Некоторые ударялись о корпус и сваливались оглушенными обратно в реку. Другие приземлялись на палубу и, попрыгав там, тоже возвращались в родную стихию. Остальные не рассчитавшие посыпались к нам…

Град свинок бомбардировал нас с полминуты и завершился так же резко, как и начался.

Да только свинками назвать их язык не поворачивался. Молочными поросятками в лучшем случае. Матерые свинки дорастают до метра с лишним, пасть у них, как у крупной собаки, и зубищи соответствующие… Плюс к тому крылья-клинки с руку длиной и острые как бритва.

А эти… Селедки селедками, в самой крупной сантиметров тридцать пять, остальные и того меньше. Пасти с крохотными зубками не способны прокусить не то что униформу, но даже ничем не прикрытую кожу. Крылья как у больших, но мягкие, без острой режущей кромки.

– Мальки, – сказал отец, вертя в руках трепещущее крылатое тельце. – Или карликовая речная форма.

Собственно, он первым сформулировал то, что вертелось и у меня на языке. Но высказать согласие я не успел – ковчег содрогнулся от мощного удара. Реально содрогнулся, причем пришелся удар в подводную часть.

Я вскочил, граната в руке, готовая к броску. И отец вскочил, подхватив свою «бельгийку».

Стрелять оказалось не в кого, равно как и швырять гранату. Косяк «поросят» стремительно удалялся в сторону Мойки, вновь двигаясь в подводном положении у самой поверхности. А следом, немного поотстав, стаю догонял здоровенный бурун – две волны, углом расходящиеся от него, доходили до берегов, бились о каменную облицовку.

Это был он, охотник, загнавший сюда косяк свинской мелочи и невзначай – наверное, собирая оглушенных ударами о наш борт, – зацепивший «Ной». Судя по буруну, тварь не уступала размерами дельфину…

Затем мы увидели, как охота происходит в штатном режиме, без болтающихся посреди фарватера ковчегов. У Банного моста охотник ускорился, «поросята», спасаясь, вновь взметнулись из воды в полет… И какая-то часть их ударилась о низко нависающий мостовой пролет. Оглушенные, они попадали обратно и стали легкой добычей. Охотника мы вновь не разглядели, лишь увидели несколько сильных всплесков. Затем, очевидно, за мостом начался новый цикл – уже ближе к Мойке, вне зоны видимости.

– По-моему, это мутировавшая колюшка, – сказал отец, отложив винтовку и вернувшись к своему трофею.

– Корюшка? – не понял я.

Корюшку (не мутировавшую, естественно) я полюбил здесь, в Питере, раньше и знать не знал о существовании такой рыбки. Вкусна, особенно жареная.

– Да нет, колюшка… Сорная рыбка, в пищу не пригодная, крохотная и колючая. Раньше все каналы и протоки ею просто кишели. Мне кажется, эти «крылья» не из плавников развились, а из шипов колюшки.

Дракулу происхождение «поросят» не интересовало… Он озаботился другой проблемой: а нельзя ли самому как-то вписаться в эту пищевую цепочку?

Без затей и без лишних инструментов, когтями наш чешуйчатый друг оторвал голову еще трепыхавшемуся «поросенку». Кровь потекла красная, а это обнадеживающий признак… Дракула с хрустом отломил крылья, а дальнейшей чисткой и разделкой тушки не стал заморачиваться, целиком отправил в пасть-мясорубку. Было хорошо видно, как под чешуйчатой кожей шеи задвигались глоточные челюсти.

– В-в-в-вкусно? – с надеждой спросила Мура.

Вместо ответа Дракула нагнулся за второй тварюшкой.

Лия тоже не стала терять времени зря, выбрала «свиненка» покрупнее и пожирнее, но подошла к делу более эстетски: полоснула когтем по брюху, выпустила и швырнула за борт кишки…

Я хотел сказать им, чтоб не спешили, чтобы выждали хоть час-другой после первой пробы. Не успел: Дракулу скрутила жестокая судорога, и он немедленно изверг за борт внеплановый ленч, а заодно и свой плановый завтрак.

Вписаться в местную пищевую цепочку не удалось.

* * *

Следующая задержка случилась возле самой Невы, у последнего моста, перекинутого через Пряжку. Никто здесь не пытался нас атаковать – неприятность случилась, так сказать, техногенного плана.

Дело в том, что теперь Пряжка протекала уже не через городские кварталы – на обоих ее берегах раскинулся огромный судостроительный завод «Адмиралтейские верфи».

Завод лежал в руинах, и берега были захламлены мусором и всевозможными обломками. При любой прибыли воды Пряжка смывала с берегов тот мусор и те обломки, что способны плавать.

Далеко они не уплывали: последний мостик – низкий, опирающийся на часто расположенные сваи – сработал как запруда или запань, и перед ним собрался затор изрядных размеров.

Место было мрачное… Легендарная сталкерская чуйка навязчиво советовала: не валяй дурака, Питер Пэн, убирайся отсюда как можно быстрее. Чуйке вторили Красные мутанты, завывавшие где-то на территории завода. С другой стороны, из глубин Коломенского острова, доносились звуки вялой перестрелки.

Я взорвал бы чертов завал, будь у меня достаточное количество взрывчатки. Но ее на Новой Голландии не нашлось, и весь наш походный запас – несколько маленьких колбасок пластита, что всегда у отца с собой на тот случай, если потребуется быстро вскрыть запертые двери… А долбить завал гранатами – бессмысленное дело, способное только лишь привлечь ненужное внимание.

Пришлось причаливать и выставлять охранение на обоих берегах. Пришлось разбирать завал вручную, что-то вытаскивая на берег, что-то пропихивая под мост.

Два с половиной часа…

Два с половиной не самых приятных часа жизни мы угробили на это препятствие, даже ничем нам не угрожавшее, просто мешающее плыть дальше.

Стало окончательно ясно, что ночевки (хорошо, если одной) на маршруте не избежать… Зона еще раз доказала: школьные задачки типа «За какое время путник попадет из пункта А в пункт Б, если он движется с такой-то скоростью, а между пунктами А и Б такое-то расстояние?» имеют здесь совсем другое решение, альтернативное. Не совпадающее с теми ответами, что имеются в конце школьного учебника арифметики.

Самое смешное выяснилось, когда мы наконец покончили с проклятым затором: ковчег под мостиком проплыть не мог.

По ширине «Ной» проходил между сваями – впритирку, едва не касаясь их поплавками, но проходил. По высоте – застревал. Каких-то лишних двадцать сантиметров, но не проплыть…

Решение имелось, простое и очевидное: дополнительно нагрузить судно, увеличить осадку. Но рыскать по прибрежным кустам, собирая балласт, сил уже не осталось…

– Дракула, дружок, отправляйся под воду и открой кингстоны, – скомандовал я.

– Кинг… что открыть, Пэн? Я не знаю такого слова.

– Краны, через которые разливали квас. Откручивай все и полностью. Когда я три раза стукну по корпусу, закрути их обратно и возвращайся.

Дракула беззвучно, без всплеска исчез за бортом. Отец озабоченно спросил, кивнув на носовую часть ковчега:

– Продукты не подмокнут? – За все остальное он был спокоен, поскольку все прочие припасы отец паковал сам, а у Максима Кирилловича Панова ничто и никогда не подмокнет.

– Продукты все в герметичных ящиках, – успокоил я. – Только вот зря мы насчет какой-нибудь помпы не подумали… Замаемся потом воду вычерпывать.

Нет, все-таки работа мореплавателя в эпоху Колумба была в разы легче… Все дороги открыты, плыви себе и плыви – ни мутантов, ни «кислых ершей» и прочих аномальных ловушек, ни техногенных препятствий на пути. Любой бы Америку открыл в таких тепличных условиях. Не говоря уж о том, чтобы до Бехтеревки сплавать.

Глава 7

Ржавый осьминог

Наибольших неприятностей, как уже сказано, я ожидал от Невы.

И в нее мы сунулись, готовые к самым поганым неожиданностям. Все стволы в руках (и в лапах), и все гранаты под рукой (лапам это оружие я не доверял), и на Зайку-Муру надета ее сбруя, толстенные провода от которой тянутся к «электроудочке» (теперь, чтобы шандарахнуть подводного врага мощными электроимпульсами, Зайке уже не надо самой прыгать в воду).

И все предосторожности оказались ни к чему… Отрезок пути, пролегавший по Неве, мы преодолели без сучка и задоринки.

Течение, и вправду весьма приличное, добавило скорости нашему электроходу-тихоходу. Лия, сменившая отца за рычагами, отлично справлялась с несложной механикой. Свежий ветерок (тоже, кстати, попутный) разогнал туман, обеспечив замечательную видимость, какой над сушей и над узкими каналами в Зоне вообще, по-моему, не случается… Даже солнышко появилось – неяркое, сквозь дымку, но все же…

В качестве завершающего штриха идиллии в небе вместо чаек, больше не живущих здесь, парил аэростат – беспилотный и небольшой, фактически зонд. Вреда он причинить нам никакого не мог: приемо-передающей аппаратуры не имел, а когда и если воздушные течения вынесут все же аппарат за пределы Зоны, его разведданные, касающиеся «Ноя», безбожно устареют…

Короче говоря, мы словно бы угодили на курорт. Никаких ловушек. Никаких подводных тварей, хоть как-то обозначающих свое присутствие. Никаких недоброжелательно настроенных личностей на берегах…

Хотя нет, с последним утверждением я немного поспешил. На берегу слева почудилось какое-то шевеление… Пока наводил туда бинокль, шевеление стихло. Единственное, что я разглядел, – коротко блеснувший блик… Так могла блеснуть какая-нибудь стекляшка в развалинах. А могла – линза бинокля или оптического прицела.

Там все еще тянулись бесконечные «Адмиралтейские верфи». Ладно, будем считать, что стекляшка.

Путешествие по Неве шло так мирно, что мы с Лией даже поболтали немного на отвлеченные темы… В частности, она высказала свои догадки о происхождении туннеля под Садовой и другого, уводящего с Новой Голландии. Оказывается, Тигренок в часы досуга увлекалась не только рукоделием. Она еще почитывала исторические книжки, причем не художественные (кто бы заподозрил ее в таком?), в Доме коменданта уцелела от старых времен приличная библиотека.

В общем, Лия считала: разгадка системы туннелей под исторической частью Питера – в маниакальной подозрительности императрицы Елизаветы Петровны. Та весь период своего правления панически боялась заговора и переворота (сама пришла к власти схожим образом). И, как пишут историки, до самой смерти изобретала всевозможные хитрости, позволявшие избежать такого поворота сюжета.

Туннели, по мнению Тигренка, слишком велики, чтобы быть самодеятельностью частных лиц. За работами такого масштаба стоит государство… А избыточное сечение у подземных ходов неспроста: чтобы Елизавета при тревоге могла спастись – попасть из дворца в Петропавловку, под защиту пушек и гарнизона, или куда-то еще – не пешком, а на лошадях, вернее, в экипаже, ими запряженном… Этакое сверхсекретное метро восемнадцатого века на конской тяге.

Забавная теория… Чтобы согласиться с ней или же опровергнуть ее, достаточных познаний я не имел, но звучало все здраво для дилетанта вроде меня.

Отца тем временем заинтересовало кое-что на дальнем от нас правом берегу.

– Ты только посмотри… – позвал он меня.

– Э-эх… Чуть бы пораньше, – только и смог сказать я.

– Кто ж знал, Петя…

На побережье Галерного острова, невдалеке от воды, стоял – на ровном киле, опираясь на какие-то подпорки, – катер, на вид целый и невредимый, даже краска не облезла.

Как раз такой катер, о каком я мечтал, планируя экспедицию: вместительный, остойчивый, но с невысокими бортами… Короче, предназначенный возить экскурсии по лабиринту каналов, легко протискиваясь под низкими мостиками. К воде даже тянулось некое подобие рельсов, явно предназначенных для спуска этой посудины.

Только вздыхать и осталось… Даже если двигатель катера не заработал бы (а так, скорее всего, и произошло бы), с нашей силовой установкой и его куда более гидродинамичным корпусом можно было бы развить вдвое большую скорость. Да что уж теперь жалеть… Проехали. Вернее, проплыли.

А больше на Неве ничего интересного до самого истока Екатерингофки с нами не произошло…

Здесь сходились три реки (вернее, одна река и две протоки дельты, по традиции называемых реками) – Фонтанка, Екатерингофка и сама матушка Нева, дальше разливавшаяся в виде широкого эстуария, незаметно и постепенно переходящего в просторы Маркизовой лужи…

Течение Фонтанки, стремившееся отбросить нас в эстуарий, «Ной» с некоторым трудом, но преодолел и оказался в Екатерингофке. Течение вновь стало попутным.

Даже странно… Без малейшей неприятности преодолели один из двух участков маршрута, казавшихся наиболее опасными… Очень, очень нехорошая примета для суеверных сталкеров. А несуеверных сталкеров не бывает, проверено.

Мы с отцом переглянулись. Я пожал плечами и развел в стороны пустые ладони. Он тяжко вздохнул, передернул затвор «бельгийки», ловко подхватил вылетевший патрон, еще раз вздохнул и бросил патрон в воду.

Учитывая, что патронов для его «FN SCAR» у нас было в обрез, отец пожертвовал неведомым и таинственным силам, управляющим судьбой, не меньше, чем один древнегреческий царь… Тот в схожей ситуации (слишком все у него шло хорошо) швырнул в море драгоценный перстень. Перстень, понятное дело, стоит куда дороже патрона, но в бою жизнь не спасет.

Неведомые и таинственные силы импортным патроном не впечатлились… Наверное, все-таки рассчитывали на перстень или другую ювелирку.

Наша судьба уже поджидала нас в водах Екатерингофки… Даже не просто поджидала – активно плыла навстречу.

* * *

Екатерингофка – в отличие от Мойки и Пряжки – вполне приличная река, судоходная не только для катеров и речных трамвайчиков. Мосты на ней разводные и некогда позволяли проходить достаточно крупным судам. И глубина побольше, чем в каналах, метров пять-шесть на фарватере…

Как раз по фарватеру на нас и надвигалось ОНО. В подводном положении надвигалось… Если бурун на Пряжке, по моему разумению, могло оставить существо размером с крупного дельфина, то по Екатерингофке плыл как минимум синий кит. Или подводная лодка. Или что-то третье, но не уступающее им габаритами… Река все же оказалась мелковата и узковата для твари – та, словно гигантский поршень гигантского насоса, толкала воду перед собой, собирая ее высоким горбом.

– Левая – стоп! Правая – полный! – скомандовал я.

Лучше уступить дорогу… Ну, кто мы такие для этого Левиафана? Никак не добыча, так, на один зубок… Вот и пусть себе плывет, поищет что-нибудь более сытное.

Но разминуться, прижавшись к берегу, не удалось. Тварь не просто плыла мимо – целенаправленно стремилась к нам. Она тоже слегка изменила курс и продолжала движение прямо на «Ной», лоб в лоб.

Граната? Даже не смешно… Тут бы глубинные бомбы пригодились, несколько, на полтонны каждая… Жаль, что у нас их нет ни одной.

– Мура, приготовься! – гаркнул я.

– Е, Пи! – откликнулась она, ни разу не заикнувшись.

Это была идея Сэмми-Волдыря: сочинить для Муры короткий словарик односложных слов, чтобы без помех общаться в боевой обстановке. Я стал в этом словарике «Пи», Тигренок – «Ли» и так далее… И ведь сработала идея!

В индикаторном окошечке замелькали цифры, «электроудочка» набирала заряд. Я на индикатор не смотрел, держал руку на рубильнике, не отрывая взгляд от водяного горба. Высчитывал метры и секунды: чем ближе тварь подплывет, тем сильнее импульс ей достанется, но слишком близко подпускать рискованно, не то достанется и нам…

Убить подводного монстра я не рассчитывал, не тот размер. Хотел тряхнуть его, доставить дискомфортные ощущения, показать, что с этой добычей лучше не связываться…

Пора!

Я дернул рубильник вниз.

«Электроудочка» в ее новом, модернизированном варианте была однозарядной – и сейчас выдала в одном коротком импульсе всю энергию, которой заряжалась стараниями Зайки-Муры. Разность потенциалов накопилась кошмарная – анод и катод были разнесены максимально широко, находились на толстых медных жилах, уходивших в воду с боковых поплавков «Ноя».

Кажется, я жалел об отсутствии глубинной бомбы? Так вот, показалось, что она жахнула-таки под водой перед самым носом ковчега. Поверхность речки буквально взметнулась вверх и расплескалась в стороны потоками. Да что там потоками, натуральными водопадами!

Рухнувшая сверху вода сбила с ног, и не только меня, и швырнула на дно, и продолжала рушиться сверху…

Я упал на спину, больно ударившись обо что-то лопаткой, и смутно увидел сквозь заливающие лицо потоки огромную тушу ржаво-коричневого цвета, пролетающую над «Ноем». Деталей разглядеть не смог, понял лишь, насколько она велика, в несколько раз длиннее нашего судна.

А потом Левиафан снова плюхнулся в воду, и на нас обрушился новый водопад, на сей раз с кормы и куда более обильный…

Меня смыло с днища «Ноя», как чаинку со дна стакана. Смыло и поволокло куда-то – насквозь мокрого, ничего не видящего, задыхающегося…

Бешено бурлящие потоки тащили меня, как показалось, прямиком за борт. Я пытался уцепиться хоть за что-нибудь, но пальцы лишь бессильно скользнули по гладкой внутренней поверхности бывшей цистерны…

Стало значительно темнее – я что, уже за бортом, на глубине? Прояснить животрепещущий вопрос не удалось. Хрусткий удар по голове, темнота расцвела яркой вспышкой… И все исчезло.

* * *

Она уходила, повернувшись ко мне спиной. Я не видел лица, но знал: это она, Марианна Купер, бывший агент ФБР, – те же длинные загорелые ноги, та же туника, та же копна роскошных рыжих волос…

Я спешил за ней, догонял и никак не мог догнать. Тело не ощущалось – некий бесплотный взгляд со стороны, но взгляд этот мог перемещаться в пространстве.

Куда и зачем шла Марианна, непонятно. Ни впереди, ни с боков ничего не было – темное непроглядное ничто. Не темная ночь, что-то скрывающая, но абсолютная пустота.

А затем я не увидел, почувствовал: впереди что-то появилось… Вода… Много воды…

Странная река катилась из ниоткуда в никуда посреди пустоты – река без берегов. Марианну препятствие не смутило, шла как шла, я подумал было, что сейчас она пойдет по водной глади, как посуху, на манер своего приятеля Плаща… Но нет – погрузилась по щиколотку, потом по колено…

Затем она обернулась, и я наконец увидел ее лицо и бездонные голубые глаза…

– Меня зовут Мария, – сказала она. – Запомни, Петр: не Марианна, а Мария.

Помолчала и добавила другим, требовательным тоном:

– Очнись, Питер, очнись!

* * *

– Очнись, Питер, очнись! – настойчиво требовала Марианна, исчезая, тая в туманной дымке. Голос ее изменился, стал куда более низким и встревоженным.

«Не уходи, Мария…» – хотел попросить я, но тут агент Купер, ставшая совсем уж призрачной, выдала мне пощечину. Хлесткую и более чем реальную. Затем вторую, по другой щеке.

– Достаточно! – остановил я Тигренка, едва открыв глаза. Она уже примерялась выдать мне еще одну плюху. Видать, вошла во вкус, ладно хоть когти держала втянутыми.

Мерзко, мокро, холодно… И боль во всем теле… Ну и зачем я оклемался?

Ладно хоть вода схлынула, все-таки не утащив меня за борт… Позже выяснилось, что поток затащил меня под палубу, где я не разминулся с одним из герметичных ящиков с грузом…

А сейчас оказалось, что голова моя лежит на коленях у Лии-Тигренка. Сообразил я это, не поворачиваясь: тело у нее горячее, нормальная температура на пару градусов выше, чем у обычного человека… И при этом не очень-то мягкое, сплошные мускулы.

Сама же Лия полусидела-полулежала на верхней палубе в позе, для человека попросту невозможной.

Попытался приподняться – голову пронзила резкая боль. Видать, приложился не слабо…

Тихо зашипев, я остался лежать, ощупывая многострадальную часть тела.

Лия деловито сказала:

– Я осмотрела, нигде не пробита. Но шишка будет здоровенная, и кожу содрал… Ага, вон там, слева.

Это я и сам понял, когда пальцы наткнулись на здоровенную ссадину. М-да…

– Долго провалялся?

– Пару минут…

– Отец? – окликнул я, повысив голос.

– Я здесь, – послышался снизу голос родителя.

– Все целы?

– Экипаж цел… Но без потерь не обошлось.

– Кто это был? – спросил я, не особенно надеясь на ответ: отец на суше – один из самых опытных сталкеров, но о водных обителях Зоны знает не больше моего.

Однако ответ прозвучал:

– Ржавый осьминог, я полагаю.

– Осьминог?! – изумился я. – Ты когда-нибудь слышал о ржавом таких размеров?

– Один из скаутов, работающих на НИИ Менгеле, рассказывал похожую историю… О том, как ржавый вот так же, прыжком, перемахнул через мост на Смоленке. Правда, была там зверюга поменьше размером, с грузовик примерно… Ну, так и Екатерингофка тоже речка не самая маленькая.

– И куда он уплыл?

– Да я не расспрашивал… Я вообще тот разговор случайно услышал в одной сталкерской малине.

– Нет же! Я про нашего, сегодняшнего!

– А-а-а… Не знаю. Как-то не до того было, не проследил, куда это чудо-юдо уплывает…

Мог бы и проследить, попенял я родителю про себя. А если вернется?

И тут, словно мало было прочих проблем, всплыла еще одна, несколько позабытая за всеми сегодняшними перипетиями.

Тигренок… Ее чертов эструс… И ее чертовы феромоны, моя голова оказалась слишком близко к их источнику, легкий будоражащий аромат кружит голову все сильнее и сильнее…

Хватит валяться, говорю я себе, надо побыстрее убираться отсюда. В смысле, отовсюду убираться: и с колен Тигренка, и с негостеприимной акватории Екарингофки…

Беру сам себя за шиворот и поднимаю на ноги.

* * *

Ходовая часть работала: сальники двигателей выдержали, не пустили внутрь воду, и я своим аномальным нутром «видел» – внутри все в порядке. А вот редукторы на первом же привале придется разбирать, убирать остатки воды, заново наносить смазку… Иначе рано или поздно коррозия сделает свое дело, убавив и без того небольшую скорость «Ноя».

Пяти ручным гранатам – лежавшим наготове, под рукой, с ввинченными запалами – контакт с водой тоже едва ли пошел на пользу. Запалы, разумеется, я тут же вывернул, продул, но все равно вероятность срабатывания теперь пятьдесят на пятьдесят в лучшем случае. Теоретически вода в трубочки замедлителей (это самое уязвимое место запала) при кратковременном намокании попадать не должна, но, увы, делают гранаты РГО не в Швейцарии, а на заводах родного российского оборонпрома… ладно, не будем о грустном.

Еще потоки воды смыли за борт кое-какие мелкие вещи, не закрепленные и не упакованные, но серьезных убытков, способных помешать экспедиции, не случилось. На этом список потерь матчасти на борту ковчега исчерпывался.

Экипаж в основном отделался синяками и ссадинами. Сильнее всех пострадал Жукер – бедняга сломал свой усик-антенну примерно посередине. Тоже не фатальное повреждение: усики у него – органы обоняния, так что Жукер оказался в положении человека, у которого одна ноздря стала воспринимать запахи вдвое хуже… Не смертельно, к тому же после следующей линьки усик восстановится.

В общем и целом ковчег отделался легко, если учесть, с какой махиной довелось столкнуться. А вот о втором вымпеле нашей эскадры, о тянущемся на буксире катамаране, такого не скажешь. Потому что вымахнувшая из воды тварь приземлилась ровнехонько на него. Точнее сказать, приводнилась… Еще точнее – прикатамаранилась. Но какой глагол ни примени, суть дела не изменится: досталось катамарану не слабо.

Гребное колесо повреждено, лопасти погнуты. Один корпус-поплавок сидит в воде гораздо глубже другого, наверняка у него нарушена герметичность сварных швов. Но самое главное – исчез шкаф-рефрижератор с провизией. И вот это может стать большой проблемой…

Вообще-то шкаф имел положительную плавучесть – его двойной корпус из тонкого листового металла заполнен каким-то легким теплоизолирующим веществом, да и набит продуктами был не под завязку. Но сколько я ни разглядывал поверхность реки в бинокль, пропажу так и не увидел. Наверное, от удара шкаф раскрылся и ушел на дно.

Затевать подводные поисковые работы мы не рискнули… Не в этой жизни и не в этой речке. Подтянули катамаран вплотную и перерезали буксировочный трос – искалеченное суденышко подрейфовало дальше по Екатерингофке.

А мы торопливо свернули в Обводный канал, благо его устье как раз оказалось на траверзе… Сюда осьминог-переросток если и вобьет свою тушу, то живо сядет брюхом на мель.

Наконец-то повернули на восток, а то все удалялись и удалялись от цели… Зато теперь, до самого конца водного пути, течение будет встречным. Но пока, в Обводном, мы этого толком не почувствовали – избавившись от прицепа, «Ной» пошел быстрее, так на так и получилось…

* * *

Проблему со свежим мясом для Дракулы и Тигренка надо было как-то решать, но простые решения в голову не приходили…

Нет в питерской Зоне на суше съедобной для нас дичи… А в здешних водах нет съедобной для нас рыбы. Сегодняшний опыт с «поросенком» не первый для Дракулы – он уже не раз пытался схарчить здешних псевдорыб, и все попытки заканчивались одинаково.

Увы, классическое правило: «если ты съедобен для кого-то – он съедобен для тебя» в нашей Зоне не срабатывает. Точнее, срабатывает в одну сторону: мы-то как раз для местной псевдофауны съедобны… Но с тем же успехом небелковая квазижизнь получает энергию, расщепляя полимеры, изомеры и себе подобных. Иначе никак здешний зоопарк не прокормился бы забредающими сталкерами… И даже трансмутантами, сохранившими белковую структуру, не прокормился бы.

Короче говоря, единственная съедобная для Дракулы и Тигренка дичь ходит по Зоне на двух ногах, обычно неплохо вооружена и всеми силами и средствами станет отбиваться от почетной миссии спасти кого-то от голодной гибели.

Да и нельзя приучать зверолюдей к этакой диете, добром не закончится. Не стоит портить результаты трудов зоопсихологов и гипнологов Вивария – те потрудились на славу, вбивая в головы плотоядных мутантов установку: «Человечину есть нельзя!»

Можно было бы отправить обоих мясоедов обратно на Новую Голландию, пока слишком далеко не отплыли, и продолжать путь впятером… Тогда тех продуктовых запасов, что уцелели на борту ковчега, хватит с лихвой. Но после пересечения канала с Лиговским проспектом места пойдут вовсе уж не разведанные и не хоженые – обойтись без Дракулы, нашего подводного разведчика, будет крайне трудно…

Он и сейчас находился в воде, плыл в сотне метров впереди ковчега и время от времени выныривал, поднимал одну руку – по нашей договоренности жест этот означал: все в порядке, плывите смело.

Радикальное решение не придумывалось, и я остановился на паллиативе и полумере: скормлю сегодня хищной парочке половину тушенки из НЗ, а уж мы, все остальные, как-нибудь галетами и концентратами перебьемся. Консервы, конечно, не совсем то, что требуется Дракуле и Тигренку, но по беде, заморить червячка, сойдет и тушенка.

А подкрепившись, надо выложиться и как можно быстрее добраться до Бехтеревки.

Ну а там будет видно…

Сумеем попасть в Хармонт – уж раздобудем какую-нибудь пищу, среди хармонтских мутировавших зверей встречаются съедобные. Не сумеем… тогда и буду думать, что дальше.

Едва я пришел к этому решению – Дракула в очередной раз высунулся из воды. Однако теперь он демонстрировал другой жест: скрещенные над головой руки.

«Стоп! Впереди что-то непонятное!» – так истолковывался этот сигнал. Прислушавшись к своим ощущениям, я тоже понял: впереди что-то не так, и немедленно продублировал команду в «машинное отделение». Ковчег, постепенно замедляясь, двигался вперед, течение гасило инерцию…

Дракула вновь исчез под водой. Надо думать, поплыл сюда с докладом.

– Самый малый! – скомандовал я, желая лишь компенсировать снос ковчега течением.

Зайка-Мура слегка, на одно деление, сдвинула рычаги вперед. Но смолкшие двигатели не загудели вновь…

Та-ак… Очередная проблема приключилась по электрической части… Ну, так разбирайся, Питер Пэн, тебе и карты в руки.

Разобрался я быстро. Энергосистема «Ноя» оставалась в полном порядке. Просто мы влетели в нехорошее место. Либо «пылесос», либо «вампирня», скоро поймем.

Эх, пожадничали мы с отцом, поскупились. Надо было, когда все шло легко и гладко, пожертвовать что-то более ценное, чем один патрон к «бельгийке»…

* * *

Нехорошее место именовалось «вампирней», но встреча с сущностями, жаждущими чужого гемоглобина, здесь не грозила… Автор термина имел в виду вампиризм энергетический, к тому же не персонифицированный.

Разумеется, планируя экспедицию, я принимал в расчет электромагнитные аномалии Зоны… Если бы путешествовать здесь на электротяге было так легко и просто, все бы сталкеры, кому не лень и средства позволяют, катались бы по Зоне на электромобилях. А то и на электротанках.

Но все не так просто…

Есть в Зоне такие места, что как губкой высасывают любую электроэнергию: мгновенно разряжаются все элементы питания. Потом, после прохождения нехорошего участка, «этаки» достаточно быстро восстанавливаются, но обычные батарейки и аккумуляторы превращаются в ненужный хлам.

В других местах батарейки вроде бы и выдают положенное напряжение, но аппаратура все равно не работает – законы классической электродинамики идут вразнос…

Если честно, это затертое до дыр выражение: «физические законы идут вразнос», – упрощение и профанация.

На самом деле фундаментальные физические законы как работали, так и работают. Уравнения что Максвелла, что Ньютона, что прочих корифеев остаются в силе… Меняются константы. Физические постоянные, используемые в этих уравнениях, – совсем другие. На «комариной плеши», например, гравитационная постоянная вырастает в десятки тысяч раз… А с электроаппаратурой шутят шутки две другие константы – электрическая и магнитная постоянные.

Закон сохранения энергии тоже никуда не девается… «Энергетические линзы» разных видов, «сучьи пряди», «чертовы рампы» и прочая, и прочая, порой легко и просто превращающиеся в «электрические стулья» для незадачливых искателей удачи… В выдаваемых ими вольтах и амперах есть ведь и доля от разрядившихся батареек из фонарика сталкера Васи Пупкина…

Ну и напоследок, чтобы завершить теоретический экскурс, – еще один закон Зоны, в учебниках физики не упоминающийся. Формулируется он так: судьбу не обманешь и от судьбы не уйдешь. К своей судьбе можно только прийти… Ножками. Наивный юноша Питер Пэн пытался судьбу перехитрить и ноги поберечь, целый колесный электроход построил для этого… Не помогло: двигается навстречу своей судьбе, как и положено… Ножками. Вращая педали «Ноя».

* * *

Жукеру и Нагу-Каа повезло. Лапки первого никак не годились для работы с педалями, а второй вообще не обзавелся нижними конечностями.

Остальным же пришлось потрудиться… Повкалывать. Поработать ножками.

Как на грех, «вампирня» оказалась протяженной, свыше километра… Ерунда для «Ноя» с его нормальными ходовыми качествами, но на педальной тяге скорость падала втрое и совсем не намного превосходила скорость течения, да и то если крутить педали, полностью выкладываясь. Стоило дать слабину и сбавить обороты – ковчег застывал на месте, а то и начинал отползать назад…

И мы крутили, крутили, крутили, крутили… В наследство от разобранных катамаранов «Ною» досталось четыре пары педалей. Зайка, Тигренок и Дракула хотя бы сменяли друг друга, а мы с отцом трудились без перерыва.

Два с лишним часа заняла изнуряющая тренировка нижних конечностей…

Когда «вечные батареи» наконец задышали, я чувствовал себя, как победитель Тур-де-Франс, причем выигравший гонку не на велосипеде, а на асфальтовом катке с педальным приводом. Тут же приказал отдать якорь, передохнем немного, пока «этаки» наберут нужную кондицию…

– Кушать хочется, – констатировал Дракула.

– Очень хочется, – присоединилась Лия.

– И я б-бы по, – подтвердила на своем новоязе Мура.

– Когда-то грузовые барки здесь таскали упряжками коней, – задумчиво и невпопад произнес Максим Кириллович Панов, массируя бедра. – Или впрягали ватаги бурлаков…

– Ты о чем? – не понял я.

– Да вот я подумал: если срастить причальный конец с буксировочным тросом и с толстой веревкой, что лежит у меня в рюкзаке, – могли бы идти по берегу и тащить «Ной», не так бы умаялись…

– Отец-ц-ц-ц, – проскрежетал я, небезуспешно подражая голосу Дракулы. – Почему ты не подумал об этом два часа назад?!

Он виновато пожал плечами.

Питер Пэн тоже иногда бывает крепок задним умом… Наследственное, наверное.

* * *

Вновь мы двинулись, уже на машинной тяге, ровно в полдень.

Полдень… Преодолели мы чуть меньше трети водного пути и теоретически еще успевали засветло добраться до клиники Бехтерева. Но я не обольщался. До сих пор места шли относительно безопасные, относительно изученные. А после Американских мостов на берегах канала – сплошная терра инкогнита, никто там не ходит, а сдуру сунувшиеся – не возвращаются. Подозреваю, что и акватория там – не пруд в парке развлечений и не бассейн в аквапарке…

– Ну, вот что за набережные здесь, а? – риторически спросил я у отца. – Ни причалов, ни спусков к воде… У меня на акробатику, чтобы наверх попасть, сил не осталось.

– Зачем здесь причалы? Барки в старые времена здесь не останавливались, а позже туристы на катерах сюда не совались, не те пейзажи тут, чтоб туристов возить… Но для чего тебе наверх?

– Надо выбирать место для дневного привала… Команда на последнем издыхании. Да и я уже не тот, что был в двадцать пять…

– Окстись, симулянт, тебе только-только стукнуло двадцать шесть!

– Врачи утверждают, что больше…

– И давно ты стал верить врачам? Ладно, можешь не заниматься акробатикой, старичок… За следующим мостом есть причал с лестницей.

– Следующий – это Тараканий мост? – уточнил я на всякий случай.

– Таракановский, двоечник!

– Тараканий, папа, тараканий… Потому что на нем «ведьминых гнезд» как тараканов на коммунальной кухне. Гроздьями чуть не до самой воды свисают. Там придется стрелять, чтобы под ним проплыть, и много стрелять. Не стоит разбивать бивак рядом с тем местом, где нашумим.

Отец согласно кивнул. И предложил:

– Ну, тогда давай присматривать удобное место пораньше…

Набережная канала была здесь полуразрушена, причем процесс начался еще до Прорыва. А после Прорыва здесь, на северном берегу канала, поселилась колония мурен, и их вселение целости облицовки не поспособствовало. Потом мурен – во время их зимней спячки – изничтожили при помощи большого количества взрывчатки, не пропуская ни одну нору… Оно и правильно, эта часть Обводного – место бойкое, здесь пересекаются многие пути по Зоне, а ходить мимо змееподобных тварей не слишком полезно для здоровья, даже когда они мелкие, а уж когда вырастают и сливаются в единый псевдоорганизм… В общем, мурен перебили, а набережную изуродовали еще больше.

– Ого… – сказал отец при виде очередного повреждения. – А не Хозяина ли тут выковыривали, как считаешь?

Да уж, тут рвануло так рвануло… На протяжении полутора десятков метров набережной не стало, вместо нее спускался к воде пологий склон, усеянный каменными и бетонными обломками…

– Не Хозяин, – отверг я догадку. – Если бы его… х-хе… тут получилось бы небольшое красивое озеро этак на пару сотен метров в диаметре… Видно, норы здесь слишком густо понатыканы были… Причаливаем! Привал два часа!

Глава 8

Любовь зла

Случается, и нередко, что люди остаются в памяти человечества благодаря делам, которых не совершали…

Полковник Сэмуэл Кольт не изобретал прославивший его револьвер, а всего лишь за гроши купил патент у настоящего автора, отставного офицера. Да и полковником мистер Сэмуэл был липовым.

Поэма, обессмертившая имя Ивана Семеновича Баркова, была написана спустя много лет после кончина поэта, и настоящий ее автор так остался неизвестным.

В сочинениях средневекового французского философа Жана Буридана нигде ни разу не упомянут осел, выбирающий одну из двух охапок сена.

И так далее, и тому подобное.

Соответственно живописец Репин никогда не писал столь часто вспоминаемую в связи с его именем картину. Равным образом никто из его современников не называл свое полотно «Приплыли…».

Однако Максим Кириллович Панов при виде, открывшемся нам на Царскосельский мост, всуе помянул именно художника Репина и его фейковую картину… И при этом совершенно точно оценил ситуацию.

Приплыли… Дальше хода нет.

Царскосельский железнодорожный мост – старинный, ему два с лишним века. Достаточно сказать, что металлические детали у него не сварные, а соединенные здоровенными заклепками. Однако до самого Прорыва мост оставался в строю – очень уж конструкция оказалась удачная, намного опередившая свое время и обладавшая большим запасом прочности: после перехода железнодорожников от двадцатитонных вагонов к шестидесятитонным даже не потребовалась модернизация моста в отличие от многих других, разбросанных по российским просторам…

В новые времена мост облюбовали «ведьмины гнезда». Они вообще любят мосты, но здешний клепаный металл им особенно приглянулся. Регулярно их уничтожали – то гранатами, то огнеметами, то еще чем-то, – и каждый раз колония возникала вновь.

Я был готов к этому препятствию – очищая «Сайгой» от «гнезд» другой мост, Тараканий, патроны с картечью расходовал экономно, держа в уме: под Царскосельским мостом придется заниматься той же работой.

Но кто-то уже решил проблему… Кардинально. С размахом, не мелочась.

Мост оказался взорван, пролет его рухнул в канал… «Ведьминых гнезд» не осталось ни одного, сырые испарения они любят, но в воде жить не способны. Заодно не осталось пути для ковчега.

Произошел взрыв недавно, еще в мае я видел мост целым и невредимым… Да и металл поблескивал на изломах, не тронутый ржавчиной.

Эх, руки бы поотрывать этим взрывникам-вредителям! Взялись за дело – так уж сделайте его чисто, чтобы пролет лег аккуратно на дно канала, не мешая судоходству… Но движение маломерных судов в списке приоритетов вредителей стояло на последнем месте – и пролет моста рухнул наискось, зацепился одним концом за опору, частично разрушив ее. И перекрыл нам путь, словно криво вставшая заслонка…

Обидно, до Невы оставалось каких-то четыре километра. А посуху их не пройти.

Если не рассматривать вариант с позорным возвращением, выход имелся: разрушить преграду и плыть дальше.

И средство одно-единственное: взрывчатка.

(О «болгарке», которую мы прихватили с собой, не стоило и вспоминать. Даже будь «Ной» доверху загружен запасными дисками к ней – работы на год, не меньше.)

Взрывчатка… И не килограммы – десятки килограммов.

Да только где ее взять… У отца, как я уже упоминал, имеются потайные складики с запасами в разных частях Зоны. Да только я сам (сам! идиот!) капитально почистил их от взрывчатки, набив ею секретную комнату в Надино… И схроны снаружи Периметра – тоже почистил. В результате, когда враги незваными заявились в гости, я так и не решился поднять дом на воздух… А как бы здесь и сейчас пригодились те мешки и ящики… Ну не идиот ли?

– Надо взрывать, – эхом моим мыслям произнес отец.

– Чем? – уныло спросил я.

– Есть у меня складик не так далеко, на Марата… Можно прогуляться туда.

– Здесь килограммом или двумя не обойдешься… – сказал я еще более уныло.

– Ну-у-у… Если поскрести по сусекам… Найдем, думаю.

– Та-ак… Кто-то мне клялся и божился, что обеднел взрывчаткой, что нищенствует, что все отдал непутевому сыну… Кто бы это был, ты не помнишь случайно, папа?

– Что за претензии? Тебе что сейчас хочется взорвать, не пойму: свой дом или эту железяку?

– А когда будет ужин, Пэн? – встрял в наш диалог Дракула. – Что-то кушать опять захотелось…

– Скоро, Дракула, скоро… – ответил я рассеянно, но его вопрос натолкнул меня на новую мысль, и я тут же спросил у отца: – У тебя, случайно, не завалялась в сусеках морозильная камера, а? Автономно работающая? С парочкой телячьих туш, например?

Я бы не удивился, честное слово.

– Чего нет, того нет. Есть продукты длительного хранения: консервы, концентраты, крупы, мука…

– Не то… Как говаривал наш зампотыл Мишкунец: орга…

Я смолк буквально на полуслове, проглотил цитату от Мишкунца: «Организм мутантский нежный, ему, организму мутантскому, консерванты не по нутру и прочие красители с усилителями вкуса тоже».

И не только оттого я осекся, что рядом находились пятеро мутантов, упорно считавших себя людьми… Вспомнил кое-что: добрые старые времена на Новой Голландии, и совещание у Ильи Эбенштейна в Доме коменданта, посвященное продовольственному кризису в Виварии, и бесконечные речи Ставра Гирудовича Мишкунца, всех доставшего своим нытьем о муке, о масле и о блюде с незамысловатым названием «болтуха», приготовляемом из этих двух ингредиентов… Не содержавшая консервантов и прочей пищевой химии болтуха способна была, по уверениям Мишкунца, хоть неделю прокормить прожорливых квартирантов Бутылки.

Масло и мука… Мука и масло…

– А масло есть? – спросил я, окрыленный внезапно открывшейся перспективой.

– Есть, конечно, – кивнул отец, – тебя какое именно интересует?

Последовавшая моя реплика заставила родителя уставиться на меня недоуменно и подозрительно.

– Извините, Ставр Гирудович, – произнес я с чувством, глядя куда-то вдаль. – Спасибо вам за науку.

* * *

Сумерки… На берегу горит костер… Над огнем, в объемистом котелке побулькивает знаменитая болтуха им. тов. Мишкунца С. Г.

Это уже вторая порция, на завтра. Первую уплели Тигренок и Дракула почти без посторонней помощи. Почти – значит, что Зайка-Мура скушала совсем небольшую миску варева, а мы с Нагом, едва попробовав, отказались. Калорийно, кто бы спорил… но вкус на любителя.

Кашеварит Тигренок. Она решительно прибрала к своим лапам обязанности шеф-повара, едва увидела, что отец собирается бросить в первую порцию соль и специи. Заявила: большинство болезней, дескать, как телесных, так и душевных, происходят от неправильного питания. А оно, в свою очередь, имеет причиной кулинаров-неумех, берущихся не за свое дело…

Отец не возражал и с уничижительным определением «кулинар-неумеха» не спорил. Обрадованно передал обязанности дежурного по кухне, подхватил «бельгийку» и пораньше отправился сменить Нага в охранении.

Оно и правильно, не нами придумано: мужчина бережет дом от врагов, а женщина готовит вкусную и здоровую пищу. В данном случае – просто здоровую, ни соли, ни специй, способных хоть как-то скрасить унылый вкус болтухи, Лия в блюдо так и не положила ни в первый раз, ни во второй… Бережет чутье, наверное.

Она снимает свое варево с огня, накрывает крышкой и говорит, что блюдо в общем-то готово, но должно еще с полчаса постоять в тепле, рядом с костром, дабы приобрести наиболее полный и гармоничный вкус. Доспеть, как выразилась Лия.

Покончив со стряпней, Тигренок идет на ковчег, возвращается с каким-то небольшим матерчатым мешком. Как выясняется, там хранится ее рукоделие.

Тигренок устраивается неподалеку от меня, достает из мешка фенечку – почти законченный браслет. Достает инструменты, памятные по сеансу кройки и шитья моей одежды в Виварии. И другие инструменты и приспособления достает – новые, незнакомые мне…

И бивак наш окончательно приобретает домашний и уютный вид. Журчит вода Обводного, огибая покореженный пролет моста. Отблески костра освещают умиротворенные лица, морды и одну головогрудь… Мутировавшая трава кажется в густых сумерках обычной. Для полноты картины не хватает только трелей соловья в ближайших мутировавших кустах.

Зайка в сторонке о чем-то шепчется с Дракулой, его шепот напоминает скрежет ключа в заржавевшем замке, но Муре, похоже, нравится услышанное, она смеется – почти нормальным человеческим смехом.

Наш флегматик Жукер читает книгу. Бумажную. Он вообще изрядный книгочей… Не знаю уж, как выглядят буквы для его фасеточных глаз, но это не первая книга, с которой я его вижу. И опять – судя по каким-то чертежам и схемам – не детектив и не любовный роман… Раньше, в прежней жизни, я и понятия не имел об этом его увлечении.

Наг-Каа ничем не занят. Разложил свое семиметровое змеиное тело так, чтобы тепло костра его равномерно согревало, и не то дремлет, не то размышляет о чем-то… Возможно, сочиняет новую и всеобъемлющую философскую концепцию нашего бытия… Сэмми Хогбенс был совершенно прав: ничего я толком не знал о наших подопечных, да и прочие сотрудники Вивария тоже… Чем-то не тем мы занимались.

Короче говоря, наш маленький лагерь ничем не напоминает вооруженный форпост в чужой, враждебной и полной опасностей Зоне. Турпоход выходного дня какой-то… И лишь одному «туристу» не по себе среди общего умиротворения и благорастворения воздусей… Мне, Питеру Пэну.

Потому что Лия сидит слишком близко… Ее железы, выделяющие феромоны, вновь задействованы на полную мощность. И ничего не сделать, не попросить: прекрати, нет тут для тебя подходящего партнера… Зов, мать ее, природы… Мартовской кошачьей природы, хоть на дворе и июнь.

Эх, ну вот почему отец не заначил на своем складике хоть по несколько упаковок А1, А2 и А3 – проще говоря, «брома»? Ведь мог, ведь имел какие-то завязки со службой снабжения Вивария…

Встаю и решаю сменить отца на посту. Рановато для смены, ну так ведь и он заступил пораньше…

* * *

– Появились у меня сомнения, Петя…

– Все будет в порядке, отец. Рассчитали мы точно, Дракула подводную часть преграды обследовал, взрывчатки мы принесли с запасом… Уложим пролет на дно, как младенца в люльку.

– Я о другом… Я о Хармонте.

– Не накручивай себя заранее, ты ведь всегда сам меня так учил. О Хармонте будем думать, когда туда доберемся.

– Ты не понял… Усомнился я не в том, как там действовать. В том, надо ли действовать вообще?

– Та-а-ак… Тогда я действительно не понял. Объясняй.

– Понимаешь, посмотрел я на наших… хм… друзей на Новой Голландии… И сейчас, в походе. Смотрю на них, а из головы внучки не выходят… Вот, например, Лия-Тигренок… Нормальная в общем-то девушка… Ну да, с когтями, с шерстью… Но внутри-то… по сути своей… понимаешь, о чем я?

– Не совсем… При чем здесь Мариша и Аня? У них-то вроде шерсть не растет, когти тоже… Или я что-то упустил?

– Вот то-то и оно… Снаружи не растет… А внутри? Тебе никогда не казалось, что сознанием – непонятным своим сдвоенным сознанием – они на людей похожи меньше, чем Жукер внешне напоминает человека?

– А чем мы с женой занимались десять лет?! Десять траханых лет?! Чем, старый ты пень?! Не тем ли, что делали из них людей, а?! Воспитанием, примером, всем чем угодно, но не поганым скальпелем хирурга!!

– Не кричи… Я знаю все, что вы с Наташей делали… Был рядом, видел. Ну и как, получилось? Она, похоже, считает, что нет. Или ты думаешь, что она желает дочерям дурного?

– Мне плевать, чего она желает. И кого желает. Но одно я знаю точно: решения о таких операциях люди должны принимать сами, а не кто-то за них. Даже если этот кто-то – родная мать. Сами, понимаешь? И желательно в возрасте, когда можно более-менее взвешенно оценить последствия своего решения.

– Так-то оно так… Поэтому я сейчас рядом с тобой. Но сомнения появились, уж извини. А если еще год-другой – и станет поздно? Возрастные изменения – штука взрывообразная в данном случае… Если решение будут принимать уже не люди?

– Что ты предлагаешь?

– Знать бы, что тут можно предложить, чтобы потом не жалеть о предложенном… Одно предлагаю: не рубить сплеча, все разузнать хорошенько, десять раз все взвесить и отмерить.

– Возможно, ты прав… Но вот в чем штука: нам в этой истории вообще никто слова не давал и мнением нашим никто не интересовался, даже совещательным. Карты розданы, ими уже играют, а нас с тобой отправили покурить в прихожую. Я хочу для начала вернуться за игровой стол и заодно вразумить кое-кого подсвечником… Полагаю, у тебя тоже есть пара ласковых слов для моего тестюшки?

– Лучше бы Носорог больше не появлялся в нашей жизни… Для него лучше. Ладно, пойду я… Надеюсь, Лия закончила свою стряпню?

– Закончила, закончила… Можешь отведать, там с запасом сварено.

– Да нет уж, мне одного аромата хватило… Подкреплюсь сухим пайком.

Отец ушел, а посеянные им сомнения остались. Прорастали в душе мерзким мутировавшим сорняком. Вспоминалось нехорошее: наше последнее общение с близняшками – там, на Садовой… И то, как девчонки резко, грубо и безапелляционно общение оборвали. А вдруг… они уже не они…

Чертыхнувшись, я выдрал сорняк сомнений из души. Вместе с окровавленными корнями.

Лучше сожалеть о сделанном, чем о несделанном.

В нашем случае я предпочту, пожалуй, в будущем сожалеть о разгромленном хармонтском филиале «Клиники Св. Духа». Но вы не волнуйтесь, Максим Кириллович: ваш отпрыск все десять раз измерит и взвесит… И лишь потом разнесет клинику вдребезги и пополам.

* * *

– Ты рано пришла, – произнес я за долю мгновения до того, как лапа Тигренка легла мне на плечо. – Могла бы еще час отдохнуть.

Она подкралась абсолютно бесшумно, а глазами на затылке я похвастаться не могу. Но Лию выдали ее дурацкие феромоны, сюрприз не получился.

– Я принесла подарок. Я обещала, ты помнишь?

Фенечка… Тот самый браслет, что она заканчивала сейчас на привале. Стоило ожидать. Браслет был похож на те, с какими Лия заявилась ко мне в гости как-то вечером: с висюльками из крошечных резных фигурок, но что фигурки изображали, в сумраке питерской белой ночи я не мог разглядеть, а фонарь включать не хотел.

– Ты принимаешь подарок?

С какой-то не совсем понятной интонацией произнесла она последние слова…

– Я могу отказаться?

– Можешь… Но это не простой браслет, и тогда мне придется умереть… Или убить тебя.

М-да… Странный юмор прорезается порой у тигрообразных представительниц коренного населения Северо-Американского континента.

– Разумеется, принимаю. Мне не хочется тебя терять. Да и у самого другие планы на вечер.

– Надень его. На левую руку.

Убрав «стечкин» в кобуру, я примерил обнову.

– Великоват…

– Так и задумано… Потяни вот за эту нить. Нет, сильнее, выдерни ее до конца.

Выдернул. Браслет ужался, плотно обхватил запястье.

– Теперь в самый раз. А как его снимать?

– Никак. Его не снимают. Когда лопнет или перетрется главная нить, амулет сам распадется, рассыплется кучей бисера… И ты станешь свободен.

– Я? Свободен? От чего?

– От меня… Это брачный браслет. Нить, кстати, армированная, так что не надейся, что перетрется слишком быстро.

– Здрасте-приехали… Какой-то скоротечный ты обряд провела, до неприличия быстрый. А согласие жениха? А его клятва: дескать, обязуюсь пред ликом Маниту любить и…

Резкий взмах лапы оборвал мою шутливую речь. Рассеченный как бритвой ремень упал на землю под тяжестью кобуры… Брюки начали сползать, и не только брюки. Такой трюк я уже видел, но исполненный повыше, на уровне сердца. В следующий момент я оказался на земле – под тяжестью Тигренка. И понял, что шутки закончились.

Ее чертовы феромоны кружили мне голову, предлагали плюнуть на все и поплыть по течению… Расслабиться и получить удовольствие. И заодно незабываемый жизненный опыт.

Ну уж нет!!! Таким способом Питера Пэна никто не получал! И не получит!

Хватаю ее за лапы, пытаюсь отодвинуть от себя. Мышцы у Тигренка – как витые стальные канаты, но я так разозлился, что чувствовал себя в силах одолеть не то что тигра – задушить парочку львов, как котят, по одному каждой рукой.

Сильна, чертовка… И все же отшвыриваю ее, переворачиваю, оказываюсь сверху.

– Тебе кто-то наврал о любви и браке, девочка! Это делается немного не так и по обоюдному согласию! У людей по крайней мере! А хочешь вот так – ступай в зоопарк и трахнись с каким-нибудь представителем крупных кошачьих!

Стальные канаты под моими пальцами обмякают и превращаются во что-то мягкое и горячее… Когти втягиваются в пальцы-подушечки. А потом Тигренок начинает плакать, абсолютно по-человечески, как плачут всегда и везде отвергнутые девчонки.

Я лежу на ее горячем теле, она ничего не говорит, просто горько рыдает… И злость моя куда-то уходит, исчезает, растворяется.

* * *

«Это все чертовы феромоны…» – думал я, ковыляя к биваку: штаны придерживал руками, ремень с кобурой висел на шее.

Костер обошел по широкой дуге, оставаясь за пределами круга света, незачем терять авторитет, показываясь в таком непрезентабельном виде. Неслышно подкрался с тыла, зацепил свой рюкзак и снова отступил в темноту.

Хорошо хоть захватил с собой запасной комплект камуфляжа, этот зашивать уже не имеет смысла: и снизу располосован, и сзади, на спине, буквально изрезан на ленточки.

Спустился по откосу разрушенной набережной, решив переодеться на борту ковчега.

И замер, не успев ступить на боковой поплавок.

На «Ное» происходило нечто непонятное… Нет, с технической точки зрения вполне понятное, но…

Короче говоря, ковчег мерно, с небольшой амплитудой, покачивался. А звуки, доносящиеся из-под носовой палубы, свидетельствовали: дело не в какой-то причуде течения…

Тьфу… Ну и кого еще сбили с пути праведного феромоны Тигренка?

Быстро переоделся на берегу (частота и амплитуда покачиваний «Ноя» за этот недолгий срок увеличились, а к звуковому сопровождению добавились негромкие стоны).

Поднялся к костру, оглядел остававшихся там членов экипажа: Зайки-Муры и Дракулы среди них не было… Стоило ожидать.

Уселся поближе к огню и стал прикидывать, как половчее залатать ремень, запасного у меня не было.

Сладкая парочка подтянулась примерно через час и направилась прямиком ко мне. Я не поднял взгляд, делая вид, что интересует меня лишь процесс протыкания толстой кожи шильцем швейцарского ножа…

– Слу, Пи, – начала Мура и замялась, наверное, в ее словарике усеченных слов не нашлось необходимых.

– Мы с Мурой теперь вместе, – пришел Дракула на помощь подруге. – Навсегда вместе.

Ну что тут можно сказать?

– Совет вам да любовь, – сказал я. – Через полтора часа заступаете в караул. Вместе.

* * *

К минированию приступили утром, после рассвета.

Разрушение зданий и сооружений посредством взрывчатки – наука сложная, с солидной теоретической базой.

К сожалению, в тех учебных заведениях, что мне довелось посещать, эту научную дисциплину не преподавали. Как следствие, минируя остатки Царскосельского моста, я импровизировал, опираясь на интуицию и принцип «каши маслом не испортишь».

Установил, истратив всю принесенную вчера взрывчатку, три заряда – два надводных и один подводный. Последний, разумеется, заложил Дракула. На его акулью пасть сегодня постоянно наползала довольная улыбка. Я-то привычный и понимал, что это именно улыбка и именно довольная, а человек неподготовленный или слишком впечатлительный при виде щерящихся челюстей мог бы удариться в бегство либо схватиться за оружие…

Минно-взрывными работами мы занимались вдвоем с моим улыбчивым другом. Отец на пару с Тигренком отправился в еще один рейс к своему складу, вчера все намеченное унести мы не смогли. (Когда они уходили, я вполголоса посоветовал отцу держаться от Лии с наветренной стороны; судя по тому, как он кивнул, действие феромонов ощущал не я один.)

Остальные члены экипажа несли охранение (Наг), сворачивали лагерь (Мура) и медитировали у погасшего костра (Жукер).

Сорок минут упорных трудов – и все готово. Три провода сходятся в один, тот тянется к подрывной машинке. Лежит она в опасной зоне, возле опоры моста, но не страшно – рукоять ее крутить не надо, чтобы три заряда взорвались синхронно… Аномал я или нет, черт возьми? Замкну цепь дистанционно, с безопасного расстояния – именно из этих соображений я и не потащил вчера тяжеленную бобину с проводом, ограничился небольшим куском.

Теперь предстояло отогнать «Ной» на полторы сотни метров назад, к автомобильному Рузовскому мосту, – туда же, по предварительной договоренности, выйдут и отец с Лией. Взрывчатки я заложил с избытком, обломки наверняка долетят до места ночевки, да и ударная волна шарахнет не слабо.

– Грузитесь на борт, – скомандовал я зверолюдям.

А сам подхватил шестилитровую жестянку из-под муки и постучал по земле особым образом: три серии по три быстрых удара, перемежаемые паузами.

То был условный сигнал для Нага: возвращайся из охранения. Слух у него так себе, ничем не отличается от слуха среднестатистического человека. Зато самые слабые колебания почвы он способен воспринимать всем телом на огромных расстояниях.

Долго ждать не пришлось – Наг передвигается на манер питона, быстро скользящего сквозь джунгли, и на коротких дистанциях легко обгоняет бегущего человека. Но не стайер, быстро выдыхается и сбавляет темп, такой уж у него обмен веществ, никак не подходящий для марафонца.

– Я ш-ш-ш-што-то ш-ш-ш-лыш-шал, – доложил Наг, подползая. – Х-х-хто-то ш-ш-шюда ш-ш-ш-шел… Не ш моей ш-ш-ш-штороны.

– Наши возвращаются, – беспечно отмахнулся я; и в самом деле, пора бы уж отцу с Тигренком возвратиться. – Забирайся на ковчег.

Бросил последний взгляд на опустевший лагерь и решил сделать Зайке-Муре выговор – невдалеке от костра лежала позабытая фляга. Поднял ее и…

Грохнул выстрел. Фляга дернулась в руке. В ее боках появилось по отверстию, на землю полились две тонкие струйки. Не знаю уж зачем, машинально, я определил калибр пули: наш 5,45 или натовский 5,56…

– Вот так и стой, Пэн, не дергайся, – прозвучал довольный голос. – И к трещотке на своем поясе не тянись. Тогда разойдемся полюбовно. После того как мы заберем зверюшек, разумеется.

Голос оказался знакомым… Принесла же нелегкая… Надо было внимательнее прислушаться к словам Нага, а я протормозил, идиот.

* * *

Их оказалось пятеро… А должно было быть шестеро, они всегда работали вшестером. Хотя состав время от времени менялся, общая численность бригады всегда оставалась неизменной. Их так и называли: «шестеркой звероловов», иногда просто «звероловами», иногда «шестерками». На «звероловов» они откликались с гордостью, а за «шестерок» могли нехило назвездюлять, ребята в бригаде собрались отмороженные по самые уши, а других на такую работу поди найди.

Они работали по контракту на Виварий, отлавливая в Зоне наших беглецов и раздобывая редкие образцы здешней псевдофауны. Что не мешало им сотрудничать с НИИ им. Менеладзе, выполняя для вивисекторов ту же самую работу. А еще они, беззастенчиво используя все преимущества легального положения, крутили какие-то темные делишки – никто ничего толком не знал, но слухи бродили…

Где шестой? – крутилось у меня в голове. Потеряли его в данном конкретном рейде? Или он залег где-то в отдалении и держит издалека ситуацию под контролем и под прицелом? Во избежание новых неприятных сюрпризов я решил действовать, исходя из второго варианта. Но как именно действовать, пока не понимал.

Та пятерка, что была на виду, расположилась грамотно… Двое укрылись за гранитной тумбой парапета и с высокого берега контролируют ковчег, но при нужде могут открыть огонь и по нам с Нагом.

Остальные не стояли толпой – взяли наш свернутый лагерь в клещи, не попадая друг другу в сектора огня. Между прочим, звероловное ружье-помповушка – аналог нашей «Сайги» – на пятерых всего одно, остальные стволы боевые.

– Экий ты пароход отгрохал, Пэн, – сказал Бурбон, подходя поближе. – А мы тут по Галерному гуляли, глянь: плывет чудо-юдо, колесами шлепает… Решили познакомиться поближе с морячками, а тут знакомые все лица…

Родственником французским королям ни по какой линии Бурбон не приходился, а прозвище получил в честь своего любимого сорта виски. Он уже лет пять командовал звероловами и был закадычным приятелем покойного Леденца, пожалуй, даже другом.

– Вылезайте из корыта, – скомандовал Бурбон, – по одному, Дракула первым. И не вздумай прыгнуть в воду, чешуйчатый. Сразу же гранатой долбанем, всплывешь, как дохлый окунь, кверху брюхом.

Дракула медлил, вопросительно поглядывая на меня… Я утвердительно кивнул. У них на «Ное» сейчас имелись два ствола, АК и «Сайга». Да только шансов уцелеть в начавшейся перестрелке не было. От перекрестного огня не укрыться, пули прошьют тонкий алюминий бывшей цистерны, как бумагу. Да и опыт у зверообразных детишек в таких играх нулевой.

Дракула медленно и намеренно неуклюже начал перелезать через борт. Явно тянул время, давая мне возможность что-нибудь придумать…

Но мне, как на грех, ничего не придумывалось. Стою на открытом месте, ни единого укрытия рядом, а жесткую пластиковую кобуру АПС хорошо использовать в качестве приклада, а для «ковбойской дуэли» с мгновенным выхватыванием оружия она решительно не годится. Изрешетят, прежде чем успею сделать хоть выстрел. Сейчас мог бы очень пригодиться «попрыгунчик» – совершить пару мгновенных джампов, покинуть сектор огня… Увы, «Джек» и «Джон» остались на ковчеге, тщательно упакованные.

Если отец с Тигренком были на подходе и услышали выстрел – расклад может самым решительным образом измениться. Но тут ключевое слово «если»… Миллион причин мог заставить их немного задержаться, и тогда ситуация становится вовсе унылой.

Как только звероловы примут и упакуют мутантов, придет мой черед. Поверить словам Бурбона «разойдемся полюбовно» мне мешала одна деталь его снаряжения: открытая кобура, висевшая на поясе. Из кобуры торчала пластиковая пистолетная рукоять совершенно неуместной расцветки – желтенькой, веселенькой…

В кобуре лежал «чпокер» – самодельное оружие, именуемое так из-за тихого звука, раздающегося при стрельбе: словно в пальцах лопается шарик бабл-пака. Мастерят эти несерьезно выглядящие стволы сами сталкеры из детских пневматических пистолетов, но стреляет «чпокер» не пластмассовыми шариками, а спорами «ведьминого гнезда». Едва игла-ударник касается «стручка» – он сам выбрасывает споры со скоростью, позволяющей прицельно стрелять метров на тридцать. «Пули» самонаводящиеся на тепло, находящие дырочку-щелочку в любой защите и гарантирующие летальный исход с вероятностью сто процентов. Причем умирают подстреленные очень долго и очень мучительно.

Все бы ничего, да только я знал: Бурбон «чпокеры» не жалует и никогда ими не пользуется. А именно из «чпокера» я прикончил его закадычного приятеля Леденца. Вот и угадайте с трех раз: зачем Бурбон раздобыл эту игрушку и для кого таскает ее на поясе? У меня на сей счет имелись самые мрачные подозрения.

Пока я оценивал свои невеселые перспективы, Дракула перебрался наконец на берег, начал подниматься по откосу…

А я вдруг сообразил, что неуклюжая и медлительная его походка не совсем наигранная. Обычно он шлепает своими ступнями – перепончатыми и веслообразными, – как аквалангист, идущий по суше, шлепает ластами. Походка смешная, но достаточно бодрая.

Сейчас же ступни были скрючены, подогнуты внутрь, и воднодышащий мутант ковылял с трудом, едва не падая.

Бурбон и его присные едва ли заметили несуразность, не были они столь близко знакомы с Дракулой. Водоплавающие существа не отличаются проворством на суше, обычное дело.

Но я-то сообразил: что-то Дракула тайком пронес на берег таким вот экзотическим способом. Что именно, тоже нетрудно догадаться, исходя из сложившейся обстановки: две гранаты РГО, что же еще…

Авантюрист… Все ведь попадем в зону разлета осколков.

Впрочем, единственная идея, вертевшаяся у меня в голове, отличалась не меньшим авантюризмом. Но размахом и масштабом превосходила задумку Дракулы.

Я решил: если в самое ближайшее время Тигренок и отец не объявятся – взорву мост, и будь что будет.

Пусть уж высшие силы решают, кого минует железный или каменный обломок, а кого нет. Повезет и не зацепит – появится время выдернуть «стечкин» и начать панихиду с танцами. Не повезет – смерть в любом случае будет менее болезненной, чем от прорастающих сквозь органы и ткани отростков «ведьминого гнезда».

Но панихиду с танцами – в самом прямом смысле с танцами – начал не я со взрывчаткой и «стечкиным». И не Дракула с гранатами. И не Тигренок с папашей, неведомо где застрявшие.

Начал Наг-Каа.

* * *

Сначала я не понял, что Наг обращается ко мне – негромкое шипение оказалось практически не модулированным.

Кое-как все-таки разобрал:

– Ш-ш-штой х-хде ш-ш-штоиш-ш-ш-шь, ш-ш-ш-шакрой х-х-хлаза…

Наивный… Его аномальный эффект – «Танец Каа» – был мне хорошо знаком, я сам проводил серию опытов. Это не суггестия в чистом ее виде – мысли Наг, танцуя, не внушает, он вгоняет зрителей своего танца в некий ступор, в паралич, делает легкой добычей. Причем работает не только видеоряд танца, но и некие колебания, возникающие при нем (зажмурившись или отвернувшись, эффект можно ослабить, но полностью от него не спасешься).

Беда в том, что на кроликов и прочих существ со схожей нервной организацией Наг действует без осечек. А люди вполне способны противостоять его гипнозу… Тем более такие, как звероловы, – они настороже, на взводе, готовы к любым неприятным сюрпризам. Не сработает… Придется-таки взрывать мост.

Все шло к тому… Жукер уже покинул ковчег, присоединился к Дракуле, стоявшему под прицелом двух автоматов. На борту осталась только Зайка, сейчас на берег выгонят и ее, а от отца и Тигренка до сих пор ни слуху ни духу…

Между прочим, тот из «шестерок», что ходил с помповушкой, бочком, аккуратно придвигался к Нагу. Наверняка готовился всадить в самого опасного из зверолюдей пару-тройку шприцев с обездвиживающим снадобьем. Этим танцевальный номер Каа и закончится вместо аплодисментов и цветов исполнителю.

В общем, глаза я не закрыл, решив, что Наг-Каа свои силы переоценивает. И видел, как легко, даже изящно скользнуло вперед бревнообразное тело человека-змея, как свилось в двойную спираль, как распрямилось и тут же вновь свернулось в фигуру, не имеющую названия, но знакомую мне по давним опытам… Маленькие и слабосильные руки Нага были сейчас плотно прижаты к корпусу, человеческого в его облике почти не осталось: гигантская змея танцевала свой танец.

Дальше началось непонятное.

Тело и мозг начали тяжелеть, наливаться свинцом, я резко тряхнул головой, зная, что это поможет, развеет дурман…

Не развеяло. Голова даже не дернулась. Руки безвольно повисли плетьми. Я рванулся изо всех сил, но ни одна мышца не шевельнулась… А потом желание рваться куда-то и что-то делать исчезло само собой. Хотелось лишь одного: стоять и любоваться танцем змеи.

Чем оцепеневший, одеревеневший Питер Пэн и занимался… Что делали в то же время остальные зрители, я не знал, не видел, абсолютно ими не интересовался. Весь мир сжался, сузился до небольшой утоптанной площадки нашего бивака. И остался в этом крохотном мирке единственный обитатель – танцующий удав. И не было отсюда выхода, и уходить не хотелось.

Выстрел раздался где-то невообразимо далеко, в другой галактике, и не имел никакого значения, непонятный и никому не интересный звук…

Однако как пуля ударила в шкуру Нага, я разглядел прекрасно.

Шестой? – подумала какая-то далекая и чужая часть моего сознания, но я ничего не понял: какой шестой? шестой кто?

Танец сбился с ритма – и тут надломилось вызванное им наваждение. Крохотный уютный мирок пошел трещинами и рассыпался.

Все завертелось и замелькало.

* * *

Хвост Нага, словно чудовищная плеть, хлещет по Бурбону.

Зверолов отлетает в сторону. Его «хеклер-кох» – в другую.

Я рву «стечкин» из кобуры.

Громадная туша, похожая на взбесившуюся резиновую колонну, атакует следующего противника. Это парень с помповушкой. Выстрелить он не успевает.

Дракула наклоняется. В ступне он и впрямь принес гранату. Сейчас хватает ее. И не видит, как вскидывает ствол зверолов, стоящий за его спиной.

«Стечкин» грохочет очередью. Не понимаю, когда успел перевести его на автоматический огонь.

Пистолет прыгает и дергается в руке. Часть очереди уходит «в молоко». Но пара пуль зацепляет того зверолова, что норовил нашпиговать свинцом Дракулу. Его намерения резко меняются: вцепившись двумя руками в живот, падает на колени. Потом валится на бок. Отвоевался.

У другого – того, что с помповушкой, – видна только голова. Все остальное скрыто кольцами Нага. Рот «шестерки» широко распахнут. Но крика не слышно. Зато хорошо слышен громкий треск костей. Из распахнутого рта хлещет струя неправдоподобно алой крови.

Мне некогда наблюдать за агонией… Еще один противник – лицо его мне знакомо, но имя в памяти не всплыло, – оказался тертым калачом. Укрылся за гранитной тумбой парапета, два моих выстрела лишь выбили из нее каменную крошку…

Соображаю, что не знаю, сколько патронов осталось в АПС. Один? Два? Три? Зря шарахнул очередью, не считая выстрелы…

Над тумбой показывается камуфляжная кепка расцветки «цифра». Сначала игнорирую дешевый трюк, не мальчик, чтобы купиться на такое… Но тут же решаю, что можно сыграть в свою игру: дырявлю выстрелом кепку-приманку и тут же с растерянным лицом начинаю ощупывать карманы якобы в поисках запасного магазина…

Дурачок радостно высовывается, готовый насверлить во мне дырок. Я тоже наготове – и стреляю ему в голову. Вернее, пытаюсь выстрелить…

«Стечкин» молчит, патрон и вправду оказался последним. Вот жопа…

Но мой оппонент тем не менее играет отведенную ему роль. Валится навзничь, плеснув кровью из головы.

Отец? Его «бельгийка»?

Некогда разбираться, чья помощь прилетела так вовремя. Доставая запасной магазин, ищу взглядом еще одного. Он – молодой, мне незнакомый, из новеньких – по приказу Бурбона подходил с охапкой каких-то аксессуаров для стреноживания мутантов, а сейчас я его не вижу…

Зато вижу, как Бурбон оклемался и уже подбирается к своему «хеклер-коху». Вижу Дракулу, широко размахивающегося. Воплю: «Не-е-е-ет!!!», но вопль запаздывает, граната вылетает из когтистой лапы, и сейчас здесь станет очень неуютно из-за буравящих воздух осколков…

Падаю, вжимаюсь в землю.

РГО летит медленно, словно протискиваясь сквозь вязкую жидкость, – бильярдный шарик защитного цвета с белой нашлепкой взрывателя. И столь же медленно вращается в полете… С хрустом вламывается в затылок Бурбона, тот валится как подкошенный. Взрыва нет. Дракула совершил типичную ошибку новобранца, позабывшего в первом бою все, что изучил на учениях… Не выдернул предохранительную чеку. Три наряда вне очереди!

Вскакиваю. Пятый, где пятый?

Откуда-то появляется Тигренок. Морда окровавлена, лапы тоже, и на всей шкуре красные пятна… Но движется стремительно, похоже, не ранена. Разобралась на свой манер с пятым?

Не угадал…

«Шестерка» номер пять обнаруживается на ковчеге.

Облапил Зайку-Муру, тычет в нее «скорпионом», выдвигает какие-то условия и для начала требует, чтобы мы побросали оружие…

Глупый… С Мурой так можно обходиться, лишь упаковавшись в диэлектрический защитный костюм, выдерживающий нехилое напряжение.

Он затыкается на полуслове. Начинает дергаться, волосы встают дыбом, торчат во все стороны, потрескивают, и между ними проскакивают голубые искры. Лицо изломано беззвучным криком и побагровело так, что кажется: кожа сейчас лопнет под напором крови, как перезревший томат. Потом краснота превращается в черноту.

Со «скорпионом» тоже случается нехорошее: заряды в его пульках-стрелках невелики, но взрываются все разом, и пистолет-пулемет превращается в бесполезный металлолом…

Экзекуция длится секунд пять или шесть. Потом завершается, и жертва ходячего электростула исчезает из вида, оплыв на дно ковчега. Мура улыбается чуть виновато и разводит руками…

В воздухе стоит мерзкий коктейль из запахов паленого волоса и подгоревшего мяса.

* * *

– Тигренок учуяла шестого, – говорит отец с легкими нотками оправдания. – И я подумал, что с теми вы сами справитесь, если я огнем издалека помогу… А шестого надо сразу брать, пока дел не натворил со своей снайперкой…

– И что же не взяли? – скептически спрашиваю я. – Дали выстрелить? Он ведь мог наповал Нага уложить… Или меня. Или кого-то еще.

Человек-змея легко отделался. Сквозная рана не зацепила позвонки, а никаких жизненно важных органов в хвосте Нага нет. С его способностью к регенерации – пустяк, царапина, лишь разозлившая.

– Оплошали… – сокрушенно признает отец. – Тигренку, видишь ли, перед схваткой помедитировать непременно потребовалось. Уперлась, и ни в какую не сдвинуть – надо, и все тут… Ладно хоть медитировала тут, неподалеку.

Он кивает на кирпичную коробку трансформаторной будки.

– Понятно, – говорю я. – Знаком с ее медитациями, сталкивался…

Мы идем осмотреть позицию шестого зверолова.

Он устроился на заброшенной АЗС, оттуда наш бивак как на ладони. Стрелок лежит как лежал – ноги расставлены, снайперка на сошках выставлена в амбразуру между двумя бензозаправочными колонками, которые никогда уже не напоят жаждущих чистокровных лошадок девяносто пятым или девяносто восьмым… И плебейских кляч девяносто вторым – не напоят.

Вместо бензина все вокруг забрызгано кровью. Там, где шея мертвеца переходит в спину, не хватает изрядного куска камуфляжной ткани… Но он-то, скомканный и окровавленный, валяется неподалеку.

А вот изрядный кусок плоти, выхваченный там же, нигде поблизости не валяется… И у меня возникает неприятное подозрение…

Отец хозяйственно прибирает снайперку – она действительно хороша и лишней на борту «Ноя» не будет. Крупнокалиберная, но не из тех АСВК, что имелись в небольшом числе у охраны Вивария: таскать по Зоне дурынду, весящую почти полтора десятка килограммов, не больно-то сподручно.

И Бурбон не поскупился на щегольской заграничный «Барретт», навороченный по самое не могу, но весящий вдвое меньше АСВК и как раз предназначенный для мобильных групп, передвигающихся на своих двоих. И все равно калибр 12,7 – это калибр 12,7, от пули не спасет бронежилет любой степени защиты. Повезло, крупно повезло Нагу, что пуля с вольфрамовым сердечником прошла навылет и полетела дальше, сохранив большую часть энергии…

Максим свет Кириллович большой фанат таких игрушек, и у него прямо-таки глаза разгораются, когда «Барретт» оказывается в его руках. Восхищенно цокает языком, приложившись к окуляру прицела. Еще бы, штучная оптика «Сваровски», не фу-ты ну-ты…

Разумеется, он тут же прибирает к рукам и боеприпасы, и вообще все, что приглянулось в вещмешке мертвеца. Говорит:

– Пойдем, Петя? Вон уже Дракула за нами идет…

– Ты иди, я догоню…

Меня все-таки интересует проблема исчезнувшего куска мяса… Вроде бы мелочь, но принципиальная.

Отец уходит, нагруженный трофеями, а я тщательно осматриваю все вокруг. Ни за другими колонками, ни где-то еще поблизости мяса нет.

Подходит Дракула. Смотрит на меня, потом на мертвеца… Его глаза лишены век, и рядом с ними почти нет мышц, отвечающих за мимику. Значение взгляда не понять, он всегда один и тот же… Холодный акулий взгляд.

– Ты, Пэн, это… иди в лагерь… – скрежещет Дракула. – Там, это, рану Нага надо посмотреть…

Врет. Когда я уходил, рана Нага уже закрылась, не кровоточила.

– Иди, Пэн, иди…

Нетерпение хорошо ощущается в голосе Дракулы. Пасть приоткрывается и вновь схлопывается. Кого я хотел обмануть дурацкой болтухой Мишкунца? Природу, или дьявола, или инопланетян, или пришельцев из-за мифической Двери? Не важно кого… Кто бы ни сотворил сочетание генов, породившее тварь, – человеком ЭТО не сделаешь… Ничем, ни болтухой, ни педагогикой, ни социализацией… Даже мирным зверем-вегетарианцем не сделаешь.

Неужели прав отец? Хармонт и беспощадный скальпель хирурга – единственный выход?

Ухожу. Звуки за спиной исключительно мерзкие.

Заглядываю в трансформаторную будку. Разобрало подозрительное любопытство: что за ритуальные медитации проводит перед боем Тигренок? После вчерашнего ритуала с браслетом хотелось бы прояснить этот вопрос…

Будка разграблена наполовину: медные обмотки и шины исчезли, черный металл на месте. Пармезан потрудился или кто-то из его подельников. Эти тоже как бы сталкеры в опасные места не лезут, ходят хорошо известными тропами. Хабар их не интересует, равно как и брошенные при эвакуации сокровища, в погоне за которыми недолго свернуть шею. Неторопливо и методично, начав с прилегавших к Периметру районов, они чистят Зону от бесхозных цветных металлов. Уже до Обводного добрались…

Лия-Тигренок здесь действительно медитировала. В дальнем темном углу.

Я мог бы понять это, не заходя, по запаху… Но все же захожу и убеждаюсь. В углу – большая куча дерьма. Свежего, остро пахнущего.

Вот оно что… Мог бы сообразить еще в туннеле под Садовой, как именно Тигренок медитирует: освобождает организм от балласта, совсем не нужного в бою. Но тогда не разглядел следов медитации – из-за троих Желто-синих, выпотрошенных в том самом месте.

Она вновь подкралась беззвучно. В будке стало темнее, и я услышал – впервые, по-моему, – как умеет рычать разъяренная женщина-кошка.

– Я должна убить тебя, Питер-р-р-р-р-р-р-р…

– Убей, – говорю равнодушно. – И сожри. И не пытайся больше быть обычной нормальной девушкой. Природу не обманешь.

Достаю нож. Лезвие – черное, вороненое, не дающее бликов – подцепляет фенечку на левом запястье, перерезает армированную нить – и браслет начинает распадаться. Бисер и стеклярус падают под ноги. На свежее и остро пахнущее дерьмо.

Кажется, что ее глаза светятся в полумраке будки своим светом. Пылают ненавистью, как выражались романисты давних времен. Наверное, так преломляется и отражается в них свет с улицы… Или действительно светятся?

Бросится или нет? Я готов ко всему. Нож в руке. Его лезвие короче, чем десять когтей-кинжалов на ее передних лапах. И восемь на задних. Но я отчего-то не сомневаюсь в победе.

– Я убью тебя в Харр-р-р-р-рмонте… Сразу, как спасем девочек. Убью. Жди.

– Записывайся в очередь… Там будет много желающих.

Она исчезает одним прыжком, была – и не стало.

Я перешагиваю кучу дерьма. Так завершается история любви зверя. И начинается другая – история ее смертельной ненависти.

Глава 9

Вход рубль, выхода нет

Флибустьеры и корсары старых времен рассекали моря и океаны на шхунах, бригантинах, бригах и на прочих парусниках: бомбарды, мушкеты, абордажи, на флагштоке – черный флаг с черепом и скрещенными мослами. Потрошили галеоны и другие торговые корабли, набивали сундуки золотом, а бедных пленников швыряли акулам, богатых же отпускали, но за изрядный выкуп.

Пираты нового времени используют юркие и скоростные моторки, а вместо пушек и мушкетов у них гранатометы и штурмовые винтовки. На пиратском модусе операнди эти новации никак не сказываются: все так же джентльмены удачи потрошат танкеры, сухогрузы и другие торговые корабли, набивают сейфы валютой. Богатых пленников по-прежнему отпускают за выкуп, лишь бедными кормить акул перестали – невыгодно, нелегальная трансплантология внесла свои коррективы.

Судно, нацелившееся взять на абордаж «Ной», принадлежало к некоей промежуточной пиратской генерации. Не белопарусный красавец-фрегат – катер, но отнюдь не дешевая лоханка вроде тех, что служат водным транспортом для сомалийского «берегового братства». Основательный катер, метров пятнадцать с лишним в длину, с изрядным водоизмещением и солидными надстройками.

Разумеется, поджидал нас флибустьерский катер в Неве, для узких и мелководных каналов с низко нависающими мостами был он великоват.

Вооружение оказалось под стать судну: впереди башенка со спаркой крупнокалиберных пулеметов, на корме ракетная установка – небольшая и неизвестной мне системы. Ракеты на четырех направляющих казались издалека несерьезными, почти игрушечными. Но что такая «игрушка» пустит на дно ковчег с первого попадания, сомнений не было.

Имелось на корме и еще кое-что, отдаленно напоминавшее оружие: шесть коротких и очень толстых труб, по три с каждого борта. Возможно, трубы эти «выплевывали» глубинные бомбы, но не уверен, слишком слабо разбираюсь в военно-морских тонкостях… Хотя, конечно же, к ВМС наши пираты отношения не имели: видно, что их посудина изначально была мирной и лишь впоследствии приспособлена для дурных разбойничьих дел.

А мы-то, наивные, считали, что теперь – после стычки со звероловами – «Ной» вооружен до зубов. Увы, на фоне артиллерии последователей капитана Флинта выглядели наши трофеи жалко… Словно копья дикарей, к чьей пироге подплыл крейсер или эсминец.

Максим Кириллович Панов, впрочем, сдаваться без боя не собирался. Держал катер под прицелом трофейного «Барретта» и в принципе имел шанс уменьшить пиратский экипаж – крупнокалиберные снайперки среди прочего предназначены для борьбы с легкобронированными целями, а я сомневался, что на катере имеется хоть какая-то броня.

Проблема в том, что сумеет он сделать один, много два выстрела и критический ущерб нанести не успеет, после чего ответный огонь очень быстро покончит с «Ноем».

Я надеялся на другое. Нет, не на бегство… Сравнение ходовых качеств двух судов делало мысль о бегстве нелепой и смешной. Возможно, если на катере замешкаются и не сразу дадут полный ход, мы сумеем первыми добраться до берега – до него всего-то метров пятьдесят-шестьдесят… Да толку-то? Берег Невы после Финляндского моста был плотно покрыт «серой слизью». Мы плыли, отыскивая место, где «слизь» закончится (я уже пару раз видел в бинокль такие места впереди, но то оказывались крохотные прибрежные плацдармы, со всех сторон окруженные студенистой мерзостью), когда послышался рокот мощного двигателя и из тумана, как чертик из коробочки, вылетел пиратский не то сторожевик, не то ракетный катер…

Надеялся я на абордаж. Коли уж нас сразу не расстреляли издалека, лишь выпустили крупнокалиберную очередь перед носом ковчега, заставив сбавить ход, значит, имеют к нам какой-то интерес.

Возможно, интерес платонический: поговорим и двинемся дальше своими курсами, но это слишком хорошо, чтобы в такое поверить… Если же, что вероятнее, ребята на катере затевают какую-то пакость, то с электрооборудованием их судна – когда сблизимся на минимальную дистанцию – случится трудами Питера Пэна крупная неприятность. А сам Питер Пэн задействует «попрыгунчик» и внезапным джампом окажется на борту у супостатов… Ну а потом проверим, кто крепче в ближнем бою, без ракет и артиллерии.

Но пираты вели себя странно… Больше не стреляли, приближаться не спешили.

Гребные колеса «Ноя» вращались медленно, лишь компенсируя течение Невы, не позволяя ему снести ковчег. И точно тем же занимался пиратский катер: двигатель работал на самых малых оборотах, дистанция не сокращалась и не увеличивалась.

Причем оставалась она, дистанция, как раз такой, что все мои аномальные способности не могли причинить катеру никакого вреда… У меня возникли и окрепли нехорошие подозрения. Совсем недавно ведь сталкивался с похожей тактикой – во время утренней погони по Московскому шоссе, завершившейся в Зоне.

«Черные пантеры»? Похоже на то…

Почти неделю, ребята, вас было не видно и не слышно, но я, честное слово, не скучал. И с легкостью бы пережил еще пару лет разлуки.

Нехорошие подозрения мои немедленно подтвердились. Над Невой прогрохотал усиленный динамиком голос:

– Петр Максимович Панов! Даем вам три минуты на размышление. Либо вы отправляетесь с нами, и тогда остальные могут беспрепятственно следовать дальше с оружием, снаряжением и судном. Либо, Петр Максимович, мы топим вашу лоханку и подбираем только вас. Время пошло.

Угадал: они, «пантеры»… До боли знакомая тема: интересует их только моя скромная особа, а на все остальное начихать.

Обидно… Совсем чуть-чуть не дотянули до Бехтеревки.

* * *

А ведь поначалу казалось, что встреча с Бурбоном и его подручными исчерпала запас неприятностей, отмеренных судьбой на этот день…

Мост подорвали идеально, «Ной» прошел над утонувшим пролетом без сучка и задоринки. По последнему участку Обводного плыли без приключений – ни преград на пути, ни ловушек, ни квазиживых сущностей, желающих нами подкрепиться или потопить ковчег. И даже течение ближе к истоку канала ослабело, а скорость, как следствие, возросла.

А самое главное, был ведь шанс вообще не соваться в Неву и оставить в дураках «пантер» с их сторожевиком – могли бы впустую сторожить нас хоть до ледостава, хоть до ледохода…

Шанс именовался Французским ковшом. Не знаю уж, отчего так назвали огромный искусственный залив, примыкавший к Обводному каналу у самого его истока из Невы, напротив Александро-Невской Лавры. Когда-то здесь был речной порт – разгружались те самые барки, что плавали по Обводному, – но пришел в запустение еще век назад. Обветшавшие причалы, склады и пакгаузы постепенно снесли, а незадолго до Прорыва здесь начали строить марину – большую стоянку для яхт со всей инфраструктурой и комплексом развлекательных заведений, призванных облегчить богатеньких яхтсменов от избытка наличности… Начали, но не достроили.

Для нас Французский ковш был интересен лишь одним: он глубоко вдавался в сушу как раз в нужном нам направлении – в сторону Бехтеревки. У отца появилась идея: а что, если нам в Неву не соваться, попробовать добраться до цели с берега ковша? Шагать придется в полтора раза дальше, но все-таки по суше передвигаться куда привычнее.

Идея мне понравилась. После встречи с ржавым осьминогом глубокие и обширные водоемы Зоны не вызывали желания по ним плавать, то ли дело обмелевший Французский ковш…

Решено – сделано.

«Слизь», заполонившая за Американскими мостами берега канала, до дальнего конца ковша не добралась, высадились мы беспрепятственно… Надежно пришвартовали ковчег, взяли оружие, снаряжение и припасы, сколько могли унести, не перетруждаясь. И двинули в сторону клиники. И даже прошли, срезая жилую застройку, дворами более полукилометра… А потом пересекли улицу Качалова и за насыпью железной дороги все-таки напоролись на «серую слизь».

Она лежала обширным полем, студенистым, колыхающимся… Мы свернули на юго-запад, шли по насыпи, прямо по шпалам, пытаясь обойти «слизь», разыскать в ней проход…

Тщетные старания. Зря потратили время и вернулись к ковчегу. Слухи подтвердились – поля «слизи» действительно лежали огромной подковой неправильной формы, огибая не то чтобы холм – холмов в питерской Зоне не сыщешь днем с огнем, – но все же слабо выраженную, едва приподнятую над плоским рельефом возвышенность с центром приблизительно на площади Бехтерева.

Иного пути, кроме водного, через Неву, – не было.

А там нас, как известно, уже поджидал флибустьерский ракетный катер…

* * *

Разумеется, щедрому предложению: сдавайся, дескать, Питер Пэн, а остальные пусть плывут своей дорогой, – я не поверил. Видел, знаете ли, как эти ребята зачищают свидетелей, взрывают квартиры вместе с живыми людьми…

Что они потопят «Ной» шквальным огнем, как грозятся, тоже верилось слабо. Не станут рисковать – я нужен им живым, невредимым и способным разобраться с наследством Эйнштейна. Для начала, наверное, попробуют более мягкие методы убеждения: пробьют очередями из спарки боковые поплавки ковчега, вдребезги разнесут гребные колеса… И тогда до берега мы сможем добраться только вплавь, у нас даже весел нет, лишь единственный алюминиевый багор, отыскавшийся в Новой Голландии.

Зато у нас имелось в распоряжении три минуты, а это немалый срок, если использовать его с умом… И еще один козырь имелся – запасной двигатель, установленный на корме и приберегаемый на черный день.

К нему я и подобрался – низко пригнувшись, не высовываясь над бортом. Скомандовал:

– Жукер, ко мне! Отец, винтовка не понадобится! Доставай дымовые шашки, все, что есть, и держи наготове!

Секретная силовая установка тщательно укутана брезентом, но так, чтобы снять покровы можно было одним резким движением. Готово!

Двигатель был прост: бак-ресивер и небольшая прямоточная турбина. Работала она не на паре… Турбину должны были вращать выбросы из бомбарды Жукера, пропущенные через ресивер, дабы скомпенсировать скачки давления.

Внутри меня тикал таймер, неумолимо съедая отпущенные минуты… Но я не суетился: тщательно натянул патрубок на «ствол» бомбарды, до упора затянул уплотнительный хомут.

На лабораторных испытаниях – проводимых задолго до постройки «Ноя», еще во времена Эйнштейна, – Жукер исправно вращал турбину, выдавая неплохие обороты. Но как система сработает с нагрузкой в виде гребных колес, я понятия не имел. Случайно напоролся на турбину, пылившуюся в лабораторном корпусе, установить ее на ковчег успел, но на эксперименты с ходовой частью времени не оставалось… Вернее, на восстановление Жукера после экспериментов – его железы медленно вырабатывают реагенты, необходимые для «пальбы» из бомбарды.

Быстрый взгляд на запястье – прошло две минуты сорок секунд.

– Давай, малыш! Жми! – похлопал я Жукера по панцирю. – Отец, зажигай шашки!

Приглушенные баком «выстрелы» бомбарды – один, второй, третий… Я увидел, как стрелка манометра стремительно поползла в красный сектор, и потянул рычаг, открывавший заслонку ресивера… Зашипели дымовые шашки, за кормой ковчега начало расти густое рыжее облако.

Я не ждал, конечно, что мы стрелой полетим по волнам, оставив пиратов далеко за кормой. Но все-таки надеялся развить приличную скорость и добраться до безопасного, свободного от «слизи» берега…

Увы, сработала турбина более эффектно, чем эффективно… Возможно, трансмиссия подвела, выдавала слишком высокие обороты, – я, в конце концов, не инженер-механик, мой технический гений развивался в чуть иной направленности…

Колеса бешено били по воде, пенили ее, швыряли назад… Позади «Ноя» встала, смешиваясь с дымом от шашек, густая стена водяной взвеси. Однако скорость наша тупорылая лоханка в результате развила не столь уж большую… Лишних процентов сорок по сравнению с электротягой… Или пятьдесят…

Позади, где-то в воздушно-дымно-водяном месиве, зарычал мотор катера. Затем загрохотала спарка. Стреляли вслепую, причем так, чтобы даже случайно не зацепить нас – я увидел цепочку фонтанчиков далеко-далеко впереди…

Ну и что предпримете, ребята? Давайте попытайтесь нас догнать, подойдите поближе…

Но нет, азарт погони не вскружил пиратам головы. Как я ни тянулся к их технике своим аномальным нутром, ничего не получалось, они продолжали выдерживать безопасную дистанцию.

Так и плыли: «бомбарда» бухала в бак ресивера, я понукал и подбадривал Жукера, «слизь» на берегу казалась бесконечной, не кончалась и не кончалась… Здесь вся широченная полоса вдоль Невы, до самой улицы Седова, – одна сплошная промзона, территория «Невского завода» переходит в фабрику косметики, потом тянулось опытное производство какого-то НИИ, потом какие-то склады… И вся громадная промка была залита «серой слизью» без промежутков, без лазеек… Судя по карте, траверз клиники мы уже проскочили, но так и не смогли причалить.

Игра шла к концу, и туз из рукава выиграть не помог. «Выстрелы» Жукера звучали со все большими промежутками, его боеприпасы иссякали. А «черным пантерам», похоже, надоело держаться у нас за кормой в условиях нулевой видимости. Судя по звуку, катер начал выдвигаться к центру Невы… Понять, что они задумали, не столь уж трудно… Не бином Ньютона: пользуясь подавляющим преимуществом в скорости, опишут вокруг нас циркуляцию, оставаясь в безопасной зоне, выплывут на чистое место, преградят путь… И начнут развлекаться, стреляя по поплавкам и гребным колесам.

Произошло все одновременно: Жукер поднял вверх передние лапки, демонстрируя: все, иссяк, бомбарда осталась без зарядов. А я увидел чистый берег, открывшийся внезапно, за каким-то строением…

В ходе погони мы постепенно прижимались к береговой линии – оставалось до нее метров двадцать, – но я вдруг понял, что не могу сделать резкий поворот к берегу. Даже плавный поворот – недоступная сразу опция: надо перекрыть заслонку ресивера, дождаться, пока стихнет вращение турбины, и уж затем переключиться на электротягу… Нет времени.

Я кенгуриным прыжком очутился у борта, подхватил багор и, не мешкая, пихнул его в правое гребное колесо.

Алюминиевая рукоять чуть не выбила мне зубы, заскрежетал сминаемый металл, что-то с хрустом ломалось… Но вращение колеса прекратилось!

Левое же продолжало пенить воду, постепенно сбрасывая обороты, давление в ресивере падало. «Ной» описал крутую дугу и ткнулся в берег.

– Десантируемся! – заорал я. – Живо!

Неудачная попытка высадки во Французском ковше все-таки принесла кое-какую пользу: все, необходимое для сухопутной фазы путешествия, собрано и уложено, оставалось лишь похватать рюкзаки – и дай бог ноги.

В последний момент я понял, что сейчас мы уйдем без Жукера: бедолаге самому не отстыковаться от двигателя, прикован к нему, как раб-гребец к веслу галеры… Метнулся обратно, торопливо, ломая ногти, открутил барашковую гайку хомута. Подхватил медлительного Жукера на руки, для своих размеров был он странно невесомым…

Вследствие задержки капитан Питер Пэн покинул борт ковчега «Ной» последним. Все как полагается по Морскому уставу.

* * *

Я не знаю, как называется улочка, уводящая нас от Невы, а доставать карту некогда. Возможно, знает отец, но я не спрашиваю, мне все равно… Главное, уводит – от реки, от «пантер», от позорного плена, – и этого достаточно.

Слева – небольшие трехэтажные дома, старая застройка, прилично сохранившаяся после Прорыва. Но нам не туда… Справа – сплошная стена гаражей, и нам как раз туда, но за гаражами промка и «слизь»… Будем искать обход.

Позади – мощный грохот. Оборачиваюсь. Над берегом расцветает дымный цветок взрыва. Воздух рассекают обломки, я узнаю среди них искореженный боковой поплавок ковчега. Ракетой шандарахнули, декаденты, не иначе. Убедились, что на борту никого, – и шандарахнули.

Прощай, «Ной»… Ты честно сослужил свою службу и честно погиб, не стал ржаветь на берегу.

– Теперь обратной дороги нет, – пыхтит на ходу отец. – Разве только ты найдешь тут другую цистерну и сварганишь «Ной-два»… Давай понесу Жукера.

– Хватит с меня обратных дорог… Надоели возвращения. Вперед и только вперед! Держи…

Он подхватывает нашего жукообразного друга… Только что Жукер вез нас всех – теперь отдаем должок, его лапки не выдержат темп стремительного отступления. Остальные звери пока справляются…

Выскакиваем на проспект Обуховской Обороны, тянущийся параллельно Неве. Асфальта здесь нет – «слизь» сожрала битумную основу, песок и мелкие минеральные фракции разнес ветер. Потом «слизь» отступила, но недалеко: даже без бинокля вижу, что она перекрывает проспект метрах в двухстах левее…

– Через Большой Смоленский на Седова? – спрашиваю полуутвердительно.

– Ну а как еще? – пожимает он плечами. – Понеси-ка Жукера…

Мне не нравится, что мы чешем по прямой, никак не пытаясь сбить вероятную погоню со следа… Но ничего не поделаешь. Утешает одно: свою ракетную установку «пантеры» с собой в погоню не потащат, равно как и спарку… Здесь, на берегу, сыграем уже на равных.

В начале Большого Смоленского проспекта асфальт тоже сожран, но вскоре появляется – сначала островками, кусочками, затем покрытие становится сплошным… Обнадеживающий признак.

С Жукером тем временем происходит нечто странное с точки зрения анатомии и физиологии членистоногих… Мы с отцом передаем его друг другу, как эстафетную палочку, и с каждым циклом Жукер становится тяжелее. Любопытный феномен…

Избавившись от ноши в очередной раз, заглядываю в карту. Еще немного, еще чуть-чуть… Вот только…

– Впереди будет железка, – говорю отцу. – С Седова пересекается… Как бы за ней в «слизь» не влететь… Она, гадина, у насыпей останавливается и во все стороны расползается.

– Ерунда, – отмахивается отец. – Там подъездные пути к «Невскому заводу»… «Мозгожорки» впереди, видишь?

– Вижу, не маленький… Группа, левее! Еще левее, к самым домам!

Минуем трио «мозгожорок» – молодых, недавно отпочковавшихся. Отец продолжает:

– Так вот, железка та… Нет у нее насыпи, рельсы вровень с асфальтом.

Ему виднее… Я здесь вообще не бывал после Прорыва, а когда в давние времена ездил в клинику к Светлячку, особо не обращал внимания на ее окрестности… Кто же подозревал, что знание местности сможет пригодиться?

– Меня другое тревожит… – продолжает родитель. – Эти… друзья Ильи… они знают, что мы рвемся к Бехтеревке?

– Возможно… – вынужден признать я. – Недаром же стерегли нас на Неве именно здесь…

Отец не развивает мысль дальше. И без того понятно: при таком раскладе в клинике нас ждет засада.

– А может, и нет, – опровергаю я сам себя. – Могли засечь «Ной» как-нибудь… С того аэростата-беспилотника, например, что мы видели над Невой… Отследили маршрут, сообразили, что по Обводному мы доберемся только до Невы, а по ней на этакой лоханке далеко не уплывем. Ну и подогнали в этот район имевшееся у них судно.

– Может быть, может быть… – говорит отец без какой-либо уверенности. – Но берег в любом случае они теперь будут держать плотно. Ни на «Ное-два», ни на каком-нибудь плотике не уплывем. Так что вход сюда, на этот берег, – рубль… А выход…

Он мнется, словно размышляя, сколько с нас запросят за выход и наскребем ли мы необходимую сумму.

– А выхода отсюда нет! – чеканю я. – Есть другой вход! В Хармонт! И мы в него войдем, любой ценой войдем, а на меньшее я не согласен!

Эти очень уверенные и гордые слова Питер Пэн произносит на Т-образном перекрестке с улицей Бабушкина.

И едва пафосная тирада смолкает – оттуда, с Бабушкина, по нам начинает работать пулемет. Группа тут же рассыпается, залегает, используя подвернувшиеся укрытия. И гордый Питер Пэн залегает – пафос пафосом, но лишние дырки в моем организме ничем и никак не помогут попасть в Хармонт.

* * *

Второе от угла здание по Бабушкина – бывший бизнес-центр, и вид у него вполне жилой, как ни странно. Жилой, разумеется, на здешний манер – в других, более мирных и цивилизованных местах люди так не живут.

Окна нижних двух этажей заложены мешками с песком, но оставлены бойницы для ведения огня. Подходы и подъезды перекрыты спиралями Бруно. А на крыше, на ближнем к нам углу, пулеметное гнездо – капитальное, из железобетонных блоков, прикрытое сверху металлическим козырьком. Оттуда нас и обстреляли… Из ДШК, как мне показалось.

Вернее, не совсем нас. Очередь явно была предупредительная – легла в стороне, вдоль траектории нашего движения. Некий аналог окрика «Стой! Кто идет?».

– Это кто ж тут обосновался? – риторически интересуюсь я. – Что за обитель святых отшельников? И подходов ведь по суше никаких, только по воде и можно добраться…

– Потому и обосновались, что подходов нет, – философски отвечает Панов-старший. – А кто именно, я понятия не имею. Желаешь вступить с ними в переговоры, познакомиться?

Желал я одного – убраться отсюда как можно быстрее. Однако ситуацию надо как-то разрулить…

Поднимаюсь. Демонстративно развожу в сторону пустые руки.

Трах-тах-тах-тах… – после короткой паузы отвечает пулемет.

Семь или восемь пуль ложатся ровной строчкой, пересекшей проезжую часть улицы Бабушкина. Нет, знакомиться и вступать с нами в переговоры никто не намерен. Свинцовое дипломатическое послание следует трактовать так: идите куда ходите, но если сунетесь на Бабушкина – изрешетим.

Нелюдимые отшельники здесь поселились… Угрюмые и негостеприимные. Ну и ладно, нам все равно в другую сторону.

– Группа, подъем! – командую я. – Уходим!

* * *

Вновь стрелять на Бабушкина начали, когда мы уже свернули на Седова и приближались к площади Бехтерева.

Опять очередь из пулемета – такая же, какой приветствовали нас, на десяток патронов, только приглушенная расстоянием.

– Все-таки десантировались, – спокойно констатировал отец. – Следом идут… Но не спешат.

Я кивнул, не стал втягиваться в обсуждение. Хотя, конечно, интересно: отчего не спешат? Не знают о лазейке в Хармонт и считают, что мы движемся в тупик, откуда нет выхода? Или в клинике действительно засада?

Вопрос интересный, да только все ответы на него у нас умозрительные, на домыслах и догадках основанные… Ни к чему переливать из пустого в порожнее.

А вот у Дракулы созрел насущный и животрепещущий вопрос, и он его задает:

– Когда мы будем кушать, Пэн? Очень кушать хочется.

– Обед через два часа, – ответил я; если все пойдет по плану, через два часа мы будем уже очень далеко от этих мест. – Но если тебе невтерпеж, то следом за нами топает много мяса… Можешь задержаться и устроить на него засаду.

Дракула мой сарказм проигнорировал, отошел в сторону, оповестил Тигренка, но так, что услышали все:

– Через два часа.

С Лией мы после трансформаторной будки не общались. И в ковчеге сидели поодаль друг от друга. И сейчас шагали поодаль – я в авангарде группы, она замыкающей.

Двинулись дальше, и некоторое время я прислушивался: не втянется ли погоня в бой со святыми отшельниками? С отмороженных «черных пантер» станется…

Не втянулись. Да и черт с ними… Мы уже вступили на площадь, вдалеке виднелось здание клиники, и подходы к нему были чисты от «слизи»…

Долгий же путь проделал я сюда из палаты госпиталя в Песочном… Осталось сделать последний шаг.

Держитесь там, малышки… Папа идет за вами. Скоро увидимся.

Глава 10

Главное впереди…

Никогда не стрелялся из АПС, в просторечии «стечкина». Однако некоторые умники говорят (на основании чужого опыта, разумеется): чем больше калибр, тем все происходит безболезненнее и заканчивается быстрее. Лучше всего, конечно, заокеанский 45-й, но по беде и наши 9 мм не подведут…

А вот если использовать 6,35 или, хуже того, 5,6 мм – сплошное издевательство получится, а не суицид. Вместо того чтобы уйти спокойно и с достоинством, поиздеваешься и над собственным организмом, и над врачами, пытающимися тебя спасти. Не повезет – так ведь вообще спасут, оставят жить…

Дуло девятимиллиметрового «стечкина» смотрит на меня. Гипнотизирует: ну что, займемся орально-свинцовым сексом? Тебе понравится, Питер Пэн, вот увидишь…

Шарах! Я отлетаю к стене. АПС тоже куда-то отлетает.

– Папа, – говорю я, сплевывая кровь, – тебе никогда не говорили, что бить детей непедагогично? Что современная педагогика не приемлет отрицательной мотивации, не рассказывали?

– Вытри сопли, щенок, – отвечает непедагогичный Максим Панов.

– Вытри – и что? Что?! Пойти и сдаться? И вас всех тотчас же выпустят отсюда… Смешной ты, папа, если веришь в такое… Вас всех убьют. А меня убьют позже, предварительно выжав всю информацию до последнего бита.

– Соберись, слизняк! Илья тебя обманул – но разве ты первый, кому он лгал? Путь в Хармонт закрыт – но разве он единственный? До нас добираются подельники Эйнштейна – но разве уже добрались? Так какого хрена ты тут обнюхиваешь пистолет, как кобель суку в течке?!

Смешной у меня папа… Словно не понимает, что все пути в Хармонт, кроме этого, закончатся для меня в тюремной камере… Или он думает, что бойню в армейском лагере у реки забыли и простили? Нет, папа, не забыли, каждую годовщину – статьи с моей рожей во весь разворот: Хармонский Мясник еще не пойман! Не забудем, не простим!

Подельники же Ильи Эбенштейна до нас действительно пока не добрались… Но близки к тому. Просто не спешат. Им незачем спешить.

В восточном крыле продолжается вялая перестрелка: «черные пантеры» заняли соседние корпуса, третий и четвертый, и еще какой-то технический флигелек поблизости… в общем, замкнули оперативное окружение, контролируют огнем подходы к клинике. И на том успокоились, лениво постреливают по окнам, информируя: мы здесь, мы никуда не ушли, не пытайтесь высовываться из здания… Им изредка, меняя позиции, отвечают в два ствола Тигренок и Дракула: мы, дескать, тоже здесь, так что не пытайтесь сунуться внутрь…

Тигренок, Дракула и остальные звери еще надеются попасть в Хармонт. В потерянный Эдем. В город своей мечты, а для кого-то – в город ушедшего детства, что в принципе одно и то же…

Но мы-то, папа, знаем: в Хармонт нам не попасть…

Так куда отлетел мой «стечкин»?

* * *

Засады в клинике не было… И это стало последним нашим успехом. Дальше начались сплошные разочарования.

Знакомые вроде бы стены, знакомые коридоры, но чувство узнавания не возникает – свет не горит, лифты не работают… Место кажется чужим.

Четвертый этаж. Маленькая одноместная палата, десять лет назад здесь лежал в коме мутант Дэниел Азарра по прозвищу Светлячок, когда-то всех нас спасший в Хармонте, а потом предавший меня здесь, в России…

Палата заперта, и это странно: на прочих дверях замков нет, многие распахнуты, некоторые вообще сорваны с петель. Переглянувшись с отцом, без слов понимаем друг друга и на счет «три» синхронно ударяем плечами в дверь.

Обычно, когда Панов-старший и Панов-младший таким манером говорят: «Сезам, откройся!», то Сезам долго не упорствует, влетает в помещение вместе с косяками.

Но здесь не тот случай… Мы лишь отбиваем плечи, а Сезам стоит как стоял.

Мы вновь переглядываемся… Любопытно. Наш Сезам оклеен той же пленкой гнусного больничного цвета, что и прочие здешние двери, но под ней – не ДСП, а добротный металл.

Отец пожимает плечами и тянется к карману разгрузки за «отмычками». За теми, что вскрывают особо упрямые двери – с шумом, громом и летящими во все стороны кусками искореженного металла…

Я останавливаю родителя, у меня есть отмычка получше, работающая без ненужных разрушений и звуковых эффектов. Даже две отмычки – «попрыгунчики» «Джон» и «Джек».

Пара манипуляций с «Джоном», джамп – и я оказываюсь внутри.

Слабое опасение, что палату до Прорыва перепрофилировали, превратили в склад дорогостоящей медицинской техники, не оправдывается. В помещении – гулкая пустота, вообще ничего, лишь изрядный слой пыли.

Оборачиваюсь к двери – так и есть, два могучих замка изнутри открываются без ключей. А еще на двери имеется засов, не менее могучий… И он задвинут.

Все чудесатее и чудесатее… Лежал бы здесь криминальный труп – получилась бы в чистом виде «загадка запертой комнаты», излюбленная тема авторов детективного жанра.

На всякий случай распахиваю дверь санузла – вдруг человек, задвинувший засов, действительно до сих пор здесь? Вернее, его мумифицированное тело?

Никого.

И ничего… Сантехнику тоже демонтировали: вместо унитаза торчит из пола оголовок фановой трубы, от душа осталось лишь выложенное кафелем углубление в полу с решетчатым отверстием стока.

Отец, заскучавший с той стороны двери, чем-то в нее барабанит. Впускаю его, объясняю фишку с засовом…

– Кто-то прошел туда, в Хармонт? – озвучивает отец достаточно логичный вывод. – Без «попрыгунчика»? И запер за собой дверь на засов?

– Примерно так… Если не рассматривать вариант с эвакуацией в окно, по веревочной лестнице.

Мы осматриваем палату и санузел еще раз, внимательнее (но не делая лишних шагов, так и стоя у двери: черт знает, где можно оказаться, сделав лишний шаг в таких местах).

Увы, реальная жизнь мало похожа на детективы. Тот, кто занимался здесь подпространственными путешествиями, не позаботился оставить хоть какую-то улику, наводящую на его след.

– Почему эти порталы вечно связаны с сантехникой? – задаю вопрос, не особо меня заботящий. – Что за странная причуда пришельцев?

– Трансгрессия по канализации…

– Не понял тебя…

– Не бери в голову… Так, навеяло… Ну что, опробуем душевую кабинку вдвоем? Или сначала соберем сюда всех наших?

– Не будем спешить… Пусть пока все остаются на своих местах. Я однажды уже притащил «пантер» на хвосте в Зону, тащить их еще и в Хармонт – перебор. Опробую сам, если сработает – тут же вернусь.

Тремя быстрыми шагами я пересек санузел, шагнул на кафель душевой…

С первого раза проход не сработал.

* * *

Потом мы сделали немало попыток, но ни одна из них успеха не принесла.

Вставали на кафель душевой кабинки и вдвоем, и поодиночке, и с «Джеком» в руках, и с «Джоном», и с обоими вместе, и, рискнув, без них…

Никакого эффекта.

Бесплодные опыты были в самом разгаре, когда снаружи послышалась стрельба… Отец отправился разузнать, в чем дело, хотя мы оба подозревали в чем: флибустьерский десант дотопал сюда от реки и норовит продолжить знакомство.

А я уселся прямо на пол, спиной привалился к стене… Хватит трясти пальму, как глупый студент из анекдота. Лучше взять пример с умной обезьяны и посмотреть вокруг: не валяется ли где палка, которой можно сбить с пальмы кокосы?

Смотрел, разумеется, аномальным «зрением». Портал, если вдуматься, штука ровно той же природы, что и ловушки Зоны: пропавшие в порталах люди – живое тому подтверждение… или уже не живое, никому не известно, куда угодили не вернувшиеся из порталов и что там с ними произошло.

Большинство аномальных ловушек я «вижу», так отчего же туплю и впустую трясу пальму? Мы с отцом купились на запертую изнутри дверь и набросились на сантехнику, находившуюся за ней, а между тем «загадка запертой комнаты» имеет множество альтернативных решений, не верите – почитайте детективные романы на эту тему… Смешно, если настоящий портал находится в полусотне метров по коридору, а металлическая дверь укрывает фальшивку, обманку для дурачков.

«Всматриваться» пришлось долго, напрягаясь изо всех сил. И все-таки я «увидел» портал… Вернее, слабый-слабый след когда-то существовавшего портала. Обнаружился он все-таки здесь, в санузле палаты. За одной из стен некогда находилось не только соседнее помещение… А сейчас – только оно. Тот, кто здесь ходил, не просто запер, не просто замуровал портал – уничтожил под ноль. Вскрывать и взламывать нечего. Оставшийся на стене след, отпечаток годился для подпространственных путешествий… ну… примерно как след, оставленный в грязи протектором автомобиля, годится для автопрогулки.

И вот тогда-то я впал в депрессию, равнодушно выслушал от вернувшегося отца сообщение о пожаловавших «пантерах» и равнодушно поведал о своем открытии… И стал с нездоровым интересом поглядывать на «стечкин».

Врал мне Эйнштейн, говоря о портале, или же сам ошибался, меня не заботило. Какая разница? Я сделал ставку на то, что он говорит правду. Поставил все, что было, – свою жизнь и чужие жизни.

И все просрал.

И задумался над выходом, привычным для проигравшихся в пух и прах игроков.

* * *

– Когда мы будем обедать, Пэн? – говорит Дракула. – Очень хочется кушать, Пэн, и два часа прошли.

Кожа у него влажная – значит не забывал обрызгиваться из распылителя, но я не хвалю его. И не спрашиваю, зачем он пришлепал сюда, оставив Лию одну. И не ехидничаю: мол, мясо нас догнало, достаточно сделать вылазку, чтобы плотно пообедать…

Мне все равно.

На ноги не поднимаюсь, достаю из рюкзака две последние банки с тушенкой. Равнодушно говорю, катнув банки по полу в сторону Дракулы:

– Вам на двоих. Делите как хотите.

Он вскрывает банку, одним движением когтя вспоров жесть. Высасывает содержимое с мерзким чавкающим звуком. Жадно смотрит на вторую, глоточные челюсти шевелятся, бугрят кожу. Но все-таки удерживается, хотя съеденного ему на один зубок. Прижимает непочатую банку к груди, шлепает к выходу.

Вдруг останавливается, оборачивается:

– Совсем забыл, Пэн. Лия послала сказать, что во дворе появился дом.

И идет себе дальше, решив, что миссия выполнена.

– Стой! Какой еще дом?! Что за ахинея?

– Не знаю какой… Красный. Раньше не было. Сам посмотри, вон из тех окон его видно.

Красный?!

Вскакиваю, словно подброшенный пороховым ускорителем. Оказываюсь в коридоре, у окна, выходящего на двор. Отец не отстает.

Вниз смотреть нам не надо – декоративная угловая башенка Красного Замка как раз на уровне четвертого этажа уставилась на нас темными проемами бойниц.

Отец издает странный сдавленный звук… И я полностью разделяю его мнение.

Наверное, так ощущает себя в пух и прах проигравшийся игрок казино – сунув руку в карман и неожиданно обнаруживший там позабытую пачечку банкнот, завалившуюся под подкладку.

Игра не закончена, господа! Самое главное и интересное впереди, и Питер Пэн еще попробует сорвать банк!

* * *

Красный Замок я считал до недавнего времени выдумкой, одним из множества сталкерских мифов.

Историй о блуждающем по городу здании известно множество, но сюжеты у них однотипные, скроенные по одному лекалу. Дескать, если пересекать в густом тумане какое-то открытое пространство Зоны – площадь, обширный сквер, парк, – можно совершенно неожиданно натолкнуться на здание из красного кирпича, которого в том месте никогда не было и появиться которому решительно неоткуда.

Выглядит здание в разных изводах мифа различно – иногда действительно как средневековый замок, иногда как особняк, лишь условно под замок стилизованный. Но материал (старый кирпич) и цвет (темно-красный) остаются неизменными.

Люди, рискнувшие туда войти, пропадают, остаются там навсегда. Рассказывают – в легендах – об этом сталкеры, заспорившие с пропавшими: входить или нет? – и решившие не рисковать и быстренько унесшие ноги из непонятного места. Любая спасательная экспедиция ни здания, ни каких-либо его следов на том месте никогда не обнаруживает.

А пропавшие исчезают навсегда – никто и никогда их больше не видит, даже мертвыми. Разумеется, гибнут посетители Замка не просто так, не из глупого и бескорыстного любопытства. На риск их толкают слухи о сталкере имярек, якобы вернувшемся из Красного Замка и якобы несметно разбогатевшем (слухи эти, само собой, проверке не подлежат, счастливец давно уехал в более обжитые и безопасные места).

Такова общая основа. Ну а разных сюжетных завитушек, повествующих о том, что действительно происходит внутри Замка, сочинено множество… О Красных мутантах, живущих там и награбивших несметные сокровища, о том, что час, проведенный внутри, равняется месяцу в окружающем мире… Врут кто во что горазд.

В общем, история вполне подходящая для того, чтобы скоротать вечер у походного костра, но с нулевой практической ценностью.

Так думал я до недавнего времени… А потом встретил Красный Замок – пересекая Сенную площадь в густом тумане, все по канону, – и вошел внутрь, и познакомился с его странными обитателями, и ничем хорошим то знакомство не завершилось… Для обитателей не завершилось, я остался цел и невредим, хотя они очень старались, чтобы все обернулось с точностью до наоборот…

Но главарь и вожак замковых мутантов по прозвищу Безумный Шляпник тогда ускользнул, ловко использовав свойства аномальной ловушки под названием «колодец»…

* * *

Чувство дежавю нестерпимое… Нас вновь семеро – Великолепная семерка, версия 2.0, – и вновь мы стоим перед опущенным подъемным мостом Замка. Он не перекрывает крепостной ров, как полагается, просто лежит на мощенном плиткой дворе клиники.

Двор невелик, с трех сторон окружен зданием, и Красный Замок втиснулся сюда с трудом. Он тот же – декоративный, абсолютно не функциональный в видах обороны, напоминающий мне Арсенал в Царском Селе. Тот же и одновременно не тот – чуть другие пропорции, чуть иной оттенок красного кирпича, четыре угловые башенки тоже несколько изменились…

Два проржавевших автомобиля, недавно стоявших во дворе, расплющены Замком в тонкий блин, надо полагать. Или не расплющены, поди знай…

Ворота Замка вновь гостеприимно распахнуты.

И вновь мы не спешим в гости.

Для полноты картины мне не хватает лишь второй кобуры на поясе, с «чпокером». Увы, оружием, столь пригодившимся при первом визите в Красный Замок, разжиться у группы Бурбона не сложилось – хрупкий пластиковый пистолетик был буквально раздавлен страшным ударом хвоста Нага.

– Не бывает таких совпадений… – говорит отец.

Согласно киваю. Это вам не белый рояль в кустах, столь удачно обнаруженный мной на берегу Фонтанки, – скорее, целый симфонический оркестр с органом Домского собора в придачу… И обнаруживается он как раз в тот момент, когда потребовалось исполнить симфонию. В смысле, попасть в Хармонт…

В чем связь Красного Замка и Хармонта? А вот в чем. Имелось у меня подозрение: двое чужих сталкеров, вошедших в Замок в разгар нашего с Безумным Шляпником «чаепития», заявились как раз из хармонтской Зоны – и обмундировка, и снаряжение у них были нездешние…

– Не тяни время, Петя, ты все уже решил… – мягко понукает отец.

Он прав… Совпадение или не совпадение, рояль или оркестр – пока не войдем, не узнаем. Но если не войдем, очень скоро до нас доберутся «черные пантеры» – уже, наверное, удивились прекращению ответной стрельбы, вот-вот попытаются просочиться в клинику.

Шагаю на мост, затем скомандовал жестом: все за мной.

Снаружи кажется, что за аркой ворот скрывается не то туннель, не то коридор, уводящий внутрь. Но этот оптический трюк мне знаком, я прохожу ворота и сразу же оказываюсь в обширном помещении, единственном здесь. Вхожу, почти уверенный, что буду встречен издевательским смехом Шляпника и двумя Белыми Слизнями, застывшими у входа на манер часовых.

Смех не звучит, Слизней нет.

Красный Замок пуст, в нем никого и ничего. Исчезли все обитатели – и мутанты, и Безумный Шляпник со своими «детками» (последние, допустим, отправились в мир иной моими стараниями, но Шляпнику недолго сотворить новых).

Исчезла вся скудная здешняя обстановка – и трон хозяина, и стул для гостей, и некое подобие очага с приспособлением для жарки мяса.

Здоровенный «колодец», подстерегавший жертвы в самом центре зала, тоже пропал…

Но самое-то главное – то, ради чего я вновь полез в это негостеприимное место, – никуда не подевалось!

Если смотреть снаружи, то Красный Замок по видимости имеет вход – ворота и мост – в единственном числе и с одной стороны, прочие стены глухие. А изнутри открывается совсем другая картина – из зала ведут четыре одинаковых выхода. И все они до сих пор остаются на месте…

А чтобы у гостей не возникли мысли, что опустевший Замок ну вот совершенно случайно, сам по себе, возник во дворе Бехтеревки, нам оставлено послание.

Оно нарисовано на полу белой краской и весьма напоминает дорожную разметку.

Я наклоняюсь, касаюсь краски – она чуть-чуть, едва заметно, липнет к пальцам.

Послание выглядит как огромная пиктограмма, но смысл понятен: от впустивших нас ворот к трем другим тянутся через весь зал указующие стрелы. У «наконечников» и правой, и левой намалеваны одинаковые знаки: прямоугольник в круге, то, что на жаргоне автомобилистов именуется «Кирпич».

Третья стрела почти упирается в противоположную арку, и у ее конца видна какая-то надпись, буквы небольшие, отсюда не прочитать… Подхожу, остальные шагают (и шлепают, и ползут, извиваясь) следом за мной.

Надпись лаконична: ХАРМОНТ. Вместо подписи вновь пиктограмма – стилизованное изображение цилиндра, но не стандартного, а очень узкого и высокого. Именно такой головной убор носит Безумный Шляпник на своем произрастающем из темени загадочном органе, до которого так страстно желают добраться полковники Сало и Антипин…

Что находится там, за указанной аркой, отсюда не видно – изнутри она тоже представляется протяженным туннелем, работает тот же оптический эффект. Но в стрельчатые окна Замка – распложенные высоко над нашими головами – именно с этой стороны врывается яркий солнечный свет, в питерской Зоне совсем неуместный.

– Хармонт… – благоговейно произносит Лия-Тигренок.

– Х-х-х-хармонт, – шипит Наг-Каа.

– Хармонт, – говорит Зайка-Мура без малейших признаков заикания.

Дракула вторит им своим бесподобным голосом, а Жукер о чем-то энергично сигналит своими усиками, целым и обломанным, но в смысл его жестикуляции никто сейчас не вдумывается…

– Как думаешь, можно верить этому типу? – спрашивает отец, кивая на подпись-пиктограмму, он слышал от меня достаточно рассказов о Безумном Шляпнике.

Сложный вопрос… Если подойти к делу формально, то на лжи я Шляпника ни разу не ловил… Иное дело, что без подвохов этот тип обойтись не может, не умеет, так уж устроен… На Санта-Клауса с мешком бесплатных подарков он похож меньше всего.

И если за аркой действительно Хармонт, то как бы не пришлось дорого заплатить за исполнение заветного желания. Цену за свои услуги Шляпник назначает сам, и не всегда адекватную… Сомнительно, что и теперь он отступит от собственного правила.

Лишь в одном я не сомневаюсь: если сейчас не скомандую зверям: вперед! – они рванут в Хармонт сами, без команды…

– За мной! – громко и уверенно говорю я.

Вот так, уверенно, но весь в сомнениях, Питер Пэн шагает под арку – навстречу бьющим в лицо солнечным лучам и кромешной неизвестности.

Санкт-Петербург, Новая Голландия

Февраль 2017

Content

Виктор Точинов
Третье пришествие
Звери Земли

Часть первая Питер Пэн и тайны мадридского двора

Глава 1 Рояль в кустах

Глава 2 Роковые женщины Питера Пэна

Глава 3 Беспощадная правда Авдотьи Лихтенгаузен

Глава 4 Минута славы Питера Пэна

Глава 5 Капитан Крюк идет по следу

Глава 6 Тропа войны

Глава 7 Третье нашествие марсиан

Глава 8 Еще раз о Вечном Жиде, или Египетская казнь № 11

Глава 9 Гонка с препятствиями

Часть вторая Один в Зоне не воин

Глава 1 Страсти по «Джеку» и «Джону»

Глава 2 Остров доктора Моро без доктора Моро

Глава 3 Ной и сын его Хам

Глава 4 Испытание на прочность

Глава 5 Нестандартные методы археологии

Глава 6 Веселая речка Пряжка

Глава 7 Ржавый осьминог

Глава 8 Любовь зла

Глава 9 Вход рубль, выхода нет

Глава 10 Главное впереди…