Себастьян Фитцек

Посылка

Посвящается моей команде мечты: Ману, Роману, Сабрине, Кристиану, Карлу, Барбаре и Петре, непременным Каролин и Регине и, конечно, тем, по кому скучаю даже тогда, когда обнимаю их: Сандре, Шарлотте, Давиду и Феликсу

С благодарной памятью о моем отце Фраймуте Фитцеке

…Все истории, если рассказать их до конца, заканчиваются смертью. И тот не правдивый рассказчик, кто утаит это от вас.

Эрнест Хемингуэй

Невозможно наблюдать за чем-то, не влияя на предмет наблюдения.

Принцип неопределенности Гейзенберга

Пролог

Открывая дверь родительской спальни, Эмма не подозревала, что делает это в последний раз. Никогда больше, прихватив мягкую игрушку-слона, она не заберется в полпервого ночи в постель к родителям и не прижмется к маме, стараясь не разбудить отца, который во сне дергал ногами, бормотал что-то несвязное и скрипел зубами.

Сегодня он не дергал ногами, не бормотал и не скрипел зубами. Сегодня он только жалобно стонал.

– Папа?

Эмма ощупью пробралась из темного коридора в спальню. Свет полной луны, висевшей в эти весенние ночи над Берлином как полуночное солнце, просачивался сквозь задернутые гардины.

Прищурив глаза, которые каштановым занавесом прикрывала челка, Эмма различала обстановку: стеклянные ночные столики по бокам широкой кровати, плетеный сундук в изножье, шкаф с раздвижными дверями, в котором она раньше иногда пряталась.

Пока в ее жизни не появился Артур и не отбил охоту к игре в прятки.

– Папа? – прошептала Эмма и нащупала голую ногу отца, которая торчала из-под одеяла.

Сама Эмма была в одном носке, да и тот почти сполз и едва держался на пальцах. Другой носок она потеряла во сне, где-то по дороге от переливающегося замка Единорога к долине серебристого Паука, который иной раз вселял в нее ужас.

Но не такой сильный ужас, какой наводил на нее Артур.

Тот постоянно уверял ее, что он не злой. Но можно ли ему доверять?

Эмма крепче прижала к груди слона. Ее язык прилип к нёбу, как засохшая жвачка. Не расслышав собственного тонкого голоска, она повторила попытку.

– Папа, проснись. – И дернула его за палец на ноге.

Отец подтянул ногу и со стоном повернулся на бок. При этом он слегка приподнял одеяло, и Эмма почувствовала его неповторимый запах, который ни с чем не спутаешь. Даже с закрытыми глазами она смогла бы узнать отца среди десятка взрослых по одному его аромату. По этой простой и знакомой смеси запаха табака и одеколона, которую она с таким удовольствием вдыхала.

Эмма задумалась: не лучше ли попытаться разбудить маму? Она всегда готова помочь. А папа часто ругается. В большинстве случаев Эмма даже не успевала понять, что натворила, как двери в очередной раз хлопали с такой силой, что вздрагивал весь дом. Мама говорила, что отец и сам точно не знает. Просто он «хорлирик» или как-то вроде того и после очень сожалеет. Иногда, правда очень редко, он даже сам ей это говорил. Приходил к ней в комнату, касался ее мокрой от слез щеки, гладил по голове и объяснял, что быть взрослым не так просто из-за ответственности, проблем и всего прочего. Для Эммы эти редкие минуты были самыми счастливыми на земле, и именно о таком моменте она сейчас мечтала.

Как раз сегодня ей это было важно.

«Когда мне так ужасно страшно».

– Папа, пожалуйста, я…

Она хотела подойти к изголовью, чтобы дотронуться до папиного лба, и споткнулась о стеклянную бутылку.

«О нет…»

От волнения Эмма совсем забыла, что мама и папа всегда ставят рядом с кроватью бутылку воды на случай, если кто-то из них ночью захочет пить. Когда бутылка упала и покатилась по паркету, Эмме показалось, что через спальню с грохотом пронесся товарный поезд. От шума закладывало уши, словно темнота усиливала все звуки.

Зажегся свет.

С маминой стороны.

От неожиданности у Эммы вырвался пронзительный крик.

– Зайка? – услышала она голос матери, которая в свете лампы для чтения напоминала святую. Святую с растрепанными волосами и отпечатком от подушки на лице.

Отец Эммы тоже открыл глаза.

– Какого черта… – громко произнес он, обводя комнату невидящим взглядом и пытаясь сфокусироваться. Очевидно, что он очнулся от ночного кошмара и, возможно, еще не до конца сознавал происходящее. Он сел в постели.

– Что случилось, милая? – поинтересовалась ее мать.

Не успела Эмма ответить, как отец громко возмутился:

– Проклятое дерьмо!

– Томас! – одернула его мать.

Отец закричал еще громче, размахивая руками в сторону Эммы:

– Проклятье, сколько раз я тебе говорил…

– Томас!

– …чтобы ты не беспокоила нас по ночам!

– Но мой… мой… мой шкаф… – Эмма стала запинаться, и ее глаза наполнились слезами.

– Только не это, – продолжал ругаться ее отец. От попыток жены успокоить его он распалялся еще больше.

– Артур, – объяснила Эмма, несмотря ни на что. – Призрак. Он снова там. В шкафу. Вы должны пойти со мной. Пожалуйста. Иначе он может меня обидеть.

Отец тяжело вздохнул, взгляд его потемнел, губы задрожали, и на мгновение он показался ей таким, каким она представляла себе Артура: маленьким потеющим чертиком с большим животом и лысой головой.

– Ничего мы не должны. Эмма, немедленно убирайся, или тебе точно не поздоровится.

– Томас! – Она снова услышала возглас матери и отшатнулась.

Слова причинили Эмме боль. Сильнее, чем ракетка для настольного тенниса, которой ее случайно ударили по лицу на уроке физкультуры в прошлом месяце. Из глаз хлынули слезы. Словно отец залепил ей пощечину. Щека горела, хотя он даже руки не поднял.

– Ты не можешь так говорить со своей дочерью, – произнесла мать Эммы. Испуганным тихим голосом. Почти умоляюще.

– Я говорю с ней, как считаю нужным. Она должна наконец научиться не вваливаться к нам каждую ночь…

– Она шестилетний ребенок.

– А я сорокачетырехлетний мужчина, но с моими потребностями в этом доме, видимо, не считаются.

Эмма выронила слона и даже не заметила этого. Она повернулась к двери и вышла из комнаты, словно марионетка, управляемая невидимыми нитями.

– Томас…

– Что – Томас? – передразнил жену отец. – Я лег спать всего полчаса назад. Если завтра утром в суде я буду не в форме, если проиграю этот процесс, то с конторой все кончено. Тогда можешь забыть обо всем: о доме, о своей машине, о ребенке.

– Я знаю.

– Ничего ты не знаешь. Эмма и так вынимает из нас душу, но тебе непременно хочется вторую писклю, которая мне вообще спать не даст. Дерьмо. Я единственный зарабатываю деньги, как ты наверняка заметила. И МНЕ НУЖНО СПАТЬ!

Эмма прошла уже полкоридора, но голос отца не становился тише. Ее мать пыталась его успокоить:

– Тсс, Томас, дорогой. Расслабься.

– КАК Я ДОЛЖЕН РАССЛАБИТЬСЯ?

– Позволь мне. Пожалуйста. Я займусь сейчас тобой, хорошо?

– ЗАЙМЕШЬСЯ? С тех пор как ты снова беременна, ты только собой…

– Знаю, знаю. Это моя ошибка. Ну же, давай я…

Эмма закрыла дверь своей комнаты, и голоса родителей смолкли.

По крайней мере, они не долетали из спальни. Но по-прежнему звучали в ее голове.

«Немедленно убирайся! Или…»

Она вытерла слезы и ждала, когда в ушах перестанет шуметь, но шум не исчезал. Как не отступал и лунный свет, который в ее комнате казался ярче, чем в родительской спальне. Римские шторы на окнах были из тонкого холста, к тому же на потолке над кроватью светились наклеенные звезды.

«Моя кровать».

Эмма хотела забраться туда и поплакать под одеялом, но могла это сделать, только будучи уверенной, что призрак больше не прячется в своем укрытии. Что не напрыгнет на нее во сне и уже исчез, как происходило всегда, когда мама приходила с ней проверить.

Старый деревенский шкаф – чудовище с грубой резьбой на дубовых дверцах, которые, когда их открываешь, издавали скрипучий смех старой ведьмы.

Как сейчас.

«Хоть бы он уже исчез».

– Эй! – крикнула Эмма в черную дыру перед собой. Шкаф был такой большой, что ее вещи помещались в одной левой части. Другую половину занимали полотенца и скатерти мамы.

И еще в шкафу прятался Артур.

– Эй, – ответил призрак. Как всегда, его низкий голос звучал так, словно он прикрывал рот рукой. Или платком.

Эмма вскрикнула. Странным образом она уже не испытывала того глубокого, всепоглощающего ужаса, как в первый раз, когда в шкафу раздался глухой звук, и она пошла посмотреть, что там такое.

«Может, страх – это как пачка жевательного мармелада, – подумала она. – Я израсходовала его весь в спальне родителей».

– Ты еще здесь?

– Конечно. Думаешь, я оставлю тебя одну?

«Как бы я этого хотела».

– А что, если бы мой папа пришел проверить?

Артур тихо рассмеялся:

– Я знал, что он не придет.

– Почему?

– Он когда-нибудь о тебе заботился?

Эмма помедлила.

– Да.

«Нет. Я не знаю».

– Но мама…

– Твоя мама слабая. Поэтому я здесь.

– Ты? – Эмма шмыгнула носом.

– Скажи-ка… – Артур сделал короткую паузу и еще больше понизил голос. – Ты плакала?

Эмма кивнула. Она не знала, видит ли ее призрак, но, похоже, его глаза не нуждались в свете. Возможно, у него и вовсе не было глаз, Эмма точно не знала. Она еще никогда не видела Артура.

– Что случилось? – хотел знать он.

– Папа ругался.

– Что же он сказал?

– Он сказал…

Эмма сглотнула. Одно дело – слышать слова в голове, и совсем другое – произнести их вслух. Это больно. Но Артур настаивал, и она боялась, что он рассердится так же, как папа, поэтому повторила:

– Немедленно убирайся, или тебе не поздоровится.

– Он так сказал?

Эмма снова кивнула. И Артур действительно мог видеть ее в темноте, потому что отреагировал на кивок. Он осуждающе вздохнул, а потом произошло нечто абсолютно удивительное. Артур покинул свое убежище. Впервые.

Призрак, который оказался намного больше, чем она себе представляла, отодвинул в сторону несколько вешалок и, выбравшись наружу, погладил Эмму по волосам рукой в перчатке.

– Ложись в кроватку, Эмма.

Она подняла на него глаза и замерла. Вместо лица увидела собственное искаженное изображение. Как будто смотрела в зеркало, висящее на высокой черной колонне в комнате ужасов.

Лишь спустя несколько мгновений она догадалась, что на Артуре надет мотоциклетный шлем, в опущенном щитке которого отражается ее собственное искаженное лицо.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он и повернулся к двери.

Было что-то знакомое в походке Артура, но Эмму отвлек острый предмет в его правой руке.

Прошло много лет, прежде чем она поняла, что это был шприц.

С длинной иглой, которая поблескивала в свете луны.

Глава 1

28 лет спустя

Однажды солгал – навек лгуном стал.

Пословица

– Не делайте этого. Я солгала. Пожалуйста, перестаньте…

Зрители, преимущественно мужчины, старались не демонстрировать эмоций, наблюдая за тем, как мучают полураздетую темноволосую женщину.

– Ради Бога, это ошибка. Я все это выдумала. Ужасная ошибка… Помогите!

Ее крики разносились в белом стерильном помещении, слова звучали отчетливо. После никто не сможет сказать, что это какое-то недоразумение.

Женщина этого не хотела.

И все равно полноватый бородатый мужчина с кривыми зубами вколол инъекционную иглу в изгиб ее зафиксированной руки.

И все равно с нее не сняли ни электроды, прикрепленные ко лбу и вискам, ни охватывающую голову манжету, в которой она напоминала жалкую, измученную обезьяну из лаборатории по проведению опытов над животными, которым вскрывают череп и вставляют зонды в мозг.

А то, что с ней должны были делать, по сути, не сильно от этого отличалось.

Когда наркотик и миорелаксант подействовали, запустили вентиляцию легких. Затем мужчины включили ток. 475 вольт, 17 раз подряд, пока не начался припадок эпилепсии.

Камера видеонаблюдения располагалась под таким углом, что было непонятно, сопротивляется ли темноволосая женщина или ее руки и ноги спазматически дергаются. Спины фигур в медицинских халатах и масках закрывали зрителям обзор. Но крики прекратились. Наконец съемка тоже остановилась, и в зале стало светлее.

– Вы только что стали свидетелями шокирующего случая… – начала выступление доктор Эмма Штайн, потом на секунду прервалась и пододвинула микрофон ближе, чтобы приглашенные участники конгресса лучше ее слышали. Она уже сердилась, что отказалась от подножки, которую ей предлагал техник во время проверки звука. Обычно она сама ее просила, но парень в рабочем комбинезоне так надменно ухмылялся, что Эмма отвергла идею рационального возвышения, потому-то сейчас и стояла за кафедрой на цыпочках. – Шокирующего случая давно похороненной принудительной психиатрии.

Как и Эмма, большинство присутствующих были психиатрами. Поэтому ей не пришлось объяснять коллегам, что ее критика относится не к методу электросудорожной терапии. Насколько бы средневековыми ни выглядели попытки пропускать ток через мозг, их результаты в борьбе с психозами и депрессиями были многообещающими. Проводимая под полным наркозом, процедура не имела почти никаких побочных действий.

– Эти записи с камеры видеонаблюдения в операционной нам удалось достать в гамбургской клинике Орфелио. Пациентку, которую вы только что могли наблюдать на экране, направили туда третьего мая прошлого года. Диагноз при госпитализации звучал «шизоидный психоз» и основывался исключительно на заявлениях, которые тридцатичетырехлетняя женщина сама сделала при поступлении в больницу. При этом она была абсолютно здорова. Мнимая пациентка просто симулировала симптомы.

– Зачем? – раздался голос кого-то безликого из центра зала. Мужчине пришлось практически кричать, чтобы его услышали в этом помещении, похожем на театр. Для своего ежегодного научного конгресса Немецкое общество психиатрии, психотерапии и невропатологии арендовало главный зал Берлинского международного конгресс-центра. Снаружи центр напоминал серебряную космическую станцию, которую забросило сюда, прямо под радио вышку, откуда-то с бескрайних просторов Вселенной. Но, при входе в здание постройки семидесятых годов, в строительстве которого, возможно, использовали асбест (эксперты еще спорят на этот счет), на ум приходил скорее какой-нибудь ретрофильм, а не научная фантастика. Во внутренней отделке преобладали хром, стекло и черная кожа.

Эмма обвела взглядом заполненные слушателями ряды, но определить вопрошающего не смогла, поэтому ответила в том направлении, где, по ее предположению, он находился.

– Встречный вопрос: вам о чем-нибудь говорят эксперименты Розенхана?

Коллега постарше, сидящий в инвалидном кресле с краю в первом ряду, кивнул с понимающим видом.

– Впервые их провели в конце шестидесятых – начале семидесятых годов с целью протестировать надежность психиатрических прогнозов. – Эмма принялась накручивать прядь своих густых золотисто-коричневых волос на указательный палец левой руки.

Она всегда так делала, когда нервничала. Перед докладом она ничего не ела, сейчас в желудке у нее громко урчало, и она боялась, что микрофон передаст эти звуки и подстегнет новые шутки о ее толстом заде, которые наверняка и так уже курсировали. То, что в остальном она была стройной, еще больше усиливало в ее глазах этот недостаток фигуры.

«Сверху палка, снизу шар», – подумала она сегодня утром, стоя перед зеркалом в ванной комнате.

В следующий момент Филипп обнял ее сзади и заявил, что красивее тела, чем у нее, он еще не видел. А целуя на прощание у двери, притянул к себе и прошептал в ухо, что ему срочно необходима супружеская терапия с самым сексуальным психиатром Шарлоттенбурга, как только она вернется. Эмма чувствовала, что он говорит серьезно, но также знала, что ее муж просто мастер отпускать комплименты. Флирт – к этому Эмме пришлость привыкнуть – был в крови у Филиппа, и он редко упускал возможность поупражняться в этом.

– Для экспериментов Розенхана, названных так по имени американского психолога Дэвида Розенхана, восемь «псевдопациентов» согласились на госпитализацию в психиатрические клиники. Студенты, домохозяйки, художники, психологи и врачи. Все они утверждали одно и то же: будто слышали голоса. Странные, жуткие голоса, которые произносили такие слова, как «полый», «глухой» или «пустой».

Вас, думаю, не удивит, что все псевдопациенты были госпитализированы, и у большинства диагностировали шизофрению или маниакально-депрессивный психоз.

Несмотря на то что пациенты были объективно здоровы и после госпитализации вели себя абсолютно нормально, им пришлось провести в клиниках по нескольку недель и принять в общей сложности две тысячи таблеток.

Эмма отпила воды из стоящего наготове стакана. Сегодня она накрасила губы, хотя Филиппу больше нравился «естественный» макияж. У Эммы действительно была необычно гладкая кожа, хотя, на ее взгляд, слишком бледная, особенно на фоне ярких волос. Филипп называл это «очаровательным контрастом», но она не понимала, что в этом хорошего.

– Если вы думаете, что семидесятые давно в прошлом, что все это случилось в другом столетии, то есть в средневековье психиатрических наук, то по поводу этого видео вы ошибаетесь: его сняли в прошлом году. И эта молодая женщина тоже была испытуемой. Мы повторили эксперимент Розенхана.

По залу прокатился гул. Не столько из страха присутствующих перед скандальными результатами, сколько из боязни самим быть подвергнутым подобным тестам.

– Мы снова поместили псевдопациентов в психиатрическую клинику, снова протестировали, что случится, если абсолютно здоровые люди попадают в закрытое учреждение. И получили ужасающие результаты.

Эмма сделала еще один глоток воды, потом продолжила:

– Лишь из-за одного-единственного предложения, сказанного ею при госпитализации, женщине на видео поставили диагноз «шизоидная паранойя». И больше месяца лечили от этого заболевания. Не только медикаментами и вербальной терапией, но и с применением непосредственного насилия. Как вы сами могли видеть и слышать, она ясно дала понять, что не хочет электросудорожной терапии. Неудивительно, ведь она абсолютно здорова. Тем не менее ее насильно подвергли этому лечению.

Несмотря на то, что она однозначно отказалась от такого метода. Несмотря на то, что после госпитализации много раз заявляла лечащим врачам, что ее состояние нормализовалось. Но те не слушали ни ее, ни санитаров или других пациентов. А ведь в отличие от изредка заглядывающих к ней врачей люди, с которыми она находилась вместе продолжительное время, были уверены, что этой женщине не место в закрытом психиатрическом заведении.

Эмма увидела, как кто-то поднялся в первых рядах. Она подала технику условный знак, чтобы тот сделал чуть ярче свет. Отыскав глазами долговязого, неуклюжего мужчину с редкими волосами, она подождала, пока длинноногая ассистентка проберется к нему через ряды и подаст беспроводной микрофон.

Мужчина дунул в микрофон, потом представился:

– Штаудер-Мертенс, клиника Кёльнского университета. Позвольте заметить, коллега, что вы тут показываете нам размытые видео с ужасами, о происхождении и источнике получения которых нам лучше ничего не знать, и делаете заявления, которые, дойди они до общественности, могут нанести нашей профессии огромный репутационный ущерб.

– Вы хотели задать какой-то вопрос? – поинтересовалась Эмма.

Врач с двойной фамилией кивнул:

– Есть ли у вас что-то, кроме показаний этой псевдопациентки?

– Я лично выбрала ее для этого эксперимента.

– Хорошо, но можете ли вы дать руку на отсечение, что эта женщина действительно здорова?

Даже на расстоянии Эмма разглядела ту же самоуверенную улыбку, которая раздражала ее в технике.

– Что вы имеете в виду, господин Штаудер-Мертенс?

– Да то, что человек, который добровольно соглашается провести несколько недель в закрытом психиатрическом учреждении, симулируя ложные симптомы, должен обладать… как бы это поаккуратнее сформулировать… необычной психикой. Кто сказал вам, что эта достойная внимания женщина действительно не страдает от болезни, от которой ее в итоге и лечили и которая проявилась лишь во время ее пребывания в клинике?

– Я, – ответила Эмма.

– А вы все время находились рядом с ней? – немного снисходительно спросил мужчина.

– Да.

Его самодовольная ухмылка исчезла.

– Вы?

Эмма кивнула, и присутствующие в зале заметно занервничали.

– Именно так, – подтвердила Эмма. Ее голос дрожал от волнения и ярости из-за чудовищности собственных откровений. – Дорогие коллеги, вы видели испытуемую на видео только со спины и с крашеными волосами, но женщина, которую вопреки ее воли сначала усыпили, а потом насильно подвергли электрошоковой терапии, – это я.

Глава 2

Два часа спустя

Эмма взялась за ручку чемодана на колесиках и помедлила, прежде чем войти в номер 1904, по одной простой причине: она почти ничего не видела. Тусклый свет, слегка рассеивающий темноту, шел от бесчисленных огней большого города, простирающегося под ней девятнадцатью этажами ниже. Отель Le Zen на улице Тауэенциен в Берлине был недавно выстроенным пятизвездочным дворцом из хрома и стекла. Выше и роскошнее любого другого отеля в столице. И с относительно безвкусными номерами – по крайней мере, на взгляд Эммы.

Во всяком случае, таково было ее первое впечатление, когда она нашла выключатель рядом с дверью и зажгла верхний свет.

Обстановка выглядела так, словно какому-то практиканту дизайнерского бюро дали задание при выборе мебели соблюсти все возможные клише, существующие относительно дальневосточного образа жизни.

В прихожей, отделенной от прилегающей к ней спальни одной лишь тонкой, оклеенной шелковой бумагой раздвижной дверью, стоял китайский свадебный шкаф. От двери к низкой кровати тянулась бамбуковая циновка. Лампы рядом с диванчиками походили на разноцветные лампионы во время шествия с фонариками, которое детский сад поселка Хеерштрассе ежегодно устраивал для своих карапузов в День святого Мартина. Однако на удивление стильной оказалась огромная черно-белая фотография между диваном и встроенным шкафом – портрет Ая Вэйвэя, размером больше человеческого роста, доходивший от пола до самого потолка. Эмма недавно посещала выставку этого выдающегося китайского художника.

Она отвела взгляд от мужчины с растрепанной бородкой, повесила пальто в шкаф и вытащила из сумочки мобильный телефон.

Голосовая почта.

Она уже пыталась дозвониться до Филиппа, но тот не ответил. Как всегда, когда был на задании.

Вздохнув, она подошла к огромному, до пола, окну, сбросила туфли на каблуках, без которых становилась не выше среднестатистической четырнадцатилетней девчонки, и посмотрела вниз, на Курфюрстендамм. Погладила себя по животу, который пока нисколько не выделялся: для этого еще слишком рано. Мысль о том, что в ней растет ребенок, и это намного важнее любого семинара и любого профессионального признания, успокоила ее.

Потребовалось время, прежде чем пять недель назад на тесте на беременность наконец-то появилась вторая полоска. По этой же причине Эмма спала сегодня не дома, а впервые ночевала в отеле в собственном городе. Их маленький домик на Тойфельзе-аллее походил в настоящий момент на стройку, потому что они начали расширять и перестраивать мансарду для детской. Хотя Филипп и считал, что вить гнездо до конца первого триместра беременности несколько преждевременно.

Так как он снова находился по работе в другом городе, Эмма согласилась на отель, который Немецкое общество психиатрии бесплатно предлагало всем выступающим на двухдневном конгрессе, даже тем, кто жил в Берлине, чтобы они могли расслабиться и выпить на общем вечернем мероприятии (которое Эмма как раз прогуливала) в банкетном зале отеля.

– Доклад закончился так, как ты и предсказывал, – оставила она сообщение Филиппу. – Правда, они не закидали меня камнями, но лишь потому, что у них не было с собой камней.

Эмма улыбнулась.

– Хорошо хоть, не отобрали гостиничный номер. Карточка-ключ, которую я получила вместе со всеми материалами для конгресса, подошла.

Потом Эмма послала Филиппу поцелуй, повесила трубку и поняла, что ужасно по нему скучает.

Лучше здесь, в отеле, чем одной дома среди ведер с краской и развороченных стен, попыталась она убедить себя.

Эмма пошла в ванную, где сняла костюм, одновременно пытаясь найти регулятор громкости динамиков, встроенных в запотолочное пространство, чтобы уменьшить громкость телевизора.

Безуспешно.

Ей пришлось вернуться в гостиную и выключить телевизор. Она не сразу отыскала пульт управления, который лежал в ящике одной из ночных тумбочек, поэтому была сейчас подробно проинформирована о крушении самолета в Гане и извержении вулкана в Чили.

Эмма услышала, как гнусавый телеведущий перешел к новой теме: «…полиция предупреждает о серийном убийце, женщины…» – и отключила звук одним нажатием кнопки.

В ванной ей потребовалось еще немного времени, чтобы найти регулятор температуры воды.

Будучи мерзлячкой, она обожала горячий душ, даже сейчас, в самый разгар лета, хотя сегодня был довольно свежий – меньше двадцати градусов по Цельсию – и ветреный июньский день.

Эмма установила термостат душа на сорок градусов, ее болевой порог, и приготовилась к покалыванию, которое всегда появлялось, как только горячая струя касалась ее кожи.

Обычно она автоматически испытывала приток энергии, как только, окутанная водяным паром, чувствовала горячую воду на своем теле. Но сегодня эффект оказался слабее, потому что грязь, которую вылили на нее после доклада, не смыть водой и гостиничным мылом.

Реакция на ее разоблачения относительно того, что и в двадцать первом веке в результате ошибочных диагнозов, поставленных по небрежности, людям грозит опасность стать игрушкой в руках злоупотребляющих властью полубогов в белых одеждах, была бурной. Не один раз была поставлена под сомнение валидность результатов ее исследования. Издатель авторитетной специализированной газеты даже заявил о необходимости провести скрупулезную проверку, прежде чем «поднимать вопрос» о публикации статьи о ее работе.

Конечно, после мероприятия некоторые коллеги заверили ее в поддержке, но даже у тех немногих, кто хлопали ее по плечу, в глазах читался невысказанный упрек: «Почему ты пошла на этот глупый эксперимент и подвергала себя опасности? И вообще: зачем ты вредишь своей карьере и связываешься со всемогущими из сферы клинической психологии?»

То, о чем Филипп никогда бы ее не спросил. Он понимал, почему Эмма уже много лет выступает за улучшение правового положения пациентов в психиатрии, к которым из-за их психического заболевания, как правило, относятся с большим недоверием, чем к пациентам, которые, например, жалуются на неправильное лечение зуба.

И Филипп понимал, по какой причине для достижения своей цели она выбирала необычные, иногда даже опасные пути. Без сомнения, в этом они были очень похожи.

На работе Филипп тоже переступал границы, добровольно переходить которые не стал бы ни один здравомыслящий человек. Просто потому, что психопаты и серийные убийцы, за которыми он охотился как главный следователь отдела оперативного анализа, часто не оставляли ему другого выбора.

Некоторые пары роднит чувство юмора, других хобби или схожие политические взгляды. Эмма и Филипп смеялись над абсолютно разными шутками, он обожал футбол, она – мюзиклы, и, пока в юности она ходила на демонстрации против ядерной энергии и меховой индустрии, он был членом Молодежного союза Германии[1]. То, что составляло фундамент их отношений, называлось эмпатией.

Интуиция и опыт позволяли им поставить себя на место другого человека, понять, что он чувствует, и раскрыть тайны его психики. Правда, Эмма делала это, чтобы помочь пациентам, приходившим к ней в частную практику на Савиньи-плац, освободить их от психических проблем, а Филипп использовал свои незаурядные способности для составления психологических профилей преступников. Сценаристы любят называть людей с такой профессией «профайлерами», в реальной же жизни они известны как психологи-криминалисты. Благодаря аналитической работе Филиппа были схвачены уже несколько опаснейших за всю историю ФРГ преступников.

Но в последнее время Эмме хотелось, чтобы они оба немного сбавили обороты. Она не могла избавиться от ощущения, что Филиппу все хуже удается абстрагироваться от работы в свободное время, которого у них оставалось совсем немного. И опасалась, что скоро они собственным примером подтвердят слова Ницше о бездне, которая, если долго в нее всматриваться, сама начинает всматриваться в человека.

Перерыв или по крайней мере отпуск. Вот что им нужно.

После последней совместной поездки прошло много времени, и воспоминания о ней почти стерлись из памяти.

Эмма намылилась гостиничным шампунем, надеясь, что наутро не будет похожа на пуделя. Какими бы густыми и сильными ни были ее каштановые волосы, они чувствительно реагировали на любое неподходящее средство. Предприняв бесчисленное количество попыток и пролив море слез, она выяснила, от чего ее шевелюра блестит, а что заставляет голову выглядеть, как рваная диванная подушка.

Эмма прополоскала волосы, отдернула душевую занавеску и еще удивилась, почему такой дорогой отель не установил в душе раздвижные стеклянные двери, как в следующую секунду потеряла способность ясно мыслить.

Страх – вот то чувство, которое она испытывала.

«Бежать», – мелькнуло у нее в голове, когда она увидела буквы.

На зеркале в ванной комнате.

Аккуратным почерком на запотевшем от пара стекле было написано:

УБИРАЙСЯ.

ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Глава 3

– Да?

– Простите беспокойство. Все порядок?

Высокая, стройная русская в дверях выглядела по-настоящему обеспокоенной. При этом женщина, говорящая на ломаном немецком, не производила на Эмму впечатления человека, который без повода станет волноваться об окружающих. Она скорее походила на модель, осознающую свою красоту и считающую себя центром вселенной. Одетая в облегающий дизайнерский костюм, щедро политая духами «Шанель», в преступно дорогих туфлях на высоченных каблуках, на которых даже Эмме пришлось бы смотреть на собеседника сверху вниз.

– Кто вы? – спросила Эмма, сердясь на себя за то, что открыла дверь. Теперь она стояла перед славянской красавицей, босая, с мокрыми волосами, в наскоро наброшенном гостиничном халате-кимоно. Из такой тонкой ткани, что сквозь него наверняка проступали все выпуклости и округлости ее обнаженного тела, которое было намного несовершеннее, чем у русской.

– Простите. Стены очень тонкий.

Женщина убрала со лба прядь светлых нарощенных волос.

– Прошла мимо. Слышала крик.

– Вы слышали крик? – почти беззвучно спросила Эмма.

Она лишь помнила, как у нее закружилась голова, что было связано не только с жутким сообщением на зеркале, но и наверняка со слишким горячим душем.

Оба обстоятельства выбили почву у нее из-под ног.

В первый момент Эмме еще удалось опереться на умывальник, но затем она сползла на кафельный пол и уже снизу уставилась на буквы:

УБИРАЙСЯ.

ПОКА НЕ ПОЗДНО!

– Слышала еще плач, – сказала русская.

– Это какое-то недоразумение, – ответила Эмма, хотя вполне возможно, что ее нервный срыв сопровождался слезами. По крайней мере, глаза еще щипало. Сообщение на зеркале пробудило самые темные воспоминания из ее детства.

Шкаф.

Скрипучие дверцы, за которыми сидел мужчина в мотоциклетном шлеме.

Артур.

Призрак, который сопровождал ее на протяжении бесчисленных ночей. Снова и снова. Сначала как монстр, затем в качестве друга. До тех пор, пока ее, десятилетнюю, наконец-то не «вылечили», хотя в психотерапии такого понятия вообще-то не существует. Детскому психиатру, которого Эмма должна была посещать, после многочисленных сеансов удалось прогнать демона. Из ее шкафа и из ее головы. При этом он помог ей осознать, кто в действительности стоял за этим фантомом.

Папа!

С тех самых сеансов психотерапии, которые и пробудили в ней интерес к ее сегодняшней профессии, Эмма знала, что никакого призрака никогда не существовало. И Артура тоже. Это был отец, который всю жизнь одергивал и пугал ее и которого ей так хотелось заполучить себе в союзники. Чтобы он всегда был с ней. Всегда рядом. Доступный в любое время, даже по ночам в шкафу.

Но другом Эммы отец никогда не был. Ни в ее детстве, ни во время учебы, ни тем более сейчас, когда у нее появился муж и собственная психотерапевтическая практика. Работа всегда была для него важнее. Его дела, свидетели, процессы. По утрам он рано уходил из дому, по вечерам опаздывал на семейные праздники. Или вообще не приходил.

Хотя он давно уже не работал, его едва хватало на то, чтобы отправить Эмме открытку на день рождения. Да и ту ему наверняка диктовала мама, с которой он наслаждался старостью на Майорке. Такие формулировки, как «Я скучаю» или «Надеюсь, что в этом году нам удастся проводить вместе больше времени», просто не вписывались в словарь холерика. Скорее нечто вроде: «Немедленно убирайся, или тебе не поздоровится».

И вот похожая угроза оказалась на зеркале в ванной ее гостиничного номера.

Совпадение?

Конечно!

Еще до того, как в дверь постучали, Эмма нашла логическое объяснение случившемуся.

Розыгрыш!

Видимо, предыдущий жилец перед выездом написал это жирными пальцами на сухом зеркале, чтобы напугать следующего гостя. Что ему вполне удалось.

Удалось настолько, что своим криком Эмма переполошила пол-отеля. Шутник и сам бы испугался такой сильной реакции, но он ведь не мог предположить, что эти слова на зеркале разбередят старую психологическую травму.

Но Эмму тогда смутила не угроза отца, а то, что именно в ту ночь Артур впервые выбрался из шкафа. Мотоциклетный шлем, шприц, голос… все казалось таким реальным.

И все еще было живо в ее памяти.

– Все хорошо? – спросила русская, которая по-прежнему изучала ее со странным озабоченно-нетерпеливым выражением на лице. А потом сказала нечто одновременно столь дружелюбное и ужасное, что Эмма не знала, смеяться ей или плакать.

– Проблемы с клиентом?

«О господи».

Конечно.

«Она проститутка!»

Поэтому такая расфуфыренная. Половина участников конгресса разместилась в Le Zen. В отеле было полно мужчин, ночующих в одноместных номерах. Сколько из них заказали на сегодняшний вечер девушку из эскорта? Говнюки типа Штаудер-Мертенса, без всякого сомнения, наверняка используют любую возможность, как только оказываются где-то без жены и семьи.

– Если нужно помощь, то…

– Нет, нет. Очень любезно с вашей стороны, спасибо, но…

Эмма помотала головой.

«…но я не проститутка. Просто очень пугливый психиатр».

Как мило, что женщина хотела ей помочь. Как ужасно, что распускающие руки клиенты ей, похоже, не в новинку. И избитые проститутки, скорчившиеся в слезах на кафельном полу в гостиничном номере.

Эмма улыбнулась, но, видимо, улыбка получилась неискренняя. В темных глазах русской по-прежнему читалось сомнение, поэтому Эмма решила сказать ей правду.

– Не волнуйтесь. Я одна в номере. Но я решила, что кто-то прокрался внутрь и подглядывал за мной в душе.

– Извращенец?

– Да. Но это была всего лишь глупая шутка предыдущего гостя.

– Ну тогда ладно.

Девушка из эскорта все еще сомневалась, но пожала плечами и взглянула на «ролекс» на запястье. Потом попрощалась, произнеся первое предложение без единой ошибки:

– Будь осторожна, смотри, чтобы с тобой ничего не случилось.

Вероятно, она уже часто слышала это от своих коллег.

Эмма поблагодарила и закрыла дверь. В глазок она проследила, как русская пошла направо по коридору.

Лифты находились в другой стороне. Значит, «встреча» еще только предстоит.

С колотящимся сердцем Эмма заперла дверь на все имеющиеся и предусмотренные конструкцией замки и задвижки и лишь после этого заметила, насколько выбилась из сил. Сначала доклад, потом зеркало, сейчас разговор с русской. Она мечтала отдохнуть, успокоиться. Заснуть.

Лучше всего в объятиях Филиппа.

Ну почему его сейчас нет рядом, чтобы вместе посмеяться над этой глупой ситуацией?

Эмма подумала, не позвонить ли своим лучшим друзьям, Сильвии или Конраду, чтобы отвлечься.

Но она знала, что у обоих свидание. Конечно, не друг с другом, потому что Конрад голубой.

Но даже если кто-то из них ответит, что она должна сказать? «Извини, я нервничаю из-за запотевшего зеркала»?

Которое было запотевшим – констатировала она, вернувшись в ванную, чтобы почистить зубы.

Пар исчез. Вместе с глупой надписью.

Словно ее никогда и не было.

Глава 4

Эмму бил озноб.

Лишь влажные полосы напоминали о конденсате, который испарился, оставив некрасивые следы на серебряном зеркале. Не задумываясь, она вытерла полотенцем пятна и в следующий момент спохватилась, что не подышала на стекло, чтобы прочитать послание еще раз.

Потом она рассердилась на себя за свою неуверенность.

– Да что с тобой, Эмма? – прошептала она, обматывая голову полотенцем.

Это послание не выдумка. Просто глупая шутка. Для волнения нет причин.

Она погасила свет в ванной, больше ни разу не взглянув на зеркало. Кимоно Эмма повесила обратно в шкаф и натянула пижаму. При этом не смогла противостоять параноидальному импульсу и обыскала шкаф на предмет потайных мест, где можно было бы спрятаться (к слову, таких не оказалось). Раз уж начала, можно сразу и под кроватью проверить, и за шторами посмотреть, и еще раз убедиться в том, что дверные замки заперты. И все это под пристальным взглядом Ая Вэйвэя, чьи глаза были сфотографированы так, что постоянно смотрели на Эмму, где бы она ни находилась.

Эмма знала, что это избыточные действия, но все равно чувствовала себя лучше, поддавшись своим иррациональным порывам.

Закончив «контрольный обход» и забравшись под свеженакрахмаленные простыни, она почувствовала внезапную усталость. В последний раз попыталась дозвониться до Филиппа. Потом оставила ему сообщение на голосовой почте: «Надеюсь, я приснюсь тебе, когда ты прослушаешь это», завела будильник и закрыла глаза.

Как у нее часто бывало в состоянии переутомления и одновременно перевозбуждения, темнота, в которую Эмма хотела провалиться, наполнилась мерцающими огнями и тенями.

«Зачем ты только это сказала? – спрашивала себя Эмма, погружаясь в дрему и смутно припоминая свой доклад. – Зачем ты сказала, что подвергаемая пыткам пациентка на видео – ты?» Это не было запланировано. Эмма поддалась порыву, потому что Штаудер-Мертенс, этот самовлюбленный козел из Кельна, дразнил ее.

«Есть ли у вас что-то кроме показаний этой псевдопациентки?»

Да, есть. Теперь это известно всем. Ненужная сенсация.

Эмма повернулась на бок и попыталась избавиться от воспоминаний о своре мужчин, слушающих ее в конгресс-зале. Тут в ухе у нее кольнуло, потому что она забыла снять сережки с жемчугом.

«Зачем ты всегда так делаешь?» – спросила она себя и, как часто бывает в переходной фазе от бодрствования ко сну, удивилась, почему задает себе этот вопрос и что вообще означает «всегда», но не успела додумать мысль до конца, как это произошло.

Она заснула.

Ненадолго.

Минуты на две.

Пока ее не разбудил шум.

Жужжание.

В темноте.

Где-то поблизости, прямо рядом с ее кроватью.

Эмма открыла глаза и увидела, что ее сотовый телефон светится. Она положила его заряжаться на пол, потому что кабель не дотягивался от розетки до ночного столика. И сейчас она не без труда подняла его с ковра.

Неизвестный номер.

– Милый? – спросила она в надежде, что это Филипп звонит с какого-нибудь стационарного телефона.

– Фрау доктор Штайн?

Незнакомый мужской голос. К разочарованию, что это не Филипп, добавилось раздражение. Черт возьми, кто это еще звонит ей так поздно?

– Надеюсь, у вас что-то важное, – зевнула она.

– Простите за беспокойство. Это господин Айген хардт с ресепшн Le Zen.

«Он звонит мне на сотовый?»

– Да?

– Мы только хотели спросить, будете ли вы сегодня еще заселяться в отель.

– Извините?

Эмма пошарила рядом с кроватью в поисках ночника, но безуспешно.

– Что значит «заселяться»? Я уже сплю.

«По крайней мере, пытаюсь».

– Тогда мы можем снять бронирование?

«Он что, глухой?»

– Нет, я же сказала: я уже заселилась. Номер 1904.

– О, извините, пожалуйста, но…

Сотрудник с ресепшн был заметно растерян.

– Что «но»? – спросила Эмма.

– Но у нас нет такого номера.

Эмма села в постели и заметила мигающую лампочку детектора дыма на потолке.

– Вы шутите?

– Во всем отеле нет ни одной четверки. В Азии она считается несчастливым числом, поэтому…

Конец предложения она уже не услышала, потому что сотовый выпал у нее из ладони.

Зато она услышала то, что было совершенно невозможно. Прямо у ее уха кто-то откашлялся.

Мужчина.

От ужаса у нее перехватило дыхание, она почувствовала, как ей зажали рот.

Тряпкой.

Тут же последовал укол иглой – и в локтевой сгиб ввели какое-то холодное вещество.

Мужчина снова прочистил горло, и, когда Эмме казалось, что она вот-вот окоченеет изнутри, она ощутила присутствие лезвий.

Невидимые в темноте, они вибрировали у нее прямо перед лицом.

Зррррррррр.

Вращающийся кухонный нож, пила или электрический штопор.

Готовый проколоть, разрезать или проткнуть.

Она услышала звук открывающейся застежки-молнии.

«Я беременна!» – хотела крикнуть Эмма, но язык и губы не слушались.

Не в силах пошевелиться, она не могла ни кричать, ни сопротивляться.

Только ждать боли.

И молиться, чтобы кошмар поскорее закончился.

Но этого не случилось.

Глава 5

Шесть месяцев спустя

Эмма открыла глаза и задалась вопросом, сколько уже времени ее визави наблюдает за ней спящей.

Профессор Конрад Луфт сидел в своем привычном кресле, сложив руки на животе. Тяжелый, меланхоличный взгляд застыл на ее лице.

– Как ты себя чувствуешь? Более или менее? – спросил он, и в первый момент Эмма не поняла, что имеет в виду ее лучший друг, но потом увидела приставной столик рядом с кроватью. На нем лежали таблетки, выданные в психиатрической клинике, в закрытое отделение которой ее направил судья.

На крайний случай.

Если у нее будут боли, когда она проснется.

Эмма потянулась под одеялом и попыталась приподняться на локтях в больничной койке. Но, слишком слабая, упала обратно на подушку и потерла глаза.

Транспортировку сюда она проспала, что неудивительно: ее напичкали столькими таблетками. Одни лишь побочные действия свалили бы слона, а ей к тому же дали успокоительное.

Проснувшись, она не сразу поняла, где находится. Помещение, где она раньше проводила столько времени, казалось чужим, хотя и не таким чужим, как закрытое отделение, которое она не покидала последние несколько недель.

Возможно, странное чувство было связано с тем, что Конрад недавно отремонтировал свое адвокатское бюро по уголовным делам, но Эмма сомневалась в этом.

Не помещение изменилось, а она сама.

Запах краски и свеженатертого паркета из орехового дерева еще висел в воздухе, кое-какая мебель была сдвинута в сторону из-за ремонтных работ, но в целом все осталось таким же, как во время ее первого визита сюда почти десять лет назад. Тогда она сидела, развалившись на диване в кроссовках и джинсах. Сегодня лежала в ночной рубашке на больничной кровати с регулируемой высотой, почти в центре комнаты, с чуть приподнятой спинкой, лицом к письменному столу Конрада и окну.

– Полагаю, я первая клиентка, которую привезли к тебе в контору на больничной каталке, – сказала она.

Конрад мягко улыбнулся:

– У меня уже были нетранспортабельные подзащитные. Правда, я сам к ним ездил. Но в клинике ты избегаешь любого контакта, Эмма. Отказываешься даже от беседы с врачом. Поэтому я добился судебного разрешения в порядке исключения.

– Спасибо, – ответила она, хотя в ее жизни больше не осталось ничего, за что она могла бы испытывать благодарность. Даже за то, что ей позволили покинуть ее камеру.

Эмма действительно отказывалась принимать его в клинике. Ее никто не должен был видеть. Такой больной и сломанной. Запертой, как зверь в клетке. Такого унижения она бы не вынесла.

– Ты не потеряла ни капли гордости, моя дорогая Эмма. – Конрад покачал головой, но в его взгляде не было осуждения. – Ты предпочитаешь добровольно пойти в тюрьму, нежели позволить мне навестить тебя. При этом моя помощь нужна тебе сейчас, как никогда.

Эмма кивнула.

«Все зависит от того, как пройдет разговор с вашим адвокатом», – сказали они ей. Психиатры и полицейские, которые наверняка ждали в приемной, чтобы отвезти Эмму назад.

Адвокат.

Странное слово. Лишь немногие знают, что оно происходит от древнеанглийского onweald, то есть власть. Обладает ли Конрад властью, чтобы изменить ее судьбу? Ее старый близкий друг, хотя определение «старый» совсем не подходило спортивному, почти атлетически сложенному мужчине пятидесяти восьми лет. Эмма познакомилась с ним во время учебы на медицинском факультете, в первом семестре, и, когда Конрад представился, его имя показалось ей знакомым. Позже она вспомнила почему. Ее отец и Конрад Луфт были коллегами и совместно работали над разными делами, о которых Эмма читала в газетах.

Однако дело, которое свело их тогда, не попало в прессу.

Бывший друг Эммы, Бенедикт Таннхаус, выпил лишнего и приставал к ней в одном кафе недалеко от университета. Конрад, который регулярно там ужинал, увидел, как тип бесцеремонно лапал ее, и энергично вмешался. После он сунул Эмме свою визитку, на случай если ей понадобится юридическая помощь. И не напрасно, потому что ее бывший оказался настоящим сталкером.

Конечно, Эмма могла обратиться и к своему отцу, но в этом случае она просто поменяла бы шило на мыло. Правда, отец Эммы ни разу не поднял ни на кого руку, как Бенедикт. Но его вспыльчивость и неконтролируемые вспышки гнева со временем становились все хуже, и Эмма радовалась, что, переехав в студенческое общежитие, она избавилась от необходимости лично контактировать с ним. Непонятно, как ее мать выдерживала под одной крышей с отцом.

Во время длительного процесса, в котором Конрад добился вынесения судебного постановления против Бенедикта, они с Эммой подружились. И Эмма сначала думала, что он заинтересован в ней по другим причинам. Ее действительно привлекал его шарм, несмотря на значительную разницу в возрасте. Уже тогда Конрад прятал свой выдающийся подбородок под педантично подстриженной бородой и носил преимущественно темно-синие, сшитые на заказ двубортные пиджаки и рантовые ботинки с перфорацией. Волнистые волосы теперь были немного короче, но, как и раньше, падали ему на высокий лоб, и Эмма очень хорошо понимала, почему к адвокату так часто обращаются состоятельные женщины постарше. Они не могли знать, что хотя он и любил женщин, но в его эротических фантазиях для них не было места. Гомосексуальность Конрада была тайной, которую они хранили с Эммой с тех пор, как подружились.

Даже Филиппу она никогда не рассказывала о гомосексуальных предпочтениях Конрада, правда, из эгоистичных соображений, в чем признавалась себе в глубине души. Из-за внешности и обаяния Филиппа ему часто делали авансы, чего он уже не замечал: например, как симпатичная официантка предложила ему лучшее место в ресторане или кто-то мило улыбнулся в очереди в супермаркете.

Поэтому Эмме хотелось, чтобы ее муж тоже ревновал, когда Конрад иногда звонил ей, чтобы пригласить на обед. Пусть Филипп думает, что и у нее есть поклонники.

Конрад же оберегал тайну, чтобы не разрушить свою репутацию брутального мачо-адвоката. И регулярно появлялся на официальных мероприятиях с хорошенькими студентками, изучающими юриспруденцию. «Лучше вечный холостяк, чем педик в суде», – объяснил он Эмме свою позицию.

Поэтому жаждущие приключений вдовы со стильными прическами были разочарованы, когда Конрад объяснял им, что не берется за бракоразводные дела, а только за уголовные, да и то лишь за сенсационные, которые нередко считаются уже безнадежными.

Как в ее случае.

– Спасибо, что хочешь мне помочь, – сказала Эмма. Общие слова, но эта фраза помогла нарушить молчание.

– Снова.

После случая со сталкером Эмма во второй раз оказалась клиенткой Конрада. После той ночи в отеле, когда стала жертвой сумасшедшего. Серийного преступника, который до нее уже подкараулил трех других женщин в гостиничных номерах и электробритвой побрил их наголо.

После того как зверски их изнасиловал.

Причем часы, проведенные затем в больнице, оказались для Эммы не легче, чем само изнасилование. Она еще не совсем пришла в себя, как незнакомый человек опять производил какие-то манипуляции с ее естественными отверстиями. Она снова ощущала внутри вагины латексные пальцы и инструменты, которыми брали мазки для судмедэкспертизы. Хуже всего были вопросы, которые ей задавала седоволосая женщина-полицейский с покерным лицом:

– Где вы подверглись изнасилованию?

– В отеле Le Zen. Номер 1904.

– Там нет такого номера, фрау Штайн.

– Мне тоже так сказали, но это невозможно.

– Кто вас зарегистрировал?

– Никто. Мне выдали карту-ключ вместе с прочими материалами для конгресса.

– Вас кто-нибудь видел в отеле? Есть какой-нибудь свидетель?

– Нет, то есть да. Одна русская.

– Вы знаете ее имя?

– Нет. Она…

– Что?

– Не важно. Забудьте.

– Хорошо. Вы можете описать преступника?

– Нет. Там было темно.

– Нам не удалось обнаружить никаких повреждений или травм, полученных при самообороне.

– Меня усыпили. Чем именно – вероятно, покажет анализ крови. Я почувствовала укол.

– Преступник сбрил вам волосы до или после пенетрации?

– Вы имеете в виду, до или после того, как он вставил мне во влагалище свой член?

– Я понимаю ваше возбуждение.

– Нет, не понимаете.

– Хорошо. К сожалению, я все равно должна задать вам подобные вопросы. Преступник использовал презерватив?

– Вероятно, раз вы говорите, что не нашли следов спермы.

– Как и никаких особенных повреждений слизистой влагалища. Вы часто меняете половых партнеров?

– Я беременна! Мы можем сменить тему?

– Хорошо. Как вы добрались до автобусной остановки?

– Простите?

– Автобусная остановка на Виттенбергплац. Где вас нашли.

– Понятия не имею. Видимо, в какой-то момент я потеряла сознание.

– Значит, вы не знаете, изнасиловали вас или нет?

– Этот псих сбрил мне волосы. Моя вагина горит, словно ее обработали электрошокером для скота. КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО СО МНОЙ СЛУЧИЛОСЬ?

Вопрос вопросов.

Эмма подумала о том, как Филипп привез ее на такси домой и уложил на диван.

– Все будет хорошо, – сказал он ей.

Она кивнула и попросила его принести тампон из шкафчика в ванной. Большой, для сильных кровотечений. Они начались в такси.

Это был первый раз, когда они плакали вместе.

И последний, когда говорили о детях.

На следующий день Эмма поставила свечку за неродившегося ребенка. Та давно уже сгорела без остатка.

Эмма кашлянула в ладонь и, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, обвела взглядом кабинет Конрада.

Книжные стеллажи до потолка – рядом с постановлениями Верховного федерального суда в кожаных переплетах на них стояли произведения Шопенгауэра, любимого автора Конрада, – показались Эмме низковатыми, возможно, из-за нового цвета стен: с ним комната выглядела меньше. Массивный письменный стол располагался на своем месте перед квадратными окнами; в солнечные дни озеро Гросер-Ванзе просматривалось отсюда до самого Шпандау. Сегодня виднелась только городская набережная, вдоль которой редкие прохожие пробирались через декабрьский снег по щиколотку.

Вдруг Эмма почувствовала, что Конрад оказался у ее кровати и мягко коснулся ее руки.

– Позволь мне устроить тебя поудобнее, – сказал он и погладил ее по лбу.

Эмма уловила пряный запах его одеколона после бритья и закрыла глаза. Одна лишь мысль о прикосновении мужчины в последние месяцы вызывала у нее отвращение. Но Конраду было позволено обхватить ее руками и перенести с больничной койки на диван у камина.

– Вот так лучше, – сказал он, опустив Эмму на мягкие подушки и бережно укрыв кремовым кашемировым пледом.

И он был прав. Так действительно лучше. Она чувствовала себя в безопасности, здесь все было знакомым, родным. Мягкая мебель с вольтеровским креслом, в которое снова сел Конрад. Стеклянный журнальный столик между ними. И конечно, круглый ковер под ногами. Белый мягкий ворс, обрамленный черной полосой, напоминающей сходящий на нет мазок кистью по часовой стрелке. Поэтому сверху ковер походил на торопливо нарисованную букву «О». Раньше Эмма очень любила полежать на этом «О» и помечтать, глядя в газовый камин. И как хорошо ей было, когда при этом они вместе поедали принесенные с собой суши. Насколько уверенно и надежно она себя чувствовала, когда они делились любовными переживаниями, обсуждали неудачи и сомнения, а Конрад давал ей советы, которые Эмма всю жизнь мечтала услышать от отца. Черный ворс ковра уже немного выцвел и за годы приобрел коричневый оттенок.

«Время разрушает все», – подумала Эмма, ощутила тепло камина на лице, но приятное чувство, которое появлялось всегда, когда она навещала Конрада, так и не пришло.

Неудивительно, это ведь не визит.

Скорее, жизненная необходимость.

– Как дела у Самсона?

– Великолепно, – ответил Конрад, и Эмма ему поверила. Он всегда имел подход к животным. У Конрада ее собака в надежных руках, пока Эмма находится в закрытой клинике.

Вскоре после той ночи в отеле Филипп подарил ей хаски с большой черно-серой лохматой головой.

– Ездовая собака? – удивленно спросила его Эмма, когда Филипп в первый раз передал ей поводок.

– Он тебя оттуда вытащит, – заверил Филипп, имея в виду «жалкое состояние», в котором она пребывала.

Но он ошибся, и, судя по всему, Самсону придется еще долго обходиться без своей хозяйки.

Возможно, всегда.

– Начнем? – спросила Эмма в надежде, что Конрад воскликнет «нет», поднимется и оставит ее одну.

Само собой, он этого не сделал.

– Пожалуйста, – ответил лучший слушатель в мире, как один репортер назвал этого звездного адвоката в своей газетной статье. Возможно, это была его самая сильная сторона.

Некоторые люди умеют читать между строк. Конрад умел слушать между слов.

Это качество сделало его одним из немногих людей, которым Эмма могла открыться. Он знал ее прошлое, ее тайны, знал про ее бурную фантазию. Она рассказала ему про Артура и психотерапию, которая, как считала Эмма, помогла ей избавиться от воображаемых друзей и других видений. Сейчас она уже не была в этом уверена.

– Я не справлюсь, Конрад.

– Ты должна.

По многолетней привычке Эмма потянулась за прядью волос, чтобы намотать на палец, – но ее шевелюра была еще слишком короткой.

Прошло почти полгода, а Эмма никак не могла привыкнуть к тому, что ее когда-то роскошные длинные волосы исчезли. Правда, отросли уже на шесть сантиметров.

Конрад так настойчиво посмотрел на Эмму, что ей пришлось отвести взгляд.

– Иначе я не смогу помочь тебе, Эмма. После всего, что случилось.

«После всех этих трупов. Я знаю».

Эмма вздохнула и закрыла глаза.

– С чего мне начать?

– С самого плохого! – услышала она в ответ. – Вернись в те воспоминания, которые причиняют тебе особенную боль.

Слеза скатилась из-под век, и Эмма открыла глаза.

Уставилась в окно. Какой-то мужчина вел по берегу дога на поводке. Издали казалось, что большая собака раскрыла пасть и ловит языком снежинки, но Эмма была не уверена. Она лишь знала, что предпочла бы оказаться там, на улице, с мужчиной, догом и снегом под ногами, где наверняка не так холодно, как у нее на душе.

– Хорошо, – произнесла она, хотя в том, что последует, не было ничего хорошего. И наверное, уже никогда не будет, даже если она переживет этот день, в чем в настоящий момент сомневалась.

– Не знаю, для чего все это. Ты ведь присутствовал на допросе.

По крайней мере, на втором круге. Сначала Эмма давала показания одна, но, когда вопросы сотрудницы полиции стали все более скептическими и Эмма вдруг почувствовала себя не свидетельницей, а обвиняемой, она потребовала адвоката. В отличие от Филиппа, которому пришлось бы ехать всю ночь, чтобы добраться до нее из Баварии, где он находился в командировке, ее лучший друг уже полвторого был у нее в больнице.

– Ты же присутствовал там, когда я давала показания сотруднице полиции и подписывала протокол. Ты знаешь, что Парикмахер сделал со мной в ту ночь.

Парикмахер.

Какое безобидное прозвище дала ему пресса. Как если бы мужчину, который сдирает кожу с женщин, назвали негодяем.

Конрад помотал головой:

– Я говорю не о той ночи в отеле, Эмма.

Она нервно моргнула. Неожиданно поняла, что сейчас последует, и молилась, что ошибся.

– Ты абсолютно точно знаешь, почему находишься здесь.

– Нет, – солгала Эмма.

Конечно, он хотел поговорить о той посылке. О чем же еще?

– Нет, – повторила она, хотя уже и не столь энергично.

– Эмма, пожалуйста. Если я буду тебя защищать, ты должна рассказать мне все, что случилось в тот день три недели назад. У тебя дома. Ничего не упуская.

Эмма закрыла глаза и надеялась, что диванные подушки навсегда поглотят ее, как плотоядное растение муху, но, к сожалению, этого не произошло.

И так как выбора не было, она срывающимся голосом начала рассказывать.

О посылке.

И о том, как ужас, начавшийся в ту ночь в отеле, постучался в дверь маленького домика со штакетником в конце переулка-тупика и поселился там.

Глава 6

Тремя неделями ранее

Сверло вращалось, врезаясь Эмме в барабанные перепонки и проникая прямо в мозг. Она не знала, кто включил эту акустическую дрель, которая пунктиром обозначала центр ее страха. Кто звонил ей в дверь в такую рань и одним лишь этим повергал ее в панику.

Эмма никогда не считала свой дом на Тойфельзе-аллее чем-то особенным, хотя это было единственное отдельно стоящее здание во всей округе.

Поселок Хеерштрассе состоял в основном из очаровательных, примыкающих друг к другу домиков, построенных в двадцатых годах, и на протяжении почти столетия, – пока Филипп за последние недели не превратил их жилище в крепость, – ее маленький особнячок выделялся исключительно тем, что вокруг него можно было обойти, не ступая на чужой земельный участок. К огромной радости соседских ребятишек, которые раньше, в теплые летние дни, любили устраивать бега через их сад: через открытую калитку, против часовой стрелки по узкой гравийной дорожке мимо грядки с овощами, потом резко налево вокруг веранды, снова налево вдоль стены под окном кабинета, а затем через слегка заросший палисадник обратно на улицу, где победитель должен был постучать по старому газовому фонарю и крикнуть: «Первый!»

Раньше.

В прежние времена.

До Парикмахера.

Сегодня деревянный штакетник заменили серо-зеленым металлическим забором, который якобы не смогут подкопать даже дикие кабаны, хотя кабанов Эмма боялась в последнюю очередь.

Ее лучшая подруга Сильвия думала, что она невообразимо боится мужчину, который в ту ночь в отеле совершил с ней ужасное, – но Сильвия ошибалась. Конечно, Эмма боялась, что психопат вернется и продолжит с того места, где остановился.

Но еще больше, чем его, она боялась саму себя.

Будучи психиатром, Эмма представляла себе симптомы сильной паранойи. Как ни странно, она получила ученую степень кандидата наук именно в этой области, помимо псевдологии, то есть патологической лживости, что было одной из ее специальностей. Она уже работала со многими пациентами, которые терялись в своих галлюцинациях. И знала, как они закончили.

Но что еще хуже: она знала, как у них все начиналось.

Как у нее.

С пронзительным, резким звоном в ушах Эмма поплелась к входной двери вместе с Самсоном, которого дверной колокольчик вырвал из полудремы. Ей казалось, что она никогда не доберется до цели.

Сердце Эммы билось так, как будто она пробежала марафон. А ноги топтались на месте.

Визит? В такое время? Именно сейчас, когда Филипп уже ушел?

Самсон тыкался ей под колени, словно пытаясь подбодрить и сказать: «Давай же, это не так сложно».

Он не рычал и не скалил зубы, что обычно делал, если за дверью стоял чужой.

Значит, опасность ей не угрожает.

Или все-таки угрожает?

Больше всего Эмме хотелось расплакаться прямо здесь, в прихожей. Плакать – ее любимое занятие в последнее время. Вот уже 158 дней 12 часов и 14 минут.

С тех пор как у нее новая стрижка.

Она ощупала голову надо лбом, где начинаются волосы. Чтобы определить, насколько они уже отросли. Сегодня она проверяла всего раз двадцать. За этот час.

Эмма подошла к тяжелой дубовой двери и отдернула занавеску на маленьком, размером с тарелку, окошке, которое было встроено в дверное полотно на уровне головы.

Согласно ведомству земельного кадастра, Тойфельзе-аллее находилась в округе Вестенд, но по сравнению с виллами, которыми славился этот элитный район, их крохотный домишко скорее напоминал собачью будку с лестницей.

Он располагался в мощеном переулке-тупике, на уровне высшей точки разворота, который с трудом давался крупным машинам и был почти невыполним для небольших грузовиков. Издали домик со своей светлой крупнофактурной побелкой, старомодными деревянными ставнями, рыжей черепичной крышей и обязательной красно-коричневой клинкерной лестницей, ведущей к двери, через которую она как раз сейчас шпионила, отлично вписывался в пейзаж.

За исключением забора, недавние изменения были не видны снаружи. Датчики взлома окон, радиоуправляемая система замков, датчики движения на потолке или тревожная кнопка для связи со спасателями, на которую Эмма как раз положила руку.

На всякий случай.

Было одиннадцать часов утра, пасмурный день – до низкого, затянутого серыми облаками неба, казалось, можно дотянуться рукой, – но не было ни дождя (для этого вида осадков, видимо, слишком холодно), ни снега, который шел почти беспрестанно в последние дни, и Эмма могла хорошо разглядеть мужчину у забора.

Издалека он напоминал турецкого рокера: темная кожа, гладко выбритая голова, борода в стиле рок-группы «ZZ-Top», серебряные, с монету, металлические кольца, которые заполняли мочки ушей стодвадцатикилограммового великана, как литые диски автопокрышки. Мужчина был в желто-голубых перчатках, но Эмма знала, что на каждом пальце под ними какая-то татуировка.

«Это не он! Слава богу!» – с облегчением подумала она, и камень упал у нее с души. Самсону, в напряжении стоявшему рядом с навостренными ушами, она знаком велела лечь.

Эмма нажала на кнопку открытия ворот и подождала.

Втиснутый между горой Тойфельсберг[2] на севере, несколькими школами и стадионами на западе, бывшей гоночной автотрассой «Авус» на юге и железнодорожными путями на востоке, поселок Хеер-штрассе стал домом приблизительно для ста пятидесяти зажиточных семей. Сельская община в самом центре миллионного города, со всеми плюсами и минусами, которые несет с собой жизнь в деревне, например, то обстоятельство, что все в курсе обо всем и каждом и знают друг друга по имени.

И почтальона тоже.

Глава 7

– Доброе утро, фрау доктор.

Эмма подождала, пока посыльный поднимется по небольшой клинкерной лестнице, и только затем приоткрыла дверь – насколько позволила накинутая изнутри металлическая цепочка.

Самсон, сидящий рядом, начал вилять хвостом – как всегда, когда слышал голос почтальона.

– Простите, что заставила вас так долго ждать, я была наверху, – извинилась Эмма хриплым голосом.

– Без проблем, без проблем.

Салим Юзгеч поставил посылку на верхнюю ступеньку под козырек, сбил снег с обуви и улыбнулся, доставая обязательное лакомство из кармана брюк. Как всегда, он убедился, что Эмма не возражает, и она, как всегда, знаком разрешила Самсону взять собачью галету.

– Как у вас дела, фрау доктор? – поинтересовался почтальон.

«Хорошо. Я всего лишь проглотила десять миллиграммов ципралекса[3] и с полдевятого до пол-одиннадцатого дышала в пакет. Спасибо, что спросили».

– С каждым днем все лучше, – солгала она и почувствовала, как безнадежно напряглась, пытаясь улыбнуться в ответ.

Салим был сочувствующим парнем и время от времени приносил ей кастрюльку с овощным супом, который передавала его жена. «Чтобы вы совсем не отощали». Но его беспокойство за психолога основывалось на ложных представлениях.

Чтобы соседи не судачили, почему это вдруг фрау доктор перестала выходить на улицу, проводит весь день в халате и забросила свою практику, Филипп рассказал владелице киоска историю о тяжелом пищевом отравлении, которое чуть было не стоило Эмме жизни и повлияло на ее внутренние органы.

Фрау Козловски была самой большой сплетницей во всем поселке, и, когда «испорченный телефон» дошел до Салима, отравление превратилось уже в онкологическое заболевание. Но пусть лучше люди думают, что Эмма сбрила волосы из-за химиотерапии, чем обсуждают правду. О ней и Парикмахере.

Как чужие люди должны ей поверить, если даже ее собственный муж сомневается? Конечно, Филипп изо всех сил старался скрыть это. Но он инициировал дополнительное расследование и не обнаружил ничего, что подтверждало бы версию Эммы.

Число четыре имеет в китайском, японском и корейском языках сходство со словом «смерть», почему и считается в некоторых кругах несчастливым. В районах, где говорят на кантонском диалекте, четырнадцать вообще обозначает «верная смерть», поэтому происходящие из Гуанчжоу владельцы Le Zen отказались не только от соответствующих номеров комнат, но и от четвертого и четырнадцатого этажей.

И логичное, напрашивающееся предположение, что Эмма просто перепутала номер комнаты, тоже не помогло.

Судя по описанию интерьера, речь могла идти только о номерах 1903 или 1905. Но оба были забронированы на всю неделю матерью-одиночкой из Австралии с тремя детьми, которая проводила в Берлине отпуск. Ни в одном из этих номеров не были обнаружены следы насильственного проникновения внутрь или нападения. И ни в одном не висел портрет Ая Вэйвэя, что неудивительно. Изображения китайского концептуального художника вообще не было во всем отеле. Еще одна причина, почему «случай» Эммы имел не самый высокий приоритет у следователей.

А она все больше сомневалась в собственном рассудке.

Разве можно было упрекать Филиппа, что он настроен скептически? С такой-то невероятной историей? Изнасилование в гостиничном номере, которого официально не существует и который она сама тщательно обыскала непосредственно перед мнимым нападением?

К тому же Эмма утверждала, что ее изнасиловал безликий серийный преступник, который действительно был известен тем, что брил своих жертв. Но до сих пор это были проститутки, из которых ни одна не выжила. Потому что это была еще одна «фишка» Парикмахера: он убивал девушек из эскорта, которых подкарауливал в их же комнатах.

«Он оставил в живых только меня. Почему?»

Неудивительно, что ее случай не подшили к делу Парикмахера. И коллеги Филиппа считали ее психованной членовредительницей, которая выдумывает жуткие истории. Но, по крайней мере, ее не донимала пресса.

Только почтальон.

– Не ожидала вас так рано, – сказала Эмма.

– Сегодня мне не спалось, – засмеялся почтальон.

С тех пор как Эмма перестала выходить на улицу (даже с Самсоном гулял теперь Филипп), она многое заказывала с доставкой на дом. Сегодня Салим принес ей сравнительно немного пакетов. Она оплатила получение контактных линз, онлайн-аптека наконец-то прислала болеутоляющее, в легкой коробке побольше, наверное, домашние тапочки, которые можно нагревать в микроволновой печи. Затем еще ежедневный ящик с продуктами из онлайн-супермаркета, на которые она оформила долгосрочный договор.

За напитки и все прочие нескоропортящиеся товары, такие как консервы, порошок для стирки или туалетную бумагу, отвечал Филипп. Но овощи, молоко, масло и хлеб не должны лежать у него в машине, если, как это часто случалось, его неожиданно вызовут на задание и Филипп вернется домой с опозданием в несколько часов.

В последнее время у него не было таких длительных командировок, как в этот уик-энд. С тех пор, как тот псих ввел ей какое-то парализующее средство, стащил с нее пижаму и навалился на нее всем своим весом.

В последние месяцы Филипп настаивал на том, чтобы оставаться по ночам дома. Он хотел даже отменить поездку на общеевропейский конгресс в эти выходные, хотя этот воркшоп считается самым важным в году. Лишь раз в двенадцать месяцев ведущие психологи-криминалисты Европы собираются вместе, чтобы обменяться опытом. На два дня, каждый год в новом городе. На этот раз в Германии, в отеле рядом с Бад-Заров на озере Шармютцельзе. Обязательная встреча для этой сплоченной команды уникальных профессионалов, которые изо дня в день должны расследовать самое ужасное, на что способен человек, – и на этот раз Филиппу даже выпала честь сделать доклад о своей работе.

– Я настаиваю! Если что, я тут же позвоню тебе. Ты же будешь совсем рядом, в часе езды, – целуя, сказала ему Эмма сегодня утром на прощание, а самой хотелось кричать: «Целый час? Безумцу понадобилось не намного больше, чтобы сломать мне психику». – Я должна постепенно вытаскивать себя из этой дыры, – продолжала Эмма, надеясь, что Филипп поймет: она просто повторяет пустые фразы из учебника по психиатрии, в которые теперь, сама будучи пациенткой, уже давно не верит. Как и в последнюю ложь, которой снабдила Филиппа на дорожку: – Я справлюсь одна.

Да, целые пять секунд, пока махала ему рукой из окна кухни. Потом Эмма потеряла самообладание и принялась биться головой о стену. Хорошо, что Самсон тут же принялся подпрыгивать вокруг нее и помешал ей травмироваться.

– Я вам очень благодарна, – сказала Эмма, приняв все от почтальона и сложив горкой за собой в прихожей.

Салим предложил отнести коробки на кухню (это еще можно), потом ударил себя по лбу:

– Чуть не забыл. Не могли бы вы взять вот это для вашего соседа?

Салим поднял с земли посылку размером с обувную коробку – Эмма с самого начала подумала, что это не для нее, и в принципе оказалась права.

– Для моего соседа? – Ее колени задрожали, когда она начала понимать, какие последствия будет иметь эта чудовищная просьба, если она окажется настолько глупа, что согласится ее выполнить.

Как в прошлый раз, когда она была так любезна, что приняла посылку с книгами для дантиста, Эмма будет часами сидеть в темной гостиной, не в состоянии заняться чем-либо, кроме как думать, когда это произойдет. Когда же звонок разорвет тишину, оповещая о нежеланном визите.

Ее руки станут влажными, а во рту пересохнет, и она будет считать минуты, потом даже секунды, до тех пор, пока чужой предмет наконец не исчезнет из ее дома.

Но такая мысль оказалась не самым страшным – Эмма поняла это, когда прочитала имя получателя на посылке.

Господин А. Паландт

Тойфельзе-аллее, 16а

14055 Берлин

С чужим предметом в своем доме она как-нибудь справится. Он изменит ее распорядок дня, перевернет всю душу, но сама посылка – не проблема.

Чего не скажешь об имени.

С участившимся пульсом и влажными ладонями она уставилась на адрес и была готова расплакаться.

Глава 8

Паландт?

Кто… черт побери… этот господин А. Паландт?

Раньше она бы даже не задумалась. Сейчас же незнание подстрекало ее самые темные фантазии, и это, в свою очередь, так пугало Эмму, что она была готова расплакаться.

Тойфельзе-аллее, 16а?

Разве это не левая сторона дороги, третий или четвертый дом, сразу за поворотом? И разве там живет не старуха Торнов, уже много лет совсем одна? А не какой-то… А. Паландт?..

Эмма знала всех в окрестностях, но такого имени никогда не слышала, и это вызвало в ней неясное ощущение приближающегося обморока.

Уж четыре года, как она живет в этом маленьком переулке-тупике. Четыре года, как они купили вообще-то слишком дорогую для них недвижимость, которую смогли позволить себе лишь потому, что Филипп получил наследство.

– Я должна принять это? – спросила Эмма, не прикасаясь к свертку.

Запакованный в обычную коричневую бумагу, края для прочности заклеены скотчем, перевязанный крест-накрест бечевкой. Ничего необычного.

За исключением имени…

Господин А. Паландт.

– Пожалуйста, – попросил Салим и протянул ей посылку. – Я просто брошу получателю извещение, чтобы он забрал коробку у вас.

«Нет, только не это!»

– Почему? – удивился Салим. Вероятно, она произнесла свои мысли вслух. – Так положено, вы сами знаете. Я должен это сделать. Иначе посылка не застрахована.

– Понятно, но сегодня я, к сожалению…

– Пожалуйста, фрау Штайн. Вы сделаете мне большое одолжение. Моя смена скоро закончится. И боюсь, надолго.

Надолго?

– Что вы имеете в виду?

Сама того не осознавая, Эмма сделала шаг назад. Самсон, который почувствовал ее напряжение, поднялся рядом с ней и навострил уши.

– Не волнуйтесь, меня не уволили, ничего такого. Это хорошие новости для меня, Найи и Энгина.

– Найя – это ваша жена? – спросила Эмма.

– Правильно, я как-то показывал вам ее фотографию. А что до Энгина – пока есть только снимок УЗИ.

Холодный ветер, ворвавшийся через дверь, начал трепать полы Эмминого халата. Ее била дрожь.

– Ваша жена… беременна?

Слово казалось таким тяжелым, что она с трудом произнесла его.

Беременна.

Комбинация из девяти букв, которые приобретали сегодня совсем другое значение, чем полгода назад.

Тогда, до той ночи, это слово означало мечту, будущее, было символом радости и просто смысла жизни. Сегодня оно описывало открытую рану, потерянное счастье и, произнесенное шепотом, звучало как «никогда» или «умер».

Салим, который ошибочно интерпретировал откровенную растерянность Эммы как молчаливую радость, улыбался во весь рот.

– Да. На шестом месяце, – засмеялся Салим. – У нее уже вот такой живот. – Последовало соответствующее движение рукой. – Административная должность тут как нельзя кстати. Зарплата выше, единственное, что огорчает, – мы с вами больше не будем видеться. Вы были всегда очень добры ко мне.

– Какая радость, – все, что сумела почти беззвучно выдавить из себя Эмма, и теперь ей было стыдно. Раньше она с воодушевлением воспринимала любое сообщение о прибавлении в кругу знакомых. Даже когда друзья начали спрашивать, почему она так затянула с этим и все ли в порядке. Ни разу она не позавидовала и не озлобилась из-за того, что у них с Филиппом никак не получалось.

В отличие от матери, которая постоянно приходила в ярость, когда другие восхищенно рассказывали о своем материнском счастье. Неожиданный выкидыш, когда Эмме было шесть лет, изменил ее. После этого ее мать уже не смогла забеременеть.

А сейчас?

Сейчас настало время, когда Эмма неожиданно поняла озлобленность своей матери.

Плодиться? Отвратительно!

Эмма стала другой. Женщиной с натертой почти до ран вагиной, женщиной, которой знакомы вкус латекса и ощущение вибрирующего лезвия на бритой голове. Женщиной, которая знает, что одно-единственное судьбоносное событие может изменить все чувства или вообще убить их.

«Были добры ко мне».

Она вспомнила последние слова Салима, и тут ей кое-что пришло в голову.

– Подождите, пожалуйста, минутку.

– Нет, пожалуйста, не надо. Это не обязательно, правда! – крикнул ей вслед Салим, который понял, что она задумала, когда велела Самсону ждать ее у порога.

И сторожить почтальона.

В гостиной Эмма заметила, что держит маленький сверток у груди, видимо, она все же взяла его у Салима из рук.

«Проклятье. Теперь это в доме».

Эмма положила сверток рядом с ноутбуком на стол, который стоял у окна лицом к внутреннему садику, и открыла верхний ящик. Поискала портмоне, в котором надеялась обнаружить немного мелочи на чаевые, чтобы дать на прощание верному Салиму.

Кошелек отыскался в дальнем углу ящика, так что Эмме пришлось сначала вытащить кое-какие бумаги, которые мешались.

Письмо от страховой, счета, непрочитанные открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления, рекламные брошюры со стиральными машинами и…

Эмма застыла с рекламным флаером в руке.

Хотела отвести взгляд от глянцевой фотографии.

Зрррррррр.

В голове у нее зажужжало. Все громче. Она почувствовала вибрацию на коже головы и зуд. Она хотела почесаться, но не могла, как не могла разжать тиски и преодолеть силу, которая удерживала ее голову в этом положении и заставляла пялиться на листок.

Филипп снял все зеркала в доме, чтобы вид ее «прически» постоянно на напоминал Эмме о той ночи. Все ножницы и электробритвы были вынесены из ванной комнаты.

Но о рекламном газетном вкладыше он не подумал.

Ручной аппарат с лезвиями из нержавеющей стали. Всего 49,90 €. С функцией для стрижки волос. Сэкономьте на парикмахере!

Эмма услышала легкий щелчок, который всегда предвещал начало кошмарных видений, непосредственно перед падением в душевную пропасть.

Она закрыла глаза и упала на пол, провалившись в крысиное гнездо своих воспоминаний.

Глава 9

Большинство людей считают, что сон – младший брат смерти, а ведь это самый большой ее соперник. Не сон, а усталость стоит во главе вечной тьмы. Это стрела, которую выпускает в нас чернокожий мужчина в капюшоне, целенаправленно, вечер за вечером, и которую сон, ночь за ночью, изо всех сил пытается вытащить из нас. Но к сожалению, стрела отравлена, и, как бы потоки сна ни старались вымыть этот яд, остатки все равно остаются в нас. С возрастом мы все реже поднимаемся утром с кровати отдохнувшими и выспавшимися. Капилляры нашего бытия, как когда-то белая губка, пропитаны темными чернилами, и губка продолжает набухать. В прошлом цветные счастливые сновидения превращаются в уродливое кривое зеркало, пока в конце концов сон не проиграет битву с усталостью, и, обессиленные, мы однажды не соскользнем в пустоту.

Эмма обожала спать.

Не только из-за грез, которые превращали яд усталости в ужасающие видения. Ужасающие потому, что они были такими реальными и передавали то, что с ней случилось на самом деле.

В бессознательном состоянии это каждый раз начиналось со звука.

Зррррррр.

Не с насильственной пенетрации, тяжелого дыхания возле уха или покашливания, посылавшего ей в лицо волны мятного дыхания, когда Парикмахер сжимал ее сосок и кончал в презерватив. Видения, о которых она не знала, были ли это реальные воспоминания или мучительная попытка мозга заполнить потерянные часы между нападением в отеле и тем моментом, когда она пришла в себя на автобусной остановке.

Это всегда начиналось с жужжания бритвы, становившегося громче и резче, когда вибрирующие ножи касались волос.

Волосы.

Символ сексуальности и плодородия испокон веков. По этой причине во многих мировых культурах женщины покрывают голову, чтобы не пробуждать дьявола внутри мужчины. Дьявола, который иначе «…набросится на меня, изнасилует, а потом снимет скальп…».

Скальпер – неуклюжее, но гораздо более подходящее слово для преступника, чем Парикмахер, потому что он не стриг своих жертв, а буквально срезал жизнь с головы.

Как всегда, Эмма не могла отличить сон от реальности, когда почувствовала прохладный нож у себя на лбу, – либо из-за усталости, либо из-за наркоза, пульсирующего в ее крови. Она ощущала жужжащий электрический аппарат, касающийся ее лба, и было не больно, когда лезвие ножа двинулось от лба к затылку. Было не больно, но все равно казалось, что она умирает.

«Почему он это делает?»

Вопрос, на который, как считала Эмма, она нашла ответ.

Преступник изнасиловал ее, и ему было стыдно. Вполне осознавая свой поступок, он пытался не загладить его, а перенести ответственность за случившееся на жертву. Эмма не покрывала голову, ее распущенные густые волосы выманили зверя из его берлоги, и поэтому Эмму нужно было не столько наказать, сколько вернуть в благопристойное состояние, чтобы при взгляде на нее у мужчин больше не возникало нелепых мыслей.

«Поэтому он и побрил мне голову. Не для того, чтобы унизить меня. А чтобы изгнать из меня дьявола, который ввел его в соблазн».

Эмма слышала потрескивание, когда ножи упирались в какой-нибудь бугорок, чувствовала, как ее голову повернули в сторону, чтобы удобнее было добраться до висков, ощущала жжение, когда нож подцеплял кожу, чувствовала латексную перчатку, зажимавшую ей рот, вкус резины на губах, которые раскрылись в крике, и задумалась о том, что…

Он выбрал ее. Он знал ее!

Он наблюдал за ней прежде. Как она играет с прядью волос. Как локоны танцуют у нее на лопатках, когда она поворачивается.

«Он знает меня. Я его тоже знаю?»

В ту секунду, когда Эмма задалась этим вопросом, она почувствовала язык. Шершавый, длинный, весь в слюне. Язык облизывал ее лицо, обслюнявив нос, закрытые глаза и лоб, – это что-то новенькое.

Такого еще никогда не случалось.

Эмма ощутила влажное давление на щеке, открыла глаза и увидела над собой Самсона.

Она не сразу поняла, что лежит на полу в гостиной перед письменным столом.

Она была в сознании. Но стрела усталости вошла в нее глубже, чем когда-либо. Тело казалось свинцовым, и Эмма не удивилась, если бы собственная тяжесть увлекла ее в подвал; если бы она провалилась сквозь паркет прямо в прачечную комнату или в кабинет Филиппа, который он организовал себе внизу, чтобы не мотаться в выходные в бюро.

Но конечно же она не проломила крепкий паркет, а осталась лежать на первом этаже, в трех метрах от потрескивающего камина, языки пламени которого шевелились непривычно сильно.

Они колыхались, словно на ветру. В тот же момент Эмма ощутила холодное дуновение на лице, потом почувствовала всем телом.

И судорожно сжалась.

Сквозняк.

Танцующее в холодном воздухе пламя может означать только одно.

Входная дверь!

Она была не заперта.

Глава 10

«Сорри, мне нужно идти.

Всего вам хорошего!»

Небольшой самоклеящийся листок, на котором было мало свободного места, поэтому Салим написал свои прощальные слова мелкими печатными буквами.

Онемевшими пальцами Эмма сорвала желтую записку с деревянной рамы входной двери и зажмурилась. Снова пошел снег. На другом конце улицы, недалеко от перекрестка, дети играли в прятки между припаркованными автомобилями, но почтальона с его желтым грузовичком не было видно.

«Сколько времени я отсутствовала?»

Эмма посмотрела на наручные часы: 11:13.

«Значит, почти четверть часа я была без сознания».

И все это время входная дверь стояла открытой.

Не настежь, всего на несколько сантиметров, но тем не менее.

Эмма содрогнулась.

«А сейчас? Что мне делать?»

Самсон, как кот, терся о ее ногу, вероятно пытаясь на свой лад сказать, что становится чертовски холодно. Поэтому Эмма закрыла дверь.

При этом ей пришлось навалиться на нее, сопротивляясь неожиданно сильному порыву ветра. Ветер взвыл напоследок, в последнюю секунду попытался надуть в прихожую снега, затем дверь захлопнулась, и наступила тишина.

Эмма посмотрела налево. Ее раскрасневшиеся щеки отразились бы в настенном зеркале, не будь оно покрыто упаковочной бумагой.

Возможно, оно бы даже запотело от ее дыхания.

И на нем была бы надпись?

На мгновение Эмме захотелось сорвать бумагу и проверить, нет ли на зеркале тайных сообщений. Но она уже так часто это делала и еще ни разу не нашла никакой надписи на стекле.

Типа «Я вернулся» или «Твой конец близок». И ни разу Филипп не пожаловался, что ему приходится заново все восстанавливать.

– Мне очень жаль, – сказала себе Эмма, точно не зная, к чему именно относятся эти слова. Ее разговоры с самой собой, которые она постоянно вела в течение дня, все больше теряли смысл.

Ей было жаль, что она оставила Салима, не попрощавшись и не дав ему чаевых? Что она доставляет столько хлопот Филиппу? Не слушает его советов, избегает близости и уже несколько месяцев не позволяет прикасаться к себе? Или ей было жаль, что она так распустилась? Конечно, как психиатр, она знала, что паранойя – не слабость, а заболевание, и, чтобы справиться с ним, нужна терапия. Если на это есть силы. И что ее чрезмерные реакции как симптом этого недуга не исчезнут сами собой, если она просто «возьмет себя в руки». Обычные люди часто относятся к психически больным с подозрением. Они недоумевают, как всемирно известный актер или художник, у которого ведь «все есть», мог покончить с собой, несмотря на славу, деньги и множество «друзей», потому что они ничего не знают о демонах, которые поселяются, в основном, в чувствительных натурах, чтобы в моменты счастья нашептывать им об их недостатках. Душевно здоровые советуют человеку в депрессии не грустить, а параноику, как она, не глупить и не перепроверять входную дверь при каждом треске в потолочном перекрытии. Но это то же самое, как попросить человека со сломанной ногой пробежать марафон.

«И что теперь?»

Нерешительно она посмотрела под ноги на почту, которую принес Салим. Узкая белая коробка с контактными линзами может пока полежать в прихожей, как и медикаменты и коробка побольше с тапочками. Только продукты нужно отнести в холодильник, но в настоящий момент Эмма чувствовала себя слишком слабой, чтобы перетащить ящик на кухню.

«Я не могу одновременно нести и бояться».

Самсон у ее ног отряхнулся, и Эмме захотелось сделать то же самое: просто встряхнуться всем телом и избавиться от всего, что тяготит ее в настоящий момент.

– Ты бы ведь залаял? – спросила она его. Самсон навострил уши и наклонил голову набок.

Конечно, он бы залаял.

Самсон рычал на каждого незнакомца, который приближался к дому, так сильно он был привязан к своей хозяйке. Ни за что в жизни он не впустил бы в дом преступника.

Или все-таки впустил бы?

С одной стороны, Эмму угнетало, что она уже не может быть на сто процентов уверена, что находится в доме одна. С другой, не могла позвонить Филиппу и заставить вернуться без причины.

Или все же причина была?

В голову ей пришла идея.

– Сидеть! – приказала она Самсону и открыла стенной шкаф рядом с входной дверью, где была спрятана маленькая белая коробочка сигнализации. Цифры на панели управления засветились, как только ее рука потянулась к ней.

1—3—1—0

Дата их знакомства. На вечеринке по случаю дня рождения Сильвии.

Устройство было так запрограммировано, что в случае взлома Эмме на сотовый поступал звонок. Если она была недоступна или называла неправильное кодовое слово (Розенхан), к дому немедленно выезжала полиция.

Эмма нажала на пиктограмму, изображающую пустой дом, и активировала все датчики движения. А второй кнопкой (1Э) отключила датчики движения на первом этаже.

– Вот, теперь можно. Но мы останемся внизу, слышишь? – Если кто-то незаконно проник в дом, Эмма услышит это, как только он начнет передвигаться на верхнем этаже или в подвале.

Маловероятно, что кто-то спрятался на первом этаже. Здесь нет портьер в гостиной, больших шкафов, сундуков или прочих возможностей укрыться. Диван придвинут к стене, которая, в свою очередь, не имеет никаких выступов или ниш.

Но осторожность превыше всего.

Эмма вытащила сотовый из кармана халата, нажала на кнопку «фавориты» и положила большой палец на номер Филиппа, чтобы в случае необходимости тут же связаться с ним. Затем она хотела пойти с Самсоном в гостиную, но обернулась еще раз, потому что вдруг засомневалась, повернула ли ключ в замке два раза.

Перепроверив дверь и вновь преодолев соблазн посмотреть в зеркало, она последовала за Самсоном, который, шумно ступая по полу, добрался до своего коврика у камина.

«Нужно подстричь ему когти», – подумала Эмма, но не потому, что переживала из-за паркета. Он и так был обшарпан, и его следовало отциклевать сразу же, как только Эмма будет готова к гостям в доме.

Возможно, в следующей жизни.

Ей было стыдно, что Самсон так мало двигается. Сегодня утром, прежде чем отправиться на конгресс, Филипп вывел его на пятнадцать минут – прошелся разок вокруг квартала. Она же просто выпускала его в сад, всегда одного. Он послушно делал там свои дела у сарая с садовыми инструментами, рядом с кустом рододендрона, а она ждала за закрытой дверью, пока он вернется.

Тот факт, что пес вел себя мирно, был верным признаком того, что они одни в доме, по крайней мере на этом этаже. Самсон волновался при виде одной только мухи и начинал активно вилять хвостом. Даже в присутствии Филиппа он никогда полностью не расслаблялся, так сильно был зациклен на Эмме, которая всегда была рядом, из-за чего ее муж автоматически получал роль гостя, за которым нужно хотя и ласково, но непрестанно наблюдать.

Эмма села за письменный стол, его ящик все еще был выдвинут. Ей удалось запихнуть обратно рекламный проспект, который спровоцировал волну воспоминаний, даже не взглянув на бритвенный аппарат. Потом она решила отойти от своего обычного распорядка дня и повнимательнее рассмотреть посылку, прежде чем приняться за работу.

Она взяла посылку обеими руками и повернула. Сверток весил не больше трех плиток шоколада, так что это была скорее бандероль, но Эмма не особо разбиралась в подобных вещах. Все, что имело твердую упаковку и было больше обувной коробки, она считала посылкой.

Эмма потрясла ее у уха, как бармен – шейкер для коктейля, но ничего не услышала. Ни тиканья, ни жужжания, ни гудения, ничего, что указывало бы на электрический предмет или (упаси бог) на живое существо. Она лишь чувствовала, что внутри перекатывается что-то легкое. Содержимое казалось не особо хрупким, хотя Эмма не могла сказать это с уверенностью.

Она даже понюхала посылку, но не заметила ничего необычного. Никакого едкого, резкого запаха химиката или даже яда. Ничего, что заставляло бы заподозрить опасное содержимое.

За исключением того, что само существование этой посылки Эмма воспринимала как угрозу, отправление казалось самым обыденным и заурядным – в Германии таких ежедневно доставляют наверняка по десять тысяч.

Упаковочная бумага продается в любом магазине канцтоваров или прямо на почте, если там еще остались официальные филиалы. Уже «в прежние времена» многие позакрывались.

Бечевка точно такая же, из какой она мастерила в детстве: серые грубые волокна.

Эмма изучала наклейку на лицевой стороне посылки, где почему-то был указан только адресат А. Паландт, но отправителя в соответствующем поле не стояло. Ни фирмы, ни частного адреса.

Значит, ее послали с муниципальной упаковочной станции, только там принимают анонимные отправления. Эмма выяснила это в прошлом году, когда хотела послать маме рождественский подарок, но так, чтобы она не сразу догадалась, от кого он. Правда, тогда Эмма указала выдуманного отправителя (Дед Мороз, переулок Санты, 24, Северный полюс).

Здесь же поле просто не заполнено, что обеспокоило ее еще больше, чем тот факт, что она не знает никакого соседа по фамилии Паландт.

Почти брезгливо она снова отложила посылку в сторону, подтолкнув ее к краю стола, подальше от себя.

– Ты правда не хочешь составить мне компанию? – спросила Эмма и снова повернулась к Самсону. В часы одиночества она привыкла разговаривать с ним, как будто это маленький ребенок, который обычно внимательно следил за всем, что она делала на протяжении дня. Но сегодня он казался ей непривычно сонным. Самсон свернулся клубком и устроился поудобнее у камина, а не у ее ног под столом, как всегда делал.

– Ну ладно, – вздохнула Эмма, не дождавшись никакой реакции. – Главное, ты не наябедничаешь на меня. Ты же знаешь, что я обещала Филиппу этого не делать.

Но именно сегодня она не могла совладать с собой. Плевать, что он рассвирепеет, если узнает.

Она просто должна это сделать.

С мерзким чувством, что обманывает мужа, она открыла ноутбук и принялась за «работу».

Глава 11

Была лишь одна совместная фотография с Филиппом, на которой Эмма не ненавидела себя, и этот снимок сделал двухлетний воришка.

По дороге на выставку одного знакомого фотографа лет пять назад они, спасаясь от ливня, забежали в ресторанчик на Хаккешер-Маркт и попали в так называемую «ловушку для туристов» – «картофельный ресторан» с раскладными столами, напоминающими те, на которых клеят обои, и длинными скамьями, которые пришлось делить с десятком других спасающихся от дождя.

Вынужденные заказать не только напитки, они выбрали картофельные оладьи с яблочным муссом, и этот ничем не примечательный вечер в апреле стерся бы из памяти, если бы через день Эмма не обнаружила странные фотографии на своем сотовом телефоне.

Первые четыре были совсем темные. На пятой виднелся край стола, как и на следующих шести, где сначала можно было разглядеть только большой палец, а потом и виновника этих смазанных снимков целиком: светловолосая девочка с растрепанными волосами, измазанным манной кашей ртом и дьявольской улыбкой, на которую способны лишь маленькие дети, незаметно стащившие у кого-то мобильник.

В общей сложности на семи снимках без вспышки были изображены элементы Филиппа и Эммы. На одном они даже улыбались, но на самой красивой фотографии время, казалось, остановилось. Эмма и Филипп сидели рядом и смотрели друг другу в глаза, а их вилки зацепили один и тот же кусочек оладьи. Снимок напоминал кадр из фильма, когда звук – голоса пытающихся перекричать друг друга посетителей ресторана, детский плач и громкий звон приборов – вдруг обрывается и какофония сменяется романтической фортепианной музыкой, которая сопровождает стоп-кадр.

Эмма даже не знала, что она и ее муж обмениваются такими любящими взглядами, и тот факт, что снимок был сделан незаметно и любое подозрение на инсценировку исключалось, делал фотографию еще ценнее. И для Филиппа, который тоже любил этот снимок, хотя и считал свою неуклюжую позу слишком напоминающей Джеймса Дина, что бы это ни значило.

Раньше, «в прежние времена», Эмма видела это изображение каждый день в семнадцать часов, когда Филипп звонил ей, чтобы сказать, успевает ли он к ужину, потому что установила фото на его номер телефона. Распечатанный снимок лежал как талисман во внутреннем кармане ее любимой сумочки, а какое-то время изображение даже было заставкой на экране ее ноутбука, пока после очередного обновления системы не исчезло с компьютера по необъяснимым причинам.

«Как и моя уверенность, моя жизнерадостность. Моя жизнь».

Иногда Эмма задавалась вопросом, не перезапустил ли Парикмахер и в ней систему той ночью и не сбросил ли все ее эмоциональные установки до уровня заводских настроек. И она определенно была браком: поврежденный товар, не подлежащий обмену.

Эмма кликнула на иконку Outlook в нижней панели на экране, чтобы стандартная заставка исчезла и она могла приступить к неприятным, но необходимым задачам.

Ее ежедневная «работа» состояла в том, чтобы прошерстить Интернет в поисках последних сообщений о Парикмахере.

То, что Филипп категорически запретил ей делать после того, как произошла утечка закрытой следственной информации и газеты заполучили созданный им профиль преступника. Они трепали его несколько дней. Филипп боялся, что грубые сообщения бульварной прессы еще больше напугают Эмму, поэтому она действовала осторожно.

Тайно, словно какая-то преступница.

Она путешествовала по Интернету в режиме приватного просмотра, который не записывал в историю информацию о посещенных сайтах. А архив, где она в хронологическом порядке сохраняла все сообщения и данные о том случае, назывался «диета» и был защищен паролем.

В настоящий момент Сеть наводнили спекуляции, потому что Парикмахер объявился на прошлой неделе. Снова в берлинском пятизвездочном отеле, на этот раз на Потсдамер-плац, и снова проститутка умерла от передозировки ГОМК[4].

По крайней мере, остатки этого средства были обнаружены у нее в крови. Однако следователи не считали это неопровержимым доказательством. Эмма была психиатром. Заполучить этот медикамент, который в малых дозах действовал возбуждающе и часто применялся как «клубный наркотик», для нее было еще легче, чем сбрить себе самой волосы.

Статьи бульварной прессы больше распространялись о сексуальных предпочтениях Наташи В., чем о человеке, который в муках лишился жизни. А при знакомстве с комментариями читателей на интернет-форумах появлялось впечатление, что большинство считало женщин совиновными, потому что кто вообще отдается незнакомым мужикам за деньги?

И никому не приходило в голову, что жертвы тоже живые люди с чувствами. Русская, которая в ту ночь постучалась в дверь номера Эммы, сопереживала больше, чем все комментаторы, вместе взятые.

Жаль, что следователи не смогли разыскать ее. Правда, это неудивительно. Какая девушка из эскорта сообщит на ресепшн свое настоящее имя или скажет, в какой номер ей нужно? Подобные «девочки» были неизбежными, но и невидимыми гостями в фешенебельных отелях.

Хрясь.

В камине с треском перевернулось горящее полено, и если Самсон даже ухом не повел, то Эмма вздрогнула от ужаса.

Она посмотрела в окно, остановила взгляд на ели в саду, которую они каждый год украшали к Рождеству. Ее ветви прогнулись под снегом.

Природа была одной из немногих вещей, которые успокаивали Эмму. Она любила свой сад. Желание снова заботиться о нем было сильным стимулом для того, чтобы избавиться от проблемы в голове. Когда-нибудь она наверняка найдет в себе силы, решится на терапию и позволит другому специалисту проверить медикаментозное лечение, которое сама себе прописала.

Когда-нибудь, только не сегодня.

Эмма нашла в своем электронном ящике, в папке «спам», письмо, которое угрожало блокировкой всех ее кредитных карт, и несколько сообщений о новостях со словом «парикмахер», среди них одну статью в газете «Бильд» и другую в «Берлинер Цайтунг», с которой и начала. Выяснив, что ничего нового не появилось, Эмма скопировала статью в папку «Парикмахер_ТРИ_Расследование_НАТАША».

На самом деле это место Парикмахер предусмотрел для Эммы. Наташа была номером четыре.

«Просто я женщина, которая не берется в расчет».

Для каждой жертвы Эмма создала подпапки «Частная жизнь», «Работа» и «Собственные теории», но папки с информацией по официальным расследованиям были, разумеется, самые важные.

Здесь же хранилась и статья из «Шпигель» о первом профиле, который составил Филипп: преступник характеризовался как нарцисс-психопат. Состоятельный, ухоженный, с высшим образованием. Настолько влюбленный в себя, что не способен на продолжительные отношения. Считая себя идеальным, он винит женщин в собственном одиночестве. Женщин, которые привлекают мужчин и хотят от них лишь одного – денег. Это они несут ответственность за то, что такой видный парень, как он, не может контролировать свои инстинкты. Обривание, и тем самым «обезображивание» женщины, он рассматривает как услугу, которую оказывает мужскому миру.

Возможно, были и другие женщины, которых, как Эмму, после изнасилования лишили «только» волос. Вероятно, он убивал в силу необходимости, если считал своих жертв по-прежнему привлекательными и без шевелюры.

Это размышление привело Филиппа к мысли, что Парикмахер мог использовать во время преступлений прибор ночного видения, чтобы суметь оценить результат. Предположение, которое Эмма сохранила в папке «Теории», как и то, что преступник, возможно, не выносит вида крови. И все же во время бритья он порезал ее. В больнице ей обработали рану надо лбом и удалили запекшуюся кровь. Возможно, это спасло ей жизнь, потому что рана и кровь, видимо, настолько обезобразили Эмму, что Парикмахер посчитал свою миссию завершенной.

Официально Филипп не был допущен к делу, из-за одного только личного интереса, и под словом «интерес» его начальник имел в виду «сбрендившую жену с безумными фантазиями насильственного характера».

Неофициально Филипп, конечно, связывался со всеми источниками, чтобы быть в курсе расследования. Эмма была уверена, что он делился с ней не всем, что узнавал, иначе у нее не перехватило бы сейчас дыхание, когда она открыла домашнюю страницу «Бильд».

Проклятье.

Она поднесла руку ко рту. Моргнула.

Заголовок к фотографии состоял всего из двух слов, но они занимали две трети монитора:

ЭТО ОН?

Ниже зеленоватый снимок с камеры, которая располагалась в углу кабины лифта.

С перспективы дальнего правого угла она видела мужчину в сером свитере с капюшоном. Его лицо было на три четверти скрыто, а все остальное могло соответствовать любому белому взрослому мужчине в джинсах и кроссовках.

Но Эмму шокировал не вид худой фигуры среднего роста, которая собиралась выйти в лобби отеля, в котором жертва номер два рассталась с жизнью.

А то, что мужчина держал в руках, когда выходил из лифта.

«На этой фотографии вы видите неизвестного мужчину, который выходит из отеля в ночь убийства Ларианы Ф.», – значилось в подписи. Так как было неясно, действительно ли это убийца, информацию все это время скрывали от общественности, но сейчас решили обнародовать за отсутствием альтернатив.

Для тех, кто мог сообщить какую-либо информацию, были указаны номера телефонов полиции.

«Господи. Может, я ошибаюсь? Неужели это…»

Эмма поискала на письменном столе бумажный пакет, чтобы подышать в него, но не нашла и подумала, не сходить ли за ним на кухню, но все же решила сначала увеличить фото.

Приблизила руки мужчины, все еще в латексных перчатках.

Пальцы.

Предмет, который они сжимали.

«Полиция считает, что Парикмахер держит в руках трофей, который забрал с собой», – сообщал навязчивый текст ниже.

Волосы? В свертке!

Эмма отвела глаза. Ее взгляд блуждал по столешнице. Потом вернулся к фотографии.

Маленький, упакованный без затей в обычную коричневую бумагу.

Примерно такой же лежал перед ней. Анонимная посылка, которую Салим оставил у нее для соседа.

А. Паландт.

Она никогда не слышала этой фамилии.

Эмма почувствовала, как капелька пота сорвалась с затылка и скатилась по позвоночнику. Потом услышала рычание Самсона, еще до того, как сработала сигнализация в мансарде.

Глава 12

Что это было?

Эмму охватил страх, но она заставила себя не паниковать, а выяснить причину.

Для пронзительного шума, который подняли бы датчики движения, шорох был слишком тихим и далеким. Попав в поле действия инфракрасных детекторов, одно-единственное движение вызвало бы оглушительный интервальный сигнал тревоги. Во всем доме, а не только на одном из верхних этажей.

К тому же звук был слишком чистым, почти мелодичным.

Как…

У Эммы мелькнуло предположение, но тут же вылетело из головы. Мысль исчезла почти одновременно с сигналом, который оборвался так же резко, как и начался.

– Что это было? – спросила она уже громко, но Самсон лежал неподвижно и даже не поднял голову со своих толстых лап, что было нетипично для него, и Эмма забеспокоилась, что звук ей просто показался.

«У меня начались уже и акустические галлюцинации?»

Она захлопнула ноутбук, отодвинула стул от письменного стола и встала.

Паркет заскрипел под ее ногами, обутыми в домашние тапочки-балетки, поэтому к лестнице она пошла на цыпочках. Прислонившись к деревянным перилам в прихожей, прислушалась, но не услышала ничего, кроме тихого шуршания в ушах: звук, который знаком каждому, если сосредоточиться на собственном слухе.

Эмма отключила датчики движения на панели управления рядом с входной дверью.

Потом осторожно поднялась на второй этаж, где находились спальня, гардеробная и большая ванная комната.

Эмма забыла включить свет на лестнице, а здесь наверху (от первого этажа ее отделяли всего две ступени) рольставни были еще опущены (иногда, когда начиналась мигрень – побочное явление психотропных средств, – она весь день не впускала свет), и восхождение ее было равносильно дороге во тьму.

Черт, если бы она пошла в подвал, то могла бы, по крайней мере, вооружиться огнетушителем, который висит там на стене.

– Самсон, ко мне! – крикнула Эмма, не оборачиваясь, потому что ей вдруг стало страшно, что кто-то может появиться из черной дыры и выйти ей навстречу на лестницу. И действительно, словно Филипп установил для безопасности еще и датчик голоса, команда снова спровоцировала сигнал тревоги.

«Господи!»

Она прикусила губу, чтобы не закричать что есть силы.

Конечно, это может быть просто совпадение, что она снова слышит сигнализацию, но вот он, загадочный звук. И она его не выдумала.

Высокий звук, теперь чуть громче, потому что она приблизилась к источнику, который находился определенно не на втором этаже, а выше, в мансарде. И вместе с этим звуком к Эмме вернулась та потерянная мысль. И возникли сразу несколько ассоциаций.

Будильник – самое безобидное, но и маловероятное объяснение, потому что на мансардном этаже не было ничего, кроме ведер с краской, частично снятых напольных досок, разломанной стены и разбросанных повсюду инструментов. Но никаких часов! А если бы и были, то с чего бы им звонить сегодня, через полгода после остановки перестройки?

Нет, не было никакого будильника в недостроенной детской, которую Эмма про себя называла «БЕР», как столичный аэропорт, который, похоже, также никогда не будет достроен. Вместе с волосами в тот день она лишилась и желания иметь детей.

«Пока», – сказала она Филиппу. «Окончательно» – своей душе.

Если не часы, тогда это может быть только…

…сотовый телефон.

– Самсон, ко мне! – снова крикнула Эмма, еще громче и энергичнее.

Мысль о мобильном телефоне, который звонил где-то на чердаке над ней, пугала. Неизбежно напрашивался вывод, что телефон должен кому-то принадлежать, и Эмма оказалась на пороге паники.

И перешагнула через него в тот момент, когда в нескольких метрах от нее захлопнулась дверь ванной.

Глава 13

Она побежала. Не раздумывая, не приняв рационального решения и не взвесив варианты, потому что тогда она наверняка побежала бы вниз, к Самсону. К выходу.

Но она перепрыгнула последние ступени, почти вслепую пересекла коридор, потеряв при этом одну тапочку, распахнула дверь спальни и потом захлопнула за собой. Заперлась ключом, который – к счастью – торчал изнутри. Пододвинула к двери стул, подперла спинкой ручку двери, как видела в фильмах…

…но это вообще имеет смысл?

Нет, во всем этом нет никакого смысла, и уже давно. С тех пор как после ночи в Le Zen ее нашли на автобусной остановке.

Без волос.

Без достоинства.

Без рассудка.

Постепенно глаза Эммы привыкли к темноте.

В слабом свете, который проникал через ламели рольставней, она узнавала только силуэты. Тени. Очертания – кровати, платяного шкафа, тяжелой дубовой комнатной двери с филенками.

Она сидела на корточках рядом с комодом, доставшимся ей по наследству от бабушки, в котором хранила свое нижнее белье, и пристально смотрела на ручку двери, единственный светоотражающий предмет в комнате.

Утраченную остроту зрения восполнил внезапно обострившийся слух. Помимо ее собственного запыхавшегося дыхания и шуршания халата, который поднимался и опускался на ее содрогающемся теле, до Эммы доносились глухие бухающие звуки.

Шаги.

Тяжелые шаги.

Они поднимались по лестнице.

И Эмма совершила самую большую ошибку, какую только могла сделать.

Она закричала.

Пронзительно, громко. Она слышала собственный страх смерти, который вырывался у нее из горла, но, даже зная, что привлекает к себе внимание, не могла остановиться.

Эмма опустилась на колени, прижала ладонь ко рту, впилась зубами в костяшку, скулила и презирала себя за эту слабость.

Как она раньше гордилась тем, что всегда умеет контролировать свои чувства, даже в самых эмоциональных ситуациях. Например, когда ревнивый пациент, страдающий пограничным расстройством личности, которого она хотела передать своему коллеге, на прощание ударил ее в лицо. Или когда одиннадцатилетняя пациентка умирала от опухоли головного мозга, и Эмма вместе с ее матерью находилась в клинике и держала девочку за руку до самой смерти. Ей всегда удавалось отложить нервный срыв до дома, где она сама могла выбрать подходящий момент и выплеснуть свою ярость или горе, уткнувшись лицом в подушку. Но этот способ владения собой был ей давно уже недоступен, и Эмма ненавидела себя за это.

«Я развалина. Жалкое существо, кричащее, ревущее, которое начинает плакать каждый раз, когда видит рекламу с младенцами. И при встрече с любым мужчиной сразу думает о Парикмахере».

А если кто-то дергает снаружи дверную ручку, представляет себе неминуемую смерть.

Последнее, что видела Эмма, была дверь, содрогавшаяся под ударами. Потом она закрыла глаза, хотела подтянуться за комод и встать, но бессильно сползла по нему вниз, как пьяная, которая не может удержать равновесие.

Рыдая, она снова опустилась на пол, чувствовала вкус своих слез, пота, который капал у нее с бровей (почему он заодно не сбрил и их?), и думала о роль-ставнях, которые не открыла сегодня утром. Сейчас у нее уже не было времени, чтобы поднять тяжелую конструкцию. И выпрыгнуть.

Со второго этажа не слишком высоко, к тому же внизу в саду много снега.

«Возможно, у меня бы получилось…»

Ее крик и мысли оборвались, когда дверь треснула и поток воздуха тут же охладил ее мокрое от слез лицо.

Эмма услышала пыхтение. Шаги. Крики. Но не свои.

А незваного гостя.

Мужские крики.

В следующее мгновение кто-то развел ее руки, которыми она, защищаясь, закрыла голову, съежившись, как маленький ребенок в ожидании наказания.

Нет, скорее как женщина в ожидании смерти.

Потом услышала свое имя.

Эмма.

Его снова и снова выкрикивал голос, услышать который в свою, наверное, последнюю секунду без боли она ожидала меньше всего.

Затем последовал удар. Прямо в лицо.

Ее щека горела, как от ожога медузы, и слезы разъедали веки изнутри. Как в тумане она увидела, что имеет дело с двумя мужчинами.

Оба стояли рядом. И она узнала их лица, несмотря на тусклый свет и пелену перед глазами.

Не удивительно.

За одним из них она была замужем.

Глава 14

Филипп не был мужчиной мечты, во всяком случае, не соответствовал мечтам, которые якобы лелеют среднестатистические женщины. Это не прилизанный принц, который по три раза на дню звонит, чтобы сказать «Я люблю тебя», а после работы первым делом заходит в цветочную лавку, магазин нижнего белья или ювелирных украшений, чтобы купить подарочек и удивить им свою возлюбленную; и так день за днем, до золотой свадьбы и дальше. Он не был мужчиной, который никогда не ругается, не смотрит вслед другим женщинам, всегда почтительно относится к своей матери и обожает готовить для ее подруг.

Зато рядом с ней был надежный партнер.

Тот, у кого есть собственное мнение; мужчина с углами и краями – за них она могла держаться даже крепче, чем за руку, которая помогала ей надеть пальто.

Он дарил ей чувство надежности и уверенности. Несмотря на все сложности, с которых начались их отношения.

Прошло несколько месяцев, прежде чем он расстался с предыдущей партнершей, и много недель параллельно состоял в отношениях с «Килианом».

Разумеется, его бывшую так не звали, но Филипп сохранил номер Франциски в своем сотовом под именем одного товарища по футболу, чтобы не вызывать у Эммы подозрений, когда в очередной раз раздастся звонок или придет эсэмэска от бывшей. Когда же Эмма случайно обо всем узнала, у них случилась первая крупная ссора, которая едва не разрушила их отношения. В конце концов она все же поверила Филиппу, что подобной хитростью он не пытался оставить себе лазейку или путь к отступлению. Он не мог помешать слезливым, отчасти истеричным звонкам Франциски и просто перерегистрировать рабочий телефон. Так он, по крайней мере, попытался оградить Эмму от ненужных переживаний, а себя от напрасных ссор. Безуспешно.

Проблема разрешилась, когда Франциска нашла нового друга и уехала с ним в Лейпциг. А номер «Килиана» был навсегда удален из списка контактов.

В остальном у него были самые обычные мужские недостатки. Филипп задерживался с друзьями, не предупреждая ее, если они перемещались в очередной бар. Он храпел, заливал водой всю ванную комнату и за едой ставил локти на стол. Однажды забыл про годовщину их свадьбы и как-то раз в припадке бешенства швырнул чашку с кофе о кухонную стену (пятно все еще заметно), но еще никогда, никогда он не поднимал на нее руку.

Правда, Эмма никогда не давала повода.

– Мне очень жаль, – извинился он через несколько минут. Он отвел ее вниз, на кухню, где усадил за квадратный деревянный стол, за которым они раньше любили завтракать по выходным, любуясь видом из окна. Сад соседского дома полностью зарос, поэтому создавалось впечатление, что смотришь на лес.

Эмма кивнула и хотела сказать «Все нормально», но голос подвел ее и застрял где-то в горле.

Она вцепилась в пузатую кофейную чашку, из которой никак не могла сделать глоток. Филипп стоял у края рабочего стола, рядом с мойкой. Соблюдал дистанцию.

Не потому, что так хотел, – просто знал, что Эмме сейчас это необходимо. По крайней мере, несколько минут, пока голос страха у нее в голове не перестанет так громко кричать.

– Проклятье, мне очень жаль. – Филипп заскрипел зубами и взглянул на руки, словно не мог до конца осознать, что сделал.

– Нет. – Эмма помотала головой, обрадовавшись, что голос вернулся к ней, пусть и в виде какого-то хрипа. Это было совершенно правильно. Удар, от которого все еще горела щека, погасил пламень паники. Лишь после пощечины она перестала кричать и смогла успокоиться. – Я была абсолютно вне себя, – призналась она ему и одновременно подумала: «Мои пациенты чувствуют себя так же, когда доверяются мне».

Они тоже понимают абсурдность своего поведения, когда оглядываются назад?

Эмма думала, что кто-то посторонний захлопнул дверь ванной комнаты, но неожиданное возвращение Филиппа все объяснило.

Он забыл материалы для выступления в кабинете и был вынужден развернуться на автобане. Чтобы предупредить Эмму, он даже позвонил ей, но звонок перевелся на голосовую почту, потому что Эмма как раз лежала без сознания в гостиной.

– Я тут же бросился наверх, как только услышал твой крик, – сказал он.

Ее муж выглядел постаревшим на несколько лет, и Эмма боялась, что дело не только в освещении. Его виски поседели, волосы чуть поредели, лоб избороздили морщины, и причиной этому вряд ли был возраст – сорок лет, – скорее то, что полностью изменилось полгода назад: их жизнь.

Больше всего Эмме хотелось встать, протянуть к нему руку, провести по подбородку, побритому сегодня утром буквально на ходу, и сказать: «Не переживай, все хорошо. Поедем в Тегель[5], сядем на первый самолет и улетим – туда, где мы оба еще не были. Главное, как можно дальше. И оставим судьбу позади».

Но это было невозможно. Ей не дойти до двери. Черт, у нее нет даже сил, чтобы передвинуть кухонную табуретку. Поэтому она сказала лишь:

– Я думала, кто-то проник в дом.

– Кто?

– Понятия не имею. Кто-то.

Филипп грустно вздохнул, как маленький мальчик, который надеялся, что игрушка, которую он старательно чинил, снова заработает, но при первой попытке выяснилось, что ничего не вышло.

– Здесь никого нет, Эмма. Дверь в ванную захлопнулась, потому что я открыл входную дверь внизу. Ты же знаешь, какие здесь сквозняки.

Она кивнула, но скривила рот.

– Но это не объясняет звон.

– Какой звон?

Эмма повернулась на голос у себя за спиной. Йорго Капсалос, лучший друг Филиппа и его коллега по Управлению уголовной полиции, стоял в кухонном проеме. Это был второй мужчина, которого она увидела в спальне.

Сегодня утром Йорго заехал за Филиппом, но остался сидеть в машине. Сейчас он вошел в дом и смотрел на Эмму как всегда, когда они встречались: печально и с легкой надеждой.

Филипп не замечал тайных взглядов своего напарника или же ложно трактовал их, но Эмма догадывалась, что творилось внутри Йорго, когда он так меланхолично смотрел на нее. Хотя Эмма время от времени и использовала Конрада, чтобы заставить Филиппа ревновать, с чувствами Йорго шутить бы не стала. Потому что, в отличие от защитника по уголовным делам, напарник ее мужа далеко не голубой. Бедный парень был безнадежно в нее влюблен. И Эмма знала это еще до того, как на их с Филиппом свадьбе Йорго, в стельку пьяный, неразборчиво пробормотал ей в ухо во время танца, что она вышла замуж не за того парня.

– Какой звон? – повторил Филипп свой вопрос.

– Не знаю. Будильник или сотовый. Мне кажется, откуда-то с чердака.

С тех пор как оба взломали дверь в спальню и ворвались к ней в комнату, больше ничего не было слышно.

– Можешь проверить комнаты? – попросил Филипп своего напарника.

– Нет, пожалуйста, не надо! – Эмма тщетно пыталась подобрать слова, чтобы объяснить, что все это уже было.

Что однажды она уже проверяла комнату и убедила себя, что там никого нет, а потом была изнасилована. Конечно, это абсолютно иррационально и нелогично, но Эмма боялась, что они накликают беду и повторный обыск приведет к повторению катастрофы. Как если бы существовала таблица умножения зла. Уравнение с неизвестным под названием «опасность» и с предопределенным результатом «боль».

Патологический ход мыслей – это Эмма осознавала лучше других. И поэтому она не стала объяснять его обоим психически стабильным мужчинам, а только сказала:

– Вам нужно ехать. Я и так вас слишком задержала.

– А, ерунда, без проблем, – отмахнулся Йорго. Он был крепкий, мускулистый мужчина, такого хочется иметь рядом на темных станциях метро, когда навстречу идет толпа пьяных. – Значит, пропустим первый семинар. Все равно он не так важен.

Филипп кивнул:

– Без моего доклада тоже можно обойтись. Может, тебе лучше поехать без меня, Йорго?

– Как хочешь. – Йорго пожал плечами. Выглядел он не очень радостно. Эмма догадывалась почему. Он предпочел бы остаться с ней наедине. Лучший друг ее мужа написал ей кучу писем, предлагая помощь и поддержку после тяжелого удара судьбы. Она их все удалила, последние – даже не читая.

– Да, думаю, будет лучше, если я останусь здесь. – Филипп снова кивнул. – Ты же видишь, она абсолютно сбита с толку.

Он показывал на Эмму и говорил так, словно ее не было в комнате. Еще одна из его привычек.

– Я не могу оставить ее здесь одну.

– Нет, нет, все в порядке, – возразила Эмма, хотя «все в порядке» было как раз противоположностью того, что она чувствовала.

Филипп подошел к ней и взял за руку.

– Ах, Эмма, что же тебя сегодня так взбудоражило?

Хороший вопрос.

Рекламная брошюра с бритвенным аппаратом? Обморок?

Прощание Салима? Фотография Парикмахера в лифте?

Или постойте-ка, нет…

– Что за посылка? – услышала она вопрос Филиппа и осознала, что уже во второй раз за утро произнесла мысль вслух.

– Ящик с продуктами у входа? – уточнил он.

– Нет, прости, я еще не успела рассортировать их.

По тому, что она почти забыла рассказать мужу о чужой посылке на столе, Эмма поняла, насколько не в себе. В глубине души она чувствовала, что упустила что-то еще, что-то важное, но никак не могла вспомнить, что именно. Но посылка, наверное, еще важнее.

– Салим попросил меня принять кое-что для соседа.

– И что? – в один голос спросили Йорго и Филипп.

– Но я никогда не слышала этой фамилии, – добавила Эмма.

Проклятие, как его звали? Эмма и правда забыла от волнения, но потом вспомнила.

– Ты знаешь некоего А. Паландта?

Филипп помотал головой.

– Вот видишь. Я тоже не знаю.

– Может, он недавно переехал сюда? – предположил Йорго.

– Мы бы знали, – почти упрямо ответила Эмма.

– И это тебя так взволновало, милая? – Филипп крепче сжал ее руку. – Посылка для соседа?

– Для незнакомого соседа. Дорогой, я знаю, что слишком бурно реагирую…

Она проигнорировала тихий вздох Филиппа.

– …но мы здесь действительно всех знаем и…

– И это может быть чей-то квартирант или зять, который временно живет у родителей жены, и его почту пересылают сюда, – предположил Филипп. – Да тысяча самых безобидных вариантов.

– Да, ты, наверное, прав. Но я все равно хочу, чтобы ты взглянул на посылку. Ты наверняка видел снимок с камеры наблюдения в лифте отеля…

Филипп помрачнел и выпустил ее руку.

– Ты снова искала в Интернете?

И, как по невидимой команде, все повторилось.

Двумя этажами выше.

Снова раздался звонок.

Грустный взгляд, с каким Йорго слушал их разговор, прислонившись к дверному косяку, исчез, и на лице появилось выражение крайней сосредоточенности.

И Филипп надел свое «полицейское выражение», как называла это Эмма: прищуренные глаза, наморщенный лоб, голова повернута набок, губы чуть приоткрыты, язык прижат к верхним передним зубам.

Переглянувшись между звонками, мужчины кивнули друг другу, затем Йорго сказал:

– Я пойду посмотрю.

Не успела Эмма запротестовать, как напарник Филиппа исчез в прихожей. Он уверенно поднимался по лестнице, держа руку на поясе со служебным оружием в кобуре.

Глава 15

– Так не может продолжаться, – прошептал Филипп, словно боясь, что Йорго может услышать его двумя этажами выше. – Ты должна принять решение.

– Прости?

Далекий звон действовал Эмме на нервы, и она не могла сконцентрироваться на голосе своего мужа. К тому же перед глазами возникали жуткие картинки. Того, что могло случиться с Йорго наверху, – например, Йорго с перерезанным горлом, из которого при каждой безуспешной попытке полицейского закричать на пол так никогда и не законченной детской выплескивается порция крови.

– О чем ты говоришь, Филипп? – переспросила она.

Муж подошел к ней, наклонился так близко, что почти касался ее щеки, которая еще горела от оплеухи.

– О терапии, Эмма. Я знаю, ты хочешь справиться в одиночку, но сегодня ты переступила черту.

Эмма содрогнулась, ощутив его дыхание на своей мочке уха. На мгновение вспомнила язык, толкающийся ей в ушную раковину в темном гостиничном номере, в то время как она, не в состоянии пошевельнуться, лишь издавала глухие крики. Но тут Филипп мягко сказал:

– Ты должна наконец обратиться к психотерапевту, Эмма. Я говорил об этом с доктором фрау Виланд.

– С полицейским психологом? – ужаснулась Эмма.

– Она знакома с материалами твоего дела, Эмма. Как и многие. Мы должны были проверить достоверность… – Он запнулся, видимо поняв, что не сможет закончить предложение, не обидев Эмму.

– Проверить достоверность моих показаний. Ясно. И что считает фрау Виланд? Что я больная лгунья, которая в шутку выдумывает изнасилования?

Филипп тяжело дышал.

– Она боится, что в детстве ты пережила сильную психологическую травму…

– Ах, перестань!

– Эмма. У тебя фантазия через край. Ты уже видела то, чего не существует.

– Мне было шесть! – крикнула она ему.

– Ребенок, которому не хватает внимания отца и который компенсирует недостающую близость общением с воображаемым другом.

Эмма рассмеялась.

– Доктор Виланд тебе это записала или сам с первого раза запомнил?

– Эмма, пожалуйста…

– То есть ты мне не веришь?

– Я этого не говорил…

– Значит, ты сейчас думаешь, что у меня галлюцинации, да? – прошипела она, перебив его. – Что все это лишь выдумка? Мужчина в гостиничном номере, инъекция, боли? Кровь? Да что я говорю, возможно, и беременности-то не было. Может, это я тоже нафантазировала? И сигнал тревоги на чердаке звучит только у меня в голове…

Она резко выпрямилась.

В голове больше не звенело.

Все прекратилось.

Эмма задержала дыхание. Посмотрела на потолок, который не мешало бы побелить.

– Пожалуйста, скажи, что ты тоже это слышал, – сказала она Филиппу и в ужасе зажала рот рукой. После своей вспышки гнева внезапная тишина казалась предвестником страшных новостей.

– Ты ведь тоже это слышал?

Филипп не ответил, вместо этого Эмма услышала шаги вниз по лестнице. Эмма повернулась к двери, в проеме которой появился Йорго с красной как свекла головой.

– У вас есть батарейки? – спросил он.

– Батарейки? – удивленно переспросила она.

– Для датчика возгорания, – пояснил Йорго и показал маленькую девятивольтовую батарею на ладони. – Как минимум раз в пять лет их нужно менять, иначе скоро у вас везде начнет пищать, как на чердаке.

Эмма закрыла глаза. Она была рада, что для звона нашлось такое безобидное объяснение, но в то же время разочарована по непонятным причинам. По сути, она пережила нервный шок из-за какого-то сигнала противопожарной системы, и эта чрезмерная реакция наверняка заставит мужа еще сильнее сомневаться в ее адекватности.

– Странно, – сказал Филипп и почесал затылок. – Этого не может быть. Я проверял их только на прошлой неделе.

– Значит, недостаточно внимательно. Ну так как, Эмма? – услышала она Йорго и мгновение не могла понять, что он имеет в виду.

– Батарейки? – повторил он, и Эмма кивнула.

– Подожди, я посмотрю. – Она протиснулась между Йорго и Филиппом на лестницу, чтобы пройти в гостиную, и тут вспомнила, что до этого вылетело у нее из головы.

Самсон!

От возбуждения она совсем забыла про него и, лишь когда взглянула на его коврик у камина, поняла, что не давало покоя ее подсознанию.

Почему он не прибежал, когда она позвала его?

Самсон устало поднял голову и словно улыбнулся, когда увидел свою хозяйку. Эмма испугалась его вялого взгляда. Самсон дышал поверхностно, нос был сухим.

– У тебя что-то болит, малыш? – спросила она его и подошла к шкафу, в нижнем ящике которого хранился электрический термометр. При этом ее взгляд упал на письменный стол, и в следующее мгновение она уже не могла думать о здоровье Самсона.

При виде столешницы.

Где лежала посылка, которую Салим передал ей.

Неправильно.

Где она должна была лежать.

Потому что там, куда Эмма ее положила, прежде чем открыть ноутбук и еще раз взглянуть на лифтовое фото Парикмахера, ее больше не было.

Посылка для А. Паландта исчезла.

Глава 16

Три недели спустя

– И потом они оставили тебя одну?

Конрад слушал ее не шевелясь, так и просидел все время в одной позе – закинув ногу на ногу и скрестив руки перед собой. Эмма знала почему: он объяснил ей это, когда она как-то раз заговорила о его умении владеть телом.

Сложным клиентам – тем, которые что-то скрывают, – достаточно малейшего движения, и они тут же отвлекаются и сбиваются.

«Вот, значит, кто я для него теперь».

Уже не подруга, почти как дочь, а сложная клиентка, чьи слова и рассказы следует тщательно проверять.

– Несмотря на бесследно исчезнувшую посылку, Филипп и его коллега ушли? – Конрад щелкнул пальцами. – Вот так просто?

– Нет, конечно, не так просто.

Эмма перевела взгляд на окно. Ледяную корку озера покрывал тонкий слой снега. Издалека казалось, что озеро так и манит покататься на коньках, но Эмма знала, насколько обманчивым может быть впечатление. Каждый год под лед проваливались люди, потому что переоценивали его толщину. К счастью, сегодня она не видела смельчаков, испытывающих судьбу: наверняка из-за пасмурной погоды тоже. Озеро и окрестности были пустынны. Только несколько уток и лебедей собрались на краю берега и сердились на усиливающийся мокрый снег, который придавал всему вокруг печальный серый оттенок.

– Я солгала Филиппу, – начала объяснять Эмма. – Сказала, что меня подвели нервы, к тому же я пила слишком мало жидкости. Отсюда обморок и галлюцинации с посылкой, которой никогда не существовало.

– И он этому поверил? – сомневаясь, спросил Конрад.

– Нет, но, когда я у него на глазах проглотила диазепам, он был уверен, что я просплю полдня.

– Это средство помогает побороть тревогу и страх? – спросил Конрад, и Эмма вспомнила, что он адвокат, а не врач. Она уже представляла, как он обдумывает теорию неадекватного поведения вследствие передозировки таблетками. А ведь чтобы заявить о ее невменяемости, у него в руках гораздо больше, чем жалкое злоупотребление медикаментами. Но до этого они еще дойдут.

– Да, вообще-то препарат выбора лоразепам: новый, действует быстрее и седация не такая сильная как от диазепама, от которого становишься невероятно сонным. Но это единственное, что было дома.

– Значит, ты проглотила таблетку, и затем они оба поехали в Бад-Заров на конгресс?

– Предварительно проверив в каждой комнате датчики движения и, следовательно, обыскав весь дом, включая подвал.

Эмма не могла сказать, по каким признакам определила это – по его сжатым губам или по дрожанию в голосе, – но она ясно чувствовала, как сильно Конрад осуждает поведение ее мужа. Оба всегда недолюбливали друг друга, что, конечно, было связано с тем, что Эмма игнорировала комментарии Филиппа о «сладком папике» и даже подогревала его ревность. Конрад же часто удивлялся неотесанному «деревенщине», который передавал трубку не поздоровавшись или не протягивал руки при редких встречах.

Но в этом конкретном случае упреки Конрада были необоснованны. Будь он на месте Филиппа, ему тоже было бы нелегко отказать ей в просьбе, тем более такой убедительной.

«Мне нужно отдохнуть, Филипп. Но, зная, что ты пропускаешь свой доклад только из-за меня, я буду нервничать еще сильнее. Я приняла лекарство. Вы все проверили, а после обеда Сильвия придет проведать меня, так что сделайте мне и себе одолжение и оставьте меня одну, хорошо?»

В этом не было ни слова лжи, но и ни слова правды.

– А средство подействовало? – спросил Конрад.

Он налил ей немного чая. Чайную свечу в подставке скоро нужно заменить. Фитиль почти целиком погрузился в расплавленный воск.

– Да, еще как.

– Ты захотела спать?

Эмма взяла предложенную ей чашку и сделала глоток. У чая «Ассам» был горьковатый и тяжелый вкус, как будто его слишком долго заваривали.

– Диазепам меня практически вырубил. Я была как под наркозом перед операцией.

– И избавилась от страха?

– Не сразу, нет. Но это было связано с тем, что…

– С чем?

– Просто… кое-что произошло. Когда мы прощались.

Конрад поднял брови и ждал, что Эмма продолжит говорить.

– Йорго. Он взял меня за руку…

– И?

– И вложил мне что-то в ладонь.

– Что?

– Листок.

– Что там было написано?

– Самое чудесное, что я слышала от мужчины, давным-давно.

– «Я люблю тебя»? – спросил Конрад. Эмма помотала головой.

– «Я верю тебе», – сказала она и сделала паузу, чтобы дать словам подействовать.

Конрад не казался удивленным, но с его натренированным покерным лицом это ничего не значит.

– Я верю тебе, – тихо повторил он.

– Йорго нацарапал это на крохотном блокнотном листке. И еще, что я должна ему позвонить. Я лишилась дара речи, когда прочитала сообщение, как только оба ушли.

– А потом?

Эмма вздрогнула.

– Ты же знаешь, что произошло.

– Я хочу услышать это от тебя.

– Я, я…

Она закрыла глаза. Представила перед собой входную дверь. Изнутри. Увидела, как протягивает руку к дверной ручке, поворачивает два раза ключ.

– Я сделала невообразимое, – закончила она свое предложение.

Конрад едва заметно кивнул.

– Впервые за шесть месяцев?

– Да.

Конрад подался вперед:

– Почему?

Эмма подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза. Увидела в его зрачках собственное малюсенькое отражение.

– Из-за крови, – прошептала она. – Повсюду была кровь.

Глава 17

Тремя неделями ранее

Эмма стояла на коленях в луже крови посреди гостиной, между камином и письменным столом, и была на удивление спокойна. Кровь вырвалась потоком, абсолютно неожиданно, несмотря на предшествующее хрипение и тяжелое дыхание.

Глубокий вздох, судорога верхних грудных мышц. Шум, как-будто тело на выдохе пытается избавиться от чего-то живого, – и потом Самсона вырвало прямо к ее ногам.

– Мой бедный, что же с тобой такое? – Она погладила его по голове и почувствовала, как он дрожит, словно ему так же холодно, как и ей самой.

Не прошло и получаса, как Филипп и Йорго уехали, а она за это время умудрилась во второй раз перевернуть весь дом в поисках посылки, которая действительно исчезла.

Но это невозможно!

Измотанная, со вспотевшей спиной, она как раз вернулась в гостиную из коридора, который еще раз обыскала. В отчаянии решила в последний раз посмотреть под ковриком Самсона: возможно, псу пришла в голову идея перетащить посылку к своему спальному месту. Но вместо посылки она обнаружила там Самсона в этом жалком состоянии.

– Самсон, ну же. Ты меня слышишь?

Пес снова начал задыхаться.

В обычных обстоятельствах Эмма испугалась бы до смерти и первым делом зажала бы рот руками, от страха, что не справится в такой критической ситуации. Но недавно принятый диазепам сгладил самые высокие волны страха, хотя полностью не устранил. Это как анестезия у зубного врача. Острые вспышки боли уже не ощущаются – только вездесущее тлеющее пламя, которое глубоко внутри только и ждет момента, чтобы заново вспыхнуть, едва действие укола ослабнет.

И что ей делать сейчас?

Она посмотрела на улицу. Буроголовая ворона села на голую магнолию и вроде подмигнула Эмме, но это, конечно, только показалось. По-прежнему шел густой снег. Эмма не могла разглядеть глаза птицы.

Ее подсознание подсказывало ей, что нужно делать.

– Ты должна выйти наружу!

– Нет! – громко возразила она, но практически не услышала своего голоса, потому что Самсона снова вырвало. На этот раз крови было меньше, но лучше от этого не стало.

– Да, ты и сама знаешь. Ты должна покинуть дом, Самсону нужна помощь!

– Ни за что. – Эмма помотала головой и подошла к столу, на котором лежал ее сотовый.

– И куда ты хочешь звонить?

– В экстренную ветеринарную службу, куда же еще?

– Уверена?

– Конечно, только взгляни на него.

Она посмотрела на Самсона.

– Понимаю, – продолжил голос у нее в голове, он напоминал ее собственный, только в какой-то заумной версии. – Кажется, ему осталось недолго. Ты действительно этого хочешь?

– Спасти его?

– Подвергнуть себя опасности, – ответил голос.

Как громом пораженная, Эмма замерла, ей потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эти слова. Потом она снова положила телефон на стол.

– Ты прав.

«Я не могу никому позвонить».

Потому что одним звонком это не ограничится. Когда-то перед ее дверью возникнет незнакомец. Неизвестный ветеринар, которого придется впустить в дом, потому что не может же она в такой холод отправить Самсона для осмотра на улицу. А потом еще нужно будет поехать в ветеринарную клинику, потому что дома его не вылечить.

– Проклятье, – выругалась она.

Самсон тем временем уже лежал на боку, почти в позе эмбриона, и тяжело и быстро дышал. Бледный язык свисал из пасти, нос был практически сухим. Кровавая нить слюны тянулась с его черной губы до самого паркета.

– Что же с тобой такое?

«И что мне теперь делать?»

Она не могла впустить в дом незнакомца, только не в ее состоянии. Но единственная логичная альтернатива – покинуть дом – казалась не менее ужасной.

Эмма на секунду задумалась, не позвонить ли Филиппу, но тогда он точно может забыть о своем конгрессе, а она не хотела так с ним поступать.

Может, это просто вирус?

Эмма погладила Самсона по мягкой шерсти и почти не ощутила, как поднимаются его ребра при дыхании. Возможно, это воспаление легких, но в таком случае симптомы проявились в острой форме и слишком неожиданно.

Теперь стало понятно, почему Самсон все время был такой вялый.

«Мой бедный медвежонок, у меня такое ощущение, что тебя кто-то…»

Она резко вскочила, пронзенная шокирующей мыслью.

«…что тебя кто-то отравил!»

Образ Салима, спрашивающего ее, можно ли дать Самсону лакомство, не выходил у нее из головы.

«Нет, нет, нет. Это чепуха».

Эмма с трудом соображала, ее сознание работало вполсилы – типичное действие успокоительного. Она еще могла делать выводы, но все процессы занимали вдвое больше времени.

Только не Салим. Самсон всегда получает от него что-нибудь, и никогда ничего не случалось.

Ворона за окном исчезла. Эмма успела заметить лишь перья ее хвоста, когда птица полетела именно в том направлении, в котором должна будет пойти и Эмма.

Практика ветеринара доктора Планка находилась через две улицы, в сторону Хеерштрассе.

Для этого Эмме придется надеть что-то теплое, пристегнуть Самсона на поводок, возможно, даже нести его на руках, но ее беспокоило другое.

Самая большая проблема состояла в том, что ей нужно будет открыть дверь и впервые за шесть месяцев выйти из своих четырех стен, отказавшись от их защиты.

– Нет, не получится. Это немыслимо, – сказала она, что, конечно, звучало парадоксально, задумайся она об этом. Как и то, что она никогда не сможет сломать стену, которой отгородилась от окружающего мира, и сделать не только один, а сразу несколько шагов в мир, с которым больше не хочет иметь ничего общего.

«Нет, я не смогу».

Даже если ближайшая ветеринарная клиника доктора Планка находится в нескольких минутах ходьбы и открыта по субботам до шести вечера, тогда как большинство ветеринаров в Берлине вообще не работают по выходным.

«Все равно не смогу. Это немыслимо».

Четверть часа Эмма неподвижно сидела на полу рядом с мучившимся животным, пока не приняла решение – попытаться сначала обойтись без помощи посторонних.

Потом у Самсона произошла первая остановка дыхания.

Глава 18

Страх впивается в душу и разрушает человека изнутри. При этом питается временем своей жертвы: чтобы надеть что-то теплое, Эмме потребовалось полчаса, даже со шнурками на ботинках она справилась не с первой попытки; наконец онемелыми пальцами застегнула молнию на пуховике и, вся в поту, открыла дверь – что, по ощущениям, тоже длилось целую вечность.

Диазепам, который она запила глотком воды, проявлялся пока больше своими побочными действиями, чем основными. Эмма чувствовала ужасную сонливость, но невидимое железное кольцо вокруг груди никак не ослаблялось.

К счастью, Самсон снова начал дышать, но был уже не в состоянии самостоятельно держаться на лапах. Поэтому Эмме, ко всему прочему, пришлось сделать крюк и дойти до сарая – маленькой металлической конструкции в дальней части сада. Если она не ошибается, там на стене еще висят санки, которые Филипп купил сразу после переезда сюда, ошибочно полагая, что они часто будут ими пользоваться, раз уж живут рядом с горой Тойфельсберг.

Возможно, сегодня санки оправдают себя и послужат транспортным средством для Самсона.

Эмма тяжело дышала и пыталась сосредоточиться на дороге по заснеженной лужайке. Боязливо шаркая ногами, как пациенты, делающие первые шаги после тяжелой операции, она неуклюже продвигалась вперед.

Каждый шаг как испытание мужества.

Путь казался таким трудным, как будто она преодолевала его в ластах и с водолазным аппаратом. Ее ноги проваливались в снег по щиколотку, и несколько раз приходилось останавливаться и переводить дух.

По крайней мере, она больше не дрожала – возможно, ее душа настолько замерзла, что для физического ощущения холода просто не осталось места.

Или у нее уже «гипотермическая идиотия»? Психологический феномен, когда некоторые люди в состоянии переохлаждения незадолго перед смертью думают, что им невыносимо жарко. По этой причине трупы замерзших на улице иногда находят без одежды. Несчастные, умирая, срывают с себя последнее.

«Ах, будь страх рубашкой, я бы с удовольствием сняла ее», – думала Эмма и удивлялась, что не чувствует никаких запахов в саду. Ни снега, ни земли, ни даже собственного пота.

Ветер дул неудачно, со стороны железнодорожных путей, и доносил грохот электричек с расположенной недалеко станции Хеерштрассе. Эмма слышала шум отчетливее, чем обычно, зато видела хуже.

С каждым шагом вперед сад как будто становился уже. Понадобилось какое-то время, прежде чем Эмма поняла, что это паника сужает поле ее зрения.

Сначала из него исчезли кустарники, потом вишня и рододендрон; наконец Эмма оказалась в узком темном туннеле, ведущем прямо к сараю.

Зрительные расстройства.

Эмма знала симптомы приближающегося приступа паники: пересохший рот, быстрое сердцебиение, измененное восприятие цветов и форм.

От страха, что, остановившись, она уже никогда не сможет продолжить движение, Эмма, спотыкаясь, шла вперед, пока наконец не добралась до сарая.

Распахнула дверь и не глядя схватила санки, которые Филипп аккуратно повесил на стену прямо у входа.

Легкая ярко-красная пластиковая вещица в форме широкой лопаты. К счастью, не старомодная тяжелая модель из дерева с полозьями – Самсон легко упал бы с таких саней.

На обратном пути Эмма чувствовала себя немного лучше. Успех, связанный с таким быстрым обнаружением саней, придал ей уверенности.

И поле зрения снова расширилось. Кустарники стояли на своем месте, но очень неестественно шевелились. Не из стороны в сторону, как от ветра, а вверх и вниз, будто перевернутая гармонь.

Это было неприятно, но не так жутко, как следы, которых Эмма не заметила до этого.

Она разглядывала массивные следы сапог в снегу перед собой. Это были не ее, а размера на три больше. И они шли только в одном направлении.

К сараю.

Эмма повернулась к серому садовому домику, дверь которого оставила открытой.

Она раскачивается?

Там внутри кто-то есть?

Может, она схватила в темноте санки и чуть было не задела мужчину, который спрятался за газонокосилкой?

Эмма не могла ничего и никого рассмотреть, но у нее все равно было ощущение, что за ней наблюдают.

– Самсон! – крикнула она и побежала быстрее. – Самсон, ко мне! Бедняжка, пожалуйста, иди ко мне!

Измученный пес действительно сделал ей одолжение и, кашляя и задыхаясь, поднялся с коврика у входной лестницы, где ждал хозяйку.

– Спасибо, мой дорогой. Хороший пес.

Он забрался в пластиковые сани, по которым Эмма похлопала рукой, и, сопя, улегся там.

– Не бойся, – подбодрила Эмма себя и пса. – Я помогу тебе.

Она потрепала его по голове, стиснула зубы и потянула сани с Самсоном в сторону улицы. Потом сглупила и обернулась еще раз: ей показалось, что за маленьким дверным окошком мелькнула тень.

Это занавеска шевельнулась?

Нет, она висела ровно, и внутри не горел свет, чтобы отбрасывать тени.

И все равно. Эмма чувствовала на себе невидимые взгляды.

УБИРАЙСЯ.

ПОКА НЕ ПОЗДНО.

И эти взгляды наносили раны, из которых вытекало все ее мужество.

«Будь моя жизненная энергия жидкой, за мной тянулся бы красный след, – подумала она. – Очень практично, нужно всего лишь идти по нему, чтобы найти дорогу обратно».

Она подняла веревку от саней, которая выскользнула у нее рук, и заставила себя идти вперед. К ветеринару.

Прочь от темного дома за спиной, из окна которого, как казалось, за ней наблюдают безжизненные глаза. Которые ждут, когда она вернется.

Если вообще вернется.

Глава 19

– Сколько времени он уже в таком состоянии? – спросил доктор Планк, осматривая Самсона.

Бедному созданию поставили капельницу с электролитами и каким-то средством, чтобы вызвать рвоту. С тех пор как ветеринар вместе с Эммой перетащили его на процедурный стол, Самсон почти не приходил в себя. Время от времени он вздрагивал на выдохе, но это был единственный признак жизни.

– Сколько? Я думаю… – Голос Эммы дрожал, как и ее колени.

Ей казалось, что она бежала изо всех сил, а не прошла и трехсот метров до угла. Триста метров в ее ситуации были равносильны марафону.

«В первый раз вышла одна из дому, да еще с собакой, которая так же близка к смерти, как я к сумасшествию».

Стоя в свете яркой галогенной лампы, которая висела над Самсоном, Эмма сама с трудом могла поверить, что сделала это. Добралась до этого углового таунхауса с кремовым фасадом и зелеными ставнями, гараж которого уже много лет назад перестроили в приемную ветеринарной практики. К счастью, Эмме не пришлось там долго ждать. Кроме маленькой девочки с заплаканными глазами, которая держала на коленях корзину-переноску для кошки, она была единственная пациентка. А из-за тяжелого состояния Самсона врач их тут же принял.

– Я не уверена, он с утра был какой-то вялый. – Наконец Эмма смогла закончить предложение. – Я думаю, это началось около одиннадцати утра.

Врач хмыкнул, и Эмма не могла сказать, было ли это удовлетворенное или озабоченное хмыканье.

Он пополнел с тех пор, как она видела его в последний раз, правда, это было давно, еще «в прежние времена», на каком-то общем празднике, который община устраивает каждое лето. Свеженакрахмаленный халат немного натягивался на животе этого высокого, под метр девяносто, мужчины. У него появился небольшой второй подбородок и стали более пухлыми щеки, что придавало ему более добродушный вид, чем прежде. Планк походил на большого плюшевого мишку со светло-коричневыми растрепанными волосами, широким носом и меланхоличными глазами-пуговицами.

– Он ел что-то непривычное?

Эмма нервно поправила платок, который скрывал ее короткие волосы. Если Планк удивлялся, почему она его не сняла, то виду не подавал.

– Да, то есть, я имею в виду, нет. Вы же знаете Салима?

– Нашего почтальона?

– Он всегда угощает Самсона лакомством, сегодня тоже.

– Хм.

Планк почесал лоб, и Эмма желала бы не видеть этого, потому что его пальцы в латексных перчатках напомнили те, что гладили ее голову. Тогда, в темноте гостиничного номера.

– И что теперь делать? – спросила она ветеринара, держа одну руку на грудной клетке Самсона и уставившись на белый шкаф-витрину с марлевыми бинтами и шинами-воротниками, как будто это произведение искусства.

– Сначала нужно подождать, – ответил Планк и критично оглядел капельницу. Он указал на сточный желоб стола. – Мы лечим его, основываясь на догадках и подозрениях, но многое говорит об отравлении. Как только его вырвет, мы дадим ему активированного угля, чтобы обезвредить возможные ядовитые вещества. Моя ассистентка как раз вызывает курьера из лаборатории. Как только это будет сделано, мы установим Самсону мочевой катетер, чтобы предотвратить реабсорбцию яда стенками мочевого пузыря, а затем, конечно, дадим ему обычный коктейль из лекарств.

Эмма кивнула. Точно так же поступили бы и в случае с человеком.

– Пока у нас не будет анализа крови, мы руководствуемся подозрениями.

– Это может быть что-то, кроме отравления?

Планк ухитрился одновременно кивнуть и пожать плечами.

– Маловероятно. Мы будем знать точно, как только получим данные лабораторного исследования.

Он погладил по лейкопластырю на задней лапе Самсона, откуда брал кровь.

– У меня хорошие контакты с ветеринарной клиникой в Дюппеле, я получу результаты самое позднее завтра утром.

Эмма почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Она не могла сказать, от усталости или из страха, что уже поздно и яд нанес непоправимый ущерб Самсону.

– Лучше всего, если вы оставите его на сутки здесь, под нашим наблюдением, фрау Штайн.

Планк сделал короткую паузу и небрежно, словно случайно, коснулся руки Эммы, и какое-то время они вместе гладили Самсона по голове.

– Здесь ему будет лучше, чем дома. – Затем последовал странный вопрос: – Кстати, насчет дома. Ваш подвал уже просох?

– Простите?

– Прорыв трубы в прошлом месяце. Как-то раз у нас тоже такое случилось. Прошла целая вечность, прежде чем можно было отключить тепловентиляторы. Я еще подумал, вот так так, бедная фрау Штайн. Сначала болезнь, а потом еще и это. Никому не пожелаешь. Ваш муж рассказал мне о невезении с лопнувшими трубами.

– Филипп?

Дверь в лечебный кабинет открылась, и вошла полная пожилая женщина в халате медсестры. Она ободряюще улыбнулась Эмме и, поскрипывая «биркенштоками»[6], направилась к шкафу с медикаментами, вероятно, чтобы подготовить все необходимое для дальнейшего лечения Самсона.

Планк продолжал как ни в чем не бывало:

– Я случайно встретил его в городе. Ровно четыре недели назад. Просто невероятное стечение обстоятельств. Во время вечернего дежурства меня экстренно вызвали в отель. Чихуа-хуа. Ты помнишь? – крикнул он медсестре, которая устало кивнула.

Планк ухмыльнулся, качая головой:

– Живая игрушка одной американки наступила на осколок стекла. Выходя, я увидел вашего мужа, сидящего в холле. – Эмма слушала слова ветеринара и чувствовала, как волна жара обжигает ее грудную клетку изнутри.

– Моего мужа? В холле? – переспросила она в трансе.

– Да. Я еще подумал: надо же, что здесь делает господин Штайн? А потом увидел два напитка на столе, и, когда поприветствовал его, он объяснил, что вам обоим придется провести ночь здесь, пока не устранят основные последствия потопа.

В дверь позвонили, и ассистентка Планка исчезла в направлении ресепшн.

– Не то чтобы я был любопытным или в чем-то его подозревал, но потом я подумал, что в такой ситуации все-таки можно было вообразить себе что угодно. Я к тому, что кто будет спать в отеле в собственном городе, если…

«…если в доме нет никаких рабочих?» – продолжила про себя Эмма.

Которые занимаются детской комнатой.

Которая никогда не понадобится.

Или прорывом трубы.

Которого никогда не было.

– Ну, я надеюсь, насосы уже убрали и ваш пол просох. Фрау Штайн?

Эмма сняла судорожно сжатую руку с шерсти Самсона и осознала, что уже довольно долго пялится на Планка. Без успокоительного она, наверное бы, громко вскрикнула, а так диазепам приглушил ее эмоции.

– С вами все в порядке?

Она изобразила подобие улыбки:

– Да, все в порядке. Я просто немного не в себе из-за Самсона.

– Понимаю. – Планк деликатно коснулся ее руки. – Не волнуйтесь о нем. Он в надежных руках. И возьмите на ресепшн визитку с номером моего сотового телефона. Если у вас появятся вопросы, можете звонить мне в любое время.

Эмма кивнула.

– Один вопрос у меня уже есть, – сказала она на ходу.

– Какой же?

– Отель.

– Да?

– Тот, в котором вы встретили моего мужа. Вы помните его название?

Глава 20

Эмма открыла рот и ждала, что почувствует вкус детства, как только снежинки опустятся ей на язык.

Но того знакомого ощущения так и не наступило.

Аромат зимы, запах ветра, вкус снега и все прочие впечатления, которые нельзя описать, а только пережить, и которые напоминают о первом катании на санках, об изнуряющих пеших походах в мокрых носках и падении с велосипеда, но также о приятной горячей ванне вечером, теплом молоке на подоконнике, в которое окунаешь печенье, одновременно наблюдая за тем, как муравьи утаскивают крошки разбросанной еды из кормушки для птиц, – ничего из этого Эмма не могла вспомнить.

Ей было просто холодно. Обратная дорога была долгой и утомительной, даже без санок, которые она оставила в ветеринарной практике. Она осторожно переставляла ноги на частично обледенелом тротуаре, прислушиваясь к хрусту под подошвами.

В первый декабрь, проведенный здесь, на Тойфельзе-аллее, Эмма еще думала, что поселок словно создан для Рождества. Маленькие уютные дома с толстыми свечами в окнах, вечнозеленые ели в палисадниках, которым достаточно одной гирлянды, чтобы выглядеть украшенными к Рождеству. Почти никаких машин, которые своим ревом нарушают атмосферу и которых нужно опасаться лисам, выбегающим из Груневальда на дорогу. Даже пожилые жители вписывались в эту картину. Дамы в фартуках а-ля «Госпожа Метелица» из сказки, возвращающиеся с тележками с рынка на Пройсен-аллее, седовласые мужчины в вельветовых брюках, которые с важным видом и трубкой во рту очищают дорожки от снега и от которых не удивишься в ответ на приветствие услышать «хо-хо-хо».

Но сейчас на улицах не было ни души, кроме одного подростка, которого родители, видимо, заставили посыпать подъездную дорожку песком.

Хотя бы что-то.

Эмма не вынесла, если бы ее остановил кто-то из соседей и втянул в разговор.

– О, фрау Штайн, вот так сюрприз. Мы вас так давно не видели! Вы пропустили как минимум четыре завтрака в общинном центре.

– Да, мне очень жаль. Один насильник всунул свой пенис в мою слишком сухую вагину, а потом сбрил мне волосы на голове. С тех пор я немного не в себе, но если вас не пугает, что во время еды я могу внезапно вскочить с криком и начать биться головой о стол или выдирать отросшие волосы просто потому, что мне на секунду показалось, что сидящий напротив мужчина и есть виновник моих параноидальных приступов паники, тогда я с удовольствием загляну на следующий общий завтрак и принесу с собой круассаны. Как вы на это смотрите?

Эмма улыбнулась этому абсурдному внутреннему диалогу, а потом заплакала. Слезы текли по ее мокрому от снега лицу. Она дошла до угла, повернула направо, на свою улицу, а через несколько шагов, задыхаясь, схватилась за чей-то забор.

«Черт тебя побери, Эмма. Какая ты дура».

Она не могла, нет, не хотела поверить, в кого превратилась. Всего несколько месяцев назад у нее была успешная частная практика. Сегодня она не в состоянии справиться с простейшими будничными делами и пасует даже перед необходимостью пройти какие-то смешные сто метров.

«И все это лишь потому, что тогда я решила ночевать не дома».

Жалость к себе. Упреки. Самоубийство.

Эмма знала эту классическую триаду и солгала бы, если бы стала утверждать, что никогда не задумывалась о возможности последнего.

Это просто смешно, говорил ее разум.

Это неизбежно, отвечала часть человеческой системы, которая, по сути, определяет все решения и не поддается ни контролю, ни лечению, но которую легко поранить: душа.

Проблема психических заболеваний – в невозможности самодиагностики. Стремление понять, что происходит в голове твоего второго «я», обречено на такой же успех, как и попытка однорукого хирурга пришить себе кисть. Это просто не получится.

Эмма знала, что отреагировала слишком бурно. Что наверняка существует какая-то безобидная причина, почему ветеринар встретил Филиппа в отеле.

– Le Zen. Безвкусный азиатский дворец, просто китч, не находите?

И у загадочной посылки, вероятно, тоже есть до смешного простое объяснение.

Бессмысленно часами раздумывать над тем, действительно ли Салим передавал ей посылку для соседа, потому что с альтернативным выводом – что она потеряла рассудок – ее собственный разум ни за что не смирится. Возможно, она вовсе и не видела сегодня Салима, может, в ее дверь позвонил не почтальон, а незнакомец, который дал Самсону не лакомство, а яд?

Может, она только что была совсем не у ветеринара, а лежала, пристегнутая к кровати, в закрытой психиатрической клинике Бонхёффер?

Эмма считала это маловероятным. Настолько тяжелые шизофренические обострения встречаются крайне редко и не бывают вызваны одним-единственным травматическим событием. Им предшествуют многолетние тяжелейшие нарушения. Но эта мысль может быть и просто доводом в собственную защиту, которую она должна продумать!

В принципе она понимала, что потеряла самообладание и все социально-коммуникативные навыки, но не полную связь с реальностью. Однако стопроцентной уверенности в этом быть не могло, тем более если душа подверглась таким тяжелым испытаниям, как в случае Эммы.

– Посылка была! – громко сказала она, чтобы вырваться из порочного круга собственных мыслей. Повторила предложение еще раз, словно пытаясь подбодрить себя. – Посылка была на самом деле. Я держала ее в руке.

Она произнесла это трижды и с каждым разом чувствовала себя лучше. С вновь обретенной решительностью вытащила сотовый из кармана и набрала номер мужа.

После трех гудков включилась голосовая почта.

На некоторых участках А10 плохая связь, возможно, они как раз едут в туннеле. Во всяком случае, Эмма была рада, что могла оставить сообщение без критических вопросов и уточнений.

– Дорогой, знаю, это звучит странно, но возможно, наш почтальон не совсем чист. Салим Юзгеч. Ты можешь как-то проверить его подноготную?

Она объяснила причину своего подозрения и закончила словами:

– И еще кое-что. Ветеринар говорит, что встретил тебя в Le Zen. Ты рассказал ему что-то насчет прорыва трубы у нас в подвале. Можешь объяснить мне, что это значит?

Затем она сунула телефон в карман брюк и смахнула снег с ресниц.

Лишь сделав шаг назад, Эмма осознала, за чей забор держалась все это время.

Садовая калитка, видавшая и лучшие времена, криво висела на металлическом шесте. Она была залатана проволочной сеткой с крупными ячейками, больше похожими на дыры. Почтового ящика не было, а вместо таблички с именем кто-то приклеил к звонку полоску скотча и написал на нем водостойким маркером.

Буквы уже немного стерлись, и для уверенности Эмма еще раз подняла глаза на старинную эмалированную табличку, которая, традиционно для этих мест, крепилась между кухонным окном и гостевым туалетом прямо на доме: Тойфельзе-аллее, 16а.

Сомнений нет.

Эмма перевела взгляд обратно на забор. На мгновение она испугалась, что буквы на скотче могут раствориться в воздухе так же, как и посылка на ее столе, но они были на месте: А. П.

Как инициалы «А. Паландт».

В следующую секунду Эмма приняла роковое решение.

Глава 21

Ход мыслей был простым.

Если есть извещение, значит, есть и посылка.

Простое доказательство.

Если Салим, как обещал, оставил А. Паландту карточку-извещение, то, значит, перед этим он вручил посылку Эмме.

Так просто, так логично.

Самое простое, что могла сделать Эмма, чтобы убедиться, – позвонить в дверь и спросить об этом Паландта, если тот уже вернулся домой. Но такой вариант даже не рассматривался. Только не после того, что Эмма видела сегодня утром в Интернете. При мысли, что дверь откроется и на пороге появится мужчина, пусть даже отдаленно похожий на парня из лифта, ей становилось плохо от страха.

Нет, единственное, на что еще была готова пойти Эмма, – быстро заглянуть в почтовый ящик, который – и тут она столкнулась с проблемой – похоже, вовсе отсутствовал. За последнее время здесь вообще многое исчезло.

Эмма вспомнила, что изящная вдова, которая жила здесь одна, всегда содержала свое жилье в полном порядке. Сейчас в наружных фонарях недоставало лампочек, маленькие садовые фигуры из глины пропали. Насколько Эмма могла разглядеть, на окнах не было штор, из-за чего простой серый дом с грубой фактурной штукатуркой казался не только неуютным, но почти заброшенным.

Похоже, здесь никто не живет.

Садовую калитку, к которой Эмма прислонилась, заклинило, зато ворота навеса для автомобилей стояли распахнутыми настежь. Лучше бы отказаться от этого плана и идти домой. Но какая-то магическая сила тянула Эмму к этим открытым воротам. И если быть честной, она знала причину: ей хотелось не только доказать существование посылки. Ею двигало параноидальное стремление выяснить, кто такой А. Паландт.

Маловероятно, что этот человек имеет какое-то отношение к Парикмахеру и тому, что с ней случилось, но Эмма знала, что мысль об этом незнакомце и о том, что могло лежать в посылке, сведет ее с ума, если она не проверит свое подозрение.

Вот так и получилось, что по дороге домой Эмма по щиколотку провалилась в снег на подъездной дорожке. На влагу, которая проникала в ботинки через дырочки для шнурков, она не обращала внимания, как и на то, что платок все больше намокал от снега и прижимал ее короткие волосы к голове.

Гораздо неприятнее были сверлящие взгляды, которые мерещились ей за спиной. Это соседи стоят у окна и наблюдают, как она направляется к входной двери. Вход в дом располагался не как обычно со стороны улицы, а с торца. Крытое гофрированным листом крыльцо скрывалось в тени ели, которая ветвями, как занавесом, закрывала входную дверь и клинкерную лестницу.

Эмма преодолела четыре ступени и обернулась в сторону улицы, но никого не увидела. Никого, кто наблюдал бы за ней из машины или с соседского участка, ни одного прохожего, кто задавался бы вопросом, почему женщина, которая полгода не появлялась на людях, вдруг присела на корточки перед чужой дверью.

Как она и боялась, почту для А. П. бросали в специально предназначенную для этого прорезь в двери.

Черт.

В почтовом ящике она, возможно, еще смогла бы нащупать карточку своими тонкими пальцами, но так?

Эмма приподняла металлическую крышку, посмотрела в щель и, конечно, ничего не увидела. В доме было темнее, чем снаружи.

Она вытащила сотовый и неловкими пальцами включила фонарик.

Вдали залаяла собака, и лай смешался с вездесущим шумом Хеерштрассе, который Эмма замечала, лишь когда знакомые, приехавшие к ней впервые, сидели у нее в саду и обращали на это ее внимание.

Или когда страх обострял ее чувства.

Не только страх быть пойманной (что ей сказать, есть дверь неожиданно откроется?), а страх того, что она не рассчитала своих душевных и психических сил. До сегодняшнего дня мир за входной дверью казался ей бушующим океаном, сама же она сидела на берегу и даже не собиралась плавать, а сейчас вдруг отважилась броситься сразу в открытое море.

«Но я не могу иначе».

Свет телефонного фонарика. Сквозь узкую щель под единственно возможным косым углом Эмма смогла разглядеть только несколько половиц и то, что действительно напоминало бумаги или письма, разбросанные по полу, – была ли там и карточка-извещение? Сложно сказать.

Ну вот и все.

Эмма почувствовала облегчение, снова поднявшись на ноги. Ее мозг нашел приемлемую причину, почему план нельзя довести до конца. Это был хороший здоровый знак, что она еще не настолько управляема импульсами, чтобы начать искать запасной ключ под ковриком, проверять боковое окно гостевого туалета или просто потянуть за дверную ручку, которая…

…легко повернулась!

Эмма отдернула руку. С громким скрипом дверь медленно открылась внутрь, толкая перед собой почту по темному полу. Эмма бросила взгляд через плечо, но за ней никого не было; по крайней мере, она никого не заметила. Когда она снова повернулась, то обнаружила, что в доме совсем не так темно, как она думала сначала. Приглушенный желтоватый свет падал из дальней комнаты в коридор, и Эмма увидела, что входную дверь заклинило от набросанных рекламных материалов.

И еще кое-что.

То, что заставило ее сделать два шага и войти в чужой дом, хотя узкий, невысокий предмет, к которому она направлялась, действовал на нее скорее отталкивающе.

Эмма не могла поверить в то, что стояло здесь в прихожей рядом с гардеробной вешалкой, и боялась, что это просто фантазия, видение, плод ее параноидального воображения, которое подпитывает ее манию преследования. Поэтому она должна была убедиться в этом в непосредственной близи.

Эмма вытянула вперед руку.

Почувствовала собственное дыхание, потому что здесь внутри было не намного теплее, чем снаружи.

Коснулась холодного стиропора.

И ощутила липкую ленту на макете человеческой головы, к которой прилипло несколько волосков.

Сомнений быть не может.

Это манекен для парика.

В момент этого открытия, от которого у Эммы в ладонях появилось странное чувство онемения, загудел ее сотовый.

К счастью, она поставила его на виброзвонок, иначе шума бы было как от церковных колоколов.

– Алло? – ответила она, когда увидела, что звонят из ветеринарной практики. Наряду с головой манекена тревога за Самсона была еще одной причиной покинуть этот дом как можно скорее.

– Фрау Штайн, это практика доктора Планка, простите за беспокойство. Но у нас проблема с оплатой лабораторных исследований. Ветеринарная клиника в Дюппеле утверждает, что ваша кредитная карточка заблокирована.

– Это, должно быть, какая-то ошибка, – прошептала Эмма, направляясь к выходу, который вдруг оказался прегражденным. Но не человеком или предметом, а светом.

Яркими белыми ксеноновыми фарами, которые освещали подъездную дорожку до самого дома, в который она только что незаконно проникла.

Широкие лучи заскользили по живой изгороди, когда автомобиль с тарахтящим двигателем медленно завернул к навесу.

Глава 22

Задняя дверь.

Единственное, о чем Эмма могла думать, завершив разговор.

Тело ее переключилось в режим бегства, усталость как рукой сняло, а голова даже прояснилась. Страх быть обнаруженной разогнал туманную пелену диазепама.

По крайней мере, на какое-то время.

Здесь должен быть задний выход, подумала она.

Только не через переднюю дверь. Снова перешагнуть через почту на полу, сбежать по ступеням вниз и угодить прямиком в руки владельца манекена для парика, который вернулся домой и как раз вылезает из машины?

Значит, назад.

И только прочь.

Если этот дом, как и большинство в поселке, построен в двадцатых годах прошлого века, то у него такой же план с выходящей на террасу гостиной.

Эмма побежала по коридору и открыла первую дверь справа, за которой находилась просторная, еще более темная комната.

Сначала она испугалась, что наружные жалюзи опущены, но это были всего лишь тяжелые, пропахшие пылью и дымом портьеры, которые она раздвинула одним рывком.

И действительно, большие французские окна вели в длинный, узкий сад.

Окна были старые, и мир за волнистыми стеклами представал, как в объективе «рыбий глаз». Но искаженный вид могучих ив, корявых фруктовых деревьев и лежащих повсюду заснеженных валунов абсолютно не интересовал Эмму.

Она услышала шаги в прихожей, втянула застоявшийся пыльный воздух, подавив кашель, и попыталась как можно бесшумнее повернуть ручку окна против часовой стрелки.

Когда она потянула заклинившую дверь, раздался пронзительный звук, от которого грозили лопнуть барабанные перепонки. Трезвонило на весь дом. Громче любого школьного звонка, который возвещает начало большой перемены.

Сигнализация?

Но не мог же Паландт оставлять входную дверь незапертой, а выход в сад поставить на электронную сигнализацию?

Это не имело смысла, да и, судя по бедности гостиной, здесь нечего охранять.

Диван справа от Эммы был наполовину прикрыт старыми газетами, на другой половине из подушки торчала пружина. Журнальным столиком служил перевернутый ящик из-под пива. Со стен смотрели примитивно нарисованные лошадиные головы, в комнате не было ни стола, ни книжных полок, ни ковров или стульев. Зато сразу у двери на половике стояла уродливая статуя собаки. Фарфоровый лабрадор в сидящей позе, который мог использоваться в качестве подставки для зонтов. Эмма подумала о Самсоне.

Если бы он был сейчас рядом!

Кроме этого, поперек комнаты стояла витрина из шпона, криво, как будто при переезде рабочие в спешке поставили ее куда попало.

Определенно ничего, что было бы интересно ворам, но все-таки резкий звон только что пронзил тишину.

Эмма вспотела, во рту пересохло, но диазепам и адреналин отлично работали в связке. Страх окрылил ее, усталость отошла на второй план. Эмма даже заметила, что прозвонило только один раз – необычно для сигнализации.

Она выпустила оконную ручку и уже собиралась надавить плечом на заклинившую раму, как услышала голоса.

Иностранные голоса.

Албанцы, словенцы, хорваты?

Этого она не могла сказать точно, лишь то, что ни один из голосов не принадлежал А. Паландту, потому что оба мужчины, которые, видимо, сначала позвонили в дверь и теперь с агрессивными воплями шли по коридору, выкрикивали фамилию владельца дома.

– ПАААЛАНДТ??? ПААААЛАНДТ!!!

Один, хриплый и осипший, звучал как после операции на гортани. Другой, лающий, голос, казалось, шел прямо из брюха бультерьера.

Между выкриками они шипели друг другу что-то на родном языке, но звучало это далеко не дружелюбно.

– АААНТОН???!!!

Итак, Эмма выяснила его имя, но по-прежнему не знала, как выбраться отсюда.

Она тщетно дергала и толкала дверь террасы. Ее заклинило, или она была забита гвоздями, в отличие от двери, через которую Эмма попала в гостиную. И которую сейчас пнули с такой силой, что та едва не слетела с петель.

Не обернись один из мужчин к своему спутнику из-за неразборчивого комментария, Эмму немедленно бы обнаружили. А так у нее была секунда, чтобы шмыгнуть в сторону, мимо пустого шкафа-витрины, за которым она хотела спрятаться и который, как оказалось, закрывал вид на то, что было ее спасением: проходную дверь.

Она стояла открытой, и Эмма проскользнула в нее, пока мужчины ругались на своем языке.

«Они меня видели?»

Эмма не стала терять время на раздумья, не смотрела назад, только вперед, где обнаружилась лестница.

Она вела вдоль стены наверх.

«Наверх» – это хорошо…

Во всяком случае, лучше, чем вниз… в подвал, куда спускаются только в фильмах ужаса, когда угрожает опасность. Но не в чужом доме, спасаясь от незнакомых мужчин, которые ищут незнакомого соседа, чтобы сделать с ним то, для чего им, вероятно, не нужны свидетели.

Поэтому Эмма взялась за узкие перила и постаралась бесшумно, насколько это было возможно, подняться по стертым деревянным ступеням.

За спиной у нее раздался грохот – видимо, типы опрокинули витрину. Зазвенело стекло, но еще громче было ее собственное дыхание.

Добравшись до второго, еще более темного этажа, Эмма на ощупь направилась вдоль стены с грубыми обоями к двери.

Заперта. Как и другая дверь, напротив.

Этого не может быть.

Эмма пошла дальше, на яркую полоску в конце коридора. Там оказалась еще одна дверь, из-под которой свет проникал в темный коридор, напоминающий ей туннель. Но и эту дверь не удалось открыть.

Эмме хотелось кричать от злости, страха и отчаяния, но это уже делали мужчины на первом этаже.

– ПАААЛАААНДТ!

Не только их крики, но и шаги становились все ближе. Грубые тяжелые сапоги, которые поднимались по ступеням намного быстрее, чем Эмма.

Она подалась влево, потеряв ориентацию и уже не зная, стоит ли в направлении улицы или сада, и подергала за очередную ручку.

Ничего.

В отчаянной последней попытке она со всей силы навалилась на дверь – и почти влетела в комнату.

Запнулась, отпустила дверную ручку, приземлилась коленями на пол, покрытый ковром. В последний момент успела выставить вперед локти, чтобы не удариться головой.

Она тут же поднялась и закрыла дверь изнутри.

«Они слышали меня?»

У Эммы закружилась голова. Пытаясь найти какую-либо опору, она схватилась за комод, рядом с которым и опустилась на колени – не осознавая, что всего несколько часов назад уже пыталась прятаться точно так же.

Спиной к стене, лицом к большой кровати.

Здесь было теплее, чем в остальном доме. Она чувствовала запах пота и еще какой-то другой, немного гнилостный запах.

Либо портьеры здесь были не такие плотные, как в гостиной, либо волнение обострило ее чувства. В любом случае Эмма видела больше, чем просто тени и очертания.

В спальне Паландта, где она, очевидно, находилась, доминировала древняя кровать с балдахином.

Кровать была красиво заправлена, из-под покрывала в стиле пэчворк выглядывали края пышного одеяла.

Подушки всевозможных размеров аккуратно стояли в три ряда в верхней трети кровати.

Как в отеле, подумала Эмма и возненавидела это сравнение.

– ПАААЛААААНДТ?

Мужчины, поднявшись наверх, дергали за ручки и ломились в те же двери, что и она, разве что делали это не так осторожно.

Дерево трещало, петли скрипели.

И Эмма не знала, куда спрятаться.

Под кровать?

Нет. Там они проверят в первую очередь.

Больших шкафов в комнате не было, только платяная штанга на колесиках, вешалка для пиджака у окна и ночной столик прямо перед Эммой, на котором стояло пол-аптеки: баночки с таблетками, спреи, блистеры и прочие медикаменты.

Неожиданно Эмма перестала воспринимать что-либо, кроме монотонного шума в ушах, но вскоре затишье перед бурей закончилось. Дверь спальни распахнулась, ударилась о край комода, рядом с которым она сидела на корточках, и Эмму ослепило.

Резким, ярким светом.

Потолочная лампа беспощадно освещала кровать и все вокруг.

И ее тоже.

Эмма закрыла глаза – не потому, что наивно полагала: раз она никого не видит, то и ее не увидят, а потому, что ошиблась.

Штуковина рядом с окном оказалась вовсе не вешалкой для пиджака, а еще одним манекеном для парика. Но уже не лысым, как тот внизу, в прихожей, – на этой пенопластовой голове был нахлобучен грубо выполненный длинный светлый парик.

«Что я, дура, наделала? Куда я только попала?»

С одной стороны два вышибалы, с другой – извращенец.

Она услышала, как пара сапог вошли в комнату, но все еще на решалась открыть глаза… и вдруг зазвонил ее сотовый.

Громко, пронзительно. Как сигнализация до этого.

Черт, черт, черт!

Пот выступил через все поры, словно это была не комната, а сауна.

Эмма знала, что теперь все кончено. Что она даже не успеет позвать на помощь, когда вытащит сотовый из кармана брюк и ответит на звонок, но все равно попыталась.

Слишком поздно.

Она держала телефон в руке. Смотрела на темный дисплей и проклинала того, кто выдал ее двумя звонками. Раздался грязный смех мужчины с басом бультерьера.

Эмма широко открыла глаза, почти ощущая дыхание смерти, но там никого не было.

И смех стал тише, удалился от спальни, вглубь коридора, вместе со стучавшими по половицам сапогами второго мужчины.

Лишь когда оба спустились вниз, до Эммы дошло, что звонил не ее телефон, а телефон бультерьера.

С таким же стандартным рингтоном, как у нее. Звонящий рассмешил мужчину, и, видимо сказал обоим нечто, что заставило их прервать поиски.

«Сваливайте, мы нашли Паландта».

Или:

«Забудьте про соседа, появился другой заказ».

Или:

«Привет, это я, Антон Паландт. Меня еще называют Парикмахером. Я знаю, что вы вломились ко мне домой, но не могли бы вы быстро подъехать в другое место? У меня тут проблемы с одной умирающей проституткой».

Что бы то ни было, Эмма чувствовала себя так, словно позвонивший спас ей жизнь.

Пока.

Она поднялась, держась за край комода, и задумалась, не схватить ли с тумбочки одну из баночек с таблетками – сейчас, при ярком свете лампы, она разглядела надписи предположительно на кириллице. Но претворить это решение в дело у нее уже не получилось.

Прямо перед ней колыхнулись подушки.

Покрывало изогнулось, образовав в нескольких местах бесформенные выступы, как живот беременной, внутри которого толкается малыш.

Затем из-под одеяла высунулась рука, и лысый, худющий мужчина сел в постели.

Глава 23

Своим голым костлявым торсом он напоминал изголодавшегося пленника.

В его широко раскрытых глазах стояли слезы. Он ни разу не моргнул.

Ни тогда, когда повернул голову к Эмме.

Ни тогда, когда пристально уставился на нее.

Ни даже тогда, когда она издала пронзительный крик и выбежала из комнаты. Вдоль по коридору, вниз по лестнице к выходу, прямо в руки мужчинам, как Эмма сначала думала. На самом деле она просто задела в прихожей манекен для парика и свалилась при этом сама. Но тут же поднялась и помчалась на улицу, уже не думая о соседях или других свидетелях. Несколько раз поскальзывалась на обледеневшей булыжной мостовой, но уже без падений.

Эмма бежала, бежала и бежала… Пугаясь гравия, который хрустел у нее под ногами. Пыхтения, которое вырывалось из легких.

Она прижала ладонь к боку, где особенно сильно закололо, и поспешила дальше, пока не добежала до своего дома. Единственного во всей округе отдельно стоящего здания, которое Филипп защитил, как банк, электронными замками, открывающимися с помощью транспондера. Это круглый, напоминающий монету чип, который нужно поднести к замку и дождаться, пока тот не пропищит два раза, – его-то Эмма и доставала из кармана джинсов, поднимаясь по клинкерной лестнице.

И который чуть не выронила, когда увидела, что светодиодная лампочка в замке горит зеленым. К тому же через занавеску в дверном окошке пробивался матовый свет.

Нет. Этого не может быть, мысленно закричала Эмма.

Это невозможно!

Кто-то отключил сигнализацию, открыл дверь и зажег внутри свет.

И это не Филипп, потому что его машина не стоит на улице.

Глава 24

– Ты куда?

Эмма, которая уже развернулась на пятках и безуспешно пыталась нащупать свой сотовый, чтобы при необходимости набрать 110, почувствовала безграничное облегчение, услышав за спиной голос лучшей подруги.

Она повернулась к открывшейся двери:

– Господи, Сильвия. Ты меня напугала.

Вместо того чтобы извиниться или, по крайней мере, поздороваться, как положено, подруга просто оставила ее стоять на лестнице, а сама, не сказав ни слова, исчезла в доме.

Эмма последовала за ней с чувством полного изнеможения. Самсон, проникновение в дом Паландта, вломившиеся туда же парни, обратный путь, стоивший ей последних сил, – все это измотало ее. Еще одна проблема – а на это указывало странное поведение подруги – была ей совсем ни к чему.

Она закрыла дверь.

Дрожащими пальцами повесила пальто на вешалку, стянула мокрую от снега обувь и прошла в гостиную. От резкой перемены температур кровь прилила ей к щекам.

– С тобой все в порядке?

Сильвия яростно помотала головой. Ее темные локоны, всегда собранные на затылке, сейчас безжизненно падали ей на плечи.

Обычно, приходя в гости, Сильвия удобно устраивалась с ногами на диване и просила Эмму приготовить ей латте макиато, а потом принималась оживленно болтать, в основном о незначительных событиях прошедших недель. Сегодня вместо привычного дизайнерского платья она была одета в спортивный костюм мышиного цвета и, как статуя, сидела на краю дивана, уставившись на догорающие в камине угли.

– Нет, ничего не в порядке, – подтвердила она свой непривычный наряд и странное поведение.

Сильвия Бергман была не только ее лучшей, но и самой большой подругой. Даже в широчайшем кругу знакомых Эммы не нашлось никого, кто был бы с ней на одном уровне, и не только в переносном смысле. Одно то, что Сильвия носила обувь сорок второго размера, кое о чем говорит. А также тот факт, что она чуть не стала профессиональной баскетболисткой, если бы ее консервативные родители не настояли на солидной профессии, хотя думали они при этом скорее о высшем медицинском образовании, чем о курсах физиотерапевта. Пациенты частной практики Сильвии в Вайнберге любили ее за большие волшебные руки, которые, как ультразвуковые локаторы, сначала определяли напряженные места и блокады, а потом снимали их, надавливая на только ей одной известные энергетические и рефлекторные точки. Судя по внешнему виду Сильвии, сегодня подобная процедура не повредила бы ей самой. Каждая клетка ее тела казалась скованной и напряженной.

– Сядь! – резко приказала подруга, словно это она хозяйка дома, а Эмма всего лишь приглашенный гость.

Эмма поборола приступ усталости, от которой ее покачивало, особенно сейчас, когда она снова оказалась в собственных четырех стенах. Хотя ее дом не казался больше таким надежным, как еще сегодня утром. В том числе потому, что Сильвия сама открыла себе дверь.

– Сильвия, я не хочу ничего говорить, но ты знаешь, что я дала тебе ключ только на крайний случай?

– Сядь! – повторила Сильвия ледяным голосом. – Это и есть крайний случай.

– Да что с тобой? – спросила Эмма и решила постоять. Несмотря на слабость в коленях, ей вдруг показалось важным держать дистанцию. В случае необходимости она ухватится за каминную полку.

– Ты спрашиваешь, что со мной? – Сильвия совершила невозможное и окаменела еще больше. – Почему ты со мной так поступаешь? – выдавила она из себя.

– О чем ты?

– Вот об этом!

Ее подруга достала из кармана спортивной куртки белую коробочку для таблеток с красной крышкой.

– Ты знаешь, что это? – спросила она.

Эмма кивнула:

– Похоже на прогестерон, который я дала тебе.

Препарат, который повышает шансы забеременеть. Средство усиливает кровоснабжение матки. Женщинам, которые хотят завести детей, этот половой гормон назначают перед оплодотворением. А после – чтобы не потерять ребенка. Гинеколог прописал эти таблетки Эмме после УЗИ, а она отдала начатую упаковку своей лучшей подруге.

После кровотечения, после той ночи в отеле, они были ей больше не нужны.

– Почему ты так со мной поступаешь? – повторила Сильвия и поставила коробочку на журнальный столик.

– Черт побери, о чем ты говоришь?

– Ты не хочешь, чтобы у меня были дети?

– Прости?

– Желаешь мне такой же судьбы, как у тебя?

– Да что на тебя нашло? – Эмма подняла обе руки, раскрыла и снова сжала пальцы, разминая воздух, словно невидимое тесто, беспомощная, не зная, как реагировать на это чудовищное, возмутительное обвинение. – Зачем мне так думать? – спросила она со слезами на глазах. – Я люблю тебя, Сильвия. Ночь с Парикмахером я и врагу не пожелаю.

Сильвия какое-то время молча смотрела на нее, потом презрительно кивнула, как будто ждала подобной лжи.

– В последние недели меня постоянно тошнило, были головные боли и усталость, – глухо произнесла она. – Сначала я радовалась, потому что думала: наконец-то получилось. Но тесты были отрицательные, а потом начались месячные. Тогда я пошла к врачу. Он спросил, принимаю ли я какие-то медикаменты. Только утрогест, ответила я, и врач меня похвалил: «Да, это может помочь».

Взгляд Сильвии блуждал по лицу Эммы, как акупунктурная игла. Лучшая подруга открыла рот, и Эмма невольно сделала шаг назад, как от рычащей собаки, которая скалит зубы.

– Конечно, при условии, что в пачке, которую подарила дорогая подруга, действительно был прогестерон. А не левонор что-то там, – произнесла Сильвия слишком тихим для такого возмутительного обвинения голосом.

– Левоноргестрел? – Эмму бросило в жар. Впервые за сегодня она потела. – Это невозможно, – выдавила она. Шатнулась в сторону камина, и ей стало еще жарче.

– О чем ты думала? – спросила Сильвия. – Когда кровотечения стали сильнее, Петер взглянул на таблетки. Оказалось, его бывшая жена тоже их как-то принимала, и он сказал, что ее таблетки выглядели иначе.

Петер!

Безымянный друг Сильвии. По крайней мере, Эмма не знала его фамилии, хотя это может быть связано с тем, что она почти не слушала свою лучшую подругу, когда та рассказывала о нем. Сильвия познакомилась с ним уже в период «после», когда Эмму меньше всего интересовали рассказы о любовных отношениях. Она даже ни разу не захотела взглянуть на его фото. Все, что ей было известно о Петере, – что он якобы «тот самый», мужчина мечты, от которого Сильвия хотела детей.

– Поэтому я отнесла таблетки к аптекарю. И он их изучил.

Ее лучшая подруга расплакалась. В слезах схватила упаковку со стола и швырнула в сторону Эммы, но промахнулась. Упаковка пролетела мимо и отскочила от книжного стеллажа за спиной. При ударе об пол коробка раскрылась, и таблетки покатились по паркету, как крошечные игрушечные шарики, а Сильвия закричала:

– Ты их перепутала! Ты, чокнутая, дала мне таблетку следующего дня!

Глава 25

Эмма издалека смотрела на упаковку – точно такую же она дала Сильвии три месяца назад.

Таблетку следующего дня?

– Должно быть какое-то логическое объяснение, – сказала Эмма, не представляя, что это может быть.

– Почему меня не удивляет, что ты собираешься рассказать мне одну из своих историй.

– Сильвия, ты знаешь меня.

– Точно?

«Без понятия. Я даже себе не могу этого сказать».

Эмма нервно почесала руку ниже локтя. Неожиданно почувствовала зуд по всему телу.

– Если то, что ты говоришь, правда, значит, таблетки подменил кто-то другой.

– Ах да, снова одиозный Некто. Как и Некто, который тебя якобы изнасиловал.

Вот оно что.

Теперь все ясно. Якобы.

Одно-единственное слово. Больше чем достаточно, чтобы выбросить их дружбу в мусорный бак и накрыть сверху крышкой.

– Я не это хотела сказать, – ахнула Сильвия. Она выглядела так, словно очнулась ото сна. С изменившимся, смягчившимся взглядом закрыла рот рукой.

– Но только что сказала, – сухо ответила Эмма. Якобы.

– Знаю. Но поставь себя на мое место. Что я должна думать?

– Правду.

– Какую правду, Эмма?

Сильвия перевела дыхание и продолжила, с каждым словом раздражаясь все сильнее:

– Гостиничный номер, которого не существует? Свидетельница, которую не нашли? Господи, да ты даже не вписываешься в общую схему. Парикмахер убивает проституток. А ты самая верная жена, какую я знаю. И ты жива.

– Меня обрили и изнасиловали. В моей комнате был мужчина…

– Да. Как и Артур в твоем шкафу…

Все кончено.

Мусорный бак, в котором гнила их дружба, вот-вот отправится на свалку.

– Да как ты смеешь, ты… ты… – От боли Эмма не могла подобрать слов. Она закрыла глаза, рискуя потеряться в вихре воспоминаний.

Сверкнули буквы на зеркале.

УБИРАЙСЯ.

Она слышала голос отца.

НЕМЕДЛЕННО УБИРАЙСЯ. ИЛИ ТЕБЕ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ!

Слышала звук вибрирующих лезвий.

ЗРРР.

Слышала, как захлопнулась дверь. С такой силой, что вся гостиная содрогнулась.

– Той ночью я лишилась не только волос и чувства собственного достоинства, но и ребенка! – кричала Эмма, не открывая глаз. При этом яростно била себя в живот. Раз, второй, третий. Все сильнее. Пока от боли не опустилась на колени. Закашлялась, захрипела, как перед приступом рвоты.

– Помоги мне, – вырвалось у нее. – Помоги мне, я не знаю, что со мной происходит.

Она открыла глаза, протянула руки к подруге.

Но в комнате не было никого, кто мог бы ей помочь.

Сильвия давно ушла.

Глава 26

Эмма доплелась до дивана и закашлялась.

Горло обжигало от позывов рвоты, желудок горел после ударов. Она подумала о бедном Самсоне, которому наверняка еще хуже и которому должны помочь.

Таблетками.

«Ты их перепутала. Ты чокнутая».

Сильвия ушла, но ее голос по-прежнему звучал в голове у Эммы, продолжая предъявлять обвинения, которых она не понимала.

Она еще никогда не принимала таблетку следующего дня, тем более не имела запаса, который могла бы кому-то передать. Как врач она чувствовала ответственность и ни за что бы не подсунула лучшей подруге не то лекарство. Только не Эмма – та, которая, протестуя против превышения прав в отношении пациентов, даже решилась повторить эксперимент Розенхана. И все же, как бы ужасны ни были обвинения Сильвии и как бы глубоко ни ранили Эмму подозрения подруги, эта ссора не имела значения по сравнению с тем, что до этого произошло в доме Паландта.

Эмма снова поднялась с дивана.

Она должна позвонить Филиппу.

Конечно, он станет упрекать Эмму, как только узнает о ее самостоятельном походе. Но в итоге будет вынужден согласиться: Антон Паландт очень странный сосед, к которому нужно присмотреться.

Она пошаркала к вешалке в прихожей.

– Алло, Филипп? Попроси, пожалуйста, следователей заняться человеком, проживающим по адресу Тойфельзее-аллее, 16. Лысый, глотает горы лекарств, живет в доме с задернутыми шторами. Ему определенно кто-то угрожает, и самое главное, в его доме полно манекенов для париков. А на одной такой штуке в спальне даже надеты женские волосы, и не спрашивай меня, как я это выяснила.

Что-то в этом роде собиралась она сказать ему по телефону, но, ощупав куртку, с ужасом поняла, что это невозможно. Потому что ее сотовый исчез.

Нет! Нет, нет, нет…

В отчаянии Эмма опустила руки.

«Исчез» – неправильное слово для того, что произошло с ее мобильным телефоном.

«Я его потеряла», – подумала она и громко выругалась, когда ей стало ясно, что существует только одна возможность, где он мог выпасть из кармана.

У А. Паландта.

«Когда, выбегая из дома, я налетела на манекен для парика».

Глава 27

Эмма почувствовала, как ее пронзил холодный сквозняк – психосоматическая реакция. Часть разума говорила, что нужно забрать телефон, другая спрашивала, неужели она настолько рехнулась, что готова вернуться в логово льва.

Эмму бил озноб, и она достала из платяного шкафа свой небесно-голубой махровый халат. От него пахло парфюмом, который она откопала позавчера – в надежде, что духи, которые Филипп купил ей в Барселоне на первую годовщину свадьбы, напомнят о счастливых днях «прежнего» времени. Но композиция из черной смородины, амбры и лотоса лишь подтвердила опасение, что прошлое счастье невозвратно потеряно.

Эмма вяло проследовала на кухню и сняла беспроводной телефон с базы рядом с кофемашиной.

Прислонившись спиной к вибрирующему холодильнику, она глядела в сад и набирала номер сотового Филиппа.

«Пожалуйста, подойди. Пожалуйста, подойди…»

Ворона приземлилась посреди сада на расщепленный ствол березы, в которую несколько лет назад попала молния и которую уже давно следовало бы убрать. Начинало смеркаться, и между деревьями уютно горели огоньки соседских домов, как маленькие серные лампы.

В «прежние» времена в такие выходные она бы налила себе чашку любимого чая, зажгла свечку и поставила классическую музыку, а так единственным саундтреком, сопровождавшим ее депрессивное настроение, был бесконечный телефонный гудок.

Она уже рассчитывала на голосовую почту, как в трубке раздался щелчок, и Эмма услышала кашель.

– Да? Алло?

Эмма оттолкнулась от холодильника, но ощущение вибрации в спине осталось. Оно даже усилилось, когда Эмма поняла, кто подошел к сотовому ее мужа.

– Йорго?

Полицейский говорил шепотом:

– У тебя все в порядке?

– Да. Где Филипп?

– Он… подожди-ка. – Она услышала шелест, затем шаги и в конце звук захлопнувшейся двери. Теперь Йорго говорил громко, его голос звучал необычно гулко, словно Йорго стоял в пустом помещении. – Он не может сейчас говорить.

– Ага.

– Он как раз делает доклад. Его сотовый пока у меня.

Это отговорка?

Эмма крепче прижала трубку к уху, но не смогла расслышать никаких звуков на заднем фоне, которые подтвердили бы или опровергли заявление Йорго.

– А тебя не интересует доклад лучшего друга?

– Я вышел из зала специально ради тебя. Какая-то проблема?

«Да. Моя жизнь».

– Сколько он еще будет говорить? – спросила она.

– Еще какое-то время. Послушай, меня это не касается, но если ты насчет его визита в Le Zen…

Внутри у Эммы словно открыли морозильную камеру.

– Откуда ты об этом знаешь? – прохрипела она. Объяснение было настолько же простым, насколько неловким для Эммы.

– Филипп поставил телефон на громкую связь в машине, когда прослушивал сообщения голосовой почты.

Она нервно моргнула.

Проклятие.

Она совсем забыла про свой первый звонок. И Йорго все слышал.

Эмма вернулась из кухни в гостиную.

– Филипп был по работе в том отеле четыре недели назад. Я это знаю, потому что сопровождал его. Нам еще раз показали все номера на двадцатом этаже. А что он должен был сказать, когда перед ним вдруг возник этот ветеринар? «Привет, я жду директора отеля. Мы хотим найти номер, в котором изнасиловали мою жену»?

Эмма непроизвольно кивнула.

Это логично.

Морозильная камера у нее в животе снова захлопнулась.

– Разве ты не прослушала сообщения голосовой почты? – спросил ее Йорго после короткой паузы.

– Прости, что ты имеешь в виду?

– Филипп перезванивал тебе много раз. Но ты не подходила ни к сотовому, ни к домашнему телефону.

«Потому что я как раз вломилась в дом к Паландту, потеряв при этом свой телефон», – чуть было не сказала Эмма.

Вот дерьмо!

Как только ее сосед найдет аппарат в своей прихожей, то выяснить, кто проник к нему в дом, – лишь вопрос времени.

«К тому же он видел меня в своей спальне!»

Эмму бросило в холод при воспоминании о широко распахнутых застывших глазах.

– Можешь передать Филиппу, что я снова доступна. Пусть он позвонит мне на домашний. И спасибо за записку.

На заднем плане стало шумно, как будто Йорго активировал громкую связь.

– Какую записку? – спросил он.

– Ну, ту, что ты сунул мне в руку. Спасибо, что ты мне веришь.

– Прости, но я не знаю, о чем ты говоришь.

– Что?

Эмма чувствовала себя как после спринта. Без сил. Она села за рабочий стол и уставилась в окно, пытаясь найти точку, чтобы зафиксировать хотя бы взгляд, если уж ее рассудок сошел с рельсов.

Снова увидела расщепленную березу в саду.

Ворона уже улетела.

– Но ты… ты же мне…

Записка!

Она торопливо проверила карманы брюк, но бумажки нигде не было. Эмма попыталась сконцентрироваться, но ей не приходило в голову, куда еще она могла сунуть записку Йорго. За это время столько всего случилось, она могла выпасть у ветеринара, по дороге к Паландту или даже в его доме вместе с сотовым.

– Я не давал тебе никакой записки, – услышала она голос Йорго, который вдруг зазвучал непривычно раздраженно.

– ТЫ ЛЖЕШЬ! – хотела крикнуть Эмма, но тут ее взгляд упал на предмет на столе, настолько большой, что не заметить его было просто невозможно. Это как с общеизвестным лесом, которого не видишь за деревьями. Эмма содрогнулась.

– Что-нибудь еще? – услышала она вопрос Йорго, словно откуда-то издалека.

Озноб перешел в сильную дрожь, и Эмма ничего не могла с этим поделать.

– Нет, – прохрипела она и повесила трубку, хотя ей хотелось прокричать: «ДА. ЕЩЕ КОЕ-ЧТО. НЕЧТО АБСОЛЮТНО УЖАСНОЕ!»

Ее так сильно трясло, что беспроводной телефон выпал у нее из руки – но эта экстремальная реакция была связана не с глазами Паландта или побегом из его дома. А с посылкой.

Той, которую Салим оставил у нее для загадочного соседа.

Она снова лежала.

На столе.

На своем месте.

Там, куда Эмма ее положила.

Словно никуда и не пропадала.

Глава 28

Алкоголик понимает, что делает, когда подносит ко рту бокал для первого глотка. Так и Эмма знала, что случится, когда принялась развязывать бечевку. Она отправлялась в опасное, саморазрушительное путешествие, проникая глубоко в трущобы своего бессмысленного существования.

Одна из первых вещей, которую она выучила на лекциях по психиатрии, было значение термина «паранойя» – слова греческого происхождения, которое правильнее всего переводить как «вопреки рассудку». Именно так она и действовала: рассудку вопреки. Это было даже преступлением, хотя нарушение тайны частной переписки нисколько ее не волновало. Гораздо больше она боялась самой себя. Что, если они все правы? Полицейский психолог, которая утверждает, что Эмма выдумала изнасилование только для того, чтобы привлечь к себе внимание. Йорго, который говорит, что не передавал ей никакой записки.

Зато посылка снова нашлась.

Эмма была уверена, что она и есть ключ к разгадке всех таинственных событий последних часов, если не недель.

Но скольких людей с искаженным восприятием реальности она уже встречала? Скольких пациентов лечила – эти потерянные души, которые целыми днями только и делали, что размышляли о своих наблюдениях и переживаниях, пока наконец не превращали их в убедительные доказательства самых коварных теорий заговора и преследования? Неужели она перешла на другую сторону и теперь уподобилась им? Эмма знала, что на все можно взглянуть и по-другому. Что хотя за последние часы она обнаружила много «нестыковок», но не нашла ни малейшего доказательства тому, что эта посылка как-то связана с тем, что с ней произошло. Но все равно продолжила снимать упаковочную бумагу, до крови порезавшись о ее край.

Она оттянула язычки коробки в стороны. Буквально разорвала картон и запустила правую руку в пенопластовые шарики, которые должны защищать вложение от повреждений во время транспортировки. И вытащила из-под них коробочки, напоминающие по размеру упаковки таблеток, с иностранным шрифтом на лицевой стороне.

Всего как минимум десять упаковок, белые картонные коробочки с голубой полоской. Эмма открыла одну из них.

И правда, медикаменты.

Буровато-желтые таблетки размером с горошину, в прозрачных пластинах.

Но какие именно?

Эмма учила в школе английский и латынь, русского у них не было. Она снова взяла открытую упаковку.

То, что цифры обозначают количество таблеток, она еще смогла догадаться. Но ни прочитать торговое название лекарства, ни тем более определить действующее вещество не удалось.

Эмма нашла не очень профессионально сложенную инструкцию по применению, которая была втиснута в коробочку. Развернула листок, и кириллический шрифт напомнил ей о медикаментах на ночном столике Паландта. Она еще порылась в шариках и наткнулась на то, что, как ни странно, не заставило ее вскрикнуть от ужаса, хотя в руках у нее оказалось смертельное оружие.

Пластиковый скальпель.

У Эммы перехватило дыхание, когда она достала уже вскрытую целлофановую упаковку и вытащила из нее грязное лезвие.

Это что, кровь?

У Эммы возникло сюрреалистичное чувство, что кто-то стоит у нее за спиной и тянется к ней руками. Она обернулась, но там никого не было. Даже Самсона. А ей бы так хотелось, чтобы он был сейчас рядом.

С отвращением Эмма отложила нож в сторону и продолжила обследовать картонную коробку.

И тут наткнулась на коричневый флакон с этикеткой без логотипа и без печати, зато подписанный от руки кириллицей.

Эмма потерла глаза и запретила себе закрывать их дольше чем на секунду. Она чувствовала себя как водитель, который борется со сном за рулем.

Вообще-то ей следует съехать на обочину и сделать паузу.

Хорошая идея.

Ей очень хотелось прилечь на диван (совсем ненадолго, вот было бы чудесно), но это исключено. Что, если Паландт придет за посылкой?

Эмма схватила скальпель с грязным лезвием и сунула в карман халата.

Несмотря на оружие, она чувствовала себя абсолютно беззащитной: мало того что в настоящий момент она вряд ли сможет воспользоваться лезвием в случае необходимости, так и само оружие бесполезно против самого ужасного из всех врагов.

Против демонов, которые разрушают ее рассудок.

Что, если она приляжет отдохнуть, а посылка снова исчезнет, как только действие диазепама ослабнет?

Эмма подумывала, не сфотографировать ли ей в качестве доказательства упаковки лекарства, которые россыпью лежали перед ней на столе, но чем?

Ее сотовый остался у А. Паландта, и, судя по разговору его иностранных посетителей-громил, он в состоянии прочитать эти иероглифы, недоступные Эмме.

Ее взгляд задержался на ноутбуке.

«…Зато с этим справится мой компьютер!»

Она раскрыла ноутбук, зашла в панель управления и выбрала в установках русский язык.

Быстро получилось.

Гораздо больше времени потребовалось на то, чтобы найти на клавиатуре соответствующие значки. Тут работал только метод проб и ошибок, и лишь спустя несколько минут ей удалось ввести в Гугл-переводчик три слова (первое с упаковки таблеток, два вторых – с коричневого флакона).

Когда она посмотрела на правую колонку с результатом перевода, то пожалела об этом.

Морфий и гамма-оксимасляная кислота.

Первое знает любой ребенок. Второе любой врач.

ГОМК. Жидкий наркотик, который в больших дозах не только делает пациента беззащитным и безвольным, но и воздействует на его память. В прессе вещество получило печальную известность как «нокаутирующие капли» после множества случаев, когда насильники незаметно подмешивали его своим жертвам в напитки.

Эмма задохнулась и стала хватать воздух ртом.

В посылке лежало средство, которым Парикмахер отравил всех своих жертв.

Перед глазами у нее поплыло, как будто она смотрела на раскаленный асфальт в жаркий летний день.

Вот и настал момент, когда она наконец должна прекратить самостоятельное расследование. Строго говоря, это случилось уже давно. Бесконечно одинокая, несказанно уставшая, испытывая почти болезненную слабость, она встала из-за письменного стола, дотащилась до дивана, в изнеможении опустилась на подушки.

И задумалась.

О посылке и ее содержимом; о том, как надеялась, что оно развеет ее подозрения, а вышло наоборот.

Об А. Паландте, который, напуганный визитом вышибал, беззвучно плачет в своей темной спальне; о Филиппе, оставившем ее наедине с собой и своей внутренней пустотой и которому она не может теперь позвонить.

Не потому что ее мобильный телефон лежит в прихожей Паландта рядом с манекеном для париков – у нее есть домашняя трубка. И не потому, что боится гнева Филиппа после того, как совершила сегодня целых три преступления: незаконное вторжение в жилище, нарушение тайны частной переписки и повреждение чужого имущества.

Нет, Эмма не могла разговаривать с мужем по очень простой причине: у нее сами собой закрывались глаза.

Последнее, что она заметила, была тень, которая мелькнула справа, у двери в гостиную. Тень, напоминавшая темную мужскую фигуру, чье появление глубоко обеспокоило Эмму, но уже не могло заставить проснуться. С каждым шагом, что тень делала в ее сторону, Эмма все больше отдалялась от собственного сознания. И даже шарканье тяжелых сапог не помешало ей погрузиться в глубокий сон без сновидений.

Глава 29

Три недели спустя

Эмма открыла глаза и с трудом сориентировалась. Она знала, где находится (в бюро Конрада), кто она (параноидальная пациентка на скамье подсудимых) и почему она здесь (чтобы дать показания, от которых очень много зависит). Но Эмма не имела ни малейшего понятия, куда подевались последние минуты. Стрелка часов на полке перепрыгнула на пятнадцать минут вперед, и «Ассам» в чашке, который Конрад только что ей налил, уже не дымился, а Эмма ведь только успела моргнуть.

– Что произошло? – спросила она Конрада и зевнула.

– Ты заснула, – констатировал он. Его ноги уже не были закинуты одна на другую, и это оказалось единственным изменением его в остальном идеальной позы. Прямой, как свеча, он сидел в кресле, и ничто в его осанке не указывало на какое-либо напряжение или неудобство. Эмма знала, что уже много лет он является страстным поклонником аутотренингов и совершенствует умение уходить в себя и расслабляться.

– Я заснула? Во время нашей беседы? – не веря своим ушам, переспросила Эмма и помассировала затекший затылок.

– На середине предложения, – подтвердил он. – Ты такая сонная от лекарств, к тому же здесь слишком жарко. Я убавил огонь в камине.

Жаль.

Она посмотрела на стекло, за которым языки газового пламени были уже значительно ниже, и снова зевнула.

Конрад поднял брови и мягко спросил:

– Закончим на сегодня, Эмма?

– Тогда мне придется вернуться назад?

Она сглотнула. От одной мысли о ее «камере» к горлу подступал комок.

– К сожалению, да, но я гарантирую тебе, что сегодня ночью они не будут тебя привязывать.

«Вау, вот это прогресс!»

– Я хочу побыть здесь хотя бы еще немного…

– С удовольствием, но…

– Нет, все в порядке. Усталость ведь не болезнь, верно? У меня еще есть силы, так что стоит использовать время. Мне пойдет на пользу, если я все тебе расскажу.

– Все? – уточнил Конрад.

– На что ты намекаешь?

Он сделал глубокий вдох и немного помедлил.

– Ну, я замечаю, что кое о чем ты упоминаешь лишь мельком и потом быстро меняешь тему.

– Например?

– Например, о деньгах.

– Каких деньгах?

Конрад лукаво улыбнулся, словно этот вопрос доказывал его правоту:

– Разве ты не сказала, что ветеринар пожаловался, что твоя кредитная карточка заблокирована?

– Ах, это. – Эмма сложила руки на коленях.

– Что это значило? Ошибка банка?

– Нет, – призналась она тихо.

– Значит, ее действительно заблокировали?

– Да, – кивнула Эмма.

– А мейл, который ты до этого упомянула. О блокировке твоего счета. Ты решила, что это спам…

– Сообщение было настоящим.

Глаза Конрада сузились.

– У вас были проблемы с деньгами?

– Нет.

– Что тогда?

Эмма смущенно кашлянула, потом сделала над собой усилие.

– Ты спросил, были ли у нас проблемы с деньгами. Я сказала «нет», потому что проблемы были только у меня.

То, что Филиппу когда-то будет угрожать финансовый кризис, вообще трудно себе вообразить. Прежде чем рак сгубил обоих его родителей, они оставили ему наследство, которое сделали на строительстве ресторанов и заправочных станций на автобанах.

– Я слишком много заказывала, всякую ерунду в онлайн- и телемагазинах, от дорогих косметических продуктов до тапочек для микроволновой печи. Ненужный хлам, которым пыталась отвлечься. А в то же время моя практика не приносила никаких доходов.

– Но Филипп ведь помогал тебе? – поинтересовался Конрад.

– Да, ты же знаешь, какой он щедрый. Мы даже не заключили брачный договор, хотя у него было целое состояние. Но он и так выплачивает кредит за мою практику. Для своего шопоголизма я пользовалась собственным счетом.

– И когда деньги закончились, тебе было стыдно признаться в этом Филиппу.

Эмма потупилась:

– Да.

– Хорошо, – сказал Конрад, как будто пометил галочкой пункт в невидимом списке, и действительно сменил тему: – Поговорим о Сильвии. Что возмутило тебя больше? Когда она обвинила тебя в подмене таблеток? Или когда Сильвия сказала, что тебя «якобы» изнасиловали?

Эмма сглотнула.

– Я не знаю. Мне кажется, это одно и то же. Она выставила меня чокнутой лгуньей, которая хочет ей навредить.

– Разве? – Конрад наклонил голову. – Скорее, она сомневалась в твоей способности восприятия окружающего мира?

Эмма нахмурила лоб:

– А в чем разница?

– О, разница разительная. Ты ведь знаешь, что трое свидетелей автомобильной аварии иногда предлагают четыре версии случившегося. При этом ни один не лжет, просто в стрессовой ситуации мозг сыграл с кем-то злую шутку.

– Возможно, но уж я-то знаю, намеренно ли подменила ее таблетки, а также изнасиловали меня или нет.

Конрад кивнул, и в тот же миг произошло нечто жуткое. Он изменился так внезапно, словно кто-то переключил тумблер. Отеческая улыбка исчезла так же быстро, как и лукавые морщинки вокруг глаз. Его взгляд стал твердым, почти жестким, острым, как игла для прошивки документов, лежащая на его столе. Нижняя челюсть выступила вперед, дыхание было спокойным.

«Так выглядит лиса, готовая наброситься на кролика», – подумала Эмма. И правда, ее заботливый ментор превратился в пресловутого звездного адвоката, перекрестных допросов которого боялись свидетели и прокуроры во всей Германии.

– Значит, ты уверена? – спросил он.

– Да.

Эмма сжала руки под кашемировым пледом в кулаки.

– Как и в том, что тебя подвергли принудительному лечению в ходе эксперимента Розенхана?

– Конрад, я…

– И все-таки ты заявила это слушателям твоего доклада. Показала им видео. Правда, у женщины был другой цвет волос, но ты сказала публике, что именно тебя лечили электрошоком.

– Да, но…

Вот и вырвалось. Это «но», которое все изменило. Эмма принялась тереть глаза в тщетной попытке сдержать слезы.

– Но я не знаю, почему соврала там, – сказала она и тут же поправила себя: – Или все же знаю. Я хотела сбить спесь с одного коллеги, его зовут Штаудер-Мертенс, надменный козел, который хотел поднять меня на смех своими вопросами. Это была большая глупость. Но…

Второе «но» повисло в воздухе, потому что не было ничего, что могло бы исправить ее вранье.

– Вопрос твоего коллеги мог быть триггером для твоей лжи. Но не причиной.

– Я сама это знаю.

Она отвернулась к окну. Смотрела на снег на озере. Мечтала оказаться там. Бездыханной, дрейфующей подо льдом.

– Конечно, знаешь, – не отступал Конрад. – Твоя специализация – псевдология. Ты понимаешь обстоятельства, которые могут вызвать патологическое влечение ко лжи.

– Конрад, пожалуйста…

Она повернулась к нему. Взглянула умоляюще, но защитник по уголовным делам не знал жалости и перечислял симптомы:

– Недостаток внимания в детстве. Эмоциональное отвержение родителями, в частности отцом. Незаурядная фантазия, которая помогает сбежать в иллюзорный мир, где самым близким человеком становится выдуманный друг, которого зовут, например, Артур.

– ПРЕКРАТИ! – Эмма сорвала плед с коленей. – Зачем мы вообще разговариваем, если ты все равно не веришь ни одному моему слову? – выкрикнула она и хотела вскочить с дивана. Но переоценила свои силы, качнулась назад и опрокинула чашку.

Крупные капли покатились с журнального столика прямо на белую часть ковра. На темном ворсе по краям – когда-то густого черного цвета, но со временем выцветшем и приобретшем коричневый оттенок – пятно было бы не так заметно.

– Мне очень жаль, Конрад. Черт, я не хотела. – Слезы снова навернулись Эмме на глаза, но она больше не пыталась их сдерживать.

– Не страшно, – услышала она слова Конрада, который рефлективно вскочил, и по сути он был прав. Пятнышко было незначительным, его выведут в любой химчистке, но Эмма все равно чувствовала себя так, будто осквернила его святыню.

Как назло, именно этот ковер!

Она знала, что значит для него эта старая вещь. Несколько десятилетий назад, еще будучи студентом, Конрад привез ковер из поездки в Тибет. Это была его первая крупная покупка, его талисман, – и она его испачкала.

– Куда ты собралась? – спросил ее Конрад, когда Эмма снова попыталась подняться с дивана.

Она показала на дверь рядом с выходом, которая вела в ванную комнату Конрада.

– За водой и мылом.

Он мягко покачал головой, снова превратившись в старого друга и наставника. Превращение также произошло за доли секунды, и, хотя Конрад не улыбался, его слова прозвучали тепло и дружелюбно, как раньше.

– Ковер абсолютно не важен, Эмма. Важно, чтобы ты рассказала мне правду.

– Я и пытаюсь, но ты пугаешь меня.

Конрад пожал плечами, словно говоря: «Знаю, но что делать?»

– Не позволяй себя запугать, – мягко попросил он Эмму и снова сел. – Я лишь играю здесь Адвоката Дьявола. Прокурор в суде будет пытаться вывести тебя из равновесия совсем другими приемами.

Эмма сглотнула. Ей хотелось, чтобы он обнял ее или хотя бы взял за руку, но Конрад просто смотрел, как она снова села. Лишь затем он поднялся, извлек из кармана брюк большой носовой платок и насухо вытер им стол. Темное пятно на полу проигнорировал.

– Прокурор вытащит наружу все твои темные тайны, по-другому он не может. Все-таки он хочет пожизненно упрятать тебя в тюрьму.

– Я знаю.

Эмма почесала голову надо лбом, справившись с желанием проверить длину волос. Высморкалась в платок, потом сказала:

– Я не хотела всего этого, ты мне веришь? Конрад слегка постучал себя пальцем по губам, потом сжал их и ответил после короткой паузы:

– Обычно я говорю в таких случаях: «Не в этом дело». Для меня не имеет значения, лжет ли мой подзащитный или говорит правду. Но сейчас все по-другому.

– Потому что мы друзья?

– Потому что я еще не знаю всей истории, Эмма. Расскажи ее! И не только то, что мне и так известно из документов по делу. Ты должна копнуть глубже. И рассказать о вещах, которые причиняют тебе боль.

Эмма видела его насквозь и понимала, что он имеет в виду. Он хочет услышать про трупы.

Ну что же…

Она сфокусировала взгляд, перевела его с камина и письменного стола на окно. Сквозь него было видно озеро, возле которого она, вероятно, уже никогда не сможет прогуляться.

Зато в ее голове были картинки, которые навсегда останутся с ней, как бы быстро она ни убегала от самой себя.

Например, мусорный бак с отрубленными частями тела.

Да, хорошая идея.

Почему бы не рассказать ему о мусорном баке?

Но сначала нужно объяснить, как она вообще оказалась в сарае и почему во второй раз вышла из дому, не заметив, что за ней наблюдает почтальон… Но обо всем по порядку.

Эмма откинулась на диване и сделала Конраду одолжение – направилась туда, «где было особенно больно».

Обратно в старый дом на Тойфельзе-аллее, в котором вскоре потеряет все, что ей когда-то было важно.

Глава 30

Тремя неделями ранее

Эмма оставалась абсолютно спокойной.

Она заснула сидя, склонившаяся набок голова лежала на спинке дивана, и вся комната казалась опрокинутой, словно повернутой на сорок пять градусов против часовой стрелки.

Чайная чашка на журнальном столике, фоторамки на каминной полке, ваза с засушенными цветами на окне – все в гостиной противилось силе притяжения.

В том числе и мужчина, в трех шагах от нее.

На мгновение Эмма решила, что это сон, и удивилась, что снотворное вообще допустило какие-то сновидения. Потом удивилась своему удивлению, так как во сне обычно не анализировала свое сознание. Наконец поняла, что ее глаза открыты, а вокруг все реально: пыль на журнальном столе, сгоревшие поленья в камине, мокрый халат – она успела насквозь пропотеть за эту короткую, но интенсивную фазу сна. И мужчина в грубых зимних сапогах, с которых на половицы капала талая вода.

Мужчина!

Эмма выпрямилась так быстро, что на мгновение у нее закружилась голова и все вокруг завертелось.

Потянулась к напольной лампе и включила ее. Теплый, мягкий свет залил сумеречную гостиную.

– Привет, – сказал мужчина и поднял руку.

– Что вам нужно?

Эмма нащупала скальпель в кармане халата. На удивление, она была далеко не так напугана, как должна бы при виде чужого человека, который забрался к ней в дом, пока она спала.

Она была возбуждена, взволнована, чувствовала себя как перед экзаменом, к которому не подготовилась, но вовсе не собиралась впадать в ступор или кричать. Что было связано не столько с ее покорностью судьбе, сколько с тем, что мужчина выглядел далеко не так пугающе, как в первый раз, когда она его увидела.

Меньше часа назад.

Плачущим в своей спальне.

– Господин Паландт? – спросила она, и незнакомец молча кивнул.

До этого у него была лысина, но сейчас он надел темно-коричневый короткий парик, который, намокнув под снегом, местами казался черным.

Паландт был высокий, ростом почти с Сильвию, и худой, даже тощий. Черная куртка висела на его плечах, как мешок. С желтыми пуговицами, которые выглядели причудливо модно для того, кто в остальном не следит за внешностью. Слишком тонкие для такой погоды вельветовые брюки казались на три размера больше, как будто Паландту приходится носить вещи старшего брата. При этом на вид ему было под шестьдесят.

Но самым запоминающимся в соседе были его очки. Бежевое чудовище из пластика с настолько толстыми стеклами, что сложно было разглядеть глаза. Он вообще видит что-нибудь без этой бандуры?

– Что вам нужно? – Эмма надеялась, что у себя в спальне Паландт не узнал ее. – Как вы вошли сюда?

Эмма поднялась с дивана. У нее было такое чувство, словно она должна извиниться, хотя это сосед проник в ее дом, а незаконное вторжение в жилище будет посерьезнее повреждения чужого имущества.

– Простите. Надеюсь, я вас не напугал, но входная дверь была открыта.

Входная дверь?

Эмма помнила, как, рыдая, лежала на полу и слышала, что разозленная Сильвия со всей силы захлопнула дверь. Удар был такой, что даже в гостиной все содрогнулось.

Возможно, замок не сработал.

«Я, дура, не проверила!»

Паландт отвернулся от нее и посмотрел на письменный стол.

На посылку!

Ее содержимое лежало, разбросанное среди стиропорных шариков, словно какой-то нетерпеливый ребенок вскрыл свой новогодний подарок, разорвав упаковку.

– Мне очень жаль, – сказала она с чувством вины и указала на стол. – Я… то есть… я не очень хорошо себя чувствую. Это была глупая идея – посмотреть почту, после того как я приняла снотворное. Я решила, что посылка для меня. Мне очень жаль.

– Без проблем, – сказал Паландт. Слова прозвучали дружелюбно и тепло, хотя и тихо. – Как уже сказал, это я должен извиняться.

Эмма непроизвольно помотала головой, и Паландт продолжил:

– Да, да. Я не должен был вваливаться сюда, чтобы забрать посылку. – Он сунул руку в задний карман своих вельветовых брюк и вытащил карточку-извещение от Салима. – Я стучал, а звонка не нашел…

– Звонок впереди на садовых воротах.

– А, да, к садовым воротам я уже не пошел, когда поднялся по лестнице. Знаете, я не очень хорошо держусь на ногах. – Он посмотрел вниз, словно хотел убедиться, что его тощие ноги еще соединены с исхудавшим телом. – Как бы то ни было, когда никто не ответил, я заволновался, что сюда тоже кто-то проник.

– Тоже? – спросила Эмма, и внезапно появился он – страх. Потому что Эмма, разумеется, знала, о чем говорил Паландт.

– О, ко мне в дом уже много раз вламывались, да вот только что, – сказал ее сосед и почесал затылок. – Сегодня они даже были у меня в спальне и наблюдали за мной.

Эмму бросило в холод. Она открыла рот, хотела задать вопрос, который тут же задал бы любой человек: «О ком вы говорите? Чего они от вас хотят? Вы сообщили в полицию?» – но не смогла издать ни звука. Когда увидела, что парик на голове Паландта сдвинулся, из-за того что он беспрестанно чесал голову.

Он пробормотал что-то похожее на «этот проклятый зуд…», и в тот же момент его безобразные очки превратились в аквариум.

Паландт заплакал.

Глава 31

– Вы не?.. – Паландт шмыгнул носом и осмотрелся, как будто искал в гостиной что-то определенное. Затем, похоже, нашел, потому что отвернулся от Эммы и сделал шаг вправо. – Вы не против, если я присяду?

Не дожидаясь ответа, тяжело опустился в кресло, которое стояло наискосок от дивана и в котором Филипп любил по воскресеньям читать газету. Кресло было обито темно-зеленой кожей, с серыми подлокотниками – в уродливом индустриальном стиле, как считала Эмма, который вовсе не вписывался в деревенский интерьер дома. Но оно досталось Филиппу по наследству от матери, и он очень им дорожил. Паландт, похоже, тоже неплохо себя в нем чувствовал, во всяком случае, он с облегчением вздохнул, вытер ребром ладони слезы со щеки и закрыл глаза.

Эмма, которая в нерешительности стояла перед журнальным столиком, уже испугалась, что сосед заснул, как Паландт открыл глаза.

– Мне очень неловко, фрау Штайн, но я себя неважно чувствую, как вы, наверное, уже заметили.

Фрау Штайн.

Эмма задумалась, откуда сосед знает ее имя, потому что оно не значилось на двери, но потом догадалась, что Салим наверняка написал его на извещении.

– А что с вами? – спросила она, хотя ее интересовали совсем другие ответы. Например, нашел ли он сотовый телефон. Что с его волосами. Не играет ли он с ней в «кошки-мышки» и не наступила ли сейчас так называемая «фаза усыпления бдительности», когда Эмма должна думать, что от слабого, страдающего Паландта не исходит никакой опасности, а он только и ждет подходящего момента, чтобы вцепиться ей в горло.

– У меня рак, – коротко ответил он. – Опухоль в печени. Метастазы в легких.

– Поэтому такие медикаменты? – Оба посмотрели в сторону письменного стола.

– Морфий и ГОМК, – открыто сказал Паландт. – Одно снимает боль, другое возбуждает или помогает заснуть, в зависимости от дозировки. Сегодня я, похоже, немного переборщил, поэтому и проспал почтальона. – Он грустно рассмеялся. – Никогда не думал, что стану наркоманом. Знаете, я всю жизнь занимался спортом, питался здоровой пищей, не пил, да мне и нельзя было с моей работой.

Паландт говорил быстро, с типичным для одиноких людей волнением и стыдливостью, когда спустя долгое время у них наконец появляется возможность побеседовать с кем-то, пусть даже абсолютно чужим человеком.

– Я работал в цирке, – поведал он ей. – Меня называли Дядюшка Длинные Ноги, может, вы даже слышали обо мне. Нет? Ну да, это не вчера было. Во всяком случае, Дядюшка Длинные Ноги, как паук, имел длиннющие конечности, но мог сделаться совсем маленьким. Господи, каким я был гибким, за номер с чемоданом мне особенно аплодировали.

– Номер с чемоданом? – удивилась Эмма.

– Да, я мог так сложиться, что помещался в маленький чемоданчик. – Паландт грустно улыбнулся. – Тогда у меня еще были резиновые кости. Сегодня больно нагнуться, даже чтобы завязать шнурки.

Эмма сглотнула. Мысль о человеке, который забивается в самый дальний угол комнаты, чтобы не быть обнаруженным, прежде чем обитатель этой комнаты ляжет спать, не оставляла ее.

Но в Le Zen не было ни одного укромного уголка. Даже для человека-змеи.

Эмма посмотрела в окно. Под колпаком уличного фонаря кружились снежинки, как рой мошек вокруг огня. Она почувствовала тупую боль, которая давила на лоб изнутри. Эмма подумала, что полтаблетки того средства на столе хватило бы, чтобы избавить ее от боли, какой бы сильной ни была начинающаяся мигрень.

Она заметила, что Паландт проследил за ее озабоченным взглядом в сторону посылки, и сказала:

– Меня это не касается, но я врач, знаете ли. Паландт засмеялся.

– Вы хотите знать, почему я заказываю эти дешевые аналоги на черном рынке?

Она кивнула.

– Да, это была глупая идея, – объяснил Паландт. – Знаете, раньше у меня никогда не было медицинской страховки. Зачем? Я всю жизнь был здоров, а если что-то пойдет не так, думал я, то просто буду жить на свои накопления в доме матери.

– Фрау Торнов?

– Это ее девичья фамилия. После развода она снова ее взяла. Вы были с ней знакомы? – Паландт обрадовался и мягко улыбнулся.

– Мы иногда встречались на улице, милая женщина, – ответила Эмма. – Я уже давно ее не видела.

– Она в Таиланде, – объяснил он. – В доме для престарелых, прямо на побережье.

Эмма кивнула. В этом был смысл. Все больше немецких пенсионеров на закате жизни переезжают в Азию, где за гораздо меньшие деньги можно получить отличный медицинский уход. И где зимой не так холодно, как дома.

– Пока ее нет, я должен присматривать за домом. – Паландт хотел еще что-то добавить, но внезапно закрыл рот рукой. Тяжелый приступ кашля сотрясал все его тело. – Извините… – Он попытался что-то сказать, но снова начал задыхаться.

Эмма принесла ему стакан воды из кухни. Когда она вернулась, он сидел с красным лицом и прохрипел едва разборчиво:

– Вы не могли бы дать мне одну таблетку?

Она протянула ему морфий со стола.

Паландт жадно проглотил сразу две таблетки. Потом кашлял еще полминуты, пока наконец не успокоился и не расслабился.

– Простите, – сказал он, беспокойно моргая. Паландт ненадолго снял очки и вытер ладонью слезы. – Иногда я просыпаюсь с такими сильными болями, что плачу.

Он снова нацепил очки на переносицу и улыбнулся с извиняющимся видом:

– Знаю, в этой оправе я похож на огородное пугало, но без них даже не замечу, если вы встанете и выйдете из комнаты, и буду продолжать беседовать с диванной подушкой.

Эмма невольно наморщила лоб и села на диван.

Неужели это правда?

Тогда это объясняет его непринужденное поведение. Тем более что, проснувшись, он мучился от боли. Без очков и со слезами на глазах он не мог видеть ее у своей кровати.

Может, он и ее сотовый еще не нашел?

Параноидальное «я» Эммы предпочитало видеть все в другом свете: Антон Паландт – талантливый актер, который просто притворяется больным, чтобы усыпить ее бдительность, однако он в парике! Но Эмме очень хотелось безобидного логического объяснения для всех мистических событий, которые она пережила и наблюдала сегодня, поэтому без обиняков спросила своего соседа:

– Вы потеряли волосы из-за химиотерапии? Паландт кивнул:

– Да, выглядит отвратительно. – Он приподнял парик, и Эмма заметила множество старческих пигментных пятен на коже его головы. – Дешевая штуковина из Интернета. Чешется просто адски. Но без нее я не решаюсь выйти на улицу. С лысиной я похож на насильника.

Он глухо рассмеялся. Эмма попыталась сделать хорошую мину при плохой игре и тоже приподняла вверх уголки губ.

«Совпадение», – сказало оптимистическое «я». «Он играет с тобой», – возразило параноидальное.

Эмма подалась вперед на диване, как раньше на сеансах психотерапии, когда хотела просигнализировать своему пациенту, что внимательно его слушает.

– Вы сказали, что это была плохая идея с иностранными медикаментами? Они не помогают?

Паландт кивнул:

– Это дешевые аналоги. Я вообще не должен был связываться с типами, которые достали их мне.

– С русскими? – уточнила Эмма.

– Нет. С албанцами. Они покупают таблетки на черном рынке и посылают их по почте, разумеется, без обратного адреса, потому что достали их не совсем легально.

– И в чем же проблема?

– В том, что эти говнюки обманщики. При заказе средства стоили меньше трети обычных лекарств, поэтому я и купился. Знаете, ничего другого я не могу себе позволить. Все деньги ушли на альтернативное лечение. Шаманы, генотерапия, целители, на которых я потратил все свои сбережения и надежды. Но после первой поставки эти подонки потребовали от меня больше тысячи евро. Столько у меня нет.

– И они врываются к вам в дом? Добродушное лицо Паландта ожесточилось. Губы превратились сначала в тонкие линии, потом вовсе исчезли, взгляд стал отсутствующим.

– Чтобы выбить из меня деньги, да.

Он поднял правую руку и ткнул указательным пальцем в сторону Эммы. Его рука дрожала, как при болезни Паркинсона.

– Сначала угрозы были не такие явные, – возбужденно сказал он. Но злость на людей, которые его шантажировали, заставила забыть вежливость. – Эти гнусные типы продолжают посылать мне медикаменты. Все хуже и хуже. Они почти не действуют. Лишь настолько, чтобы я не подох, пока они не получат свои деньги.

Паландт вытер слюну с нижней губы и тут, видимо, заметил напряжение Эммы. Ошеломленная и напуганная неожиданной сменой его настроения, она затаила дыхание.

– Простите, я забылся, – извинился Паландт. Его ярость исчезла так же мгновенно, как и воспламенилась.

Эмма задумалась: не могла ли болезнь Паландта вызвать биполярное маниакально-депрессивное расстройство личности. Решила, что не будет недооценивать его, и попросила рассказывать дальше.

– Ну что мне еще сказать, фрау Штайн? Они всеми средствами пытаются запугать меня. Например, подкладывают в посылку газетные вырезки о жестоких убийствах.

«Или окровавленный скальпель».

– Как предупреждение, что и мое имя может там оказаться, понимаете? Но сейчас они уже не обходятся одними намеками. Они перерывают весь мой дом, угрожают побоями. Я больше не могу запереть входную дверь, потому в прошлый раз они ее сломали. А сегодня приходили снова.

– Почему вы не идете в полицию?

Паландт бессильно вздохнул:

– До сих пор это было бы бесполезно. Я ведь понятия не имею, кто они, где живут. Не знаю, как их зовут. Что должна делать полиция? Сутками следить за домом онкобольного? Боюсь, у них есть дела поважнее.

– Как они на вас вышли?

– Я сделал заказ на одном сайте в Интернете.

– А что значит «до сих пор»?

– Простите?

– Вы сказали, что до сих пор не могли заявить на них. А что изменилось сейчас?

– Ах вот что, да. Шантажисты совершили одну ошибку. Они выронили мобильный телефон.

Он улыбнулся с торжествующим видом, а температура тела Эммы подскочила на несколько градусов.

– Мобильный? – эхом откликнулась она.

– Да. Я нашел его в прихожей. По нему ведь можно как-то узнать номер владельца?

Эмма пожала плечами. Ее правый глаз задергался. «Да, можно. Я послушно сохранила контакт владельца на случай, если потеряю телефон».

Ей стало плохо.

– Вы кому-нибудь уже сообщили о проникновении посторонних в дом?

К облегчению Эммы, он помотал головой:

– Нет. Когда нашел извещение о посылке, я решил сначала пойти к вам и забрать медикаменты. Морфий у меня еще есть, а вот капли на исходе.

Паландт встал.

– Я благодарю вас за то, что вы меня выслушали. И за воду, конечно. Простите, пожалуйста, если напугал вас своим появлением. Вы не дадите мне какой-нибудь пакет?

– Пакет?

Паландт указал на разорванную посылку:

– Для лекарств. Тогда я пойду домой и проверю телефон.

– Зачем? – робко спросила Эмма.

– Понятия не имею. Я сам еще не уверен. Вообще-то мне не очень хочется связываться с полицией. Но, возможно, они смогут что-нибудь сделать, если я сообщу им имя владельца телефона.

Глава 32

Эмма редко оказывалась в такой сложной ситуации, как сейчас. При этом она не чувствовала усталости, хотя сон, из которого ее вырвал сосед, был слишком коротким, чтобы хоть как-то отдохнуть. Но, как и в доме Паландта, страх разоблачения оказывал бодрящее действие.

Эмма не должна допустить, чтобы ее проникновение в чужой дом открылось. Паландту ни в коем случае нельзя звонить в полицию. Что о ней подумают, если выяснится, что из-за неуравновешенной психики она забралась в дом старого, смертельно больного человека? И так большинство людей сомневается в ее вменяемости. Даже Филипп сегодня открыто попросил ее начать курс психотерапии, а лучшая подруга обвинила в том, что Эмма хотела ее отравить.

Если узнают, что она незаконно проникла в чужое жилище, то ее репутация будет окончательно уничтожена. И все скажут, что лучше бы врачи и правда лечили ее принудительно во время эксперимента Розенхана. Потому что ей место только в психушке.

– У вас все в порядке? – задал вопрос Паландт, когда она вернулась из кухни с пакетом. – Вы такая бледная.

– Что вы говорите? Э-э-э… нет, все хорошо. Я просто задумалась.

Она передала Паландту пакет, и он подошел к письменному столу. Эмма осталась стоять у камина.

– О чем? – поинтересовался ее сосед, складывая в шуршащий пакет одну за одной упаковки таблеток.

«Я даже не предложила ему снять пальто», – подумала Эмма, уставившись на его тощую спину. Вдруг ей в голову пришла идея.

– Вы к нему уже прикасались? – спросила она Паландта.

– Простите?

Паландт обернулся к ней.

– К телефону, – пояснила Эмма. – Вы уже брали его в руки?

– Честно говоря, да. А что?

– Ну, мой муж полицейский.

Такой странный ответ, казалось, ничуть его не смутил.

– Вот как?

– Да, Филипп часто имеет дело с подобными случаями шантажа, – лгала она. – В основном, они связаны с организованными преступлениями.

Паландт закашлялся, потом сказал:

– Могу себе представить. Те, которые заявляются ко мне домой, наверняка входят в какую-нибудь организованную банду. – Он засунул последнюю упаковку в пакет и собрался уходить.

Эмма встала у него на пути.

– Я психолог и иногда работаю вместе с мужем, когда необходима психологическая экспертиза, поэтому немного в курсе его работы. К сожалению, вы осложнили расследование.

– Из-за моих отпечатков пальцев? – Паландт снял очки и потер уставшие глаза.

– Да. У них хорошие адвокаты, у этих мафиози. Вероятно, они даже были в перчатках, и ваши отпечатки окажутся единственными на телефоне.

– Но это же не важно, если отследить номер, станет ясно, что телефон принадлежит не мне, – ответил Паландт, но уже не так уверенно.

– Только если преступники идиоты и оформили договор с сотовым оператором. Но я уверена, что они используют предоплаченную карту.

– Хм.

Половицы скрипели под его сапогами, когда Паландт переносил вес с ноги на ногу. Его глаза смотрели по-прежнему дружелюбно, но выражение лица было напряженным. Похоже, стоять ему было больно.

– Ну, как бы то ни было, попытаться можно, – проговорил он, надел очки и хотел пройти мимо Эммы, но она пересилила себя и коснулась его руки.

– Честно говоря, я бы поостереглась. Паландт снова остановился.

– Почему? Что может произойти?

– Ну, вы позвоните в полицию. Они приедут, посмотрят телефон, проверят набранные номера, но не смогут ничего доказать. Но, проверив номера, полицейские вспугнут этих крыс, господин Паландт, и в итоге вы ничего не добьетесь, кроме того что дилеры лекарств обозлятся на вас еще сильнее.

– Хм.

Ее слова достигли своей цели. Они начали работать в его голове.

– Вероятно, вы правы. Я не хочу еще больше проблем и оставлю все, как есть. С другой стороны… – Он неуверенно посмотрел Эмме в глаза. – Проклятье, я хочу, чтобы это прекратилось. Они наверняка вернутся, чтобы забрать его? Я не могу просто терпеть и надеяться, что все само собой разрешится.

– Я понимаю, – сказала Эмма, не зная, какой выход из этого тупика предложить Паландту, чтобы и самой выпутаться из переплета.

– Отдайте его мне, – предложила она ему и развила свою идею: – Благодаря мужу я знаю один полицейский прием, чтобы выяснить, зарегистрирован телефон или нет. У каждого производителя есть такая скрытая функция.

Разумеется, это была наглая ложь от начала и до конца, но она подействовала.

– Вы сделаете это для меня?

– Конечно.

«Чего я только не сделаю, чтобы ты не узнал, чей это телефон».

Эмма посмотрела в окно, в которое бились снежные хлопья, словно в лобовое стекло автомобиля. Прикинула, может ли попросить Паландта принести ей телефон. Но прежде чем тот передумает, лучше не терять времени.

– Ну, тогда… – Эмма потрогала свой пропотевший и теперь влажный халат. – Я только надену что-нибудь теплое, и мы можем пойти.

Глава 33

Как-то раз Артур рассказал ей о переключателе погоды, который родители прятали в подвале. К тому времени Эмма уже давно перестала бояться своего воображаемого спутника, потому что он больше ни разу не показался ей в своем ужасающем шлеме. Эмма беседовала с голосом в шкафу тайно, чтобы родители не узнали.

С той ночи, когда она впервые увидела Артура, Эмма больше никогда не заходила в спальню родителей. Даже днем.

И мама перестала приходить к ней в комнату, чтобы рассказать сказку перед сном. Это прекратилось в тот день, когда она потеряла ребенка, в чем Эмма долгое время винила себя, хотя и не знала почему. Артур успокаивал ее и объяснял, что она не виновата в том, что у нее не будет братика. И взял на себя роль вечернего сказочника. Во всяком случае, до тех пор, пока ее отец как-то вечером не заметил, что Эмма говорит со шкафом, и на следующее же утро договорился о приеме у детского психотерапевта.

После более двадцати сеансов отец был рад, что его дочь избавилась от больных фантазий. А Эмма чувствовала себя так, словно потеряла друга. Она скучала по голосу, который рассказывал ей веселые истории о переключателе погоды, способном менять времена года, чтобы отцы, не желающие идти с дочками на игровую площадку, могли сменить солнце на дождь.

И поскольку эта теория звучала так же убедительно, как и история о старике с белой бородой, который за одну ночь успевает развезти миллионы подарков детям по всему миру, в один прекрасный день Эмма отправилась в подвал на поиски этого легендарного переключателя.

К сожалению, она нашла только запирающий вентиль термостата в котельном отделении, и в доме длительное время было холодно, после того как она успешно отключила отопление.

Переключатель погоды так и не удалось обнаружить. К сожалению. Потому что сегодня Эмма с удовольствием выключила бы ранние сумерки, мороз и колючий ветер, который начал покусывать ее лицо, как только она закрыла дверь и вышла из-под защиты навеса.

– Ну и погодка, – возмущался Паландт, идущий впереди.

Она подняла воротник своего пуховика и последовала за соседом, с трудом поспевая. Эмма не могла не восхищаться его прямой походкой и хорошей осанкой. С раком или без, прежнее артистическое занятие Паландта и сегодня приносило свои плоды. В отличие от нее он не шаркал неуверенно ногами, не семенил и не сопротивлялся порывам ветра, нагнувшись вперед с видом побитой собаки. Он переложил пакет с медикаментами из одной руки в другую и бросил взгляд через плечо:

– Это очень мило с вашей стороны. Но вы не обязаны делать это для меня.

«Забрать свой сотовый, пока вы его не вычислили? О, если бы вы только знали, как необходимо мне это сделать».

Правда, о «хочу» не могло быть и речи. Эмме было достаточно ужасов внешнего мира, которые она уже пережила сегодня, и она имела в виду не погоду, а улицы, фонари, незнакомых людей!

Действие диазепама ослабевало, и Эмма уже не зевала беспрестанно, но зато в ее затылке снова поселился страх.

В каждом припаркованном автомобиле на заднем сиденье поджидала тень. Фонари освещали не те отрезки пути и специально оставляли целый мир, полный опасностей, в темноте. А ветер, поднимающий снег с земли, завывал так громко лишь для того, чтобы поглотить все звуки, которые могли предупредить ее о грозящей беде. Ветер и правда так сильно ревел в ее незащищенных ушах (впопыхах Эмма забыла надеть на голову платок), что перекрывал даже транспортный шум Хеерштрассе.

Они как раз проходили мимо углового дома, чьи владельцы догадались посыпать дорожку песком, как Паландт до смерти напугал Эмму. Он неожиданно обернулся к ней и громко спросил:

– А вы уже были у меня?

Эмма совершила ошибку и подняла на него глаза, из-за чего не заметила запорошенную выбоину в земле и споткнулась. Она почувствовала резкую боль до самого колена, взмахнула руками и потеряла равновесие. В следующее мгновение вокруг ее запястья железным наручником сомкнулось кольцо, и невероятная сила дернула ее вверх, где она наткнулась на что-то твердое, что снова обхватило ее.

Паландт!

Он схватил ее за руку, рванул к себе и спас от падения.

– Спасибо! – произнесла Эмма, слишком тихо для такого ветра и слишком испуганно от того, что находится в руках костлявого соседа, чью силу она, похоже, недооценила. Она попыталась нащупать в кармане скальпель и застонала, когда поняла, что не найдет его в своем пуховике. Потому что скальпель лежит в корзине для грязного белья, куда она машинально бросила свой влажный халат, прежде чем переодеться в пуховик.

«Я безоружна», – подумала она.

И от этой мысли страх стал еще сильнее.

«Думаю, это была не самая удачная идея. Я лучше вернусь домой» – вот что она хотела сказать Паландту, прежде чем развернуться и побежать к своему дому.

– Думаю, это было… на грани, – единственное, что она смогла выдавить из себя.

В глазах у нее стояли слезы, от боли, от страха и, конечно, от холода. Эмма заморгала, испугавшись, что вода может замерзнуть прямо на ее линзах.

– Я имею в виду, у моей мамы, – продолжил Паландт, отпуская Эмму, но держа руки наготове, чтобы в любой момент подхватить, как отец, который учит ребенка кататься на велосипеде.

– Вы когда-нибудь бывали в гостях у моей мамы, когда она еще жила здесь?

Эмма помотала головой.

– Ничего, – сказал Паландт и, если Эмма не ослышалась, тихо рассмеялся, но ветер поглотил все звуки. – Она всегда была чудачкой.

Остаток пути они молча шли рядом друг с другом, пока Эмма во второй раз за день не оказалась перед домом номер 16а. Во второй раз поднялась по крытой лестнице, чтобы всего через несколько секунд увидеть дом изнутри при свете.

– Мне очень жаль, но у меня не так уютно, как у вас, – извинился Паландт и хотел взять у Эммы пуховик, но ей показалось, что в доме слишком холодно.

Если верить старому ртутному термометру на стене, в прихожей было около шестнадцати градусов. В остальных комнатах не лучше, как заметил сам Паландт.

– К сожалению, мои финансовые возможности не позволяют мне постоянно топить во всех помещениях. Но мы можем сесть в гостиной перед камином, я приготовлю нам чай.

Эмма поблагодарила, но отказалась.

– Вы хотели дать мне телефон.

– Конечно, разумеется. Подождите, пожалуйста.

Паландт положил пакет с медикаментами на комод и исчез за дверью, которая располагалась слева от прихожей и, как предполагала Эмма, вела в ванную комнату.

«Он там хранит мой сотовый телефон?»

Эмма воспользовалась его коротким отсутствием и еще раз осмотрелась в прихожей.

Почта уже не лежала на полу перед входной дверью, вешалка для одежды по-прежнему пустовала. Как и стиропоровая голова без рта и глаз, которая, видимо, предназначалась для парика Паландта.

В колеблющемся свете старой лампочки, которая свисала с потолока, голова манекена отбрасывала человеческую, почти живую тень. Эмма подошла ближе и увидела, как сверкнуло что-то светлое; слабое поблескивание на матовой поверхности.

Она протянула руку, провела по грубому стиропору и затем посмотрела на свои пальцы.

«Нет!» – мысленно вскрикнула она. Взмахнула рукой, потерла ладонь о бедро, потом еще раз о куртку, но волос, длинный светлый ЖЕНСКИЙ ВОЛОС, который прилип к ней с манекена, никак не хотел отцепляться от пальца.

– Все в порядке? – услышала она за спиной Паландта, который как раз вышел из ванной.

Эмма повернулась к нему, к его очкам, к его натянутой улыбке – и к его тонким пальцам хирурга, которые были одеты в облегающие латексные перчатки и держали пакетик для заморозки.

Глава 34

– Я нашел это в шкафчике под раковиной, – сказал Паландт, улыбаясь, но в следующую секунду глаза за стеклами очков наполнились слезами. – Простите. – Он шмыгнул носом. – Я всегда становлюсь сентиментальным, когда думаю о матери. Она теперь так далеко.

Он поднял руки и пошевелил пальцами в операционных перчатках.

– Мама всегда использовала их, когда перекрашивала свои парики.

Больше всего Эмме хотелось закричать, но у страха тоже были пальцы, которые сомкнулись вокруг ее шеи и начали душить.

– В отличие от меня она любит носить эти волосатые штуки.

Паландт широкими шагами пересек прихожую и подошел к комоду из шпона, на котором лежал пакет. Его куртка неприятно шуршала при каждом движении.

Эмма отпрянула, прижала ладони к груди, в которой колотилось галопирующее сердце. Паландт тем временем загородил ей путь к выходу, поэтому Эмма стала осматриваться в поисках других возможностей побега. Или оружия, чтобы суметь отразить нападение, в котором не сомневалась. Вешалка? Слишком тяжелая, к тому же прикручена к стене. Стиропоровая голова? Бесполезна, слишком легкая.

Дверь впереди слева? Если повезет, и ноги, парализованные страхом, не откажут, то Эмма, наверное, даже доберется до кухни. Но кто сказал, что там стоит подставка для ножей, до которой она дотянется, прежде чем Паландт отдернет ее назад за волосы? Они уже отросли настолько, что за них можно ухватиться.

– Подержите, пожалуйста.

Эмма вздрогнула.

В руке у нее оказался кусок эластичного пластика, маленький пакет. Это Паландт сунул ей пакет для заморозки, в сам подошел к комоду и открыл верхний ящик.

Спустя короткое время он развернулся с довольной улыбкой на сухих губах. И с телефоном Эммы в руке.

– Вот он.

Паландт ободряюще кивнул Эмме. Видимо, он неправильно истолковал ее недоуменный взгляд, потому что сказал:

– Да, знаю. Перчатки, наверное, сейчас не нужны, раз я уже дотрагивался до телефона, но так хотя бы не будет новых отпечатков. Можно?

Он указал на ее руку.

Эмма взглянула на пальцы, которыми держала пакет для заморозки.

Паландт попросил ее подержать так пакет, чтобы он мог положить туда сотовый.

– Ведь так поступают с уликами? – обратился он к Эмме. – Когда его изучат?

Эмма нервно моргнула и закусила нижнюю губу, которая вдруг задергалась.

Паника – как невидимый ночной монстр. Даже убедившись, что он не спрятался в шкафу или под кроватью, ты еще долго лежишь с бьющимся сердцем в темноте и не веришь, что все позади.

– Изучат? – удивилась Эмма, на мгновение забыв про ложь, которую выдумала для Паландта. Ее лицо было все в поту, но Паландт, похоже, не видел этого даже в своих мощных очках или же считал, что это остатки снега, который медленно тает на лбу Эммы.

– Особая функция, – напомнил он Эмме. – С помощью которой можно выяснить, кому принадлежит телефон…

Он замолчал и вздрогнул, как от удара током. Такая непроизвольная реакция вполне подходила к электрическому жужжанию и вспышке в его правой руке.

Телефон.

Неожиданно озарившись ярким светом, аппарат загудел в латексных пальцах Паландта, и соседу Эммы потребовалось какое-то время, чтобы понять, что изображено на фотографии на экране: Двое. Мужчина. Женщина. Сидящие рядом. Сфотографированные тайком в ресторане, как они, влюбленные, ковыряют вилками в одном кусочке картофельной оладьи. Это картофельная фотография, которая возвещает звонок Филиппа!

Глава 35

Паландт до конца осознал произошедшее где-то между четвертым и пятым звонком.

– Какого черта… – тихо произнес он.

Эмма протянула к нему обе руки, но теперь уже Паландт отступил назад.

– Я могу объяснить. – Она пыталась взять телефон, но сосед отвел руку назад.

– Вы? – Он ткнул указательным пальцем в дисплей.

Выключатель снова сработал. И Паландт мгновенно вышел из себя. Только на этот раз его неприкрытая ярость была направлена не против шантажистов, как у Эммы в доме. А против самой Эммы.

– Это же вы!

Эмма кивнула.

– Да, но это не то, что вы думаете!

– Вы были здесь?

– Да…

– Вы вломились ко мне в дом?

– Нет…

– Значит, это ваш голос я слышал у себя в спальне!

– Да, но…

– Ваш пронзительный крик…

– Да.

– Которым вы хотели до смерти меня напугать!

– Нет.

Словарный запас Эммы сократился до уровня малолетнего ребенка, случайно сделавшего этот снимок, который требовал от нее сейчас немедленных объяснений.

И подвергал опасности?

Выражение глаз Паландта резко изменилось. Ничего в соседе больше не напоминало пожилого, тяжело больного, но по-прежнему мягкого, любящего дядюшку. Он казался «отрешенным» в прямом смысле слова.

– Почему вы все не можете оставить меня в покое? – закричал он.

Вы все?

Эмма попыталась спасти то, что еще можно было спасти, и выбрала спокойный, дружелюбный тон, почти как раньше, когда пациенты на сеансе выходили из себя.

– Пожалуйста, позвольте мне объяснить.

Паландт даже не слушал ее.

– Где вы были? – громко спросил он. – Снаружи тоже?

Чем ближе он подходил к Эмме, тем меньше она понимала, о чем он говорит.

– Снаружи?

– В саду. Вы нашли это?

– Что нашла?

– Не лги мне! – закричал он и нанес ей первый удар. Пощечину, со всей силы. На секунду он сам казался удивленным, что это на него нашло, и Эмма уже надеялась, что он успокоился, но все оказалось наоборот. Он стал еще агрессивнее, как бойцовская собака, которая потеряла всякий страх и вышла из-под контроля. Паландт закричал еще громче, размахивая кулаками у нее над головой: – Конечно, нашли! Поэтому и вскрыли посылку, я прав? Чтобы уличить меня? Но не получится. Ничего не выйдет! Эмма хотела сделать еще шаг назад, но уперлась спиной в стену. Паландт схватил ее за плечи.

– Я не пойду в тюрьму. Никогда!

Он начал трясти ее. С такой силой, что будь Эмма младенцем, то наверняка получила бы повреждения головного мозга. Затем, в новом припадке ярости, оттолкнул ее от стены. Эмма запнулась, ухватилась за вешалку, которая оказалась прикрученной к стене кое-как, вырвала ее вместе с креплением и рухнула на пол.

– Проклятая тварь! – кричал Паландт, полностью потеряв контроль над собой.

Он пнул ее. Наклонился, схватил за волосы, но не удержал, потому что они были слишком мокрыми (или все-таки слишком короткими?). Эмма ударила назад локтем, со всей силы попала по какой-то кости, возможно, подбородку или виску. Она не знала, потому что не смотрела назад, только вперед, хотя коридор перед ней вел не в том направлении. В глубину дома.

В дом мужчины, который схватил ее за лодыжки (видимо, он сам споткнулся о вешалку) и выкрикивал какие-то безумные предложения:

– Я должен был это сделать. У меня не оставалось выбора. У меня ведь нет денег! Почему никто этого не понимает? Почему вы не можете просто оставить меня в покое?

Эмма вырвала одну ногу, пнула его в лицо, на этот раз обернулась и увидела, что Паландт стоит на коленях, а из носа у него течет кровь.

Но все равно он не выпускал ее вторую ногу и снова повалил на пол. При падении она выбила ему передний зуб и добилась желаемого: он разжал пальцы и, застонав, прижал ладони к окровавленному лицу. А Эмма поползла на четвереньках к знакомой двери, перед которой уже стояла четыре часа назад.

Она подтянулась за ручку, услышала собственный крик – что-то среднее между страхом и ненавистью – и подумала, не пойти ли на кухню и не поискать ли оружие, но уже не для того, чтобы защищаться, а чтобы покончить с этим.

Но потом ей показалось, что за спиной Паландта, у входной двери, мелькнула тень. Эмма ощутила легкое дуновение ветра на своем мокром от слез лице, увидела, что Паландт поднялся и вытирает кровавую слюну с губ. Глядя на нее глазами бешеной лисицы, он заорал:

– Потаскухе не разрушить мою жизнь!

Одним рывком она открыла дверь и тут же захлопнула за собой, пробежала под взглядом таращившихся на нее со стены лошадиных глаз, мимо дивана к стеклянной двери на террасу. Эмма не собиралась терять время и проверять, не заклинило ли дверь, теперь уже не нужно соблюдать осторожность. Поэтому она подняла уродливую подставку для зонтов рядом с дверью и, не обращая внимания на боль в пояснице, швырнула безвкусную статую лабрадора в окно.

Звон стекла напомнил крик, но, возможно, ей так показалось от перевозбуждения. Эмма повернулась спиной к саду, закрыла лицо руками и начала протискиваться в дыру, разрезая острыми краями стекла пуховик.

Она бросилась через террасу в дальнюю часть сада, увязла по щиколотку в снегу и хотела обогнуть дом справа, чтобы выбраться на улицу, но с той стороны послышался мужской голос.

Это не Паландт. Возможно, сообщник?

Поэтому она побежала прямо, собираясь перелезть через забор в конце сада и свернуть на грунтовую дорожку, проложенную между садовыми участками. Бесхозная тропа, которую большинство соседей использовали в качестве собачьего туалета, стала теперь ее спасением. Но похоже, ничего не получится.

Эмма обернулась и увидела Паландта на расстоянии нескольких метров.

Если после Эммы на снегу оставались отпечатки сапог и перья, то за Паландтом тянулся кровавый след.

Эмма удивилась, почему так хорошо его видит, его лысую голову, с которой слетел парик.

А потом увидела источник света. Садовые фонари, видимо с датчиками движения, – то немногое, что осталось от его заботливой матери, которая всегда тщательно следила за домом и садом, прежде чем передать их сыну (Парикмахеру?).

Эмма слышала за собой Паландта, буквально ощущала его ярость на своем затылке и ориентировалась по фонарям в снегу. Они вели к серому садовому сараю, дверь которого была лишь притворена, но не закрыта.

Туда?

Было только два ответа: да или нет, правильно или неправильно. Но времени взвешивать за и против не было. Возможно, из-за страха сорваться с забора, потерять силы и быть сдернутой Паландтом на землю Эмма приняла решение в пользу сарая. Возможно, она ошибалась и просто следовала врожденному инстинкту выживания, который в случае сомнения предпочитал запирающуюся дверь открытому полю.

При условии, что сарай действительно запирался.

В нос Эмме ударил резкий запах дизельного топлива, влажного картона и дезинфицирующих средств. И чего-то еще. Смесь автомобильных ароматизаторов и прогорклой ливерной колбасы.

Эмма захлопнула алюминиевую дверь садового сарая и принялась искать ключ. Его не было ни в замке, ни на раме, хотя в полумраке она не видела даже собственных рук, потому что через маленькое, замазанное грязью смотровое окно внутрь проникали лишь слабые отблески наружного освещения.

Но и с прожектором на восемьдесят ватт Эмма не смогла бы обыскать помещение. У нее даже на вздох не оставалось времени.

Открывающаяся внутрь дверь содрогалась под ударами Паландта. Эмма смогла лишь запереть ее на узкую щеколду, которая предназначалась для того, чтобы дверь не хлопала на сквозняке. Напора человеческого тела щеколда долго не выдержит.

– Выходи! – орал Паландт. – Немедленно выходи!

Это был вопрос лишь нескольких секунд, когда Паландт всем весом навалится на дверь и выломает ее. Своим телом Эмма не сможет защитить вход.

Нужно что-то придвинуть к двери.

Она обвела взглядом помещение – захламленный верстак, пустой металлический стеллаж, зеленая пластмассовая коробка для хранения подушек для садовой мебели – и остановилась на контейнере для биоотходов. Мусорное ведро на 240 литров с логотипом Берлинской службы по вывозу отходов, где в слове «Био» вместо «и» нарисована морковка. На крышке стоял ящик с инструментами.

Эмма сбросила ящик на пол и схватилась за контейнер, который, к ее облегчению, был основательно наполнен. Даже на колесиках его оказалось нелегко тянуть за собой, но тут всего лишь несколько сантиметров, и «может, мне повезет, и эта штука подойдет по высоте, так чтобы подпереть ею… руу-учку!».

Ее мысль перешла в крик, когда Эмма поняла, что уже слишком поздно. Что она недостаточно быстро двигала мусорный контейнер вперед и подарила Паландту драгоценное время.

Он со всей силы бросился на дверь, так ожесточенно, что выломал замок и ввалился в сарай, оттеснив Эмму в сторону. Локтем попал ей в живот, так что у Эммы перехватило дыхание, в глазах потемнело, и, чтобы предотвратить неизбежное падение, она ухватилась за какую-то ручку, не понимая в первый момент, от чего она; но, почувствовав холодный пластик, Эмма догадалась, что вцепилась в мусорный бак, который и опрокинулся вместе с ней набок.

При падении она ударилась головой о ящик с инструментами, но обморока не наступило. Она уставилась вверх и хотела закричать, когда увидела целый лес ароматизаторов-«елочек», которые болтались под самой крышей сарая. А потом действительно закричала, когда перед ней возник Паландт, держа в руке нечто, похожее на канцелярский нож.

Одновременно она тонула в вони, от которой лишалась рассудка, но не сознания, причем «тонула» буквально.

– Не-е-е-ет! – услышала она крик Паландта. Его рассудок, видимо, уже помутился, и Эмма вот-вот достигнет того же состояния.

О Боже, помоги! Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы все закончилось!

Она лежала в липкой гнили, которая разлилась из бака на пол. Сладковато-прогорклый, вызывающий приступ тошноты биобульон.

Эмма хотела, чтобы ее вырвало. Но не получилось. Даже когда она увидела часть ноги.

Со стопой, но без колена, совсем немного кожи на икре и голени, зато огромное количество личинок. Скользкие червяки облепили отрубленные части тела, которые вывалились из контейнера для биомусора вместе с экскрементами, продуктами гниения и прочими частями трупа.

Глава 36

С каждым вдохом вкус смерти проникал в легкие Эммы и оседал в самой глубине бронхов, словно цепляясь рыболовным крючком и не оставляя возможности избавиться от себя ни самым громким криком, ни самым сильным кашлем. Эмма знала: даже если она переживет это (что маловероятно), где-то глубоко внутри у нее навсегда останется зерно страха, почва для ужасающих ночных кошмаров.

– Оставь ее в покое! – орал Паландт, всхлипывая и захлебываясь в истерике. Эмма не знала, имел ли он в виду жертву или ее пол, но в тот момент приближающейся смерти она не сомневалась, что костлявая стопа и наполовину сгнившая голень принадлежат женщине. И что Паландт, размахивающий канцелярским ножом в ее сторону, и есть Парикмахер.

Все кончено. Эмма по-прежнему сидела рядом с ящиком с инструментами на влажном полу. Правда, тоже вооружившись – в спешке она вытащила из ящика первое попавшееся, что-то длинное, удобно ложившееся в руку, с острыми краями. Но как ножовка ей поможет?

Эмма ударила ею Паландта по ногам, но тот почти ничего не почувствовал благодаря штанам.

– Ты за это поплатишься! – выкрикнул он и ударил кулаком, сжимающим канцелярский нож, прямо ей в лицо. Голова Эммы мотнулась назад, и она, наконец, потеряла сознание, выронила ножовку, но парадоксальным образом снова пришла в себя, во второй раз ударившись затылком о край ящика для инструментов.

Эмма почувствовала вкус крови во рту. Ей казалось, что через всю голову у нее проходит трещина. Ощущала руку Паландта в своих волосах. Она услышала щелчок, открыла глаза и увидела канцелярский нож прямо перед глазами. Кончик лезвия находился в миллиметре от ее линзы.

«Он снимет с меня скальп», – подумала она и вспомнила Le Zen… «Убирайся. Пока не поздно…» И чуть не разрыдалась, потому что не хотела, чтобы та ужасная картинка стала последним воспоминанием перед тем, как она покинет этот мир.

Ведь было столько чудесных и дорогих моментов. Помятое лицо Филиппа по утрам, когда подушка оставляла на его щеках волнистые отпечатки. Крохотная пара меховых сапожек четвертого размера, которые долго стояли у нее на столе в то время, когда они еще пытались завести ребенка; сапожки светло-коричневого цвета, потому что они не знали, будет это мальчик или девочка. Даже вмятина на служебном автомобиле Филиппа – это Эмма после банального спора о телешоу «Лагерь Джунгли» (которое он считал забавным, а она унижающим человеческое достоинство) пнула дверцу, выходя из машины, – да, даже это смехотворное свидетельство того, что она не всегда может обуздать свой темперамент, лучше того зеркала из Le Zen перед глазами.

«Проклятье, я не хочу умирать. Только не так!»

Паландт снова замахнулся.

Эмма еще подумала, как странно, что именно сейчас, впервые за последние недели, она больше не испытывает страха и абсолютно спокойна. Вероятно, потому, что получила доказательство, что не настолько параноидальна, как втайне боялась. А возможно, она просто сдалась. Еще она удивилась абсолютной безболезненности, с которой наступает смерть.

«Значит, вот это как», – успела подумать она, когда лезвие полоснуло по лбу и кровь водопадом хлынула перед глазами. Красный занавес, за которым исчез Паландт.

Эмма закрыла глаза, прислушалась к собственному дыханию, но этот звук ускользал от нее, смешиваясь с низким гортанным криком.

Голос Паландта изменился с тех пор, как он замахнулся во второй раз. Он стал басистее, словно набрал весу.

– Эмма! – кричал он как-то издалека, а тем временем на ее тело опускалась невыносимая тяжесть.

Голова бессильно скатилась с ящика для инструментов. На одно нереальное мгновение Эмма испугалась, что голова оторвалась от туловища; потом, видимо уже умирая, она увидела, как Паландт переместился в сторону.

Ее сосед, который только что (почему-то) лежал на ней и давил на грудную клетку, отодвинулся от нее.

Или она от него?

Эмма увидела яркий свет – не так далеко, как обычно рассказывают пережившие клиническую смерть, а совсем рядом, – ограниченный красной окружностью. Он светил ей прямо в глаза.

Потом свет переместился в сторону. Теперь, наверное, начинается та часть смерти, когда еще раз видишь всех людей, которые были дороги при жизни, хотя Эмма и удивилась, почему именно этот мужчина появился у нее перед глазами первым.

– Салим? – обратилась она к почтальону. Он присел на колени рядом с ней.

Он спросил, слышит ли она его.

Он велел ей сжать его руку.

Он не был ее последним виде́нием.

Он был ее спасителем.

И это он светил ей в глаза карманным фонариком, которым до этого ударил Паландта по затылку. Ее сосед лежал теперь перед мусорным контейнером с женским трупом и казался таким же мертвым, какой себя считала Эмма.

– Все будет хорошо, – услышала она голос Салима и на этой лжи потеряла сознание.

Глава 37

Она чувствовала, как снег проникает сквозь брюки, как намокает нижнее белье, но воздух здесь был такой чистый и живой, что и десять лошадей не смогли бы сдвинуть ее с пластиковой садовой скамьи, на которую Салим усадил ее.

Отсюда она все видела: сарай, дверь которого почтальон надежно скрепил своим ремнем, маленькое окошко под дверным фонарем (дешевая лампа со строительного рынка), в котором она каждую секунду рассчитывала увидеть лицо Паландта. Хотя Салим заверил ее, что так быстро ее сосед не поднимется.

– Я вырубил этого мерзавца!

Самого Салима не было видно. Уже второй раз он обходил вокруг сарая, громко скрипя сапогами по снегу.

– Другого выхода нет, – довольно сказал он, появляясь из-за угла. – Псих от нас не уйдет.

Только если пророет себе туннель, подумала Эмма, но на полу там бетонные плиты, а земля под ними наверняка промерзла. Все равно она не чувствовала себя в безопасности. И не только из-за сильной боли, которую причиняла ей резаная рана на голове.

Чтобы остановить кровотечение, она прижимала ко лбу голубую микрофибровую салфетку, которой Салим, видимо, протирал стекла своей машины, потому что от ткани пахло средством для мытья окон, но инфекция волновала Эмму сейчас меньше всего.

– Почему? – спросила она Салима.

Издалека донесся монотонный стук колес городской электрички, в которой в это время наверняка полно жаждущих развлечений. Подростки и молодежь на пути в Митте[7], чтобы разогреться в баре или сразу направиться на вечеринку.

– Не представляю, что на него нашло. Я видел, как вы зашли с ним в дом, фрау Штайн, и это показалось мне странным. После того как вы споткнулись, было не похоже, что вы идете с ним по своей воле.

– Я не это имела в виду. – Эмма помотала головой и подумала, когда же наконец приедет полиция, которую Салим вызвал со своего телефона.

– Почему вы вообще вернулись? Ведь ваша смена давно закончилась.

«Ваша последняя смена!»

– Что? А, да. – Салим виновато посмотрел на нее. – Из-за Самсона, – сокрушенно ответил он, и Эмма вспомнила, что ветеринар все еще не звонил насчет лабораторных анализов.

Или звонил?

Вероятно, она обнаружит сообщение от доктора Планка в голосовой почте мобильного, который все еще лежит в доме Паландта, где она выронила его во второй раз во время борьбы.

– Я не уверен, но думаю, что совершил ужасную ошибку, – сказал Салим, выдыхая густые клубы пара.

– Вы отравили Самсона!

К удивлению Эммы, он не возразил, а лишь спросил:

– Значит, ему плохо?

Он почесал подбородок и сделал такое лицо, словно хотел сам себе залепить пощечину.

– Послушайте, Эмма. Мне ужасно жаль. Боюсь, я случайно дал бедняге шоколадный батончик из правого кармана, а не собачью галету, которую всегда ношу слева.

Шоколад.

Конечно!

Даже минимальное количество какао-порошка может стать смертельным для собак.

Сейчас, когда Эмма это выяснила, она узнала и типичные симптомы отравления теобромином: спазм, рвота, апатия, понос.

Видимо, особенно сильно Самсон реагировал на шоколад.

– Я заметил это только дома, когда переоделся.

Салим показал на себя. Вместо униформы почтальона на нем был облегающий байкерский костюм с обязательной курткой «Харлей Дэвидсон», кожаными штанами и подходящими по стилю ботинками на шнуровке со стальными носами.

– У меня не было вашего номера, он не обозначен в телефонной книге, поэтому я решил, что лучше еще раз съезжу к вам.

Он указал своими татуированными руками на сарай:

– Но на такое никак не рассчитывал.

Он грустно улыбнулся.

– Наверное, в подобных случаях говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло»? – спросил он и еще раз подошел к сараю, чтобы проверить, крепко ли держит ремень.

В этот момент на фоне сумеречного неба замигали голубые сигнальные огни, а их отблески заплясали на снегу, как прожекторы на танцполе.

Приехала полиция.

Без сирен, только с включенным предупредительным сигналом, и в количестве пол-армии.

Три патрульные машины, полицейский фургон, из которого выбрались четыре полицейских в черной боевой униформе.

Они помчались по подъездной дорожке в сад, к Эмме, впереди бежал сотрудник в штатском, без оружия в руке и слишком легко одетый – в костюме, кожаных туфлях, даже не накинув плаща.

– Что случилось? – спросил он, добежав до Эммы, и на мгновение она не могла поверить, что это он.

– Спасибо, – произнесла она и, расплакавшись, поднялась со скамьи и бросилась Филиппу на шею.

Глава 38

Эмма представляла, как мужчины в черных горнолыжных масках выстроились друг за другом перед дверью сарая.

Четверо, все с оружием на изготовку.

Самый маленький, компактный тип с фигурой бодибилдера (судя по мышцам, проступающим под униформой) стоит, наверное, первым и уже разрезал ремень своим ножом. Его ладонь лежит на ручке двери, чтобы по команде распахнуть ее для других.

Сбоку от сарая, так чтобы не было видно из смотрового окошка в двери, будет стоять Филипп. Какое счастье, что он вернулся из Берлина раньше, чем собирался. Филипп забеспокоился, когда Йорго рассказал, что во время последнего разговора она просто положила трубку. К тому же снова была недоступна по всем телефонам. Когда Филипп позвонил ей на мобильный, который Паландт как раз держал в руке, он хотел сообщить, что через десять минут будет дома.

Сейчас он рядом и ждет, что командир оперативной группы в любой момент отдаст приказ штурмовать домик.

Как в фильмах, стоящие сзади мужчины с громкими криками и с оружием бросятся внутрь сарая.

И фонарики, прикрученные к стволам пистолетов, наверняка высветят там каждый уголок.

«О Господи», – услышала Эмма в мыслях голос Филиппа, когда он обнаружит опрокинутый бак с трупом. Или лежащего в луже крови Паландта, которому Салим, возможно, проломил череп. Но это были лишь догадки.

Эмма видела, слышала и чувствовала все это только в своих фантазиях. Она сидела в сорока метрах от происходящего, в салоне машины скорой помощи, которая была припаркована у автомобильного навеса перед домом Паландта.

– Это придется зашивать, – сказал молодой медбрат или врач (Эмма не слушала, когда он представился), очень похожий на молодого Гюнтера Яуха: высокий, худой, со стрижкой «ежиком» и слегка оттопыренными ушами. Он смыл кровь с ее лица, обработал рану дезинфицирующим спреем и наложил на голову темно-розовую повязку. Когда он закончил, Эмма услышала агрессивный рев и звуки безмолвной борьбы, доносившиеся со стороны сада.

– Что там происходит? – спросила она достаточно громко, так, чтобы Салим, ждавший перед машиной скорой помощи, услышал ее.

– Началось, – объяснил он, хотя наверняка это тоже было лишь предположение.

Сотрудница полиции следила, чтобы никто посторонний не заходил на земельный участок. Но насколько Эмма видела через открытые двери скорой помощи, зеваки и так не решались выйти на улицу, возможно, потому, что патрульные машины с включенными мигалками перекрыли всю Тойфельзе-аллее и напугали соседей. А возможно, потому, что снег повалил еще сильнее, и почти ничего не было видно.

Минут пять Эмма просидела в машине скорой помощи наедине с Салимом, пока медик Яух писал в кабине водителя отчет. И тут снова появился Филипп.

– Ничего! – заявил он, просунув голову в двери.

– Ничего? – Эмма поднялась со скамьи.

– Части трупа – да, это есть. Но никакого соседа.

– Что ты такое говоришь?

Это было невозможно.

Филипп обратился к Салиму:

– Вы ударили господина Паландта и связали?

Почтальон помотал головой:

– Не связывал. Но он был без сознания.

– Господин Штайн?

Позади Филиппа появилась сотрудница полиции и объяснила ему, что командир оперативной группы срочно хочет поговорить с ним.

– Ты останешься здесь, – велел он, но Эмма, конечно, не могла больше усидеть на кушетке.

Она проследовала за ним несколько шагов, пока сотрудница не встала у нее на пути, и Эмме пришлось повысить голос:

– Немедленно пропустите меня туда!

«Я должна это увидеть. Пустой сарай».

Лишь тот факт, что Салим тоже все это видел, не давал Эмме усомниться в собственном рассудке.

– Я хочу к своему мужу. Я свидетельница!

Филипп обернулся к ней. Он уже собирался крикнуть «Эмма!» с интонацией, с какой родители одергивают невоспитанных детей, как вдруг пожал плечами, и, получив невидимый знак, женщина-полицейский пропустила Эмму.

– Возможно, ты действительно сможешь нам помочь, – сказал он. Половину предложения проглотил налетевший ветер, который время от времени поднимал снежные вихри.

Филипп вошел в открытый сарай, где кто-то нашел выключатель.

Кроме Филиппа, внутри находился еще один полицейский, вероятно командир оперативной группы. Он стянул свою балаклаву и ожидал вновь пришедших с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Смотрите сюда, слабаки. Я стою ногами прямо в трупном бульоне, в самой вони, и мне хоть бы что».

– Вы должны взглянуть на это, – обратился он к Филиппу.

– Здесь еще части тела.

Филипп обернулся к Эмме:

– Тебе лучше остаться снаружи.

Как будто она без того мало наследила в саду.

Здесь снаружи запах разложения выносить было легче.

Стоя у двери, Эмма наблюдала, как ее муж перешагнул через отрубленную голень, стараясь по возможности не ступать в жижу рядом с опрокинутым баком для биомусора, где находились другие части голого женского трупа.

Сплющенные, как мясные обрезки.

Несмотря на отвращение, Эмма не могла не смотреть на тело женщины, которая прошла через то, чего избежала Эмма.

«Я могла бы лежать здесь вместо тебя», – думала она и скорбела по этой незнакомой женщине, чье имя гарантированно вскоре появится на первых полосах всех газет. Вместе с ее собственным, потому что пресса наверняка заинтересуется и Эммой.

– Вот дерьмо, – выругался Филипп в дальнем правом углу сарая.

Он заглянул в коробку для хранения подушек для садовой мебели, открытая крышка загораживала Эмме вид на содержимое. Но если ее муж позеленел, значит, то, что он увидел, было еще омерзительнее, чем труп женщины, лежащий перед ней. Хриплым голосом Филипп обратился к командиру группы:

– Здесь есть еще ящики?

– Для хранения других трупов? – Полицейский помотал головой. – И ничего, где бы мог спрятаться этот псих. Мы все проверили.

У Эммы задрожали ноги. Дежа-вю было неизбежно.

Помещение, у которого есть тайна.

– Здесь никого нет.

Это невозможно.

– Он работал в цирке, – услышала свой голос Эмма. Тихий, почти шепот.

– Как?

Оба мужчины обернулись к ней.

– У него был специальный номер с чемоданом.

Филипп посмотрел на нее, словно она вдруг заговорила на иностранном языке:

– Что ты хочешь этим сказать?

Что он может так сложиться, что поместится в ручную кладь.

– Он одет? – робко спросила Эмма, хотя и так знала ответ. Другого объяснения не было.

– Что ты имеешь в виду?

– Труп, черт возьми. В коробке для подушек, – почти закричала она. – ОН ОДЕТ?

Потому что только это имело смысл.

Они нашли не новые части тела.

А Дядюшку Длинные Ноги.

Паландта, который сложился вчетверо и в любой момент может выпрыгнуть из коробки…

– Черт, нет… – абсолютно спокойно ответил Филипп и, как иголкой, проткнул своими словами пузырь ее самых страшных опасений.

– Здесь расчлененное тело. Торс. Голова, нога. Все голое. И в червяках!

Но потом он сказал нечто, что все изменило:

– Но здесь лежит одежда, рядом с коробкой.

Командир оперативной группы наклонился и подцепил стволом пистолета куртку.

Черный макинтош с желтыми пуговицами.

Значит, Паландт разделся! Зачем?

В тот момент Эмма еще не разгадала загадку.

Как и потом, когда наверняка уже в десятый раз посмотрела на мусорный бак с наклейкой Берлинской службы по вывозу отходов, с тем самым логотипом с морковкой вместо «и» в слове «Био».

Лишь когда она присела рядом с опрокинутым контейнером и абстрагировалась от вони, шестеренки в ее голове сцепились и заработали, и Эмма приняла единственное здравое решение и полностью сконцентрировалась на дыхании.

Не на своем.

А на дыхании трупа.

У которого сначала шевельнулась грудная клетка. А потом и все голое тело.

Со скоростью, на какую способен только человек, которого раньше называли Дядюшка Длинные Ноги и который сейчас, несмотря на болезнь, пулей выскочил из своего укрытия.

– Он жив! – успела крикнуть Эмма, а потом начался ад.

Глава 39

Три недели спустя

– Семнадцать ножевых ранений.

Конрад опустил раскрытый отчет комиссии по расследованию убийств себе на колени. Чтобы лучше разобраться в показаниях Эммы, он захватил папку с ее делом с письменного стола, когда ходил за водой.

– Три в глаз. Большинство в шею и глотку, только два в лоб и один, последний, в левое ухо.

Эмма пожала плечами:

– Самооборона.

– Хм.

Конрад рассматривал документы по делу, как меню в ресторане, где не может найти ничего по вкусу.

– Самооборона?

– Да.

– Эмма, уже после первого удара он был неспособен сопротивляться. Ты разорвала ему сонную артерию.

– Однако…

– Однако ты была словно одержима кровью. Ковровым ножом ты…

Он на секунду оторвал глаза от отчета и нахмурил брови:

– Как он вообще у тебя оказался?

Все это время Эмма смотрела в окно, изучая низкие темные облака над озером Ванзе. Снег прекратился, и черно-серый цвет неба отражал ее душевное состояние. Теперь она взглянула Конраду прямо в глаза. Их беседа длилась уже почти три часа, но, в отличие от Эммы, адвокат не проявлял никаких признаков усталости. И похоже, обладал мочевым пузырем из бетона. Ей самой очень хотелось пройти в туалет, чтобы облегчиться, но у нее просто не было сил подняться.

В последние недели Эмма узнала, каково приходится людям, страдающим депрессией, чью болезнь люди несведущие часто и ошибочно принимают за сильную грусть. На самом деле человек проваливается в такую глубокую эмоциональную яму, что даже не в силах спрятаться с головой под одеялом. Высокий уровень самоубийств связан, в том числе, с медикаментами, которые снимают симптомы слабости у больных депрессией. Но лекарства возвращают им не радость жизни, а скорее силы наконец-то покончить с ней.

– Ковровый нож лежал на полу, – ответила она на вопрос Конрада. – До этого Паландт пытался им меня убить, помнишь?

– Да. Но извини, пожалуйста, что я это говорю, с юридической точки зрения его нападение давно завершилось. Четверть часа назад. Даже твоя рана была уже обработана.

– А когда он, весь в крови, выпрыгнул из контейнера с трупом? Как это расценивается «с юридической точки зрения»? – Эмма показала пальцами в воздухе кавычки.

– Как побег. – Конрад поднес свои ухоженные пальцы ко рту и коснулся губ указательными пальцами обеих рук.

– Побег?

– Он был голый и безоружный. От него не исходило никакой опасности. По крайней мере, так будет смотреть на это прокурор, к тому же рядом с тобой находился вооруженный полицейский.

– Который не выстрелил!

– Потому что не мог. Ты и Паландт клубком катались по полу. Риск попасть в тебя был слишком велик. К тому же в тот момент опасность исходила не от него, а от тебя…

– Ха! – фыркнула Эмма. – Это же абсурд. Больной мужчина расчленяет тело женщины и засовывает его в контейнер для биоотходов, чтобы затем прикинуться голым трупом. Потом этот тип, который до этого пинал, бил, преследовал и чуть было не снял с меня скальп, выпрыгивает из своего укрытия, а в итоге я оказываюсь на скамье подсудимых?

Ответ Конрада был лаконичный и поэтому вдвойне болезненный.

– Семнадцать ножевых ранений, – повторил он. – Ты словно обезумела. Оба мужчины, твой муж и командир оперативной группы, с трудом оттащили тебя от Паландта. Даже у них были резаные раны, так неистово ты колола вокруг себя.

– Потому что я была вне себя от страха.

– Превышение пределов необходимой обороны. Встречается не так уж редко, но, к сожалению, не является оправданием. В лучшем случае это смягчающее обстоятельство, которое… – теперь уже Конрад рисовал в воздухе кавычки, – «с юридической точки зрения», к сожалению, гораздо более слабый аргумент защиты, чем реальная критическая ситуация.

Эмма почувствовала давление за глазницами и поняла, что вот-вот расплачется.

– Я правда в безвыходном положении? Конрад даже не удосужился помотать головой.

– Но откуда мне было знать, что все это значит на самом деле?

Давящая боль в глазах усилилась. Она вытерла со щеки невидимые слезы. Еще не заплакала. Еще.

– Ты ошиблась. Это свойственно людям, Эмма. В такой ситуации многие из нас сделали бы неправильные выводы и приняли Паландта за преступника.

Конрад закрыл папку и наклонился вперед.

– При этом он не хотел причинять зла. Во всяком случае, вначале. К сожалению, именно поэтому тебя непросто защищать.

Эмма не смогла выдержать его пристального взгляда. Как не смогла смотреть на газовые языки в камине, которые снова взвивались высоко и своим теплом обжигали ее лицо. А может, это был просто стыд.

– Что было дальше? – спокойно спросил Конрад. Лучший в мире слушатель снова нацепил покерное лицо.

– Имеешь в виду, как я узнала, что ошиблась с Паландтом? – Эмма вздохнула, взяла стакан с водой и сделала маленький глоток. – Если бы это была моя самая большая ошибка в тот вечер. – Она еще раз взглянула на озеро и закрыла глаза. Ей было легче рассказывать о своих самых темных часах, когда она блокировала свет и весь мир вокруг себя.

Глава 40

Тремя неделями ранее

Эмма знала, что находится дома, в собственной постели. Она также знала, что после борьбы в доме Паландта – обессилев физически и эмоционально, осознав, что убила человека, – она провалилась в лихорадочный сон.

Так что она понимала, что спит, но это не помогало.

Эмма сидит, скорчившись на полу в ванной комнате отеля, и смотрит наверх, на надпись на зеркале:

УБИРАЙСЯ.

ИЛИ ТЕБЕ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ.

В дверь стучат, но на пороге стоит не русская, а она сама. Она выглядит как после лучевой болезни с лысой, в коростах головой, кое-где покрытой клочками волос, которые напоминают сорняки и которые так и хочется вырвать.

Но самое страшное не то, что есть (запекшаяся кровь на лбу и щеке, неправильно застегнутая блузка), а то, чего нет: выражения на лице. Жизни в глазах.

Все это было уничтожено в темном гостиничном номере. Осталось лишь жужжание в ушах от машинки для стрижки волос и тяжесть в предплечье.

На месте укола, которое сейчас пульсировало, как зуб после лечения.

Она захлопывает дверь номера 1904. Босиком бежит к лифтам. Но когда двери открываются, она не может войти внутрь. Потому что почти все пространство кабины занимает контейнер для биоотходов. Огромный бак с коричневой крышкой и наклейкой на передней стенке: ЭММА, где вместо второй буквы «М» – связка моркови.

Эмма слышит – нет, чувствует! – шорох изнутри бака, доносящийся словно с глубины ста метров. Фонтан ужаса, со дна которого наружу рвется нечто, что – однажды выпущенное – уже никогда не будет поймано.

– Проклятая тварь! – кричит Антон Паландт. – Я должен был это сделать. У меня не оставалось выбора. У меня ведь нет денег! Почему никто этого не понимает? Почему вы не можете просто оставить меня в покое?

Эмма подходит ближе. Заглядывает в контейнер – на самом деле это шахта, в которой сидит Паландт. С застывшими глазами, из которых выползают червяки. Только его губы шевелятся.

– У меня ведь нет денег! – орет он из глубины. И когда голый, окровавленный, воняющий, полуразложившийся труп прыгает Эмме в лицо, она просыпается.

Казалось, что сердце вот-вот разорвется в груди. У Эммы пульсировало все: правое веко, сонная артерия, рана по линии роста волос.

Она пощупала повязку и обрадовалась, что та на месте. Повязка покрывала большую часть головы, в том числе и волосы, прикосновение к которым сейчас вызвало у Эммы позыв к рвоте.

Хотя она приняла лекарство против тошноты.

Ибупрофен от болей, вомекс от тошноты, пантопразол – чтобы желудок не взбунтовался от такого коктейля.

Рану смогли зашить. Единственное, что сейчас срочно нуждалось в починке, – это ее жизнь, разорванная на много кусков, по крайней мере с тех пор, как Эмма убила Парикмахера.

Парикмахер. Парикмахер. Парикмахер.

Как бы часто она ни повторяла это имя, он все равно оставался человеком. Человеком. Человеком.

«Я убила человека».

Эмма посмотрела на себя вниз и не удивилась бы, обнаружив, что ее рука пристегнута наручником к реечному дну кровати.

Филипп добился, чтобы после первой короткой дачи показаний в гостиной Эмму сразу отпустили спать. Завтрашний допрос так быстро не закончится.

И наверное, пройдет не так дружелюбно, особенно когда будет готов отчет судмедэкспертов.

Она понятия не имела, сколько ударов ножом нанесла, но знала, что слишком много. И что хотела не только защититься, а довести все до конца.

В тот момент в сарае она убила бы не только Паландта, но любого, кто попытался бы помешать ей раз и навсегда избавиться от опасности.

Месть.

Ни одно другое чувство не кажется таким необходимым и неизбежным, когда совершается несправедливость. И ни одно другое не вызывает таких угрызений совести, когда все позади.

Эмма пошарила рукой в поисках выключателя и наткнулась на чашку с чаем, которую Филипп заботливо поставил для нее рядом с кроватью и содержимое которой уже успело остыть. Было почти пол-одиннадцатого. Она спала чуть больше часа.

– У меня ведь нет денег, – прошептала она, качая головой и подсовывая себе под спину подушку, чтобы сесть в кровати повыше.

Почему к ней привязалось именно это предложение из ночного кошмара?

Эмма не верила в анализ снов как метод психотерапевтического лечения. Не каждое ночное видение обязательно имеет какое-то значение днем. Если разобраться, в этом предложении вообще мало смысла.

Почему же Паландт это сказал?

Даже если психологический портрет, который сделал Филипп, в некоторых моментах не совпадал с реальностью, – например, в пункте «благосостояние», – все равно существуют универсальные, почти бесспорные признаки, которые характеризуют сексуального маньяка. Их стимул – не столько удовольствие, сколько власть, они действуют импульсивно, и деньги редко играют для серийного насильника какую-то роль.

И все равно Паландт произнес это предложение в состоянии крайнего возбуждения и паники. В момент, когда его действиями управляли не мысли, а инстинкты; когда она как зверь в ловушке, который борется за свою жизнь.

И в этот момент он говорит о своих финансовых проблемах?

Сама Эмма, переживая весь этот ужас, ни секунды на думала о заблокированной кредитной карте и о том, что срочно должна попросить Филиппа погасить ее долги.

И еще кое-что, очень странное: Паландт явно смертельно болен и запуган какими-то бандитами-иностранцами. Даже если иногда он проявляет неожиданную силу, все равно что-то не складывается. Парикмахер настолько слаб, что не может дать отпор шантажистам, но в состоянии насиловать и убивать женщин?

Эмма откинула одеяло.

Кто-то – вероятно, Филипп – надел на нее шелковые пижамные штаны, прежде чем уложить в постель. На ней были спортивные носки – практично, потому что ей не нужно сейчас искать тапочки, чтобы спуститься и поговорить с Филиппом о страхе, мучившем ее, – что опасность, которая исходила от Парикмахера, по-прежнему существует.

Эмма еще раз поправила повязку. Дыхнула в руку, чтобы проверить, настолько ли отвратительно дыхание, насколько кажется привкус во рту, и увидела красную светящуюся точку.

Маленький диод, прямо на дисплее домашнего телефона рядом с базой.

Это означало, что аппарат нужно подзарядить.

«Но у меня ведь нет денег. Я не пойду в тюрьму, никогда», – вспомнила она голос Паландта. Потом подумала о трупе в контейнере для биоотходов, еще одна нестыковка.

Другие жертвы Парикмахера оставались лежать на месте преступления.

Это размышление навело ее на мысль.

Эмма схватила трубку с тумбочки, деактивировала функцию определения абонентского номера и надеялась, что Филипп в последнее время не менял никаких номеров в памяти телефона.

Глава 41

– Лехтенбринк?

Голос Ганса-Ульриха невозможно спутать. Гнусавый, почти простуженный и слишком высокий для шестидесятилетнего профессора.

Эмма узнала бы руководителя отдела судебной медицины Шарите[8] по одному-единственному слову.

Сама же, наоборот, попыталась так изменить голос, чтобы профессор Лехтенбринк не догадался, с кем на самом деле беседует, даже если маловероятно, что он ее помнит. Они редко говорили друг с другом.

– Комиссар криминальной полиции Таня Шмидт. – Эмма представилась именем полицейской, которая ранее допрашивала ее в гостиной. Назвала ему отдел, занимающийся расследованием дела Штайн/Паландт. – Сегодня вечером у вас на столе оказался Антон Паландт, жертва насильственного преступления, произошедшего в Вестенде.

– Откуда у вас этот номер? – сердито спросил Лехтенбринк.

– Он значится в компьютере, – солгала Эмма. На самом деле номер был сохранен под цифрой «9» в быстром наборе их домашнего телефона. Филипп и Лехтенбринк долгое время работали вместе над делом под названием «Пазл»: на протяжении нескольких месяцев серийный убийца оставлял части тела своих жертв в полиэтиленовых пакетах в общественных местах Берлина. На последней неделе, незадолго до поимки преступника, они созванивались почти ежедневно, поэтому личный номер Лехтенбринка все еще был в памяти телефона.

– Безобразие, – возмутился судебный медик. – Этот номер предназначен только для экстренных случаев и нескольких избранных людей. Я требую, чтобы вы его немедленно удалили.

– Я об этом позабочусь, – пообещала Эмма. – Но сейчас, раз уж я дозвонилась…

– Вы звоните в самый разгар вскрытия.

Отлично!

– Послушайте, я правда не хочу мешать. Дело в том, что мы сейчас будем допрашивать виновницу, Эмму Штайн, во второй раз, и было бы невероятно кстати знать причину смерти женщины, которую обнаружили в контейнере для биоотходов.

Фух…

Уже на выдохе она знала, что он клюнул. Судебные медики ненавидят, что в книгах и фильмах их обычно представляют капризными типами, к которым обращаются, когда уже слишком поздно. Им кажется, что их работа недостаточно ценится. При этом они ведь не только разрезают трупы, а часто играют ключевую роль, особенно при допросах свидетелей и подозреваемых. Однажды Лехтенбринк смог доказать виновность преступника просто потому, что его прямо из секционного зала по телефону подключили к комнате, где проводили допрос. Когда убийца пытался представить смерть жертвы как трагический несчастный случай, Лехтенбринк, параллельно с допросом, мог опровергать все доказательства, ссылаясь на результаты исследования телесных повреждений. И сегодня авторитетный эксперт вряд ли захочет упустить возможность сказать свое слово и повлиять на расследование.

– Ну, причина смерти достаточно банальна. Отчет еще неокончателен, но я делаю ставку на множественный отказ внутренних органов вследствие старческой ишемии.

– Вы… издеваетесь? – чуть было не выкрикнула Эмма и от волнения забыла изменить голос для следующего вопроса. – Естественная смерть? Женщину ведь расчленили.

– Postmortem[9]. Похоже на классическое мошенничество, обман соцслужб.

Эмма задалась вопросом, не хватил ли Лехтенбринка апоплексический удар. Или ее саму, потому что слова профессора были лишены смысла, только если он не пытается обмануть ее.

– Классическое мошенничество, когда мошенник с отрубленной голенью забирается в бак для биомусора?

– Ну, не мошенник же. В данном случае это, несомненно, Антон Паландт.

– Не понимаю.

Лехтенбринк снова засопел, но роль опытного ученого, который может научить чему-то наивного полицейского, видимо, нравилась ему все больше.

– Смотрите, фрау Штайн. Я не был на месте преступления, но готов поспорить, что наш преступник живет бедно. Однажды он приехал домой к своей матери, нашел ее мертвой в постели…

– К своей матери? – перебила Эмма Лехтенбринка, который добавил с заметным раздражением:

– Разве я не сказал? Труп в баке для биомусора – с вероятностью, граничащей с достоверностью, – это мать Паландта. Мы еще ждем окончательного анализа челюсти, но жертве в любом случае было за восемьдесят.

Лехтенбринк продолжил объяснять свою теорию, но до Эммы все доносилось глухо, как через вату.

– Во всяком случае, немного поскорбев, сын сказал себе: «Черт, у меня ведь есть доступ к маминому счету. Кто сказал, что я должен звонить в полицию лишь потому, что она умерла?» И он решил официально продлить ее жизнь, чтобы получать ее пенсию.

«У меня ведь нет денег!»

– Соседям он рассказал о длительной зарубежной поездке, курорте или чем-то подобном, но, честно говоря, в Берлине никто не удивится, если пожилой человек вдруг исчезнет из вида. Только запах когда-нибудь обратит на себя внимание, поэтому преступник «хоронит» ее в контейнере для биомусора. Он просто запихивает останки в бак – настоящее свинство во всех отношениях, потому что трупы, как правило, не могут поместиться туда целиком, без ампутации конечностей. Потом ставит контейнер для биоотходов в подвал или сарай, насыпает сверху наполнитель для кошечьего туалета и разбрызгивает тонны освежителя для воздуха. Классика.

«Значит, мой ночной кошмар подсказал мне верный путь», – подумала Эмма.

Паландт оказался не Парикмахером, и она убила не серийного преступника, а вспыльчивого мошенника, самый большой грех которого состоит в том, что из-за нехватки денег он потревожил покой своей усопшей матери.

«Значит, опасность по-прежнему существует!»

Эмма не знала, как ей удалось сдержаться и не выкрикнуть это последнее предложение в трубку.

Ей казалось, что она поблагодарила и быстро попрощалась, но она не помнила ни одного слова. В изнеможении она откинулась на подушки.

«Я убила человека!»

Не Парикмахера!

Паландт не имел к нему ни малейшего отношения.

Его парик, медикаменты, посылка… В паранойе Эмма исказила факты на свой лад, и это стоило невинному человеку жизни.

Эмма закрыла глаза и подумала о крови, которая текла из ран на голове Паландта. Под непрекращающимися ударами ее ножа.

Это, в свою очередь, напомнило ей о луже крови, которую пришлось вытирать сегодня в гостиной.

Самсон!

После пробуждения она ни разу не вспомнила о нем. С робкой надеждой, что хотя бы ему лучше, она набрала номер, чтобы прослушать сообщения голосовой почты. Ее мобильный был конфискован полицией в качестве улики.

– У вас три новых сообщения, – объявил механический голос компьютера.

И правда, первая новость была от доктора Планка, который заверил Эмму, что опасность миновала и Самсон пошел на поправку. Но что еще нужно дождаться окончательных результатов в понедельник, прежде чем его можно будет забрать, и что там с оплатой?

Следующим был Филипп – он озабоченным тоном обещал приехать через несколько минут.

И наконец Эмма услышала еще один голос, настолько возбужденный, что в первый момент не узнала его, потому что Йорго к тому же почти шептал.

– Эмма? Прости меня насчет недавнего. В смысле, что я тебе солгал. Конечно, я передал тебе записку.

Записка!

Про нее Эмма тоже совсем забыла. Телефон пищал, потому что аккумулятор практически разрядился. Нужно было поставить трубку на базу, но тогда Эмма не сможет позвонить. Поэтому она решила спуститься на первый этаж, где, как надеялась, лежал второй, заряженный телефон.

Эмма вылезла из кровати.

– У твоего мужа на мобильном установлена шпионская программа, – говорил Йорго. – Он записывает каждый входящий звонок.

Шпионская программа? Черт возьми, а это что еще означает?

Телефон пропищал три раза, не успела Эмма дойти до двери спальни.

Аккумулятора все-таки хватало еще на одно предложение Йорго:

– Я не хотел, чтобы твой муж узнал о записке, когда прослушает потом наш разговор. Поэтому позвони, пожалуйста, мне на мобильный. Пожалуйста. Это важно. Мы кое-что выяснили. Филипп не хочет тебе говорить, но я думаю, что ты должна знать. В отеле, этом Le Zen…

Пип.

Связь прервалась, и дисплей стал таким же темным, как коридор на первом этаже.

Эмма на ощупь добралась до выключателя, а в голове у нее продолжали звучать последние слова Йорго: «Мы кое-что выяснили…»

Она пошла сначала на кухню, но не нашла второго телефона на базе.

«Филипп не хочет тебе говорить…»

По пути в гостиную голос Йорго умолк, зато Эмме казалось, что в голове у нее снова зажужжала машинка для стрижки волос. Но не постоянно, а короткими, заикающимися интервалами.

«В отеле, этом Le Zen…»

Как дрель.

Как назойливое насекомое.

Эмма подошла к своему письменному столу, на котором сегодня вскрыла посылку Паландта. Домашнего телефона и здесь не нашла, зато обнаружила на столешнице источник жужжания: мобильник Филиппа.

С каждым новым гудком аппарат вертелся в такт виброзвонку. На дисплее зловеще мигало имя звонившего.

Эмма обернулась, но смутное подозрение, что ее муж внезапно возникнет у нее за спиной, не подтвердилось.

Она нерешительно взяла телефон и нажала на значок зеленой трубки, чтобы принять звонок.

– Что вы выяснили в том отеле, Йорго? – робко спросила она.

– Помоги мне! – закричал голос на другом конце провода.

Глава 42

Эмма тут же его узнала, хотя впервые слышала этот голос таким изменившимся.

Глухим, сдавленным, с посторонними булькающими звуками.

– Сильвия? – спросила она, и в ответ ее подруга начала громко всхлипывать. – Что случилось? Ты ранена? Как тебе помочь?

«И почему ты звонишь с телефона Йорго?»

– Я… я умираю. – Сильвия еле ворочала языком. В голосе все еще звучали паника и смертельный страх, но силы ее первого крика уже не было.

– Нет, слышишь? Ты не умрешь! Я позову на помощь, и все будет хорошо.

– Нет. Хорошо уже… не будет… никогда!

Эмма буквально слышала, как теряет Сильвию.

Чем крепче она прижимала к уху трубку, тем тише становилось на том конце.

Она уже представляла свою подругу с канцелярским ножом в груди, сидящую в луже крови, которая хлынула из нее вместе с кашлем. Сильвия больше ничего не говорила, только кашляла и тяжело дышала, как бы громко Эмма ни умоляла ее рассказать, что, ради всего святого, случилось.

– Где ты?

Эмма закричала, потому что этот вопрос относился к обоим: к Сильвии и Филиппу, чья помощь срочно была ей нужна.

Эмма бросилась с телефоном у уха через гостиную. Увидела, что ключ Филиппа лежит на комоде, а куртка висит на вешалке, – значит, он в доме. Наверху она только что была, кроме того, он оставил телефон, без которого никогда не выходит, в гостиной, а он так делает, когда…

– Сильвия, ты еще там? – спросила Эмма в трубку, но в ответ донеслась только ледяная тишина.

…когда идет в свою лабораторию…

Эмма посмотрела на старую подвальную дверь. Через широкую щель внизу в прихожую проникал свет.

…где его телефон не ловит сеть!

– Сильвия, не клади трубку. Я не могу взять тебя с собой в подвал, слышишь? Тогда связь прервется, но я сейчас вернусь, слышишь? Не клади трубку!

Никакой реакции.

Эмма задумалась, не было бы умнее сбросить звонок Сильвии и набрать 112, но что, если ее подруга не дома? Тогда эта телефонная связь – единственная возможность локализовать место ее нахождения.

Она положила телефон на комод, распахнула дверь в подвал и закричала, спускаясь по бетонной лестнице:

– Филипп! Скорее сюда! Ты должен мне помочь. Филипп?

Потолок в подвале был таким низким, что в свое время продавец согласился сделать скидку, когда увидел, что даже Эмме при осмотре дома пришлось втягивать голову в плечи.

После переезда они обшили потолок над лестницей деревом, так что места стало еще меньше. Сгорбившись, Эмма торопилась вниз, в «лабораторию», к которой лестница поворачивала направо.

Изначально это помещение планировалось как кладовка для метел, пылесоса и швабр, но Филипп заменил старую льняную занавеску на раздвижную дверь и организовал себе там маленький кабинет. Внутри стоял крохотный письменный стол с подключенным к Интернету ноутбуком, два металлических стеллажа, безнадежно заваленных специализированной литературой, и множество пластмассовых ящиков, поставленных друг на друга, в которых хранились лупы, пинцеты, микроскопы и прочие принадлежности. С их помощью он изучал фотографии, анализировал подписи или прочие улики, которые были необходимы для составления психологических портретов преступников.

Здесь внизу, в своей «норе», отрезанный от всего мира, Филипп мог лучше всего сконцентрироваться. За работой он чаще всего слушал в наушниках музыку, от которой Эмма сразу бы оглохла, но Филиппа она успокаивала: «Раммштайн», «Айсбрехер».

Поэтому неудивительно, что он не реагировал на ее крики. И до смерти испугался, когда она открыла дверь и сорвала с него наушники.

– Какого черта…

– Филипп… я…

Эмма уставилась на его руки в серых латексных перчатках.

Глухие басы, доносившиеся из наушников, вторили ее сбившемуся дыханию.

Эмма хватала губами воздух, но дыхание у нее перехватило не из-за спринта вниз по ступеням и даже не из-за переживаний за Сильвию. Причина в том, что у Эммы не получалось найти безобидное объяснение тому, что лежало перед Филиппом.

Ковровый нож.

Перчатки.

ПОСЫЛКА!

Она уже удивлялась, куда подевались ее тапочки. Обычная обувная коробка с онлайн-заказом, который можно сунуть в микроволновку. Продукты из ящика Филипп убрал в холодильник, а ее контактные линзы лежали в ванной.

А легкая, обернутая в простую упаковочную бумагу коробка? Она лежит здесь внизу. Прямо под настольной лампой Филиппа рядом с его ноутбуком на крошечном столе.

Бумага разрезана.

Язычки отогнуты.

Содержимое разложено частично под микроскопом, частично осталось внутри коробки.

Никаких тапочек для микроволновой печи.

Очевидно, что Эмма совершила ошибку, не взглянув повнимательнее на адресата.

Потому что густые коричневые длинные волосы, которые пришли в этой посылке, предназначались не для нее.

А для Филиппа.

Глава 43

– Что это? – спросила Эмма.

Ее мозг искал логичное, но прежде всего безобидное объяснение.

– Они у тебя от Парикмахера?

Конечно. Преступник связался с ним. Он просто делает свою работу и изучает трофеи.

– Что ты имеешь в виду? – Филипп поднялся со стула.

– Как что, волосы, – ответила Эмма, и словно металлическое кольцо сжалось вокруг ее сердца, когда она увидела, как Филипп открыл ящик письменного стола и спрятал там темные пряди.

– Какие волосы? – пожал он плечами. – Я не знаю, о чем ты говоришь, милая.

При этом он развернул свой раскрытый ноутбук так, что Эмма могла видеть экран.

– Что… как… где? – начала запинаться она. Ее односложные вопросы сменялись в такт снимков, появлявшихся на экране в виде слайд-шоу.

Фотографий женщин.

Красивых женщин.

Девушек из эскорта. Тайно сфотографированных перед разными дверьми. Дверьми гостиничных номеров, которые придерживал всегда один и тот же мужчина, в то время как проститутки сменялись.

– Ты? – Эмма все еще пыталась отвергать очевидное. – Ты встречался с этими женщинами?

С женщинами из эскорта? Жертвами?

– Значит, это ты их убил?

– Эмма, ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Филипп с выражением наигранного, как ей показалось, удивления на лице, нажав на клавишу пробела. На экране появилась новая фотография, и снова жертва.

Эмма вскрикнула, узнав себя.

С чемоданом на колесиках в руке, прямо перед темной дверью, которую она как раз открывала. Фотография, как и все прочие, сделана при плохом освещении, но номер комнаты на облицованной ореховым шпоном двери виден хорошо: 1904.

– Это был ты! – крикнула Эмма в лицо Филиппу. – Это ты Парикмахер! Как я могла так заблуждаться? Позволить ввести себя в заблуждение?

Сбитая с толку посылкой для неизвестного соседа, она не обратила никакого внимания на вторую посылку. И впустила врага в свой дом.

Эмма заблудилась в лабиринте своих параноидальных мыслей и погубила невинного.

– Ты подонок!

Ее муж улыбнулся и сказал глубоко обеспокоенным голосом, который не сочетался с его дьявольской ухмылкой:

– Эмма, пожалуйста, успокойся. Ты не в себе.

Одновременно он нажал на какую-то кнопку на ноутбуке, и экран стал черным.

– Что ты задумал? – закричала Эмма. Она не имела понятия, что ей делать. Смятение и ужас на мгновение парализовали ее. – Ты хочешь свести меня с ума?

– О чем ты? Боюсь, ты снова видишь то, чего нет, милая.

«Да. Так и есть. Не знаю зачем, но он все время подпитывает мою паранойю».

Эмма осмотрелась, инстинктивно ища предмет, которым могла бы обороняться, если Филипп попытается наброситься на нее. И тут заметила маленькую камеру на потолке подвала, которая была расположена так, чтобы Эмма все время была в объективе, а ее мужа не было бы видно на видеозаписи.

– Ты снимаешь меня? – потрясенная, спросила она Филиппа.

– Но, милая, ты же сама просила обезопасить подвал, – лицемерно ответил он. – Из страха перед взломщиками.

– Я никогда ничего не говорила о камерах! – крикнула она в ответ. И если ей по-прежнему не были ясны мотивы Филиппа, то на нее снизошло другое ужасное озарение: Сильвия.

Она звонила не с телефона Йорго!

А с собственного телефона.

Эмме стало ясно, в какую игру Филипп играл с ней все это время.

Как тогда со своей бывшей женой!

Просто сохранил номер Сильвии под другим именем.

А какой мужчина станет так делать?

Тот, которому есть что скрывать.

Любовную связь.

Чтобы не бросалось в глаза, когда любовница звонит по многу раз в день, посылает эсэмэски, оставляет пропущенные звонки.

Внутри у Эммы все сжалось.

Ну конечно, как ловко.

Йорго – напарник Филиппа, логично, что он часто звонит, по крайней мере, объяснимо, если наивная женушка посмотрит на дисплей и начнет задавать вопросы.

Как ловко и коварно.

Сильвия у него звалась Йорго, а Сильвия называла его Петером.

«И у нее великолепные длинные волосы. Как у меня».

Как вообще у всех жертв Парикмахера.

– Но зачем тебе нужно было их всех убивать? – прохрипела Эмма. От прозрения у нее перехватило дыхание. – Проституток, твоих любовниц. Даже Сильвию. Почему она должна была умереть?

Имя женщины, которую Эмма когда-то считала лучшей подругой, сработало как пароль: дьявольская улыбка исчезла с лица Филиппа, и он впервые выглядел по-настоящему обеспокоенным.

– А что с Сильвой? – спросил он, как будто и правда не знал, что она, в предсмертной агонии, только что пыталась дозвониться до него. Возможно, это была секундная слабость, почудившаяся Эмме в его глазах. Или то обстоятельство, что он назвал свою последнюю любовницу ласкательным прозвищем, которое высвободило в Эмме агрессивную неукротимую ярость.

А возможно, это была отвага отчаяния, которая выдернула Эмму из ступора.

Глава 44

– Эмма, стоп! – крикнул Филипп, хотя она не собиралась просто стоять и ждать своей участи.

Эмма оттолкнула его руку, которой он пытался схватить ее, резко развернулась и бросилась вверх по лестнице, но, как оказалось, недостаточно быстро.

Филиппу не стоило никакого труда поймать ее за ногу и удержать. Он был больше, сильнее и быстрее Эммы. И у него не было раны на лбу, которая пульсировала под повязкой, как живое насекомое, и вызывала новые волны боли при каждом движении.

Эмма споткнулась и больно ударилась ладонями о край бетонных ступеней.

Она перевернулась на спину и начала пинаться, как всего несколько часов назад с Паландтом. Но сейчас она была в носках, а без тяжелых сапог вряд ли получится причинить Филиппу боль, не говоря уже о том, чтобы сбросить его с себя.

– Эмма! – Филипп схватил ее уже за обе лодыжки. Края ступеней врезались ей в спину, но она все равно продолжала ползти наверх. Пока Филипп не заорал «Хватит!», нагнулся вперед и ударил.

Сильно. Сильнее, чем сегодня утром, когда залепил ей пощечину, чтобы привести в чувство.

Голова Эммы запрокинулась и ударилась о бетонные ступени, из глаз посыпались искры. Когда она снова открыла глаза, ей показалось, что она смотрит на Филиппа через треснувший калейдоскоп.

Из разбитой губы у него текла кровь, значит, она все-таки попала ногой.

Не хорошо.

Эта маленькая травма еще больше разъярила его, как смертельно раненное животное, и скорее придала ему сил, чем лишила их.

Она же не знала, как оказать отпор мужу. Одна его хватка за лодыжки казалась невыносимой.

Эмма хотела, чтобы он прекратил.

Чтобы это наконец-то закончилось.

Боль. Насилие.

Ложь!

Филипп воспользовался ее внезапным бездействием. Навалился на нее всем своим весом, как страстный муж на свою жену, которую хочет взять прямо на подвальной лестнице, только Филипп хотел заняться не любовью, а поступить совсем наоборот.

– Помогите! – закричала Эмма, хотя не знала кому. Ей казалось, что она кричит громче, чем получалось в плохо освещенной реальности подвала.

Эмма закрыла глаза, и тут же исчезла дешевая вагонка на стенах, пластмассовое кашпо под перилами, распределительная коробка у входа, который был виден, только если запрокинуть голову, и дверь в «лабораторию» Филиппа в самом низу лестницы.

И конечно, исчез Филипп. К сожалению, только его лицо. Слова не хотели уходить.

– Все будет хорошо, – произнес он пугающе дружелюбно. Она ощущала его дыхание, чувствовала, как он просунул руку (вероятно, правую) ей под голову, как погладил (вероятно, тыльной стороной левой руки) ее по лбу – и лучше бы он этого не делал.

Ощущение латекса на лице, типичный запах каучука и талька – все это кольнуло ее как ножом в сердце, который проворачивался с каждым прикосновением, и проворачивался, и проворачивался.

Эмма открыла глаза, увидела улыбающегося Филиппа – вот так же он, наверное, улыбался и в темном гостиничном номере. Он наклонялся все ближе, и Эмма подумала, не ударить ли ему головой в лицо. Но у нее не хватит сил, чтобы причинить ему серьезный вред, она лишь сильнее разозлит его.

Она начала плакать, услышала его успокаивающее «ш-ш-ш», что напомнило ей шипение змеи. В следующий момент она засадила ему коленом между ног.

Филипп застонал, ослабил хватку, и Эмма сумела ударить его ребром ладони по нижней челюсти.

Он вскрикнул, повернулся в сторону, прижал руку ко рту и сплюнул кровь. Эмма ударила так сильно, что выбила ему зуб. Или Филипп прикусил язык, судя по кровотечению.

Между тем он уже выпустил ее. Эмма не чувствовала никакого давления ни на теле, ни на запястьях или лодыжках.

Наконец она смогла подняться и побежала наверх, но снова оказалась слишком нерасторопной. Филипп опять схватил ее, на этот раз за стопу, чтобы рвануть. К себе.

В пропасть.

Эмма нащупала перила, хотела ухватиться, но соскользнула и ударилась рукой о какой-то жесткий выступ, за который тут же рефлекторно схватилась.

Однако он не был соединен со стеной, хотя на ощупь и напоминал какую-то рукоятку, хотя рукоятка на лестнице имеет мало смысла, только если…

…это не часть огнетушителя.

Споткнувшись, Эмма поняла: это ее шанс. Пока тело еще старалось найти баланс, она схватила огнетушитель, повернулась на носках, качнулась, попыталась упасть вперед, на Филиппа. Но сила притяжения распорядилась по-другому, и Эмма снова приземлилась спиной на ступени.

В падении было невозможно бросить тяжелый огнетушитель в Филиппа, который снова очутился над ней.

Эмма еще успела увидеть, как он поднял руку. Затем все стало белым. Подвал, стены, лестница, Филипп, она сама. Внезапно все вокруг покрылось слоем белых частиц, как при песчаной буре.

Эмма слышала шипение, еще сильнее нажала правой рукой, которая, видимо, контролировала белую пыль и шипящие звуки, и на долю секунды в тумане появилась дыра.

В дыре стоял Филипп.

Покрытый содержимым огнетушителя, которое она разбрызгала прямо ему в лицо. С пеной, которую он пытался стереть с глаз, Филипп напоминал привидение с окровавленным ртом.

– Эээээммаааа! – закричал он и, покачнувшись, ухватился за перила. Снова двинулся вперед. Медленно и осторожно. С каждым шагом он подходил все ближе.

И мучительно медленно, ступень за ступенью, Эмма ползла на животе вверх по лестнице.

Она почти добралась до верхней площадки, когда он схватил ее сзади за ногу. Дернул вниз.

Эмма махнула рукой в поисках какой-нибудь опоры, чтобы ухватиться, но только опрокинула корзину с бельем, содержимое которой вывалилось на нее.

Она вспомнила трупный бульон в сарае Паландта, почувствовала запах разложения, который въелся в грязные вещи. Джинсы, блузка, нижнее белье, которые Филипп снял с нее и сунул в корзину. Нет ничего, что могло бы помочь, потому что как ей защищаться в халате?

ХАЛАТ!

Мысль пронзила Эмму вместе с болью, когда при следующем рывке вниз она ударилась челюстью о деревянную облицовку.

Филипп был вне себя, продолжал кричать что-то – похоже, ее имя. В воплях слышались боль, мука, смерть.

Но Эмма не разжала руки. Лежа на животе, она вцепилась в халат.

Порылась в правом кармане.

Черт!

В левом.

И наконец нащупала его.

В ту секунду, когда Филипп схватил ее за бедра, чтобы развернуть к себе, ее пальцы сомкнулись вокруг пластиковой ручки.

Эмма поддалась силе мужа, используя ее для собственного замаха, вскинула руку.

Ту, в которой было окровавленное лезвие.

Из посылки Паландта.

И широким взмахом перерезала Филиппу скальпелем горло.

Глава 45

Три недели спустя

Странно, что она не плакала.

В одинокие часы, проведенные в психиатрическом отделении, ей было достаточно только подумать о Филиппе, как на глаза наворачивались слезы, а сейчас, когда она впервые облекла свои ужасные деяния в слова и беспощадно высказала их Конраду, ее резервуар со слезами, казалось, опустел. Хотя она и ощущала тупое, до головной боли, давление за глазными яблоками, щеки оставались сухими.

– Это конец, – сказала Эмма, и оба знали, что она имеет в виду не собственные показания.

Двое мужчин, которых она собственноручно лишила жизни в один день.

Просто из-за какой-то посылки для соседа.

Если бы она не приняла ее, то не потеряла бы свой телефон в доме Паландта. А если бы не вскрыла посылку, то у нее в руках не оказалось бы скальпеля.

– Ты этого не заметила?

Конрад стоял перед стеллажом с работами Шопенгауэра и смотрел на нее оттуда. В руках он держал тонкую папку, и Эмма понятия не имела, как она туда попала. Эмма не заметила даже, как Конрад встал и пересек комнату. С тех пор как она произнесла последние слова, наверняка прошло минуты две, и все это время Эмма смотрела на пятно от чая на круглом ковре и сравнивала его контуры с формой Новой Зеландии.

Ее ладонь покалывало, язык во рту онемел, типичные синдромы отмены лекарства. Скоро ей нужно будет принять таблетки, но она не решалась попросить Конрада о стакане воды, кроме того, давление на мочевой пузырь стало почти невыносимым.

– Чего я не заметила? – спросила Эмма через некоторое время. Она устала, и ее реакция была как у подвыпившей женщины.

– Что тебя изнасиловал собственный муж, Эмма. Ты действительно считаешь, что не заметила бы этого?

За исключением того, что Конрад обращался к ней на «ты», в его интонации больше не было никакой доверительности. Всего несколько слов – и он сумел перенести ее в другое место. Эмма сидела уже не на диване, а на скамье подсудимых.

«Где мне и место».

– У меня в крови было парализующее, искажающее ощущения вещество. – Эмма попыталась ответить на вопрос, который и сама себе постоянно задавала. Конрад не удовлетворился ее ответом.

– Твой собственный муж, как Дэвид Копперфильд, материализовался из пустоты в гостиничном номере, чтобы сделать то, что день спустя легко получил бы от тебя в собственном доме? Причем добровольно!

– Ты отлично знаешь, что насильника интересует не секс, а власть.

– И все равно ты тысячу раз касалась и ощущала его, а тогда у тебя не возникло даже малейшего подозрения?

– Я знаю, что ты думаешь, Конрад. Ты уже говорил мне это в лицо. Кто однажды солгал, тому больше не поверят, верно?

Конрад грустно посмотрел на нее, но возражать не стал.

– Но ты ошибаешься, – продолжила Эмма. – Да, я солгала, когда по глупости утверждала, что это я та женщина на видео Розенхана. Но здесь совсем другое дело.

– А почему?

– В лаборатории Филиппа нашли волосы всех жертв. Всех!

– Кроме твоих!

Конрад раскрыл папку и достал четыре большие черно-белые фотографии.

– О чем тебе говорят эти лица? – Он разложил снимки на стеклянном столе.

Эмма отвела взгляд от женщин. Ей не нужно было рассматривать их большие глаза, высокие скулы и, тем более, густые тяжелые волосы, чтобы снова узнать. На фотографиях они смеялись, складывали губы для поцелуя, смущенно или вызывающе смотрели в камеру. В жизни у них уже не было такого шанса.

– Жертвы, – ответила Эмма.

– Совершенно верно, это дамы из эскорта, которых убил Парикмахер. – Конрад посмотрел на нее многозначительным взглядом. – У этих женщин очень много общего с тобой, Эмма. С ними произошло нечто ужасное. У них чудесные волосы, и этим они даже немного походят на тебя. Дилетанты действительно будут говорить о некоем портрете потенциальной жертвы, раз мужчина предпочитает женщин такого типа. Но если ты рассказала мне правду по основным моментам, то между тобой и этими несчастными созданиями существует одно огромное отличие, и я имею в виду не тот факт, что их больше нет в живых.

«…если ты рассказала мне правду по основным моментам…»

Эмма почувствовала еще более сильную усталость, чем когда принимала диазепам.

– О чем ты говоришь?

– Этим женщинам сбрили волосы, их убили, но… – Конрад ткнул пальцем во все фотографии по очереди, затем продолжил, интонационно подчеркивая каждое слово: – Но! эти! женщины! не! были! изнасилованы!

Тишина. Не полная – из-за постоянного шелеста газового камина, – но спокойствие, последовавшее за тирадой Конрада, все равно угнетало.

Эмма хотела что-нибудь сказать. Чувствовала, что глубоко внутри ее покоятся слова, которые она должна сейчас сложить в осмысленное логичное предложение, но, кроме «Ты лжешь», у нее ничего не получилось.

– Я лгу? – переспросил Конрад. – Ни одна судебно-медицинская экспертиза не подтвердила насильственный половой акт. Ни у одной из жертв.

– Но в новостях…

Конрад перебил ее:

– Забудь про новости. Самая первая газета, которая напечатала ложную информацию огромными буквами на целом развороте, солгала, чтобы поднять тираж. А все остальные, быстро состряпанные новостные ленты, твиты, посты и интернет-сообщения – которые уже никто не проверял и которые тем сильнее убеждали людей, чем громче трубили неправду, – вот они и распространили эту ложь. Затем последовали серьезные журналы, еженедельные газеты и телеканалы. Они тоже лгали, но уже по просьбе следователей.

– Но… но почему?

– Зачем информацию скрывают от общественности? – Конрад сам же и ответил на свой вопрос: – Тебе-то не нужно объяснять, какие проблемы возникают у полиции с психически больными типами, которые чванятся сенсационными преступлениями других.

«С патологическими лгунами».

– Поэтому определенная информация о преступнике не распространяется в СМИ. Чтобы суметь проверить признания на достоверность.

Конрад сделал паузу, чтобы придать словам больше значимости.

– Обычно этим методом исключают преступников-подражателей. Реже подражателей-жертв.

Он встал. Пересек свой кабинет, как зал суда, заложив руки за спину.

– Ты представляешь, сколько женщин, самостоятельно обрезавших себе волосы, позвонили на горячую линию? Женщины, которые говорили, что их изнасиловали, но они смогли спастись?

– Я не такая, – сказала Эмма и сделала ошибку, проведя рукой по волосам, что она делала десятилетиями, когда нервничала.

– Я говорил с прокурором. Знаешь, что он думает? Что ты хотела привязать к себе Филиппа из-за твоих проблем с деньгами. Он хотел бросить тебя, поэтому ты наврала ему, что беременна. А так как эту ложь невозможно рассказывать вечно, ты выдумала изнасилование, чтобы объяснить потерю ребенка. В то же время ты хотела сочувствия из-за твоей психической травмы. Но когда заметила, что это не работает и удержать его не получается, ты убила его и стала единственной наследницей.

– Конрад, ты… как… как ты вообще можешь рассматривать такое, меня… то есть. Я же знаю, что произошло. Я ведь не сумасшедшая.

– Нет?

«Нет? Он правда это сейчас спросил?»

Конрад сделал к ней несколько шагов и теперь снова стоял так близко, что Эмме было достаточно поднять руку, чтобы погладить его ухоженную бороду.

– Не надо, – воспротивилась Эмма, когда почувствовала, что Конрад хочет прикоснуться к ней. – Уйди! – запротестовала она, но не энергично, скорее для проформы. И не отвела его ладонь, когда он взял ее за руку.

– Тебя изнасиловали морально, – нежно прошептал он. – Но не физически.

– Да нет же, меня… – Она закрыла глаза. – Меня изнасиловали, а ты прекрати играть Адвоката Дьявола, иначе…

– ЭММА!

Конрад так громко выкрикнул ее имя, что она вздрогнула.

– Открой глаза и послушай меня. Сейчас дело не в тактике ведения допроса. Я говорю с тобой не как адвокат, а как друг. – Он сделал глубокий вдох. – Твой муж надругался над тобой. Но только над душой. Не над твоим телом. И не над телами других жертв.

Эмма застонала.

Нет, нет, это невозможно.

– Филипп не Парикмахер?

– Нет.

Глаза Конрада излучали печальную уверенность. Эмма отвернулась от него. Она не могла вынести этого взгляда, который говорил ей, что Паландт и ее муж – два невинных человека, которых она убила в один день.

Глава 46

– Но тогда кто это был?

Все тело Эммы зудело. Ей так хотелось почесать руки, ноги, живот. А еще лучше – снять с себя всю кожу, в которой она больше не хотела находиться.

– Кто убил женщин, если не Филипп? – повторил ее вопрос Конрад. – Подумай, Эмма, – сказал он, встал и собрал с журнального столика фотографии убитых женщин. Расположил их веером в руках. – Посмотри на все эти жертвы, и ты увидишь связь между ними.

Неохотно она перевела взгляд на снимки.

«Да, они похожи на меня. У них такие же волосы, как когда-то были у меня».

– Они вписываются в модель Филиппа «хищник-жертва».

– Совершенно верно, Эмма, – согласился с ней Конрад. – Но, в отличие от тебя, они проститутки. Твой муж изменял тебе. С каждой из них.

Конрад потряс веером из снимков в руке.

– И эта неверность и есть мотив. Она указывает нам путь к убийце.

У Эммы перехватило дыхание. Она закашлялась, чтобы высвободить застрявший в трахее воздух.

– Что ты сейчас сказал?

– Подумай, Эмма. Кто был так близок Филиппу, что мог узнать о его любовных похождениях? Кто был одновременно настолько обижен и настолько умен, чтобы вынашивать план мести, который был направлен на то, чтобы лишать женщин, с которыми спал Филипп, того, что и пробуждало в нем похоть?

Их волос.

– Ты с ума сошел, – запротестовала Эмма. – Видимо, ты совсем потерял рассудок. Ты серьезно считаешь, что все эти женщины…

– …твои соперницы!

«…были убиты мной?»

Она не смогла произнести это вслух.

– Поставь себя на его место, Эмма. Филипп знает, что Парикмахер охотится за женщинами, с которыми у него сексуальные связи. Преступник глумится над ним, посылая посылки с трофеями ему домой, как будто хочет сказать: «Посмотри, что я делаю с женщинами, с которыми ты спишь». Если бы твой муж сообщил об этом и передал следователям улики, стало бы известно, что он тебе изменяет. Он этого не хотел. Значит, он должен был заняться этим сам. Он изучает в своей лаборатории улики, начинает собственное расследование, не догадываясь, что Парикмахера нужно искать в своем ближнем круге. Он знает, что изнасилований не было, но делает ошибку и ищет мужчину. Хотя каждый ребенок знает, кто в качестве оружия выбирает яд, которым были отравлены проститутки.

«Это женское оружие. Оружие слабого пола».

Эмма заложила руки за голову. Рваная рана, за которую она должна благодарить Паландта, болела, пульсировала и зудела, но Эмма подавила желание почесать лоб.

– А тогда зачем он показал мне эти фотографии в подвале? И прикинулся, как будто никаких волос не существует? Он пытался свести меня с ума?

Конрад кивнул.

– Признаться, это особенно обеспокоило меня, когда я готовился к нашему разговору. И будет нелегко убедить суд, что Филипп использовал твое душевное состояние в собственных целях.

– В каких целях?

– Полагаю, он хотел добиться ограничения твоей дееспособности.

– Чтобы стать моим опекуном?

– Говоря простыми словами – да.

– Но это же бессмысленно, – запротестовала Эмма. – У Филиппа были деньги, у меня нет.

– Именно поэтому, – ответил Конрад. – Твой муж владел состоянием, а так как брачного договора не было, в случае развода он потерял бы половину. Если только не получил бы полный доступ к деньгам, как твой опекун, пока ты лежишь в специализированном лечебном исправительном учреждении с психиатрическим уклоном.

«Мотив. Измена помогла выявить его. И все-таки…»

– Ладно, ты сказал, это не Филипп убивал женщин. Он их даже не насиловал, а просто спал с ними. И что другой, Парикмахер, сбривал им волосы и посылал трофеи Филиппу, чтобы дать ему понять, что знает о его неверности по отношению ко мне. И ты утверждаешь, что Филипп использовал этот психический шантаж, чтобы уничтожить меня.

Конрад кивнул:

– Примерно так.

– И ты думаешь, что Парикмахер…

Слова Эммы повисли в воздухе, и Конрад подхватил незаконченную фразу:

– Я думаю, что на такой поступок способен лишь крайне ревнивый человек. Тот, кто хочет единолично владеть Филиппом и не выносит даже мысли, что должен делить его с кем-то.

– Я ничего не знала об изменах Филиппа, – сказала она Конраду. – Я не знала этих проституток. Так что я их не убивала.

– Ты? – озадаченно спросил Конрад. Мягким виноватым голосом сказал: – О, мне очень жаль, Эмма. Ты все это время считала, что я говорю о тебе?

Глава 47

Все закружилось у Эммы перед глазами.

«Конрад не считает меня убийцей? Он говорил вовсе не обо мне? Но… о ком же тогда?»

Она задумалась над вопросами, которые ее давний друг только что задал.

«Кто был близок Филиппу? Кто был настолько умен, чтобы продумать женский план мести? И кто, если не собственная жена, больше всего страдал от секса с девушками из эскорта?»

– Его любовница! – выдавила Эмма и закрыла лицо руками.

– Правильно, – подтвердил Конрад, к которому вернулась прежняя самоуверенность. – Не проститутка, а женщина, которая была для него важна. Которая была близка ему, потому что он часто с ней виделся.

У Эммы по телу побежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом.

– Сильвия? – прошептала она.

Конрад кивнул.

Эмма начала истерично смеяться, покрутила у виска, потом снова закрыла лицо руками.

– Не-е-ет! Это же абсурд. Не может быть. Она умерла, когда…

– …когда ты была у Филиппа в подвале. Это правда. Она любила его, Эмма. Так сильно, что не могла простить ему легкомысленных выходок и измен. Ты же сама выяснила: не существовало никакого Петера. Мужчина, от которого она хотела детей, был Филипп.

В ушах у Эммы зашумело. Высокий звон словно старался заглушить все звуки в помещении, и прежде всего голос Конрада.

– Она любила Филиппа и ненавидела всех женщин, с которыми он спал. Недостойных шлюх, заслуживающих смерти.

– Но меня она оставила в живых?

Какая-то бессмыслица.

– Ей не нужно было убивать тебя, милая. С тобой он мог расстаться. Вероятно, он обещал Сильвии, что бросит тебя. Говорил, что хочет от нее детей. С той ночи ты ведь ни разу не прикоснулась к Филиппу. Как бы мне ни было жаль, но боюсь, в ее глазах ты больше не была конкуренткой. В отличие от проституток. Сильвия хотела воспрепятствовать любому сексуальному контакту Филиппа с другими женщинами. Поэтому и посылала ему трофеи. Чтобы показать: «Я знаю, с кем ты общаешься. Каждая, с кем ты спишь, умрет».

Эмме казалось, что она падает и никак не может приземлиться.

Поэтому Филипп так странно отреагировал, когда она упомянула в подвале имя Сильвии. Она спросила его, зачем он убил и ее, в то время как он ничего не подозревал о ее предсмертной агонии.

Конрад снова подошел к дивану и присел к Эмме.

Нежно коснулся ее щеки.

– Моралист сказал бы, что все эти женщины на совести твоего мужа, но он их не убивал. Сильвии он тоже ничего не сделал. Она пыталась дозвониться до Филиппа, когда уже приняла сверхдозу снотворного.

– Звонок был криком о помощи? – спросила Эмма.

Она отвела назад руку, которую попытался взять Конрад, и посмотрела на камин. Газовые языки пламени светились фиолетовым и голубым и напоминали о синяках от ран, которые никогда не затянутся.

– Но зачем она навестила меня в тот день? Почему кричала, что я подменила ей таблетки, чтобы не дать забеременеть?

Конрад вздохнул:

– Она была неадекватной, Эмма. Ты не можешь оценивать поведение серийного убийцы по обычным меркам. Но в твоем вопросе уже есть ответ, который ты ищешь.

– Я не понимаю.

– Вообще-то это очевидно: не ты, а Филипп подменил гормон беременности на таблетки следующего дня.

Бах.

Еще одно откровение упало на нее, как гильотина.

– Потому что он не хотел, чтобы она забеременела, – в ужасе прошептала Эмма.

– Именно это и поняла Сильвия после встречи с тобой. И ей стало ясно, что Филипп не хочет иметь с ней детей. Она испугалась, что вопреки обещанию он никогда не оставит тебя. В пользу чего говорил и тот факт, что ради тебя он прервал свой семинар.

Мир перед глазами Эммы расплылся за пеленой слез.

– Возможно, все так, – всхлипывая, выдавила она. – Но в этой истории есть одна огромная ошибка. Я, наверное, страдаю паранойей и в случае с Филиппом отреагировала слишком бурно. Но причина в том, что Парикмахер сделал со мной в гостиничном номере. И это была не Сильвия.

– Почему?

Теперь пришла очередь Эммы выкрикивать каждое слово с восклицательным знаком.

– ПОТОМУ! ЧТО! МЕНЯ! ИЗНАСИЛОВАЛИ! – кипела она. – Я это чувствовала. Женщина чувствует такое.

Конрад словно врос в пол своего кабинета. Совершенно спокойно, и виду не подав, он спросил:

– Ты абсолютно уверена, Эмма?

– Да. На сто процентов. – Она повернулась к окну и натянуто улыбнулась. – Возможно, у меня бурная фантазия. Иногда я выдумываю, да. Но в этом я уверена! Это был мужчина. Внутри меня. Поэтому я потеряла ребенка. Я все еще чувствую, как он…

Эмма задохнулась. Перед глазами плыло, мелькали мутные полосы, как будто она долго смотрела на солнце, а не на зимний ландшафт Целендорфа за окном.

– Что с тобой? – спросил Конрад. Его голос звучал не столько озабоченно, сколько заинтересованно.

– Свет, – сказала Эмма и показала на Ванзе.

«Разве сейчас не должно быть намного темнее?»

– Сколько я уже здесь у тебя в… в…

Она снова не смогла закончить предложение. На этот раз дело было в мужчине на набережной. И в его доге на поводке. Собака раскрыла пасть, словно хотела поймать языком снежинки.

– …у тебя в бюро? – пробормотала Эмма. У нее возникло абсолютно иррациональное ощущение, что она попала во временную петлю.

Она наблюдала не только похожую, но абсолютно идентичную декорацию, как и в начале сеанса.

Эмма встала с трудом, но на этот раз нашла силы удержаться на ногах.

– Что здесь происходит? – спросила она и подошла к окну.

За спиной Конрад начал с кем-то говорить, хотя в комнате больше никого не было.

– Теперь пора, – строго сказал он. – Я повторяю, пора.

Эмма услышала приближающиеся из коридора шаги. Снова уловила запах свежей краски и прочих ремонтных работ, когда подошла ближе к стеклу. И в тот момент, когда двери позади нее открылись, а она как раз собиралась коснуться кончиками пальцев стекла, озеро исчезло перед ее глазами. А с ним и гуляющий мужчина, снег, дог, набережная, вообще все. Даже окно.

Осталась только черная дыра в стене.

– Фрау доктор Штайн? – обратился к ней чужой мужской голос, который она проигнорировала.

– Но я же знаю, кто я, – сказала она и расплакалась, услышав электростатический треск телевизора, к экрану которого прижалась лбом.

– Не бойтесь, фрау доктор Штайн, – сказал мужчина, но когда она обернулась и увидела рядом с Конрадом своего лечащего психиатра в белом халате и двух медсестер, то почувствовала именно это: страх, который овладел каждой клеткой ее организма и, казалось, навеки поселился в ней.

У Эммы закружилась голова, колени задрожали, а перед глазами потемнело. Она искала какую-нибудь опору, но не находила.

Глава 48

За кулисами. Парк-клиника

– Великолепно. Вы великолепно справились.

Доктор Мартин Ротх указал на экран на мобильной тумбе перед ними, делая звук тише. На экране была видна комната, где Эммой занимались две медсестры. После короткого обморока она снова пришла в себя и сейчас лежала с согнутыми ногами на диване. Если бы Конрад не знал, то правда поверил бы, что они смотрят на его собственное бюро на Ванзе. Невероятно, как идеально столяры и отделочники сделали свою работу и воссоздали интерьер.

А техники!

Он до последней минуты сомневался, но в итоге они оказались правы: картинку на телевизионном экране с высоким разрешением уже невозможно отличить от реальности.

Во время эксперимента он сам то и дело ловил себя на мысли, что смотрит из «окна», и лишь потом вспоминал, что «вид» из его бюро – всего лишь фильм в разрешении UHD, который был так обработан современной кинопроекционной техникой, что угол зрения менялся в зависимости от того, где находится смотрящий.

– Конечно, нельзя быть абсолютно уверенным, но шансы, что сегодня мы достигли прогресса в лечении, очень неплохие.

Доктор Ротх попытался подбодрить Конрада широкой улыбкой. Но адвокат не обратил на похвалу психиатра никакого внимания.

Почти четыре часа он слушал Эмму, расспрашивал, пытался при этом придерживаться указаний врача. Возможно, по нему не было видно – он не позволял себе проявлять слабость на людях, – но после такого марафона у Конрада кипели мозги, и ему хотелось чего угодно, только не вести беседу со слишком молодо выглядящим врачом, чья репутация в профессиональных кругах была, однако, легендарной. Уже десять лет назад доктор Мартин Ротх якобы сумел вылечить пациента с шизофренией с помощью его же собственных галлюцинаций и тем самым заложил основу своей репутации. Ради благополучия пациентов он иногда выбирал необычные методы терапии.

Вот как сегодня.

Чтобы добиться желаемого прогресса у Эммы Штайн, доктор Ротх воссоздал бюро Конрада в масштабе один к одному – в маленьком спортзале клиники, где психотерапевты проводят занятия по реабилитации.

Все эти усилия были необходимы, потому что они не получили разрешения суда допросить Эмму за пределами клиники, а, с другой стороны, Эмма отказывалась от любых контактов в учреждении.

– А сейчас мне нужно пиво, – заявил Конрад и притянул к себе раскладной стул. Здесь, прямо за стеной-декорацией, которая со стороны Эммы представляла собой идеальную иллюзию его бюро в Целендорфе, все напоминало классическую стройплощадку.

Стружечные плиты были укреплены грубыми подпорками. Провода для скрытых микрофонов и мини-камер (почти все располагались на книжном стеллаже) паутиной тянулись по линолеуму спортзала.

Вообще почти все напоминало съемки фильма. На раскладном столе стояли соки, баранки и упакованные сэндвичи. Эдакий кейтеринг для шоу «Конрад-и-Эмма» – доктор Ротх со всеми удобствами наблюдал отсюда за своей пациенткой.

– Прохладное пиво и сигара, – дополнил Конрад свое желание.

– Вы заслужили и то, и другое, – согласился Ротх и вытащил радиотелефон из поясной сумки своих белых джинсов. – В Парк-клинике действует строгий запрет на курение и алкоголь, но, думаю, как директор я могу сегодня сделать исключение.

Он нажал на кнопку и сделал соответствующий заказ, вероятно, у кривоногой ассистентки главврача, с которой Конрад часто созванивался в последнее время, чтобы согласовать детали. Дама была воплощением скуки и медлительности. Если она будет организовывать пиво и сигару с той же скоростью, с какой заказывала перевозку мебели из его бюро в клинику, то он сделает первую затяжку только завтра утром, а первый глоток через неделю.

– Так, заказ будет готов через пять минут.

«Хм. Кто бы поверил».

Ротх быстро сделал пару заметок в своем блокноте и, тоже подтянув к себе складной стул, уселся прямо напротив Конрада спиной к монитору.

– Я уже думал, что все кончено, когда Эмма опрокинула чашку и хотела убрать пятно, – сказал он, улыбаясь.

Конрад согласился:

– Да. Мы были на волосок от провала, если бы она решила пойти в несуществующий туалет.

Воспроизведение этой детали бюро было невозможно по санитарно-техническим причинам. Имитация туалета – да, но действующий унитаз со сливом и проточной водой? Для таких инсталляций помещения не были предназначены. Если бы Эмма подергала дверь декорации, то немедленно разоблачила бы потемкинские деревни, то есть потемкинское бюро. На самом деле это было даже запланировано, чтобы открыть ей глаза на ее состояние, но не так рано, а в качестве драматичной кульминации и как можно ближе к концу.

– Как вы себя сейчас чувствуете? – спросил доктор Ротх с упором на слово «сейчас», потому что вначале Конрад активно сопротивлялся таким эксцентричным методам лечения.

– Я все еще чувствую себя некомфортно из-за того, что мне пришлось обмануть Эмму и разыграть перед ней иллюзорный мир. Хотя и не могу не согласиться, что ваша необычная идея возымела желаемый эффект.

Ротх кивнул.

То, что Эмма отказывалась принимать кого-либо в клинике, поставило ее доброжелателей практически перед неразрешимой задачей. Она не давала показаний и не делала никаких заявлений; не было ничего, на чем можно было бы построить защиту. В распоряжении прокуратуры, наоборот, имелось видео, на котором Эмма в подвале своего дома перерезает горло собственному мужу, пролепетав какие-то обвинения.

Ротх тоже не особо продвинулся с лечением, пока ему не пришла мысль, как одним выстрелом убить двух зайцев и одновременно вытянуть из Эммы показания и подтолкнуть ее к терапевтической беседе. По его оценкам, Эмма открывалась лишь немногим, и особенно своему старшему другу.

Но одного этого было недостаточно. Для откровенного рассказа ей нужна была знакомая обстановка.

«Если пациент не может прийти к горе, тогда нужно передвинуть гору», – сказал он Конраду десять дней назад, холодным пятничным вечером. На тот момент Эмма находилась у него на лечении меньше двух недель. Конрад хорошо помнил, как засомневался во вменяемости доктора Ротха, когда тот конкретизировал свой план:

«Мы исходим из того, что фрау Штайн доверится вам. При этом ей будет очень сложно солгать своему близкому другу. Тем более в обстановке, в которой она всегда чувствует себя в безопасности. Сегодня мы не можем объяснить себе многих вещей: действительно ли на фрау Штайн напали в гостиничном номере, или она сама где-то поранилась. Или как именно дело дошло до убийств. Был ли это умысел или неосторожность? Если вы, профессор Луфт, побеседуете с ней как адвокат, и мы сможем понаблюдать за разговором, у нас появится уникальная возможность проанализировать показания Эммы Штайн с точки зрения психиатрии».

Конрад посмеялся и осмотрелся в поисках какой-нибудь из скрытых камер, через которые за ним с Эммой наблюдали последние несколько часов.

«Вы хотите воссоздать мое бюро целиком? Да вы шутите!»

«Ничуть, и если вы поищете информацию обо мне, то узнаете, что иногда я выбираю нетрадиционные пути, чтобы…»

«Подождите-ка, стоп!» – перебил его тогда Конрад и, опершись обоими локтями на свой письменный стол, посмотрел на Ротха сверху вниз:

«Вы всерьез предлагаете мне обмануть свою подзащитную? Нарушить адвокатскую тайну?»

Ротх энергично замотал головой:

«Мы с вами товарищи по несчастью. Ваша подзащитная – моя пациентка. Это означает: ваша адвокатская тайна совпадает с моей врачебной. Эмму Штайн обвиняют в убийстве Антона Паландта и своего мужа Филиппа. В то же время кажется, что она страдает от сильной паранойи, возможно, даже псевдологии».

«А с моей помощью…»

«Мы сможем убить двух зайцев одним выстрелом. Выясним, что на самом деле произошло, и, возможно, найдем подход не только для защиты, но и для лечения. Но все это реально только с вашей помощью. Она есть «непременное условие». Это ведь юридический термин, верно?»

«Conditio sine qua non»[10], – подтвердил Конрад.

«Ваша беседа с подзащитной одновременно будет и психотерапевтическим анализом. Разговор послужит как выяснению обстоятельств, так и лечению. И ничего из сказанного не дойдет до ушей посторонних и не сможет навредить Эмме. Все записи будут доступны только нам двоим. Нет никаких операторов. Только встроенные объективы».

Вот эта речь в конце концов и убедила Конрада, хотя он взял выходные для размышления. То, что он согласится, стало ясно ему самому в тот момент, когда на прощание он коротко уточнил у доктора Ротха:

«Вы хотите перевезти весь мой кабинет?»

«Только мебель, – спокойно ответил психиатр, словно речь шла об обычной услуге, которую покрывает государственная медицинская страховка. – Все остальное мы построим».

Так Эмму усыпили в ее палате, пообещав встречу со старым другом, который может спасти ее от тюремного заключения. И после мнимого переезда она проснулась в специально выстроенном для нее бюро.

«Но стоило ли все это таких усилий?» – думал Конрад.

Он услышал глухой стук, удививший его, потому что дверь в спортзал, рядом с которой они сидели, была из стекла. К тому же за ней никого не было.

– Что это было? – спросил Конрад, когда звуки повторились, правда сейчас они напоминали топот. Он повернулся к монитору.

Эмма.

Она не лежала на кровати или на диване, а стояла посередине комнаты и топала правой ногой. Неловкая медсестра попыталась взять ее за руку, но Эмма без труда стряхнула ее.

– Звук! – потребовал Конрад своим испытанным в судебных залах командирским голосом, и главный врач схватился за пульт управления на тумбе под монитором. Голос Эммы стал громче.

– Конрад? – позвала она несколько раз, поворачиваясь по кругу. Конечно, она догадалась, что ее снимают и прослушивают, но пока не знала, где расположены микрофоны и камеры.

– Конрад, ты слышишь меня?

– Да, – ответил он, хотя Ротх объяснил ему сегодня утром: декорации так хорошо звукоизолированы, что, даже если разбить здесь тарелку, в «бюро» ничего не будет слышно.

– Конрад? – снова позвала Эмма, и крупные слезы потекли у нее по щекам. Из маленьких колонок раздался ее дрожащий голос: – Пожалуйста, вернись, Конрад. Я должна тебе кое в чем признаться.

Глава 49

Из палаты Эммы открывался красивый вид. Не такой элегантный, как из его бюро, зато настоящий, думал Конрад.

Если бы Эмма стояла рядом с ним у окна, то могла бы наблюдать за маленьким заячьим семейством, которое в свете пузатого фонаря пропрыгало через заснеженную лужайку парка, оставляя за собой следы, и скрылось в темноте.

Она бы также увидела его старый «сааб-кабрио», на котором раньше он иногда подвозил ее в университет, но для этого ей нужно подняться, а в настоящий момент она была слишком слаба. Автомобиль, покрытый толстым слоем снега, стоял на маленькой парковке, предусмотренной для главврачей. Ротх уступил ему свое место.

– Ты все проверил? – спросила Эмма со своей больничной кровати. Она была шире и удобнее, чем та, на которой ее несколько часов назад привезли в его фиктивное бюро.

– Да, – подтвердил Конрад.

По ее просьбе он обыскал всю комнату на наличие скрытых камер и микрофонов, и сделал это очень тщательно, хотя Ротх заверил его, что наверху в палатах ничего нет. Он бы не решился вторгаться в интимную сферу своей пациентки подобным образом.

– Мне очень жаль, – сокрушенно сказал Конрад, и не лукавил. Позже в учебниках о докторе Ротхе наверняка с гордостью напишут, что он вылечил мнимую лгунью с помощью ее собственной лжи. Но все это не изменит того факта, что Конрад обманул свою лучшую подругу и подопечную.

– Нет, это мне жаль, – вяло возразила Эмма. Голос ее звучал отрешенно, кожа вокруг глаз казалась какой-то смятой, словно от обезвоживания.

– Возможно, будет лучше, если мы продолжим разговор завтра. Ты выглядишь уставшей, милая.

– Нет.

Она похлопала ладонью по одеялу рядом с собой.

– Пожалуйста, подойди. Поближе.

Он отошел от окна и в два шага оказался рядом с ней. Он искал ее близости. Сейчас, когда ему больше не нужно соблюдать наигранную профессиональную дистанцию, Эмма перестала быть его подзащитной и снова превратилась в маленькую любимую подопечную.

Конрад отодвинул ночной столик чуть в сторону, чтобы сесть на матрас.

– Я хотела поговорить с тобой здесь, наверху. В моей камере, – прошептала она.

– Ты имеешь в виду, в твоей палате.

Она улыбнулась, словно он пошутил.

Ротх тут же согласился перевести Эмму в ее палату. Декорации бюро выполнили свой долг. Обнаружив высокотехнологичный муляж окна, Эмма поняла, что иногда человек теряет способность различать фикцию и реальность. Конрад не мог оценить психиатрическую пользу этого открытия, но разделял мнение директора клиники, что в своей больничной кровати Эмме будет лучше, чем внизу, в спортзале.

– Я не хотела говорить тебе это внизу. Перед камерами. И микрофонами.

Конрад кивнул.

Он взял ее за руку. Рука была сухой и легкой, как лист бумаги.

– Нас никто не должен слышать, – с трудом произнесла Эмма, словно во рту у нее была горячая картофелина. Она еле ворочала языком. Ротх дал ей успокоительное, которое начинало действовать, и попрощался, сказав, что будет ждать в коридоре.

– Тебе нужно отдохнуть, – посоветовал Конрад и нежно сжал ее ладонь.

– То, что я хочу сказать, предназначено только для твоих ушей, – произнесла она в ответ.

Конрад ощутил укол в сердце – так было всегда, когда он чувствовал, что кому-то из близких людей плохо, и не знал, как помочь. На юридическом поле битвы, сражаясь со статьями закона, он всегда имел под рукой нужное оружие. Когда же дело касалось личных проблем, он часто бывал беспомощен. Особенно с Эммой.

– Что у тебя на сердце? – спросил он ее.

– Знаешь, я постепенно начинаю сомневаться, что вообще была в этом отеле.

Он нежно улыбнулся ей:

– Это хорошо, Эмма. Хорошо, что ты это говоришь. И поверь мне, никто не упрекнет тебя. Мы сделаем все, чтобы ты выздоровела.

– Психотерапия не знает такого понятия «выздоровление», – возразила она.

– Помощь.

– Ее я не хочу.

– Нет? Тогда чего ты хочешь?

– Умереть!

Глава 50

Реакция Конрада была мощной.

Его ладонь до боли сжала руку Эммы, и по дрожащей нижней губе она поняла, что он пытается вернуть самообладание.

– Ты шутишь.

– Нет. Я серьезно.

– Но почему?

– По многим причинам. Из-за своей паранойи я убила Паландта и Филиппа. И не дала спасти Сильвию.

– Но не намеренно, – энергично возразил Конрад. – В этом нет твоей вины.

Эмма покачала головой. Ее глаза были покрасневшими, но ясными. Она больше не плакала.

– Филипп… – сказала она. – Без Филиппа моя жизнь не имеет смысла. Я любила его. Какой бы свиньей он ни был. Без него я ничего не стою.

– Без этого изменника ты стоишь намного больше, – произнес Конрад неожиданно громким голосом. – Если кто-то и виноват в твоем жалком состоянии, то неверный, самолюбивый супруг. Мало того что он при жизни изменял тебе и уделял мало внимания, так еще и после смерти повергает в глубокое отчаяние. – Конрад снова ослабил хватку и понизил голос, что стоило ему немалых усилий. – Ты невиновна, Эмма. Это была самооборона.

Она вздохнула:

– Даже если ты убедишь в этом судей, я все равно не хочу больше жить. Ты должен это понять, Конрад. Я психиатр. Я видела ужасные падения людей, и мне было невыносимо заглядывать в эти бездны. А сейчас я сама на дне.

– Эмма…

– Ш-ш-ш… пожалуйста, послушай меня, Конрад. Я уже не знаю, что мне думать. Я была так уверена, что меня изнасиловали. А теперь? Это не жизнь, когда не можешь отличить бред от правды. Для меня это не жизнь. Я должна окончить ее. Но без твоей помощи я не справлюсь. Ты наверняка знаешь кого-нибудь, кто может достать мне средство, название которого я тебе напишу.

– Ты просто…

– Сумасшедшая. Именно.

– Нет. Я не это хотел сказать.

Конрад помотал головой. Еще никогда Эмма не видела его таким грустным и беспомощным.

– Это правда. У меня дефект.

– Просто живая фантазия, милая. И стресс. Большой стресс.

– Другие тоже в стрессе, но у них нет галлюцинаций об изнасилованиях в воображаемых гостиничных номерах.

– У них нет твоей силы воображения, Эмма. Вот подумай: в тот вечер у тебя был сложный доклад, тебе пришлось защищаться от публичных нападок коллег. Вполне понятно, что в такой исключительной нервозной ситуации ты потеряла контроль. Полагаю, что по телевизору ты видела сообщение о Парикмахере и с твоей буйной фантазией представила себя одной из его жертв. Потребуется много времени, но вместе с доктором Ротхом мы обязательно найдем выход.

– Я не хочу этого.

Конрад снова сжал ее руку, словно это насос, которым можно закачать в нее новую волю к жизни.

– Эмма, подумай. Тебе уже однажды помогли. Тогда, в детстве, когда твоя фантазия выкидывала номера.

«Артур».

Эмму охватила неожиданная меланхолия, и она вспомнила о своем выдуманном друге детства, которого вначале так боялась. Многое стерлось из памяти. Только мотоциклетный шлем и шприц в руке Артура преследовали ее еще много лет после терапии, которая – как теперь представлялось – все-таки была не такой успешной.

У Эммы закрывались глаза, и она больше не боролась с усталостью, за которой следовали обрывки воспоминаний – предвестники сновидений.

Слова ее отца: «Немедленно убирайся. Или тебе не поздоровится».

Голос из шкафа: «Он так сказал?»

Крики матери, когда она потеряла ребенка на четвертом месяце беременности.

Таблетка следующего дня.

Ее собственный голос, кричащий на Сильвию: «Меня обрили и изнасиловали. В моем номере был мужчина…»

«Да. Как и Артур в твоем шкафу…»

Эмма резко открыла глаза. Выбралась из дурманящего тумана на поверхность.

– Что с тобой? – спросил Конрад, который все еще держал ее руку.

– Откуда она знала его имя? – По ощущениям язык весил несколько килограммов. Она с трудом им шевелила.

– Прости?

– Артур. Откуда Сильвия знала его имя?

– Ты говоришь сейчас о том призраке? Она посмотрела на растерянного Конрада:

– Видишь, я даже тебе никогда не называла его имени. Ты сегодня услышал его в первый раз, когда я рассказала о моей ссоре с Сильвией. Как она пришла ко мне домой и обвинила в том, что я не хочу, чтобы у нее был ребенок. Потом она еще говорила, что я уже в детстве лгала. Когда выдумала Артура. Но я познакомилась с Сильвией уже после терапии. И никогда не рассказывала ей об этом.

Конрад пожал плечами.

– У нее была связь с Филиппом, – буркнул он. – Наверное, он рассказал.

Эмма заморгала.

– Да послушай же. Даже Филипп ничего об этом не знал. Я молчала об Артуре. После сеансов психотерапии в моей юности я не хотела произносить его имя вслух, это было суеверие. Я думала: если не буду называть его, то Артур больше никогда не придет, понимаешь?

«Я рассказала о нем только родителям и психиатру. Откуда тогда Сильвия знала его имя?»

Эмму трясло. На долю секунды ей показалось, что она знает ответ. И этот ответ указывал на такую ужасную правду, что Эмме хотелось с криком выбежать из палаты.

Но потом ответ исчез, вместе с ее способностью оставаться в сознании.

И единственное, с чем Эмма погружалась в сон, было чувство страха – намного хуже, чем в тот день, когда она приняла посылку для соседа.

Глава 51

Доктор Ротх был рад. Эксперимент, который он по большей части финансировал из собственного кармана, прошел очень успешно.

Он почти сожалел, что не может продолжить его, но занятый им реабилитационный спортзал был срочно нужен, а декорации вряд ли могли пригодиться для чего-то еще.

– Значит, на этом все? – спросил его Конрад, который стоял рядом и бдительно наблюдал, как два грузчика выносят из зала его диван. После беседы с Эммой адвокат хотел подышать свежим воздухом и какое-то время гулял по парку. Сейчас он выглядел отдохнувшим.

– Шарада закончилась?

Адвокату по уголовным делам пришлось говорить громче, потому что со всех сторон жужжали шуруповерты, с помощью которых демонтировали декорации. В воздухе пахло свежими древесными опилками. Ротх с детства обожал этот запах. Он ходил в школу с художественным уклоном. Столярные работы были обязательным предметом. Возможно, этим и объяснялась его склонность к креативным методам.

– Да, полагаю, на этом все, – ответил Ротх. – Только если фрау Штайн не рассказала вам чего-то, что может быть важно для моей работы.

– Адвокатская тайна, – улыбнулся в ответ Конрад, но потом покачал головой. – Нет, серьезно. Она совершенно потеряна. У нее появились суицидальные мысли, вы обязательно должны обратить на это внимание.

– Не волнуйтесь, мы к этому готовы. – Ротх почесал одну из проплешин. – К сожалению, такая реакция была ожидаема.

– Почему?

– Мы глубоко потрясли фрау Штайн, перевернули ее мир.

Ротх указал на книжный стеллаж с собранием сочинений Шопенгауэра. Одна из камер все еще торчала в корешке тома «Мир как воля и представление».

– И ей кажется, что восстановить его невозможно.

– Эй, эй! Пожалуйста, осторожно! – Конрад извинился и подошел к грузчику, который пытался вытащить круглый ковер из-под журнального столика.

– Это не мусор, его нужно сдать в химчистку.

– Это Энсо?[11] – спросил Ротх, последовавший за ним.

Конрад с уважением взглянул на него:

– Вы разбираетесь в символике дзен?

– Немного, – улыбнулся Ротх и указал на черную окружность на белом ковре. – Энсо, то есть круг, в дзен-культуре рисуют одним плавным движением. Художники дзен считают, что лишь тот, кто внутренне собран и находится в гармонии с самим собой, может нарисовать пропорциональный Энсо. Поэтому по качеству выполнения такого круга можно увидеть состояние сознания рисующего.

– Снимаю шляпу, – рассмеялся Конрад. Рабочий между тем исчез с журнальным столиком под мышкой. Другие грузчики тоже удалились с разными предметами мебели, так что Конрад и Ротх ненадолго остались наедине. – Не знал, что в вас пропадает философ.

Ротх рассеянно кивнул. Его пальцы еще раз сжали волокна ковра Энсо, затем он поднялся. В последний раз он окинул взглядом бутафорский кабинет и как бы между прочим спросил Конрада:

– Вы не могли расстаться с ней, верно?

– Простите?

– Вы хотели, чтобы она всегда была с вами. Всегда рядом.

– О чем вы вообще говорите? – спросил слегка раздосадованный Конрад.

Вместо ответа, Ротх посмотрел на ворсинки в своей руке, которые он только что поднял с ковра. Они были темно-коричневого цвета и казались необычно тонкими для ковра. Почти как волосы.

– В лаборатории Филиппа были найдены трофеи всех жертв. Кроме Эммы, – сказал психиатр и посмотрел Конраду прямо в глаза.

Защитник побледнел и словно постарел за секунду. Самоуверенность, которая не оставляла его ни на минуту, лопнула как мыльный пузырь.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

Ротх ответил ему встречным вопросом:

– Вас не удивляет масштаб работ, профессор Луфт? – Психиатр развел руки, делая вид, что сам впервые видит все вокруг. – Бутафорское бюро, телевизор с разрешением UHD, скрытые камеры и микрофоны. И это все для того, чтобы помочь пациентке, страдающей паранойей, избавиться от ее галлюцинаций?

– Что здесь происходит? – тихо спросил Конрад. Его взгляд беспомощно скользил по декорациям в поисках выхода.

И прежде чем он нашел его, Ротх опустил на него гильотину правды:

– Мы наблюдали не за Эммой, а за вами!

Глава 52

Эмма плыла по дну иссиня-черного озера, борясь с приступами морской болезни. При этом волны, которые нарушали ее чувство равновесия, раскачивались в такт какой-то странной мелодии.

В такт голоса, который то шептал, то смеялся.

Голоса сумасшедшего.

Голоса Конрада.

«Я люблю тебя, Эмма».

Эмма почувствовала невероятную тошноту, открыла глаза, и ее вырвало прямо рядом с больничной кроватью.

Все еще с помутненным сознанием, она видела мир словно через матовое стекло, но знала, кто она (изнасилованная женщина), где находится (в Парк-клинике) и что Конрад сказал ей.

– Не волнуйся, я позабочусь о тебе, – говорил он, держа ее за руку. Глубокий сон Эммы он принял за состояние полного беспамятства. – Я буду защищать тебя, как всегда это делал.

Волны забытья уносили ее все дальше. И каждый раз голос возвращал ее обратно.

Ее вырвало до того, как медикаменты успели полностью подействовать, но Конрада давно уже не было в палате.

Зато его голос остался в ее голове. Зловещий монотонный шепот воспоминания.

– Я твой ангел-хранитель, Эмма. Я приглядывал за тобой в последние месяцы, я делаю это уже целую вечность. Понимаешь? Ради тебя я убил тех шлюх. Восстановил твой брак.

Только сейчас Эмма полностью поняла смысл этого бреда. Она была еще невероятно слаба. Но психотропные средства уже не так сильно затягивали ее в свое болото.

– Я желал тебя с первой секунды, как увидел. Ты была совсем маленькая, всего три года, когда пришла с отцом ко мне в бюро. Там была почти такая же обстановка, как сегодня. Даже ковер лежал на том же месте. Ты любила играть на букве «О», но наверняка не помнишь этого, ты была совсем малышка.

«Вот почему я с самого начала чувствовала себя там как дома».

Эмма уже в этот момент попыталась открыть глаза, но у нее не получилось.

– Я сразу заметил, что твой отец не очень хорошо относится к тебе. Ты всегда искала его близости, а он оставался холодным и резким. Я же не мог показать свои чувства. Мне приходилось прятаться, чтобы увидеть тебя.

«В моем шкафу!»

– Я наблюдал за тобой, заботился о тебе, охранял и оберегал тебя. Стал твоим отцом, которого у тебя никогда не было.

Конрад не только Парикмахер.

Он был и Артуром!

Поэтому Сильвия знала его имя. Она слышала его не от Филиппа, а от мужчины, который сам себя так назвал, вспомнила Эмма собственные, сильно замедленные мысли, которые то и дело прерывались шепотом Конрада.

У них был контакт, конечно. Наверняка Конрад ходил к Сильвии, когда Эмме было так плохо. Чтобы посоветоваться, как ей помочь. Лучший друг и лучшая подруга.

– Всю твою жизнь я присматривал за тобой, моя дорогая. Как в тот раз, когда твой бывший, Бенедикт, приставал к тебе, помнишь? Я так часто оберегал тебя, ты даже не замечала этого. Позже, когда ты повзрослела, я показался тебе на глаза. Но испугался, что ты поймешь мои настоящие чувства и оборвешь контакт из-за такой разницы в возрасте.

«Но ты же голубой?»

– Я просто сказал, что гомосексуалист. Обманул тебя, чтобы гарантировать твою близость, но эта же ложь, к сожалению, разъединила нас. О, как я желал тебя. Все эти годы.

До той ночи в отеле!

– Я хотел, чтобы ты покинула Le Zen и пошла домой. К мужу, который как раз лежал в кровати с очередной шлюхой. Чтобы ты поймала его с поличным. Но ты осталась. Хотя я напугал тебя надписью на зеркале, ты не хотела уходить. Поэтому я отрезал тебе волосы, чтобы Филипп больше не хотел тебя. Чтобы больше не спал с тобой, когда ты приходишь домой.

Эмма помнила, что на этом месте Конрад кашлянул, как в ту ночь в отеле.

– Я не насиловал тебя. Просто, когда ты вот так лежала передо мной, так спокойно…

Эмму снова затошнило. Она откинула одеяло и попыталась встать, но упала рядом с кроватью.

– Нет! – закричала она голосу правды, который вещал у нее в голове.

– Это была ошибка, я знаю, – услышала она Конрада. – Но я не мог больше ждать, Эмма. Знаешь, после стольких лет воздержания это было абсолютно естественно. И это было чудесно. Прекрасно. Все случилось нежно. Настоящий акт любви.

Эмма ощутила тянущую боль в животе. Она упала на колени, и ее снова вырвало.

Когда из желудка больше нечему было выходить, исчез и голос в ее голове, как будто Конрад вышел из ее тела с последней каплей желчи.

Тяжело дыша, она подтянулась за подоконник и посмотрела на улицу.

Она ожидала, что увидит Конрада в парке, как он, улыбаясь, помашет ей рукой, но за окном был лишь заснеженный зимний ландшафт. Заячьи следы на снегу. Фонарь, отбрасывающий мягкий свет.

И автомобиль.

Старый «сааб», покрытый снегом, стоял на парковке клиники, там, где обычно паркуются только главврачи.

Эмма посмотрела на дверь, вытерла рукавом ночнушки слюну с верхней губы и приняла решение.

Глава 53

Всегда такой энергичный защитник по уголовным делам передвигался, спотыкаясь, по бутафорской копии своего кабинета. Он все еще ничего не сказал доктору Ротху. И у него не получалось посмотреть психиатру в глаза. Дрожа, он остановился. Лицом к стене с окном, с которой давно демонтировали телевизор, – о прежней инсталляции напоминало лишь небольшое углубление в панели.

Конрад развернулся, хотел опереться о край своего письменного стола, но не рассчитал и с трудом опустился в кресло рядом.

– Вы вплели волосы Эммы в Энсо-ковер, – заявил Ротх. Без какого-либо упрека в голосе. Без малейшего намека на сенсацию. Как психиатр он встречал гораздо более пугающие странности человеческого поведения.

– Это… это… – начал запинаться Конрад, но взял себя в руки. – Этому есть объяснение.

– Не сомневаюсь, – кивнул Ротх. – Все выяснится. В том числе и вопрос с номером комнаты. Это был 1903 или 1905?

– Простите?

– На каком из двух сообщающихся номеров в отеле Le Zen вы заменили дверную табличку на 1904?

Ротх заметил капли пота на лбу Конрада. Он стал белый как мел. Его кожа отливала воском.

– Я знаю, никому не понравится быть разоблаченным, – сказал Ротх. – Даже если это был отличный ход: зарезервировать обе комнаты для семьи из четырех человек через иностранный гостиничный портал. Так как в Le Zen, как и в большинстве берлинских отелей, достаточно предъявить кредитку при регистрации, вам просто нужен был кто-то, кто заберет для вас ключи. – Ротх наморщил лоб. – Мы еще точно не знаем, как вы это провернули. Предполагаем, что эта мать с тремя детьми действительно существует; возможно, ваша бывшая клиентка, которую вы пригласили в Германию. Однако она выехала немного раньше, точно по плану, поэтому у вас было время все подготовить до появления Эммы. Вы могли преспокойно установить портрет Ая Вэй-вэя прямо поверх межкомнатной двери, так, чтобы Эмма не заметила проход в соседнюю комнату. Там вы ждали, пока она ляжет спать. Вам даже не нужно было прятаться в шкафу, как раньше. – Ротх вяло улыбнулся. – Кстати, имя Артур мне нравится. Я тоже фанат Артура Шопенгауэра.

Конрад вздрогнул, когда временная дверь в бюро открылась с громким скрипом. Черноволосый полицейский с греческими чертами лица самоуверенно вошел в комнату.

– Профессор Конрад Луфт, вы арестованы, – произнес полицейский. Йорго Капсалос остановился в двух метрах от письменного стола, положив ладонь на ручку своего служебного оружия на бедре. – Я вряд ли должен просвещать вас насчет ваших прав.

Конрад смотрел на высокого, широкоплечего Йорго, как на инопланетянина.

– Почему? – проскрипел он.

Ротху, который остался стоять рядом с диваном, показалось, что Йорго улыбнулся, но, возможно, такое впечатление производил матовый свет настольной лампы.

Бывший партнер Эмминого мужа и в грош не ставил садиста. Йорго принял смерть Филиппа Штайна очень близко к сердцу: он винил себя, что не сумел разобраться во всей этой истории раньше. Но Ротх не верил, что Йорго был движим местью. Однако то, что он испытывал удовлетворение от ареста Парикмахера, можно было понять.

– Как вы вышли на меня?

Йорго помотал головой. Его рука переместилась к наручникам, закрепленным у него на поясе.

– У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить все это в участке, когда мы будем записывать ваше признание.

Конрад кивнул. Покорился.

– Невероятно, – сказал он и удивленным взглядом обвел бутафорское бюро. Он считал, что помогает Эмме, а в действительности сам был объектом наблюдения. – Вы обвели меня вокруг пальца, – пробормотал адвокат. Он посмотрел в сторону выхода. Ни один из грузчиков не вернулся. Все они выполняли указания, которые получили от Йорго.

– Это не Эмма должна была почувствовать себя в безопасности, а я, здесь, в родной обстановке.

Даже в момент своего самого крупного поражения мозг Конрада работал безупречно.

– Вам никогда не выдали бы ордер на обыск моего бюро. А так вы все идеально провернули. Респект.

Конрад в изнеможении оперся о письменный стол, и уже в этот момент Ротх должен был догадаться. Особенно когда адвокат тяжело выдохнул и запустил обе руки под крышку стола.

Конрад был уязвлен. Заметно уязвлен. Возможно, настолько сильно, что уже никогда не сможет оправиться от этого удара. Но его трансформация произошла слишком быстро, особенно для того, кто всю жизнь тренировался контролировать тело и душу.

«Мы допустили ошибку», – подумал Ротх и услышал эхо собственных мыслей – только с небольшой задержкой во времени и голосом Конрада, потому что тот произнес:

– Но вы допустили ошибку.

Через мгновение пистолет, который адвокат вытащил из потайного ящика под крышкой стола, был уже взведен. Конрад целился доктору Ротху точно между глаз.

Глава 54

– Мой письменный стол. Мой тайник. Моя гарантия жизни, – сказал Конрад. – Вообще-то оружие предусмотрено для рассвирепевших клиентов, процессы которых я проиграл. С такой точки зрения, очень даже подходит.

Адвокат грустно засмеялся и крепче сжал пистолет.

– Я выстрелю, – пригрозил он, и Ротх знал, что тот не шутит.

– Я нажму на спусковой крючок, и тогда вам понадобятся уже не грузчики мебели, а уборщики, которые специализируются на пятнах от мозгов.

– Хорошо, хорошо.

Ротх с поднятыми руками подошел ближе. Это его специализация. Психически травмированные люди в эмоционально критических ситуациях.

– Чего вы хотите?

– Ответов, – сказал Конрад на удивление спокойно и нацелил пистолет в грудь Йорго. Его возбуждение выдавала только пульсирующая сонная артерия на шее. – Почему вы меня подозревали?

Йорго обменялся взглядом с Ротхом, чтобы удостовериться, что может ответить на вопрос откровенно, потом сказал:

– У нас не было ни ДНК, ни улик, ничего. В случае с Парикмахером мы блуждали в потемках. Из профиля преступника, составленного Филиппом, мы знали, что это должен быть «зрелый или пожилой мужчина консервативных взглядов, с высшим образованием и любовью к порядку».

Конрад кивнул и свободной рукой подал Йорго знак продолжать.

– Я знаю Эмму много лет. И не мог себе представить, что она чокнувшаяся подражательница, которая просто хотела внимания своего мужа. Еще меньше, что она способна на беспричинное насилие.

– Это вряд ли, – согласился Конрад. – Скорее Филипп.

Йорго кивнул.

– Но и мой напарник не тот человек, кто может применить физическое насилие по отношению к женщинам.

– Зато способен причинить моральное насилие, – отозвался Конрад.

Йорго немного помедлил, потом снова удостоверился, что может продолжать. Или он правильно истолковывал взгляды Ротха, или же полицейских обучают, что людям, готовым совершить насилие, лучше говорить правду.

– Филипп вел себя подозрительно, в разговорах со мной все чаще сомневался в психическом здоровье своей жены. А когда мы вместе обыскивали Le Zen, мне показалось, что он пытается скорее найти доказательства ее паранойи, чем наоборот. И он ни за что не хотел, чтобы Эмма узнала о межкомнатной двери, хотя это пролило бы бальзам на ее измученную душу. Он также утаил от нее, что мы нашли остатки клеящего вещества на стене – вероятно, от картины, которая закрывала межкомнатный проход.

Йорго пожал плечами:

– Поэтому было логично изучить ближнее окружение Эммы. И вот – профиль подошел, как будто Филипп писал его с вас.

Конрад схватился за шею. Он снова фиксировал Ротха своим взглядом и дулом пистолета.

– А вы? Серый кардинал, стоящий за всем этим, верно?

– Ну, я бы сказал, что мне помог случай. Я тоже участвовал в конгрессе, на котором фрау Штайн делала доклад об экспериментах Розенхана. Вы наверняка не сохранили этого в памяти, но мы с вами пересеклись у гардероба. Позже, когда полиция привлекла меня, я вспомнил о нашей встрече. Полагаю, вы были там не из медицинского интереса, а чтобы подменить в Эмминых вещах ключи от гостиничного номера?

Конрад кивнул в знак согласия и сказал:

– Мой вопрос состоял не в этом. Я хотел знать, вы ли разработали стратегию с этой ловушкой?

Ротх медлил. С одной стороны, Конрад наверняка заметит, если он солжет ему. С другой, у главврача не получится остаться честным и не обидеть адвоката.

После того как полиция официально обратилась к авторитетному эксперту за помощью, он несколько последних недель тщательно изучал психику защитника по уголовным делам. Изучил все имеющиеся видео семинаров и записи публичных выступлений Конрада, какие удалось найти в Сети. Проанализировал его почти педантичный внешний вид, его всегда сдержанную манеру держать себя, нацеленную на максимальный успех, и скоро заметил, что самая большая слабость Конрада одновременно представляет собой отличный шанс для следователей и полиции: его нарциссическое тщеславие.

– Чтобы проверить вас, мы должны были сделать так, чтобы вы почувствовали свою власть, – сказал он. – Вы должны были верить, что держите все нити в своих руках и являетесь главным действующим лицом спектакля, какой обычно устраиваете в суде. Я был вполне уверен, что вы согласитесь на мою идею воссоздать ваш кабинет. Вы ведь сами приложили столько усилий, чтобы полиция не воспринимала фрау Штайн всерьез.

– Значит, все это здесь не ради Эммы, она вас нисколько не интересовала? – Конрад моргнул. Его глаза увлажнились, но было не похоже, чтобы он жалел себя. Действительно, казалось, что и в этот экстремальный момент его гораздо больше волновало благополучие Эммы.

– О, разумеется, в том числе и ради фрау Штайн, – объяснил Ротх. – Воссоздав ваше бюро, мы, как говорится, смогли убить двух зайцев одним выстрелом. После тех ужасных событий Эмма отказывалась от любого общения. Сегодняшняя инсценировка помогла ей раскрыться. А вас уличить в убийствах.

Взгляд Конрада стал жестким. На секунду он снова превратился в адвоката, который ведет перекрестный допрос свидетелей другой стороны.

– Откуда вы это знали? Откуда вы знали, что я возьму с собой ковер?

Ротх мягко покачал головой:

– Я не знал. До того момента, когда вы не позволили Эмме вытереть пятно, мне, честно говоря, и в голову не приходило, что речь может идти об улике. Но затем я увидел на крупном плане, как расширились ваши зрачки. Через секунду вы уже подпрыгнули, почти инстинктивно. Вы ни в коем случае не хотели, чтобы Эмма прикасалась к ковру. Господин Капсалос и я недоумевали: почему? Поэтому мы рассмотрели его повнимательнее и обнаружили волосы, которые Эмма могла бы выдернуть при чистке.

Конрад постучал костяшками свободной руки по столу, как делают студенты, когда аплодируют профессору.

Рука Йорго скользнула к кобуре, что не укрылось от глаз Конрада.

– Это не самая хорошая идея, – лаконично заметил он и так крепко сжал рукоятку пистолета, которым целился полицейскому прямо в сердце, что костяшки пальцев побелели.

В эту секунду за спиной Ротха раздался скрип. Вместе с Йорго он повернулся в сторону выхода из «кабинета», который, однако, вел не в коридор адвокатской конторы, а в раздевалку. Дверь начала открываться.

Так медленно, словно человек, который толкал ее с другой стороны, противостоял сильному встречному ветру.

Или как будто у него не было сил.

– Эмма! – громко крикнул Конрад, словно хотел предупредить ее, но было поздно.

Она уже стояла на пороге, со своими короткими волосами, в белых домашних тапочках на босу ногу, больничной ночнушке, завязанной на спине.

– Что тебе… тут нужно? – вероятно, хотел спросить он, но эти слова потерялись в суматохе, после того как прозвучал выстрел.

Конрад удивленно посмотрел на пистолет в руке. Видимо удивляясь, что же произошло. Опустил руку и в ту же секунду был повален Йорго. Полицейский со взведенным пистолетом перемахнул через стол.

Ротх не следил за неравной борьбой, в которой адвокат, не сопротивляясь, позволил прижать себя к полу и закрутить руки за спину.

Ротх видел только Эмму.

Как она качнулась ему навстречу. Кровь закапала на свежеположенный паркет, превратившись затем в целый поток, который красным липким водопадом изливался на пол. По кожаному креслу прямо туда, где должен был стоять журнальный столик, а сейчас лежал только Энсо-ковер, на который Эмма в конце концов и упала.

Глава 55

Четыре недели спустя

– Номер три, – сказала женщина с впалыми щеками и по-мужски короткими волосами, которая встречала посетителей в контрольно-пропускном пункте.

Высокая, полная, с желтыми от никотина зубами и пальцами, в которых легко поместился бы баскетбольный мяч. Но она была дружелюбной, что граничило почти с чудом, когда день за днем приходится работать в отделении строгого режима психиатрической клиники.

– У вас пять минут. – Сотрудница указала на место с соответствующим номером на стекле, которое отделяло свободный мир от заключенных.

Конрад уже сидел там.

Белый как мел, исхудавший. Бороду ему сбрили, из-за чего он выглядел еще старше. При взгляде на него многие думали о смерти и о том, что некоторые люди носят ее печать уже при жизни.

В комнате для приема посетителей пахло легким разложением – но это только казалось; всего лишь обонятельное нарушение, потому что грудная клетка Конрада поднималась и опускалась, а крылья носа дрожали почти так же быстро, как рука в старческих пятнах, которой он держал телефонную трубку. Правда, уже не так крепко, как пистолет тогда. Неудивительно, что санитары иногда называли заключенных зомби.

Живые мертвые. Напичканные успокоительными, навеки запертые здесь.

Уже в отделении для посетителей, где родственники и особо опасные заключенные сидели друг напротив друга, разделенные стеклом, нормальный человек чувствовал себя подавленно.

Эмма взяла трубку и села на стул.

– Я благодарю тебя, – сказал мужчина, который обрил наголо четырех женщин, троих из них убил, а ей самой устроил самую ужасную ночь в жизни. – Твой визит много для меня значит.

– Это исключение, – тихо ответила Эмма. – Я пришла только один раз и больше никогда не приду.

Конрад кивнул, как будто рассчитывал на это.

– Дай я угадаю. Тебя послал сюда доктор Ротх. Он считает, этот последний штрих поможет в твоей терапии?

Эмма не могла не восхититься своим когда-то самым близким другом. Тюремная клиника за короткое время лишила его здоровья, представительной внешности и юношеского шарма, но не интеллекта.

– Он ждет снаружи, – честно призналась она. С Самсоном, который опять стал повсюду сопровождать ее. И Йорго, от которого ей, похоже, никогда не избавиться.

Эмма поднесла трубку к другому уху и потерла левый локоть. Повязку не так давно сняли, еще отчетливо были видны края послеоперационных рубцов.

Одиночные палаты в отделении строгого режима Парк-клиники запирались только на ночь, поэтому тогда она смогла выйти из своей комнаты. Правда, в том состоянии ей потребовалось более десяти минут, чтобы преодолеть несколько метров до спортзала.

Из-за выстрела, который Конрад случайно сделал из пистолета, когда Эмма неожиданно появилась в декорациях, она каждый раз, сгибая руку, будет вспоминать Конрада. Но она не смогла бы забыть его, даже если бы он и не раздробил ей сустав.

– Мне так жаль. Я ни в коем случае не хотел ранить тебя, – проговорил он голосом, который она последний раз слышала в полусне. В Парк-клинике. Его тон вызвал такое сильное воспоминание, что Эмма снова почувствовала во рту вкус желчи и рвотной массы; как в тот раз, когда ее стошнило в палате. Доктор Ротх сказал, что это из-за медикаментов, но Эмма знала лучше. Это голос Конрада не позволил ей полностью отключиться. А его признание сначала перевернуло ей желудок, а потом и выдернуло из сна.

– Что же это на самом деле? – услышала она вопрос Конрада и наморщила лоб.

– Прости?

– Что же на самом деле привело тебя сюда? Ты упряма и своевольна, Эмма, я всегда этим восхищался. Твоей силой, с самого детства. Он не смог бы заставить тебя прийти ко мне, не будь у тебя чего-то на сердце.

Эмма глубоко вдохнула и в очередной раз отдала Конраду должное. Он не лишился своего дара и по-прежнему читал ее, как открытую книгу.

– Вообще-то это не важно, после всего, что произошло. Но этот вопрос… он мучит меня.

Конрад поднял бровь:

– Какой вопрос?

– Филипп! Почему ты оставил его в живых?

Она нервно теребила большой палец. Ее ногти снова были аккуратно пострижены и покрашены бесцветным лаком. Она сделала макияж и побрила ноги.

Внешние признаки душевного выздоровления. Но внутри она вдруг почувствовала себя так, словно заболевает сильной простудой. Мышцы лица как будто стянуло, в ушах начало стрелять – возможно, потому, что они не хотели слышать ответа Конрада.

– Я имею в виду, ты убил всех тех женщин, но не мужчину, которого ненавидел больше всех. Он ведь был неверным мужем. Разве не проще было бы избавиться от него?

Конрад печально покачал головой:

– Милая, разве ты не понимаешь? Я хотел оградить тебя от боли, а не причинять ее. Эмма, ты должна мне поверить, я всегда любил тебя. Но я никогда не действовал эгоистично. Даже тогда, когда позаботился, чтобы ты осталась единственным ребенком.

На голове у Конрада вдруг снова оказался мотоциклетный шлем, а в руке – уже не телефон, а шприц с длинной иглой, поблескивающей серебром в лунном свете.

«Ложись в кроватку, Эмма, – услышала она голос Артура. – Я сейчас вернусь».

Эмма моргнула, и видение из воспоминаний исчезло.

– Что было в шприце? – спросила она Конрада через стекло.

– Средство для прерывания беременности, – прямо сказал он. – Я впрыснул его в бутылку с водой, которая стояла рядом с кроватью твоей матери. Пожалуйста, не презирай меня. Разве я мог допустить, чтобы она родила еще одного ребенка, которого ждут такие же эмоциональные мучения, какие причинял тебе отец? Мужчина, который хочет наказать собственную дочь, потому что она боится?

– Ты больной, – ответила Эмма и потом догадалась: – Это был ты! Ты подменил таблетки Сильвии.

– Чтобы Филипп не мог причинить тебе еще больше боли, сделав ей ребенка.

Пальцы Эммы сжали телефонную трубку.

– Ты рассказал ей об Артуре, чтобы подорвать доверие ко мне. А позже обвинил во всем Филиппа, чтобы она что-нибудь с собой сделала.

– Я просто хотел, чтобы Сильвия оставила его в покое. Я правда не мог предвидеть, что она покончит с собой.

– И все равно ее смерть на твоей совести. Ты душевно больной, ты это понимаешь?

– Да, – признал Конрад. – Но все равно я никогда не был эгоистом. Я всегда заботился только о том, чтобы тебе было хорошо. Даже если это означало, что ты будешь вместе с Филиппом. С этим недостойным тебя никчемным мужланом.

Казалось, Конрад вот-вот плюнет в стекло между ними.

– Этот говнюк бросил тебя одну в беде. Мне пришлось тогда пробраться в дом. Я присматривал за тобой. Даже убрал посылку со стола и спрятал ее на несколько часов в садовом сарае, чтобы Филипп понял, насколько ты потеряна. Что он не может оставлять тебя одну на выходные! Не в таком состоянии! Но этот мерзавец все равно уехал. Хладнокровно, без угрызений совести.

– Где ты прятался? – спросила Эмма.

«Как часто ты тайком следил за мной все эти годы?»

Эмма знала: это еще одна жуткая мысль, как и та, что Конрад вплел ее волосы в свой Энсо-ковер. Если очень повезет, то воспоминание поблекнет, но никогда не перестанет наводить на нее ужас.

– В сарае. В подвале. Во время вашего разговора я стоял в кухонной кладовке, меня отделяла от вас тоненькая дверца, – сказал Конрад.

– Как тогда, в Le Zen, – фыркнула Эмма.

Глаза Конрада увлажнились.

– О, малышка, сейчас ты, конечно, презираешь меня. – Его нижняя губа дрожала. Изо рта потекла струйка слюны, но он даже не пытался вытереть ее. – Я хотел, чтобы он прекратил причинять тебе боль. Волосы я посылал ему только для того, чтобы он знал, какими последствиями чреваты его измены. А этот подонок использовал их, чтобы еще больше мучить тебя. Я так сожалею.

– О чем ты сожалеешь? – Эмма твердо решила, что будет злиться на него. На пути сюда она мысленно представляла себе, как пойдет разговор и как закончится. Эмма видела, как Конрад вскакивает и бьет трубкой по разделяющему их стеклу, снова и снова, упорно, со всей силы, пока оно не разобьется, а сама она набрасывается на Конрада и перерезает ему горло осколком стекла.

Но сейчас, когда Конрад сидел перед ней, как маленький мальчик, у которого забрали любимую игрушку, Эмма не испытывала ничего, кроме бездонной сострадающей пустоты.

– Неужели ты не сожалеешь, что убил всех этих женщин? – спросила она и увидела, как по щеке у него скатилась слеза. – Или что преследовал меня всю жизнь?

Плача, он помотал головой.

– И ты не сожалеешь, что усыпил меня, изнасиловал и вытащил из отеля? Превратил меня в параноидальное существо, которое бросается с ножом на невинных людей?

– Нет, – всхлипнул он. – Я лишь сожалею, что не признался тебе в любви намного раньше. Возможно, тогда у нас был бы шанс.

Эмма закрыла глаза, вытерла веки тыльной стороной ладони и повесила трубку.

«Конечно, – подумала она. – Он болен. – Кто лучше меня может это понять?»

Она открыла глаза и в последний раз взглянула на Конрада.

И хотя Эмма никогда этому не училась, хотя ни разу в жизни даже не пробовала, она сумела прочитать по губам Конрада, что он говорил ей за стек лом:

– Из любви, Эмма. Я сделал все это только из любви.

Фитцеку десять лет

«Самые страшные преступления совершаются из любви».

Виктор Ларенц

В десять лет я ходил в пятый класс открытой школы и был настолько популярен, насколько это возможно, когда донашиваешь одежду брата, который старше тебя на семь лет, а твоя прическа (мамина ручная работа) соответствует моде десятилетней давности.

Представьте себе широконосого ворчуна, подстриженного «под горшок», в «ледерхозе»[12], с алюминиевым кейсом, который любит проводить свободное время в школьной библиотеке. Да, именно так: я был классическим книжным червем, которого никто не хотел брать в свою команду во время игры в лапту, разве что в качестве пушечного мяса.

Вот. А потом появился Эндер.

Дважды второгодник, немец турецкого происхождения, самый главный школьный хулиган. Когда он вошел в класс, я подумал, что это чей-то отец хочет забрать пораньше своего ребенка. Но потом «самого крутого из крутых» посадили со мной за парту.

Видимо, учительница считала, что ботаник (то есть я) сможет положительно повлиять на проблемного ученика (то есть Эндера). Разумеется, все случилось с точностью наоборот. Эндер изменил мою жизнь; главным образом, своим хорошим ко мне отношением, которое, возможно, объяснялось тем, что я помогал ему с домашними заданиями. Поверьте, симпатия была добровольной, мне даже не пришлось отдавать ему за это свои кроссовки. Наоборот – он принес мне мои первые ботинки «Адидас» из спортивного магазина отца, чтобы избавить меня от уродливых башмаков с квадратными носами.

Тот факт, что он, пользующийся всеобщей популярностью, стал моим другом, отразился и на одноклассниках, которые до этого не хотели меня даже игнорировать.

Эндер научил меня многим полезным вещам, которые просто необходимы пятикласснику в повседневной жизни: например, курить сигару (неудачная идея делать это за спортзалом, когда мимо пробегает учитель физкультуры). Позднее он таскал из дома отцовские кассеты с фильмами с возрастным ограничением 18+ («Роллербол», «Класс 1984», «Зловещие мертвецы», «Рассвет мертвецов» и – разумеется – «Побег из Нью-Йорка» с Куртом Расселом). Теперь вы, наверное, догадываетесь, откуда взялась моя любовь к триллерам. Короче говоря: я многим обязан Эндеру, и, старина, так здорово, что спустя столько лет мы по-прежнему дружим. Само собой, в следующее воскресенье я опять навещу тебя в тюрьме (шутка).

Итак, теперь у меня есть повод отметить второй десятилетний юбилей. И я с полным правом могу утверждать, что последние годы были самыми интенсивными и также самыми счастливыми в моей жизни.

Меня часто спрашивают, что изменилось в моей жизни с тех пор, как я стал писателем. Мой стандартный ответ: не много. Я по-прежнему езжу на «феррари» и живу в своей вилле на двадцать комнат в Груневальде. (В Фейсбуке я бы сейчас поставил смайлик, чтобы было ясно, что это тоже шутка. Лучше всего, смеющийся до слез смайлик. Черт, хотел бы я знать, когда в последний раз я вот так смеялся, как этот слишком часто используемый значок, но я отклоняюсь от темы.)

На самом деле за последнюю декаду моя жизнь изменилась самым драматическим образом, в основном потому, что я познакомился с невероятным количеством великолепных людей, которых бы никогда не встретил, если бы не моя писательская деятельность. И в первую очередь я говорю о вас!

Я признаюсь: когда в 2006 году я опубликовал свой электронный адрес в дебютном романе «Терапия», то был невероятно наивен. Я рассчитывал на пару-тройку личных сообщений. Ну, может, десять мейлов, в которых читатели укажут мне на орфографические ошибки, выскажут критику или краткую похвалу. Но я сильно просчитался.

Подобные письма, как эти, помогли мне понять, почему писатель – лучшая в мире профессия.

«Добрый день!

Когда два года назад я прочитала «Терапию», как раз оканчивала реальное училище. Я понятия не имела, что собираюсь делать в будущем, была «подвешена в воздухе». Это ужасное чувство, потому что все планировали свой жизненный путь, а я просто не знала, с чего начать. Когда я дочитала «Терапию», меня словно молния поразила… В настоящее время я сдаю экзамены на полный аттестат зрелости и примерно через год начну изучать психологию. И за это я благодарна только вам и вашей «Терапии». Эта увлекательная книга с удивительными наблюдениями за человеческой психикой помогла мне понять, чем я действительно хочу заниматься. Так что ваши книги в прямом смысле слова изменили всю мою жизнь, за что я хочу поблагодарить вас от всего сердца!

С наилучшими пожеланиями, Симоне Б.»

Небольшое замечание: не хочу, чтобы мы неправильно друг друга поняли. Юная читательница ошибается. За положительную перемену в жизни она должна благодарить не меня, а исключительно саму себя. Мне просто посчастливилось немного помочь ей на этом пути. Как и Бригитте С.:

«Дорогой Себастьян!

В 2013 году мой двухлетний сын находился на волоске от смерти. Я часами сидела в больнице у его кровати и оставляла его одного, только когда медсестры прогоняли меня из палаты. В одну из таких «пауз» я бродила по городу и в книжном магазине случайно наткнулась на одну из твоих книг. Вернувшись в больницу и между делом читая «Осколок», я действительно смогла абстрагироваться от суеты и пищания аппаратов в реанимационном отделении и думать о чем-то другом».

На сегодняшний момент я получил уже более сорока тысяч сообщений. Не все из них такие трогательные, но многие с очень личными историями. А после юбилейного шоу «Фитцеку десять лет» (для некоторых критиков синоним «высшей меры наказания») я хотел бы поделиться с вами некоторыми письмами.

В соответствии с юбилеем я выбрал десять писем, десять читателей, которые – от лица очень многих – дают свой личный ответ на вопрос, в каком жизненном путешествии мне выпала честь их сопровождать.

Многие мейлы дошли до меня после того, как в апреле 2016 года я сообщил в социальных сетях о своих планах. И было невероятно тяжело сделать выбор из всех полученных мною писем, достойных публикации. Я немного сократил тексты и, частично по просьбе авторов, частично там, где мне показалось уместным, изменил имена и города.

Еще один маленький, но важный комментарий: все напечатанные ниже письма адресованы лично мне. И все равно при составлении мне в голову закралась мысль, что они предназначаются не только для меня. А для каждого любимого автора.

Я уверен, что многие мои коллеги испытывали подобные чувства. Или испытали бы, если бы пообщались со своими читателями. Поэтому всем, кто пишет и публикует книги, я могу посоветовать только одно: сообщайте ваш контактный адрес. И отвечайте!

Люди, если вы этого не делаете… Почитайте сами, чего вы лишаетесь.

«Дорогой господин Фитцек!

Я должна вас поблагодарить. Ровно восемь недель назад я купила и за три дня прочитала ваш последний триллер, что спасло меня от нескольких нервных срывов и подавило желание вцепиться кому-нибудь в глотку. Потому что ровно восемь недель назад я лежала в родильной палате для стимуляции родов. Что кажется простым и милым процессом, обернулось ужасно неприятным и нервным предприятием. Я не хочу сейчас вдаваться в подробности, потому что по собственному опыту знаю, что мало кто из мужчин хочет об этом слышать. В целом можно сказать: это больно, нужно часами неподвижно лежать, а в перерывах прогуливаться (тоже не самое приятное занятие, когда ты напоминаешь кита со слоновьими ногами). И так три дня без особых результатов. Возможно, женщина во время схваток ведет себя агрессивно. Поверьте мне, женщина во время стимуляции родов превращается в смертельное оружие. Но, слава Богу, у меня с собой была книга, которую мы с мужем по очереди читали во время «неподвижных» фаз. Как и все ваши предыдущие романы, этот тоже читался на одном дыхании, так что мы забывали о времени. А вот наша дочь не хотела появляться на свет так же стремительно, поэтому я в итоге оказалась в операционном зале. Но это уже другая история. Главное, мы прочитали отличную книгу и получили лучшую в мире дочь.

Правда, акушерки считали немного странным, что мы читаем в родильной палате историю о похищении ребенка, и некоторые даже выдвигали теорию, что наш ребенок не хочет появляться на свет именно поэтому. Так что, если в ближайшее время с вами свяжутся из какого-нибудь федерального ведомства с требованием указывать на книгах предупреждающую информацию, знайте: это из-за нас!;)

С сердечными пожеланиями всего наилучшего,

Андреа С.

P. S: Вы можете пока не торопиться со следующим романом. В ближайшие четыре – шесть месяцев до чтения у меня, к сожалению, не дойдут руки».

«Дорогой господин Фитцек!

Должен сразу предупредить: я читаю запоем на протяжении уже шестидесяти лет. В свое время очень увлекался Бёллем. Из тонн книг он один из избранных, от чьих произведений я не избавился.

Я неизлечимо болен раком, и мое тело постепенно предает меня, но чтение все равно продолжается. Пирамиды из книг на моей прикроватной тумбочке исчезли. В угоду своей жене я купил электронную книгу. Теперь у меня даже появилось время – если морфий позволяет – смотреть телевизор. Какая отупляющая дрянь! Я смотрю теперь только достоверные каналы (Arte, 3Sat и хорошие документальные репортажи и фильмы на других каналах), соответствующую моему настроению ярую сатиру и выступления немецких кабаретистов а-ля «Schlachthof», «Franken», «Ladies Night»[13]. И еще Курта Крёмера.

Там я вас увидел и быстро нашел ваши произведения в Гугле. Скачал электронные книги и два часа назад дочитал роман «Ной».

Я пишу и не попадаю по клавиатуре айпада, настолько эта книга впечатлила меня. Вы оставили неизгладимый след в моей душе. Я рад, что успел прочесть нечто подобное и сердечно благодарю вас за это!

К сожалению, сейчас мне еще грустнее, когда я разговариваю со своей внучкой-подростком. Мы считаем себя сознательными людьми. Но экологический след каждого из нас тянется от Цюриха до Гамбурга.

Я отправил «стоящую» книгу «Ной» одному школьному другу. Раньше он был шефом в «Маккинзи Швейцария» и пропагандировал бурный экономический рост. Возможно, роман изменит его взгляды.

Всего самого хорошего вам и вашей семье! Ф.Е.,

Цюрих»

«Привет, Себастьян!

Меня зовут Жанин, мне двадцать восемь лет, и я работаю флористом.

Мой почти десятимесячный сын постоянно сбрасывает книги Фитцека с маминого ночного столика.

У меня не было страшного опыта, чтобы твой роман мог как-то меня утешить; я не пережила ничего такого, чтобы узнать себя в твоих историях, просто благодаря тебе я открыла любовь к чтению».

(ВНИМАНИЕ! ПРОПУСТИТЕ ЭТОТ МЕЙЛ, ЕСЛИ ВЫ НЕ ЧИТАЛИ «РАЗРУШИТЕЛЯ ДУШ» И ХОТИТЕ ЭТО СДЕЛАТЬ.)

«Дорогой Себастьян!

Осенью 2010 года я решила пройти лечение в психиатрическом отделении крупной больницы, потому что у меня были страхи, с которыми я не могла справиться в одиночку. В итоге это оказалось лучшим решением – я выздоровела и освободила голову. Я избавилась от проблемы совсем без медикаментов, в результате одних лишь бесед и ментальных упражнений.

Как-то ночью я не могла заснуть и изучала содержимое книжного шкафа в общей комнате. Там я нашла «Разрушителя душ» какого-то Себастьяна Фитцека, о котором до того дня даже не слышала. Я проглотила книгу за две ночи и подумала: а здесь забавный персонал, они выставляют группе невротиков, шизофреников и пациентов с синдромом выгорания именно тот триллер, где действие происходит в психушке. И где врач-психотерапевт к тому же настоящая сумасшедшая!

Но я все равно очень рекомендовала эту книгу всем другим пациентам, и многим она так же полюбилась, как и мне. Правда, мы уже не так сильно доверяли нашим терапевтам.

Наконец шесть недель терапии закончились, и я получила «домашнее задание». Мне нужно было записать первоочередные цели на ближайшие годы. В моем случае это было: родить ребенка и самой написать детектив. Я подумала: то, что может Фитцек, я тоже умею – в конце концов, у меня есть инсайдерские знания…:)

И вот теперь – пять с половиной лет спустя – у меня уже трое детей и два детектива, выпущенные одним маленьким издательством.

С наилучшими пожеланиями, Элизабет Б.»

«Здравствуйте, господин Фитцек!

Я хочу вам кое-что рассказать.

Три месяца назад наш отряд располагался в Кабуле. Как-то раз я встретил английского солдата, и угадайте, какую книгу он читал? Одну из ваших. Конечно, мне это показалось странным – или, скорее, любопытным, что он читал «Дьявольскую рулетку». Если учесть, что мы чисто теоретически вели войну, он мог бы читать и «Гарри Поттера» или «Плейбой». Да мало ли что.

Я заговорил с ним, и оказалось, что у него с собой все книги, которые вы написали. Буквально все.

Он сказал, что в ваших книгах есть что-то магическое. Хочу добавить, что я не из тех, кто много читает или верит в магию. Но он все равно убедил меня почитать ваши книги.

Я хочу сказать вам спасибо. За то, что в два часа ночи я пишу мейл абсолютно незнакомому человеку, и за то, что в той исключительной напряженной ситуации вы облегчили английскому солдату жизнь.

Надеюсь, что хотя бы вы этой ночью спите, с дружеским приветом, Ц.В.»

«Дорогой господин Фитцек!

Я никогда особо не читала, время от времени у меня в сумке оказывалась какая-то книжка, обычно в отпуске, часто по школьной программе. Одним дождливым осенним днем мне в руки попал «Разрушитель душ». Утром я начала читать, а к вечеру уже нетерпеливо перелистывала последние страницы. За один день я прочитала всю книгу! Наверное, для многих читателей это нечто само собой разумеющееся, но для меня была премьера.

С тех пор я начала читать книги одну за другой, все больше интересовалась литературой, сама написала несколько рассказов, а потом поступила в университет на факультет германистики. Нет, не на специальность «учитель». Хотя даже мои тогдашние преподаватели пытались убедить меня, что с таким образованием я в лучшем случае смогу устроиться таксистом. (Ничего не имею против профессии таксиста, но я не люблю ездить быстро, ночью или в дождь по автобану.)

После учебы я прошла практику в одной местной газете. Год спустя начала стажировку-волонтариат для журналистов, а сегодня, в двадцать семь лет, могу назвать себя профессиональным редактором. Восемь лет назад все это казалось невообразимо далеким. Я и мечтать о таком не осмеливалась.

Но я все еще не достигла задуманного: моя самая большая мечта – увидеть собственную книгу на полках всех книжных магазинов.

Господин Фитцек, наверное, мои успехи не ваша заслуга. Но своими книгами вы подтолкнули меня в правильном и решающем для моей жизни направлении.

Всего вам наилучшего, Макси О.»

«Дорогой Себастьян!

Был конец апреля 2015 года в Тене, Эквадор, и мой первый выходной за последние месяцы.

За несколько дней до этого я вышел на ринг против эквадорского чемпиона по кикбоксингу во втором полусреднем весе, чтобы собрать деньги для одной больной женщины с большими долгами.

Что причиняло мне гораздо больше хлопот, чем ежедневные пятичасовые тренировки и безалкогольная диета, так это изматывающая нервы организация мероприятия.

Для себя я вынес урок: с радостью позволю отметелить себя ради хорошей цели, но точно никогда больше не буду планировать мероприятие вместе с общественным учреждением.

Прежде всего благодаря помощи моих многочисленных друзей, бой все-таки состоялся, и нам действительно удалось закрыть все долги той женщины.

Счастливый от такого успеха, я решил отправиться в Баньос – курорт с массажными салонами и термальными источниками – всего в трех часах езды, чтобы дать своему измученному телу немного отдохнуть.

Ближе к вечеру я навестил одного немецкого друга в его пиццерии, чтобы поблагодарить за спонсорство, и по случаю порылся на книжной полке, с которой гости пиццерии могут брать книги напрокат.

«Собиратель глаз» стояло на обложке первой книги, которую я взял в руки. Себастьян Фитцек. Хм, никогда не слышал. Но триллеры я люблю и, возможно, гляну перед сном, если не буду слишком уставшим, подумал я.

С 22:00 до 03:30 «Собиратель глаз» не давал мне уснуть. Я не мог отложить книгу и поэтому на следующее утро проспал свою смену в интернет-кафе. Недолго думая я отправил тебе мейл с просьбой написать для меня извинительное письмо за прогул и неотработанные рабочие часы, и быстро получил ответ: из-за недостающих знаний испанского языка ты, к сожалению, вынужден отказаться от написания письма моему работодателю. С тех пор я прочитал все твои романы, «Собиратель глаз» остался моим фаворитом.

С наилучшими пожеланиями, Ханнес К.»

«Дорогой Себастьян!

Я надеюсь, ты простишь мне такое фамильярное обращение к тебе, но мы знакомы столько лет, я решила, что уже можно перейти на «ты». Конечно, мы знаем друг друга не по-настоящему, но твои книги уже давно сопровождают меня. И в этот раз я не упущу случая написать несколько строк по поводу твоего последнего романа. Эту книгу я читала по-другому. За спиной у меня был хаотичный, беспокойный год. Смерти, автомобильная авария… а потом, 1 сентября, мой чудесный сын Моритц – ему семь лет – вдруг перестал двигаться. У него была парализована левая сторона. Подозрение на инсульт. Ему диагностировали менингит и нейроборрелиоз. Мы провели в больнице почти месяц. Я так ужасно боялась. Выживет ли он? Сможет ли снова говорить? Он вел себя невероятно храбро. Даже ни разу не заплакал. У меня не получалось ни на что отвлечься, ни на фильм, ни на книгу… Сейчас речь дойдет до тебя. В очередной напряженный день ко мне пришла сестра и сказала, что у нее есть именно то, что мне сейчас нужно. И дала мне твой последний роман.

Ты подарил мне несколько часов, когда я смогла забыться, и это был как бальзам мне на душу. Я благодарю тебя за это.

До следующего раза.

Всего самого доброго, Тина

P. S. У моего сына все хорошо».

«Здравствуйте, господин Фитцек!

Меня зовут Аня П., мне двадцать один год, и в настоящее время я учусь.

Честно говоря, у меня нет ни захватывающей, ни трогательной истории. Просто ваши книги открыли для меня мир триллеров и психотриллеров».

«Привет, Себастьян!

Ты сопровождал нас с будущей женой в одном из самых важных путешествий: когда мы ждали нашего сына Эрика.

Моя лучшая половина работает в книжном магазине и поэтому «предрасположена», но и я в это время много читал, особенно по вечерам на балконе. По совету моей жены я познакомился с твоими романами, и первым был «Ной».

Двигаться жене было все тяжелее, но зато ты отправил в путешествие нашу фантазию. Это хорошо сказалось на нас, и прежде всего на моей даме.

7 октября 2015 года наконец-то появился маленький человечек и стал центром нашей жизни. Что добавило совсем новых эмоций во время прочтения романа «23-й пассажир».

7 мая 2016 года мы поженились, на нашей свадьбе на столах стояли не номера, а карточки с именами писателей: Кэрролл, Энде, Фитцек, Голдинг, Линдгрен, Манн, Мартин, Оруэлл.

Выбрать для стола твое имя придумала моя подруга и будущая жена, Андреа.

С наилучшими пожеланиями, Даниэль М.»

«Дорогой Себастьян!

Хорошее начало, как правило, самая сложная часть, будь то письмо, мейл, профессия или реальная жизнь. Еще недавно я бы описал себя как спортивного, умного человека с чувством юмора, у которого все под контролем и который к тому же одарен фантастической внешностью. Но сейчас я понял, что путь к оправданному полноценному бытию проходит через принцип: будь честен с самим собой! Самая страшная правда лучше любой лжи.

Поэтому просто представлюсь, как ежедневно делаю это в последние месяцы: Фабиан, тридцать четыре года, женат, у меня есть трехлетний сын и зависимость от кокаина.

За последние восемнадцать лет я перепробовал разные виды наркотиков, потерял из виду реальную жизнь и шел по пути полного саморазрушения. Я мог бы сейчас углубиться в подробности, но мое письмо не об этом. Я хотел бы рассказать, как ты, Себастьян, стал частью моей жизни и поспособствовал тому, что, с одной стороны, я снова обрел внутренний покой, а с другой, смог открыть для себя новые интересы, которые помогли мне стать человеком, которого любят мои жена и сын и в котором нуждаются. Я обращаюсь к тебе на «ты» и надеюсь, ты не возражаешь. Из уважения я бы предпочел форму «вы», но у меня ощущение, что я пишу эти строки приятелю, а не какому-то писателю. Не переживай, это не хвалебная песня, и я не мутирую в групи[14], который сделает себе татуировку с твоим именем. Так что учти, если во время твоего юбилейного шоу в Бохуме (где я тоже буду) на сцену прилетят розовые стринги, они не от меня.:)

Все началось в декабре 2015-го, когда за неделю до начала моей терапии мы с женой бродили по городу и делали последние покупки для моего нахождения в клинике. Так как мне было запрещено брать с собой телефон, ноутбук или что-то подобное, я должен был придумать какое-то альтернативное занятие в свободное время. К тому моменту я прочитал всего несколько книг в своей жизни – биографии наемных убийц, наркодилеров и рокеров. Обязательную школьную программу осилил максимум наполовину. Я один из тех людей, кто вместо интереса к культуре, книгам или истории обладает скорее джойпад[15]-геном. Благодаря моей заботливой жене мы действительно выбрали несколько книг, среди которых случайно оказался и роман «Тот, кто виновен». Почему? Понятия не имею.

Вечером я остался с женой и сыном дома, потому что любая свобода представляла для меня опасность, и моя зависимость в тот момент обязательно бы победила. Это было лучшим решением за последнее время, потому что именно так и началось мое позитивное сумасшествие. Я начал читать, впервые это была не обязательная школьная программа, не гангстерская история или приукрашенный рассказ наркодилера. Первые страницы я прочел по диагонали, потом отлистал назад и начал заново, и тут же погрузился в мир, какого до сих пор не знал. Я забыл все вокруг, не чувствовал потребности в наркотиках или подкрадывающейся депрессии, не думал о том, что мог бы сейчас нюхнуть в каком-нибудь баре. Впервые в жизни я был под кайфом, какой обычно ловлю от наркотиков. Я снова мог концентрироваться на чем-то длительное время, и самое невероятное в том, что это доставляло мне удовольствие. Как будто я смотрел фильм. На следующий день я снова взял книгу и понял, что интерес не пропал, а, наоборот, возрос. Так продолжалось несколько дней, и вскоре я дочитал книгу и был горд этим. Горд тем, что сделал нечто новое, что без принуждения прочитал книгу, что открыл для себя новую страсть. Так как я еще не начал лечение, то снова поехал в книжный магазин и купил романы «23-й пассажир» и «Ной». Коллега дал мне еще «Охотника за глазами» и «Собирателя глаз». Теперь я был обеспечен и мог посвятить себя новому хобби. Открытие нового интереса помогло мне игнорировать определенное давление, найти внутреннее умиротворение и стать спокойным семейным человеком. Это научило меня спасаться от стресса и забывать о заботах и зависимости, хотя бы на короткое время. А побочный эффект – заключающийся в том, что фантазия, сила воображения и жажда знаний постоянно растут, концентрация возвращается в полной мере, и я могу абстрагироваться на это время, – просто непередаваем. В своей жизни я совершил очень много ошибок, и это просто чудо, что моя жена и сын по-прежнему со мной, а у меня не наблюдается никаких необратимых последствий наркомании. Конечно, не только чтение способствовало тому, что я вернулся к нормальной жизни. На такое изменение повлияли многие факторы: семья, настоящие друзья, социальные обстоятельства, работа и собственное желание самосохранения. Но спустя полгода после знакомства с Фитцеком я с абсолютной уверенностью могу сказать, что сплетение счастливых случайностей привело к решающим переменам в моей жизни.

Наверное, не нужно упоминать, что за это время я прочитал все твои книги. И это тоже причина, почему я пишу это письмо. Никто не знает, что случилось бы, если в упомянутый день в декабре 2015 года я выбрал бы другую книгу. Твои книги выложили мне дорогу, по которой я могу идти вперед. Правда, передвигаться я должен сам, но твои книги определенно облегчили мне время в клинике и путь назад, к нормальной жизни, потому что я всегда имел возможность погрузиться в мир, где мог и все еще могу абстрагироваться от всего. Что это означает, наверно, могут понять только люди, которые стояли на краю пропасти, как и я. Мне просто хочется сказать спасибо, что я мог прикоснуться к твоему творчеству, и пожелать продолжать в том же духе как минимум следующие десять лет.

Это было мое небольшое путешествие, в котором ты, наверное, не был пилотом, но определенно важным членом экипажа, и в котором ты неизменно указывал направление полета!

На этом я прощаюсь так же, как и представлялся, но с небольшой решающей поправкой:

Фабиан, тридцать четыре года, женат, у меня есть трехлетний сын и зависимость от книг Фитцека.:)»

«Многоуважаемый господин Фитцек!

Сначала мы, класс 11Б-Т профессиональной школы Траунштайн, хотели бы поблагодарить вас за книгу «Разрушитель душ». Мы читали ее на уроках немецкого языка.

Конечно, у каждого из нас свое мнение по поводу этой книги, но в качестве школьной программы это было здорово: не только для нас, учеников, потому что мы смогли для разнообразия почитать что-то захватывающее, но и для нашей учительницы, которая на примере вашего романа смогла объяснить нам художественно-изобразительные средства языка, структуру и композицию произведения, приемы создание напряжения и отличительные черты, типичные для жанра психотриллера.

В конце мы должны были креативно переработать ваш роман и сами что-нибудь написать. Если вам станет интересно посмотреть на результат нашего творчества, загляните в дропбокс, ссылку на который мы вам посылаем.

В любом случае нам было интересно читать, интересно играть, и при этом мы еще кое-чему научились – так что спасибо!

С наилучшими пожеланиями, ваш 11Б-Т

P. S. Я тоже получила удовольствие от чтения вашего романа (даже с двумя классами), а через неделю у меня уже состоялся разговор с родителями по поводу вступительной сцены из «Разрушителя душ» (я скажу только: паяльник и гинекологический стул);)

Ваша Эльке В. (учительница)

(И еще раз «Разрушитель душ», который, видимо, не дает покоя не только школьникам, но и студентам…)

«Привет, Себастьян!

Твои книги сопровождают меня уже на протяжении трех лет. Но я не просто восхищаюсь твоим творчеством, но, в каком-то смысле, выбрала тебя в спутники в учебе. Я изучаю германистику и социологию во Франкфуртском университете имени Гете и в летнем семестре 2015 года писала курсовую работу на тему «Теория паратекста» – на примере «Разрушителя душ». Мой доцент, который до этого не знал ни тебя, ни твоих книг, был просто в восторге от мистического желтого листка в качестве паратекста. Курсовая работа «Пересечение границы между фикцией и реальностью. Влияние паратекстов на вымысел на примере триллера Себастьяна Фитцека «Разрушитель душ» послужило модульным выпускным экзаменом и принесла мне оценку 1,7[16]. Восхищенный (я цитирую дословно) «гениальностью автора, который способен так увлечь читателя», доцент-куратор с удовольствием согласился на мое предложение доработать курсовую работу до дипломной. И теперь ты сопровождаешь меня до октября, вплоть до моей выпускной работы бакалавра. В ней или будет идти речь о «Разрушителе душ», или же я удивлю доцента твоим новым романом «Тот, кто виновен». Я имею в виду, книга как паратекст к книге – что может быть лучше? Спасибо за это!

С наилучшими пожеланиями, Юлия (24 года)»

«Привет, Себастьян!

В 2010 году я познакомилась с молодым человеком. Мы часто видели друг друга, случайно приходили на одни и те же вечеринки – как это часто бывает, – и потом договорились о настоящем свидании, где только мы двое. Это было худшим свиданием в моей жизни – настолько ужасным, что в туалете я набрала номер сестры и попросила ее перезвонить и потребовать, чтобы я срочно вернулась домой.

Так все и получилось, но, как назло, избранник попросил подвезти его. Я не зверь и согласилась поработать таксистом;). Чтобы избежать неловкого молчания на обратном пути, я спросила его, любит ли он читать. Он сказал «да». Поэтому я поинтересовалась, кто его любимый автор. Ответ был: «Себастьян Фитцек». Я насторожилась: не может быть, что этому типу нравятся те же книги, что и мне. Я спросила его о твоем лучшем романе. Он считал лучшим «Осколок». Я – «Дьявольскую рулетку». Эта мысль не отпускала меня. Поэтому ночью и на следующий день я еще раз перечитала оба романа и записала свои рассуждения, какая из книг лучше. Конечно, нам пришлось встретиться еще раз, чтобы обсудить этот «анализ». Твои книги нас спасли! Короче говоря, сегодня мы женаты и у нас есть дочь – они оба и книги Фитцека в нашем книжном шкафу или в моем любимом книжном магазине часто заставляют меня улыбаться.

Всего самого хорошего, Ева»

Вот такая маленькая, непоказательная подборка мейлов, которая в очередной раз доказывает, что жизнь зачастую пишет намного более причудливые, забавные, чудесные и иногда печальные истории, чем мы выдумываем за письменным столом. И что не существует такого явления, как «типичный читатель Фитцека». К счастью.

Если вы математический гений и считали, то заметили, что мейлов было больше десяти. Их могло быть десять тысяч, если бы директор издательства Ханс-Петер Юбляйс не попросил меня остановиться и не банкротить издательство высокими типографскими расходами.

Пока я не забыл от волнения: эта благодарность одновременно и извинение. Я приношу и то и другое всем, без какой-либо логической последовательности, просто вперемешку: Хансу-Петеру Юбляйсу, Терезе Шенкель, Йозефу Рёклю, Бернхарду Фетшу, Штеффену Хазельбаху, Катарине Илген, Монике Нойдек, Патрисии Кесслер, Сибилле Дитцель, Ирис Хаас, Ханне Пфаффенвиммер, Каролин Граэль, Регине Вайсброд, Гельмуту Хенкензифкен, Мануэле Рашке и всей семье (включая Карла и Сэлли), Барбаре Херманн, Ахиму Беренду, Эле и Михе, Петре Роде, Сабрине Рабов, Роману Хоке, Клаудии фон Хорнштайн, Гудрун Штрутценбергер, Корнелии Петерсен-Лаукс и Маркусу Михалеку, Кристиану Мейеру, Петеру Пранге, Герлинде Йенике, Арно Мюллеру, Томасу Кошвитцу, Йохену Трусу, Штефану Шмиттеру, Михаэлю Тройтлеру и Симону Йегерю, Клеменсу и Сабине Фитцек, Францу Ксавьеру Риделю, Томасу Цорбаху, Маркусу Майеру, братьям Крингс, Йорну Штольманну, а также всем сотрудницам и сотрудникам книжных магазинов и библиотек – я вас всех (и тебя тоже, дорогая Сандра) просто перечислил, хотя именно благодаря вашей работе, любви и дружбе стали возможны эта книга и мой юбилей. Но, как вы уже наверняка поняли, мне требовалось место для чего-то более важного: для моих читателей.

А те, кто дома на диване, в машине, на пляже или в трамвае – если вы действительно продержались до этого места, то в конце я могу лишь (как уже на протяжении десяти лет) сказать вам «спасибо». Спасибо за все слова, время и все, что мы пережили вместе. Будь то в реальной жизни или в виртуальном пространстве.

Надеюсь, вы продолжите писать мне на fitzek@sebastianfitzek.de – потому что я и впредь буду с удовольствием читать ваши сообщения.

Со своей стороны обещаю, что тоже постараюсь радовать вас.

С любовью,

ваш Себастьян Фитцек

8 мая 2016 года, 44 года, рост 1,80 м (если стою не сутулясь), вес 78 кг; то есть на 2 кг тяжелее, чем когда я начал писать «Посылку». (Проклятые шоколадные батончики между главами.)

Примечания

1

Молодежная организация при блоке ХДС/ХСС, самая крупная молодежная политическая организация при партии в Федеративной Республике Германия и Европе.

2

В переводе с нем. «Чертова гора». Гора находится в берлинском районе Груневальд. Она образовалась из свезенного из окрестностей Берлина битого кирпича, черепицы и прочего материала, который возник в результате бомбежек во Второй мировой войне. На горе также находится заброшенная радиолокационная станция.

3

Антидепрессант.

4

Гамма-оксимасляная кислота, наркотическое средство.

5

Один из аэропортов в Берлине.

6

Марка ортопедической обуви.

7

Один из центральных районов Берлина.

8

Клинический комплекс, расположенный в четырех районах Берлина. Крупнейший госпиталь в Европе. Является университетской клиникой для Берлинского университета имени Гумбольдта и Свободного университета Берлина.

9

После смерти (лат.).

10

То, без чего невозможно (лат.).

11

Кит. «образ круга», «совершенная отметка» – дзенский каллиграфический символ в виде круга. Считается, что Энсо выражает собой «истинную таковость», «изначальную природу Будды», «облик реальности», совершенное просветление, первоначальное лицо, «космическое тело Будды».

12

Кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

13

Названия телевизионных кабаре-шоу.

14

Групи (англ. Groupie) – поклонница поп- или рок-группы, сопровождающая своих кумиров во время гастролей. Термин имеет и более широкий (как правило, иронический) смысл, однако начиная с середины 1960-х годов употребляется почти исключительно в отношении молодых женщин, активно стремящихся оказывать своим кумирам сексуальные услуги.

15

Игровой пульт (англ. joypad) – тип игрового манипулятора.

16

В немецкой системе образования высшей оценкой считается 1.

Content

Себастьян Фитцек
Посылка

Пролог

Глава 1 28 лет спустя

Глава 2 Два часа спустя

Глава 3

Глава 4

Глава 5 Шесть месяцев спустя

Глава 6 Тремя неделями ранее

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16 Три недели спустя

Глава 17 Тремя неделями ранее

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29 Три недели спустя

Глава 30 Тремя неделями ранее

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39 Три недели спустя

Глава 40 Тремя неделями ранее

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45 Три недели спустя

Глава 46

Глава 47

Глава 48 За кулисами. Парк-клиника

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55 Четыре недели спустя

Фитцеку десять лет

Примечания