Юрий Сушко

Дети Есенина. А разве они были?

Большие дети не боятся плети,

И взрослые сажают их в тюрьму,

Но это не приводит ни к чему,

Им наплевать, на то они и дети.

Александр Есенин-Вольпин

«Свободы не было и нет на свете…»

З/2–1950 г.

Москва. Пушкинская площадь. 5 декабря 1965 года

Он посмотрел на уличные часы: 18.17. С досадой поморщился: черт, опаздываем. Ну что, так и будем стоять?.. Бросил косой взгляд направо: так, журналисты-штатовцы уже на месте, вот тот, с фотокамерой, кажется, из «Нью-Йорк таймс», а этот… Да ладно, не имеет значения… Оглядел своих ребят, сделал глубокий вдох и чуть заметно кивнул головой: «Начинаем!» Первым он выдернул из-под полы пальто и высоко поднял над головой плакат: «Уважайте Конституцию (Основной закон) Союза ССР!» Боковым зрением Алик засек: слева взмыл еще один – «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» На мгновение впереди мелькнул третий – «Свободу Владимиру Буковскому и другим…», но тут же исчез, словно державший его парень с головой нырнул в прорубь.

Как в замедленной съемке, он видел, как из листа ватмана чьи-то цепкие пальцы «с мясом» выдрали крамольное слово «…гласности» – там уже зияла дыра, и теперь призыв выглядел вполне благопристойно и даже верноподданнически: «Требуем… суда над Синявским и Даниэлем!» Но потом и этот невинный плакатик бесследно испарился…

Стоявший чуть в отдалении капитан Полухин засек время: служба уложилась в одну минуту. Грамотно сработали. Заранее просочившиеся в хлипкую (максимум – человек 40–50) толпу демонстрантов наши люди профессионально – крепко и вежливо – извлекли из нее с десяток «активистов» и еще столько же «сочувствующих» и уверенно, сжимая в дружеских объятиях, повлекли за собой прямо к притормозившей перед носом черной «Волге»: первый пошел! Следующая машина подкатила без задержки: еще один! В распахнутые двери третьей затолкали сразу двоих. Это уже был перебор, ведь предупреждали – отсекать любые лишние контакты между задержанными… Ладно, сделано – бог с ними! Разве что эти, с фотоаппаратами засуетились…

– Все, что произошло, запомнилось отрывками, – уже дома, на кухне рассказывала Людмила Алексеева[1], которой отвели роль стороннего наблюдателя за событиями на Пушкинской. – Человек двадцать пробежало мимо меня, и транспаранты исчезли раньше, чем я успела прочитать хотя бы одно слово, на них написанное… Через три минуты демонстрантов уже не осталось.

– …Идиоты, – бормотал какой-то мужик, отиравшийся рядом с Полухиным. Носком ботинка он поддел грязный кусочек ватмана с обрывком слова «глас…», – один мусор от них. Да пропустите же, чего стоите, как пни? Дайте пройти! – Он стал протискиваться сквозь людей, окружавших памятник. Наконец выбрался – и круг вновь плотно сомкнулся.

– День Конституции отмечаем, ребята? – со смешком брякнул еще кто-то за спиной. – Разве ж так это делается?.. Давайте я мигом в «Елисей» слетаю, а?..

«Поволокли нас куда-то, мы еще не знали куда, – рассказывал потом Александр Сергеевич Есенин-Вольпин. – Меня взяли под руку и повели в сторону памятника Долгорукому. Там у них был какой-то штаб. Разговаривал со мной довольно грузный человек, коренастый. Не совсем культурный. Говорил мягко. Он представился работником Моссовета… Была беседа, толкли воду в ступе, – тягомотина: «А почему вы тут пишете то-то? Почему вы собрались в День Конституции?.. Кому вы это обращение показывали?»

– А почему я об этом должен говорить?

Молчание. Потом:

– Вас задержали с лозунгом в руках…

– Не я же себя задерживал. Зачем меня вообще задержали?

– Нет, ну все-таки был у вас лозунг «Уважайте Советскую Конституцию»? Был?

– Да, был.

– Зачем вы написали такой лозунг?

– Чтобы уважали Советскую Конституцию.

– А что, вы считаете, что ее кто-нибудь не уважает?

– Если человека, стоящего в День Конституции с таким лозунгом, волоком тащат с площади, то, наверное, эти люди не очень уважают Конституцию.

В общем, поговорили… Дальше он сидел там, в этом «штабе», еще часа три, наконец, отпустили.

Дома Александр Сергеевич не спеша отряхнул от снега пальто, помыл руки, а потом, пройдя на кухню, первым делом сказал Вике:

– Зря мы делали лозунги на бумаге. Их легко порвать. На будущее надо будет учесть: обязательно нужна матерчатая подкладка.

Жена молча кивнула. Потом посоветовала: «Алек, ты позвони Алексеевой. Она там дома, уже вся извелась, наверное». Позвонил:

– Все в порядке, девочки… Да, я уже дома. Очень мило побеседовали. Предлагали объяснить, с какой целью я организовал демонстрацию. Сказал: «Добиться гласности суда». А мне сказали, что у нас и так все суды открытые… Ладно, пока. Встретимся, поговорим… А вы как там? Хорошо?..

Вика сидела у окна и смотрела, с каким аппетитом муж поглощает приготовленный на всякий случай ужин (она не была уверена, что он вернется после сегодняшних событий, и вообще, с ним она ни в чем не была уверена). Наконец тихо спросила: «Ну что, доволен?»

– Ужином – да, – улыбнулся он. – А всем прочим, Вичка, еще не знаю…

* * *

6 декабря 1965 г.

ЦК КПСС

2685-с

Докладываю, что 5 декабря с. г. в Москве около памятника Пушкину собралась группа молодежи в количестве 50–60 человек, преимущественно студентов различных вузов и техникумов, молодых сотрудников некоторых научно-исследовательских учреждений, а также лиц без определенных занятий.

В 18 часов 30 минут отдельные участники сборища под флагом соблюдения гражданских свобод начали выкрикивать демагогические лозунги. Один из участников сборища Вольпин (Есенин) А. С., младший научный сотрудник института научно-технической информации при Академии наук СССР, душевнобольной, пытался развернуть принесенный с собой лозунг: «Уважайте Конституцию (Основной закон) Союза ССР». Кроме того, у участников сборища имелось еще два лозунга: «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» и «Свободу В. К. Буковскому и другим, помещенным в психиатрические больницы, – в связи с митингом гласности!» (Буковский, без определенных занятий, и Вишневская, учащаяся 10 класса 710 средней школы, являются душевнобольными и несколько дней назад с согласия родителей помещены на излечение в психиатрическую больницу).

Принятыми мерами удалось предотвратить активные попытки отдельных участников сборища вызвать беспорядки и выступить с демагогическими заявлениями.

С помощью заранее подготовленного комсомольско-оперативного наряда и дружинников было задержано и опрошено в городском штабе народных дружин 28 человек. В числе задержанных: 11 студентов, 11 молодых специалистов, 1 рабочий, остальные – без определенных занятий. 12 задержанных являются членами ВЛКСМ.

Необходимо отметить, что среди наиболее активных участников сборища 7 человек, известных как душевнобольные: четверо из них (Вольпин (Есенин), Галансков, Титов, Хаустов) и ранее принимали участие в различных антиобщественных проявлениях.

Сборищу у памятника Пушкину предшествовало распространение в высших учебных заведениях и молодежных клубах анонимного обращения с призывом принять участие в «митинге гласности» с требованием открытого судебного разбирательства по делу Синявского и Даниэля.

Предварительный анализ, а также материалы о других идеологически вредных проявлениях среди творческой интеллигенции и молодежи свидетельствуют, прежде всего, о слабой действенности политико-воспитательной работы, особенно в высших учебных заведениях.

Не оказывают необходимого политического влияния на молодежь и многочисленные творческие союзы и литературные объединения. В отдельных литературных объединениях нашли себе прибежище антиобщественные элементы, занимающиеся сочинением политически вредных произведений и толкающих молодежь на демагогические выступления. Некоторые из этих «произведений» передаются на Запад и используются в антикоммунистической пропаганде.

Полагал бы целесообразным поручить Московскому городскому комитету партии рассмотреть вопросы, связанные с усилением воспитательной работы, особенно среди творческой интеллигенции и студентов высших учебных заведений.

Комитетом госбезопасности принимаются меры к выявлению инспираторов антиобщественных выступлений и пресечению с их стороны возможных враждебных действий.

Председатель Комитета госбезопасности

при Совете Министров СССР

В. Семичастный

Прежде чем поставить подпись, Семичастный[2] в который раз перечитал свою докладную, запнулся на фамилии «Вольпин», раскрыл лежавшую рядом толстую папку с установочными данными на опасного «фигуранта»: «Вольпин Александр Сергеевич, род. 12 мая 1924 года, г. Ленинград…»

– Ишь ты, ровесничек, сука, – не удержался Владимир Ефимович. – И когда же ты угомонишься?! Правильно его Никита тогда назвал: «ядовитый гриб»… Гаденыш. – Генерал подчеркнул красным карандашом строку в справке: «Отец – Есенин Сергей Александрович, поэт, мать – Вольпин Надежда Давидовна, переводчик художественной литературы…» – Все ясно с тобой, математик. Стало быть, ты у нас Есенин-Вольпин. Отца позоришь, отщепенец…

* * *

– …Как говорил незабвенный товарищ Вышинский, каждый подследственный требует к себе диалектического подхода, – продолжил Коля Вильямс свой потешный тост в честь «именинника» Алика.

Алексеева шутливо шлепнула мужа по руке: «Коля, ты лучше расскажи, какие об Алике сегодня оды и легенды по Москве слагают».

– О да! – спохватился Вильямс. – Слушай, Алик[3]. Забрели мы позавчера с Витькой Иоэльсом в «Яму» в Столешниковом продолжить отмечать день его зачатия. Ну, ты этот бзик его знаешь – день зачатия… Слов нет, вполне приличным пивко оказалось, свеженьким…

– Николай, не отвлекайся, – снова одернула его жена.

– А я и не отвлекаюсь, все по сути, тут ведь очень важны детали. Так вот, сидим, пребываем в приятной меланхолии, и вдруг слышу за спиной монолог какого-то ханурика. Цитирую почти дословно: «Есть, оказывается, братцы, у Есенина сын. Он организовал демонстрацию тут недалеко, на «Пушке»… Тысяча человек шла за ним по Горького, и каждый, главное дело, нес над головой плакат: долой, мол, и так далее. Потом он, значит, пошел на Лубянку, в КГБ, бросил на стол список и сказал: «Здесь имена всех участников, но брать их не смейте ни в коем случае, за все отвечаю я». Никого, бля, этот Есенин не боится… Вот. А зовут его Вольф».

– Вольф? Почему Вольф? – удивился Алик. Потом засмеялся и махнул рукой: «А, черт с ним, пусть буду Вольфом». Он живо представил себе, как он чертом скачет впереди толпы и ведет ее на штурм Лубянки, размахивая Конституцией…

* * *

«Москва, 17 декабря 1965 года. Авторитетные источники сообщили сегодня о том, что Александр Есенин-Вольпин, сын одного из величайших русских революционных поэтов, был недавно задержан и подвергся угрозам со стороны советских властей за организацию общественных беспорядков в связи с арестом двух советских писателей, которые должны предстать перед судом.

Г-н Есенин-Вольпин был освобожден после того, как он получил заверения, что двух писателей – Андрея Синявского и Юлия Даниэля – будут судить открытым, гласным судом…

Тот факт, что известный поэт г-н Есенин-Вольпин рискует быть арестованным за привлечение общественного мнения к этому делу, также получил официальное подтверждение. Г-н Есенин-Вольпин, 41 года, – сын Сергея Есенина, пламенного поэта, который покончил жизнь самоубийством в 1925 году.

Есенин-Вольпин также известен как специалист по логике и работает в одном из институтов Академии наук. Это не первое его столкновение с советскими властями. Он – автор опубликованной в Нью-Йорке книги, критикующей Советский Союз.

Около четырех лет назад он подвергся обвинениям со стороны Никиты Хрущева, тогдашнего премьер-министра, и был заключен в психиатрическую больницу. Подобная практика применялась в отношении мятежных советских литературных деятелей взамен тюремного заключения.

Изнурительный допрос поэта представителями власти продолжался два с половиной часа. После словесной перепалки г-н Есенин-Вольпин прочитал им теоретическую лекцию об «уважении к правовым нормам». После этого он был освобожден и вернулся в свой дом в современном пригороде Москвы. Он был предупрежден о том, что руководство его академического института будет проинформировано о его «антиобщественном поведении» и что дальнейшие обвинения против него появятся в советской прессе…»

«Нью-Йорк таймс» (США)

* * *

Игорь Голомшток[4] цепко держал Есенина за рукав.

– Алик, беда: Андрея Синявского арестовали, Даниэля тоже. Надо что-то предпринимать!

– Что?

У Голомштока от удивления расширились глаза:

– То есть как «что»? Да по всей Москве только и разговоров: схватили и упекли в тюрьму замечательных писателей Синявского и Даниэля!

– Мне, честно говоря, совсем не интересно, замечательные они или не замечательные…

– Как это «не интересно»? Писателей собираются судить черт знает по каким средневековым статьям – якобы за клевету, за измышления, порочащие наш строй, за то, что они публиковали свои произведения за границей. Да еще они, оказывается, повинны в том, что печатались под псевдонимами: Абрам Терц и Николай Аржак. Вы представляете себе этот ужас?

– А-а, так это они? – искренне удивился Александр Сергеевич. – «Суд идет!», «Пхенц» – это их, да?.. Мне говорили, но читать не читал…

Он остановился. Задумался, что-то решая для себя. Друзья всегда замечали: в особо сложные минуты обычно импульсивный, взрывной Алик становился максимально собранным, сосредоточенным, рассудительным – до занудства.

– Так, Игорь, не горячитесь, давайте по порядку. Когда их взяли?

– На прошлой неделе. К Андрею пришли домой. А Юлика, кажется, в аэропорту. Алик, представьте, арестовали писателей за то, что они писатели!.. Им грозит тюрьма!.. Я вам принесу их книжки… Мы с Синявским, если помните, писали о Пикассо…

– В данном случае это несущественно. В данном случае меня интересует не литература. Дело, может быть, совсем в другом – процессуальной стороне дела – гласности судопроизводства. Сегодня она нужна этим двум писателям. А какие они писатели – хорошие или плохие – я не знаю. Мне важен казус. Кто же их задержал?

– КГБ, милиция, дружинники – я понятия не имею. Алик, ну какая разница, кто их задержал? О чем вы вообще говорите?! Надо протестовать, спасать талантливых людей! Им хотят заткнуть рты! А вы тут в какие-то мелочи уткнулись…

– Игорь, успокойтесь и не мешайте думать. Пожалуйста, я вас очень прошу… Так вот, для меня в данный момент совершенно не имеет значения, что они там написали. Будет время, может быть, прочту. Даже наверняка прочту. Любопытно все-таки, чем они так нашим кремлевским правителям насолили… Неужели в коммунизм не верят?

– Тут не до шуток. Налицо вопиющий факт беззакония, отсутствия свободы слова!

– Ага, вот наконец-то вы начали говорить нормально, без эмоций. Беззаконие. Нарушение закона. С этого и начнем. Дайте мне время все как следует обдумать. А сейчас я должен уехать, меня ждут в Голицыно. Встретимся позже.

«Мне понравилось, что мои эмоциональные всхлипы Алик сразу же перевел в сферу практических вопросов правозащиты, – позже рассказывал Голомшток. – Он слыл среди нас великим законником, докой по разного рода гражданским и уголовным кодексам, благо сам он действие этих кодексов уже испытал на собственной шкуре…»

Насчет «собственной шкуры», то тут уж ошибки быть не могло. Еще в начале 60-х, когда в журнале «Огонек» появилась злая статья Ильи Шатуновского «Из биографии подлеца. Заметки фельетониста», Есенин-Вольпин затеял судебное разбирательство против автора.

Клеймя юных столичных фарцовщиков, Шатуновский весь свой праведный гнев и сарказм обрушил именно на него: «36-летний мужчина в компании желторотых юнцов гонялся по Москве в поисках иностранцев. Нет, импортные подтяжки Александра Сергеевича интересовали не очень. Он выпрашивал у них антисоветскую литературу, которую они привозили тайком, и распространял среди стиляг… Я беседовал с его товарищами по работе. Никто из них не помнит случая, чтобы он бросался на людей или бился головой об стенку. Слава богу, Александр Сергеевич окончил университет, защитил диссертацию, стал кандидатом математических наук, ведет научную работу в одном московском научно-исследовательском институте. Он никогда не забывал заходить в бухгалтерию и получить весьма солидную заработную плату. А вот в свободное от основной работы время он носится по Москве и клевещет на власть, которая дала ему все в жизни…»

Шатуновский, сам того не ведая, подставился, не подозревая, с кем связался. «Герой» публикации сразу понял и даже обрадовался, что фельетонист сам дал ему основания по возбуждению гражданского иска по статье 7 «Защита чести и достоинства». Есенин-Вольпин обратился в суд: «Шатуновский обозвал меня в своих заметках клеветником на советскую власть. Но при чем здесь клевета? Клевета – по закону – «распространение заведомо ложных, порочащих… сведений…» и так далее. Пускай докажет, что это «распространение» имело место».

Аналогов подобному исковому заявлению в советской судейской практике до сих пор не было, и, после долгих и мучительных колебаний, оно таки было принято к рассмотрению. В апреле 1964 года состоялся закрытый суд. Хотя точнее так: открытый суд при закрытых дверях.

Есенин-Вольпин потребовал, чтобы в решении суда было зафиксировано заявление Шатуновского, который умудрился обмолвиться: «С нашей партийной точки зрения не имеет значения общечеловеческое понятие клеветы как умышленной лжи». Задокументируйте эти слова в протоколе, предлагал истец, это и будет удовлетворением моего иска в этой части. Ведь оно станет признанием того, что гражданин Шатуновский, по сути, говорит: «На закон я плюю, закон пишется для дураков».

Однако, увы, в иске суд отказал. Алик был разочарован. Радовало одно: удалось напомнить, что в стране существуют законы, неважно, плохие или хорошие, но они есть, и никто не вправе их нарушать. А попортить нервишки этому щелкоперу – так, пустяки.

…Неспешно бродя тем сентябрьским днем голицынской рощей по опавшим листьям, Александр Сергеевич всесторонне, как задачу по математической логике со многими неизвестными, анализировал предложенный ему новый правовой казус. Конечно, жаль писателей-бедолаг. Но не они первые и, судя по тому, как мрачнеют настроения в стране в последнее время, не станут последними. Отсюда следует безусловный вывод: «Эти черти наверняка решат рассматривать дело в закрытом режиме. Постараются найти любые зацепки. Они боятся. Значит, время требовать гласности суда! Пусть они осудят ребят, но пусть слова, вроде тех, сказанных Шатуновским: «С нашей партийной точки зрения не имеет значения общечеловеческое значение клеветы» – пусть эта псевдоправовая аргументация прозвучит уже не на гражданском, а на уголовном процессе. Хотя, в общем-то, природа их одна. Но чем больше будет подобных случаев, тем быстрее любым репрессиям будет положен конец. Потому что это же бьет по властям. Им просто будет невыгодно попасться на том, что их собственные суды так дико трактуют законы – и только лишь для того, чтобы остановить какого-нибудь более-менее двусмысленного автора, печатающегося за границей да еще под псевдонимом. Это все можно будет делать до тех пор, пока никто серьезно про законы не спрашивает. Пока люди, которые освещают такие события, хотя бы и иностранные журналисты, пишут об этом с точки зрения сплетника, обывателя, наблюдающего, кто что сказал. А как здесь можно что-то умное сказать, не вникая в элементарные нормы судопроизводства? А как вникать, если все происходит при закрытых дверях? Само требование гласности, вне всяких сомнений, конституционно. Так в чем же дело?..»

Но как требовать? Топать ногами? Писать возмущенные письма? Было, проходили. Выходить на митинг? На демонстрацию?

В кругу друзей вольпинская идея – провести мирную акцию протеста – вызвала неоднозначную реакцию. Многие отнеслись к этому вообще как к провокации. Ему говорили: «Алик, ты с ума сошел! Ты что, всерьез? В самом деле? Всех ведь просто посадят! А пользы арестованным – пшик. Ты что, забыл, в какой стране живешь?..»

– Где мы живем, я помню. Но и здесь можно оставаться свободным и честным человеком. Как? Хочешь быть свободным – открой рот и говори правду, – упрямился Алик.

– Личность или группа личностей ничего не может сделать против истории, – осторожно заметил Юра Айхенвальд[5].

– Да наплюй ты, братец мой, на фиг на историю! Речь идет о юридическом факте! Если что надо менять, то, может, именно историю, чтобы новое поколение жило именно по кодексу. Я думаю, – говорил Есенин-Вольпин, – что если бы такие протестные акции проходили в 20–30-х годах, если бы они тогда составляли фон московской жизни, то Сталину просто не удалось бы захватить власть, которую он получил. Мы должны быть все-таки готовы к тому, чтобы встретить будущее и не дать им повторить прошлое… Или я ошибаюсь?

– Согласен, но думаю, так это не делается.

– Может быть, так и не делается, но я уже решил. И все это не так уж трудно будет организовать.

– Нет, все равно это не годится, – сомневался Айхенвальд.

Но остановить, переубедить Вольпина было уже совершенно невозможно, никаких доводов о возможной опасности он не принимал, придерживаясь своего непоколебимого жизненного принципа: «Долой инстинкт самосохранения и чувство меры! Это миф, что приспосабливаться в какой-то мере должен каждый, что без этого обойтись нельзя. Но почему нельзя? Если всего бояться, то, может быть, и нельзя. Бояться нужно только страха!»

Именно так он строил свои отношения с государством: бояться только страха.

– Поймите же вы, не только ради Синявского и Даниэля я все это затеваю, – твердил Александр Сергеевич. – Проблема шире.

Наступит реакция – и любому грозит арест, закрытый суд, тюрьма. И ваши разговоры о сегодняшней опасности – только самозащита. Судопроизводство – проблема, которая всегда оставалась на последнем месте. Вот все вы говорите, что Россия – неправовое государство. Нет! Неправовых государств не существует, не может существовать, государство по определению – правовой институт. Государство не может признаться, что оно неправовое. Это в переносном, метафорическом смысле можно говорить, что оно ущербное, неправовое. Любое государство, соблюдает оно свое законодательство или нет, является правовым институтом, коль скоро оно к чему-то обязывает людей. Без этого не может быть системы прав и обязанностей. А то, что вы меня пытаетесь сейчас убедить, что у граждан нашего государства есть только обязанности, – это неконституционная точка зрения! Если так, то бессмысленны и конституция, и сами преследования – все бессмысленно…

Конечно, в свои сорок лет он осознавал, что изменить систему кучке инакомыслящих не удастся. «Людей сначала надо научить мыслить, а уже потом делать с ними большое дело переустройства гигантской системы, – разочаровывал нетерпеливых бунтарей ученый-математик. – Я уверен, что с недоучками мы снова зайдем в тот же тупик, в каком оказалась наша страна и ее несчастный народ с недоучкой Лениным и особенно с недоучкой Сталиным. Недоучки – очень опасные типы, они гораздо опаснее просто безграмотных людей. Им, не познавшим глубин ни в одной области знания, нахватавшимся вершков, в какой-то момент начинает казаться, что учиться больше не надо, что их «великий» ум постиг истину и что они, и только они, знают, как все надо делать. И становятся жутко агрессивны…»

«Я тогда очень испугалась, – говорила жена Алека Вика, – что его упекут, но уже не в простую психушку, а куда пострашнее и подальше… Какое-то время я еще пыталась говорить ему, что это сделает невозможным его работу как математика, что это вообще перекроет ему любые возможности нормального существования в науке, продолжения его исследований… Уговоры были бесполезны».

Наиболее молодые и рьяные во главе с Владимиром Буковским[6], разумеется, горой стояли за проведение шествия. Вольпин их урезонивал: демонстрация – это когда люди идут по улице с флагами или с чем-то еще. А митинг – это встреча, собрание. Ну, вспомните школьные уроки английского! Meeting… Yes? Встреча друзей, единомышленников, понятно? «Я помню, – рассказывала Виктория, – как Буковский 20-летним наивным мальчиком пришел к нам в квартиру и мой муж долго вправлял ему мозги».

– Нам нужен именно митинг, – и тут Алик впервые произнес ключевое слово, – митинг гласности. Вообще, если кто-то хочет устраивать литературный митинг, то пусть проводит. Но только в другом месте. Лена, тебе хочется поближе к Пушкину? Ради бога!..

Да, литературные ассоциации хороши и даже где-то необходимы. Наше мышление – вообще ассоциативный процесс, но нужна сосредоточенность, и тогда любые ассоциации отстраняются. Нашим людям явно не хватает именно сосредоточенности. Представьте, следующий публичный протест может быть вовсе не по поводу писателей. И что? Или обязательно нужно быть писателем для того, чтобы мы вышли на подобный митинг и протестовали?..

– Идея гласности идиотская, надо требовать свободы, – отмахивались от предложения Вольпина.

– Почему? – горячился он. – Гласность ведет к свободе. А свобода – к гласности? Это еще вопрос… Разное бывает.

– А где вы видели, чтобы на Западе демонстранты требовали гласности?

– Начнем с того, что ни я, ни вы и вообще никто из нас своими глазами этих демонстраций не видел. Или я ошибаюсь? Нам что показывают? Объектив кинокамеры из «Хроники дня» – чужой глазок. Но знаете ли вы о негласных, закрытых судах на этом гнилом Западе? Если кого-то там будут судить так, как судят у нас, то вполне возможно, что именно такие там демонстрации будут. Во всяком случае, мы имеем дело с нашей проблемой, а не с проблемой где-то в другой стране.

– Там негров линчуют, – огорчился Коля Вильямс. – Пожалуйста, Люда, подай платок.

Когда, наконец, совместными усилиями был найден ответ на извечный российский вопрос – «Что делать?», – зачинщики акции озадачились другими вопросами: «Где, когда и, главное – как?»

Кроме Пушкинской, предлагались другие места: у здания Прокуратуры, Верховного суда, потом неожиданно возникла Старая площадь, где располагался Центральный комитет КПСС. Но остановились все-таки на Пушкинской площади.

Когда? Сначала решили – 7 ноября. А что, символично, ерничали озорники, кто посмеет осудить, если мы таким образом отметим сорок восьмую годовщину Октябрьской революции? Правда, у Алика тут же возникли сомнения, и он яростно сформулировал контраргументы: «Нет! К нашей теме это не имеет никакого отношения. К созданию нашего беспардонно лживого, изуверского централизованного государства привела не демократически направленная революция, а наглое вторжение в нее хитроумной диктатуры Ленина и его приспешников, первоначально маскировавшихся под демократов!..»

Благо кто-то вспомнил:

– А вот пятого декабря будет другой праздник – День Конституции.

– Вот! Сам бог велел нам этот день использовать! – с энтузиазмом подхватил идею Есенин-Вольпин. – Юрка, молодец, это же прямо снайперское попадание – в «десяточку»!

Единственной возможностью оповестить людей о предстоящем «мероприятии» им представлялось распространение «Гражданского обращения» по испытанному методу: прочти – и передай другому. Идеально, если бы каждый, прочтя, изготовил еще хотя бы парочку-другую экземпляров «Обращения» и вручил кому-то еще. «Все развернется в геометрической прогрессии, – воодушевился математик Вольпин. Но тотчас остыл. – Хотя ясно, что прогрессия будет затухающей – я не поручусь, что каждый на самом деле станет это делать… А вообще-то, мне принципиально интересна эта прогрессия: как она будет работать?»

Он взял на себя составление самого текста. Вначале ничего не выходило. Слишком длинно, казенно, заумно, многословно. Черкал, опять правил, и тогда получалось легкомысленно и туманно. Наконец, выбросил все черновики и четко сформулировал задачу – «Обращение» должно быть ясным, компактным: арестованы люди, мы требуем публичного суда, а не судилища за закрытыми дверьми.

В конце октября Есенин-Вольпин собрал друзей и предложил:

– Вот послушайте, что у меня получилось. Если я не ошибаюсь, в истории СССР это будет первая апелляция к правовому сознанию граждан.

«Гражданское обращение

Несколько месяцев тому назад органами КГБ арестованы два гражданина: писатели А. Синявский и Ю. Даниэль. В данном случае есть основания опасаться нарушения закона о гласности судопроизводства. Общеизвестно, что при закрытых дверях возможны любые беззакония и что нарушение закона о гласности (ст. 3 Конституции СССР и ст. 18 УПК РСФСР) уже само по себе является беззаконием. Невероятно, чтобы творчество писателей могло составить государственную тайну.

В прошлом беззаконие властей стоило жизни и свободы миллионам советских граждан. Кровавое прошлое призывает нас к бдительности в настоящем. Легче пожертвовать одним днем покоя, чем годами терпеть последствия вовремя не остановленного произвола.

У граждан есть средства борьбы с судебным произволом, это – «митинги гласности», во время которых собравшиеся скандируют один-единственный лозунг: «Тре-бу-ем глас-нос-ти су-да над…» (следуют фамилии обвиняемых) – или показывают соответствующий плакат. Какие-либо выкрики или лозунги, выходящие за пределы требования строгого соблюдения законности, безусловно, являются при этом вредными, а возможно, и провокационными, и должны пресекаться самими участниками митинга. Во время митинга необходимо строго соблюдать порядок. По первому требованию властей разойтись – следует расходиться, сообщив властям о цели митинга.

Ты приглашаешься на митинг гласности, состоящийся 5 декабря с.г. в 6 часов вечера в сквере на площади Пушкина, у памятника поэту.

Пригласи еще двух граждан посредством текста этого обращения».

Он никого не звал на помощь, не говорил: «Приходи». Он предлагал: «Прочти», предоставляя человеку полное право выбора.

К размножению «Обращения» подключили самых проверенных машинисток, которые обычно занимались перепечаткой самиздата – стихов Пастернака, Гумилева, Хлебникова, прозы Булгакова, Платонова, Белого, ранних произведений Солженицына. Распространение взял на себя Буковский и его группа, а также «смогисты» (члены творческого объединения СМОГ – «Самого Молодого Общества Гениев», которые ранее уже устраивали пикеты у Дома литераторов под лозунгами «Лишим соцреализм невинности!» и «Спорем пуговицы со сталинского френча советской литературы!»). Ребята гарантировали: «Разбросаем в институтах, людных местах, в Ленинской библиотеке, на станциях метро». Эти «каналы доверия», как оказалось, были самыми надежными.

– Поначалу оживление было необычайное, только и разговоров по Москве, что об этой предстоящей демонстрации, – гордился собой и работой своих людей Владимир Буковский. – Но чем ближе ко Дню Конституции, тем больше появлялось пессимизма и страха – никто не знал, чем вся эта затея кончится. Власть ведь такая, она все может. Все-таки предстояла первая с 1927 года свободная демонстрация.

Власть действительно все могла. Тот же Буковский и несколько его активистов очень скоро оказались под замком в психбольницах и принять непосредственное участие в «митинге гласности» уже не могли. А те, кто смог, простояли на площади всего несколько минут. Но этого хватило, чтобы переломить общественное сознание. Да, все участники были задержаны, развезены по милицейским участкам, допрошены, но ни один не был арестован. Значит, прав был Есенин-Вольпин, утверждая, что можно чего-то добиться и в рамках закона. Правозащитное движение обрело платформу и голос. Голос принадлежал Александру Сергеевичу Есенину-Вольпину.

Все тот же Буковский утверждал, что «Алик был первым человеком в нашей жизни, всерьез говорившим о советских законах. Но мы все посмеивались над ним. Знали бы мы тогда, что таким вот нелепым образом, со смешного Алика Вольпина с кодексом в руках, начинается наше гражданско-правовое движение – движение за права человека в Советском Союзе».

Подводя предварительные итоги, сам вдохновитель «митинга гласности» говорил: «Власти усмотрели в этом совершенно законном движении социальную угрозу для себя, особенно после того, как гораздо более широкое и активное движение в защиту гражданских свобод восторжествовало в Чехословакии…»

С тех пор ежегодные встречи нескольких десятков московских либералов 5 декабря в 6 часов вечера у памятника Пушкину вошли в традицию. Люди приходили, стояли молча, сняв головные уборы, выражая тем самым свою солидарность с жертвами репрессий. Поначалу стояли пять минут, потом из осторожности – по одной минуте.

Много позже Александр Сергеевич скажет: «Я, строго говоря, с властью не боролся. Если власть станет соблюдать ею же принятую конституцию, то мне ничего другого от нее и не надо. Так что я даже не скажу, что был антисоветчиком. Хотя антикоммунистом – безусловно».

* * *

Записка председателя КГБ В. Е. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко:

«8 июня 1966 г.

Секретно

ЦК КПСС

В последние годы органы госбезопасности усилили профилактическую работу по предупреждению и пресечению особо опасных государственных преступлений, их количество из года в год неуклонно сокращается. В процессе этой работы органам власти приходится сталкиваться с проявлениями, которые представляют значительную общественную опасность, однако не являются наказуемыми по действующему уголовному закону.

К таким проявлениям относятся, в первую очередь, изготовление и распространение без цели подрыва или ослабления Советской власти листовок и других письменных документов с клеветническими измышлениями, порочащими советский государственный и общественный строй, а также попытки некоторых антиобщественных элементов под различными демагогическими предлогами организовать митинги, демонстрации и иные групповые выступления, направленные против отдельных мероприятий органов власти или общественных организаций.

Так, в ноябре и начале декабря 1965 г. в гор. Москве было распространено большое количество листовок, призывающих граждан принять участие в массовом митинге протеста против ареста Синявского и Даниэля. В результате этих подстрекательских действий 5 декабря 1965 г. на площади Пушкина собралась группа молодежи, пытавшаяся провести митинг с требованием «гласности суда» над Синявским и Даниэлем. Принятыми мерами митинг был предотвращен…

На практике эти действия квалифицируются или как антисоветская агитация и пропаганда, или как хулиганство, хотя для такой квалификации в большинстве случаев отсутствуют достаточные основания.

По нашему мнению, перечисленные антиобщественные действия не могут оставаться безнаказанными, однако их целесообразно рассматривать не как особо опасные государственные преступления, а как преступления, направленные против порядка управления и общественной безопасности.

В целях дальнейшего укрепления законности и правопорядка Комитет госбезопасности и Прокуратура СССР считают необходимым рекомендовать Президиумам Верховных Советов союзных республик внести в уголовный закон дополнения, предусматривающие ответственность за общественно опасные действия, указанные в настоящей записке. Проекты Указов Президиума Верховного Совета РСФСР прилагаются. Просим рассмотреть».

Предложения, разумеется, были мгновенно рассмотрены и приняты к безусловному исполнению указанными в записке Президиумами Верховных Советов.

В советском Уголовном кодексе появились остро востребованные статьи – 190-1, 190-2, 190-3, предусматривающие за распространение «заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, равно изготовление или распространение в письменной или иной форме произведений такого же содержания» лишение свободы на срок до трех лет, или исправительные работы на срок до одного года, или штраф до ста рублей.

И так далее. А еще говорят, что право – это то, что вне политики и над политикой, что это не то, что дарует власть, а то, чему власть обязана подчиняться…

Москва, Новинский бульвар, декабрь 1924 года

– Юрочка, сынок, а ты бы взял да и покатал девочку, – Анна Романовна тронула сына за плечо. – Смотри, какая славная.

Юра молча подтолкнул ногой саночки поближе к голубоглазой девчушке.

– Хочешь прокатиться? Могу…

Девочка кивнула: «Хочу» – и уселась на санки. Юра потянул за поводья, и они медленно покатили по заснеженной аллее. Костик, близоруко щурясь, равнодушно посмотрел им вслед и остался стоять у лавочки.

– Братик? – кивнула Анна Романовна на мальчика.

«Бонна» Ольга Георгиевна заботливо поправила Костику шарф и подтвердила: «Младшенький. Четыре уже, скоро пятый».

– И чьих же они будут? – поинтересовалась Юрина мама.

Словоохотливая Ольга Георгиевна, чуточку поколебавшись, выложила тайны семейной истории. Мама девочки и мальчика Зинаида Николаевна – актриса, может, знаете? Райх ее фамилия. Сама, говорят, вроде из немцев, но я так думаю, из немецких евреев будет. Муж у нее – Мейерхольд Всеволод Эмильевич, знаменитый режиссер. Ну, о нем-то вы наверняка слыхали, у него свой театр. Но детки эти ему не родные, хотя они его и папой зовут. А настоящий их отец, можете не поверить, знаменитый поэт – Сергей Александрович Есенин.

– Да вы что? Быть того не может! – Анна Романовна изобразила нешуточное изумление. – Вот так встреча! – Она посмотрела вслед уже далековато укатившимся от них саночкам. – Брат сестру везет, а сам того не знает…

Услышать подобное Ольга Георгиевна явно не ожидала. Она настороженно посмотрела на свою случайную собеседницу. Анна Романовна несколько смутилась, помолчала и все же призналась: «Юрка-то ведь мой – сын Сергея Александровича».

– Вы правду говорите?

Анна Романовна перекрестилась:

– Святой истинный крест! Ей-богу, не вру, типун мне на язык.

Если что она и таила, то самую малость: то, что уже давным-давно окольными путями она выяснила, что где-то здесь, на Новинском, проживает Зинаида Райх, бывшая законная супруга Сергея, мать его детей – девочки и мальчика; даже приезжала сюда, приглядывалась, добрые люди указали на них, сводных ее Юрию-Георгию братика и сестричку. Но если они сводные, стало быть, и эта Зинаида ей тоже не совсем чужой человек, а как бы даже родственница. Тем более сейчас, когда Сергей между ними уже не стоит, а где-то там со своей Айседорой по Европам и Америкам путешествует. Так что и дети у них, считай, почти что общие…

– И сколько уже вашему сыночку?

– На днях десять стукнет, – тут же откликнулась Анна Романовна.

Разговаривая, женщины внимательно присматривали за детьми, которые после саночных забав увлеклись игрой в снежки. Новинский бульвар – место оживленное и небезопасное. Все же рядом Смоленский рынок с огромной барахолкой, где во «французском ряду» гнездились «бывшие» – стареющие дамы в шляпках, стыдливо пряча под вуальками чуть подкрашенные глаза, распродавали свои последние «сокровища»: веерочки, шкатулки, вазочки, гравюры, изъясняясь при этом между собой исключительно по-французски. На бульваре вольготно чувствовали себя цыгане с унылыми медведями, беспризорники, бродячие акробаты.

Изрядно разоткровенничалась, вспоминая Есенина: «Мы с ним познакомились еще в начале 1913-го. Он тогда только-только приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня вовсе похож не был. На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук… С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его «вербным херувимом». Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение у него было угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают стихов в печать. Отец журит, что занимается не тем делом, надо работать, а он стишки пишет…»

– А потом что? – не удержалась детская воспитательница.

– А что потом, – вздохнула Анна, – привязался ко мне очень, читал стихи. Мы ведь работали вместе в типографии товарищества Сытина. Я – корректором, он подчитчиком поначалу. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они все нехорошие. Ходили мы с ним на лекции в университет Шанявского… Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить… Он же был младше меня на четыре года.

Наверное, она первой разглядела в нем настоящего поэта. В отличие от остальных женщин ничего не требовала, не просила и не напоминала о себе лишний раз, пока сам не вспомнит. Вечерами он провожал ее до дома, а потом спешил к себе на Серпуховку, где проживал тогда с отцом.

– Ну? – не унималась нянька.

– Жить мы стали вместе, – честно призналась Анна. – Забеременела и несколько месяцев скрывала это от Сергея. Только на шестом месяце, когда деваться уже было некуда, обо всем рассказала. И дома, и Сергею. В семье Изрядновых, конечно, случился скандал. Изрядный, – усмехнулась она. – Ушла из дома, сняла комнату возле Серпуховской заставы, и вскоре Сергей ко мне переселился. А после, уже летом 1914 года, он бросил работу и заявил: «Москва неприветливая – едем в Крым». Но куда мне в Крым, о будущем ребеночке надо подумать. Отправился один. Через месяц вернулся. От безденежья устроился работать корректором в типографию Чернышова-Кобелькова.

А в конце декабря родился сын. Сергею, конечно, пришлось много канителиться со мной, ведь жили-то мы только вдвоем, помощи ждать от родных не приходилось. Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены, и даже обед готов и куплено пирожное. Значит, ждал. На ребенка смотрел с любопытством, удивленно повторяя:

– Вот я и отец.

Потом скоро привык, полюбил сына, укачивал, баюкая, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, тоже петь:

– Ты пой ему больше песен.

Весной поехал в Петроград искать счастье. Потом в Москву ненадолго вернулся, уже другой. А осенью говорит:

– Еду в Питер.

Вначале вроде бы звал с собой. Но потом, словно спохватившись, стал уверять:

– Я скоро вернусь, не буду жить там долго.

Но уже не вернулся. Там его принимали восторженно, вскоре вышел первый сборник. А потом призвали в армию. Служил в санитарном поезде, доставлявшем с фронта раненых. Но потом, когда его направляли в школу прапорщиков, уже после Февральской революции 17-го, дезертировал. Я где-то читала потом в его биографиях, что он не захотел, дескать, служить в армии Временного правительства Керенского. Какое там, сбежал просто. Не нужна была ему эта война. Не хотел он служить ни в царской армии, ни у Керенского. Не в политике дело было… Да, а потом уже до меня слухи дошли, что Сергей женился на какой-то девушке. После узнала, что дети у них появились.

Сына Георгия (родные звали Юрой) растить пришлось одной. Плохо жила, совсем плохо. Какая зарплата у корректора, наверное, догадываетесь… Правда, Есенин, бывая в Москве, наведывался время от времени, кое-что подкидывал. Слава богу, как матери-одиночке типография выделила комнатушку в 7 метров на Сивцевом Вражке. Вот там и ютимся. Хотя жить можно… Сергей Александрович приходит в любое время, телефона-то у нас не было. Обычно чай пьет, какие-то бумаги жжет в печке, а потом еще ругается, что я, мол, напрасно позволяю ему это делать.

Анна замолчала. Ольга Георгиевна помахала своим подопечным рукой: пора домой. Пока они приближались, Анна Романовна с надеждой спросила:

– А вы могли бы меня с Зинаидой Николаевной познакомить? Нет-нет, – она покачала головой, – мне ничего не нужно. Просто поговорить. Ведь не чужие все-таки люди.

– Не знаю, – поджала губы Ольга Георгиевна, вспомнив о своих домашних обязанностях и коря себя за чрезмерную болтливость. – Надо будет хозяйку спросить. Как она скажет…

– Ну конечно. До свиданья. Завтра увидимся?

– Возможно, – сухо ответила бонна, не зная, как отнесется Зинаида Николаевна, женщина строгая и своенравная, к этому уличному знакомству и неожиданной просьбе Изрядновой. Анны… как же там ее… Романовны…

Но к ее немалой радости, Зинаида Николаевна восприняла рассказ о встрече с матерью первенца Есенина весьма доброжелательно. Может быть, сыграло свою роль неистребимое женское любопытство, желание посмотреть, какова же была ее предшественница у Сергея. Во всяком случае, хозяйка попросила передать Анне Романовне, что ее с сыном ждут, скажем, в ближайший понедельник часам к пяти…

* * *

С тех пор сводный брат, рассказывал Костя Есенин, «много раз бывал у нас на Новинском, принимал участие в детских играх, шалостях… Бывал у нас и тогда, когда мы переехали на Брюсовский. Однажды пришел с Женей Долматовским, впервые читал нам свои стихи. Мейерхольду они не понравились… А у меня в памяти осталась строчка: «Видится облик, пушечный облик».

Бывал Юрий и на даче в Балашихе, в Горенках. Приезжал вместе с Анной Романовной. Запомнился голоколенным мальчишкой с тюбетейкой, полной земляники. Когда стал старше, уже затевал беседы с дедом (Николаем Андреевичем Райхом) о политике. Причем «яро реакционный» дед защищал советскую власть от Юркиного скепсиса. Была у него такая черта – скептический взгляд на многое… На бытие гражданское… Немного на женский род… Матери моей не нравился скепсис Юры. Считала его влияние на меня «вредным»… Года полтора-два не виделись…»

Отцовство и фамилию Есенин своему сыну пришлось доказывать Анне Романовне Изрядновой в Хамовническом суде уже после смерти Сергея Александровича.

Петроград, улица Галерная, 27, лето 1917 года

За то, что девочкой неловкой

Предстала на пути моем.

Сергей Есенин – Зинаиде Райх

– Так вы, Зинаида Николаевна, оказывается, нищая меценатка, – Ганин[7] словно бы в шутку приобнял ее за талию и слегка притянул к себе. – Обещали устроить несчастных поэтов со всеми удобствами, а что в результате? Мы тут с Сережей всю ночь с устроенного ложа на пол брякались. – Он показал рукой на шесть стульев, составленных каре.

Воспользовавшись моментом, Зиночка ловко выскользнула из его невинных объятий и засмеялась, изящно поправляя свои тугие черные косы, уложенные вкруг головы:

– Ну, а чего вы, Алеша, хотели? Стулья великокняжеские, можно сказать, из самого дворца, дорогим шелком обитые, ножки гнутые, хлипкие, видите, не на крестьянских богатырей рассчитаны. Вот они и разъезжаются под вами, юноши.

– Ох, Зиночка, что же вы со мной делаете! – глядя на нее, театрально вздохнул Ганин.

Бездомных поэтов Зинаида Райх, которая служила здесь, в редакции левоэсеровской газеты «Дело народа», секретарем-машинисткой, согласилась приютить на пару ночей. Она была здесь на особом положении и многое могла себе позволить. Мина Свирская[8], работавшая в партийной библиотеке, рассказывала приятелям, что при создании общества распространения эсеровской литературы Зину единодушно избрали председателем: «Она умела вести собрания и, как говорится, представительствовать, чего мы по молодости не умели…» Да и образование вполне позволяло – все-таки не зря училась на историко-литературном факультете Высших женских курсов Раевского.

Есенин, лукаво улыбаясь, посматривал то на Алексея с Зиной, то на Мину, которая увлеченно листала свежий номер газеты и делала какие-то пометки на полях. Потом поднялся, поставил на полку потрепанный фолиант Щапова «История раскольнического движения», с которым он не разлучался целый вечер, и предложил:

– Ну что, други и подруги, вперед?

Вчетвером они отправились бродить по городу. Здесь, на Галерной, их – Ганина с Райх и Есенина с Миной – недаром все называли неразлучным квартетом. Возвращаясь в тот вечер из Павловска после скучного и пошлого концерта, в полупустом трамвае Ганин заунывно принялся декламировать свое новое стихотворение «Русалка», заранее предупредив слушателей: «Посвящается З. Р.»:

Русалка – зеленые косы,

Не бойся испуганных глаз,

На сером оглохшем утесе

Продли нецелованный час.

……………

Она далеко, – не услышит,

Услышит – забудет скорей;

Ей сказками на сердце дышит

Разбойник с кудрявых полей.

……………

Не вспенится звездное эхо

Над мертвою зябью пустынь,

И вечно без песен и смеха

Я буду один и один.

– Замечательно, – едва не захлопала в ладоши Мина. – «Я буду один и один…» Алеша, а почитайте еще разок, а?

– Конечно.

Пока Ганин повторял свою декламацию, Сергей достал листок бумаги и стал что-то быстро писать карандашом. Потом прочел. «В нем было два четверостишия, – вспоминала Мина. – Павловский парк превратился в березовую рощу, мои коротко остриженные и всегда растрепанные волосы сравнивались с веточками берез. Было оно посвящено «М. С.».

Зина с милым смешком сказала подруге: «Молодец Сергей. Теперь ты наконец будешь причесываться».

В один из летних дней Есенин ворвался в редакцию и с порога предложил Свирской:

– Мина, а не поехать ли вам с нами на Соловки? Что скажете? Мы с Алешей едем.

Заслуженная эсерка республики Софья Карклеазовна Макаева удивленно вздернула бровь, громко закашлялась, вытащила из пачки очередную папироску и безапелляционно изрекла: «Фантастическая глупость… Фантастическая! Какие могут быть путешествия, поездки, веселье, когда выборы в Учредительное собрание на носу? Что за чушь вы несете, молодой человек? Несерьезно все это… А вам, Мина, должно быть стыдно. Уши развесили…»

В тот же день, навестив Зинаиду в редакции, Мина рассказала подруге, что Есенин с Ганиным собираются на Соловки и зовут ее с собой. Говорят, таких северных мест нигде в мире больше нет. Зина тут же захлопала в ладоши: «Ох, как интересно! Я бы поехала… Сейчас пойду, попробую отпроситься…» Быстро вернулась, довольная, закружилась по комнате: «Отпустили!»

Возбуждение Зинаиды Николаевны, вспоминала Мина, может быть, на какое-то мгновение передалось мне. Но я не могла себе представить, что имею право бросить работу в обществе, которой в то время в связи с выборами было много. А Сергей и Зина уже обсуждали планы и маршруты. Только потом оказалось, что у кавалеров в карманах ветер гуляет. К счастью, у Зинаиды обнаружилась некая заветная сумма, которую она, ни на миг не поколебавшись, предложила на поездку…

Когда путешественники вернулись из «Соловецкой экспедиции», Мина тут же помчалась на Галерную. Зинаида была занята, готовила какую-то срочную справку, барабаня по клавишам своего старенького «Ремингтона». Закончив, выдернула лист из каретки, пробежала глазами текст, поставила подпись и протянула бумагу Мине:

– Читай.

В конце справки стояла подпись – «Есенина-Райх». Зинаида Николаевна усмехнулась и сказала обескураженной Мине:

– Знаешь, а нас с Сергеем на Соловках один добрый попик обвенчал.

Вот такая история. Уезжала на Север Зинаида Николаевна Райх невестой Ганина, а вернулась в Петроград женой Есенина.

А что, разве можно было устоять перед тем бешеным напором, с которым молодой поэт говорил ей на палубе белого парохода: «Зина, это очень серьезно. Поймите же, я люблю вас… С первого взгляда. Давайте обвенчаемся. Немедленно! Если откажете, покончу с собой… Скоро берег. Решайтесь! Да или нет?..»

– Да.

На вологодской пристани они сошли, в деревеньке со смешным названием Толстиково набрели на храм Святых Кирика и Иулиты. «Вот здесь и обвенчаемся!» – решил Сергей. Зинаиде ничего не оставалось, как телеграфировать отцу: «Вышли сто. Венчаюсь». Деньги Николай Андреевич прислал. Молодые обошлись без свадебных нарядов, Зина удовлетворилась обручальными кольцами, новой белой с блестками кофточкой и замечательно шуршащей черной юбкой. Ну и букетом полевых цветов от Сергея. Ганин? А что Ганин? Стал у них шафером, только и всего.

По возвращении в Питер Есенин всех знакомых горделиво оповещал: «У меня есть жена». Даже Александр Александрович Блок не преминул отметить в дневнике: «Есенин теперь женат. Привыкает к собственности». Хотя в жизнь семейную Сергей Александрович, пожалуй, больше играл. Поначалу, пока своего жилья не было, молодые супруги и вовсе существовали как бы порознь. Потом сняли пару плохоньких комнат, неуютных и мрачных, в какой-то гостиничке на Литейном.

Впрочем, молодая жена постаралась сделать их обитель уютной и гостеприимной. «Зина оказалась женщиной хозяйственной, энергичной, – похвалялся Есенин перед своим грузинским другом Тицианом Табидзе. – С продуктами было туговато, но и при всем их скромном наборе она придумывала необыкновенно вкусные блюда… С каким искусством она готовила борщ. Я думаю, если бы она пошла по поварской линии, из нее получился бы мастер своего дела. Я не раз наблюдал, как она священнодействовала…»

В день рождения Сергея жена, всеми правдами и неправдами раздобыв кое-какую закуску и несколько бутылок вина, собрала близких друзей. По тем временам – за месяц до ошеломительно накатывавшего на страну Октября 17-го – в полуголодном Питере накрытый ею стол выглядел по-настоящему праздничным. Электричество отключили? Не беда, есть керосиновая лампа. Свечи, в конце концов! Так даже лучше. Именинник был весел, оживлен, привечал всех. Неожиданно настоял, чтобы Мина выпила с ним на брудершафт. Выпили. Потом взял свечу и потянул девушку за руку: «Идем со мной». Молодая жена с удивлением смотрела им вслед. В соседней комнате Есенин сел за стол и принялся что-то писать. Порывавшуюся уйти Мину удерживал:

– Нет-нет, посиди, я сейчас. Погоди еще минуту…

Потом встал и проникновенно прочел:

Мине

От берегов, где просинь

Душистей, чем вода,

Я двадцать третью осень

Пришел встречать сюда.

О, радостная Мина,

Я так же, как и ты,

Влюблен в мои долины,

Как в детские мечты.

Но тяжелее чарку

Я подношу к губам,

Как нищий злато в сумку,

Со слезою пополам.

– Сережа, почему ты написал, что влюблен так же, как я? Ведь ты меня учил любить?

Он помолчал, внимательно глядя на Мину, и ушел: «Эх, девочка-эсерочка…» Потом, когда гости уже стали готовиться расходиться, Есенин вызвался проводить девушку. Домой вернулся не скоро. Зинаида, разумеется, обиделась и за позднее возвращение, и за то, что ей, законной жене, муж стихов еще не посвящал, а Мине успел…

Чуть позже, закончив поэму «Инония», он, недолго думая, поставит посвящение – «З. Н. Е.». Довольна?

В поэме были строки: «Обещаю вам град Инония, где живет божество живых». Была ли тогда Зинаида тем самым божеством? Возможно, да. Возможно, нет. Впрочем, после окончательного разрыва с ней инициалы Зинаиды Николаевны Есениной автор снял и посвятил поэму… пророку Иеремии.

* * *

…Когда у входа раздался звонок, Зинаида Николаевна не шелохнулась: есть кому дверь открыть. Но через минуту в «желтую» комнату осторожно постучала Ольга Георгиевна и с каким-то странным выражением лица сообщила, что пришла Мина Свирская.

– Кто? – вначале не поняла, а потом не поверила Зинаида Николаевна. – Кто пришел? Мина?

Она выбежала в коридор и остановилась: перед ней стояла… старуха. Согбенная, с потухшими глазами на потемневшем лице. Лишь тень осталась от прежней очаровательной Мины с ее своеобразной красотой. Однако Зинаиде удалось быстро взять себя в руки, все-таки годы на сцене не прошли напрасно. После объятий, поцелуев она провела подругу в свою комнату.

– Что ты? Как ты? Как меня разыскала?

– Разыскать-то как раз было несложно, – усмехнулась Свирская, – Зинаида Райх – имя в Москве известное. Немного дополнительных усилий – и вот я здесь, у тебя.

– Сколько же мы с тобой не виделись, Мина?

– Пятнадцать лет. С сентября 1920-го, с того самого дня, когда я прочитала в «Правде» твое письмо.

– Какое еще письмо?

– Забыла? А я помню. «Тов. редактор! Прошу напечатать, что я считаю себя вышедшей из партии социал-революционеров с сентября 1917 года. Зинаида Райх-Есенина».

– Ах, это! – Зинаида Николаевна засмеялась. – Ну, у тебя и память. Время было сложное, Мина, помнишь ведь. Мы с Сергеем тогда уже практически расстались. Но жить на что-то было надо, детей кормить. Я устроилась на службу в Наркомат просвещения, работала инспектором подотдела народных домов, музеев и клубов. Сама понимаешь, нужно было стать членом РКП (б).

Мина хихикнула:

– И ты все рассчитала… – но Зинаида, не обращая внимания на упрек, продолжала: «Вот так все и вышло… А ты-то как? Сгинула куда-то…»

Свирская, не вдаваясь в подробности, коротко рассказала подруге о своих житейских «приключениях». В 1921 году ее первый раз арестовали. После длительной голодовки в ВЧК этапировали в Сибирь. В следующем году последовал новый арест, сначала отбывала срок в Архангельском лагере, а потом на поселении – сначала в Киргизии, а далее в Оренбурге. В конце 20-х стала «лишенкой».

– ? – не поняла Райх.

– По постановлению Особого Совещания при коллегии ОГПУ была лишена права проживания в крупных городах страны, в том числе в Москве и Ленинграде. Ну вот, свой срок я уже отбыла. Теперь свободна. Пока. Что будет дальше, неизвестно…

Зинаида Николаевна засуетилась, отдала распоряжения насчет обеда. За столом разговор шел в основном о делах житейских, обыденных. Потом, представив Мине Львовне сына, хозяйка сказала: «А за этой женщиной, Костик, ухаживал твой отец». И даже процитировала, пристально глядя на старинную подругу:

…О, радостная Мина,

Я так же, как и ты,

Влюблен в мои долины,

Как в детские мечты…

Слово «ухаживал» Мину задело. Она попыталась не оправдаться – возразить:

– Ничего такого не было в наших отношениях. Это была дружба. Почему Есенин подружился со мной в то время? Кругом было много девушек красивых, многие умели говорить о поэзии, читать стихи. Я тоже знала много стихов, но читать я их боялась, они звучали у меня внутри… Есенин назвал меня «радостной». Видимо, я и была такой от счастья, что живу в революцию, которая меня сделала ее участницей. Все, что я делала, я считала очень нужным. Не было ничего, чего бы я хотела для себя лично. Я верила в очень близкое идеальное будущее. Своей непосредственностью, наивной верой я заражала других. Сергею это тоже, наверное, передавалось, когда он бывал со мной… Так что зря ты так, Зинаида Николаевна, ей-богу, зря… Русалка… Не придумывай лишнего.

Костик сидел тихо, не смея вмешиваться в разговор женщин. А потом, не сдержавшись, все же спросил:

– Мама, а каким папа был тогда?

– Каким? – Зинаида Николаевна ненадолго задумалась. – Ну вот, например, наша первая встреча. Пришел тогда в редакцию в шелковой рубашке с вышивкой у ворота и синей поддевке тонкого сукна. Обут был, как сейчас помню, в блестящие сапоги. Поздоровался, улыбнулся. Ему нужен был Иванов-Разумник, наш редактор.

– Кто? Разумник? – недоверчиво спросил подросток.

– Ну да, а что? Это – литературный псевдоним.

– Смело, – улыбнулся подросток. – Вызывающе.

– Так его родители назвали – Разумник Васильевич. Честное слово, я видела паспорт.

Костя засмеялся:

– Надо же! Стало быть, спасибо вам, что дали мне нормальное имя.

– Папу своего благодари… Когда ты родился, я после больницы у знакомых жила. Позвонила Сергею: «Как сына назвать?» Он думал-думал, все выбирал имя какое-нибудь нелитературное, – и сказал: «Константином». А потом спохватился: «Черт! Ведь Константином Бальмонта зовут!.. Хотя ладно, я ж родом из Константинова…»

Да, а что касается нашего редактора, то он был тогда чем-то занят, и мы с Сергеем разговорились. Он много шутил, а я была девушка смешливая, хохотунья… Сергей умел расспрашивать, а я – болтушка, и через пять минут он уже знал обо мне все-все: и то, что родилась в Одессе, и что была членом партии эсеров, и что в Питере училась на женских курсах Раевского, и что увлекалась скульптурой… А от него только и слышала – Рязанщина, Константиново, березки…

* * *

С первой брачной ночи Сергею не давал покоя деликатный вопрос. Он по-мужицки не мог простить, что на супружеском ложе оказался не первым. В тяжкие минуты приставал к друзьям: «Ну зачем она соврала, гадина?!»

И потом как-то слишком быстро все навалилось. Грустно. Тяжело. Один, и некому свою душу открыть, а люди так мелки и дики. Только и остается, что Шурке Ширявцу в жилетку поплакаться. Хе-хе-хе, что ж я скажу тебе, мой друг, когда на языке моем все слова пропали, как теперешние рубли. Были и не были. Или были и небыли. Вблизи мы всегда что-нибудь, но обязательно отыщем нехорошее, а вдали все одинаково походит на прошедшее, а что прошло, то будет мило, – еще сто лет назад сказал Пушкин. Бог с ними, с этими питерскими литераторами, ругаются они, лгут друг на друга… Приходится натягивать свои подлиннее голенища да забредать в этот пруд поглубже и мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это – «ты».

А вот с теперешними рублями и впрямь беда, удивительная у них все-таки способность ускользать сквозь пальцы. Зинаиде даже пришлось идти устраиваться машинисткой в Наркомпрод, где теперь пропадала с утра до ночи.

Однажды, вернувшись со службы, она застала в комнате, где Есенин обычно работал за обеденным столом, полный кавардак. На полу валялись раскрытые чемоданы, смятые вещи, скомканные листы исписанной бумаги. Сергей сидел на корточках перед горящей печью, но едва Зинаида вошла, сразу грозно обернулся, поднялся ей навстречу. Она застыла: совсем чужое, злое лицо, каким она его еще не видела. Ноги подкосились сами собой, и Зинаида рухнула на пол. Не в обморок, нет. Просто упала и разрыдалась. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, закричал, сделавшись красным от гнева:

– Что, подарки от любовников принимаешь?! Ты – б…! – бросил ей в лицо грязное, площадное оскорбление.

– Сам ты – б…! – в пылу она вернула это же ругательство ему.

Есенин ошеломленно замер и, опомнившись, почти простонал: «Зиночка, ведь ты моя тургеневская девушка! Что же я с тобой наделал?!»

Помирились они в тот же вечер. Но уже перешли какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллическую близость было невозможно. Напрасно Зинаида старалась удержать тонкую ниточку, соединявшую их судьбы. Одной из своих сиюминутных подружек, гэпэушной библиотекарше Катюше Эйгес, Сергей жаловался: «Жизнь сделалась невозможная. Зинаида очень ревновала меня. К каждому звонку телефона подбегала, хватала трубку, не давая мне говорить…»

Переезд из Петрограда в Москву и даже рождение дочери Танечки изменений к лучшему в семейную жизнь не принесли. Молодая мама даже вздыхала на первых порах:

– А я так хотела мальчика.

– Без девочек и мальчиков не бывает, – утешали ее акушеры.

Есенину быть примерным мужем мешали друзья и недруги, стихи и слава, вино и вздорный характер. Семейная жизнь ему быстро наскучила, быт надоел, он запил, стал пропадать из дому. Зинаида плакала и терпела. Для нее семья – муж, дети – были главным в жизни, для него – обременительным ярмом, стесняющим свободу мыслей и движений.

Маленький ребенок, вечно хнычущий, капризный, мешающий спать, – непростое испытание для брака; и кормящая мать перестает быть желанной, описанные пеленки, развешанные по всей комнате, так и норовят ткнуться прямо в лицо. А там, за стенами, на улице разворачивалось мощное действо – революция околдовывала, завораживала, пленяла, радовала неведомо чем, дарила надежды, казалось, открывала невиданные ранее возможности, но то, что встречало поэта дома, выглядело обыденным, сонным и оттого особенно невыносимым.

В нем болезненно смешались комплекс недавно попавшего в город крестьянина с презрением ко всем этим высоколобым… Жгло желание непременно их всех обставить. Но до поры до времени приходилось прятаться под маской деревенского простачка. Вот что обидно. Но все равно, он свое возьмет!

Популярный в ту пору поэт Рюрик Ивнев, с обычной своей томной манерностью, поигрывая лорнетом, любил рассказывать, как в 17-м он впервые встретился с крестьянскими поэтами – Есениным, Клюевым, Орешиным и Клычковым, уверенно горланящими: «Наше времечко пришло!» Дело было не только в том, что революцию свершили одетые в шинели мужики и деревня наивно почувствовала себя победительницей. В той рафинированной и утонченной культуре Серебряного века, что стремительно уходила на дно, Есенину было уготовано весьма скромное место – талантливого самородка, пишущего, по словам Александра Блока, «стихи свежие, чистые, голосистые, многословные». Но вот теперь вломились варвары, и они Есенину были сродни: он отринул петербургскую культуру, одновременно отряхиваясь от своего прошлого.

Кому-то революция казалась рождением нового мира, кого-то пугало ее безобразие и дикарство. Есенин прикоснулся к новому. Главное было впереди. Жена и ребенок стали не нужны. Начался семейный ад: он обнаруживает, что видеть не может усталую женщину, сперва сдерживает себя, а потом перестает. Она тоже чувствует, что все кончено, но пытается его удержать – ему не нужен был и первый ребенок, а ей уже хочется второго.

Окончательно измучившись, Зинаида однажды не выдержала, взяла на руки годовалую Таню и отправилась к Сергею в дом в Богословском переулке, где Сергей снимал комнату на пару со своим новым приятелем, поэтом Анатолием Мариенгофом[9].

– Ведь любишь ты меня, Сергунь, я знаю. И другого даже знать не хочу…

«Лощеный денди» Мариенгоф, самодовольно наблюдая за семейными сценами, ерничал, замечая, что она «и на хитрость пускалась, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – все попусту». Обрадовался, когда Есенин вызвал его в коридор и зашептал на ухо:

– Не могу я с Зинаидой жить… Скажи ей, Толя, скажи, что у меня есть другая женщина. Уж так прошу, как просить больше нельзя…

– Что ты, Сережа… Как можно?

– Друг ты мне или не друг?.. Петля мне ее любовь. Толюк, милый, я похожу, пройдусь по бульварам к Москва-реке… А ты скажи (она непременно спросит), что я у женщины. Мол, путаюсь и влюблен накрепко…

Зинаида ушла. Через некоторое время поняла, что вновь беременна. Может, и к лучшему, дети привяжут? Сначала уехала в Орел, к родителям. Потом, когда фронт Гражданской войны подкатил уже вплотную, вернулась в Москву. Остававшийся до родов месяц с небольшим жила у знакомых. На новорожденного сына отец смотреть не поехал. Но договорился с Андреем Белым, чтобы тот стал крестным отцом Константина Есенина. Но потом как-то все вновь завертелось, некогда было, он колесил по стране – с запада на восток и с юга на север. В июле 1920-го на платформе ростовского вокзала Мариенгоф, возвращавшийся вместе с Есениным из Ташкента, случайно столкнулся с Зинаидой Николаевной Райх. Она направлялась в Кисловодск. Узнав Анатолия, попросила:

– Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его еще не видал. Пусть зайдет, взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.

Узнав о просьбе, Есенин заупрямился.

– Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.

– Пойди. Скоро второй звонок. Сын ведь все-таки.

Пошел-таки, сдвинув брови. В купе Зинаида Николаевна развязала ленточки кружевного конвертика. Маленькое розовое полугодовалое существо живо дрыгало ножками.

– Фу! Черный!.. Есенины черными не бывают…

– Сережа!

Он не обернулся.

Подумав, написал с дороги своему издателю Сахарову в Москву: «…еще к тебе особливая просьба. Ежели на горизонте появится моя жена Зинаида Николаевна, то устрой ей как-нибудь через себя или через Кожебаткина тыс. 30 или 40. Она, вероятно, очень нуждается, а я не знаю ее адреса. С Кавказа она, кажется, уже уехала, и встретить я ее уже не смогу…»

Кто знает, может быть, уже тогда над ним витали недописанные строки «Письма к женщине»:

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был, как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком…

Откуда ему было знать, что в метрике сына, заполненной со слов матери, в графе «Род занятий отца» значилось – «Красноармеец». Как не знал он и того, что вскоре после рождения Костик очень тяжело заболел.

С трудом выходив сына, Зинаида сама свалилась – сначала с брюшным, потом с сыпным тифом, а после и с волчанкой. Отравление мозга сыпнотифозным ядом привело к возникновению многочисленных чередовавшихся маний. Она потеряла рассудок, попала в психиатрическую лечебницу – и вышла оттуда уже совсем другим человеком. Нет-нет, заверяли медики, женщина совершенно нормальна. Смотрите: неизменно в добром настроении, подчеркнуто внимательна, собранна. Но стоило чуть-чуть нарушиться душевному равновесию, подумать о дурном, – и это сразу выбивало из колеи, и тут же молнии сверкали в глазах на бледном, окаменевшем лице, а от нарастающей тональности голоса вздрагивали дети и леденела кровь.

Куда только исчезла непосредственность, угасли любопытство и детская смешливость, еще недавно очаровывавшие юного Есенина? После тяжкой болезни к жизни вернулся очень взрослый, очень серьезный и очень трезвый человек, прекрасно знающий, что ничто и никогда в этой жизни не дается даром.

Утешало бытовавшее среди врачевателей того поколения мнение, будто тиф якобы способен «переродить организм», впоследствии подпитывая справившихся с болезнью людей невиданной дополнительной энергией. И даже более того, медики-вольнодумцы полагали, будто бы сыпной тиф несет обновление не только тканям плоти, но и строю самой души человеческой.

Унылым прибежищем для Зинаиды и детей стал Дом для матерей-одиночек на Остоженке. Зато здесь женщины, подруги по несчастью, знали, чем помочь друг дружке.

«Белым саваном искристый снег…»

– Уф, жара, не могу уже больше! – взмолился Есенин, остановился посреди Тверской и вытер ладонью обильно выступивший пот со лба.

Мариенгоф огляделся, увидел свободную скамейку:

– Присядем?

– По сенью Пушкина? – Есенин кивнул на близкий памятник.

– А что?! – тут же воодушевился Мариенгоф. – Наш Бальмонт бы не преминул отметить: «Весьма символично».

– Да пошел он!

Когда уселись, Мариенгоф продолжил начатый на ходу разговор. Обращаясь к Наде Вольпин, он со всегдашней своей иронией вопрошал (именно вопрошал тоном занудного гимназического учителя):

– Ну что, Надежда, теперь вы его раскусили наконец? Поняли, что такое есть Сергей Есенин?

Надя Вольпин, упрямо не глядя на спутника и словно не замечая сидевшего рядом Есенина, негромко говорила:

– Этого никогда до конца не понять ни вам, Анатолий Борисович, ни мне. Он много нас сложнее. Вот вы для меня весь как на ладони, да и я для вас, наверное, тоже… Мы с вами против него как бы только двухмерны. А Сергей… – Она задумалась. – Думаете, он старше вас на два года, а меня на четыре с лишком? Да нет, он старше нас на много веков!

– Как так? Извольте объяснить, – хмуро предложил Мариенгоф.

– А так. Нашей с вами почве – культурной, я имею в виду – от силы лет полтораста, наши корни – совсем неглубоко, где-то в девятнадцатом веке. А его… – она посмотрела на Есенина, который молчал, как бы улетев взглядом в иное пространство. – Его вскормила Русь, и древняя, и новая. Мы с вами – россияне, а он – русский. Понимаете?..

Есенин, словно очнувшись, в одно мгновение вернулся к друзьям, на Тверскую и принялся их всех тормошить, особенно окончательно помрачневшего Мариенгофа: «Ну что, Толя?! А ты сам-то ее раскусил, а? Нет? То-то же». Повеселевший, он встал и бодро предложил: «А вот теперь можно и освежиться! Айда в СОПО, в «Стойло»! Там Кусиков[10], должно быть, нас уже заждался».

Пока шли по Тверской, к «Стойлу Пегаса», к компании присоединился милый друг Иван Грузинов. Потом случайно встретившаяся Мина Свирская, которая, как обычно, спешила куда-то по своим партийным делам, даже не глядя по сторонам.

– Э-э, эй, девочка-эсерочка! – окликнул старую подружку Есенин. – Пойдемте-ка с нами. Я вам частушки петь стану.

В кафе, покуда устраивались за столом, Грузинов, уже посвященный в суть спора Нади Вольпин и Мариенгофа, попытался увести разговор в сторону «Руси» и «русских»: «Русь» – это не «русские», вернее, не только русские. Это кто-то или что-то, от чего невозможно оторваться душой. Но и разгадать невозможно». Но на него уже мало кто обращал внимание.

– …Сергей Александрович, не надо, – Надя тронула Есенина за рукав. – Скандал будет.

– Да-да, – поддержала ее Мина. – Не стоит вам петь, Сережа…

– А-а, ерунда… Никто не пикнет. Пусть только попробуют. – Есенин легонько отмахнулся от них, хлопнул ладонью по столу и во весь голос затянул, скоморошествуя:

Эх, яблочко,

Цвету ясного.

Есть и сволочь во Москве

Цвету красного…

– А вот и помидорочки красненькие! – пытался в тон каламбурить Кусиков, возрадовавшись появившейся на столе закуске.

Грузинов, сидя рядом с Вольпин, доверительно ей нашептывал: «Надя, я вижу, вы полюбили Есенина». Не дождавшись ответа, настойчиво принялся советовать: «Забудьте, Надя, забудьте. Вырвите из души. Ведь ничего не выйдет».

– Но ведь уже все вышло, Иван Васильевич, – усмехнулась Надежда.

– ?! А Сергей уверяет, что…

– …что я не сдаюсь? Так и есть, все верно. Не хочу «полного сближения». Понимаете… Я себя безлюбой уродкой считала, а тут вот полюбила. На жизнь и смерть! Вы, Иван Васильевич, немецкий знаете?

– Учился…

– Вот послушайте. Это Гёте:

Und doch, welch Gluck, geliebt zu werden!

Und lieben, Gotter. Welch ein Gluck!

Перевести? Пожалуйста. Ну, примерно так: однако, какое счастье – быть любимым! А любить, о, боги! – еще большее счастье! Простите за убогость подстрочного перевода. Я же только учусь…

Тут же Кусиков встрепенулся: «Нет, Наденька, эти слова Гёте для меня звучат как тост!» За столом оживились. А Есенин попросил:

– Спой нам, Сандро.

Кусиков потянулся к гитаре, стоявшей у стены, взял один аккорд на пробу, второй и тихо начал свой знаменитый романс:

Слышу звон бубенцов издалека, –

Это тройки знакомый разбег…

А вокруг расстелился широко

Белым саваном искристый снег…

До чего же хорошо! Браво, дружище Кусиков, кавалерист ты мой ненаглядный. Да за одни эти «Бубенцы» в тебя же влюбиться можно, коня подарить или к ордену представить!.. Эх, сейчас бы из всей этой жары, из вонючего дымного чада – и вправду нырнуть с головой в твой искристый снег…

Москва, Новинский бульвар, 32, 1921-й и другие годы

И, протискавшись в мир из-за дисков,

Наобум размещенных светил,

За дрожащую руку артистку

На дебют роковой выводил…

Борис Пастернак – Мейерхольдам

– …И безусловный долг каждого работника Наркомата каждодневно, ежечасно отстаивать чистоту и красоту великого и живого русского языка!

Едва женщина закончила свою пламенную речь, Мейерхольд первым зааплодировал и, склонившись к сидевшему рядом коллеге по ТЕО, спросил: «Кто такая?» – «О, это Зинаида Николаевна Есенина-Райх. Сотрудница канцелярии Крупской[11]. А что, понравилась?»

– Да-да, – рассеянно сказал Всеволод Эмильевич. – Речь просто изумительная. Я бы сказал, возбуждающая.

Коллега понимающе усмехнулся и на всякий случай повторил: «Зинаида Николаевна. В настоящий момент жена Сергея Есенина».

На молодую яркую красавицу трудно было не обратить внимания. Она действительно была хороша – классически правильные черты лица, загадочные темные глаза, матовая кожа, смоляные волосы, абсолютная женственность осанки и повадки. Даже строгая униформа совслужащей тех времен не была способна скрыть врожденную чувственность, сердцевину трудно объяснимого и драгоценного естества, которую западные психологи окрестили sex appeal, говоря по-русски, трепетный призыв, зов плоти.

Тогда, осенью 1921 года, Всеволод Эмильевич Мейерхольд, возглавляя ТЕО – театральный отдел Наркомпроса, основное внимание уделял преподаванию биомеханики как теории сценического движения, а также формированию своего будущего театра. Прослышав о наборе слушателей на курсы ГЭКТЕМАС – государственных экспериментальных театральных мастерских (вскоре они обрели еще более чарующее название ГВЫРМ – государственные высшие режиссерские мастерские), Зинаида Райх решила круто изменить судьбу. Точно так же, как три года назад, когда она без лишних раздумий, словно в омут головой, смело ринулась в отчаянное путешествие по Беломорью к Соловкам.

Терять ей было нечего. Сергей Александрович уже подал заявление о разводе, в котором оговаривал определенные обязательства сторон: «Наших детей – Татьяну трех лет и Константина одного года оставляю для воспитания у моей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь». В начале октября 1921 года Орловский народный суд заявление Есенина удовлетворил. Зинаиде Николаевне вернули девичью фамилию. Дети остались Есенины.

Райх тяжело переживала развод. Сергей в зените славы, рядом с ним мелькали другие женщины. А у нее на руках двое малышей, унизительная нищета и выжженная душа. Она чувствовала, что угодила в тупик. Обстоятельства казались сильнее, непреодолимее, но все-таки мириться с этим Зинаида не собиралась.

Об актерской карьере Райх совершенно не помышляла, объясняя всем своим любопытным знакомым: «Сегодня я учусь на режиссерском факультете под руководством Всеволода Эмильевича Мейерхольда… И собираюсь стать режиссером только массового действия… Актерская дорога есть только предвестие и необходимый этап в работе режиссера…» К тому же сам учитель ей сперва не понравился – нервный, импульсивный, требовательный. Он же выделил ее среди своих учениц сразу. Помог с получением комнаты в общежитии, которое располагалось в его же доме на Новинском бульваре. Чуть позже устроил в свой театр в качестве… монтировщицы декораций.

Человек гостеприимный, общительный, Мейерхольд нередко приглашал своих слушателей к себе домой. Там, уже в непринужденной обстановке, продолжались его свободные лекции. Он рассказывал своим молодым и исключительно талантливым ученикам – Сергею Эйзенштейну, Григорию Александрову, Игорю Ильинскому, Марии Бабановой и, разумеется, Зиночке Райх – о работе со Станиславским, вспоминал свои прежние актерские опыты – Пьеро из блоковского «Балаганчика», роли чеховских героев – Треплева, Тузенбаха, Астрова… Потом доставал с полок большие, переплетенные в холст папки с невиданными гравюрами, офортами, репродукциями, литографиями, демонстрировал искусно исполненные макеты декораций, приговаривая: «А теперь давайте посмотрим картинки!»

Его супруга – актриса Ольга Михайловна Мунд, с которой Всеволод Эмильевич дружил еще с детства и ставшая его женой в годы их студенчества в филармоническом училище, привечала гостей чаем с вареньем. Рассказывали, именно она (на свою беду) также выделила среди всех учениц мужа Зиночку Райх и оставила в своем доме то ли в качестве экономки, то ли компаньонки, возложив на нее большую часть забот, в том числе главную – уход за Всеволодом Эмильевичем. А когда спохватилась, было уже поздно. Мейерхольд влюбился в свою первую воспитанницу бесповоротно, словно в первый раз, совсем по-мальчишески потеряв голову.

«Часто после занятий, уже за полночь, мы шли от школы ко мне, – вспоминала сокурсница Зинаиды Стелла Огонькова. – Мейерхольд провожал Зину, и мы все вместе вваливались в мою комнату. И в этой жалкой комнате Всеволод Эмильевич… разыгрывал перед Зиной и передо мной целые спектакли, рассказывал о своих замыслах, о Станиславском, Чехове, Комиссаржевской, голос его гудел на весь дом, и соседи со всех сторон стучали в стены, в потолок, в пол, грозили вызвать милицию…»

Да что там Стелла, очень скоро многие слушатели курсов, которые спешили на занятия, петляя переулками между Тверской и Большой Никитской, замечали странную фигуру – присмотревшись, узнавали, что под распахнутой красноармейской шинелью скрывается не один, а два человека. Учитель обнимал их сокурсницу Зиночку Райх… Да, конечно, это был он. Из-под шапки выбивается знакомый седой вихор, из-за поднятого воротника торчит знаменитый сирано-дебержераковский нос. Он держит Зину за руку, что-то говорит. Она хохочет, а он хмурится: берегите горло на морозе…

Эта возмутительная демонстрация чувств будоражила всех, особенно девиц-ревнивиц. Они не прощали Райх любви мастера. Бросали ей в лицо обвинения в том, что она, коварная искусительница, соблазнила немолодого человека, который был старше на целых двадцать лет. Захотелось погреться в лучах его славы и успеха?

Что касается славы, то, конечно, масштаб ее был ошеломляющ. Имя Мейерхольда не сходило со страниц газет и журналов, красовалось на каждой афишной тумбе, звучало на диспутах, в студенческих аудиториях и общежитиях. Его псевдоним – Доктор Дапертутто – был на слуху всех театралов. Студенты декламировали на спектаклях: «Левым маршем всегда вперед, вперед! Мейерхольд, Мейерхольд – наш товарищ! Товарищ Мейерхольд!» Молодой турецкий поэт Назым Хикмет, которого приютила советская Россия, посвящал великому режиссеру стихи, которыми впору было украшать праздничные колонны демонстрантов, – «Да здравствует Мейерхольд!» Поэт Василий Каменский призывал: «Вперед двадцать лет шагай, Мейерхольд. Ты – железобетонный атлет – Эдисон триллионов вольт!» Что говорить, если сам наркомвоенмор товарищ Троцкий присвоил Мейерхольду звание «почетный красноармеец».

Но для Райх главным было то, что он ее бесконечно любил.

Приятели Есенина рассказывали, что на одной из вечеринок Мейерхольд якобы сказал Есенину: «Знаешь, Сереж, а я ведь в твою жену влюблен. Если поженимся, сердиться на меня не будешь?» Есенин же шутливо поклонился в пояс: «Возьми ее, сделай милость. По гроб тебе благодарен буду».

Опомнившись, жаловался приятелям: «Втерся ко мне в семью, изображал непризнанного гения… Жену увел…» Но с напускной улыбочкой распевал в компаниях озорные частушки:

Ох, и песней хлестану,

Аж засвищет задница,

Коль возьмешь мою жену,

Буду низко кланяться.

Пей, закусывай, изволь!

Вот перцовка под леща!

Мейерхольд, ах, Мейерхольд,

Выручай товарища!

Уж коль в суку ты влюблен, –

В загс – да и в кроваточку.

Мой за то тебе поклон

Будет низкий – в пяточку.

Актеры вспоминали, как в репетиционный класс вместе с Мейерхольдом вошла красивая женщина, коротко остриженная, в кожаной куртке и в сапогах. Ей было лет 26–27, но смотрела она на всех строго и выглядела, пожалуй, чуть старше.

– Знакомьтесь, Зинаида Есенина-Райх, мой новый ассистент по биомеханике…

Вскоре Всеволод Эмильевич расстался с семьей. Ушел от женщины, с которой прожил двадцать пять лет, оставил трех дочерей. Но поступил в духе своих представлений о долге: отсек прошлую жизнь и даже взял новую фамилию, отныне раздавая автографы как Мейерхольд-Райх. Они стали одним целым, и он обязался создать из Зинаиды великую артистку. Как позже скажет драматург Александр Гладков, «она еще ничего не умела, но у нее был исконный женский дар – быть на высоте своего любимого человека, дар, превращающий судомоек в императриц. Полюбив, он сделал ее первой актрисой своего театра с той же не знающей оглядки смелостью, с которой Петр I короновал Марту Скавронскую».

Она слегка кокетничала: «Всеволод Эмильевич, у меня двое детей. Я устала и никому не верю». А Мейерхольд обнимал ее и повторял: «Я люблю вас, Зиночка. А детей усыновлю. Все будет очень хорошо».

Ольга Мунд вынужденно вернулась в Питер, проклиная и мужа, и разлучницу: «Господи, покарай их!» В 1939-м ее проклятия их настигли.

Позже Зинаида Николаевна пыталась объяснить своим повзрослевшим детям, что хотела продлить великому мастеру отлетавшую молодость. Она говорила, что не допустила бы расставания Всеволода Эмильевича с его первой семьей, если бы не было ясно, что там он будет быстро чахнуть, стареть и гаснуть. В том женском царстве на Всеволода Эмильевича уже начинали смотреть как на деда, у которого все в прошлом. Неумение поставить себя, готовность переносить лишения и неудобства, да еще радоваться при этом малому – все это вызывало в ней жалость, сострадание, желание опекать, заботиться…

Ее расстроила и возмутила картина, которой она стала свидетельницей, навещая захворавшего мастера в больнице еще в начале их знакомства. Зинаида с ужасом наблюдала, как ее Мейерхольду на обед принесли размазанную на тарелке какую-то омерзительную кашу. Он мгновенно проглотил ее, откинул голову и блаженно пробормотал: «Вкусно». Зинаида Николаевна отправилась к наркому Луначарскому и сказала: «Мейерхольд погибает от голода». Душевный Анатолий Васильевич помог.

Согласившись выйти замуж за знаменитого режиссера, Зинаида Николаевна поставила себе целью полностью перестроить весь образ жизни Мейерхольда. Вопрос заключался не только в уровне комфорта. Главной ее задачей было внушить окружающим, в том числе и самому Всеволоду Эмильевичу, что его искусство, его занятия, его свободная от всего второстепенного голова, его настроение, состояние здоровья, строгий режим и отдых – uber alles!

Ты же еще не забыл немецкий, Севочка?..

* * *

Когда Мейерхольд впервые привел Зинаиду с Танечкой и Костиком в дом на Новинском бульваре, то неожиданно, стоя перед пятиэтажным зданием из темно-красного кирпича, он начал декламировать почти забытые стихи Евгения Баратынского:

Неделя светлая была

И под Новинское звала

Граждан московских. Все бежало,

Все торопились: стар и млад,

Жильцы лачуг, жильцы палат,

Живою, смешанной толпою,

Туда, где, словно сам собою,

На краткий срок, в единый миг,

Блистая пестрыми дворцами,

Шумя цветными флюгерами,

Средь града новый град возник –

Столица легкая безделья

И бесчиновного веселья,

Досуга русского кумир!

– А вот в том доме родился Грибоедов, – с гордостью показывал им Мейерхольд памятные места, – а там, дальше – владения Федора Ивановича Шаляпина. Напротив – дом Гагариных…

Старый дом, в котором им теперь предстояло жить, некогда принадлежавший знаменитому адвокату Плевако, после остоженских «хором» и Зинаиде, и детям представлялся сказочным дворцом.

Квартира Мейерхольда постепенно заполнялась новыми жильцами. Из Орла перебирались сюда родные Зинаиды. Мама, Анна Ивановна, поселилась вместе с дочерью, занялась внуками. Отец, Николай Андреевич, обосновался этажом ниже. Ему, как ветерану партии большевиков, выхлопотали неплохую пенсию, но жил он скромно. Внуков обучал игре в шашки и шахматы, а позже даже пристрастил к картишкам. Любил огорошить подрастающее поколение заковыристой загадкой, поиграть в шарады. Впрочем, в основном хлопоты о детях взяла на себя бонна, Ольга Георгиевна.

Мейерхольд сразу же усыновил детей Есенина. Костя первым назвал Всеволода Эмильевича папой. Мама тут же стала ему выговаривать: «Не называй его так, у тебя есть родной отец». – «Нет, он – папа», – упрямо стоял на своем мальчик.

Впрочем, от детей не скрывали, что где-то там есть настоящий, «первый папа», некая незримая, мифическая личность, имя которого взрослые волей-неволей часто упоминали в разговорах. Мейерхольд тепло и заботливо относился к детям Зинаиды, видя в них ее продолжение. Именно он внушал всем близким, в том числе любимому Андрею Белому, обращаясь с дружеской просьбой: «Никогда не забывать своего крестника Константина Есенина, моего горячо любимого пасынка, который появлением своим на свет повторил все прекрасное Зинаиды Райх – единственной, ради которой стоит жить на этой земле».

Жизнь менялась. Суровый аскетизм военного коммунизма уступил место нэпу, слабым проблескам зарождающейся советской империи. На прилавках появился ширпотреб, комфорт уже не считался постыдным, появился спрос на модисток, парикмахеров, престижным элементом быта стали патефоны. Усилиями Зинаиды Николаевны дом на Новинском постепенно превращался в настоящий светский салон, центр притяжения творческой интеллигенции, интеллектуальной элиты 20-х годов. В гости к Мейерхольдам-Райх частенько захаживают Сергей Прокофьев и Константин Петров-Водкин, Сергей Эйзенштейн и Николай Охлопков, Сергей Юткевич и Игорь Ильинский, отчаянные западные коллеги, увлеченные идеями революции.

При этом сам Всеволод Эмильевич всегда настаивал, что люди театра не должны жить в своем узком мирке. В их доме желанными гостями становились высокопоставленные чиновники, видные военачальники, прославленный герой недавней Гражданской войны Михаил Тухачевский, командующий военным округом Иван Белов, многие другие.

Само собой разумеется, и Таню, и Костю с малых лет, еще несмышленышами, начали водить в театры даже на «взрослые» спектакли – «пусть хоть что-то западет, а потом сами до всего дойдут». А в 1924 году они впервые увидели на сцене свою маму.

В течение нескольких лет Мейерхольд лепил из Зинаиды актрису, работая, как взыскательный скульптор, то есть работая резцом и зубилом, отсекая все лишнее. А завершив, – выпустил в роли Аксюши в спектакле «Лес» по пьесе Островского. Она очаровала зрителей и покорила знатоков, дебют стал триумфом. Начинающий актер Сергей Мартинсон любовался ею: «Чуть выше среднего роста. Слегка полноватая, но так, самую малость. Черноволосая. С чистой и нежной линией овала. Кожа ослепительно-белая, матовая. Глаза какого-то особого, я бы сказал, вишневого цвета. Одетая нарядно, даже броско. Яркая, эффектная…» Он любовался, но осторожно, издалека.

Потом у молодой актрисы были роли Фосфорической женщины в «Бане» Маяковского, донны Анны в «Каменном госте». Она не кокетничала, признаваясь: «Я очень туго «разворачиваюсь», но, может быть, это и хорошо. Мне очень трудно было работать все эти годы: свое собственное сомнение, самоедство и нескончаемый ряд «разговоров» и даже писаний в театре и вне театра, от которых увядали уши, а больше увядало желание бороться за свое право на работу в театре…»

При этом ее «работа в театре» не ограничивалась исключительно сценой. Ей аплодировали, вручали шикарные букеты, а за спиной злословили, что она выживает соперниц, влияет на выбор пьес и всю репертуарную политику театра.

– …Зиночка, ты не занята? – раздался голос Мейерхольда.

Она отложила новую пьесу Юрия Олеши и вошла в его кабинет: «Что-то случилось?»

– Да нет, с чего это вдруг? Ничего не случилось, ровным счетом ничего. Просто я тут одно прошеньице сочинил. А теперь вот думаю, не слишком ли подхалимский тон избрал?

– Кому адресовано?

– Председателю Реввоенсовета Республики товарищу Троцкому. Вот послушай…

«Глубокоуважаемый Лев Давидович. Ввиду того, что спектакль «Земля дыбом» и в этом сезоне собирает большое количество рабочих, красноармейцев и комсомольцев и так как снятие названной пьесы с репертуара поставит наш театр в крайне затруднительное положение (у нас в репертуаре всего 3 пьесы), просим Вас, Лев Давидович, подтвердить прежние приказы Ваши о снабжении нашего театра, никем кроме Вас не поддерживаемого, всем необходимым для спектакля «Земля дыбом».

Нам необходимы:

1) Три мотоцикла с лодочками (раза 3 в неделю на полтора часа (с 8 до 9 ½ ч. вечера; один на 2 ½ часа (с 8 до 10 ½ ч. вечера)).

2) Автомобиль легковой, как в прошлом сезоне.

Приношу извинение за беспокойство. От лица всего коллектива приношу Вам глубочайшую благодарность.

С коммунистическим приветом. Всеволод Мейерхольд. 29 октября 1923 года».

– Что скажешь?

– Полагаю, наш Лев Давидович сомлеет от удовольствия. Сам Мейерхольд коленопреклоненно… Все они любят лесть, которой не бывает чересчур. Их же легко обмануть подобострастием. Они ведь считают, что в свое время этого всего недобрали из-за злого царя, вот и нагоняют…

– Не смейте подтрунивать над старым больным человеком.

– Севочка…

Актрисой редкого дарования называл Зинаиду Райх Илья Эренбург. Андрей Белый был непременным зрителем каждой премьеры. Юрий Карлович Олеша свою нежность к ней пытался маскировать поэтическими признаниями и словами о несравнимых вишневых глазах и абсолютной женственности Зинаиды Николаевны. Борис Пастернак писал Мейерхольду: «Зинаида мне очень нравится. Она изумительная актриса и великолепная женщина. В первую очередь, конечно, красивая женщина, а потом уже талантливая актриса. Если Вы не против, то я хотел бы посвятить ей стихи и подарить букет цветов. Кстати, цветы я ей согласен дарить каждый день…»

Ах, кстати! На пылкое письмо Пастернака режиссер так и не ответил, а вскоре вообще перестал разговаривать с Борисом Леонидовичем.

Только вот приятелям Есенина Зинаида, разумеется, решительно не нравилась. Ни как актриса, ни как женщина. Впрочем, им не понравилась бы и любая другая, кто мог бы попытаться отнять у них самих хоть чуточку Есенина.

Анатолий Мариенгоф пытался изощряться в «комплиментах»: «Щедрая природа одарила ее чувственными губами на лице круглом, как тарелка. Одарила задом величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги ее ходили по земле, а потом и по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку». Злословил в тон приятелю и Вадим Шершеневич: «Ах, как мне надоело смотреть на раЙхитичные ноги!.. Конечно, очень плохо играла Зинаида Райх. Это было ясно всем. Кроме Мейерхольда. Муж, как известно, всегда узнает последним».

Неуклюже защищая Райх от нападок недругов, Маяковский на одном из театральных диспутов прямо заявил: «У нас шипят о Зинаиде Райх: она, мол, жена Мейерхольда и потому играет у него главные роли. Это не тот разговор. Райх не потому играет главные роли, что она жена Мейерхольда, а Мейерхольд женился на ней потому, что она хорошая артистка…»

* * *

Тем временем в Москве после долгих путешествий по Европе и Америке вновь возник Сергей Есенин. Он изменился: исчезло юношеское обаяние. Сломленный, больной человек стремительно катился вниз, менял женщин, пил, погибал – и сам стремился навстречу гибели. За ним тянулись слухи о диких скандалах, поговаривали об эпилептических припадках. Неожиданные успехи бывшей жены на сцене удивляют его; нежность и признательность, которые Зинаида публично демонстрирует в отношении к Мейерхольду, задевают и больно ранят. Сергей Александрович, пропадая, цеплялся за прошлое. Теперь ему уже не казалось, что Есенины черными не бывают.

«Самое первое, что сохранила память, – рассказывал Костя, – солнечный день, мы с сестрой Таней самозабвенно бегаем по зеленому двору нашего дома… Вдруг во дворе появились нарядные, «по-заграничному» одетые мужчина и женщина. Мужчина – светловолосый, в сером костюме. Это был Есенин. С кем? Не знаю. Нас с сестрой повели наверх в квартиру. Еще бы: первое, после длительного перерыва свидание с отцом! Но для нас это был, однако, незнакомый «дяденька». И только подталкивания разных соседок, нянь, наших и чужих, как-то зафиксировали внимание – «папа».

«Меня, – говорила Татьяна, – сначала поднесли к окну и показали на человека в сером, идущего по двору. Потом молниеносно переодели в нарядное платье. Мамы дома не было – она не стала бы меня переодевать…»

Войдя в дом, Есенин прежде всего осмотрел детскую. Комната ему понравилась – просторная, почти без мебели, для любых забав места предостаточно. «Потом начал расспрашивать, – помнил Костя, – о том, в какие игры играем, что за книжки читаем. Увидев на столе какие-то детские тоненькие книжки, почти всерьез рассердился:

– А мои стихи читаете? Вы должны читать и знать мои стихи…»

Обращался он по большей части к Тане, без обид замечал рассудительный Костя. Став взрослее, он расшифровывал те свои первые впечатления: «Как все молодые отцы, он особенно нежно относился к дочери. Таня была его любимицей. Он уединялся с ней на лестничной площадке и, сидя на подоконнике, разговаривал с ней, слушал, как она читает стихи. Я пользовался значительно меньшим вниманием отца. В детстве я был очень похож на мать – чертами лица, цветом волос. Татьяна – блондинка, и Есенин видел в ней больше своего, чем во мне».

Когда Сергей Александрович удалился, дежурившие у подъезда кумушки-соседки сразу кинулись выяснять, с какими же гостинцами он к детям пожаловал. Узнав, что никаких подарков не было, принялись возмущаться и ругать непутевого папашу последними словами. Зинаиде Николаевне даже пришлось выйти на лестничную площадку и суховато разъяснить: «Есенин подарков детям не делает. Говорит, что хочет, чтобы любили его и без подарков». «А вот мама, – рассказывал Костик, – как раз не придерживалась этого правила и часто баловала нас».

Память мальчика накрепко сохранила семейную сцену, невольным свидетелем которой он стал. Между отцом и матерью шел разговор на повышенных тонах: «Содержания его я, конечно, не помню, но обстановка была очень характерная: Есенин стоял у стены, в пальто, с шапкой в руках. Говорить ему приходилось мало. Мать в чем-то его обвиняла, он защищался. Мейерхольда не было. Думаю, что по инициативе матери…»

Потом Есенин стал появляться в доме на Новинском все чаще, и трезвым, и не совсем. Тарабанил в двери, требовал показать ему детей и не уходил, пока их к нему не выводили на лестничную площадку.

Перебрали как-то по случайному поводу в «Стойле Пегаса», вспоминал театральный художник Василий Командерков, и уже ночью Сергей Александрович вдруг заявил, что ему срочно необходимо повидать своих детей, прежде всего Костю. Уговоры и доводы, что уже ночь на дворе, были впустую. Шумной компанией добрались до знакомого дома на бульваре, отыскали нужную дверь, позвонили. Тишина. Есенин принялся стучать, дверь чуть приоткрылась, но цепочку предусмотрительные хозяева сбрасывать не стали. На вопрос Мейерхольда: «В чем дело?» – Сергей Александрович стал слезно объяснять, что ему необходимо срочно увидеть своих детей, посмотреть им в глаза и убедиться, что они живы и здоровы. Всеволод Эмильевич тщетно пытался увещевать, отнекиваться: мол, ночь на дворе, дети давно спят, не мешайте им своим шумом, а потом и вовсе захлопнул дверь. Напрасно приятели уговаривали поэта уйти, он вновь начал молотить по дверям кулаками.

– Он не уйдет, – шепнула мужу Зинаида Николаевна, – ни за что не уйдет, поверь мне.

Они осторожно взяли спящих детей на руки, вынесли в коридор и отворили дверь. Сергей Александрович сразу притих, заплакал, потом долго смотрел на Танечку и Костика. Наконец, поцеловал и тихо покинул квартиру. «Мы до утра, – вспоминал Командерков, – просидели на скамейке вблизи дома на бульваре. Есенин клялся в любви к своим детям и мучил нас вопросами, как же так могло случиться, что дети не с ним?.. Почему они этого зовут папой? А Зинка, как она могла…»

Бывало, Есенин навещал детей вместе с сестрой Екатериной. Потом однажды заявился в дом со своей очередной сердечной подругой Галиной Бениславской. В тот день он почему-то решил послушать, как Таня читает. Остался недоволен и принялся давать дочери уроки фонетики. При этом все кося глазом на бывшую жену.

Давно угасшая страсть к ней вспыхнула вновь, все закружилось, завертелось. Есенин кинулся покорять некогда уже взятые вершины и, казалось, одержал желанную победу. Зинаида, не в силах противостоять напору, согласилась на тайные встречи. Но вот где? – вот мучительный трагикомичный вопрос, сродни вечному «что делать?». Слава богу, пришла на выручку верная подруга Зиночка Гейман, уступая им для свиданий свою комнату в коммунальной квартире.

Рядом с Сергеем Зинаида Николаевна в полной мере ощущала себя женщиной – не властной и капризной, как со Всеволодом, а жадно желанной, покорной, зависимой, страдающей. Стоило ему только позвать ее, и она тотчас мчалась через весь город, забывая все и всех на свете – и мужа, и детей, и работу, не обращая ни малейшего внимания на шлейф слухов, сплетен, досужую болтовню. Райх разрывалась между мужем в прошлом и мужем в настоящем. Это был заколдованный замкнутый круг. Она понимала, что долго так продолжаться не может.

Добрые люди, естественно, осведомили Мейерхольда об этих секретных встречах, и он, вызвав Гейман на откровенный разговор, заявил ей в надежде найти понимание:

– Простите, но я знаю, что вы помогаете Зинаиде видеться с Есениным. Прошу вас, прекратите это: они снова сойдутся, и она снова будет несчастна. Если вы настоящая подруга и думаете о ней…

Опомнившись, Зинаида Райх сказала Есенину: «Параллели не перекрещиваются».

Вскоре он прислал ей письмо:

«Зинаида Николаевна!

Мне очень неудобно писать Вам, но я должен. Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей и что Вы намерены переменить ее.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия.

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить мое имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сестры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной, и всякие Ваши заявления, подобные тому, которые Вы сделали Сахарову, в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше. Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое давало бы Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас, перемените фамилию Тани без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам.

С. Есенин».

А сам казнился, как на плахе:

Но ты детей по свету растерял,

Свою жену легко отдал другому,

И без семьи, без дружбы, без причал

Ты с головой ушел в кабацкий омут…

Зинаида Николаевна ограничилась тем, что отказалась от прежней второй фамилии – Есенина – и сделалась просто Райх.

«Вы не против того, чтобы я родила?..»

– Сергей Александрович, мне нужно с вами поговорить.

– Мне кажется, мы и так вроде бы не молчим.

– Сергей Александрович, не будете ли вы против того, чтобы я родила?

– Конечно, я думаю, любому мужчине лестно, когда женщина хочет иметь от него ребенка, – мягко улыбнулся Есенин. Но спохватился: – Постой, ты это серьезно?

Надежда молча кивнула.

– Господи, да что вы со мной делаете?! У меня и так уже трое детей!

– Трое?.. Я знала о двоих…

* * *

– Надюш, я забыл тебе сказать. Помнишь, пару недель назад, когда ты читала стихи в «Домино», в зале присутствовал Есенин.

– Марк, ты шутишь.

– Ничуть. – Старший брат даже обиделся. – Он сидел вон за тем столиком, в углу, вместе с Мариенгофом. Ты начала читать, по-моему, после Полонского, и Сергей Александрович даже отставил вино, а потом весьма одобрительно отозвался о твоих стихах.

– А что он сказал?

– Прости, я точно не помню. Но хвалил, кажется, сказал: «Небездарная девочка».

– Так и сказал?

– Клянусь. Кстати, сегодня в кафе поэтов вечер по случаю второй годовщины Октябрьской революции. Он там наверняка тоже будет.

– Откуда ты знаешь?

– В афише указана его фамилия. Сказано, что будет выступать.

В «Домино», что располагалось в оживленном месте, как раз напротив центрального телеграфа, в тот вечер набилось немало публики. Скромная библиотекарша военного госпиталя Наденька Вольпин сумела сагитировать прийти сюда целую ораву своих друзей по молодежной творческой группе «Зеленая мастерская». Да и прочего народа с лихвой хватало.

Но вот Поэт был не в настроении. На приглашение ведущего выступить отмахнулся:

– Да нет, неохота.

– Позволь, ты же на афише.

– А меня спрашивали?.. Так и Пушкина можно поставить в программку.

Услышав легкую перепалку, Надя отважилась и подошла:

– Вы ведь Есенин? Прошу вас от имени моих друзей… и от себя. Мы вас никогда не слышали, а ведь читаем, знаем наизусть.

Есенин внимательно посмотрел на девушку, встал, учтиво поклонился: «Для вас – с удовольствием». Стал читать «Иорданскую голубицу».

Вот оно, глупое счастье

С белыми окнами в сад!

По пруду лебедем красным

Плавает тихий закат.

Здравствуй, златое затишье,

С тенью березы в воде!

Галочья стая на крыше

Служит вечерню звезде.

Где-то за садом несмело,

Там, где калина цветет,

Нежная девушка в белом

Нежную песню поет.

Стелется синею рясой

С поля ночной холодок…

Глупое, милое счастье.

Свежая розовость щек!..

Потом еще была «Песнь о собаке».

Его голос завораживал. Да разве только один голос? Надежда не отрывала глаз. Удивительную прелесть всему облику Есенина придавало изящество движений, как ей казалось, «особая, почти сверхчеловеческая грация, какую можно наблюдать у коня или барса. Грация, создаваемая точностью и скупой экономией каждого движения, необходимой в природе».

Однако Надю останавливало и настораживало то не совсем трезвое, а порой отсутствующее состояние далеко ушедшего в себя человека, к которому не только подойти – но и поклониться было боязно. В сознании Есенина, чувствовала девушка, все вокруг резко делилось только на друзей и врагов: «враги» – это некое смутное подозрение. «Друзья» – всегда нечто вполне конкретное, существующее во плоти и крови, хотя порой в их честную рать Есенин зачислял и таких, кто не слишком был ему предан и едва заслуживал именоваться хотя бы приятелем…

Надя умела таить свои чувства и страсти. С головой влюбленная в Есенина, она долго-долго не подпускала его к себе на опасно близкое расстояние. Что еще больше распаляло поэта, редко встречавшего отказ. Зато в девичьем дневничке с завидной регулярностью появлялись записи: «Вчера я отбила еще одну яростную атаку Есенина…», «Смирно – после отбитой атаки – сидим рядышком на тахте. Есенин большим платком отирает лоб…» Затем: «Сегодня изливаюсь я. Жаркая исповедь – и упорное сопротивление ласке.

– Что, сердитесь на меня? Больше никогда не заглянете?

– Нет, почему же. Может быть, так и лучше…

И, помолчав, добавляет:

– В неутоленности тоже есть счастье…»

Она любила Гёте. Уж на что он знал толк в любви, а ведь значит это, что любить большее счастье, чем быть любимым. Ну а Есенин… Он как будто бы даже завидует силе ее чувства.

Конечно, Надя прекрасно понимала, что для него она одна из многих, «курсистка с жалким книжным умишком». Но знала же и другое – то, что Есенин – ее единственная настоящая любовь.

Встретив зеленоглазую девушку у Белостокского госпиталя (может, намеренно поджидал?), Есенин вручил ей только что вышедший сборник «Трехрядица».

– О, спасибо! А я уже успела купить, – простодушно призналась Надя и тут же прикусила язычок.

Сергей смутился, растерялся, но решил не отступать и отправился проводить девушку до Хлебного переулка. И там, у нее дома, все же вручил ей свою «Трехрядицу» с многозначительной дарственной надписью: «Надежде Вольпин – с надеждой. Сергей Есенин».

И снова: «Бурная атака – с ума он сошел!.. Хрупкая с виду, я куда сильнее, чем кажусь. Натиск отбит. Есенин смотрит пристыженно и грустно. И вдруг заговорил – в первый раз при мне – о неодолимой, безысходной тоске…»

Когда у Есенина выходит новая книжка «Преображение», он дарит ее Надежде и пишет: «Надежде… с надеждой». Вольпин и тут не удержалась:

– Такие слова вы уже мне написали в прошлый раз.

Есенин поморщился, силой отобрал книгу и лихо дописал: «…с надеждой, что она не будет больше надеждой».

Отношения между ними были странными и мучительными. Прежде всего для нее: «Я была влюблена. А он… Помню, в мастерской у Коненкова… Богемная обстановка. Я вышла на кухню. Сергей вышел за мной, тянется с ласками: «Мы так редко вместе. В этом только моя вина. Да и боюсь я тебя, Надя. Знаю: я могу раскачаться к тебе большой страстью!» Наверное, боялся. Только что расстался с Райх. Хватило с него «глупого счастья с белыми окнами в сад»…»

Сдалась. «Смущенное: «Девушка?!» – и сразу, на одном дыхании: «Как же вы стихи писали?» Если первый возглас я приняла за недоверие (да неужто и впрямь весь год моего отчаянного сопротивления он считал меня опытной женщиной?!), то вопрос о стихах показался мне столь же искренним, сколь неожиданным и смешным…»

В ту ночь своей запоздалой победы Есенин сказал ей:

– Только каждый сам за себя отвечает!

На что она тут же бодро ответила:

– Точно я позволю кому другому отвечать за меня?!

Сама же подумала: выходит, все же признаешь в душе свою ответственность – и хочешь спрятаться от нее? В сущности, а чего было ждать другого?

А потом… Вспоминать не хочется. В пьяной компании «барс»-победитель попытался жестом покровителя и властелина положить руку ей на плечо и посметь сказать: «Этот персик я раздавил».

– Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите, Сергей Александрович! – не выдержала Надежда.

Но Есенин все равно улыбался: «И всегда-то так – ершистая!.. Она очень хорошо защищается!»

Уезжая на Кавказ, он заглянул к Надежде попрощаться. Взял за руки, повернул их ладонями кверху, крепко поцеловал каждую теплую горсточку и пообещал:

– Вернусь, другим буду.

Помолчал и добавил, даже на «ты»:

– Жди.

Долго ждать не пришлось. Чуть не через две недели примчался назад и угодил прямо в объятия Айседоры Дункан. Надя признавалась: «Чудится, с меня живой кожа содрана». Но, повстречавшись с женщиной-разлучницей, утешала себя: «Любовью это не назовешь. К тому же мне, как и многим, все казалось далеко не бескорыстным. Есенин, думается, сам себе представлялся Иванушкой-дурачком, покоряющим заморскую царицу. Если и был он влюблен, то не так в нее, как во весь антураж…»

Наивный и доверчивый Сергей Александрович, позабыв о всегдашней Надиной «ершистости», однажды повел ее посмотреть на выступление легендарной танцовщицы. И горько пожалел, когда в ответ на его горделивое: «Ну как?» – Вольпин в свойственной ей манере припечатала: «Это зрелище не для дальнозорких!»

Она дала себе зарок: не возобновлять связь с Есениным. Но Сергей был настойчив – и… все ее зароки оказались смяты. Он сам удивлялся: «Так давно… а я не могу изжить нежность к ней». Иногда сердился, высказывал ей эдакие лирические упреки: «Вам нужно, чтоб я вас через всю жизнь пронес – как Лауру!»

«Бог ты мой, – задохнулась Надежда, – как Лауру! Я, кажется, согласилась бы на самое короткое, но полное счастье – без всякого нарочитого мучительства…»

* * *

– …У меня уже трое детей!

– Трое?.. Я знала о двоих. – Надежда знала, что в нагрудном кармане пиджака Есенин постоянно носил фотокарточку «своей троицы» – Зинаиды, дочери Тани и сына Кости.

– Не в этом дело. Я скоро ложусь в санаторную больницу… Где-то в Замоскворечье: то ли Пятницкая, то ли Полянка. Ну, Галя Бениславская будет знать точно… Непременно навести меня.

– Я о другом, Сергей Александрович. Не слишком ли вас угнетает мысль о моем материнстве? Если так, то ребенка не будет. Вряд ли возможно совместить две такие задачи – растить здорового ребенка и отваживать отца от вина… А так ребенок будет… Не ваш, не наш, а мой.

– Надя, мы же с вами целый век знакомы. Когда впервые встретились, не помните?

– Осенью девятнадцатого.

– Тогда вам было двадцать три.

– Нет, девятнадцать. Мои годы легко считать: в двадцатом – двадцать. В феврале двадцать четвертого будет 24. Ровесница века…

– Все-то она девочка! А уж давно на возрасте!

– Дались вам мои годы. Свои не забывайте.

Есенин не мог поверить, что Надежда на самом деле сможет уйти от него, да еще готовясь стать матерью его ребенка. Даже в больнице не решился поговорить «о главном» – о ее решении переехать в Петроград и там уже рожать.

А она, уже сидя в поезде, вспоминала строки своего давнего стихотворения:

К полдню златокудрому

Обернусь я круто:

Ты в путях, возлюбленный,

Жизнь мою запутал.

И как лес безлиственный

Все по лету дрогнет,

Так тобой исписано

Полотно дороги.

И как злыми рельсами

Узел жизни стянут,

Так тобой истерзана

Глупенькая память.

Была уверена: не ее он терзает, а самого себя.

…Роды оказались очень тяжелыми. Малыш очень долго не мог появиться на свет, кесарево сечение делать было уже поздно. Кто-то из врачей, заглянув в документы, уже принял решение: безотцовщина, значит, спасаем одну мать. Какое уж там родовспоможение! Медики-коновалы собирались пробить ребенку головку и вытягивать его из материнской утробы по частям. Лишь пожилая акушерка стала упрашивать: «Нет-нет, ну давайте попробуем, ведь этого ребеночка очень хотят…»

12 мая с великими муками и с великими трудами наконец родился сын Сергея Есенина, которого мама нарекла Александром. Недаром, выходит, последние недели до родов Надежда упрямо не снимала платья, на котором было изображено солнце, и всем говорила, что вот-вот родит Христа.

С обустройством в Ленинграде (так с конца января 1924 года стал именоваться Питер), слава богу, помог давний, верный приятель Есенина, издатель Александр Михайлович Сахаров. Подыскал более-менее пригодное жилье, сосватал няню для ребеночка и даже обеспечил Надю работой на дому. Благо пригодилось ее образование, далеко не последней выпускницы Хвостовской классической гимназии, из которой она вынесла не только интерес к естественным наукам и математике, но главное – блестящее знание французского, немецкого, английского языков, латыни и чуть в меньшей степени греческого. С рождением сына образовалась маленькая, но семья! И окончилась прежняя привольная жизнь, когда можно было часами заниматься расшифровкой загадочных поэтических образов, спорить о рифмах, стихотворных размерах и думать-думать-думать только об одном – Сергее Есенине.

Изловив Сахарова в Москве, молодой отец припер товарища к стене:

– Саша, какой у меня сын? Беленький или черненький?

– Успокойся, беленький. И не просто беленький, а в точности как ты, когда был мальчишкой. Никакой карточки не нужно. Один к одному.

– Так и должно быть, – удовлетворенно улыбнулся Сергей Александрович. – Эта женщина очень меня любила…

А по столице между тем уже бродила заливистая частушка: «Надя бросила Сергея без ребенка на руках!»

Довольно скоро Надежда Давидовна Вольпин стала востребованной переводчицей у книгоиздателей. К гимназическому базовому образованию она добавила новые знания, пройдя углубленный курс обучения в известнейшей «Фонетической школе Баянуса».

А с какими авторами ей доводилось общаться на их же языках! Издатели предлагали, а Надежда подчинялась их выбору и благодарила за Овидия, Гёте, Мериме, Бронте, Конан Дойла, Голсуорси, Вальтера Скотта, Эдгара По, Купера, Филдинга, Томаса Манна… (Много позже, оказавшись во время войны в эвакуации в Средней Азии, Вольпин в совершенстве овладела туркменским и с удовольствием переводила классическую восточную поэзию, фольклор.)

Хотя на первых порах жизнь в Ленинграде складывалась очень непросто. Но Надежда не унывала. Варила варенье из дешевых яблок – в доме был чай, бочковая селедка на всю зиму, мешок картошки – жить можно. Удавалось выкраивать деньги на то, чтобы латаные туфельки непременно были в тон латаной же одежде, – это правило соблюдалось неукоснительно. Но только до поэзии ли?..

Сергей Александрович долго и безуспешно пытался разыскать Надежду в Ленинграде. Теперь уже с другой надеждой – увидеть сына. Жена издателя рассказывала молодой маме, что приезжал Есенин, спрашивал адрес.

– Но я не дала. Сказала: сперва спрошу у нее: разрешит ли… А то ведь приедете, а она вас с лестницы спустит. Уж я бы на ее месте спустила!

Подобную перспективу он, видимо, принял за чистую монету и рисковать не стал. Хотя Надежда и мыслей подобных не имела, просила друзей передать Есенину лишь одно: не навещать ее, пока она не отлучит маленького от груди. Чуть позже Сергей Александрович раздобыл-таки искомый адрес.

Прогуливаясь по Гагаринской вместе с няней, которая держала ребенка на руках, Надежда издалека увидела приближавшегося Сергея. Тут же сделала знак няньке перейти на другую сторону улицы. Та удалилась. У распознавшего нехитрые маневры Есенина пробежала судорога. Но Надежда, как ни в чем не бывало, поздоровалась с бывшим возлюбленным, перекинулась двумя-тремя словами. И все.

Позже она говорила людям, осуждавшим ее: «Когда бы сам пришел ко мне домой, с лестницы не спустила бы. Но я не захотела показывать сына при случайной встрече, да еще на этой улице (там жили Сахаровы), где она не могла показаться случайной: подумал бы, конечно, что я сама ее ищу».

Сахаровы рассказывали ей, будто после того мимолетного свидания Есенин якобы ходил на Мойку топиться. Но хмурая река посмотрела на него холодной, неприютной – не успокоит такая! – могилой. Так и отказался от своего черного замысла, отложил на время…

Гладя сына по золотистым волосам, Надежда вздыхала – такую светлую головушку акушеры-неучи намеревались пробить! – и находила в нем отцовские черты. Вспоминала: «С Есениным нередко бывало такое: среди разговора, для него, казалось бы, небезразличного, он вдруг отрешится от всего, уйдет в недоступную даль. И тут появится у него тот особенный взгляд: брови завяжутся на переносье в одну черту, наружные их концы приподнимутся в изгибе. А глаза уставятся отчужденно в далекую точку. Застывший, он сидит так какое-то время – минуту и дольше – и вдруг, встрепенувшись, вернется к собеседнику. Так происходило с ним и наедине со мной, и за столом в общей небольшой компании…» И замечала: «Мой малыш месяцев семи, качаясь в люльке, нет-нет, а уставится вдаль. Тот же взгляд! И я безошибочно узнала, что это не какая-то выработанная манера ухода от окружающих, а нечто прирожденное…»

Надежда радовалась тому, как рано в Алеке стал проявляться характер. «Как-то раз, – вспоминала она, – малыш нарушил какой-то из моих запретов. Я пошлепала ему ручонку, а он сует ее к моим губам: мол, поцелуй. Как если бы он сам ее зашиб. Я отстраняю ручку, не сдаюсь. И завязался многодневный спор. Я упорно несу нудную воспитательную чушь, дескать, мальчик гадкий, негодный, таких не любят. Однако не слышу в ответ обычного: «Прости, я больше не буду». Не вижу и слез в глазах. На третий день Алек убежденно сказал:

– Мама, а ты меня и такого, гадкого, поцелуй.

Но я не отступаю, твержу свое… Но послезавтра его день рождения. Стукнет три годика… Утром слышу слова, которые врезались в память на всю мою жизнь:

– А все-таки, мамочка, придется тебе научиться и гадкого мальчика любить…»

Так, полагала Надежда, трехлетний будущий воитель выиграл первый бой за свои человеческие права. За то же право каждого детеныша на материнскую любовь.

Чистая, книжная из книжных, одухотворенная девушка осенью 1919 года всей душой полюбила человека с неважными манерами, скверным характером и очень сомнительным окружением. Но что поделаешь, если даже спустя десятилетия после ухода поэта она продолжала безоглядно любить, и весной 1986 года написала:

Мой нищий стих! Ты был как дом,

Богатый дружбой и теплом,

Как дом о четырех углах,

Как конь на золотых крылах!

И я в моей крапивной мгле,

Касатка об одном крыле,

Целую стылый смертный прах,

Любимый прах!

Незадолго до своей кончины Надежда Давидовна признавалась: «Я любила Сергея больше света, больше весны, больше жизни – любила и злого, и доброго, нежного и жестокого – каким он был. Или хотел быть».

Она так надеялась, что строки стихов о Шаганэ – «…там, на севере, девушка тоже – на тебя она страшно похожа. Может, думает обо мне…» – Есенин писал, вспоминая о ней, Надежде Вольпин.

Мама много рассказывала сыну об отце. В конце концов Алек согласился с тем, что Сергей Александрович «ее любил. Это верно. Но он любил не только ее, даже в то же время. Я произошел от непонятно какой, то есть очень даже понятно какой связи…».

Утренний обход. Москва. Психбольница им. Ганнушкина. 1963 год

Ах, у психов жизнь –

Так бы жил любой:

Хочешь – спать ложись,

Хочешь – песни пой!..

Александр Галич

Белые Столбы

– Доброе утро. Как себя чувствуем, Александр Сергеевич? Как сон? Какое у нас сегодня число?

– Доброе утро. Хорошо. Без сновидений. Шестнадцатое.

– Что шестнадцатое? – переспросил врач.

– Число шестнадцатое. Снов не видел. Самочувствие хорошее. Утро доброе. Это я, доктор, на ваши вопросы отвечаю, но в обратной последовательности.

– Ага, ну да. А сегодня день недели?

– Четверг?

– Может быть, пятница?

– Нет, по-моему, четверг. Календаря, простите, нет, радио молчит, газет тоже нет. Я, честно говоря, уже начал путаться, доктор. А санитары ваши, по-моему, сами не догадываются, какой нынче день недели. Кстати, а как ваша фамилия, доктор?

– Четверг сегодня, – не услышав вопроса, ответил врач. – Ну, а месяц у нас?

– Февраль.

– Ну, ладно. Выздоравливайте.

Профессор сухо кивнул и в сопровождении лечащего врача и санитара покинул палату. Обход отделения продолжался.

Александр Сергеевич молча посмотрел вслед врачам, продолжая сидеть на кровати. На молчаливый вопрос однопалатника шутейно развел руками, улыбнулся и сказал: «Слушаюсь и повинуюсь». – «Что-что?» – мигом среагировала медсестра, которая появилась в палате, держа перед собой блюдечко таблеток. «Да вот я говорю: «Слушаюсь и повинуюсь», – повторил Есенин и погрустнел. «Руку!» – скомандовала очкастая сестричка. Александр Сергеевич покорно раскрыл ладонь и получил свою порцию лекарств. «Теперь глотай. И без разговоров, я все должна видеть». – «А что это?» – «Общеукрепляющее-болеутолящее, – привычно отшутилась сестра. – Глотай давай».

Когда пациенты психбольницы остались одни, сосед спросил: «Сергеич, а чего это наши доктора все какими-то датами интересуются?»

– Пытаются выяснить, псих я или нет.

– А что, по-другому никак нельзя?

– Никак. Понимаешь, Володя, психиатрия, психология – науки неточные, приблизительные, в лучшем случае экспериментальные. Вот им и приходится пользоваться теми дикими, странными методами, вроде этого вопросника, который кто-то когда-то, еще до них, придумал и повелел считать самым простым и точным тестом. Я все это еще в институте Сербского проходил, знаю. Хотя поначалу спрашивал, что вы мне всякой ерундой голову морочите?

– О, так ты и там бывал?

– Дважды. Здесь, в «Ганнушкина», тоже второй раз. Места знакомые, обжитые, можно сказать, родные…

– Выходит, ты у нас псих-старожил? – обрадовался сосед по палате.

Есенин-Вольпин кивнул:

– Ветеран.

– Ну и как там, в Сербского, порядки? Помягче будут? Или лютуют?

– Да нет, все точно так же, как здесь, никакой разницы. Методы лечения тоже одинаковые – стенотерапия. В застенках держат, и все. На стенку же от тоски и лезешь. Но если проявляешь себя, по их мнению, как-то чересчур, тогда уже полагается мокрая укрутка: знаешь, что это такое?

– Слава богу, нет.

– Это просто. Берут мокрую холщовую простыню и связывают. Чем сильнее брыкаешься, стараясь освободиться, тем больнее узлы затягиваются. Поневоле смирным станешь…

– И кто ж тебя так «любит»?

– Комитет любимый. ГБ. Он меня уже четырнадцать лет любит, с 49-го года. Эта любовь, как я понимаю, уже до гроба.

– И за что ж они тебя так?..

– Любят-то? Гэбэ, Володя, как женщина, любит ушами. Значит, за язык мой, скорее всего, и любит. Болтал много, стихи читал. Думал, только друзьям, а оказалось, что и этим тоже.

– Так вы и стихи пишете? – Володя даже обратился к соседу на «вы».

– Писал когда-то. Оказалось, весьма опасное занятие. Лет десять уже поэзией почти не занимаюсь.

– Почитайте, Сергеич. Я стихи люблю.

– Ладно, – легко согласился Есенин-Вольпин. – Только сразу предупреждаю: стихи у меня не слишком-то веселые.

– Да ничего, читайте. Жизнь наша с вами тоже ведь не ах…

Никогда я не брал сохи,

Не касался труда ручного,

Я читаю одни стихи,

Только их – ничего другого…

Но поскольку вожди хотят,

Чтоб слова их всегда звучали,

Каждый слесарь, каждый солдат

Обучает меня морали:

«В нашем обществе все равны

И свободны – так учит Сталин.

В нашем обществе все верны

Коммунизму – так учит Сталин».

…………

Что поделаешь, раз весна –

Неизбежное время года,

И одна только цель ясна,

Неразумная цель – свобода!

– Пойми, Володя. Они же нашли для нас псевдовыход: «Ну разве нормальный человек может такое написать?!» Нет, конечно! Стало быть, место ему в дурдоме…

* * *

«Ноября 1925 дня 25 года. Удостоверение. Контора Психиатрической Клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в Психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время, по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники ГАННУШКИН[12]. Письмоводитель (подпись неразборчива)».

* * *

«Пишу тебе из больницы, опять лег. Зачем – не знаю, но, вероятно, и никто не знает. Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего, без всяких лекарств…

Не понимаю, почему Павлу Первому не пришло в голову заняться врачебным делом. Он бы смог. Он бы вылечил. Ведь его теория очень схожа с проблемами совр. психиатров. Карьера не талант и не знание. У кары лечиться – себя злить и еще пуще надрывать… Посылаю тебе «Черного человека». Прочти и подумай, за что мы боремся, ложась в постели?..»

Сергей Есенин – Петру Чагину

Москва, 27 ноября 1925 г.

«До свиданья, друг мой, до свиданья…». Декабрь 1925 года

– Аня, открой. Это я, Сергей.

– Сейчас.

Анна уже давно привыкла к его неожиданным визитам. Последний раз Есенин появлялся здесь, на Сивцевом Вражке, еще в начале осени, кажется, в сентябре. Пришел рано утром, восьми еще не было, с каким-то с большим бумажным свертком под мышкой. В тот раз он, даже не здороваясь, заглянул в комнату:

– Печь топишь?

– Да нет, до холодов-то еще далековато. А на что тебе печь? Или испечь что-то решил?

– Нет, сжечь.

Анна пожала плечами, принесла обрывок старой газеты, пару поленьев: «Хватит?» Сергей кивнул. Потом он долго стоял у плиты, ворошил кочергой корчившиеся в огне изорванные листы бумаги. Ни слова не говорил, пока не истлел последний листок. Наконец угомонился, сел к столу, попил чаю и ушел…

На этот раз Сергей прямо с порога успокоил Изряднову, что ненадолго, буквально на минутку. Пришел, мол, проститься.

– Что? Почему?

– Уезжаю. Чувствую себя плохо. Наверное, умру.

Анна перекрестилась. Он, не обращая на ее причитания внимания, мимоходом спросил о сыне:

– А Юра где?

– На улице. С ребятами, наверное, играет.

– Вот и молодец. Как учится?

– Хорошо.

– И ладно. Ты не балуй его, Ань. Береги.

…За четыре дня до отъезда в Ленинград Сергей Александрович заглянул и на Новинский бульвар. «Отчетливо помню его лицо, его жесты, его поведение в тот вечер, – позже рассказывал Константин. – В них не было надрыва, грусти. В них была какая-то деловитость… Сказал, что пришел проститься с детьми. У меня тогда был детский диатез. Когда он вошел, я сидел, поставив руки под лампочку, горевшую синим цветом, которую держала няня. Отец недолго пробыл в комнате и, как всегда, уединился с Татьяной».

Билет до Ленинграда у него уже был в кармане. Оставалось заехать в Госиздат за гонораром, – и в путь-дорогу. Однако, как всегда в день выплат, бухгалтерия издательства тянула волынку, ссылалась на необходимость еще каких-то согласований, подписей и пр. В тоске и печали Есенин ухватил за рукав проходившего мимо знакомого литератора Тарасова-Родионова:

– Слушай, Саша, мне тут, гляжу, еще ждать и ждать. Пойдем, кацо, посидим где-нибудь пока… Мне хочется о многом поговорить.

Несколько ошарашенный неожиданным приглашением, Тарасов предложил уединиться для разговора у него, в рабочем кабинете.

– Да нет, здесь неудобно, – отмахнулся поэт. – Пойдем, кацо, вниз, на уголок, в пивнушку, там и посидим. Это же рядом.

Разговор в пивной на углу Софийки и Рождественки получился каким-то странным, рваным и сумбурным. О чем только не говорили! О природе дружбы, о литературе, о друзьях-писателях, о женщинах, конечно, тоже.

– …Нет, Дункан я любил, – убеждал спутника Есенин. – И сейчас еще искренне люблю ее… А Софью Андреевну… Нет, ее я не любил… Подумаешь, внучка! Да и Толстого, кацо, ты знаешь, я никогда не любил и не люблю. А происхождение кружило ее тупую голову… Но себя я не продавал… А Дункан я любил, горячо любил. Только двух женщин любил я в жизни. Это Зинаида Райх и Дункан. А остальные… Нужно было удовлетворять потребность, и удовлетворял… Ты, наверное, сидишь и думаешь, если любил, то почему же разошелся с теми, любимыми?.. В этом-то вся моя трагедия с бабами. Как бы ни клялся я кому-либо в безумной любви, как бы ни уверял в том же сам себя, – все это, по существу, огромнейшая и роковая ошибка.

Есть нечто, что я люблю выше всех женщин, выше любой женщины, и что я ни на какие ласки и ни за какую любовь не променяю. Это искусство… Ты, кацо, хорошо понимаешь это. Давай поэтому выпьем… Да, кацо, искусство для меня дороже всяких друзей, и жен, и любовниц. Но разве женщины это понимают, разве могут они это понять? Если им скажешь это – трагедия. А другая сделает вид, что поймет, а сама норовит по-своему… Давай лучше выпьем еще…

* * *

Ночью 28 декабря в квартире Мейерхольдов раздался телефонный звонок из Ленинграда: покончил с собой Есенин. Всеволод Эмильевич сразу не поверил, растерянно переспросил: «Есенин?..» Услышав фамилию, Райх силой вырвала трубку из рук мужа. Заставила далекого собеседника все еще раз повторить. Потом, глядя сквозь Мейерхольда, сказала пустым голосом:

– Я еду к нему.

– Зиночка, подумай.

– Я еду.

– Тогда я с тобой.

Из Ленинграда они вернулась тем же поездом, в котором везли гроб с телом Есенина. Дома с Зинаидой Николаевной случилась совершенно дикая, отчаянная, неконтролируемая, душераздирающая истерика. «Она лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия, – вспоминал Константин. – Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальной и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать пару раз выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты!»

В день похорон она рвалась прощаться. Мейерхольд не пускал, затем сдался, обреченно махнул рукой и поехал с ней. Детей тоже привезли по запруженной народом Москве в Дом печати на Никитском бульваре. У гроба мать обнимала, прижимала к себе детей и во весь голос кричала: «Ушло наше солнце!» Всеволод Эмильевич успокаивал жену, гладил ее по голове и плечам, прятал ее лицо у себя на груди и тихо повторял, напоминая: «Ты обещала, ты обещала…»

Когда на Ваганьковском кладбище гроб опускали в землю, Зинаида опять впала с истерику и закричала, содрогаясь от рыданий: «Прощай, моя сказка!.. Они же ничего не знают!» Опомнилась, только когда бывшая свекровь зло бросила ей в лицо: «Ты во всем виновата!» Зинаида Николаевна как будто оцепенела, хотела что-то сказать, но задохнулась от гнева, и Всеволод Эмильевич силой увел ее подальше от греха, как от края разверзшейся перед ней бездны.

С кладбища увести можно, но только не от воспоминаний. Они преследовали ее, мучили, иногда дарили тихую радость.

Как-то спустя годы Зинаида Николаевна неожиданно решила навестить свою старинную задушевную подружку Зиночку Гейман. Посидели, поболтали о пустяках, и вдруг Райх заспешила, заторопилась и, уходя, уже в передней, вручила хозяйке изящный конверт. Робко попросила: «Потом посмотришь, ладно?» Едва за подругой захлопнулась дверь, Гейман, конечно, тут же вскрыла конверт. Там был замечательный фотопортрет Зиночки Райх со странной надписью: «Накануне печальной годовщины (1925–1935) мои печальные глаза – тебе, Зинуша, как воспоминание о самом главном и самом страшном в моей жизни – о Сергее Есенине. Твоя Зинаида. 1935, 13 декабря».

Многие даже не сомневались в том, что, обращаясь к собаке Качалова, Сергей Александрович только ее, Зинаиду, имел в виду, когда просил все понимающего Джима:

Она придет, даю тебе поруку.

И без меня, в ее уставясь взгляд,

Ты за меня лизни ей нежно руку

За все, в чем был и не был виноват.

В один из дней Зинаида Николаевна, усадив детей перед собой, читала им есенинского «Черного человека». На строчках:

В декабре в той стране

Снег до дьявола чист,

И метели заводят

Веселые прялки.

Был человек тот авантюрист,

Но самой высокой

И лучшей марки… –

она запнулась и заплакала: «Вот видите, свой декабрь он угадал…»

Неизменно присутствовавший в жизни Всеволода Мейерхольда Есенин, его стихи и судьба, заставили режиссера незадолго до своей уже погибели признать: «Я считаю, что там, где поэзия, там обязательно и трагическое начало, а в трагическом начале наибольшее количество поэзии, потому что трагическое – это конфликт, борьба. Это монументальная сила, это великолепие человека. Если бы вычеркнуто было из жизни слово «страдание», то было бы так скучно жить, что мы все просто раньше времени повесились».

И Всеволод Эмильевич, выходит, угадал.

* * *

Надежду Давидовну Вольпин известие о самоубийстве Есенина настигло в Москве: «Как удар в грудь. Я слегла. С трудом поднялась, чтобы жить дальше, растить сына…»

В ее прежних стихах были грустные строки:

Ведь недолго мне в лицо

День любезен будет:

Через шею колесо,

И разрезан узел.

Именно так – «через шею… – и разрезан узел…». Выходит, тоже давно она голос услышала?.. Может быть.

Через много-много лет после трагического декабря 1925 года сын поэта и Надежды Вольпин Александр Сергеевич категорически отвергал всевозможные досужие версии расплодившихся кликуш, которые приводили «бесспорные доказательства» того, что его отец вовсе не по собственной воле свел счеты с жизнью, а извели его злые демоны, засевшие в Кремле: «Мне это не нравится. Сталин тогда боролся с Троцким, и ему было не до отца. Есть версия о каких-то синяках на теле, что от удара на лбу у него была огромная кровавая блямба. А еще, по новейшей версии, у него будто бы один глаз вытек – кошмар! И чтобы через семь часов, когда он лежал в гробу, никто из родственников этого не увидел?! Абсурд. Всем сенсации нужны. Отец повесился, вот и все.

Другое дело, что его довела до самоубийства тогдашняя литературно-партийная шобла. Его вынуждали стать нормальным карманным советским поэтом, а он всячески сопротивлялся этой перспективе.

Он стремился за границу – выезд перекрыли, несмотря на ходатайства Горького. И загнали в угол. Впрочем, если бы он и не покончил с собой, у него вряд ли были шансы пережить тридцать седьмой год».

* * *

Весной следующего года, предварительно позвонив Зинаиде Николаевне, в гости напросился Юра Есенин. Передал поклоны от Анны Романовны, а потом вытащил из кармана свернутую в трубочку «Вечернюю Москву» и протянул сводному брату и сестре: «Почитайте. Я вас поздравляю. Мы теперь законные наследники». Сперва никто ничего не понял, и Юре пришлось прочесть вслух официальное извещение о том, что московский народный суд вынес решение по определению наследников С. А. Есенина. Среди них значились родители поэта, его сестры, четверо детей и последняя жена Софья Андреевна Толстая-Есенина.

– Что?! – взъярилась Зинаида Николаевна. – Я этого так не оставлю! Она-то какие права имеет? Она ведь жена-то ненастоящая!

Тяжба длилась изнурительно долго. Знакомый семьи Толстых, адвокат Федор Волькенштейн, естественно, был на стороне Софьи Андреевны: «Соня – бедняжка. Ее дело получило оборот безнадежный и скандальный. Мейерхольдиха и все мужички, «всем миром» прибывшие из деревни в суд, оспаривают действительность брака Есенина с Соней: он зарегистрировался с Соней, не расторгнув брака с Дунканшей!!! Так поэты устраивают благополучие своих близких! Ненавижу гениев и их великолепное презрение к земным мелочам и прозе! Кроме того, вся эта ватага требует, чтоб с Сони сняли фамилию «Есенина». Этим мужичкам и еврейке Мейерхольдихе невместно именоваться одинаково с внучкой Льва Толстого!!! Ох! Зубы сломаю, так скриплю зубами! А из Петербурга приехала еще одна жена усопшего гения и привезла еще одного сына…»

Впрочем, «еще одна жена из Петербурга» – Надежда Вольпин в сложившейся ситуации вела себя весьма достойно, понимая, что, скажем, для матери Есенина она, в общем-то, никто: «Я для нее не мать ее внука, а «какая-то жидовка», посягающая на часть ее наследства». Она с сочувствием писала Софье Есениной-Толстой: «…Райх начала дело о «двоеженстве» Есенина (глупая мещанка! – и я в тот же день узнала, что она член компартии! Забавно!)… Мне было и смешно, и тошно. Я почти не сомневаюсь, что для Зинаиды Николаевны здесь дело не в том, получить ли 2/9 или 2/8, а в том, чтобы вам «насолить» и доказать, что вы «ненастоящая жена»… Не падайте духом, милая Софья Андреевна, – в этом есть для вас и хорошая сторона, так как «обществу» позиция З. Н. должна показаться смешной и не слишком благородной».

Только через два года суд принял окончательное решение: «Все домашние вещи, оставшиеся в г. Москве, передать гражданке Софье Есениной, а находящиеся в Ленинграде передать детям Татьяне и Константину». Среди последних числились пара чемоданов и таинственный сундук, который Зинаида Николаевна долгое время почему-то запрещала открывать. Когда непонятный запрет был наконец снят и сундук вскрыли, то оказалось, что он всего-навсего служил своеобразным дорожным гардеробом Есенина – костюмы, рубашки, белье, обувь; рукописей же и прочих бумаг было совсем немного. Правда, на гонорар от издания четырехтомного собрания сочинений Сергея Есенина Зинаида Николаевна купила на имя детей дачу в Горенках, недалеко от Балашихи.

В июле 1928 года исполненная самых теплых чувств Зинаида Райх, выкроив минутку, писала Анне Изрядновой: «Милая Вы моя, родная – люблю я Вас, как нежную, одинокую, большую душу, и хотела бы сохранить с Вами дружбу навсегда… Я о Вас всегда хорошо думаю – только не люблю Есениных и всех присных – все они непонятно меркантильны. Ну да Бог с ними. Если Юрке у них хорошо – радуйтесь и делайте так, как велит Вам Ваше сердце…»

Но тут горничная позвала хозяйку к завтраку, и Зинаиде Николаевне пришлось оставить письмо недописанным.

Москва-Берлин-Париж-Москва

Закончить письмо к Изрядновой Райх удалось лишь на следующий день: «Теперь о делах. Скажите Вольпиной, что ей-ей сейчас нет времени писать ей отдельно – деловое письмо пишу вам сразу обеим.

Во-первых – дела заграничные.

Совершенно безнадежно теперь, когда нет конвенции, думать о том, чтобы за границей можно было бы что-либо «выручить» за сочинения. Вольпина, и все немедленно о копейках тревожатся. Не в копейках дело…

Вы, Анна Романовна, единственная, которая верите и знаете меня, – понимаете, что острота вызвана не мной, а всеми остальными. Я всегда иду с раскрытым сердцем, но когда в него плюют – я его закрываю и защищаю от ударов. Но довольно лирики. Я вам обеим доверяю… Целую вас обеих и ваших Есенят.

Ваша Зинаида Райх».

Настроение у нее было расчудеснейшим. Парижские гастроли театра проходят более чем успешно. Местная критика не скупится на комплименты, сравнивая приму Мейерхольда то с Сарой Бернар, то с Элеонорой Дузе. Севочкины друзья устроили им замечательную – шесть комнат! – квартиру в самом центре французской столицы. После каждого спектакля их роскошные апартаменты превращаются в душистую оранжерею. А как легко здесь дышится, и голова совершенно не болит – ни сновидений! ни видений! Воздух здесь, что ли, волшебный?.. Даже домой не хочется. Хотя нет, вранье, хочется. Дома друзья, работа. Пора готовиться к новому сезону. А здесь? Здесь – все мишура. Но, спору нет, до одури пьянящая. О такой атмосфере, почтительности, комфорте дома можно было только мечтать…

Первой ступенькой к Парижу стал Берлин, где уже после первых спектаклей Зинаида почувствовала себя полновластной хозяйкой сцены. Ученик Станиславского, прославленный Михаил Чехов, уже прочно обосновавшийся в Германии, тотчас написал Зинаиде: «Я все еще хожу под впечатлением, полученным мною от «Ревизора»… и от двух его исполнителей: от Вас и от чудесного Гарина… Поражает меня Ваша легкость в исполнении трудных заданий. А легкость – первый признак настоящего творчества. Вы были исключительно едины со всей постановкой, а этого нельзя достичь ни в одной постановке Всеволода Эмильевича, не имея дара сценической смелости. Я ужасно люблю смелость на сцене и учусь ей у Всеволода Эмильевича, и радуюсь, видя ее в Вас…»

Тот же Чехов настойчиво уговаривал Мейерхольда остаться на Западе – неважно где, в Берлине ли, в Париже или в Праге, да где только душа пожелает. «Вам не следует возвращаться в Москву, – без устали повторял племянник великого драматурга, – вас там погубят». Мейерхольд колебался. Но потом сказал:

– Михаил Александрович, все знаю, все понимаю. Но, тем не менее, вернусь.

– Почему?!

– Из честности.

Чехов надолго задумался. Потом спросил: «А что Зинаида Николаевна по этому поводу думает?» Мейерхольд улыбнулся: «Категорически против». Чехов рассмеялся:

– По-моему, советскую власть она любит даже больше, чем своего мужа…

Ко всему прочему дома их ждали дети. Душа болит: как они там?

Танечка особых хлопот, конечно, не доставляла. Способная девочка. Кроме домашних уроков французского, она также успешно занималась в балетной школе при Большом театре. Впрочем, никто из домашних вовсе не питал особых надежд, не рассчитывая, что из девочки в будущем получится выдающаяся танцовщица, даже несмотря на то, что определенные предпосылки к этому все-таки были: пластична, подвижна, обладает природной грацией. Гости рассыпались мелким бисером, восхищаясь ее ангельским личиком. Литератор Богданов-Березовский однажды даже посвятил 11-летней Танечке Есениной несколько наспех написанных, неуклюжих, но искренних строк:

Дочь Есенина, милая Таня,

Поражающая сходством с отцом,

Целовать кто, счастливый, станет

Дорогое России лицо?

Впечатленья язвят, тревожат,

Нанизаться на душу спешат.

У нее и челка Сережи,

И, наверное, его душа…

А вот Зинаиде Николаевне казалось, что именно Костя, взрослея, все больше и больше становится похожим на отца: рот, нос, скулы, губы – все Сергея. Говорит, волнуется, возмущается, смеется, жестикулирует точь-в-точь как отец. Немногословен, горд, знает себе цену, терпеть не может лжи. И еще одна забавная деталь, чисто есенинская – при письме везде, где только можно и нельзя, сокращает слова. Сергей обычно писал точно так же…

Так, новые наряды Танюшке уже в чемодане. А вот Костику сегодня же нужно не забыть докупить побольше этих ярких спортивных проспектов, журналов, брошюрок о футболе, на котором он в последнее время просто помешался. Дикая какая-то игра. Потные мужики в нумерованных майках и смешных трусах мечутся по огромному полю, пихают друг другу мячик, стараются затолкать его в несуразные ворота. Что в этой игре находит Костик? Ведь смышленый же мальчишка, читать чуть ли не с четырех лет начал. Ему о школе думать надо, а не об этих забавах. Она уже все устроила: весной его приняли в первый класс как бы «стажером», а осенью он пойдет уже во второй.

Но этот футбол… Однако Всеволод ничего дурного в страстном Костином увлечении не видит. Даже сам несколько раз ходил с ним на стадион. А потом дома пытался объяснить жене: «Это – удивительное зрелище, поверь. Ты же сама в свое время собиралась стать режиссером массовых зрелищ, не так ли? Вот и попытайся вникнуть в природу этого явления под названием «футбол», товарищ режиссер…» Единственное, чего никак не мог понять и принять Мейерхольд, так это непобедимой тяги Кости к составлению всевозможных графиков, его смущали разлинованные цветными карандашами бесчисленные таблицы, в которые пасынок ежедневно по два часа кряду заносит всякую всячину: голы, фамилии игроков. Но сам футбол – это, конечно, зрелище…

Конечно, только игры в мячик ей не хватало. Тут «театральных зрелищ», особенно закулисных, с головой хватает. А Мейерхольд делает вид, что ничего не происходит, что все в порядке, все по-прежнему восхищаются его талантом и совсем не замечают, как все эти бездари исподтишка топчут его Зинаиду. Посмотрим…

А в театре и вокруг него в конце 20-х годов действительно начали происходить странные вещи. Режиссер творил собственную реальность: революция «Зорь» и «Мистерии-буфф» была куда чище подлинной, с улиц переместившейся в кабинеты. Соблазн заключался в слиянии с идущей от народных корней страшной, все разрушающей и при этом кажущейся животворной силой. Всеволод Эмильевич был впечатлителен. Желчен, великолепно образован, склонен к самоанализу и мистике. Зинаида – вместе со сценой – была смыслом его существования.

Мейерхольд близоруко не заметил, что пережил время. Он был нужен революции, потому что был революционером в искусстве. Когда хаос первых советских лет пошел на спад, успокоился, Мейерхольду в новой жизни, новой действительности уже с трудом находилось место. Критика почти каждую премьеру Мейерхольда и, соответственно, роли Райх встречала неприязненно (в отличие от восторженной публики): будь то жена городничего в «Ревизоре», Софья в «Горе от ума», Фосфорическая женщина Маяковского или Варвара в «Мандате» Николая Эрдмана. Ничтожно малым можно было считать комариный укус критика Осинского в «Известиях»: «Женам театральных директоров можно рекомендовать большую воздержанность по части туалетов, сменять которые при каждом новом выходе ни в «Ревизоре», ни в «Горе от ума» никакой необходимости нет…»

После тяжелейшего душевного кризиса, спровоцированного смертью Есенина, Мейерхольд применил свою методику лечения: постарался по максимуму загрузить жену работой. Даже в ее душевном беспокойстве Всеволод Эмильевич видел основу трагической актрисы. В труппе ГосТИМа (Театра имени Мейерхольда) Зинаида Николаевна считалась «священной коровой». Правда, Всеволод Эмильевич, узнав, что его первую актрису за некоторую неуклюжесть на сцене называют коровой, возмутился и тут же, без промедления расстался с прелестной инженю с хрупкостью статуэтки и обворожительной грацией, своей прежней безусловной фавориткой Марией Бабановой, которую заподозрил в авторстве «комплимента».

Поклонникам Бабановой актерские способности Райх казались ничтожными: медь есть медь, и сколько ни наводи блеск, золота не получится. Один из молодых актеров – Леонид Агранович с осторожностью высказывал свое мнение о Зинаиде Николаевне: «Она могла быть резкой. Не рассталась с красной косынкой и кожаной курткой 18-го года… Ревновали: ну не годилась она такому Мейерхольду… Но ведь актриса она была не такая уж, чтобы на улице валяться».

Когда Мейерхольд загорелся идеей поставить пьесу Юрия Олеши «Список благодеяний», Эраст Гарин писал жене: «Я бы всю тройку – З. Райх, мастера и автора – отправил на лесоповал». А сам мастер готов был отдать ей все роли, даже мужские. Когда на сборе труппы Мейерхольд объявил, что собирается ставить «Гамлета», Николай Охлопков неосмотрительно спросил: «И кто же в главной роли?» Мейерхольд быстро ответил: «Конечно, Зинаида Николаевна». Все растерянно переглянулись: Гамлет в юбке? – но главный режиссер невозмутимо продолжил:

– На все другие роли прошу подавать заявки.

Темпераментный Николай Охлопков очень неосмотрительно пошутил: «Если Райх – Гамлет, тогда я – Офелия». И был тут же уволен.

Как полагал драматург Гладков, «самой странной для меня чертой в Мейерхольде была его подозрительность, казавшаяся маниакальной. Он постоянно видел вокруг себя готовящиеся подвохи, заговоры, предательство, интриги, преувеличивал сплоченность и организованность своих действительных врагов, выдумывая мнимых врагов и препарируя в своем воображении их им же сочиненные козни. Часто чувствуя, что он рискует показаться смешным в этой своей странности, он, как умный человек, шел навстречу шутке: сам себя начинал высмеивать, пародировать, превращая это в игру, в розыгрыш, преувеличивал до гротеска, но до конца все же не мог избавиться от этой черты и где-то на дне души всегда был настороже…»

Но пора, пора в Москву! К тому же новую квартиру нужно было приводить в порядок, как следует обживать. В 1928-м они переехали в первый в столице кооперативный «Дом актеров» в Брюсовском переулке. Малолетним новоселам – Танечке и Косте – всезнающий Мейер объяснил, что к названию переулка поэт Валерий Яковлевич Брюсов, увы, не имеет никакого отношения. Имя свое эта улочка, соединяющая Большую Никитскую и Тверскую, получила в честь сподвижника Петра I, генерал-фельдмаршала Брюса.

По особому разрешению городских властей две соседние квартиры удалось соединить в одну, и теперь в распоряжении семейства Мейерхольд-Райх получилось вполне приличное жилище. Итак, кабинет Всеволода Эмильевича с грудой книг, кипами рукописей, нот, весь увешанный картинами, затем гостиная в светло-лимонных тонах, или, как говорили домашние, «желтая» комната, где хозяйничала сама Зинаида Николаевна. Плюс две детские: поменьше – Костина, чуть побольше – для Тани. Одним словом, хоромы, настоящие хоромы по тем временам. Просторная «желтая» комната имела затейливую конфигурацию – ее, с окнами разной формы, нельзя было окинуть с порога всю одним взглядом. Здесь Мейерхольды обычно принимали гостей. И тогда в доме появлялись вызванные из «Метрополя» вышколенные официанты, цыгане из «Арбатского подвала» – и вечеринки затягивались до самого утра.

Особенностью квартиры Мейерхольд-Райх были… пустые рамы, сложенные в передней. В комиссионном магазине супруги по случаю купили несколько массивных лепных позолоченных рам – просто так, понравились. А что делать с ними, не придумали. Любопытствующим в шутку говорили, что достойные картины для этих великолепных рам еще не написаны.

«Райх была чрезвычайно интересной и обаятельной женщиной, – восхищался актрисой музыкант Юрий Елагин, знаток театральной Москвы тех лет. – Всегда была окружена большим кругом поклонников, многие из которых демонстрировали ей свои пылкие чувства в весьма откровенной форме. Райх любила веселую и блестящую жизнь, любила вечеринки с танцами и рестораны с цыганами, ночные балы в московских театрах и банкеты в наркоматах. Любила туалеты из Парижа, Вены и Варшавы, котиковые и каракулевые шубы, французские духи (стоившие тогда в Москве по 200 рублей за маленький флакон), пудру Коти и шелковые чулки… и любила поклонников. Нет никаких оснований утверждать, что она была верной женой Мейерхольду, – скорее, есть данные думать совершенно противоположное».

Однажды вся труппа стала невольным свидетелем того, как во время репетиции «Бани» Райх начала слегка флиртовать с Маяковским – ей, по всей вероятности, льстило, что знаменитый поэт не сводит с нее глаз. И когда Маяковский отправился покурить, а Зинаида Николаевна последовала за ним в фойе, Мейерхольд тотчас объявил перерыв, хотя репетиция едва успела начаться, и немедленно к ним присоединился.

Того же Сергея Мартинсона при поступлении в театр доброхоты поспешили предупредить, чтобы молодой актер ни в коем случае не вздумал в перерывах между репетициями болтать с Райх: «Мейерхольд – патологический ревнивец, и расположение Райх может стоить мне работы в театре. Очень скоро я понял, что дело обстояло именно так, и старался ничем не навлечь на себя напрасные подозрения».

Дети не раз наблюдали, как мама, возвратившись домой после очередной репетиции, прямо в передней, еще не освободившись от верхней одежды, вздымала руки к небу и совершенно искренне, еще возбужденная, не остывшая от творческой схватки с режиссером, восклицала:

– Мейерхольд – бог!

И через пять минут нещадно ругала «бога»: «Всеволод, тысячу раз я тебе говорила, не бросай домашние тапочки где попало!» А потом, блаженно потянувшись в кресле, мечтательно говорила домашним: «А как он сегодня орал на меня в театре…»

«Сколько я ни повидал на своем веку обожаний, но в любви Мейерхольда к Райх было нечто непостижимое, – говорил кинодраматург Евгений Габрилович. – Неистовое. Немыслимое. Беззащитное и гневно-ревнивое. Нечто беспамятное. Любовь, о которой все пишут, но с которой редко столкнешься в жизни. Редчайшая… Пигмалион и Галатея…»

* * *

«Маниакальная подозрительность» мастера все-таки имела под собой реальные основания. Нападки на театр усиливались, критики обвинили Мейерхольда в чрезмерном эстетстве, формализме, с легкой руки одного из ведущих критиков в печати уже утверждался смертоубийственный ярлык «мейерхольдовщина».

Наперекор обстоятельствам Мейерхольд в 1934 году неожиданно решил поставить на сцене «Даму с камелиями» по роману Дюма-сына. Мелодраму из французской буржуазной жизни он превращал в высокую трагедию, но история трагической любви Маргарет Готье и Армана Люваля, по мнению «друзей» театра, была внесоциальна и потому чужда советскому искусству.

На одно из представлений пришел Сталин. Он недовольно крутил свой ус и, не дождавшись конца спектакля, покинул ложу. Но после, правда, заметил, что товарищ Мейерхольд «связан с нашей советской общественностью и, конечно, не может быть причислен в разряду «чужих». Хотя эти слова оказались фальшивой индульгенцией. Вскоре художественного руководителя грубо отстранили от руководства строительством нового здания театра, всячески поизмывавшись над его проектами.

В те мрачные времена на Зинаиду Николаевну начала накатывать волна тревоги, вспоминала Татьяна. Мама погружалась в безотчетные страхи, но пустить в себя мысль, что все идет «сверху», было свыше ее сил, и она пыталась убеждать себя и отчима в мысли, что театр становится жертвой вражеской диверсии.

В первых числах мая 1936 года всем семейством они уехали в Ленинград. Но смена обстановки не помогла, а лишь усугубила душевное состояние Зинаиды Николаевны. И началось! Больная билась в непрекращающейся истерике, кричала, что пища отравлена, запрещала близким стоять против окна, опасаясь выстрела; ночью вскакивала с воплем «Сейчас будет взрыв!»; полуодетая, с нечеловеческой силой рвалась на улицу. Когда очередная попытка вырваться на волю не удалась, она, исхитрившись, бросилась к окну, распахнула его настежь, вскочила на подоконник и оттуда закричала дежурному милиционеру о том, как она любит советскую власть…

Зинаида Николаевна не подпускала к себе детей и мужа, говорила, что знать их не знает, и пусть все они убираются, проваливают к чертям собачьим! Во время одного из особо сильных припадков Мейерхольд был вынужден привязать жену веревками к кровати. При этом мнительный, ранимый, загнанный в угол старый человек трогательно, как нянька, ухаживал за больной, кормил с ложечки, умывал, ласково разговаривал, держа за руку, пока она не засыпала.

Она кричала три ночи подряд. Врачи находились в растерянности, настаивали на немедленной госпитализации и отказывались делать какие-либо обнадеживающие прогнозы, а он – быть может, уже ни во что не веря – вновь и вновь приносил ей питье и обтирал ее лоб влажным полотенцем.

Но чудеса все же происходят. В один из вечеров прикорнувшего в соседней комнате Мейерхольда разбудило невнятное бормотание; он осторожно, на цыпочках вошел в спальню к жене и увидел, как она, приподнявшись на постели, с ненавистью разглядывает свои руки и вполголоса повторяет:

– Какая грязь… Какая грязь… Какая грязь…

Он принес теплой воды, заговорил с ней – и понял: кризис миновал, к Зинаиде начал возвращаться рассудок. Домой Зинаида Николаевна вернулась тихая, смирная и совершенно безвольная.

Но в следующем году на одном из официальных приемов неожиданно вновь сорвалась. Оттолкнула топтавшегося возле артистической комнаты Михаила Ивановича Калинина и гневно закричала: «Отстаньте от меня! Все знают, что ты бабник!» Седобородый «всесоюзный староста» опешил, стал бойко отругиваться, грозно поглядывая при этом на побледневшего Мейерхольда.

* * *

Сталин взял толстый карандаш и решил еще раз перечитать это странное послание. М-да…

«29 апреля 1937 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я Вам пишу письмо уже больше года в своей голове, после речи Фурера против Мейерхольда – весной 1936 года.

Я с Вами все время спорю в своей голове, все время доказываю Вашу неправоту порой в искусстве.

Я в нем живу больше 20 лет. Толстой писал статью «Об искусстве» 15 лет. Вы были заняты не тем (искусство – надстройка) и правы по тому закону, который Вы себе поставили, и правы по-своему – в этом Ваша сила – и я признаю.

Но Толстой отрицал искусство, а Вы должны понять его всю силу и не ограничивать своими вкусами. Простите мою дерзость… Я дочь рабочего, – сейчас это для меня главное, – я верю в свой классовый инстинкт…

Он ведет меня на это письмо к Вам, я обязана перед своей совестью все, что я знаю, сказать. «Что я знаю?» – не так уж много, но я Вам все расскажу при свидании. У меня много «прожектов» в голове, но не все, вероятно, верное, – Вы разберетесь и обдумаете сами…»

Последние две фразы – «я Вам все расскажу при свидании. У меня много «прожектов»…» – Сталин, хмыкнув, подчеркнул. И следующие две тоже:

«Сейчас у меня к Вам два дела. 1-й – это всю правду наружу о смерти Есенина и Маяковского. Это требует большого времени (изучения всех материалов), но я Вам все-все расскажу и укажу все дороги. Они, – для меня это стало ясно только на днях, – «троцкистские». В Володе Маяковском – я всегда чувствовала, что «рапповские», это чувствовала и семья его (мать и сестра). Смерть Есенина – тоже дело рук троцкистов, – этого…

Вас так бесконечно, бесконечно обманывают, скрывают и врут, что Вы правильно обратились к массам сейчас. Для Вас я сейчас тоже голос массы, и Вы должны выслушать от меня и плохое, и хорошее. Вы уж сами разберетесь, что верно, а что неверно. В Вашу чуткость я верю. Какие доказательства? Я знаю, когда выбирали в Пушкинский комитет, Вы выставили кандидатуру Мейерхольда, ответили согласием видеться с ним, когда он Вам написал, не виделись потому, что нас не позвали на съезд, когда утверждалась Конституция, – это была такая пощечина, которую могла сделать только рука Керженцева… Это кто делал? Оскорбление должно быть распутано до конца. Но Вы поняли Маяковского. Вы поняли Чаплина. Вы поймете и Мейерхольда. Вражеская рука отводила Вас от него, как и нас от Вас. Слишком я натерпелась, чтобы быть деликатной. Помогите стать и деликатной. Но не оправдываю себя, буду воспитывать себя и в этом – быть не резкой. Задумала я еще на 5-е мая свидание с Вами, если Вы сможете. Свидание сразу с: 1) матерью Маяковского, сестрами его. 2) с Мейерхольдом и Сейфуллиной. Об организации этого свидания напишу сейчас Николаю Ивановичу Ежову и пошлю ему вместе с этим письмом. Пожалуйста, телеграфируйте мне коротенько в Ленинград, Карловка, 13, кв. 20. Чтоб быть мне здоровой. Обязательно.

Привет сердечный,

Зинаида Райх».

«Привет сердечный»… Дура баба, решил Сталин. Что еще подчеркивать? И так все ясно: нужно только вычеркивать. Но без спешки.

* * *

В декабре 1937 года в «Правде» появилась статья председателя Комитета по делам искусства при СНК СССР Платона Керженцева «Чужой театр», в которой были директивно сформулированы обвинения в адрес Мейерхольда: «…ушел от советских тем и советской действительности… изолировал себя от советской драматургии и советской общественности… создал у себя антиобщественную атмосферу подхалимства, зажим самокритики, самовлюбленность… В результате он сделал себя чужеродным телом в организме советского искусства, он стал чужим театром… Разве нужен такой театр советскому искусству и советским зрителям?»

* * *

После развода с Ольгой Михайловной Мунд у Всеволода Эмильевича непросто складывались отношения с их общими повзрослевшими дочерьми. Поэтому тянулся и любил своих новых детей. И они отвечали ему тем же. Танечка, к примеру, с гораздо большим доверием относилась к отчиму, чем к самой Зинаиде Николаевне.

Мейер любил, когда к Тане и Костику в гости приходили ребята, среди которых выделялся талантливый мальчишка Зяма Гердт. При появлении детей Всеволод Эмильевич обязательно тут же обозначал свое присутствие – тащил юных друзей к себе в кабинет, беседовал, показывал картинки…

Но когда Таня по доброте душевной нашептала, что Костик неожиданно стал интересоваться политикой, отпускать какие-то глупости по поводу вездесущих «органов», родители всерьез забеспокоились. Потом милый увалень, каким он представлялся одноклассницам, этот милый увалень с волосами цвета переспелой пшеницы вдруг взялся за организацию какой-то таинственной «Лиги справедливости», написал «Устав», «Программу», выпустил стенную газету «Альянс» с призывом «ликвидировать всех любимчиков как класс», чтобы учителя заслуженно ставили оценки, чтобы родители учеников не влияли своим положением и авторитетом на оценки детей… В общем, пришлось матери поволноваться, а Мейерхольду побегать, поунижаться, переговорить с нужными людьми, чтобы отстоять пасынка, убедить в полной и безусловной лояльности «бунтовщика-лигионера». Тем более, что парень вскоре забыл о «справедливости» и вновь с головой погрузился в футбольные страсти. Более того, будучи уверен, что доскональное знание всех тайн игры даст ему преимущество, сам попытался стать футболистом и поступить в школу чехословацкого тренера Фивебры. Но, увы, знаменитый чех не обнаружил в нем выдающихся способностей.

«В футбольных делах Костина память была феноменальна, – рассказывала сестра, – в голове умещался миллиард дат, чисел, фактов, фамилий и т. д. Из нашей жизни на Брюсовском он помнил много интересных эпизодов, встреч, разговоров – больше, чем я. Но в обыденной жизни ему были свойственны рассеянность и невнимательность, часто присущие людям, страдающим сильной близорукостью с раннего детства. У Кости близорукость ослабла лишь с годами.

Он лучше запоминал не то, что видел, а то, что слышал, на что и полагался. На многое, связанное с житейскими делами, в том числе с убранством квартиры, ему было чихать, не мог он относиться к этому, как к чему-то, требующему скрупулезности. Когда уехали с Новинского, Костя был восьмилетним «очкариком», погруженным в свои мальчишеские дела. О том, что его прямо не касалось, он мог помнить лишь смутно, а чего-то вообще не знать…»

Кроме разгадывания футбольных секретов, Костя с не меньшей охотой занимался фотографией, не расставаясь с аппаратом, подаренным ему отчимом. Предметом его особой гордости был альбом с портретами друзей родителей – известных писателей, актеров, музыкантов. Легче было сказать, фотоснимков каких знаменитостей той эпохи не было в собрании Кости Есенина. Он был их баловнем. Молодой композитор Дмитрий Шостакович, вспоминал Костя, бегал для него в «Росконд» за конфетами. А Сергей Прокофьев разбирал с не по годам серьезным мальчиком сложные шахматные композиции.

А вот маме Юры Есенина Анне Романовне все же пришлось тактично намекнуть, чтобы ее сын не набивался Костику в друзья. Ибо ее мальчик, судя по всему, не совсем, что ли, правильно влияет на своего сводного брата. Да и стишки у него, знаете ли, дорогая Анна Романовна…

– Конечно-конечно, – торопливо согласилась Изряднова. – Впрочем, Юрке сейчас уже не до стишков. Он же у меня заканчивает авиатехникум, летом диплом будет защищать.

С тем и откланялась. В следующий раз в Брюсовском переулке она появилась года через два. Кротко посетовала на судьбу, немного рассказала о Юре. После техникума он, оказывается, успел поработать в том самом конструкторском бюро Туполева при Военно-воздушной академии имени Жуковского, потом в КБ при авиационном институте. А в 1936-м его командировали в Ставрополь. Анна Романовна поехала с ним, но скоро вернулась обратно в Москву. Юрию там тоже не очень нравилось, но его не отпускали, и он был вынужден уйти по собственному желанию. В 1937-м попытался поступить в КБ Ильюшина. Руководство вроде было согласно. Но при оформлении документов принципиальный начальник отдела кадров неожиданно прицепился и сказал: «У вас, товарищ Есенин, отсрочка от призыва в армию уже закончилась, вы должны быть призваны…» В общем, отправили молодого человека куда-то на Дальний Восток. В марте прошлого года только одно письмо получила – и все. С тех пор от него ни слуху ни духу…

– Да, – сочувственно вздохнула Зинаида Николаевна. – Но вы не переживайте, будем надеяться, все образуется. Сами знаете, Анна Романовна, какое время. Да и на Дальнем Востоке неспокойно, граница все-таки.

– Ну, а Костик-то ваш как? – поинтересовалась гостья.

– Костик? Все хорошо. Он молодец. На днях выиграл конкурс футбольных болельщиков. Газета «Красный спорт» проводила. И он, представьте, сумел угадать всех победителей, – Зинаида Николаевна запнулась, припоминая, – и четвертьфинала, и полуфинала, и финала розыгрыша Кубка СССР. Даже Костина фотография была в газете (я вам покажу), приз ему специальный вручили… А сейчас готовится поступать в инженерно-строительный.

– Ну а Танечка?

– Танечка уже успела позаниматься на физико-математическом в МГУ, теперь увлеклась языками. Да и вообще, она уже не Танечка вовсе, а замужняя дама.

– Бог с вами! – всплеснула руками Анна Романовна. – Да вы что, Зинаида Николаевна?! Ведь она же еще девочка совсем.

– Я тоже так считала. Но нет, никого слушать не захотела, вышла замуж в 19 лет. Но на ее мужа грех жаловаться, солидный молодой человек, тоже, правда, еще студент. Но из хорошей семьи. А сама я вот-вот, судя по всему, скоро бабушкой стану…

– А мамаша Сергея Александровича к вам не наведывается?

– Нет.

Покинув квартиру Мейерхольдов, Анна Романовна на минутку задержалась на лестничной площадке, вспоминая состоявшийся разговор, улыбнулась сама себе: «А вот меня Татьяна Федоровна Есенина жалует, всегда у меня останавливается, когда в Москве бывает. И только меня называет настоящей невесткой…»

«Белеет парус одинокий…». 1937 год

Едва дверь «желтой» комнаты чуть отворилась и в коридоре показался Мейерхольд, к нему сразу подался Костя: «Ну как там мама?»

– Более-менее. – Всеволод Эмильевич даже попытался улыбнуться. – Вот чаю с лимоном попросила. А ты что, хотел заглянуть? Давай, поговори с ней. Маму сейчас нужно отвлекать от всяких… ненужных мыслей. Понимаешь?

– Да-да, я сейчас, – заторопился Костик. Он метнулся в свою комнату и тут же вернулся с какой-то книжкой под мышкой. Подойдя к двери, тихонько постучал: «Мам?» Услышав утвердительный ответ, вошел.

Зинаида Николаевна лежала на кровати, прикрывшись легким одеялом. Окна были зашторены, мягко горела настольная лампа-ночник. Увидев сына, она слабо улыбнулась, чуть шевельнула пальцами: «Здравствуй».

– Мамочка, тебе что-нибудь нужно?

– Нет, не беспокойся. Сейчас папа чай принесет… А ты чем занимаешься?.. С институтом что-нибудь окончательно решил?

– Пока нет еще. Думаю.

– Что читаешь? – Зинаида Николаевна обратила внимание на книжку, которую Костя вертел в руках. – Дай-ка. – Она взглянула на обложку, вслух прочла: – Валентин Катаев «Белеет парус одинокий». – Обратила внимание на издательство. – «Детиздат». Ты что, никак все еще детскими книжками увлекаешься?

– Да ну, мам, – смутился Костик. – Это вполне серьезная повесть, просто мир показан глазами мальчишек. У Толстого ведь тоже и «Детство», и «Отрочество» были. Но разве это литература для детей?.. Ну вот. А знаешь, почему я тебе ее принес?

Зинаида Николаевна поощрительно улыбнулась: «Ну?»

– Помнишь, лет десять назад вы нас с Таней с собой на гастроли в Одессу брали? Мы еще ездили тогда на машине в поселок, где ты родилась. Большие Мельницы, кажется.

– Ближние Мельницы, – поправила мама. – Ближние… Конечно, помню, – она даже зажмурилась, словно лучше можно было увидеть ту свою улочку, низенькие дома, едва различимые среди густых садов.

– Так вот, у Катаева целая глава посвящена этим Мельницам.

– Покажи-ка.

Зинаида Николаевна взяла книгу. Катаев… Начала читать.

«…Петя никогда не предполагал, что город такой большой. Незнакомые улицы становились все беднее и беднее. Иногда попадались магазины с товаром, выставленным прямо на тротуар.

Под акациями стояли дешевые железные кровати, полосатые матрасы, кухонные табуреты. Были навалены большие красные подушки, просяные веники, швабры, мебельные пружины. Всего много, и все крупное, новое, по-видимому, дешевое.

За кладбищем потянулись склады… Потом начались лабазы… Затем – лесные склады с сохнущим тесом… Сразу бросалось в глаза, что по мере приближения к Ближним Мельницам мир становился грубее, некрасивее.

Куда девались нарядные «буфеты искусственных минеральных вод», сверкающие никелированными вертушками с множеством разноцветных сиропов? Их заменили теперь съестные лавки с синими вывесками – селедка на вилке – и трактиры, в открытых дверях которых виднелись полки с белыми яйцевидными чайниками, расписанными грубыми цветами, более похожими на овощи, чем на цветы».

Зинаида Николаевна слабо улыбнулась, радуясь узнаванию родных мест. Костик оживился: «Ну как? Похоже?» Мама кивнула.

«А город все тянулся и тянулся, с каждой минутой меняя свой вид и характер.

Сначала в нем преобладал оттенок кладбищенский, тюремный. Потом какой-то «оптовый» и вместе с тем трактирный. Потом – фабричный. Теперь пейзажем безраздельно завладела железная дорога. Пошли пакгаузы, блокпосты, семафоры… Наконец дорогу преградил опустившийся перед самым носом полосатый шлагбаум.

Из будочки вышел стрелочник с зеленым флажком. Раздался свисток. Из-за деревьев вверх ударило облачко белоснежного пара, и мимо очарованных мальчиков задом пробежал настоящий большой локомотив, толкая перед собой тендер… Как суетливо и быстро стучали шатуны, как пели рельсы, с какой непреодолимой волшебной силой притягивали к себе головокружительно мелькающие литые колеса, окутанные плотным и вместе с тем почти прозрачным паром!

Очарованная душа охвачена сумасшедшим порывом и вовлечена в нечеловеческое, неотвратимое движение машины, в то время как тело изо всех сил противится искушению, упирается и каменеет от ужаса, на один миг покинутое бросившейся под колеса душой!..»

Зинаида Николаевна еще раз посмотрела на обложку – «Валентин Катаев». Вроде бы знакомое имя. Кажется, Олеша как-то называл в разговоре эту фамилию, даже сопроводив каким-то изящным, в своем стиле комплиментом.

– Костя, а ты не забыл, что твой дед был паровозником?

– Как можно! Мама, ну тебе понравилось?

– Да. Очень. Очень точно. Хорошо.

– Вот видишь, я так и знал. Кстати, а ты ведь как-то говорила, что собираешься писать воспоминания… Даже свой план нам с Таней читала.

– Да, – чуть слышно вздохнула мама. – Целых тридцать три пункта.

– Вот и пиши.

– У меня так, как у этого Катаева, не получится.

– Получится. У тебя все всегда получается… Я тебе книжку оставлю, ладно?

Костик ушел. Зинаида Николаевна, поколебавшись, встала, прошлась по комнате, остановилась у окна, распахнула шторы. Всеволод Эмильевич принес чай, осторожно поставил на стол:

– Попей, Зиночка.

– Да, спасибо, дорогой. Севочка, найди мне, пожалуйста, зеленую папочку с моими бумагами. Помнишь, я показывала свой «конспект»?..

Перелистала свои листочки. Чушь какая! Все не то…

Стала вспоминать мамины рассказы. О том, как летом в Одесском порту причалило иностранное судно, пароходным машинистом на котором служил суровый силезец Август Райх. Сойдя на берег, он встретил прекрасную белокурую Анечку, нежную, музыкальную девушку, влюбился, решил остаться в России, нашел работу, потом даже перешел из католичества в православие, окрестился, получив имя Николая Андреевича, только чтобы жениться на славной Ане. А через год – 21 июня 1894 года – на свет появилась маленькая Зиночка. Именно там, на Ближних Мельницах.

Отец – Николай Андреевич Райх – служил машинистом на железной дороге. Неожиданно увлекся марксиcтскими идеями классовой борьбы и в 1897 году стал членом местной ячейки РСДРП. Мама – Анна Ивановна Викторова, родом из обедневших дворян, полностью занятая семейными хлопотами, – внимания на это не обращала. И напрасно. Николай Андреевич принял самое деятельное участие в подготовке стачек, бунтов и революционных забастовок девятьсот пятого года.

Зинаида Николаевна вспомнила, как Ежов, только что ставший наркомом внутренних дел, при личной встрече презентовал ей копию служебной записки по Одесскому охранному отделению от 23 февраля 1905 года: «Так как железнодорожные рабочие не вполне сочувствененно относились к забастовке питерских рабочих, то для переговоров с ними по этому вопросу было назначено на 12 февраля массовое собрание в слесарной мастерской мещанина г. Ростова-на-Дону Николая Андреева Райха, работающего в тех же железнодорожных мастерских. В квартиру Райха был направлен наряд полиции…»

– И знаете, Зинаида Николаевна, кого полиция тогда арестовала в вашем доме на Смирновской? – хитро прищурился Ежов.

– ?

– Самого Емельяна Ярославского!

– Того самого? Общество бывших политкаторжан?

– Именно! – Николай Иванович поднял указательный палец. – Нынешнего члена ЦК ВКП (б)!

– Надо же, – вздохнула Райх, – а я его совсем не запомнила. А нас потом, в следующем году, из Одессы в Бендеры выслали…

Именно там Зина училась в местной гимназии и в 8-м классе была исключена за участие в заварушках. Пришлось прятаться у подруги в Киеве, там же учиться на женских курсах, оттуда уже перебираться в Питер – и…

* * *

К своей заветной идее написания мемуаров Зинаида Николаевна больше не возвращалась. Правда, весной 1938 года, когда после очередного приступа, случившегося после закрытия мейерхольдовского театра, врачи порекомендовали подыскать ей занятие по душе, она засела за написание оригинального киносценария. Потом она, придумав псевдоним «З. Ростова», даже отправила свой первый литературный труд на закрытый конкурс. Жюри, рассмотрев присланные работы, рекомендовало сценарий тов. Ростовой к постановке.

Воодушевленная первым успехом, Зинаида Николаевна тут же начала сочинять следующий. Но закончить не успела.

«Совершить теракт мне не удалось…»

– Ну, все понял, поэт?.. Тогда пиши! Сядь за тот стол, вот бумага, ручка.

– На чье имя писать?

– Как это на чье? Пиши – Генеральному комиссару государственной безопасности, народному комиссару внутренних дел СССР товарищу Ежову Николаю Ивановичу.

Капитан Журбенко прошелся по своему просторному кабинету, остановился за спиной подследственного.

– Что ты пишешь, олух? «Генеральному» – с большой буквы. Чему вас только учат?! Ладно, я облегчу твою задачу. На тебя уже смотреть жалко. Я буду диктовать, а ты пиши. Готов?..

«Я, Есенин Юрий Сергеевич, намерен показать следствию о всех своих контрреволюционных настроениях. Так, в школьные годы в 1928 году мной было написано контрреволюционное стихотворение, в котором я выражал свои настроения о том, что праздник 10-летия Октября мне чужд. Прочитав это стихотворение в кругу своих знакомых, я порвал его… Позже, в 1935 году, я читал это стихотворение Пермяку, а также Приблудному… Большое количество антисоветских стихотворений я не писал…

Еще в 1930 году с Гориневским Дмитрием мы вели разговор и обсуждение методов борьбы с Советской властью, и так как нас интересовала программа анархистов, то мы хотели связаться с подпольной организацией анархистов. Это не удалось, однако я и Гориневский вели обсуждение возможности создания молодежной контрреволюционной подпольной организации, которая должна изучить теоретические труды анархистов, а также практическую их работу, а также подробно изучить технику подготовки террористических актов. С этой целью я читал книги о Кибальчиче, об итальянских террористах и др.

Мы считали и приходили во время этих обсуждений к выводу, что допустимы все методы, вплоть до террора против руководящих лиц… Мы мыслили изготовить взрывчатые вещества и приступили при помощи небольшого набора химических материалов, имевшихся у нас, к изготовлению взрывчатых веществ, но у нас ничего не получилось…»

– Товарищ капитан, – почтительно, полушепотом обратился к начальнику отделения молодой лейтенант. – А почему вы сказали этому, чтобы он бумагу на имя наркома писал?

– Военная хитрость, – усмехнулся Журбенко. – Писать на меня – это одно. А самому наркому… Генеральному комиссару – совсем другое дело. Ответственность – втрое. Улавливаешь? Это ж как… перед иконой каяться. Авторитетами этих хитрованов давить надо. Ослушаться не посмеют, поостерегутся. Все, что нужно, напишут. Психология…

«В среде своих товарищей я высказывал контрреволюционные взгляды. Русский народ зажат. Советская власть представляет собой организованную систему насилия над массами. Кучка захвативших власть эксплуатируют огромное многомиллионное население, доведя его до состояния животной жизни. Народ обманут, запуган, массы все более и более разочаровываются в Советском строе, и для того, чтобы их подхлестнуть, ВКП (б) придумывает в качестве возбуждающего средства поочередно то ударничество, то стахановское движение…»

Капитан взял в руки «заяву», наискось пробежал наметанным глазом, швырнул на стол перед арестованным: «В конце допиши: «Протокол с моих слов записан правильно и мною прочитан». И распишись… Нет, еще вот тут добавь строчку, как раз местечко есть: «Совершить террористический акт мне не удалось из-за отъезда в ОКДВА».

– Молодец, – похвалил Юрия начальник отделения и, аккуратно сложив листы бумаги, сунул их к себе в папку. А потом кивнул лейтенанту: – Командуй.

В соседней комнате, куда ввели Есенина, был накрыт стол. Сервировка была самая скромная, но запах жареной картошки, огурчиков, один только вид селедки с лучком еще с порога дурманил голову. Да, а еще на краю стола лежала нераспечатанная пачка папирос «Люкс».

– Давай, Юра, садись, угощайся. Заслужил. – Журбенко был настроен благодушно. – Я с тобой тоже перекушу. Лейтенант, – он покосился на подчиненного.

Тотчас в руке расторопного «литера» возникла бутылка водки.

– Ты отца-то своего видел? – спросил капитан, когда выпили по рюмке. – Какой он был?

– Да рассказывать особо нечего, – пожал плечами Юрий. – Он к нам с матерью редко заходил. А когда появлялся, все на бегу. Да и мал я был. Ведь когда он с собой покончил, мне только одиннадцать исполнилось, как раз ровно за неделю до его смерти.

– А сам-то стихи случайно не пишешь? – мимоходом поинтересовался Журбенко.

– Уже нет, – сразу ответил Юрий, насторожившись. – Так, в детстве баловался. Но теперь уже не пишу.

– Что так?

– Не дал бог таланта.

– Бога нет, – дежурно напомнил Журбенко.

– Вот и таланта нет, – Юрий попытался уйти от опасной для него поэтической темы. – А можно вопрос?

– Валяй.

– А что теперь со мной?..

– Как что? Передаем твое дело в прокуратуру, военная коллегия его рассмотрит. Да не бойся ты, ничего серьезного тебе не грозит. Но поучить тебя, конечно, надо. Сам понимаешь… Особенно за болтовню твою глупую. Потерпи еще несколько дней – и все. Получишь условный срок. Никто не собирается гноить сына выдающегося советского поэта в тюрьме. Это же его стихи?

Небо – как колокол,

Месяц – язык.

Мать моя – родина.

Я – большевик, –

продекламировал Журбенко с выражением и замолчал. То ли забыв строки, то ли тронутый политическим признанием поэта. И, к удивлению Юрия, продолжил:

Ради вселенского

Братства людей

Радуюсь песней я

Смерти твоей.

Крепкий и сильный,

На гибель твою

В колокол синий

Я месяцем бью…

– Ну вот. А ты позоришь имя отца.

Юра согласно кивнул.

– В общем, делаем так: ты повторяешь, друг мой ситный, перед трибуналом все свои показания, а дальше – уже наши хлопоты. Главное – не волнуйся. И не забудь всего, что ты уже написал товарищу Ежову… Не дай бог что-то напутать…

– Бога нет, – не удержался подследственный.

– Вот именно. Бога нет, а товарищ Ежов есть. Будешь вилять, выкручиваться, откажешься от своих показаний – значит, считай, обманул его доверие. Понял?..

* * *

Красноармеец отряда истребительной авиации Юрий Есенин был арестован прямо в части 12 апреля 1937 года. Из Хабаровска его этапировали в столицу, во внутреннюю тюрьму Лубянки. До самого первого допроса Юрий был уверен, что все его грехи заключаются в нарушении воинской дисциплины (что случалось), в крайнем случае, устава. И обалдел, потерял дар речи, услышав, что арестован как активный участник контрреволюционной фашистско-террористической группы. Далее ему были предъявлены пункты обвинения:

1. Распространение на протяжении ряда лет контрреволюционной клеветы против партии и советского правительства.

2. Обсуждение вопроса о совершении террористического акта против руководства большевистской партии и советского правительства.

3. Обсуждение вопроса о переходе границы Советского Союза с целью невозвращения в СССР.

Бывалые соседи по камере, дотошно расспросив о деталях допроса и всех пунктах обвинения, сокрушенно покачали головами: 58-я статья светит, скорее всего пункты 8-й и 11-й. Готовься к худшему, парень.

Да нет, возражал Юрий, следователь совершенно нормальный мужик, все понимает, относится с сочувствием, советует ничего не отрицать, отца хвалил.

– Ну-ну…

Тем временем начальник четвертого отдела Главного управления вызвал к себе Журбенко, сумрачно посмотрел на него: «Ну что, психолог?» – «Все в порядке. Дело закончено». – «Оставь, я посмотрю. Завтра буду докладывать наркому».

Вскоре дело террориста Есенина пошло по инстанциям. Все бумаги были в идеальном состоянии – и собственноручные признания, и обстоятельная справка отдела, и показания свидетелей, и протоколы очных ставок. Журбенко надо будет поощрить, ведь какое дело раскрутил.

«…4-й отдел ГУГБ НКВД СССР разрабатывал контрреволюционную фашистско-террористическую группу, одним из активных участников которой является Есенин Ю.С., резко враждебно настроенный к Советской власти. Высказывал террористические намерения против руководителей Партии и Сов. Правительства, заявляя: «Сталин на трибуне прячется за людей, но его можно взять бомбой».

Тут же, касаясь вопросов о изыскании взрывчатого вещества, Есенин утверждал: «Оружие дело второстепенное. Его можно достать, сколько угодно, но что им делать, пострелять в воздух? Я умею делать пироксилин. Я его делал и пробовал на взрывах, щепотка в жестяной банке взрывает целое дерево. У меня есть дядя взрывник, он читает лекции в академии по подрывному делу. Эта консультация обеспечит любой вид взрывчатого вещества».

Подготавливая себя к совершению террористического акта, Есенин говорил, что одним из главных решающих моментов является воспитание воли: «Не вооруженность решает дело, а воля, стойкость, хитрость, затаенность, надо воспитывать в себе волю».

При этом Есенин ссылается на ряд примеров подготовки совершения террористических актов итальянской организации Мафия и народовольцев. Есенин, выдвигая перед участниками группы задачу организованной борьбы с ВКП (б), заявляет: «Нужно организованное сопротивление. Для этого необязательно большое количество людей. В террористических выступлениях техника играет решающее значение, и когда люди очень обозлены, к ним приходят самые неожиданные изобретения, характерным примером является история бомбометания в России».

Есенин, развивая план действия контрреволюционной организации, выдвигает двурушничество основным методом борьбы: «Нет более верной и успешной работы на два фронта. Это означает быть всегда в курсе событий у врага. Это ориентирует, а будучи ориентированным, можно лавировать и жалить в самые больные места. Из зубатовщины прямо вытекает метод так называемой «тихой сапы». Дело не в терминологии, а существе… Надо уметь пробираться в глубь государственных организаций, зарекомендовать себя и глушить то одного, то другого. В этих целях прекрасно могут быть использованы и коммунисты. Среди этой прослойки подавляющее большинство недовольно».

Основой программы террористической группы Есенин выдвигает национализм: «Стержнем программы теперь должен явиться национализм. На этом большом, может быть, и нелепом чувстве можно вести за собой громаду серой массы. Надо учесть опыт Германии, которая делает этим национализмом чудеса».

Фашизм и его интернационалистические стремления Есенин всячески восхваляет: «Есть уголки, где народы цветут полным цветом. Этим уголком является Германия. Единственной умной и последовательной государственной философией является философия Германии. И вполне понятно, в ее основу легло гениальное учение Ницше, а не Маркса, являющееся сплошным пасом. Марксисты дискредитируют террор для того, чтобы дискредитировать его как средство борьбы против самих себя».

Наряду с этим Есенин в крайне злобных выражениях клеветнически отзывается о тов. Сталине…

Начальник 6-го отд-ния 4-го отдела ГУГБ, капитан Государственной безопасности Журбенко».

В отдел дело вернулось с положительной резолюцией товарища Ежова. В конце июля Генеральный прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский утвердил обвинительное заключение. Через две недели с этим документом ознакомили Есенина. Он прочел, поднял глаза на следователя с немым вопросом. Журбенко, прямо глядя ему в лицо, сказал: «Наш долг – стоять на страже государственной безопасности». Стоявшему у двери сержанту с безучастным лицом бросил: «Увести».

Заседание Военной коллегии Верховного суда СССР состоялось 12 августа 1937 года. Оно началось в 10.00 и закончилось в 10.20. Обвиняемый был приговорен к расстрелу. Есенин Ю. С. признал себя виновным и просил о снисхождении. На следующий день приговор был приведен в исполнение.

* * *

Когда Анна Романовна Изряднова начала наводить справки о пропавшем сыне, добрые люди намекнули ей: не волнуйся, мать, скорее всего, получил твой Юрка «десятку» – «десять лет без права переписки». Жди.

Она и ждала. Каждый месяц покупала какие-то консервы из своей нищенской зарплаты корректора и относила на Лубянку. Хранила чемодан с одеждой сына, раз в полгода проветривала и, пересыпав нафталином, аккуратно складывала обратно. Ждала девять лет. В 1946 году тихо умерла, так и не узнав, что ее Юры давным-давно нет в живых.

Еще через десять лет, когда сводные братья Есенины Константин и Александр собирали документы на реабилитацию своего старшего, Алик убежденно говорил:

– Знаешь, Костя, мне почему-то кажется, что трагическое исчезновение Юрки в 1937-м сыграло главную роль в том, что в 49-м меня не отправили в лагерь. Меня они не собирались уничтожать – не столько по происхождению, сколько потому, что Георгия в «ежовщину» загребли… План по Есенину они уже выполнили, иначе по статистике уже плохо бы выходило… Как считаешь, а? Ты же у нас статистику уважаешь…

28 ноября 1956 года Георгий (Юрий) Сергеевич Есенин был полностью реабилитирован, дело против него признано сфабрикованным.

Смертоубийство в Брюсовском переулке. 15 июля 1939 года

Юрия Олешу, частенько навещавшего в последние годы семью Мейерхольдов, не оставляло предчувствие неминуемой беды. «Тревога жила в их доме, помимо них, сама по себе, – писал он. – Когда я жил в этом доме в их отсутствие, я видел, слышал, ощущал эту тревогу. Она стояла в соседней комнате, ложилась вдруг на обои, заставляла меня, когда я возвращался вечером, осматривать все комнаты – нет ли кого там, пробравшегося в дом, пока меня не было, – заглядывать под кровати, за двери, в шкафы. Что, казалось, угрожало в те дни этому дому – в дни расцвета и власти хозяина? Ничто не угрожало – наоборот, отовсюду шла слава с букетами, восхвалениями, заграничными путешествиями. И все же тревога была такой властной в его пустом доме, что иногда я просто обращался в бегство – ни от чего, от обоев, от портрета хозяйки с большими черными глазами, которые вдруг начинали мне казаться плачущими…»

* * *

Костя зашел в «желтую» комнату с газетой в руках и громко, по-театральному объявил:

– Мейерхольда лишили звания народного артиста!

Чашка в маминой руке дрогнула, а Таня, ничего не понимая, с ужасом смотрела на брата. Из кабинета тут же появился Мейерхольд, взял из рук пасынка газету и быстро пробежался глазами по заголовкам.

– Ерунда! – поспешил успокоить он свое встревоженное семейство. – Никого ничего не лишили. Что ты, Костик, сумятицу вносишь?.. Ну вот. Просто появилось новое звание – «народный артист СССР», а мне его не дали. Пока не дали. Это еще ничего не значит – звания людьми даются, а люди могут обмануться. Вот и все.

Но в данном случае ошибся как раз Мейерхольд. Второй звоночек прозвенел, когда его с супругой не пригласили на торжественное заседание Верховного Совета, на котором принималась новая Конституция СССР. В этом Зинаида Николаевна увидела плохой знак.

Но Всеволод Эмильевич по-прежнему еще списывал плетущиеся вокруг закулисные игры на происки злопыхателей и ненавистных шептунов. Он понимал, что должен, обязан, наконец, сыграть «в масть», угодить хозяевам страны. Ему показалось, что не прогадает, поставив к 20-летию Октябрьской революции спектакль «Одна жизнь» по роману Николая Островского «Как закалялась сталь» как «первую настоящую советскую трагедию. Суровую, горькую, но опаленную верой в бессмертие идей революции».

Но спектакль так и не дошел до официальной премьеры. После первого показа Комитет по делам искусства потребовал от постановщика серьезных доработок. Тут же «Правда» вонзила свою «дюжину ножей в спину революции», пригвоздив: «Чужой театр». Постановку назвали «политически вредной и художественно беспомощной вещью». Читая разносную рецензию, Мейерхольд понимал, что, если бы он даже инсценировал «Краткий курс истории ВКП (б)», приговор ему был бы вынесен точно такой же.

7 января 1938 года Зинаида Райх в последний раз вышла на сцену, 725-й раз сыграв свою «Даму с камелиями». За кулисами потеряла сознание.

На следующий день постановлением Политбюро ЦК ВКП (б) ГосТИМ был ликвидирован. Заключительная фраза документа – «Вопрос о возможности дальнейшей работы Вс. Мейерхольда в области театра обсудить особо» – Всеволоду Эмильевичу показалась особенно зловещей. Он горько улыбнулся, собрался пошутить, сказать Зиночке, что это напоминает ему повестку, но, взглянув на побледневшую жену, промолчал.

Но как жить дальше? И на что? На вопросы встревоженных друзей он отвечал: «Я, как Хлестаков, согласен в любое богоугодное заведение, кроме тюрьмы». Слава богу, на первых порах Мейерхольда приютил в своем оперном театре Станиславский. Но после кончины Константина Сергеевича опальный режиссер вновь оказался не у дел.

Горше всех переживала закрытие театра Зинаида Николаевна. Это было для нее концом как актрисы. Мужа рвали на куски, а в доме металась терзаемая своими призраками женщина. Только к лету нервный кризис отступил, и Райх постепенно начала возвращаться к жизни.

«Чтобы мы не вешали нос, доктор Мейерхольд лечил всех смехом, – вспоминала Таня Есенина. – Садились не за стол, а в сторонке, поставив стулья в кружок. Читали вслух «Голубую книгу» Зощенко, а ведь это было вовсе не отвлекающее чтение… Раз Мейер показал, как должен выглядеть осатанелый злоумышленник, которого изображали под его именем в газетных статьях. Он надел тулуп, в котором ездил на дачу, вывернул его косматым мехом наружу, а уж как ходил и глядел – разве опишешь?! Мы падали… Хохотали, когда Всеволод Эмильевич зачитал нам текст отлучения Льва Толстого от церкви…»

– Внимайте, чада мои! «Святейший Синод в своем попечении о чадах православной церкви, об охранении их от губительного соблазна и о спасении заблуждающихся, имев суждение о графе Льве Толстом и его противохристианском и противоцерковном лжеучении, признал благовременным, в предупреждение нарушения мира церковного, обнародовать нижеследующее послание:

Изначала Церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ниспровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере во Христа, Сына Бога Живаго… И в наши дни, Божиим попущением, явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой. Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая…»

До того пафос и грозные завывания напомнили Косте и Татьяне тональность и лексику сегодняшних газетных публикаций, бичующих ГосТИМ и его создателя, что даже страшно стало, и они с опаской покосились на сидевших рядом друзей: а вдруг… Но «доктор Мейер» продолжал:

«Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит свое общение с нею… Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины. Молимся, милосердый Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь».

Только Зинаида Николаевна нуждалась в покое и одиночестве, а потому уговорила семью отправиться за город. Им тоже нужно было отдохнуть от нее. Через неделю из Балашихи ее приехал навестить Костя и привез с собой письмо от Мейерхольда.

«Дорогая, горячо любимая Зиночка!

Мне без тебя, как слепому без поводыря. Это в делах. В часы без забот о делах мне без Тебя, как несозревшему плоду без солнца.

Приехал я в Горенки 13-го, глянул на березы, и ахнул. Что это? Какой ювелир Ренессанса развесил все это, будто напоказ, на невидимых паутинках? Ведь это же листья золота! (Ты помнишь: в детстве такими нежными листьями золота закрывали мы волнистую гору грецких орехов, готовя их к елке.) Смотри, эти листья рассыпаны по воздуху. Рассыпанные, они застыли, они будто замерзли…

Секунды их последней жизни я считал, как пульс умирающего.

Когда я смотрел на сказочный мир золотой осени, на все эти ее чудеса, я мысленно лепетал: Зина, Зиночка, смотри на эти чудеса и… не покидай меня, тебя любящего, тебя – жену, сестру, маму, друга, возлюбленную. Золотую, как эта природа, творящая чудеса!

Зина, не покидай меня!

Нет на свете ничего страшнее одиночества!

Почему «чудеса» природы навели на меня мысли о страшном одиночестве? Ведь его нет на самом деле! Ведь оно – одиночество это – кратковременно?..

Любимая Зина! Береги себя! Отдыхай! Лечись! Мы здесь справляемся. И справимся. А что скучно мне без тебя непередаваемо, так это уж надо перетерпеть. Ведь не на месяцы же эта разлука? Скоро мы снова будем как две половинки одного сладкого яблока, вкусного яблока.

Крепко обнимаю тебя, моя любимая…

Крепко целую.

Всеволод. 15 октября 1938 года».

В безысходных метаниях минул остаток этого года и первая половина 1939-го. Летом забрезжила какая-то призрачная надежда. Мейерхольда пригласили в Ленинград, предложив подумать над масштабной постановкой. Именно там 20 июня 1939 года он был арестован.

«Я, капитан Государственной безопасности Голованов, нашел: по имеющимся агентурным и следственным материалам Мейерхольд В. Э. изобличается как троцкист и подозрителен по шпионажу в пользу японской разведки. Установлено, что в течение ряда лет Мейерхольд состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций – Бухариным и Рыковым. Арестованный японский шпион Иошида Иошимасу еще в Токио получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом. Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным по фамилии Грей, высланным в 1935 году из Советского Союза за шпионаж…»

Весь следующий день Зинаида Николаевна напрасно ждала телефонного звонка из Ленинграда или хотя бы поздравительной телеграммы от Севочки. Сорок пять – все-таки!.. Она еще ничего не знала о происшедшем, но уже ощущала обступавшую ее пустоту. Хотя на всякий случай велела Лиде испечь пирог с капустой – любимое блюдо мужа. Но, разумеется, никаких гостей именинница не собирала.

«Гости» явились сами, без приглашения. Практически одновременно с арестом в Ленинграде в доме в Брюсовском и на даче в Горенках были учинены обыски. Зинаида Николаевна была возмущена не столько самим фактом его проведения, сколько бесцеремонным и хамским поведением работников НКВД. Им было все равно, они даже позволили Райх написать в графе протокола «Заявленные жалобы» дерзкие слова о том, что один из агентов допускал «грубый тон и огрызания».

Откуда ей было знать о том, что доставленный в Москву ее арестованный муж уже подписывал признательные показания на имя Л.П. Берии: «Признаю себя виновным в том, что,

во-первых: в годах 1923–1925 состоял в антисоветской троцкистской организации, куда был завербован неким Рафаилом. Сверхвредительство в этой организации с совершенной очевидностью было в руках Троцкого. Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа на театре…

Во-вторых. В годы приблизительно 1932–1935 состоял в антисоветской правотроцкистской организации, куда был завербован Милютиной. В этой организации состояли Милютин, Радек, Бухарин, Рыков и его жена.

В-третьих. Был привлечен в шпионскую работу неким Фредом Греем (английским подданным), с которым я знаком с 1913 года. Он уговаривал меня через свою жену, которая была моей ученицей, бросить СССР и переехать либо в Лондон, либо в Париж…».

* * *

Эти двое понимали друг друга даже не с полуслова – с полувзгляда. Днем они уже успели побывать во дворе дома в Брюсовском, осмотрели все возможные пути подходов-отходов. Как и предполагалось, не должно было быть никаких помех. Добраться с крыши лавки керосинщика до балкона на втором этаже – не бог весть какая высота, детская забава. Детальный план квартиры, который им вручили накануне, напарники уже изучили. Четыре комнаты, кухня, удобства… На то, что кабинет хозяина опечатан, внимания можно было не обращать. Ценностей не брать. В общем, все предельно ясно. Обменявшись понимающими взглядами, незнакомцы разошлись в разные стороны.

* * *

…Не спалось, мучительно не спалось которую ночь подряд. Ни валерьянка, ни люминал уже не помогали. Зинаида Николаевна поднялась с кровати, нащупала ногой тапочки, накинула халат. Включила настольную лампу. Подошла к распахнутому настежь окну. Вздохнула: июль в Москве – не лучшая пора.

Она решила принять ванну. Прохладная вода освежила тело и чуть-чуть притишила нервы. Набросив халат, Зинаида Николаевна вышла из туалетной комнаты и направилась в гостиную.

В этот момент к ней метнулись две неясные тени. Она обернулась и вскрикнула.

Тот, что повыше, с размаху хлестко ударил ее по лицу и свалил с ног. Женщина громко вскрикнула от боли и ужаса, но незнакомец тут же с силой запечатал ей рот своей влажной ладонью. Второй, что поменьше, наклонившись над женщиной, резко ударил ее ножом в шею. На приглушенный вскрик хозяйки из своего закутка кое-как выбралась домработница, выглянула и сразу отчаянно заорала, увидев незнакомцев:

– Кто вы?!. Что…

На ее голову обрушился тяжелый стул. Анисимовна рухнула. Зинаида Николаевна, на минуту оставшаяся без внимания, из последних сил, истекая кровью, попыталась уползти из передней в гостиную. Потянула слабеющую руку к стулу, силясь приподняться. Но поздно. Незнакомцы опять настигли ее и, словно соревнуясь друг с другом, стали наносить все новые и новые ножевые удары. Женщина извивалась на полу. Шелковый халат ее распахнулся, высоко обнажив ноги. Один из убийц мельком глянул на бесстыдно открывшиеся прелести: «Ух, хороша, зараза. Я бы тебя сейчас, пока тепленькая…»

Не до того! Старший толкнул напарника в бок: по коням! Тем более, эта, вторая баба зашевелилась. Убийцы ринулись в стороны: первый – назад, к балкону, второй – в переднюю – и на лестничную площадку. Вперед!

Лидия Анисимовна, грузная, рыхлая женщина на шестом десятке, с трудом поднялась, с ужасом глянула на хозяйку, лежащую в луже крови, и с воем выскочила на лестничную площадку, стала звать на помощь. Массивная дверь в квартиру за ней с лязгом захлопнулась. Вбежавший в подъезд дворник Сарыков увидел окровавленную Анисимовну, которая неловким кулем валялась у запертой двери и тыкала рукой в сторону квартиры: «Там… там…»

Сарыков толкнул дверь – бесполезно. И тут еще эта, чуть живая тетка. Он побежал к себе, в подсобку, выволок лестницу и подтащил к балкону Мейерхольдов: в самый раз. Взобравшись через ограждение, заглянул в комнату и обомлел: на полу, вся в крови, лежала хозяйка, Зинаида Николаевна. Услышав слабый стон, обрадовался: вроде жива!

Вызвав «Скорую» и милицию, Сарыков вернулся к несчастной Анисимовне и присел рядом, на ступеньки.

* * *

Проснувшись от невнятного шума и громких криков, соседка по дому Софья Гиацинтова на ощупь дотянулась до настольной дампы, включила – и на мгновение зажмурилась. Боже мой, опять началось! Сколько же можно терпеть эти блажные вопли Зинаиды Николаевны? Так и самой сойти с ума недолго. Ну не идти же, в самом деле, к соседям, тарабанить среди ночи в двери и просить угомонить несчастную женщину?.. Оглянулась на безмятежно спящего мужа: как Ивану удается так отключаться и ничего на свете не слышать? Впрочем, жильцы дома давно привыкли к диким воплям Райх и не обращали на них особого внимания.

Актриса встала, подошла к окну и единственное, что себе позволила, – с шумом (даже стекла задребезжали) захлопнула створки. Крики стали как будто не так слышны. Или это была желаемая иллюзия? Все, надо постараться уснуть, уже третий час. А завтра опять ролевая читка «Норы», которую Иван Берсенев решил провести дома и уже пригласил актеров, занятых в постановке, к двенадцати часам. Ибсен поселил свою Нору в «Кукольном доме», а я живу тут, в Брюсовском, как в самом натуральном дурдоме…

Только под утро Гиацинтовой все же удалось кое-как уснуть, но даже сквозь зыбкий сон она все же слышала: вроде бы к дому подъехала машина, потом, громыхая, кажется, еще одна, доносились какие-то гулкие разговоры во дворе, суета, беготня. Однако Софья Владимировна упрямо не желала подниматься, лежала, не раскрывая глаз, лишь время от времени подносила руки к вискам и, пытаясь успокоиться, массировала их. Господи, когда же это, в конце концов, кончится?.. Нет, наверное, уже никогда.

* * *

Ждать медиков и милицию пришлось недолго – все же центр города. Дворник помог участковому вскрыть дверь. Врачи тут же кинулись, не обращая внимания на протесты милиционеров, к лежавшей на полу женщине. Есть пульс! Зрачки реагируют.

– Носилки!

…«Скорая» вынырнула из лабиринта старых московских дворов и, угодив в очередную колдобину, резко затормозила. «Эй! – заорал фельдшер шоферу. – Осторожнее! Не дрова…» Домработница Анисимовна, которую везли в той же машине, услышала, как Зинаида Николаевна с трудом прошептала:

– Не трогайте меня, доктор, я умираю…

Между тем оставшиеся в доме в Брюсовском сотрудники милиции продолжали осматривать место происшествия, проводить обыск и опрашивать соседей. Вскоре удалось выяснить, что Константин, сын хозяйки, студент МИСИ, еще два дня назад уехал в Рязанскую область, в деревню Константиново, навестить родню. А дочь Татьяна в настоящий момент вроде бы находится на загородной даче в Балашихе.

* * *

– Алло, Рязань? Рязань! Семенов, это ты? Гневышев беспокоит.

– Слушаю вас, товарищ генерал.

– Ты мне вот что скажи, Семенов, деревня Константиново от тебя далеко?

– Да нет, товарищ генерал. От нас всего километров сорок – сорок пять будет.

– Тогда вот что, Семенов. Надо помочь товарищам из МУРа. Пошли туда пару ребят, только по «гражданке», чтоб народ понапрасну не пугать – деревня все-таки… Пусть найдут там одного студента, он у своей бабки гостит. Зовут его Константин Сергеевич Есенин. Да-да, тот самый, сын. Аккуратно, интеллигентненько доставь его в Рязань, там вместе с сопровождающими отправишь поездом в Москву. Сразу сообщи номер поезда, вагон, место и прочее. На вокзале их встретят. Все понял? По какому делу?.. Говори – по срочному. Все прочие вопросы на месте. Давай. Жду звонка.

Черная машина, прибывшая через час с небольшим в Константиново, наделала в деревне много шума. Все видели, как из дома Татьяны Федоровны Есениной вышел Костя в сопровождении двух крепких парней, сел в машину и куда-то уехал.

Только в Москве, в МУРе, ничего не понимающему Константину поднесли к глазам фотографию убитой матери. Никто не ожидал, что он потеряет сознание.

«Муровцы привезли меня в квартиру прямо с дачи в Горенках, – позже рассказывала, уже все проанализировав, Татьяна. – Я осмотрела шкафы, полки, ящики – все есть. И это, и многое другое говорило о том, чего сознание не хотело принимать, – приходили только для того, чтобы убить. Предположение, что замешаны те, кто ранее опечатывал кабинет и наблюдал за квартирой, не могло не возникнуть сразу… Кому как не им было знать, что в квартиру легко проникнуть без взлома (в кабинете дверь на балкон оставалась незапертой, к балкону примыкала керосиновая лавка, опечатанная дверь, ведущая из кабинета в «желтую» комнату, тоже была незапертой). Знали они и о том, что Костя уехал. Перед отъездом он спал в одной комнате с матерью – и моя, и его комнаты тоже были опечатаны, домработница спала в другом конце квартиры…»

Константин был уверен, что «следствие по этому «делу» велось очень бестолково и бессистемно, сомневаюсь и в том, что оно было добросовестным. Ведь известно, что внутренними делами тогда уже ведал Берия, и этим многое сказано…».

В МУР вызывали всех близких, друзей семьи, мало-мальски знакомых. Было задержано пятнадцать человек, которых после выматывающих душу допросов все же отпустили. Усердно отрабатывалась версия убийства с целью ограбления. А что? Квартира богатая, грабителям было чем поживиться. Кто-то что-то говорил об исчезнувших из дома золотых часах и золотом же портсигаре Мейерхольда.

– Ерунда! – убеждал следователей Костя. – Это миф. Ограбления не было, было одно убийство. Мейерхольд никогда не имел ни золотого портсигара, ни часов. Да если бы они у него и были, то их бы конфисковали еще при обыске, который произошел сразу после ареста Всеволода Эмильевича в Ленинграде. Ведь при арестах и обысках все золотые вещи конфискуются…

– Откуда вам это известно?

– Да так, люди говорят, – смутился Константин.

– Кто именно говорит?..

Домработница Лидия Анисимовна Чарнецкая, служившая Мейерхольдам уже седьмой год, пробыла в больнице около недели и потом приехала в Балашиху. Но через два-три дня на дачу явился вооруженный наряд, и женщину под конвоем увезли на Лубянку. О ней не было ни слуху ни духу около трех месяцев. Потом она вернулась. Неузнаваемая, вся черная, глаз не поднимала. Сказала только, что ей ни о чем нельзя говорить. Быстро собрала вещи и уехала на родину, в Витебск. Сгинул и дворник Сарыков, который на одном из допросов сдуру ляпнул, что видел тем самым утром, как двое незнакомых людей, которые удалялись от их дома, сели в поджидавшую их черную «эмку».

Слухов по поводу убийства Райх по Москве блуждало множество. Ей и при жизни к ним было не привыкать. После ареста Мейерхольда Зинаиду Николаевну преследовал злой шепоток: «Демоническая женщина… Играючи разрушила жизни двух гениальных мужчин. И Есенина, и Мейерхольда…»

Кумушки говорили, что негодяи якобы выкололи Зинаиде глаза, ведь всем же известно, что в момент смерти зрачки жертвы способны, как фотоаппарат, зафиксировать увиденное в последнее мгновение, а значит – и лица своих убийц. Болтали, что Зинаиду Николаевну изнасиловали то ли перед убийством, то ли уже умирающую… Некоторые были уверены, что убийство Райх – дело рук антисемитов. Но их урезонивали: Зинаида Николаевна из немцев…

Когда следствие было закончено и наконец поступило разрешение похоронить убитую, Николаю Андреевичу Райху позвонил Москвин, народный артист, депутат Верховного Совета СССР, и сухо сказал: «Общественность отказывается хоронить вашу дочь…»

– Я похороню сам, – сказал гордый Райх. – Об одном прошу вас: остановить выселение детей из квартиры. Требуют, чтобы они немедленно…

В ответ Райх услышал:

– Я считаю, что выселяют правильно.

Гроб с телом Зинаиды Николаевны разрешили завезти домой из института Склифосовского ровно на полчаса.

«В назначенный час у подъезда на Брюсовском, – рассказывала Татьяна Есенина, – встали в две шеренги молодые люди в одинаковой штатской одежде и никого не пускали, кроме своих. Они же сопровождали нас на кладбище и стояли у открытой могилы…» Зинаиду Николаевну похоронили на Ваганьковском, неподалеку от могилы отца ее детей, Сергея Есенина. В гробу она лежала в черном бархатном платье Дамы с камелиями.

«То, что все кончено, доходит до меня в редкие минуты, – писала Таня своей подруге Мирэль Шагинян, – я пишу тебе и ничего не сознаю и не понимаю. У меня в голове что-то спуталось, и я не могу связать своей мамы со всем, что произошло, и в те редкие минуты я понимаю не умом, а каким-то инстинктом… Дедушка говорит, пусть каждый несет свой крест, но Мейерхольд говорил, что он верит в свою звезду, и я теперь ничего не понимаю… Я очень спокойна, и Костя хорошо себя держит, я только кричала, когда надо было поцеловать, потому что я сразу поняла, что это неправда. У меня в мозгу сейчас заросло, какие-то отверстия, где все можно связать друг с другом… Скажи мне ты – трусы и сволочи – это одно и то же, или нет?.. Я буду гнать всех, кто в эти дни был в Москве…»

Навестивший запретную могилу на сороковины музыкант Николай Выговский скажет: «Каждый из нас, зрителей, терял ее лично, но вот на слова ее игру не переложить: в ней была духовная, мелодическая сила, излучающая особый свет».

А несчастный Мейерхольд примерно в те же дни на допросе во внутренней тюрьме НКВД дополнял свои прежние признательные показания: «Я скрыл от следствия одно важное обстоятельство. Я являюсь еще и агентом японской разведки. А завербовал меня Секи Сано, который работал в моем театре в качестве режиссера-стажера с 1933 по 1937 год…»

Сидевшие в соседних камерах другие «троцкисты» уточняли обстоятельства «изменнической деятельности» режиссера. Журналист Михаил Кольцов заявлял, что Мейерхольд был одним из осведомителей французского разведчика Вожеле. Писатель Исаак Бабель причислял Всеволода Эмильевича к антисоветской организации. Профсоюзный деятель Яков Боярский напоминал, что «именно он готовил режиссерский план массового действа к 300-летию дома Романовых. Позже он солидаризировался с Троцким и вместе с ним защищал Есенина. Пагубно влияет на Мейерхольда его жена актриса Зинаида Райх. Дошло до того, что однажды нарком просвещения Бубнов был вынужден вызвать ее к себе и сделать внушение, объяснив, как сильно она своим поведением вредит Мейерхольду…».

* * *

С квартирой Мейерхольдов вопрос решался фантастически быстро. Уполномоченные сорвали все печати, распахнули двери и велели вывозить имущество, включая уже описанное.

21-летней Тане с мужем и с годовалым сыном разрешили жить на даче. Костю на первых порах приютила Анна Романовна Изряднова. Он вспоминал о ней: «Удивительной чистоты женщина, удивительной скромности. После того, как я остался один, Анна Романовна приняла в моей судьбе большое участие. В довоенном 1940 и 1941 годах она всячески помогала мне – подкармливала меня в трудные студенческие времена. А позднее, когда я был на фронте, неоднократно присылала посылки с папиросами, табаком, теплыми вещами».

После Косте все же выделили комнатку в коммунальной квартире в Замоскворечье, где-то на Зацепе. Для студента, решили, с головой хватит. Главным образом Константина беспокоила сохранность его футбольного архива, всех многочисленных гроссбухов, испещренных цифрами, фамилиями, фактами, сравнительными таблицами, вырезок из старых газет и журналов, стопок разлинованных тетрадей. Когда удалось вывезти все до последнего листочка, он, неузнаваемо сумрачный, подавленный, растерянный из-за случившегося, впервые улыбнулся.

Татьяна же в те тревожные дни лихорадочно занималась спасением основной части мейерхольдовского архива – письмами, документами, фотографиями, стенограммами, публикациями, рукописями и пр. Все это правдами и неправдами удалось утаить от следователей и спрятать в Балашихе. Однако угроза сохранности бумаг все же оставалась. Татьяна обратилась за помощью к верному другу семьи Сергею Михайловичу Эйзенштейну. Гениальный кинорежиссер позже сам не мог объяснить, откуда у него неожиданно проснулись такие способности к «конспиративной» работе. Во всяком случае, в своем дневнике под названием «Сокровище» он так шифровал «операцию» по передаче ему на даче в Кратове архивных материалов Мейерхольда-Райх: «Тогда, когда все кругом мертво и перемешалось. С черного хода. Под крышей. Частью под навесом – над задним крыльцом. Частью в пространстве между скатом крыши и перекрытием кладовой. То самое – ради чего я приехал по зову девушки с синими кругами под глазами. Жарко, как в пекле, на этом получердаке, куда возможно проникнуть, лишь частично отодрав обшивку из досок. С неудержимой резвостью всесокрушения это делает шофер мой Леша Гадов. Рыжая пыль лениво колеблется над сизыми мертвыми папками. Лучи сквозь щели да мухи – они играют над этими грудами бумаги.

«Мы боимся за них. Сгорят. Мы боимся за дачу. Сгорит», – говорила мне за несколько дней до этого барышня, сейчас безучастно глядящая сквозь синие круги на груду папок. По двору проковылял полоумный старик – дед ее со стороны матери. «Все равно нам их не сберечь. Все равно пропадут. Возьмите…»

Освобожденные от жильцов роскошные апартаменты строители тут же разделили на две отдельные квартиры. В одной из них обосновался личный шофер самого Лаврентия Павловича Берия, уже возглавлявшего Наркомат внутренних дел. Хозяйкой второй квартиры стала 18-летняя красавица Вардо Максимилиашвили, личный секретарь все того же самого народного комиссара. Вардо, говорят, была прелестна в своей наивной простоте и играла роль отменно, уверяя всех, что понятия не имеет, кто тут ранее жил до нее.

* * *

Загадочное преступление в Брюсовском переулке, конечно, так и не было раскрыто. Хотя и Татьяна, и Константин Есенины неоднократно обращались за разъяснениями в соответствующие инстанции, ответы оставались стандартными – что через год после кровавого убийства, что через десять лет, что спустя полвека. В 1988 году Генеральная прокуратура СССР сообщала на запрос: «В настоящее время виновных лиц, совершивших убийство Райх З. Н., установить не представляется возможным».

Судьба Всеволода Эмильевича Мейерхольда сложилась так же ужасно, как и судьба его жены, матери детей Есенина.

«Председателю Совета Народных Комиссаров СССР

В. М. Молотову

От Мейерхольда-Райх Всеволода Эмильевича

Заявление

Вот моя исповедь, краткая, как полагается за секунду до смерти. Я никогда не был шпионом. Я никогда не входил ни в одну из троцкистских организаций (я вместе с партией проклял Иуду Троцкого). Я никогда не занимался контрреволюционной деятельностью…

Меня здесь били – больного шестидесятилетнего старика клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, этой же резиной били по ногам (сверху, с большой силой) и по местам от колен до верхних частей ног. И в следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось: на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Меня били по спине этой резиной, меня били по лицу размахами с высоты…»

В обвинительном заключении значилось: «В 1934–1935 гг. Мейерхольд был привлечен к шпионской работе. Являясь агентом английской и японской разведок, вел активную шпионскую работу, направленную против СССР… Обвиняется в том, что является кадровым троцкистом, активным участником троцкистской организации, действовавшей среди работников искусства».

Военная коллегия Верховного суда СССР в закрытом судебном заседании 1 февраля 1940 года приговорила Мейерхольда к расстрелу. На следующий день приговор был приведен в исполнение.

«Лежит неубранный солдат…»

Александр Есенин-Вольпин.

Лежит неубранный солдат

20/1–1945 г.

«Когда младший лейтенант Есенин пришел в батальон, его спросили:

– Поэт Сергей Есенин – однофамилец твой?

– Отец…»

Тьфу, вот же выдумали, чертыхался лейтенант, читая заметку «Сын Есенина» в свежем номере фронтовой газеты «Красный Балтийский флот». Вовсе не так все было…

Пока ждали построения и перекуривали в лесочке, Костя достал из вещмешка томик стихов отца и перелистывал затертые страницы. Капитан Савельев из соседней роты заглянул через плечо в книжку, удивился: «Стихи?» – «Ну да. А что?» – «Да ничего, просто интересуюсь. Поэзию любишь?» – «Люблю. Особенно одного поэта» – «И кого же?» – «Есенина». – «Есенина я и сам люблю, – сказал капитан, – особенно «Шаганэ ты моя, Шаганэ…» Знаешь?» Константин кивнул: «Конечно». А капитан вдруг спохватился: «Постой, а это не твой случайно родственник?» – «Отец». Вот такой состоялся тогда разговор.

В ноябре 1941-го, когда немцы вплотную подошли к Москве, студент четвертого курса инженерно-строительного института Константин Есенин добровольцем ушел на фронт. Перед самой отправкой Константин отнес на хранение последней жене отца Софье Андреевне чемодан, туго набитый бумагами и редкими изданиями Есенина.

В армии Есенина направили на Ленинградский фронт, он участвовал в боях, защищая город, в котором когда-то, давным-давно познакомились его мама и отец. После прорыва блокады попал на Карельский перешеек. Как-то, уже в конце войны, подсчитал, оказалось, что он двенадцать раз ходил в шыковые атаки. Двенадцать раз в штыковые – с ума сойти! – и выжил. Четырежды был тяжело ранен. Однажды была опасно повреждена кисть. Отправили в госпиталь, где началось сильное кровотечение. Хирург велел готовить раненого к операции, решил, что нужна срочная ампутация. Но вот ведь случай – врач еще раз взглянул в медицинскую карту, прочитал: «Есенин». Родственник, что ли? Сын? Хмыкнул доктор и спас руку. Потом сказал выздоравливающему: «Отцу свечку поставить не забудь».

Костя перечитывал заметку в «Балтфлоте»:

«Младший лейтенант Есенин воевал не хуже других… Научился Есенин во время войны по вою снарядов определять – надо ли залечь или можно спокойно пойти дальше… Война стала большим и обычным делом для этого безусого комсорга батальона…

– Комсорг Есенин… – рассказывал нам один из командиров. – Да, мы послали его в роту… Немецкие корабли по-прежнему били по берегу… Но Есенин поднял роту и повел в бой. Когда его ранило, никто не знал. Он скончался от потери крови…».

Да жив я, улыбнулся Есенин, жив, чего и вам всем желаю. Действительно, после того тяжелого боя в родной части комсорга недосчитались. Расторопные штабные писари, не мешкая, заполнили шаблон «похоронки» и отправили в Ташкент, где в эвакуации находилась сестра Кости Есенина Татьяна.

На самом же деле приключилась страшная и нелепая история. Очередное ранение вполне могло оказаться последним – шальным осколком молодому офицеру пробило легкое. После атаки, когда уже стемнело, погибших на поле боя подбирали бойцы похоронной команды соседнего соединения. Наткнулись на неподвижное тело, вмерзшее в кровавый лед. Пожилой старшина, мельком взглянув, привычно махнул рукой: «Готов» – и стал ломиком вырубать убитого изо льда. Ненароком наступил на руку, и «покойник»… застонал. Испуганный санитар тут же крикнул:

– Живой! Скорей давай дровни!

Тяжелораненого повезли к санитарному поезду. Через каждые десять-двадцать метров каменистой дороги Константин стонал от боли: «Стойте! Остановитесь! Больше не могу!» Дроги останавливались, а возница причитал: «Батюшки, к поезду не успеем…» И вдруг из громкоговорителя, со стороны станции – раздался едва различимый голос Левитана: «Наши войска перешли в наступление…» Есенин сквозь зубы чертыхнулся: «Вези дальше! Буду терпеть…»

После операции на спине у Есенина осталась отметина – шрам длиной в 17 сантиметров. Провалявшись несколько месяцев в госпиталях, он перед отправкой в действующую армию получил возможность на два-три дня побывать в Москве. Естественно, заехал на дачу в Балашиху. Отцовский архив был в плохом состоянии. В годы войны дача пустовала, несколько раз ее самовольно занимали чужие люди. «За несколько часов, что я был на даче, – рассказывал Константин, – мне удалось кое-что выбрать из этой смерзшейся груды бумаг в сарае. Целую связку забрал с собой и таскал потом по окопам и землянкам, пока все их до единой не зачитали мои однополчане…»

Окончательно возвратившись домой после победы, кавалер трех орденов Красной Звезды Константин Сергеевич Есенин первым делом восстановился в своем инженерно-строительном институте. Выбрал время и съездил к Толстой. Софья Андреевна сохранила чемодан с бумагами Есенина нетронутыми, в целости и сохранности. Они, кстати, крепко выручили студента, вчерашнего солдата. Прожить на нищенскую стипендию было практически невозможно, вот и пришлось продать в Главное архивное управление МВД СССР две тетради стихов, набело переписанных рукой Сергея Александровича. Жалел потом, да что сделаешь?..

«Вообще, – признавался он, – носить фамилию Есенин было довольно хлопотно, неоднократно предлагали ему сменить фамилию. Но это все, конечно, от скудности ума». В зрелые годы Константин Сергеевич говорил: «Я – не поэт. Это даже к лучшему: писать посредственные стихи мне просто стыдно, писать хорошие – нужен талант. Но Родину, Россию я люблю так же преданно, как мой отец поэт Сергей Есенин».

«Я послал всех к сатане и живу…»

«Мама считает меня сумасшедшим и уже хотела было везти к психиатру, но я послал всех к сатане и живу, хотя некоторые опасаются моего приближения. Ты понимаешь, как это тяжело, однако приходится мириться с этим и отдавать предпочтение и молиться за своих врагов. Ведь я сделал бы то же самое на месте любого моего соперника по отношению к себе, находясь в его условиях…»

Сергей Есенин – Григорию Панфилову

23 апреля 1913 г.

– Алик, вы уж, пожалуйста, не опаздывайте на собрание.

– Да-да, конечно, я помню, – кивнул аспирант Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, про себя ругнувшись: черт, ведь это же два часа как минимум коту под хвост! Ну ладно, стоит ли расстраиваться из-за пустяков? Возьму тетрадку со своими записями, поработаю, мешать, надеюсь, особо не будут.

Он ошибся – тема собрания оказалась столь замечательной, что Алик тотчас забыл о своих былых благих намерениях поколдовать над загадками аксиоматической теории множеств, принимаемых без доказательств. Секретарь партбюро механико-математического факультета товарищ Огибалов гневно клеймил некую группу студентов, которые, называя себя «Братством нищих сибаритов», ведут себя крайне вызывающе, держатся особняком, чураются других товарищей и уклоняются от участия в общественной жизни. Все мы, говорил Петр Матвеевич, тяжело глядя в зал, заполненный преподавателями, аспирантами и студентами, усматриваем в этом так называемом «братстве» все признаки создания тайной организации с неизвестными целями и считаем, что названным студентам не место в Московском государственном университете. Эти неучи…

Алик поднял руку: «Простите, можно вопрос?»

– Пожалуйста, – секретарь партбюро даже обрадовался паузе и проявлению активности участников собрания.

– Что заставило вас, Петр Матвеевич, сделать вывод, что организация этих студентов является тайной?

– Тот факт, что я не знал о ее существовании, – твердо заявил Огибалов.

– Извините, – невозмутимо продолжил аспирант, – но до сегодняшнего дня я не знал о вашем существовании, однако это не заставляет меня прийти к выводу, что вы существовали тайно.

Огибалов оторопел от столь замысловатого логического построения. Да и большинство присутствующих тоже…

Идя домой после собрания, Алик усмехался, вспоминая выражение лица Огибалова, и повторял эту фамилию на все лады: «Огибалов… Огибалов… Огибалов…», силясь понять, чем это она его так зацепила и какие вызывает ассоциации. Что-то знакомое, но что?.. Стоп, стоп. Знакомое созвучие… Ну, конечно! – Прон Оглоблин из есенинской поэмы «Анна Снегина». Дома он раскрыл томик отца, начал читать «Снегину». Ага, да вот же живой портрет деревенского революционера, криушанского мужика, нацелившегося пошалить-пограбить барское имение:

И нагло в третьем годе,

Когда объявили войну,

При всем честном народе

Убил топором старшину.

……………

У них там есть Прон Оглоблин,

Булдыжник, драчун, грубиян.

Он вечно на всех озлоблен,

С утра по неделям пьян…

А что, конечно, за таким все толпой, без разговоров пойдут. Герой, «первый парень на деревне»… Александр Сергеевич опять ухмыльнулся, вспомнив ошарашенную физиономию Огибалова. Хотя нет, конечно, на «булдыжника и драчуна» Петр Матвеевич никак не тянет, калибр не тот. Правда, бандитские повадки те же.

Неделю спустя после того памятного собрания Алик лицом к лицу столкнулся в институтском коридоре с Огибаловым. Раскланялись как ни в чем не бывало. Только Алик все же не сдержался и уже в спину удаляющемуся секретарю партбюро вполголоса пробормотал:

Таких теперь тысячи стало

Творить на свободе гнусь.

Пропала Расея, пропала…

Погибла кормилица Русь…

Петр Матвеевич нервно оглянулся: «Что вы сказали?» – «Да так, ничего. Стихи отца вдруг вспомнились. «Анна Снегина», не читали?» – «Почему же, читал…»

Да бог с ним!

Ребят-«сибаритов» Алик довольно неплохо знал – толковые, талантливые мальчишки. И Юра Гастев, и Коля Вильямс, и Слава Грабарь… Ну, собирались вместе, читали стихи, спорили, за девушками ухаживали, что в том дурного?.. Несколько раз приглашали его к себе в компанию, просили почитать стихи, о которых слышали и даже читали «в списках». Что он им читал? «Ворона», «Никогда я не брал сохи…», кажется, еще что-то. Ах да, «В зоопарке» им понравилось:

…И решил я заделать окно кирпичами,

Но распался кирпич от оживших лучей,

И, как прежде с Землей, я порвал с Небесами,

Но решил уж не мстить, а спокойно заснул.

И увидел, разбитый, с больными глазами,

Задрожал, заскулил и в воде утонул…

…Над домами взыграло вечернее пламя,

А когда, наконец, поглотила их мгла,

Я проснулся и долго стучался глазами

О холодные, жесткие стены угла…

Ну, поругивали они между собой то, что видели вокруг, посмеивались. Но и себя ведь тоже вышучивали. Да, не пускали в свой круг недостойных, сторонились, презирая бездарей, подхалимов, доносчиков, подлецов. Тоже грех? Что за глупые фантазии…

* * *

Оказавшись в Хлебном переулке, Надежда Давидовна подвела сына к старому дому:

– А вот здесь, Алька, я жила в начале 20-х, снимала комнату у хозяйки. Здесь мы часто встречались с твоим отцом. Моя комната ему очень нравилась, он даже говорил: красивая…

Потом, когда они добрели до Тверской, мама указала сыну на подъезд одного солидного дом: «Тут в те годы располагалось знаменитое кафе поэтов «Стойло Пегаса»… Собирались люди, читали стихи, затевали диспуты, пели, ну и кушали, конечно, выпивали… Там на стене, между двух зеркал, Якулов контурно изобразил портрет Есенина, а под ним были строки:

Срежет мудрый садовник-осень

Головы моей желтый лист…

Увидев отсутствующее лицо Алека, Вольпин спросила: «Тебе неинтересно?» Мальчик пожал плечами, промолчал.

Окончательно перебравшись из Питера в Москву в 1932 году, Надежда Давидовна время от времени совершала такие ностальгические прогулки по улицам города своей юности, иногда встречалась со старыми знакомыми. Поначалу непременно тянула за собой сына. Он подчинялся, но ее начинали тревожить его замкнутость, сосредоточенность на каких-то потаенных думах, вечное стремление уединиться в своем мирке, на некоем необитаемом острове, куда он никого не приглашал и не пускал. На всякий случай консультировалась со специалистами, показывала Алика лучшим столичным врачам. Один из маститых психиатров ей откровенно сказал: «Знаете, милейшая Надежда Давидовна, я не могу поставить мальчику окончательный диагноз. И никто не сможет. Шизоидный компонент, безусловно, наличествует, но, поверьте моему опыту, исключительно как следствие общей одаренности, граничащей с гениальностью». Мама гордилась тем, что в 16 лет Алек поклялся – никогда и ни при каких обстоятельствах не врать, даже по мелочам. И никогда не нарушал свой зарок.

Вне всяких сомнений, мощным, невидимым фактором состояния его души был особый «есенинский комплекс». Альке был год и семь месяцев, когда Сергея Александровича не стало. Много позже Есенин-Вольпин скажет: «Мои детские обиды уже не имеют большого значения. Ведь сейчас я понимаю, что папа всегда был самостоятельным человеком. До самой своей смерти он кормил нашу семью и не вел себя по отношению к нам как чужой. Хотя я, конечно, не могу похвастаться воскресными выходами всей семьей в парк или еще куда-нибудь. Прежде всего, я мамин сын… В моем метрическом свидетельстве записано: «Гражданин Вольпин Александр Сергеевич. Отец – Есенин Сергей Александрович, мать – Вольпин Надежда Давидовна».

Надежда Давидовна совершила, казалось, невозможное – болезненную часть личности сына она смогла обратить ему во благо. Окончив школу, Алек подал документы в Московский университет. До начала войны оставалось два дня. Играючи, с блеском сдал вступительные экзамены, и был принят. Мобилизации в армию он не подлежал в силу юного возраста. Но через неделю после начала учебы его все-таки вызвали на приписку в военкомат. «Даже не в военкомат, – уточнял Алек, – а на медицинскую комиссию… По всем статьям прохожу: годен-годен-годен. Я глазастый, запросто читал написанное даже вверх ногами. И вдруг вижу: написано «негоден, шизофрения». Я задаю врачу вопрос, что это значит: «Слушайте, но я хочу стать ученым». – «Это вам не помешает». Не помешает – прекрасно, это я усвоил…»

Потом психиатр все-таки пригласила маму и сказала, что у сына, «конечно, этого диагноза нет. У него есть черты шизоидной личности, но он не болен. Однако в армии он мгновенно погибнет». О состоявшемся разговоре сын тогда, естественно, не знал. Когда мама все-таки призналась, Алек говорил: «Формально меня признали шизофреником. Почему, этого я не знаю. Одна из тайн моей жизни. Кто-то, наверное, для этого что-то делал…»

Играючи поступил, играючи учился, а в 1946-м он с отличием окончил механико-математический факультет МГУ.

К 1949 году Алик уже завершал работу над диссертацией по топологии (в научных кругах его работа по сей день считается классической). А еще писал стихи, не без имажинистского акцента. Кстати, в материалах следственного дела «Братства нищих сибаритов» фигурировали в качестве «вещественных доказательств» тексты дерзких стихотворений Есенина-Вольпина. Провинившихся студентов тогда из университета, естественно, исключили. Позже судили, приговорив к немалым срокам. И только слезные ходатайства сиятельного папаши одного из них – Игоря Грабаря, придворного живописца и лауреата Сталинской премии, несколько облегчили строгую кару. Впрочем, папины регалии вряд ли помогли бы юным оболтусам. Сработали неформальные связи, честно обретенные Игорем Эммануиловичем в лихие послевоенные месяцы, когда ему было доверено руководство группой экспертов так называемой «трофейной бригады». Лучшие советские искусствоведы, живописцы и скульпторы шустро фильтровали и оприходовали эшелоны с произведениями искусства из лучших музеев Европы.

Словом, история «нищих сибаритов» самого Есенина-Вольпина коснулась лишь краешком. Обошлось, пожалели, пожурили и освободили от ответственности. В материалах дела Алек проходил как не вполне здоровый человек с поэтическими задатками. Честно глядя в глаза следователю, молодой, многообещающий ученый говорил: «В связи с официальной версией о моей невменяемости советую судить о моем интеллекте по моим научным работам и стихам. «Невменяемость» не помешала мне защитить кандидатскую диссертацию…»

Вскоре кандидат математических наук Есенин-Вольпин был направлен на преподавательскую работу в украинский город Черновцы. Но уже в конце июня 1949-го был арестован местными органами МГБ по обвинению в антисоветской агитации и под конвоем препровожден в родной город Ленинград. «Арестовали, главным образом, за стихи, – полагал Александр Сергеевич. – Допросы, шантаж, особое совещание… По тем временам я отделался довольно легко, просидев около года в сумасшедшем доме на Арсенальной…» Но – продолжение следовало, и постановлением Особого Совещания Есенин-Вольпин был отправлен в ссылку в Карагандинскую область как социально опасный элемент.

Кстати, о своей двойной фамилии Алик говорил: «Я никогда не привлекал бы фамилию отца в целях защиты, но меня на Лубяночке стали об этом спрашивать, и я понял, что помешать мне это не может… От рождения я Вольпин. Но меня все равно окликали «товарищ Есенин».

* * *

– Алик, сегодня у Оли день рождения. Придешь?

– Конечно! А что подарим?

– Есть подарок. Потом сочтемся.

Каждый новичок, прибывавший на поселение, сразу возбуждал повышенный интерес. Разумеется, в первую очередь для надзирающих товарищей, но не в последнюю – для «аборигенов», которые ждали хоть каких-то вестей с Большой земли. Сами собой образовывались колонии ссыльных. Вертухаи тому не препятствовали – наоборот, так для контроля было удобнее: всегда знаешь, кто где, у кого и с кем.

Когда в школе рабочей молодежи появился новый преподаватель математики, поселенцы сразу занялись наведением справок. Судя по рассказам, молодой человек казался со странностями. Он приходил в класс, сбрасывал пальто, которое могло оказаться даже на полу, потом садился на стол, закуривал и начинал говорить какие-то сложные и мало кому понятные вещи. При этом лишь какие-нибудь две старательные, прилежные девочки, сидящие на первой парте, пытались его слушать, а все остальные занимались черт знает чем: могли перекидываться в картишки, бродить по классу, входить-выходить и бродить по коридору, могли даже выпивать, устроившись на «камчатке». А учителю все равно, без устали проповедует свои какие-то очень заумные теории, совершенно не обращая внимания на то, понимают его или нет…

Как зовут учителя? Ишь ты, Александр Сергеевич. После старожилы-«карагандинцы» узнали адрес загадочного преподавателя и запросто заявились к нему на квартиру в Тихоновку. Поднадзорные, как правило, быстро сближались, с доброй иронией и пониманием относясь к некоторым слабостям и странностям поведения или характера вновь обретенных друзей. У новичков же, со своей стороны, тоже особого выбора не было.

…В тот вечер у Ольги Львовны[13] собрались только свои, самые-самые: смешной очкарик, поэт Эмка Мандель[14], неразлучная пара молодоженов – Юра Айхенвальд с Вавой-Валерией и, конечно, Вольпин. Украшением стола была бутылка портвейна «777» – редкость по тем временам для этих мест необычайнейшая. Первый тост, как водится, был за именинницу. Когда разлили по второй, с рюмкой поднялся Алик. Хозяйка с опаской посмотрела на него: Вольпину пить категорически было нельзя – хмелел с наперстка.

– Я пью, – своим скрипучим голосом громко провозгласил Алик, – я пью за то, чтобы подох Сталин!

– Алек, замолчи! – ахнула хозяйка. – Ты же погубишь и меня, и себя! Молчи!

– Я свободная личность, – надулся Алик. – Я говорю то, что хочу. Я пью за то, чтобы подох Сталин!

Он даже не обратил внимания, что никого из гостей за столом уже не было. Именинница попыталась зажать ему рот и как-то неловко, отнюдь не с женской силой двинула Алика по губам. Он покачнулся и, поскользнувшись, рухнул на пол. И вот же упрямец, даже лежа повторял: «Я хочу выпить за то, чтобы подох Сталин! Я свободная личность! И не смейте затыкать мне рот!» Потом кое-как поднялся, сказал:

– Я презираю вас, как все МГБ, – и гордо удалился.

К тому времени в комнату вернулись пропавшие гости, караулившие под окнами, опасаясь вертухаев, которые мигом появлялись там, где группками собирались ссыльные:

– Все в порядке. Никого. Алик домой побрел.

На следующий день Валерия по просьбе Ольги Львовны навестила Вольпина:

– Вавка, отнеси ему вчерашний пирог, он ведь его так и не попробовал, и попроси за меня прощения.

Алик страдал, прикрывая рукой синяк под глазом и разбитые губы. Вчерашней имениннице Ольге Львовне он передал свой подарок – томик Лермонтова с трогательными словами: «Дорогой Тигре Львовне, которая бьет не в бровь, а в глаз».

Через несколько дней он появился в швейном ателье, где работала Ольга Львовна. Увидев, что следы боевых ран почти незаметны, Адамова обрадовалась:

– А-а! Пришел! Уже не сердишься на меня?

– Неужели вы, Оля, думаете, что этот подлец Сталин мог нас поссорить? – заорал Алик на всю мастерскую.

«Это конец», – решила несчастная поселенка. Но обошлось. Благоразумные девочки, работавшие в ателье, сделали вид, что ничего не слышали. Пронесло.

Старожилы опекали Алика, нередко выручая его в ситуациях, которые грозили всем немалыми неприятностями. Он же объяснял свои поступки уроками, полученными в психушке. Первый – полная свобода поведения. Говори, что думаешь, и обязательно туда угодишь. Потому в застолье он время от времени вскакивал и во все горло требовал: «Смерть бандиту Сталину и фашистскому Политбюро!» Как-то раз с хулиганской помпой, демонстративно сжег на заднем дворе большой портрет Сталина. А бывало, прямо на улице вдруг начинал выкрикивать:

– Да здравствует бактериологическая война!

Хорошо еще, что со стороны весь этот эпатаж казался просто пьяным бредом.

Коржавину, с которым они в ссыльные годы особенно сблизились, Есенин-Вольпин рассказывал о причинах своих злоключений: ареста, допросов в МГБ, перевода в психиатрическую лечебницу. Поэзии старался не касаться, говорил, что стихи он практически оставил,

«…пишу очень мало, и то лишь в тех случаях, когда атмосфера духовного гнета выводит меня из равновесия». Вот, например, в питерской тюремной психбольнице обстоятельства вынудили его написать такие строки:

Нам было пресно – петь псалмы на воле

И лить елей, порядку не вредя, –

И стыдно жить, гнилой урок твердя

В наш гнусный век о прежнем произволе.

И мы смеялись, как мальчишки в школе, –

А славящим всемирного вождя

Мы вторили, забавным находя:

– Хвала, хвала великому Лойоле!

…И вот мы доигрались: мы в тюрьме…

Крепки ли мы? Что нам грозит? В уме

Мелькают безнадежные догадки…

…Мы запирались в солнечные дни

Для самой беспокойной болтовни…

…Какая глупость – фронда без рогатки!

– Что касается посадки… Понимаешь, приезжала к нам в университет иностранная делегация (кажется, французских студентов, точно не помню), – вспоминал Алик. – Я увязался их сопровождать. Ну и многое показывал, а заодно и рассказывал…

При этом, чувствовал Коржавин, слово «рассказывал» Алик многозначительно подчеркивал. Естественно – рассказывал Алик именно о том, что скрывалось, а уж в том, что среди мыслей, которыми Алик делился при этом с иностранными гостями, не было ни одной дозволенной или терпимой начальством, вообще не может быть сомнения. Иных у него не было (кроме как в науке), а выражать не свои мысли Алик просто не умел. Так что ему было за что «залететь». Одного такого приключения по тогдашним временам было для этого достаточно. А было их не одно: строй, при котором мы жили, он и на дух не принимал – и выражал это открыто. И не только иностранцам. Кстати, иностранцы в деле даже не фигурировали (и немудрено – их же не вызовешь, как свидетелей), фигурировало только чтение стихов (в том числе знаменитого «Ворона») и высказывания, но что от чего пошло – кто может знать?..

Как там у него? «О сограждане, коровы и быки! /До чего вас довели большевики…»

Бессрочные ссыльные срока и странствия по сталинским «артекам» для Есенина-Вольпина, Коржавина, Айхенвальда и многих тысяч других прервались вместе со смертью вождя всех времен и народов. Матушке, Надежде Давидовне, оставалось только сетовать, что растерял Алек в треклятой Караганде свои золотые кудри из-за омерзительнейшей воды и пищи, а ведь в юности невероятно был похож на отца своей золотой головушкой…

«Только предупреждаю: галстуков я не ношу… –

с некоторым смущением признался Костя. И добавил: – Да и рубашки себе покупаю не по размеру, а по расцветке… Но все равно, Цеза, я приглашаю вас в театр».

Сицилия Марковна улыбнулась, с сомнением посмотрела на неловкого ухажера и пообещала: «Ладно уж, посмотрим». Про себя подумала: «Лучше бы ботинки себе починил, вон ведь как дырочку старательно маскирует, чуть ли не боком ходить пытается…»

– У вас такое необычное имя, Цеза…

Она польщенно засмеялась: «Да будет вам, Костя. Ничего необычного, с чего это вы взяли? Я же вам говорила, что я родом из Владивостока. А это – город-порт. Мой старший братец как-то увидел у причала огромный океанский пароход, который назывался «Кронпринцесса Сицилия», и ему до того понравилось это имя – Силиция, что он взял с мамы слово (а она была беременна мной), что если родится девочка, то ее только так и назовут… Вот с тех пор и мучаюсь. Ну, а для домашних и друзей я просто Цеза, а не какая-то там Сицилия.

– Ну что вы! – Костя бурно запротестовал. – Имя очень красивое, и так вам подходит.

Они свернули с Ленинградки на улицу Правды, прошли еще немного, миновали «Булочную», «Молочную», и Сицилия замедлила шаг у темного высокого дома: «Вот мы и пришли. Здесь я живу. Домой не приглашаю – там мама и сын. Он немного прихворнул, так что, сами понимаете, не до гостей…»

– Конечно, конечно, – мгновенно согласился Константин. – Конечно, конечно, вам надо идти. Простите. Завтра увидимся?

– Давайте тут, у 2-го часового, там есть «Фотография», знаете? В семь устроит?

– Хорошо. Я к тому времени уже освобожусь. А «Фотографию» знаю. Я там даже как-то снимался вместе с братом.

– У вас есть брат? Вот не знала, – заинтересовалась Цеза. – О сестре знаю, а…

– Брат… – чуть замешкался Костя, – Юра погиб.

– Извините.

– Ничего, до завтра.

Перед тем, как зайти в подъезд, Цеза обернулась, чтобы махнуть рукой своему провожатому. Но Кости и след простыл: он уже спешил обратно, к Ленинградке. Несколько разочарованная, Цеза поднималась по лестнице и думала о нем: «Смешной… Ведь взрослый мужик уже. Подумать только, фронтовик, три ордена Красной Звезды, ранения… Девочки говорили, что уже был женат, но из-за неладов в семье недавно развелся… А смущается, как пацан… Странно. Не красавец, конечно. Кожа какая-то серая. Но зато глаза добрые, доверчивые, теплые… В общем, будем считать так: лицо вполне одухотворенное».

Они могли познакомиться еще несколько лет назад, когда Цеза только поступила в инженерно-строительный институт. «Костя свою учебу там заканчивал, – вспоминала она, – и все девчонки бегали на него смотреть. И мне говорили: «Пойдем, познакомим тебя с Есениным! Ну, с сыном…» Но я тогда не пошла».

А потом МИСИ ей окончательно разонравился, и она перевелась в педагогический. Но студенческая Москва тех лет была городом тесным, и вскоре они с Константином все же встретились в одной веселой компании в Балашихе. Оказалось, что здесь, поблизости, у Есениных была дача.

Костя к тому времени уже работал прорабом на стройке. При этом страшно стеснялся своей унизительно мизерной зарплаты. Даже как-то признался Цезе, что, будучи студентом, получал больше – и стипендию, и какую-то персональную пенсию за отца. В сумме это значительно превышало прорабское жалованье.

Но постепенно дела у Константина Сергеевича все же наладились, пошли в гору, его назначили главным инженером строительного управления, которое занималось какими-то особо важными объектами на грандиозной стройке – стадион в Лужниках. Костя пропадал там с утра до вечера. Разговоров же о своей работе при встречах Цеза старательно избегала: о чем там рассказывать – школа, уроки, педсоветы, тетради, ученики-лоботрясы. Впрочем, сам Костя особо и не расспрашивал.

В разговорах у нее, естественно, возникали вопросы о Есенине, каким он все-таки был человеком, спрашивала об их отношениях с Зинаидой Николаевной Райх. Об отце Костя говорил не слишком охотно, при этом всегда ссылался только на мнение матери. В частности, об их разлуке как-то обмолвился: «Безусловно, судя по рассказам матери и тети Зины Гейман, тут сыграли роль «друзья» отца из группы «мужиковствующих», которые неприязненно относились к моей маме. Да она и сама их терпеть не могла, видя их тлетворное влияние на отца. А тех особенно раздражала нерусская фамилия матери – Райх… «Мужиковствующие» – Клюев, Орешин и компания – настаивали на еврейском, нерусском ее происхождении, в то время как мать у нее была русской, а отец – Николай Андреевич Райх – выходцем из силезских немцев. Правда, национальная принадлежность его предков затерялась в метриках прошлого века…»

К себе, в девятиметровую комнатку в коммуналке на Большой Пионерской улице, куда его выселили после гибели Зинаиды Николаевны, Костя свою подругу не приглашал. А вот дом Цезы со временем стал навещать с удовольствием. Тем более, что сын ее к маминому ухажеру очень привязался. В благодарность Константин Сергеевич частенько брал его с собой на футбол. «Сын, – вспоминала Цеза, – мне говорил: «Мама, ты его не прогоняй. Чем он тебе мешает? Пусть у нас на диванчике посидит…»

Пусть сидит. Хотя… «Я вообще считала, что муж должен быть солиднее и старше, – полагала Сицилия Марковна. – Я чувствовала в нем легкомыслие… Он был такой сладкоежка, часто приносил с собой торт «Сказка»… Ему ни до кого не было дела! Он весь был в футболе, своих интересах. Потом все-таки оставались люди – окружение Мейерхольда и его отца, и все его в какой-то степени опекали. И даже очень опекали его женщины, которые когда-то были близки с Сергеем Есениным…»

Впрочем, ее это мало трогало: «Я с детства любила стихи Сергея Есенина и упивалась ими, как и все. Но я не переношу талант одного на интерес к другому – родственнику… Естественно, я знала мать поэта, его сестер. Конечно, Константин был знаком со многими известными артистами, с окружением Мейерхольда, все они знали его еще мальчиком…» О братьях Кости она больше не спрашивала, ей было достаточно знать то, что Юра был в свое время расстрелян, а младший – Алек уже успел побывать в ссылке. Ну, а с сестрой Татьяной они уже успели познакомиться.

Когда зашел разговор о женитьбе, Сицилия Марковна заявила, что для нее штамп в паспорте не столь уж обязателен, что она согласна и так поддерживать отношения. Но у Константина были свои принципы: «Если ты не хочешь регистрации, значит, для тебя окончательно вопрос не решен».

Даже по дороге в ЗАГС Цеза не смогла удержаться: «А может, давай не пойдем?» Тут он не выдержал: «Ты что?! Как ты можешь? Ты бросаешь меня?! Именно сейчас, когда у меня такие неприятности на работе?!» Хотя свадьбы как таковой не было. Просто купили билеты на концерт Аркадия Райкина, посмеялись от души, и все.

«Был Костя очень скромный человек, нос не задирал. Но потом его начали носить на руках, приглашать на выступления, – с ноткой раздражения вспоминала семейные будни Сицилия Марковна. – И на вечера памяти Сергея Есенина, и на всякие футбольные мероприятия. Организаторы даже обижались, что вот, мол, там ты был, а у нас нет… Он сам изменился, говорил: «Знаешь, возьмешь микрофончик и ходишь свободно так по сцене!» Ну и орда женщин, разумеется, и прочее, и прочее…

Вот так и получилось, что я домработница, а он туда, а он сюда. Причем к сыну моему вообще никак. Хотя сын очень тепло к нему относился и тянулся. Писал стихи, просил Костю почитать, оценить. Но тот мог вести беседы только о своем футболе. А ведь я ему говорила, когда мы решили жить вместе: ты подумай! Ведь у меня же ребенок, сын! Какая бы ни случилась ситуация, я должна быть на его стороне. Его защитить некому. Если не лукавить, то одним из расчетов у меня было: он такой спортивный, он этим будет близок сыну. А тут, куда бы мы ни шли, сын становился не нужен, его оставляли дома. Я, конечно, виновата в этом. Надо было проявить инициативу, потому что у меня приятельница всегда таскала с собой ребенка…»

Служебная карьера Константина Сергеевича развивалась по восходящей, но спокойно, неторопливо, без резких взлетов и падений. После руководства отделом в «Главспецстрое» стал референтом в Совете Министров по вопросам строительства, затем главным специалистом Госстроя РСФСР. Однако болезни, спровоцированные давними фронтовыми ранами, заставили оставить профессию, и он полностью сосредоточился только на своей любимой футбольной статистике. К его занятиям относились по-разному: кто как к чудачеству, кто с уважением и серьезно, а иные с нескрываемой завистью – мол, нашел, хитрец, себе синекуру: собирает себе в охотку всякие странные циферки и фактики, записывает фамилии, кто кому куда забил, на какой минуте, и к тому же еще и денежку за эту ерунду получает…

Константин Есенин, мало обращая внимания на своих оппонентов, говорил: «Страсти человеческие всегда удивляют людей бесстрастных, не способных на увлечения, задубевших в своем восприятии мира только через стеклышки практицизма».

* * *

Неожиданное приглашение посетить Министерство культуры Константина Сергеевича и заинтересовало, и заинтриговало. Встретивший его молодой чиновник, начальник одного из управлений, был максимально доброжелателен, предупредителен и радушен. Поговорив о делах футбольных, коснувшись прогнозов и шансов «Спартака» на успех в нынешнем первенстве СССР, он как бы вскользь сказал:

– Да, Константин Сергеевич, я тут краем уха слышал, что вы собираетесь во Францию…

– Да, знаете ли, в кои-то веки. Всю жизнь мечтал, а тут командировка! Я смотрел: у нас там такая грандиозная программа!

– Да-да, я знаю. В Париже есть что посмотреть, бывал, видел… А как вы относитесь к Шагалу[15] ?

– К Шагалу?! Марку Шагалу? – изумился Есенин столь неожиданному повороту разговора. И насторожился. – Нормально, в общем-то, отношусь. Жаль только, что он живет на Западе, а не на родине. Он же такой патриот…

– Ну да, ну да, – кивнул чиновник. – Мы это знаем. А вам известно, что Марк Захарович в молодости дружил с вашим отцом?

– Мама что-то рассказывала. Но деталей я, естественно, не помню.

– А я вам помогу. Мне тут подобрали некоторые любопытные документы. Вот, например, что рассказывал Марк Захарович о поэтических вечерах в Москве начала 20-х годов: «Мне больше нравился Есенин, с его неотразимой белозубой улыбкой. Он тоже кричал, опьяненный не вином, а божественным наитием. Со слезами на глазах он бил кулаком, но не по столу, а себе в грудь и оплевывая сам себя, а не других… Есенин приветственно помахал мне рукой. Возможно, поэзия его несовершенна, но это после Блока единственный крик души в России…» Каково?

Константин Сергеевич не нашелся что ответить и лишь согласно кивнул: «Конечно, лестно из уст такого художника…»

– Я вам скажу больше, Константин Сергеевич. На Западе вышла книга стихов Сергея Александровича с чудесными иллюстрациями Шагала. То есть у Марка Захаровича, безусловно, особое отношение к творчеству вашего отца, нашего национального поэта.

Есенин-младший вновь вынужденно кивнул. Чиновник кашлянул:

– В связи с этим у нас, Константин Сергеевич, возникла такая мысль – поручить вам взять на себя, так сказать, особую дипломатическую миссию. Как и вы, мы хотим, чтобы наш художник Марк Шагал вернулся на родину. Он и его искусство принадлежат советскому народу. Мы гордимся им, понимаете? И вы, как сын его друга, могли быть, как бы поточнее выразиться, неофициальным нашим представителем, который мог бы провести предварительные переговоры с художником на предмет его возвращения.

Даже нет, не переговоры, а, если можно так выразиться, прозондировать мнение Шагала на сей счет. Вы меня понимаете?..

– П-п-понимаю, – чуть заикаясь, сказал Константин Сергеевич. – Но согласитесь, предложение несколько неожиданное. И потом, как я смогу с ним встретиться, повидаться? Это же мировая звезда первой величины, к нему же наверняка не подступиться…

– Это не ваша забота. Это мы берем на себя. И организацию встречи, и подарки с родины. Все это мы обеспечим. Уверен: он будет рад встрече с соотечественником, к тому же носящим такую фамилию… Вы как, в принципе согласны?

– Конечно, – приободрился Есенин. – Я с удовольствием встречусь с Марком Шагалом.

…Такое свидание действительно состоялось в загородном доме художника. Шагал был искренне рад встрече с сыном Есенина. Наговорил множество комплиментов Сергею Александровичу, вспоминал: «Он был чрезвычайно красив! Мы были примерно одного возраста, но все же тогда я был значительно моложе! Мне повезло. Он одарил меня своей любовью. Мне кажется, что суть нашего искусства была похожа, но мы тогда редко это обсуждали…» Но вот к разговору о возвращении в СССР сразу отнесся настороженно, даже с некоторой опаской. Потом все-таки оттаял, конечно, помянул о Витебске, о дорогих сердцу местах, расчувствовался…

По возвращении в Москву Константин Сергеевич вновь посетил Министерство культуры, «отчитался о проделанной работе». Его поблагодарили, похвалили и пообещали продолжать «дружить», во всяком случае, всегда прийти на помощь в случае нужды…

Через какое-то время, в конце 50-х, Советский Союз первой из Шагалов посетила дочь художника Ида. Но сам мастер по приглашению Министерства культуры приехал в Москву только в 1973 году. В Третьяковской галерее была устроена его персональная выставка. В благодарность Марк Шагал подарил Третьяковке и Пушкинскому музею несколько своих драгоценных работ.

Москва, Дом приемов, 17 декабря 1962 года

«Никогда!» – сказала птица… За морями заграница…

Тут вломились два солдата, сонный дворник и майор.

Перед ними я не шаркнул, одному в лицо лишь харкнул, –

Но зато как просто гаркнул черный ворон: «Nevermore!»

И вожу, вожу я тачку, повторяя: «Nevermore…»

Не подняться… «Nevermore!»

Александр Есенин-Вольпин. Ворон

…В зале слегка оживились, а Никита Сергеевич по-доброму, отечески улыбнулся: «Вы помните: это, говорит, голова, а это – то-то. В общем, я не могу объяснить, автор вам поможет разобраться, он мне помогал. Я просил принести это, пусть люди посмотрят. Но нет этого, видим, сам автор считает это недоработанным…»

Зал намек «первого» понял и захихикал. Хрущев подвел черту: «Ну ладно, обойдемся и без этого, хватит и что есть» и снисходительно кивнул временно онемевшему оратору: «Извините, я вас перебил».

Секретарь ЦК Ильичев, замерший на трибуне, в полупоклоне чуть ли не уронил голову на грудь:

– Каждому оратору приятно, когда есть такие хорошие вставки.

Хрущев опять не удержался от реплики вдогонку своей, уже упорхнувшей невнятной мысли и буркнул: «Разные вкусы. Что для одного хорошо, другому не нравится».

Ильичев тут же поймал паузу и продолжил:

– Как я уже говорил, разные буржуазные журналисты, аккредитованные в Москве, выискивают различных недовольных, по различным причинам недовольных людей, в нашей стране, но занимающихся сочинительством, приобщенных к литературе. Они пытаются приобрести у них произведения, чернящие нашу жизнь.

Сравнительно недавно в Нью-Йорке была издана книга Александра Есенина-Вольпина, сына Есенина, «Весенний лист». Автор книги – сравнительно молодой человек, родившийся в 1924 году, окончил механико-математический факультет и аспирантуру Московского университета и даже защитил диссертацию на степень кандидата физико-математических наук. Говорят даже, что в математической области просто был способный человек, ему бы трудиться и создавать те кирпичи, – секретарь ЦК покосился налево, в сторону Хрущева, – те кирпичи, о которых говорил Никита Сергеевич, класть хорошие добротные кирпичи в фундамент… А он решил положить другие «кирпичи», какие – я вам сейчас передам.

Он написал стихи и сочинил философский трактат. Что касается философского трактата, то кредо его таково: «анархия – мой политический идеал». А каково его идейно-художественное кредо? Вот как он изображает нашу жизнь, советских людей:

Как я многого ждал! А теперь

Я не знаю, зачем я живу

И чего я хочу от зверей,

Населяющих злую Москву!

…Женщин быстро коверкает жизнь.

В тридцать лет уже нет красоты…

А мужья их терзают и бьют

И, напившись, орут как коты.

А еще – они верят в прогресс,

В справедливый общественный строй;

Несогласных сажают в тюрьму,

Да и сами кончают тюрьмой.

Такие подлые «откровения», конечно, привлекли зарубежных издателей. Есенин-Вольпин с презрением пишет о нашей молодежи, призывая ее к самым черным делам, убеждает ее подняться против социализма. Он настолько пропитан ненавистью, настолько мыслит «соками желчного пузыря», что даже тем, кто пойдет за ним, он не сулит никакого добра.

Этот человеконенавистник исповедуется перед зарубежным буржуазным миром:

Очень жаль, но не дело мое

Истреблять этих мелких людей,

Я зато совращу на их казнь

Их же собственных глупых детей!

Эти мальчики могут понять,

Что любить или верить – смешно,

Что тираны их – мать и отец –

И убить их пора бы давно!

Эти мальчики кончат петлей,

А меня не осудит никто, –

И стихи эти будут читать

Сумасшедшие лет через сто!..

Ильичев сделал паузу и многозначительно посмотрел в зал. А Никита Сергеевич, повернувшись к соседу по президиуму, второму секретарю ЦК Фролу Романовичу Козлову, сокрушенно покачал головой и шепнул на весь зал (микрофон торчал прямо перед ним на столе): «Говорят, этот Есенин душевнобольной. Но мы его полечим». Козлов улыбнулся и поставил закорючку в блокноте.

Оратор, между тем, не унимался:

– Вот характерный образец звериной идеологии врагов социалистического строя, советского общества, строящего коммунизм.

За рубежом книга Есенина-Вольпина разрекламирована как манифест нового поколения «бунтующей» советской молодежи. Конечно, этот проходимец не имеет никакого отношения к советской творческой интеллигенции – это сгнивший на корню ядовитый гриб!

Но мы не можем закрывать глаза на то, что среди наших молодых литераторов встречаются поэты и писатели, которые нет-нет да и пальнут по своим, возведут в герои какого-нибудь фыркающего скептика или начнут проповедовать цинизм и пошлость, только чтобы не быть похожим на всех.

Конечно, такого рода фактов у нас уж не так много для такой страны, для такого народа и партии, делающей такое великое дело, как строительство коммунизма.

Главное направление в развитии нашей литературы и искусства – это здоровое направление, наша творческая интеллигенция – надежный помощник партии. Но именно поэтому и нетерпимы те ненормальные явления, которые встречают протест у нашего народа, умеющего по достоинству оценивать произведения литературы и искусства…

* * *

– Ну что, Алик, поздравляю! Ты у нас теперь практически классик. Тебя вожди цитируют!

– Не понял, – поморщился Есенин-Вольпин.

– Ай, не скромничай. Или я первый, кто тебе радостную новость сообщает? – гость шутливо засуетился. – Тогда с тебя причитается.

– Ладно, Эмка, проходи, раздевайся, рассказывай, что случилось-то?

– А то и случилось, Алик. – Коржавин снял пальто, отряхнув тающие снежинки, разулся и только потом вытащил из авоськи нечто продолговатое, округлое, завернутое в газету, но легко узнаваемое. – Держи, берег для особого случая.

Друзья прошли на кухню, где торжественно водрузили на стол бутылку замечательного армянского коньяка «Двин».

– По какому поводу гуляем? – обернулась Вика, возившаяся у плиты.

– Есть повод, Викуля! Алик, посуду! Итак, сегодня на Ленинских горах, в Доме приемов состоялось историческое событие – все наши вожди во главе с самим Хрущевым встречались с представителями творческой интеллигенции. И товарищ Ильичев дважды обращался к творчеству твоего, Вичка, мужа. Вы представить себе не можете, какая это честь…

– А кто такой Ильичев? – наивно поинтересовался Вольпин.

Гость снисходительно улыбнулся: «Алик, ты неисправим. Ну как это «кто»? Секретарь ЦК КПСС, главный идеолог Советского Союза. Ну, чтобы тебе понятней было: Жданов номер два, изделие образца 60-х».

– Спасибо, – кивнул Вольпин. – Только этого мне еще не хватало. А ты-то сам откуда знаешь?

– Добрые люди донесли. Под большим секретом. Серега там был от Союза художников, ты его не знаешь. Так вот, он все старательно записывал. Товарищ секретарь с выражением цитировал: «Как я много ждал, а теперь я не знаю…» И еще: «Очень жаль, но не дело мое…» Но там он, по-моему, чуть переврал или добавил от себя – после твоих «мелких людей» как бы уточнил: «населяющих Москву…» Правда, Ильичев еще сказал, что ты способный математик, но анархист… Ну, давай!

Алик разлил по рюмкам золотистый ароматный напиток.

– Кстати, кроме тебя, он больше никого не цитировал, ни Евтушенко, ни Вознесенского. Хотя нет, пардон, Новеллу Матвееву двумя словами вспомнил.

– В общем, остается ждать повестки, – улыбнулся хозяин квартиры. – Спасибо, товарищ Ильичев. Это у него партийная кличка, что ли? Ильичев… Лампочка Ильича…

– Не знаю. Вроде бы нет. Хотя все возможно. Но, по-моему, после Молотова псевдонимы они уже не используют.

– Не то что ты, Эмка, – Алик тронул друга за плечо.

– А что я? Ты попробуй найди такого редактора, который после Мандельштама осмелится печатать поэта Манделя! А ты говоришь: «лампочка Ильича»… Кстати, ты, хитрец, сам же говорил, что ты рожден Вольпиным.

– Да, говорил, – не стал отрицать Алик. – «Есенин-Вольпин» мой научный псевдоним. Я его взял по предложению моего руководителя – академика Александрова, который знал моего отца лично…

Разумеется, тот вечер «Двином» только начался. Тем более, Караганду вспомнили. О том, как однажды Алик отправился провожать друзей до шоссе, проходившему через Тихоновку до Темиртау. Они шли тогда вдоль дороги. Издалека увидели убогие «зэковозы», которые везли заключенных из рабочих зон в жилые. Бесконечные грузовики с зэками направлялись в лагерь…

– А ты, фрукт, все карабкался на насыпь и ошалело орал: «Привет, товарищи! Держитесь! Мы с вами! Скоро наступит свобода!» Помнишь, Алик?

Вольпин даже приосанился: «А как же!»

– Честно сказать, – усмехнулся Коржавин, обращаясь больше к Вике, – нам тогда не было достаточно ясно, насколько скоро наступит свобода для этих несчастных зэков, но было совершенно ясно, что, если не принять срочные меры, мы сами, и причем на самом деле скоро, окажемся рядом с ними.

– Не факт! – возразил Алик.

– И что же было дальше? – спросила Вика.

– Что? – Наум усмехнулся. Он и сейчас ясно видел картину: машины с бортами, надставленными фанерой, четко вырисовывались в лучах заходящего солнца. Шли они нескончаемой кильватерной колонной, держа интервал метров в триста…

– Вот этот интервал нас и спас, – объяснил он своей внимательной собеседнице. – Мы сталкивали Алика с насыпи, как раз когда подходила очередная машина, которую он собирался поприветствовать. Он вскарабкивался навстречу следующей, но мы сталкивали его опять. И так пока не прошли все машины и уже не стало кого приветствовать. Это все было на закате, но еще при вполне дневной видимости. Народ вокруг глядел на нас с большим удовольствием, не вникая толком в детали и думая, что мы унимаем перебравшего товарища, который норовит с пьяных глаз под колеса кинуться.

Вика засмеялась: «А то, что это были «колеса истории», им в голову не приходило, да?»

– Молодец, – одобрил поэтическую находку муж. И обратился к Коржавину: – Кстати, Эмка, прочти-ка своего «Герцена», Вичка еще и не читала, и не слышала.

Коржавин усмехнулся: «Что, «колеса истории» навеяли? Ладно, прочту… Итак, баллада об историческом недосыпе. Или жестокий романс по одноименному произведению В. И. Ленина».

Любовь к Добру разбередила сердце им.

А Герцен спал, не ведая про зло…

Но декабристы разбудили Герцена.

Он недоспал. Отсюда все пошло.

…………………

Мы спать хотим… И никуда не деться нам

От жажды сна и жажды всех судить…

Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..

Нельзя в России никого будить.

Вичка захохотала, а автор застенчиво улыбнулся и, взглянув сквозь толстые стекла своих нелепых очков на настенный отрывной календарь, сказал: «Вообще-то, в России в декабре декабристов поминать – наверное, плохая примета. Как считаете?..»

Пока Вика ходила в комнату за пепельницей и куревом, Коржавин, кивнув в сторону двери, показал большой палец и спросил: «Ну как жизнь молодоженская?» Алик тут же переиначил его слова по-своему: «Молодо-женская».

– Даже так? – усмехнулся Эмка. – А брачный контракт блюдете?

– Свято! – заверил Есенин-Вольпин и приложил обе руки к груди.

Дело в том, что даже на брак и семью Алек тоже смотрел взглядом законника, поборника права. Когда в начале января 1962 года он предложил Виктории руку и сердце и получил согласие, то перед походом в ЗАГС он вручил невесте «Договор о совместной жизни» – свод дюжины четко сформулированных обязательных к соблюдению правил. В нем суховато квалифицировались понятия «ссора», «перебранка», «разногласия», даже «разногласие, перерастающее в перебранку», и так далее. Договор нужно скрепить подписями. В тот момент Вике, скромному редактору издательства Академии художеств, данный «брачный контракт» показался «очередным проявлением Алекиного величия и чудачества одновременно».

Впрочем, «предложение руки и сердца» тоже было несколько своеобразным. Жених просто сказал: «Вичка, я согласен, чтобы ты стала моей женой». Его мама при первом же знакомстве, проницательно посмотрев на оробевшую, смущенную девушку, сразу оценила выбор сына: «На такой девочке можно жениться». Но ее родители объявили молодым войну не на жизнь, а на смерть: в их представлении Алек был городским сумасшедшим, психопатом. Однако Вика настояла на своем и ушла из дома, решив: «Мне очень жаль этого больного, яркого и все-таки немыслимо одинокого человека. Я хочу быть рядом».

17 февраля 1962 года они расписались и стали жить вместе. Впрочем, Александр Сергеевич ни до, ни после женитьбы не исповедовал пуританских правил, тем более, что они не были прописаны в «Договоре». Порой, глядя на своих сердечных подружек, соратниц по борьбе Люду Алексееву и Аду Никольскую, он мечтательно говорил: «Эх, вы такие славные девчонки! Жаль, что нельзя быть женатым сразу на нескольких женщинах. Если б было можно, я женился бы на вас обеих». По его кодексу, можно и нужно изменять жене, пить с кем попало, делать все, что душе угодно, но «только до тех пор, пока вы не вынуждены лгать для того, чтобы таковые действия продолжать».

– А я, – появившаяся на кухне Вика услышала самый конец разговора о «брачном контракте» и решила увести беседу в иную плоскость, – а я, со своей стороны, все эти месяцы пытаюсь слепить из мужа щеголя.

– И как, удается? – поинтересовался Коржавин.

– Мне кажется, да, – улыбнулась Вика. – Но с трудом. Ведь Алек же у нас в быту как бы «инопланетянин» – не замечает ни где живет, ни что ест, ни что носит.

– Вот и неправда! – обиделся Есенин-Вольпин. – А белая сорочка?!

– Ах да, конечно! Белая рубашка – это визитная карточка Алека. «Знак моральной чистоты».

– Именно, – подтвердил Алек. И спохватился: – Кстати, коль у нас сегодня праздник, то, я думаю, нам не обойтись без одного почетного гостя.

Он удалился в комнату и вскоре вернулся, держа перед собой свой нью-йоркский сборник «Весенний лист», который, по сути, и стал поводом вечеринки. Рукопись он передал американским журналистам еще три года назад, в 59-м, в общем-то, не слишком рассчитывая на ее публикацию. Но в прошлом году книжка таки вышла, причем с параллельным переводом на английский.

Как и полагается начинающему автору, качеством перевода Александр Сергеевич был не слишком доволен, то и дело консультировался на сей счет с матушкой. Надежда Давидовна, как могла, успокаивала сына: «Джордж Риви – лучший из поэтов-переводчиков с русского на английский. Он переводил и Пастернака, и Маяковского, и Евтушенко. Согласись, Алек, не такая уж плохая у тебя компания…»

Наум Коржавин бережно принял из рук Алика книжку, перелистнул несколько страниц, прочел вслух: «Я прошу людей на Западе, которым попадутся эти стихи, помнить о той участи, которая мне предстоит, в случае если некоторые из них будут напечатаны… Я не уклоняюсь от этой участи, потому что в нашей стране я только тогда бываю доволен своим поведением, когда чувствую, что мне удалось привести лицемеров и малодушных в замешательство. Я буду рад, если мои стихи увидят свет на Западе, – конечно, я их никому не навязываю и сам не все считаю в них удачным. Но я хочу, чтобы сперва увидели свет некоторые мои работы последнего времени… Когда они будут закончены и публикация их обеспечена, я спокойненько сяду в тюрьму, если этого захотят, зная, что им не удалось меня победить… В случае, если я все равно буду арестован по какой-либо причине, настоятельно прошу публиковать все, что кто-либо сочтет достойным опубликования. По советским законам это не может значительно увеличить срок наказания… В России нет свободы печати… Но кто скажет, что в ней нет и свободы мысли?..»

– Алик, – задумчиво спросил Коржавин, – ты же сознательно их провоцируешь. Забыл ты, что ли, ссыльнопоселенец, нашу заповедь: «Не буди лихо, пока оно тихо»?

– А ты-то ей как будто следуешь! – отмахнулся Алек. – Ладно, черт с ними. Лучше скажи, что с твоим сборником?

– На «Годы»[16], как оказалось, потребовались годы, – скаламбурил поэт. – Но Женя Винокуров клянется, что книга в плане следующего года. Обещает протолкнуть.

– Может, надо было название сменить? Не «Годы», а, например, «Минутки» или «Секунды»?..

Посмеялись. Уже в коридоре, провожая Коржавина, Алек напомнил другу: «29-го мы тебя ждем, у Вики день рождения…»

– Конечно, буду. Однако боязно.

– Это еще почему? Чего бояться? – удивился Алик.

– Так ведь я тебе первым весть про сегодняшний высочайший кремлевский разнос принес. А гонцов с дурными новостями, как известно, в прежние времена казнили.

– То были прежние времена.

– Ну да, конечно…

* * *

А Коржавин как в воду глядел. 30 декабря 1962 года, сразу после дня рождения Вики, Александр Сергеевич был насильственно госпитализирован и помещен в психиатрическую больницу имени Ганнушкина. Скучая в приемном покое в ожидании, пока оформят направление в отделение, Алек обратил внимание на плакатик, намертво прикрепленный к стене за спиной дежурного врача: «Психиатрия в классовом обществе, особенно во время жесточайшей классовой борьбы, не может не быть репрессивной. Профессор П.Б. Ганнушкин».

– Служебная инструкция? – насмешливо поинтересовался Алик у доктора, который то ли не мог, то ли не хотел отрываться от своей тягомотной писанины.

– ?

Поэт-математик, которого на днях – всего две недели назад! – цитировали кремлевские вожди, указал подбородком на стенку. Доктор обернулся, медленно, словно увидев впервые, прочел высказывание Ганнушкина, хмыкнул и ничего не ответил. А Алику очень захотелось взять исторические слова знаменитого психиатра в траурную рамочку. А рядом еще бы увековечить золотое выражение Никиты Сергеевича Хрущева о том, что не любить социализм могут только сумасшедшие люди…

Москва, редакция еженедельника «Футбол-Хоккей», 1969 год

«Радость там, где у порога не слышны стоны. Жизнь в обратной колее. Счастье – удел несчастных, несчастье – удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки – твоя печаль, твоя печаль – мои терзанья. Я, страдая, могу радоваться твоей жизнью, которая протекает в довольстве и наслаждении в истине. Вот она, жизнь, а ее назначение Истина, которая определяет назначение, где альфа, там и омега, и где начало, там и конец…»

Сергей Есенин – Григорию Панфилову

23 апреля 1913 г.

– …А я уверен, – горячился Константин Сергеевич, продолжая давний принципиальный спор, – что лучшая защита – это нападение.

– По-моему, так Наполеон говорил, – заметил Филатов[17].

– Ну что вы, Лев Иванович! – Есенин засмеялся. – По-моему, это еще Каин сказал, когда прикончил Авеля.

В любой ситуации – будь то редакционная летучка, служебный кабинет или переполненная трибуна стадиона в момент наивысшего накала страстей, спровоцированного затрепыхавшимся в сетке футбольных ворот мячом, несправедливым удалением или незасчитанным голом, – главный редактор популярнейшего еженедельника «Фубол-Хоккей» Лев Иванович Филатов и Константин Сергеевич Есенин неизменно общались друг с другом на «вы» и вели себя подчеркнуто сдержанно и корректно. Даже несмотря на то, что были погодками, фронтовиками и вообще людьми, живущими одними интересами.

– Знаете, Константин Сергеевич, а ведь ваших прогнозов футболисты в последнее время уже начинают побаиваться, ей-богу. Мне и Бесков говорил, да и Симонян со Старостиным тоже.

– А чего им бояться? Я ведь не кликуша, не ворожейка какая-нибудь. Делаю сухие прогнозы, основанные на абсолютно выверенных фактах, без всякой мистики и уклона в нумерологию. Вот хотите пари на завтрашний финал Кубка? Итак, у нас играют «Карпаты» (Львов) и ростовский СКА. Какой у нас год? Нечетный. Что говорит моя статистика? По всему выходит, победит та команда, которая первой забьет мяч в ворота соперника у южной трибуны «Лужников». Так было на протяжении последних… минуточку! – последних одиннадцати финалов Кубка. Это объективные данные – и никакого шаманства, которое мне почему-то приписывают.

– Ну, конечно, вы ведь «Лужники» сами строили! – улыбнулся Филатов. – Наколдовали там, небось, в свое время или камень волшебный под южной трибуной зарыли.

– Лев Иванович, – укоризненно покачал головой Есенин. – И вы туда же! Что я могу сделать? Так повелось с самого первого финала в «Лужниках». Забиваешь первый гол у южной трибуны, – считай, Кубок твой. Я тут никаким боком, клянусь! Против фактов не попрешь.

– Так что, ставить на Ростов?

– А тут уж как монетка ляжет, когда ворота будут выбирать[18].

– Ладно, так и быть, согласен на пари. Посмотрим. А я вот по какому поводу к вам заглянул, Константин Сергеевич. Вы с Шостаковичем хорошо знакомы?

– С Дмитрием Дмитриевичем? Еще бы! Конечно, хорошо. Дай бог памяти, с довоенных времен. А что?

– Да он тут мне письмецо прислал, а в нем записочка с просьбой передать ее вам. Там у него какие-то специфические вопросы. Говорит, что потерял ваши координаты. Держите.

– Ну, это в репертуаре Шостаковича. Простите за невольный каламбур, – улыбнулся Есенин. – Уже сколько раз с ним такое случалось – то номер телефона забудет, то адрес. Хотя, видите, адрес редакции «Футбол-Хоккей» нашел. Значит, вопрос у него не по музыкальным делам, – улыбнулся Есенин. – А по моей «парафии» у него всегда возникают весьма любопытные вопросы и версии. Он же сам балуется футбольной статистикой. Еще смолоду был страстным болельщиком, помню, даже специально приезжал на финал Кубка страны в Москву, мы вместе с ним ходили на матч «Красной зари» со «Спартаком». А как-то мне такое замечательное письмо написал, могу даже процитировать: «Помнится мне, что пять голов в одном матче забил не Шелагин, а Кузнецов. Я, Константин Сергеевич, сам поздравлял Кузнецова с этим выдающимся успехом…»

Ну, а что на сей раз интересует нашего выдающегося композитора? Ага, интересуется, почему я приписал гол «Зенита» в матче со «Спартаком» Морозову, а не Завидонову? Так, пардон, какой же это был год? 1963-й? Странно. По-моему, точно тогда забил Морозов. Хотя надо бы проверить.

Есенин распахнул свой вместительный шкаф с личным архивом с многочисленными аккуратно пронумерованными карточками.

– Вот тот матч, – он внимательно просмотрел свои записи. – Ох, черт! Действительно, Завидонов… Лев Иванович, мой грех! Дмитрий Дмитриевич прав. Что делать будем?… Может, давайте я извинюсь перед читателями через газету? А заодно поблагодарю нашего композитора за подсказку. Как вы на это смотрите?

– Что за вопрос! – согласился главный редактор. – Конечно, готовьте в следующий номер. Ну что, до встречи на финале? Как вы там говорили о защите и нападении?

– Да не я, а Каин.

* * *

Футбол его преследовал на протяжении всей жизни. Или сопровождал? А может, даже больше – вел? Так или иначе, эта игра для Есенина становилась абсолютно всем – и радостью, и болью. И самые высокие человеческие страсти – от счастья до безграничного горя – он пережил именно благодаря этой нехитрой мужской забаве на свежем воздухе, на зеленом газоне.

В победном 45-м Константин защищал цвета сборной команды дивизии. Вернувшись в Москву, в свободное от учебы время пытался выступать за заводские команды. Но, собравшись с духом, все-таки признался сам себе: его удел – сидеть на трибуне, наблюдать, фиксировать, систематизировать, анализировать, формировать особую, еще никем толком не изученную статью… статистики – футбольную. При этом получая от этого, казалось бы, скучного и никчемного занятия колоссальное удовольствие.

Даже в дружеском кругу, во время праздничных застолий, едва речь заходила о войне, Константин Сергеевич, как правило, отмахивался от каких-либо тяжелых воспоминаний о боях и ранениях, а время от времени возвращался к одной и той же веселой истории, которая, по его мнению, подтверждала теорию, что футболу есть место везде и всюду, даже на войне. Он рассказывал, как, находясь на излечении в армейском госпитале, случайно услышал, что ленинградский «Зенит» на городском стадионе встречается с командой из Баку. Выбравшись через окно, раненый – в бинтах под больничным халатом и худых тапочках – сбежал прямиком на матч.

В мирное время он, разумеется, продолжал свои статистические изыскания. Кто-то с иронией заметил: футбольная статистика – иллюзия причастности к любимому спорту в условиях присутствия его отсутствия. Есенин с этим, конечно, был не согласен – он считал себя полноправным участником великого зрелища, именуемого Футболом.

В те времена жили-были странные (в хорошем смысле слова) люди – азартные любители футбольной статистики во главе с основоположником этого жанра – Константином Есениным, по архивным крохам, по редким газетным и журнальным публикациям, по устным свидетельствам очевидцев и участников «исторических событий» – вроде знаменательной встречи между командами «Трактор» и «Крылья Советов» – собиравшим все мало-мальски значимые и не очень детали матчей. Армия статистиков вносила в бесстрастный мир спортивных показателей высокие чувства.

Заветной целью Есенина было точно выяснить, какие футболисты играли во всех официальных матчах чемпионата страны, кто и сколько голов забил. Его порыв подхватили десятки и сотни болельщиков-энтузиастов по всему СССР. Они сводили к общему знаменателю свои находки. Практически в каждой хрущевской пятиэтажке жил, по крайней мере, один футбольный фанат, который в заветную тетрадку в клеточку заносил свои статистические отчеты, вел счет забитым мячам, рисовал таблицы клубных рекордов, списки бомбардиров, подсчитывал минуты, проведенные игроками на поле без замен, а голкиперов – без пропущенных мячей.

Цифромания превращалась в наваждение, а последнее в магию символичных совпадений, повторяющихся случайностей. Болельщики «Торпедо», «Спартака» или киевского «Динамо» на полном серьезе просчитывали шансы и вероятности выигрыша их команд в зависимости от цвета футболок, в которых игроки выйдут на поле, даст ли пенальти на 37-й минуте в ворота ташкентского «Пахтакора» строгий арбитр Тофик Бахрамов, как это было четыре года назад в матче с вильнюсским «Жальгирисом», и так далее.

Есенин, по выражению Льва Филатова, стал «высшей инстанцией» в этом довольно густонаселенном мире болельщиков. Его уникальная картотека «очков, голов, секунд» преобразовывалась в бездонную футбольную энциклопедию. К нему без конца обращались за справками – из спорткомитета, всевозможных ведомств и обществ, тренеры, журналисты, простые и именитые болельщики. Прославленный драматург Алексей Николаевич Арбузов, утомленный «Иркутскими историями» и «Сказками Старого Арбата», искал и находил душевное отдохновение именно на стадионе, в кипении футбольных баталий. Но при условии, если рядом на скамеечке трибуны был Константин Сергеевич, который просвещал и посвящал его в хитросплетения и закулисные тайны игры с упорством и неистовством «великих просветителей».

Род увлечений Есенина, полагали непосвященные, не мог не наложить отпечаток на его характер и облик. Не зная Константина Сергеевича, можно было бы представить себе сухонького, скучного человека типично бухгалтерской наружности, в очочках, не испытывающего ни к чему, кроме своей цифири, ровным счетом никакого интереса. Ан нет! Очки, правда, были, но и только. В жизни родоначальник отечественной футбольной статистики был романтиком, который сумел подарить миллионам собратьев удовольствие общения с любимой игрой посредством, если можно так сказать, художественного анализа самых разных достижений ее солистов (игроков) и ансамблей (команд).

Он спас от забвения великое множество футбольных рекордов. Есенину удалось возвеличить в сознании болельщиков загадочные «круглые» цифры, расставить «флажки» разнообразных достижений и провозгласить их уникальными рекордами. Установив, что легендарному Григорию Федотову удалось первому забить сто мячей в чемпионатах страны, Есенин добился учреждения на страницах своего любимого еженедельника «Клуба бомбардиров имени Федотова», что было по тем временам совсем не просто. По его же инициативе был создан «Клуб вратарей имени Льва Яшина». Именно Есенин предложил во времена «застоя» добавить азарта и бескомпромиссности любимой игре и ввести лимит ничьих в первенствах Союза.

Однажды в московском аэропорту Татьяна Есенина с двумя тяжелыми чемоданами стояла в очереди за билетами. Переносить чемоданы ей помогал молоденький офицер. Когда Татьяна достала паспорт и протянула кассиру, лейтенант невольно, мельком прочитал фамилию и удивленно спросил: «Извините, вы – Есенина? Скажите, а вы случайно не родственница футбольного статистика Константина Есенина?»

Позже, встретившись с братом на балашихинской даче, она рассказала ему об этом забавном эпизоде, с лукавой улыбкой добавив: «Ты уже стал знаменитее отца. Молодец».

Коллеги – спортивные журналисты, поздравляя Константина Сергеевича с юбилеем, провозгласили стихотворный тост:

Он все умеет, знает, может,

Сначала вычтет, после сложит,

Разделит, корень извлечет

И гол поставит на учет.

Он точно знает, сколько с лета

Бобров мячей забил в ворота.

И сколько раз, как таковой,

Был флаг поломан угловой!

В жизни путь прошел он не окольный:

Труд, война, спортивной страсти свет…

Сын поэта и всевед футбольный,

Самый лучший наш футболовед.

Сицилия Марковна все больше разочаровывалась своей неприметной ролью, которую ей приходилось играть в жизни Константина Сергеевича. Она явно претендовала на большее. Тем более, что ей самой после «пятилетки ударного труда» в средней школе подвернулось приличное местечко в Академии внешней торговли – преподавать русский язык для иностранных специалистов.

Семейные отношения уже становились в тягость. Своих детей у них с Константином не было. Сицилия Марковна ситуацию объясняла просто: «Потому что детей от них, Есениных, как я считала, иметь нельзя. У них у всех была очень плохая наследственность, все Есенины больные. А сам он? У кого была такая биография? Отец повесился, мать убили, отчима расстреляли. У самого такие ранения…»

С 1965 года с мужем они фактически расстались. «Я все-таки поняла, в чем дело, – признавалась Сицилия Марковна, – и однажды после серьезного разговора решила: все, живем как соседи и будем разменивать квартиру! Но меняться он категорически не хотел: эту квартиру получил я и меняться не буду!»

Ну что ж, энергичной женщине пришлось включить все возможные рычаги и, приложив максимум усилий, выхлопотать себе длительную и весьма выгодную загранкомандировку. Однако даже на расстоянии она напоминала мужу о себе. Однажды позвонила:

– Костя, ты читал в «Правде» заявление своих тетушек?

– Нет, а что?

– А ты почитай. Может, теперь образумишь своего братца? И вообще, мой тебе совет: держись от этого Алика подальше. А то я уже подумываю, не сменить ли мне фамилию…

Отыскав злополучную газету, Есенин прочел открытое письмо сестер отца – тети Шуры и тети Кати, которые пытались отмежеваться от своего беспокойного племянника. Суть сводилась к следующему: коли есть психические отклонения – лечите, а если нет – наказывайте, только нас не трогайте, мы к нему отношения не имеем, и вообще неизвестно еще, чей он на самом деле сын.

Константин Сергеевич и без того знал, что родственники давно уже просили Алика избавить их от своих посещений. После его визитов их квартиры, как правило, ставились на контроль, а телефоны – на «прослушку». «У нас дети, Алик, – осторожно подбирая слова, извиняющимся тоном говорили тетушки, – пойми правильно…»

Последние годы жизни Константин Сергеевич в основном жил один (официально брак с Сицилией Марковной был расторгнут в 1980-м). Работал на своей подмосковной даче в Балашихе.

Со стороны обветшалое двухэтажное деревянное строение выглядело неприглядно: двор зарос травой, кустарником, старыми, давно не плодоносящими, корявыми деревьями. Ни клумб с цветами, ни грядок. Неуютом веяло и в самом доме. Зато на верхнем этаже, где хранился бесценный архив, царил образцовый порядок. Своим редким гостям Константин Сергеевич смущенно объяснял: «Хотя по профессии я инженер-строитель и мне сам бог велел давно заняться перестройками-переделками, но я заниматься этим не собираюсь. И не только из-за нехватки времени и сил. Эту дачу после смерти отца купила мама, и она не раз говорила, что именно такой ей дача нравится. Так что был бы большой грех что-либо переделывать. Взять хотя бы это полусгнившее крыльцо… Ведь на нем когда-то сиживали Мейерхольд, Маяковский, Луначарский, Оборин, мои друзья Трифонов, Кассиль, Яншин, Зяма Гердт…»

С родными он поддерживал отношения постольку-поскольку. С Аликом – тем более. Тот сам его сторонился, говоря: «С Костей особой близости не существовало, ибо он был членом партии».

Сын Сергея Александровича Есенина Константин тихо скончался в 1986 году и был захоронен на Ваганьковском кладбище в могиле матери, Зинаиды Николаевны Райх.

Когда его сестра Татьяна приехала в Москву, чтобы помочь решить все вопросы с дачей и добиться сохранности архива брата, то, как она потом рассказывала, «хлебнула нервотрепки на всю катушку. Приходится вступить в борьбу с Костиной вдовицей. Она в сто раз хуже, чем я думала. Она хулиганка, воровка, аферистка. Еще не вступив в права наследства, она распродавала по частям Костин архив, втирала людям очки, что на даче жил Есенин и там есть его мебель, то есть собиралась задорого продать всякое старье… На дачу эта ошалелая баба не хочет никого пускать. Приходилось обращаться в милицию и прокуратуру… А потом она еще заявила, что ее обокрали…»

Печальная житейская история…

«Памятка для тех, кому предстоят допросы»

…Пустая забава, одни разговоры.

Ну что же, ну что же взяли взамен?

Пришли те же жулики, те же воры

И законом революции всех взяли в плен.

Сергей Есенин

Страна негодяев

– Алек, ты долго еще там?

– Да я, собственно говоря, только начал. Увлекся. А что, мама?

– Ужин на столе. Будешь?

– С превеликим удовольствием.

Мама расстаралась, кухонный стол был сервирован по первому разряду. Даже коньячные рюмочки присутствовали.

– По какому поводу? – Александр Сергеевич тронул рюмку.

– А без всякого повода. – Надежда Давидовна улыбнулась и даже подмигнула. – Сына ужином не каждый день угощаю.

– Тогда тост за тебя!

Они выпили.

– А что ты там сочиняешь? Неужели к поэзии опять потянуло? Или снова листовки?

– Мам, помилуй, какая поэзия, какие стихи? Ты же знаешь, я этим уже давно не занимаюсь. Знаешь же, когда американцы меня издавали, я им растолковывал: «…пишу очень мало, и то лишь в тех случаях, когда атмосфера духовного гнета выводит меня из равновесия». На сей раз, – Алек усмехнулся, – как раз все наоборот. Сочиняю инструкцию! Нет, не инструкцию даже, а, – он на минутку задумался, – памятку. Точно – памятку! «Памятку для тех, кому предстоят допросы».

– Решил поделиться своим «передовым опытом»?

– Ну да, похоже на то. Вообще, это мне генерал предложил нечто подобное написать.

– Григоренко?

– Ну, конечно. Помнишь, когда его посадили, я еще воззвание писал «Вечную ручку генералу Григоренко!»?

– Конечно, – улыбнулась Надежда Давидовна.

– Вот и он тоже запомнил. И попросил меня разработать такую шпаргалку для всех, кого вызывают на допросы. Кто какие имеет права и возможности, юридические, процессуальные и прочие. Ведь элементарных злоупотреблений следственной властью у нас сколько угодно. Сколько на моей памяти таких эпизодов было, не счесть. При чем при каждой «посадке».

Алик начал загибать пальцы:

– 21 июля 1949 года – незаконный арест в Черновцах, потом допросы на Лубянке, а с 23 августа – институт Сербского. Там я пробыл до конца октября, а уже оттуда меня перебросили (опять-таки через Лубянку) в питерскую тюремно-психиатрическую больничку – аж до середины октября следующего года. Дальше уже была та самая незабываемая «командировка» в Караганду. Все верно, я ничего не забыл?..

– Тебе судить, ты же у нас с датами и цифрами лучше меня управляешься, математик, – попыталась отшутиться мама, у которой каждое его задержание оставляло свою, незаживающую зарубку на сердце.

– Кстати, о Караганде. Слушал недавно записи Галича. Там у него есть потрясающая песня про генеральскую дочь. Сейчас, погоди, найду…

– Да покушай, Алек, потом послушаем…

– Успеется.

Сын удалился в комнату, стал возиться со своей «бандурой» – магнитофоном «Днепр», потом вернулся на кухню, поискал склянку с уксусом: «Порыв подклеить надо…» Наконец позвал мать и включил запись.

Ой, Караганда, ты, Караганда!

Ты угольком даешь на-гора года,

А на картиночке – площадь с садиком,

А перед ней – камень…

Ка-ра-ган-да!..

Запись была паршивая, но слова все-таки разобрать было можно, к тому же дикция у Александра Галича была отменная, актерская. Они посидели немного в тишине, под шуршание магнитной ленты, и потом, вернувшись к обеденному столу, выпили еще по рюмочке.

– Вот так, – сказал Алик, видимо вспоминая свои ссыльнопоселенческие годы. – А вернулся я из славной Караганды уже в конце апреля 53-го…

– Да, – подтвердила Надежда Давидовна, – как раз накануне майских праздников.

– Почти через два месяца после смерти «отца народов», – уточнил Алек, у которого был свой исторический хронограф. – И дали мне передышку наши славные органы аж на целых четыре года… Потом снова КГБ, институт Сербского, Бутырка и все та же любимая питерская психушка. А сразу после дня рождения Вики в конце 1962 года меня снова загребли, уже в «Ганнушкина». Что у нас далее?

– 68-й год, – подсказала мать.

– Ну да, «Кащенко» и «Белые Столбы».

– Тебе, Алек, впору не «Памятку», а «Одиссею» писать.

– Хорошо, мам, – легко согласился сын. – Но при условии, если ты переведешь ее на древнегреческий.

– Договорились, – засмеялась Надежда Давидовна.

Алик ушел в комнату, улегся на диванчик и взял в руки потрепанный том Уголовно-процессуального кодекса с множеством бумажных закладок. Итак, надо свериться, правильно ли он вел себя во время той «принудиловки» в прошлом году?..

Ему вспомнился первый кодекс, случайно обнаруженный в домашней библиотеке, которую начинал собирать еще дед. Давид Самуилович был известным адвокатом (крупным юристом, уточняла мама), в словаре Брокгауза и Ефрона вел юридический раздел, а знаменитый Плевако нередко обращался к нему за консультацией и советом. Тогда среди старых книг Алек обнаружил Уголовный кодекс 1903, кажется, года издания. Начал читать, и его подкупила изумительная простота дефиниций: «Преступлением называется действие, предусмотренное уголовным законом под страхом наказания…» Может быть, именно тогда он понял, что когда есть твердый закон – это уже немало…

* * *

Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма.

Иосиф Бродский,

лауреат Нобелевской премии

Фельдшер оказался мужиком доброжелательным, общительным и настроенным довольно дружелюбно. Во всяком случае, не выглядел садистом-держимордой, рук не распускал и на вопрос: «Куда едем?» – ответил сразу, не виляя: «В пятую, на Столбовую. О «Белых Столбах» слышали? Вот туда путь и держим. Хватит вам в «Кащенке» маяться». На вопрос: «А что, там разве получше будет?» – спутник помялся и сказал неопределенно: «Говорят…»

Дорога была неблизкой. Пока ехали, санитар вполголоса все советовал:

– Если хотите, чтобы вас там не слишком гнобили и долго не держали, ведите себя попроще и поспокойнее. Чего ерепениться? Лишнего не говорите, вас там и не поймут. Лучше уж попросту, без затей: «Хочу домой. Хочу каши. Хочу к жене…» Понятно?..

Александр Сергеевич, слушая наставления, думал свое: «Советы, конечно, вполне логичные. Но какие-то… пресмыкательские. Меня потому-то и считают сумасшедшим, что я этим рекомендациям никогда не следовал, а поступал наоборот, причем чересчур наоборот. Ну и пусть!

Но ведь есть же закон, есть правовые нормы, которые грубо попираются. Почему я должен капитулировать и лапки кверху? Почему я должен сообщать этим врачам и иже с ними о своих человеческих потребностях, о чем-то их просить-выпрашивать? А почему, собственно, не требовать? Признания прав добиваются и требуют – но не просят. Вот о желаниях можно просить. То есть признавать, что они не обязательно должны быть удовлетворены. Поэтому-то эти люди и хотят, чтобы мы выкинули из своих голов все правовые идеи, отказались от любых требований и заговорили «человеческим» языком, то есть просителя: «Хочу домой! Хочу хлеба!..»

Только то, как они запихнули меня в эту больницу, уже является нарушением законов. А после этого в больнице мне будут запрещать бороться за устранение этих нарушений, так?.. Они говорят, что общие законы на психбольницы не распространяются? Ага, прекрасно. А как же пакт о гражданских и политических правах человека, принятый ООН? Там же ясно сказано: «Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание его правосубъективности». Попробуйте-ка опровергнуть! Тем более, сегодня. Я этим хлыщам напомню, что 1968 год как раз объявлен годом прав человека…»

– Прибыли, – прервал его размышления санитар, – станция Столбовая. Выгружаемся.

Алик почувствовал, как его начинает охватывать лихорадка азарта, ощущение риска, страх, волнение, гордость и даже восторг от сознания того, что сей постыдный страх в себе он сумеет окончательно одолеть, побороть. «Я никогда не лгал и требовал от других прекращения всякой лжи, – писал он из больницы друзьям, – хотя бы маскирующейся словами «во имя спасения»… Я публично издевался над малодушием – будь то в форме предательства или только неискреннего раскаяния. Я презирал страх, и особенно страх перед заключением, когда требовалось проявить мужество. И вот теперь, когда я оказался взаперти, от меня ждут чего-то вроде отречения…»

Вот вам всем!

* * *

Министру здравоохранения СССР,

Генеральному Прокурору СССР

Копия: главному психиатру г. Москвы

Нам стало известно, что крупный советский математик, известный специалист в области математической логики Александр Сергеевич Есенин-Вольпин был насильственно, без предварительного медицинского обследования, без ведома и согласия родных помещен в психиатрическую больницу № 5 (станция Столбовая, 70 километров от Москвы).

Насильственное помещение в больницу для тяжелых психических больных талантливого и вполне работоспособного математика, условия, в которые он попал, тяжело травмируют его психику, вредят здоровью и унижают человеческое достоинство.

Исходя из гуманных целей нашего законодательства, и тем более и здравоохранения, мы считаем этот факт грубым нарушением медицинских и правовых норм. Мы просим срочно вмешаться и принять меры для того, чтобы наш коллега мог работать в нормальных условиях.

Новиков П. С., действительный член АН СССР, лауреат Ленинской премии, Гельфанд И. М., лауреат Ленинской и Государственной премии, член-корр. АН СССР, Лазарь Люстерник, член-корр. АН СССР и лауреат Государственной премии, А. Марков, член-корр. АН СССР, Д. Меньшов, член-корр. и лауреат Государственной премии… всего 99 человек.

Ответ просим присылать по адресу: Москва-234, Ленинские горы, Московский государственный университет имени Ломоносова, механико-математический факультет, на имя любого из числа подписавших это письмо.

9 марта 1968 г.

Когда письмо принесли на подпись академику Капице, Петр Леонидович, весьма скептически относящийся к эпистолярному жанру вообще и к коллективному авторству в частности, спросил: «Вы, собственно, чего хотите? Устроить шум или освободить Есенина-Вольпина? Если освободить, то я вам его освобожу. Если устроить шум, то я не с вами…»

Составители письма были обескуражены. Но все равно копию обращения по своим каналам переправили в «Нью-Йорк таймс», где оно было тотчас опубликовано. Правда, даже после этого Есенин-Вольпин все еще некоторое время оставался в больнице «строгого режима».

Так, может быть, и впрямь следовало воспользоваться предложением уважаемого академика?.. Или прав все-таки оставался Есенин-Вольпин, для которого принципиально важен был водораздел между «требованием» и «просьбой»?

* * *

Генеральный прокурор СССР Руденко, читая послание ученых, поинтересовался у своего помощника: «А чем, собственно говоря, занимается этот Есенин-Вольпин? Я имею в виду науку».

– Роман Андреевич, там какая-то особо мудреная область математики. Сейчас. Я даже записал для памяти – «аксиоматическая теория множеств, анализ парадоксов и многозначной логики».

– И что сие означает?

– Не знаю, – честно признался помощник.

– Ладно, наведи справки. Вечером доложишь.

– Хорошо, сделаю. А пока у меня есть кое-что по его «теневой» биографии.

– Валяй, – согласился генеральный.

Помощник открыл папку с заранее подготовленной справкой.

«…В 57-м во время фестиваля молодежи и студентов в Москве Есенин-Вольпин был задержан при попытке пройти в компании с иностранными гостями на дискуссию со студентами и аспирантами МГУ. В протоколе, составленном в отделении милиции, отмечалось: «Называет себя сыном Есенина. Говорит, что арифметики не существует. После непродолжительного допроса в наручниках был направлен в психиатрическую больницу для освидетельствования». В «Ганнушкина» содержался чуть более трех недель.

Через два года, летом 1959 года, был приглашен Институтом математики Польской академии наук и Международным математическим союзом для участия в международном симпозиуме. Личное участие Есенина-Вольпина в работе Варшавского форума вызывало сомнения, в поездке ему было отказано. Оргкомитету Вольпиным был передан доклад, который огласили, и он получил высокую оценку участников симпозиума. Сам Есенин-Вольпин в октябре-ноябре 1959 года находился в институте имени Сербского».

Вечером того же дня на стол Генерального прокурора легла справка, подготовленная расторопным помощником. Роман Андреевич, читая, запнулся на фразе: «…из других работ Есенина-Вольпина следует выделить его монографию «Об ультраинтуиционистском доказательстве непротиворечивости системы Цермело-Френкеля». В ней развит интересный аппарат для формализованной семитотики, ориентированный на конечные множества. Интересный для развития семиотических основ информатики в связи со сближением средств выражения естественных и формализованных языков… является полезным и в связи с построениями моделей машинизации научных рассуждений и проблемами алгоритмической обработки данных», перечитал еще раз, сплюнул и в сердцах захлопнул папку.

* * *

Александр Сергеевич справедливо полагал, что будет скучно, если он станет детально рассказывать о своем новом, как он называл, ультраабстракционистском направлении в основах математики, которое он разрабатывал начиная с 1956 года. «Ведь речь идет о пересмотре традиционных допущений, таких как единственность натурального ряда: 1, 2, 3, 4, 5… и числа, скажем, 15. Единственно оно или нет? Вот тут есть вопросы. Пусть звучит нескромно, но я могу утверждать, что судить и разбираться в результатах моих открытий будут коллеги-потомки…»

По возвращении из ссылки он долго мыкался и слонялся по Москве в поисках хоть какой-нибудь работы. Наконец с помощью своего научного руководителя пристроился в ВИНИТИ – Всесоюзный институт научно-технической информации – внештатным сотрудником. Занимался реферированием и переводами (спасибо матушке за первоклассные уроки) зарубежной специальной математической литературы, писал статьи для выпусков «Философской энциклопедии».

Позже начал работать в лаборатории электромоделирования под руководством доктора математических наук Васильева, в котором много позже Есенин первым разглядел черты солженицынского персонажа из романа «В круге первом» инженера-полковника Яконова. Когда от ЛЭМ отпочковался отдел семиотики, Вольпин перешел туда, в сектор математической логики. Его научные изыскания, труды в области топологии, теории доказательств, модальной логики и формальной семиотики высоко ценились в ученом мире.

Много времени Есенин-Вольпин уделял редактированию и переводам фундаментальных руководств по логике математики. Среди них особо ценилась книга Коэна «Теория множеств и континуум-гипотеза».

Молодой жене он обещал, что ему необходим год для завершения основной своей работы. Но год прошел, за ним другой, а потом и десять; варианты доказательств множились, но конца им не было видно. «Я складывала рукописи в специальные папки, – рассказывала Виктория Борисовна, – которые шифровала как «ББ» – бездонные бочки».

– Главным делом своей жизни я считаю пересмотр теории доказательств в математике, – говорил он. – Вот вам известно имя Лобачевского? Так вот, я продолжаю его дело. Что касается правозащитной деятельности, то когда я ее начинал, в обиходе даже не существовало такого слова «диссидент». Таких, как я, называли инакомыслящими. Ко мне этот ярлык прилепили из-за того, что я никогда не считал себя материалистом, марксистом, философом-ленинцем и т. д. Как, впрочем, и никогда не говорил, что верю в бога или в какую-нибудь другую сверхъестественную силу. Во всех процессах можно чего-нибудь достичь, если исключить базисные постулаты, проще говоря, ложь. Все наши беды – от лжи…

Посвящая Вику в свои злоключения в дни международного молодежного фестиваля, Алек со смехом вспоминал милицейский диагноз. «Они решили, что я сумасшедший, основываясь на двух моих заявлениях: а) что я являюсь сыном Есенина; б) что арифметики не существует. Почему первое не является признаком сумасшествия – понятно. Про арифметику поясню. Я уже давно бьюсь над доказательством геделевской теоремы… Такое доказательство окончательно подтвердило бы непротиворечивость математических теорий в целом и арифметики в частности. В его отсутствие любой последовательный логик вынужден допустить, что арифметика – в теории – может оказаться противоречивой, а значит, не существовать в привычном для нас виде. Труд по поиску этого доказательства – драма моей жизни».

А в милицейском отделении тогда он всего лишь сказал: «А ноль-то, оказывается, равен единице! – и от избытка чувств хлопнул себе по лбу. – Ничего себе!»

* * *

– Мам, – позвал Алек, – а ведь я закончил «Памятку». У тебя еще не пропало желание послушать, что я там накропал?

– Иду, – откликнулась Надежда Давидовна, – одну минуточку.

Виктория Вольпин была уверена: главным свойством характера свекрови было чувство абсолютной свободы. Она была человеком не просто независимым, но обладавшим вкусом к свободе. Только она могла воспитать такого сына, для которого отстаивание безусловной ценности свободы во всех – мыслимых и немыслимых формах стало жизненным призванием.

– Читай, – сказала мама, присаживаясь на диван.

– Итак, «Памятка для тех, кому предстоят допросы».

«Каждого могут неожиданно вызвать на допрос, а значит, каждый, приятно это или нет, должен готовиться к этому. Бывают самые различные допросы – допрашивают обвиняемых, арестованных и неарестованных, допрашивают свидетелей, допрашивают и просто так, на всякий случай. Допрашивают по поводу действительных преступлений и по поводу поступков, совершенно не предусмотренных Уголовным кодексом. Допрашивают следователи, но не только они – полуофициальные и вовсе не официальные беседы, навязанные гражданину партсекретарем или каким-нибудь незнакомцем, имеющим «отношение к органам» и не предъявляющим никаких документов, – такие беседы могут часто мало отличаться от допросов. Перед допрашиваемым возникает много сложных вопросов – как держать себя, чтобы не ухудшить положение, ведь если допрашивают – значит, уже плохо. Одни больше беспокоятся за себя и своих близких, другие на этот счет спокойны, но боятся повредить друзьям. Во время допроса поздно начинать определять свою позицию и вырабатывать линию поведения – тот, кто допрашивает, знает свое дело и сумеет переиграть неподготовленного. Поэтому, если вы опасаетесь допроса, если только можно его опасаться, – готовьтесь к нему заранее. Готовьтесь прежде, чем совершить поступки, которые могут привести к вашему допросу, – иначе вы с самыми лучшими намерениями можете запутаться и предать тех, кого не хотите…»

– Алька, не длинновата ли преамбула?

– Нет, мама, в самый раз. Вступление ориентирует на прочтение «Памятки» именно как инструкции. Мне надо подсказать свидетелю, который идет на допрос, какие он имеет юридические, процессуальные возможности. А развлекать читателя, заинтересовывать его, выстраивать интригу и так далее – это не мое дело.

– Так скорее бери быка за рога!

Вместо ответа Алек продолжил чтение рукописи:

«Вот что вам надлежит знать прежде всего:

1) УПК регулирует лишь допросы, производимые на следствии и в суде. Все прочие допросы (в парторганизации, в спецчасти учреждения или просто в неизвестной обстановке) – это беседы, причем закон ни для кого не устанавливает ответственности за отказ от ответов на этих беседах…

2) Уголовная ответственность за отказ или уклонение от дачи показаний – исправительные работы (т. е. вычеты из зарплаты до 20 %) или штраф…»

– Нет, Алек, стоп, так не пойдет. Я плохо воспринимаю текст на слух. Это все-таки не стихи. Дай-ка мне лучше твои бумаги, я их как следует проштудирую. Критических рецензий не боишься?

– От члена Союза советских писателей Н. Вольпин? Буду польщен, мадам.

Утром за завтраком мама сказала: «По-моему, это очень радикальный документ. Ты предлагаешь правовую защиту осуществлять как правовое нападение».

– Не я придумал, что «лучшая защита – это нападение». Но суть ты уловила правильно… Кстати, мама, ответь мне, пожалуйста, – Алек умел ставить в тупик собеседников своими неожиданными вопросами. – А зачем ты вообще выходила замуж за этого химика Мишку Финкельштейна?

– Ну, Алек! – Надежда Давидовна не сдержала улыбки. – Ты неисправим. Смущаешь скромную девушку… Ну, вышла и вышла. Только для того… чтобы получить возможность развестись. Иного способа избавиться от этого ретивого и назойливого поклонника я просто не видела… Он же меня буквально преследовал. Наш с ним брак был, так сказать, «гостевым», как на Западе говорят. Помнишь, мы с тобой жили у себя, а Мишка – со своими родителями. Встречались за семейными обедами и ужинами на той или иной территории. А маман Мишкину еще не забыл, нет? Такая претенциозная, типично буржуазная дама, к тому же, судя по всему, клиническая дура…

Ну, а финал нашей семейной жизни был в традициях 30-х годов. Тебя, кстати, при том разговоре не было. Как раз арестовали моего брата Марка, но я все равно была вынуждена присутствовать на званом семейном обеде, и по простоте душевной поделилась с Мишкой свалившимся горем. «Голубушка, – заявила, услышав наш разговор, мадам Финкельштейн, – любящая женщина не должна втягивать мужа в орбиту своих неприятностей». Я, конечно, не выдержала, сказала, что я не любящая, а любимая, и ушла. Вот и вся история моего неудачного замужества…

Вечером, засев за пишущую машинку «Москва», отпечатал четыре копии и раздал самым доверенным людям. Через неделю, когда друзья собрались у Вольпиных, количество размноженных экземпляров уже перевалило за полусотню и продолжало расти в геометрической прогрессии. «Налицо – политические последствия научно-технической революции», – констатировал Коля Вильямс.

Друзья уже имели возможность убедиться в том, что Алек был первым среди тех, кто обратил внимание на то, что к советским законам нужно подходить серьезно. И требовать от властей соблюдения законов. Но его «законничество» поначалу казалось им скорее игрой, чем полезной правозащитной деятельностью.

«Он много говорил о добре и зле, о правде и лжи, – вспоминала Людмила Алексеева. – По мнению Алика, если бы люди не лгали, зла в этом мире было бы гораздо меньше. Выдвинув этот тезис, он переходил к определению понятия «ложь». Если человек на сцене говорит, что он Гамлет, принц Датский, – это не ложь, а актерская игра. Если кто-либо представляется Александром Сергеевичем Пушкиным, это тоже не ложь – ведь все знают, что Пушкин умер. Не ложь, когда человек ошибается, оговаривается или произносит что-то, не являющееся правдой, но знает, что его никто не слышит. Наконец, в математике доказательство методом от противного, когда одно за другим исключаются неверные решения, тоже не является ложью. А вот когда люди выдают неправду за правду (или наоборот), и ваш собеседник не давал согласия выслушивать нечто, не являющееся правдой, и таковое согласие не подразумевается заранее, тогда это Ложь».

Любимой темой Алика, уточняла Алексеева, была Советская Конституция. Он был убежден, что наша Конституция и правовые кодексы – прекрасные документы. Проблема в их соблюдении. Если бы государство следовало своим собственным законам, граждане не пребывали бы в условиях бесправия. Государство посягает на права человека, когда люди не выступают в их защиту. Именно поэтому Сталину удалось практически без суда и следствия уничтожить миллионы законопослушных граждан.

Но что будет, если граждане станут вести себя исходя из того, что у них есть права, записанные в Конституции? Если так поступит один человек – его ждет судьба мученика. Если двое-трое – их заклеймят как вражескую организацию, если тысяча – обвинят в антиобщественном движении. Но если каждый человек, то есть все без исключения действуют с сознанием своих гражданских прав, тогда гнет государства не может не прекратиться. Важнейший момент – заставить государство проводить все судебные процессы открыто, в условиях гласности…

Слово «гласность» веками употреблялось в русском языке. Оно встречалось в словарях и текстах законов с тех пор, как появились словари и своды законов. Обыкновенное, трудноопределимое, рабочее слово, оно использовалось при описании любого процесса управления или судопроизводства, который проводится открыто. Слово это не имело политического значения и звучания, и пока Алик Есенин-Вольпин не вырвал его из рутинного контекста, оно не порождало накала политических страстей.

Молодой кинорежиссер и литератор Алексей Симонов, сидя напротив хозяина дома, смотрел на своего собрата по инакомыслию с некоторой грустью и думал: «Человек страстный и странный, человек старый, бедный, совершенно этим не тяготящийся, человек мудрый, но мудрость свою упаковывающий не всегда в доступные человеку формы…»

* * *

– Вы, дорогие мои, ненаглядные, просто примитивные правовые нигилисты, – горячился, обвиняя друзей, Есенин-Вольпин, – дикари. Не знаете элементарных вещей! И этим вашим невежеством пользуются все кому не лень и имеют всех вас, как дешевую вокзальную шлюху. За стакан портвейна.

– «Жизнь – старая проститутка, которую я не брал себе в гувернантки», – процитировал один из гостей придуманный самим Аликом афоризм.

Автор «крылатого изречения» отмахнулся:

– Я пересмотрел свои взгляды. Наверное, постарел. Опыт все-таки нельзя отрицать. Это – великая сила.

– Алик, твоя работа на самом деле впечатляет, она наверняка поможет многим, – похвалила Людмила Алексеева. – Ты молодчина. Не «Памятка» получилась, а целый трактат.

– Инструкция, – сказал кто-то. – Вот слушайте: «До тех пор, пока свидетель не предупрежден об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, допрос еще не начался, и он не обязан отвечать». Или: «Наводящие вопросы не допускаются». Или вот это: «Если допрашиваемый… проявит настойчивость, то ему будет предоставлена возможность собственноручной записи своих показаний (о чем будет сделана отметка в протоколе), но вопросы следователя будет записывать он сам. Это право (в УПК оно названо «возможностью») не входит в перечень тех прав, о которых следователь обязан сообщить обвиняемому (ст. 149 УПК) или свидетелю». Я, к примеру, об этом понятия не имел.

– Устав, – определил жанр «Памятки» насмешник Коля Вильямс. – Это – устав караульной службы… Алик, я, конечно, не столь подкован в вопросах юриспруденции, как ты. Но, признаюсь честно, ты меня вдохновил. Послушай песню. Исполняется впервые. Песня универсальная, петь ее можно на любой мотив, даже под «Прощание славянки». У дам прошу прощения за некоторые непарламентские выражения. Итак…

Коммунисты поймали парнишку,

Потащили в свое КГБ.

«Ты скажи нам, кто дал тебе книжку,

Руководство к подпольной борьбе?

Ты зачем совершал преступленья,

Клеветал на наш ленинский строй?»

«Срать хотел я на вашего Ленина», –

Отвечает наш юный герой.

Пусть мне очередь в лагерь настала,

Лагерей и тюрьмы не боюсь.

Скоро стая акул капитала

Растерзает Советский Союз…

………..

Песня-искра родилась в народе,

Пой-гори, никогда не сгорай!

Парня этого звали Володя,

Он вчера попросился в Израиль!

Александр Сергеевич вместе со всеми захохотал и тут же предложил свой вариант последних строк:

Парня звали Ульянов Володя.

Он сегодня уехал в Израиль.

На том и порешили. Будь в их компании тогда Веничка Ерофеев, он бы предложил за новую чудесную песню немедленно выпить изумительный коктейль под названием «Слеза комсомолки». Но коль Венички с ними не было, обошлись ординарной «Московской». Тем более, что Коля Вильямс сообщил о гениальном, основополагающем открытии великого математика Есенина-Вольпина: стоимость 271 поллитры по два восемьдесят семь составляет 777 рублей 77 копеек. А «семерка» – число фантастическое…

– Наливай!

* * *

Со стороны лубянских следователей реакция на «Памятку» была нервной и злобной, то есть совсем не юридической. Превентивный вопрос, с которым рекомендовалось вызванному на допрос обратиться к следователю: «По какому делу вы меня вызвали?», как и встречный на любой вопрос следователя: «А какое отношение то, о чем вы меня спрашиваете, имеет к делу, по которому меня вызвали?», диссидентами-неофитами сразу были оценены как новое оружие в беседах с «органами». Как только следователь слышал до начала беседы или вместо ответов на свои вопросы эти слова, он совершенно выходил из себя:

– А-а! Наслушались-начитались своего Вольпина! Этого доморощенного законника, этого якобы юриста!

С самим автором «Памятки» они уже предпочитали не связываться. «Они, – говорил Алик, – обращались со своей «клиентурой» в предположении, что никто серьезно к закону не относится. А я на допросах тренировался делать так, чтобы у следователя дрожали коленки». Вика не раз вспоминала забавную историю, когда после трехчасовой беседы в «конторе» Алик, который на тавтологии собаку съел, так следователей умотал, что они позвонили ей домой и попросили: «Заберите его!»

Под впечатлением прочитанной «Памятки» 19-летний студент-третьекурсник МГУ Дима Зубарев решился задать свой вопрос автору прямо в лоб:

– Вы действительно хотите, чтобы большевики соблюдали собственные законы?

– Да, именно этого я и добиваюсь.

– Но ведь если они начнут соблюдать законы, они перестанут быть большевиками!

– Тс-с-с! – Есенин-Вольпин прижал палец к губам, а потом лукаво подмигнул. – Конечно, это так. Но они об этом пока не знают.

И тут же, отбросив шутовство, вновь, в который уже раз, принялся развивать свою мысль об опасностях, которые таят в себе недоучки: «Они страшно наглы и напористы, лишены чувства такта и комплекса неполноценности. Они прут, как танк, и с таким народом, как у нас, который легко обмануть, увести в любые дебри, очень часто побеждают».

– Я в своей жизни, – признавался он будущему филологу Диме, – всегда очень боялся недоучек и старался обходить их десятой дорогой. Станешь с таким деятелем спорить на какую-то тему, он слова не даст сказать. Они вообще не умеют слушать и тараторят без конца. При этом панически боятся действительно образованных людей и стараются с первых же минут задавить собеседника словесным потоком. Этим они доказывают сами себе, что тоже что-то знают и что-то умеют. Хотя фактически они – недоучки во всем…

– Александр Сергеевич, а вы вообще как, враг советской власти, что-то имеете против нее?

– Я? – удивился Есенин-Вольпин. – Да ничего я не имею против советской власти, которая незаконно захватила власть в 1917 году. И иметь не хочу.

* * *

От отца родного ли рожден,

Или непосредственно от славы,

Любопытством тонким наделен,

Презирал я детские забавы.

В девять лет я знал,

Что на Луне

Солнце днем горит

На небе черном…

Александр Есенин-Вольпин23/1–1946 г.

Завистники твердили, что наследникам Сергея Есенина изначально, от рождения выпал счастливый случай, удачный жребий. Вот как? Какой уж тут чудесный билет, когда они, практически не знавшие родного отца, в течение десятилетий – с конца 20-х до середины 60-х годов – испытывали на себе все прелести сомнительной привилегии носить фамилию полузапрещенного в родной стране поэта?

«От отца ль я рожден…» Это – состояние, – говорил Александр Сергеевич, – естественное в моем положении. Если я и рожден от славы, то я всячески от нее отбрыкивался. Я всю жизнь не могу понять: я самостоятельное существо или со мной разговаривают по причине того, что я сын знаменитого поэта… Отцовская фамилия только мешала мне говорить по существу!..»

По всей вероятности, он выражал не только свое мнение, но и сводных братьев и сестры. Так или иначе, каждый из них был связан со словом. Начиная со старшего, Юрия, ушедшего раньше всех. Татьяна, оказавшаяся в эвакуации в Средней Азии во время войны, более полувека работала журналистом, научным редактором в ташкентских издательствах, опубликовала книги прозы и мемуаров.

Отец, не сразу разглядев в темноволосом младенце по имени Костя своего, есенинского, природного начала, втайне, видимо, все же на что-то рассчитывал, призвав в крестные отцы новорожденному гениального поэта Андрея Белого. Правда, делом всей жизни Константина стала занимательная футбольная журналистика. Близкий Константину Сергеевичу человек Лев Иванович Филатов говорил: «У Есенина-младшего был принцип: стихи не писать. А тем более – не публиковать. Он считал: что бы ни написал, обязательно будут сравнивать со стихами его отца. Но о футболе он писал под фамилией Есенин со спокойной совестью. Он стал нужным для тех, кому что-то неясно в футболе. А неясно – всем».

Надежда Давидовна Вольпина знала: до конца своих дней Сергей Есенин носил в портмоне портрет «моей Троицы» – так он называл Зинаиду, дочь Таню и сына Костю. Дети воспитывались в духе культа памяти личности отца и неприкосновенности его творчества.

Младший сын, вечный бунтарь Алек, был самонадеян и критичен по отношению к поэту Есенину. Он говорил: «В ХХ веке, конечно, Блок – самый крупный поэт. Выше Есенина я ставлю Блока и Гумилева… «Я скажу: не надо рая. Дайте Родину мою…» – это мне никогда не нравилось. Я не мог долгое время понять, что такие стихи можно писать не из конъюнктурных соображений. Я и сейчас это плохо понимаю. Умиление – не из числа моих чувств. Я все-таки глаза на мир продирал с 37-го по 39-й год…

Вообще, непосредственного влияния он на меня не оказал. Но, в общем-то, мне близок дух некоторых его стихов, в частности, тот, которым пропитано стихотворение:

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

…………..

Нет! Таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя… Рас… сея…

Азиатская сторона!

Это стихотворение могло быть написано в 60–70-е годы! «Бесшабашность им гнилью дана» – какая замечательная формулировка! Конечно, замечательный поэт, развившийся совсем не так, как от него ждали в начале революции. Впрочем, в начале революции, в апреле 1918 года, и мама моя, Надежда Вольпин, тоже писала: «Цепи твои, Революция,/Сердце святее свобод!»…

Что касается наследственности и своих литературных успехов, то Александр Сергеевич скромно говорил: «Поэтические гены?.. Я писал стихи, некоторые из них опубликованы. Но не знаю, гены ли это. Скорее, желание сына Сергея Есенина тоже оставить после себя что-то поэтическое. Хотя я рано понял, что великого поэта из меня не получится и что мое призвание – философия и математика». Порой он довольно самокритично относился к своему стихотворчеству и публично признавал:

Лет в семнадцать (это было летом),

Полюбив доступность пустоты,

Я едва не сделался поэтом, –

Но язык мой беден и смешон…

Тем не менее, спустя десятилетия, обращаясь к составителю многотомной «Антологии новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны» Константину Кузьминскому, Александр Сергеевич настоятельно требовал внести ряд правок, мелких изменений в свои тексты. И даже: «Фамилию – Вольпин – прошу восстановить, как поэт я существую только под этой фамилией. Ассоциации – не всегда благо».

Бывший питерский (в ту пору уже американский) поэт Кузьминский по-своему, с легкой иронией воспринял его послание: «Как мог такой человек, сын, не знаю, как это по-русски, of an eccentric poet, выжить, сохраниться, пройдя эти лагеря, дурдома, ссылки – вероятно, по антиподии характера, по сравнению с отцовским… Похоже, что математический, рациональный склад ума помогает в ситуациях безумных… Математика – мать наук, но и искусств тоже. Бах и Лобачевский пересекаются…»

А Есенин-Вольпин и не собирался отрицать: «Думаю, что у меня в характере многое от отца. Но совершенно преломлено. Он не был рационалистом, как я. Был по натуре драчуном, а я не драчун, я – спорщик… Но самое главное: он мыслил образно, а я – точечно, предельно конкретно».

«Бороться за право возвращения…»

Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах особенно твоему взору это понравилось бы, а потом, думаю, и ты бы стал хлопать себя по колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище.

Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, не люди – а могильные черви, дома их – гробы, а материк – склеп. Кто здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы. Ибо черви помнить не могут…

Сергей Есенин – Анатолию Мариенгофу

9 июля 1922 года

А когда пойдут свободно поезда,

Я уеду из России навсегда!

Александр Есенин-Вольпин

О, сограждане, коровы и быки!

Караганда – Москва, апрель 1952 – октябрь 1953

Однажды, вернувшись из своего издательства, Вика принесла машинописную копию есенинского письма, которое ни разу не входило в собрания сочинений поэта, издававшиеся на родине.

«…А как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется, – писал Сергей Александрович другу своему Сандро Кусикову, находясь на борту парохода «Джордж Вашингтон». – Если бы я был один, если б не было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь. Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.

Теперь, когда от революции остались только х… да трубка, теперь, где жмут руки тем и лижут жопы тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать… Я перестаю понимать, к какой революции принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь… Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно. Твой Сергей. Атлантический океан. 7 февраля 1923».

– Откуда это у тебя? – живо заинтересовался Алек.

– Коллега презентовал. В Союзе этого письма нет. Кусиков, когда уезжал на Запад, прихватил его с собой. А там у него оригинал сперли. В общем, целая детективная история. А всплыло письмо совсем недавно…

– Привет ему большой и благодарность. Обязательно передай, ладно? Своим подарком, Вичка, ты навеяла… – Алек замялся. – Коль уж мы обратились к эпистолярному жанру, я тебе предлагаю почитать вот эту цидулу. – Он покопался в своих многочисленных папках и осторожно извлек из одной из них какой-то листок. – Читай. Впрочем, нет, я сам прочту. Вот что писал Сергей Александрович другому своему товарищу – Петру Чагину: «Избавлюсь, улажу, пошлю всех в Кем и, вероятно, махну за границу. Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки…» Дальше уже о другом…

– Алек, я все поняла. Ты опять за свое? – вздохнула Вика. – Я не собираюсь, не хочу и не буду уезжать. Никуда. – И, упреждая его насмешки, добавила: – Я помню наш «Договор о совместной жизни», помню, не волнуйся.

Один из пунктов того самого злополучного брачного контракта гласил: «В случае возникновения намерения эмиграции у одного из вступающих в этот договор другой не будет препятствовать в случае, если он не пожелает присоединиться». В начале 1962 года сама мысль об эмиграции ей казалась столь же абсурдной и невероятной, ну, как, скажем, предложение принять участие в экспедиции на Марс. Это требование Алека вызвало у Виктории просто приступ безумного веселья.

Впрочем, тогда Алек ее немедленно просветил: оказывается, в 1962-м уже вошли в силу «Основы гражданского законодательства СССР», в которых право выбора места жительства признавалось без ограничения его рамками Советского Союза. «А что сие означает? – с противными учительскими интонациями, вспоминая свой карагандинский педагогический опыт, вопрошал муж-«законник». – А то, что наше родное советское законодательство отныне приведено в соответствие с Декларацией прав человека. Просто у нас этого никто не заметил…»

* * *

Виктория до мельчайших подробностей помнила их первую встречу в одной славной компании, на квартире у геолога Флоренского. Алека только-только освободили из больницы, о чем напоминала нездоровая одутловатость. Еще Вике бросилась в глаза его нелепая детская береточка с хвостиком, которая ей показалась чем-то вроде шляпы с пером задиристого дуэлянта или несостоявшегося мушкетера.

После вечеринки он отправился провожать ее на Чистые пруды. Обволакивал стихами. Поначалу Вике никак не удавалось совместить свои представления о поэте Александре Есенине-Вольпине, чьи стихи гуляли среди ее знакомых «в списках», с обликом своего нового чудаковатого знакомого Алека.

В тот вечер они говорили обо всем на свете. Но для Вики, девушки вполне вольнодумствующей, речи Алека были пугающими для восприятия…

«Не могли они в открытую провозгласить сущность своей диктатуры. Которая даже неизвестно, чья диктатура!.. – не обращая внимания на попутчиков в вагоне метро, громко говорил Алек. Даже слишком громко – на них оглядывались и начинали прислушиваться. – Может быть, я нарушал все прецеденты, которые были и будут. Но – закон на моей стороне!..

Кстати, Вичка (ничего, если так?), даже настоящего психа можно посадить в психушку исключительно на законном основании, при определенных условиях, с соблюдением необходимых формальностей. Но где они, эти основания?! Нетути… Это специальные психушки – чудовищные заведения. Я был в питерской, там врачи все старались внушить, что мы должны как-то каяться, признавать себя виновными. В чем?!

Я решил, что этого делать не буду… Я имею право быть на свободе со всеми моими шизофрениями, с сифилисом мозга, если угодно. Говорят: «А что, если мы вас признаем шизофреником? Какой суд будет рассматривать ваше заявление?» Странно: почему же, когда шизофреник Сталин давал свои указания судам, «тройкам», то они относились к этому с огромным почтением?..

Хотя знаете, Вика, только морально и умственно неполноценный человек может не дойти в Советском Союзе до крайней степени негодования. Если бы это было не так, коммунистам незачем было бы наглухо закрывать границы. Иным способом они бы не могли сталинскими методами справиться со своей паствой. Да, нынче методы изменились, но не слишком, не радикально. Главное состоит в том, что и та относительная свобода, которую мы приобрели, – я говорю об уровне, который человеку другой страны должен казаться самым постыдным рабством, – не добыта самим обществом, а пожалована ему свыше, нашей коммунистической церковью. И то в порядке заигрывания с народом, а вовсе не в целях более цивилизованного управления, и то лишь потому, что у сталинских преемников не хватило фантазии и смелости следовать далее по пути своего учителя…»

Вика шалела, слушая его. А из стихов ее царапнуло четверостишие:

Горечь прежняя забыта –

И была бы воля мне,

С торжеством космополита

Я бы жил в чужой стране.

Алек, правда, уточнил: «Знаешь, это старые стихи. Мне тогда лет двадцать было, не больше…» А Вика спросила: «С тех пор ты изменился?»

– Не очень. Правда, лет через десять, уже в Караганде, я немножко по-другому думал и писал:

И окажется – вдали от русских мест

Беспредметен и бездушен мой протест!..

…Что ж я сделаю? Конечно, не вернусь!

Но отчаянно напьюсь и застрелюсь,

Чтоб не видеть беспощадной простоты

Повсеместной безотрадной суеты,

Чтоб озлобленностью мрачной и святой

Не испортить чьей-то жизни молодой,

И вдобавок, чтоб от праха моего

Хоть России не досталось ничего!

– А я это раньше уже читала. Ведь это «О, сограждане, коровы и быки…», да?

– Да. Я рад, что ты читала, – он даже не заметил, что они перешли на «ты». – Очень рад…

* * *

Подсознательно зреющие мысли об отъезде из страны к концу 60-х годов подтолкнули Алека к первым, весьма неуклюжим практическим шагам.

Другу и коллеге, доктору физико-математических наук Виктору Финну он говорил, что ему просто необходимо уехать – еще одного «срока» в психбольнице он просто не перенесет. Хотя при этом добавлял, что очень хотел бы продолжать жить в Москве. Но без коммунистов.

Получив официальное приглашение из Соединенных Штатов принять участие в международной научной конференции и выступить на ней с докладом, Александр Сергеевич решил бросить пробный камушек. Изобразив святую наивность, обратился в американское посольство с просьбой выдать ему необходимую визу. Хотя, безусловно, понимал, – чушь собачья! Кто его просто так возьмет и выпустит?! Станут бесконечно тянуть время, придираться, потом опустят бюрократические шлагбаумы – и вовсе откажут.

«Но ждать пришлось недолго, – вспоминал, посмеиваясь, Алек. – Уже через три дня меня забрали, посадили в «Кащенко» и принялись допытываться, зачем это я хочу покинуть Родину. Три месяца таскали по психушкам. И, будучи в больнице, я получил ответ от американцев, которые указывали мне, что сначала нужно обратиться в соответствующие советские инстанции, а только потом уже к ним. Мне сразу показалось, что весь мир сошел с ума…»

Столичные остроумцы беззлобно шутили: наблюдая Александра Сергеевича, прогуливающегося по пыльным московским бульварам характерной шаркающей походкой, можно не сомневаться – готовится очередной митинг или демонстрация или обдумывается гневное письмо протеста о нарушении Конституции. И говорили, что Алек – живая иллюстрация к песне Булата Окуджавы, очень популярной в ту пору:

…Выхожу я на улицу.

И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот

Извозчик стоит, Александр Сергеевич прогуливается…

Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдет…

В 1970 году известные ученые Андрей Сахаров, Андрей Твердохлебов и Валерий Чалидзе, учредившие Московский комитет прав человека, пригласили Есенина-Вольпина войти в состав своей полулегальной организации. Уже под эгидой Комитета Александр Сергеевич готовил доклады о праве на защиту, занимался разъяснением положений международных пактов о правах человека, выступал за права психически больных. Он был не просто «возмутителем спокойствия», но человеком, который предлагал конкретные практические шаги по борьбе с беззаконием.

После скандального «ленинградского дела», когда инициаторы попытки угона самолета были приговорены к высшей мере наказания, Есенин-Вольпин составил открытое письмо властям в их защиту: «Не допустите убийства Кузнецова и Дымшица! Вы должны понимать, что крайняя необходимость была причиной их попытки нарушить закон – пока людей насильно удерживают в стране, государство не гарантировано от подобных попыток. Отпустите всех, кто хочет уехать. Признайте право евреев на репатриацию. Казни, запугивание не свидетельствуют о силе государства».

Еще раньше Вике он рассказывал, как после карагандинской «командировки», когда уже в Москве ему пришлось заполнять различные анкеты, графа «Национальность» (в ссыльных бумагах такого пункта не было) натолкнула его на парадоксальную и крамольную мысль: «Черт возьми, чем не шанс?! Когда Сталин помер, с Израилем были порваны отношения, а сейчас начинают лизаться. Так, может, реально будет в Израиль слинять? Запишусь-ка я в евреи». И записался…

Виктория тогда посмеялась, но навсегда запомнила емкое высказывание Алека: «Быть нормальным среди сумасшедших – это и есть вид ненормальности».

Его постепенно пытались вывести – говоря языком математики – за скобки, из гражданского обращения. Как-то, вернувшись из служебной командировки в Эстонию, в почтовом ящике он обнаружил официальный вызов из Израиля, от совершенно незнакомого человека, какого-то мифического троюродного брата. Позже ему мягко намекнули, пригласив для беседы в милицию: «Вот вы, Александр Сергеевич, все жалуетесь, что вас не пускают за границу, а сами не подаете заявления. Почему?..» Потом уже стали проявлять настойчивость и уже рекомендовать воспользоваться представившейся возможностью выезда.

В конце концов он решился: «Слишком уж подпирало, становилось невмоготу». Есенин-Вольпин был поэт. Свобода ему снилась…

Он нанес визит в ОВИР и подал соответствующие документы. Правда, при заполнении анкеты на вопрос «По какой причине вы решили выехать в Государство Израиль?», конечно, не сдержался, съехидничал и написал: «В связи с представившейся возможностью выехать из Советского Союза». Ему предельно вежливо и аккуратно попытались объяснить, что так писать не следует. На что Есенин-Вольпин высокомерно заявил: «Нет, врать я не буду».

– Но я не могу принять у вас анкету с таким ответом, – уже взмолилась сотрудница ОВИРа.

– А я в таком случае никуда не еду, – не моргнув глазом ответил жестокосердный Алик. И ушел.

Вот такого поворота никто не ожидал. Это было немыслимо. Но в том-то и дело, что он не желал укладываться ни в какие общепринятые рамки. Да и власти к тому времени уже просто жаждали его скорейшего отъезда. Может быть, даже больше, чем он сам. На том и сошлись: дескать, отвечай, как хочешь, только изыди побыстрее!..

Вика по-прежнему оформлять выезд наотрез отказывалась. На нее даже не действовали зловещие «конторские» шуточки: «Не поедете на Ближний Восток – отправим на Дальний». Даже несмотря на то, что эти слова по определению никакой иронии не содержали.

Ровно через десять дет после свадьбы – 17 февраля 1972 года – Вика и Алек развелись. «Я объяснила свекрови, – говорила Вика, – почему, любя мужа, не последую за ним. Я вне русского языка жить не смогу». – «Понимаю», – кивнула она. «Но Алек – это моя биография, моя жизнь». – «Моя тоже», – ответила Надежда Давидовна.

«В десять лет нашей совместной жизни уместились бесконечные обыски, передачи в тюрьмы, эмиграция друзей, два срока Алека в психушке, зарождение правозащитного движения в стране… Не являясь по сути таким уж идейным борцом – ну, не Елена я Боннэр, не сахаровская жена-декабристка, я просто как могла пыталась помочь своему мужу…

Когда после развода я спросила у Надежды Давидовны, как же быть с фамилией, она сказала: «Ты же бóльший вольпиненок, нежели кто-либо другой». Вторую часть фамилии – Есенин – я никогда не помыслила бы носить. Считаю это невозможным».

30 мая 1972 года на Белорусском вокзале провожало Александра Сергеевича в бессрочное путешествие на Запад много народа. Примерно как тогда, на Пушкинской, заметил кто-то. «Я пришел задолго до отхода поезда, – вспоминал верный друг Виктор Финн, – мы вдвоем ходили по платформе, и он говорил, что если власти готовы вести диалог с правозащитным движением, то от этого диалога не следует отказываться. Но психологическая, а следовательно, политическая ситуация в СССР изменится, когда с общественной сцены сойдет поколение, воспитанное в сталинское время. Перед отходом поезда на перроне собрались Андрей Дмитриевич Сахаров, Петр Якир и много других, с которыми Александр Сергеевич был связан по правозащитному движению. Уже из вагона, помахав провожающим рукой, он произнес прощальные слова: «Боритесь не только за право отъезда из СССР, но и за право возвращения! »

Оказавшись в Европе, он некоторое время колесил по странам Старого Света, приглядывался. Его активно приглашали к сотрудничеству на радио «Свобода», в парижскую газету «Русская мысль». Правда, тон в «русской» Европе задавала вымирающая к тому времени, но все еще активная «белогвардейская» эмиграция. Он понял, что и без него на Западе более чем достаточно профессиональных борцов с коммунистической системой. Кроме того, его бунтующей душе претило, что некоторые лидеры эмиграции прямо заявляли: мы приветствуем всех живущих здесь русских, реакционно (pardon, консервативно!) направленных. Да разве общественная позиция не должна быть либеральной, открытой для любых точек зрения?.. «Мне важна была свобода – свобода выбора места жительства, свобода выезда и передвижения. И свобода возвращения, конечно. Но более всего – свобода мысли, – не отступал он от своих принципов. – Я не идеализирую Запад, у него свои очень серьезные проблемы, но там более давние и глубокие традиции демократии, там более развиты и укоренены юридические понятия. Даже на бытовом уровне».

Но даже на этом цивилизованном Западе он не оставался в стороне от проблем совершенствования правовых отношений. Будучи в Швейцарии, Вольпин обнаружил казус, который приключился с его учеником, логиком и скульптором-модернистом Кристером Хенниксом. Его работа застряла в Королевском музее в Стокгольме, а автор, естественно, хотел вернуть ее себе. Назревало судебное разбирательство. При этом выяснилось, что автор не вправе судиться с Королевским музеем – принадлежностью Короны! Приехав в Лондон, Вольпин опубликовал в журнале «Индекс» свои замечания к шведскому закону, запрещающему судиться с госучреждениями: «Эти учреждения подсудны, но – своим судам. Какая-то спецпрокуратура и какой-то спецсуд. Обращаться туда практически бесполезно». Спорным вопросом занялся шведский парламент. В ходе дебатов была оглашена и вольпинская статья, опубликованная в «Индексе». Дело решилось не вдруг, но ведь решилось – и омертвелый закон был отменен.

Однако полностью Александр Сергеевич сосредоточился все-таки на научной деятельности в области математики. Хотя на досуге по-прежнему участвовал в некоторых радиопередачах и диспутах. «Для эмигрантов, для тех, кто связан с русской культурой, – объяснял он, – я – сын Есенина, потому что им надо прочесть лекцию, и не одну, чтобы объяснить, чем я занимаюсь. Ну, а для большинства моих западных коллег я, вероятно, лицо, которое, к сожалению, родилось, а теперь вот возись с ним… Может быть, он даже сумасшедший. Дело в том, что в области основания математики я сделал то, что раньше считалось невозможным, – как автор теоремы в области диадических пространств, получившей мое имя…»

Позже Есенина-Вольпина пригласили на работу в университет американского города Баффало, затем в Бостон, где он оставил постылое преподавание и возню со студентами, занявшись исключительно исследовательскими изысканиями. Как специалист в области математической логики, он создал совместно с учениками программу пересмотра постулатов, лежащих в основе математики. Среди бесспорных его достижений – опровержение теоремы Курта Геделя: формула, считавшаяся недоказуемой, доказуема.

«Я уехал в США и застрял там навсегда, – говорил он. – Втянулся в американскую жизнь, стал американским гражданином… Отец писал, что это страна нефти – сплошное Баку. Но тут я с ним не согласен. Америка, Соединенные Штаты – это далеко не сплошное Баку. Это у них мозги, может быть, нефтью пропитаны, а города – нет, города нормальные, в них можно жить по-человечески – зеленые, цветные. Конечно, не среди небоскребов… Со словами отца: «Я очень не люблю Америки. Америка – это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества…» – не согласен. Тут нельзя сравнивать… Он не собирался оставаться. У меня выбора не было. Я, может, планеты сменил бы… »

Мама, пока была жива, всем говорила, что сыну там, в Штатах, хорошо: «В Америке он имеет все права, только не может быть избран президентом. Да ему это и не надо…» Когда его просят оценить качество американской правовой системы, судебной власти, Александр Сергеевич отвечает на всякий случай уклончиво: «Я не имел с ней столкновений по гражданской линии. Я удовлетворен тем, что она не вмешивается в мои дела».

В середине 80-х прошлого века слово «гласность», впервые произнесенное еще в «Гражданском обращении», поднял на щит молодой генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев. Когда началась работа над ельцинской конституцией, кто-то из «младодемократов» вспомнил о старом диссиденте, поэте и математике Есенине-Вольпине, предложил позвать в качестве советника этого, уже американского гражданина. Но в Кремле решили, что это ни к чему.

«Глаза, цепляющие синевой и яростным блеском, наводящим на мысль о зыбкой грани между гениальностью, одержимостью и безумием, давно поблекли, – отмечали навещавшие в Штатах Есенина-Вольпина вчерашние соотечественники. – Но внутренне – по остроте и непосредственности восприятия, по страстной увлеченности, с которой продолжает заниматься наукой, по абсолютной непрактичности и пренебрежению внешней стороной жизни – он все такой же «чудак-ученый», каким был в 60, в 40 и 25-е. Сандалии, шорты и рубашка с коротким рукавом делают его и вовсе похожим на состарившегося мальчишку…»

Только никто уже не складывает в папки с буквами «ББ» его несостоявшиеся проекты. Он живет один. Дважды в неделю его навещает социальный работник. Готовит еду, прибирает. Хотя вечный кавардак в доме хозяина не беспокоит. «Наведите мне порядок, и через два дня все будет опять вверх тормашками», – уверен он. Но это ему «до лампочки», по его же любимому выражению.

Раньше этим занималась какая-нибудь по счету жена. Женат был четырежды. Но только первая супруга Вика отзывалась о нем с высочайшим пиететом: «С Александром Сергеевичем мы остаемся в наилучших отношениях, мы близкие люди и всегда ими останемся. Продолжаю носить его фамилию». Трем другим супругам все затмила его житейская бестолковость, зацикленность на своих идеях, неумение (и нежелание) строить отношения в соответствии с общепринятыми представлениями о том, что такое семья. «Договоры о совместной жизни» мало тому помогали.

* * *

– …Ну что? На этом поставим точку? – старый ученый и поэт насмешливо посмотрел на своего собеседника, московского журналиста, который уже два часа терзал его бездарными вопросами о том, каким видится знаменитому диссиденту положение в современной России, как он оценивает деятельность президента Путина и так далее. На минутку Алек задумался, окинул взглядом своего интервьюера и на всякий случай еще раз повторил:

– Резюме будет таково: если мою «Памятку» переписать применительно к сегодняшним российским законам, ее вполне можно использовать и ныне. Ибо суть проблемы та же. Сейчас снова появляются люди, оказавшиеся в тюрьме именно по политическим мотивам безотносительно к тому, по какой статье они обвиняются.

– Александр Сергеевич, я вам так благодарен, – учтиво ответил молодой человек. – Вы для меня…

– Хотите, подарю вам безвозмездно заголовок для вашего интервью? – предложил ему почетный профессор Бостонского университета.

– Вашего, Александр Сергеевич, вашего интервью, – осмелился поправить журналист.

– Ну, моего. Так вот, как вам понравится, например, такое: «Александр Есенин-Вольпин: «Надо снова привыкать сопротивляться!»?

– Блестяще! Только без восклицательного знака, хорошо? Чтобы звучало не как призыв, а как… совет, наставление умудренного опытом человека.

– О’кей, – кивнул Алик. – Ради бога.

– Так вы же, говорят, безбожник, Александр Сергеевич, – мягко поддел приставучий журналист.

– Я? – тотчас завелся Александр Сергеевич. – Я – формалист. Если и отводить какое-то место мистике, это не значит, что нужно отказаться от идеи постижения мира разумом. Правда, я не делаю из этого мировоззрения. Сегодня можно доказать, что существует не один, а много миров. Что отсюда следует? Что я не верю в Творца как Единого создателя мира. Ибо таким образом мы сами сужаем свое восприятие Вселенной.

– Простите, Александр Сергеевич. Можно последний вопрос?

– Конечно.

– А Синявского и Даниэля вы все-таки прочитали или нет?

Есенин-Вольпин засмеялся: «Прочитал, конечно, прочитал! Вы знаете, в общем-то, мне понравилось…»

* * *

Когда-то он убеждал сам себя и других: «Бояться нужно только страха». Алек не боялся, нет, просто ему не хотелось, чтобы вновь, ни с того ни с сего, внезапно перед сном его посетили до жути печальные отцовские строки:

…Месяц умер,

Синеет в окошке рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало…

Персоналии

Вольпин Надежда Давидовна (1900–1998). Поэт-имажинист, переводчик, мемуарист. Автор воспоминаний «Свидание с другом». Мать А. С. Есенина-Вольпина.

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (род. 12.05.1924). Математик, поэт, философ, правозащитник. Автор книги «Весенний лист» (1961). В эмиграции с 1972 г.

Есенин Константин Сергеевич (3.2.1920–25.4.1986). Инженер-строитель, спортивный журналист. Участник Великой Отечественной войны. Кавалер трех орденов Красной Звезды. Автор книг «Футбол: рекорды, парадоксы, трагедии, сенсации», «Московский футбол и «Спартак» и др.

Есенина Татьяна Сергеевна (11.6.1918–5.5.1992). Училась на механико-математическом факультете МГУ, в институте иностранных языков. Работала в газетах Ташкента. Автор повестей «Женя – чудо ХХ века», «Лампа лунного света», мемуаров.

Есенин Юрий (Георгий) Сергеевич (21.12.1914–13.08.1937). Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

Изряднова Анна Романовна (1891–1946). Гражданская жена С. Есенина. Мать Ю. С. Есенина.

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (Майергольд Карл Казимир Теодор) – (1874–1940). Советский режиссер, актер и педагог. Создатель театра ГосТИМ. Второй муж З. Райх, отчим детей Есенина – Татьяны и Константина. Расстрелян 2 февраля 1940 г. Реабилитирован в 1955 г.

Райх Зинаида Николаевна (1894–1939). Российская театральная актриса. Окончила историко-литературный факультет Высших женских курсов. Жена С. Есенина и В. Мейерхольда. Мать Т. С. и К. С. Есениных.

Толстая Софья Андреевна (1900–1957). Последняя жена С. Есенина. Внучка Л.Н. Толстого.

Литература

А. Есенин-Вольпин – «Весенний лист» – Нью-Йорк (США), изд-во Ф. А. Прегера – 1961.

«Воспоминания о Сергее Есенине» – М.: «Московский рабочий» – 1965.

В. Катаев – Собрание сочинений в девяти томах, т. 5 – М.: «Художественная литература» – 1970.

М. Ройзман – «Все, что помню о Есенине» – М.: «Советская Россия» – 1973.

Ю. Прокушев – «Судьба поэта» – библ. «Огонек» – № 14 – 1976.

К. Рудницкий – «Портрет Зинаиды Райх» – «Театральная жизнь» – № 21 – 1987.

А. Мариенгоф – «Роман без вранья». «Циники». «Мой век…» – Л.: «Художественная литература» – 1988.

«Жизнь Есенина. Рассказывают современники» – М.: «Правда» – 1988.

«О Есенине. Стихи и проза современных поэтов» – М.: «Правда» – 1990.

В. Кузнецова – «О сыне Есенина языком документов» – «Комсомолец Заполярья» (Мурманск) – 19 мая 1990 г.

Ю. Анненков – «Дневники моих встреч. Цикл трагедий» – Л.: «Искусство» – 1991.

Т. Есенина – «Дом на Новинском бульваре» – «Согласие» – № 4 – 1991.

М. Свирская – «Из воспоминаний» – «Минувшее». Ист. альманах, т. 7 – М.: «Феникс» – 1992.

А. Казаков – «Как жил Есенин?» – Челябинск, Южно-Уральское кн. изд-во – 1992.

Письма Т. Есениной к М. Шагинян – «Театр» – № 3 – 1993.

О. Адамова-Слиозберг – «Путь» – М.: ист. – лит. о-во «Возвращение» – 1993.

Ю. Айхенвальд – «Поэт, сын поэта» – «Литературная газета» – 16 ноября 1994.

А. Гольцова – «Сергей Есенин и Зинаида Райх» – Орел: «Вешние воды» – 1995.

«Пятое декабря 1965 года» – М.: НИПЦ «Мемориал» – 1995.

Г. Кипнис – «История одной забытой фотографии с весьма субъективными комментариями» – «Зеркало недели» (Киев) – 28 августа 1995 г.

«Последняя жена Есенина. Письма С. А. Толстой-Есениной. 1925–1944» – «Новый мир» – № 9 – 1995.

С. Агальцов – «Топнет ножкой и кричит: «Я – Есенина» – «Правда» – 20 сентября 1995 г.

А. Есенин-Вольпин – «Философия. Логика. Поэзия. Защита прав человека. Избранное» – М.: РГГУ – 1999.

Ст. Куняев, С. Куняев – «Сергей Есенин» – М.: «Терра» – «Книжный клуб» – 1999.

В. Бирюков, Г. Димов – «Под узбекскими звездами» – «Труд» – 23 ноября 1999 г.

М. Шагал – «Моя жизнь» – М.: «Азбука» – 2000.

Н. Есенина – «В семье родной. Новые материалы о Сергее Есенине» – М.: «Советский писатель» – 2001.

И. Лукьянова – «Дама с камелиями» – «Вестник» (США) – № 16 (275) – 31 июля 2001 г.

В. Янков – «Памятка для не ожидающих допроса» – «Неприкосновенный запас» – № 1 (21) – 2002.

С. Новикова – «Заслуженная Мейерхольдом и не понадобившаяся Мастеру звезда» – «АиФ. Долгожитель» – № 5–5 сентября 2002 г.

С. Вайханский – «Строка, не удавшаяся сыну поэта» – «Новое время» – 17 января 2003.

Л. Кузнецова – «…С теплотой, любовью, признательностью…» – «Вестник» (США) – № 5 (316) – 5 марта 2003 г.

В. Недошивин – «Литейный и… журавли» – «АиФ. Санкт-Петербург» – 23 апреля 2003 г.

А. Филиппов – «Мне без тебя, как слепому без поводыря…» – «Известия» – 17 октября 2003 г.

В. Гудкова – «Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний» – М.: «НЛО» – 2003.

Ф. Медведев – «Американский Есенин: полжизни по психушкам» – «Версияч» – 19 апреля 2004 г.

Б. Долгин – «Смысл закона и путь законника» – polit.ru – 14 мая 2004 г.

М. Гликин – А. Есенин-Вольпин: «Надо снова привыкать сопротивляться» – «Независимая газета» – 6 июня 2004 г.

Е. Гришина – «История любви Сергея Есенина» – «Мир новостей» – 3 августа 2004 г.

Э. Говорушко – «Сын Есенина – «ядовитый гриб» – «Суббота» (Бостон, США) – № 51–16 декабря 2004 г.

А. Миклашевская, С. Петухов – «Российские правозащитники вспомнили о Европарламенте» – «Коммерсантъ» – 20 сентября 2005 г.

Л. Репин – «Загадка смерти Зинаиды Райх» – «Комсомольская правда» – 14 ноября 2005 г.

В. Тольц – «1965, декабрь 5: Пушкинская площадь» – «Радио Свобода» – 3 декабря 2005 г.

Ф. Медведев – «Куда исчезло скандальное письмо Есенина?» – «Мир новостей» – 13 декабря 2005.

Б. Грибанов – «Женщины, которые любили Есенина» – М.: «Вече» – 2006.

Н. Смирнов – «Цеза – сноха Сергея Есенина» – «Золотое кольцо» (Ярославль) – 8 сентября 2006 г.

Л. Алексеева – «Дети оттепели» – М.: «Захаров» – 2006.

Н. Коржавин – «В соблазнах кровавой эпохи» – М.: «Захаров» – 2006.

Е. Жирнов – «Не знаю, как я все это перенес» – «Коммерсант. Власть» – № 5 (709) – 12 февраля 2007 г.

К. Кедров – «Рай для Райх и Есенина» – «Известия» – 13 августа 2007 г.

Н. Маркина – В. Вольпина: «Что-нибудь из Горация…» – za-za.net – 2008.

Г. Евграфов – «Убийство в Брюсовом переулке» – «Сударушка» – 18 сентября 2009 г.

Д. Алиев – «Моя сказка, моя жизнь» – «Настоящее время» – 5 декабря 2008 г.

А. Галяс – «Одесситка Зинаида Райх» – «Вечерняя Одесса» – 14 июля 2009 г.

Д. Волчек, Ю. Векслер др. – «Воспоминания о Зинаиде Райх: к 70-летию со дня гибели актрисы» – «Радио «Свобода» – 30 июля 2009 г.

И. Бурачевский, В. Чирков – «И смерти смотрел он в лицо…» – «Рязанские ведомости» – 25 декабря 2009 г.

Г. Ларчиков – «Константин Есенин. Сын поэта, поэт статистики» – «Советский спорт-Футбол» – 2–8 февраля 2010 г.

И. Толстой – «С большевиками или против них: Мейерхольд на защите искусства» – «Радио «Свобода» – 7 февраля 2010 г.

Л. Кафанова – «Зинаида Райх и Всеволод Мейерхольд в словах Сергея Мартинсона и Людмилы Кафановой» – «Чайка» (США) – 1 апреля 2010 г.

А. Локшин – «Музыкант в Зазеркалье» – М.: «МАКС Пресс» – 2011.

И. Голомшток – «Воспоминания старого пессимиста» – «Знамя» – № 2–4 – 2011 г.

Л. Колодный – «Хрупкое сердце» поэта» – «Московский комсомолец» – 29 ноября 2011 г.

В. Челищева – В. Буковский: «Методы вечны. Новых пока никто не изобрел» – «Новая газета» – 30 января 2012 г.

Примечания

1

Алексеева Людмила Михайловна (род. 1927). Историк, общественный деятель, один из основателей Московской хельсинкской группы. Кавалер ордена Почетного легиона, премий А. Сахарова, У. Пальме и др.

2

Семичастный Владимир Ефимович (1924–2001). Советский государственный, партийный деятель. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, председатель КГБ СССР (1961–1967), генерал-полковник, зам. председателя Совета Министров УССР, зам. председателя Всесоюзного общества «Знание».

3

От рождения Александра Сергеевича Есенина-Вольпина мама называла Алеком. Позже это детское имя переняла жена. Друзья чаще называли его Аликом. Отсюда – разночтения в тексте. ( Прим. авт. )

4

Голомшток Игорь Наумович (род. 1929). Советский и английский историк мировой литературы. Автор книг «Пикассо» (совместно с А. Синявским), «Тоталитарное искусство», «Воспоминания старого пессимиста» и др. В эмиграции с 1972 г.

5

Айхенвальд Юрий Александрович (1928–1993). Поэт, переводчик («Сирано де Бержерак», «Соло для часов с боем» и др.). Правозащитник. Был в ссылке, подвергался принудительному лечению в психбольнице.

6

Буковский Владимир Константинович (род. 1942). Писатель, общественный деятель, правозащитник, нейрофизиолог. В эмиграции с 1976 г.

7

Ганин Алексей Алексеевич (1893–1925). Русский поэт и прозаик, друг С. Есенина. Расстрелян по обвинению в принадлежности к «Ордену русских фашистов». Посмертно реабилитирован.

8

Свирская (Гиршевич) Мина Львовна (1901–1978). Активистка эсеровской партии. Подвергалась репрессиям, провела в лагерях около 25 лет. В 1963 г. эмигрировала в Израиль. Посмертно реабилитирована.

9

Мариенгоф Анатолий Борисович (1897–1962). Русский поэт-имажинист, драматург, мемуарист.

10

Кусиков (Кусикянц) Александр Борисович (1896–1977). Поэт-имажинист, автор романсов «Бубенцы», «Две черные розы – эмблемы печали…» и др. Друг С. Есенина. С 1924 г. жил во Франции.

11

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939). Советский партийный и общественный деятель. Жена основателя СССР В. И. Ленина. Председатель Политпросвета при Наркомате просвещения, затем замнаркома.

12

Ганнушкин Петр Борисович (1875–1933). Видный психиатр, профессор, создатель психиатрической школы. Основатель Московской больницы № 4, которая носит его имя.

13

Адамова-Слиозберг Ольга Львовна (1902–1991). Активист правозащитного движения, в послевоенные годы – ссыльнопоселенка. Автор книги «Путь».

14

Коржавин (Мандель) Наум Моисеевич (род. 1925). Поэт, драматург. Окончил Литературный институт. Правозащитник, был в ссылке. В эмиграции с 1972 г.

15

Шагал Марк Захарович (1887–1985). Российский и французский художник. Гражданин Франции с 1937 г. Кавалер Большого креста Почетного легиона.

16

«Годы» – название первого поэтического сборника Н. Коржавина, вышедшего в 1963 году.

17

Филатов Лев Иванович (1919–1997). Советский спортивный журналист, писатель, главный редактор еженедельника «Футбол-Хоккей», заслуженный работник культуры Р?.Ф.

18

Обладателем Кубка СССР 1969 году стала львовская команда. Хотя клуб из Ростова забил первый гол. Но в северные ворота.

Content

Юрий Сушко
Дети Есенина. А разве они были?

Москва. Пушкинская площадь. 5 декабря 1965 года

Москва, Новинский бульвар, декабрь 1924 года

Петроград, улица Галерная, 27, лето 1917 года

Мине

«Белым саваном искристый снег…»

Москва, Новинский бульвар, 32, 1921-й и другие годы

«Вы не против того, чтобы я родила?..»

Утренний обход. Москва. Психбольница им. Ганнушкина. 1963 год

«До свиданья, друг мой, до свиданья…». Декабрь 1925 года

Москва-Берлин-Париж-Москва

«Белеет парус одинокий…». 1937 год

«Совершить теракт мне не удалось…»

Смертоубийство в Брюсовском переулке. 15 июля 1939 года

«Лежит неубранный солдат…»

«Я послал всех к сатане и живу…»

«Только предупреждаю: галстуков я не ношу… –

Москва, Дом приемов, 17 декабря 1962 года

Москва, редакция еженедельника «Футбол-Хоккей», 1969 год

«Памятка для тех, кому предстоят допросы»

«Бороться за право возвращения…»

Персоналии

Литература

Примечания