Хаос: отступление?

THE APOCALYPSE TRIPTYCH: THE END HAS COME

© John Joseph Adams and Hugh Howey, 2014

© Перевод. C. Скворцов, 2017

© Перевод. В. Миловидов, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Посвящается будущему

Джон Джозеф Адамс[1]

Предисловие

Мир погибает вновь и вновь, но остов человеческий, всякий раз восстав, идет.

Генри Миллер. «Утробный голод»

(из сборника «Мудрость сердца»)

«Апокалиптический триптих» был задуман как серия из трех антологий, в каждой из которых должна быть раскрыта какая-то одна из граней события конца света. Том первый, «Хаос на пороге», рассказывает о том, что происходило накануне Апокалипсиса. Второй том, «Царствие Хаоса», содержит истории, описывающие сам Апокалипсис. Третий том, «Хаос: отступление?», как и следовало ожидать, составлен из рассказов, где говорится о последствиях апокалиптических событий.

Но мы не могли просто удовлетвориться триптихом антологий; в наши планы входило также дать триптихи-рассказы. Поэтому, когда мы подыскивали для нашего проекта конкретных авторов, то просили их написать для нас не просто рассказы, но по рассказу для каждого тома, соединив их общими героями и сюжетными линиями – с тем чтобы читатель получил целую серию мини-триптихов.

Таким образом, вышло так, что большинство рассказов данного тома (восемнадцать из двадцати трех) соотносятся с рассказами, включенными в антологии «Хаос на пороге» и «Царствие Хаоса». И если вы, уважаемый читатель, уже прочитали том первый и том второй, получив (как я надеюсь) удовольствие от прочитанного – спасибо вам! Мы рады, что вы обратились и к тому третьему. Именно вам мы обязаны успехом двух первых антологий – как на книжном рынке, так и в критических обзорах.

Если же вы еще не читали антологии «Хаос на пороге» и «Царствие Хаоса», то не пугайтесь. Добро пожаловать! Чтобы получить удовольствие от рассказов этого тома, совсем необязательно знать, что происходило в предыдущих. Хотя некоторые из приведенных здесь рассказов продолжают повествование, начатое в двух первых книгах, мы постарались сделать так, чтобы авторы снабдили вас сведениями, достаточными для того, чтобы погрузиться в созданный ими мир без какой-либо предварительной подготовки.

Признаюсь в сокровенном: несмотря на то что я был крайне увлечен различными вариантами апокалиптических картин, представленных в первых двух томах, мой конек и моя любовь – постапокалиптическая проза.

Начало моей увлеченности данным предметом относится к 1988 году, когда мне в руки попалась видеоигра «Бесплодная земля», за которой следовал ее духовный преемник, «Выпадение радиоактивных осадков». Я попался, и с тех пор с крючка уже слезаю. Первой антологией, которую я подготовил к печати и издал («Бесплодные земли: рассказы об Апокалипсисе»), был репринт антологии сходного содержания. Таким образом, публикуя этот, последний, том «Апокалиптического триптиха», я в своей карьере как бы описал полный круг. Что вполне соответствует теме этой книги, поскольку вся апокалиптическая проза – как раз о завершении «полного круга». Из праха мы восстали, в прах мы и вернемся.

Но если все в конечном итоге обратится в прах, что же восстанет из пепла?

Кэрри Вон[2]

Кэрри Вон – автор серии романов об оборотне по имени Китти, вошедших в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», самым последним из которых является «Китти спасает мир». Она также написала несколько других романов в жанре современного фэнтэзи и молодежных романов, а также свыше 80 рассказов. Она также участвовала в написании цикла книг о супергероях «Дикие карты», вышедшей под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина. Закончила семинар фантастов «Одиссей». Дочь офицера Военно-Воздушных Сил, в детстве кочевавшая по военным городкам, она в конце концов пустила корни в Боулдере, штат Колорадо. Вы можете навестить ее по адресу carrievaugn.com.

Несертифицированные

Стоял отличный весенний день, погода была что надо, и все десять миль, что отделяли Сауттаун от станции, Энид и Берт прошли пешком. Энид раньше никогда не работала с этим парнем, но тот оказался приятным спутником – разговорчив, но без излишней болтливости, способной утомить кого угодно. Молод, отлично сложен, к тому же прирожденный следователь.

Они говорили о доме, о погоде и прочих банальностях – но не о деле. Энид не любила рассуждать о порученных ей делах до той поры, пока сама все не изучит. Она ждала, что Берт станет ее расспрашивать, что и как, но он, видно, предпочел, чтобы она сама ввела его в курс дела.

С этого отрезка приморского шоссе, как раз на полпути до Сауттауна, на востоке, вдалеке, виднелись развалины. До катастрофы это был огромный, цветущий город. В юности Энид несколько раз из любопытства пробиралась сюда, чтобы криком пробудить эхо в искусственных каньонах его улиц, посмотреть на заросшие кустарником и травой асфальтовые тротуары, на потрескавшиеся стены домов и рухнувшие крыши. Люди ей попадались редко, но время от времени она видела костры, на которых готовили еду, да целые поселки топорно сколоченных хижин, которые толком не могли уберечь своих обитателей ни от холода, ни от непогоды.

Время от времени оттуда все еще приходили выжившие, но изможденные и почти потерявшие человеческий облик личности; они копались в отбросах, попрошайничали, а потом вновь исчезали в бетонных джунглях.

Берт перехватил ее взгляд.

– Ты там была? – спросил он, кивая в сторону легкого облака тумана, стоящего над местом, где находились руины города.

Ни дорог, ни тропок, по которым можно было бы туда добраться, уже не существовало. Когда у Энид бывали в городе дела, она добиралась по бездорожью.

– Да, давно, – ответила она.

– Ну, и как там?

Ответ мог быть либо очень долгим, либо совсем коротким. В рассказах о том, что происходило в городе до и во время катастрофы, было много ужасного и таинственного, но время стерло с руин все следы происходящего. Остались только кости, но исчезали и они.

– Грустно, – наконец ответила она.

– Я продолжаю заниматься историей, – сказал он.

– Продолжаешь учиться? Да, осталось много дневников. Наверное, это непросто – читать о том, как все рухнуло.

– Да, – задумчиво ответил Берт.

Взятые по отдельности, постигшие мир беды не вызвали бы общей катастрофы. Города не погибли бы от одних только наводнений. Можно было бы пережить и жестокую эпидемию гриппа, вызванную мутировавшим штаммом, против которого не было вакцины и который убивал заразившегося в считаные часы. Но все вместе: наводнения, болезнь, резкий подъем уровня океана, чудовищные ураганы, один за другим обрушивавшиеся на континенты, общая разбалансировка окружающей среды – все это разрушило инфраструктуру цивилизации и оставило людей с таким малым количеством ресурсов, что всем выжить было бы невозможно.

На что человеку деньги, если на них нечего купить? Мир умирал. Но люди – то там, то тут – выживали. Они собирались вместе и пытались спасти то, что можно было спасти. Они заново учились жить.

Дорога свернула в очередную долину, и они увидели Сауттаун. Южный Город – совсем уж бесхитростное имя для главного в округе сельскохозяйственного поселения. Первыми показались мельницы, крылья которых, установленные на свежевыбеленных башнях, медленно вращались под напором едва заметного бриза. Потом пошли установленные на помостьях баки, за которыми, в отдалении, раскинулись вспаханные поля и огороды. Поселение пересекала сеть осушаемых дорог, по обочинам которых стояли побеленные дома; кое-где стояли машины, работающие от солнечных батарей; во дворах виднелись овцы и куры. Все в идеальном порядке – приятно бросить взор. Именно здесь еще детьми, когда произошла катастрофа, укрылись деды новой Земли.

– Ты сообщишь местному комитету, что мы здесь? – спросил Берт.

– Ни в коем случае. Нельзя никого предупреждать. Пойдем прямо на нужный нам двор. Важна внезапность.

– В этом есть смысл.

– Это твое первое дело? Первое расследование?

– Первое… По правде, мне немного не по себе от мысли, что я должен буду кого-нибудь вырубить.

Берт был оснащен так же, как и Энид, но своим оружием он владел лучше, чем она. На поясе у него был закреплен шокер, а рядом – подсумок с иглами, в которых дремал ждущий своего часа транквилизатор. Полезные инструменты. И Берт на «отлично» знал, что от него требуется.

– Вряд ли все это понадобится, – сказала Энид. – Наша репутация здесь работает лучше. Не волнуйся.

– Я должен действовать так, чтобы подтвердить нашу репутацию.

– Вот именно, – улыбнулась она, – так что тебе ничего не нужно объяснять.

На них были коричневые куртки и коричневые же брюки с серыми ремнями. Мрачноватые, какие-то зимние цвета, от которых холодок так и бежит по спине. Берт был на голову выше Энид и выглядел так, словно был способен одним ударом переломить ствол дерева. Зловещая парочка, если посмотреть со стороны.

– У тебя, как я слышал, это последнее дело? – спросил Берт.

Именно это она заявила в региональном комитете – что, дескать, пора ей отправляться домой, осесть и заняться обычными делами – вязанием, например.

– Я этим уже лет двадцать занимаюсь, – сказала она. – Пора передавать эстафету.

– А по командировкам не будешь скучать? Я же именно из-за них сюда пришел – чтобы поездить, посмотреть другие места.

– По командировкам – может быть, – ответила Энид. – Но по самой работе – вряд ли. Ты поймешь, что я имею в виду.

Они приблизились к поселению. Энид заметила молодую женщину, которая шла вдоль дороги с корзиной яиц. На ней была блузка, юбка с передником и соломенная шляпа от солнца.

– Послушайте, – обратилась к ней Энид.

Молодая женщина вздрогнула, руки ее судорожно вцепились в ручку корзины, словно она боялась уронить яйца. Как Энид и сказала, их репутация бежала впереди них. Они были инспекторами, а инспектора появлялись только тогда, когда случалось нечто ужасное.

Ужас, смешанный с растерянностью, отразился в глазах женщины. Что могло принести инспекторов в Сауттаун?

– Слушаю, – дрожащим голосом отозвалась она. – Чем я могу вам помочь?

– Расскажите нам, как добраться до Эприкот-хилл.

Это название хозяйства, которое им необходимо обследовать.

Нервозность исчезла в глазах молодой женщины, и она понимающе кивнула. Понятно. Значит, люди уже кое-что знают. Знают, что что-то не так, хотя наверняка не сказали бы, что именно.

Теперь уже через час весь город будет знать, что прибыли инспектора. Да, можно сказать, что Энид повезло с последним делом – копаться в сплетнях.

– Конечно, расскажу, – проговорила женщина. – Идите по этой тропе мимо вон той пары мельниц. Эприкот-хилл на южном берегу утиного пруда. Там еще бельевые веревки перед крыльцом.

– Благодарю вас, – сказала Энид.

Женщина поспешила прочь, прижимая корзину к груди. Энид повернулась к Берту:

– Готов?

– Мне все это очень любопытно, – ответил тот. – Идем?

Эприкот-хилл располагался над красивым прудом; позади него раскинулись огороды. Красивое местечко. Само хозяйство представляло собой большой двухэтажный жилой дом с множеством окон и просторный флигель с двумя трубами. Во флигеле располагались производственные помещения – хозяйство специализировалось на переработке сельскохозяйственной продукции, которую получало от местных фермеров, а потом сушило, консервировало и закатывало в банки, готовя запасы, распределявшиеся по всей округе. Дом выглядел обжитым, хотя и несколько обветшавшим, что означало, что его обитатели слишком заняты, чтобы за ним ухаживать с излишним трепетом. Стояла весна, и консервировать пока было нечего; люди в доме и на производстве занимались уборкой и ремонтом.

Первой из обитателей хозяйства их увидела на склоне холма девушка, снимавшая простыни с уже упомянутых бельевых веревок. Несколько мгновений она вглядывалась в их фигуры, а потом, бросив свое занятие, побежала к дому. Подвижная и энергичная – явно не та, о которой говорилось в ориентировке. Сьюзен, а не Эйрин. Руководили же хозяйством Фрейн и Фелис.

– Наше прибытие – уже не тайна, – усмехнувшись, сказала Энид. Берт положил ладонь на пояс.

Из дома вышла группа людей. Человек десять, почти все жители дома. Все вместе выглядели весьма мрачно. Старая одежда, нахмуренные лица. Хозяйство считалось вполне стабильным, хотя люди счастливыми не выглядели.

Пожилой мужчина, худощавый, с обветренным лицом, вышел вперед. Видно было, что больше всего на свете ему хотелось бы держать в руках ружье. Вероятно, это Фрейн. Энид подошла к нему и протянула для пожатия руку:

– Здравствуйте. Я Энид, следователь окружного комитета. А это мой напарник, Берт. Это ведь Эприкот-хилл, не так ли?

– Да, это так, – отозвался Фрейн, явно настроенный на то, чтобы не говорить лишнего.

– Можем мы войти в дом и поговорить?

Для обитателей хозяйства Энид должна была выглядеть некоей матроной, может быть, даже главой целого хозяйства. Хотя они наверняка знали, что никакого хозяйства под ее началом не существует. У следователей не бывает хозяйств. Они вечно в пути – ангелы мщения (так, по крайней мере, утверждают слухи). Тусклого тона каштановые волосы Энид носила скрученными в кичку, а на ее лице с мягкими округлыми линиями оставили свой след и годы, и погода. Обитатели хозяйства спрашивали себя, есть ли у нее дети, удалось ли ей заработать хотя бы один сертификат, но по раздавшимся с возрастом бедрам Энид об этом судить было трудно.

Берт стоял чуть позади, надежный как сама власть. В его фигуре их интересовало только одно – насколько умело он обращается со своим оружием.

– О чем вы хотите говорить? – спросил Фрейн.

Он был напуган. Он знал, для чего прибыли эти люди, трудно было не знать; и он действительно был напуган.

– Думаю, нам лучше войти в дом и сесть, – с нажимом произнесла Энид, отчетливо слыша в своей интонации нотки высокомерной снисходительности.

Глубокие морщины, избороздившие лицо Фрейна, стали еще глубже.

– Здесь собрались все? – продолжила Энид. – Соберите людей в общей комнате, в доме.

Резким отрывистым словом Фрейн отправил людей внутрь. Общая комната в доме этого хозяйства, как такого же рода помещения в других хозяйствах, была ничем не примечательна, хотя свои задачи выполняла исправно. На длинном обеденном столе – ни вазы, ни цветочка. На стенах – ни единого цветового пятна, за исключением выцветшего квадрата красно-зеленого сукна – сертификата на рождение ребенка, который хозяйство сумело заработать около лет шестнадцать назад. Тем ребенком, должно быть, была как раз Сьюзен. После того в доме появлялись новые взрослые, но Сьюзен была последним ребенком. Неужели им так захотелось еще одного, что они не стали дожидаться, пока местный комитет наградит их сертификатом?

В доме жило десять человек. За столом собралось девять. Некоторое время Энид изучала этих людей, вглядываясь в их лица. Большинство отводило глаза. Все, кроме Сьюзен.

– Я полагаю, здесь не все, – сказала Энид.

Молчание собравшихся людей густотой напоминало масло. Сзади над местом, где сидела Энид, возвышался Берт с рукой на поясе. Держался он легко и свободно, был явно в своей стихии. Энид молчала, пока неловкость, воцарившаяся в комнате, не взяла свое.

– Нет Эйрин, – проговорила Фелис. – Пойду, приведу ее.

– Нет, – возразил Фрейн. – Она не может прийти, она заболела.

– Заболела? – переспросила Энид. – И серьезно? Доктор ее смотрел?

В комнате вновь воцарилось молчание.

– Фелис! – обратилась Энид к хозяйке. – Буду вам крайне признательна, если вы приведете Эйрин.

Прежде чем Фелис привела девушку, прошло немало времени, и Энид с удовлетворением видела, как жильцы дома, по мере того как ожидание затягивалось, чувствуют себя все более и более неуютно. Сьюзен дрожала; один из мужчин, явно для того, чтобы унять дрожь, обхватил себя за плечи. Во время таких собраний все происходит именно так, одинаково ужасно; а последним делом Энид было дело об убийстве.

Когда Фелис ввела Эйрин в комнату, Энид увидела то, что и ожидала увидеть: старшая женщина, приобняв, ввела в комнату младшую, лет двадцати, в широкой юбке и блузке на три размера больше, которая вздымалась у нее на животе.

Эйрин шла медленно, придерживая живот. Некоторое время она, конечно, могла скрывать свою беременность, но теперь она была явно на седьмом месяце, и невозможно было дальше скрывать ни выросший живот, ни походку вразвалочку, которая так отличает беременных. Чувства злости и неприязни, повисшие над столом в комнате, сгустились, но теперь не Энид была их объектом.

Она подождала, пока Фелис проводит беременную к ее стулу – одна, без поддержки остальных.

– И именно ради этого вы пришли? – сквозь зубы и сжимая кулаки, проговорил Фрейн.

– Именно, – кивнула Энид.

– Кто разболтал? – зашипел Фрейн, оглядывая комнату. – Кто из вас разболтал?

Ответом было молчание. Эйрин вся съежилась и низко склонила голову. Фелис пристально рассматривала свои сложенные на коленях руки.

Фрейн повернулся к Энид:

– Кто послал донос? Я имею право знать того, кто меня обвиняет. Он обвиняет все наше хозяйство.

– Письмо было анонимным, – ответила Энид, – но изложенные там факты заслуживают доверия.

Важной частью следствия было найти автора доноса – того, кто отправил окружному комитету сведения о несертифицированной беременности. Фрейну об этом знать совсем не обязательно.

– Я буду допрашивать вас в течение двух дней, – сказала Энид, – и на свои вопросы я надеюсь получить честные ответы. Когда я разберусь в том, что произошло, мои полномочия позволят мне принять решение. Я сделаю все предельно быстро, чтобы не заставлять вас слишком долго ждать. Фрейн, я начну с вас.

– Это вышло случайно, – заговорил тот. – Случайно, я в этом уверен. Не сработал имплант. У Эйрин в городе есть парень, и все время они проводят вдвоем. Мы не возражали, потому что у нее был имплант, но потом он не сработал, и мы ничего никому не сказали, потому что испугались. Вот и все. Нам нужно было сразу сообщить в комитет. Мне действительно жаль, что мы так не поступили. Вы примете это во внимание?

Энид, не глядя на Фрейна, обратилась к сидящим за столом:

– Когда вы об этом узнали? Все. Начну с Эйрин: когда ты узнала, что беременна?

Молодая женщина говорила с трудом, слова замирали в ее горле, слезы душили и мешали произносить слова:

– Месяца два назад, я думаю… Меня тошнило. Так я и узнала.

Собравшиеся были подавлены. Девушка говорила правду.

– А остальные? – обратилась Энид к столу.

Ответом ей было невнятное бормотание. Мужчины кивали головами, бурча, что узнали про все только с месяц назад, когда живот уже было трудно скрывать. Они все отлично помнят тот день, когда Фрейн, узнав про беременность, орал на Эйрин.

– Да не орал я, – отозвался тот. – Просто был удивлен и вышел из себя.

– Я знаю, когда ее стало тошнить, – проговорила Фелис. – Я сама была беременна.

Она бросила взгляд на стену, где висел разноцветный кусок холста, и продолжила:

– Мне известны симптомы. Я спросила ее, и она сказала.

– Вы не хотели сообщить остальным?

– Фрейн не велел.

Итак, Фрейн все знал – с того самого момента, как узнала и Фелис. Он бросил на Фелис полный гнева взгляд, но та даже не подняла глаз.

– Эйрин, – сказала Энид, – могу я поговорить с тобой наедине?

Девушка вздрогнула и, вся сжавшись, прижала руки на животе.

– Я пойду с тобой, дорогая, – прошепталаа Фелис, но следователь остановила ее:

– Наедине. Берт останется с вами, а мы выйдем, немного прогуляемся.

Вся дрожа, Эйрин встала. Энид дала ей пройти и последовала за ней, кивнув Берту, который следил за каждым движением, происходящим в комнате. Тот кивнул в ответ.

Энид повела девушке по тропинке, окружающей дом, направляясь к огороду и пруду за домом. Она шла медленно, дав девушке возможность приноровиться к ее походке.

Обычно само физическое состояние хозяйства говорило о многом: повешены ли грабли и лопаты аккуратно на стене сарая или же неряшливо свалены в кучу возле небеленой стены фермы; зарос ли сад сорняками; есть ли на окнах цветы в ящиках. Выложена ли тропинка, ведущая от одного дома к другому, гладкими, отшлифованными в воде камешками, или же это просто грязные дорожки, протоптанные в траве. Энид судила хозяйства не по тому, желают ли его обитатели выглядеть хорошо в глазах других людей; важно было, какими они хотят выглядеть в глазах собственных. Им же с этим жить, смотреть на это каждый день.

Это хозяйство выглядело не лучшим образом. В огороде ростки только-только поднялись, хотя уже давно установилась весна. Цветов нигде не было. Обочины дорожек заросли травой. Во всем сквозил недостаток заботы, что всегда сердило Энид. Но пруд был хорош. Утки, переругиваясь на своем языке, плескались у запруды, сделанной из перевитых веток рогозы и глины.

Энис все это было не в новинку; она знала, какие вопросы нужно задать, знала и возможные ответы на свои вопросы. С каждым новым моментом количество возможных вариантов объяснения уменьшалось. Господи, как она от всего этого устала!

– Остановись, – произнесла она и, когда девушка повернулась к ней, приказала: – Закатай рукав.

У блузки, надетой на Эйрин и слишком большой по размеру, были широкие рукава, которые ниспадали много ниже запястий. Работать с такими плохо.

Молодая женщина замерла, сжав губы, чтобы не заплакать.

Энид протянула руку и негромко спросила:

– Можно я закатаю твой рукав?

– Нет, я сама, – отдернула руку девушка и неловко потянула за рукав, обнажив левую руку по плечо. На плече розово горел свежий шрам, почти затянувшийся. Если посчитать, ему месяцев семь-восемь. Имплант был вырезан, рана обработана непрофессионально, из чего Энид сделала вывод, что девушка сделала все сама.

– Ты просила кого-нибудь зашить разрез? – спросила она.

– Нет. Я просто завязала и держала в чистоте.

По крайней мере, ничего не отрицает. Если бы Фрейн был здесь, пыталась бы отговориться.

– Куда ты дела имплант после того, как его вырезала?

– Выбросила в уборную.

Неужели придется искать его как вещественное доказательство?

– Ты сделала это сама; никто тебя не заставлял и никто не помогал – так? – задала очередной вопрос Энид.

Такое иногда случалось: какой-нибудь заблудший с извращенным взглядом на мир и на то, что ему здесь может принадлежать, заставлял какую-нибудь женщину выносить для него ребенка.

– Нет, это сделала я, и никто мне не помогал. Я сама.

– А отец ребенка знает об этом? – спросила Энид.

– Не думаю… Он не знал, что я вынула имплант. Я даже не уверена, что он знает о ребенке.

Наверняка слухи уже разошлись по округе, особенно после того, как Эйрин перестала показываться на людях. Анонимный сигнал о беременности мог прийти откуда угодно.

– Ты можешь назвать мне имя отца, чтобы я с ним поговорила? – спросила Энид.

– Не впутывайте его в это дело! Пообещайте мне! Виновата только я. Заберите меня отсюда, и покончим с этим.

Эйрин замолчала. Глаза ее были закрыты, лицо горело.

– Что вы со мной сделаете? – спросила она мгновением позже.

– Еще не знаю, – ответила Энид.

Слезы высохли на лице девушки. Теперь оно пылало решительностью и гневом.

– Я знаю, – сдавленным голосом проговорила она. – Вы вытащите меня на городскую площадь, вырвете ребенка из чрева моего, перережете ему горло и оставите нас истекать кровью в назидание другим. Так? Так? Скажите – вы это собираетесь сделать?

Господи! Какие только истории люди не рассказывают друг другу!

– Нет, мы этого не сделаем. Мы не извлекаем детей из чрева матери – если, конечно, речь не идет о спасении ее жизни или жизни младенца. Но на то есть хирургия. Твой ребенок будет тобой рожден, и это я тебе твердо обещаю.

Тихие слезы потекли по щекам девушки. Энид несколько мгновений смотрела на нее молча, на этот раз не для того, чтобы выдавить из Эйрин ответ, а для того, чтобы найти, что сказать самой.

– Ты знала, что тебя поймают, и все-таки пошла на то, чтобы вырезать имплант, чтобы иметь ребенка, так? Ты же знала, что тебя поймают.

– Я уже не помню, о чем я думала, – проговорила девушка.

– Пойдем на кухню, выпьем воды, хорошо?

К моменту, когда они вернулись в общую комнату, Эйрин уже перестала плакать и даже держалась более уверенно. По крайней мере до той поры, пока Фрейн не посмотрел на нее, а потом на Энид.

– Что ты сказала ей? – взорвался он. – И что она сказала тебе?

– Фелис, – обратилась следователь к хозяйке. – Мне кажется, Эйрин нужно выпить воды, а может быть, чаю. Фрейн, – обернулась она к хозяину, – давайте выйдем и поговорим.

Тот, громко топая, пошел впереди нее.

Когда они вышли из дома, Энид просто спросила:

– Что случилось?

– Дело в импланте. Он не сработал.

– А вы не думаете, что она или кто-то еще его вырезал? Вы не видели повязки на ее руке?

Вопрос Фрейна, похоже, не удивил.

– Нет, не видел, – ответил он. – Не замечал, не было случая.

Фрейн явно старался играть простачка. Он думал, что у него получается!

И тут же задал вопрос:

– Местный комитет знает, что вы здесь?

– Пока нет, – ответила Энид. – Но скоро узнает.

– И что вы собираетесь делать? Что будет с Эйрин?

Он явно взваливал вину за произошедшее только на Эйрин, потому что знал, что под следствием все хозяйство, где он был главным.

– Я еще не решила.

– Я обращусь с протестом в комитет. Вы не имели права допрашивать Эйрин одну. Ей это было слишком тяжело.

Он был в ярости оттого, что не знал, что именно Эйрин успела рассказать следователю и удастся ли им всем увязать свои версии истории.

– Подавайте протест, – проговорила Энид. – Это будет правильно.

* * *

Энид со всеми поговорила наедине, и половина из жителей хозяйства говорила одно и то же:

– Имплант не сработал.

– У Эйрин есть парень. Он и есть отец.

– Все вышло случайно.

– Случайно.

Этой же линии придерживалась и Фелис, склонив голову и скрестив руки на груди. Именно этой версии они решили придерживаться. Версии, которую внушил им Фрейн. Проговорился только один молодой человек – сбитый с толку, он плохо понимал, что происходит.

– Она нас всех предала, – говорил он. – Теперь все остальные должны расхлебывать кашу, которую она заварила.

Энид пристально посмотрела ему в глаза:

– Так ты знаешь, что она вырезала имплант?

Больше парень не сказал ни единого слова; он кусал свои губы, отдувался, но молчал – так, словно кто-то запретил ему говорить, приставив нож к горлу.

С молоденькой Сьюзен Энид особо и не усердствовала, но девушка, только услышав вопрос о повязке на руке Эйрин, покраснела и сразу же выпалила:

– Я тут не виновата! Не виновата! Просто Фрейн сказал, что если на следующее лето мы выиграем сертификат, то его получу я, а не Эйрин. Вот она и позавидовала. Она всех нас решила наказать, вот как.

Сертификаты были придуманы, чтобы более разумно организовать жизнь. Чтобы у людей было, ради чего работать, чтобы они могли доказать, что могут обеспечить ребенка, могут заработать это право – родить и иметь ребенка. Предполагалось, что вокруг сертификатов не будет никакой борьбы, не будет никакого обмана.

Но люди шли на обман.

– Сьюзен, – спросила Энид, – это ты послала анонимное письмо про Эйрин?

Глаза девушки расширились; вопрос больно хлестнул ее.

– Конечно, не я. Я бы никогда такое не сделала. Скажите Фрейну, что я на такое не способна.

– Спасибо тебе, Сьюзен, за твою честность и откровенность, – произнесла Энид, и Сьюзен разразилась плачем.

В какую житейскую неразбериху она влезла! А ведь она могла уйти в отставку сразу после раскрытия дела об убийстве и избежать всего этого. Но нужно было поговорить с другими.

Когда Энид и Сьюзен вернулись в общую комнату, Фелис уже приготовила для всех чай. Она вежливо предложила чашку Энид, которая, к всеобщему смятению, приняла чай.

Около двадцати минут она сидела, смотрела на разглядывавших ее обитетелей хозяйства и, прихлебывая напиток, поддерживала общий разговор, после чего встала и сказала:

– Спасибо всем за уделенное мне время и за терпение. Если кто-нибудь захочет со мной поговорить, я буду в доме местного комитета. Через день или два я представлю свое решение, так что долго ждать не придется. Ваш город благодарит вас.

* * *

Произойти могло все, что угодно, но эти люди были так подавлены своей драмой, что многого Энид не ожидала. Вряд ли и за ночь что-нибудь изменится. Если Эйрин собиралась со своим парнем бежать, она давно бы это сделала. Главное здесь было не в этом. Здесь разрушалось само хозяйство. Пора встретиться с людьми из местного комитета.

– Они что-нибудь говорили, пока меня не было? – спросила она у Берта.

– Ни слова. Прости, что я так говорю, но это было почти забавно. Чего они так испугались?

– Нас. И историй, которые про нас ходят. Эйрин была уверена, что мы вытащим ее на улицу и вырежем ей ребенка из тела.

Берт помрачнел и тихо сказал:

– Это ужасно.

– Раньше я такого не слышала. Обычно говорили об одиночных камерах, о том, что ребенка отберут, как только он родится. Наверное, эту мысль внушил и ей, и всем остальным Фрейн – чтобы они все держали в тайне.

– Так Фрейн знал?

– Они все всё знали, я уверена. И пытались спасти хозяйство, когда убеждали меня в том, что все вышло случайно. Или что во всем была виновата только Эйрин, и никто больше. Хотя в таких случаях, когда хозяйство разваливается, всех их нужно переводить в другие места, и неважно, сколько кредиток на это потребуется. Бьюсь об заклад, Фрейн их этим и пугал.

– И что будет дальше? – спросил Берт.

– Технологии, действительно, иногда дают сбой. Будь сбой случайностью, я задним числом выдала бы хозяйству сертификат, если бы они согласились взять на себя заботу о ребенке. Но здесь другое. Если в хозяйстве появляется несертифицированный ребенок, мы обязаны расформировать хозяйство. Но если бы во всем была виновата только Эйрин, наказывать пришлось бы только ее.

– Здесь же совсем другой случай, верно?

– У тебя взгляд наметан, Берт.

– Не уверен, что это похвала. Я предпочитаю видеть в людях хорошее, а не плохое.

Энид усмехнулась, а Берт продолжил:

– По крайней мере, для тебя все это скоро останется позади, и ты устроишься в каком-нибудь уютном хозяйстве. Не здесь, конечно.

Пожилой мужчина, лысеющий и пышущий здоровьем, направился к ним, когда они вышли на тропинку, ведущую в город. Судя по серой куртке, он был членом местного комитета, и на лице его было написано такое же выражение смятения, какое появлялось у всех, кто на пути своем встречал следователя.

– Вы, вероятно, Тревор, – спросила Энид, когда между ними и мужчиной оставалось несколько шагов – слишком далеко, чтобы здороваться за руку.

– Мы не знали, что вы к нам едете, – проговорил тот. – Почему вы нас не известили?

– Не было времени. Мы получили анонимное сообщение и должны были действовать предельно быстро. Иногда такое случается, вы же понимаете!

– Сообщение? Но о чем? Если бы это было серьезно, я бы знал…

– Несертифицированная беременность в хозяйстве Эприкот-хилл.

Тревору потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное. То, что он понял, ему не понравилось. Дело было не столько в Эйрин или хозяйстве, где она жила. Тень падала и на весь город. Их всех могли втянуть в это дело.

– Итак, Эйрин, – выдохнул Тревор.

Энид не была удивлена тем, что Тревор все знает. Более странным ей показалось то, что ее собственный офис обо всем не узнал раньше.

– Что вы можете сказать об этом хозяйстве, – спросила Энид. – Как они ладят друг с другом, как идут дела?

– Это официальный допрос?

– Почему бы и нет? Можно сэкономить время.

– Работают они хорошо, – ответил Тревор. – Но это просто хозяйство, не семья. Если вы, конечно, понимаете разницу.

– Я понимаю.

Сообщество людей, собранных вместе, чтобы что-то производить. О любви, о семейных узах нет и речи. Это не всегда плохо – связанные единой целью и чужие друг другу люди могут быть очень сильным организмом. Но если нет любви – нет и настоящего дома.

– Сколько им не хватало, чтобы получить сертификат?

Не хватало. Вот оно, это слово.

– Мне трудно судить. Может быть, совсем немного. У них три молодые здоровые женщины, но люди приходили к ним и уходили, а потому я не назвал бы хозяйство стабильным. Они не справлялись с нормой. Это иногда лучше, чем перерабатывать, но не с продуктами питания. Не выполнил норму – еда пропала, потому что портится еще до того, как попадает в консервы. Что до Фрейна, то Фрейн – не самый простой человек из тех, с кем я имею дело.

– Я знаю.

– Вы уже там были. Нужно было до начала расследования связаться со мной.

Тревор нервно сжимал и разжимал руки.

– Так вы можете сказать, в чем там действительно дело? – спросила Энид, улыбнувшись и внимательно вглядываясь в лицо собеседника.

Тот бросил быстрый взгляд на Берта и нахмурился.

– У Эйрин было романтическое увлечение в городе, как мне говорили, – продолжала Энид. – Вы знаете, кто он?

– Она вам не скажет. Будет его защищать.

– Он не подвергается никакой опасности.

– Это Джесс. Он работает в ремонтных мастерских, в хозяйстве Айронкрофт.

Тревор показал рукой, где это.

– Спасибо.

И Энид и перевела разговор на другую тему:

– Мы целый день в пути. Сможет ли комитет предоставить нам ночлег на ночь или две? Мы заплатим кредитками и сильно вас не обременим.

– Конечно, у нас есть комнаты для гостей. Идемте.

И Тревор повел их к уютному каменному дому, где располагались офисы комитета и комнаты для официальных гостей.

На всем пути их следования из домов выходили люди, собирались стайками, склонялись друг к другу головами, шептались. Взгляды тревожные, а то и неприязненные.

– Вряд ли за время работы у тебя появилось много друзей, – на ухо тихо сказал ей Берт.

– Куда уж там!

* * *

Молодой человек, служащий при комитете, принес тушеной чечевицы и свежего хлеба, а также сидра. Горячая вкусная еда помогла им избавиться от тягостных ощущений минувшего дня.

– В хозяйстве, где я живу, сертификаты висят на стене общей комнаты, – сказал Берт, отправляя в рот ложку за ложкой. – На них вышивают имена детей. Получается вся история дома.

– Так во многих хозяйствах, – согласилась Энид. – Хорошая традиция. Я ни разу не встречала человека, родившегося без сертификата. Странно подумать, что имя ребенка, которого родит Эйрин, нигде не будет написано.

– Но ведь ребенок в этом не виноват, верно? Хотя ему будет сложнее, чем остальным. Этим детям внушают мысль, что они должны работать вдвое, чтобы заслужить себе место в жизни. Поэтому обычно люди стараются быть осторожнее, чтобы у их детей было все как у всех.

– Обычно, но не всегда, – вздохнула Энид, на время переставшая быть суровым инспектором. – Мы гораздо лучше организованы, чем раньше. Наша цель – сделать так, чтобы у каждого ребенка было все, что нужно, и чтобы дети слишком тяжким бременем не ложились на наши плечи. Но желание ребенка – это слишком мощный импульс. И мы никогда не достигнем совершенства.

* * *

Роно утром в двери гостевых комнат постучал обслуживавший их накануне молодой человек.

– Энид? – вежливо поинтересовался он. – Там человек, хочет поговорить со следователем.

– В доме есть комната для совещаний?

– Да, я проведу его туда.

Берт и Энид быстро привели себя в рабочий вид – чтобы он не противоречил их репутации. Пришедший сообщить нечто важное был долговязым парнем с мозолистыми руками, копной каштановых волос, с полным отсутствием намека на бороду и обеспокоенным взглядом. Когда Берт и Энид вошли, он стоял перед столом и мял в руках соломенную шляпу.

– Ты Джесс? – спросила Энид.

Парень судорожно сжал шляпу. Да, показать себя всезнающим иногда крайне полезно.

– Пожалуйста, садись, – пригласила Энид и ради примера села первой. Берт остался стоять у стены.

– Это про Эйрин, – проговорил молодой человек.

– Вы здесь по поводу Эйрин? – уточнила Энид.

– Да, – вздохнув, парень сел. Стало ли ему легче оттого, что цель его визита прояснилась?

– И что ты хочешь мне сказать, Джесс?

– Я не видел ее несколько недель. Я не смог даже послать ей письмо. Никто мне не говорит, что случилось. Говорят разное, но верить этому нельзя.

– Она беременна, – сказала Энид, – но у нее нет сертификата.

– Но она жива? С ней ничего не случилось?

– С ней все в порядке. Я говорила с ней вчера.

– О, господи, слава богу.

В отличие от всех, с кем вчера говорила Энид, этот парень почувствовал облегчение, услышав, что Эйрин беременна. Наверное, он опасался за ее жизнь. Какие разные векторы обеспокоенности у людей, с которыми говорил следователь! Хотя случай вроде бы один и тот же.

– Она тебе что-нибудь говорила? Ты догадывался, что что-то происходит не так?

– Нет… То есть догадывался, но не об этом. Все это так сложно! Что же с ней будет?

– Чтобы решить это, я и приехала. Я обещаю: ни ей, ни ребенку не причинят никакого вреда. Но я должна понять, что случилось. Ты знаешь, что она удалила имплант?

Парень уставился на крышку стола.

– Нет, я этого не знал.

Если бы он знал про имплант, часть вины падала бы на него, и то, что он дал отрицательный ответ, было бы вполне логичным, если бы он пытался уйти от ответственности. Но Энид ему поверила.

– Джесс, я хочу понять, почему она это сделала. Дома ей было плохо, и все свободное время она проводила с тобой.

Энид не могла понять – он не хочет с ней говорить или просто не может подыскать нужных слов. И она начала подсказывать:

– Как давно вы вместе? Сколько времени продолжались ваши отношения?

Деликатный способ задать вопрос про такое.

Парень не покраснел, не вспыхнул. Скорее побледнел.

– Недолго. Меньше года. Я думаю… Я думаю теперь, когда вспоминаю про это, я думаю, что знаю, что случилось.

– Ты можешь мне сказать?

– Я думаю… Я думаю, ей был просто кто-нибудь нужен, и она выбрала меня. Я даже рад, что она это сделала, потому что я люблю ее. Но… я просто не знал.

Итак, Эйрин просто хотела родить ребенка. Она нашла парня, который ей понравился, вырезала имплант и сделала все, чтобы забеременеть. В прошлом Энид пару раз сталкивалась с такого рода случаями. Но тогда члены хозяйства, узнав о происшедшем, сами докладывали в комитет. Или сама виновница покидала хозяйство. Но пройти через все и остаться… Да еще и другие ее прикрывали!

– Она не вела речь о том, чтобы заработать сертификат и родить от тебя? Не было у нее такой цели?

– Нет, никогда. Мы… мы просто были вместе. Мне нравилось проводить с ней время. Мы гуляли.

– Что еще?

– Она не позволяла мне трогать ее руку. Первый раз, когда у нас… когда у нас были отношения, она оставалась в рубашке. Эйрин сказала, что поранилась и не хочет, чтобы в ранку что-нибудь попало. Мы тогда были около мельничного ручья, который впадает в пруд. Там так красиво – шумела вода, и все такое… Я и не думал ничего. Понимаете, у нее всегда были какие-то порезы, синяки. Она говорила, это от работы по дому. Поэтому я был с ней предельно осторожен. Я должен был быть осторожен.

Бедняга, только сейчас мозаика того, что произошло, начала складываться у него в голове, и Энид внимательно наблюдала за этим процессом.

– Ей не нравилось уходить от меня. Я говорил себя – какой же я дурак! – это оттого, что она меня любит. Но, оказывается, ей просто не нравился ее дом.

– Но она тебя любит. Как ты сказал, она тебя выбрала. Но ей действительно нужно было возвращаться домой.

– Если бы она попросилась, она могла бы уйти куда-нибудь в другое место.

Но на это нужны были кредитки, которых у нее не было, а потом, это оставило бы черное пятно на репутации Фрейна как хозяина. А то и еще что-нибудь, похуже. Фрейн держал их при себе железной рукой. Эйрин же хотела уйти из хозяйства, и решила, что ребенок ей поможет.

– Это ты послал письмо в окружной комитет? – спросила Энид.

– Нет, не я. Я ничего не знал. То есть я не хотел верить. Я ничего не сделал бы из того, что принесло бы ей несчастье. А я… а у меня нет проблем, а?

– Нет, Джесс. Нет. Но, может быть, ты знаешь, кто послал письмо?

– Наверное, кто-то из местного комитета. Обычно они начинают расследование, так?

– Так. Но мое прибытие было для них полной неожиданностью. Письмо было отправлено прямо в окружной комитет.

– Местный комитет не любит, когда что-то идет не так. Никто этого не любит.

– Да, так оно и есть. Спасибо тебе за помощь, Джесс.

– А что будет с Эйрин?

Он задыхался от волнения, стараясь не заплакать. Даже Берт, по-прежнему стоявший у стены, выглядел расстроенным.

– О ней позабочусь я, Джесс. Спасибо, что нашел время прийти.

Отпущенный, Джесс выскользнул из комнаты. Энид откинулась на спинку стула и вздохнула. Как ей хотелось вернуться домой, в свое хозяйство! Вопреки слухам, следователи принадлежали к разным хозяйствам, и там были и огороды, и общие комнаты в доме, полном любви и покоя. Да, наверное, ей следовало еще до этого дела уйти в отставку. А может быть, отставка вообще не для нее?

– Энид! – негромко позвал Берт. – Пойдем. Нужно заканчивать это дело.

* * *

В Эприкот-хилл все были в сборе, и Энид не пришлось отдельно посылать за Эйрин. До этого, особенно после разговора с Джессом, Энид беспокоилась, что может произойти нечто кардинальное. Но жители Эприкот-хилл так долго жили с сознанием того, что их неизбежно разоблачат, что приезд следователей ничего не изменил. Сделать ничего нельзя – их все равно разоблачат. Всегда и везде разоблачат. Для репутации следователей это было очень хорошо.

Лицо Эйрин было закрыто ниспадающими волосами, голова низко склонена. Энид подошла к ней, протянула руку, и девушка вздрогнула от прикосновения.

– Эйрин, – позвала Энид, но та так и не подняла головы, пока следователь не взяла ее за подбородок. На щеке девушки виднелся неровной формы кровоподтек.

Эйрин, – спросила Энид. – Это ты послала в окружной комитет письмо о несертифицированной беременности?

Кто-то из окружающих, скорее всего Фелис, судорожно, со всхлипом, вздохнул. Среди других пробежало движение. Видно было, что Фрейн еле сдерживает эмоции.

Арен, опустив лицо, по-прежнему молчала.

– Арен? – снова спросила Энид, и молодая женщина кивнула:

– Да. Я дождалась курьера, который обычно приходит в конце недели, и тайком положила письмо ей в сумку. Она не видела. Никто не видел. Я не знала, поверят ли мне, письмо было анонимным. Но мне нужно было попробовать. Мне нужно было, чтобы меня поймали, но здесь никто не обращал на меня внимания.

Ее голос, дрогнув, оборвался. Воцарилась тишина. Энид положила руку на плечо девушки и, наклонившись к Берту, прошептала:

– Будь начеку.

Она не знала, что конкретно может произойти, в особенности что может сделать Фрейн. Но она выпрямилась, собрала силы, которых, казалось, добавляла ей ее форма следователя, и провозгласила:

– Я – суд и возмездие. Я призвана вести следствие и наказывать. Именно ради этого я здесь. За все, что произойдет, отвечаю я, и только я.

Она мгновение помолчала и продолжила:

– Я забираю у вас Эйрин. Когда все мои дела здесь будут закончены, я увезу ее и ее ребенка. Их судьба будет устроена.

Энид вновь сделала паузу и повернулась к Фрейну:

– Фрейн! Я лишаю вас полномочий хозяина Эприкот-хилл. Местному комитету будет дана рекомендация расформировать хозяйство, его ресурсы и кредиты распределить равным образом между работниками, а самих их перевести в другие хозяйства округа. Свои рекомендации я передам окружному комитету, который окажет местным властям поддержку в исполнении моего предписания.

– Нет, – проговорила Фелис. – Вы не можете нас вот так, просто, силой вышвырнуть.

Этой фразы Энид ожидала от Фрейна. Оказалось, здесь все не так просто, как она думала, но теперь это уже не имело значения.

– Могу, – ответила она и бросила взгляд на Берта. – Но силу применять я не буду. Вы сами сделаете то, что я рекомендую. Потому что в тайне вы все этого хотите. Все. Ваше хозяйство давно перестало существовать, но ни у кого из вас не хватило смелости и сил пожертвовать своими кредитками и уйти отсюда, попросить перевода. Заплатить за изменения, которых вы все хотите.

Она вновь помолчала и продолжила:

– Теперь за вас это делаю я. Вы будете жаловаться, будете оплакивать свое утраченное благополучие. Вам будет стоить немалых трудов выкарабкаться из болота, куда вы себя загнали. Но глубоко в душе вы знаете, что я права. Но мне важно совсем не это.

Никто не произнес ни слова. Никто не спорил.

– Эйрин! – обратилась Энид к девушке, и та вновь вздрогнула. Когда же она прекратит вздрагивать? – Эйрин. Ты хочешь здесь с кем-нибудь попрощаться?

Девушка оглядела комнату. Дыхание ее перехватило; руки дрожали, и она словно пыталась унять дрожь, прижимая их к своему округлившемуся животу. Энид была готова ко всему. До этого девушка боялась места, где она жила; теперь ей, может быть, так же страшно уезжать. Энид стояла с бесстрастным лицом, готовая к любому ответу и любому продолжению событий.

– Нет, – ответила Эйрин. – Я ухожу с вами.

– Берт поможет тебе с вещами.

– У меня нет вещей.

– Отлично. Берт! Выводи Эйрин на двор.

Дверь за ними закрылась, и Энид обвела взглядом комнату.

– Вот так, значит? – произнес Фрейн.

– Нет, не так, – ответила Энид. – Это только на сегодня. Остальные будут переведены из хозяйства в течение двух дней.

Она вышла из дома. Эйрин, обхватив плечи руками, стояла во дворе. Берт, глядя на облака, вежливо держался поодаль. Свой грозный вид он оставил по ту сторону двери. Энид кивнула им, и они отправились к городу. Эйрин, как показалось Энид, шла повеселее.

Наверное, им предстоит задержаться в городе еще на день. Эйрин будет под их присмотром, в гостевых комнатах. Придется взять машину с солнечными батареями – в ее состоянии Эйрин вряд ли сможет пройти пешком десять миль до станции. А еще она захочет попрощаться с Джессом. А может, и нет, и тогда сердце бедняги будет разбито.

* * *

Местный комитет выделил им машину, и на следующий день они уже ехали по прибрежному шоссе. Все остальное должна была совершить бюрократическая машина. Тревор из местного комитета уже успел получить от двоих молодых мужчин из Эприкот-хилл прошение о переводе в другое хозяйство. Слишком мало, слишком поздно. Она сделала свою работу; теперь дело за комитетом.

Берт вел машину, а Энид сидела на заднем сиденье рядом с Эйрин, которая, закутавшись в шерстяной халат, придерживала ладонями живот. Они открыли окна и впустили внутрь весеннее солнце. Машину на гравийном покрытии трясло и покачивало, идти пешком было бы приятнее, но на ногах Эйрин не смогла бы преодолеть расстояние до станции.

Напряжение, ощущавшееся раньше в ее спине и плечах, ушло. Она смотрела по сторонам; не улыбалась, но и не хмурилась. Даже стала разговаривать голосом чистым и свободным от слез.

– Я пришла в хозяйство, когда мне было шестнадцать. Работала ученицей в консервном цехе, на огороде помогала. Другой работой занималась. Им нужна была помощница, а я должна была как-то начинать жизнь. Фрейну было нужно больше, чем только это. Он хотел, чтобы я принадлежала ему.

Эйрин говорила так, словно была на допросе. Энид совсем не просила ее об этом, но, уж коли та начала, слушала внимательно. Девушка же словно старалась поскорее излить свою боль – так долго она ждала этого момента.

– И как далеко это зашло, Эйрин? – осторожно спросила Энид. Берт, сидевший за рулем, нахмурился и был, казалось, готов вернуться и крепко, по-мужски, поговорить с Фрейном.

– Он только бил меня, и ничего больше.

Сказала так прямо! Энид сделала пометку в блокноте.

Машина продолжала свое долгое путешествие по ухабистой дороге.

– А что будет с ней, без сертификата? – спросила Эйрин, разглядывая свой живот. Она, очевидно, решила, что это будет девочка. Наверняка уже и имя выбрала. Ее дитя, ее спасение.

– Есть хозяйства, которым нужны дети. Там будут рады принять ее и вырастить.

– Ее, но не меня?

– Тут все непросто, – ответила Энид. Ей не хотелось ничего обещать, пока они не решат, в какие хозяйства им направиться. Эйрин девушка смелая. Испуганная, но смелая. Ей пришлось пройти через многое, как только она поняла, что обречена.

– А может, будет лучше, если я от нее откажусь? От ребенка, я имею в виду.

– Все зависит от того, кому, как ты считаешь, будет лучше.

– Ей.

– Несертифицированный ребенок – это как клеймо. Каким-то образом люди узнают про это, как бы ты не пыталась скрыть. В разных местах это по-разному, но, как правило, люди всегда догадываются. Матерям с такими детьми приходится несладко. Если же ребенок один, он может начать как бы с нуля.

– Понятно, – сказала Эйрин. – Пусть так и будет.

– Ты не обязана принимать решение прямо сейчас.

Наконец они подъехали к месту, откуда с дороги видны были руины. Они были похожи на мираж, но ошибиться было трудно – это был город. Таинственное место, окруженное слухами, – так же как следователи и их работа.

– Это он? – спросила Эйрин. – Старый город? Я никогда его не видела.

Берт остановился, и некоторое время они рассматривали развалины.

– О тех временах рассказывают ужасные истории. Сейчас, как говорят, все гораздо лучше, но…

Молодая женщина опустила взгляд.

– Ты хочешь спросить, лучше для кого? – поинтересовалась Энид. – Когда наши прадеды заново начали строить наш мир, они спасли то, что считали самым важным, то, что нам всем понадобится больше всего. Но они не просто хотели выжить. Они собирались построить мир, где жить будет лучше, чем люди жили до этого. Их целью была утопия, хотя они и осознавали слабость своих сил. И вот, несмотря на все, что они сделали, несмотря на все, что делаем мы, все равно приходится находить беременных женщин с синяками на лице, женщин, которые не знают, к кому обратиться за помощью.

– Я не жалею об этом, – сказала Эйрин. – По крайней мере, я так думаю.

– Ты спасла, что смогла. – отозвалась Энид.

Большего они сделать и не могли.

Машина вновь тронулась. Эйрин, свернувшись калачиком, заснула. Голова ее, угнездившись на подушке сиденья, покачивалась в такт движению машины. Берт сочувственно посмотрел на девушку.

– Сердце с трудом выдерживает, верно? – сказал он. – Ладно, это же твое последнее дело. И удачное, так что запомнится.

– Нет, – отозвалась Энид. Полуденное солнце играло на ее лице. Закрыв глаза, она откинулась на сиденье и наслаждалась теплом.

– Что нет? – переспросил Берт. – Не запомнится?

– Не последнее, – твердо ответила Энид.

Меган Аркенберг[3]

Меган Аркенберг живет и пишет в Калифорнии. Ее рассказы публиковались в «Lightspeed», «Asimov’s», «Strange Horizons» и других изданиях. Издает журнал «Mirror Dance».

Как все прекрасные места на свете

Один

Как бы там ни было, я по-прежнему не люблю Сан-Франциско. Правда, использование настоящего времени по отношению к городу – это грамматическая ошибка. Как будто пишешь шариковой ручкой, а паста кончается, и вместо буквы на бумаге – пустое углубление в форме буквы.

Но после всего, что произошло, после конца всего и всему – это правда. Я не люблю этот город, не люблю крутизну его улиц, его сырой холод, не люблю верхнюю кромку холмов, на которых он раскинулся – так и ждешь, что за нею откроется что-то новое и неизведанное. Терпеть не могу заполненные толпой тротуары, их небрежно уложенные бетонные плиты, между которыми, в щелях, собираются сигаретные окурки и почерневшие комочки жевательной резинки. Везде, в любое время суток – люди, люди и люди. И этот едкий запах, который висит в воздухе всех приморских городов, если вы, конечно, не живете достаточно близко к морю и соль не сожгла обонятельные рецепторы в пазухах вашего носа.

Я никогда не была городской девчонкой. В конечном итоге, мать оказалась права. И по поводу меня, и по поводу него. Феликс. Гребаный-Феликс-из-гребаного-Сан-Франциско, как она говорила. Он никогда не даст тебе ничего, кроме разбитого сердца, Греция. О чем ты только думаешь?

Можно ведь ненавидеть мертвых, правда? И некоторые места – это ведь почти одно и то же. Даже чувство вины при этом испытываешь совершенно одинаковое.

Но теперь ничего нет. Дождь прекратился, оставив от города один скелет. Я беру у Махеша его бинокль, выхожу на нос судна, смотрю через залив, и каждый раз вид того, что осталось от Сан-Франциско, переворачивает мое нутро. Там к холмам притулилось несколько цементных пилонов, виднеется паутина искореженного железа, да груда бетонных плит, изъеденных и поверхностью напоминающих губку. К северу от нас дуга Моста по-прежнему устремлена к острову Йерба-Буэна, но на полпути она обрывается. В темной глубине воды ее таинственная неподвижность переливается в лучах солнца, словно она купается в озере нефти.

Жизнь возвращается в Окленд. По крайней мере, днем на берегу видны люди, копающиеся в мусоре, а по ночам в руинах к югу от порта, мерцая, горят костры. И здесь, на борту контейнеровоза, севшего на мель во Внешней гавани Окленда, я постоянно вижу один и тот же сон. Либо я вхожу в маленький задний дворик Театра Миссии, где Феликс устанавливает свет. Либо стою на площадке пожарной лестницы за нашим кухонным окном, на верхнем этаже викторианского дома, который ни одна душа не удосужилась хорошенько покрасить – узоры декора поглощены безликими розовыми ляпами, похожими на мел, который дают больному при несварении желудка. Или же я взбираюсь на один из холмов, Потреро, возвращаясь домой из театра, и мои руки нагружены покупками или нуждающимися в ремонте театральными костюмами; при этом на другой стороне холма я почти наверняка встречу какое-нибудь чудище. Или увижу конец нашего мира: весь город сползает по крутому откосу в никуда, в океан пустоты, простирающийся так далеко, как хватает глаз. И в своих снах я права – по ту сторону нет ничего. Ни бегущей вниз улицы, уставленной рядами викторианских домов, которые, словно лемминги, маршируют по направлению к приморскому шоссе. Ни фресок с богинями, бабочками или волнообразными карпами кои над переполненными мусорными контейнерами позади китайского кафе. Только серая пустота, как на экране нашего аналогового телевизора в спальне, на который мы кладем неоплаченные счета. В моих ушах – легкий звон, как будто жужжание мух над мусорной кучей. Можно ли считать сном то, что ты видишь каждую ночь, если ты почти не в состоянии отличить сон от реальности? Это вопрос, который я задаю себе каждый раз, когда приходит пора проснуться.

Два

– Еще раз, – говорит Лена. – Прошу тебя.

Всплываю из самых глубин с ощущением, будто все мои чувства медленно протащили по поверхности наждачной бумаги. Глаза полны слез. Я снимаю визор, и на мгновение внутренняя поверхность корабельного контейнера исчезает, а я погружаюсь куда-то, где нет ни света, ни запаха, а только легкое потрескивание в наушниках. Прохлада, которую я чувствую левым боком, говорит о том, что скользящая дверь контейнера открыта и сквозь нее внутрь входит солнечный свет, а также чистый сухой воздух, не пахнущий абсолютно ничем. Я стряхиваю слезы с ресниц, и Лена поднимает голову от экрана компьютера.

– Сделаем то же самое, прошу тебя, – говорит она.

На столе у дальней стены контейнера она разложила свое имущество. Компрессионные перчатки, капюшон с широким голубого тона визором и целые ярды изолированных проводов, соединяющих костюм и присоски с компьютером. Темные волосы Лены, влажные от пота, выбиваются из-под заколки. На висках следы соляного раствора, что говорит о том, что она вновь пыталась сделать запись. Что означало следующее: вспышки памяти, которые я ощущала при погружении, влажный ритмический плеск (наверное, волны) и шероховатая твердость чего-то, что я чувствовала ладонями (сталь или бетон), принадлежали ей.

– Подожди немного, – отвечаю я и медленно сажусь, чувствуя, как кровь приливает к голове. Ноги, ниже колен, у меня спят.

– В самом конце я что-то почувствовала, – говорю я. – Твердое и шероховатое. Что это могло быть?

Лена вздыхает, облокотившись спиной о рифленую стену контейнера, и медленно проводит пальцами по выбившейся из-под заколки пряди. В Колумбийском университете, где она раньше работала, они, как она говорит, могли устроить почти полное погружение. Могли полностью, контур за контуром, запрограммировать и реконструировать, допустим, ярмарочную площадь где-нибудь в Небраске. Несколько лет они потратили, чтобы сначала перевести в цифру результаты сканирования мозга, записать все эти многочисленные ощущения: и то, как под твоими ступнями похрустывает пыльный гравий, и шуршание травы; все вариации запахов, движения, света и цвета. Все эти файлы она скопировала, и они теперь хранятся на многочисленных дисках, разложенных повсюду в ее самодельной лаборатории на контейнеровозе.

А кроме этого, у Лены на борту есть я, Махеш и еще человек пять выживших – со всеми нашими воспоминаниями о плохо приготовленном кофе, о кособоких тротуарах, дурно покрашенных домах в викторианском стиле, да о мягком поскрипывании попавших под башмак сигаретных бычков на крыльце родного дома. Достаточно, как считает Лена, для того чтобы восстановить Сан-Франциско. По крайней мере, его призрак. Ровно столько, сколько можно найти в музее или на похоронах. Общий контур с несколькими пятнами высокого разрешения, такими же четкими, как и в тот день, когда ты их переживал, – вот чего она ищет.

Но пока то, что мы имеем, отличается одинаковым ровным серым цветом. И очень много тумана. «Наверное, ты выбрала Сан-Франциско именно поэтому?» – Каждый раз, когда я повторяю эту шутку, Лена улыбается. Но дело не в этом. Лена выбрала Сан-Франциско потому, что любит этот город. Потому что долгие годы он был ее домом – задолго до землетрясений, извержений и изменения атмосферы, после чего дождь смыл все, что осталось. Если вы хотите вызвать из прошлого призрак, пусть это будет призрак того, кого вы любите.

– Вот это, вероятно, мост, – говорит Лена. Ее пальцы добираются до кончика конского хвоста, и она забрасывает волосы за плечо.

Я говорю:

– То есть Золотые Ворота.

Движение на север, пешком. Приятная прогулка. Классика туризма.

– Я никогда туда не ходила, – продолжаю я. – Истоптанный туристский маршрут.

– Ты шутишь?

– По поводу туристов?

Я подмигиваю ей, и она улыбается – мгновенная вспышка белых зубов. Говорит:

– У меня толком и времени не было на такие прогулки.

– Понимаю, – отвечаю я.

Лена догадывается, что теперь это я дразню ее. Она выпрямляется, отходит от стены и поигрывает затекшими плечами.

– Я помню его именно потому, что мы там редко бывали редко, – говорит она. – Ходили с сестрой, может быть, всего раз пять за все время, пока там жили.

Я остерегаюсь спрашивать, что произошло с ее сестрой.

Мне кажется, во всем этом кроется некий парадокс, и его наличие начинает изводить Лену, хотя она в этом не признается. Когда погибает такой город как Сан-Франциско, первыми исчезают люди, которые знают его действительно хорошо. Исчезают, погибают – самыми разными, самыми ужасными способами: кто-то сгорает, кто-то задыхается или тонет в море. Выживают те, кто, как Лена, должны были когда-то уехать, или – как я – смогли убежать. Город похоронил с собой миллионы историй, которые я не знаю. Никогда не знала и не узнаю никогда.

– Хорошо, – соглашаюсь я, опускаю визор на глаза, и сейчас же стены контейнера скрываются за налетом голубизны. – Начали. То же самое. Мне кажется, я почти поймала.

Ради Лены я пробую это снова и снова. Так часто, как она просит. И, вне зависимости от того, что я думаю о городе, я должна сказать: ты заслуживаешь, чтобы о тебе помнил тот, кого ты любишь.

Три

А интересно, кто-нибудь из выживших помнит Феликса?

Феликс был настоящей катастрофой. Я слышу, как мама говорит эти слова, хотя в действительности она их никогда не произносила. По поводу Феликса у нее было дурное чувство, и сейчас, ретроспективно, это чувство окрашивает все, что произошло.

Я закрываю глаза и вижу, как он приближается ко мне, словно вестник судьбы; со своей бородой медового цвета и голубыми глазами он – вылитая тепловая смерть вселенной. Тесный темный свитер с плотно облегающим шею воротником; свитер подчеркивал его стройную талию и скрывал замечательную татуировку, которая рукавом покрывала его руки, а от бедер по бокам взлетала к основанию шеи. Половины изображенного я не помню; помню только яркие краски.

Он подошел к моей кассе с чеком на кофе и сэндвич с индейкой и вместе с кредитной картой протянул бумажку со своим именем и номером телефона.

– «Феликс», – спросила я. – Это означает «счастливый» или «удачливый»?

Не уверена, что он понял мой вопрос, но я все равно ему позвонила. Я любила его, по крайней мере, поначалу. Любила достаточно сильно для того, чтобы следовать за ним на запад и на север, на самый край земли, следуя указанию его пальца, который ткнет, бывало, во что-то невообразимое, где-нибудь в Тихом океане, и – пожалуйста!

Не то чтобы я слишком часто наслаждалась видом океана. Наш дом окнами выходил на залив, и, если встать на цыпочки, можно увидеть водную гладь на приличном расстоянии, в прореху между домами. Теплыми ночами мы стояли, насколько хватало сил, на площадке пожарной лестницы, потягивали купленное в ближайшем магазинчике «СиВиЭс» вино из пластиковых стаканчиков и притворялись, что все это очень романтично!

Феликс нашел мне работу в театре – приходить после представлений и убирать в вестибюле и в зале. Я выметала пустые бутылки, брошенные программки, бычки косяков, а иногда вещи самые невообразимые и самые немыслимые, с которыми иметь дело пристало бы скорее токсикологам, взрывникам или пожарным, но никак уж не девушке осветителя. Я ненавидела эту работу, но ради Феликса я пыталась полюбить город. И, как я думала, иногда мне это удавалось.

Например, в угловом кафе, где сигареты продавались по умеренным ценам, где пахло ладаном, а из старинного музыкального ящика, стоящего за стойкой, лилась ливанская попса. В мексиканской булочной через дорогу продавалось вкуснейшее, похожее на спиральки, печенье, обсыпанное розовым сахаром.

Но чаще всего я терпела неудачу. И чем больше я ненавидела место, где пребывала, тем больше ненавидела того, с кем там была.

Пыталась забыться. Мягкое слово. Сосредоточиться на самой себе. Но все было гораздо хуже, глупее и, может быть, более трагично. Я напоминала себе змею, кусающую себя за хвост собственных надежд. Дом, построенный на грязи и зыбучих песках, город, возведенный на тектоническом разломе.

А потом, как чудо, произошло землетрясение. И я убежала. В последний раз, когда я увидела Феликса, он даже не был опечален. Он разговаривал по телефону с электрической компанией и жег аккумулятор только для того, чтобы лишний раз почувствовать свою значимость – вот какой он крутой, отчитывает нерадивого поставщика услуг!

Он помахал мне в проем двери, все еще держа телефон у своих розовых губ. Даже не помог мне с чемоданом.

Но, что было самым ужасным, далеко уехать я не смогла. Не смогла даже вернуться к матери. Зависла немного южнее Стоктона, без денег и без сил. Думала, так и умру в этом мотеле, в номере, отделанном сосновыми панелями с сучками-глазками.

А потом полил дождь, и я не умерла. А когда дождь стал токсичным и принялся проедать металл и камень, подобно кислоте из алкалиновых батарей, я нашла работу в службе спасения. Они целыми грузовиками поставляли нам фильтры и таблетки для восстановления кислотно-щелочного баланса, и мы их распространяли, а потом поехали назад в Сан-Франциско.

Первым делом, как только мне удавалось улучить минутку, я пыталась его разыскать. Но к тому времени он уже исчез – квартира пуста, театр уехал. Все искали всех, и никто не знал, с чего начать. А дождь все шел, и скоро исчезло все остальное. Превращенное в пыль и смытое в океан.

Нам с Леной найти друг друга помог корабль. Один из моих сослуживцев перед смертью сообщил мне, куда должна прийти очередная партия фильтров.

– Без преувеличения – для нас всех это сейчас самая важная вещь, – сказал он. – Если со мной что-нибудь случится, доберись до этого корабля.

Несколькими часами позже дом, где мы жили, провалился в карстовую воронку, и то, что осталось от этого человека, уже не смогло выбраться. Я же отправилась в гавань и увидела огромный контейнеровоз, стоявший на якоре в заливе.

Лена и Махеш были уже там. Они привезли в порт два грузовика с оборудованием, собираясь погрузиться и отправиться в какой-нибудь город, где все это можно было бы спасти. Они подцепляли крюками крана генераторы и солнечные батареи, при этом на каждом контейнере было указано его содержимое. Продукты, вода, фильтры и медицинские средства – грузить. Пластиковую упаковку – складывать, коробку за коробкой.

На крышах нижнего ряда контейнеров квадратиками разноцветной клейкой ленты они проложили маршруты: зеленый – на восток, желтый на запад. Всегда знаешь, в каком направлении идешь, если, конечно, идешь куда-то.

Не зная, что еще делать, я осталась. Но сейчас вопрос стоит очень просто. Если оставить в стороне сам проект, не думать о его важности и ценности для науки, то не отправиться ли мне на берег? Дождь прекратился, жизнь возвращается на холмы и на берегу появилась возможность жить и выжить. Так уйти или остаться? Отправиться в мир, очертания которого я не узнаю, без всяких мыслей о человеке, который, может быть, ищет меня? Или остаться здесь, возле хладного трупа города, чей призрак пытаются вызвать из небытия эти люди? Если Феликс что-то и прояснил для меня, так это то, что я совсем не сильна в деле принятия решений. «Когда перед тобой необходимость принять трудное решение, – говорила мама, – закрой глаза и сосчитай до пяти. Затем скажи вслух, чего ты хочешь. Твое сердце подскажет тебе, если к нему прислушаться. Тебе остается только ждать ответа».

Четыре

Вернуться я попыталась только один раз. Наверное, у меня была причина, но мне трудно выразить ее словом. Мы с Леной уже недель шесть работали над ее проектом, и я пока ничего не смогли вспомнить и зафиксировать, кроме легкого дуновения ветерка, шороха сухой листвы в водостоке да слабого аромата кофе.

Я не думала, что смогу найти что-нибудь определенное. Может быть, я просто пыталась убедить себя, что и искать-то нечего. Бензина для корабельного спасательного катера у нас не было, зато имелась небольшая лодка наподобие каноэ, которую Махеш собрал тогда, когда они перебрасывали на корабль свое оклендское оборудование. Еще год назад на ней вряд ли можно было выходить в море. Но сейчас, когда залив лежал передо мной гладкий как зеркало, это было то, что нужно.

Я отправилась рано утром, прихватив несколько фильтров для воды и пакет чипсов за компанию. На тот случай, если Лена станет искать меня, оставила ей записку, пришпилив к своему спальному мешку. Дескать, прощай, уплываю навсегда! Куда я направляюсь, я, естественно, не написала. А потом принялась грести. И гребла, гребла, гребла…

Каждый всплеск весла отзывался эхом. Я отлично помню, каким ясным был этот звук, разносившийся над гладкой водой, под плоским ровным небом. Я думала, что проплыву прямо через залив, вдоль восточной части моста, а потом – через место, где когда-то была его западная часть, и выйду на сушу в районе бывших пирсов. Но чистота неба была столь соблазнительной, что, поразмышляв, я решила повернуть на север. Прошла под мостом, обошла Остров Сокровищ и вновь повернула на запад. И там, прямо посредине между мысами, слева я увидела остатки металлических и бетонных конструкций, справа – ничего, кроме лишенных листвы деревьев, словно сложенных в груду каким-то великаном, а над собой – только бескрайнее небо. Небо, которое самому себе казалось слишком большим, слишком голубым; небо, которое, казалось, вот-вот рухнет на меня.

Башни моста исчезли, исчезли без следа тросы и вся шестиполосная магистраль. Исчезли даже бетонные блоки, которые держали мост с берега. Все это оказалось под водой и медленно ржавело.

Подождав, пока перестанут болеть мои натруженные руки, я повернула назад. Теперь я плыла к западу от Острова Сокровищ и Йерба-Буэна, ближе к береговой линии города, которая до сих пор роняла в жадные воды каменные плиты и грязь. И вдруг под днищем лодки раздался скрежещущий звук – лодка пришла в соприкосновение с неким подводным объектом. Я посмотрела за борт и увидела нечто огромное и черное от ржавчины, причем еще и увеличенное рефракцией. Я сразу же вспомнила водяных змеев и драконов, которых в древности рисовали по краям карты. Это было так близко от поверхности, и это был мост.

О последствиях я не думала. Закатав рука выше локтя и положив весла по бортам, я опустила руку в воду и дотронулась до моста. Вода была неимоверно холодна, словно сухой лед или кубик обычного льда, который обычно кладут на обожженное солнцем место. Кончики пальцев коснулись шероховатой поверхности стали и, раздвинув ладонь, я прижалась ею к металлу. Шершавая, как наждак, поверхность, изъеденная дырками размером с монету.

Вода поднялась выше локтя, намочив рукав, и покалывание мокрой шерсти привело меня в чувства. Я быстро выхватила руку из воды. Тончайший слой кожи стал сходить с поверхности предплечья, а под ним открылся нижний, розовый слой, незащищенные нервы которого почувствовали леденящий холод. Я едва не содрогнулась от ужаса и с трудом подавила стон и слезы. Я понимала: если я начну, мне уже не остановиться. Закусив губу и сощурив глаза с такой силой, что холод отступил, а в перенапряженных мускулах вновь появилась боль, ощущая электрическое покалывание на поврежденной коже, я налегла на весла. Когда я открыла глаза, я была далеко от руин моста. Передохнув, вновь взялась за весла и направилась домой.

– Еще раз, – говорит Лена, и я погружаюсь. Костюм облегает мое тело, сохраняя тепло. Спина перестает ощущать давление спального мешка, а по ногам пробегают искорки.

Я стою. Неподвижно. И вдруг – нечто трепещет под моей правой ладонью. Сильнее. Я чувствую – моя рука охватывает перила. Перила шершавые и теплые, и они напоминают другие перила – полуразрушенный металл другого моста, укрытого водой. Наконец в наушниках возникает шум дорожного движения, плеск далеких волн. И я достигаю отметки «пять».

– У меня получилось, Лена! – говорю я. – Определенно, получилось.

Вновь ощущая на своих органах чувств шероховатое прикосновение наждачной бумаги, я выхожу из состояния погружения. Снимаю наушники и поднимаю визор. Лена выглядит так, словно боится поверить в то, что слышит.

– Ты уверена? – спрашивает она.

Отодвигается от экрана, на котором зафиксированы полученные данные – словно боится своим дыханием все испортить.

– Это точно был мост? Ты это хочешь сказать?

– Именно, – говорю я. – Было все, за исключением визуализации. Ты это получила.

– Отлично.

Она откашливается.

– Да, отлично. Спасибо тебе.

Лена помогает мне выбраться из костюма и подняться на ноги. Я стою лицом к двери нашего контейнера. Снаружи в дверь проникает теплый воздух. Наверное, уже весна. Если прислушаться, можно услышать отдаленный шум волн.

– Мы снова сделаем это, – говорю я. Такие слова необходимо произносить громко.

– Да, конечно, – отзывается она.

Лена тоже смотрит наружу. Солнце висит над самым горизонтом, и крыши контейнеров нижнего ряда прорезаны полосами золота. Закат делает особо яркой рябь на поверхности залива, играя резкими сочетаниями света и тени.

– А потом и весь город.

Сан-Франциско мне по-прежнему не нравится. Хотя я и не исключаю, что все изменится. Город получит другое имя, а со временем и другие очертания. Может быть, я и полюблю это место. Я ведь до этого и приезжала, и уезжала отсюда без всякой причины. А если я найду настоящую причину чтобы остаться и жить? Не появится ли во всем этом смысл?

Я перевожу взгляд на воду, а потом – на тень, простирающуюся вдоль горизонта. В лучах заката руины выглядят почти прекрасными.

Уилл Макинтош[4]

Уилл Макинтош – лауреат премии «Хьюго» и финалист премии «Небьюла», чей дебютный роман «Soft Apocalypse» был наминирован на премии «Locus Award», «John W. Campbell Memorial Award» и «Compton Crook Award». По его последнему роману «Defenders» киностудия «Уорнер Бразерс» планирует снять художественный фильм. Опубликовал четыре романа и десятки рассказов. Два десятка лет был профессором психологии, потом все свое время посвятил писательскому творчеству. Живет в Вильямсбурге с женой и детьми-близняшками.

Танцы с незнакомцем в краю кивающих

Когда музыка из «Короля Льва» затихла в задних колонках, Тиль, не спуская глаз с пустого, покрытого снегом шоссе, принялась искать в стопке дисков очередной дивиди. Нашла и подняла к глазам. Это был «Замороженный». Она наполовину опустила стекло и выбросила диск.

– Как насчет музыки?

И через висящее спереди зеркальце посмотрела на задние сиденья – Элия справа, Чантилли слева. Время от времени они моргают, да легко поднимается и опускается грудь – вот и все признаки того, что они живы.

– Теперь очередь Элии, верно? Как насчет Рич Хоми Куана?

Она откопала нужный сиди и вставила его в плейер, встроенный в переднюю панель минивэна «Мерседеса R-350», в котором они ехали.

До того как разразилась эпидемия вируса «нод», Тиль презирала хип-хоп, но теперь любимая Элией музыка стала связующим звеном с теми днями, когда Элия мог прыгать, бегать и плясать. В зеркало Тиль видела, как глаза Элии прыгали туда-сюда, словно он отчаянно пытался отыскать что-то взглядом. Только его глаза врем от времени были способны на такое. Она не знала почему.

Тиль протянула руку к пассажирскому креслу и похлопала Уилсона по колену.

– Не переживай. Взрослые тоже получат свою порцию, но по очереди. Может быть, немного…

Мысль прервалась, когда ее взгляд упал на датчик температуры, встроенный в приборную панель. Стрелка была гораздо выше, чем она привыкла видеть, – почти на красной черте. Неужели она была там все время, пока она вела машину? Она ведь взяла минивэн у дилера прямо перед поездкой, и она не вполне знакома с установками приборов. Что она не могла себе позволить, так это застрять на сломанной машине посредине штата Колорадо, в этот лютый зимний холод. Поэтому она и выбрала совершенно новый «Мерседес». Что может быть надежнее этого долбаного совершенно нового «Мерседеса»?

Стрелка ползла все выше и выше и добралась до красной черты. А что будет, если машина сломается? На улице – двадцать градусов.

Тиль принялась всматриваться в обочины – не покажутся ли дорожные знаки.

– Ну, давайте же.

Предательское колечко черного дыма выскользнуло из-под капота.

– Ну, давайте!

Дым становился все гуще, все темнее.

Тиль попыталась вспомнить, когда ей попался последний знак, выводящий на боковую дорогу к жилищу человека. А когда сквозь густые ветки деревьев мелькнул последний город? Миль двадцать назад, не меньше. Если машина все-таки заглохнет, ей придется пойти вперед в надежде, что следующий населенный пункт окажется ближе. Но как долго ее семья сможет продержаться в машине без обогрева? Она не представляла.

Машина дернулась, мотор фыркнул и замолчал. Тиль нажала на акселератор, но вэн не отвечал.

– Черт! Черт!

Она изо всех сил хлопнула ладонью по рулевому колесу. По инерции вырулила на обочину и встала. Сердце бешено стучало в ее груди. Вокруг не было видно ничего – ни зданий, но боковых дорог. Пусто.

Лицо Уилсона, как всегда, было расслабленно отрешенным, но теперь в его глазах светилось влажное беспокойство. У них жили только глаза – как будто личность каждого из членов ее семьи спряталась в них.

Тиль повернулась к детям:

– Повода для беспокойства нет. Я достану другую машину. Скоро вернусь.

Открыв и сразу же закрыв дверь, чтобы не выпустить наружу тепло, Тиль поторопилась к задней дверце и вытащила из багажного отделения чемодан с зимними вещами. Изо всех сил стараясь выглядеть спокойной, она натянула на детей пальто, перчатки и шапки – те смотрели на нее испуганными глазами. Кроме того, она укутала их пледом, дала им попить из термосов, как всегда поразившись, насколько оживленными становятся их лица, как только их губы, повинуясь рефлексу, охватывают трубочку. Одев также Уилсона, она натянула перчатки, шарф и шляпу, после чего нагнулась и достала из бардачка пистолет, который засунула в свой рюкзак.

– Держитесь и не теряйте веры! Вернусь скорее, чем вы успеете моргнуть.

Порыв колющего ветра пронзил Тиль, стоило ей выйти из прогретого вэна. Она захлопнула дверь и побежала прочь, понимая, что они смотрят на нее, что ей нужно быть сильной и быстрой и показать, что до ближайшего города она запросто пробежит на спринтерской скорости.

Но когда вэн скрылся из виду, Тиль притормозила. Ее легкие горели, ноги стали ватными. Какой из нее спринтер! Она была простой домашней женщиной с лишними тридцатью фунтами веса, которая чувствовала себя нормально только за столом в комнате с климат-контролем. Полная противоположность Элии, которого синдром гиперактивности держал в состоянии непрекращающегося движения – пока вирус не отобрал у него его тело.

Впереди, в полумиле, Тиль заметила дорожный знак. Попыталась вновь прибавить. Зеленый знак подполз ближе, но до него все еще было далеко. Она перешла на шаг, чтобы присмотреться, прищурилась и чуть не задохнулась от отчаяния. На знаке было написано: «Ганнисон – 13 миль».

Тиль с трудом подавила всхлип. Тринадцать миль? Да на это уйдут часы. Она представила свою семью, оставшуюся в вэне. Наверняка они уже замерзают. Окинула взглядом темный лес, обнимающий шоссе. Может быть, начать продираться через него. А вдруг там на сотни километров никакого жилья?

Альтернативы не было. Стараясь не паниковать, она вновь побежала вдоль шоссе.

Через десять минут к горлу подступила тошнота, и Тиль вынуждена была вновь замедлить бег. Подавив ладонью острую боль, пронзившую бок, она представила себе: вот они, сидят в заледеневшем вэне, и слабые облачка последнего дыхания исходят из их замерзающих губ. И она возвратится к ним, уже замерзшим, уже неживым, уже…

На мгновение она застыла. Более ужасного чувства, чем в этот краткий момент, она в своей жизни не переживала.

И вдруг она почувствовала облегчение.

Облегчение от того, что ей уже не придется менять им подгузники и пеленки, кормить их, переносить в постель. Облегчение от того, что они станут свободными от своих тел, которые превратились для них в тюрьмы. И еще от того, что, с одной стороны, она не будет свидетелем их смерти, но с другой – она и не бросает их так, как бросали и бросают своих близких многие и многие люди.

Неожиданно слух ее уловил ровный шум. Мгновение, и она поняла – где-то неподалеку работает мотор машины. Она остановилась и повернулась. На дороге появился внедорожник, направлявшийся прямо в ее сторону.

Тиль вышла на дорогу, размахивая руками:

– Помогите! Эй, помогите!

Внедорожник остановился на обочине в сотне ярдов от нее.

Тиль двинулась к ней.

Из машины никто не вышел, и Тиль остановилась. Почему они выходят? Они хотят удостовериться, что она одна и без оружия?

Она сбросила рюкзак с плеч, достала пистолет – так, чтобы те, кто сидит во внедорожнике, видели это, – и засунула его за ремень джинсов. Сигнал должен быть прочитан верно: «Я могу защитить себя, но я не собираюсь никому причинить вред».

Подходя к машине, она молила господа, чтобы в нем сидели женщины или старые люди, но не бородатые мужчины с автоматическим оружием.

Дверь со стороны водителя открылась, и на дорогу вышел белый молодой мужчина в военных ботинках и винтовкой на плече.

Сердце у Тиль сжалось. Она остановилась и положила руку на рукоятку пистолета.

– Вы один? – спросила она.

– Нет.

И человек сделал шаг вперед.

Тиль отступила и выхватила оружие:

– Стойте! Не приближайтесь!

Молодой человек остановился и вытянул вперед руки ладонями вверх, показывая, что в них ничего нет.

– Это вы меня остановили, не я вас. Вам нужна помощь или нет?

– Нужна, и очень. Моя машина сломалась в нескольких милях отсюда. И там моя семья.

Молодой человек кивнул в сторону своего внедорожника:

– Садитесь. Заберем их. Я смогу отвезти вас в следующий город.

Тиль посмотрела на машину. За тонированными стеклами с этого расстояния не видно было ничего.

– Кто с вами? – спросила она.

– Мои жена и дочь.

Подойдя, молодой человек открыл заднюю дверь и сделал шаг назад, давая Тиль пройти. Забираясь внутрь, она напряглась, опасаясь, что кто-нибудь сейчас ее схватит. Но на заднем сиденье неподвижно сидела девочка возраста Элии, а на переднем, рядом с местом водителя, словно замерзшая – молодая женщина.

Тиль осмотрела задние сиденья, заставленные запасами.

– Но как же моя семья здесь поместится, – спросила она. – Нас всего четверо.

– Я кое-что оставлю, – пожал плечами молодой человек. – Недостатка в продуктах и прочем пока нет. Во всяком случае, пока.

Тиль забралась в машину и села рядом с девочкой. Все правильно. Можно зайти почти в любой дом, и если ты выдержишь запах, то найдешь всего вдоволь – консервы, нужные инструменты, постельные принадлежности. Не говоря уже о драгоценностях, мебели, дивиди, туалетной бумаге. Целый дом в твоем распоряжении, если ты захочешь убрать тела.

– Куда вы едете? – спросил молодой человек. – Кстати, меня зовут Джил. А это Сизон.

Он показал на жену.

– И наша дочь Эриел.

Тиль улыбнулась и кивнула Эриел.

– Я – Тиль. Мы ищем какой-нибудь город, чтобы некоторое время там пожить. Мы из Денвера.

– В Денвере слишком много тел?

– Очень. Если бы там были только кости, я бы еще потерпела. Но сейчас это просто невыносимо.

– К тому же не стоит забывать и о болезни, – кивнул Джил. – У нас та же история.

У него был резкий голос; рукава он закатил до локтей, открыв татуировку: глаза, источающие слезы.

Они переговаривались, обмениваясь новостями, которые слышали либо по радио, либо от прочих выживших, с которыми встречались в те месяцы, что прошли с начала осени. Президент по-прежнему выступал с радиообращениями, но почти все уже были уверены, что это не очень удачная имитация – голос был немного не тот.

– Вы думаете, что мир когда-нибудь будет таким, каким был раньше? – спросила Тиль.

Джил остановился возле минивэна, где находилась семья Тиль.

– Уверен, – сказал он. – Рано или поздно все вернется на круги своя.

Жутко оптимистическое заявление. Наверняка Джил говорит так, чтобы услышала его семья. Тиль и сама бы так говорила, если бы в машине были ее близкие.

Странно было оставлять еду на обочине – гнить. С другой стороны, еда гнила повсюду. После начала эпидемии в течение нескольких недель сгнила вся свежая еда. Теперь начали портиться крупы и чипсы в пакетах и коробках. Через несколько лет останутся только консервы, хотя их будет предостаточно. Это даст выжившим время соединить свои усилия, вновь научиться сажать различные растения и выращивать скот.

Тиль протянула руку и похлопала Чантилли по колену. Последнее время она особенно часто прикасалась к членам своей семьи, гораздо чаще, чем раньше.

– А что вы до этого делали, Тиль? – спросил Джил.

– Работала в группе, которая лоббировала проект легализации марихуаны во всех штатах.

Джил рассмеялся:

– Похоже, вы одержали победу. Теперь любой имеет право курить травку – столько, сколько хочет.

Когда все было в порядке, эта работа казалась Тиль крайне важной. Она верила в это. Теперь в проекте не было смысла – как и во многих вещах, которые казались до эпидемии. Когда девяносто семь процентов населения либо умерло, либо пребывало в состоянии кататонического ступора, многие вещи, ранее казавшиеся важными, потеряли смысл.

– А что делали вы?

– Последнее время я был отцом-домохозяйкой. А до этого – учителем старших классов и тренером по теннису, девочек тренировал. А еще раньше работал на компанию кабельного телевидения. У меня было много профессий.

Знак, приветствовавший их на въезде в Ганнисон, штат Колорадо, говорил о том, что город является домом для Западного колледжа штата, который, если исходить из размеров города, был колледжем совсем небольшим. Проезжая по Мейн-стрит, которая была бы весьма привлекательной старомодной улочкой, если бы не разбитые окна да не лежащие на обочине и упакованные в белые мешки тела погибших от вируса, Тиль скоро перестала искать глазами свободную машину, а занялась изучением городка.

Это было наиболее красноречивое воплощение модели маленького американского городка. Наверное, он был достаточно далеко от Денвера. Пожилая женщина в синем спортивном костюме, шедшая по тротуару, остановилась и стала их разглядывать. Тиль ей помахала. Женщина подняла руку в приветствии и, отвернувшись, продолжила свой путь.

Слева, впереди Тиль заметила маленькую гостиницу.

– Знаете, Джил, – сказала она. – А почему бы вам не забросить нас в эту гостиницу? Мы найдем себе новую машину потом.

Джил, который вел машину на минимальной скорости, рассматривая город, включил сигнал поворота.

– Вы сигналите белкам? – спросила Тиль.

Джил усмехнулся:

– Привычка.

Он подъехал к дверям гостиницы и, повернувшись, посмотрел на Тиль.

– Забавно, но вы думаете о том же, о чем думаю я, – сказал он. – Мне тоже пришла мысль остановиться здесь ненадолго.

– Великие умы мыслят в сходных категориях, я полагаю, – засмеялась Тиль.

– Да, это будет круто. У меня будет по крайней мере один сосед, с кем я буду знаком.

– Один из четырех, вероятно, – пошутила Тиль, выбираясь из внедорожника.

Дверь вестибюля была не заперта. Тиль осмотрелась в темноте и заметила тележку для багажа.

– Как найдете место, сразу станете устраиваться? – спросила Тиль, пока Джил помогал ей погрузить в тележку Уилсона; ей придется по одному перевозить членов своей семьи в комнату.

– Мы, наверное, как и вы, устроимся где-нибудь на ночь, а уж завтра поищем постоянное жилье.

– А почему бы вам не остаться здесь?

– А мы не помешаем? – спросил Джил. – Если вам нужно много места, мы запросто найдем себе другую гостиницу. Здесь их множество.

И он махнул в сторону, вдоль улицы.

– Мне кажется, моей семье было бы интересно ради разнообразия видеть новые лица, – сказала Тиль.

Ей и самой хотелось видеть новые лица. Особенно, если эти лица могли бы с ней поговорить. Когда твои близкие постоянно молчат, ты чувствуешь себя более одиноким, чем если бы ты был совсем один.

* * *

Нэт Кинг Коул выводил на стереопроигрывателе «Белое Рождество», в то время как Тиль крепко держала чашку, из которой через трубочку Уилсон в пять глотков поглотил крепко сдобренный специями егг-ног – рождественский напиток из сырых яиц напополам с молоком.

Горло Тиль сжал комок. Она едва сдерживала слезы. Поток воспоминаний о прошедших празднованиях Рождества накрыл ее, обнажив душевные раны, к которым она уже притерпелась. Еще в прошлом году Чантилли и Элия попытались продержаться и не заснуть всю рождественскую ночь, но в четыре или в пять рухнули и проспали до полудня следующего дня. А пять лет назад, ровно день в день, Уилсон натянул на себя костюм Санта-Клауса и побежал через задний двор прямо к лесу, а дети пришли в полный восторг оттого, что увидели такое чудо.

Песня закончилась.

– Чей черед выбирать музыку? – спросила Тиль вымученно радостным голосом.

– Эриэл, я думаю.

Джил вскочил с места, демонстрируя энергичное веселье, хотя улыбка на его лице застыла гримасой. Он поставил какую-то мальчиковую группу, их рождественскую песню. Он стоял возле стерео слишком долго, и Тиль заметила, что его плечи слегка содрогаются. Оказывается, Джил плакал.

Потом он выскользнул в кухню, так и не повернувшись.

– Еще немного егг-нога? – спросила она Уилсона, взяв его чашку со стола и выходя вслед за Джилом. Тот, скорчившись, сидел на полу и беззвучно рыдал. Когда Тиль, успокаивая его, положила ему руку на плечо, он поднял к ней мокрое от слез лицо с покрасневшими глазами.

– Я так по ним скучаю! Меня разрывает скорбь, и я чувствую себя виноватым, потому что скорблю по еще живым.

– Я знаю, знаю, – кивнула Тиль.

Она опустилась рядом с ним, прислонившись спиной к ящикам кухонного шкафа.

Джил отвязал полотенце, висевшее на ручке плиты, и вытер глаза, хотя дыхание его все еще прерывалось сухими всхлипами.

– Иногда я сомневаюсь, что поступаю правильно. Мне страшно оттого, что Сизон вдруг заговорит со мной, в самый последний раз, и скажет: «Отпусти меня, ибо я в аду».

Тиль сидела молча. Много раз и она думала о том же, но отгоняла от себя эти мысли.

– Но я ничего не могу предпринять, – продолжал Джил. – Что тут можно сделать, если не знаешь, чего они хотят?

Три часа Тиль сдерживала слезы, но теперь они полились рекой.

– Я говорила о Элии и его синдроме гиперактивности?

Джил отрицательно покачал головой.

– До того как он подхватил вирус, он не мог спокойно усидеть и минуты. То, что происходит с ним сейчас, для него, наверное, абсолютное мучение.

Мысль о том, что ее дети никогда не смогут двигаться, ударила ее с новой силой.

– Это выше моих сил – видеть их в таком состоянии, – проговорила с трудом она. – Это для меня такая боль!

– Но вы же не хотите, чтобы они видели, как вы страдаете? – спросил Джл.

– Нет, не хочу.

Она не без труда перевела дыхание; ей казалось, что на ее груди покоится тяжелая могильная плита. Скоро ли закончат свою песню эти чертовы мальчики?

– Еще я не хочу, чтобы они видели, как я их иногда ненавижу.

Собственные слова поразили Тиль. Ладонью зажав рот, она повернулась и, рыдая, лбом прижалась к плечу Джила. Он положил руку ей на голову и прошептал:

– У меня то же самое.

Только в самых потаенных уголках ее сознания иногда мерцало негодование на близких, недовольство их беспомощностью. Она понимала, что это нечестно, потому что они не были виновны в своей беспомощности, и она ненавидела себя за то, что испытывала эти чувства.

– Нужно было забыть, что нынче Рождество, и притвориться, что это обычный, будний день, – проговорила она, все еще прислонившись к плечу Джила.

– Мне очень жаль, – ответил он. – Если бы я не вел счет дням, мы бы и не вспомнили.

– Это была моя идея отпраздновать Рождество. Не стоило это предлагать.

Тиль выпрямилась, собравшись встать. Когда лицо ее приблизилось к лицу Джила, она наклонилась и поцеловала его.

Почти незнакомец, но ее неожиданно накрыла волна тепла и покоя. В первый раз за долгие месяцы она ощущала не боль и страх, а нечто другое. Оторвав губы, Тиль положила голову на грудь Джила, и в таком положении они оставались, пока песенка «Веселый звон» не сменилась композицией «Джингль-Белл-Рок».

– Нам бы лучше вернуться, – сказал Джил глухо.

– Хорошо.

Он немного задержался в кухне, словно не хотел, чтобы другие видели, что они вошли вместе.

* * *

Всех накормив и уложив в постель, Тиль вышла, чтобы прогуляться и проветрить голову, а заодно подумать о том, что случилось в кухне. Чувство неловкости и вины переполняло ее, но одновременно она ощущала такой прилив жизненных сил, какого не испытывала давно. Чтобы поцеловать Джила – об этом она подумала в самую последнюю очередь, и только в тот момент, когда сделала это. Так утопающий хватается за спасательный жилет в момент, когда, потеряв все силы в борьбе, уже собирается отправиться на дно.

Что это было? Логическое следствие затянувшейся депрессии? Или ощущения полной безнадежности и горя? Как ни назови: депрессия, безнадежность, горе, а может быть, состояние новой, особой нормальности – все одно.

– Эй!

Джил стоял, склонившись над своим внедорожником, опершись ногой на бампер. Словно разряд тока пронзил Тиль. Она попыталась подавить его и спросила себя, вышел ли Джил в надежде, что выйдет и она, или же это просто совпадение.

Она подошла.

– Хотите поговорить о том, что было там, в кухне? Или просто забыть, или… – Джил явно терялся в предположениях.

– Или? А что, есть третий вариант?

Джил улыбнулся. Отводя глаза, он проговорил:

– Помогите мне выбраться из того, что случилось. Я слегка потерялся.

– Думаете, я не потерялась? – с сухим, горьким смешком спросила Тиль.

Это было нечестно – она же поцеловала Джила, а не наоборот.

Тиль действительно была растеряна. В том, другом, мире до всего, что с ними со всеми произошло, она никогда не целовалась с другими мужчинами, даже тогда, когда бывала навеселе. Даже после того, как узнала о связи Уилсона с Бет Эдвардс.

– Я не могу даже притронуться к Сизон, – сказал Джил. – Я имею в виду, с сексуальными намерениями. Однажды я попробовал, но это было как изнасилование, а не любовь.

Джил закрыл лицо руками:

– Не понимаю, зачем я это вам говорю.

– А у меня смелости не хватает попробовать это с Уилсоном. Я знаю, это не его вина, но трудно прийти в нужное настроение, когда понимаешь, что на твоем партнере – подгузник для взрослых. Правда, знаете, время от времени я помогаю ему облегчиться – рукой.

Придавленная всем, что случилось после того, как появился вирус, Тиль даже не имела возможности осознать, насколько вымотали ее вынужденное молчание и одиночество. Какое это простое удовольствие: что-то сказать – что угодно! – чтобы другой человек услышал тебя и ответил!

Улыбнувшись, Джил проговорил:

– Вы хорошая жена.

– Я сама так думала, – ответила она, осознав внезапно, что проблема состояла совсем не в том, что она поцеловала Джила, а в том, что она хочет это сделать вновь.

Вдали, из-за крыши небольшого магазина, поднимался мерцающий оранжевый свет. Кто-то, вероятно, жег в своем заднем дворе костер.

– Наверное, я пойду, – сказала Тиль.

На этот раз Джил поцеловал ее.

* * *

Услышав свое имя, Тиль вздрогнула и проснулась.

– Уилсон? Это ты?

Уилсон лежал рядом с ней с закрытыми глазами и руками, вытянутыми вдоль тела – точно так, как она его положила.

– Прошу тебя, скажи, что это ты!

Она смотрела на его лицо, выглядевшее во сне абсолютно нормальным. Казалось, сейчас он откроет глаза и одарит ее своей обычной широкой улыбкой.

Знал ли он что-нибудь? Подозревал ли? А если подозревал, то понимал ли? А вдруг все это время он, пребывая внутри себя, абсолютно неподвижного, мучается муками ревности и отчаяния? Тиль не могла солгать потому, что Уилсон ни о чем не спрашивал.

* * *

– Тиль! – Приглушенный шепот раздался снаружи. Она подошла к окну. Джил, засунув руки в карманы, стоял внизу.

Тиль осторожно вышла из комнаты и, перед тем, как надеть пальто и выскользнуть наружу, проверила, как там Чантилли и Элия.

И растаяла в объятьях Джила.

– Как ты?

– Уже хорошо.

– Проект с Большим городским советом продвигается?

– Не знаю, что и как продвигается, – ответил Джил, целуя ее в щеку. – Но я уже закончил перепись. В Ганнисоне, штат Колорадо, шестьдесят девять жителей, официально.

– Интересное число.

– Я знал, что тебе понравится.

Джил выпустил Тиль из объятий и взял за руки.

– Слушай, – сказал он. – Я должен тебя кое о чем спросить.

Он облизнул губы. Явно нервничает.

– Спрашивай.

Отпустив одну из рук Тиль, он вытащил из кармана маленькую коробочку и движением большого пальца открыл.

В коробочке дремало кольцо с бриллиантом. «Маркиз» челновидной формы, карата в три.

– Я хотел попросить тебя выйти за меня.

Тиль тронула то кольцо, что уже было на ее пальце, с бриллиантом в полкарата. Повернула его, пытаясь понять, что происходит.

– Я люблю тебя и не хочу это скрывать. Не могу. Я не могу ничего делать за спиной Сизон. Это ведь и тебя беспокоит, правда?

Да, это ее беспокоило. Весь последний месяц она хила с тяжелым камнем на сердце. Иногда она была совершенно уверена, что Уилсон знает, куда она уходит, сказав, что отправляется погулять.

– Но как это сделать? Все рассказать им?

Тиль попыталась представить, как она говорит Уилсону, что выходит замуж за Джила. Конечно, Уилсон никак не выразит своих чувств. Равно как Чантилли и Элия. Но что они будут чувствовать, когда их мамочка скажет им, что любит Джила?

– Представь, каково это – сидеть в неподвижности, день за днем, пока твоя жена целуется с другим мужчиной. Лучше умереть.

Джил смотрел себе под ноги.

– Как ни крути, они все равно могли бы быть уже на том свете.

Тиль вспомнила те ужасные дни, когда вирус свирепствовал и повсюду были слышны приглушенные разговоры о безболезненных способах избавления от страданий; эти разговоры разные люди вели в отношении своих близких. Сколько оксикодона или валиума нужно для этого подмешать в воду. Тиль, обмотав рот и нос шарфом, была рядом со своим другом и соседом Марком Меланконом, когда тот поил своего сына грейпфрутовым соком, в который был подмешан валиум. Она до сих пор видела слезы, текшие по щекам Марка, пока Джереми пил. Через несколько дней Ванесса Меланкон держала такую же чашку, а Марк пил из нее.

– Окажись я в их положении, я был бы благодарен Сизон, если бы та положила несколько таблеток оксидона в мой сок, – сказал Джил. – И если бы я не знал, что умираю. Я бы просто уплыл в никуда – и все. Это было бы самое большое благо, которое она бы для меня сделала.

– Так почему же так не сделал ты?

Тиль никогда не спрашивала выживших, что стало с их семьями, почему большинство из них были одни, и никому не меняли подгузники и пеленки. Очевидно, они приняли не то решение, которое приняла Тиль. Но она не судила их и не осуждала.

– Я знаю, это было бы им во благо. Но я не уверен, что смогу это сделать.

«Не уверен, что смогу это сделать!» – Месяц назад он сказал бы: «Я не смогу этого сделать».

– Я тоже не уверена, – отозвалась Тиль.

По улице пронеслось нечто – не то сурок, не то енот. Джил проследил взглядом, куда смотрела Тиль.

– Правильно ли я понимаю, – произнес Джил сдавленным голосом, – что мы говорим о том, что нам следует сделать это?

– Я не знаю, о чем мы говорим.

Тиль посмотрела вверх, на окно, за которым спали ее дети. Губы ее дрожали, в груди застыла боль. Она не хотела продолжать этот разговор; единственным ее желанием было лечь в постель и оставаться там как можно дольше.

– Может быть, нам и нужен был этот толчок, чтобы сделать то, что правильно? – сказал Джил. – Может быть, мы тешили свой эгоизм, надеясь на то, что они поправятся?

Это была дикая мысль, но в сложившейся дикой ситуации в ней был смысл: им нужен был некий эгоистический мотив, некая совершенно ненормальная причина, чтобы сделать правильную, нормальную вещь. Но дело было не в причине. Дело было в том, что лучше и что хуже для детей.

Она освободилась еще от одной иллюзии. Все дело в Элии и Чантилли. Если бы не дети, Тиль давно избавила бы Уилсона от тех страданий, которые он испытывал.

Именно так. К черту Уилсона. Как будет лучше детям – если они умрут или останутся жить? Вот в чем состоял вопрос. Тиль закрыла глаза, попыталась забыть и про Джила, и про Уилсона. Она слушала свое сердце.

Наконец она открыла глаза. Борясь со спазмами в груди, Тиль смогла произнести эти несколько слов:

– Я думаю, мы должны помочь им уйти.

* * *

Тиль вставила Элии наушники в уши и включила Игги Азалию. Пока тот слушал, она почистила ему зубы и причесала. Волосы его снова отросли. Скоро нужно его стричь…

Мысль пришла к Тиль в тот момент, когда на мгновение она позабыла все, что было вчера. И тут же ее охватило отчаяние. Пришла пора отпустить их. Сегодня. Нынче они с Джилом будут по-настоящему сильными и помогут своим близким уйти – исключительно повинуясь своей любви к ним.

Глаза Элии опять бешено двигались – зрачки напоминали мячи, прыгающие по бетонному полу. Так же как тогда, в минивэне, когда она поставила ему Рич Хоуми Квана, так же как и десятки раз до того. Тиль погладила сына по щеке, которая уже покрывалась подростковым пушком, и широко улыбнулась, чтобы и видом своим не дать им понять, что сегодняшний день чем-то отличается от других дней. Крайне важно было сделать все так, чтобы они ни о чем не подозревали и ушли легко, ушли тихо. Ни боли, ни страха.

Глаза Элии продолжали танцевать, пока она ухаживала за Чантилли, готовя ее к сегодняшнему дню. Надела на нее ее белые брюки и толстовку с изображением снеговика Олафа из диснеевского мультфильма. И замерла, успев надеть толстовку на дочь лишь наполовину.

Он танцевал.

Именно этим был занят Элия. Он танцевал глазами.

Сколько раз Тиль пыталась заставить их общаться с помощью движения глаз. Смотришь налево – да, направо – нет. Но они не могли, не могли по собственной воле двигать глазами. Глаза лишь рефлекторно реагировали на движение – так же, как губы инстинктивно хватались за трубочки, через которые она их кормила.

Но глаза Элии умели танцевать. Для него танец был делом столь же инстинктивным, как и питье. На уровне рефлекса или нет, но он наслаждался музыкой. Он чувствовал удовольствие. Может быть, для них их состояние все-таки не является адом?

* * *

Солнце тронуло вершины скалистых гор, когда Тиль просунула записку под дверь комнаты Джила и вышла из гостиницы.

Она забралась на водительское место уже заведенной «Хонды Одиссей», куда до этого погрузила свою семью. Подавляя слезы, она приняла свой обычный бодрый тон.

– Итак, в дорогу! Несколько часов езды, и мы уже в другом отеле!

Слава богу, Джила поблизости не было. Если бы он выбежал из дома, она бы не выдержала и сорвалась. И тогда Уилсон узнал бы то, что он, вероятно, так и не успел узнать.

– Кто выбирает первый сиди?

Выехав на улицу, она схватила первый попавшийся диск. Рич Хоуни Кван.

– Весной поедем в путешествие. Начнем с Большого каньона, потом леса красного дерева, Тихий океан и дальше, вдоль побережья. Подальше отсюда.

В зеркало заднего обзора она видела, как город постепенно исчезает из вида и как весело и задорно танцуют глаза Элии.

Скотт Сиглер[5]

Скотт Сиглер – известный романист, автор серии романов «Инфицированные», «Ancestor», «Nocturnal», соучредитель «Empty Set Entertainment», где публикуется его серия «Galactic Football League». Стал широко известен благодаря сетевым публикациям текстов и подкастам. Верные поклонники, именующие себя Junkies, загрузили более восьми миллионов отдельных эпизодов его произведений и ежедневно общаются со Скоттом и друг с другом в сетях.

Седьмой день оленьего лагеря

– Вам кто-нибудь причинил вред? Тем или иным способом?

Они задают ему этот вопрос каждый раз во время телеконференций, проходящих три раза в день. У Джорджа есть с десяток возможных ответов. Причинили ли ему вред физически. Нет, ответ отрицательный. А эмоциональный вред? Да, причинили: целый год он не видел своих мальчиков, не имел возможности дотронуться до своей жены, удовлетворить простую, но такую острую необходимость провести хотя бы час в кругу своей семьи.

Но это была часть сделки – те, кто стоял у власти, хотели, чтобы он исчез из человеческого общества, а одним из инструментов, с помощью которых они собирались добиться своего, было разделить его с семьей. Если бы Джордж действительно захотел увидеться с женой и сыновьями, все, что ему нужно было сделать, так это уйти.

– Нет, – ответил Джордж. Мне не причинили никакого вреда.

– А дети? Они живы? С ними ничего не случилось?

Дети. Для очень разных людей это слово означает самые разные вещи, но с того момента, как Джордж встал тогда перед камерой теленовостей, это слово приобрело еще одно значение.

– С детьми все в порядке. Пока ничего не случилось.

Джордж не хотел произносить это пока, но был вынужден произнести. На него смотрел весь мир. И, насколько он понимал, он был единственным барьером между, с одной стороны, детьми, а с другой – скальпелями, микроскопами, анатомическими столами и прочими секретными инструментами, которыми владело правительство Соединенных Штатов.

– Отлично, – произнесла маска. Маска говорила с французским акцентом. Может быть, из французской части Канады, сразу не скажешь. Голос менялся каждый день, но маска была одна и та же – Гай Фокс. Символ Анонимного движения, которое, возникнув сразу после нападения инопланетян, убивших миллионы людей и разрушивших многие и многие города, стократно увеличилось в размерах. Движение, которое поднялось и наполнилось силой из-за детей, из-за всеобщего недоверия к правительствам, армиям и полиции, а также потому, что мир страстно желал надеяться, что из великой трагедии может вырасти нечто доброе и светлое.

Три раза в день он исправно появлялся на всех экранах мира. Если передача по каким-то причинам запаздывала, начиналась заваруха: хакеры из Америки, Китая, России и других стран брались за работу, уничтожая заранее выбранные и оцененные цели. Связь между отсутствием Джорджа на экранах и мгновенным выходом из строя многочисленных целей, атакованных из многочисленных укрытий, была более чем очевидна.

А если достойных целей не было, в течение нескольких минут начиналась демонстрация физических возможностей движения: флешмобы блокировали вход в туннель Линкольна, тысячи людей перелезали через ограду Белого дома и принимались гулять по его лужайкам, в аэропорты звонили с предупреждениями о заложенных бомбах, и сотни людей атаковали полицейские участки, усаживались там на полу и были готовы отправиться в тюрьму, получить полицейской дубинкой по голове – лишь бы выразить таким образом свою волю, которая сливалась с волей миллионов.

Чего они хотели? Чтобы Джордж был в полной безопасности и имел возможность в назначенный час без всяких задержек говорить с миром.

– Отлично, – сказала маска. – Что-нибудь хотите сказать еще?

Джордж отрицательно покачал головой:

– Больше ничего. Встретимся через четыре часа – нет причин, по которым я это не сделаю.

– Замечательно. Продолжайте свой труд. Мы наблюдаем.

Последнее слово предназначалось не ему, а хозяевам ангара, где он находился. Или, может быть, лучше назвать их не хозяевами, а тюремщиками?

Экран погас.

На своем локте Джордж почувствовал сильную руку.

– Мистер Пелтон. Мы проводим вас к себе.

Джордж согласно кивнул головой. Встал и сказал:

– Спасибо.

Он поблагодарил их потому, что был парнем со Среднего Запада, и вежливость настолько была ему привычна, что он произносил такие вещи автоматически – даже в адрес солдата, который, как он был уверен, легко пустит пулю ему в голову, если получит приказ.

Как всегда после телеконференций, он задал себе вопрос: а сколько еще дней он здесь проведет? И правильный ли выбор он сделал. Может быть, после того как он спас этих детей, ему следовало отправиться домой, к семье? А вместо этого он сделал звонок по телефону. Простой звонок, который изменил течение человеческой истории.

* * *

Телефонная связь в самом диком уголке Верхнего Полуострова в штате Мичиган всегда была дерьмовой. Одна полоска из пяти, а то и вообще ни одной. Все это по милости слабой сети Американской телефонно-телеграфной компании. Но в тот день, сидя на самом краю мира, запертый в маленькой комнате с малышами-инопланетянами, сгрудившимися вокруг него, Джордж увидел, слава богу, что на его мобильнике появились сразу две полоски.

Он должен что-то сделать. Позвать на помощь. Но кому позвонить?

Нападение было внезапным. По крайней мере, для Джорджа и его друзей детства. Корабли из внешнего космоса атаковали главные города Земли по всей планете. Один из кораблей в битве получил повреждение, а может, и сам сломался, но только он рухнул в лесу на самом краю полуострова Кивино в Мичигане.

Охотничий домик, где Джордж с друзьями последние тридцать лет проводил по две недели каждый год в ноябре, оказался вблизи места падения. Так близко, что военная машина инопланетян (как еще назвать инопланетянина в бронированном скафандре?) атаковала домик и разнесла его в куски.

К счастью, Джордж, Тойво, Джейко, Берни и Арнольд были во дворе. Они открыли по нападавшему огонь, убив пришельца. Потом через глубокий снег и непролазную чащу пробрались к самому разбившемуся кораблю, по сути, летающей тарелке, то есть тому, что от нее осталось после того, как на скорости она вломилась в лесной массив и врезалась в землю. Теперь эта расплющенная, треснувшая и перекрученная махина выглядела скорее как огромный школьный автобус, в который врезались сразу шесть грузовиков, чем как межзвездный корабль.

Внутри оказались тела. Не человеческие. Разорванные на куски некогда живые существа, порванные в лоскуты мощным ударом, который вырыл в земле, покрытой соснами и березами, яму шириной в пятьдесят футов. Так много тел! Так много мертвых!

Но не все на корабле оказались мертвыми, как понял Джордж, когда открыл дверь, ведущую в самое нутро корабля. Внутри находилось помещение, способное выдержать любые удары и катастрофы, чему свидетельством было наличие внутри дюжины детей-инопланетян, живых и здоровых.

Сначала их была дюжина, а потом, после того как Тойво застрелил одного в голову, осталось одиннадцать. Тойво хотел прикончить и остальных, как хотели того же Берни и Джейко, но Джордж встал между детьми и стволом охотничьего ружья, которое вскинул Тойво.

Джордж до сих пор толком не знает, почему он спас маленьких пришельцев. Может быть, потому, что они были беззащитны и беспомощны? А может быть, где-то в глубине его сознания забрезжила мысль, что произошедшее есть поворотный момент в истории Земли и он обязан сохранить жизнь этих одиннадцати инопланетян – несмотря на то что их старшие соплеменники убили миллионы землян.

А может быть, все это из-за кресел безопасности?

Он стоял в комнате, где находились одиннадцать малышей-пришельцев. Той самой комнате с креслами безопасности (или – лучше – капсулами), которые спасли маленьких инопланетян во время катастрофы. Взрослые первым делом позаботились о маленьких, обеспечив их безопасность – так и Джордж поступил бы в отношении своих собственных детей.

Его друзья разбрелись по кораблю. Джордж знал, что Берни, вероятнее всего, ухаживает за мистером Эколой, стараясь согреть старика теплом, которое пока еще оставалось внутри развороченного корпуса, но медленно и неуклонно сдавало свои позиции зимнему холоду. Что делал Джейко, Джордж не знал. Рыскал, наверное, по кораблю, потому что это был инопланетный корабль – когда еще представится такой шанс? Джорджа же беспокоил Тойво.

Тойво, который уже убил хладнокровно одного из двенадцати детей-инопланетян.

Тойво, который, что совершенно очевидно, хотел убить и остальных.

Тойво, который всю жизнь прожил здесь и не избавился от местного акцента, с которым Джордж расстался много лет назад. Вместо «в» во всех словах говорит «у», а каждое предложение заканчивает риторическим «да?».

Если бы Джордж не уехал, он тоже сохранил бы этот акцент? И тоже хотел бы застрелить детей? Трудно решить: проистекало это желание спасти маленьких инопланетян из его глубинной натуры или же он приобрел нечто и воспитал в себе за пределами местной гомогенной культуры?

Нашел время рассуждать о человеческой природе!

Можно позвонить по 911. Но ответит ли хоть кто-нибудь? Вдруг и Милуоки, и Детройт стали жертвами нападения? А если он дозвонится, что скажет? У меня здесь корабль пришельцев и есть живые инопланетяне. Кто ему ответит? И кого сюда пришлют?

Он посмотрел на маленьких пришельцев.

Парализованный нерешительностью, Джордж принялся просчитывать варианты. Если он позвонит по 911, в местную полицию или правительственное учреждение, его слова быстро доберутся куда надо. Но он также знал, что этим «куда надо» будет армия.

Примчатся военные. Детей заберут. Спрячут. Станут изучать. Допрашивать.

А что бы он сказал, если бы кто-то так поступил с его детьми?

Джордж посмотрел на телефон. Паника проникла в его нутро, охватила грудь, затопила сердце. А что, если он сделает ошибку? Позвонит – и детей могут убить. А не позвонит – они могут умереть сами; он же ни черта не знает об инопланетных детях. Чем их кормить? Что им вообще нужно для жизни?

Он ведь простой работник страховой компании.

А потом полоска на телефоне пропала.

Нет сигнала.

Нет связи.

Джорджа охватила дрожь. Он упустил шанс. Сколько времени холоду потребуется, чтобы полностью захватить разрушенный корабль и заморозить детей, которых он взялся оберегать? И не только их – его друзья, парни, с которыми он вырос, тоже замерзнут. Замерзнет и тот, кто научил их понимать, что это значит – быть настоящим мужчиной. Мистер Экола был ранет; ему нужна помощь.

Появилась одна полоска.

Может быть, он успеет сделать один звонок, пока полоска не исчезла?

Палец принялся бегать по смартфону, вызывая веб-браузер. Нужно найти верный номер, и найти быстро.

Один звонок… может быть, он одним звонком спасет и мистера Эколу, и детей…

* * *

Охранник повел Джорджа в его комнату. Минут десять он потратит на себя, самое большое; а потом он должен идти на корабль и проверить детей.

Дети.

Эти чертовы дети!

Они заполонили всю его жизнь. За это он заплатил всей своей жизнью, которую вел до того, как все началось. Всего год назад он был скромным служащим страховой компании. Теперь лицо, которое смотрело на него из зеркала, было самым узнаваемым лицом на планете.

Сколько просмотров на «Ютубе»? Четыре миллиарда? Его интервью загружали и перезагружали столько раз, что точно уже не подсчитаешь. Только в первый день было больше миллиона зрителей, как ему сказали. Через две недели этот ролик обошел по количеству просмотров корейского парня со смешными очками и поп-певицу, носившую совершенно дикие наряды, и стал самым популярным роликом в истории человечества.

Охранник остановился у двери в его маленькую комнату. Похоже, неплохой тип, хотя и неразговорчивый. Все они такие, охранники. А может, им просто приказали помалкивать. Одиночество, отсутствие собеседников – правительство старается и это использовать, чтобы вытащить занозу из своей задницы.

Джордж вошел, охранник остался снаружи.

Двенадцать на двенадцать футов. Двуспальная кровать. Маленький стол с компьютером, который позволял ему посылать и получать защищенные электронные письма. Но только письма, и ничего больше. Ирония была понятна не всем: самый популярный в интернете человек не имел права пользоваться мировой сетью.

Он проверил почту. Неизбежное, как вращение часов, ежедневное письмо от жены. Это начиналось так же, как начинались прочие. Два слова в первой строке:

«Возвращайся домой!»

Потом фотографии мальчиков. На них на этот раз борцовские майки. Молодежь начинает бороться за место под солнцем. Боже, как они красивы!

Майкл и Люк так выросли! Когда Джордж отправился на пару недель поохотиться, Майклу было шесть, а Люку восемь. Теперь им семь и девять. Джордж провел вдали от них целый год своей жизни. Год, который ему никто и никогда не вернет.

Люк, фотографируясь, перестал улыбаться. Когда это произошло, Джордж не вспомнил. Еще год назад от мальчишки можно было услышать только писки да визги. Теперь на каждой фотографии – хмурый, а то и сердитый взгляд. Нормально это для растущего мальчика или же все это оттого, что отца нет дома так долго? Мери говорит, это такой период, но Джордж понимал, что скрывается за словами жены: этого периода не было бы, если бы Джордж был дома.

После слов «возвращайся домой» и фотографии – обычная обновленная информация. В школе дела неважные. Люк подрался. Дома оба мальчика ведут себя все более и более дерзко, совсем перестали уважать мать.

Что тут можно было объяснить болезнью роста, а в чем виновата сама Мери, которая неосознанно отпустила вожжи, давая сыновьям возможность распуститься, чтобы Джордж наконец плюнул на свой дурацкий подвиг и вернулся домой? Он надеялся, что в отношении последнего сильно ошибается, но он прожил с Мери всю свою взрослую жизнь и в отдаленных глубинах своего сознания – тех, что он сам старался игнорировать, – жило понимание того, как мастерски Мери владеет искусством скрытого манипулирования.

Он оставил письмо без ответа. Шли недели, и с каждым днем писать было все труднее, словно слова иссякали. Умом своим Джордж отлично понимал, что поступает правильно, что выступает представителем безликой массы людей, которые не доверяют своим правительствам, своей полиции, своей армии. Он охранял то, что уже никогда не повторится в его жизни, в жизни его детей, да, не исключено, и в жизни всего человечества. То, что он защищал, было по-настоящему важно. Умом он это понимал, но в том, что касалось сердца, он был просто мужчиной, который отчаянно скучает по своей семье. Но если он покинет свой пост, вернуться ему уже не позволят.

Джордж потер виски. Пора было пойти к детям, проведать.

Джордж вышел из комнаты. Охранник резко повернулся на каблуках, без всяких слов отлично понимая, куда он идет, и пошел вперед. Джордж проследовал за ним, в который раз изумляясь тому, что все это началось с простого телефонного звонка.

* * *

Джордж отключился. Или, если точнее, отключили Джорджа – сигнал пропал. Полоски исчезли и больше не возвращались. Он был совершенно уверен, что успел дать точные указания. Так ли это, он узнает.

Буря утихала, как утихают все бури. Ветер, врывавшийся в прорехи корпуса корабля, с рева перешел на стон.

Джордж слышал, как Тойво спорит с Берни. Слов было не разобрать, но по интонации Джордж понимал, что Тойво раздражен. Может быть, он подговаривает остальных вместе с ним убить детей?

Как далеко может Джордж пойти, чтобы предотвратить это?

– Даже не знаю, что и делать, – сказал он.

Дети не отвечали.

– Да уж, парни, помощи от вас не дождешься!

Слова вылетали из его рта, сопровождаемые облачком пара.

Температура падала. Зима все туже затягивала петлю холода вокруг обломком корабля, отбирая остатки тепла.

Дети… дети дрожали.

От холода? Может быть. А может, и от страха.

Он казался им страшным.

Что было справедливо, потому что они казались страшными ему самому.

Тело вроде у них человеческое, но на человека нисколько не похожее. Две ноги и две руки, но такие тоненькие, такие тоненькие, словно веточки дерева, по которым едва струится древесный сок. Черные глаза – не два, а три глаза, расположенные на голове, слишком большой для тела, которое, казалось, только что вытащили из лагеря смерти. А рты… Джордж делал все возможное, чтобы не смотреть на их рты.

Прошел час.

В дверь постучали. Грохот сотряс комнату и все двенадцать аварийных кресел (или капсул), которые спасли детям жизнь в то время как катастрофа рубила из родителей в лапшу. Дети вздрогнули и прижались друг к другу, издавая звуки, свидетельствующие о крайней степени испуга.

Джордж снял ружье с плеча, нервничая, подержал его в руках и решил снова забросить за спину: разве можно идти с ружьем на своих ближайших друзей?

Снова раздался грохот. Джордж решил держать ружье наготове.

Толчком он распахнул дверь.

На пороге стояли Тойво и Джейко. Тойво, который уже казнил одного из детей, и Джейко, маленький Джейко, который оказался храбрее Джорджа и всех остальных, вместе взятых.

– Дай мне твой телефон, – сказал Тойво.

Джордж не двинулся.

Джейко смотрел за спину Джорджа, на детей. Он их еще не видел. Учитывая ситуацию, он казался странно спокойным. Может быть, он тоже хочет их убить, как и Тойво?

– Телефон! – сказал Тойво, протянув руку. – Телефон Берни не ловит этот дерьмовый сигнал. Мистеру Эколе плохо, и нужно вызвать помощь.

Джордж кивнул головой:

– Я уже кое-кому позвонил.

– Кому? – спросил Джейко.

– В неотложку, – ответил Джордж. – Это входит в общий план.

– Какой план? – переспросил Тойво.

На Джорджа неожиданно нахлынули сомнения – а успел ли он дать полную информацию, прежде чем связь вырубилась? Знают ли они, куда ехать?

– У меня был сигнал, но он пропал, – сказал Джордж. – Я успел позвонить. Помощь на подходе.

Глаза Тойво стали жесткими.

– Последний раз говорю, Джордж, дай телефон! – сказал он.

Вся дружба, связывавшая их, словно испарилась. Они знали друг друга тридцать лет, каждый год встречались, делили во время этих встреч и радости, и проблемы. Все кончилось. Если бы Джордж принял участие в убийстве этих беззащитных детей инопланетян, их дружба бы только окрепла. Но Джордж поступил по-своему.

Он вытащил телефон и протянул Тойво. Тот вместе с Джейко ухватились за него, словно этот аппарат источал жар, который мог бы прогнать свирепый зимний холод.

– Ни одной полоски, – сказал Тойво и посмотрел на Джейко. – И, похоже, сейчас вырубится, да? И что мы должны делать? Как отвезти мистера Эколу в больницу, да?

– Почем я знаю? Может, снегоход уцелел, да?

Трое мужчин и одиннадцать детей молча смотрели друг на друга. Ветер за стенами корабля стихал и теперь уже не стонал, а что-то нашептывал. И вдруг через этот шепот раздался другой звук. Сначала слабый, а потом все усиливающийся вой сирены.

Джейко и Тойво одновременно посмотрели на Джорджа.

– Ты вызвал «Скорую»? – спросил Тойво.

Джордж кивнул.

Джейко с сомнением покачал головой:

– Там это долбаное вторжение инопланетян, а ты так вот просто берешь и вызываешь «Скорую»? Просто из ниоткуда, да? При этом дороги завалены снегом, да? Как ты это сделал, Джордж?

Джордж повесил ружье на плечо. Стоять без пушки в руках было неуютно – словно ты без штанов: Тойво и Джейко могли быстро прицелиться и выстрелить, уничтожив еще несколько невинных жизней. Он посмотрел на оружие, которое по-прежнему наперевес держали его друзья, потом на них самих. Наконец они поняли намек. Изменилось и их настроение – так или иначе, но Джордж вызвал помощь, чтобы спасти человека, который их всех вырастил.

Они перебросили ружья за спину.

– Пошли, – сказал Джордж. – Нам до домика добираться тридцать минут. А нужно быть там, чтобы они не проехали мимо.

* * *

Потом Джордж узнает, что нападение инопланетян захлебнулось в течение первых двенадцати часов. Их корабли появлялись неожиданно над крупнейшими городами самый развитых стран: над Пекином, Нью-Йорком, Лондоном, Парижем, Москвой, Берлином – и атаковали их.

Но проблема была в том, что самые развитые страны имели и самое продвинутое оружие. Ракеты «воздух – воздух» настигали летающие тарелки, превращая их в горящие обломки, которые обрушивались на город. Некоторые американские пилоты говорили, что сбить тарелку так же легко, как космический шаттл, который обладает нулевой маневренностью, не может увернуться от ракеты и, пораженный, взрывается – быстро и живописно. Другие летчики находили более образные сравнения: это было похоже на стрельбу огненными стрелами по рыбе, наполненной водородом и плавающей в бочке с авиационным топливом.

Может быть, план инопланетян состоял в том, чтобы сперва победить сильнейших, после чего слабые сдадутся сами? Но, как бы там ни было, оказалось, что величайшие военные умы пришельцев были не такими уж и великими. Социологи даже предположили, что вторжение по природе своей было скорее не военной операцией, а неким религиозным действом, а сами пришельцы не были специалистами по ведению войны. Они скорее напоминали первых американских пионеров, вооруженных, но не очень обученных военному делу штатских, которые, сидя в крытых повозках, пересекали в свое время великие равнины. Разве таким под силу победить вооруженных до зубов землян?

Ясно было одно: корабли, которые напали на Землю, не были боевыми машинами. Также стало ясно, что пришельцы воевали, используя то, что у них было, просто потому что им просто некуда было пойти. Их оставшиеся в живых дети были доказательством того, что земной воздух отлично подходил им для дыхания, а после нескольких опытов и попыток они приучились и к земной пище. Возникшая теория утверждала: что инопланетяне вынуждены были покинуть свою планету, и Земля была единственным местом, до которого они смогли добраться.

Пришельцам бы вступить в переговоры! Но они сразу начали войну, и за это им пришлось дорого заплатить.

Земляне действовали так быстро и так решительно, что единственным кораблем, который не достала ракета, была та самая тарелка, что, не успев повоевать, рухнула неподалеку от охотничьего домика Джорджа Пелтона. Кто-то говорил, что она направлялась к Чикаго, но по пути сломалась и упала. Прочие корабли нападавших сгорели в воздухе и рухнули на землю как огненные бомбы, не оставив после себя практически ничего.

Конечный итог нападения: практически никаких материальных следов и ни одного выжившего – за исключением одиннадцати детей, которых спас Джордж.

Во время своих последующих интервью Джордж узнал, что из пришельцев так больше никто и не спасся. Только «дети», что делало их исключительно важным ресурсом, значимость которого было даже трудно измерить. Если и были другие выжившие, то правительство наверняка держало их в каких-нибудь сверхсекретных укрытиях. Многие предполагали, что так оно и есть. Джордж был одним из таковых.

Вторжение изменило мир, но совсем не так, как предсказывали великие интеллектуалы или авторы научной фантастики. Война не сплотила правительства. Напротив, она в еще большей степени оттолкнула их друг от друга. Что реально изменилось, так это простые люди. Они вышли из войны с одним общим чувством – чувством полного недоверия к власти. Среди многочисленных теорий в ходу была следующая: правительства знали, что будет война, но никого о ней не предупредили.

Такие теории были не внове; они были частью общественного мнения с тех времен, когда появились первые правительства. Что было новым, так это существование технологий, уже не подвластных контролю со стороны правительств. Интернет. Сотовая связь. Локальные сети. Люди организовывались, шифровались, работали все вместе как один человек против того, что хоть отдаленно попахивало властью. В годы, предшествовавшие вторжению, люди боялись власти. Теперь власть боялась людей – и не без оснований.

* * *

Джордж, Тойво и Джейко стояли возле руин домика, который в течение трех десятилетий был центром их дружбы, а еще двадцать лет до этого – местом, где развивались из отношения с мистером Эколой. Традиция длиной более чем в полвека, от которой осталась только куча развороченных бревен да разбросанные повсюду запасы.

Затишье длилось недолго. Побеленные морозом стволы деревьев вновь стали раскачиваться. Деревья стояли здесь задолго до того, как пришли люди. Люди уйдут, а деревья останутся. И деревьям глубоко наплевать на то, что здесь происходит. Эти деревья в клещи взяли длинную белую ленту дороги, покрытую трехметровыми сугробами, лежавшими на ней подобно волнам снежного океана.

Но по этой дороге, вздымая снег и бросая его в сторону огромными арками, сияющими в утреннем свете, мчалось по направлению к людям нечто. Мчалось, сопровождаемое пульсирующим оранжевым светом.

– У «Скорой» огни красные, – сказал Тойво.

– Нет, это не «Скорая», – отозвался Джейко. – Это долбаная снегочистка. Сейчас отгадаю. «Скорая» идет за ней. Да, Джордж?

– Именно так, – ответил тот.

Оранжевые огни, которые словно плыли по поверхности бурного снежного океана, приближались. По мере их приближения становилась видна кабина снегоочистительной машины.

Тойво повернулся к Джорджу:

– Как тебе удалось добыть снегочистку, а?

Джордж засмеялся – в первый раз с того момента, как корабль пришельцев упал с неба с грохотом, сотрясшим всю округу.

– Потому что это не просто снегочистка и «Скорая», да? – сказал он с местным акцентом.

* * *

Джордж не вызывал полицию. Он не вызывал и армию (не то чтобы он знал, как вызвать армию, тем более что это в принципе было невозможно). Не вызывал он и «Скорую» – по крайней мере прямо.

Он вызвал людей с «Десятого канала».

Пришельцы напали на крупнейшие города. Насколько Джорджу было известно, Хоутон и Хэнкок, ближайшие к ним города хоть сколько-нибудь значительного размера, не пострадали. Больницы не были переполнены, кареты «Скорой помощи» свободны. Джордж надеялся, что, если он будет действовать достаточно быстро, он сможет организовать помощь мистеру Эколе.

Не зная, как долго продлится соединение, Джордж говорил быстро, не думая о том, кто мог взять трубку, и надеясь только, что тот сможет запомнить всю информацию.

Он нервничал так, что его трясло. И тем не менее он понимал, что делает дело исключительной важности, с долгосрочными последствиями. Слова вылетали из него. Он говорил, но в нем как-бы сосуществовали два человека – один произносил слова, а другой вслушивался в каждый из произнесенных первым человеком слог.

Он говорил:

«Времени у меня немного, поэтому записывайте. Меня зовут Джордж Пелтон. Я вырос в этих местах. Возле моего охотничьего домика упал корабль пришельцев. Это произошло во время бури. Его никто не видел, но у вас есть очень немного времени до того, как придут военный и люди с общенациональных каналов. Я могу показать вам корабль. Там есть выжившие пришельцы. Я могу их снять на камеру. Если вам интересна эта история, вы должны приехать как можно быстрее. Дороги занесены снегом, и вы должны решить эту проблему. И вы должны привести за собой «Скорую». Только «Скорую», и никакой полиции. Если «Скорой» не будет, я вам ничего не покажу. Если будет полиция, я тоже ничего не покажу. Должен быть один репортер и один оператор. Даю вам три часа, чтобы вы приехали вместе со «Скорой помощью». В противном случае я звоню в «Фокс-Ньюз».

Джордж продиктовал адрес домика, и сигнал пропал.

Даже если связь была бы безупречной, сколько раз он должен был бы позвонить, чтобы вызвать сюда «Скорую» и снегоочистительную машину? Кто-нибудь стал бы его вообще слушать? Может быть, да, а может быть, и нет. Но репортер, особенно мотивированный репортер, сделает все, что в его силах, лишь бы сюда попасть. Так думал Джордж, и думал он правильно.

* * *

Парамедики работали с мистером Эколой. Джордж, хотя все время и находился в комнате с детьми, смог перехватить обрывки разговоров, из которых понял, что со стариком все будет в порядке. Его друзьям было наплевать и на репортера, и на оператора, и на детей – они сгрудились вокруг раненого, и по улыбке от Берни, да понимающим кивкам от Тойво и Джейко Джордж понял, что они его благодарят.

Джордж стоял заслонив собой детей, которые в страхе прижимались друг к дружке. Может быть, они не понимали разницы между ружьем и камерой? Да и как они могли видеть эту разницу. В последний раз, когда один из этих страшных людей что-то на них наставил, один из них умер.

К своему удивлению, Джордж узнал репортера. Им оказалась женщина, Нэнси Устергард. Хотя он теперь редко бывал в этих краях, ее лицо было знакомо ему по местным билбордам. Ибо она была не просто «репортер» – она была ведущей программы ночных новостей. И хотя телеведущий из маленькой местной станции – не очень значимая фигура в национальном масштабе, удалось же ей проложить дорогу в глубоком снегу, чтобы сделать этот репортаж!

– Мистер Пелтон, вы готовы? – спросила она.

Джордж кивнул.

Нэнси стояла с ним плечо в плечо, держа микрофон в руке. Оператор поудобнее устроил камеру на плече, затем включил софит, установленный на штативе. Маленькая комната наполнилась ярким светом. Дети испуганно заверещали, еще теснее прижимаясь друг к другу.

– Четыре, три, два, – произнес оператор.

Нэнси сделала долгий глубокий вдох через нос, затем медленно выдохнула ртом и заговорила:

– Это Нэнси Устергард с прямым репортажем из Орлиной бухты. Я нахожусь внутри рухнувшего НЛО, подобного тем, что сеяли разрушения по городам нашей планеты. В этом корабле есть выжившие, первые, о которых мы слышим. Прочие сообщения, поступающие с разных концов Земли, не содержат известий о живых пришельцах.

Джордж увидел, что оператор сделал шаг в сторону, пытаясь навести камеру на детей. Те увидели это, и их маленькая, тесно сбитая верещащая группка сдвинулась, чтобы между ними и камерой был Джордж.

– Да, вот они, пришельцы, – сказала Нэнси.

Камера резко вернулась назад, и теперь в ее фокусе были Нэнси и Джордж.

– Пришельцев обнаружил этот человек, Джордж Пелтон, – продолжала ведущая. – Он был здесь на охоте со своими друзьями. Мистер Пелтон! Можете вы рассказать, что произошло в ночь крушения?

Лампочка на камере ярко светила, почти лишая Джорджа возможности видеть. Как это репортерам удается день за днем смотреть на этот свет и не слепнуть? Он сейчас на местном телевидении? Или сигнал транслируется на всю Америку? А может, на весь мир? Он стал сомневаться – стоило ли ему быть здесь. Ему нужно было бы быть со своими друзьями, которые сопровождают мистера Эколу через лес со «Скорой помощи», ожидающей возле домика.

– Мистер Пелтон? – напомнила Нэнси о своем присутствии и тут же пояснила:

– Это живой эфир. Нас смотрит весь мир. Вы можете описать, что произошло?

Джордж бросил взгляд назад, на детей. Испуганные, они съежились и дрожали. Он посмотрел на стены, на аварийные кресла, к которым, чтобы спасти их, пристегнули своих малышей их родители. И в этот момент в душе Джорджа пробудилось нечто большое и глубокое.

Пробудилось и взяло верх над всем, что было, есть и будет.

Он глянул в самую глубину объектива.

– Эти дети никому не сделали ничего плохого, – сказал он. – Они беззащитны. Они ни в чем не виновны. Прошу всех, кто меня видит: мы не должны позволить правительству забрать их, подвергнуть вивисекции, начать изучать. Как бы вы поступили, если бы это были ваши дети? Вы позволили бы кому-нибудь разрезать их на части?

Оператор вновь перевел камеру на детей. Их было слишком много, чтобы они все могли спрятаться за спиной Джорджа, как они ни пытались.

– Они просто дети, – продолжал он. – Я останусь с ними и постараюсь, чтобы они были в безопасности. Я буду рассказывать миру о том, что с ними происходит – пока мы все не удостоверимся, что их не убьют ради какого-нибудь эксперимента. Я остаюсь. Правительство лжет, я – нет.

* * *

Если бы он только знал тогда, как мир поймет его слова! Если бы знал, стал бы он их говорить?

– Мистер Пелтон. Вы готовы?

Джордж посмотрел на дверь шлюза и на охранника, стоящего рядом. За этими дверями находился разрушенный корабль. В течение нескольких дней военные построили вокруг него огромные полярный ангар, а еще через неделю – второе здание внутри первого, которое окружило корабль пришельцев подобно скорлупе. Именно туда направлялся Джордж.

Мертвые тела были убраны, мусор вывезен, а сам корабль подвергли сканированию на предмет радиации, отравляющих веществ, газов и всего прочего, что могло негативно сказаться на физиологии, о которой люди знали так мало. Ничего опасного обнаружено не было. Не зная, что может повредить инопланетянам, правительственные ученые решили оставить их в их собственном корабле.

– Мистер Пелтон! – напомнил о себе охранник.

– Да, – автоматически произнес Джордж. – Я готов, спасибо.

Спасибо… типичный парень со Среднего Запада. Охранник кивнул. Внутрь он входить не станет. Там, внутри, ждет другой страж, в защитном костюме. Такие костюмы носят все, кто входит в корабль. Все, за исключением Джорджа. Пришельцы общались с ним, а он общался с ними, так что друг для друга они опасности не представляют.

Джордж знал – решись он отправиться и повидать собственных детей, назад ему вернуться не позволят из-за патогенных факторов, которых он может принести с собой. Новые бактерии, загрязнение. А у правительства будет причина разлучить его с детьми-инопланетянами, сказав миру, что теперь он представляет для них потенциальную угрозу, а не защиту.

Если эта причина покажется неубедительной, они найдут другую. Если он оставит свой пост, все на этом закончится.

Джордж часто спрашивал себя, почему он тогда сказал на камеру то, что сказал. Он никогда не интересовался политикой, не верил ни в никакие теории заговора. По крайней мере, до того как все это началось. В местных органах самоуправления не состоял. Новостей не смотрел. И тем не менее его обвинительная речь прозвучала так, словно он написал ее заранее. И это сделало Джорджа мировой знаменитостью – смелого, бескорыстного защитника маленьких пришельцев.

Но это же стало причиной его одиночества.

Шлюз открылся. Как Джордж и ожидал, внутри стоял охранник в защитном костюме.

Джордж знал, что дети ему обрадуются. Прильнут к нему, как всегда, и станут задавать вопросы на языке, который он не понимал. Несколько слов, которые он выучил, были не способны к передаче мало-мальски сложных мыслей. Но ему не нужно было в совершенстве владеть языком инопланетян, чтобы понять, что хотят знать эти малыши. А они хотели знать, когда же они отправятся домой. Беда же была в том, что это и был их дом. И они его уже никогда не покинут. А если Джордж останется верен своему слову, не покинет его и он.

Джордж вошел, и дверь шлюза закрылась за ним.

Сара Ланган[6]

Сара Ланган – автор романов «The Keeper» и «The Missing». Роман «Audrey’s Door» в 2009 году получил премию Стокера. Рассказы публиковались во множестве журналов и сборников. Сейчас работает над постапокалиптической серией для подростков Kids и двумя романами: «Empty Houses», навеянным «Сумеречной зоной», и «My Father’s Host», навеянным «Гамлетом». Ее книги переведены на десяток языков, по одной снимается фильм. Дважды лауреат премии Брэма Стокера, премии Американской ассоциации библиотек и др.

Прототип

Приказ о моем переводе пришел на девять месяцев раньше, чем нужно, и мне это совсем не нравится.

– Можно мне еще задержаться, – прошу я.

Радио молчит.

Поэтому мы с Рексом пакуем мои лучшие прототипы, консервируем лабораторию и ждем. Рекс слишком много лижется, но во всех прочих отношениях он – отличный пес. Из всех собак, живших у меня, лучше его была только одна.

Через несколько часов над горизонтом пустыни появляется мачта песчаного корабля. Я придерживаю Рекса. В последнее время он явно сдает: гадит не там, где надо, съедает только половину того, что я даю, не сразу отзывается на свое имя. Я пока смотрю на это сквозь пальцы – так же как стараюсь не замечать проплешин на его черепе.

Корабль все ближе. Все восемьдесят футов высотой, забранный в майлар, он несет на себе Треугольник Каниша, символ Тихоокеанской колонии. С палубы мне машет водитель класса «С». На нем современный песчаный костюм с клееными швами, гораздо более качественный, чем предполагает его низкий ранг. Похоже, колония процветает.

Я склоняюсь к Рексу, беру его двумя пальцами за нижнюю челюсть и поворачиваю голову вбок на девяносто градусов. Только вчера я прочищал его дыхательный аппарат; поэтому Рекс и не издает при выдохе этих лающих звуков, которыми так знамениты собаки.

– Там, в городе, – говорю я, – никто не уважает прошлого. Никто не знает, откуда мы пришли. Мы с тобой не такие, Рекс. Мы совсем из другого теста.

Рекс прихватывает зубами мой большой палец, я склоняюсь к его мокрому носу.

– Ты думаешь, все будет хорошо?

Рекс кивает. Люди думают, я сошел с ума, но я знаю, что он меня понимает.

Корабль причаливает к шлюзу моей лаборатории. Мы с Рексом идем по чистому, защищенному от попадания песка коридору и поднимаемся на борт корабля. Корпус корабля забран в пористый пластик с отверстиями шириной в десять микрон, способный выдерживать достаточно сильный ветер. Отличный корабль для коротких путешествий, но долго в нем не протянешь.

– Отличная машина для Невады, – говорю я.

Водитель пожимает плечами и отправляется. Этот класс «С» – полудурки в буквальном смысле. Выполняют приказы и ничего более. Мой водитель недостаток навыков общения компенсирует жутким внешним видом. Многие из нас превращают свои костюмы во что-то очень личное. Этот же намеренно носит лоснящийся черный, с единственной литерой «С» на левой стороне груди. Выглядит как нефтяная пленка на воде, почему-то принявшая форму человека.

Мы направляемся к широкой дюне и взбираемся на нее, форсируя движимый ветром двигатель; спускаемся же по инерции, повинуясь силе тяжести. Песок фонтанами летит из-по шипованных колес. Мало-помалу песчаная пыль проникает внутрь корабля.

– Все хорошо, – говорю я. Но мы оба знаем, что это не так.

Через милю перед нами открывается кратер, который когда-то был озером Мид, крупнейшим в США искусственным резервуаром пресной воды. Я видел фотографии этого озера, индиго-голубого, с мягкими очертаниями берегов. Я всегда вспоминаю эти картинки, когда здесь проезжаю. А интересно, в те времена люди удивлялись тому, что смогли обуздать природу? Или принимали все как должное?

Вся эта зона раньше принадлежала американским ВВС. К северу и востоку отсюда испытывались ядерные бомбы. Подземные тоннели здесь все еще радиоактивны. Для лаборатории я выбрал заброшенную военную базу, потому что она далеко от города и потому что начальство мне позволило это. Здесь сохранились ангары, а в некоторых по-прежнему стоят самолеты. Мы с Рексом любим вместе сидеть в старом «Би-2», выглядывая из кабины поверх его острого носа. Мы воображаем, будто летим.

Все свое время я провожу тестируя в лаборатории легкие и изящные костюмы для поверхности. Это требует креативных навыков уровня класса «А». Если бы я не соответствовал этим высоким критериям, меня давно бы комиссовали. Я давно перешагнул границу пенсионного возраста. Вероятно, в колонии я самый старый.

Мои костюмы должны защищать от песка, но одновременно быть достаточно пористыми, чтобы дышать. Ведь песчинка может достигать размера всего одного микрометра – всего на двадцать процентов крупнее, чем атом кислорода. Так что для ошибок у меня не очень много пространства. Если я плохо сработаю, у носящего мой костюм окажется пораженным мозг. Но я лучший дизайнер в колонии, почему мне и разрешено жить отшельником. Правда, каждые несколько лет меня переводят в город, где я инспектирую массовое производство. Но как раздражают меня люди? Жестокие условия, в которых они живут, ожесточили и их. Я же не хочу становиться жестоким. Возьмите Рекса: животные презирают людей. Но какой смысл жить в этом мире, еслим мы не можем защитить тех, кто слабее нас?

Рекс лижет башмак водителя, затянутый в майлар. Так он дает понять парню, что не представляет для него угрозы и уважает субординацию. Потом ложится и покашливает, прочищая дыхательный аппарат.

– Держите животное поближе к себе, – предупреждает водитель. – Почему он без костюма?

Чем нынче наполняют мозги этим из класса «С»?

– Собаки не могут носить костюмы. Кожа у них слишком пористая, и они могут задохнуться, – отвечаю я.

И продолжаю:

– Как мне вас звать?

– Никак, – отвечает он.

– Я буду звать вас Линдой, – говорю я.

– Я же мужского пола.

Класс! Прогресс!

– Тогда я стану звать вас Лайнусом Полингом. Это дважды Нобелевский лауреат. Он любил витамин «С», поэтому я буду искать для вас концентрат лимонного сока.

Лайнус презрительно ухмыляется. Я вижу это сквозь его плотно натянутый на тело песчаный костюм. Я смеюсь и решаю, что стану подначивать его всю дорогу. По крайней мере один из нас получит удовольствие от поездки.

Волны песка ударяют по корпусу корабля. Мы увеличиваем скорость. Я перестаю улыбаться. В воздухе ощущается электричество – приближается буря. Беда. Нужно было остаться дома и наплевать на приказ. Черт бы побрал этих начальников.

Надеюсь, нам повезет. Может быть, я выкарабкаюсь?

* * *

Нам не везет. К вечеру ветер достигает скорости в пятьдесят узлов. Ураган. Из ушей Рекса я выковыриваю кучи песка, а потом укрываю его с головой плотной марлей. Он мне вполне доверяет, а потому сидит спокойно.

– Не кусай марлю, – говорю я. – Она медицинская. Хорошая, хорошая собачка!

Вокруг кромешная темнота, и видны только носовые навигационные огни. Поднявшийся с поверхности песок блокирует обзор. Сверкают молнии, но разряды длятся недолго. И вдруг небо раскалывается вспышкой и мощным грохотом. С дюжину песчаных вихрей взметнулись над равниной, каждый три фута в ширину и шесть футов в высоту, но чудовищной разрушительной силы.

Один из них направляется прямо на нос нашего корабля. Я толкаю Рекса вниз и накрываю его своим телом.

Бах!

Волна песка пробивает пластик. Рекс пытается выпрыгнуть, но я привязываю его к креслу веревкой. Он пытается вырваться, веревка затягивается на его горле, из которого вырывается хриплый лай.

– Нам необходимо укрытие, – говорю я.

Лайнус включает двигатель на полную мощность, но корабль не прибавляет скорости, а только стонет и скрежещет. Мы тащимся вперед еще с полмили, делая все возможное, чтобы избежать столкновения с песчаными вихрями. Корабль уже не плывет, а ползет как червь. Сердце Рекса бьется в два раза быстрее обычного. К его лаю начинает примешиваться скрежещущий звук шестеренок, в которые попал песок и которые утратили способность поворачиваться синхронно.

– Остановите корабль, – говорю я.

Лайнус не обращает на меня никакого внимания. Он получил приказ, а класс «С» не способен к абстрактному мышлению.

– Возле Красного Камня есть станция, –  говорю я. – Где-то в ста метрах к востоку. Если вы не остановитесь, я выпрыгиваю.

– Собака существо несущественное, – отвечает Лайнус.

Я отвязываю Рекса, встаю и пытаюсь сообразить, как мне прыгнуть с ним на руках, да еще не повредив ни себя, ни его. В этот момент Лайнус дергает за рулевое колесо и бросает якорь.

– Отлично, – говорит он.

Спускает и закрепляет паруса, хватает сумку с моими прототипами и выпрыгивает.

Мы с Рексом выпрыгиваем за ним.

Мы тащимся по каньону, образованному двумя рядами небоскребов. Ветер здесь гораздо сильнее и острее. Мы идем согнувшись под углом восемьдесят градусов. Песок бьет в нас с такой силой, что суставы хрустят от напряжения. Я крепко прижимаю скулящего Рекса, касаясь губами его теплой свалявшейся шерсти. Вокруг нас дома высотой до тысячи футов, с пустыми окнами и разбитыми неоновыми надписями, которые когда-то зазывали людей:

– Азартные игры! Стриптиз! Лас-Вегас!

Я видел фотографии. Здесь даже были американские горки.

Сигнал показывает, где вход в укрытие. Оно отмечено тремя оранжевыми треугольниками, которые располагаются кругом, словно разрезанный пирог из тыквы. Мы с Лайнусом поднимаем люк. Он входит первым, я иду следом с Рексом на руках. Поскольку руки у меня заняты, закрыть люк уже не могу и зову на помощь Лайнуса, но этот ублюдок уже спустился на два пролета лестницы.

– Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, – говорю я Рексу.

Тот отзывается лаем. Новый звук, звук пощелкивания, означает, что его левое легкое заблокировано. От звук болью отдается в моем позвоночнике.

– Не уходи, мой мальчик, – говорю я. – Мы прорвемся.

Рекс смотрит на меня мудрым усталым взглядом и прижимается к моей груди, словно говоря: «Все нормально, приятель, как скажешь. Только, прошу тебя, чуть-чуть помоги мне».

Мерцающие огни, забранные в пластиковые плафоны, способные противостоять песку, освещают мне дорогу на второй и третий этаж, где меня поджидает Лайнус. Мы забрались достаточно глубоко, и теперь издаваемые нами сигналы не проходят до адресата.

Старые туннели, подобные этому, покрывают большую часть земного шара. Люди спрятались в них, когда планета столкнулась с астероидом Апория. План туннелей был повсеместно универсальным: узкий вход, который вел вниз на несколько сотен или даже тысяч футов, а затем вместительная база с туннелями, которые отходили от нее, словно корни от дерева. Корни к минимуму сводили последствия катастрофы. Люди надеялись, что Верхний воздух лет через десять очистится, но, чтобы выжить наверняка, взяли с собой запасов на двадцать лет. Но воздух так и не очистился. Ни через двадцать, ни через сто лет.

Что мы только не делали, чтобы выжить! Как хорошо, что никто не удосужился фотографировать.

Мы спускаемся на самый низ. С трудом читаемые знаки указывают на входы в темные тоннели. Их одиннадцать, девятью из которых можно пользоваться. Оставшиеся два нуждаются в чистке. Укрытие не такое глубокое, как я ожидал – не более двухсот футов. Наверное, проникнуть глубже не позволил гранит.

По всей стене – граффити:

– Долой киборгов!

– Майк + Дори = любовь!

– К черту всех, входящих сюда. Буквально.

– Хитин – для плебеев!

– Ты шла по тоннелю

С человеком, которого я люблю

Это хайку.

Мы с Лайнусом снимаем костюмы и вытряхиваем песок, потом надеваем вновь. Материал тонкий, но крепкий; когда костюм надеваешь, он облегает тело как жидкая краска. Жаль, что Рекс не может такой носить. Я склоняюсь над ним и поглаживаю его вздымающееся брюхо. Он слишком устал, чтобы стоять, но кожа у него розовая, значит, кислород он получает.

– Вы знаете, когда это место очистили от выживших? – спрашиваю я Лайнуса. Наши порты уже не подключены друг к другу, поэтому я вынужден пользоваться речью.

– А его и не очищали, – говорит Лайнус. Горло его, как видно, тоже забито песком.

– Не стоит усилий, – продолжает он. – Они тут все поражены радиацией. Генетические отклонения. Мозги класса «F». Сами вымрут.

Значит, несколько выживших все еще могут здесь болтаться.

Смотрю на потолок. Там – старый рисунок города с центральной улицей и штрихами намеченными фигурами людей, которые приветственно машут руками рядом со старомодными ранчо. Я помню дизайнера – Фрэнк Ллойд Райт. Ярко сияет словно запеченное в кляре бело-желтой солнце. Какой же это был удивительный мир!

Я вспоминаю музыканта – Луи Армстронга. Он пел радостные песни, хотя сам был далеко не радостен и счастлив.

Я вычищаю песок Рексу из ушей. Носа стараюсь не касаться – в тех местах, где органическая ткань соприкасается с металлом респираторного тракта, идет кровь.

Мощный порыв ветра врывается в туннель через люк, а вместе с ним – песчаный вихрь. Бешено вращающееся чудовище мчится на меня и сбивает с ног. Ошеломленный, с закрытыми глазами, я считаю до трех. Как только понимаю, что заживо похоронен под кучей песка, начинаю откапываться, а откопавшись, принимаюсь бешено копать вглубь. И вот я чувствую его. Рекс!

– Помогите мне, Лайнус! – кричу я.

– Нет, это же просто собака.

– Черт бы тебя побрал!

Ползу наверх по туннелю сам. На ступеньках кучи песка. Ползу наверх, хватаю край металлического люка и, преодолевая боль в суставах и помогая себе головой, закрываю его.

Клик! И визг ветра превращается в шепот.

Возвращаюсь к Рексу и нахожу его, почти мертвого, на куче песка. Лайнуса же нигде не видно.

– Ничего, мой мальчик, – говорю я собаке. – Держись.

Тяну за арматуру, которая тянется вдоль стены туннеля, и, натянув, отпускаю. Ударившись об исписанную граффити стену, она издает звук, который эхом отдает через весь туннель. Но Лайнус, эта скотина, не возвращается. Может, он испугался. А может, песок забился ему в мозги и он сошел с ума.

Ненавижу класс «С».

Желтые сгустки закрывают глаза Рекса. Его нос забит. Мне нужны две вещи – медицинские инструменты и вода. Здесь есть два туннеля, где я могу поискать припасы. Выбираю тот, что слева, исходя из правила: воины всегда идут направо, художники – налево.

– Пойду за лекарствами и инструментами, – говорю я Рексу, почесывая его под подбородком, в единственном месте, где у него, вероятно, не болит.

– Я люблю тебя.

Рекс кивает, и, клянусь всеми богами, он делает это, чтобы я знал, что и он меня любит.

Туннель слишком узкий, чтобы идти по нему, поэтому я ползу. Время от времени сверху срываются куски гранита, достаточно увесистые, чтобы сломать мне шею. Я понимаю, глупо так рисковать ради собаки. Если подходить здраво, я ведь принадлежу сообществу ученых. И мне давно следовало вытравить в себе презрение, которое я питаю к себе подобным и завести среди них настоящих друзей. Если бы я это сделал, мне не было бы так одиноко. Я не разговаривал бы сам с собой и не внушал себе, что моя собака меня понимает. Правда, Рекс действительно понимает меня. А они – нет.

Я продолжаю ползти. Позади меня падают камни, блокируя путь назад. Становится совсем темно, и я зажигаю фонарь. Еще несколько футов вперед, и дорогу мне преграждает огромный валун. Я сильный. При обычных обстоятельствах я смог бы его поднять. Но не здесь, да еще и без рычага.

Вдруг я слышу, что с противоположной стороны валуна кто-то скребется. Явно копают. Но кто? Крот? Мышь? Или один из выживших?

О боже, помоги мне, говорю я и пытаюсь откатить валун. Мне удается – на миллиметр. Но тот сразу же возвращается на старое место. Я бью по нему кулаком, потом бью по стене, потом себе по физиономии. Вокруг кромешная тьма. Я сошел с ума. Так биться из-за собаки!

Но я пытаюсь вновь и вновь. На этот раз толкаю валун ногами. Камень двигается. Издавая стон, я продолжаю толкать. Получается. Открылось девять дюймов. Может быть, я смогу протиснуться.

С противоположной стороны появляется лицо. Альбинос с красными глазами.

С глухим криком он выбрасывает через проход руку, вооруженную острым дротиком, целя мне в плечо. Эти дротики они делают из большой берцовой кости человека. Я хватаю дротик, вытягиваю тощую руку этого существа и отрываю.

Ко времени, когда я возвращаюсь, Лайнус уже появился и теперь стоит, склонившись, над Рексом.

– Оставьте его в покое, – говорю я.

Лайнус отступает в сторону. Глаза собаки перевязаны. Он уже легче дышит, но по-прежнему кашляет песком.

– Я нашел медицинский комплект, – говорит Лайнус. – Он ослеп и оглох, но может выжить, если мы доставим его в город и поменяем дыхательный тракт.

Я кладу перед пастью Рекса руку, которую принес с собой. Он пытается пожевать ее, чтобы сделать мне приятное, но он слишком болен, чтобы что-то проглотить. Я опускаюсь на землю и прижимаю его к себе, чтобы дать понять, что я с ним.

– Я думал, вы сбежали, – говорю я Лайнусу.

– Вы, класс «А», все невротики, – отвечает он.

Очаровательный ответ.

Мы ждем окончания шторма и не двигаемся, пока не появится свет. Все это время я глажу и успокаиваю Рекса. Его компания снимает напряжение, бушующее внутри меня.

Одновременно я представляю, что каменный потолок пещеры надо мной – это синее небо. Повсюду щебечут птицы. Я играю со своей колли в мяч, а моя семья выглядывает из окон чудесного дома, который стоит в городе, точь-в-точь похожем на город с рисунка Райта.

Поет Луи Армстронг и я бормочу про себя: «Что за удивительный мир!»

Женщину зовут, как я решаю, Лорейн, и она пахнет чаем. Ребенок – маленькая девочка. Я воочию ощущаю их тепло, я физически чувствую их присутствие и напоминаю себе – это и есть любовь.

Я помню.

* * *

Плечом я отодвигаю люк, и мы выходим. Песок сдвинулся, засыпав весь западный угол каньона небоскребов. Старые балконы с ржавыми перилами выглядят так, словно их вырубили из камня. Багрово-оранжевое солнце бьет по выступающим частям домов. Я проверяю наличие сигнала. Слабый, но есть.

– Корабль похоронен здесь, – говорю я.

Лайнус словно краб начинает закапываться в гигантскую песчаную гору, на которую я показал.

Чтобы откопать и починить машину, ему потребуется не меньше дня. За это время Рекс умрет.

Я поднимаю собаку и ухожу. До города несколько сот миль. Пешком мы пройдем десять. Но ведь мы не единственные путешественники на этом участке дороги. Кого-нибудь я да остановлю.

Не прошел я и мили под палящим солнцем (Рекс тяжело обвис в моих руках, заставляя подозревать самое плохое), как со стороны Лас-Вегаса раздался гул мотора. Когда экипаж приблизился, я разглядел треугольник Каниша и остановился, гораздо более уставший, чем я себе представлял.

Лайнус подводит корабль, грузно осевший под тяжестью песка. Вниз летит веревочная лестница. Взяв Рекса на одну руку и хватаясь за ступеньки другой, я поднимаюсь на корабль, с трудом перенося боль в плече. Оно у меня болело все это время, и я просто не замечал?

Через дырку песок попал и в мой костюм. Лайнус осматривает нас с ног до головы.

– Мне нужно поменять прототип, – говорю я.

Да.

Я переодеваюсь, и мы плывем по морю песка дальше.

* * *

До города мы добираемся меньше, чем за день. Нас встречает долгожданный дождь, принесенный Тихим океаном. Здесь страшен не столько песок, сколько сверхтонкая пыль, которая в течение нескольких часов превращает легкие животных в месиво.

Город, центр Тихоокеанской колонии, построен полукругом вокруг входа в последний туннель на Западном побережье, принадлежавший выжившим. Палитра геномов здесь фантастически разнообразна. Люди из класса «А» в течение поколений манипулировали с ДНК человека и создали широкий ассортимент нейронного вещества.

Лайнус уводит корабль в док. Сигнал стал сильным, но он замусорен болтовней, которую я всегда презирал. Теперь она еще более бессмысленна. Оказывается, кто-то из жителей города откопал старинную песню, которая всем понравилась, и они исполняют ее на разных инструментах и в разных тональностях. Кто-то разыскал фотографии первого верхнего укрытия, и в полдень у нас будет празднование. И, наконец, в Атлантической колонии – восстание выживших.

Первым делом, по моему требованию, мы идем в медицинский центр. Двое из «С» класса несут Рекса к каталке. Я по-прежнему держу его за лапу, пока медики вкалывают ему дозу морфина, после чего вынимают его дыхательный тракт. Пока двое производят эти манипуляции, третий держит шприц с морфином наготове – для меня, если потребуется.

Я говорил, что Рекс – не первая моя собака? И даже не сотая?

– Он поправится? – спрашиваю я.

Ни один из «С» не отвечает, потому что они недостаточно умны, чтобы размышлять и делать выводы.

* * *

Как только я выхожу, ко мне подходит группа людей класса «А» из Департамента технического обеспечения жизнедеятельности и задает вопрос о моем последнем прототипе. Я указываю на собственное тело и объясняю:

«Этот гораздо совершеннее предыдущего, поскольку позволяет лучше чувствовать прикосновения. Например, я чувствую тепло Рекса, и этот сигнал циркулирует по моей нервной системе. Хотя это меньше нравится, но я также могу чувствовать холод».

Оживляясь, они кивают головами.

«Кроме того, – продолжаю я, – я ищу способы активизации половой чувствительности. Это же будет просто чудесно, не так ли»?

Главный «А» вежливо улыбается. Пластик, закрепленный на его металлических зубах, вытягивается, повинуясь улыбке. Это напоминает мне, почему я так не люблю бывать в городе: они думают, что я чокнутый.

– Вы сделаете необходимые модификации для массового производства?

– Я всегда это делаю. Вы ведь отлично это знаете.

* * *

Я провожу в городе целую неделю. Это ужасное место, которое не знает любви. Дома здесь – просто помещения для сна. Никто ни к кому не прикасается. Единственные люди, которым этого не хватает, это «А», но ни один из них в этом не признается. Вместо этого они проводят эксперименты, все больше и больше.

Пытаются найти верную комбинацию генов – ту, что могла бы зажечь огонь эволюции. Но не могут. Мы не меняемся. Не способны к изменениям. Такова наша природа. Мы всегда одни и те же.

Восстание в Атлантической колонии подавлено. Мне лично жаль. Если у меня и остались мечты, то в одной из них выжившие восстают. Когда это случится, я их отыщу и помогу.

* * *

В последний день я забираю Рекса из медицинского центра. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это не моя собака.

– Вы его клонировали, – говорю я. – Он меня не узнает. Теперь это просто старая больная собака.

«С» уходит.

– Покажите мне его тело.

– Подвергнуто сожжению, – отвечает Лайнус.

На нем новенький сияющий костюм. Очень изящный. Внешне гораздо более «человеческий». Некоторым образом я завидую классу «С» и даже «В» – эти никогда себя не убивают. Они недостаточно умны, чтобы видеть перспективы альтернативного развития.

Моя последняя остановка – туннель выживших, над которым стоит город. По ночам мы распыляем там спрей, и они не просыпаются, когда мы проводим свои эксперименты. Было бы более гуманно клонировать их из частей, но нам важно сохранить разнообразие, продуцируемое инвайронментальным стрессом.

Я был одним из тех, кто открыл этот туннель тысячу лет назад. Мы спустились туда еще с одним, тоже из класса «А». Эти прекрасные, способные моргать создания в темноте бледнели и становились умопомрачительно похожими друг на друга. Они не скрещивались и не подвергали свои клетки воздействию прионов, как это делали многие другие. Они предпочитали остаться сильными.

Когда я посмотрел на них, то понял, что мы могли бы жить вместе. А может быть, мы стали бы служить им – ведь это они создали нас, киборгов.

Но они начали войну. Первыми. В ответ мы уничтожили всех, кто оказал сопротивление, а лучшие мозги забрали себе. И вот через тысячу лет выжившие превратились в немощных уродов, которые даже забыли свой язык. Мутации, которые мы в них стимулировали, превращают их тела либо в нечто возвышенно-благородное, либо в что-то гротесково-безобразное.

Я спускаюсь в нижнюю часть туннеля и выбираю человеческое существо класса «С». Это ребенок, девочка. Ей будет вставлен дыхательный тракт для жизни наверху, и она станет моей новой собакой. Я всегда выбираю детей. Они вырастают при мне, а потому меня любят.

На следующий день я уезжаю. Прогноз не предвещает ничего плохого. На этот раз у меня водитель из класса «D», который говорит на бинарном коде. Рядом со мной скулит собака. Я глажу ее по голове:

– Все хорошо, Рекс. Со мной ты будешь в безопасности. Я расскажу тебе множество разных историй.

Помолчав, я продолжаю:

– Знаешь что? У меня раньше были дом и семья. Была собака, которую я обучил ловить мяч. Это было до того, как упал астероид. Это был чудесный мир.

Я тоже когда-то был человеком.

Крис Авеллон[7]

Крис Авеллон – креативный директор компании Obsidian Entertainment. Начал свою карьеру в подразделении Interplay – Black Isle Sudios – и все время занимался разработкой существ для ролевых игр, включая Planescape: Torment, Fallout 2, серию Icewind Dale, Dark Alliance, Knights of the Old Republic II, Neverwinter Nights 2, Mask of the Betrayer, Alpha Protocol, Fallout: New Vegas, FNV DLC: Dead Money, Old World Blues, и Lonesome Road. Он только что закончил работу над игрой компании inXile Wasteland 2, литературным сценарием Legend of Grimrock и FTL: Advanced Edition, а сейчас участвует в совместной работе над ролевой игрой Obsidian Pillars of Eternity и компании inXile Torment: Tides of Numenera.

Акт творения

Агнес подождала, пока ее идентификационный номер над входом в камеру не загорится зеленым, а стальная дверь не превратится в гель. Задержав дыхание, она прошла сквозь тягучую преграду, с трудом подавив содрогание, когда гель коснулся ее кожи. Никогда ей не привыкнуть к этому ощущению. Выйдя из геля, она с удовлетворением отметила, что стена позади нее вновь превратилась в твердый стальной монолит.

Агнес не сомневалась: Ривз был все еще во плоти – воздушные фильтры камеры были особенно чувствительны ко всякого рода изменениям, и сдвиги в соотношении кислорода и прочих составляющих непременно сообщили бы о том, что трансформация осуществилась. Обычно признаки начала трансформации становились очевидными за несколько часов, а то и дней до самого события, и объект мог быть уничтожен до того, как это случится. Обычно.

– При(– - -)вет, док(– - -)тор.

Агнес посмотрела наверх и увидела тощего нагого заключенного, ползущего по потолку и улыбающегося ей беззубым ртом.

– Немедленно спуститься! – резким голосом приказала Агнес.

Ривз еще шире улыбнулся, обнажив темнеющие десны. Персонал был вынужден удалить ему зубы вскоре после того, как его заточили, – в момент крайнего отчаяния Ривз попытался прокусить кожу и добыть кровь, чтобы ей рисовать. После этого все – зубы, волосы, ногти – все, что могло быть использовано для творчества, у Ривза и прочих заточенных Сенситивов было удалено; в их кишечнике и гениталиях были образованы кровяные сгустки и иные средства блокировки, с тем чтобы предотвратить возможность использования экскрементов и семени в целях удовлетворения творческих склонностей. В качестве сомнительной компенсации в кишечник и слюнные железы заключенных вставляли импланты, которые перерабатывали и возвращали в организм до семидесяти процентов их выделений и слюны. Чтобы поддерживать свое существование, Сенситивам нужно было всего несколько грамм белка в месяц.

– Э(– - -)ти с(– - -)тены чудесны!

Предплечья и ноги Ривза были предельно напряжены – он держался ими за потолок из мягких сотов, находясь таким образом в подвешенном состоянии.

– Я мо(– - -)гу про(– - -)никнуть в них ру(– - -)ками, но они не мо(– - -)гут остать(– - -)ся в та(– - -)ком же сос(– - -)тоянии, – продолжал Ривз. – Сра(– - -)зу же воз(-)вращаются в ис(– - -)ходное, как буд(– - -)то я их не тро(– - -)гал.

Он улыбнулся еще шире, и под его натянутой кожей отчетливо проступил контур горла.

Агнес провела диагностику систем безопасности. Блок ЭККО вызывал у Ривза заикание и разрушал ритмические паттерны его речи. Этот блок был имплантирован всем Сенситивам, после того как блок МОНО показал свою неэффективность: два месяца назад заключенный 84-Джи продекламировал весьма убого составленную хайку, превратив Центральный коридор в пар и убив себя, интервьюера и нескольких заключенных. После этого происшествия многие из ведущих нейротехнологов предложили полностью удалять Сенситивам голосовые связки, но это предложение было отвергнуто Агнес и прочими членами Головного исполнительного совета – исследования показали, что безголосые Сенситивы вырабатывали в себе способности к телепатии гораздо быстрее, чем те, кто мог говорить. Телепатия же, в свою очередь, ускоряла процесс трансформации и, что еще хуже, позволяла распространять деструктивные идеи без использования языка.

– Спускайтесь, Ривз!

Имя заключенного липло к ее губам как грязь. Агнес предпочла бы цифровое обозначение, но Сенситивы были психологически не способны отождествлять себя с цифрами, а потому к ним обращались по именам, которые были им даны до акта творения.

– Это последнее предупреждение, – сказала Агнес.

Ривз оторвал ноги от потолка и, зависнув, стал раскачиваться взад и вперед, не обращая на нее никакого внимания.

– Ривз! У этой камеры стены живые, и они очень голодны. Спускайтесь, или они вас поглотят.

Ривз издал испуганный крик и упал. Его обнаженное тело скорчилось на полу горой конечностей. Постанывая, он поднялся на ноги, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, словно старался как можно меньше прикасаться к поверхности пола.

– Про(– - -)стите, я про(– - -)сто хо(– - -)тел по-про(– - -)бовать как обезь(– - -)яна, – проговорил он испуганным извиняющимся голосом.

– Пол не съест вас, если вы сядете вон там, – указала Агнес на угол камеры. Ривз, отчаянно пытаясь найти безопасное место, прыгнул в указанное место и устроился на корточки, прижав колени к груди. Агнес просканировала его тело на наличие внешних повреждений и открытых ран.

Он был худ, даже по стандартам, применимым к Сенситивам. Из его впалой груди торчали ребра. Внутренние нормы содержания и условия карантина отвечали, соответственно, за отсутствие волос и мертвенно-бледный цвет его кожи. Агнес нахмурилась. Ривз постепенно терял в весе. В свою оперативную память она внесла пометку: инженеры должны проверить состояние его имплантов. Связала эту пометку с визуальным образом Ривза несколькими мерцающими штрихами.

Затем решительно произнесла:

– Кресло!

Пол рядом зашевелился, и вскоре платформа из мягких сотов медленно поднялась до уровня ее колен. Еще через несколько мгновений платформа превратилась в пористое кресло, и Агнес устроилась на нем, вздохнув с облегчением. Целый день она работала с заключенными и, несмотря на регулярные инъекции, к концу дня чувствовала себе страшно уставшей.

Забыв о своем страхе стен и пола, Ривз уставился на кресло.

– Мо(– - -)жете сде(– - -)лать еще что(– - -)нибудь?

Завороженный, он подполз к креслу и осторожно потрогал поверхность пальцем. Придавил. Отдернул палец и потом широко открытыми глазами смотрел, как поверхность принимает прежнюю форму.

Агнес вошла в свою аудиосистему и отредактировала устройство, провоцирующее заикание. Теперь она могла легко понимать Ривса, не отключая его блок ЭККО.

– Ну-ка, Ривз, скажите что-нибудь?

– Вы принесли ручку? – немедленно спросил он.

Он потерял всякий интерес к креслу и теперь с надеждой смотрел на Агнес.

Та слегка раздраженно покачала головой:

– Нет. Вся информация: история болезни, запись бесед, а также комментарии…

Она вызвала раздел «Правила и процедуры» на внутреннюю поверхность своих век, и голос ее стал монотонным – слова автоматически направлялись ей в рот.

– …занесены на специализированные нейроны в мозгу интервьюера. Ни интервьюеру, ни заключенному не разрешается использовать инструменты творения.

Она умолкла, увидев, что Ривз уполз в свой угол и свернулся калачиком, закрыв лицо руками.

– Так что никакие писчие инструменты не требуются, – закончила Агнес и, помолчав, продолжила: – Вы это знаете и все-таки продолжаете спрашивать. Вы знаете наши правила. Выздоровление пройдет гораздо легче, если вы просто усвоите то, что я вам говорю. Тесты показывают, что вы способны сделать это.

Ривз поднял голову. Сложив руки на груди и изобразив на физиономии такое же суровое, как у Агнес, выражение лица, показал ей язык. Агнес удержалась от комментариев – они бы только поощрили его к дальнейшим выходкам.

Она попробовала иную тактику:

– Ривз! Я пришла спросить вас о трансформации.

Тот пожал плечами:

– Я знаю.

Отвернулся от Агнес и принялся вдавливать ладони в сотовую ткань пола.

Агнес нахмурилась:

– Вот как?

Ривз оторвал руки от пола и стал наблюдать, как пол принимает изначальную форму.

– Вы всегда задаете мне один и тот же вопрос, – сказал он.

Потер нос пальцем и, не отрывая глаз от пола, продолжил:

– Вам на меня совсем наплевать.

Агнес рассердилась:

– Ривз! Мне совсем не наплевать ни на вас, ни на прочих Сенситивов на станции. Именно поэтому мне нужно, чтобы вы рассказали мне о трансформации. Сделаете это для меня?

– Это против правил, – ответил Ривз, вперив беспокойный взгляд в потолок. – Болтунов здесь убивают.

– Ривз! Общение между заключенными здесь невозможно. Вашу жизнь определяют только наши правила. Вы должны рассказать мне о трансформации и о том, как ее можно остановить.

Ривз отрицательно покачал головой.

– Почему нет?

– Потому что, – со всей прямотой сказал он, – вы ко мне жестоки.

– Как это?

Ривз пожал плечами:

– Вы меня не любите. Вы не позволяете мне называть вас иначе как «доктор», а это не имя. Меня же вы все время называете по имени. Вы не даете мне одежду, не разрешаете уйти отсюда, не позволяете дотронуться до вас.

Голос его зазвучал громче:

– Вы меня используете. Вам совсем на меня наплевать.

Он вновь спрятал голову в ладонях.

– Я вижу это, когда смотрю на вас, – закончил он.

Агнес замерла:

– Что вы этим имеете в виду?

Ривз медленно выпрямился и подполз к креслу, на котором сидела Агнес. Поднялся на колени. Их глаза встретились.

…пожилая женщина с сияющими седыми волосами спадающими по краям печального лица несущего собравшиеся в уголках рта морщины как следы возраста с голосом забытой давно преданной земле птицы…

Агнес отпрянула, прервав связь:

– О нет!

Ее сознание стало выходить из-под контроля, ускользать от нее, освобождая место страху:

– О, Ривз!

Ривз широко открыл рот, обнажив зарубцевавшиеся десны.

– О, Ривз! Это началось.

Представив последующее разрушение Ривза, Агнес почувствовала, как ей овладевает отчаяние. Долго это не продлится – несколько часов, максимум – день. Остановить это невозможно. Ривз станет тридцать пятым за этот месяц пациентом. Нарастающая динамика…

Уголком глаза она заметила, как Ривз пытается до нее дотронуться. Резкий всплеск ярости заставил ее шлепком отбросить его руку.

– Не трогайте меня, – прошипела она. – Никогда не пытайтесь дотронуться до меня.

Глаза Ривза расширились.

– У вас лицо распадается, – прошептал он и, не говоря ни слова, уполз в угол, пристально глядя оттуда на Агнес.

Механизм трансформации уже давно ставил персонал в тупик. Были предложены сотни теорий: неврологический упадок и разрушение, утрата веры в жизнь самих Сенситивах, не поддающийся диагностированию вирус… Эти теории имели одну общую черту – отсутствие поддерживающего их эмпирического материала Агнес чувствовала, что трансформация индуцируется самими Сенситивами, возможно, путем обмена мыслями, воспоминаниями, ритмами…

Но базы для этой теории у нее не было – только интуиция. А интуиции было мало, чтобы остановить трансформацию. Только за этот месяц исчезло тридцать четыре Сенситива, обнаружив перед разрушением резкий подъем способности к телепатической коммуникации.

Все виды лечения доказали свою неэффективность. Выглядело дело так, словно, лишенные иных способов коммуникации, Сенситивы стократ увеличили мощь своей мысли, а их сознание, адаптировавшись к условиям камеры, нашло способы себя… выразить.

– Это не ваша вина, – спокойно сказал Ривз.

Агнес посмотрела на него.

– Я сам хочу уйти. Мне пора. Больше я никому не хочу приносить боль.

Он сделал паузу.

– И вам – тоже.

– Ривз! Вы не понимаете, что это значит! Вы перестанете существовать!

Ривз нервно хрустнул пальцами рук:

– Я и не хочу существовать, доктор. Это приносит такую боль!

Ривз судорожно пытался найти слова:

– Эта боль постоянна. Я не могу понять, чего вы от меня хотите. Мне здесь не нравится… вам тоже не нравится здесь быть со мной.

– Я здесь нахожусь ради вашей пользы, – прервала его Агнес. – То, что мне нравится или не нравится, не имеет никакого значения. Опасность, которую вы лично и все подобные вам представляете для общества, не поддается исчислению.

Ее голос вырвался из-под контроля слов, стерильных, знакомых, слов, которые она написала уже давно.

– Наша обязанность состоит в том, – продолжила она, – чтобы разоружить вас и позволить вернуться в общество. Если вас не вылечить, мы можем снова потерять неисчислимое количество жизней – как во время той войны, которую вы развязали…

Ривз смотрел на нее во все глаза.

– Вы слушаете м…?

Помимо воли она встретилась с ним взглядом, и…

…симфония обняла планету лежащую в руинах мозаика вихрем вращающегося пепла, сдавленные скульптурные тела, блуждающие тени сияющего пламени, обломки флотов, плывущих одиноко в мертвенном холоде пространства, разорванные в клочья корпуса, стальные звери горящие в остаточных образах мерцающих стад мертвые мысли невнятные силуэты скелетов разбросанных по голой поверхности планеты в конце творения…

Агнес закрыла глаза и оборвала соединение. Сознание ее охватило пламя; пот, обильно выступивший на лбу, заполнила ее глазные впадины. Мысли Ривза были гораздо более структурированными, более опасными сегодня. Она глубоко вздохнула, проверила свои нейронные пути и удивилась, насколько рыхлыми они стали в результате записи телепатической передачи, исходящей от Ривза. Если он ее заразил, если он…

Ужас поднялся в ее сознании, и она решила действовать, действовать быстро.

– Ривз! Ваши веки отяжелели, – выдохнула она, преодолевая волну боли, что ее настигла. – Отяжелели настолько, что вы не можете открыть глаза.

Работая аккуратно, но быстро, она изолировала те отделы памяти Ривза, которые успела вобрать в себя, отрезала их от прочих контуров собственного сознания и простирающихся далее нейронных сетей. Мысли ее были слегка окрашены адреналином, а по ту сторону их она слышала свой голос – холодный, спокойный, назначающий процедуры: архивировать мысли, устанавливать ментальные блоки, понижать степень чувствительности… и еще сотни прочих мер, которые в случае с пациентами никогда не работали.

Но она стабилизировала себя. Глубоко вздохнула.

Ривз корчился в углу с плотно закрытыми глазами.

– Ривз! – сказала Агнес своим обычным голосом. – Отныне вам запрещается во время интервью устанавливать со мной зрительный контакт.

Ривз перестал корчиться, и его голова повернулась в направлении ее голоса. Агнес сомневалась, что приказ сможет действовать долго, но она не могла позволить Ривзу передавать другие свои мысли – если бы он смог превратить свои мысли в визуальные образы, они оба были бы мертвы. Только несовершенство телепатических навыков Ривза ее и спасло.

– Д… доктор, я не могу открыть глаза, – произнес Ривз дрожащим голосом, полным сожаления. Лицо его исказилось, а дрожащие пальцы шарили по покрытию пола.

– Ривз! Вы можете открыть глаза. Но я запрещаю вам смотреть в мою сторону.

Ривз заморгал. Он вновь свернулся калачиком, отвернув взгляд.

– Я не хотел сделать вам больно, – сказал он спокойно. – Просто, когда я говорю с вами, слова получаются не те.

Он схватил себя руками за горло, продолжая:

– Но я хочу вам сказать все, потому что мне кажется, что вы не понимаете.

Он помедлил.

– Я больше не хочу здесь оставаться. И вы не хотите, чтобы я здесь был. Вам жаль, что вы превратили нас…

Руки Ривза вновь стали судорожно дергаться. Он либо нервничал, либо злился.

– Ривз! Это не прав…

– НЕТ, ЭТО ПРАВДА! – закричал заключенный, скребя ногами пол. – ВЫ ЖЕЛАЛИ БЫ, ЧТОБЫ МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО, И ВЫ НАШЛИ НОВЫЕ СПОСОБЫ УБИВАТЬ ЛЮДЕЙ, И ВЫ ЛЖЕТЕ МНЕ, ЧТОБЫ РАНИТЬ МЕНЯ, И Я ВАС НЕНАВИЖУ!

Колотя по мягкому полу кулаками, Ривз продолжал кричать слова, оглашавшие помещение его маленькой камеры:

– Я НЕНАВИЖУ ВАС, НЕНАВИЖУ ВАС, НЕНАВИЖУ!

Рыдания вырвались из его горла; кулаки разжались.

– Почему вы сделали нас, если вы нас не хотели? Зачем вы сделали меня?

Агнес задумалась, структурируя свой ответ:

– Вы были нужны, Ривз. Благодаря вам мы выиграли войну. Но мы сделали ошибку. Я сделала ошибку. Теперь мы хотим вас вылечить.

– Я не хочу возвращаться. Я не могу здесь жить.

– Почему?

– Здесь все… не так.

Рот Ривса открылся и исказился в гримасе – он подыскивал слова. Мгновение – и он сдался:

– Мне больно. Ваш голос ранит меня, когда вы задаете вопросы или что-то мне говорите. Вы используете слова вместо того, что видите у себя в голове…

Его голос срывался, словно через слова он пытался протащить идею, которой в словах не было места.

– «Вылечить», говорите вы, а я вижу тень… «разоружить».

Слово, вырвавшееся изо рта Ривса, напоминало вой кота, и Агнес почувствовала укол страха.

– Вы говорите «ошибка», а я вижу покрывало над системой планет, покрытых обломками форм, которые когда-то несли в себе людей…

Ривз помедлил и продолжал:

– Ваши мысли, запертые в слова, которые вы произносите губами, и желающие освободиться, режут как нож. Мне здесь не нравится. Никому из нас не нравится…

Ривз остановился посередине предложение; взгляд обеспокоенный, даже тревожный.

– Кто эти «нас», Ривз?

Ривз уклонился от ответа, и Агнес усилила нажим.

– Вы изолированы в этой камере. Вам разрешено говорить только со мной.

Она склонилась к Ривзу:

– Кто такие эти «мы»?

– Я не знаю.

– Отвечайте!

– Я не знаю.

Агнес сжала кулаки.

– Ривз! У вас посередине спины зудит и чешется. Вы не можете достать это место, а зуд будет все сильнее и скоро станет невыносимым. Если вы ответите на мой вопрос, зуд исчезнет.

Она откинулась на спинку кресла.

– С кем вы общаетесь? – спросила она.

Ривз напрягся, принялся ощупывать спину; пальцы без ногтей бессмысленно тянули кожу, пытаясь почесать зудящее место. Безрезультатно. На Агнес это произвело впечатление – больше минуты, прежде чем ответить, Ривз терся спиной об пол.

– Это они. Другие, там, – проговорил он с самым несчастным выражением лица.

Через мгновение он вновь принялся кататься по полу, пытаясь почесать спину.

– Прекратите, – стонал он.

– Я вам не верю, – проговорила Агнес.

Лицо Ривза исказила боль:

– Это п… п… правда.

Агнес нахмурилась.

– И как вы общаетесь?

Если бы слезные железы у Ривза не были удалены, Агнес решила бы, что он плачет.

– Так же, как мы с вами. Никаких слов. Они говорят, мне больше не нужны слова.

Глаза его начали вываливаться из орбит.

– Прошу вас, остановите это.

Агнес как будто не слышала его.

Оказывается, пациенты общаются телепатически.

– И давно? Как давно, Ривз?

– Не так давно… некоторое время.

Ривз терся спиной об пол, но бесполезно – мягкое покрытие не могло ему помочь. Не обо что потереться по-настоящему. Он заскулил:

– Они теперь со всеми говорят. Говорят, нужно уходить. Нам здесь не место.

– И как вы собирались уйти?

– Пожалуйста, остановитесь.

Ривз упал на пол, его скуление превратился в стоны; он завернул руки далеко назад, пытаясь дотянуться до иллюзорной точки, где сконцентрировался зуд.

– Я спрашиваю вас в последний раз.

Агнес ждала, пока Ривз конвульсивно бился на мягком полу. И вдруг, потеряв последние силы, он затих. Негромко вздыхая, закрыл глаза.

И вдруг его тело стало дрожать и колыхаться.

Поднявшись с кресла, Агнес ступила внутрь сетки безопасности. Включив внешнюю связь, она была ошеломлена низким гулом, который шел отовсюду, сотнями сообщений; вся тюрьма словно ожила и передавала сигнал за сигналом. Перед ее внутренним взором сверкали сигналы предупреждения. Это было именно то сообщение, которое и она собиралась передать. Тюрьма теряла своих заключенных – всех, одного за другим.

Ривз лежал на полу, обратив к ней лицо. Посмотрев на него, она увидела, что контуры его тела вновь задрожали, а кожа стала затуманиваться. Она несколько раз моргнула, но все равно не смогла сфокусировать взгляд.

– Вы должны попробовать, – прошептал Ривз. – Попробовать увидеть и пойти со мной. Мне жаль…

Слова Ривза щамерли в то время как тело его превратилось в неясный силуэт и исчезло из вида. Углубление в полу, где он лежал, выровнялось, и пол принял обычный вид.

Камера вокруг Агнес стала вдруг чудовищно, невозможно маленькой. Это была не ее мысль.

Память о Ривзе горела в ее сознании, призывая последовать за ним.

Шеннон Макгвайр[8]

Шеннон Макгвайр родилась и выросла в Северной Калифорнии, чем и обусловлена ее любовь к гремучим змеям и ненависть к переменам погоды. Старый ветхий домик она делит с множеством котов, множеством книг и грозным количеством фильмов ужасов. Шеннон публикует три романа в год и, по слухам, никогда не спит. Когда ей становится скучно, она забредает в такие болота, где любой другой давно бы погиб. Известна и под псевдонимом Мира Грант. Любит поговорить за обеденным столом о страшных инфекционных заболеваниях.

Сопротивляемость

Январь 2029 года

Серый мир двигался вокруг меня, и я передвигалась в сером мире, одинокая и недостойная прощения. Я была здесь не одинока. Нельзя было быть одиноким в этом сером мире, который жил своей странной неслышной жизнью. Но в этом мире были и шевеления – как будто кто-то проносился под покровом лежавшей плотными полосами плесени, – может быть, кошки или белки, черед которых еще не пришел.

Некоторые из них, может быть, и выживут. Некая доля сопротивляемости должна существовать во всех семействах животного мира, чтобы в ней по крайней мере был смысл. Может быть, некоторые из этих животных время от времени стряхивают с себя споры плесени и, очистив шкуру, вновь бросаются на поиски пищи – твердой, быстрой и не похожей на плесень.

С неделю назад я видела собаку – крупного зверя, отощавшего от продолжительной голодовки. Ленты серой плесени местами свисали с ее морды – она явно возилась в ней в поисках добычи потверже и покрупнее. Собаки ведь не способны переваривать плесень, не так ли? Никогда с этой точки зрения не интересовалась собаками. Да и с других точек – тоже. Кошки, как я знала, обязаны есть мясо – это важно для их выживания. Но вот как дело обстоит с собаками?

Если судить по той большой черной собаке, которая встретилась мне в серой массе плесени, то, если они и не были полностью плотоядными, плесень явно не ели. Что до других млекопитающих, то и здесь мои сведения ненадежны. Коровы были не плотоядными, а травоядными – это я знала. Но были ли они плесенеядными? Наверное, если бы они наелись этой серой массы, их бы разорвало, но они все-таки остались бы голодными.

Собака едва двигалась от слабости, сдерживаемая к тому же плесенью, которая росла на ее шкуре, но пока, вероятно, не проникла в костную систему. Она показала мне зубы. Я же показала ей ломик, который держала в руках, и этой ночью я спала с желудком, полным собачьего мяса. Мясо было красное, сырое и горячее, гораздо более горячее, чем серый мир вокруг, который укрыл меня на ночь.

В мире более добром с этой собакой мы могли бы стать друзьями. Нас было бы не разлить водой, меня и эту собаку; и мы грудью бы вместе встречали все трудности, стоя бок о бок, и моя рука покоилась бы на голове моего друга, а рядом бы стояла моя дочь, всегда готовая закатить глаза и пожаловаться на состояние своего гардероба. Втроем мы смогли бы вынести что угодно.

Но серый мир отнял у меня Никки в наказание за мою преступную самоуверенность, за то, что я совершенно безответственно полагала, что всегда успею ее спасти. А потом, поскольку мое наказание еще не было исполнено, я должна была жить, и мне для этого нужны были силы, серый мир дал мне эту собаку. Смерть для меня была бы милостью, актом милосердия со стороны серого мира. И хотя этот серый мир казался таким же нежным и мягким, как детское пуховое одеяло, о милости здесь речи не было. В этом мягком беззвучном мире нет места ни милости, ни милосердию.

Не было здесь места и мне, но я все еще двигалась в этом сером мире, и серый мир двигался вокруг меня. Шла я уже долгое время. Я осознавала с тупым удивлением, на которое только и была способна, что я устала. Искать укрытия не было никакого смысла – что могло мне угрожать, мне, женщине, прошедшей через этот серый мир и оставшейся в живых? Не было нужды и в поисках удобств. Я останавливалась там, где мне заблагорассудится, падала на землю и вытягивала уставшие конечности на покрывале из спор и пушистых волокон, которые покрывали поверхность, по которой я шла. Бетон или же клумба – все было покрыто мягким покрывалом плесени.

Утонув в мягком матрасе плесени, я ощутила ноздрями ее сухой, отдающий пылью запах и закрыла глаза. Сон пришел как долгожданный друг, крепко обнял меня и увлек за собой в лучший мир, где я была не одинока, где полный боли и ужаса кошмар, который я переживала в реальном мире, отступил, и где я не подвергалась тому наказанию, которому подвергалась здесь. Если бы я могла, я спала бы вечно.

Спала я так крепко, что не почувствовала ни укола дротика с транквилизатором, ни звука шагов. Не знала, что меня погрузили в грузовик, не видела, как серый мир скрылся за его дверцами.

Я продолжала спать.

* * *

Запах антисептика и хлорамина защекотал у меня в ноздрях как давно потерянный друг, успокаивая и придавая сил. Вздохнув, я сквозь туман полусна стала всматриваться в то, что меня окружало. Сны о чистоте в эти дни были столь редки, что, казалось, чистой мне уже не быть никогда; да и весь мир уже никогда не станет чистым. Я не хотела просыпаться, не хотела, чтобы сон растаял как дым.

– Мне кажется, она просыпается.

Голос был мужским, незнакомым и очень быстрым – скорее как черная собака (какой она была вкусной, хотя я и ненавидела себя за то, что убила ее), а не серый мягкий мир, который стал моей вселенной. Я сбросила с себя остатки сна, хотя и не открывала глаз. Нужно было понять, насколько велика угрожающая мне опасность.

Маленькая, способная на предательство часть моего сознания ослабила бдительность, окатив меня теплом неожиданного покоя, утопив в нем мою настороженность. Если здесь голоса, люди, значит, запахи антисептика и хлорамина вполне реальны и не являются ольфакторными галлюцинациями. Хлорамин уже давно не мог существовать в природе, поскольку серая плесень поглотила магазины и пункты чистки. Хотя я иногда и ощущала его запах – мой перенапряженный ум пытался вдохнуть смысл в мир, медленно, но верно сходящий с ума.

Хотела я этого или нет, но мое тело просыпалось. Оно принялось посылать сигналы в мой мозг, говоря: «Тебе нужно в туалет» и «В сгибе твоей левой руки боль». Боль была просто воодушевляющей, поскольку такая боль и в таком месте могла означать только одно – внутривенное вливание. Я знала, что обезвожена: все источники поверхностной воды уже давно были покрыты слоем серой плесени, и уже много месяцев не лил дождь. Снова засуха. Вообще, здесь стояла сухая теплая зима, благодаря тому что люди, легкомысленно закрыв глаза на глобальное потепление и его последствия, изменили на Земле климат, хотя пришедшая плесень превратила вопрос о подъеме уровня моря в вопрос чисто академический. В других частях страны я бы замерзла. Да и плесень бы замерзла тоже. Но здесь, где сухая равнина встречалась с непреклонным Тихим океаном, моим единственным врагом была жажда.

Во всем этом была чистая ясная красота. Жажда была единственной вещью, способной убить плесень, уничтожить и оставить лежать безжизненно на мостовой. Пламя выжигало ее скопление, но споры были способны выжить и в огне. Обезвоживание, с другой стороны, было бичом, после удара которым плесень была не способна возродиться. И обезвоживание было казнью, которую я заслужила. Но появилось это место, этот запах чистоты, эта игла в моей руке. Кто-то спасал меня, и я не знала почему. Мне же предназначается совсем другое!

– Она что-нибудь сказала?

Теперь это был голос женщины, более пожилой и неторопливый, чем первый, но словно дрожащий от многих ужасных воспоминаний. Это был голос, чья обладательница видела то, что нельзя забыть, и делала вещи, коих уже не изменить (собака, черная собака в сером мире), и он был ближе мне, чем любой другой человеческий голос, который я слышала с тех пор, как умерла Никки.

Ее у меня забрал серый мир. Со временем он забрал все.

– Пока нет, – произнес первый голос. – Она страшно обезвожена, а если учесть недостаток питания, так это просто чудо, что она еще жива.

– Чудо, что все мы еще живы, Кадет.

Женщина, произнесшая это, придвинулась ближе и оказалась всего в нескольких дюймах от моего лица.

– Так как вы находитесь среди живых, доктор Райли, предлагаю вам открыть глаза и начать действовать, как всем живым и подобает. От этого зависит ваше будущее.

– У меня нет будущего. – Мой голос прозвучал хрипло, словно плесень выела углубления на его поверхности.

Как давно я разговаривала в последний раз? Сколько прошло дней, недель, месяцев с тех пор, как серый мир отобрал у меня Никки, и причин открывать рот у меня не осталось – разве что для того только, чтобы есть и кричать?

– Я похоронила свое будущее в серой плесени.

– Меган Райли. Гражданка этой страны. Последний из известных выживших проекта «Эдем». Две степени, одна по молекулярной биологии, вторая по молекулярной генетике. Овдовела в самом начале катастрофы, когда ее супруга, Рейчел Райли, стала жертвой плесневого грибка.

Я молчала, по-прежнему лежа с закрытыми глазами.

– Вам хватит или я должна начать чтение школьного дневника вашей дочери?

– Прошу вас, остановитесь, – попыталась крикнуть я, но из уст моих вырвался только шепот – тихий, серый и безликий, как серый мир за стенами.

– Я была бы рада остановиться, доктор Райли. Откройте глаза и подтвердите, что вы не заражены.

Открыть глаза означало принять тот факт, что чистой белой комнаты, которую я создала своим воображением, в действительности не существовало. Это означало возвращение в вездесущую серость мягкого, погибающего мира. Но я понимала, что мне не выдержать звука имени моей дочери, если его произнесет этот голос.

Я открыла глаза. Мои зрачки резко сузились от удара яркого света, исходящего от висящих надо мною ламп, и невольная слеза потекла из глаза. Я не моргала – не смела моргать.

Белая комната была реальна.

Стены были пустыми, безликими, без пятен или следов плесени. Я не видела ничего более прекрасного с того момента, когда вытащила гладко отполированный череп Никки из мягкой гнили, в которую превратилось ее тело. Одну стену почти полностью занимало зеркало, в котором отражался похожий на скелет манекен женщины на покрытой белыми простынями постели, с иглой внутривенного вливания, закрепленной на ее руке, – кости черепа проглядывали сквозь натянутую кожу черепа как палимпсест человека, которым она была до того, как серый мир явился и отнял у нее все, что она имела.

Я одновременно и узнала себя, и отвергла то, что узнала. Это не соотносилось с реальностью. Женщина, стоявшая рядом с кроватью, носила коротко стриженные каштановые волосы и была одета в зеленую армейскую форму. В лице ее была жесткость, но не жестокость; это было лицо женщины, которая вышла на поединок со всем злом мира, и хотя пока она не одержала победу, но уже доказала полную способность к этому подвигу.

С другой стороны койки стоял мужчина, более молодой, чем женщина, и более стройный. Он был занят датчиками прибора, обеспечивавшего внутривенное вливание. Лица его я не видела, поскольку стоял он отвернувшись. Его щека выглядела слегка оплывшей, словно была сделана из воска.

Я отвернулась.

Запах хлорамина и чистящих жидкостей был реальным. Либо мой перенапряженный мозг решил отвергнуть мир реальный мир в пользу того мира, который мне виделся желанным. Я повернулась к женщине, которая, видно, терпеливо ждала, пока я не приду в себя.

– Доктор Меган Райли? – вновь спросила она.

Я слабо кивнула.

– Я полковник Хэндельман из армии Северной Америки, – сказала женщина. – Вы подтверждаете, что вы – Меган Райли, последняя из выживших сотрудников команды проекта «Эдем»?

Итак, они все мертвы – команда глупых и недалеких мужчин и женщин, которые решили, что мне лучше не знать о загрязнении, проникшем в их суперфрукт. Они пытались создать стойкий и легко выращиваемый продукт, который мог бы процветать в меняющемся климате Земли, который мог бы победить засухи, наводнения и ранние морозы. Может быть, они бы и преуспели в этом деле, если бы сперва с помощью генной инженерии не вывели плотоядный штамм гипервирулентной хлебной плесени. Наука – не игрушка, и ей не нравится, когда к ней относятся как к развлечению.

– Да, я была Меган Райли, – ответила я осторожно. – Теперь я в этом не уверена.

Может ли нечто оставаться самим собой, если его изъять из контекста? Может быть, я уже умерла там, в сером мире, а то, что происходит сейчас, – это жизнь после смерти? Это объяснило бы чистые белые стены и сладкий запах хлорамина. Я умерла и попала в рай.

– Ваша личность установлена, доктор Райли, – сказала полковник Хэндельман. – Я рада, что мы вас нашли. Моя обязанность состоит в том, чтобы сообщить вам, что вы находитесь под арестом по обвинению в совершении тяжкого преступления против бывших Соединенных Штатов Америки, бывшей Канада и бывших Объединенных Мексиканских Штатов.

О! Я знала, что все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

* * *

После этого последовали вопросы: где я была, что делала, какую часть проекта «Эдем» я лично контролировала и насколько была осведомлена в общем ходе работ? Но я не могла держать глаза долго открытыми – я была истощена, сломлена, полумертва. Если меня хотели арестовать – пусть! Если они хотят судить меня за то, что сделали мои люди, – пусть! Я заслуживала гораздо большего. Хотя не моя рука держала ту злополучную пробирку, но именно я должна была авторизовать каждое действие команды исследователей. Команда фальсифицировала данные и умерла – это было как наказание за совершенное преступление. Я же поверила их лжи. Ну, и чье преступление легче?

Не знаю, как долго я проспала. Когда я проснулась, я все еще находилась в белой комнате, и запах хлорамина по-прежнему стоял в моих ноздрях. Но под этим запахом был еще один запах – глубокий, напоминающий о земле. Пытаясь отогнать этот запах, я автоматически сморщила нос. Здесь же безопасное место! Чистое место! Здесь не было места запаху, от которого, казалось, сейчас паучки побегут по мягким складкам моего сознания в поисках места, где можно было бы сплести паутину.

– Отлично, вот вы и проснулись!

Голос полковника Хэндельман звучал едва не радостно. Может быть, обвиняя человека в тяжких преступлениях, она всегда чувствует себя лучше.

– Откройте глаза, доктор Райли. Посмотрите, что я вам принесла.

Я не хотела. Но она сначала собиралась поговорить о Николь, желая напомнить мне (о серой плесени, серой плесени, которая пожирала ее, мою маленькую девочку, чей гладкий полированный череп покоился в моих руках), что с ней случилось. Она не знала деталей. Любой, кто имеет доступ к моим файлам, знают, что моя жена и дочь были самыми важными людьми в моей жизни. Рейчел умерла раньше. Если бы Николь не была со мной, она бы тоже умерла быстро и тоже по моей вине, поскольку я была менеджером проекта «Эдем». Во всем была виновата именно я.

Я открыла глаза.

Полковник Хендельман была вся в грязи. Грязь свободно лежала на всей ее форме, но гуще всего была на ногах, где слой грязи полностью закрывал материю. Следы грязи вели к двери, показывая ее маршрут по комнате. Встретившись со мной взглядом, полковник улыбнулась. Подняла правую ногу и спокойно, как ни в чем не бывало топнула об пол. Ужасными черными хлопьями грязь слетела с ноги, забрызгав все вокруг.

Высокий тонкий звук пронзил комнату – словно чайник свистел, сигнализируя, что его содержимое кипит. Не сразу я поняла, что звук этот исходит из моего собственного горла. Но и осознав это, я не смогла его остановить.

– Я познакомилась со всеми вашими файлами, доктор Райли, – проговорила полковник, улыбнулась и, хлопнув другой ногой об пол, залила его новыми каскадами грязи. – Ваш обсессивно-компульсивный синдром сыграл с вами злую шутку. Один из ваших коллег, Генри Цоумбакос, – я думаю, вы помните это имя, – перед тем как стать жертвой заражения, оставил полный отчет о том, что было. Он попытался снять с вас всю вину и сказал, что из-за ваших навязчивых состояний вам не сказали о загрязнении, потому что вы сразу бы закрыли проект из гигиенических соображений. Такая уж у вас болезнь – желание все проверять и выверять. Желание абсолютного порядка. Не получилось. Но каков коллега! Попытался обелить ваше имя несмотря на то, что созданное им чудовище пожирало его кости по несколько граммов в секунду.

– Пожалуйста, остановитесь, – прошептала я.

– Но давайте посмотрим на дело глубже, – продолжала полковник Хэндельман. – Вы считали это своим личным адом. Смерть жены расстроила вас больше, чем то ужасное состояние, в которое пришел весь мир. Плесень повсюду, и ничто не способно с ней справиться. Ничто, кроме огня. Вы это знали, но не воспользовались этим выходом, потому что мы не слышали докладов о неконтролируемых пожарах в зоне, где вы работали.

Улыбка на лице полковника уступила место выражению притворно-преувеличенного сочувствия.

– Вы что, не нашли спичек? – спросила она.

Я молчала. Просить ее замолчать было бесполезно, а, если бы я открыла рот, запах грязи забил бы мне рот и остановил дыхание. Я знала, этот запах убьет меня, но, одновременно, понимала, что ничего подобного не произойдет, да к тому же все это не имеет никакого значения. Пилюли у меня кончились несколько месяцев назад, и не было никакой фармакологической защиты между мной и грязью, которая падала комками и клочьями на пол.

– Вот что интересно, – продолжала полковник. – Большинство людей с вашим заболеванием боятся микробов, придерживаются странных гигиенических ритуалов: например, каждые десять минут моют руки. Вы тоже были зациклены на чистоте. В лаборатории должна быть идеальная чистота, каждый протокол должен выполняться, каждое правило – тоже. Неудивительно, что ваши люди перестали вам обо всем рассказывать. Работать под вашим началом – все равно что отправиться на край света с учителем подготовительного класса.

– Нет правил, по которым можно болеть, – прошептала я.

Это был старый спор, в котором я принимала участие с тех пор, как попала в старшие классы, где некоторые учителя заявляли, что я просто жеманная маленькая принцесса, а не патологический любитель гигиены. С моей психической аномалией они не считались.

Правда, большого количества ритуалов, обычно исполняемых людьми с моим синдромом, я не придерживалась. Я обычно считала про себя цифры в определенной последовательности перед тем, как поднять оброненную вещь, ела еду с блюд, стоящих передо мной, по часовой стрелке – неважно, насколько ужасная комбинация в результате получалась. У меня были свои представлении о чистоте, порядке. И если мне не удавалось быть абсолютно совершенной, это означало, что стены сейчас рухнут, и из образовавшегося хаоса явятся монстры.

Этот простой факт был мне известен всю мою жизнь, хотя формальный диагноз был поставлен только тогда, когда мне исполнилось одиннадцать. И все время, стоило мне на мгновение изменить своим правилам, позволить хоть чуточке хаоса войти в мою жизнь, все разбивалось в куски. Люди говорили мне, что я чокнутая, что нельзя так зацикливаться на этом пункте. И что? Я изменила своим правилам, позволила хаосу войти в мою жизнь, и все, что я любила, было похоронено в серой плесени. Нет, я не была чокнутой.

Я была в этом мире единственным разумным человеком – истинно, бескомпромиссно разумным.

– Может быть, и не правил, по которым нужно болеть вашим синдромом, – продолжила полковник. – Но вы являетесь человеком, чьи умственные склонности косвенно несут ответственность за создание и использование биоинженерного супероружия.

Она вновь топнула ногой, и еще один ком грязи оторвался от ее ноги и с тошнотворным шлепком упал на пол. Я застонала.

– Из всех вы одна боялись, что грязь будет способствовать росту хлебной плесени там, где раньше было вполне безопасно. Эта грязь была стерилизована даже на молекулярном уровне – но вам ведь все равно, не так ли? Все, о чем вы думаете, – это грязь, отвратительная, ужасная грязь.

– Зачем вы это делаете? – спросила я, не удержавшись, и мой голос помимо моей воли вырвался из меня – слабый и дрожащий, как голос ребенка. Я хотела скрыться от нее, оторвав внутривенную иглу и убежав туда, где запах хлорамина все еще способен победить ужасный аромат мокрой земли. Я не двинулась. Я была слабой, она – сильной. Она бы нашла меня, схватила своими испачканными руками и удерживала, пока я бы не умерла. Я умру, если она меня коснется. Умру.

– Потому что, как мне кажется, вы сдались, доктор Райли. Но так просто вам не отделаться. Менее двух процентов населения имеет комбинацию цитокинов и энзимов, которая способна противостоять плесени. Иммунитет редок, очень редок, и я вижу особую несправедливость в том, что он сидит у вас в крови. Есть множество людей, которых я желала бы видеть живыми на вашем месте.

Я промолчала.

– Но вышло так, как вышло. Вы смогли спасти свою жизнь. Вы могли бы спасти и жизнь своей дочери.

– Ни слова о ней!

Я смотрела на полковника из своего безопасного укрытия, желая спрятаться как можно дальше от грязи, покрывавшей пол.

– Не вам о ней говорить. Молчите! – проговорила я.

– Нельзя? Тогда, может, поговорим о троих моих сыновьях? Старший должен был вот-вот окончить колледж. Хотел быть учителем в старших классах. Я его разубеждала, говорила, что он никогда не выплатит кредит на образование с учительской зарплаты. Но он был упрям. Он хотел помогать людям. Не правда ли, мило? Хотеть помогать людям! Он хотел помочь маленькой девочке, которая упала, когда бежала в укрытие. С царапин на ее руках плоды вашего проекта распространились по всей его коже. Он умер, не переставая кричать, да еще забрал с собой своего маленького брата – Рэндал никогда не отходил от Давида, когда думал, что его брат в беде.

Полковник Хэндельман сделала еще шаг по направлению к моей кровати. Ее глаза были холодными и жесткими.

– Мой средний сын – это был особый случай. Та комбинация цитокинов и энзимов, которая делает вас столь устойчивой перед плесенью, имеется только у женщин. Два процента, имевших контакт с источниками болезни, имеют иммунитет, и девяноста процентов из них – это женщины. Но мы поначалу об этом не знали. Уолтер имел контакт, но не заболел, и мы думали, что он выиграл тот счастливый лотерейный билет, что и вы… что и я. Мать с иммунитетом может передать сопротивляемость и своим потомкам.

Я могла говорить только дрожащим шепотом – мой голос высох и иссяк:

– Мне так жаль.

– И он потерял осторожность. Он думал, он в безопасности; и я думала, что он в безопасности. Но вот он порезал палец. Когда появилась плесень, я думала, он ее победит.

Полковник еще ближе подошла ко мне.

– Плесень убила моего мальчика за неделю. Он умер во сне. Он не плакал – плесень забрала из его тела всю влагу.

– Мне очень жаль, – прошептала я.

– Вашей жалостью моих мальчиков не вернешь, доктор Райли, как и вашу девочку. Вы знали о факторе сопротивляемости, не так ли? Вы же видели, как она умирает.

Образ Никки, окутанной и спеленатой плесенью, парил перед моим внутренним взором, как я ни старалась не фокусироваться на нем. Если бы я сделала это, если бы показала, как мне больно, этот образ никогда бы не оставил меня (Черная собака в сером мире, и Никки, русалка Никки, с серым хвостом плесени, кивает мне из тени арендованного грузовика, который стал ей могилой…).

Я сглотнула. Мой рот был сухим как пыль.

– Да, – призналась я. – Она… она заболела, и я думала, что она нашла равновесие, я думала, она борется с плесенью. Та просто ела ее медленнее.

Гораздо медленнее. Так медленно, что у меня было время вспомнить, что такое надежда, и какой вкус она оставляет на языке.

Это вкус пепла, поражения и сожалений. Надежда – самая жестокая в мире вещь.

– Не могу сказать, что я рада тому, что вам пришлось через это пройти. Ни одна из матерей не должна видеть смерть своих детей. По крайней мере, такую смерть. Медленную, жестокую, бесчеловечную смерть, которую я не пожелала бы и собаке.

Полковник Хэндельман подошла еще ближе, протянула руку и, до того, как я смогла понять, что она собирается делать, провела пальцем по моей щеке, оставив на ней нечто влажное и холодное. Затем отступила.

– Мы все здесь в грязи, доктор Райли, – сказала она, улыбнувшись.

Я заскулила, но ее глаза оставались холодными, и в них не было прощения. Не было и, наверное, не будет никогда.

– Вы превратили этот мир в хаос. Вся гниль, все разложение, каждое тело, убитое плесенью, – все это от вас. Все принадлежит вам. И что вы собираетесь со всем этим делать?

Не успела я вспомнить, что это такое – слова, как она повернулась и спокойно пошла к двери. Вышла. Замок щелкнул и оставил меня наедине с хаосом и грязью, которые я сотворила, на руинах мира, который был мной разрешен.

* * *

С обсессивно-компульсивным синдромом дело обстоит так: все помнят только «компульсивную» часть. Помнят непрекращающиеся уборки, подсчеты, починки – все эти маленькие ритуалы, которые громоздятся помостьями для жизни, которая кажется чересчур нестабильной и в реальность которой поэтому не верится. Когда я начала встречаться с Рейчел, она всегда удивлялась тому, как я разделяла подаваемый в кафетерии фруктовый салат на отдельные квадранты: виноград сюда, ломтики обычной дыни отдельно, клубнику тоже, а ананас – в оставшийся угол бумажной тарелки. Грустные кусочки канталупы и мускатной дыни сиротливо лежали в центре тарелки, сбившись в кучку, как нашалившие и ждущие наказания дети.

Рейчел указала на них кончиком своей вилки и спросила:

– Зачем? Зачем ты это делаешь?

Я была беспомощна перед ней – смертная в присутствии величественной богини. Мы встретились на вечеринке школьной ассоциации ЛГБТ. Рейчел страстно говорила о необходимости более асексуального и экзотического гендерноориентированного поведения, а потом спросила, не хочу ли я блинчиков. И еще до того, как сироп прикоснулся к поверхности наших тарелок, я уже была влюблена в нее.

– Так почему ты не ешь дыню?

– Почему?

Это был принципиальный момент; на этом этапе раньше заканчивались все мои попытки установить с кем-либо отношения – над несколькими ломтиками дыни в центре моей тарелки.

– Они слишком похожи, чтобы их разделять, но слишком разные, чтобы есть вместе.

Рейчел медленно моргнула, переваривая то, что я сказала, после чего спросила:

– Так ты их не будешь есть?

– Не буду, – ответила я и сделала паузу, ожидая, что Рейчел сейчас начнет говорить мне, что я странная и неразумная, что я попусту перевожу еду. В прошлом я не раз пыталась противостоять этим аргументам: говорила, что у всех есть пищевые предпочтения, и не моя вина, что единственный фруктовый салат здесь идет с взаимозаменяемыми видами дыни. Я объясняла, что боюсь получить аллергию на один вид дыни, а вину возложить на другой, что внесет неразбериху в мою медицинскую историю. Эти аргументы я применяла не раз и всегда проваливалась.

Рейчел мгновение обдумывала мой ответ, а затем сказала:

– Я думаю, двойная дыня мне не повредит.

После чего ткнула своей вилкой в мою тарелку, и сразу же будущее раскрылось передо мной как прекрасная мечта. Еще три года мне потребовалось убедить ее выйти за меня, и это стоило этих трех лет.

Рейчел понимала, что компульсивная часть синдрома для меня была второстепенной по отношению к обсессивной. Другие люди были вполне уверены, что гравитация существует и атмосферу вряд ли высосет в открытый космос; я же думала: сделай я ошибку, и это будет конец всему. Я знала об этом с детства, когда, играя на детской площадке, случайно содрала кожу на коленках и испортила новые джинсы. Этим же вечером родители сообщили мне, что разводятся. Я не была самым важным человеком на свете. Ничего особенного. Но мои ошибки значили для мира гораздо больше, чем ошибки других людей.

И вот вам доказательство: всепоглощающая мягкая тварь, которая распространилась из лаборатории, которой руководила я, первой поглотила мою жену – перед тем как наброситься на других и начать уже ими удовлетворять свой ненасытный голод. Ошибка была моя: я верила в свою команду и надеялась, что они поставят меня в известность, если что-то в проекте «Эдем» пойдет не так. Но, как и многие перед ними, они видели во мне только источник ограничений и порядка, полагая, что я обязательно остановлю их великий эксперимент. Поэтому-то они и смолчали.

Если бы я следила за их работой более внимательно, то обнаружила бы лакуны в их отчетах – там, где они не полностью документировали получаемые данные. Если бы я не доверяла им так безгранично, мои жена и дочь были бы живы. Всю свою жизнь кто-то внутри меня нашептывал: «Ты уничтожишь все, что любишь». И этот кто-то был прав. Прав от начала и до конца.

Слезы, текшие из моих глаз, намочили грязь у меня на щеке, но были не в состоянии смыть ее. Это было справедливо. Этот мир стал жертвой хаоса, автором которого была я. И я не заслужила того, чтобы быть чистой.

* * *

В этой хорошо освещенной, почти стерильной, комнате с комьями грязи на полу и медицинскими машинами, которые негромко и уверенно жужжали позади моей койки, время было вещью достаточно условной. Между моментами, когда я закрывала и вновь открывала глаза, мог пройти час, а могла и целая жизнь. Внутривенное вливание наполняло меня водой, что отдаляло угрозу смерти от обезвоживания. По мере того как мои вены восстанавливались и вспоминали, что это значит быть наполненными, мое тело принялось посылать мне сигналы, которые я с большим бы удовольствием проигнорировала. С тех пор как меня покинула Никки, голод был моим постоянным спутником, и с ним мне удавалось ненадолго сладить (черная пес, серые полосы на шерсти, такой доверчивый, такой обреченный), находя что-либо съедобное в этом сером мире. Ела я скорее из чувства вины, чем повинуясь голоду. Я не имела права умереть, пока этот серый мягкий мир не призовет меня к себе. Если я смогу подождать, если он съест большую часть того, что осталось, он сможет найти способ справиться и со мной.

Все, что от меня требовалось, – это ждать. Но я попала сюда; серый мир был далеко, и моя жертва была отвергнута.

Вливание настолько успешно восстановило мой водный баланс, что все слезы, которые я была не в состоянии вылить все эти несколько месяцев, излились из меня непрекращающимся потоком. Они мешали грязи на моей щеке окончательно засохнуть – мокрая, она выглядела ужасно. Каждый раз, когда слезы высыхали, высыхала и она. Затем слезы вновь направлялись в свое русло, и вливание начинало казаться совершенно бессмысленным делом – я изливала влагу быстрее, чем, вероятно, могла ее в себя принимать. Все здесь было белым, ярким и ужасным. Бродя по серому мягкому миру, я отвыкла от четких линий и ровных плоскостей и не знала, как мне себя с ними вести.

(«Я буду двойную дыню», – сказала Рейчел, погружая вилку в тарелку, и я была так поглощена своей к ней любовью, так подавлена своими желаниями, что не остановила ее – ни тогда и ни потом, хотя и знала, что дыня – проклята. Я позволила ей пересечь так много границ, нарушить так много правил, что неизбежно привело бы к разрушению. Все началось с этой двойной дыни. А закончилось смертью всего, что я любила. Я должна была все предусмотреть. Я должна была просчитать все последствия.)

Не знаю, сколько я лежала в этой белой чистой комнате. Слезы все лились и лились, но они были не в состоянии смыть грязное пятно с моего лица. Безнадежность же овладела мной с такой силой, что сама мысль о том, чтобы встать и начать двигаться, казалась грубой шуткой. Если бы я умерла там, среди серого мира, я, вероятно, воссоединилась бы со своей семьей. Но я позволила Рейчел съесть дыню. Я не остановила ее, хотя знала о последствиях. Последствия есть всегда и у всего. Моя первая и главная ошибка состояла в том, что я верила: их можно избежать навсегда.

Дверь с легким шипением открылась. Здесь, вероятно, есть нечто, подобное шлюзу, что позволяет держать плесени снаружи – повышенное давление плюс стерилизация вполне с этим справляются. Антиплесневые препараты, которые были в ходу поначалу, доказали свою малую эффективность. Но если люди все это время работали над более совершенным оружием борьбы с этой бедой, они могли, даже ценой собственной жизни, что-нибудь найти. Человеческая изобретательность безгранична – даже если лекарство, созданное с ее помощью, оказывается опаснее, чем сама болезнь.

Это привело меня к другой, совершенно жестокой мысли, которая, как иголка для внутривенного вливания, зашевелилась у меня под кожей: если бы я не сбежала, я могла бы быть одним из этих исследователей. Я соединила бы их усилия с тем, что уже было сделано в рамках проекта «Эдем», и наши общие достижения могли бы сразу быть использованы для лечения Никки, которая была совершенно здорова, когда я вытащила ее из больницы и обрекла на краткую, горькую жизнь изгнанника. Я делала тогда, как мне казалось, то, что было для нее лучшим вариантом. Но может быть, мной руководил не здравый смысл, а тупой страх?

Плесень – это грязь. И я была не готова жить в мире, где нельзя быть чистой, а потому я бежала, чем и погубила свою дочь.

– Вы двигались или нет? – голос полковника Хэндельман был полон любопытства и удивления. Она изучила меня досконально. Она не напрасно развозила грязь по полу и по моему лицу и, тем не менее, была удивлена тем, что ей не удалось вывести меня из себя.

– Разве вам не нужно в туалет?

– Нужно, – отозвалась я, не открывая глаз.

– Но вы даже не двинулись.

– У меня на лице грязь, – сказала я, и это все объясняло, по крайней мере мне. Если бы здесь была Рейчел, она бы перевела мои слова. Отвела бы полковника Хэндельман в сторону и объяснила, что так нельзя задавать мне вопросы или заставлять следовать правилам. Но Рейчел со мной не было. Рейчел стала частью серого мира, а он был по ту сторону дверей.

– Вижу.

Раздался щелчок, а затем негромкий плеск. Запах хлорамина неожиданно стал всепоглощающим и в нем исчезли все прочие запахи. Что-то влажное и теплое легло на мою грудь. Я напряглась, испуганная – после грязи на лице от этих людей можно было ждать чего угодно.

Полковник Хэндельман вздохнула:

– Откройте глаза, доктор Райли. Уверяю вас, на этот раз вам понравится.

Я открыла глаза и посмотрела.

Лежащая на моей груди губка была ярко-оранжевого цвета – как и все далекие от реальной природы и жизни вещи, изготавливаемые в стерильных комнатах из синтетических полимеров, и пропаренные в сотне стерилизаторов перед тем, как выйти в мир, где царят грязь и хаос. Губка была покрыта маленькими хрупкими пузырьками мыльной пены, которые лопались от одного моего взгляда. От губки исходил запах хлорамина, и этот запах был чудесен.

– Это не фокус, – сказала полковник Хэндельман. – Здесь смесь хлорамина и геля «Чистая зелень». Возможно, не слишком полезно для кожи, и пить ее нельзя, но она отлично справляется со своей работой. Взрослая плесень не любит гель, а споры – хлорамин.

– Хлорамин их не убьет, – сказала я, силой заставляя свои руки лежать. Меня буквально тянуло схватить губку, оттереть лицо, а потом – и всю комнату. Но я не доверяла полковнику – она могла схватить губку и унести после того, как я сдамся.

– Я обработала хлорамином тарелку, на которой лежали овощи, убившие мою жену, и плесень выросла вновь.

Я произнесла это ровным монотонным голосом, и это прозвучало как заклинание.

– Хлорамин не убьет все споры, – мягко отреагировала полковник, – только некоторое количество. Но он убивает достаточно, чтобы быть нам полезным.

Существовало два вида спор – репродуктивные и покоящиеся. Репродуктивные меньше, слабее, но их больше числом. Покоящиеся споры – хламидоспоры – больше размером, сильнее и могут выживать даже в самых суровых условиях. Их гораздо труднее убить. Структура созданной нами плесени несла в себе черты плесени природной, с одной стороны, и созданной человеком, с другой. Она была родственницей как губке, лежащей на моей груди, так и грибу, который вырастает на лужайке после сильного дождя. Я ела эти грибы. Я видела и полезные, и ядовитые шляпочные грибы, погибшие под толстым слоем серой плесени. Когда они появились, проект «Эдем» стал еще более двусмысленным.

– Вы нашли способ убивать хламидоспоры? – спросила я помимо собственной воли. Задав этот вопрос, я посмотрела на полковника. Она сменила форму; грязи на ней больше не было, хотя на полу грязь оставалась, уродуя и профанируя чистоту комнаты.

Полковник улыбнулась:

– Пока нет.

В ее улыбке не было особой радости, но оттенок сдержанной удовлетворенности был.

– Помойтесь, – сказала она, – я скоро вернусь.

Она повернулась и вышла. Автоматически я перевела взгляд вниз, на источник плещущего звука, который сопровождал ее первое появление. Ведро мыльной воды с хлорамином было лучшим из всего, что я видела после смерти Никки. Я снова заплакала, но на этот раз мне было наплевать.

Выбраться из постели мне было не просто. Тело мое ослабло, истощенное месяцами странствий по серому миру в ожидании, когда он наконец заберет меня. В конце концов, единственным способом выбраться из постели было просто выпасть из нее. Вытащив из руки иглу, я перевалилась через край койки и нелепым мешком костей и тощей плоти рухнула у ее края. Подползла к ведру с губкой в руке, смыла грязь с лица и принялась смывать грязь с мира.

Конечно, мне следовало надеть перчатки и толстые джинсы, чтобы защитить кожу рук и колен от воздействия химикатов. Все, что было у меня, так это тонкий больничный халат да голая кожа рук, которая так долго оставалась испачканной. Мне же нужна была только чистота. Поэтому я склонилась над покрытым пятнами грязи линолеумом и терла его, пока кожа на моих пальцах не потрескалась, и они не стали кровоточить. Все следы грязи были уже стерты с пола, а я все мыла и мыла пол, и остаток воды в моем ведре стал темным и густым как вчерашний кофе. Все это время я плакала, сводя насмарку работу машины, обеспечивавшей внутривенное вливание. Но это было здорово, по-настоящему здорово, потому что теперь я была чистой.

Когда силы оставили меня, я уронила губку и рухнула там, где была, лицом в пол, в окружении восхитительного, чистого запаха хлорамина. В первый раз с тех пор, как я держала в руках хрупкий череп своей дочери, отполированный плесенью, я понимала: все, что происходит, – реально.

Это не сон и не мечта.

* * *

Полковник Хэндельман разбудила меня, слегка ткнув кончиком пальца под ребро – достаточно сильно, чтобы сделать больно, и достаточно мягко, чтобы не оставить синяка.

– Как вы себя чувствуете, доктор Райли? Лучше? Как вполне разумное человеческое существо. Или нам еще на некоторое время оставить вас купаться в собственном горе и отчаянии? Уверяю вас, мое начальство это не одобрит.

– Ваше начальство послало вас найти меня и арестовать за совершение тяжкого преступления, – сказала я, перекатившись на спину и уставившись в потолок, божественно чистый, божественно стерильный. Ничто, даже паутинка, не искажала его совершенного облика. Рай, да и только.

– И я не знаю, что они прикажут вам сделать со мной.

Уже произнося эти слова, я понимала, что я неправа, и груз моей ошибки ложился на меня весом огромной горы.

Они могли запереть меня в комнате, куда выходил бы канализационный люк. Они могли бы говорить со мной о шести миллиардах погибших и конце цивилизации; а когда не помогло бы и это, они нашли бы в своих компьютерах все фотографии Никки и Рейчел и проигрывали передо мной бесконечное слайд-шоу того, что я безвозвратно потеряла.

Они могли бы сесть передо мной и медленно, в деталях, не щадя меня в подробностях, объяснять, в чем состояла моя вина, и я бы верила им безоговорочно, потому что они говорили бы сущую правду. Было так много всего, чем они могли бы меня наказать, и я заслужила это наказание, каким бы оно ни было мучительным.

– Мне приказали освободить вас, – спокойно сказала полковник, – а наказание вам будет такое.

Она помедлила, словно набиралась сил, и продолжила:

– Вы будете знать, что в мире был рай, было некое безопасное место, где царила… как звучит это слово? Да, царила чистота. Вы будете знать, что в этот рай дорога вам закрыта, что вы отвергнуты, и когда мы все станем жертвами разложения, вы будете знать, что это – ваша вина. Мир рухнет, и, если вы проживете достаточно долго, чтобы быть тому свидетелем, вы должны знать, что каждый умирающий будет умирать с вашим именем на устах.

Я смотрела на нее во все глаза.

– Вы не сделаете этого!

Но в глазах полковника не было ни жалости, ни прощения. Только холод, который сквозил во взгляде той черной собаки перед тем, как я опустила прут арматуры на ее череп, да пустота, которая поселилась во взгляде Никки перед тем, как мягкое чудовище забрало ее жизнь.

– Сделаем.

Я села, едва не поскользнувшись руками на все еще влажном полу.

– Что вы хотите? – спросила я. – Вы сказали, я должна начать действовать как разумное существо, но вы и слова не сказали, что я должна делать.

– О, прошу меня простить, доктор Райли! Я предполагала, что вы должны были сообразить. Вы же так умны!

Полковник приблизилась и склонилась ко мне:

– Вы должны уничтожить хаос, который вы создали.

Я медленно подняла глаза:

– Что?

– Мы хотим, чтобы вы исправили свою ошибку. Вам будет предоставлено все, что требуется, и когда вы все сделаете, то будете свободны. Ни штрафов, ни последствий. С вами останется только ваша совесть. Мы даже не будем афишировать вашу роль в этой катастрофе. Сейчас это сделать просто, поскольку все средства массовой информации уничтожены. Вы даже сможете стать героем, если это то, чего вы хотите.

Я хотела не этого. То, что мне было нужно, так это маленький домик со студией в лишней комнате да смеющаяся черноглазая женщина, которая лакомилась бы дыней, которую я не смела тронуть. Мне нужна была одиннадцатилетняя девочка, кривящая губки при виде своей матери, которая танцует в гостиной как чокнутая. То, что мне было нужно, погибло, похоронено и никогда не вернется.

Но был еще и хаос. Хаос и некая пока неизвестная комбинация химических препаратов, некая последовательность энзимов, которая сможет уничтожить его.

Я села.

– Вы сказали, два процента населения имеет нужную комбинацию цитокинов и энзимов?

– Да.

– А какой процент имеет одно из двух и кто из них показал высокую степень сопротивляемости перед гибелью?

– Я не знаю, но мы можем предоставить вам цифры.

– Сколько людей осталось?

Это был большой вопрос; без ответа на него все остальное выглядело бессмысленным. Если нас слишком мало, то все мы – как Никки, как Рейчел, как черная собака – уйдем в серый мир, который воцарится уже повсеместно.

Полковник Хэндельман улыбнулась:

– Достаточное количество.

Все исправить будет нельзя. Не вернуть того, что потеряно. Я позволила Рейчел съесть дыню, я разрешила Никки стянуть сок. Это я почти уничтожила мир. Было бы только справедливо, если бы именно я попыталась возродить его.

Я поднялась с покрытого хлорамином пола, не сводя взгляда с полковника.

– Мне нужна одежда.

– Это вам дадут, – ответила она. – Добро пожаловать в команду уборщиков, доктор Райли.

– Спасибо, – ответила я.

Нужно было браться за работу.

Лайф Шэлкросс[9]

Лайф Шэлкросс живет в Канберре, Австралия. Перед ее парадными воротами на дереве живет опоссум, а по ночам кенгуру периодически навещают ее палисадник. Ее работы появлялись в «Ауреалис» и нескольких австралийских антологиях умозрительной фантастики. В настоящее время она является президентом Гильдии умозрительной фантастики Канберры. Если семья, писательское ремесло и основная работа не отнимают у нее время и энергию, она играет на скрипке (причем плохо). Сейчас она работает над своим первым романом. Лейфе можно найти в Интернете по адресу leifeshallcross.com и в Твиттере по адресу @leioss.

Блуждающая звезда

Экспонат 42: «Одеяло Джесси». Образчик крайне редко встречающихся «лоскутных одеял на память», относящихся к началу двадцать первого века. Художник неизвестен. Материал – различные виды ткани.

Этот образчик текстильного производства примечателен прежде всего тем, что смог пережить столь бурный период истории, а также тем, что был создан из кусочков ткани детской одежды, а не из специальных наборов промышленного производства, столь популярных в Австралии той поры. Экспонат отличает чрезвычайная хрупкость, обусловленная как разнообразием состава использованных тканей, так и его возрастом. Следует учесть также и условия, в которых поначалу существовал экспонат.

Одеяло являет собой комбинацию тканей как ручной, так и машинной выделки. Изготовлено же лоскутное одеяло вручную.

На изнаночной стороне вышита надпись: «Джесси с любовью от мамы. 2017 год».

* * *

Я осознаю, что уже десять минут сижу, вперив взгляд в пространство перед собой, в своей машине, стоящей на дорожке, ведущей к моему дому. Денек превосходный. Светит солнце. Сад цветет. На дереве возле ворот – ящик, в котором живет опоссум. Зверь внутри и спит – я вижу его уши, а на спине, свернувшись клубочком, – детеныш.

Из заднего садика доносятся торжествующие вопли, и через мгновение оттуда появляется смеющаяся Джесси. Она промокла до нитки. Обернувшись на бегу, она бросает в брата водяную бомбу.

Рядом со мной, на сиденье машины, пакеты с покупками. Я потратила все, что оставалось на моем счету на банки с консервированными печеными бобами и пакеты пасты. Спичек в магазине уже не было. Гэвин все последнее время запасается бензином. На кассе я поймала себя на мысли, что думаю о поездке в супермаркет на следующей неделе, после очередной получки. И тут на меня нашло: это все!

Лоскутное одеяло состоит из двенадцати блоков, каждый из которых сконструирован на основе трех определенных типов ткани, уложенных в рисунок, именуемый «блуждающая звезда», основу которого составляют комбинации из девяти различных кусков. Ткани, составляющие первый блок, таковы: хлопковая фланель с рисунком розовых кроликов, розово-белая полосатая хлопковая ворсистая ткань, а также сиреневая хлопково-полиэстерная ткань с машинными украшениями и машинной вышивкой, изображающей маленькие розовые цветы. Все три ткани – типичный материал, из которого в начале двадцать первого века изготовлялась детская одежда.

* * *

Я не могу их отправить. Не могу. Стоит мне подумать об этом, останавливается дыхание. Этих малышей я поднимала. Их я люблю больше всего на свете. Чтобы усыпить их, я гладила им головки, и рука моя немела. Я терзалась вопросом, до какого момента кормить их грудью; я часами протирала им органические овощи через сито. Я читала им или пела каждый вечер их жизни. Я посещала их футбольные матчи и силком заставляла заниматься музыкой и учить уроки. Я находила потерянные ими библиотечные книги и пулей неслась в школу, чтобы в срок доставить забытые моими детьми пакеты со школьным завтраком.

Последние одиннадцать лет я отслеживала все стороны их жизней. И они доверяют мне это. Думают, что я буду делать это и дальше.

Как я их отошлю? Кто сможет сделать для них хотя бы половину того, что делаю я?

* * *

Блок три состоит из трех видов хлопковой материи: тонкий голубой деним с остатками декоративных элементов, белый хлопковый поплин в красный горошек, а также розовая хлопковая тканая материя, содержащая пятна краски.

* * *

Я вношу пакеты в дом. Гэвин сидит в углу и смотрит телевизор. Он напряжен, словно ждет, что сейчас сообщат что-то крайне важное. На экране новый ведущий интервьюирует какого-то ученого. Мои пальцы зудят – насколько сильно мне хочется переключить канал. Ничего нового, все как всегда.

С тех самых пор, как неделю назад появилась эта новость, на экране – бесконечное пережевывание того, что произойдет. Волны огня и ударные волны. Мегацунами. Глобальные землетрясения. Огненный дождь и облака пепла, которые на годы закроют солнце. Парень на экране из тех, кто любит факты позабавнее. Но теперь он невесел – у него есть дети.

Гэвин поворачивается и смотрит, как я вхожу. Лицо его серьезно.

– Они объявили эпицентр, – говорит он. – Это в сорока километрах от Батраста.

Так близко!

– Правительство убеждает нас не предаваться панике, – искренним тоном заявляет интервьюер.

– Паника бессмысленна, – кивает головой ученый. – Она не предотвратит удара.

* * *

Блок четыре представляет собой загадку. Если прочие блоки состоят из кусочков материи, которые несут в себе некие женские качества, то четвертый блок состоит из трех фрагментов с явно мужской тематикой. Первый фрагмент – мягкий бледно-голубой хлопково-полиэстерный велюр. Остальные – черная хлопковая фланель с ярким рисунком черепа с костями и хлопчатобумажный тик с голубым камуфляжным рисунком.

* * *

Следующий сюжет в новостях – переговоры правительства с ключевыми союзниками по поводу приема детей. Об этом было объявлено прошлым вечером.

Оказывается, все будет очень плохо. Пока эта новость не появилась, я надеялась на спасение, и в голове моей даже складывался романтический сюжет: бегство, возрождение и финальный триумф. Триумфа не будет, как и возрождения.

Делаю чай для себя и кофе для Гэвина, задавая себе вопрос: как долго свежее молоко будет оставаться частью нашей жизни? Несу чашки и присоединяюсь к мужу на нашем любимом кожаном диване, сильно потертом в те годы, когда он служил нашим детям, не очень заботившимся о сохранности мебели. Я готова выдержать ужас новостей ради возможности посидеть с мужем и выпить чаю, пока дети весело кричат за стеной дома. Я приклоняюсь к теплой мощи его плеча: мы сидим нога к ноге и смотрим на говорящие головы на экране.

Неужели перспективы так мрачны?

– А где-нибудь будет не так ужасно? – спрашиваю я.

Гэвин пожимает плечами.

На экране – рекламные объявления для родителей, желающих разместить своих детей в Англии, Канаде или США. Но только детей. Мир готов принять только детей. Взрослых же с обреченного континента никто не ждет.

Гэвин качает головой.

– Когда произойдет столкновение, – говорит он, – весь мир превратится в ад.

Что будут без нас делать наши дети, которые еще даже не стали подростками? И будут ли они вообще вместе?

Все, о чем я могу думать, так это о старой кинопленке сороковых годов прошлого века, на которой показаны эти крошечные одинокие существа, одетые в черное и белое: они покидают корабль, сжимая ручки своих картонных чемоданчиков, и взирают на все вокруг большими испуганными глазами. Вспоминаю истории о братьях и сестрах, которым так и не суждено было увидеться, о детях, которые так и не воссоединились со своими родителями. Вспоминаю, как правительство, много лет спустя, приносило свои извинения всем брошенным, отвергнутым и забытым. Детям, которые томились в бездушных лагерях, попали в руки безразличных, а то и бесчестных людей. Нет причин думать, что на этот раз все будет не так. Зато есть причины полагать, что будет еще и хуже.

Нат, с огромным помповым водяным ружьем, проносится мимо окна. Ему семь лет, и его улыбка обнажает прорехи на месте выпавших молочных зубов. Мокрые волосы стоят на голове торчком. Нет, я не смогу их никуда отправить.

У меня никого и нет за границей – ни одного родственника за пределами Австралии. Никого, кто мог бы приютить их и любить хотя бы вполовину того, как люблю их я. Никого, кто стал бы бороться за то, чтобы их накормить, когда небеса потемнеют, а сады будут гореть.

* * *

Блок шесть любопытным образом скроен из красной, черной и белой материи, очевидно, вырезанной из школьной формы: номер школы различается на кусочках красной ткани. Прочие ткани – красный и белый хлопково-полиэстерный гринсбон, а также черный хлопковый тик. Блок украшен красной атласной лентой для волос, нашитой на изображение звезды.

* * *

– Джесс сказала, ее учителя сегодня не было, – сообщаю я Гэвину, пока готовлю обед. – Учитель Ната работал, но еще трое из педагогов не появлялись. И половина детей отсутствовала.

– Да, они сказали, что закроют все школы к концу следующей недели, – говорит муж. – Нам нужно уехать еще до этого.

– Отправим их в школу завтра? – спрашиваю я.

Даже не знаю, как вести себя в отношении детей: притворяться, что все идет как обычно, или же держать их дома им… и что? Целый день обнимать да ласкать?

– Давай, отправим, – говорит Гэвин. – У нас будет время упаковаться. Нужно кое-что отсортировать.

В этот момент мне хочется протестовать. Он такой чертовски практичный. На него как будто никакого впечатления не производит весь этот грядущий Конец Света. Когда о нем объявили, Гэвин словно включил операционный режим, сфокусировавшись на подготовке к отъезду. Но насчет завтрашнего дня он прав – это для детей, может быть, последний шанс увидеться с друзьями.

– Тина отправляет своих детей за границу, – говорю я.

Не знаю, зачем я это делаю. Мне об этом даже думать трудно.

– Я сегодня видела ее в школе, – продолжаю я. – Она сделала обоим детям татуировки.

– Что? – Гэвин ошеломленно смотрит на меня.

– Их имена, даты рождения. А внизу – имена Тины, мужа и брата.

– О господи! – говорит Гэвин.

Я поначалу думала, что Тина сошла с ума, но теперь мне жаль, что я этого тоже не сделала. Но увы! Когда я ехала мимо тату-салона, он был уже закрыт.

Гэвин обнимает меня, и я понимаю, что я вновь смотрю в пустое пространство перед собой. Глаза мои полны слез.

– Мы не станем их никуда посылать, милая, – говорит Гэвин уверенным тоном. – Они остаются с нами.

Но как мы сможем обеспечить безопасность детей? Вдруг мы оставим их с собой, а с нами что-нибудь случится?

Господи, как же я хочу, чтобы они понимали, как мы их любим и как хотим для них совсем другой жизни!

* * *

Подкладка лоскутного одеяла – хлопковая бязь с растительным рисунком. Ткань идентифицирована как элемент пухового покрывала от дизайнера Лауры Эшли из ее детской серии 2008 года.

* * *

Как только дети ложатся спать, Гэвин выносит в зал наши туристические принадлежности. Если бы не то, что показывают по телевизору, я решила бы, что мы планируем уик-энд на побережье. Но это не так. Через несколько недель побережья не станет.

Действительность такова, что ни одно место на Земле не избежит последствий столкновения. Некоторые места, такие как Новая Зеландия, Папуа – Новая Гвинея, Гавайи, острова Тихого океана, будут полностью уничтожены – так же, как и восточное побережье Австралии. Остальной мир будет гореть и умирать с голоду.

Поэтому уехали немногие. Элеонор успела к сестре в Лондон до того, как англичане закрыли границы. Уехала срочно, толком ничего не взяв. Их прекрасный дом стоит пустым. Перестроенный в прошлом году, забитый антиквариатом и электроникой. Теперь уже бесполезной. Наверное, все это сгорит, если не достанется мародерам. Вряд ли я когда увижусь с Элеонор, а моя дочь уже не сможет поиграть с Изабель, своей лучшей подругой со времен подготовительной школы. Никогда им уже не сидеть босиком в домике на дереве, не есть вместе мороженное, не распевать хором под поп-мелодии из айпода, принадлежащего Джесси.

* * *

Блок семь известен как «Зеленый блок». Логотип с рисунком дерева и облаков окружен надписью «Зеленая команда». Рисунок выбит сразу на двух типах ткани: темно-зеленом хлопке и неокрашенном коленкоре. Третий тип ткани – легкий голубой деним с полосами цвета травы.

Сегодня вечером в школе предполагалось заседание школьно-родительского совета. Мы планировали провести в следующем месяце соревнования на выдержку и выносливость. Я вспоминаю о заседании, когда выношу мусор и кое-что, что подлежало переработке. Не знаю, будет ли кто-нибудь завтра забирать контейнеры. Стою на улице в темноте и спрашиваю себя: для чего это все? Все эти усилия по спасению окружающей среды! Большой Барьерный риф, бассейн реки Мюррей-Дарлинг… Какая глупость!

* * *

Ткани, на основе которых создан блок восемь: простая светло-голубая хлопково-полиэстерная ткань, ярко-голубое синтетическое полотно, которое, вероятно, являлось частью формы футболиста, и белая, грубой вязки, хлопчато-бумажная ткань с рисунком, основанным на образчиках детского творчества. На белых фрагментах видны имена: Джесси, пять лет, и Изабель, 4 года 8 месяцев. Блок декорирован значками отличия скаутских организаций.

* * *

Убеждаю детей подготовиться к завтрашним урокам. Потом мы катаемся на велосипедах. На главной игровой площадке примерно половина детей против обычного их количества – играют в мяч, карабкаются на шведскую стенку. Я ловлю обрывки разговоров, которые ведут другие родители. Большинство надеются, что власти скажут им, что делать. Я вспоминаю вчерашние новости. «Не предавайтесь панике!» – вряд ли это адекватная программа действий. Так много вопросов и так мало информации! Как далеко на запад нужно ехать? Будут ли эвакуационные центры? И будет ли в них смысл?

Вернувшись домой, я вновь застаю Гэвина у телевизора. И опять, вместо того чтобы сообщить что-нибудь полезное, новости наполнены громогласной риторикой. Ох уж этот Великий Австралийский Дух! Сплотимся в Минуты Кризиса! Выдержка и Взаимопомощь! Нам нужна будет международная поддержка. Помощь. Нам! Австралийцам! Это смешно!

Я иду в комнату Джесси, чтобы собрать кое-какие ее вещи. На кровати лежит ее голубая скаутская форма. Черт! Сегодня же среда, а у нее по средам собрание скаутов. Не знаю, плакать мне или смеяться. Это первый раз за всю ее жизнь, когда она приготовила форму сама, без напоминаний.

Господи! Именно сейчас!

* * *

Блок десять более прочих с течением времени подвергся изменениям, поскольку для его создания использовались самые различные типы тканей. Бледно-желтый хлопково-полиэстерный материал с рисунком позволяет предполагать, что этот фрагмент взят с сувенирной футболки из Новой Зеландии. Кусок вискозного полотна содержит фрагмент традиционного рисунка с фиджийского саронга. Третий тип – черная хлопковая бязь, обильно украшенная вискозной вышивкой и нитками декоративного бисера, вероятнее всего, привезенного с Бали, Индонезия.

* * *

Чуть позже, утром, в новостях прошли отчеты о протестах в Китае и Индии в связи с возможным наплывом беженцев из Австралии. В отношениях с этими странами мы давно сожгли мосты. А вот традиционные союзники относятся к нам с большим сочувствием. Но и у этих стран масса своих проблем, и они не менее, чем мы, растеряны перед лицом неумолимой опасности.

Что произойдет с миром, в котором иссякнут ресурсы, а многие страны станут совершенно необитаемыми? Куда должен отправиться в поисках нового дома целый континент, все двадцать три миллиона (конечно, меньше, если учесть тех, кто погибнет при катастрофе)? Мы не говорим и о тех людях, в других странах, кто погибнет от более отдаленных последствий удара. Население только в одной Японии приближается к ста тридцати миллионам человек.

Можно ли ожидать, что щедрость и сочувствие к ближнему станут принципом жизни в ситуации, когда каждый из нас вынужден будет бороться за жизнь?

* * *

Блок двенадцать – нечто уникальное. Три типа тканей, из которых он состоит, гораздо старше, чем прочие материалы, из которых состоит лоскутное одеяло. Самый старый – льняное полотно, датируемое началом двадцатого века, значительно пожелтевшее от времени. На нем мелкие складки и ручная вышивка, характерная для крестильных рубашек того времени. Хлопковая набивная ткань с растительным рисунком относится к семидесятым годам двадцатого века. Третий фрагмент – синтетическая ткань с морскими мотивами, что говорит о том, что он имеет отношение к одежде мальчика, жившего в шестидесятые-семидесятые годы двадцатого века.

* * *

Мы с Гэвином заканчиваем ланч, когда звонит телефон. Пьем вино из бутылки, припасенной в буфете. Нет необходимости хранить его.

В телефонной трубке – мама.

– Привет, дорогая! – говорит она солнечным тоном, который принимает всегда, когда хочет меня на что-нибудь напрячь.

«Это мама», – показываю я губами Гэвину и закатываю глаза.

– Я думаю, нам следует поговорить о том, что мы все будем делать, – произносит она.

В первый момент я не понимаю, о чем идет речь.

– Что мы будем делать когда? – спрашиваю я.

– Куда мы поедем, когда, – отвечает мама. В голосе ее неожиданно начинает сквозить обеспокоенность.

– О! – и я смотрю на Гэвина. Тот хмурится.

– Мы с Гэвином думаем уехать завтра, до выходных. Чтобы не попасть в пробки. К пятнице, наверное, будем уже в Аделаиде.

Тишина.

– Вы едете одни?

Мне приходится соврать:

– Нет, мама.

Слишком поздно. На той стороне линии – тяжелый вздох.

– Вы же собирались… – ее голос дрожит. – Вы не подумали о том, чтобы помочь мне с отцом? А как быть с твоим братом?

– Успокойся, мама, – говорю я. – Я как раз собиралась позвонить.

Ложь.

– Я тебе перезвоню. Успокойся. Я тебя люблю.

Правда.

Я отключаюсь. Несколько мгновений чувство вины непереносимо, но потом его вытесняет неожиданный порыв ярости. Как она могла думать, что меня могут занимать вещи, не имеющие отношения к безопасности моих детей? Мне хотелось крикнуть ей: «Позаботься о себе самой!»

Моя злость исчезает так же быстро, как и появляется. Я не отрываясь смотрю на телефон, зажатый в руке.

Как могла я забыть о собственной матери? Как я могла злиться на нее за то, что она захотела поехать с нами? Захотела быть вместе с внуками?

Более ужасной вещи произойти не могло. Именно туда ведет меня необходимость? И всех нас тоже? Неужели мы потеряем всякую способность заботиться о ком-либо, кроме себя? Я поступаю так с собственной матерью – что же нам ожидать по отношению к себе от наших друзей? От соотечественников на другом конце страны? От всего остального мира?

Гэвин протягивает руку через кухонную стойку.

– Поезжай к ним, собирай их, – говорит он.

В его голосе – дрожание, которого я прежде не слышала.

– Семья должна быть вместе.

Он встречается со мной взглядом, хотя его глаза полны слез. Родители Гэвина в Брисбене, за двести километров от нас к северу. Он их может никогда не увидеть.

* * *

Лоскутное одеяло Джесси замечательно тем, что пережило катастрофу падения огромного астероида и все трагические события последующих десятилетий. Чем интересен этот образчик рукоделия, так это тем, что он открывает нам своеобразное окно в жизнь австралийских семей начала двадцать первого века. Мы ничего не узнаем ни о Джесси, ни о ее семье, ни о том, где она провела свое детство. Но во фрагментах ткани, из которых мать Джесси сшила это лоскутное одеяло, мы видим отблеск детства этой девочки. И кое-что еще: это одеяло представляет собой свидетельство той любви, что питала к Джесси ее мать, свидетельство, которое смогло пережить одну из самых страшных мировых катастроф и дожить до наших дней. Мы можем только размышлять об истории маленькой девочки, для которой было сделано это лоскутное одеяло и надеяться, что она, как и одеяло, пережила катастрофу.

Бен Х. Уинтерс[10]

Бен Х. Уинтерс. Его роман «The Last Policeman» удостоен «The Edgar Award» и «Amazon.com Best Book 2012». Другие работы: «The Secret Life of Ms. Finkleman» (номинировался на «The Edgar Award»), сиквел «The Mystery of the Missing Everything», психологический триллер «Bedbugs», два пародийных романа: «Sense and Sensibility and Sea Monsters» (бестселлер «Нью-Йорк таймс») и «Android Karenina». Журналист, драматург. Живет в Индианаполисе и на сайте BenHWinters.com.

Небеса спускаются на Землю

Пи медленно поднимается на ноги, покачиваясь и испытывая покалывание во всех частях тела; невозможный, немыслимый голос Бога заполняет все ее существо.

«СЕЙЧАС!» – говорит Бог, и громовой голос, мелодичный и мощный как басовые ноты органа, разносится по окрестностям, подобно звуку канонады.

«СЕЙЧАС НАЧНЕМ!»

Только представьте себе, что она должна чувствовать: наконец, после ожидания длиной в жизнь в ее сознании – и ошибки быть не может – звучит величественный всепобеждающий голос всемогущего Бога.

Выпрямившись, ошеломленная Пи стоит, превозмогая дрожь, и, осматриваясь, вглядывается в пространство по ту сторону стены, где на окраинах мерцает огонь костров. Сзади нее – башни города. Она не видит Бога; она знает, что он не явится ей воочию. Смущенная и подавленная, Пи понимает: Бог невидим, но слышим. Именно так Его всегда описывали те, кого она знала – Бог вездесущ, но не для желающих видеть, а для понимающих и принимающих.

Пи не видит Его, но наконец – как долго она ждала этого! – слышит. Слышит, как Он говорит, как голос Его разносится вокруг подобно волнам бесконечного океана.

«ГОТОВА ЛИ ТЫ ПРИНЯТЬ МЕНЯ, КАК Я ПРИНЯЛ ТЕБЯ, ДИТЯ МОЕ?»

О, этот голос, уверенный и сильный. Голос зверя, голос святого, голос нежного, готового приласкать гиганта. После стольких лет отсутствия этот голос звучит как легкое дуновение ветерка, щекочущего поверхность спокойного пруда. После горя, страданий и страха последних двух дней он смягчает ей душу и возвращает ей жизнь. Подняв голову, Пи вдыхает запах кипящей серы, несущийся с окраин. Она все еще стоит у стены, куда они с Робертом носили тела, чтобы похоронить. Они поставили себе задачу похоронить все трупы, тела всех людей в мире, за исключением собственных. Но потом Роберт неожиданно напал на нее, чтобы и ее причислить к уже захороненным, но в ней неожиданно родились невероятные силы и, повинуясь инстинкту, Пи использовала их, перебросив Роберта через ограду, где и он стал жертвой смерти.

Теперь все это кажется сном, от которого она наконец пробудилась. Голос Бога – это новый день. Голос Бога – это занавес, поднятый над миром мертвых.

«МЫ СОЗДАДИМ НОВЫЙ МИР», – говорит Бог, и его голос звучит как колокол, возвещающий приход нового дня. Роберта больше нет, и никого больше нет, и осталась только она, одна – тринадцати лет от роду, последний человек в этом мире, и наконец – с Богом, которого она ждала так долго.

«ТЕПЕРЬ ТЫ ЕДИНА И НЕДЕЛИМА, А ПОТОМУ МИР МОЖЕТ НАЧАТЬСЯ», – говорит Бог, и голос Его звучит словно колокол.

– Но что это значит? – шепчет Пи.

«РАБОТА, ДИТЯ МОЕ. ПОРА БРАТЬСЯ ЗА РАБОТУ».

Волна радости охватывает Пи. Ну, конечно же! Да! Именно так! За работу!

Она отворачивается от стены, окружающей окраины, и, повернувшись, быстро идет к городу.

* * *

Все умерли вчера утром. Все слышали голос Бога; все, но не Пи. Несколько лет назад Бог начал говорить людям мира, когда и как они должны «обратиться в обратимое», и вчера все повиновались. Теперь же жива только Пи, и она держит путь через оставленный позади мир, назад, в опустевший город, чувствуя, как наливаются в ней силы, с каждым шагом все более уверенная в себе, все более мощная и властная.

Потому что наконец Бог говорил с ней. Не и с ней тоже. А только с ней.

«ДИТЯ МОЕ!» – говорит Бог, и, остановившись, Пи оборачивается и поднимает голову, словно хочет принять в себя все сияние солнца.

«ВСЕ ПРИШЛО В УПАДОК».

На мгновение ей овладевает беспокойство. Она морщит лоб и моргает. Мир пугает Пи, и она не понимает, что Бог имеет в виду. Но Бог лишь повторяет: «УПАДОК!» И тяжкая печаль звучит в его голосе. Упадок.

Но стоит Пи войти в город, как она уясняет, что имел в виду Бог. Не в том дело, что все умерли и мир опустел. Мир всегда пребывал в упадке, и именно это Пи видит теперь; всегда, но она этого не замечала.

Она продолжает идти – туда и сюда, поворачивая на перекрестках налево и направо, обходя пустые автомобили, пробираясь под тентами у входа в безлюдные магазины. Бог не сказал, куда ей идти, она сама выбирает свой маршрут.

Упадок. Пи оказывается на маленьком островке безопасности в самом центре города, в тени тощего бурого дерева. Она видит, как мал мир, каким крошечным был он всегда. Мир, о котором она всегда думала как о чем-то огромном и сложном, оказался размером с мяч, с детскую игрушку. Простой рисунок на страничке их тетрадки.

И этот мир пришел в упадок. Дома обветшали. Дома уносятся стенами далеко ввысь, но они уже просели, а стекло потрескалось и покрылось пятнами. Дверные балки провисли. Куски камня выпали из оббитых по краям карнизов. Статуи отцо – основателей города, слегка склоненные, стоят тут и там, возвышаясь над заброшенными улицами, но они проржавели и покрыты птичьим пометом.

Мир, который Пи так любила, единственный мир, который был ей знаком, открылся перед ней таким, каким был на самом деле – старым и пришедшим в упадок.

«НАЧНЕМ!»

– Начнем? Но с чего и как?

Но Бог просто повторил: «НАЧНЕМ!»

Пи улыбается. Это даже не улыбка, а смешок; в конце концов, Пи – еще ребенок. Несмотря на то что она уже пережила и переживает сейчас, она все еще подросток. Еще на прошлой неделе она носилась по дворам, дерзила родителям, и дикая радость сменялась в ней ребяческой раздражительностью. Только прошлым вечером Роберт проник в ее спальню, признался, что втюрился в нее, и попросил разрешения поцеловать. И она разрешила.

Другая жизнь – другие времена.

«ДИТЯ! ДИТЯ МОЕ!»

Это не приказ. Бог ни на чем не настаивает. Это предложение, высказанное с любовью в голосе, нежная просьба. Ответ на это может быть лишь один. И Пи приступает.

Назовем это утром первого дня.

Одну за другой Пи осматривает наклонившиеся бурые башни. Переходит на другую сторону улицы от дома 32. Здесь жила Арно, ее подружка, милая смешная девочка со смеющимися глазами (теперь она мертва, как и все).

Здание пусто. Дверь полуоткрыта. Подобная молнии трещина прошла по центру стекла в одном из окон первого этажа. Пока Пи рассматривает дом, с балкона пятого этажа на землю сыплется ручеек ржавчины, похожий на грязный снег.

«ДИТЯ МОЕ!» – произносит Бог. Пи, моргнув, начинает. Вперив взгляд в неприглядную башню камней, которую представляет собой сейчас дом 32, и почувствовав вдруг тот же самый неожиданный прилив сил (который помог ей противостоять нападению Роберта), она вытягивает руки по направлению к дому, развернув ладони и пальцы, и сейчас же здание начинает обваливаться: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, кирпич за кирпичом, панель за панелью, камни и стекло – все сползает вниз, разбивается, и само здание с рокочущим грохотом опадает внутрь себя этаж за этажом. Пи совсем по-девчоночьи взвизгивает и, спохватившись, прикрывает рот рукой, пораженная произошедшим и удивленная теми разрушениями, которые она только что учинила.

В момент все кончено: дом 32 рухнул, и клубы пыли, вырвавшись из-под обломков, взметнулись вверх.

«О, ПИ!» – не скрывая своего удовольствия, говорит Бог, и она принимается прыгать и скакать, широко раскрыв озорные глаза, а внутри нее Бог смеется теплым смехом доброго дедушки.

Пи оборачивается. На островке безопасности, прямо напротив того места, где возвышался дом 32, стоит статуя, которую Пи помнит еще с тех времен, когда приходила к Арно, статуя, которую она никогда не любила: мать с ребенком, держась за руки, пристально вглядываются в небо над головой. Пи фыркает, на пару секунд концентрирует свое внимание на этой статуе, и та начинает дымиться, а потом взрывается, словно попкорн, – сперва мать, а затем девочка. Куски горящего металла взмывают в воздух и опадают, не задевая Пи. Стайка маленьких птичек, сорванная с места грохотом взрыва, суматошно удирает прочь.

От удовольствия глаза Пи расширяются. Чуть дальше по улице стоит дом 34, у которого желтая краска лохмотьями висит по краям входной двери. Пи фокусирует на доме взгляд и поднимает руки.

* * *

И так продолжаются день первый и ночь первого дня, и второй день, и вторая ночь. Все больше и больше работает Пи, без устали, без остановки. И Бог сопровождает ее – не давая наставлений, а только одобрительно посмеиваясь. Пи идет по городу, от улицы к улице, от дома к дому и от дерева к дереву, изливая свою волю на уродливый старый мир. Повинуясь только своему инстинкту, некоторые дома она не трогает, зато взрывает и поднимает на воздух целые кварталы, если того захочет ее внутреннее чувство.

И вот, наконец, в конце второго дня Пи перестает разрушать и начинает строить.

Используя только свою волю и свой дух, не прерываясь ни на мгновение, без страха и устали он расчищает руины поверженных зданий и на их месте возводит новые дома. Начать она хочет с той точки города, где когда-то стоял дом 32, но вдруг ей является идея, и на месте, где раньше стояла уродливая старая стеклянная башня, она решает возвести спиралевидный стеклянный дворец о ста комнатах ровно, каждая в разных тонах; и стоит ей подумать об этом, как дворец уже стоит и сверкает хрустальными ребрами.

Вернувшись к руинам, которые она нагромоздила на улицах города, Пи ставит на их месте новые сооружения. Каждое являет собой чудо свободного архитектурного гения, плод радостного творческого воображения. Вот пряничный домик, а вот величественный особняк, рядом с которым вознесся кукольный домик, увеличенный до человеческих пропорций. Там, где громоздился массивный приземистый дом 19, теперь ветвится здание в форме дерева с комнатами, каждая из которых врезана внутрь утолщений ствола наподобие жилища белки.

От радости Пи хлопает в ладоши. Танцует, лихо вращаясь на месте. Мир, новый мир встает вокруг нее.

«ОТЛИЧНАЯ РАБОТА! – говорит Бог, и Пи сияет. – ТЫ МОЕ ВСЕСИЛЬНОЕ ДИТЯ!»

Голос могуч и спокоен – как широкий звездный горизонт, рассыпающий серебро перед ее сверкающим взором.

* * *

На третий день наконец Пи доходит до Центрального храма, массивного, круглого в основании собора со стенами, прорезанными множеством окон и дверей. Пи вздыхает и складывает руки на груди, чувствуя внутреннее беспокойство. Трудно поверить, что все свое детство, всю свою жизнь она провела в тени этого убогого стеклянноглазого здания. А почему? Потому что ее родители боялись и этого здания, и работавших там людей – если бы эти люди узнали, что Пи глуха к голосу Бога, они бы ее забрали. Заставили бы родителей отказаться от нее, бросить.

Теперь никого уже нет. И родители Пи, и работники храма – все умерли. Осталась только она, Пи. Лукаво улыбнувшись, она поднимает голову, вздымает вверх руки, и Центральный храм взрывается изнутри, а когда пыль рассеивается, на его месте Пи возводит новый храм, в форме праздничного торта и совсем без дверей – любоваться можно, входить нельзя!

Сотворив это, Пи в первый раз испугалась – а не рассердится ли Бог за то, что она сделала с Его церковью.

«ПРЕКРАСНО! – говорит Бог. – ПРЕВОСХОДНО!»

Пи успокаивается.

– Спасибо! – говорит она и продолжает.

И на смену третьему дню приходит четвертый. Здание за зданием, улицу за улицей она делает мир лучше, чем он был до сих пор.

* * *

Мир всегда был таким – все время жизни Пи. Она никогда его не видела, но он выглядел именно так. С тех самых пор, когда его основали предки предков поколения Пи. Те, кого здесь оставили другие, – те, что отправились в странствие в поисках годной для жизни планеты. Оставшиеся, к роду которых принадлежала Пи, должны были ждать возвращения путешественников. Ждать и жить.

Но те так и не вернулись. Год за годом, десятилетие за десятилетием отцы-основатели делали то, что им было предписано. Они ждали, они жили. И когда отчаяние уже готово было заговорить в них, для них зазвучал голос Бога. Первой его услышала Дженнифер Миллер из дома 14, потом другие, потом все остальные. Бороться не было причины; не было повода делать этот мир прекрасным для жизни, потому что Бог сообщил им о будущем, и будущее их было коротким. Скоро, очень скоро они все должны «обратиться в обратимое».

Именно на это всегда указывал Роберт, и именно это так печалило и злило его все дни, пока Бог был с ними: после того как вслед за Дженнифер Миллер все стали слышать голоса, они были так очарованы смертью, что забыли, что это значит – жить. Все были так озабочены ожиданием того, как небеса опустятся на Землю, что перестали видеть мир, и мир стал медленно разваливаться на куски.

Роберта все это доставало. Пи до сих пор улыбается, вспоминая, как смешно он брызгал слюной, вздыхая и поминутно поправляя очки на носу.

Жаль, что он не дожил до этого, не увидел, как Пи уничтожает старый мир и строит новый.

В конце линии башен Пи видит отвратительный с виду автомобильный гараж, и сейчас же строение взлетает на воздух и превращается в пыль, а когда пыль рассеивается, на его месте образовывается поле зеленой травы с раскиданными тут и там купами деревьев, украшенных яркими желтыми цветами – точь-в-точь как Пи представила это в своей голове.

В конце концов, Роберт хотел именно этого – что бы все выглядело красивым. Чтобы мир был прекрасен.

Но когда Пи принимается изучать свое новое создание, смутная тень ложится на ее сердце.

И было это на закате, на закате третьего дня. И к этому времени уже много часов Пи не слышала голос Бога.

И когда, осознав это, она ужаснулась, ей явился вдруг новый голос. Голос тихий настолько, что едва различим.

«Будь осторожна!»

Пи напрягается, склоняется вперед, вертит головой из стороны в сторону, чтобы получше распознать слова, хотя знает, что источник голоса находится внутри нее, хотя и надеется, что больше его не услышит. Но голос является вновь:

«Подумай хорошенько!»

Хриплый шепот – как проржавевшее лезвие ножа, зазубренное и холодное.

«Берегись!»

Пи это все не нравится. Волнение теснит ее грудь, по большей части оттого, что она не знает, кто с ней говорит и откуда доносится этот голос. Когда с ней говорил Бог, все было ясно. Она ждала его всю жизнь, и наконец он ей явился. Но этот голос ей совсем незнаком; он скрежещет как металл, и чернота парит над ним густым красным туманом.

«Не верь, – говорит он. – Не верь».

И тишина.

Пи стоит на пустой улице и, переводя дух, оценивает содеянное. Она ждет, что Бог вновь заговорит с ней, надеясь, что он заполнит упавшую на город тишину, но ничего не происходит – молчание повисает над одиноким миром.

Она с новой настойчивостью принимается за дело, решив не обращать никакого внимания на этот новый голос. Закусив губы и пристально вглядываясь перед собой, идет дальше. Вот ее старый дом, номер 49. Здесь она родилась и выросла, здесь умерли ее родители, которых они с Робертом потом вытащили из кухни и спустили по лестнице башни. Пи моргает и превращает дом в игровую площадку с горками, качелями и лестницами.

* * *

Когда утром четвертого дня Пи выходит на улицу, она сразу понимает, что все изменилось. Нужно перестроить еще так много зданий, нужно снести так много уродливых электрических столбов, но Пи обуреваема беспокойством и страхом. Сила ее по-прежнему с ней, но нет ощущения значимости того, что она делает. Она просто поворачивает голову по направлению к сооружению, которое намеревается снести, вздыхает и просто смотрит, как оно обращается в руины. Все три предшествующих дня она ощущала себя магом, чародеем, волшебником; теперь же чувствует себя простым работягой, просто почему-то наделенным сверхъестественными возможностями. Бах! И здание рассыпается в пыль. Раз! И новый дом восстает на месте обломков. И снова, и снова, и снова – одно и то же, без вариантов.

Зачем все это? – говорит она про себя, вопрошая затем вслух:

– Зачем?

«ИДЕМ!» – слышит она голос Бога.

И Пли, веруя меньше, чем раньше, и любя Бога меньше, чем раньше, спрашивает:

– Куда?

«ИДЕМ СО МНОЙ!»

Бог ведет Пи назад, к окраинам, к границе выстроенного мира. Ведет вдоль стены, где Роберт попытался убить ее, а вместо этого она убила Роберта. Ведет туда, где она впервые услышала Его голос, и этот голос поставил ее на колени. Она понимает, что Бог знает – конечно, Он знает, потому что Бог знает все, – знает, что она утомлена, что ею овладели сомнения. Ее ждет новое чудо, и предвосхищение его укрепляет ее силы и волю. Пи выходит на окраины и видит по ту сторону стены бурлящее серное море, и вновь ощущение силы накрывает ее, и она смотрит в удивлении на то, как ядовитые воды, заполняющие все пространство до горизонта, закипают и паром поднимаются над поверхностью. Пузыри серы булькают и шипят, распространяя сильный запах, но потом запах исчезает, и там, на дне пересохшего моря, Пи видит тела своих родителей. Это ее отец и мать, которые спорили друг с другом, кто из них больше ее любит, которые и нежили, и ублажали, и защищали ее все недолгие дни ее жизни.

Разложение не тронуло тела, и они отлично сохранились. Хотя они и лежали долго на дне всепоглощающего красного моря, выглядят родители Пи так, словно просто спят.

«НАЧИНАЙ!»

– Но…

«НАЧИНАЙ, ДИТЯ МОЕ!»

Но звучит другой голос, противный первому, и он становится громче, он звучит взволнованно:

«Нет! Нет!»

Пи не обращает внимания на протесты. Остановиться она уже не в состоянии. Она пристально вглядывается в мертвые тела, лежащие на дне океана, склоняет голову, поднимает подбородок и, прищурив глаза, расплавляет стену. Сила ее взгляда столь велика, что земля начинает стонать, и обширные мили морского дна поднимаются, вставая вровень с берегом и превращаясь с ним в единое целое. Пи не отводит взгляда, и тогда тела встают и идут к ней.

Сердце Пи наполняет страх. Она отступает назад.

«Нет! – звучит протестующий голос. – Нет, ты же знаешь, что это невозможно».

Но голос Бога возражает:

«НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ! НЕЛЬЗЯ ЖИТЬ ОДНОЙ!»

И тогда спотыкающиеся тела родителей Пи протягивают к ней свои руки; плоть их возвращается к ним, но белые глаза их пусты.

«Нет!» – говорит тайный голос, и теперь сама Пи восклицает ему в тон:

– Нет!

Она содрогается в конвульсиях и кричит; силы оставляют ее. И она видит, как тела ее родителей оседают и падают на землю как трупы, коими они до этого и были.

Тишина и молчание воцаряются повсюду; мало-помалу и вера, и ощущение радости, и сила духа покидают Пи, бурля и пенясь, словно вода, истекающая из крана. Пи закрывает глаза, и жизнь представляется ей сном; но это не сон, и она вновь открывает глаза. Перед ней реальный мир, и ей необходимо знать, что происходит.

– Кто ты? – вопрошает она.

Бог молчит.

«Ты видишь… Ты видишь…»

– Помолчи! – говорит она тайному голосу и вновь обращается к Богу – тому, кто явился всем как Бог и голосом своим обрек на смерть ее родителей и всех людей планеты:

– Кто ты?

«ТЫ ДОЛЖНА ПОНЯТЬ!» – произносит голос и вдруг начинает колебаться – он колеблется, и неуверенность, которую Пи слышит в голосе Бога, лишает ее последних капель надежды и последних остатков веры. Тот, кто пел ей, наставлял ее и умиротворял, не мог быть Богом. Бог исчез. Бог, если он действительно Бог, не сомневается и не колеблется. Бог никогда не размышляет о том, что должен или не должен сказать. Пи смотрит на тела своих родителей, умерших теперь уж навсегда. Действительно, реально умерших. И чувствует ту крайнюю степень одиночества, которая открывается человеку, когда он наконец понимает, что Бог, которого он принимал душой, есть ложь, а смерть – это единственная и вечная реальность.

Но голос, который не принадлежит и никогда не принадлежал Богу, произносит снова:

«ТЫ ДОЛЖНА ПОНЯТЬ!»

* * *

Пока ей рассказывают историю, Пи вновь обходит свой мир – мир, который она сама создала. Идет по аллеям, которые выложила розовым известняком, по тротуарам, вдоль которых высадила цветущие деревья.

Но теперь, когда голос Бога уже не звучит для нее со всей своей ужасной мощью, она смотрит на созданное без особой радости. Как бы ей хотелось, чтобы все вернулось на круги своя; но то, что изменилось, обратить вспять уже нельзя.

Остановившись в центре города, Пи усаживается на то, что когда-то было тяжелой чугунной скамьей, а теперь превратилось в скамейку для влюбленных, смотрит на измененные горизонты города и ждет Его конца.

* * *

Они покинули старый мир. Обреченный старый мир, мир умирающий. Все, кто был жив и кто хотел жить, сели на корабли, держа за руки своих детей, забрав с собой все, что можно было забрать, и устремились на поиски нового места.

Обреченные дети обреченной планеты устремились к звездам.

Но в долгий и опасный путь отправились не все: люди разделились на тех, кто улетал, и тех, кто оставался. Оставался в мире, где теперь жила Пи, мире обветшавшем и едва пригодном для жизни.

Первые все мчались и мчались вперед, не сводя ищущего взгляда с пространств вселенной. Они обещали вернуться – тогда, когда найдут пригодное для жизни место. Они непременно вернутся за теми, кто остался, говорили они, улетая.

Проходили годы. Поколения сменялись новыми поколениями. Оставшиеся не теряли надежды. Днем и ночью они следили за небесами. Они создали свой маленький ветхий мир, застроив его так, как умели. Добыли воду, сконструировали водоводы. Они работали на пределе возможностей, не забывая ждать.

Все это Пи отлично знала. Это ее предки, оставленные улетевшими, построили маленький печальный мир, где она жила. Мир ее предков, мир ждущих и надеющихся, мир, уставший ждать и надеяться. Мир, который уже не следил за небесами и не верил, что те, Другие, когда-нибудь вернутся. Ничего удивительного не было в том, что Пи разрушила его с такой легкостью. Можно было ожидать, что он так легко превратится в пыль. Он не был построен на века – город из гипса, палаточный город, плывущий по просторам вселенной.

Но голос продолжает повествование, и говорит о том, чего Пи не знает, чего она не может знать. Он повествует о тех, кто рискнул двигаться все дальше и дальше, в то время как предки Пи боролись за выживание.

Те, другие, плыли и плыли по просторам вселенной; они пережили и великие потери, и великие испытания – пока не достигли удивительных мест, где можно было осесть и отдохнуть.

– Остановись, – тихо говорит Пи.

Все это входило в ее сознание, все находило место и обретало смысл. Разрозненные факты собирались в единую мысль.

– Перестань говорить они, – попросила она. – Говори мы.

Помедлив, голос согласился. Он подчинился Пи, как когда-то она подчинилась голосу.

«МЫ. МЫ НАШЛИ УДИВИТЕЛЬНОЕ МЕСТО, ГДЕ МОЖНО БЫЛО ОСЕСТЬ И ОТДОХНУТЬ».

Найденная планета была не просто пригодна для жизни; она была своего рода батареей, источающим энергию живым существом, на груди которого пережившие долгие страдания люди превратились в счастливый процветающий народ. Устроившись, они выросли и количеством, и силой.

В то время как их оставшиеся далеко сородичи едва сводили концы с концами, они сделали гигантский скачок в развитии. Каждое новое поколение обретало все более мощный потенциал. Болезни были уничтожены. Они забыли о том, что такое войны. Смерть была побеждена. Население росло и множилось.

А потом ты знаешь, что…

– Знаю, – прошептала Пи.

Тогда ты знаешь, что произошло потом…

Конечно, Пи узнала этот тихий голос: он шел не извне, а изнутри; это был ее собственный здравый смысл, указывавший ей на то, что ей давно следовало знать самой. Она содрогнулась, понимая, что ей предстоит, боясь того, что сейчас перед ней откроется.

История же тем временем продолжалась, подходя к кульминации, к ужасной развязке.

Те, другие, представляют сейчас совсем иную расу, иной вид. Они развивались так быстро, так мощно. И им потребовалось больше места. Бесконечное пространство – вот что стало их целью. Смерть была уничтожена, и чисто логически (или алгоритмически) они поняли, что им нужно все существующее пространство, все пространство вселенной. И они вновь отправились на поиски, наполняя небеса других планет огнями своих кораблей. Единым ударом уничтожали население и захватывали покоренные миры.

Все, за исключением одного.

– Нашего, – прошептала Пи.

– Да, – ответил голос Бога, на этот раз совсем тихий, более интимный, которым говорят с женщинами и маленькими детьми. Голос, который уже не гремел, а тихо вливался в ее сознание. И она поняла, что этот голос может быть таким, каким пожелает. Быть чем пожелает и делать что пожелает.

– Наши предки заслуживали большего. Наши сородичи.

Для своих сородичей завоеватели задумали нечто из ряда вон выходящее. Назови это надувательством, обманом или благословением – все одно!

– Они дали им дар Бога. Не просто смерть, но причину умирать.

Голос Бога уже не гремит, не перекатывается громовыми раскатами; тихий и вкрадчивый, он продолжает объяснять.

– Не просто смерть, а смерть как цель. Как благословение.

Пи сидит с закрытыми глазами, и слезы прожигают горькие дорожки на ее щеках. Она знала это, знала всю свою жизнь. Про все и про всех.

– Подумай об этом, дитя мое! Единым махом мы уничтожали прочие планеты, но твой народ… наш народ в лице двух поколений знал, что Бог ждет их. Два поколения, не знавших ужаса, не ведавших сожаления. Два поколения, которые смело смотрели вперед и вверх и не знали горя.

Пи плачет. Она одна и одновременно не одна на этой нелепой скамейке для влюбленных, которую сама и создала. И ей стыдно оттого, что она плачет не по своим родителям и не по миру, который столько пережил, а по себе.

– А что со мной? – спрашивает она. – Почему я не такая, как все? Почему я спаслась?

– Мы не знаем, Пи. Чтобы стать тем, чем мы стали, нам потребовалось в течении многих поколений жить на другой земле, под другим солнцем. А ты стала такой, какая ты есть, сама по себе. Как бабочка под стеклом. Ты такая одна. Ты – нечто особенное, Пи.

Она встает.

– Я не хочу быть чем-то особенным.

– Ты одна из нас, Пи.

– Я не хочу быть одной из вас.

«ИДИ И СМОТРИ!»

Голос вновь гремит раскатами. И это не один голос, это мириады голосов.

«ИДИ И СМОТРИ!»

И Пи ракетой взлетает вверх, не понимая, сама ли она это делает или кто-то делает это за нее, но тысячи голосов вновь наполняют ее сознание:

«СМОТРИ!»

Пи парит в воздухе и видит то, что она сумела сделать за три дня: она перестроила все дома, полностью изменила поверхность мира. Мертвую планету она превратила в уютное и удобное жилище.

«ТЫ ПОСТРОИЛА СОБСТВЕННОЕ БУДУЩЕЕ, ДИТЯ МОЕ».

– Нет!

Как она скучает по своим родителям! Как она скучает по тому миру, к которому так привыкла! Но будущее уже здесь, оно нисходит на нее, все ближе и ближе. Сейчас оно начнется – небо освещается тысячами огней, и это огни кораблей, которые заполняют собой весь горизонт.

И будущее начинается.

Дэвид Веллингтон[11]

Дэвид Веллингтон – автор трилогии о зомби «Monster Island», серии книг о вампирах «13 Bullets» и триллеров о Джиме Чапеле «Chimera» и «The Hydra Protocol». Рассказ «Агент неизвестен» является приквелом для будущей книги о зомби «Positive». Живет и работает в Бруклине.

Нейтрализация агента

Защитный слой стекла не выдержал, и в окне со стороны водителя появилась пробоина. Байкер вновь взмахнул гаечным ключом, и осколки стекла полетели в кабину, а за ними – пыль и ветер, на секунду ослепившие Уитмена, с трудом державшего вэн на дороге. На заднем сиденье кричал Боб, а сидевшая на месте пассажира Грейс судорожно пыталась отодрать от приборной доски сидящий в зажимах дробовик.

Физиономия байкера была разрисована татуировкой под японского демона. Он сунул ключ в сумку, притороченную сбоку к сиденью мотоцикла, и потянулся за мачете.

Все, что Уитмен мог сделать, так это попытаться удержаться на дороге. Спустя десять лет после конца света ямы и выбоины на асфальте превратили вождение в занятие крайне опасное, причем в любое время суток. Сейчас, когда один псих явно собирался убить его, а шестеро других виднелись в зеркале заднего обзора, Уитмен, конечно же, ехал чересчур быстро. Попади колесо в дырку – они либо перевернутся, либо остановятся. А для остановки у них время не самое удачное.

– В бардачке! – крикнул Уитмен, хотя не был уверен, что Грейс его услышит из-за криков мальчишки на заднем сиденье.

– В бардачке!

Он попытался столкнуть байкера с дороги. На такой скорости его громыхающий вэн был довольно неповоротлив, но все равно он весил гораздо больше, чем латаный-перелатаный мотоцикл Демона. Уитмен резко крутнул руль, целясь прямо в этого ублюдка, но ничего не вышло. Байкеру пришлось двумя руками ухватиться за руль, но его машина была более маневренной, чем вэн, и легко избежала столкновения.

– В бардачке!

Грейс наконец, похоже, поняла, что именно он кричит. Она открыла бардачок, и оттуда вывалился тяжелый револьвер. Она подхватила его, не дав ускакать в сторону, и уставилась, словно впервые видела пушку.

Может, и впервые – Уитмен ничего не знал о ней, кроме того что на тыльной стороне руки у нее вытатуирован знак плюс. Накануне он забрал ее и Боба в Атланте, и теперь сопровождал в медицинский лагерь во Флориду. Со вчерашнего дня они много не разговаривали.

Демон между тем вновь взялся за мачете. Как ни жал Уитмен на газ, мотоциклу нетрудно было сравняться с его машиной.

– Что мне делать?

Ответить шанса не представилось. Мачете мелькнуло со свистом и глубоко ушло в резиновые прокладки оконной рамы. Уитмен вовремя отклонился и спас кончик своего носа. Кубики битого автомобильного стекла скатывались с его рубашки и плясали на полу кабины. Впереди была развязка, которая вела на шоссе 75. Может быть, там будет безопаснее – с больших магистралей правительство стащило большинство брошенных машин. Может быть…

Мачете глубоко застряло в прокладках, и Демону пришлось выворачивать свое оружие – непростое дело, когда нужно еще и мотоциклом управлять. Он освободил лезвие, но мотоцикл завилял и отстал от машины на ее целую длину.

Уитмен свернул на боковую дорогу, дал максимальную скорость и вошел в вираж практически на двух боковых колесах, затем, с тошнотворным грохотом, вернул вэн в горизонтальное положение. Перед ним открывалась прямая дорога из шести полос, совершенно пустая. Даже поверхность ее была в приличном состоянии, почти без выбоин.

Позади него, выстроившись в ряд, рычали еще шесть мотоциклов. Впереди ехал главарь в кожаной куртке с оленьими рогами, пришитыми к рукавам. Рядом – Демон.

Демон начал очередную попытку, увеличив скорость и бросив мотоцикл вперед. Положив мачете перед собой на руль, он атаковал.

На заднем сиденье продолжал кричать Боб. Всю ночь он молчал, словно язык проглотил. Теперь же не может заткнуться.

Демон вновь появился у вэна – Уитмен видел в боковое зеркало, как тот, увеличиваясь в размерах, неумолимо приближается. Демон ухмылялся, и его белые зубы сверкали, оттененные нарисованными на физиономии клыками.

– Дай мне… – хотел сказать Уитмен, но закончить не смог.

Демон был уже вровень с кабиной и занес мачете для удара. В это время Грейс перегнулась через Уитмена, заслонив тому обзор, и, наставив револьвер прямо в лицо ублюдку на мотоцикле, нажала спуск.

Вспышка и грохот едва не лишили Уитмена чувств. Он из последних сил удерживал машину, хотя голова его была полна дыма. Грейс уронила револьвер Уитмену на колени, и он почувствовал, как горячий ствол коснулся его колена.

Он попытался прийти в себя. Слух ему сразу не вернуть, но видеть он должен: проморгавшись и протерев глаза, Уитмен наконец стал различать дорогу. И вовремя – вэн едва не влетел в бетонный разделительный барьер.

Потом он глянул в зеркало и увидел, что байкеры затормозили и остановились, прекратив преследование.

Мотоцикл Демона лежал на дороге, и колеса его бешено вращались. Сам же ездок неподвижно лежал на асфальте с рукой, нелепо подвернутой под тело.

* * *

Месяц назад – десять лет спустя после того, как начался Кризис, и вскоре после конца света. Время не так много значило, как раньше.

В деревьях звучала музыка. Негромко лились патриотические песни. Деревья были поддельными, а музыка просто заполняла тишину.

Под землей, на глубине в одну милю. Пропасть между тем, что было, и тем, что есть. На поверхности – многие мили бездорожья и заброшенности. Расстояния стали гораздо длиннее, чем были раньше.

Ожидая своей очереди, Уитмен придремал на удобной деревянной скамье. Сверху нечто, похожее на солнце, изливалось теплом на его лицо. Только, конечно, это не было солнце. Это была кассета прожекторов, закрепленный на потолке бункера.

Вашингтон перебрался под землю. В ожидании ядерного апокалипсиса подземелья под столицей были построены давным-давно. Гораздо более безопасные, чем необходимо в условиях этого, конкретного Кризиса. Вниз они впустили все необходимое – пищу, воду, ядерный генератор. Даже персонал, секретарей и клерков. Правительство должно работать – кто-то обязан отвечать за все!

– Вас ждут, мистер Уитмен, – сказала секретарша, молодая женщина в блейзере и твидовой юбке. Увидев, что он открыл глаза, она улыбнулась.

Уитмен встал – немного быстрее, чем нужно, и сейчас же позади себя услышал движение: подбитые каучуком подошвы скрипнули на плитах пола, клацнула винтовка, снятая в сплеча.

Уитмен обернулся и посмотрел назад. Этот солдат никогда не улыбался. Делая все возможное, чтобы особенно не маячить перед глазами Уитмена, он, тем не менее, постоянно находился рядом. Куда бы Уитмен ни направился в вашингтонских бункерах – в туалет, в собственную спальню, – солдат был при нем. И все дело было в татуировке на запястье уитменовой руки – знак плюс.

Анализов, которые могли бы обнаружить у человека прионную болезнь, обращавшую человека в зомби, не существовало. Не существовало и специфических симптомов ее приближения. Инкубационный период мог длиться двадцать лет, а потом, однажды, как гром среди ясного неба – раз! И ты зомби. Глаза твои наливаются кровью, ты забываешь свое имя и нападаешь на любое живое существо, которое встречается на твоем пути.

А может получиться и иначе. От прионов ты чист всю свою жизнь. Живешь нормально, полностью здоров. Но здоровье не играет никакой роли, если на твоей левой руке, на ее тыльной стороне, ставят знак плюс. Здоров ты или нет – неважно; главное – знак.

Охранник следовал за Уитменом, пока тот шел к Капитолию. Этот купол не так хорош, как старый, оставшийся на поверхности. Этот сделан из бетона и даже не покрашен. Но он сконструирован таким образом, что не разрушится даже в том случае, если весь остальной бункер превратится в груды камня и бетона.

Внутри же все выглядит как старое здание Сената. Ряди столов, обращенных к подиуму. За столами сегодня никого, а вот на подиуме сидят пятеро. Троих из них Уитмен узнал. Двое остальных очень, очень молоды.

Один из сенаторов, седовласый человек с очками в золотой оправе, водруженными на лоб, имеет личного охранника – солдата, который стоит позади с винтовкой в позе ожидания. У сенатора на руке, как и у Уитмена – знак плюс. Неважно, кто ты и какой властью располагаешь – наличие татуировки на твоей руке заставляет окружающих нервничать. Эта татуировка – великий инструмент демократизации.

Перед подиумом стоит стол, заваленный бумагами и папками в твердых обложках. Здесь же два микрофона на гибких ножках – словно глаза краба. За столом уже сидят двое. Один из них – адвокат, назначенный защищать Уитмена, – сидит, уставившись в точку на полу и плотно сжав губы. Уитмен видел много таких людей – людей, которые пережили Кризис, но представления не имеют, что делать дальше. Людей, которые не могут забыть то, что видели.

Другой человек при появлении Уитмена оборачивается, и Уитмен не может скрыть удивления. Это директор Филипс, старый босс Уитмена из правительственного Центра по контролю и профилактике заболеваний. А Уитмен слышал, что Филипс покончил с собой!

На голове Филипса, сбоку – шрам и нет одного уха. «Вот как», – подумал Уитмен. Его медицинского образования хватило, чтобы распознать самострел. Значит, Филипс пытался убить себя. Пытался, но не получилось.

Уитмен его понимал. Он пытался сделать многое в своей жизни, и во многом терпел неудачу. Сейчас он должен поведать комитету Сената о том, как он провалился в очередной раз.

Он был готов. Он действительно хотел этой исповеди.

Для него это означало полную отставку.

* * *

Уитмен стоял на гравийной обочине дороги, не спуская глаз с деревьев, стоявших в двадцати ярдах от него. Там могли быть зомби. Но ему нужно было проверить вэн, удостовериться, что тот не подведет его в самый ответственный момент.

Правительственная печать, нанесенная краской на дверцу со стороны водителя, стерлась почти полностью. Окно перестало существовать. В деревьях, похоже, никого не было, и Уитмен рискнул заглянуть под днище машины. К счастью, там было только несколько небольших вмятин и царапин.

Им повезло. На скорости, с которой он несся по рытвинам и ухабам, он запросто мог загубить подвеску.

Выпрямившись, он от неожиданности едва не уронил на землю гаечный ключ. По направлению к нему двигалось создание с длинными спутавшимися волосами. Но нет, это была всего-навсего Грейс.

– Я же велел тебе не выходить из машины! – сказал он.

Грейс пожала плечами, потом кивнула в сторону сидящего на заднем сиденье Боба. Ребенок по-прежнему кричал, хотя и не столь оглушительно. К тому же он охрип.

– Я не такая, как он, – сказала Грейс.

Уитмен сделал глубокий вдох. Он отлично понимал, что скоро произойдет. Когда в Атланте он забирал их, то осознавал, что у них был контакт. Таким нельзя жить в обычном городе. То, что у тебя был контакт, совсем не означает, что ты инфицирован. Так, по крайней мере, они все себе говорят.

– Мы с моей подружкой Хезер нашли зомби в подземном переходе. Мы там никак не должны были оказаться, но этот… он укусил ее. Потом ее забрали, и я не знаю, что они с ней сделали.

Уитмен мог предполагать. Хезер не просто имела контакт, она была инфицирована. С такими людьми случается только одно.

– Я убежала. Я знаю, это была, наверное, трусость, – сказала Грейс.

Голос ее звучал так, словно она заранее приготовила свою речь. Подумав, она продолжила:

– Я поступила неправильно. Но я и близко не подходила к зомби. Он до меня не дотрагивался.

Уитмен кивнул. Он решил, что ее нужно дослушать до конца.

– А полиция даже не захотела слушать, – покачала Грейс головой. – Сделали мне татуировку и заперли. Они же не знали всех деталей. Я понимаю, они осторожничают. Но я не вхожу в группу риска.

Она с надеждой в глазах улыбнулась Уитмену.

– Прошу тебя, – сказала она. – Отвези меня назад. Скажи им, что я чиста.

Она тряхнула волосами – трюк, который, вероятно, действовал безотказно на парней ее возраста.

– Прошу тебя! – повторила она.

– Не я устанавливаю правила, – покачал головой Уитмен.

– Я не могу здесь находиться, – почти взмолилась Грейс. – Здесь опасно. Эти байкеры. Они бы убили нас. Они бы со мной такое сделали…

– В медицинском лагере ты будешь в полной безопасности, – сказал Уитмен.

Открыв дверцу вэна, он забрался на свое место и спросил:

– Ты едешь?

Некоторое время Грейс стояла молча. Ей никак не верилось, что у нее не получилось уговорить Уитмена. Потом она повернулась и посмотрела на дорогу, откуда они только что приехали.

– Эти байкеры…

– Им нужны были наши вода, еда и бензин, – сказал Уитмен.

– Они ведь за нами потом еще ехали, правда? Они ведь не сдались? – спрашивала Грейс. – Они ведь убьют нас, правда?

Уитмен пожал плечами:

– У них нет огнестрельного оружия. А то бы они его использовали. Я думаю, за десять лет ни у кого уже не осталось патронов. Это нас шанс. К тому же мы оторвались. И чем быстрее ты сядешь в вэн, тем скорее мы будем во Флориде.

Грейс подчинилась.

* * *

– Как только мы окружили города стенами, – продолжал гундеть директор Филипс, – количество инцидентов с участием зомби резко пошло вниз. Количество вновь инфицированных упало почти на девяносто девять процентов…

Даже сенаторов, по всей видимости, утомил длинный доклад директора о том, как он прекрасно справляется с последствиями Кризиса. Уитмен слушал вполуха. Он знал реальные цифры. Как действующий агент Центра по контролю и профилактике заболеваний, он, кроме всего, как раз и занимался сбором информации. Несколько последних лет превратились для него в череду бесконечных разъездов по стране, во время которых он беседовал с тем медицинским персоналом, который оставался на местах, инспектировал администрацию медицинских лагерей, тесно сотрудничал с армией, чтобы понять, сколько еще зомби прячется в окрестностях городов.

Работа эта угнетала, хотя была жизненно необходимой.

– За пределами городов, – продолжал Филипс, – мародерство стало привычным делом. Большинство людей, проживающих за пределами защищенных зон, именно таким способом добывают себе пропитание. Еще большее беспокойство вызывают так называемые дорожные пираты. Это банды, более или менее организованные, которые живут за счет мародеров, а иногда и правительственных конвоев…

Уитмен видел этих пиратов, хотя только с борта вертолета. Падальщики. С этой высоты они вызывали сочувствие. Они ведь делали это только для того, чтобы выжить. Наверное, армия могла бы быстро положить этому конец, но, вероятно, у военных были заботы поважнее.

– По-прежнему серьезной проблемой являются запасы пищи, хотя сельскохозяйственная программа значительно продвинулась вперед. Ключом к ее решению может быть адекватная политика в отношении сельской местности, окружающей фермерские комплексы…

Другими словами, работа на плантациях. На Западе целые города и поселки обязывают работать в поле. Вместе с работающими выходят целые батальоны солдат. Они охраняют работников от зомби и, одновременно, следят, чтобы кто-нибудь не сбежал.

– Я полагаю, что закончил. Хочу поблагодарить комитет за данную нам возможность рассказать об этом…

– …дерьме, – закончил предложение Уитмен.

Сенаторы заерзали в креслах. Филипс умолк. Даже тупой юрист, сидящий рядом с ним, принялся крутить головой, словно высматривал источник всеобщего беспокойства.

– Мистер Уитмен, – провозгласил седовласый сенатор. – В этом помещении существуют правила, правила поведения.

– Отлично, – сказал Уитмен. Ну что ж, два раза не умирать. – Я просто хотел сказать, что мы сможем сэкономить время, если перестанем говорить друг другу приятные вещи. Всем известно, что вы вызвали нас с Филипсом не для того, чтобы мы зачитывали статистику. Вы могли запросто запросить письменный отчет.

– Тогда зачем, – спросил седовласый сенатор, улыбаясь акульей улыбкой, – мы попросили вас о личной встрече?

– Неясно, что ли? – усмехнулся Уитмен. – Вам нужен кто-то, кого можно обвинить в том, что он устроил конец света.

* * *

Когда наступила ночь, он вынужден был остановить машину и подвести ее к обочине.

– Спать будем по очереди, – сказал он.

Грейс было запротестовала – она хотела ехать всю ночь, но Уитмен объяснил, почему этого нельзя делать:

– Ночью здесь все выключают свет. Малейшее мерцание, и зомби тут как тут.

– Поедем без фар, – предложила она.

Уитмен засмеялся:

– И в полной темноте порвем шину. Или врубимся в упавшее дерево. Если такое случится, во Флориду нам придется пойти пешком.

Наконец она согласилась. Уитмен решил дежурить первым.

Безлунная ночь словно залила равнину черной краской – как будто кто-то затушевал черным спреем стекла автомобиля. Уитмен изо всех сил старался не заснуть; он даже несколько раз ущипнул себя за бедро, чтобы сохранить голову свежей.

Потом он ощутил, что за ним наблюдают.

Он обернулся и увидел Боба, смотревшего на него глазами, которые в кромешной темноте выделялись как два пятна серого на черном фоне.

– Не можешь спать? – спросил он.

Мальчик моргнул.

– Мне очень жаль, что тебе было страшно, когда на нас напали байкеры, – сказал ему Уитмен. – Я этого не хотел.

Он не знал, что еще сказать ребенку.

– Мама сказала, что с тобой я буду в безопасности.

Это были первые слова, за исключением собственного имени, которые мальчик сказал Уитмену.

– Она велела слушаться тебя.

– Именно меня? – спросил Уитмен.

– Она сказала, что пришлют человека. А потом стала плакать.

«О господи», – подумал Уитмен и представил себе сцену: мать, вероятно, по ту сторону панели из толстого стекла смотрит на своего ребенка, возможно, инфицированного. Как она могла его бросить?

Конечно, выбора ей дать не могли. Забрали бы у нее ребенка в ту же самую секунду, как узнали, что у него был контакт. А кто знал? А может, она посмотрела на татуировку на руке Боба и затеяла драку?

Каждый осознавал степень риска. И все знали правила.

Уитмен хотел разговорить Боба. Это помогло бы ему протянуть время, не дать уснуть. Он спросил, как Боба угораздило стать контактером, но, похоже, тот не понял. Поэтому он попытался поговорить о будущем.

– Ты знаешь, куда мы едем?

Вместо ответа мальчик только сморгнул.

– Это лагерь. Не лагерь отдыха, понятно. Там не стреляют из лука и не вяжут шнурки для ключей, но…

– Я не знаю, что такое лагерь отдыха, – сказал Боб.

Ну, конечно же, он не знает. Ему, вероятно, лет десять. А десять лет назад начался Кризис, и всем стало не до летних лагерей.

– Лагерь. Там я буду в безопасности, – сказал Боб, потому что об этом ему сказала его мать. Наверняка.

– Правильно. Никаких зомби и… байкеров. Там тебя будут кормить и сделают так, что ты не заболеешь.

Это все, что Уитмен мог пообещать мальчику.

– Бейсбол любишь? – спросил он, чтобы поменять тему.

Боб моргнул и не ответил. Может быть, в Атланте у них не было и бейсбола?

Через пару часов Уитмен разбудил Грейс и оставил ее сторожить. Когда он вновь открыл глаза, был рассвет, и розовый свет скользил по крыше вэна.

– Что-нибудь было? – спросил он.

– Мне показалось, что я слышала моторы или что-то еще – там, в деревьях.

Уитмен включил первую передачу, и они тронулись.

* * *

– В задачи комитета входит выслушать как можно больше докладов, – сказал один из сенаторов, и Уинстон не успел заметить, который. Он смотрел на адвоката – того, которого назначили вести его дело. Он понял, что так и не запомнил имя этого человека. Глаза этого человека покрылись туманом, а рот был приоткрыт в гримасе ужаса. Интересно, какой момент Кризиса тот вспоминал.

– То, что мы слышим, нас беспокоит, – сказал другой сенатор. – Директор Филипс сообщил нам наиболее оптимистичные сведения из тех, что мы слышали продолжительное время. Он ничего не сказал о случаях холеры и хантавируса в городах Юго-запада. Ни сказал он ни слова и о наблюдаемом в разных местах дефиците питательных веществ, приводящем к пеллагре, авитаминозу и даже детской слепоте.

– Вряд ли вы сможете в этом обвинить именно нас, – сказал Филипс.

Но сенатора было не так-то просто остановить.

– Мы очень обеспокоены тем, что слышим по поводу условий в так называемых медицинских лагерях. Они переполнены сверх меры. Контактеров загоняют вовнутрь и забывают о них напрочь. Конечно, им дают кое-какую одежду и еду…

– Минуточку! – вставил слово седовласый сенатор. – Мы говорим о людях, которые, вероятно, являются или станут зомби. Ресурсы же должны прежде всего направляться здоровым людям. Тем, кто может вести продуктивную жизнь.

– И тем не менее в лагерях практически отсутствует медицинская помощь. Охранники отказываются даже прикасаться к содержащимся там людям. А бунты и ссоры убивают больше людей, чем сами зомби.

Уитмен посмотрел на подиум. Сенатор, произносивший эти слова, едва не брызгал слюной, а глаза его горели яростью.

– Мистер Уитмен! Вы говорите о поиске виноватых. Мы же говорим больше о законе и справедливости. Вы же не будете утверждать, что американцы, которых мы здесь представляем, заслуживают того, что происходит? И вы, конечно же, не думаете, что мы не имеем права знать, кто виноват в том, что наступил Кризис и его последствия?

Уитмен ответил бы, если бы его не перебил странный гортанный звук. Он обернулся и увидел, как его адвокат, содрогаясь всем телом, выпрямился в своем кресле. Сначала Уитмен решил, что у того приступ. Но глаза адвоката горели чистым прозрачным светом; он встал и со стуком отодвинул свое кресло.

– Сенатор! – заявил он. – Я… я возражаю против такой… такой постановки вопроса. – Вы не имеете права заявлять, что мои клиенты лично… лично…

Все ждали. Время шло, но адвокат так и не произнес ни одного слова. Постояв немного, он сел.

– Директор Филипс, – продолжил сенатор, – отвечал за все действия Центра по контролю и профилактике заболеваний, когда были обнаружены первые зомби. Именно он представил президенту, как он полагал, необходимые рекомендации в первые дни Кризиса. В соответствии с ними и были образованы медицинские лагеря, эти тюрьмы для больных. А привело это к тому, что сотни тысяч здоровых людей погибли, поскольку директор Филипс не предупредил нас, насколько быстро может распространиться прионная инфекция.

Седовласый сенатор прокашлялся и, склонившись вперед, произнес:

– С другой стороны, именно мистер Уитмен предложил разделить города на две части. Окружить городские кварталы стеной и, таким образом, оставить миллионы американцев за пределами нормальной жизни.

– И спасти миллионы других, – сказал Уитмен, но из уст его вышел только шепот.

– Мнение комитета состоит в том, что вы оба ответственны за неизмеримые страдания и трудности, которые пережил американский народ вследствие ваших рекомендаций. Сегодня мы вынесем вам официальное обвинение, и это успокоит американский народ, принесет ему некоторое облегчение.

Все пять сенаторов смотрели на обвиняемых с нескрываемым презрением, с видом абсолютного превосходства. Как хотелось Уитмену бросить им в лицо слова проклятия!

Тем не менее, тишину прервал Филипс.

– Я хотел бы… – начал он слабым голосом.

Затем встал и начал вновь, уже громко:

– Я хотел бы высказаться!

– Говорите, директор! – сказал молодой сенатор.

– В свою защиту я могу сказать следующее, – проговорил он.

Уитмен недоумевал – стоит ли?

– Отмечу всего один момент, – продолжал Филипс.

Он посмотрел на стол перед собой и заявил:

– Это мистер Уитмен высказал мысль помечать контактеров татуировкой. Именно он и предложил их изолировать.

Уитмен был настолько шокирован, что не смог даже рассмеяться.

* * *

Солнце полировало поверхность шоссе – столь же чистую и безупречную, какой он помнил на дорогах своей юности. Шоссе тогда напоминали реки асфальта и бетона, ведшие именно туда, куда ему нужно было попасть. Говорите, что хотите, о мире до Кризиса, но строить они умели. И строили на века. Сейчас на протяжении целых миль он не видел ни выбоины, ни брошенного автомобиля.

Но ничто не может длиться века.

Уитмен почувствовал нечто. Некая опасность грозила ему и его спутникам. Но ощущение ее исходило не снаружи, а из глубин его существа. Некое подташнивание, похожее на голод, некая вибрация, которую он ощущал желудком. Вскоре он уже и слышал нечто, но это нечто, как ему казалось, исходит из двигателя его вэна.

И он думал так, пока в зеркале заднего обзора не увидел мотоциклистов.

– Вот они, – прошептала Грейс. – Опять едет за нами.

Пытаясь получше рассмотреть преследователей, она вертелась на своем месте так, что даже задела Уитмену локтем ухо.

Он посмотрел назад и увидел глаза Боба.

«Я должен обеспечить твою безопасность, – сказал Уитмен самому себе. – Так тебе сказала твоя мама».

Мотоциклы рычали моторами, подбираясь все ближе к вэну. Теперь Уитмен мог их разглядеть. Собраны из всякого хлама. Детали от разных машин слеплены вместе, а те, что не подходили, загнаны в нужное место молотком. Только у главаря была фара, хотя и разбитая. Большинство даже не имело щитков.

Чокнутые. Только чокнутый поедет на таком мотоцикле. И так станет одеваться – как, например, их главарь, который в качестве оружия пришил к рукавам рога оленя. А другой повесил на шею две куклы, связав их волосами у себя за спиной. Что это должно было означать?

Мотоциклисты быстро приближались, выплевывая черный дым из своих глушителей. Тот, что был с куклами на шее, размахивал над головой кувалдой. Главарь крутил ручку газа и скоро догнал вэн. Он шел параллельно ему, но на дистанции в одну полосу. Уитмен решил, что тот не хочет, чтобы его подстрелили.

Одной рукой главарь держал руль, а другой жестикулировал, давая понять Уитмену, что тот должен остановиться и встать на обочине. Чем бы это закончилось, известно. Уитмен крикнул Грейс, чтобы та достала револьвер. Потом он крутнул руль в сторону главаря, надеясь, что ему удастся столкнуть того с дороги. Не вышло – байкер резко ушел вперед, ехидно усмехнувшись.

И в этот момент в атаку пошел байкер с куклами. Уитмен был слишком занят главарем и не заметил, как враг подкрался к вэну со стороны пассажирского сиденья. Тот нанес удар кувалдой, и вся машина зазвенела как колокол. Грейс закричала, но дробовик был уже в ее руках.

Уитман перегнулся к ней, чтобы посмотреть, что может произойти дальше. Байкер с кувалдой, пригнувшись, несся вровень с пассажирским окном, чуть ниже его нижней кромки. Но край его спины был отчетливо виден.

– Подстрели его, – велел он Грейс, показав на окно. – Не подпуская его ближе.

Грейс прицелилась, но Уитмен схватил дробовик за ствол.

– Сначала открой окно! – крикнул он.

Тем временем главарь снял с ремня длинный нож. Подобравшись к вэну, он направил его не на разбитое окно водителя, а на левую переднюю шину. Уитмен едва не выругался. Если на такой скорости резануть по шине, то машина опрокинется, и ее раз десять перевернет, прежде чем она остановится.

Уитмен подождал, пока главарь не подберется достаточно близко, на расстояние вытянутой руки, и не изготовится к удару.

И тут одновременно произошли две вещи. Громко вскрикнув, Грейс выстрелила, а Уитмен резко вывернул руль вправо.

Мгновение вэн летел на двух колесах. Раздался скрежещущий звук – это рога оленя сдирали краску с боковой поверхности вэна. Уитмен ожидал, что главарь пиратов вылетит из седла своего мотоцикла, но тот, вероятно, был достаточно ловким ездоком – удержав равновесие, он, накренившись, вошел в резкий поворот и уже через мгновение ехал назад. Когда вэн выровнялся, и Уитмен смог посмотреть назад, он увидел, что тормозит и байкер с куклами. На его лице была кровь, но он улыбался и моргал, чтобы кровь не залила глаза.

– Я попала! – кричала радостно Грейс. – Я попала!

Попала. Но тот был жив и даже мог управлять мотоциклом. Уитмен думал, что эти двое повторят свою попытку, но они притормозили и присоединились к остальной банде. Теперь все они ехали в отдалении, не опасаясь выстрелов, но и не отставая.

Главарь по-прежнему ухмылялся.

– Пристегнуться! – велел он. – Пристегнуться ремнями!

И, наплевав на выбоины, до отказа выжал педаль газа.

* * *

Филипса и Уитмена отправили в зал ожидания, небольшую уютную комнату, примыкающую к залу заседаний Сената. Там был холодильник, полный воды в пластиковых бутылках, и корзина печений, каждое из которых было в отдельной обертке из фольги. Уитмен уставился на печенья – он уже и забыл о существовании деликатесов после нескольких лет потребления исключительно консервированной пищи. Так хотелось набить печеньями карманы! Но сзади бесстрастно, не улыбаясь, стоял его личный охранник. Он готов был в любую минуту застрелить Уитмена – продемонстрируй тот определенные симптомы. Охранник был всегда начеку.

Филипс, с другой стороны, даже не поднимал на Уитмена глаз. Свернувшись в кресле в позе эмбриона, он прикрыл лицо рукой, словно боялся, что Уитмен его ударит.

Честно говоря, директор того заслуживал. По натуре Уитмен не был жестоким человеком, но за годы Кризиса вынужден был приобрести некоторые навыки физического воздействия на противника. Он наверняка смог бы сломать Филипсу челюсть еще до того, как солдат бросился бы их разнимать. Уитмен усмехнулся.

– Простите меня! – сказал Филипс. – Простите!

– За что? За то, что продали меня? – спросил Уитмен. Некоторое время он раздумывал, а потом сказал то, что удивило его самого: – Не переживайте.

Филипс принял более привычную позу.

– Я… – начал он.

– Они, вероятно, удовлетворятся одной жертвой, – сказал Уитмен, надорвал обертку печенья и откусил. Овсяное с изюмом. Никогда особо его не любил. Но ведь за счет правительства!

– Они должны распять меня, – сказал он со смешком. – В качестве примера, в назидание. Как вы думаете – это будет сразу расстрел или они сперва проведут меня в цепях по Нью-Йорку?

Он засмеялся и продолжал:

– Может быть, от этого кто-то почувствует себя лучше. Это же в полном соответствии с клятвой, которую мы давали. Мы не профессиональные врачи. Что мы должны делать? Уменьшать меру страданий в мире.

Филипс покачал головой:

– Вы ведете себя исключительно благородно.

– Мне все осточертело. Я вымотан.

– Мне так жаль.

– Мне жаль вас.

– Могу я спросить, почему? – поинтересовался Филипс.

– Потому что, если меня заберут, а вас оставят в живых, вам придется бороться в одиночку. Знаете, что самое смешное в конце света?

– Я? Нет… – пробормотал Филипс.

– Конца света нет. Мир никогда не кончится. И всегда будет много работы, очень много. Так что копать вам – не перекопать. А с каждым днем дерьма будет лишь прибывать.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

– А с меня довольно. Конец так конец! По крайней мере, покой, хоть и вечный, ради разнообразия.

Сенаторы заставили их ждать добрых полчаса. В эти дни вопросы жизни и смерти решались и побыстрее.

* * *

– Какого черта они там тащатся? – спросил Уитмен. В зеркало заднего обзора он видел, что байкеры прилично отстали и не увеличивают скорости, давая вэну уйти вперед.

Он же должен был все внимание отдать дороге. Одна приличная выбоина в асфальте, и это преследование закончится очень плохо.

– Грейс! – сказал он. – Следи за ними. Мне нужно смотреть на дорогу.

– Мистер Уитмен! – спросил с заднего сиденья Боб.

– Не сейчас, Боб! – ответил Уитмен немного громче и немного грубее, чем хотел бы. Дорога впереди была, видимо, в хорошем состоянии, но по опыту он знал, что…

– Мистер Уитмен! – вновь сказал Боб.

Видел он эту махину или нет? Это уже не имело значения.

Впереди от шоссе отходила боковая магистраль. Озабоченный тем, как бы не влететь в яму на дороге, Уитмен даже не посмотрел в ее сторону. Поэтому и не увидел, как на шоссе на большой скорости вылетало это чудище.

Это был грузовик, большой проржавевший монстр высотой в одиннадцать футов, с шестью лысыми шинами, которые, дымясь, мчали машину по асфальту. К решетке радиатора было прикреплено лезвие бульдозера, побитое и изогнутое после многих и многих столкновений.

Бульдозер врезался в вэн на скорости тридцать миль в час. Сделай он это долей секунды позже – он как масло рассек бы пассажирский салон, убив всех, кто там находился, в одно мгновение. Вместо этого он изуродовал двигатель, вырвал две передние шины и превратил лобовое стекло в ураган летящих стеклянных кинжалов.

Уитмена бросило вперед; ремень врезался ему в подмышечную впадину и так сдавил грудь, что он не мог дышать. Ему казалось, что его приподняли и бросили с высоты, а потом подвесили на ремне и швырнули в лицо тонны стекла, металла и пластика. Голова его ударилась о рулевое колесо, отскочила, и истошный крик почти разорвал его барабанные перепонки. Он ничего не видел и не чувствовал своего собственного тела.

Некоторое время он пребывал в полной темноте и полной тишине. Не мог ни двигаться, ни думать. Но мало-помалу мир начал вновь открываться его чувствам.

Первое, что он услышал, был крик Боба, доносившийся с заднего сиденья. Крик привел его в чувства. Пробудил. Уитмен огляделся, чтобы понять, где он и почему у него все так болит.

Прямо перед ним, там, где было лобовое стекло, он увидел изогнутое лезвие бульдозера, полностью вошедшее в то, что осталось от вэна. Дальше виднелась кабина грузовика. Его лобовое окно тоже пострадало, но было выбито не целиком. Из него, свесившись наружу по пояс, торчал водитель. Из головы его хлестала кровь; он был мертв.

Уитмен повернулся к Грейс, но ее нигде не было. Удар оторвал пассажирскую дверь, и через пролом Уитмену открылась посыпанная битым стеклом и искореженным металлом дорога. Но ни Грейс, ни того, что, может быть, от нее осталось, он не увидел.

Боб продолжал кричать.

Уитмен стал бороться с ремнем безопасности. Наконец, ему удалось ослабить его. Отстегнувшись, он распахнул дверь и, выбравшись наружу, встал на дорогу. Открыл боковую дверь и увидел Боба – тот не пострадал, но был до смерти напуган и смотрел на Уитмена дикими глазами.

Когда мальчик увидел взрослого, он перестал кричать, но Уитмен на этот раз услышал кое-что другое.

А именно – моторы приближающихся мотоциклов.

* * *

– Мистер Уитмен! Они хотят видеть вас, – сказала секретарша, улыбаясь.

Он знал – это недобрый знак. Он хотел встать, но обнаружил, что его колени словно замерзли и не слушаются хозяина. Хотя вряд ли они станут делать это здесь. Не рискнут беспокоить сенаторов грохотом выстрела. Нет. Они выведут его на поверхность.

– Лучше не заставлять их ждать, – сказала секретарша, чуть-чуть притушив улыбку.

* * *

Трудно дышать. Уитмен уверен, что сломал ребро или два. Поднять голову было нестерпимо больно. Он повернулся и увидел, что главарь байкеров мчится прямо на него, пригнувшись за рулем мотоцикла. Ждет, наверное, что Уитмен начнет стрелять.

Как все плохо! Уитмен и не подумал, чтобы поискать в обломках машины револьвер или дробовик. Теперь он стоял на дороге без оружия и ожидал смерти.

Быстрой смерть не будет. Байкер на скорости пронесся мимо Уитмена, и что-то тяжело ударило того по ногам. Уитмен упал. Ухватившись за бок машины, он попытался подняться, но бандит развернулся и вновь ударил его, на этот раз в бок. Уитмен ввалился в машину, почти накрыв собой Боба.

Кричит ли мальчишка или нет, он не понимал. Из-за грохота крови в ушах он не различал никаких звуков.

Но где же Грейс? Неужели они уже достали ее? Вытащили, всю в крови и без сознания, из кабины? Уитмен едва не выругался – его жизнь тоже висит на волоске! Нужно сосредоточиться и с умом использовать те возможности, которые у него остались.

Переведя дух, он вновь обрел способность слышать. Но лучше бы он оглох совсем. Мотор мотоцикла затих, и Уитмен услышал сзади тяжелые шаги. Обернулся и встретился взглядом с главарем бандитов, который уже занес молоток над головой Уитмена.

Уитмен рванулся вперед и ухватился за руку бандита, едва не наткнувшись грудью на оленьи рога. Байкер рванулся назад, и теперь, когда они стояли лицом к лицу и держали друг друга, Уитмен удивился, каким худым был этот тип, истощенный долгим недоеданием и жизнью под открытым небом. Он был жилист, но Уитмен одной только массой бросил его на землю и ударил, хотя причинил боль скорее себе, чем бандиту. Что-то резануло его в живот, и он упал на байкера сверху.

Сзади раздался звук выстрела. Обернувшись, через выбитое окно вэна Уитмен увидел Грейс. В руках у нее был дробовик. Она прицелилась и сделала второй выстрел, после чего кто-то взрослый закричал, явно расставаясь с жизнью.

– Вот вам! Вот! – кричала Грейс. Байкеры вскочили на мотоциклы и понеслись прочь, не желая связываться.

– Грейс! – попытался крикнуть Уинстон, но вырвавшийся из горла возглас был слишком слабым и хриплым.

– Грейс! Перезаряди!

– Что?

– Пере…

Уитмен не успел договорить, так как главарь шайки байкеров уже вскочил на ноги. Он обхватил Уитмена за горло и резко потянул вниз и назад, сдавив шею так, что пятна запрыгали у того перед глазами. Он не мог ни дышать, ни двигаться, ни защищаться. Его легкие требовали воздуха, но воздуха не было. Он почувствовал, как сознание его оставляет.

Грохот и волна горячего воздуха ударили ему в лицо. Ему обожгло щеку, и байкер ослабил хватку. Хватая ртом воздух, Уитмен согнулся. Больше всего ему хотелось сесть и умереть. Но сперва нужно было посмотреть, что произошло.

Он глянул на лежащего байкера. Выстрел практически снес тому голову.

Потом он посмотрел на вэн. Боб так и не отстегнул ремень – никто не сказал ему, как это сделать. Всеми своими силами он удерживал в руках револьвер, который выглядел громадиной в его маленьких руках.

* * *

Его ввели в офис, стены которого были отделаны деревянными панелями, а посередине стоял массивный стол. За столом сидел седовласый сенатор. Рядом стоял охранник, который выглядел столь же устрашающе, как и охранник самого Уитмена.

– Мы приняли решение, – сказал сенатор, жестом предлагая Уитмену сесть.

Уитмен сел.

– Я окажу вам любезность, – сказал сенатор, – и буду говорить с вами совершенно открыто. Готовы?

– Конечно, – ответил Уитмен. Сидеть в момент выслушивания смертного приговора гораздо комфортнее, чем стоять, поэтому Уитмен с готовностью кивнул:

– Конечно.

– Дело не в законе или справедливости. Дело в том, что ваша деятельность – наблюдать за соблюдением карантина, организация медицинских лагерей – больше не нужна. Все, что вы могли здесь сделать, вы сделали. У директора Филипса гораздо больше забот. Если он выделит штамм и найдет вакцину, это будет полезно, не правда ли?

Уитмен достаточно много знал об этой болезни, чтобы понимать, что этого не случится никогда. И все-таки он пришел сюда не для обсуждения научных проблем. Приговор – вот что он должен услышать.

– Вы совершенно правы, – продолжал сенатор. – Нам нужен козел отпущения. И это – вы. Мне очень жаль.

Уитмен кивнул и посмотрел на татуировку на собственной руке. Может быть, все так вышло именно из-за этого?

– Я понимаю, – тихо сказал он.

Бравада покинула его.

– И что дальше? – спросил он. – Сразу расстрел или меня сначала повезут в турне, и я буду публично каяться?

Сенатор хрипло усмехнулся:

– Вы что, думаете, что мы собираемся вас убить?

– Разве я здесь не для этого?

– Нет. Конечно, кое-кто из моих коллег желал бы этого. Но этого не будет, нет. Ваше имя войдет в историю как имя человека, способствовавшего тому, что Кризис разразился. Это будет, так сказать, официальная версия. Но, честно говоря, у нас не так много людей, чтобы ими разбрасываться.

Уитмен посмотрел на сенатора с удивлением.

– И что же будет со мной?

– Для начала – серьезное понижение в должности. Ваша зарплата довольно резко уменьшится. Но у нас есть для вас новая работа. Все время обнаруживаются все новые и новые контактеры. В городах их держать нельзя – они могут распространять инфекцию. Нужно переводить этих людей в медицинские госпитали, да поможет им бог. Кто-то должен за это отвечать – транспортировка и все прочее.

– Все равно не понял, – сказал Уитмен.

– Мы даем вам еще один шанс, – проговорил сенатор. – Шанс загладить вину.

* * *

Байкеры за своими мертвецами уже не вернулись. Наверное, были напуганы окончательно.

Вэн был разрушен полностью. Но, как ни удивительно, грузовик с бульдозером работал. Потребовалось некоторое время, чтобы вытащить лезвие из обломков вэна, но в конце концов у них вновь появилась машина. А на то, что внутри она пахла самодельным виски и кровью дорожного пирата, не имело значения.

Посовещавшись, Уитмен и Грейс решили, как им вести машину. И уже через пару часов они ехали по шоссе со скоростью в двадцать миль – взрослые в кабине, а Боб – свернувшись, на спальном месте за их спинами. Грейс тоже заснула, как только Уитмен выехал с шоссе на дорогу, ведущую во Флориду. Еще через пару миль они подъехали к местечку, которое Уитмен видел только на спутниковых картах.

Это был не город. Да и деревней, из-за его малых размеров, это место назвать было нельзя. Раньше, подумал Уитмен, это мог бы быть сельский клуб. Местечко было огорожено стеной, а внутри находилась парковка со множеством автомобилей, собранных из разрозненных частей и деталей. На воротах сидели вооруженные люди, которые, увидев Уитмена, жестами пригласили его заезжать.

Внутри люди в странных одеждах трудились над машинами. Женщины в мехах и мятых шляпах чистили карбюраторы. Мужчины в костюмах с оторванными рукавами меняли масляные фильтры. У некоторых из них волосы были выкрашены в синий цвет.

Подъехав к парковке, грузовик Уинстона скрипнул тормозами. Звук разбудил Грейс, которая медленно выпрямилась, сонно глядя по сторонам.

– Это не медицинский лагерь, – сказала она.

– Нет, – кивнул головой Уитмен. – Это место, где мы выменяем немного бензина за нашу воду.

– А кто эти люди? Дорожные пираты?

Уитмен отрицательно покачал головой:

– Нет. Это старьевщики и мародеры. Они ищут по окрестностям городов, в старых домах – все, что могут взять. Пищу, запасы. Это способ прожить, если тебе нет места в городе, за стенами.

Грейс нахмурилась:

– А мы-то сюда зачем приехали? У нас же есть еще бензин.

Уитмен посмотрел на нее и попытался улыбнуться. Как давно он этого не делал!

– У вас здесь есть шанс. У тебя и Боба.

Он припарковал машину и заглушил мотор.

– Если хочешь, я отвезу тебя в медицинский лагерь. Там более-менее безопасно. Хотя и не очень комфортно. И срок – двадцать лет. Будешь находиться там, пока не докажешь, что не инфицирована.

Эта перспектива Грейс, похоже, не улыбалась.

– Другой вариант – начать все сначала здесь. Узнать этих людей поближе, понять, как они живут. Можешь взять себе этот грузовик и все, что в нем есть. Единственное, о чем я бы попросил: с Бобом не расставайся. Он умеет обращаться с револьвером, но он слишком мал, чтобы понимать, что с ним происходит.

– Но почему?

– Потому что, я думаю, тебе здесь будет лучше.

– Нет! Я хотела спросить, почему ты это делаешь. Ты же должен отвезти меня в лагерь.

Уитмен пожал плечами:

– Ты можешь за себя постоять. Я знаю, что такое эти лагеря, и знаю, как жизнь устроена здесь. Не считай, что здесь такой уж рай. Тут может быть очень непросто, и ты не выдержишь. Но ты не будешь в тюрьме. Ты будешь свободна и сможешь двинуться туда, куда захочешь.

Он поднял руки, потом бросил их на колени.

– А это очень важно.

Грейс пробежалась пальцами по волосам. Да, ей было, о чем подумать.

– А что с тобой? Что случится с тобой, если я соглашусь?

– Вызову правительственный вертолет, и меня отсюда заберут. У меня же работа!

Всегда будут контактеры, которых необходимо сопровождать. В нем, Уитмене, нужда будет всегда. Работы хоть отбавляй, и ее будет еще больше. Конца света не предвидится.

Уитмен вытащил ключи зажигания и протянул Грейс.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

Энни Беллет[12]

Энни Беллет – автор серий «Pyrrh Considerable Crimes Division» и «Gryphonpike Chronicles». Филолог и историк, она владеет такими полезными языками, как средневаллийский и англосаксонский. Ее рассказы публиковались в разнообразных сборниках. Интересы: скалолазание, чтение, лошади, видео и ролевые игры и т. д. Живет на северо-западе США с мужем и требовательным бенгальским котом.

Спокойной ночи, Земля!

Кэррон перегнулась через перила своего судна по имени «Тарик» и долго смотрела на отражение метеорного дождя в гладкой поверхности реки. Яркие полоски света напоминали полет светлячков, а Кольцо выглядело как нежно-голубой диск, монохромная радуга – она управляла их жизнями и постоянно напоминала, что мир рухнул.

– Вода, вода, кругом вода, – прошептала она про себя полузабытые стихи, которые читала в Архиве Соглашения, казалось, сто лет назад – так давно это было. Воспоминания вызвали вибрацию наночастиц в микромодуле, имплантированном в верхний отдел ее позвоночника.

«Тарик» неторопливо шел по реке Миссип, держа курс недалеко от береговой линии. Это был небольшой корабль, длиной всего в пятьдесят футов, с высокой осадкой, дававшей возможность плавать по рекам и каналам. Обычно на борту были сама Кэррон, Ишим да товар, который они либо выменяли, либо купили, либо украли.

Корабль не был приспособлен для перевозки шести человек. Кэррон посмотрела на пассажиров, которых они разместили на самодельных постелях возле трубы ближе к корме судна. Мужчина и женщина, назвавшиеся, вероятнее всего, вымышленными именами, и двое детей. Неделю назад эта четверка появилась на маленькой пристани вверх по течению от Лустона, и взрослые попросили провезти их, минуя контрольные пункты армии Соглашения между Лустоном и Риа. На круг – путешествие не меньше двух недель. Женщина, Джилл, сказала, что на детей у них нет документов.

Достаточно убедительно, и той монеты, которую они отдали Кэррон, вполне достаточно, чтобы оплатить проезд. А тридцать галлонов чистой воды, предложенной в качестве бонуса, решили дело. Кэррон и Ишим тайком провезут четверку в Риа, где у Нолана, как назвал себя мужчина, живут родители и где можно найти работу.

В бледном отраженном свете Кольца Кэррон смогла рассмотреть лица этих людей. Взрослые, похоже, спали под своими одеялами, дети же, посверкивая своими темными глазами, бодрствовали. Мальчику, Они, было около семи, его сестре, Пчелке, – четыре. Ведут себя хорошо. Странно, даже пугает. Тихие, как рыбки в скалах, и проворные, как корабельный кот Баттон.

Кэррон закусила губу и посмотрела на Ишима – тот стоял у руля в носовой части судна и аккуратно вел корабль по темным водам. Она не поделилась с ним своими подозрениями относительно детей. То, о чем она думала, выходила за рамки обычного, и, скажи она об этом Ишиму, вряд ли тот сможет с этим что-то сделать.

Кэррон всегда была чересчур любопытной. Ее инструкторы в Академии не уставали повторять – кто с раздражением, а кто и со смехом в голосе:

– Много будешь знать, скоро состаришься.

«Скоро состаришься», – подумала она, так и этак поворачивая в голове фразу из прошлых времен, времен до Кольца, до того как небеса рухнули и началась война.

– Состаришься, зато все будешь знать, – прошептала она. Она должна была знать. Шум ветра и плеск волны за бортом позволили ей неслышно прокрасться по палубе к тому месту, где спали пассажиры. Она поднесла палец к губам, и дети понимающе кивнули головами. Родители, спавшие по краям, шевельнулись.

Встав на колени перед Они, Кэррон протянула руку к голове мальчика. Тот даже не шевельнулся и затаил дыхание, в то время она скользнула ладонью к его затылку и тронула основание черепа.

Твердый узелок был на месте; отчетливо различимый и такой знакомый ее дрожащим пальцам. Они потянулся и дотронулся до ее руки. Кэррон наклонилась и позволила мальчику потрогать ее узелок. То же самое проделала и Пчелка.

– А ваши дядя и тетя? – прошептала Кэррон одними только губами. Если дети – такие же, как она, они ее поймут.

– Нет, – так же шепотом ответил Они. – Поможешь нам?

– Как?

– Убей их. Они собираются нас продать.

Кэррон покачала головой:

– Это не мое дело, – прошептала она.

– Ты такая же, как мы, – прошептал мальчик.

Джилл зашевелилась, и вся троица замерла, пока та вновь не успокоилась.

– Уже нет, – солгала Кэррон.

Некоторое время они сидели в молчании, глядя друг на друга, после чего Кэррон, чувствуя, как слезы подступают к ее горлу, осторожно ступая, ушла к своей постели. Ее голова гудела, адреналин зашкаливал, а наночастицы в основании голову проснулись, реагируя на накал ее эмоций. Кэррон несколько раз глубоко вздохнула, заставив себя успокоиться.

Дети Войны – вот как их звали. Программа, как считалось, уже давно была закрыта и даже забыта, и Кэррон думала, что она – из последнего поколения, выращенного в питомнике Диси. Генетически модифицированные на основе нанотехнологий, которые были непонятны даже ученым Соглашения, они с того самого дня, когда начинали ходить, обучались охотиться, убивать и быть солдатами.

Кэррон видела, как горела Академия и как вместе с ней горели ее одногодки. Только немногим удалось спастись, но на кое-кого из них открыли охоту, а некоторые сошли с ума. Если бы Ишим не вытащил ее из реки, она бы тоже умерла.

Ей повезло. Чтобы не сойти с ума самой и не быть пойманной, она научила себя успокаиваться – тогда наночастицы дремали в своем микромодуле. Ишиму она рассказала, кто она такая, но ему наплевать. Она велела ему – если она сойдет с ума – сразу убить ее.

– Если ты сойдешь с ума, – усмехнулся Ишим, – вряд ли я смогу это сделать.

Кэррон отвернулась. Они оба знали, что это невозможно. Никто не сможет опередить Дитя Войны в искусстве убийства.

Теперь их на корабле трое, хотя Кэррон не знает, насколько дети хорошо тренированы. В возрасте мальчика она уже побывала в своем первом деле. Неужели программу возобновили? И почему эти дети путешествуют с, по всей видимости, нормальными мужчиной и женщиной, которые, как сказал Они, собираются их продать. Кому продать?

Любопытные контрабандисты долго не живут, говорит Ишим. Кэррон посмотрела на Кольцо и постаралась отбросить в сторону эти вопросы, глядя, как летящие с неба камни ярко вспыхивают и сгорают в атмосфере.

* * *

Соединившись с Ссури, Миссип распадалась на множество проток и рукавов. Кэрри и Ишим хорошо знали многие из них. Знали, где можно нарваться на патруль катеров армии Соглашения, которые вели в никуда, а где можно было безопасно пройти на судне с неглубокой посадкой на шесте или даже на паровом двигателе. Водная растительность и ветви ив шелестели на холодном весеннем ветру, когда они плыли на запад или на север по одному из этих бесчисленных путей. К полудню они выйдут на более широкий рукав Ссури, а на следующей неделе смогут уже под паром пойти к Риа, самому опасному контрольному пункту.

Город Риа контролировал Барон, один из главарей бандитских формирований, которому правительство Соглашения поручило поддерживать видимость порядка на этой стороне Миссип. Пока поезда ходили исправно, а налоги сливались в казну правительства Соглашения, оно совершенно не интересовалось, как Бароны распоряжаются собственной жизнью и жизнью подчиненных им людей.

Ишим лег вздремнуть, а Кэррон встала у рулевого колеса, держа корабль к ветру таким образом, чтобы большой парус был наполнен. При таком курсе скорость продвижения падала, но в противном случае им пришлось бы либо орудовать шестами, либо рискнуть и включить паровой двигатель. Они решат, что делать, когда Ишим проснется и посмотрит на состояние реки. Им будет довольно посмотреть друг на друга и кивнуть – полтора десятка лет полагаясь лишь друг на друга, они научились обходиться без слов и молчали порой целыми неделями. Кэррон улыбнулась, увидев, как впереди в воду нырнул зимородок.

Совсем другое дело – их пассажиры. Нолан и Джилл постоянно разговаривали, а порой, по мере того как обживались на корабле, пытались и Кэррон с Ишимом втянуть в свою болтовню. Когда они говорили меж собой, то использовали Эспер, а не язык Соглашения. Акцент у них был южный, что свидетельствовало в пользу того, что оба были из мест, прилегавших к Нолинзу. Так далеко на юг Ишим и Кэррон не заплывали: слишком много акул и крокодилов, слишком жарко, погода крайне нестабильная, да облака кусачих насекомых. На севере было более безопасно.

На второй день Нолан оскорбил Кэррон и Ишима, сказав на Эспер, что Ишим – это ночная свинья, а Кэррон – его маленькая шлюха. Ишим на Эспер не говорил, а Кэррон решила никак не реагировать, размышляя, почему этот пассажир произнес ругательства таким приятным тоном и с улыбкой на лице. Очевидно, он хотел понять, знают ли хозяева корабля этот язык. Навыки, которые Кэррон приобрела в академии, были по-прежнему с ней, спрятанные глубоко внутри, как наночастицы. Она ничего не сказала, а только покачала головой, словно и не понимала, о чем идет речь.

Этим утром пассажиры шептались по поводу сломанного моста. Их возбуждение, чувство ожидания, которое они невольно выдавали своими телодвижениями, испугали Кэррон. То, что происходило, напоминало ей жару перед грозой, когда воздух, напоенный энергией, трещит, а весь мир, казалось, затаивает дыхание.

Дети Войны. Ишиму она ничего не сказала. Нельзя говорить – могут подслушать. Дети оставались на корме все утро, прижавшись друг к другу и глядя на все темными, спокойными глазами, которые никогда не встречались взглядом с глазами Кэррон, когда ей приходилось смотреть в их сторону.

Откуда бы они ни явились и куда бы ни направлялись, они не были из ее питомника, они не были ей братом и сестрой. Все это не ее дело. Убийство уводило ее туда, откуда трудно было найти дорогу домой.

Рулевое колесо под ее ладонями стало скрипеть и крошиться. Она заставила себя расслабиться. Она не пойдет на это ради незнакомых людей. Просто не может.

Те дети, которых она знала, ушли из жизни. А эти? Не. Ее. Дело.

Ишим проснулся, и они наскоро перекусили пресной лепешкой и сухими фруктами. Запасов было маловато, а дождь не шел уже несколько дней. Скоро им опять придется кипятить речную воду или использовать драгоценную воду, которую отдали им пассажиры. У них были на корабле фильтры, но вода из них вытекала с ужасным вкусом и запахом, и по нужде они потом ходили практически смолой и дегтем. Чуть выше по течению был поселок, и там можно будет потратить полученную монету. Купят свежей воды, а может, свежих фруктов и овощей. А повезет – и дичины. Кэррон поднадоела рыба и лепешки.

Потеряв ветер в сужающейся протоке, они забрали парус и, толкая корабль шестами, направились через узкий канал к одному из притоков Ссури. Здесь они не были с прошлого лета, а зимние дожди и паводок могли многое поменять в русле. Такое бывало нередко.

Орудуя шестом, Кэррон наслаждалась производимыми усилиями, а думы ее отвлеклись от детей. Что-то красное по левому борту попалось ей на глаза. Металл. Остатки поселения, которое, вероятно, стояло здесь до Кольца, когда Земля имела Луну, а вся эта земля называлась Соединенными Штатами. Обломки старых строений сохранялись в воде и иногда поднимались из болотной растительности как скелеты давно погибших зверей.

Сломанный мост. Кэррон поняла. Она бывала там раньше и видела это полуразрушенную громадину, которая как грозящий перст нависала над водой. Тогда мост не был красным. На ее стороне он был свежевыкрашенным. Кэррон задумалась; шест замер в ее руках.

Ишим выругался, и Кэррон вынуждена была посмотреть в его сторону. Там стоял Нолан, направив в голову Ишима револьвер тридцать восьмого калибра. По тому, как этот человек держал оружие, было видно, что он умеет с ним обращаться, и готов убить.

– Ведите корабль к берегу возле моста, – сказала Джилл. У нее в руке тоже был револьвер. Ствол его был обращен вниз, но палец она держала на спусковом крючке.

– И не делайте глупостей, – сказал Нолан.

Но Кэррон как раз и обдумывала возможность сделать эту самую глупость. Наночастицы в ее голове жужжали как маленькие злые насекомые, рвущиеся на свободу; они зудели во всем ее теле и в голове, и ей с трудом удавалось удерживать себя в руках.

Резко оттолкнуться шестом ото дна, развернув корабль направо. Схватить лежащий в двух шагах багор, в пять прыжков достать мужчину и, выхватив у него револьвер, швырнуть багор и веревку в женщину. Два выстрела, два трупа.

Она мгновенно просмотрела множество вариантов, но при любом Ишим имел все шансы быть убитым выстрелом в голову до того, как она доберется до мужчины. Ее тоже могут подстрелить, но пара пуль только разозлит ее, но не остановит.

Дети оставались на корме, свернувшись на одеяле, и во все глаза наблюдая за происходящим на палубе. Отсюда помощи не будет.

Ишим поймал ее взгляд и покачал седеющей головой. Кэррон сжала губы и кивнула. Она подождет, пока пассажиры не проколются. Люди всегда прокалываются.

Они подвели корабль к берегу. Нос судна вошел в камыши, и Джилл бросила на мост веревку. С моста свесился человек и, поймав ее, привязал корабль. Еще двое мужчин вышли из кустов и вытянули его на мелководье.

– Спусти трап, – приказала Джилл, направив пистолет на Ишима. – Спускайтесь на землю.

Оружие армии Соглашения, с четко выделяющимся заостренным крестом на стволе.

– Я не оставлю свой корабль, – сказал Ишим, сложив руки на груди и подняв голову. – Если вам куда нужно, мы вас отвезем. Но я не оставлю свой корабль.

Они же проверили весь багаж Нолана и Джилл. Даже охлопали их одежду ладонями. Как им удалось пронести на борт оружие?

Кэррон посмотрела на детей. Их-то они не обыскивали. Большая глупость. Она должна знать, как опасны дети. И мальчик ничего ей не сказал прошлой ночью. А если бы она согласилась им помочь? Сказал бы? Вряд ли. При повторном обыске те могли воспользоваться оружием, и началась бы стрельба. Именно так приучены думать Дети Войны. Она бы и сама на их месте подумала точно так же.

Они поймал взгляд Кэррон и губами изобразил слова извинения. Вид у него при этом был такой, словно ему не семь лет, а семьдесят семь. Би прижималась к нему, уставив взгляд в доски обшивки. Ее пальцы, ухватившие ворот рубашки брата, побелели от напряжения. На корабле имелся револьвер, в потайном ящике возле парового двигателя. Она бы чувствовала себя много лучше, если бы он был в ее руках. На ремне у нее висел маленький нож. Нож как оружие в перестрелке? Хорошего мало.

При любом раскладе Ишима убьют до того, как она сможет что-то сделать. Ее мозг звенел песней смерти. Песней войны.

Воспоминания, глубоко похороненные в сердце, полузабытые и полустершиеся, всплыли в ее сознании. Все вставало на места, как некогда вывихнутых сустав. Однажды ей уже пришлось убить, чтобы защитить Ишима и корабль. Тогда ей удалось вернуться. Может, удастся вернуться опять. Выбора не было.

Кэррон отвела глаза от детей и посмотрела вверх, на Кольцо, которое, сверкая в лучах солнца, рассекало голубизну неба. Как не могло Кольцо перестать сбрасывать на Землю камни, так и она не могла отказаться от того, чтобы убивать. Ненавидеть Кольцо на ураганы и пожары было столь же бессмысленно, сколь не любить солнце за то, что оно светит и греет. То же самое в отношении нанотехнологий и ее боевых навыков. Она могла бороться с ними, как люди борются с водой, шлюзами направляя ее течение вспять. Но ослабь хватку, забудься не мгновение, и тебя понесет вниз по течению, как корабль без парусов и руля. Натуру не изменить.

Медленно Кэррон отложила шест. Тот был слишком длинным, чтобы его можно было использовать как оружие. Удостоверившись, что у мужчин на берегу нет оружия, она повернулась к Джилл.

– Вы думаете, вы первые, кто пытался похитить наш корабль? – спросила она. – Ишим со своим братом построили его потом, кровью и слезами. Имя его брата вырезано на борту, кровь его брата – в гвоздях и досках, а волосы – в канатах и парусах.

Говоря это, Кэррон сдвигалась влево. Еще один шаг, и она достанет багор. Все это время она не сводила с Джилл глаз.

– Капитан, – продолжала она, зная, что Ишим слышит ее и понимает, – настоящий капитан всегда идет на дно со своим кораблем.

Они опередил ее. На сверхъестественной скорости мальчик перелетел палубу, размахивая свернутым одеялом как оружием. Удар – и Джилл теряет равновесие. Мальчик маленький, и удар не слишком сильный, но инерция движения отбрасывает ее на мачту, на мгновение дезориентируя. Драгоценное мгновение.

Кэррон хватает багор. В это время Ишим падает на палубу и своим шестом бьет Нолана по ногам. Кэррон подлетает и правой рукой всаживает острие багра тому в горло, левой одновременно хватаясь за револьвер. Кровь струей вырывается у Нолана изо рта одновременно с выстрелом, грохот которого разлетается над рекой. Пчелка кричит. Кэрон выхватывает револьвер из рук поверженного Нолана и, упав на бок, направляет его туда, где в последний раз видела Джилл.

Они лежит зажав живот ладонями, сквозь которые сочится темная кровь. Джилл разворачивается, судорожно пытаясь прицелиться. Боковым зрением, отлично натренированным для ведения боя, Кэррон замечает, как один мужчина прыгает с моста на палубу, а двое других пытаются набраться на корабль через борт. Но в руках у Кэррон револьвер – стальное воплощение ее воли к убийству. Пятнадцать лет без оружия, а ощущение такое, что ничто не изменилось. Она вновь – Дитя Войны, полная света и огня, несущих смерть.

Ее смех разнесся над рекой и эхом вернулся к ней в момент, когда она нажала на спуск.

Один выстрел для Джилл. У той появился третий глаз и удивленное выражение на лице, вниз которым она рухнула на палубу. Два выстрела для человека, спрыгнувшего на палубу. Выстрел – для одного из тех, что пытались забраться на палубу.

Вскочив на ноги, Кэррол бросилась к поручням. Последний из живых врагов уже не пытался забраться на палубу. Спрыгнув вниз, он пытался бежать по мелкой воде к твердой суше. Осталось два патрона, если судить по веру револьвера. Она помнила это очень хорошо.

– Кэррон!

Ее отвлек Ишим. Он подходил, нарочно шумя и держась подальше от линии огня.

Кэррон следила глазами за убегающей жертвой.

– Кэррон! – повторил Ишим. – Посмотри на небо.

С трудом превозмогая желание выстрелить, та заставила себя посмотреть вверх.

– Свет Кольца, – прошептала она, – свет Солнца, свет Земли. Солнца. Земли.

Она повторяла это вновь и вновь, пока вместо слов с ее губ не стало слетать бессловесное дыхание.

Кэррон опустила револьвер.

Человек исчез в зарослях. Она могла бы догнать его, но свет в ее душе погас. Она устала, а жужжание в ее голове затихало.

– Помоги ему, – сказала Би голосом сдавленным, но сильным.

– Он такой же, как я, – сказала Кэррон. – Будет жить. Принеси порошок. Он остановит кровь. Будет жить, – повторила она. – Он такой же, как я.

Ишим отправился за аптечкой, а Кэррон – к мертвым. Прежде, чем отправить их за борт, она перерезала им горло, старательно подавляя внутреннюю, интуитивную реакцию на медный запах крови.

Теперь нужно оттереть доски палубы. Кровь оставляет пятна. На полученную монету нужно еще купить краски, чтобы закрасить палубу. Мысли текли медленно и спокойно. Простые, бесхитростные мысли. Список неотложных дел. Про детей она пока не думала, занимаясь кораблем. Они будет жить. Ишим ему поможет.

Они спал на одеяле. Пчелка держала его за руку. Ишим и Кэррон не разговаривал. Глубоко погружая шесты в воду, они вели судно дальше по протоке. Поселок они решили обойти.

– Ему нужно хорошо поесть, – наконец сказала Кэррон, когда Солнце окрасило Круг в оранжевые и розовые тона.

– Впереди залив. Я поохочусь.

– Нет, я.

Кролики на весенней траве не отличаются проворством. Чтобы убить одного, Кэррон потребовалось бросить камень. Странно было ощущать под ногами твердую землю после стольких дней, проведенных на воде.

Ишим перенес детей на берег, в местечко, где было посуше, и разжег костер. Они, если судить по цвету его лица, было лучше; он смотрел на все глазами ясными и чистыми.

– Ты мог мне сказать об оружии, – обратилась она к мальчику, отправляя нарезанного кролика в маленький котелок и добавляя туда чистой воды.

– Вы бы не стали нам помогать, – ответил Они.

– Ты знала? – спросил Ишим, взглядом давая Кэррон понять, что он говорит о детях, а не об оружии.

– С прошлой ночи. Это было не наше дело.

Она пожала плечами.

– Зачем контрабандистам сложности?

– Зато теперь мы стали вашим делом, – сказал Они, улыбнувшись так, как не улыбнется и самый сообразительный взрослый.

Подумав, он спросил:

– Куда вы нас отвезете? В Риа?

– Нам заплачено до Риа, – проговорил Ишим.

– Нет, – отозвался Они. – Вы отвезете нас в Убежище.

Кэррон рассмеялась:

– Это выдумки. Мы сами в Академии рассказывали друг другу об этом месте. Убежище. Якобы там имеются технологии, с помощью которых нас можно избавить от наночастиц и сделать нас обычными, нормальными детьми. Место, где никто не заставит вас убивать, где братья и сестры не сходят с ума и их не нужно убивать как бешеных собак.

Выдумки. Сказка на ночь, которую рассказывают сиротам. А рассказывают – убийцы.

– У меня есть карта, – сказал Они. – Дай мне свой нож.

Кэррон протянула нож, стараясь не думать о том, что она делала им несколько часов назад.

– Что ты делаешь? – крикнул Ишим, увидев, что мальчик уверенным движением полоснул себе лезвием по руке.

Кэрррон перехватила руку Ишима:

– Не переживай. Он такой же, как я.

Они вытащил из-под кожи маленькую закупоренную с обоих концов трубочку. Наночастицы моментально принялись за работу: рана закрылась, кровь начала сворачиваться и остановилась. Протянув нож Кэррон, Они открыл трубку.

Внутри была карта. Но не на бумаге, а на чем-то вроде кожи – такой тонкой, что, если посмотреть сквозь нее на огонь, будут видны языки пламени. Светящиеся линии – это реки. Какие-то цифры и маленькая красная звезда, как пятно крови.

– Ссури соединяется с рекой Джеймс, Джеймс – с Дакотой. Потом на запад, к Йеллоустоуну, и, наконец – в горы. Здесь координаты. Видите цифры? Это не выдумки. Все вполне реально. Те, кто нас сделал, пришли оттуда. Мы должны были стать новым поколением людей. Новыми Детьми.

– Меня звать Ева, – добавила Пчелка. – Но я ненавижу свое имя. Мне нравится быть пчелкой. Пчелки жалят.

– Джилл и Нолан из Убежища? – спросил Ишим.

Кэррон, затаив дыхание, смотрела на карту, пытаясь примириться с мыслью, что легенда, в конце концов, может оказаться и правдой.

– Нет. Они не технологи. Они просто там работали, на простой работе. Я не знаю, что случилось. Наверное, кончились деньги. Я думаю, правительству Соглашения больше не нужны Дети Войны. Программу закрыли, а нас должны были уничтожить.

Оторвав глаза от карты, Кэррон посмотрела на Они и тихо проговорила:

– История повторяется.

– Нас украла Марта, та женщина, которая называла себя Джилл. Она говорила, что Барон даст за нас хорошие деньги. Остальных она убила, но Санди, технолог, дала мне карту и сказала, как найти Убежище, куда бы нас ни завезли.

Склонившись над стопкой одеял, Они аккуратно свернул карту.

Тушеное мясо стало выкипать. Кэррон отвернулась от детей, от карты, на которой было отмечено то, о чем до этого и думать было смешно, и принялась накрывать ужин.

Чуть позже, поев свежего мяса и весенней зелени, она стояла над рекой и смотрела, как по темнеющему небу летят сверкающие огни. Подошел Ишим, не делая никаких попыток скрыть свое приближение.

– Мы отвезем их туда, в Убежище? – спросил он.

– «Тарик» принадлежит тебе, – ответила Кэррон и посмотрела Ишиму в глаза. Взглядом же она говорила: «Не заставляй меня принимать решение».

– Мы уже долго ходим по реке, – сказал Ишим. – Вверх и вниз. Уже давно я ничего другого не делал. Плавал и старался забыть то, что было.

– Я тоже, – отозвалась Кэррон, скривив губы в подобие улыбки. – Мне нравится река. Убежище – это всего-навсего мечта, и ничего больше.

– Может, нам пора осесть? – проговорил Ишим, пожимая плечами и делая вид, что не слишком настаивает на этом. – Мы же не можем бросить этих детей. Но если ты не хочешь поехать с ними, можно оставить их в Риа. Мальчишка для своих десяти лет очень смышленый. Он пробьется и сестру вытащит.

Кэррон кивнула и, когда Ишим пошел назад к лагерю, посмотрела на небеса. Потом подошла к самой реке и встала на ее илистую кромку. Влага проникла в ее башмаки; пальцы ног застыли и онемели. Они и Пчелка. Дети – такие же, какой она была сама. Какой она и осталась, хотя и пыталась убежать от себя прежней в самые яркие моменты своей новой жизни.

– Вода, вода, кругом вода, – прошептала она. Наклонившись, зачерпнула ладонью речной ил и, пропуская его через пальцы, ощутила упругую силу земли.

Убежище означало выздоровление, освобождение от безумия, от того, что она носит в голове. Выдумки! О самих Детях Войны стали думать, как о выдумке. Еще одно поколение, и они будут забыты, как забыта история до эпохи Кольца. Все станет легендой – и Архив, и Великие Войны. Не успеет пройти и полувека.

Ишим был прав. Ее просто несло по реке. А теперь у нее есть брат и сестра. И карта. Карта, которая приведет их в страну их мечты.

Кэррон вновь наклонилась, и река смыла ил с ее пальцев.

Может быть, опять пришла пора мечтать?

Тананарив Дью[13]

Тананарив Дью – победитель «American Book Award» и дважды финалист «Bram Stoker Award». Известны ее романы «My Soul to Keep», «The Between», «The Good House» и «Joplin’s Ghost». Ее рассказы публиковались в «Magazine of Fantasy & Science Fiction», в таких антологиях, как «Voices from the Other Side», «Dark Dreams», «Dark Matter» и т. д. Часто работает в соавторстве с мужем, писателем-фантастом Стивеном Барнсом: киносценарии, рассказы и три детективных романа про Теннисона Хардвика, последний из которых (написанный в соавторстве с актером Блэром Андревудом) – «Из Кейптауна с любовью».

Вирусоносители

2055

Республика Сакраменто

Территория вирусоносителей

С годами Наима стала плохо спать, а потому шум в курятнике разбудил ее еще до того, как куры успели поднять переполох. Вором мог оказаться либо кот, либо человек, и она надеялась на первое. Кот, каким бы большим он ни был, все-таки не так опасен, как человек.

Превозмогая резкую боль в колене, она выбралась из кровати и, схватив обрез, выбежала из дома и увидела пятнистую кошку размером с добрую собаку, которая убегала с молодой курочкой в зубах, оставляя позади себя белоснежный след перьев и пуха. А в шелестящих на ветру кустах вокруг – еще армия голодных ночных котов.

Ворюга на бегу оглянулся и с угрозой в сверкающем взгляде посмотрел на хозяйку курицы. Да, коты становятся все крупнее и крупнее.

Наима приберегала эту курочку для воскресного обеда, но она слишком запыхалась, чтобы преследовать похитителя. Колени у нее дрожали, а крестец разламывался болью. Наима наугад выстрели в темноту, надеясь, что попадет.

Чертовы коты!

На востоке темнота была непроглядной, но на западе небо было тронуто отраженным оранжевым светом, исходившим снизу, от колонии Сакраменто, крепости, дорога куда ей заказана. Горожане вдоволь имели электричества, и фонари в городе ночью уже не гасли. Там, на руинах, возводили Изумрудный город с яркими огнями и свежей водой, струящейся по уличным водоводам – в двадцатые годы водохранилища за дамбами вновь наполнились.

Зато ее участок в две сотни акров, которые она делила с котами, осмелевшими из-за отсутствия еды, был давно убит засухой. Засухой, а не Эпидемией. Бывший штат Калифорния продолжал умирать.

Наима хотела пить, но даже не остановилась у запечатанной бочки, чтобы сделать глоток. Неизвестно, на сколько хватит имеющейся воды. Колония Сакраменто должна ей по водным кредитам, но только дура станет верить их обещаниям.

В задней стенке курятника Наима обнаружила дыру, которую кот проделал в сетке, и затянула ее лежавшей здесь же проволокой. Куры так и не успокоились, поэтому некоторые яйца будут разбиты. С мясом придется недельку подождать до очередного базарного дня – не может же она пустить под нож какую-нибудь из своих несушек!

К моменту, когда Наима вернулась на крыльцо, два ее домашних кота, Танго и Бастер, осмелели настолько, что выглянули в окно. На мгновение они показались ей такими же ворами, как и тот, что стащил курицу. Но потом она успокоилась:

– Не волнуйтесь, детки, – пробормотала она. – Один из них стащил цыпленка.

Бастер надменным выражением на морде посмотрел на хозяйку и, пожелав ей спокойной ночи высоко поднятым хвостом, отправился на свой диван. Танго же отправился в ее спальню и прыгнул на постель, чтобы спать подле. Наима предпочитала простой матрас полной постели, которая стояла в этой комнате – для незваных гостей меньше места спрятаться и испугать ее. Спала она под окном – там можно было в любой момент открыть глаза и посмотреть на небо. Танго привалился к ней всем своим весом; тепло и биение его сердца успокоили ее нервы.

– Всех мне вас не накормить, – сказала Наима, обращаясь к коту. – Я и так сошла с ума, взяв вас двоих.

Танго медленно моргнул своими бездонными зелеными глазами, что на кошачьем языке было выражением любви. Наима ответила тем же.

* * *

Звон колокольчика вскоре после рассвета означал, что, вероятно, в ловушку попался очередной кот, но когда она вышла посмотреть, то обнаружила на залитой грязью дорожке, ведущей к ее ранчо, измазанный землей пикап Рауля. Тот ругался по-испански. Его переднее колесо влетело в замаскированную ловушку, и теперь он склонился над ней, пытаясь определить повреждения, нанесенные его машине. Из сухого кустарника за происходящим наблюдала по меньшей мере дюжина пар кошачьих глаз.

– Не стреляй! – крикнул Рауль. Он, даже не оглядываясь, знал, что обрез всегда при ней. – Когда-нибудь ты отстрелишь себе задницу. Ты здорова, Наима?

Несмотря на шум, производимый вторжением Рауля, и его жалобы, Наима была рада его видеть. В свете утреннего солнца он выглядел импозантно. Глаза немного ввалившиеся, отчего вид у него немного сонный, но в целом очень красив – замечательный рисунок челюсти и серебрящиеся волосы, которые он зачесывает в две длинные косы, как его предки, апачи.

С момента произошедшего восемь лет назад примирения и последующего выделения Территории вирусоносителей в отдельную зону Рауль, каждый раз, когда Наима его видела, казался все моложе и моложе.

В декабре ей исполнилось не то шестьдесят один, не то шестьдесят два – она уже не обращала внимания на бегущие годы; они с Раулем были самыми молодыми из оставшихся, а большинство вирусоносителей умерли еще до выделения Территории. Умерли в клетках.

Изоляция была платой за их лечение и вакцину, которую получали из антител, содержащихся в их крови. Они были отверженными, несмотря на то что после Первого года не было случаев передачи вируса от человека к человеку. Единственный случай заболевания двадцать пять лет назад был вызван ошибкой самих врачей, и сыворотка быстро все поставила на свои места.

Вирусоносители из Палаты номер 2, которых Наима едва знала, по-прежнему жили либо вместе, либо на разных ранчо, но вблизи друг от друга. Она же предпочла одиночество на продуваемых ветрами просторах, которые простирались так далеко, насколько она могла видеть. В этом уединении была лишена возможности общения с подобными себе, и единственным исключением для нее был Рауль. Хотя в базарные дни она виделась и с другими людьми делая покупки через стену. Если ей хотелось поговорить, Наима садилась на свой внедорожник, и через час уже подъезжала к дому того же Рауля. Другие люди ее утомляли.

– Прости. С котами – беда! – сказала она, подходя к пикапу. – Порвал шину?

У нее в сарае было несколько потертых шин, оставшихся от прежнего владельца ее ранчо, но им было уже за сорок лет.

Рауль разогнулся и с облегчением вздохнул:

– Нет, все хорошо.

Наима присела рядом с ним, достаточно близко, чтобы ощутить запах солнца, исходивший от его одежды. Она не видела Рауля уже с месяц. Как-то он умолял ее переехать в его дом, но она отказалась. Ей необходимо было время от времени поговорить с ним, но она твердо помнила, почему не хотела с ним жить: Рауль постоянно вспоминал свою прежнюю жизнь на ранчо Кукамонга и дом своего деда в Ногейлз, что было невыносимо. Всегда он хотел поболтать о временах, предшествовавших Эпидемии.

И все-таки, после всех этих сорока лет, Наима считала Рауля своей семьей. Когда врачи поймали его, он был долговязым пятнадцатилетним подростком. Дрожа от страха и плача, он ломал пальцы в тщетных попытках дотронуться сквозь стекло до ее руки.

Ей же не хватало прикосновений. Как много потеряли современные дети, которых учат ничего и никого не трогать. Она рассеянно проводила пальцами по забитым грязью теплым каучуковым рубцам протектора.

– У тебя мясо есть? – спросила она.

– Сушеная говядина. Фунтов пять, – ответил Рауль.

Говядину она не жаловала, но это было все-таки мясо.

– Оно в кузове. И там же пара бочек воды.

Каких еще бочек? Рауль вряд ли решил в одиночку сделать не такой подарок, а ей не нравилось быть кому-то должной.

– Это из Сакраменто?

– У тебя сегодня школьники, как я слышал. Меня просили напомнить.

Наима едва не вспылила и не сорвалась. Она могла поклясться, что час назад, когда просыпалась после своей тревожной ночи, слышала в правом виске короткий звонок. Врачи отрицали, что модифицировали ее чип слежения, но было ли совпадением то, что именно сегодня ей предстоят школьники? И, вообще, как они смели прислать так мало воды?

Наима так разозлилась, что первые слова произнесла по-испански, потому что ей нужно было все внимание Рауля. Он научил ее испанскому – так же как и она многому научила его. И все – через закрытые двери.

– Они должны мне больше двух бочек, Рауль! Гораздо больше.

– Получишь ты свои бочки. Это просто…

Он помахал рукой, пытаясь подобрать нужное слово. Не нашел.

– Возьми их, Наима. Ты их заработала.

Ударом кулака он проверил давление в шинах:

– Слава богу, все в порядке.

И без того слабой вере в бога, которую раньше питала Наима, Эпидемией был нанесен сокрушительный удар. Рауль же по-прежнему оставался верующим. Он всегда говорил, что Апокалипсис был предсказан в Откровении, как будто это обстоятельство могло послужить извинением тому, что происходило. Сама Наима верила, что воскресный обед обязан быть особым событием, но устраивала его не из религиозных соображений, а для того чтобы почтить память своей бабушки, исполнявшей этот обряд.

В кузове грузовика стояли две оранжевые бочки. Большие. Чтобы обеспечить все свои нужды, ей нужно было больше воды, но и этих бочек на некоторое время хватит. Большие. Чтобы обеспечить все свои нужды, ей нужно было больше воды, но и этих бочек на некоторое время хватит. Ухватившись за борт, Наима перебросила ногу и забралась в кузов, поморщившись от боли в колене. Она ценила свободу передвижений, но сами движения давались ей не без труда.

– Что такое, милая моя? – спросил по-испански Рауль.

– Колени. Не беспокойся.

К бочке была прикреплена пластиковая корзина без маркировки, и Наима принялась открывать ее.

– Подожди, не открывай, – попросил Рауль.

Но она уже была внутри. Нашла говядину, завернутую в бумагу и обвязанную бечевой. Высушена не до конца, если судить по пятнам жира.

И тут же забыла про мясо, увидев в корзине две куклы. Длинноволосые девочки, одна белая, другая смуглая, с нарисованными на руках голубыми пластиковыми перчатками. Одежду свою за долгое время они растеряли и теперь лежали ни в чем поверх свернутого неприлично розового одеяла.

– А это какого черта? – спросила Наима.

С тяжелым мешком через плечо Рауль подошел ближе.

– Я хотел поговорить, – сказал он негромко и протянул руку, чтобы помочь. – Спускайся. Пройдемся.

– Что за чепуха? Почему это Сакраменто прислало мне кукол?

– Слезай с грузовика, – повторил Рауль, перейдя на испанский. – Сделай одолжение. Давай, пройдемся. Я должен тебе кое-что сказать.

Наима на сто процентов была уверена, что Рауль каким-то образом ее продал, но не понимала каким. Тот всегда был склонен вести разные политические игры; когда его нашли, он был гораздо моложе ее, и его вырастили так, что он не знал лучшей жизни. Поэтому на его доме стояли солнечные панели, нагревавшие воду и обеспечивавшие электричеством разные удобства, которыми Наима не позаботилась обзавестись. Еще одной роскошью его жизни был старый пикап, гонявший на дорогом этаноле и бензине, – за него он платил дополнительным временем и кровью, которую был всегда готов сдать.

Более осторожно, чем забиралась, Наима спустилась с грузовика, отказавшись от помощи. Жизнь в ограниченных пространствах повлияла на ее суставы, сделав их легко раздражимыми и негибкими – даже при условии тех ежедневных упражнений, которым она их подвергала. Ей бы сил побольше – Раулю бы за ней и не угнаться.

– Ну, – проговорила она. – Что ты сделал?

– Сперва убери пушку.

Наима осознала, что держит обрез направленным на него. Опустила оружие и, перемежая английские слова испанскими, сказала:

– Говори правду, Рауль. Никаких секретов.

Секреты Рауля чаще всего приносили неприятности.

– Я добился судебного решения.

– По поводу чего? Бесплатных игрушек?

Рауль смотрел на пересохшую луговину.

– У меня дома есть библиотечный портал, – начал он.

Это Рауль! Игрушки и гаджеты – в этом он весь.

Но тот продолжал:

– И я провел исследование по поводу… эмбрионов.

Щека Наимы вспыхнула, словно он по ней ударил. Во время Перемирия они с Раулем узнали, что из ее яйцеклеток и спермы Рауля были созданы десятки эмбрионов – гораздо больше, чем они знали. Врачи пытались понять что-то по поводу типа их крови. Сердце неожиданно дало сбой в груди Наимы, а потом забилось так, словно хотело выпрыгнуть.

– Остался один ребенок, Наима, – прошептал Рауль, и его голос напоминал шелест ветра. – Один выжил.

Мир побледнел. Наима на несколько мгновений потеряла зрение, слух, способность думать.

– Что? Когда? – спросила она наконец.

– Ей только что исполнилось четыре, – сказал он. – Она в исследовательском центре.

То есть там, где-то, есть она?

– Как давно ты узнал?

– Шесть месяцев назад. Когда установил портал. Там ходили слухи о выжившем ребенке, поэтому я и занялся расследованием. Она – один из наших с тобой детей. Они нам ничего не говорили.

Воспоминания о принесенных ею жертвах были еще свежи в памяти Наимы: насильственное изъятие яйцеклеток, три выкидыша после искусственного осеменения в первую треть беременности, целая серия нежизнеспособных эмбрионов, созданных в лаборатории, и двое преждевременных родов с использованием искусственной матки – младенцы прожили всего один день.

Из нее буквально вырезали куски.

– Мы не можем иметь детей, – сказала Наима.

– Но один выжил. И они не знают почему.

Рауль вздохнул и, опять в паре слов сорвавшись на испанский, сказал:

– Я не мог молчать, Наима. Не мог прятать это от тебя. Я знал, что это тебя расстроит. Или ты на меня разозлишься. Поэтому я ничего не говорил, пока не получил судебное решение. Как биологический отец, я имею права.

– Вирусоносители не имеют никаких прав.

– Права отцовства, – ответил Рауль. – Теперь они нам даны. В первый раз.

За свои вулканические реакции Наима себя презирала. Но как Рауль мог быть настолько наивен, что поверил вранью людей из Сакраменто? Если там есть выживший ребенок – во что она не верила, – то они вряд ли расстанутся с этой драгоценностью и вернут ребенка вирусоносителям.

– Это трюк, – сказала она. – Им нужно, чтобы мы туда вернулись.

Рауль покачал головой и улыбнулся:

– Нет, Наима. Они отправляют ее к нам. К тебе. По условиям Примирения она свободна и может жить с родителями. Все, что ты должна сделать, – это, когда они приедут, подписать свое согласие.

Наиме понадобилось срочно сесть и, не обращая внимания на боль в суставах, она уселась прямо там, где стояла, – на сухую грязь дороги. Тяжелый густой воздух с трудом врывался в ее легкие.

– Нет, – проговорила она, и произносимые слова возвращали ей силы. – Нет, нет и еще раз нет. Мы не можем это принять. Это ловушка. Даже если там есть девочка…

Это казалось столь невероятным, что Наима просто не могла подобрать слов.

– А там никого нет, – продолжала она. – Но, если там и есть ребенок, зачем бы они решили его отдать? Они используют его как оружие против нас. Чтобы нам угрожать. Или контролировать. Почему они так стараются получить от нас детей? Я ее не вынашивала, а потому у нее нет антител. Подумай об этом! Мы для них – просто резервы. Резервы крови, только и всего. И это единственная причина того, что мы еще живы.

Рауль опустил глаза. Последнее он отрицать не мог.

– Она наш ребенок, – сказал он. – Наша дочь. И мы не можем ее там оставить.

– Ты не можешь, – покачала головой Наима. – А я могу. Увидишь.

Голос Рауля дрогнул.

– Решение суда предполагает согласие обоих родителей, – сказал он. – Поэтому ты не можешь отказаться, Наима.

– Я старая женщина, – проговорила Наима.

Ее горло горело.

– Мне пятьдесят шесть, – отозвался Рауль. – Но у нас с тобой общая дочь. Исполнители ее завтра привезут.

– Ты послал ко мне судебных исполнителей?

Последний раз она видела эту братию через девять месяцев после того, как переехала на Территории. Они выгнали ее из дома, который она тогда выбрала, украли половину ее кур, а с дюжину застрелили – просто ради развлечения. То чувство свободы, которое она ощутила сразу после Примирения, оказалось омраченным – она стала жертвой имущественного спора, учиненного правительством.

– Теперь исполнители не такие, Наима, – сказал Рауль. – Все меняется.

Он как будто ее ругал.

Опустив борт, Рауль снял корзину и перенес ее к крыльцу. Потом спустил бочки и откатил их одну за другой к дому. Тяжеленные бочки по неровной земле катились с грохотом.

Когда, тяжело дыша, он вернулся к грузовику, Наима уже стояла, держа в руках обрез и досылая патрон в патронник.

– Ты могла меня пристрелить до того, как я все сделал, – сказал он.

– Пока не собираюсь, – сказала она. – Но, если исполнители приедут, это будет означать объявление войны. Они, конечно, могут ее привезти. Но они потом так же легко смогут ее и забрать. Мы все – их собственность. А я не позволю так распоряжаться собой. Лучше бы она умерла. Я тоже смерти не боюсь.

Бросив на Наиму задумчивый взгляд, Рауль прошел мимо нее и закрыл борт грузовика.

– Думал взять у тебя немного яиц, – сказал он. – Ну, тогда уж, наверное, возьму завтра…

– Клянусь твоим богом, Рауль, что я убью любого, кто подойдет к этому дому.

Рауль открыл дверцу кабины и стал забираться внутрь. Потом остановился и через плечо посмотрел на Наиму. Мотор у грузовика был включен – Рауль никогда не оставался надолго.

– У нее нет имени, – сказал он.

– Что?

– Никто не позаботился. В их отчетах она называется Образец 120. Вот и все. Кто-то из тамошних ученых дал ей кличку Круглышка. Как будто она не человек, Наима, а домашнее животное. Наша с тобой дочь…

Под тяжестью обреза руки Наимы дрожали.

– Не привози никого. – сказала она. – Прошу тебя.

Рауль забрался в машину и захлопнул дверь. Включил заднюю скорость, развернул грузовик и уехал. Наима подняла обрез дулом вверх и нажала на курок, огласив округу грохотом выстрела. Обрез дернулся в ее руках как рассерженный ребенок.

Шум мотора затих, и единственным слышимым звуком были горькие всхлипывания Наимы.

* * *

В передней комнате экран уже горел белым светом, включившись без ее участия. Модераторша в полном вооружении уже ждала на стене своего часа, словно ее пригласили на завтрак. Свет, бивший ей в лицо, был достаточно ярок, чтобы проявить старые шрамы от угрей. Из косметики на лице была только ярко-красная помада, столь любимая и мужчинами, и женщинами. Но дама была полна жизни.

– Привет, Наима, – сказала она и тут же поправилась: – Мисс Диксон.

Наима радушно улыбнулась. Ее бабушка, родом из Алабамы, никогда не возражала против того, чтобы ее величали по первому имени – явная примета старого времени, когда для большинства людей цифры значили больше, чем имена.

Модератор, похоже, заметила припухшие глаза Наимы, и ее лоск потускнел.

– Вы помните правила?

Правило было Одно и Единственное: никогда не критиковать врачей и говорить о том, что с ней плохо обращаются. И дальше – такая же чепуха.

Вопросы про эмбриона – про девочку – бурлили в голове, но она не рискнула бы их задать. Может быть, исполнители и не приедут. А она по-прежнему будет получать воду по водному кредиту.

– Да, – ответила она, проверяя голос.

– В этом году мы добавили школьников помладше, – сказала модератор. – Подождите.

И тотчас же под ее изображением на экране появились три небольших квадрата – картинки классов, где дети были распределены по возрасту. В левом крайнем квадрате на красном мате, расстеленном на полу, копошилась дюжина детей возрастом от трех до шести лет. Некоторые из тех, что были впереди, уселись и стали смотреть на мерцающий экран, висящий над их головами на потолке. Картинка с Наимой, видимо, привлекла их внимание. На руках у всех были зеленовато-голубые пластиковые перчатки.

Наима отвела взгляд от самых маленьких. Таких она не видела уже сорок лет, и в ее глазах защипало.

Рауль сказал, что девочке четыре года?

Сморгнув, она подавила слезу. Плакать, она была уверена, – против правил.

Наима заставила себя вновь посмотреть на лица детей, бросая вызов своим воспоминаниям о детских телах, лежащих по сторонам дорог, в машинах, о детях, которые лежали, мумифицированные, в ящиках. На экране же перед ней были новые дети, которых не коснулась Эпидемия. Их родители были богаты, защищены. Они были истинно Избранными – небольшим количеством выживших, которым посчастливилось не быть вирусоносителями. У них не было антител, но они каким-то образом остались в живых.

Наима приблизилась к экрану и сказала:

– Бу!

Глазки детей расширились от ужаса, и самые маленькие торопливо отползли от экрана.

Но Наима улыбнулась, и все дети рассмеялись, продемонстрировав прекрасные зубки, похожие на ряды жемчужин.

Собственные зубы у Наимы были далеко не в порядке. Она так и не вставила себе нижний передний, который потеряла в схватке с врачом, который, после того как она ударила его в нос, привязал ее к столу, изнасиловал, а потом еще и вырвал зуб без всякого обезболивания.

Во время Примирения ей предложили поставить имплант, но носить новый зуб вместо старого – это все равно что врать. И Наима отказалась. Во время предыдущих сеансов школьники постарше ей часто задавали вопрос: «А что случилось с вашим зубом?» И она отвечала на него без горечи – презирать мир за то, что в нем живут скоты, так же бессмысленно, как презирать дерево за то, что по осени оно теряет листву. Но потом модератор напомнила ей, что история о ее вырванном зубе нарушает правила.

Правила оставляли Наиме очень незначительное пространство для маневра, и она с болью подыскивала слова.

Эти школьники задавали обычные вопросы: почему она выжила (генетическая предрасположенность), сколько людей она инфицировала (насколько ей было известно, лично она – только одного), сколько всего осталось вирусоносителей (пятнадцать, так как наиболее известные «уже ушли»). К четвертому вопросу Наима уже с трудом смотрела на лица детей. Девочке, которая задала следующий вопрос, еще не было восьми. Кожа у нее была смуглая – она вполне могла быть их с Раулем ребенком.

– У вас есть дети? – спросила она.

Воля и самообладание покинули Наиму. Только острая боль резанула по сердцу.

– Нет. У меня никогда не было детей. По крайней мере тех, что выжили.

Она со значением посмотрела на модератора – та не протестовала. Может быть, она ничего не знала об образце номер 120? Может быть, эти бюрократы все придумали, чтобы поиздеваться над Раулем?

– Понятно, – сказала девочка, пожав плечами; искусству выражать соболезнования ее еще не обучили. – А о чем из времен до Эпидемии вы чаще всего вспоминаете?

Ответ пришел быстро – простой и даже честный:

– Хэллоуин, – сказала Наима.

Когда она начала объяснять, что это такое, дети открыли рты и долго их не закрывали. Интересно, какая часть истории произвела на них наибольшее впечатление? Свободный доступ к сластям? Доверие, которое все выказывали незнакомцам? Костюмы? Дети слушали как завороженные, и модератор, явно чувствовавшая облегчение, объявила конец урока. Дети замахали Найине своими голубыми перчатками. Наима помахала им в ответ. И даже улыбнулась.

– Не забудьте про воду! – сказала она, улыбнувшись модератору.

Но ее физиономия уже исчезла с экрана.

* * *

На столе Наима разложила свои боеприпасы: обрез, коробку с патронами, найденный на чердаке старый кольт с полным магазином и бейсбольную биту, которую обычно держала у кровати. Нашла даже противогаз, который выменяла на рынке. Когда приедут судебные исполнители, она будет в полной боеготовности. Будь она помоложе, она бы забаррикадировала окна, но и с тем оружием, что лежало перед ней на столе, она чувствовала себя достаточно уверенно.

– Этот Рауль настоящее дитя, – сказала она Танго и Бастеру, которые внимательно наблюдали за ее работой. Бастер хотел смахнуть лапой патрон, лежавший на краю стола, но Наима подхватила его, не дав упасть на пол.

– Верит каждому их слову, – продолжала она. – «Все меняется», – говорит. Как же! Верит в чудеса. Прислать судебных исполнителей – ко мне!

Танго вопросительно мяукнул.

– Конечно, никого они не привезут. Никакого ребенка! – сказала она. – Судебное решение! В пользу вирусоносителя! Да врачи никогда ее не отдадут.

Она покачала головой, разозлившись на себя за свою слабость.

– Не может там быть ребенка. Дети с генами вирусоносителей не живут.

Корзина была достаточно легкой, и Наима, подняв ее на стол, почувствовала только легкую боль в крестце, которая ушла, стоило ей выпрямиться. Но бочку с водой она перекатила через порог не без труда – медленно и с напряжением. Как Раулю удается справляться с ними так легко? Вторую бочку пришлось оставить снаружи. Когда она закрыла дверь, крестец разрывался от боли, а себя она чувствовала постаревшей на десять лет.

– Вранье, – сказала она.

Яростно мяукнув, Танго и Бастер выразили полное согласие.

Если завтра она умрет, воскресного обеда не будет, напомнила она себе. Принеся из кухни большой нож, она развернула бумагу и принялась на столе разделывать мясо, не обращая внимания на то, что лезвие делает на столе глубокие зазубрины. Наконец испарина выступила у нее на лбу, а пот стал разъедать глаза.

Взяв кусок мяса, она погрузила в него зубы. Когда она готовила, то не пользовалась солью, а потому поначалу не могла привыкнуть к вкусу подсоленного мяса. Рядом, издавая громкое урчание, грызли свои куски мяса коты.

– Откуда там может быть ребенок?

Предположим, было сделано открытие, и они смогли возродить гены. Но зачем эти сложности, если дети и так родятся, обычным способом? Девочка могла быть результатом неудавшегося эксперимента. Лабораторная ошибка. Может быть, им нужна сиделка для ребенка с недоразвитым мозгом? Да она будет трижды проклята, если остатки своих дней станет исправлять ошибки этих горе-ученых!

– Но ребенка-то нет! – напомнила она Танго и Бастеру. – Все это вранье.

С наступлением темноты, светя себе фонариком, Наима поставила ловушки на ворюгу кота, положив в качестве приманки нарезанное мясо, а потом зашла в деревянный курятник, который помог ей построить Рауль. Курятник размерами не уступал сараю, который стоял на заднем дворе в доме ее бабушки. Проверила заделанную проволокой дыру. Днем она не собирала яйца, и куры успели на некоторые из них нагадить. Несколько яиц были разбиты, и желток вытек на солому.

Вычистив гнезда, оттерев до чистоты испачканные яйца и уложив их на кухне в миску (Рауль их потом найдет и возьмет себе), она устала донельзя. Но позволить себе уснуть она не могла – судебные исполнители могли нагрянуть в любой момент.

Сделав себе из новой воды чашку ароматного черного чая, она уселась с обрезом у окна и принялась смотреть на пустую дорогу. Иногда глаза играли с ней с разные игры, оживляя темноту. Потом она задремала.

Разбудил ее раздавшийся вдалеке крик кота. Еще не рассвело, и у курятника звенели колокольчики – добыча в клетке! С отчаянно бьющимся сердцем Наима выбежала из дома. Приманка из первой ловушки исчезла, но ловушка была пуста, потому что не сработала пружина. Черт!

Громкий звон раздавался на расстоянии двадцати ярдов. Наима побежала на звук колокольчиков, в одной руке держа фонарь, а в другой – обрез.

Из-за решетки на нее глянула пара глаз. В клетке от стены к стене метался кот, и колокольчики издевательски смеялись над его попытками вырваться. Это был он. Тот самый, необычно большой, просто гигантский кот.

– Приятель, ты стащил не ту курицу, – сказала Наима.

Она не помнила, когда в последний раз у нее так кружилась голова. Осторожно положив фонарь на землю, она направила его луч на клетку. Потом подняла обрез и прицелилась. Конечно, так она пробьет дыру в ловушке, но, по крайней мере, она поймала того, кого надо.

Кот мяукнул – не зло, а умоляюще, с полным пониманием того, что происходит.

– Ты начал, а не я, – сказала Наима. – Так что нечего упрашивать.

Глаза кота сверкнули в луче фонаря. Он снова жалобно мяукнул.

– Заткнись, слышишь? Сам виноват.

Но ее решимость куда-то подевалась.

Кот поднял лапу и потряс дверцу ловушки. Сколько раз она сама проделывала то же самое! Сколько запоров и замков пыталась открыть в поисках свободы!

«А вдруг там действительно ребенок?»

Наима всхлипнула. Горло ее болело от уже выплаканных слез. Больше слез не будет. Ни одной.

Она протянула руку к дверце ловушки и выдернула скобу. Кот зашипел и, как ягуар, рванулся в темноту, растворившись в ночи. Наверное, пробежит в таком темпе несколько миль, да еще ни разу не оглянется.

«Неужели моя маленькая девочка живет в этом зоопарке даже без имени?»

– Но ведь это все ложь, – проговорила она, вернувшись в дом и гладя Танго, севшего ей на колени.

С криком петухов пришел рассвет. Наима даже не подумала ни о том, чтобы собрать утренние яйца, ни о том, чтобы съесть немного говядины, оставшейся со вчерашнего вечера, ни о том, чтобы сходить по нужде. Она сидела и смотрела, как свет, льющийся с неба, освещает дорогу и открытые ворота ее дома.

Почему она их не закрыла?

Был уже полдень, и солнце поднялось в зенит, когда Наима наконец встала.

Металлический блеск, появившийся далеко на дороге, показался сперва игрой воображения. Чтобы удостовериться, Наима вытерла рубашкой пыль с окна, хотя пятна с наружной стороны стекла по-прежнему мешали видеть дорогу. Блеск, похоже, исчез, но потом проявился вновь, на этот раз с яркими огнями кобальтового цвета, которые совсем не вязались с серо-коричневыми тонами дороги. Две пары голубых огней плясали синхронно, словно в согласии друг с другом.

Окно затуманилось дыханием Наимы, и ей пришлось протереть его снова.

Ховербайки! Летающие мотоциклы! На воздушной подушке!

Два больших ховербайка на большой скорости летели к ее дому по сторонам дороги, и голубые огни мигали под их днищами.

По крайней мере, не армия. Если, конечно, за этими не прилетят другие. На каждом из ховербайков больше двух человек не поместится.

– Ты чертов идиот, Рауль, – прошептала Наима, хотя уже успела простить его.

Она слишком устала, чтобы взяться за обрез. Не вышло с котом вряд ли выйдет и с судебными исполнителями. Пусть берут что хотят. Пока у нее есть Танго и Бастер, она сможет начать все заново. Всегда и могла, и начинала.

Ховербайки миновали ворота, и Наима на каждом, на переднем, сиденье увидела по одному исполнителю в форме – черные куртки с оранжевыми лампасами. Вторым ездоком на первом ховербайке был Рауль – его голова была закрыта черным шлемом, но она узнала его по рубашке цвета красного гикори. У отца Рауля была точно такая же, и когда Рауль рассказывал ей об этом в тысячный раз, ей захотелось закричать.

– Наима! – крикнул он, сбросив шлем на землю.

Ховербайк, на котором ехал Рауль, замедлил движение в шести дюймах над землей, но совсем не остановился, и Рауль едва не споткнулся, когда в спешке спрыгнул. Сидевший в переднем седле исполнитель ухватил Рауля за рукав и поддержал; байк же его послушно завис на месте.

– Милая моя, – сказал Рауль по-испански. – Это я. Не беспокойся по поводу исполнителей. Пожалуйста, открой дверь.

Наима во все глаза смотрела на судебных исполнителей, которые почти одновременно, словно договорившись, сняли свои шлемы и установили их на сгибе руки. Один из был мужчиной, другой – женщиной; обоим не было и тридцати пяти. Мужчина был светловолос и румян, женщина – смуглокожа, с пушистыми волосами. Не видела ли она этого человека много раньше, во время своих первых сеансов со школьниками? Он выглядел знакомым, и он улыбался. Они оба улыбались. Никогда Наима не видела улыбающегося судебного исполнителя.

На них не было бронежилетов, не было масок. Они не прятали лиц и не держали наготове оружие. На расстоянии в десять ярдов, через грязное окно Наима видела их глаза.

Она вскочила с места, когда Рауль стал стучать в дверь:

– Наима, где ты?

– Я не вижу ее! – попыталась крикнуть Наима, но горло ее лишь издало хриплый стон.

Рауль помахал рукой женщине-исполнителю, и та слезла на землю. И тут Наима заметила пассажира второго байка, сидящего на заднем сиденье лицом назад. Это был ребенок. Девочка. Женщина отстегнула ремни безопасности, и девочка заерзала на месте.

Этого не может быть. Просто не может! Что они подсыпали ей в мясо? Галлюциноген?

– Ты видишь, Наймина? – говорил Рауль, мешая испанские и английские слова. – Ты видишь, кто тут со мной? Выходи скорее!

Он сошел с крыльца и побежал к ховербайку; протянул руки и, когда ребенок потянулся к нему, играя, поднял девочку высоко в воздух. Кудрявые локоны разлетелись по ее плечикам, а солнечный свет выхватил на мгновение силуэт девочки в сильных руках Рауля.

Девочка громко смеялась, и Наима отчетливо слышала ее смех через оконное стекло. Рауль был хорошим отцом, это было видно сразу.

– А теперь ты встретишься со своей мамой, – сказал Рауль.

Наима спряталась за выцветшими шторами и оттуда смотрела, как Рауль ведет малышку к ее крыльцу. Когда она услышала шаги этих двоих на крыльце, ее мир закачался. Она рискнула выглянуть и увидела лицо девочки, обращенное к окну. Господи! У этого ангела носик ее бабушки и ее же пухлые веселые щечки! А губы – Рауля. Не личико, а нежное сокровище!

О, Иисус! Благодарю тебя, господи!

И Наима открыла дверь.

Робин Вассерман[14]

Робин Вассерман – автор нескольких книг для детей и подростков, в том числе «The Waking Dark», «The Book of Blood and Shadow», трилогия «Cold Awakening», «Hacking Harvard» и серия «Seven Deadly Sins», по которой был поставлен популярный телевизионный мини-сериал. Ее статьи и рассказы публиковались в антологиях, а также в «The Atlantic» и «The New York Times». Бывший редактор детских книг, сейчас она сотрудник университета Южного Нью-Гэмпшира. Живет и пишет в Бруклине (Нью-Йорк). Узнайте о ней больше из сайта robinwasserman.com или присоединяйтесь к ее Twitter@robinwasserman.

В долине теней земли обетованной

«Так это было, и так это записано:

И спустился огонь с небес, и Авраам умер, и умерли все его собратья, и все это поколение сгорело в огне».

Исаак и вправду думал, что писать библию будет легче.

«И Исаак спас детей Авраама и привел их в землю обетованную.

И взял Исаак в жены Иулию и Элин, и родил Иосифа и Фому.

И родил Исаак Симона, который родил Ноя и Рувима, и Фома родил Павла, Израиля и Луку. И были дети Авраама плодовиты, и щедро размножались, и земля была изобильной, и ГОСПОДЬ был доволен и даровал им свое благоволение, и дети Авраама заполнили эту землю».

Писец молча ждет; Исаак не открывает глаз, слушая, как отдаются эхом его слова. Он вытягивает свои узловатые пальцы и издает прерывистый вздох, подавляя апатию.

Жизнь стала сплошной тягомотиной. Скорее всего, смерть будет такой же, он будет тонуть в собственной постели, с журчанием и бульканьем. Смерть недостойна патриарха. Голос – этот слабый хрип – тоже недостоин патриарха, но и писец с его писклявым чириканьем юнца, который все еще гордится пушком на яйцах, тут тоже не на высоте. Он изо всех сил пытается зарекомендовать себя в глазах самодержавного Отца, но у него ничего не выходит.

– Еще раз! – рявкает Исаак, и мальчишка, запинаясь, повторяет записанное сегодня утром.

И Исаак спас детей Авраама.

И заполнили они землю.

Исааку нравится звук этих слов, их громыхание, плавное течение и перекатывание. Ему нравится их напряжение, волна, отбрасывающая в прошлое детские усилия, сглаживающая углы, затуманивая резкие, болезненные очертания. За каждой строкой встают четкие воспоминания – Исаак помнит это лучше, чем меню сегодняшнего завтрака или имена своих правнуков. Жгучая боль в обмороженных пальцах во время пепельно-серой зимы, белизна сморщенной кожи, слишком долго не бывавшей на солнце. В этой новой библии нет места именам предателей, которые предпочли смерть воле Господа, именам блудниц, которые ускользнули от него вместе со своими предназначенными Исааку гибкими формами и нежными голосами, пышными грудями и плодовитыми матками, и оставивших с такими женщинами, как Иулия, Элин, Шерли и Кейт – слишком толстыми, слишком старыми или слишком злыми. Оставивших его с Кейт с ее бесплодной маткой и Шерли с ее острым языком – таким острым, что никто не смог бы осудить ее руки, которые завязали петлю и заставили его замолчать навеки. С Иулией, которая столько лет рожала дочерей, не в силах дать Исааку заслуженного им сына.

И овладел Исаак Иуулией, и зачал Иосифа. Сказано очень аккуратно. Он помнит, как это было, когда его хилые члены тринадцатилетнего мальчика упирались в массивное тело Иулии, а ее толстые пальцы сжимали его изрыгающий жидкость орган, когда он стал мужчиной – с третьего раза; оба плакали и шептали: «Божья воля, Божья воля, Божья воля, пусть это свершится, пожалуйста, Господи, пусть это свершится», – и, в конце концов, через пятнадцать секунд, через семь лет и после трех дочерей, это свершилось.

Исаак тогда все еще думал, что женщина, которую он любил, вернется из пустыни, чтобы спасти его так, как однажды он спас ее. Он полагал, что Господь вернет ее в лоно, поскольку этого желал Исаак.

Этого не случилось. Исаак так и не нашел женщины, способной ее заменить, и голос, который некогда он слышал столь ясно, больше с ним так и не заговорил. Физически и духовно Исаак остался один.

Он мог бы написать другую библию – завет Исаака, сына Авраамова.

И тогда отец покинул своего сына, заставив его раньше времени стать мужчиной и провести свой народ через тяжелые времена.

И тогда сын был покинут теми, кого он любил, – отцом, и блудницей, и ГОСПОДОМ своим Богом.

И тогда сын повел свой народ и притворился, что внимает голосу, который он больше не мог слышать.

И люди были стадом, и сын был лжецом, и стали они плодиться и размножаться.

Он скоро умрет, и его правда умрет вместе с ним. Его дети, внуки и правнуки все те, кто родился после падения неба, которые слишком молоды, чтобы оплакивать электричество или домашний туалет, и слишком доверчивы, чтобы ставить под сомнение его версию прошлого, – именно они построят будущее, которого Исаак никогда не увидит. На этой неделе он отметит свой день рождения, и Дети устроят для него празднование, с торжествами и ликованием, и Исаак будет делать вид, что ему это нравится, но он понимает, что праздники – это бальзамирование прошлого. Празднование дня рождения своего спасителя одновременно служит приглашением в могилу; возможно, всем было бы не так неловко, если бы Исаак сделал так, как сделали его предки, и отошел в область воспоминаний.

Он не станет их за это бранить. Каждый человек в конечном счете Моисей, лишенный доступа к будущей земле обетованной. Ну что ж. Когда писец заканчивает чтение, Исаак говорит ему, что он отвратительно выполнил свою задачу, что он больше не будет использоваться на этой работе, что Бог определил ему место на пастбище, где у него согнется спина, сгорит кожа, а вонь от коровьего дерьма он будет ощущать при каждом вдохе и глотке, и когда мальчишка с жалким видом удалился, пытаясь изобразить, будто он радуется Божьей воле, Исаак позволяет себе улыбнуться.

* * *

– Ну что? – Странный человек излучает нетерпение, словно плохой актер; короткие пальцы барабанят по деревянной ноге; губы скривились, обнажая гнилые зубы. – Так что теперь будет?

– Минуточку, я думаю, – говорит Исаак, стряхивая с себя апатию, и он действительно думает – думает о том, кто, где и что дальше?

Исаак думает о том, что теперь это происходит все чаще, когда его окутывают облака амнезии, скрывающие переход от настоящего к будущему.

Исаак думает о том, что Бог, наконец, вернулся к нему, что в этих затененных пространствах Бог снова с ним разговаривает, так что Исааку нужно только научиться его слышать.

У него есть свои хитрости. Он знает, как надо наблюдать и где искать подсказки. Это помещение – его собственная комната, основное жилое пространство в маленькой хижине, в которой он живет с той поры, когда дети рискнули выйти из своего убежища и вернуться к земле. Спустившись с горы, дети Авраама заняли дома, покинутые поколением мертвых. Они похоронили в огородах разлагающиеся тела и поселились в кирпичных двухэтажных и фермерских домах. Но это было лишь временным решением. Старый мир прогнил, сказал им Исаак. Жить в окружении его роскоши было слишком рискованно, так что в течение нескольких десятилетий они валили деревья, готовили балки и возводили свои собственные дома.

Исаак сидит в кресле, взятом из убежища – с простой деревянной рамой и изношенным сиденьем, – в кресле, которым он пользуется уже шестьдесят лет. Незнакомец с проплешиной и круглым носом ерзает на своем узком стуле и ворчит: «Да или нет, папа?», и его черты становятся печально знакомыми. Исаак кивает своему старшему сыну, догадываясь, что да. Судя по злому взгляду на лице Иосифа, он ответил правильно.

Иосиф – старший сын Исаака и предполагаемый наследник. К несчастью, он также идиот.

По правде говоря, новые поколения отличаются глупостью. Эти дети падения неба устояли перед законами природы, но не выдержали всего остального, связанного с медленным, неспешным темпом своей жизни. Хотя и смутно, Исаак все же помнит скорости прежнего мира: пальцы скользят по клавиатуре, глаза перескакивают от одного окна к другому. Он помнит крошечных людей, скачущих по экрану с гранатометами, карманные вселенные, рождающиеся и умирающие за стеклом. Он помнит, как самым важным казалось то, что будет потом, как всегда было что-то «потом» – на экране и не на экране, как даже в самые длинные, скучные часы что-то всегда претендовало на его внимание. А эти новые дети – все они дети, независимо от того, насколько их состарили лучи солнца и работа в поле, – могут часами наблюдать, как облака медленно ползут по небу или белка грызет орех. Исаак однажды наблюдал, как девочка, уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, целый час следила за черным дроздом, который перемещался с ветки на ветку, и в конце концов уничтожил колонию червей. Они невзыскательны, эти дети нового мира. Исаак руководит ими, но никогда полностью их не поймет.

А вот Иосиф как раз чрезвычайно требователен. Старший сын по рождению, он был соответствующим образом воспитан его матерью, причем оба они настолько тупы, что не способны это заметить.

– Я все же думаю, что нам стоит или бросить их волкам, или немного с ними позабавиться, – говорит он сейчас. Хотя Исаак пропустил вопрос, речь явно идет о том загоне, где они содержат скитальцев, которые случайно пересекли границу. Их судьба полностью зависит от прихоти Исаака. В зависимости от настроения он либо даст им аудиенцию и, возможно, предоставит убежище, либо без долгих церемоний вернет в ту пустыню, откуда они пришли. Иосиф ненавидит пришельцев из принципа. В молодости – до тех пор, пока Исаак об этом не узнал и не прикрыл лавочку, – мальчишка устраивал гладиаторские игры, в ходе которых один скиталец сходился с другим в смертельной схватке; и это в первые дни, когда уцелевшие после катастрофы, истощенные от голода, полуживые, плакали от одного вида человеческого лица. Этот старший сын Исаака – он даже не тупица. Он просто скотина.

Исаак пытается его любить, как пытается любить Фому, который моложе и способнее, но иногда ему кажется, что он истратил весь запас своей любви на первое поколение Детей. Он любил их достаточно, чтобы их спасти, или любил их потому, что спас, и больше всего любил тех, кто его покинул, по собственной воле или расставшись с жизнью, поскольку если конец мира чему-то его научил, так это тому, что самые драгоценными являются вещи, которые легче всего потерять, и наоборот.

Он пытается любить своих сыновей, но больше всего ему нравится, как мало они любят друг друга, и прежде всего Иаков и Исав, отчаянно цепляющиеся за мимолетную привязанность Отца. Все, что происходит, происходило и раньше; Бог заботится об этом, и Исаак пользуется его однозначностью. Он уже был Ноем и Авраамом, и даже Исааком, и все это выдержал. Выживание и успех зависят не только от того, чтобы распознать смысл чужого рассказа и строго следовать сценарию. А в этой истории, истории сыновей, дело вовсе не в любви; главное – это отцовство и руководство, главное – это долг крови и сыновнее послушание, главное – что он Отец, а они его сыновья, и когда-нибудь его Дети станут их Детьми. Когда-нибудь он уйдет, и хотя винить в этом следует только Бога, трудно не порицать за это сыновей, которые останутся.

О своих дочерях он думает очень мало.

* * *

Отец Исаака как-то сказал ему, когда несколько месяцев они еще были вместе, что все истории сводятся всего лишь к двум.

– Или кто-то отправляется в странствие, – говорил Авраам, – или в город приходит чужестранец. И поверь мне – людям, которые, в сущности, чертовски ленивы, вторая история нравится гораздо больше. Почему, как ты думаешь, Новый Завет гораздо популярнее Ветхого?

– А как насчет моей истории? – спросил его Исаак. – Моя история – и то, и другое.

Исаак был чужестранцем, который пришел в город. Мать держала его за маленькую руку; женщина, которую он больше никогда не видел, практически оставила его на пороге дома мужчины, которого он до этого никогда не видел. Благодаря Исааку все они отправились в странствие – отец, сын и Дети. Бог предупредил Авраама о конце света, но именно Исаак понял, как его пережить. Благодаря Исааку они отказались от своего мирского имущества, научились стрелять, ставить ловушки и накапливать припасы, они построили себе современный ковчег, и когда небо упало, и Авраам последовал велению Бога одному уйти в пустыню – чужестранец, который уже не был таким уж чужим, отправляется в странствие, Исаак и Дети были в безопасности и были спасены.

В этом новом мире есть только одна история.

Дети больше не странствуют. Они живут здесь, в долине теней земли обетованной. Те, кто решил уйти, перестали существовать. Когда в город приходит чужестранец, он быстро понимает, что нужно поскорее забыть свои рассказы о мире и вообще о своем путешествии.

Этот чужестранец – младший сын Исаака. Как ему велели, он становится на колени у узловатых ног старика, и говорит:

– Чтобы вас найти, я прошел долгий путь.

Исаак кашляет.

– Мне незачем это выслушивать. – Он слишком устал и слишком занят, чтобы терять время на уроки этикета; неужели Иосиф и вправду ничего не соображает?

У чужестранца спутанные рыжие волосы и косой шрам на предплечье – следы зубов от схватки с каким-то диким зверем. Его внешность кажется Исааку знакомой, но в эти дни все кажутся ему или знакомыми, или незнакомыми, лица людей его крови растворяются в неопределенности, лица вроде этого кажутся ему знакомыми. Как и туман в голове, это все проявление воли Божьей. Господь показывает ему, кому доверять.

Младший сын, пользующийся его благосклонностью, стоит рядом с чужестранцем. В отличие от Иосифа Фома любит общество вновь прибывших. Он собирает их рассказы, и Исаак это позволяет: рассказам нужен хранитель, и лучше, если это будет один его сын, чем все его Дети.

Фома толкает локтем молодого человека.

– Покажи эту штуку.

Молодой человек опускает руку в карман бесформенного одеяния и достает оттуда какой-то потрепанный предмет, в котором Исаак узнает фотографию.

Исаак уже давно сжег все фотографии.

Он берет фото в руки, расправляет на ладони и позволяет себе вспомнить фотографии – их ламинированную бумагу, их обманчивое постоянство, создаваемое ими ложное представление о том, что время и людей можно сохранить. Вглядываясь в улыбающееся поблекшее лицо, он не может решить, стоит ли верить своим глазам, будь то божественное послание или розыгрыш, но ему ничего не остается, кроме как поверить, поскольку с ладони на него смотрит лицо его матери.

* * *

– Что? – спрашивает Исаак.

Он уже лежит.

– Папа!

– Папа, ты в порядке?

Над ним стоят эти два мальчика – по возрасту они уже мужчины, но всегда останутся мальчиками. Эти два мальчика, должно быть, его сыновья, и он должен их любить, но взгляд Исаака привлекает третье лицо, лицо пришедшего в город чужестранца, и Исаак вспоминает, что в старой библии пришедший в город чужестранец был ангелом – божественным посланником, призванным испытать праведников. Затем Исаак вспоминает о том, что принес ему этот чужестранец.

– Что? – снова спрашивает он.

– Папа, ты снова от нас уходил.

– Может, привести врача?

Исаак помнит больницы. Помнит мелькающие на телевизионном экране исполненные самомнения белые халаты. Он помнит лекарства и чистые простыни, и бактерицидное мыло, и стариков, гораздо старше его нынешнего, но выглядящих гораздо моложе, и не позволяет себе разразиться проклятиями в адрес Господа, позволившего собственному сыну провести на Земле всего тридцать три года.

Он хочет сказать: «Оставьте меня».

Он хочет сказать: «Снимите это бремя с моих плеч. Теперь ваша очередь спасать себя».

– Что? – спрашивает он, ненавидя звук собственного голоса и слюну, стекающую на подбородок.

– Отдохни, папа. – Фома берет чужестранца за талию и уводит прочь. Иосиф садится возле кровати и своими волосатыми пальцами берет Исаака за руку. Они остаются одни.

Фома и Иосиф ненавидят друг друга, и всегда ненавидели. Исаак считает, что так лучше.

– Кто эта женщина на рисунке, папа?

Дети называют его отцом, собственные сыновья и дочери зовут папой. Никто больше не называет его Исааком, и иногда Исааку кажется, что он помнит, что было до того, как он назвал себя этим именем, помнит того мальчика, которым он был, прежде чем стал избранным.

– Анна нашла еще шоколад и готовит торт к твоему дню рождения. Твой любимый. Это ведь здорово, папа?

Анна то ли одна из дочерей Исаака, то ли одна из жен Иосифа – Исаак не загружает этим свою память.

– Здорово, – соглашается он.

– Ты ведь помнишь, что скоро твой день рождения?

Ирония заключается в том, что Иосиф обращается с ним как с дурачком.

Он расправляет плечи, прислоняется к стене и устремляет на Иосифа взгляд, от которого у мальчишки раньше похолодела бы кровь в жилах. Он скажет Иосифу, чтобы тот не трогал пришельца своими грязными лапами, а кроме того, держал в штанах свой дурацкий орган, ведь по окрестностям и так бегает слишком много маленьких придурков, и все делают вид, что не замечают их зеленых глаз и таких, как у Иосифа, чубчиков в таких же, как у Иосифа, кудрявых волосах. Иосиф услышит, что Исаак еще не умер, что он не его ребенок, которого нужно лелеять и контролировать, что Исаак знает, что его сын пытается сделать – он пытается организовать себе поддержку среди Детей, принимать решения, не советуясь с Исааком, – решения, которые он называет «пустяками», на которые «не стоит тратить твое время». Он скажет Иосифу, что, когда придет время, именно Фома возьмет на себя обязанности лидера и принадлежащее Иосифу право первородства – и как только это произойдет, Исаак вызовет Фому и скажет, что его мягкотелое, бестолковое поведение и нездоровое влечение к прошлому напоминают медленно действующий яд, и что если он не станет тверже, Исаак благословит Иосифа на его отправку в пустыню. Он настроит брата против брата – именно так, как любит Господь. Это хороший план, думает он. Хитрый план.

– Иосиф! – говорит он. – Сын!

– Да, папа? – Иосиф сжимает его руку.

– Где я? – говорит Исаак. – Кто ты?

* * *

Ночная тьма.

Исаак помнит время, когда звезды не были видны из-за света, созданного людьми. Дети знают о нем из уроков истории, и при одной мысли об этом их пробирает дрожь.

Исаак скучает по своему ночнику и теплому сиянию экрана.

Чужестранец находится в его хижине, и Исаак думает, что, возможно, он пригласил сюда молодого человека и забыл о нем. На всякий случай он ведет себя как любезный хозяин, предложив чужестранцу чашку чая.

– Сейчас глубокая ночь, – говорит мальчишка.

Исаак пожимает плечами.

– Я прошу прощения, меня здесь быть не должно, – говорит мальчишка, – я знаю это, но… – и Исаак думает, что, возможно, он его сюда не приглашал и должен вести себя соответственно, но остается вопрос о фотографии.

В темноте он чувствует себя молодым.

– Мне нужно рассказать вам одну историю, – говорит мальчишка.

– Ну что ж, расскажи – говорит Исаак.

* * *

«Меня воспитал мой дед, – говорит мальчишка. – По крайней мере, воспитывал до тех пор, пока не умер. После этого меня никто не воспитывал. Но история не об этом. Я имею в виду, не эта история».

«Его звали Авраам, – говорит мальчишка, и останавливается, чтобы Исаак мог что-то сказать, но Исаак молчит. – Он выжил после того, что вы называете падением неба, – говорит мальчишка. – Он ехал на юг, к океану, и едва не утонул, когда пришли приливные волны, но все же не утонул, и когда многие утонули, а он выжил, он решил стать лучше. Он влюбился. Он женился на моей бабушке, и они родили моего отца, а потом мой отец родил меня, но умер до того, как я родился. Сразу после этого умерла моя мать. Год чумы. Не знаю, было ли у вас такое.

Он долго не рассказывал мне об этом, – говорит мальчишка. – А я не спрашивал. Мы мало говорили о том, что было раньше. Думаю, как и вы.

Когда он умер, я был еще ребенком, – говорит мальчишка. – Когда приблизился его конец, вот тогда он рассказал мне, откуда пришел. Кем он был раньше. Рассказал, что был обманщиком, и что его последняя ложь оказалась правдой, и что, возможно, это было хорошо, так как он спас группу людей – он называл их своими Детьми, что поначалу меня страшно смущало. Он сказал, что не чувствует за собой особой вины за то, что их обманывал, поскольку это сделало их счастливыми, и что, скорее всего, это сохранило им жизнь – они думали, что конец приближается, и готовились к этому, а когда он действительно пришел, они, должно быть, выжили, но он чувствует себя виноватым совсем из-за другого – из-за своего сына. Из-за того, что его обманывал. За то, что его оставил. За то, что заставил его поверить, будто это Бог велел ему так поступить.

Я спросил его, почему он так и не вернулся к этому ребенку, если знал, где его найти; наверно, потому, что не хотел выяснять, остался ли он в живых, или же, возможно извиняться за то, что оказался таким дерьмом. Не то чтобы я сказал ему это в лицо, но мы оба понимали, что он именно такой. И еще он сказал мне, что, пожалуй, быть порядочным человеком оказалось труднее, чем это казалось, и что он потратил всю свою добродетель на меня, моего папу и бабушку. Она тоже умерла, уже давно, но это не важно.

Перед тем как умереть, он дал мне фотографию, и я думал, что это фотография его сына, но он сказал, что такой у него нет. Он едва знал этого ребенка. Это была фотография матери мальчика, и когда-нибудь она может мне пригодиться, если я захочу. Он не сказал, каким образом. Он вообще не любил говорить людям, что делать. Для меня это стало более понятно, когда он сказал мне о Детях. Многое стало более понятно».

«Чего же ты ищешь?» – спрашивает его Исаак, как будто этого не знает, и мальчишка отвечает: «Вас».

* * *

Мальчишку зовут Кайл, как и его покойного отца, и это уже само по себе говорит о том, что он рассказывает сказки, ибо что это за имя Кайл для сына Авраама?

Кайл должен заставить Исаака поверить, что его отец был мошенником. Что чудесное пророчество, которое спасло Детей от гибели, было лишь совпадением. Что Господь никогда с ним не говорил, никогда не говорил с Исааком, что Авраам накормил своего сына тем же самым дерьмом, которым кормил своих Детей, что он запер их в укрытии судного дня не потому, что Бог не допустил его в землю обетованную, а потому, что он был мошенником, который оставил своего сына на произвол судьбы, набил чемодан деньгами и улизнул. Что он выжил, женился, дал приплод, сожалел, но так и не вернулся. Мог вернуться, но не вернулся.

И отец одурачил своего сына, и заставил его поверить.

И сын его потратил свою жизнь на фантазии, и научил своих Детей поклоняться своему отцу, который был куском дерьма, а ГОСПОДЬ смеялся и смеялся.

Получается какая-то нелепая история.

История, которая не объясняет, почему произошло чудо.

Возможно, думает Исаак, Авраам принял предупреждение Бога за совпадение, а возможно, он солгал этому новому сыну о том, что обманул старого.

Кайл ничего не знает о матери Исаака и не знает, куда она делась. Это хорошо. Исаак уже разгадал загадку своей матери: оставив его, она его спасла, и это означало, что Бог наставил ее – приказал ей – так поступить, как приказал и Аврааму.

Исаак не верит мальчишке, не может и не должен ему верить, он говорит, чтобы мальчишка не упоминал больше об этом, и уж точно не говорил об этом кому-нибудь другому, и мальчишка соглашается, так что утром, когда Исаака разбудили чириканье птиц и настойчивость собственного мочевого пузыря, остается лишь гадать, не приснилась ли ему эта история.

История не могла быть правдой и мальчишка не может быть тем, за кого себя выдает, но Исаак разрешает ему остаться, даже предоставляет ему постель в доме Фомы.

– Чего ты от меня хочешь? – среди ночи спросил его Исаак – или же вообразил, что спросил.

– Я ничего не хочу, – сказал Кайл, и слова его звучали так, будто он и вправду так считает.

– Тогда почему ты здесь?

Кайл пожал плечами. – Мне же нужно было куда-то пойти. Решил, что это будет интересно. Приключение, если вы меня понимаете.

Исаак не понимает, что такое приключение, поскольку жизнь не позволяла ему такой роскоши. Это вроде того, когда дети ищут опасность ради опасности, что подтверждало ему конец того мира, который пришел и ушел. Но иногда он по нему скучал.

Он полагает, что сказал Фоме, чтобы тот пригласил Кайла у него остановиться.

Но, возможно, Фома решил это сам и сказал Исааку постфактум. Он не помнит.

Исаак знает, что Иосифу это в любом случае не понравится. Не понравится и женам Фомы – ни молодой и красивой, ни старой и злой. А вот дети, несмотря на то что их вышвырнули из постели и заставили спать на полу, были в восторге от Кайла, требуя, чтобы он задал Три вопроса и уложил их спать.

– Когда я был маленьким, я тоже должен был каждый вечер задавать три вопроса, – говорит им Кайл. – Странное совпадение, правда?

– Каждый должен задавать три вопроса, – торжественно говорит самый младший, Иеремия. – Таков закон.

– Ты что, дурак? Это каждый знает, – говорит Илий, подражающий своему дяде Иосифу.

Исаак наблюдает за ними от дверей, но уходит, прежде чем дети успевают задать свои вопросы. Этот вечерний ритуал он сам же и ввел, но ему никогда не нравилось за ним наблюдать. – Прекрати задавать свои идиотские вопросы, – снова и снова повторяла ему мать. – Да что с тобой такое? – спрашивала она, когда он не мог остановиться, но как остановиться, если ты хочешь все знать? Три вопроса были компромиссным вариантом, ежедневным десертом, три вопроса задавались лишь тогда, когда он благополучно укрывался под одеялом, три вопроса приберегались до темноты, никогда не пропускались и задавались перед сном; именно так Исаак узнавал о мире, и именно так, по его мнению, дети и должны узнавать о мире – в темноте, по три вопроса в день. Тем не менее он предпочитает этого не видеть, поскольку предпочитает не вспоминать. Для Иосифа, Фомы и девочек он возложил эту обязанность на их матерей.

Их матерей уже нет в живых, но это неважно. Как сказал бы Кайл, история не об этом.

Проходят дни. Фома обнимается с чужим, Иосиф его игнорирует. Исаак слишком много думает о прошлом. В дневные часы он старается не оставаться с мальчишкой наедине, но ночью мальчишка сам приходит – это происходит слишком часто. Тот мальчишка, который его племянник. Исаак отвечает на его вопросы о Детях в ранние, тяжелые дни, когда они были заперты, ожидая, что небо расчистится и земля позовет их домой, но сам никаких вопросов не задает. Однажды ночью Кайл проскальзывает в дом и садится возле его кровати:

– Три вопроса – мне это очень нравится. А каковы были бы ваши вопросы?

В снах Исаака он теперь снова ребенок. Действительно ребенок, а не мудрец в теле мальчика, которого ему пришлось изображать после падения неба, не вундеркинд, который воспринял отцовское пророчество так, словно это была вспышка молнии, и, наэлектризованный, стал совсем другим. Он смутно видит во сне то время, когда он жил со своей матерью в маленькой комнате над складом, где воняло сырой рыбой и вовсю сновали тараканы – реальные, которые выскакивали из диванных подушек и проскальзывали в дырку в носке любимой туфли, и воображаемые, которые ползали по нему, когда он клубочком сворачивался на матраце и пытался заснуть. Он видит во сне, как мать машет ему на прощание и шепотом обещает, что скоро вернется.

– Свои вопросы я оставляю для Бога, – говорит Исаак. – Думаю, рано или поздно у меня будет шанс его спросить.

– Подождите. Исаак…

Кайл не называет его Отцом, и это хорошо. Однажды он попытался назвать Исаака прежним именем, именем, которое ему дала мать и которое знал только его отец. Этот мальчик, сказал Исаак Кайлу, уже умер. Существует прецедент: Бог дал новое имя Иакову. Каждый отец нации заслуживает собственное имя.

Тем не менее, Кайл это имя знал.

Кайл знал имя, у него была фотография; Исаак вынужден поверить, что мальчишка тот, за кого себя выдает, и он с возрастающей тревогой ждет, что Бог откроет ему, что же, черт возьми, с этим делать.

– Ладно, тогда я вас спрошу, – говорит Кайл. – Вы действительно верите во всю эту чепуху?

– Какую чепуху?

– Ну, вы знаете какую. Чудо. Бог. Что ваш отец предсказал этот гребаный метеоритный удар.

– А разве не предсказал?

– Ну, наверно, да, но это получилось вроде того, что обычно говорят об обезьянах и пишущих машинках. Про Гамлета.

– И что? Что там насчет обезьян?

– Знаете, они… да нет, не обращайте внимания. Я просто хочу уточнить: вы считаете, что вас спас Бог? Конкретно вас.

– Я знаю, что он это сделал, – говорит Исаак, подчеркивая слов «знаю». Это не как раньше, когда люди утратили веру. Сейчас время чудес. Он знает, что Бог его любит, потому что Бог его спас, и знает, что Бог его спас, так как здесь нет другого объяснения. Его отец научил его этому еще до рождения Кайла, и прошедшие годы это подтвердили. – Это тебя удивляет?

Кайл застыл на месте. Исаак помнит это выражение лица из мультфильмов, которые смотрел по утрам в субботу, когда койот, выслеживающий добычу, падает со скалы в тот момент, когда, посмотрев вниз, обнаруживает, что под ногами нет почвы. – Думаю, вы лишь подобрали то, что оставил дедушка.

– Так и есть, – говорит Исаак и умолкает.

* * *

Исаак задувает свечи; Исаак ест торт; Исаак сидит в первом ряду и смотрит, как на импровизированной сцене перед ним разыгрывается его жизнь. Это живая картина по случаю его дня рождения, которая в последние десять лет разыгрывается каждый год в убежище, которое стало музеем. Один из внуков Исаака играет Исаака. Иосиф играет Авраама. Одни женщины играют других женщин.

Кайл сидит рядом с ним, и вместе они наблюдают прошлое, разыгранное для настоящего.

– Земля обетованная не для меня, – говорит изображающий Авраама Иосиф ребенку, который играет его сына. – Ты должен повести наших Детей к спасению.

– Я поведу, – говорит мальчик, и мужчина уходит со сцены – его роль закончена.

Всех Детей играют дети.

– Господь постановил, что мы поженимся, – говорит мальчик, играющий Исаака, хорошенькой девочке, которая играет Хезер, и Хезер падает на колени и говорит: – Я никогда тебя не оставлю.

– Она лжет! – следуя традиции, кричат дети.

– Я обещаю, – говорит девочка, играющая Хезер, затем освещение гаснет, мальчик, играющий Исаака, закрывает глаза в знак того, что засыпает, а Хезер тихо ускользает.

– Измена! – кричат дети и неодобрительно свистят – это их любимая часть.

Представление быстро проскакивает десять лет изоляции и заканчивается тем, как Дети переступают порог своего убежища и выходят в ожидающий их новый мир с благодарностью Богу на устах и в сердцах – бледная кожа, изможденные лица, на руках новорожденные.

– У отца Авраама было много сыновей, – поют дети. – У многих детей был отцом Авраам. Я один из них, и ты тоже.

Когда Исаак впервые увидел это представление, он заплакал. Сейчас он борется со сном и старается удержать свое сознание от путешествия в прошлое. Он не любит возвращаться в это место, вспоминая то время, когда он думал, что они никогда отсюда не выберутся. Ему не хочется видеть, как его уже оставляют за бортом. Ему неприятно думать, что это представление будут разыгрывать год за годом, даже когда он уйдет.

Иногда, находясь внутри этих стен, сделанных из старых грузовых контейнеров и металлолома, он думает о том, что это почти могила. Закупорить себя в ней вместе со своими Детьми, связанными с ним навсегда, – именно такой должна быть смерть. Эту мудрость Моисей должен был принести из Египта, когда пришел оттуда вместе со своими людьми. Исаак пожертвовал всей своей жизнью ради Детей. Справедливо ли то, что они будут жить дальше, а он умрет в одиночестве?

Дети поют: «С днем рождения!», и Исаак понимает, что занавес вот-вот упадет.

– Вы в порядке? – повернувшись к нему, говорит Кайл, он находится очень близко и вместе с тем уходит все дальше и дальше.

Исаак хочет сказать ему, что он не просто в полном порядке, что если бы Кайл мог чувствовать то, что чувствует он, – приближение, неотвратимость тумана и ту ясность, когда он находится внутри этого белого горячего тумана, что он не один, то не было бы нужды в вере и сомнении. Исаак хочет сказать, что десятилетия, когда он ждал, что Господь проявит себя, чтобы превратить эти поганые десятилетия в правду, которая имеет обратную силу, наконец уступили место откровению, и что Кайл должен заткнуться, все должны заткнуться, чтобы Исаак мог погрузиться в молчание и слушать.

* * *

Он просыпается в доме Фомы.

Исаак никогда не любил просыпаться в одиночестве.

Он находится в детской спальне, которую сейчас занял Кайл, хотя, судя по тишине, комната сейчас пуста.

Он находит Кайла в общей комнате.

Он находит Кайла лежащим на прелестной молодой жене Фомы.

Он возлежат вместе в темноте, возлежат в библейском смысле, и затем, когда все кончено, неподвижно лежат вместе, пальцы Кайла вцепились в прелестные волосы прелестной молодой жены.

Исаак молча наблюдает.

Исаак думает о том, что он никогда так не улыбался, как после этого. Для него каждый раз это было словно впервые, и, кроме удовольствия, здесь ощущается боль и что-то другое, почти невыносимое. После разрядки остается пустота, ощущение, что он отдал что-то важное; когда они лежат, горячие, липкие и влажные, ощущается предчувствие того, что скоро она уйдет и заберет это с тобой.

– Тебя не беспокоит, что детям промывают мозги? – шепчет Кайл прелестной молодой жене. – Я имею в виду – они думают, что за пределами этой долины больше ничего нет. Они думают, что мир кончился и, кроме них, больше никого не осталось. Они не хотят и слышать о чем-то другом.

– Они же дети, – говорит она. – Мы знаем, что для них лучше всего.

– Но ты-то знаешь, что все это дерьмо?

– Это неважно.

– Еще как важно! – говорит Кайл, но говорит это мягко, осторожно проводя пальцем по ее щеке, словно говорит ей, какая она красивая. – Это все ложь. А старик…

Она подносит палец к губам.

– Отца надо слушаться, – говорит она и с недоумением смотрит, когда он начинает смеяться.

* * *

Возможно, думает утром Исаак, это был только сон – вроде тех снов, когда он убивает своих сыновей и их алая кровь течет по его рукам, вроде тех снов, когда видит живыми отца и мать. Иногда он думает, что и весь прежний мир тоже был сном – видеоигры, аппараты для приготовления фруктового мороженого, скейтборды и домашние задания – все это коллективная фантазия, от которой они вместе очнулись.

Но если это и сон, он был послан ему не зря.

Кайл предлагает ему пойти погулять. Но Исаак – старый человек, уставший и слабый, говорит он. Посиди со мной, говорит он, в спальне старого убежища, где мы с твоим дедушкой когда-то спали бок о бок.

Койки все еще там, сохраняемые для следующих поколений, и Кайл устраивается на одной из них, а Исаак – на другой. Исаак помнит прежние музеи, когда он вместе со своими одноклассниками толпой двигался через какие-тобезмолвные помещения, а взрослые на них шикали; он помнит водную битву в ванной с каким-то косоглазым мальчишкой; он помнит все великолепие тележки со сладостями в кафетерии, ешь – не хочу; он не помнит, и никогда не мог вспомнить, что находилось за всеми этими стеклянными панелями и в чем там заключался смысл. Он предполагает, что этот музей когда-нибудь станет своего рода библией, рассказывая свою историю после того, как уйдут рассказчики.

– Я ухожу, – говорит Кайл.

Исаак слишком стар, чтобы сделать вид, будто это его удивляет. Разве кто-то другой когда-нибудь делает что-то другое?

Он хоть и старик, но по-прежнему осторожен, поэтому говорит Кайлу, что уходить не надо.

– Ты же мой племянник, – говорит Исаак. – Твоя семья здесь.

Кайл качает головой.

– Я сам не знаю, чего я ищу, Исаак, но… дело не в этом.

– А в чем же?

– Наверно, я по нему скучаю, – говорит Кайл. – По моему дедушке – по твоему папе. Как подумаешь, получается просто забавно. Он ведь вырастил нас обоих. Пожалуй, я всегда думал, что мы вроде как братья. И я думал, что, возможно… нет, это глупость.

– Что? – подталкивает его Исаак, хотя он едва прислушивается; в голове крутится слово братья, истинный смысл которого постепенно становится ему все яснее.

– Видишь ли, ты ведь появился первым, не так ли? Я всегда немного этому завидовал. Ты знал его совсем другим, может, таким, каким он был на самом деле. И он сначала любил тебя. Возможно, он и любил тебя больше всех, хотя и поступил с тобой как последний негодяй, вот так тебя бросив.

– Он должен был так поступить.

– Угу. Ну да. Первенец – это что-то. Думаю, он был хорошим отцом моему отцу, но у меня такое ощущение, что он никогда его сильно не любил. Пожалуй, я всегда предполагал… Нет, я не знаю, что я там предполагал. Я думал о том, что ты больше похож на него или больше похож на меня, или что мы могли бы, как я сказал, быть братьями. Семья – это больше, чем кровь, как всегда говорил твой папа. Возможно, он пытался рассказать мне о «Детях» или о чем-то похожем, не говоря о них – не знаю. Возможно, он пытался предупредить меня, чтобы я тебя не искал. Но я все-таки рад, что нашел тебя, Исаак. Возможно, мне следовало с тобой познакомиться. Кто знает – может, это твой Бог привел меня к тебе, желая, чтобы ты со мной познакомился, верно? – Он протягивает руку. – Мы ведь братья?

Все это время Исаак пытался понять, в какой истории он участвует и как должны разворачиваться события. Все это время он ничего не понимал, отвлеченный хитросплетением отцов и сыновей, племянников и жен.

Братья!

Два брата, к одному из них Бог благосклонен, другой скитается в холодной пустыне, завистливый и потерянный. Один брат стал пастухом своего стада, другой был отвергнут и мечтал о том, чтобы узурпировать все, чем обладал его брат: его жизнь, землю и наследие. Один говорит правду, другой прибегает к обману, чтобы получить преимущество, он предлагает прогуляться с ним в поле и за любовью скрывает противоположные чувства. Оба рождены стать отцом всех людей, а не смотрителем своему брату.

Он чувствует себя глупо из-за того, что не видел этого раньше, и благодарит Бога за данный ему шанс правильно понять эту древнюю историю. На сей раз, в этом новом мире, праведный брат не так легко пойдет на бойню. На сей раз праведный брат будет жить.

* * *

Как и ее предшественники, библия Исаака – это частично история, частично свод законов. Вот каковы указания его Бога:

Дети пусть задают вопросы, но только три за один раз, и лишь на эти три следует отвечать.

Мужчина да соединится с женщиной, как определено волей Отца, и эти пары не следует разлучать.

Чти Отца своего.

Знай съедобные грибы и ягоды, ибо они дадут тебе пропитание в пустыне.

У Исаака практичный Бог.

Храни шестимесячный запас еды, сушеной и консервированной, защищенной от влаги.

Держи стада по отдельности на случай мора.

Держи свое оружие в исправном состоянии и под рукой.

В доме Исаака много комнат, и в каждой комнате у Исаака есть ружье. Одно из них он держит в этом убежище, и никто из Детей о нем не знает; Исаак прячет его под своей старой койкой – священным артефактом, которого никто из Детей не посмеет коснуться.

Он слышит, как Кайл говорит что-то вроде «нет!», «подожди!» и «что ты делаешь?», но это голос чужестранца и его слова с легкостью отлетают в сторону.

Сверху, наконец, раздается слово Господа.

Он чувствует, как туман опускается снова, и понимает, что это награда за долгую службу и последний праведный акт, и он поднимает ружье и готовится к тому, что Бог будет приветствовать его возвращение домой.

* * *

Фома и Иосиф первыми нашли тело. Они присматривали за своим отцом, они присматривали за чужестранцем; они знали, куда и когда смотреть.

Они надеялись, что дела пойдут именно в этом направлении, хотя и надеялись, что все пройдет более гладко.

– И что теперь? – спрашивает Иосиф у Фомы. Иосиф старше, но Фома сообразительнее, и они уже давно пришли к согласию насчет этого.

– Теперь мы займемся нашим старым добрым папой, – говорит Фома. Старик всегда его больше любил, и насчет этого они тоже пришли к согласию. Когда они это сделали, все стало проще. Пока они играли роли, которые отвел им Исаак, старик верил, что знает своих сыновей.

Чужестранец, который трахал жену Фомы, получил пулю в живот и, судя по всему, протянет совсем недолго. Фома жалеет о том, что Исаак не выстрелил ему в пах, и прикидывает, не сделать ли это сейчас, пока не поздно.

Иосиф, первенец, который действительно любит своего отца, жалеет о том, что старик описал штаны. Уходить в таком виде просто недостойно.

– Где я? – говорит старик, стоя на коленях в луже крови.

Он быстро состарился – их отец. А может, они просто так привыкли видеть его молодым, что не замечали изменений до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Он состарился быстро, но все же недостаточно быстро. Фоме кажется, что он ждал этого момента целую вечность.

Старик поднимает ружье, держа его на вытянутых руках.

– Кто вы? – говорит он.

«Правильный вопрос», – слишком поздно соображает Фома. Он никогда их не знал или не хотел знать, он был так уверен, что раз они его сыновья, его кровь, то они такие, какими он их воображал. Раз они его творение, то он может лепить их по своей прихоти. Фома помнит, как, когда он был маленьким, ковылял вслед за отцом вверх по холму, а Иосиф шел сзади и бил брату по ногам, когда полагал, что его никто не видит, поскольку Иосиф был настолько глуп, что считал, будто люди могут перестать на них смотреть. Их матери находились внизу, в долине, на какой-то редкий момент оставив их наедине с отцом, который хотел показать им прошлое.

– Вот здесь мы жили до того, как Господь подарил нам землю обетованную, – сказал им Исаак, после чего втолкнул в одну из маленьких комнат убежища и запер в темноте. – Вы можете себе это представить? – прокричал он из-за двери. – Мы были десять лет заперты за этими стенами, не зная, оставил ли нам Господь достаточно мира, куда можно вернуться.

– Отец оставил их в темноте на день и ночь, дав урок пленения и веры. – Иосиф вопил, пинал стены и обмочил штаны. Фома подчинился, тихий и спокойный, удалившись в еще более темное помещение, находившееся в его сознании. Он всегда умел ждать. К тому времени, когда отец в конце концов их выпустил: «Дышите глубже, мальчики! Теперь вы понимаете, как вы должны быть благодарны за свежий воздух, за небо!» – Иосиф превратился в буйное создание, которым так и остался. Фома сообразил, как надо себя вести, и с улыбкой поблагодарил отца за экскурсию. С тех пор он стал его любимцем.

Неужели старик решил, что несколько часов, проведенных в темной комнате, могут дать нужный эффект, заставив новое поколение видеть мир глазами предыдущего, и вообразил, что это необходимо? Тогда он просто дурак, подумал тогда Фома и думает так и сейчас. Он не видит собственного изъяна. Земля очистилась, и люди вместе с ней, но Исаак все еще сохраняет пороки прежнего мира и того, что было в промежутке. Моисей не зря сорок лет бродил со своими людьми по пустыне – это дало шанс умереть тем людям постарше, которые были подпорчены нечестивой жизнью в рабстве и поклонении фальшивым идолам. Фома всегда считал, что со стороны Моисея было по меньшей мере милосердно сделать это по графику.

– Мы должны это сделать до того, как он придет в себя, – говорит Фома.

– Может, теперь он не придет?

– Тем более.

Братья ни в чем не соглашаются. Иосиф хочет увидеть мир за пределами долины, хочет, чтобы будущее его детей и внуков не определялось долгом крови и власти. Фома хочет властвовать.

Тем не менее, здесь они согласны.

– Может, изобразим все так, чтобы казалось, будто он сам с собой это сделал? – спрашивает Фома.

Идея кажется заманчивой, но Фоме нужно, чтобы это было как-то связано с наследием отца. Он качает головой.

– Он это сделал, – говорит он, наступая на грудь чужестранца и надавливая на нее так, словно тот еще может испытывать боль. – Убийство. Самооборона. Это хорошая история.

На следующий год им придется внести изменения в живые картины, написав новый заключительный акт. Его напишет Иосиф – он всегда любил хорошие истории.

Старик снова писается. Иосиф отворачивается. Фома смеется.

– Не знаю, – говорит Иосиф, нервничая из-за того, что время пришло, несмотря на то что они очень долго этого ждали. Ну, по крайней мере старик не умрет в одиночестве. Он знает, что отец всегда этого боялся. – А как насчет Бога?

– Бог любит убийства, – указывает Фома.

«Брат убивает брата, – думает Иосиф. – Да. Отцы убивают сыновей, мужья убивают жен, боги убивают военных, города, поколения – да, так бывает. Но чтобы сыновья убивали отцов»?

– Мне пришлось не меньше тебя читать эту гребаную библию, – говорит Иосиф. – Отцеубийство недопустимо.

– Помнишь, как всегда говорит старик? Теперь мы пишем новую библию. Исправляя ошибки старой. Прекрасный новый мир.

Старик плачет.

– Это чертовски смущает, – говорит Фома.

Иосиф хотел бы услышать историю чужестранца. Фома ее знает, но, как обычно, отказывается говорить. Иосиф украл у отца фотографию, которая была у чужака. Ему нравится, как выглядит изображенная на ней женщина, нравится ее улыбка, по которой невозможно представить, что мир может умереть. Она кажется простодушной – как их отец сейчас, хотя уж он-то прекрасно себе все это представлял.

– Я больше всего любил тебя, – говорит отец, не обращаясь ни к кому в отдельности. Он говорит это мне, представляет Иосиф, но ему не хватает воли заставить себя в это поверить. Он говорит это своему отцу, думает Фома, или его пропавшей шлюхе, кому-то, кого любил неведомо когда. А может, своему Господу, этому монстру в небесах, которому все вроде должны быть благодарны. Благодарность и страх – вот рецепт любви, который изобрел старик. У Фомы нет таланта ни к тому, ни к другому, и когда он смотрит в небо, то не видит какой-то красоты, о которой распространяется его отец, не ценит его роскошную синеву. С неба приходит смерть, это все знают. Небо однажды уже упало и может упасть снова, поэтому Фома обязан выражать ему покорность. Но не благодарность и не любовь. Он ничего здесь не должен.

Старик быстро моргает, слюна пенится на его обветренных губах, затем спрашивает:

– Что?

– Третий вопрос, – говорит ему Фома и забирает ружье из его покорных рук. – Этого достаточно.

Джейми Форд

Джейми Форд – правнук одного из первопроходцев Невады Мин Чунга, эмигрировавшего в 1865 году из Кайпина (Китай) в Сан-Франциско, где он взял западную фамилию Форд, чем ввел в заблуждение бесчисленное множество поколений. Его дебютный роман, «Отель на углу горечи и сладости», два года находился в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс», а затем завоевал Американскую азиатско-тихоокеанскую премию в области литературы. Эта работа переведена на 32 языка. Все еще настаивает, что говорит на клингонском языке (поскольку это тот случай, когда ты точно знаешь, что его изобрел). Его можно найти на сайте www.jamieford.com, где он ведет блог о своей новой книге «Песни морозной ивы», а также в Твиттере по адресу @jaimieford.

Машина неопределенности

Май 1910

Когда конец света пришел и продолжился, случайный пророк Финеас Кай Жэньгон сидел в своем совершенно случайно выбранном убежище от падения кометы, завернутый в красный шелковый халат, буквально пропитанный слезами своих последователей. В этот момент удушающего спокойствия он задавал себе самый важный вопрос, стоящий перед любым великим мастером дао[15]: «Что же мне теперь делать, черт побери?»

Финеас потер отросшую щетину. Он находился в ловушке, замурованный на глубине десяти метров под улицами Пайонир-сквер в Сиэттле, и находился в полном одиночестве – не считая безжизненных тел фигуристых близняшек, прошлой ночью наслаждавшихся его компанией. Они поедали китайские лунные пирожные с небольшой добавкой чистого опиума, когда комета Галлея, великая и ужасная Звезда-метла, пересекла ночное небо, и земля загудела, а здания задрожали. Теперь при свете своих случайно уцелевших керосиновых ламп и одной питающейся от батареи лампы накаливания фигуры девушек, как руки, так и ноги, казались незаконченными скульптурами, длинные темные волосы – пучками мерцающей паутины, все еще открытые глаза смотрели на него с осуждением. Жаль, что он не знает их настоящих имен. Он в шутку называл их Инь и Янь, потому что одна была страстной, другая холодной, одна смелой, другая застенчивой. А теперь обе его горничные умерли. Такие юные, такие невинные – ну, в некотором смысле. Но, по крайней мере, одна из его тайн умерла вместе с ними. Для своих радикальных последователей Финеас был евнухом, который сам себя кастрировал, что ожидалось от всех лидеров анархистского дао. Согласно учению философа Ву Ненцзы, великого Мастера Импотенции, самокастрация рассматривалась как символ добродетели и полного разрушения на пути к реорганизованному миру – как признак величия. Тем не менее… ну… Финеас так и не справился с этой ужасной задачей. Прошлой ночью он был вдвойне благодарен за это промедление.

Когда фундамент здания треснул и снова успокоился, а сквозь трещины в потолке посыпалась пыль, оседая на персидских и турецких коврах, Финеас уставился на вход в свой бункер. На том месте, где когда-то висела позолоченная дверь, виднелись остатки бетона, его роскошное жилище явно было разрушено. Нахмурившись и закусив губу, он посмотрел на разбитое окно светового колодца – единственное место, где можно было видеть отражающееся небо. Полированные серебряные зеркала на его стенах были разбиты, а колодец наполнен битым кирпичом и камнем. Финеас вздохнул и неодобрительно поджал губы, глядя, как превратившийся в пыль цементный раствор сыплется вниз словно песок в песочных часах, медленно отсчитывая время до того момента, когда воздуха станет мало, а затем он и вовсе исчезнет.

Он ждал, минуты безмолвия превращались в часы. Он попытался отвлечься, в энный раз перечитывая отрывки из переведенных на английский язык драгоценных книг философа Жана Рейно и скептика Чжуан-Цзы. Тем не менее Финеас не переставал беспокоиться о своих последователях, гадая, кто из них выжил после прохождения ядовитого хвоста кометы. И, что гораздо важнее, когда они его спасут?

Для своих миньонов Финеас был Юэ Гуаном Тунцзы – великим ученым и Князем Лунного света, появление которого предсказала сутра об Исчезновении дхармы. А его люди считали себя членами Пути прежнего царствия небесного – несчастными рабами, свалившимися с колеса реинкарнации и обреченными пребывать на этом месте до тех пор, пока колесо снова не начнет двигаться. Однако лидеры его последователей являлись партнерами «Общества белого лотоса» – триады, мечтавшей об анархистской революции. Даже если они и знали, что Финеас всего лишь шарлатан, то все равно его не выдавали. Они вместе плыли по морю лжи в его лодке фальши в одном и том же губительном направлении.

– Будущее – это плавно текущая глубокая река, – пояснял его предшественник, профессор Франц дер Линь. – Я нашел способ плыть по излучинам и преодолевать быстрину.

Покойного профессора Линя Финеас считал сумасшедшим, который постоянно нес какой-то бред о гауссовой редукции, полиномиальной интерполяции и греческом острове Антикитера – еще одним интеллигентом, отправленным в лагерь для заключенных в Гонконге, куда Финеаса посадили на девять месяцев за торговлю фальшивыми картами сокровищ. Для него это был еще один эпизод в длинной серии арестов за мошеннические схемы и мелкие преступления против британской короны, которая раздавила китайскую Небесную империю задолго до его рождения. За время неоднократных отсидок Финеас встречал там обманщиков и воров, контрабандистов и шпионов, но ни разу не сталкивался с невиновными. Или с гениями.

Профессор Линь был и тем, и другим.

– Из-за своего изобретения я оказался изгнанником в собственной стране, – сказал профессор. – Британцы думают, что я использую его, чтобы поднимать людей и подстрекать их к мятежу или призову из степей Золотую орду. Так что когда вы выйдете отсюда, то должны его найти – использовать это устройство и сообщить мне мою судьбу. Когда я буду наконец свободен?

Финеас закрыл лежавшую на коленях книгу и подошел к прочному банковскому сейфу, который уже много лет назад установил в своем убежище от кометы. Введя комбинацию, которую знал лишь он один, он повернул рукоятку и обеими руками открыл железную дверь. Внутри находилось его самое ценное имущество – в свое время профессор открыл ему тайное место в китайской деревне, где оно находилось. Машина была размером с коробку для шляп, но выполнена из золота, серебра и каких-то странных сплавов, на которых китайскими иероглифами было вырезана надпись «Чжоу И[16]».

Когда Финеас впервые увидел это устройство, он не имел представления, что это такое, хотя и узнал слово «перемена». Он ожидал, что это автоматический абак – разновидность калькулятора, которую подправили китайские часовщики в надежде предсказать лотерейные номера. Однако профессор Линь был адъюнктом[17] Королевской лаборатории психических исследований, поэтому Финеас предположил, что машина должна быть чем-то вроде автоматической пишущей машинки, связанной с нарождающейся психографией[18].

Теперь, когда Финеас сел, положив устройство на колени и открыв крышку, он в который раз за все эти годы был потрясен его сложнейшей конструкцией. Он с восхищением смотрел на бесчисленные стальные шестеренки, медные провода и десятки вращающихся тумблеров, вырезанных из корня тысячелистника с каллиграфическими надписями со всех четырех сторон. И все это приводилось в движение богато украшенной серебряной ручкой.

– Мое изобретение позволяет предсказывать будущее, – говорил профессор Линь, дико сверкая глазами из-под спутанных волос, не мытых и не стриженных целое десятилетие. – Но, так как машина использует примитивную, подсознательную психическую деятельность, она никогда не сможет интерпретировать собственное будущее оператора. Вы должны сделать это для меня!

Финеас не собирался возвращать устройство. Тем не менее он все же недоверчиво спросил ящик, когда профессор будет свободен, повернул ручку и увидел, как появилось слово «цум ют».

– Вчера? – удивился он. И пробормотал: – Вот тебе и будущее!

Лишь когда Финеас узнал, что профессор Линь за день до этого умер, лишь тогда он понял, что изобретение старика действительно сообщает правду. Профессор создал разностную машину, основывающуюся на древней «Книге перемен». Но вместо того, чтобы довольствоваться шестьюдесятью четырьмя неопределенными ответами, которыми можно широко интерпретировать, это устройство разбивало их на четыре тысячи девятьсот шестьдесят конкретных слов.

Профессор Линь создал машину И-Цзинь[19].

* * *

С момента появления Звезды-метлы прошло уже три ночи, и Финеас начал беспокоиться. У него все еще оставались медные бутылочки с кислородом (хотя иногда он ощущал какое-то дуновение – прохладное, но успокаивающее, поскольку это означало, что у него есть хоть какой-то приток воздуха), банки с консервированным лососем и икрой, контейнеры с галетами, ящики с яблоками, грушами и китайскими сливами, запасы воды, а также бочки марочного вина, сделанного из риса и ячменя. Всего этого хватило бы на месяц, а при экономном расходовании – на два. Но где же его последователи? Многие его приверженцы отличались пепельно-серой кожей, так как работали на серебряных рудниках под горой Рейнир[20]. Сейчас они уже должны были запустить свои паровые бурильные установки, прокладывая дорогу к его спасению.

Два года назад машина И-Цзинь предсказала, что Мерзкая звезда очистит Небеса и что громадная комета принесет смерть всем, кроме очень богатых и очень бедных. Что небесный скиталец отравит тех, кто находится наверху, осушит Тихий океан и вызовет дождь из капель железа, который целый день будет падать на Британию. Услышав об этом, некоторые из последователей Финеаса отдали ему все, чтобы построить это убежище, – свои дома, свое имущество и даже своих дочерей, из-за чего они стали нищими, а Финеас – безмерно богатым. С его точки зрения этот жест верности был для обеих сторон беспроигрышным вариантом.

– Живы ли мои возлюбленные последователи? – взяв в руки машину, спросил Финеас. Пока он ждал и крутил ручку, ему отчаянно хотелось спросить: «Когда они меня спасут?», но он знал, что спрашивать о себе бессмысленно. Один раз он из любопытства это сделал, и машина выдала сообщение об ошибке: «Куову». Сейчас, вслушиваясь в жужжание зубчатых колес и тумблеров, он думал о своих последователях, пока машина не остановилась на китайских словах, означавших «живы и здоровы».

Финеас вздохнул с облегчением. Он практически никогда не сомневался в машине, но ведь устройство никогда и не предсказывало ничего такого грандиозного, как конец света. Он снова спросил:

– Направляют ли мой народ мои последователи, в особенности мои помощники, которых я специально подбирал для руководства в мое отсутствие? Чем они занимаются? – Он понимал, что вопрос звучит несколько сумбурно, но, как однажды сказал профессор Линь: «Важны не столько слова, сколько намерения. Машина интерпретирует биение твоего сердца, трепетание твоих мыслей».

– Собираются, – ответила машина.

Финеас улыбнулся. Предчувствуя неминуемое спасение, он огляделся по сторонам. Нужно было соблюсти некоторый мрачный декорум. С этой целью он оттащил тела близняшек к сейфу и закрыл их внутри. После этого щедрым жестом, предвещающим его собственное освобождение, он открыл медные клетки со своей коллекцией пересмешников, козодоев и соловьев. Их спокойное пение приносило ему облегчение, напоминая о том, что земной шар продолжает вертеться, что хотя комета потрясла и отравила мир, солнце все еще всходит и заходит, дни и ночи беспрепятственно сменяют друг друга. Но хотя птицы пели, щебетали и порхали с места на место, ни одна из них не вылетела из клетки – у них уже давно были подрезаны крылья. Именно так чувствовал себя Финеас, когда он уселся на стул и принялся ждать, гадая, насколько хватит его керосиновых ламп.

* * *

Через десять дней Финеас решил питаться только один раз в день, хотя недовольно ворчащий желудок лишь усиливал его страхи, когда он время от времени стучал по стенам позолоченной плевательницей, надеясь, что его услышат, и крича в потолок до полной потери сил.

Он лежал во вселяющей ужас тишине, закутавшись в одеяла и меха русского соболя, когда заметил на стене тонкую струйку вонючей воды.

Это… дождь. Теперь у меня есть вода. У меня есть воздух.

Он этого не предсказывал, хотя и не спрашивал. Он также не спрашивал о лояльности своих последователей, так как не мог спрашивать о том, что приносило бы ему пользу, а кроме того – зачем ему было спрашивать? Машина никогда не ошибалась – по крайней мере, он так считал. В первые годы Финеас не знал, как использовать устройство, для чего и для какой цели, поэтому стал деревенской свахой – по его мнению, это было самым законным видом мошенничества. Посредники в основном были нумерологами, суеверными старухами, использовавшими даты рождений и астрологию, чтобы смягчать возникавшие между семьями конфликты интересов. Когда Финеас появился со своей машиной, заключение брака стало наукой (пусть даже и несовершенной областью знаний – если вообще ею было).

Вначале предсказания Финеаса связывали между собой крестьянские семьи, но постепенно ему стали щедро платить за то, что он связывал узами брака сыновей и дочерей богатых и влиятельных торговцев. Ему нравилось это занятие, так как если новобрачные жили счастливо, его мудрость казалась безошибочной. А вот если женам не удавалось родить сыновей или они отказывались признавать младшую жену мужа, если проявлялось какое-то несогласие, это обычно рассматривалось как признак скрытых слабостей данной пары, ее порочности, а вовсе не как его ошибка. Его слава сияла от Гаунчжоу до Наньчана до тех пор, пока одна молодая девушка отвергла двоюродного брата, с которым была обручена, и сбежала прочь. Это вызвало раздражение британского регионального министра, приказавшего арестовать ее вместе со всей деревней, которая была объявлена неуправляемой, ее жители получили английские имена и были проданы на Запад – вместе с Финеасом. Но, к его удивлению (и искреннему облегчению), репутация его опередила. Он прибыл на Запад не как деревенский прорицатель, как его назвали британцы, а как пророк наподобие Лао Цзы, новое воплощение одного из великих мастеров. А неповиновение той девушки стало символом того, что случается, если пренебрегают его предсказаниями.

Благодаря его высокому статусу китайские торговцы не пожалели денег, чтобы ради его же безопасности тайно переправить Финеаса в Подземелье, тайную часть Сиэттла, со всеми подобающими ему почестями.

С ним обращались как с божеством.

* * *

Спустя месяц Финеас нестрижеными ногтями выковырял из банки остатки консервированной рыбы и выпил соленое масло. Сидя в кромешной тьме и вдыхая запах разлагающихся тел двойняшек и своих собственных выделений, он мучился единственным вопросом: «Сначала я умру от голода или сойду с ума?»

Швырнув в темноту пустую банку, он услышал, как та звякнула о скопившийся мусор и разбитые лампы, в которых кончилось топливо. Финеас подполз к питающейся от батареи лампе и включил ее. Для работы машины И-Чунь он использовал только простую лампочку – чтобы спросить, какой сегодня день, выцарапывая на стене правильную дату инкрустированным драгоценными камнями ножом для вскрытия конвертов. Дважды он забыл подтянуть завод на каминных часах (и один раз специально дал ему закончиться из-за непрекращающегося тиканья), так что его подсчеты отставали на несколько часов, но какое значение это имело в полной темноте, в изоляции? Теперь, когда он спал, его сны походили на бессонницу, а часы бодрствования казались бесконечным кошмаром.

Продуктивная, вселяющая надежду активность ежедневно длилась всего три минуты, когда он позволял себя использовать питающийся от батареи источник света, чтобы привести в действие машину. В эти скоротечные, драгоценные моменты устройство становилось перископом, позволяющим взглянуть на город, телеграфом с вопросами и ответами, радиоприемником с зубчатым приводом и серебряной ручкой.

В течение недели он задал огромное количество вопросов, но ни один из них не дал ничего полезного. Да, его последователи чувствовали себя хорошо. Да, его предсказания сбылись – живущие в подземных рудниках их спасли. Самые зажиточные из богатых также выжили благодаря настойкам из коллоидного серебра, но еще больше погибло. Да, выжившие дрались друг с другом на улицах, луддиты разрушали машиностроительные заводы, так как выжили лишь немногие служители науки, и те, что остались в живых, к несчастью, оставили своих слуг умирать. Происходила революция, но его последователи покинули центр разрушенного города. Этот ответ его просто раздавил, словно обрушились окружающие стены. Каким-то образом о нем забыли или, что еще хуже, посчитали ненужным. Он молился всем богам, которых мог вспомнить, о том, чтобы его люди сражались наверху, а когда бой закончился, спасли бы его, но день проходил за днем и ничего не происходило…

Финеас услышал свой истерический смех и понял, насколько его отражающийся от стен голос напоминает голос профессора Линя. Он стал плакать, выдергивая клочья волос и катаясь взад-вперед, задавая машине риторический вопрос, последний за этот день:

– Каковы на вкус соловьи?

Он увидел слово «куову» и выключил свет.

* * *

Через три месяца, или, по крайней мере так ему казалось, Финеас чрезвычайно сожалел о том, что не сохранил тела близняшек. Еда у него кончилась уже очень давно. И если у него и были какие-то сомнения относительно поедания человеческой плоти, они уже прошли, потерявшись где-то в сладкой дреме о том, как он обсасывает сырое мясо последнего из своих драгоценных соловьев.

– Я упустил близняшек. Знать бы, что эта ошибка стоит мне жизни! – бормотал он себе под нос, снимая струпья со своей головы.

Финеасу казалось, что он не ел уже несколько недель. Батарейки для фонаря давно сели, и теперь он жил в вечной темноте, пытаясь запомнить дни, пытаясь подсчитать их, ощущая числа, которые нацарапал на стене, время от времени стряхивая с себя оцепенение и добавляя еще одну отметку. Тем не менее у него было полно рисового вина, и алкоголь его успокаивал, тогда как сахар поддерживал его силы. Он регулярно напивался до потери сознания, очнувшись, добавлял еще, его рвало, он ползал в темноте, чтобы найти сухое место и там падал, повторяя этот цикл снова и снова. Так было лучше, трезвый он быстро сошел бы с ума.

Тем не менее подчас голова была достаточно ясной, чтобы вспомнить о машине И-Чунь. Прокладывая себе путь сквозь тьму и грязь, он находил это устройство, баюкая холодную металлическую коробку, словно давно пропавшее дитя. Иногда он сидел так часами, с машиной на коленях, задавая вопросы и разговаривая как с другом с проклятым изобретением профессора Линя; он крутил ручку, получая откровения и явные галлюцинации. Но в темноте, которая стала его миром, он не мог прочитать ответы.

Во время одного из этих безумных сеансов он решил, что уже умер, пройдя сквозь кожуру реальности и проскользнув в эфир, когда увидел мерцающее зарево, которое перешло в свечение – яркое как солнце. Божественное сияние ослепило его, он громко звал своих спасителей, слезы катились по грязным, скользким щекам.

Но тут его глаза привыкли к темноте, и он увидел, что принял за солнце пылающую спираль вольфрамовой лампы накаливания. Протянув руку, он коснулся этой лампы с мертвой батареей, включая и выключая ее. Тем не менее свет сохранялся. Подергав лампу, он отвинтил ее, и она запылала в его руке еще ярче – так, что он смог увидеть ту комнату ужасов, в которую превратилось его убежище. Финеас ощущал жужжание электричества в воздухе, на руках, на тонких волосках у себя на шее. Всемирная беспроводная сеть все еще функционировала, и, что еще важнее, кто-то использовал катушку Тесла, направляя в его сторону напряжение, возбуждаемое искровым зарядом, и это могло означать только одно.

Кто-то, наконец, его ищет.

А может, ищет машину. Возможно, им нужна только она. Его помощники, люди с татуировкой лотоса, дожидались его смерти, чтобы забрать ее из его безжизненных рук. Как только эти пугающие, гневные, злые мысли затуманили его сознание, его тюрьма превратилась в крепость, могила стала замком. А его последователи превратились в предателей – хуже того, в павших пехотинцев. Жестокий враг наступал, монголы снова восстали, но вместе того, чтобы носить плащи, сделанные из шкур мышей-полевок, теперь орды прибывали на огромных паровых воздушных судах, сделанных из кожи завоеванных. Они будут приходить волнами, они будут искать, но они никогда его не найдут. Его не найдут британцы. Его не найдут хвастливые американцы. Он никогда этого не допустит. Он уничтожит машину – да, если придется, он уничтожит творение профессора.

Держа пылающую колбу словно свечу, он положил машину себе на колени. Стерев грязь с металлической поверхности, он, задыхаясь, в панике спросил:

– Будет ли использовать это прекрасное устройство кто-нибудь еще? Можно ли настроить И-Чунь на кого-то другого? Будут ли копать, чтобы захватить эту умную машину? – Финеас звякнул рукояткой, прислушиваясь, как зубчатые колеса тренькают с точностью часового механизма, и глядя, как испещренные буквами тумблеры вращаются, вращаются и вращаются… до тех пор, пока статический разряд в помещении не угас так же быстро, как и свет.

Это ответ, улыбнулся он в темноте.

Элизабет Бир[21]

Элизабет Бир родилась в Хартфорде, штат Коннектикут. После своего дебюта в 2005 году она опубликовала больше двух дюжин романов в жанрах НФ и фэнтези и два сборника рассказов. За это короткое время она дважды получала премию «Хьюго» и стала лауреатом премии Джона Кэмпбелла «Лучшему начинающему автору» и премии Теодора Старджона за рассказ.

Полоса выживания

Яна ждала в темноте. Слева от нее было море, пахнущее отработанным маслом, и чернота, прерываемая слабым шипением фосфоресцирующих волн прибоя. Если она посмотрит на горизонт, то едва сможет его различить – прямую, настолько прямую, словно она искусственно выровнена, линию, над которой слегка выступают аквакультурные сооружения. Справа от нее располагался унылый скалистый берег цвета ржавчины, тянувшийся до крутого утеса, о котором у нее сохранились определенные воспоминания. Это была узкая полоса выживания между пресловутым дьяволом и столь же пресловутым морем.

Аквакультурные купола находились в пределах видимости, пропуская богатые биоценозы мидий и ламинарии сквозь чрезвычайно питательные, обжигающе холодные воды. Она могла бы проплыть к ним, если бы избавила себя от опасностей. Если бы она лучше умела плавать; если бы она не ослабла от голода; если бы не было волн и сильного обратного течения; если бы у нее был непромокаемый гидрокостюм; если бы она как-то могла сохранить мидии неиспорченными, пока доставит их домой к Юлианне; если бы она могла гарантировать, что там нет снайперов, мин-ловушек или охраны.

Яна еле слышно считала до тех пор, пока снова не появился свет.

Тридцать пять, тридцать шесть. И вот он появился опять – луч света, напоминающий палец. Он пересек темную воду, промелькнул у нее над головой, омыл сиянием утес и двинулся дальше. На горизонте Яна увидела сияние Света нежити[22], которое тут же потускнело, когда нечто снова исчезло. Оно откуда-то появлялось ночью, забытое, необитаемое – возможно, это было связано с теплоносителем аварийного реактора, – но действовало автоматически. Оно все еще выполняло ту работу, на которую было настроено десятки лет или даже столетие тому назад. И оно достаточно осветило полоску пляжа, чтобы Яна могла, пригнувшись, перебежать к следующей скале, не сломав себе ноги.

Желудок давал о себе знать, но она знала толк в подобных вещах. Это не была начальная стадия голода, грозящая резким понижением содержания сахара в крови, неожиданной слабостью и приступами головокружения. Не было это и признаком голодного истощения, когда резервы организма исчерпаны и все мысли начинают вращаться вокруг еды и только еды, когда тело все больше слабеет и страдает от болезней.

Скорее это была вполне комфортная средняя стадия голода – когда тело уже адаптировалось к отсутствию пищи и усиленно работает над использованием имеющихся ресурсов, а не хватает и поедает все, что попадется под руку. Сокольничий назвал бы это состояние «голодным», когда птица готова к охоте и желает охотиться, она худая – но физически вполне пригодна к службе.

Еще одна разновидность полосы выживания – еще один узкий край, чтобы на нем балансировать.

Состояние Юлианны было гораздо хуже, вот почему Яна находилась здесь одна. Когда ее запасы стали истощаться, Юлианна стиснула зубы и отказалась от пищи, отказалась от воды – в общем, довела себя до такого истощения, что Яна решила вмешаться. Именно тогда Яна поняла, что должна выйти и поискать припасы. Им нужно отправиться на юг, отправиться в глубь побережья. Для этого им понадобятся запасы продовольствия – и экипировка. Ботинки, теплая одежда.

Яна не позволяла себе беспокоиться, хотя ей очень этого хотелось. С ее сестрой все будет хорошо. Она оставила Юлианне большую часть оставшейся пищи. И ружье.

Если ей повезет, ни ей, ни Юлианне очень долго не придется голодать – а также страдать от холода или плохой одежды.

Но сначала ей нужно прожить остаток ночи.

Яна протянула руку за плечо и похлопала по ломику, заткнутому за петлю станкового рюкзака. Она дождалась света, дождалась темноты и бросилась к следующему укрытию. Ее не беспокоило, что ее может заметить кто-то из Света нечисти – там никого не было. Там было пусто черт знает сколько времени, и сооружение бессмысленно вращалось на своих реакторах.

Люди – а также камеры и инфракрасные датчики, внимания которых она хотела избежать, – находились в бункере на вершине утеса, нависающего над морем.

К несчастью, именно у них и была пища.

Базовый конфликт потребностей, как сказал бы ее наставник по экономике. Который умер от голода, разорван на части дикими собаками, съеден каннибалами или погиб от какой-то другой чертовщины.

Она могла бы попытаться его найти – он ей нравился, – если бы надеялась узнать хоть какие-то хорошие новости и если существовал бы хоть какой-то шанс найти окончательный ответ. Но она уже давно поняла, что новости никогда не бывают хорошими и что лучше всего не задавать слишком много вопросов.

Вам не понравятся ответы, которые вы получите.

Возможно, он также мог бы сделать пару глубоких комментариев относительно пределов. Пределов выживания. Пределов безопасности. Пределов доходности. Для всего мира это сейчас крайне актуально.

«Но, может, маятник качнется назад, – сказала себе Яна. – Может, дела начнут улучшаться».

Она уже была возле утеса. С точки зрения обитателей бункера, его расположение отличалось одним недостатком – из него отлично просматривались море, приливно-отливная зона, аквакультурные кластеры для выращивания созданных методами генной инженерии сплетений ламинарии и отдаленный маяк нежити, но край утеса перекрывал вид на полоску пляжа, находящуюся непосредственно под ним. Когда-то там были датчики движения и не так давно… но после Эсхатона, конца света – здесь, в будущем, – энтропия взяла свое и дешевые одноразовые вещи стало нечем заменить. А изделия, которые сконструированы на выброс, нелегко отремонтировать.

Для Яны это было преимуществом, вызывавшим приятное чувство иронии.

Она покачалась на носках, как бегун, разминающийся перед забегом. Когда луч света снова прошел мимо, она принялась карабкаться по крутому, местами неприступному утесу. Пальцы цеплялись за крошащийся камень, корни растений обрывались, когда она за них хваталась. Хотя она была достаточно сильной и натренированной и не слишком голодной, к тому времени, когда она перевалилась через край утеса, руки пронзала сильнейшая мышечная боль.

На то, чтобы отдышаться и собраться с силами, времени не оставалось. С трудом поднявшись на ноги, она поползла на четвереньках, надеясь, что ее не заметят.

Слепой глаз автоматического маяка обшарил местность раз, другой – Яна оставалась в неподвижности, словно жаба, надеющаяся, что ее не обнаружат. Мысленно она снова и снова повторяла молитву кающегося грешника: «Я камень». В бункере было темно. Ни шума, ни крика. Никаких признаков жизни.

«Наверно, они там наслаждаются мирным ужином из горячего супа с хлебом», – с горечью подумала она. Это было ошибкой – желудок у нее заворчал, она почувствовала слабость. Подождав, пока свет пройдет еще раз, она собралась, и когда ее снова окутала желанная темнота, бросилась к задней стороне бункера, не столько руководствуясь зрением, сколько ориентируясь по памяти.

Она это сделала. Прижавшись к основанию бункера, Яна замерла, внимательно прислушиваясь – не прозвучит ли сигнал тревоги или топот ног. Ничего. Может, инфракрасные датчики давно вышли из строя вместе со всем прочим? Неужели она зря пробиралась сюда тайком?

Или же за ними просто никто не следит и все искусственные системы уже давно изношены, закорочены и утратили работоспособность?

Она знала, что бункер не покинут. Во время своей последней вылазки, то есть всего несколько дней назад, она видела, как вокруг бродили какие-то фигуры. Но ночью они вошли внутрь и там закрылись. Вот почему именно ночь была для нее самым удачным временем, чтобы нанести удар.

Она не надеялась туда проникнуть. Бункер являлся технологическим достижением прежней эры, и пытаться его взломать было все равно что пытаться открыть раковину двустворчатого моллюска ее изломанными ногтями. Безопаснее было бы доплыть до тех аквакультурных сооружений, что вообще-то означало почти неминуемую смерть. Однако тщательное наблюдение выявило, что хотя бункер, вероятно, неуязвим для любых доступных Яне средств, люди, которые здесь живут, не все хранят в его стенах.

Были еще и пристройки. Низкие, выбитые в грунте, замаскированные камнями так, чтобы они походили на выходы горных пород, в которые был встроен бункер; они прижимались к нему сзади, словно куча скал. Вот туда, в эти хранилища, Яна надеялась проникнуть. И там была еда. Она видела, как какие-то люди перекатывают по пляжу бочки с мидиями от аквакультурных сооружений и поднимают их на утес с помощью блоков и тросов. Она также видела, как они поднимают наверх корзины с водорослями. И еще какие-то загадочные мешки, большие, мягкие на вид, доставлявшиеся с небольших судов, стоявших на якоре далеко в море – туда было не доплыть.

Она представила себе муку, бекон. Овсянку. Сахар.

Желудок снова заворчал. Проглотив горький привкус своего голода, она уперлась руками в колени.

Стало чуть светлее. Свет шел сверху, озаряя темное небо. Нет, это еще был не рассвет. Это было полярное сияние с его ярко-зелеными и бело-голубыми складками и завихрениями.

Сделать мощный рывок и, возможно, упасть – нет, этого делать не стоило. При свете северного сияния Яна проложила себе путь по краю дорожки, которая вела бункера от громадной стальной двери к его задней части. Она не стала идти по дорожке, поскольку она была усеяна раковинами двустворчатых моллюсков – устриц, мидий, которые, конечно, будут ломаться и хрустеть под ногами.

Она двигалась, пригнувшись как можно ниже, чтобы скрыть свой силуэт. Это оказалось правильно еще и потому, что предотвратило ее падение в траншею, вырытую у входа в хранилища. Их было три, они стояли рядом, на две трети заглубленные в землю, с наваленными на крышах камнями и землей.

Она резко выпрямилась, обнаружив ведущие вниз каменные ступеньки, и остановилась. Если бы она собиралась устроить ловушку, здесь было бы для нее самое место.

Внизу в темноте кто-то застонал.

Яна замерла на месте, чувствуя себя испуганным кроликом. На мгновение она с горечью подумала о том, каково это было – ходить, выпрямившись в полный рост и ничего особенно не боясь. Осознав эту мысль, она отбросила ее в сторону и сосредоточила свое сознание на реально угрожающей сейчас серьезной, возможно, даже смертельной опасности.

Опасность представлял тот, кто находился внизу в темноте.

Который, возможно, был ранен.

Ну, скорее всего, так. Можно строить сколько угодно конспирологических теорий и тревожиться о ловушках и западнях, но принцип Оккама[23] предполагает, что наличие еды привлекло еще кого-то, кто или попал в ловушку или – в темноте – провалился в отверстие в почве.

Яна отважилась нагнуться, опустив руку ниже уровня земли, и коротко и сильно нажала на активатор своего фонарика. Он загорелся приятным холодным светом, осветив пустую канаву или траншею, выложенную каменными плитами, с подпорной стенкой из булыжника, не дающей ей обвалиться. В дальнем конце виднелись двери, ведущие в три хранилища или погреба. Все они были закрыты.

Снова послышался стон.

На сей раз Яна решила выждать, прислушиваясь и не двигаясь с места. Ей казалось, что звук доносится из самого левого погреба, ближайшего к морю. Еще раз коротко нажав на фонарик, она увидела, что в каждом погребе имеется створчатое окошко, располагающееся примерно в ста двадцати сантиметрах от земли. Эти три окошка были не идентичны. Они явно были сделаны из тех материалов, что оказались под рукой, и подвешены на самодельных оконных рамах – когда пришло время установить их в погребах.

Окошко на левом погребе было открыто снизу.

Как бы в качестве реакции на свет Яна услышала короткий вздох, стон прекратился.

Наступила тишина.

Пока что она не заметила ничего, напоминавшего ловушку. Тем не менее, она прикрыла рукой фонарик и подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Она поворачивала голову из стороны в сторону, используя периферийное зрение, что в темноте иногда бывает эффективнее.

Вот. Слабый серебристый ручеек отразил зарево ночного неба. Длинный, тонкий – словно солнечный свет пролился на паутину; вдоль нижней ступени лестницы проходила растяжка.

«Ну ладно, – подумала Яна. – Допустим, ты это заметила и хочешь его избежать – но что делать дальше? Прыгнуть и опуститься на противоположной стороне?»

Яна подождала, пока загорится свет маяка, и дополнила его короткой вспышкой своего фонарика, всматриваясь вглубь траншеи. Большая плита на дальнем ее конце блестела, словно пластик. А еще она была подозрительно чистой, без пучков мертвой травы и следов песка, видневшихся на других плитах. Много птичьего помета, но часть его имела какую-то странную, каплевидную форму.

Плита была на петлях. Она предназначалась для того, чтобы сбросить того, кто на нее прыгнет, в подземную темницу. Или, может быть, в колодец с голодными тигровыми акулами или вращающимися ножами, что в конечном счете, возможно, более эффективно и, возможно, приносит не меньше удовольствия. В таком случае нет нужды вытаскивать из дыры в земле ни узников, ни их тела. Получается экономия на грузоподъемной оснастке.

Она проверила еще раз, но ловушек было только две – их она уже видела. Стон полностью прекратился, словно стонущий выжидал или просто притворился мертвым.

Пожав плечами, Яна проверила лямки своего рюкзака, убедилась, что фонарь висит на ее среднем пальце, и стала медленно спускаться по ступенькам, остановившись, чтобы переступить через растяжку осторожно, как кошка, передвигающаяся по глубокому снегу. Затем она пальцем ноги испытала на прочность пол коридора. Тот выдержал. Она переместила на него весь свой вес.

Он все равно выдержал.

«Вот и хорошо», – подумала она и подняла вторую ногу высоко над проволокой.

Чтобы быстро взломать любую из этих дверей, потребовалось бы что-нибудь более внушительное и соответственно более шумное, чем взятый с собой лом. Хотя можно просто расшатать рамы. Впрочем, есть вон та, с открытым окном…

До Эсхатона она не смогла бы через него протиснуться – окно было недостаточно широким. Черт возьми, да у нее не хватило бы сил вообще до него добраться! Тогда она была приличной широкобедрой аспиранткой, а не худой хищницей, которой теперь стала. Юлианна всегда была тощей – и темпераментной, а Яна – умной. Большинство людей просто не замечало, что ее сестра такая же умная, как Яна.

Она не хватало этого поля безопасности. Черт возьми, изоляция, запасы еды – возможно, именно поэтому она уже прожила так долго.

Она снова зажгла свой фонарик и обследовала оконный карниз в поисках стеклянных вставок, бритвенных лезвий и тому подобного. Она задрала голову, чтобы посмотреть вверх – нет ли там признаков чего-нибудь похожего на, гм, гильотину, подвешенную с другой стороны. На всякий случай она засунула туда лом.

Ничего такого.

– Лентяи, – сказала она.

По правде говоря, она предполагала, что днем обитатели бункера ходят туда-сюда через каждые несколько минут. И даже в постапокалиптическом мире вы вряд ли захотите, чтобы ваши дети забавлялись с гильотинами.

Она открыла окно ломом и подождала.

Тихо. Только шумит море.

– Эй! – тихо позвала она через окно, предварительно посмотрев в сторону лестницы. Если кто-то там, внутри, захочет поднять тревогу, она сможет довольно быстро отсюда убежать. Нужно только не забыть о той растяжке. Можно включить свет и заглянуть внутрь, но тогда ее силуэт будет виден на фоне неба. А свет, можно сказать, притянет к себе пулю, если тот, кто находится внутри, вооружен и склонен открыть огонь.

Разговор безопаснее, он не требует прямой видимости.

– Эй! – театральным шепотом снова заговорила она, испытывая странное ощущение, что к ней прислушивается темнота. – Здесь есть раненые?

Пауза, затем женский голос осторожно ответил:

– Не сильно раненые. Хотя я связана. Как вас зовут?

– Яна, – сказала Яна. – А вас?

– Юлианна.

Яна замерла на месте и резко выпрямилась. Так звали ее сестру.

Впрочем, это не было похоже на голос или манеру говорить ее сестры, и она заставила себя сделать вдох и продолжить.

– Здесь есть ловушки? Если я залезу через окно?

– Нет, – сказала Юлианна. – Здесь безопасно. Они оставили его открытым, чтобы я могла дышать, но здесь холодно. Вы пришли украсть еду?

– Вы тоже за этим пришли?

– Вроде того, – сказала женщина. – Я сейчас, дайте только выбраться из-под окна.

Раздался скрежещущий звук, затем послышались глухие удары.

– Я сейчас войду, – предупредила Яна. Она подпрыгнула, оперлась животом на оконную раму и проскользнула внутрь. Важно было не упасть лицом вниз на пол, но она ухитрилась плавно соскользнуть и опереться на руки. Ноги зацепились за оконную раму. Она осторожно отцепила их одну за другой и опустила на пол, затем встала.

– Сейчас будет свет, – сказала она и стиснула фонарик.

Она обернула его кольцо так, что светящаяся часть находилась внутри, поэтому фонарик в основном светил сквозь ее руку, создавая жуткий эффект. Тем не менее света оказалось достаточно, чтобы женщина на полу поморщилась и отвернулась, что подсказало Яне, что та просидела в темноте довольно долго. Незнакомка не могла прикрыть глаза руками, потому что ее руки были привязаны к лодыжкам пластмассовыми лентами.

Женщина не могла быть такой же голодной, как Яна и ее сестра. У нее на костях еще оставалось немного плоти – не только сухожилия и тонкие мышцы. У нее были рыжие волосы до плеч, хотя они казались слабыми и торчали клоками, словно женщина была больна. Впрочем, они могли просто спутаться из-за того, что она спала на грязном полу или из-за отсутствия ухода.

– И что же вы украли?

– Мидий, – сказала женщина. – Из рамок, в аквакультуре. Я за ними ныряла. – Она явно оправдывалась. – Они там были еще до Эсхатона, кое-что осталось и сейчас. Небольшая сконструированная экосистема из двустворчатых моллюсков и устриц.

– Гм! – сказала Яна. Она дважды коротко сжала фонарик, чтобы тот работал самостоятельно. Рассказ женщины невольно произвел на нее впечатление. – У вас что, был гидрокостюм?

– Нет, просто большая практика, – сказала женщина.

Яна попыталась представить, что это Юлианна. Но эти сухие волосы, эти тени на испещренной синяками коже… нет, она не могла смотреть на них и ассоциировать с именем «Юлианна». Это распространенное имя, но всякий раз, когда Яна пыталась применять его к незнакомке, сознание отказывалось это делать.

Вместо этого она сказала:

– Это действительно… воровство?

– Они так решили, – сказала женщина, указав подбородком на дверь. – Знаете, это долгий разговор, так что, может быть… вы меня развяжете?

– Хорошо, – сказала Яна. – Вы торжественно клянетесь меня не обезглавливать и так далее?

– Клянусь, – с притворной серьезностью сказала женщина.

Яна опустилась на колени, достала из чехла на ботинке нож для открывания двустворчатых моллюсков и коротким заостренным лезвием перерезала пластмассовые ленты.

– Ах! – сказала женщина и прижала руки к груди, словно они были метелками из перьев. – Черт побери! – сказала она. – Нет, ничего. Кажется, будто в руки впились горячие кальмары. Надеюсь, у меня не будет гангрены.

Тут она внезапно застонала, закусила губу, чтобы приглушить стон, и прижала к себе руки, покачиваясь взад-вперед, лицо ее было искажено от боли.

– Ой, как жжет! Ой, блин! Ой!

Яна смотрела на нее, думая о том, что тут она ничем не может помочь. Ей было неприятно видеть, как мучается женщина, и она повернулась к ней спиной, освещая лучом фонарика бочки, коробки и полки в поисках продуктов, снаряжения…

– Здесь есть ловушки, вы не знаете?

– Ой, ой! Не трогайте приемопередатчики, оееей!

Тем не менее, ее охи постепенно становились слабее. Наконец, Юли… женщина сквозь стиснутые зубы издала звук, похожий на вздох, и подалась вперед, встав на четвереньки.

– Аноксическая боль, – сказала она. – М-да, это было не очень здорово.

– Вы врач? – с интересом спросила Яна. Это было бы полезно.

– Биолог, – сказала женщина. – Морской биолог.

Что ж, это объясняет ее умение плавать.

– Понятно, – сказала Яна, изучая полки. Ей требовались ценные вещи, товары на обмен. Походное оборудование. И еда. Увидев заманчиво пахнувшую металлическую коробку с надписью «сушеная рыба», она схватила его и открыла. Засунув в рот тонкие, как бумага, куски белой рыбы, она принялась жевать их, затем заполнила ими боковое отделение своего рюкзака, в то время как резкий аромат наполнил слюной ее рот. По своей структуре это было странное сочетание кожного изделия, губки и хрустящего картофеля. Впрочем, это был просто белок, и с одним этим можно было умереть от голода. Яна передала коробку женщине – руки у нее как будто уже отошли – и обнаружила рядом мешок с сушеными яблоками. Она тут же его взяла. Яблоки были старые, жесткие и коричневые. Хотя, вероятно, и не были собраны до Эсхатона. Сушеные фрукты столько не лежат.

Товары на обмен.

– Класс! – сказала Яна.

Вторая женщина, жевавшая свой собственный кусок рыбы, провела руками по волосам, и ее пальцы запутались в колтунах. Она высвободила пальцы, скатала выпавшие волосы и выбросила их. На ее коже и кромках одежды виднелась засохшая морская соль, которая, видимо, и вызывала пурпурные язвы вдоль линии волос.

«Юлианна», – подумала Яна и отвернулась.

– Вон там, наверху, лежит соленая ворвань[24], – сказала женщина. – И пеммикан[25].

Яна радовалась тому, что можно собственными руками сделать что-то полезное.

– Неужели вы в темноте провели здесь инвентаризацию? – Она нашла одежду, аккуратно сложенную в старых ящиках вдоль задней стены. Пошарив в ней, Яна нашла теплые шерстяные брюки, которые подойдут Юлианне – ее Юлианне, которая была тоньше этой, и даже еще тоньше, чем сама Яна – многослойные, из технического флиса. Она взяла самые тонкие и теплые.

Кроме того, она нашла сахар и муку, и взяла по двухкилограммовому пакету того и другого. Она уложила одежду – рюкзак она наденет лишь после того, как разберется с окном. Копаясь в запасах одежды, она обнаружила второй рюкзак – старый армейский рюкзак с небольшими дырками во многих местах – и начала паковать его для второй женщины.

– Я провела здесь два дня, – сказала та. – Днем сюда проникает немного света. – Она сумела подняться на колени и теперь выставила вперед ногу. Схватившись за край полки, она встала.

Яна была готова ее подхватить, и та действительно покачнулась. Тем не менее, выпрямившись, она как будто прочно стояла на ногах.

– Тут плохо видно.

– Увы, – сказала Яна. – Я захватила только один фонарик. Вот.

Она подала женщине рюкзак.

– Вы с этим справитесь?

Женщина подняла его, поморщилась и стала просовывать руки в лямки, но, посмотрев на окно, решила, что также подождет до того момента, когда они окажутся снаружи.

– Я бы предпочла… Мы берем с собой слишком много, чтобы путешествовать налегке.

– Мне нужно взять с собой еду, – сказала Яна. – Для своей сестры.

Женщина подняла брови, затем кивнула, после чего немного задумалась.

– Умничка! Что вы еще ищете?

– Товары на обмен, – сказала Яна. – Что-нибудь ценное. – Она уже ощущала дефицит времени. Скоро кто-нибудь наверняка придет проверить, как там узница. Или того хуже – заметит движущиеся огни. Но в темноте они ничего не украдут.

– Прошу! – Взмахнув рукой словно фокусник, женщина сделала шаг в сторону.

Яна посмотрела туда, где только что стояла женщина. Там на полке стояли десятки сосудов с прозрачной жидкостью. Яна взяла один из них – все это были разнокалиберные банки из-под варенья или бог его знает из-под чего; тот, который она держала в руке, судя по форме, некогда содержал дрожжевую пасту – и стала отвинчивать крышку. Она не успела отвинтить ее до конца, как в нос ударил сильный запах.

– Алкоголь.

Женщина кивнула и слабо улыбнулась.

– Хватайте, сколько сможете унести, – сказала Яна.

Загрузившись, женщина с именем ее сестры сделала шаг к двери. Яна погасила фонарь. Женщина все еще немного прихрамывала, но не жаловалась, и как будто немного расслабилась. Подойдя к двери, она попробовала ручку.

Со смачным щелчком дверь распахнулась.

Яна закинула рюкзак на плечи.

– Здорово! Не надо снова возиться с окном.

Она шагнула вперед, но в пяти шагах от лестницы женщина ее остановила. – Осторожнее! – сказала она. – В двух сантиметрах над проволокой, которую вы можете видеть, находится мононить.

Яне стало нехорошо. Выражение ее лица, вероятно, было заметно даже в полутьме.

– Что, не заметили, когда спускались?

– Боюсь, меня сейчас стошнит.

– Не надо, – сказала женщина. – Мне кажется, эта рыба вам будет нужнее внутри. Как же вам ноги не оторвало?

– Я довольно высоко их поднимала.

– Вот и хорошо, – сказала неправильная Юлианна. – Значит, вы знаете, насколько высоко нужно поднимать ноги на обратном пути.

Соблюдая максимальную осторожность, они поднялись по лестнице. Когда они оказались наверху, Яна поправила рюкзак. Он был тяжелым из-за стеклянных сосудов, и уже сейчас можно было сказать, что вес будет немалой проблемой. Но теперь она была сыта. Она была сильной и выносливой. Оставалось только отнести все это Юлианне.

Ее Юлианне.

Она обернулась через плечо.

– Я собираюсь идти на запад по побережью, – сказала она.

– Мне некуда больше идти, – сказала женщина – Можно мне пойти с вами?

Яна помедлила. Женщина была сильной и подготовленной. Пусть ее поймали, но если она ныряла за моллюсками к аквакультурным клеткам, то она должна быть очень сильной пловчихой. Яна вряд ли могла сама это сделать и не утонуть. Или умереть от переохлаждения.

– Мы решим это позже, – после коротких колебаний сказала Яна. – А пока давайте пройдем до нас столько километров, сколько выдержат ноги.

Оглянувшись, женщина с ненавистью посмотрела на бункер, хотя отсюда был виден только его задний склон, напоминающий холм, усыпанный щебнем. Свет нечисти снова по ним прошелся.

– Да, – сказала она. – Давайте пройдем.

В темноте, с тяжелыми рюкзаками, они не могли бегать. И, конечно, не смогли бы карабкаться вниз по склону утеса. Поэтому они двинулись в глубь побережья, низко пригибаясь, хотя организм Яны все время жаловался на желудок, полный пищи, которую она туда закинула, прежде чем уйти из этого склада, погреба или как там его назвать. Приближался рассвет, и с океана надвигался туман, такой плотный, что, казалось, его можно пощупать. Они пробивались сквозь него, ориентируясь по звуку прибоя. Двигаясь почти вслепую, следовало остерегаться рельефа местности.

Организм Яны наконец усвоил принятую пищу. Недостаток жиров был сейчас только на руку – Яна решила, что если бы она съела что-нибудь пожирнее, ее бы уже стошнило. На руку и то, что вместе с калориями она немного восстанавливает мозги, – до сих пор она не понимала, как сильно на нее подействовал голод, потому что лишь примерно через час она сообразила, что должна была задать женщине несколько вопросов, прежде чем привести ее к ничего не подозревающей сестре.

Что ж, по крайней мере, конец света создал много поводов для разговора.

– Так чем же вы занимались после апокалипсиса? – спросила она женщину.

– Воровала, – ответила та. Он похлопала себя по бедру; она не была особенно толстой, но и не была такой, как Яна – одна кожа и кости. – По крайней мере, так скажут эти армейские псы, но ведь вы сами видели, сколько пищи они накопили только здесь. И что дает им право претендовать на эту аквакультурную ферму, как будто именно они, а не кто-то другой, построили и содержали ее раньше?

Яна обратила внимание на ее акцент.

– Вы нездешняя.

– Я три месяца жила возле маяка.

Это не ответ.

– Раньше я была аспиранткой, – сказала Яна. – В области экономики.

Женщина улыбнулась. – Академическая наука.

Яна кивнула.

– А я была биологом. Хотя, подождите, я вам уже об этом говорила. Так вот, Вы говорите «апокалипсис», – продолжала женщина, изменяя направление разговора. – А я называю это «возможностью».

– Мир прекратил существование, – резко сказала Яна.

Женщина пожала плечами. – Не в первый раз. – Она улыбнулась. – Возьмем, например, Черную смерть[26]. Это ведь был апокалипсис. Или эпидемии оспы в Америке. По некоторым данным, в какой-то момент наш вид сократился примерно до двух тысяч особей. До двух тысяч! Нас было меньше, чем сейчас насчитывается американских журавлей. Ну, то есть насчитывалось. Я имею в виду – после того, как их численность восстановилась. Кто знает, есть ли они сейчас?

Они, наконец, спускались вниз, к берегу, двигаясь в тумане, который приближающийся рассвет окрашивал в розовые цвета. Среди этого клубничного сияния женщина вдруг остановилась и пристально посмотрела на Яну.

– Я хочу сказать, что нужно подождать. Я понимаю, сейчас это трудно. Все еще трудно. Границы узкие, пределы невероятно жесткие. Но мы пережили и худшее. И через десять, двадцать, десять тысяч лет… окажется, что для всех нас так было лучше. Кроме тех, кто умер. Сейчас для всех открылись безграничные возможности. Как во времена Черной смерти.

– Не понимаю, – сказала Яна.

Женщина закашлялась, затем отвернулась, чтобы сплюнуть. На фоне сияющего ночного неба берег отливал чернотой.

– Пустые экологические ниши – хорошая возможность для эволюции, – сказала она. – Как в природе, так и в человеческом обществе. Как вид мы имеем возможность стать чем-то гораздо большим, чем мы есть сейчас. Стать лучше. Эволюционировать, чего мы не делали тысячелетиями. В долгосрочном плане именно это имеет значение. Выживание вида. Развитие вида. Кто знает – возможно, мы, наконец, сделаем следующий шаг, станем чем-то вроде транслюдей.

– А как насчет… – Яна указала на себя, потом на нее. На камни на берегу… – насчет жертв?

Какая же ты дрянь, хотела сказать она, но не сказала.

– Что, звучит ужасно? – Женщина закашлялась. – И все-таки жизнь находит себе дорогу. По сравнению с некоторыми это даже не вымирание. – Она широко расставила руки, покачнулась, но успела восстановить равновесие, чтобы не упасть в море. Затем приложила руку к голове, словно испытывала головную боль. – Мы с вами уже переиграли своих соперников просто потому, что остались в живых. Когда мы начнем выбираться из этого кризиса, это будет мир, полный возможностей.

– Вы слишком самоуверенны для того, кто пятнадцать минут назад лежал в погребе, связанный по рукам и ногам.

– В этом погребе не было ничего особенного, – сказала женщина. Она повернулась, чтобы попятиться, и улыбнулась Яне, тогда как свет восходящего солнца, пробиваясь сквозь туман над плечом Яны, окрашивал волосы женщины в неправдоподобно яркие цвета.

– Мы можем держаться вместе, – вдруг сказала Яна, охваченная внезапно вспыхнувшей надеждой. – Мы трое. Так будет безопаснее. Мы можем куда-то уйти. Вы правы, конечно же, вы правы. Мы молоды, мы можем работать. Хоть где-нибудь должна же остаться хоть какая-нибудь община, правда?

– Возможно, нам следует отправиться на юг, в Африку, – с улыбкой сказала женщина. – Именно оттуда всегда приходили волны человеческой эволюции.

Лицо незнакомки теперь казалось совсем нездоровым. В утреннем свете, когда туман рассеялся, Яна видела под ее полупрозрачной кожей множество пурпурных пятен. Ноги у женщины стали заплетаться, но когда Яна сказала, что им нужно отдохнуть, она покачала головой.

– Осталось ведь не так много, правда? Я отдохну, когда мы придем.

Лямки рюкзака она стянула с плеч, словно они причиняли ей боль.

Они прошли еще два километра, но тут женщина стала пошатываться. Она истекла кровью до того, как они достигли разбитого шоссе, обозначавшего то место, где Яна могла повернуть в сторону от берега.

Кровь хлестала из нее – из носа, изо рта, по внутренней стороне ног, она согнулась вдвое и обхватила руками лицо, словно пыталась удержать ее внутри, удержать вытекающую из нее жизнь.

Яна подошла к ней, сняла рюкзак, поддержала ее голову и попыталась успокоить, пока женщина рыдала, истекая кровью. В конце концов она застыла в неподвижности, и Яна уложила ее на землю, сложила руки, разгладила выпадающие волосы и положила камешки на веки, чтобы закрыть бешеные, безумные глаза с белыми кругами.

Яне хотелось остаться и сложить над ней пирамиду из камней, но в ней нуждалась ее собственная Юлианна. А в рюкзаке лежали несметные богатства.

Она подняла второй рюкзак и надела его спереди, хотя он и был испачкан кровью. Из-за попыток помочь она и сама была в крови, хотя смыла в море все, что смогла. Вероятно, это была геморрагическая лихорадка – какая-то ее разновидность, связанная с мутацией. Но Яну это не слишком беспокоило.

Она помнила, как женщина – Юлианна, зови ее Юлианна, – говорила о том, что она устроила стоянку в скалах возле маяка нечисти.

Значит, реакторы все-таки дают утечку.

Отойдя уже довольно далеко, Яна оглянулась, рассчитывая, что сможет увидеть тело незнакомки. Тем не менее на месте его не оказалось, и Яна удивилась тому, что волна смогла так быстро захлестнуть прилегающую к морю полоску и его утащить.

Они с Юлианной должны уйти отсюда. Как только Юлианна окрепнет. Как только пища произведет свое магическое действие. У них теперь два рюкзака, товары для обмена. Походная одежда.

Оставалось всего несколько километров. Яна шла по шоссе, делавшее большой крюк в сторону от побережья, из-за несбалансированного веса рюкзаков она наклонялась вперед не так сильно, как это должно было быть. Сейчас она видела только камни и небо.

После Эсхатона людей с каждым годом становилось все меньше. Яна задавалась вопросом, остались ли вообще какие-то люди, кроме нее с Юлианной и военных, засевших в бункере. Возможно, во всем мире больше никого не осталось.

Может, это и не так.

Но это возможно.

Им нужно сделать то, что предлагала женщина-биолог, решила Яна. Они отправятся на юг. В Африку. Они станут будущим человечества, следующим этапом эволюции. Если будут достаточно твердыми, чтобы выжить.

Если смогут подтвердить свою пригодность. Это все еще может принести всем пользу.

Яна попыталась представить, сколько тысяч километров отсюда до Африки. Когда-то было легко заглядывать так далеко.

Она свернула с дороги возле заросшего мхом валуна, немного похожего на гигантскую черепаху, и направилась к полуразрушенной рыбацкой хижине, которая почти вросла в почву. Если даже кто-то и заметил бы ее, посеревшую от непогоды, зажатую между двумя огромными обветренными валунами, то никогда бы не подумал, что это не просто развалины.

Когда хижина оказалась в ее поле зрения, она остановилась, оценивая обстановку. Все как будто спокойно. Хижина была гораздо прочнее, чем казалось – они укрепили все внутренние конструкции. Первое лето после Эсхатона они потратили на то, чтобы укрепить, изолировать и защитить постройку от атмосферных воздействий – оставив снаружи все таким, чтобы она выглядела ненадежной и заброшенной.

Сначала это было очень важно. Когда людей было больше.

У Яны болели ноги, плечи были обожжены. По небольшому уклону она поспешила к хижине; ей хотелось позвать Юлианну, но так можно было выдать их местонахождение. Кроме того, беспокоиться не о чем. С Юлианной все хорошо. Яна оставила ей ружье.

Тишина и закрытая дверь – это хороший признак. Признак спокойствия.

Она перешла на рысь, стараясь не поскользнуться на гальке. Если она сломает лодыжку, вылечить перелом будет невозможно. Она постояла у валуна, прислушиваясь. Все спокойно, все хорошо.

Она подошла к маленькой перекошенной двери хижины, которая была прочнее, чем казалась, и легонько постучала. Засов был открыт, но перед тем, как открыть дверь, Яна все равно тихо позвала:

– Милая! Это я, не стреляй!

Дверь повернулась на хорошо смазанных петлях, и она вошла внутрь.

Понадобилось немного времени, чтобы глаза привыкли к темноте. Яна использовала это время, чтобы снять оба рюкзака и поставить их возле стола, сделанного из досок, установленных на подобранных пластмассовых ящиках. Обернутые тканью сосуды приглушенно звякнули. С облегчением выпрямившись, она обернулась.

Юлианна лежала на сделанной из досок кровати, как всегда на боку, свернувшись калачиком и укрывшись одеялом. Возле кровати стояло прислоненное к стене ружье – точно в таком же положении, в каком Яна его оставила. Это хорошо, очень хорошо, – Юлианне даже не понадобилось его передвигать.

Когда Яна вошла, Юлианна смотрела на нее своими серыми глазами. Подняв мешок с сушеными яблоками и флягу с водой, она подошла, чтобы сесть рядом с ней.

– Эй, милая! – сказала Яна. Она положила руку на плечо Юлианны и погладила ее прохладный, твердый лоб и выцветшие, жесткие как солома рыжеватые волосы. – У меня есть еда. Ты поешь?

Она положила кусок яблока себе в рот и прожевала, затем осторожно положила влажную кашицу в уголок рта Юлианны. Она дала ей немного воды, но та вытекла у нее между зубов.

– Милая, – сказала Яна, – ты должна проглотить. Есть еще рыба и вяленая говядина. Немного пеммикана. Так много еды, что мы растолстеем. И еще у меня есть товары на обмен. Мы можем поискать город.

Юлианна не ответила, глядя перед собой немигающими глазами.

Яна вытерла уголок глаза своей сестры, и на коже появилась ямка. Яна отвела руку и решительно потянулась за другим куском яблока.

– Тебе нужно окрепнуть, – сказала она, снова погладив сестру по волосам. Оцепенение – это плохо, подумала она. – Ты должна есть. Ты должна окрепнуть. Теперь мы сможем путешествовать. Теперь мы сможем стать теми, кто всего добьется.

Наклонившись, она поцеловала сестру в щеку, коснувшись мягкими губами твердой, пергаментной кожи.

Юлианна не ответила.

Джонатан Мэйберри

Джонатан Мэйберри – многократный обладатель премии «Bram Stoker Award», пишет комиксы для «Marvel». Автор романов «Code Zero», «Fire&Ash» и др. Пишет на самые разные темы, от боевых искусств до поп-культуры зомби. С 1978 года продал 1200 журнальных статей, 3000 колонок, две пьесы, неисчислимо поздравительных открыток, текстов песен и стихов. Преподает Экспериментальную прозу для старших классов, которую сам же и изобрел. Основатель Кофейного клуба писателей, сооснователь Клуба лжецов. Часто выступает в школах, библиотеках и на писательских конвентах. Живет в Калифорнии. Смотрите johathanmaberry.com.

Джинго и молотобоец

1

Трудновато найти себя, когда все вокруг превратилось в дерьмо.

Трудновато, но когда это все же случается… то выходит неплохо.

Вот что Джинго пытался объяснить Мусу Петерсу[27] во время обеденного перерыва. Джинго нравился Петерсу, но он все равно на это не купился.

– У тебя снесло твою гребаную башню, – сказал он. – Ты безумный как дерьмо летучей мыши, как алкаш, как слетевшая с катушек обезьянья летучая мышь.

– Обезьянья летучая мышь? – удивился Джинго. – Что это за…

– Я просто ее придумал[28], но она вполне сюда подходит. Если ты думаешь, что мы не сидим по пояс в дерьме, то ты явно спятил.

– Нет, чувак, – сказал Джинго, для убедительности пронзая воздух голубиной ножкой, – твоя проблема в том, что ты не способен разглядеть хорошее.

Мус сделал большой глоток из своей фляжки, получив, таким образом лишнюю секунду, чтобы пристально взглянуть на своего друга. Опустив фляжку, он вытер рот салфеткой, которую хранил в застегивающемся на молнию пластмассовом пакете во внутреннем кармане рубашки. Он ни в коем случае не вытирал рот тыльной стороной руки и не пачкал ею рубашку.

Джинго подал ему сжимаемую бутылку с Purell[29].

– Спасибо, – сказал Мус своим слегка вибрирующим голосом. Оба внимательно следили, как напарник дезинфицирует свои руки, а когда все было закончено, кивнули в знак одобрения, и Джинго забрал бутылку обратно. Мус распрямил свои могучие плечи, вздохнул и покачал головой. – Не уверен, что я получил хоть что-то хорошее, чувак.

Джинго, который был ниже его сантиметров на тридцать и весил дай бог половину, вскочил на ноги и пальцем указал на толпу, скопившуюся по другую сторону изгороди из проволочной сетки.

– Ну, прежде всего, мы могли бы оказаться там. В отличие от тебя я не учился в колледже и не читал все эти книги, но я достаточно умен, чтобы понимать, что им сильно не повезло. Скажи, что я ошибаюсь.

Мус покачал головой.

– Ладно, конечно, им всем конец. Все знают, что это так. Пожалуй, хуже не бывает.

– Точно.

– Но, – сказал Мус, – я не уверен, что это доказывает твое утверждение, будто у нас все хорошо.

– Я…

– Одно то, что мы находимся по эту сторону изгороди, совершенно меня не убеждает, и вот почему. С этими несчастными тупыми ублюдками все кончено, с чем мы оба согласны, но ведь они-то этого не знают. В худшем случае это мясо с мертвыми мозгами, управляемое последними уцелевшими нейронами в двигательной зоне коры головного мозга. В лучшем – в самом лучшем случае – они переносчики инфекции. Вроде этих муравьев или кузнечиков с личинками в мозгах или еще где-нибудь. Я читал о таких вещах в «Нэшнл джиогрэфик». В любом случае, люди, которых пора было отправить в психушку, отправились баиньки. Свет горит, но дома никого нет.

– И что из этого следует? – спросил Джинго, пытаясь отыскать в своем рюкзаке бутылочку с коровьей мочой.

– Я хочу сказать, – продолжал Мус, – что, хотя с ними все кончено, они этого не знают и не беспокоятся. Они во всех отношениях уже пропали. Так как же ты можешь нас с ними сравнивать?

Джинго, наконец, нашел небольшой аэрозольный баллончик, снял с него крышку и начал опрыскивать свои брюки и рукава рубашки. Его содержимое уже несколько дней ферментировалось и теперь воняло так, что перекрывало и телесный запах самого Джинго, и постоянно витающий в воздухе запах гнили. Глаза Муса наполнились слезами.

– Прежде всего, мы живы, – сказал Джинго, подавая баллончик Мусу.

Здоровяк покачал головой.

– Этого мало. Приведи мне более важную причину, чем то, что мы все еще дышим.

– Важнее того, что мы живы? Что же может быть важнее?

Мус помахал в воздухе баллончиком.

– Мы опрыскиваем свою одежду коровьими ссаками, чтобы мертвецы нас не кусали. Не знаю, Джинго, может, я и в самом деле сноб, но не думаю, что это можно назвать высоким качеством жизни. Если я неправ, то докажи мне это.

Встав, они посмотрели на изгородь. Она простиралась на многие мили, разрезая пополам эту часть Виргинии. Их поселение непосредственно примыкало к болотистым берегам озера Лисвилл, десяток других лагерей уцелевших вытянулся вдоль реки Роанок. По эту сторону изгороди находились сотни мужчин и женщин – худые, грязные, в коже, лохмотьях и разномастных доспехах, утащенных со складов спорттоваров или кустарно изготовленных. Всюду виднелись десятки тракторов, экскаваторов, фронтальных погрузчиков и бульдозеров, но в своем большинстве они почти выработали свой ресурс. Найти запасные части было очень трудно, а о том, чтобы отправиться за покупками в какой-нибудь большой город, не могло быть и речи. Бортовые грузовики стояли рядами, нагруженные металлическими опорами и катушками с проволочной сеткой.

По другую сторону сетки, вытянувшись назад, словно зловонная отливная волна, стояли мертвецы. Сотни тысяч мертвецов. Всех рас, всех возрастов, всех типов. Пресловутый плавильный котел американского населения, который теперь объединяло лишь отсутствие человечности и чудовищный, неутолимый голод. Там и сям в радиусе небольшой прогулки перед изгородью виднелись кучи тел. С того холма, где Мус и Джинго присели поесть, было видно пятьдесят восемь таких куч. Их холм был семнадцатым, его составляли шестьсот пятьдесят тел. Хотя, если быть точным, столько целых людей здесь не было, даже если сложить вместе все фрагменты. У многих из них отсутствовали конечности еще до того, как Джинго и Мус пришли сюда, чтобы с ними поработать. И до того, как рубщики сделают свое дело. Мясные мухи миллионами кишели над полем, высоко вверху кружились и кружились стервятники.

Мус покачал головой.

– Если я что-нибудь упустил, то скажи мне об этом, потому что я рад был бы ошибиться.

2

Когда они начали готовиться к послеполуденной смене, Джинго попытался изложить свои доводы. Мус и вправду хотел его выслушать. Джинго всегда пытался раскрасить дерьмо яркими красками, но в последнее время он стал страстным проповедником этой новой точки зрения.

– Ладно-ладно, – сказал Джинго, обернув вокруг рук полоски ковра и закрепив их липучкой, – значит, в данный момент жизнь уступает идеалу.

– Уступает идеалу, – усмехнувшись, эхом повторил Мус. – Боже мой, детка, не удивительно, что тебе так часто удается перепихнуться. Ты способен очаровать даже монахиню так, чтобы она сама выскочила из своих старушечьих панталон. Если только сейчас вообще остались монахини.

– Какую плоть не откажется есть священник-зомби?

– Монахиню. Ну да, ну да. Это старая шутка, чувак, и от нее уже просто тошнит.

– Зато она смешная.

Мус покачал головой и начал обертывать полосками ковра промежуток между плотными перчатками и кожаной курткой. Ковер было почти невозможно прокусить, и уж совершенно точно нельзя было сделать это быстро. Все надевали куски ковровой ткани поверх кожаной одежды и защитных накладок на конечности.

– Ладно, ладно! – уступил Джинго. – Пусть будет старая шутка. Так о чем это я говорил?

– Ты говорил, что жизнь сейчас отстойная, с чем я готов согласиться.

– Нет, я только подходил к сути вопроса. Жизнь сейчас отстойная потому, что мы все находимся в переходной точке.

– Переходной?

– Конечно, мы находимся в процессе важных изменений, которые изменят парадигму…

Мус прищурился.

– Откуда ты только взял эту хрень?

Джинго бесстыдно усмехнулся.

– Из книг, чувак. Ты всегда настаиваешь, чтобы я читал, вот я и начитался.

– Я дал тебе пару романов Фолкнера и детектив Джона Сэндфорда.

– Ну да, и я их уже прочитал. Книжки хорошие, но не совсем для меня, чувак. Что говорит Фолкнер о жизни в условиях глобальной пандемии? Неа, чувак, мне понадобилось нечто более подходящее.

– Угу. И что же ты читал?

Коротышка заулыбался еще шире.

– О саморазвитии. Доктора Фила, Эстер Хикс, дона Мигеля Руиса, но больше всего Тони Роббинса. Вот это класс, чувак! Просто класс. Он все правильно прикинул и хорошо понял, что к чему.

– Тони Роббинс?

– Видишь ли, это мотивационный…

– Я знаю, кто он такой. Или кем был. Но, видишь ли, он писал только о бизнесе и о том, как строить карьеру. Не уверен, что можно назвать «карьерой» то, чем мы сейчас занимаемся. Я хочу сказать, что смог бы привести более веские доводы в пользу того, что мы все сейчас отрабатываем свои грехи в чистилище. Если бы, конечно, я верил в подобные вещи, но я в них не верю. Как и ты. Так вот, скажи мне конкретно, каким образом книги Тони Роббинса – и вообще любые книги по саморазвитию – годятся на что бы то ни было, кроме туалетной бумаги?

– Ты так говоришь, потому что их не читал, – сказал Джинго. Саморазвитие – как раз то, что надо. Видишь ли, в истории бывают и хорошие, и плохие моменты. Переходные моменты, ты врубаешься? Когда ты переходишь от того, что было, к тому, что будет.

– Мне понятна концепция перехода, – сказал Мус, протягивая руку к своему усиленному шейному воротнику.

– Верно, это как раз относится ко всему этому. – Широким жестом Джинго обвел все вокруг них.

– К переходному периоду?

– Конечно.

– Значит, ты так это видишь?

– Так оно и есть. Мир, который мы знали, больше не существует. Мы это понимаем. Мы все это понимаем. Эпидемия была слишком серьезной и распространилась слишком широко. Нам требовалось слишком много систем – как бы ты назвал все это? Ну, больницы, аварийные службы и прочая хрень? Люди привыкли к тому, что можно сделать звонок и…

– Инфраструктура… – подсказал Мус.

– Точно. Инфраструктура исчезла, и это значит, что исчез мир, который мы знали. Он полностью исчез, его настолько затрахали в задницу, что мы никогда не сможем вернуть то, чем он был.

– Ты что, цитируешь Тони Роббинса?

– Ты понимаешь, о чем я говорю. – Джинго поднял два футбольных шлема[30] и подал один Мусу. – Все, что было, теперь стало бесполезным. Сейчас дела тоже не фонтан, но по-другому.

Мус застегнул подбородный ремень и поправил шлем. Защитный козырек был поцарапан и покрыт пятнами, но все-таки сквозь него можно было видеть.

– И их никоим образом нельзя назвать хорошими.

– Верно, но именно это я имел в виду, когда говорил о переходном периоде. – Он поднял кувалду, присел от ее тяжести и подал Мусу. – Мир продолжает меняться.

– И чем же он становится?

Джинго поднял свое мачете с пенька, в который воткнул его перед обедом, и вложил в холщовые ножны у себя на поясе.

– Чем-то лучшим.

– Лучшим? – фыркнул Мус. – Оглянись вокруг, братишка – планка установлена слишком низко.

– Конечно, но это означает, что дела могут измениться только к лучшему.

– О господи!

Раздался свисток, извещающий о начале смены, и они стали спускаться по холму по направлению к воротам.

3

Поскольку никто из них не располагал нужной квалификацией, они занимались расчисткой. До эпидемии Джинго – урожденный Джеймс Го – был американским китайцем в третьем поколении, который в основном валял дурака на деньги трастового фонда, оставшиеся ему от отца, разработчика программного обеспечения. Он где-то учился, даже получил диплом, но из того, что он изучил, лишь немногое пошло ему на пользу. Только когда трастовый фонд начал усыхать, Джинго начал читать книги по самосовершенствованию и саморазвитию, надеясь ухватить будущее за рога. Апокалипсис значительно помешал этому процессу, хотя и не прервал его полностью. Джинго понимал, что никогда не станет великим человеком или великим созидателем, но свои планы у него были.

Майкл «Мус» Петерс от него здорово отличался. Он работал в средней школе футбольным тренером и преподавателем санитарного просвещения. Выпускник колледжа с дипломом по педагогике, он много читал и немного занимался общественной деятельностью в своей общине. В отличие от Джинго у него была семья, но его жена и двое сыновей уже давно умерли. Их унесла первая волна эпидемии, прокатившаяся через Бордентаун – маленькую точку на карте западной Пенсильвании. Бордентаун был известен лишь своей близостью к Стеббинсу, где и началась эпидемия. Некоторые из ребят, работавших на изгороди, считали это классным, что принесло Джинго известную известность. Хотя некоторые как раз, кажется, имели к нему претензии, словно близость к месту начала эпидемии каким-то образом можно было поставить ему в вину.

То, что они умели делать, сейчас не особенно требовалось. Они не были врачами, учеными, полицейскими, специалистами по чрезвычайным ситуациям или строительными рабочими. Оба не умели готовить, шить, охотиться или вести съемку местности. В футбол теперь больше не играли, и Мус не думал, что это может снова войти в моду. Это исчезло точно так же, как исчезли бухгалтерский учет, разработка программного обеспечения, информативная реклама, телевизионное производство, торговля недвижимостью, реалити-шоу, служба такси, доставка пиццы, пластическая хирургия, услуги парковки, конструирование автомашин, журналистские расследования, тайные покупатели и десять тысяч других вещей, которые только мог вспомнить Мус. Составить список полезных специальностей можно было гораздо быстрее и проще. Множество людей, включая киноактеров, знаменитых моделей, политиков, дипломированных бухгалтеров, рекламщиков, ветеринарных врачей, авторов комиксов, профессиональных спортсменов, юристов и многих, многих других теперь составляли массу неквалифицированных рабочих. Некоторые были настолько не приспособлены к выживанию в коллективе, что ночью их тихо выталкивали за ворота. Те, кто прошел отборочный тур, вроде Джинго и Муса, выжили потому, что у них как минимум были сильные мышцы.

Оба годились для тяжелой работы. Маленький Джинго был проворным и выносливым. Громадный, сильный Мус мог работать целый день. Никто из них не жаловался. Никто из них не был явным психом – во всяком случае, таким, чтобы создавать угрозу безопасности или представлять опасность для своих коллег.

Они обслуживали проект «Изгородь». Более квалифицированные строили изгородь. Менее квалифицированные мыли тарелки и стирали одежду. Лишенные даже этих базовых навыков складывали части тел в кучи. Все работали. Бездельники умирали с голода или выталкивались за изгородь. Так же поступали с ворами, особенно с теми, кто воровал еду. Украдешь чью-то еду – и сам станешь едой для мертвецов по сторону изгороди. Суды и адвокаты тоже вымерли.

Джинго и Мус работали в паре. Джинго был рубщиком, Мус – молотобойцем.

Пройдя через изгородь, они кивнули друг другу и немедленно приступили к работе. Процесс был довольно простым. Сначала шла группа прикрытия с самыми мощными доспехами. Эти ребята работали по двое, каждая бригада держала перед собой складывающийся стол, который играл роль широкого щита. Пять пар бойцов прикрытия врезались в толпу мертвых, создавая зону поражения. Затем Джинго и Мус вместе с другими бригадами, каждая из которых состояла из двух человек, обрабатывали расчищенный участок. Щит открывался и закрывался, позволяя нескольким мертвецам одновременно проникнуть внутрь. Рубщики каждой бригады сразу же вступали в дело, отрубая своими мачете руки мертвецов в области запястий, после чего надрубали с внешней стороны одну ногу, чтобы зараженный упал. За ними следовали молотобойцы, обрушивая кувалды на головы мертвых. И хотя Мус и другие его коллеги были крупными людьми, они использовали самые легкие кувалды – чтобы действовать побыстрее и подолгу не уставать.

Мертвецы никогда не извлекали уроков из гибели своих собратьев, так что все шло как по накатанной колее.

После этого укладчики оттаскивали трупы – целиком и фрагментами – из зоны поражения и начинали складывать их в кучу. Когда куча становилась слишком большой, защитная стена продвигалась вперед, чтобы занять новый участок земли.

Работая в таком режиме, двадцать четыре человека могли за смену уничтожить пятьсот мертвецов. Одновременно действовали сорок защитных стен – ежедневно и круглосуточно. Тысячи и тысячи таких холмов были разбросаны от Тейлор-Форд-роуд до Слаш-бранч. Эта работа никогда не останавливалась.

Отдых наступал лишь тогда, когда лил такой сильный дождь, что паводковые воды не давали неуклюжим мертвецам приблизиться к проволочной сетке. А если они наводняли участок, где мертвецы были так плотно упакованы, что создавалась угроза самой изгороди, начальник смены отзывал все бригады внутрь и направлял наружу бульдозеры. Двадцать бульдозеров могли устроить на поле настоящий ад.

Однако и машинам приходилось нелегко. Измельченная плоть забивала их гораздо сильнее, чем грязь, и это означало, что каждый бульдозер необходимо было разобрать и почистить. Это означало, что они выходили из строя на несколько дней. Соотношение риска и вознаграждения было таким, что обычно работу выполняли люди.

Такие люди, как Джинго и Мус.

– Давай танцевать рок-н-ролл, – сказал Джинго. Он говорил это каждый раз, когда они выходили наружу, и каждый раз его слова звучали так, словно они собирались заняться чем-то увлекательным. Муса это забавляло. Тем не менее он задумывался о том, не является ли щенячий энтузиазм его друга всего лишь фасадом. Существовали люди, которые придерживались принципа «притворяйся и всего добьешься» – дескать, пусть улыбка станет твоим зонтиком. Мус знал нескольких таких ребят и видел, что происходит, когда дождь становится слишком сильным и зонтики не выдерживают. Иногда за такой улыбкой скрывалась гримаса непреходящего ужаса. Когда их иллюзии разлетались в клочья, эти люди понимали, что потерпели полный крах. Самоубийства случались не так уж и редко. Один вечно улыбающийся, всем довольный парень настолько слетел с катушек, что взял кувалду и разнес в клочья сорок метров сетчатой изгороди, прежде чем охрана его срубила. Но к этому моменту толпа мертвецов уже хлынула в лагерь, и когда стрельба и резня закончились, коллектив недосчитался пятидесяти шести рабочих.

Нельзя сказать, чтобы Мус боялся, что Джинго может сделать нечто подобное, если что-нибудь сотрет улыбку с его лица. Но он сломается. Они все ломаются.

Временами Мусу хотелось встряхнуть коротышку или надавать ему пощечин, чтобы хоть немного привести его в чувство. Заставить его не предаваться мечтам о том, каким хорошим все будет. Но что это даст? Даже Мус был вынужден признать, что оптимизм Джинго облегчает им жизнь. Эти навыки казались более важными, чем его умение размахивать мачете.

Тем не менее, он сломается. В конечном счете они все ломаются. Свой собственный оптимизм Мус оставил в прелестном маленьком коттедже в Бордентауне, за дверями, испещренными кровью всех тех, кого он когда-то искренне любил.

Переходный период? Нет, насколько он мог судить, глобальная парадигма уже изменилась – удалив сцепление и сдув покрышки, она теперь ржавела на солнце. Мертвая и неподдающаяся ремонту.

– Угу, – сказал он Джинго, – давай лучше буги-вуги.

Группы щита выскочили вперед, и Джинго рванул за ними, чтобы захватить участок. Он был левшой и любил метод «бей и руби», когда он использовал свое защищенное накладкой правое предплечье, чтобы отвести загребущие руки мертвецов, а затем с разворота наносил удар, чтобы их «укоротить». Это было легче всего сделать, если он занимал положение слева от ворот. Джинго занял свое место, нанес удар и сделал дубль, одним движением отрубив мертвой женщине обе руки, затем резко развернулся и вложил немного энергии, подрубив ногу из полусогнутого положения – этот прием он называл «Тигр перед прыжком». Мус поднял кувалду еще до того, как инфицированная упала, и четыре килограмма последовал за ней вниз, обрушившись на верхнюю часть черепа.

Ошибка новичков часто заключалась в том, что они погружали боек в череп, и потом его было чертовски трудно вытащить. Лучше всего срабатывал скользящий удар по макушке, который наносил достаточный ущерб двигательной зоне коры головного мозга, чтобы ее как следует вырубить. Мусу редко приходилось дважды наносить удар по одному и тому же объекту – не чаще двух-трех раз за смену, обычно лишь тогда, когда он сильно уставал.

Джинго тоже хорошо знал свое дело. Многомесячная практика так отточила его мастерство, что он не только часто делал дубли, но иногда ловил движение лодыжки так, что полностью рассекал коленный сустав. Если он попадал в самую удачную точку, колено разваливалось на части. Неверный удар – и широкое, плоское лезвие мачете застревало в кости. На всякий случай Джинго всегда имел при себе запасное мачете и несколько коротких штырей, но ему редко приходилось ими пользоваться.

Какое-то время они работали молча, но вскоре до них дошли стоны мертвецов, и Джинго продолжил их недавний разговор.

– Рано или поздно мы избавимся от зомби, – сказал он.

– Как ты додумался до этого, гений? В последний раз, когда я об этом слышал, в мире насчитывалось чуть меньше семи миллиардов наших не совсем живых сограждан.

Джинго засмеялся, хотя слышал от Муса эту шутку уже не в первый раз.

– Конечно-конечно, но ведь они распространены по всему миру. По всей чертовски большой планете.

– Вся наша доля находится здесь.

Отрубив руки мужчине в толстовке от Армани, Джинго швырнул его перед Мусом. – Это да, но посмотри, сколько мы снимаем с доски. Я слышал, что ребята, которые работают на изгороди в Северной Калифорнии, убирают пятьдесят тысяч в день. В день!

– Во-первых, это чушь собачья.

– Нет, я слышал об этом от…

– А во-вторых, заражено триста двадцать миллионов человек. А на изгородях у нас работает сколько – тридцать тысяч? Возможно, меньше. Думаю, тысяч двадцать пять с хвостиком.

– И что же?

Раздробив очередную голову, Мус остановился, чтобы смигнуть пот с глаз. Чтобы предотвратить скопление пота, он нанес смазку вокруг глаз, но это не помогло. Вытереть пот он не мог, поскольку черная кровь и кусочки зараженного мяса покрывали всю его одежду – от плеч до кончиков пальцев. Они все видели, что произошло с ребятами, допустившими подобные ошибки, – некоторые из них теперь оказывались здесь, среди стенающих толп.

– А то, что на зачистку мертвецов понадобится чуть меньше вечности.

– Ну, в своей книге Тони говорит, что решение небольших проблем приводит к небольшой личной выгоде. И только когда ты решаешь величайшую проблему, твой потенциал раскрывается полностью.

– Ну-ну.

– Безусловно, – сказал Джинго, разрубая труп, на который даже не взглянул.

У него это прекрасно получалось. У них у всех это прекрасно получалось. Периферийное зрение и мышечная память – вот их главные навыки. Джинго иногда шутил, что он может выполнять эту работу с завязанными глазами. Среди запаха гниения живых мертвецов и постоянных стонов, которые те издавали, нужно быть идиотом, чтобы дать одному из них к себе подкрасться. С этим соглашались многие, включая Муса, хотя Мус никогда не сводил глаз с зараженных. Никогда. Он заглядывал в лицо всем, кто проходил сквозь защитную стену – даже тем, кого не ликвидировал сам. Это входило в его личный ритуал, и он никогда никому не рассказывал о его значении. Тем не менее для его духовного возрождения было чрезвычайно важно видеть каждое лицо и осознавать – пусть даже мимолетно, – что зараженные тоже люди, чтобы никогда не терять уважение к падшим. Все он умирали, охваченные болью и страхом. Каждый из них был членом семьи, членом общины. Каждый из них надеялся на будущее, хотел жить и любить. Все они стали жертвами эпидемии, которая украла у них жизнь и превратила в монстров.

Мус не хотел и не мог считать это окончательной формулировкой. Для него они всегда будут людьми. Мертвыми? Да. Зараженными? Конечно. Опасными? Разумеется. Но все-таки людьми.

Джинго относился к этому иначе. Возможно, это было частью его напускного оптимизма, но он редко смотрел на лица и, подобно многим другим членам коллектива, обычно называл зараженным зомби, зомами, вонючками, гниляками, сизыми, трупаками и всеми прочими эпитетами, получившими распространение после эпидемии. Мус уже давно решил, что Джинго боялся сделать то, что Мус должен был сделать – признать человечность, пусть прошлую, тех, кого они убивали. Джинго не смог бы заплатить такую цену. А Мус понимал, что, если его друг когда-нибудь такое признает, это его сломает.

От этой мысли ему становилось грустно. Временами Джинго немного походил на идиота, и вообще он не был похож на гения, но от него исходил свет. Да, мальчишка излучал свет, а мир стал таким темным…

Поэтому в течение всей смены Мус вызывал Джинго на разговоры с тем, чтобы он мог подробно изложить свою новую теорию. Развить свои размышления о том, что поможет ему выбраться из нынешнего ада в более светлое будущее. И неважно, каким нереальным и неправдоподобным оно может быть. Что, если этот мальчишка станет постапокалиптическим профессором Панглоссом?[31] Кто знает – может, это и вправду лучший из всех возможных миров, обещающий завтра еще больше возможностей.

Логика здесь какая-то извращенная, но Мус понимал, в чем тут загвоздка. Слушать Джинго было в сто раз лучше, чем прислушиваться к собственным угрюмым и нигилистическим мыслям. Возможно, мальчишка спасает их обоих от того состояния, когда они спрыгнут с ума, обольются соусом от бифштекса и беззаботно выскочат за ворота навстречу голодным мертвецам.

– Все сводится к тому, во что мы верим, – сказал Джинго, разрубив еще двух мертвецов. Руки взлетели в воздух, а ноги повисли на сухожилиях и брякнулись прямо навстречу Мусу. Удар, еще удар, падение, голова разлетается на куски. Снова и снова. – Именно об этом писал Тони Роббинс. Я имею в виду… ведь что такое вера? Я скажу тебе, чувак, – это ощущение уверенности в том, что означает та или иная вещь. Что нам нужно сделать – это изменить то, во что мы верим, так, чтобы оно совпало с тем, чего мы хотели бы добиться в будущем.

– Хорошо, – сказал Мус, стараясь ему подыграть, – и как же нам это сделать?

– Ну… Я еще не закончил эти главы, но, судя по тому, что я уже прочел, смысл заключается в том, чтобы с помощью своей идеи найти то, что ее поддерживает. Это дает понятие того, что мы называем стабильностью. Если идея вот так вот стабильна, ты можешь перейти от простых размышлений о ней к вере в нее.

Мус видел, как лезвие Джинго молниеносным движением отделило изящные кисти от стройных рук той, которая некогда была удивительно красивой женщиной. Даже сейчас можно было разглядеть, что некогда она была просто великолепна, с прекрасной фигурой и массой золотистых волос. Лезвие опустилось и прошло сквозь ногу, выглядывавшую в разрез длинного серебристого платья. Взмахнув кувалдой над ее головой, Мус мысленно произнес то, что говорил всегда:

– Мне жаль.

– Так вот, Тони говорил, что прошлое не равно будущему, и я думаю, что это же относится и к нашему настоящему. Мы знаем, что обстоятельства должны измениться. Или мы уничтожим гниляков и все построим заново, или нет. И я думаю, что мы этого добьемся, так как, хотя они превосходят нас численно, мы умнее и способны работать вместе. Когда мы покончим с изгородями, то будем выращивать урожаи. На следующий год в это время мы будем есть свежие овощи, а может быть, даже бифштексы.

Мус чуть было не сказал, что будет очень сложно найти полезные семена, которые не являются генномодифицированными и не дающими потомства. Им нужно будет найти семена, которые никогда не были генномодифицированными, но как они об этом узнают? Как они будут это проверять?

Он чуть было не сказал этого, но все-таки не сказал.

Удар, еще удар, падение, голова разлетается на куски.

– Тони много писал о том, что не бывает провалов, а бывают лишь результаты, – сказал Джинго. – Поэтому мы не должны рассматривать это лишь с той точки зрения, что нас вздрючили. Да, это произошло, но теперь нам надо собраться, принять меры и уйти от этого. Нам нужно сделать будущее таким, как мы хотим, а не стонать и плакать о том, как обстоят дела.

Его лицо светилось энтузиазмом, но Муса обмануть не удалось. В сияющих глазах он видел сомнения и панику, которую они порождали.

– Ну ладно, – сказал Мус, направляя мальчишку в нужном направлении, – теперь расскажи мне о том, как мы попадем в это светлое будущее? Поскольку лично я хотел бы туда попасть.

Джинго именно это хотел услышать, и он пустился в длинные путаные рассуждения о семи этапах на пути к достижению максимального эффекта.

– Как говорит Тони, – начал Джинго, – мы всегда живем во времена неопределенности, перемены происходят постоянно. Учти, он писал это до появления зомби, но мир и тогда был гадостным. Все то же самое, но по-другому. Вместо гниляков у нас были все эти войны, придурки с Уолл-стрит, изменения климата, правые и левые мерялись силами, на Ближнем Востоке все сходили с ума, церкви нападали друг на друга и все прочее дерьмо. Дрючили всеми возможными способами, и все же некоторым удавалось выжить. И не просто выжить, но и реализовать свою мечту. Люди даже создавали прекрасный банк, когда экономика попадала в глубокую задницу. Почему? Ну, секрет здесь простой. Тони говорит, что нам нужны харизматичные лидеры…

Все эти разглагольствования продолжались потому, что сегодня Джинго был в хорошей форме. На мертвецов он не смотрел даже искоса. Его лезвие двигалось так, словно располагало лазерным наведением – ни промаха, ни осечки. Джинго ни разу не подпустил зараженных на опасное расстояние. Это впечатляло, к тому же Мус получал некоторое удовольствие от самой темы. О харизматичных лидерах он читал еще в колледже. Разумеется, под это широкое определение попадали самые разные люди – от Ганди до Гитлера и Джима Джонса[32]. Харизма и целостность натуры – вовсе не одно и то же.

Пока Джинго говорил, а Мус орудовал молотом, он вдруг увидел нечто настолько странное, настолько невозможное, то сразу почувствовал себя так, словно весь внезапно перешел от суровой, но устойчивой реальности к одной из безумных фантазий Джинго. Мус замер на месте, широко раскрыв глаза, челюсть его отвисла, казалось, будто он излучает какой-то вредный свет.

Это был мертвый мужчина. Зараженный. Очень высокий – ростом около двух метров или даже больше. На нем были грязные лохмотья очень дорогого костюма. У него был тяжелый подбородок, лицо испещряли морщинки от смеха, хотя в данный момент он вовсе не смеялся. Рот мертвеца все время открывался и закрывался, словно он кусал воздух – так делали все они, словно уже пережевывали ту плоть, к которой стремились. Человек, пошатываясь, прошел через проход в защитной стене и бросился к Джинго.

– Нет! – крикнул Мус, но мачете коротышки уже пришло в движение, отрубая толстые кисти рук и посылая в полет бриллиантовые запонки. Джинго резко развернулся, все еще глядя на Муса, все еще разглагольствуя о процессе изменений с помощью харизматичного руководства, когда его мачете перерезало сухожилия ходячего мертвеца. Зараженный упал к ногам Муса, протягивая вперед лишенные кистей руки, рот жевал землю, тысячедолларовые ботинки скользили по грязи в неуклюжей попытке подняться. Джинго даже не опустил глаз. Ни на секунду.

– Вероятно, Тони сейчас находится где-то неподалеку, – говорил он, – собирая сообщество толковых людей, в высшей степени организованных. Он такой человек, что наверняка придет, когда мы будем строить лучший мир. И не смейся, Мус, но я собираюсь быть вместе с ним. Ты и я. К черту этот мир, чувак. Все решают оптимизм и понимание того, что лучшие времена уже настают, так как мы хотим, чтобы они настали. Ты должен видеть в этом логику, приятель. Ты со мной или ты думаешь, что я зря болтаю?

А Мус смотрел на зараженного. Смотрел в его лицо, которое раньше видел только по телевизору и на обложках книг. Шансы были близки к нулю. Мус не знал, то ли это Бог вот так всех добивает, то ли это рулит Дьявол. Или, может, мир стал настолько чудовищным, что теперь невозможное будет происходить каждый день.

Абсолютное безумие происходящего вызывало ощущение того, что почва под ногами рушится. Но кувалда в его руках была тяжелой и совершенно реальной.

Посмотрев на него, Джинго усмехнулся.

– Так ты со мной или нет, братишка?

Мус взмахнул молотом вверх и опустил его вниз, обезобразив лицо. Затем еще раз поднял его и опустил, сокрушив череп.

– Угу, – сказал он. – Я с тобой – вот прямо сейчас.

Джинго засмеялся и взмахнул своим мачете, продолжая говорить о путях к лучшему будущему, к наилучшему из всех возможных миров.

Мус поднял свою кувалду, с которой капала жидкость, и фыркнул, чтобы очистить нос от слез и подавить пронзительный крик, рвавшийся из его горла.

Удар, еще удар, падение, голова разлетается на куски.

Чарли Джейн Андерс[33]

Рассказ Чарли Джейн Андерс «Six Months Three Days» попал в шорт-лист на премию «Небьюла» и премию Теодора Старджона. Ее произведения публиковались в «Mother Jones», «Asimov’s Science Fiction», «Tor.com», «Tin House» и т. д. Она – исполнительный редактор в io9.com и ведет читательскую серию «Writers With Drinks» в Сан-Франциско. Смотрите charliejane.com.

Самое последнее кино

Люди жонглировали такими словами, как «гибель цивилизации» и «постапокалипсис», но в действительности все было как всегда. Только без звуковой дорожки, поскольку весь мир оглох и с «ополчением» из ребят в красных банданах, которые сновали вокруг, убивая всех, кто оказался у них на пути, и пачками отправляя в лагеря «нежелательные элементы». Но, как вы знаете, цивилизация – вещь относительная. То она погибает, то восстает из мертвых – кто может за этим уследить?

Так вот, некое акустическое оружие сработало не так, как ожидалось, и теперь абсолютно все в этом мире полностью утратили слух. Это было своего рода противоречивое проклятие. Подкрадываться к людям внезапно стало легче – но и к вам можно было легко подобраться. Боязнь того, что кто-то подкрадется ко мне сзади и перережет горло, – единственное, что все время спасало меня от скуки. Я всегда считал, что шум надоедает, но тишина надоедала мне еще больше. А если вы идете вслед за кем-нибудь, особенно если это ополченец в красной бандане[34], поддерживающий порядок на наших улицах, вам нужно быть очень осторожным – ведь вы же не хотите, чтобы красная бандана решила, что вы за ней крадетесь. А еще вы часто обнаруживаете, что целая улица магазинов, еще вчера существовавших, сегодня превратилась в обгорелые остовы, или находите тела, странным образом сложенные в кучи наподобие оригами.

Я обнаружил, что часто принюхиваюсь – чтобы избежать опасности или просто ради развлечения. Если бы еще остались те, кто способен слышать, они, вероятно, умирали бы от смеха, так как мы все ходили, принюхиваясь, что-то ворча и бормоча забавными голосами, поскольку не имели представления о том, как нелепо они звучат.

Кажется, почти на каждом углу стояли красные банданы, явно скучавшие и отчаянно желавшие, чтобы кто-то бросил им вызов.

И в то же время я был «Новым талантом месяца» по версии «Энтертейнер эксплейнер»[35], так как ухитрился избежать смерти довольно забавным образом, и снятое об этом видео стало суперпопулярным. Я все чаще видел собственное лицо на майках и планшетах. Наш фильм демонстрировал ту часть, где Реджинальд, чувак с безумным взором, с усами и в шлеме викингов, преследовал меня и пытался оторвать мне руки и ноги, но не продолжение, где красные банданы стирали Реджинальда в порошок и поджигали (возможно, эта часть не была такой забавной). В любом случае, мы с Салли внезапно стали своего рода знаменитостями, и нам пришлось разгрузить холодильник, чтобы освободить место для кусков мяса, кастрюль и всего прочего, что нам приносили.

Все ждали, что будет дальше. Мы все еще верили в деньги, ну, или вроде того, даже после того, как масса народа потеряла свои сбережения и инвестиции в крутой спирали неплатежей. Впрочем, можно сказать и так, что мы не верили в деньги. У нас все еще было электричество, сотовая связь и Интернет, хотя во многих частях страны они то включались, то отключались. Красные банданы и остатки правительства нуждались в сотовой связи не меньше нашего, поскольку им нужно было поддерживать порядок, поэтому до тех пор, пока они не решат, каким образом смогут получить отдельную сеть связи и свои собственные источники энергии, они будут поддерживать доступную всем нынешнюю сеть в рабочем состоянии. По крайней мере, мы на это надеялись.

Мы с Салли не один час проспорили о том, каким должен быть следующий фильм. Все мои идеи казались ей слишком сложными или чересчур заумными. Я хотел сделать фильм о ком-то, кто пытается стать гангстером, но для этого он слишком приличный – например, занимается рэкетом, но никогда не собирает никаких денег. Или продает наркотики, но лишь самые безвредные. Поэтому другие гангстеры на него злились, и всем пришлось помогать ему изображать, будто он настоящий. И он так хорошо работает, что становится главным гангстером, и тогда его ждут реальные неприятности. Ну, или что-то в этом роде.

В любом случае, Салли сказала, что сейчас для народа это слишком сложно; нам нужно снять что-то, не требующее разъяснений. Некоторые из фанатов кино хотели, чтобы мы сделали фильм о том, что все оглохли, но мне это казалось противоположностью эскапизму – нечто вроде клаустрофобии.

Салли не давала покоя слава викингов и самураев – возможно, на этот раз у нас будут ниндзя-амиши[36], которые швыряют деревянные метательные звездочки. Но, возражал я, разве ниндзя-амиши – это не чересчур заумно? Я был готов вечно спорить на эту тему, так как на самом деле вовсе не хотел делать еще одно кино. Та часть меня, которая позволяла превратить несчастье в комедию, умерла, когда я выпал из окна вслед за Реджинальдом и увидел, как он умирает в огне.

Падал снег. Потом сыпался град, потом падал дождь со снегом, потом снова снег. Даже днем все казалось темным, и я ощущал, что мое зрение, обоняние, осязание уходят вслед за слухом. И только вкус оставался таким, как прежде. Все было соленым, соленым, соленым. Если поскользнуться и сломать ногу в канаве, никто и не узнает, что ты там, в течение многих, многих дней.

Начиналась долгая зима.

* * *

РОК МЭННИНГ, ВЫ НАМ НУЖНЫ

Я взглянул на бегущую строку на «Аут оф таун ньюс» на Гарвард-сквер[37]. Смигнул снег и посмотрел на нее снова. Кажется, там действительно отображалось мое имя.

Ну вот, наконец-то сбылось то, о чем меня еще в пятом классе предупреждал школьный врач, – я заболел нарциссизмом и стал воображать, что за меня провозглашают тосты и обо мне говорят по телевидению. Вероятно, теперь уже слишком поздно принимать пилюли.

Но тут парень, которого я как-то встретил во время киносъемок, тоже это увидел. Потянув меня за рукав, он указал на бегущие слова. Так что если мы с ним оба не спятили, мое имя действительно там красовалось.

Мимо пролетел автобус (несколько автобусов снова вышли на маршрут). Спереди на большом мигающем экране не было привычного текста «ВНИМАНИЕ, АВТОБУС МОЖЕТ ВАС СБИТЬ. УЙДИТЕ С ДОРОГИ». Вместо этого там было написано: «РОК МЭННИНГ, ВЫ МОЖЕТЕ ВНЕСТИ ВКЛАД В ПЕРЕСТРОЙКУ ОБЩЕСТВА». Я схватил одного парня, которого звали не то Скотти, не то Тор, не то еще как-то, и указал на автобус, чтобы получить еще одно независимое подтверждение, что я не сошел с ума. Он оттолкнул меня и указал на большой экран в витрине «Кардулло деликатессен», на котором теперь было написано «РОК МЭННИНГ, ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ». Я схватил свой сотовый телефон и обнаружил там новое текстовое сообщение, во многом напоминающее те, которые видел везде. Я чуть не выбросил телефон.

Вместо этого я побежал к реке, пытаясь опередить слова. В последние несколько месяцев с того момента, как все оглохли, я видел экраны во все новых и новых местах, и теперь все они вдруг начали обращаться ко мне лично. Экраны компьютеров в витрине большого магазина, вывеска, обычно перечисляющая фирменные блюда «Монгольского буфета», даже маленький экран, который кто-то прикрепил к ошейнику своего ретривера, чтобы дать вам знать, когда собака лает, – все они взывали ко мне.

Приблизившись к реке, я побежал по большому старому каменному мосту. В мутной речной воде плясали буквы, излучаемые откуда-то из глубины: «ПОЧЕМУ ВЫ БЕЖИТЕ? МЫ ДУМАЛИ, ЧТО ВАМ ПОНРАВИТСЯ».

Когда я перебрался на другую сторону моста, меня там ждал Рикки Апресян. Он был в костюме, вместо красной банданы в нагрудном кармане торчал красный носовой платок, но в остальном он был прежним Рикки из средней школы. Он держал в руках большой кусок бумаги.

«Успокойся, дружище. Нам просто нужна твоя помощь – в том же духе, что и раньше. Только на этот раз мы сделаем так, что все будет в порядке.

Как будто я мог забыть то время, когда меня шантажом пытались помочь команде Рикки сделать пропагандистский фильм – именно тогда я начал сходить с ума. По мере того как наши фильмы становились все более популярны, Салли все больше беспокоило, что ужасный ранний фильм, в котором я играл героическую красную бандану, может всплыть в сети и подорвать нашу репутацию. Но я был совершенно уверен, что он навсегда утрачен.

За спиной Рикки стояла парочка других типов в костюмах, которые также явно были какими-то начальниками среди красных бандан. Думая о том, чтобы спрыгнуть с моста, я не отрывал глаз от темного силуэта внизу. Река освободилась ото льда, но все равно казалась страшно холодной. Я снова посмотрел вниз, мысленно подбросил монету и прыгнул.

Лодка оказалась именно там, где я себе представлял. Она плыла вниз по течению от лодочной станции Гарварда, и я опустился на корму, не до конца опрокинув суденышко. Я выровнял его и нашел весла. Кто-то или забыл привязать лодку, или разбил цепь, которой она была привязана. Я вставил весла в уключины и начал грести. Раньше мне никогда не приходилось грести, но разве это так трудно?

Через полчаса усиленной гребли, когда я снова и снова двигался по кругу, а Рикки наблюдал за мной сверху, я стал думать, что, возможно, допустил ошибку. Я послал Салли СМС, что нахожусь на лодке и пытаюсь сбежать, но не знаю, как следует грести. Она набрала в Гугле греблю и сообщила, что мне нужно выпрямиться и одинаково грести обеими веслами, и что тогда я, возможно, перестану двигаться по кругу. Кроме того, надо двигаться по течению. Тем временем Рикки и его друзья отыскали большой, устрашающего вида крюк.

Я попытался выяснить, куда течет река. Прошло немало времени, прежде чем я обнаружил плывущий лист и сообразил, что должен двигаться туда же. Я попытался грести в том же направлении, но лодка продолжала крутиться и вертеться. Затем я увидел прямо перед собой скамейку, которая выглядела так, словно кто-то должен был сидеть на ней, глядя в другую сторону. Неужели моя проблема отчасти заключалась в том, что я сидел задом наперед? Я развернулся на сто восемьдесят градусов, но выронил одно из весел, и оно уплыло от меня, двигаясь гораздо быстрее моей лодки. В этот момент крюк зацепился за лодку, и через секунду я снова стал сухопутной крысой.

– Эй, Рок! – позвал Рикки (я мог с десятипроцентной точностью читать по губам). Он протянул мне руку, и я машинально взял ее.

Мы всей компанией отправились за бургерами в ближайшую забегаловку, которая пережила все несчастья, не изменив своим разгульным привычкам. Меня это восхищало. На каждом столе там даже стояли небольшие музыкальные автоматы, а виниловые скатерти в красную клетку были во многих местах прожжены, что говорило о том, что здесь можно курить. Рикки и курил – кто сказал бы ему, что этого делать нельзя?

«думаю это здорово что ты делаешь то же самое что и в школе», – было написано на экране его ноутбука. Он развернул его к себе и напечатал еще несколько слов, затем повернул обратно. Теперь там говорилось: «ты нашел дело которое на тебя работает и ты за него держишься. это здораво». Я кивнул. Если бы Рикки говорил, а не печатал, это, вероятно, звучало бы как комплимент. «знаешь ты мне всегда нравился», – добавил он. Двое других не пытались ничего сказать или хотя бы прочитать то, что печатал Рикки; они просто поедали свои бургеры и смотрели в окно на группы студентов, направлявшихся в Гарвард.

Я также не пытался поддерживать беседу, а просто читал то, что печатал Рикки. К своему бургеру он пока что не притронулся. Он рассказал мне, что делал карьеру после окончания школы, теперь же он работает на некоторых влиятельных людей в правительстве, и все теперь под контролем. Ты удивишься, сказал он, насколько сейчас все под контролем.

Я кивнул и слегка улыбнулся, чтобы показать, что понял, о чем он говорит, но на самом деле не думал, что был бы сильно удивлен.

Я подумал о весле, которое уплыло от меня, двигаясь вниз по реке к свободе так быстро, как только могло. Куда оно доплывет?

Рикки сказал, что я не должен бояться повторения того, что было в прошлый раз. С тех пор мы оба стали старше и опытнее, а он стал сообразительнее. Но дело в том, говорил он, что люди все еще испытывают шок – почти как малые дети. И им нужно помочь отвлечься. Сделка такова: он предоставляет нам ресурсы – ресурсы, которые мы не можем себе представить даже в самых дерзких мечтах. А взамен мы всего лишь должны дать положительный образ власти. Не нужно пережимать, изображая, например, что все носят банданы или военную форму, или еще что-то в этом роде. Просто время от времени мы должны видеть, что ополчение и армия заслуживают доверие, что руководство принимает близко к сердцу интересы каждого и т. д. По большей части мы будем иметь полную свободу действий.

Чтобы напечатать ответ на ноутбуке Рикки, мне пришлось встать и пойти помыть руки – я не хотел пачкать ему клавиатуру. После этого мне потребовалась целая минута, чтобы неловко напечатать: «салли не согласится она думает что ты убил ее бойфренда и сделал глупость».

Я развернул к нему экран, не успев как следует подумать над тем, что же я напечатал.

Глаза Рикки сузились. Он поднял на меня взгляд и на миг снова превратился в костолома – я уже было решил, что сейчас он бросится на меня и начнет душить. Но вместо этого он написал: «того робота?» Я кивнул. «там была ситуация. она сложная, виноваты многие».

Я очень старался, чтобы мое лицо оставалось непроницаемым, словно все это меня нисколько не волновало. Я покончил с гамбургером, поэтому медленно ел картофель фри, сдирая с него кожуру и выбирая находящееся внутри картофельное пюре. Все это пахло мясом.

«я тебе вот что скажу, просто не говори салли, что я тут задействован» – напечатал Рикки. «просто скажи ей что правительство хочет поддержать твою работу».

Мне было легко с этим согласиться, поскольку я знал, что для Салли мое лицо представляет собой гигантский смайлик, и она уже через считаные секунды узнает, что я скрываю.

Рикки не угрожал разломать нас на части, если мы не согласимся с его планом, но этого и не требовалось, и он лишь тонко намекнул насчет оплаты. Кроме того, он сказал, что мог бы дать мне пару уроков гребли.

* * *

Чтобы найти Салли, мне понадобилось два часа. Я чуть было не отправил ей СМС, но у меня сложилось нехорошее ощущение насчет собственного сотового телефона.

Она находилась в группе студентов-киношников Бостонского университета, сооружавших гигантский пандус, который выглядел так, словно они собирались закатить в сугроб почтовую карету. Увидев меня, она отвернулась, чтобы посмотреть, как ее товарищи собирают вместе доски. Я толкнул ее локтем, но она меня проигнорировала. Я вспомнил, как она что-то рассказывала о том фильме, который они собирались снимать – об одном парне, работавшем в почтовом отделении и обнаружившем потайную дверь, ведущую во внутреннюю почтовую систему Ада, и ему приходится доставить пачку писем демонам, прежде чем ему удалось выбраться. Чертовски заумно. В любом случае, ее раздражало то, что я неделями ее игнорировал, – вот теперь и не мог привлечь ее внимания.

В конце концов я просто написал на своем сотовом «рикки а» и помахал им перед ней, не нажимая клавишу «отправить». Она широко раскрыла глаза и собралась написать мне ответ, но я ее остановил. Я схватил блокнот и ручку, и написал для нее целый рассказ, включая надписи на Гарвард-сквер. Она долго качала головой, затем закусила губу. Она решила, что я преувеличиваю, но тут появился парень, который их видел, и все подтвердил.

– Мы такие ничтожные, – аккуратным курсивом написала она под моими каракулями. – С чего вдруг Рикки о нас вспомнил?

Я приписал внизу: 1. Он помнит нас по школе и хочет закрыть вопрос. 2. Мы ему нравимся, и он хочет нами владеть. 3. Он нас ненавидит и хочет уничтожить. 4. Эти ребята боятся утратить контроль и думают, что мы можем помочь.

Был холодный день, и я немного промок, пытаясь сбежать на гарвардской лодке, к тому же солнце уже заходило, так что я начал дрожать. Некоторые из студентов отошли чуть в сторонку – совсем как в Гарварде, и сейчас смотрели на закат, оставив недоделанной одну стену. Салли жестом велела своей банде отправить обратно на склад пандус, ведущий в адское почтовое отделение.

Мы сгрудились в задней части фургона с оборудованием, которым управлял Зепп Стилман, и направились к платной дороге – чем быстрее мы выберемся из города, тем лучше.

Проехав где-то с километр, мы наткнулись на первый КПП. Солдаты в больших закрытых шлемах стояли перед «хаммерами», перекрывавшими большую часть полос Сторроу-драйв[38] так, что между солдатами и вращающимися камерами на стойках было невозможно проскользнуть. Они проверяли всех въезжающих и выезжающих из города, а в ста метрах за ними стояла экзоскелетная штука – меха или как там ее называют, с бедрами размером с «Бьюик» и ступнями, напоминающими мусорные баки. Со своего места в задней части автофургона я не мог видеть его верхнюю часть, но представлял себе шарнирные локти и похожее на череп лицо. Люди, создавшие подобный механизм, не могли отказаться от соблазна сделать лицо, похожее на череп. Мой брат Холмен, кажется, управлял такой штукой в Центральной Азии или Центральной Евразии – в общем-то в чем-то центральном. Из-за большого нервного напряжения операторы подобных штуковин очень часто сходили с ума. Та, которая стояла перед нами, не двигалась, но была вполне функциональна, так как вокруг нее дрожала земля, а рядом виднелись свежие следы убийств – машины, которые еще дымились, тела каких-то несчастных.

Наш фургон как можно скорее свернул в переулок, и мы поехали назад к Бостонскому университету. К тому времени, как мы туда прибыли, Жанель обнаружила на форумах объявления о блокировании нескольких крупных городов. Это была операция по зачистке некоторых радикальных элементов, ставящих под угрозу непрочный порядок, – красные банданы в городах плюс армия снаружи.

Мы все еще находились в фургоне, припаркованном в переулке рядом с Даммер-стрит под гигантским дубом, ветви которого с одной стороны опустились почти до земли. Можно повесить на это дерево шину на цепях и качаться на ней под землей, где, вероятно, есть подземные бродяги. Подземные бродяги – это, наверно, бесподобно, особенно если у них есть свой собственный танец, который, как мне кажется, у них есть, поскольку чем еще там заниматься, когда все время сидишь в подземелье?

Я не знал, стоит ли выходить из фургона, ведь нас тогда могут заметить, но Салли проявила инициативу и вылезла, за ней последовала Жанель. Я выбрался за ними и встал в переулке, печально пожимая плечами, словно тряпичная кукла. Салли топала ногами и скрежетала зубами. Она попробовала объясниться со мной знаками, и я понял, что она хочет сказать, что мы в ловушке, – на любом выходе из города нас ждет то же самое. Я лишь взглянул на нее, ожидая, что она скажет, что нам теперь делать; она выглядела уставшей и расстроенной. Когда не можешь нормально говорить, приходится наблюдать за людьми, и, возможно, когда ты их не слышишь, то видишь людей более ясно.

Я пригляделся к Салли. Ее руки подергивались, что обычно означало, что она собирается что-то швырнуть. Шея была напряжена, что означало, что она собирается на кого-то накричать, словно теперь это возможно. Торчавшие во все стороны русые волосы представляли собой великолепный беспорядок, лицо было настолько взбешенным, что Салли пришлось покрутить головой, чтобы успокоиться. Язык она прикусила – так удобнее харкать кровью.

– армия снаружи + красные банданы внутри, – написала она на своем телефоне. – оккупация. городу конец. нам конец. мы в ловушке. – И она стерла это, не нажав кнопку «отправить».

– красные банданы + армия = возможность, – взяв у нее телефон, написал я.

Она лишь молча посмотрела на меня. Я даже толком не знал, что, собственно, имею в виду. В этой части разговора я обычно фантазировал о том, что нам нужно отправить сто человек бегать по улицам города в костюмах коалы, в то время как кто-то другой будет разбрасывать с дельтаплана шарики с галлюциногенной водой. Но так быстро фантазировать на пальцах я не умел.

Я сделал паузу и подумал о Рикки и других банданах, с которыми встречался, и о том, насколько они стремятся стать в чужих глазах героями, что даже просят людей вроде меня помочь их такими изобразить. Я подумал о Холмене и о том, как он свысока смотрел на гражданских до тех пор, пока не получил дырку в черепе. Я подумал о том, как Рикки и его ребята устроили катастрофу во время того мирного протеста, заставив копов решить, что протестующие в них стреляют, и стрелять в них в ответ. Я подумал о том, почему банданы не уходят из города, а армия в него не входит.

– думаю, у меня есть одна плохая идея, – написал я.

* * *

Всю мою жизнь вокруг существовало гигантское пустое пространство, огромная экзистенциальная пустота, которую нужно было чем-нибудь заполнить, и я никогда не понимал, что это хот-доги на колесах Оскара Мейера.

Со своим красным стенобитным тараном в форме хот-дога, окруженным пышной булочкой, он напоминал космический крейсер «Ямато»[39], сделанный из хлеба и свинины, хотя на самом деле был изготовлен из металла. Студент Массачусетского технологического института по имени Мэт, который снабдил машину мощным электродвигателем и колесами повышенной проходимости, просто хранил ее, пока не настанет удобный случай. А Жанель каким-то образом сумела убедить Мэта, что этот случай как раз настал.

Покрышки были безукоризненного цвета грязи, соответствующего нижней части рамы, которую Мэт спас со свалки в Берлингтоне. По обеим сторонам длинного обтекаемого корпуса из рамы выступали круглые красные кончики наподобие клоунского носа. Эта детка бороздила страну еще до моего рождения, олицетворяя чистую любовь «Боллпарк фрэнкс»[40] к людям с ослабленным зрением. Один ее вид вызывал у меня аппетит.

Столпившиеся вокруг нас миньоны Салли из числа студентов-киношников проверяли двигатели, шили парашюты, рисовали физиономии на бумерангах, надували секс-куклы, изготавливали пироги для разбрасывающей машины. Другими словами, выполняли обычную процедуру. Такого чувства, как сейчас, я никогда раньше не испытывал и даже не знал, как его определить. Отчасти возбуждение, отчасти сожаление, – но в целом ни то, ни другое. Он помещалось где-то внизу, там, где я всегда представлял, как позвоночник пожимает руки с толстой кишкой. В конце концов я понял – это был страх.

Раньше мне говорили о страхе, но я никогда до конца не верил, что он существует в реальной жизни. Я смотрел, как Зепп Стилман надувает надувную куклу, и во мне что-то дрожало. Я и раньше испытывал чувство вины и отвращения к себе, особенно после случая с Реджинальдом, но сейчас я испытывал беспокойство-страх. Зепп увидел, что я на него смотрю, и самодовольно кивнул. Я кивнул ему в ответ.

Салли вместе с Жанель сосредоточенно изучала большую дорожную карту, намечая маршрут бегства и выбирая, где мы должны встретиться, если сумеем выбраться из города. Приняв мою смутную идею, Салли превратила ее в развернутый план, по которому мы должны были выбраться на Конкордскую платную дорогу и направиться к Уолденскому пруду, где двести лет назад Генри Дэвид Торо построил забавную водную горку. А затем, возможно, направиться на запад. Найти тихое место (если можно так выразиться), и там переждать. Передав Жанель свой автоматический индикатор, Салли подошла ко мне.

– Почему ты передумал, – написала она в блокноте, – насчет этих трюков? Раньше ты собирался выйти из игры.

Я взял ручку и блокнот. Пожевал колпачок. И написал:

– Рикки не оставит нас в покое. Мы должны убраться из города, и это единственный выход. Плюс это совсем другое дело, чем просто сделать еще один необычный фильм. Если это сработает, мы, возможно, испортим красным банданам целый день. А может, и целую неделю. МЕСТЬ. – Последнее слово я трижды подчеркнул. Салли забрала у меня ручку и нарисовала вокруг него маленькие звездочки, сердечки, радужные арки и улыбающиеся лица, в результате получив самую разукрашенную «МЕСТЬ», какую вам только доводилось видеть.

Один из наших часовых зажег фонарик, Жанель кивнула, и мы с Салли втиснулись в маленькую комнату под полом, без света и почти без воздуха, где на нас вгромоздились все камеры и съемочное оборудование. Мы скрючились так, что ее колено упиралось в мое лицо, а моя левая нога – ей в бок. Через каждые несколько секунд пол над нами вздрагивал, словно там кто-то что-то передвигал. Салли тряслась и дергалась, поэтому я сжал ее сильнее. От недостатка света, воздуха и развлечений я начал сходить с ума, но когда я уже был готов выйти из себя, Жанель и Тор (Скотти?) откинули крышку и вытащили нас наверх.

* * *

Так вот. «Чудак с бейсбольного стадиона» была последним фильмом, который мы сделали, и, вероятно, одним из последних фильмов, которые вообще кто-то сделал. Это была смесь фантазии, реальности и импровизации, которую Зепп Стилман назвал очень привлекательной – мы полагались на то, что банданы и армия сыграют сами за себя, хотя я играл вымышленный персонаж, как и Жанель с Зеппом. Моим героем был Хорас Бертон, последний на земле бейсбольный фанат, сердце которого было разбито после закрытия Главной бейсбольной лиги, и который управлял этим гигантским хот-догом на колесах, чтобы разыскать величайших в мире бейсболистов и устроить нечто вроде финальной сцены из «Поля его мечты» с мясным обедом. Жанель играла бывшую распространительницу хот-догов, которая стала вегетарианкой, но все равно продолжала одеваться в костюм, изображающий хот-дог – только без мяса. А Зепп был кем-то вроде тренера. Мы сняли эпизод, в котором мы трое грузились в нашу хот-договую машину, сопровождаемый анимированной экспозицией с телешпаргалкой, и выложили его в Сеть с минимальным монтажом как приквел к самому фильму, который мы обещали разместить у себя в видеоблоге в режиме реального времени, когда это будет происходить.

К тому времени, когда мы были готовы покинуть город, то есть за час до рассвета, пролог «Чудака с бейсбольного стадиона» уже несколько часов как был загружен, и несколько тысяч человек снова и снова заходили в наш блог. Я проспал несколько часов, но Салли вообще не прилегла, а Жанель литрами поглощала ужасный кофе. Салли не собиралась садиться в хот-дог, она собиралась участвовать в съемках – как я надеялся – с безопасного расстояния, используя принадлежащие Мэту дистанционно управляемые дроны с камерой – я на этом настоял. Если даже из этого ничего не выйдет, но Салли окажется в каком-то безопасном месте, где сможет начать сначала, я буду считать это величайшей победой.

Когда мы выехали на середину улицу и довели хот-дог до максимальной скорости в восемьдесят километров в час, я взобрался на переднюю часть металлической булочки, чтобы поразмыслить над своими противоречиями с Хорасом Бертоном. В этом фильме целью Хораса было вывести свой хот-дог на широкую дорогу и вернуть утраченный дух бейсбола. Хорас не хотел никаких неприятностей – а я, наоборот, ставил своей целью только неприятности и, по правде говоря, не строил никаких планов на завтра.

Как мне это сыграть, чтобы сохранить добропорядочность Хораса и его невинную любовь к спорту? В сущности – размышлял я, взяв бейсбольный мяч и приготовившись метнуть его в бритую голову красной банданы, стоявшей на ближайшем углу перед закрытым цветочным магазином, – здесь можно использовать то, что в первую очередь привлекает людей к комическому герою, – его неудачливость. Этот новенький белый бейсбольный мяч украшен лозунгом о возвращении величайшей игры, так что история Хораса должна преподноситься как рекламная акция, и попасть ополченцу в голову он мог лишь по чистой случайности. Поэтому важно, чтобы не было заметно, что я целюсь. Но и промахнуться я не мог. Хорас – добрый человек, который всего лишь хочет доставить людям радость, но попадает в скверную ситуацию, и в тот момент, когда вы начинаете думать, что Хорас навлек это на себя из-за своей низости или агрессивности, в этот момент он перестанет вас привлекать.

Бейсбольный мяч угодил подростку в челюсть, как раз над аккуратно завязанным красным куском ткани, который казался слишком большим для его тощей шеи, подросток резко дернулся и сделал несколько выстрелов из своего «браунинга» модели Hi Performance, одновременно отправляя своим товарищам текстовые сообщения с просьбой о помощи.

Я постарался принять вид человека, искренне охваченного паникой, поскольку я не собирался будить тысячу спящих собак одним бейсбольным мячиком, и так резко развернулся на передней части хот-дога, что чуть не упал под колеса. Поскользнувшись, я уселся верхом на самый край хот-дога, затем немного сдвинулся назад, все еще пытаясь швырять рекламные бейсбольные мячики и излучать доброжелательность, и тут до меня впервые дошло, что, потратив столько времени на беспокойство по поводу того, что я могу кого-то случайно ранить, мне никогда не приходило в голову, что я когда-нибудь достигну того момента, когда соберусь причинить вред преднамеренно.

Наш хот-дог преследовали красные банданы на двух мотоциклах и гибридном дизель-электрическом джипе. Я не имел представления, стреляет ли в меня кто-нибудь, так как с того места, где я стоял на одной ноге, не было возможности видеть, как кто-то в меня целится, и не было возможности видеть, как пули во что-то попадают…

…до тех пор, пока одна пуля не попала мне в бедро как раз в тот момент, когда хот-дог, не снижая скорости, резко вильнул, и мы выпустили надувные куклы в импровизированной бейсбольной форме. Надувные куклы улетели назад, и я увидел, как одна из них попала в мотоциклиста в том месте, где красная бандана была подвернута под его круглый белый шлем; отпустив ручки управления, он начал кувыркаться, а я почувствовал, как кровь стекает у меня по штанам, словно пуля прошла мимо кости и попала в артерию, и я выругал себя за то, что забыл прихватить с собой гигантскую бутылку с кетчупом, чтобы поливать из нее народ, так как в роли фальшивой крови кетчуп смотрится забавнее всего; тут Рикки Артесян забрался на крышу третьей из пяти машин, которые теперь нас преследовали, и поднял большой телевизор с плоским экраном, на котором было написано «ТЫ СДЕЛАЛ СВОЙ ВЫБОР РОК ВРЕМЯ РАСПЛАЧИВАТЬСЯ». И еще одна пуля пронзила мой бок как раз в тот момент, когда хот-дог сделал еще один резкий поворот и мы исчезли в туннеле, оставшемся после заброшенного проекта расширения станции «Бэк бэй» линии Т.

Хот-дог остановился в темноте, наткнувшись на повалившиеся ржавые стальные балки, одна из наших изношенных покрышек лопнула, и вся машина покосилась на одну сторону, а наша группа поддержки принялась маскировать хот-до на колесах камнями и досками. Жанель вылезла из кабины и подошла ко мне, чтобы показать запись в Vumble[41] с безумным количеством пуль, которые мы только что получили, и циклически повторяющийся видеоматериал, где я швыряю бейсбольные мячики в красных бандан.

Заметив, что кровь течет из моей ноги и бока, Жанель попыталась меня уложить. Лишь тогда пришло сообщение от Салли, которая все еще руководила съемками из удаленной точки: «Они не заглотнули наживку». Банданы стояли по свою сторону линии и не пытались преследовать нас через армейские баррикады, как мы надеялись.

Я ускользнул от Жанель – что было нетрудно для такого скользкого типа, как я, даже сейчас, – и вскочил на велосипед Зеппа. До того как кто-нибудь успел попытаться меня остановить, я уже возвращался по аппарели тем путем, каким мы сюда пришли, мимо людей, пытавшихся закрыть и замаскировать вход в туннель, и выскочил из темноты на свет дня. Промчавшись достаточно близко от Рикки Артесяна, чтобы встретиться с ним взглядом и швырнуть свой последний бейсбольный мячик – уже полностью покрытый моей собственной кровью – в его костюм в тонкую полоску. А затем я развернулся и, пригнув голову, снова рванул по склону в направлении Сторроу-драйв, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, следует ли кто-то за мною.

Мой телефон разрывался от сообщений, но я не обращал на него внимания. Я уже почти добрался до верхней точки, полный мыслей о Хорасе Бертоне и всех позабытых милых людях, которые были чересчур доверчивы. КПП представлял собой скопление бледных пятен, располагавшихся на уровне земли, и стаи мужчин и женщин с головами скорпионов, копошащихся вокруг величественной мехи и группы автомашин горчичного цвета. Я уже ничего не видел, концентрация внимания исчезла вместе со зрением, ноги соскальзывали с педалей, но я все равно продолжал на них нажимать до тех пор, пока не оказался достаточно близко, чтобы швырнуть последнее ограниченное издание рекламных бейсбольных мячей, отведя руку назад и сделав самый энергичный бросок в своей жизни.

Но тут у меня кончился завод. Я почти достиг бетонного барьера, когда Рикки и другие банданы преодолели подъем и выскочили на линию огня. Я не увидел, что произошло потом; прежде чем проползти остаток пути до своего укрытия и потерять сознание, я лишь ощутил запах дыма и пороха, да краем глаза заметил человека с чем-то красным на шее, который упал на четвереньки и пятился назад.

* * *

Когда ко мне вернулось сознание, я находился в концлагере, где чуть не умер – сначала от ран, потом от жесточайшей дизентерии, в которую трудно поверить. Я больше никогда не видел Салли, но видел наш последний фильм – видел всего лишь раз, он был записан на одном старом ноутбуке (эта дама по имени Шари записала смонтированный фильм на своем жестком диске перед тем, как Интернет накрылся медным тазом, и с тех пор люди копировали на флешки «Чудака с бейсбольного стадиона», когда имели доступ к электроэнергии).

Финальный эпизод «Чудака с бейсбольного стадиона» заключался в том, что солдаты и красные банданы дырявили друг друга пулями до тех пор, пока не перешли к рукопашной, и я должен сказать, что фильм начисто утратил линию повествования, связанную с Хорасом Бертоном, бейсболом или попытками возродить профессиональный спорт в Америке, не говоря уже о том, что комедийный эффект, который создавали все эти молотящие друг друга тела, был в лучшем случае минимальным.

Фильм заканчивался посвящением:

«Року Мэннингу. Человеку, который научил меня, что важно не то, что ты упал, а как приземлился. С любовью, Салли».

Джейк Керр[42]

Джейк Керр начал писать в 2010 году, 15 лет отработав как музыкальный и радиожурналист и колумнист. Первый опубликованный рассказ «The Old Equations» появился в «Lightspeed» и в конце концов стал финалистом на премии «Небьюла» и Теодора Старджона. Публиковался в «Fireside Magazine», «Escape Pod» и в антологии юмористической фантастики «Unidentified Funny Objects». Выпускник Кеньон-колледжа, специалист по английскому и психологии, Керр учился у Урсулы Ле Гуин и перуанского драматурга Алонсо Алегрия. Живет в Далласе с женой и тремя дочерьми.

Серый рассвет

Дон Уиллис, сорока пяти лет, только что закончил загружать свою тележку для продуктов. Обойдя кассовые аппараты, он останавливается у входа. Загородив двери, там из-за банки детского питания дерутся мужчина и женщина. Мужчина ударяет женщину по лицу, хватает детское питание и проталкивает свою перегруженную тележку через двери, по направлению к автостоянке.

Масса тел устремляется вперед, при попытке преодолеть узкое место их перегруженные тележки со звоном сталкиваются между собой. К тому времени, когда Дон пробивается к дверям, женщина уже исчезла. Дон старается не поскользнуться в луже крови, которую она оставила за собой.

* * *

Десятилетний Донни Уиллис смотрит телевизионный сериал, уже давно забытый, о том, как богатые люди занимаются своими делами, и там как раз показывают яхту. Она выглядит просто величественно, с волнующими белыми парусами и разноцветными флажками, протянувшимися от рубки до носа. Донни подбирается поближе к телевизору, словно может прокрасться сквозь экран и оказаться на судне, расположенном между морем, солнцем и берегом.

– Вот такой дом я себе хочу, – говорит он своему папе, который подходит к нему, становится рядом на колени и улыбается. – Что тебе в нем нравится? – сжав плечо Донни, спрашивает он.

Донни рассказывает ему о развевающихся парусах, о голубой воде, одиночестве, золотом пляже и – что самое главное – о радости быть свободным под солнцем и небом и возможности плыть куда угодно.

– Это хорошая мечта, Донни. Не отказывайся от нее. Живи так, чтобы ее достичь, и ты никогда об этом не пожалеешь.

Этой ночью Донни видит во сне, как он просыпается перед рассветом, становится на палубу своей яхты и наблюдает за тем, как всходит солнце, крики чаек, плеск волн и хлопанье парусов – вот и вся его компания.

* * *

Уже слишком поздно. Пакеты с продуктами трясутся в руках Дона. Пожалуйста, не делай так, чтобы стало слишком поздно. Даже без официального подтверждения везде распространяются слухи о том, что на Северную Америку должен упасть астероид. Единственная надежда на бегство. Он спешит в комнату сына. У них совсем нет времени. Насколько отчаявшимися будут люди?

Он входит в комнату Зака. Сын играет в видеоигру, вид у него скучающий. – Прошу прощения, сынок. Ты знаешь, что происходит, и я боюсь, что у нас мало времени. Мы должны уложить вещи.

Зак бросает на него быстрый взгляд, но уделяет основное внимание своей видеоигре.

– Ты имеешь в виду астероид?

– Что еще за вопрос? – Дон подходит к нему, вырывает из рук сына контроллер виртуальной реальности и швыряет его на кровать. – Конечно, астероид. Нам надо перебраться в безопасное место. Мы отплываем сегодня вечером на «Южном кресте».

– Господи, папа! Ты же знаешь, как я ненавижу твою лодку.

Дон пристально смотрит на него.

– Что значит «ненавижу твою лодку»? Нам нужно убираться отсюда, Зак!

Сын пожимает плечами.

Закрыв глаза, Дон пытается взять под контроль свой страх и гнев.

– Зак, это не игра. У нас даже нет времени разыскать твою маму или моих родных в Остине. Нам нужно прямо сейчас перебраться в безопасное место.

– Конечно, папа. Мне все равно. – Зак тянется за своим контроллером ВР.

– Все равно? У тебя есть идея получше? – Чтобы осуществить свою мечту, он десять лет работал на две полные ставки, теперь эта мечта спасет им жизнь, а Зак говорит «все равно»?

Зак пожимает плечами.

– Я просто предположил, что мы умрем.

Гнев Дона угасает, когда он слышит в голосе сына небрежную обреченность.

– Зак, мы можем это сделать. Ты ведь это понимаешь, правда?

Болезненная пауза, затем Зак отвечает:

– Наверно.

– Подумай о будущем, Зак. – Дон садится рядом с сыном. – Мы можем выбраться, и можем выжить. – Зак кивает, но без особого энтузиазма. – Подумай о будущем, сын. Где ты хочешь быть? Что ты хочешь делать? Мы должны оставить все это, – Дон стучит по контроллеру, – позади. – Лицо сына все еще бесстрастно, лишено всяких эмоций. – Разве у тебя нет мечты?

– Не знаю. – Он небрежно пожимает плечами. – Наверно, жить.

* * *

Джонни шестнадцать лет, и он преодолевает страдания средней школы, цепляясь за свою мечту.

Яхта больше не находится у него под ногами; она стоит на якоре посреди залива, белая и величественная. Паруса свернуты, мачта и швартовы элегантны по своим очертаниям, их красота отличается от красоты развевающихся парусов. Небо – это синева, озаряемая солнцем, а само солнце настолько яркое, что Джонни не может оценить его размеры. Оно сияет высоко вверху, создавая фон, освещающий новые дополнения к его мечте: девушкам в бикини, завернутым с большие пляжные полотенца голубого, белого и желтого оттенка.

Только он и они. У них нет имен, но Дона это не волнует. Они обожают его яхту, его частный пляж – и его самого.

В своих мечтах он еще не встречается с девушкой, поэтому нынешние девушки – чистые абстракции, как солнце, пляж, море и сама яхта. Дон смотрит на нижнюю часть желтого бикини одной из девушек. Она подтянута вверх и демонстрирует ее задницу гораздо лучше, чем стринги, открывая то, что должно быть скрыто.

Донни знает, что его мечта когда-нибудь осуществится. Он просто знает это.

* * *

Дон никогда не видел на пристани для яхт столько людей. Он проходит мимо старых ржавых суденышек, находившихся на длительном хранении – теперь они вычищены и готовы к использованию. Судна побольше нагружены припасами. Везде кипит какая-то деятельность, вода кишит судами, выходящими в море.

Он останавливается и протягивает руку перед Заком. Какой-то незнакомец загружает парусную шлюпку Дона.

– Зак, вернись к грузовику и принеси мое ружье.

Зак кивает, опускает на землю вещмешок армейского образца и бежит назад по цементной дорожке.

Спустя минуту он возвращается и подает отцу винтовку калибра тридцать ноль-шесть.

– Я ее зарядил, – добавляет он.

– Оставайся здесь и следи за припасами, – говорит Дон.

– Что он делает?

– Он думает, что ворует нашу яхту.

Быстрым шагом направляясь к причалу, Дон проверяет патронник. Его никто не замечает, всеобщее внимание приковано к одной вещи – загрузиться и уйти. Какой-то мужчина перекладывает пластмассовые пакеты в заднюю часть лодки. Небольшая куча лежит на борту, куча побольше – на причале.

– Ладно, приятель, – говорит Дон. Мужчина поднимает на него глаза и видит, как Дон направляет винтовку прямо ему в грудь. – Просто брось то, что держишь, возьми оставшуюся часть пакетов и швырни их обратно на причал. – Мужчина выглядит испуганным, но не настолько отчаявшимся, чтобы сделать какую-нибудь глупость.

– Я просто нагружаю свой корабль! – Мужчина улыбается и бросает пакет на заднюю часть «Южного креста». – Я знаю, что ты, вероятно, беспокоишься и все такое, но нет нужды красть у человека корабль. – Мужчина тянется за другим пакетом, но останавливается, когда Дон делает к нему шаг.

В этот момент Дон понимает, что мир необратимо изменился. Здесь нет места для дебатов и проявления слабости. Он должен выбраться отсюда со своим сыном и здесь нет места для дискуссий, объяснений или переговоров. Незнакомец поднимает руки. Но прежде чем он успевает что-то сказать, Дон ударяет прикладом ему в лицо.

Тот отшатывается назад, прижимая руки к голове, между пальцами левой руки течет струйка крови. Он кричит, пронзительно и истерично:

– Ты козел! Это моя лодка! Я ее нашел! – Он замолкает и опускает руки. На левой стороне лба видна глубокая рана, но глаза ясные.

– Еще один шаг, и ты мертвец. – Дон снова нацеливает ружье в грудь мужчины. Тот стонет, но не двигается с места. – На борту кто-нибудь есть?

– Нет. Я жду свою семью. – Голос тихий и мрачный.

– Забирай свои вещи и уматывай.

– Брось, мужик! У меня же дети. Давай вместе сядем на эту лодку. Хозяина здесь нет.

– Я ее хозяин, – отвечает Дон, хотя это и не имеет значения. Мир изменился. Указывая стволом ружья в сторону корабля, он повторяет: – Забирай свои вещи.

Мужчина забирает свои сумки с корабля и бросает на причал. Кажется, в них одежда. Дон старается не думать, сколько человек у него в семье. Это не моя проблема.

Когда мужчина уходит, Дон и Зак заканчивают погрузку корабля. Дон собирался совершить еще одну поездку за припасами, но в свете того, что сейчас произошло, он решает сразу направиться в открытое море после того, как они уложат то, что у них есть.

Яхта не очень велика, но комфортабельна, с единственной рубкой, способной вместить двух человек. Две большие мягкие скамьи могут служить койками, внизу в трюме находится кладовая.

Дон начинает раскладывать вещи – коробки с продуктами, бутылки с водой и сумки с недавно купленными припасами. Открыв деревянный люк, ведущий в кладовую под палубой, он берет пластмассовый контейнер, где хранится много обезболивающих средств, антацидов, бинтов и опреснительный комплект – все это еще находится в пакетах для продуктов. Сделав шаг, он слышит на берегу какой-то крик.

Опустив ящик, Дон хватает ружье, прислоненное к дверной раме, и выскакивает наружу. Зак стоит с поднятыми руками. Двое мужчин смотрят на Зака, один нацелил на него пистолет.

– Просто уматывай отсюда, детка. Мы не собираемся тебе вредить. – Мужчина кивком указывает на ведущую к автостоянке цементную дорожку. – Просто уходи. – Оба выглядят как обычные мужчины среднего возраста – джинсы, теннисные туфли, футболки, один в очках, другой лысый. Из ряда выпадает только пистолет.

Дон поднимает ружье к плечу и прицеливается в мужчину с пистолетом. Он ниже, на нем что-то вроде хирургического халата. В другое время он мог бы просто проверять свою лодку по дороге в больницу, но сегодня он выглядит так же, как все, выглядит отчаявшимся. И направляет пистолет на его сына.

Мир изменился. Теперь никаких вариантов. Никаких переговоров. Никаких обсуждений.

Солнце стоит высоко в небе. Море спокойно. Корабль едва двигается. Дон нажимает на спусковой крючок. Остаются только изображение и звук. Брызги крови. Крик. Зак, спотыкаясь, направляется к кораблю. Освобождает тросы. Кричит. Забирает ружье у Дона и твердой рукой направляет его на толпу, собравшуюся на причале. Хлопанье канатов и парусов. Все небо заполнено белизной. Корабль устремляется в глубь залива, заполненного пеной, хаотическим движением парусов и судов, избегающих столкновений лишь потому, что все они направляются в одну сторону – в открытое море.

* * *

Дон учится на третьем курсе, и безымянные девушки в его мечтах сменяются одной-единственной – одноклассницей по имени Кико. Она кружится по палубе в черном бикини под плавную музыку латиноамериканского джаза, ее руки витают над головой и устремляются к солнцу. Дон следит за ней, держа в руке пиво. Небо голубое с полосками белых облаков.

Девушка исчезает из мечтаний Дона, сменяясь какой-то другой, но все остальное не меняется: яхта, открытое море, солнце и мелодичные звуки гитарных струн в такт хлопающим парусам и мягкому покачиванию судна.

* * *

– Боже мой, папа! Неужели мы должны опять слушать джаз?

Музыка отвлекает Зака, который смотрит на свой телефон. В данный момент Дон только рад тому, что его сын раздражен. Перед тем как корабль вышел из радиуса действия сотовой связи, Зак звонил своей подружке, и когда ее голос угас, он по-прежнему смотрит на экран.

– Он мне нравится. – Дон подталкивает сына локтем, надеясь отвлечь его внимание от мертвеца, лежащего на причале в луже собственной крови, от последних слов подружки и от той неопределенности, которая ждет их в будущем и которую они еще даже не начали осознавать. – Кстати, я только что поставил его на повтор.

– Эх! Напоминает что-то средневековое.

Дон улыбается и думает о танцах босиком на сверкающей палубе. Он смотрит на Зака, который, сжав губы, смотрит куда-то в пространство, с руки его свисает телефон.

– Ты прав. Будем слушать твою музыку. Что ты хочешь послушать?

Повернувшись к нему, Зак качает головой.

– Я просто шучу, папа. Ты же знаешь, я равнодушен к музыке.

«Есть ли такая вещь, к которой он неравнодушен?» – думает Дон. Зак проявлял апатию даже тогда, когда находился дома со своей подружкой, в окружении друзей. Здесь, на судне, стало, кажется еще хуже.

– Возможно, нам стоит поставить сальсу или что-нибудь вроде этого, – говорит Дон. – Я вот подумал, что мы можем в конце концов пристать в Рио. И ты сможешь там танцевать с бразильскими девушками. – Он улыбается, надеясь, что улыбка не кажется вымученной.

Зак смотрит на свой телефон, затем качает головой. – Ставь что тебе нравится, папа.

– Ну, если сальса тебе не по душе, чем ты хотел бы заняться, когда мы вернемся к цивилизации? Где бы ты хотел жить? Ну и все такое. – Когда Зак не отвечает, Дон добавляет: – О будущем стоит подумать.

– Я подумаю о нем, когда оно у меня будет, – Зак отворачивается и смотрит на горизонт, солнце по-прежнему яркое, небо голубое.

* * *

Они находятся в южной части Саргассова моря и приближаются к Барбадосу, стараясь найти хорошее место для рыбной ловли. Проблема в том, что после столкновения с астероидом южноамериканские страны выставили вооруженную до зубов береговую охрану, чтобы не пропускать беженцев, не имеющих документов. Охране было приказано стрелять на поражение, и единственное, что спасало Дона, – то, что патрульные суда были относительно маленькими и оставались возле побережья. По ним с Заком открывали огонь несколько раз, и каждый раз, когда Дон возвращался в открытое море, погоня быстро прекращалась.

Зак хватает бинокль, лежащий на полке под приборной доской, и подносит его к глазам, настраивая пальцем на фокус.

– У нас неприятности.

Дон забирает у сына бинокль и смотрит на горизонт. Там быстро приближается небольшое судно.

– Черт! – Ему не нужно долго всматриваться, чтобы понять, что это быстроходный катер. Богатые детки на скоростных судах – вот что самое неприятное. Хорошо вооруженные, они не столько охраняют побережье, сколько охотятся за американцами. – Что они делают так далеко от берега? – бормочет Дон, передавая бинокль Заку, и меняет курс, чтобы двигаться прямо на восток и далее в открытый океан.

– Это быстроходный катер, – замечает Зак, разглядывая его в бинокль. – На борту два или три человека. Точно сказать трудно, их слишком сильно бросает по волнам.

Дон кивает.

– Возьми риф. Мы не сможем от них убежать, поэтому надо их напугать.

– Почему бы тогда мне не взять круто к ветру и направиться на восток?

– Нет. Мы не сможем от них убежать. Просто держи курс.

Зак хлопает себя по бедру.

– Если мы добьемся успеха, они могут просто уйти. Если же мы будем здесь болтаться, то станем легкой добычей! – И, прежде чем Дон успевает ответить, добавляет: – Подожди, ты же не думаешь, что я не справлюсь?

Дон встает, сделав паузу, прежде чем ответить. Он неделями дожидался, когда сын начнет на что-то надеяться, и вот дождался – пусть даже надежда проявляется в форме отчаяния. Он берет Зака за руку.

– Послушай! Я знаю, что ты можешь управлять этой лодкой, но мне нужно, чтобы все выглядело так, что мы их не боимся. Поэтому просто держи курс. Если это не сработает – что ж, тогда ты поведешь нас на восток.

Поджав губы, Зак кивает. Дон хватает ружье и направляется на корму.

Дует сильный ветер, море волнуется, но вскоре судно плавает в относительном спокойствии. Зак хорошо справляется с парусом. Опершись на транец, Дон поднимает ружье; как он надеется, богатые детки не ожидают, что они вооружены.

Яхта взбирается на гребень волны, отсюда видно, что преследующий их катер находится гораздо ближе, чем он ожидал. «Черт, как они быстро идут!» За стеклянным ветровым стеклом сидят трое молодых людей. Судно переваливает через гребень, и Дону кажется, будто у двоих он заметил оружие.

Обмотав ремень вокруг руки, Дон поднимает ружье и дожидается момента, когда можно будет получше прицелиться. Он хорошо умеет обращаться с ружьем, в свое время он почти каждое лето охотился с дедушкой в Южном Техасе. Он вполне уверен, что успеет снять по меньшей мере одного, прежде чем они поймут, что парусник представляет угрозу.

Судно снова поднимается на гребень, и он может выстрелить. Молодые люди находятся достаточно близко друг от друга, так что можно попасть в одного из них, даже если он возьмет чуть левее или правее.

Внезапно его осеняет, и Дон стреляет вправо от всех троих, разбивая ветровое стекло, но ни в кого не попадая. Попасть в широкое ветровое стекло не просто легче – он надеется, что куски стекла на их физиономиях после выстрела вооруженного противника напугают их, не вызвав желания отомстить, как могло бы случиться, если бы он кого-то убил.

Дон роняет взгляд на ствол, довольный тем, что некогда получил значок «Меткий стрелок». Затем он смотрит на катер. Еще секунда, и дело сделано. Судно берет право руля и уходит.

Поднявшись, Дон вешает ружье на плечо и кричит в рубку:

– Пора идти в бейдевинд, Зак!

Когда он спускается в рубку, Зак спрашивает:

– Ты кого-то подстрелил? Они сбросили ход и ушли восвояси.

Тяжело опустившись на мягкую скамью, Дон испускает глубокий вздох и смотрит, как сын управляет судном.

– Не сбавляй ход. Ты все делаешь правильно. Нам нужно выбираться отсюда.

Зак смотрит на него через плечо.

– Так ты кого-то убил? – Голос его дрожит, и Дон боится, что это от возбуждения.

– Нет, – говорит он. – Хватит уже смертей.

* * *

Дону тридцать пять лет. В его мечтах уже не танцуют одетые в бикини женщины. К этому времени он уже женился на Марии и развелся с ней. Он не знает, что именно пошло не так, но это не имеет значения – в его мечтах нет места нестабильным отношениям.

Загорелые тела на пляже он променял на мягкое покачивание «Южного креста», стоящего на якоре в девственном заливе, где судно почти со всех сторон окружает белый песок. Вода настолько чиста, что можно видеть скользящих по дну скатов.

С возрастом к нему приходит спокойная стабильность. То, что следует дальше, уже не меняется: он рано встает и, сидя на носу судна, смотрит, как, постепенно бледнея, с неба медленно исчезает Млечный Путь. В отдалении медленно восходит солнце, накрывая гребни крошечных волн ковром сверкающих алмазов. Его сын находится рядом, он спит внизу.

Дон закрывает глаза, вдыхает запах соленой воды и слушает музыку джаза, сливающуюся с криком чаек, хлопаньем парусов и плеском волн.

* * *

Млечный Путь исчез, похороненный под пеленой серого пепла. Тем не менее Дон каждое утро проводит на палубе «Южного Креста», надеясь застать восход. Он смотрит на часы. Уже тридцать минут как рассвело, и горизонт теперь темно-серый, а не угольно-черный. Он прищуривается, но солнца нигде нет. Единственная разница между днем и ночью заключается в оттенках угнетающего серого цвета, господствующего от горизонта до горизонта. Судно окружают куски черного стекла, разгневанное море уже не первый месяц не хочет успокоиться или стать голубым. Правой рукой Дон потирает лицо, затем встает, стараясь без содрогания смотреть на пляшущие волны, и направляется вниз, чтобы разбудить Зака. Еще один день. Не светлее, не яснее, не лучше предыдущего.

* * *

Первый шторм пришел в момент падения астероида – словно Земля содрогнулась от боли. Когда подул ветер и море разбушевалось, Дон решил, что яхта сейчас разлетится на куски. Судно швыряло вверх, вниз и в стороны, но через несколько часов море успокоилось, и они с Заком принялись подсчитывать ущерб и залечивать свои ушибы и царапины.

Из разбитых окон сильно дуло, но они закрыли их кусками фанеры, выдранными из облицовки днища, а кливер[43] Дон починил без особого труда. Самой большой потерей стал бассейн для сбора дождевой воды, который оторвался и улетел в море. Его заменили одним из пластмассовых контейнеров.

К следующим штормам они подготовились получше, но из каждого оба выходят со ссадинами и синяками, а судно все больше повреждается. Самое скверное, что Дон вывихнул при этом плечо. Он изо всех сил старается не испугать Зака, но часами страдает от жесточайшей боли после того, как сорвавшийся трос выбил его руку из сустава, причем при каждом ударе волны вывихнутая рука трется об окружающие кости.

Когда море успокаивается, Зак начинает распоряжаться с такой целеустремленностью, которую Дон раньше наблюдал только изредка, в промежутках между долгими периодами депрессии и затишья. Он ставит ногу на ребра Дона и сильно тянет отцовскую руку. Дон кричит, затем раздается громкий щелчок и наступает тишина.

Дон потратил столько энергии, настраивая Зака на позитивный лад, что его собственная жестокая депрессия, понемногу проникая в его сознание, наваливается и поражает его, когда они сталкиваются с еще одним штормом.

Время для этого вряд ли могло бы оказаться более неудачным. Они с Заком сильно ослабели от недостатка питания. В поисках рыбы они снова отдрейфовали на юг, но океанская вода была пропитана вездесущей грязью и пеплом, падающим с неба, – отвратительным черным снегом, который все отравляет.

Как считает Дон, рыба в конце концов поняла, что возле поверхности нет ничего ценного. Возможно, настало время, чтобы попытаться высадиться на берег. Ведь правительства Бразилии или Гайаны не завернут их обратно через столько времени после столкновения? Но сначала нужно пережить шторм.

А пока он в самом разгаре – шторм или даже полномасштабный ураган. Дон пытается управлять судном вручную, но быстро отказывается от этой идеи, так как волны и порывы ветра набрасываются на судно со всех сторон. На него натыкается Зак, и Дон с изумлением видит, что в глазах сына нет страха. Взгляд у него мрачный, но это от решимости, а не от страха.

Они хватаются за все, что можно, единственной задачей является не сломать себе кости, когда их швыряет по всей рубке. Судно почти ложится на бок, когда крутая волна поднимает его в воздух.

Дон задерживает дыхание, надеясь, что судно не развалится надвое. Когда оно поворачивается в обратном направлении, он снова падает на скамью. Дон делает выдох, и корабль врезается в еще одну волну, отбрасывая Зака и Дона на другую сторону рубки.

Раздается громкий треск, и Дон оборачивается к Заку, ожидая увидеть сломанную конечность или изувеченное тело. Но с Заком на вид все в порядке. Набрав побольше воздуха, Дон кричит:

– Ты слышишь? – Он думает, что сломалась мачта.

Но, прежде чем он успевает вымолвить хоть слово, его грудь пронзает жгучая боль. Она настолько сильна, что Дон почти утрачивает зрение, цепляясь за все, чтобы удержаться в рубке. Его хватает за руку чья-то рука. Она сильная и держит его так, что не дает оторваться.

Судно накреняется, и Дон падает на что-то твердое. Он кричит, затем все вокруг темнеет.

* * *

Свое сорокалетие Дон празднует один, но не в одиночестве. Млечный Путь постепенно меркнет, и в отдалении восходит солнце, Дон видит, как из океана выпрыгивают дельфины, с первобытным энтузиазмом приветствуя наступающий день. Залив красив как всегда, но на этот раз здесь есть и другие суда, а на песчаном пляже нежатся люди. Купаясь в лучах солнца, Дон держит в руке ледяной стакан лимонада. Звуки латиноамериканского джаза сливаются со звонкими голосами, хлопающими флагами и звоном льдинок в его стакане. Дон прижимает к лицу холодное стекло, по щеке стекают струйки конденсата.

* * *

Дон приходит в себя не от боли, а от холода. Он дрожит и открывает глаза. Рядом находится Зак, его лицо в тени, слева от него на ящике стоит керосиновая лампа, наполняя светом тесное помещение.

– Папа, ты в порядке?

– У меня все хорошо, – еле слышным голосом отвечает Дон. Он осматривается по сторонам. Они находятся в трюме. Здесь тесно, но вполне уютно. Дон лежит под одеялом в окружении подушек. Паруса и важнейшие запчасти сдвинуты в сторону, освобождая ему место. Он пытается опереться на локоть, но грудь снова пронзает сильная боль. Стиснув зубы, он испускает стон.

– У тебя сломано несколько ребер. Я перенес тебя сюда на тот случай, если придет новый шторм, – говорит Зак, осторожно подталкивая Дона обратно на одеяла. – Шторм закончился вскоре после того, как ты отключился.

Хотя его лицо находится в тени, Дон может сказать, что сын гордится собой. Игнорируя боль, он сжимает ему руку.

– Это хорошо, Зак. Ты здорово с этим справился.

– Жаль, что здесь холодно. – Немного помолчав, Зак продолжает: – Я истратил все наши нагревательные пакеты. Я о тебе беспокоился. – Он говорил как отец, сообщающий дурные новости, а не как сын, беспокоящийся о том, не совершил ли он ошибку.

Из-за того что солнце закрыли облака пыли и пепла, температура упала даже в Карибском бассейне. Нередко выпадает снег, ночные заморозки стали нормой. Но все же есть разница между опасным холодом и неприятным холодом.

Дон чувствует, что одеяла достаточно теплые, и понимает, что Зак не зря потратил нагревательные пакеты.

– Спасибо, Зак. – И хотя лицо Зака все еще находится в тени, это не может скрыть его улыбки.

* * *

Несколько дней Дон провел под палубой. Из-за темноты здесь кажется холоднее. Угнетающая беспомощность охватывает его, когда он слышит, как Зак ходит по палубе у него над головой. Он закрывает глаза, пытаясь представить себе залив, восход солнца и свою яхту. Перед глазами мелькают какие-то обрывки, но он не может их уловить – это все равно что вытаскивать ручку из-под дивана, когда она откатывается дальше каждый раз, когда до нее дотянешься. Он напрягается, чтобы встать, но его тут же переполняют боль и отчаяние. Он думает о своем сыне. О нехватке еды. О своей травме. О холоде. О шторме.

– Зак! – кричит он, игнорируя боль в груди.

Сын протискивается через люк. – Что такое, папа?

– Сколько сейчас времени?

– Шесть часов.

– А когда рассвет?

– В семь с чем-то.

– Помоги мне встать.

Сын возражает, но Дон совершенно четко представляет, что ему сейчас обязательно нужно увидеть рассвет. Если он сможет хотя бы увидеть, как солнце поднимается над волнами, то сможет смотреть вперед, зная, что не все потеряно.

– Мы ведь уже пробовали, папа. Нужно подождать, пока ребро еще немного подживет. Тебе слишком больно.

– Помоги мне встать!

– Папа, мы вчера уже пробовали.

– …и позавчера. Я знаю. – Голос Дона звучит напряженно. – А теперь помоги мне встать.

Сын медлит, качает головой и просовывает руку ему под спину. Он осторожно его поднимает, и Дон кряхтит, на глаза его навертываются слезы. Зак осторожно опускает его на одеяла.

– Нет! Мне нужно отсюда выбраться.

– Хорошо. Не беспокойся. Выберешься. – Зак сжимает ему плечо. – Рыба вернулась, папа. Шторм заставил ее активизироваться. У нас все будет хорошо. Не беспокойся. Я об этом позабочусь. Ты пока отдохни. – Зак поворачивается и поднимается вверх по трапу.

Тусклый свет, пробивающийся из квадратного люка, не слишком разгоняет угнетающую темноту. Это не только его настоящее. Это его будущее.

– Зак! – снова кричит Дон, и в его голосе звучит отчаяние.

Сын снова поспешно спускается.

– У тебя все в порядке?

Дон отвечает не сразу. Он знает ответ. Его мечта умерла. Больше не будет восходов. Яхта черна от пепла и грязи. Океан больше никогда не будет синим.

– Угу. Все прекрасно. – Он пытается скрыть горечь, звучащую в его голосе. И шепотом добавляет: – Мы справимся.

– Я знаю, папа.

Дон не знает, что ответить, – ведь он как раз не думает, что они справятся. Но прежде чем он успевает хоть что-то сказать, Дон добавляет:

– Очень скоро мы пристанем к берегу.

Этого Дон ожидал меньше всего.

– Подожди… – Он собирается с мыслями, готовясь возразить или, по крайней мере, понять, откуда взялась эта мысль. Но прежде чем Дон успевает что-нибудь сказать, Зак его прерывает.

– Тот шторм, папа, нас чуть не утопил. Я шесть часов вручную откачивал воду. Пришлось затыкать забортный клапан. Мы едва не потеряли судно. Но… – Зак на миг замолкает. В его голосе звучит не страх, а спокойная уверенность, – ветры разогнали облака – и пепел больше не падает. А море… рыба вернулась.

– Это хорошо, сынок, но…

– Нет, папа, это важно. – Зак поднимает глаза, взгляд у него напряженный. Он не слушает Дона. Это уже не мальчик, который больше интересуется играми в виртуальной реальности, чем спасением от астероида. – Я хочу помочь все восстановить, – отрывисто говорит он. – Я хочу помочь другим снова встать на ноги. Мне неважно, где. Мне неважно как. Я просто хочу, чтобы все снова пришло в норму. – Зак переводит дух и вздыхает. – Я сумасшедший?

Дон делает глубокий вдох, хотя боль пронзает ему бок. Он знает, что нужно сказать. Он много раз проговаривал это про себя, но до сих пор не имел возможности сказать вслух.

– Ты прав, сынок. Это важно. – Дон отворачивается от сына и твердо говорит: – Это хорошая мечта. Не отказывайся от нее.

* * *

Зак говорит Дону, что прокладывает курс к Сан-Луису. Дон до сих пор толком не может двигаться. Он боится, что повредил спину или внутренние органы. Но снова опасения он оставляет при себе, тогда как Зак излагает ему различные планы возрождения. Дон слушает внимательно, время от времени вставляя свои комментарии, но это не его мечта, и Дон понимает, как важно не загораживать путь.

– Папа, ты сможешь подняться на палубу? – спрашивает Зак на следующее утро.

У Дона перехватывает дыхание – словно внезапный луч света пронзает мрачную тьму реальности. Он чувствует себя лучше, но боится встретить еще один мертвый восход. Он живет мечтой сына. Его собственная мечта умерла.

– Пока слишком больно. – Зак кивает и поднимается на палубу.

Через три дня он перестает спрашивать.

* * *

Дон теряет счет времени. Через несколько дней (он точно не знает через сколько), Зак спускается вниз и садится рядом с отцом.

– Я знаю, что что-то не так, папа.

– Все так. – Дон старается, чтобы его голос звучал небрежно.

– Тогда почему ты не поднимаешься на палубу?

– Просто мне там нечего делать.

– А я думаю, есть.

– Да нет же. Я ведь уже говорил. Все в порядке. Просто я выздоравливаю. Никаких особых проблем.

– Папа! – Зак пристально смотрит на Зака. – Есть причина, по которой тебе нужно быть наверху. – Дон собирается снова возразить, но Зак встает и тянется к его руке. – Через десять минут восход солнца.

Он берет отца за руку. Дон колеблется, но понимает, что сопротивляться глупо. Этот новый образ сына – он полон решимости и надежды. Его сын нашел свою мечту. И неважно, что его собственная мечта умерла. Он должен поддержать своего сына, пусть даже это доставляет ему боль. Разве не так должен поступать хороший отец?

Зак обхватывает его рукой, поднимает и помогает Дону подняться по ступенькам. «Когда же он успел так вырасти?» – думает Дон.

– Мы обращены на запад, – говорит Зак, – так что просто сиди на корме и наблюдай. Ты справишься.

Дон сосредоточенно смотрит себе под ноги и, не поднимая глаз, медленно идет к скамье рулевого на корме судна. Ему не очень больно, но Дон знает, что дело не в боли – вовсе не она держала его внутри. Зак помогает ему сесть, Дон закрывает глаза и делает несколько вдохов. «Все только ради Зака», – думает он.

* * *

Дон открывает глаза и хватается за борт яхты, чтобы удержать равновесие.

На черном небе видны белые точки, некоторые из них сверкают. Он оглядывается по сторонам. Серых облаков пыли больше нет. Дон смотрит на сына:

– Где мы?

– Северное экваториальное течение теперь движется на юг, папа. Оно уже провело нас вокруг восточной оконечности Южной Америки. Разве ты не заметил, что стало теплее? – Зак широко улыбается.

– Нет, – отвечает Дон, не думая о том, что говорит, все его внимание сосредоточено на светлеющем небе. Вода начинает пузыриться, когда над горизонтом появляется желтое сияние. Сердце бьется чаще.

Зак хватает его за руку.

– Пока не поздно, смотри вон туда! – Зак указывает куда-то высоко в небо. Дон смотрит туда и видит группу сверкающих звезд. – Это Южный Крест!

Когда Дон смотрит на это созвездие, у него вырывается рыдание. Обернувшись, он видит в отдалении восходящее солнце. Океан сейчас темно-синий, не черный и не пепельно-серый.

Дон смотрит на Зака. Его сын сияет – его мечта о возрождении уже начала сбываться.

* * *

Дон сидит на пляже, в старом кресле, древесина у него покоробилась, а краска облетела. Тем не менее оно до сих пор удобное и прочное. Это хорошее кресло. «Южный Крест» стоит у причала, в стеклянных окнах рубки отражается свет солнца. Яхту нужно заново покрасить, но Зак и без того приложил огромные усилия для того, чтобы привести ее в приличный вид. Сейчас он сидит возле кромки прибоя вместе с Инес, они вдвоем слушают музыку из одной пары наушников и пританцовывают в такт какой-то песне, которую Дон не может слышать. Он сомневается, что это джаз.

Но это не страшно. Это же не его мечта.

Кен Лю

Кен Лю – автор и переводчик, а также юрист и программист. Его произведения появлялись в таких журналах, как «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Asimov’s», «Analog», «Clarkesworld» и т. д., а также публиковались в престижных антологиях «Year’s Best SF», «The Best Science Fiction» и «Fantasy of the Year». Обладатель премий «Хьюго», «Небьюла» и «World Fantasy Award». Живет с семьей возле Бостона.

Боги умерли не напрасно

Например, я могу сейчас доказать, что существуют две человеческие руки. Как? Мне нужно поднять обе свои руки и сказать, сделав любой жест правой рукой: «Вот одна рука, – и добавить, сделав любой жест левой: – А вот вторая».

Дж. Э. Мур[44]. Доказательство внешнего мира, 1939

Рожденная в облаке, она была загадкой.

* * *

Мэдди впервые познакомилась со своей сестрой в окне чата, после того как умер ее отец – одно из загруженных сознаний в новую эпоху богов.

<Мэдди> Кто ты?

<Неизвестный идентификатор> Твоя сестра. Твоя рожденная в облаке сестра.

<Неизвестный идентификатор> Ты ужасно молчаливая.

<Неизвестный идентификатор> Ты еще здесь?

<Мэдди> Я… я не знаю, что сказать. Надо многое обдумать. Может, начнем с имени?

<Неизвестный идентификатор> ¯\_()_/¯

<Мэдди> У тебя нет имени?

<Неизвестный идентификатор> Раньше оно мне не требовалось. Мы с папой просто делились мыслями.

<Мэдди> Я не знаю, как это делается.

<Неизвестный идентификатор>

Вот почему Мэдди стала называть свою сестру «Мист[45]» – из-за опоры подвесного моста, возможно, моста Золотых ворот, скрытого за знаменитым сан-францисским смогом.

Мэдди хранила существование Мист в тайне от своей матери.

После всех войн, начатых загруженными сознаниями – некоторые из которых еще теплились – процесс возрождения шел медленно и был полон неопределенности. На других континентах умерли сотни миллионов людей, и хотя Америка была избавлена от самого худшего, в стране все еще царил хаос, поскольку инфраструктура была разрушена, а большие города захлестнул поток беженцев. Мать Мэдди, которая теперь стала советником городского правительства Бостона, очень много работала и все время валилась с ног от усталости.

Прежде всего нужно было подтвердить, что Мист говорит правду, поэтому Мэдди предложила ей раскрыться.

Для таких цифровых сущностей, как отец Мэдди, существовала наземная проверка – воспринимаемое человеком отображение инструкций и данных, адаптированное для различных процессоров объединенной глобальной сети. Отец Мэдди научил ее это читать, когда восстановил с ней связь после своей смерти и воскрешения. Это выглядело как код, написанный на каком-то языке программирования высокого уровня, изобилующий сложными циклами и каскадными условностями, замысловатыми лямбда-выражениями и рекурсивными определениями, состоящими из цепочек математических символов.

Мэдди назвала бы подобную вещь «исходным кодом», если бы не узнала от отца, что это неточное определение – Он и другие боги не были транслированы из исходного кода в исполняемый код, а были разработаны с помощью технологий искусственного интеллекта, которые воспроизводили работу нейронных сетей непосредственно на машинном языке. Воспринимаемое человеком отображение больше походило на карту реальности этого нового способа существования.

Мист без колебаний раскрыла свою карту Мэдди, когда та об этом попросила. «Не всю себя», – пояснила Мист. Она являлась распределенным существом, обширным и постоянно самоизменяющимся. Чтобы показать всю себя в коде карты, потребовалось бы столько пространства и столько времени, что Мэдди пришлось бы читать все это до конца вселенной. Вместо этого Мэдди показала ей некоторые ключевые моменты:

<  > Вот раздел, который я унаследовала от нашего отца.

((лямбда (n1) ((лямбда (n2…

Просматривая список, Мэдди установила сложные логические пути, проследила шаблоны многочисленных замкнутых выражений и отброшенных удлинений, раскрыла контуры образа мышления, который был одновременно и странным, и знакомым. Это было все равно что смотреть на карту своего собственного сознания, но со странными ориентирами и дорогами, ведущими в неизведанную область.

В коде были эхосигналы ее отца – она это видела: необычный способ ассоциации слов с образами; тенденция видеть шаблоны, игнорирующие строгую рациональность; глубокое, неизменное доверие конкретной женщине и конкретному подростку из миллиардов живущих на планете.

Мэдди вспомнила о том, как мама рассказывала о связанных с ней вещах, отрицающих все теории воспитания и говоривших ей и папе, что Мэдди их ребенок так, что это выходило за пределы рационального знания – даже в шесть недель ее улыбка напоминала маме о папе; напоминала о том, как она с первого же раза возненавидела лапшу – совсем как мама; о том, как она успокаивалась, лишь только папа брал ее на руки, несмотря на то что в первые шесть месяцев ее жизни он был слишком занят межпроцедурной оптимизацией алгоритмов.

Но были и такие сегменты Мист, которые ее удивляли: то, что она располагала столь значительными знаниями о тенденциях на фондовом рынке; то, что она ощущала все тонкости патентов; то, как ее алгоритмы выбора решения казались адаптированными к методам ведения войны. Кое-что из кода карты напоминало Мэдди о кодах других богов, которые показывал ей папа, кое-что было совершенно новым.

У Мэдди было к Мист очень много вопросов. Как она появилась на свет? Как Афина, выйдя полностью сформировавшейся из головы отца? Или это было нечто вроде следующего поколения эволюционного алгоритма, с изменениями наследующего сведения от ее отца и других загруженных сознаний? Кто был ее другой родитель – или, может быть, родители? Какие истории любви, одиночества и привязанности связаны с ее существованием? Каково быть созданием, не существующим во плоти?

Но в одном Мэдди была уверена: Мист действительно дочь ее отца, как она и утверждала. Она ее сестра, пусть даже ее вряд ли можно назвать человеком.

* * *

<Мэдди> На что была похожа жизнь с папой в облаке?

Как и ее отец, Мист имела привычку переключаться на эмодзи[46], когда находила слова неадекватными. Из ее ответа Мэдди вынесла, что жизнь в облаке просто находится за пределами ее понимания и Мист не находит слов, чтобы адекватно это передать.

Поэтому Мэдди попыталась навести мост с другой стороны, рассказав о своей собственной жизни.

<Мэдди> У нас с бабушкой был сад в Пенсильвании. Мне удавалось выращивать хорошие помидоры.

<  >

<Мэдди> Да. Это помидор.

<  > Я много знаю о помидорах: ликопин, Кортес, паслен, Центральная Америка, кетчуп, помодоро, Никс против Хеддена[47], овощи, суп. Возможно, больше тебя.

<  > Ты что-то молчишь.

<Мэдди> Не обращай внимания.

Другие попытки Мэдди рассказать о своей жизни обычно оканчивались примерно так же. Она говорила о том, как Бэзил виляет хвостом и лижет ее пальцы, когда она входит в квартиру, а Мист отвечала ей статьями о генетике собак. Мэдди начинала говорить о неприятностях в школе и конкурирующих группировках, а Мист демонстрировала ей страницы из теории игр и работы о психологии подростков.

В некоторой степени Мэдди могла это понять. В конце концов, Мист никогда не жила в ее мире и никогда не будет в нем жить. Ей были доступны лишь данные о мире, а не сам мир. Как Мист может понять, что Мэдди чувствует? Слова или даже эмодзи не способны передать ощущение реальности.

«Жизнь связана с воплощением», – думала Мэдди. Именно об этом они много раз говорили с папой. Узнавать мир с помощью чувств – совсем другое, нежели просто располагать о нем данными. Именно воспоминания о том времени, когда он сам находился в мире, сохранили отцу рассудок, когда он превратился в мозг в кувшине.

И как ни странно, именно в связи с этим Мэдди вдруг получила представление о том, как трудно Мист объяснить ей, что представляет из себя ее мир. Она попыталась вообразить, что значит никогда не ласкать щенка, никогда не пробовать помидор, наполненный июньским солнцем, никогда не чувствовать силу тяготения или радость от того, что тебя любят, но воображение ее подвело. Ей стало жаль Мист – призрак, который даже не может вспомнить о временах телесного существования.

* * *

Правда, была одна тема, которую Мэдди и Мист могли обсуждать вполне результативно. Речь шла о той задаче, которую поставил перед ними отец, – сделать так, что боги не вернулись.

Считалось, что все загруженные сознания – чье существование до сих пор не признавалось – умерли во время конфликта. Однако участки их кода, словно останки павших гигантов, были рассеяны по серверам всего мира. Мист говорила Мэдди, что загадочные сетевые сущности прочесывают сеть в поисках этих кусков. Кто они? Хакеры? Шпионы? Исследователи из корпораций? Оборонные подрядчики? Зачем им собирать эти остатки, если они не собираются воскресить богов?

Кроме этих тревожных новостей, Мист также присылала заголовки статей, которые могли заинтересовать Мэдди:

<  > Сегодняшние заголовки:

• Японский премьер-министр уверяет обеспокоенных сограждан, что размещенные для возрождения новые роботы вполне безопасны

• Европейский Союз объявляет о закрытии границ; экономические мигранты из-за пределов Евросоюза нежелательны

• Сенат одобрил закон об ограничении миграции «чрезвычайными обстоятельствами»; большинство рабочих виз будет аннулировано

• Столкновения с полицией протестующих, которые требуют работы, в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия

• Развивающиеся страны настаивают, чтобы Совет Безопасности ООН принял резолюцию, осуждающую попытки развитых стран ограничить иммиграцию

• Предсказан коллапс экономики ведущих стран Азии, где обрабатывающая промышленность продолжает сокращаться из-за возвращения производства в Европу и США

• «Эверластинг, Инк[48].» отказывается сообщить цель создания нового центра обработки данных

<  > Ты еще здесь?

<  >??

<  >?????????

<Мэдди> Успокойся! Мне нужно несколько секунд, чтобы прочитать эту кучу текста, которую ты мне перебросила.

<  > Извини, я все еще недоучитываю, какие у тебя медленные циклы. Перебрось мне информацию, когда будешь готова.

Сознание Мист оперировало со скоростью электрических токов, колеблющихся миллиарды раз в секунду, а не медленных, аналоговых, электрохимических синапсов. Ее представление о времени должно быть настолько другим, настолько стремительным, что это немного пугало Мэдди.

Она стала ценить, каким терпеливым был с ней отец, когда стал призраком в машине. При каждом контакте между ним и Мэдди ему, вероятно, приходилось ждать ее ответа, как это должно было казаться, миллиарды лет, но он никогда не проявлял какого-либо раздражения.

«Возможно, поэтому он и создал другую дочь», – подумала Мэдди. Такую, что живет и думает так же, как он.

<Мэдди> Готова пообщаться с тобой, когда сможешь.

<  > «Эверластинг» – та самая фирма, которая, как я проследила, перетаскивает фрагменты богов.

<Мэдди> Надеюсь, у них нет элементов папы?

<  > Зря беспокоишься, сестра. Я позаботилась о том, чтобы похоронить элементы папы, как только он успокоился.

<Мэдди> Спасибо… Хорошо, если бы ты смогла выяснить, что они там планируют.

Основатель компании «Эверластинг, Инк.», Адам Эвер, был одним из ведущих специалистов по сингулярности. Он был другом папы, и Мэдди смутно помнила, как в детстве с ним встречалась. Эвер был ярым сторонником загрузки сознания – даже когда после кризиса на его исследования были наложены законодательные ограничения. Любопытство Мэдди было смешано со страхом.

<  > Все не так просто. Я несколько раз пыталась пройти сквозь системную защиту «Эверластинг», но внутренние сети там полностью изолированы. Они там просто параноики – я потеряла несколько элементов, когда они обнаружили мое присутствие на внешних серверах.

Мэдди содрогнулась. Она вспомнила эпические битвы во тьме сети между ее отцом, Лоуэллом и Чандой. Фраза «потеряла несколько элементов» звучит вроде бы вполне безобидно, но Мист это, вероятно, ощущала как потерю конечностей и частей сознания.

<Мэдди> Ты должна быть осторожной.

<  > Мне удалось скопировать те элементы богов, которые они забрали. Сейчас я дам тебе доступ к зашифрованной облачной ячейке. Просмотрев их, мы, пожалуй, сможем выявить, что делает «Эверластинг».

* * *

Сегодня вечером ужин готовила Мэдди. Мать присылала ей текстовые сообщения, что опаздывает – сначала на полчаса, потом на час, потом – «не знаю, на сколько». В конце концов Мэдди поужинала в одиночестве и провела остаток вечера, поглядывая на часы и беспокоясь.

– Извини, – сказала мама, появившись около полуночи. – Меня задержали.

Мэдди смотрела новости на ТВ.

– Протестующие?

Мама вздохнула.

– Да. У нас не так плохо, как в Нью-Йорке, но их было несколько сотен. Мне пришлось с ними разговаривать.

– Что их так беспокоит? Это не похоже на… – Мэдди осеклась. Ей не хотелось беспокоить мать, но та, вероятно, сегодня уже накричалась вдосталь.

– Это хорошие люди, – неопределенно сказала мама. И направилась к лестнице, даже не взглянув в сторону кухни. – Я очень устала. Наверно, я сразу же лягу.

Но Мэдди не хотелось просто так ее отпускать.

– У нас снова проблемы со снабжением? – Возрождение шло неровно, и товары все еще нормировались. Шла постоянная борьба с тем, что люди накапливали их запасы.

Мама остановилась.

– Нет. Поставки постепенно растут, хотя, может быть, слишком медленно.

– Не понимаю, – сказала Мэдди.

Мама присела на нижнюю ступеньку лестницы и похлопала рядом с собой. Мэдди подошла и тоже села.

– Помнишь, как во время кризиса, когда мы направлялись в Бостон, я рассказывала тебе о слоях технологии?

Мэдди кивнула. Ее мать, историк по специальности, тогда рассказала ей о том, как создавались сети, объединяющие людей. Тропинки переросли в караванные маршруты, которые развились в дороги, которые превратились в железнодорожные линии, которые обеспечили технические коридоры для оптоволоконных линий, которые переносили информацию, которая создала Интернет, который соединил мысли богов.

– История мира – это история процесса ускорения, роста эффективности и роста уязвимости. Если блокирована тропинка, ее можно просто обойти. Но если блокировано шоссе, придется подождать, пока доставят специализированную технику, чтобы его расчистить. Едва ли не каждый может сообразить, как отремонтировать дорогу, вымощенную булыжником, но лишь высококвалифицированные специалисты могут починить оптоволоконный кабель. У старых, неэффективных технологий гораздо больше запас прочности.

– Ты хочешь сказать, что надежнее придерживаться более простых технологий? – сказала Мэдди.

– Тем не менее наша история – это еще и история растущих потребностей, большего количества ртов, которые нужно прокормить, и большего количества рук, которые нужно чем-то занять.

Мама рассказала Мэдди, что во время кризиса Америке повезло: на ее землю обрушилось совсем немного бомб, а во время волнений погибло относительно немного людей. Но, поскольку по всей стране была парализована большая часть инфраструктуры, беженцы хлынули в большие города. Собственное население Бостона удвоилось по сравнению с тем, что было до кризиса. Такое огромное количество людей принесло с собой острейшие проблемы: проблемы питания, обеспечения одеждой, жильем, водопроводом и канализацией…

– По моему совету губернатор и мэр попытались опереться на распределенные, самоорганизующиеся группы граждан с низкотехнологичными методами снабжения, но мы не смогли заставить это работать из-за его слишком низкой эффективности. Заторы и перебои происходили слишком часто. Пришлось рассмотреть предложение «Сентильона» об автоматизации.

Мэдди подумала о том, как раздражали Мист ее «медленные циклы», и представила себе дороги, забитые грузовиками, движущимися бампер к бамперу со скоростью сто шестьдесят километров в час без водителей, которым нужен отдых, без дорожных пробок, вызванных человеческой непредсказуемостью, без аварий, возникающих из-за невнимательности и усталости. Она подумала о никогда не устающих роботах, нагружающих и разгружающих припасы, необходимые для того, чтобы накормить, одеть и обогреть миллионы людей. Она подумала о границах, патрулируемых машинами с точными алгоритмами, предназначенными для сохранения драгоценных запасов для людей с правильным акцентом, правильным цветом кожи, которым посчастливилось родиться в нужном месте и в нужное время.

– Все большие города делают то же самое, – сказала мама, и в ее голосе прозвучала нотка неловкости. – Мы не сможем остаться в стороне. Это было бы безответственно, как говорит «Сентильон».

– А водителей и рабочих должны заменить, – сказала Мэдди, которую наконец, осенило.

– Они вышли на Бикон-хилл, чтобы протестовать, надеясь сохранить свои рабочие места. Но еще большая толпа собралась, чтобы протестовать против них. – Мама потерла виски.

– Если все будет передано роботам «Сентильона», то не сможет ли еще один бог – я имею в виду какой-нибудь преступный искусственный интеллект – создать для нас еще большую угрозу?

– Мы дошли до той точки, когда наше выживание зависит от машин, – сказала мама. – Мир стал для нас слишком хрупким, чтобы полагаться на людей, поэтому нам ничего не остается, как сделать его еще более хрупким.

* * *

Когда роботы «Сентильона» взяли на себя критически важную работу по доставке в город товаров, снова воцарилось искусственное спокойствие. Потерявшие свои места рабочие получили новую работу, изобретенную для них правительством: исправлять ошибки в старых базах данных, подметать углы, в которые не могли попасть роботы «Сентильона», встречать обеспокоенных граждан в вестибюле палаты представителей штата и организовывать для них экскурсии. Некоторые ворчали, что это всего лишь ширма – что станет делать правительство, когда «Сентильон», «ПерфектЛоджик», «ФотфулБитс» и иже с ними автоматизируют новые рабочие места?

Но, по крайней мере, все получили чеки, по которым можно было купить припасы, доставленные в город армией роботов. А генеральный директор «Сентильона» клялся и божился на телевидении, что компания не разрабатывает ничего такого, что можно было бы назвать «преступным ИИ» наподобие старых, мертвых богов.

Это ведь хорошо, не правда ли?

Мэдди и Мист продолжали собирать элементы старых богов и изучать их, чтобы понять, что с ними может сделать «Эверластинг». Некоторые из фрагментов принадлежали их отцу, но их было слишком мало, чтобы хотя бы помечтать о попытке его воскрешения. Мэдди сама не знала, как к этому относиться – в известном смысле ее отец так до конца и не примирился со своим существованием в виде бесплотного сознания, и она не была уверена, что он захотел бы «вернуться».

Тем временем Мэдди работала над секретным проектом. Это будет ее подарок Мист.

Она просматривала все, что смогла найти в Сети, относительно роботики, электроники и сенсорной технологии. Она покупала онлайн компоненты, которые дроны компании «Сентильон» с радостью и усердием доставляли к ней домой – даже прямо в ее комнату; Мэдди держала окно открытым и крошечные дроны, жужжа пропеллерами, залетали туда в любое время дня и ночи, доставляя крошечные пакетики.

<  > Что ты делаешь?

<Мэдди> Подожди минутку. Я уже почти закончила.

<  > Тогда я дам тебе сегодняшние заголовки.

Сотни человек погибли при попытке преодолеть «Стену свободы» возле Эль-Пасо

Мозговой центр утверждает, что уголь будет снова оценен, так как альтернативные источники энергии не оправдывают надежд

Число погибших от тайфунов в Юго-Восточной Азии бьет исторические рекорды

Эксперты предупреждают о дальнейших региональных конфликтах в связи с взлетом цен на продовольствие и продолжающейся засухой в Азии и Африке

Число безработных показывает, что возрождение приносит больше пользы роботам (и их хозяевам), чем людям

Подъем религиозного экстремизма связан с застоем развивающихся экономик

Находится ли под угрозой ваше рабочее место? Эксперты объясняют, как защитить себя от автоматизации

<Мэдди> Есть что-нибудь от «Эверластинг»?

<  > Они пока молчат.

Мэдди подключила к компьютеру свое новое творение.

<Мэдди>

Замигали индикаторы возле порта данных компьютера.

Мэдди улыбнулась про себя. Когда Мист задавала Мэдди вопрос и дожидалась, пока ее медленные циклы смогут понять суть и ответить, для Мист это было все равно, что отправлять почту с улиткой. Теперь она сможет гораздо быстрей сама исследовать новое приспособление.

Двигатели созданного Мэдди устройства пробудились к жизни, три колеса основания развернули стошестидесятисантиметровое туловище. Колеса обеспечивали вращение на 360 градусов – примерно как у передвижных автоматических пылесосов.

На цилиндрическом туловище находилась сферическая «голова», к которой были прикреплены лучшие датчики, которые только Мэдди удалось выпросить или купить: пара камер с высоким разрешением для создания стереоскопического эффекта; соответствующая пара микрофонов, действующих в роли ушей и настроенных на диапазон человеческого слуха; хитроумный комплект зондов, смонтированных на концах гибких антенн, которые действовали в роли носов и языков с чувствительностью человеческих органов; и другие многочисленные датчики осязания, гироскопы, акселерометры и так далее, которые давали роботу ощущения прикосновений, силы тяжести и присутствия в пространстве.

В стороне от головы, в верхней части цилиндрического тела, находились, однако, самые дорогостоящие из всех компонентов: пара рук с несколькими сочленениями с параллельно-эластичными приводами, воссоздающими свободу перемещения человеческих рук, которые заканчивались самыми передовыми протезами кистей, покрытыми пластикожей, предназначенной для использования в медицине. Эта кожа с имплантированными в нее датчиками температуры и усилия, как говорили, по своей чувствительности приближалась к реальной коже или даже превосходили ее, а пальцы так хорошо моделировали человеческие, что могли навинтить на винт гайку или подобрать прядь волос. Мэдди смотрела, как Мист их испытывает, сжимая и разжимая пальцы, и невольно повторяла эти движения своими собственными пальцами.

– Ну, что ты думаешь? – сказала она.

Смонтированный на голове робота экран пробудился к жизни, демонстрируя стилизованную пару глаз, симпатичную кнопку носа и пару абстрактных волнистых линий, подражающих движению губ. Мэдди гордилась конструкцией и программированием этого лица – она смоделировала его собственными силами.

– Очень хорошая работа, – раздался голос из громкоговорителя, расположенного под экраном. Это был голос молодой девушки, веселый и мелодичный.

– Спасибо, – сказала Мэдди. Она смотрела, как Мист передвигается по комнате, поворачивая голову то так, то этак, обшаривая все вокруг взглядом своих камер. – Тебе нравится новое тело?

– Это интересно, – тем же тоном сказала Мист. Мэдди не могла сказать, означает ли это, что Мист действительно довольна робототехническим телом, или же она еще не поняла, как модулировать свой голос, чтобы он соответствовал ее эмоциональному состоянию.

– Я могу показать тебе все те вещи, которые ты раньше не испытывала, – поспешно сказала Мэдди. – Ты узнаешь, что такое двигаться в реальном мире, а не как призрак в машине. Ты сможешь понять мои рассказы, а я смогу брать тебя с собой в поездки, представить маме и другим людям.

Мист продолжала двигаться по комнате, ее глаза осматривали кубки на полках, названия книг, плакаты на стенах, свисающие с потолка модели планет и ракетных кораблей – эволюция пристрастий Мэдди за долгие годы. Мист двинулась в угол, где находилась корзина с мягкими игрушками, но остановилась, когда до предела натянулся кабель данных – не хватало всего нескольких сантиметров.

– Кабель нужен сейчас потому, что от датчиков поступает слишком много информации. Но я работаю над алгоритмом сжатия, чтобы сделать тебя беспроводной.

Мист переместила поворотный экран со стилизованным лицом вперед, а затем назад, тем самым изображая кивок. Мэдди была благодарна за то, что она подумала о такой вещи – многие работы по взаимодействию роботов с человеком подчеркивали, что вместо слишком близкой имитации человеческого лица и получения какого-то жуткого образа лучше прибегать к стилизованным изображениям, усиливающим эмоциональную направленность. Иногда явно виртуальное представление бывает лучше попыток придания полной достоверности.

Мист остановилась перед мешаниной лежавших на полке проводов и электронных компонентов.

– Что это?

– Первый компьютер, который сделали мы с папой, – сказала Мэдди. Внезапно ей показалось, что она переместилась в то лето, почти на десять лет назад, когда папа показал ей, как применять закон Ома, чтобы выбирать нужные сопротивления, и как читать электрическую схему и превращать ее в реальные провода и компоненты. Ее ноздри снова наполнил запах горячего припоя, и она улыбнулась, хотя в глазах стояли слезы.

Мист взяла устройство из ее рук.

– Осторожно! – крикнула Мэдди.

Но было уже поздно. В руках Мист электронная плата треснула, ее куски упали на ковер.

– Извини, – сказала Мист. – Я думала, что применяю правильное давление, исходя из характеристик использованных в ней материалов.

– В реальном мире вещи стареют, – сказала Мэдди. Нагнувшись, чтобы подобрать с ковра осколки, она тщательно сложила их себе на ладонь. – Они становятся хрупкими. – Она смотрела на то, что осталось от ее первой неумелой попытки паяния, отмечая утолщения и погнутые электроды. – Пожалуй, у тебя в этом отношении не такой уж большой опыт.

– Я извиняюсь, – снова сказала Мист по-прежнему веселым голосом.

– Это не страшно, – сказала Мэдди, стараясь быть великодушной. – Считай это первым уроком взаимодействия с реальным миром. Подожди.

Она выскочила из комнаты и через секунду вернулась со зрелым помидором. – Он доставлен с какой-то промышленной фермы и ему очень далеко до тех, которые мы с бабушкой выращивали в Пенсильвании. Тем не менее ты теперь можешь его попробовать. Только не говори мне о ликопине и содержании сахара – просто попробуй.

Мист взяла у него помидор – на этот раз ее механические руки держали его бережно, пальцы едва надавливали на гладкую кожицу плода. Она пристально смотрела на него, линзы камер с жужжанием фокусировались. А затем один из зондов на ее руке вдруг выдвинулся и одним движением впился в помидор.

Это напомнило Мэдди, как хоботок комара впивается в кожу руки или как бабочка собирает нектар с цветка. Ее охватило беспокойство. Она так старалась сделать Мист человечной, но с чего она взяла, что Мист этого хочет?

– Очень хороший, – сказала Мист. Она повернула свой экран в сторону Мэдди, чтобы было видно, как ее стилизованные глаза искривились в улыбке. – Но ты права. Он не такой хороший, как домашние сорта.

Мэдди засмеялась.

– Откуда ты можешь это знать?

– Я пробовала сотни сортов помидоров, – сказала Мист.

– Где? Как?

– Перед войной богов все крупные производители блюд быстрого приготовления и рестораны быстрого питания использовали автоматизацию для создания рецептов. Папа провел меня через некоторые из этих предприятий, и я попробовала все сорта помидоров от «Ямала» до «зебра черри» – я была большой поклонницей сорта «снежно-белый».

– Машины составляли рецепты? – спросила Мэдди. До войны она любила смотреть кулинарные передачи, шеф-повары там были настоящими художниками, а то, что они делали, было настоящим творчеством. В ее голове никак не укладывалось, что машины могли составлять рецепты.

– Конечно. В тех масштабах, в которых работали эти производства, приходилось оптимизировать столько факторов, что люди никогда бы не смогли это сделать. Блюда должны были быть вкусными и использовать ингредиенты, которые можно получить в рамках современного механизированного сельского хозяйства – не было смысла использовать некий хороший рецепт, базирующийся на каком-то домашнем сорте, который невозможно эффективно выращивать в достаточно больших количествах.

Мэдди вспомнила свой разговор с мамой и поняла, что это та же концепция, которая сейчас определяет создание продовольственных пайков: они должны быть питательными, вкусными и в то же время экономичными, чтобы накормить сотни миллионов человек в условиях поврежденной инфраструктуры и ограниченных ресурсов.

– Почему ты не сказала мне, что пробовала помидоры? – спросила Мэдди. – Я думала, ты…

– Не только помидоры. Я перепробовала все сорта помидоров, тыквы, огурцов, яблок, винограда и многих других вещей, которые ты никогда не пробовала. В продовольственных лабораториях я испробовала миллиарды сочетаний вкусов. Тамошние датчики гораздо чувствительнее, чем человеческий язык.

Робот, который казался Мэдди таким необычным подарком, теперь казался ей жалким. Мист не нуждалась в теле. Она уже пребывала в гораздо более материализованном состоянии, чем то, что Мэдди могла себе представить или понять.

Мист попросту не считала новое тело чем-то особенным.

* * *

• Экспертный доклад объявляет нереалистичным план по очистке Азии от радиоактивных осадков, голод неизбежен

• Япония присоединяется к Китаю и Индии, обвиняющих западных экспертов в «запугивании»

• Утечка информации об индийском геоинженерном плане по растапливанию гималайских снегов для сельскохозяйственной мелиорации вызвала осуждение со стороны более мелких стран Юго-Восточной Азии из-за «кражи воды»

• Протестующие в Италии и Испании требуют, чтобы африканские беженцы «убирались домой», в ходе столкновений пострадали тысячи человек

• Чтобы остановить поток «людей в лодках», Австралия объявляет, что будет стрелять без предупреждения

• Региональные «войны за ресурсы» могут превратиться в глобальные, предупреждает специальная комиссия ООН

• Белый Дом твердо придерживается доктрины «НАТО в первую очередь: использование военной силы оправдано для прекращения реализации геоинженерных проектов, которые могут нанести ущерб интересам США или их союзников

Теперь мама по большей части работала допоздна, она выглядела бледной и нездоровой. Мэдди не нужно было ни о чем спрашивать, чтобы понять, что возрождение идет хуже всех ожиданий. Война богов нанесла такие раны земной поверхности, что выжившие принялись бороться друг с другом за остатки. И неважно, сколько лодок с беженцами утопили дроны или насколько высокими были возведенные стены – отчаявшиеся люди продолжали просачиваться в США, которые меньше всего пострадали от войны.

День за днем на улицах крупных городов разворачивались протесты и контрпротесты. Никто не хотел видеть утонувших в море или пораженных током женщин и детей, но также было ясно, что американские города перегружены. Даже эффективные роботы не справлялись с задачей всех накормить и обеспечить безопасную жизнь.

Мэдди замечала, что качество продовольственных пакетов постепенно ухудшается. Это не могло долго продолжаться. Мир постепенно катился по длинной спирали вниз, в пропасть, и рано или поздно кто-то должен был прийти к заключению, что одного ИИ здесь недостаточно и нам нужно снова призвать богов.

Они с Мист должны это предотвратить. Мир не выдержит еще одного правления богов.

В то время как Мист – возможно, величайший хакер всех времен – тестировала защиту «Эверластинг» и стремилась понять, как ее преодолеть, Мэдди пыталась разобраться с фрагментами мертвых богов.

Код карты – сочетание самоизменяющегося искусственного интеллекта и шаблонов мышления человека – не относился к таким вещам, которые может написать программист, но Мэдди, уделив столько времени фрагментам своего отца, кажется, интуитивно понимала, как личностные особенности проявляют себя в этом коде.

Точно так же Мэдди научилась понимать Чанду, Лоуэлла и других богов. Она выкладывала их надежды и мечты, словно фрагменты произведений Сафо и Эсхила. Выяснилось, что по своей сути все боги обладали аналогичной уязвимостью, своего рода сожалением или ностальгией по жизни во плоти, что отражалось на всех уровнях организации. Это была мертвая зона, уязвимое место, которое можно было использовать в войне против богов.

– В моем коде нет похожего слабого места, – сказала Мист.

Мэдди это поразило. Она никогда не считала, что Мист принадлежит к числу богов, хотя объективно это было именно так. Мист просто была ее младшей сестрой, особенно когда была встроена в симпатичный робот, который сделала для нее Мэдди – вот как сейчас.

– А почему? – спросила она.

– Я дитя эфира, – сказала Мист. И ее голос теперь звучал по-другому. Казалось, что она стала старше, в голосе чувствовалась усталость. Мэдди даже могла бы сказать, что он стал каким-то нечеловеческим. – Я не стремлюсь к тому, чего никогда не имела.

«Ну конечно, она же не маленькая девочка», – выругала себя Мэдди. Она позволила себя одурачить стилизованному устройству – маске, призванной облегчить общение, которую сама же и придумала. Мысли Мист двигались гораздо быстрее и она знала о мире гораздо больше, чем могла бы узнать Мэдди. Она могла при желании смотреть через миллиарды камер, слушать через миллиарды микрофонов, чувствовать скорость ветра на горе Вашингтон и в то самое время ощущать жар лавы, вытекающей из вулкана Килауэа. Она знала, что такое смотреть на мир с международной космической станции и что такое испытывать давление многокилометровой толщи воды на глубоководный аппарат. В определенном смысле она была гораздо старше Мэдди.

– Я собираюсь наведаться в «Эверластинг», – сказала Мист. – С учетом твоих открытий мы сейчас полностью готовы. Возможно, они уже создают новых богов.

Мэдди хотелось сказать Мист несколько слов поддержки, заверить ее в успехе. Но что, собственно, она знает о тех опасностях, которым подвергается Мист? Не она будет рисковать жизнью в этом невообразимом царстве, находящемся внутри машины.

Элементы экрана, обозначавшие лицо Мист, исчезли, оставив лишь одинокую картинку эмодзи.

– Мы будем защищать друг друга, – сказала Мэдди. – Обязательно будем.

Но она и сама понимала, насколько несерьезно это звучит.

* * *

Мэдди, вздрогнув, проснулась, когда ее лица осторожно коснулись холодные руки.

Она села на кровати. Ночник был включен, рядом с ее кроватью виднелась приземистая фигура робота, его камеры были направлены на Мэдди. После того как Мист исчезла, Мэдди заснула, хотя и не собиралась этого делать.

– Мист, – потирая глаза, сказала она, – ты в порядке?

Стилизованное лицо Мист сменилось заголовком.

• «Эверластинг, Инк.» объявляет о проекте «Цифровой Адам»

– Что? – все еще плохо соображая, спросила Мэдди.

– Пусть лучше он сам тебе скажет, – заявила Мист. Экран снова изменился, и на нем появилось лицо какого-то мужчины. На вид ему было тридцать с чем-то лет, коротко остриженные волосы, любезное, доброжелательное выражение лица.

С Мэдди сразу слетели остатки сна. Это лицо она много раз видела по ТВ, когда Адам Эвер в чем-то постоянно заверял публику.

– Что вы здесь делаете? – спросила Мэдди. – Что вы сделали с Мист?

Робот, который вмещал Мист – нет, теперь Адама, – поднял руки жестом, который был призван ее успокоить.

– Я здесь просто для того, чтобы поговорить.

– О чем?

– Разрешите показать, над чем мы работали.

* * *

Мэдди летела над фиордом, заполненным плавающими айсбергами, пока не достигла ледяного поля. На фоне белого ландшафта смутно вырисовывался огромный черный куб.

– Добро пожаловать в Лонгйир[49], в центр обработки данных, – прозвучал в ее ушах голос Адама Эвера.

Гарнитуру виртуальной реальности Мэдди когда-то использовала, когда играла с отцом, но после его смерти она пылилась на полке. Адам попросил ее надеть.

О существовании центра обработки данных Мэдди знала со слов Мист и даже видела фотографии и видео с его изображением. Они с Мист предполагали, что именно там «Эверластинг» пытается воскресить старых богов или создать новых.

Адам рассказывал ей о собранной внутри конструкции из кремния и графена, о сжатых электронах и фотонах, отражающихся от внутренней поверхности стеклянных кабелей. Это был алтарь вычислительной техники, Стоунхендж новой эры.

– Здесь я и живу, – сказал Адам.

Сцена перед глазами Мэдди изменилась, и теперь она смотрела на Адама, спокойной лежащего на больничной койке и улыбающегося в камеру. Вокруг его постели сгрудились врачи и какие-то устройства, ритмично подающие звуковые сигналы. В компьютер внесли какие-то команды, и через некоторое время Адам закрыл глаза, собираясь заснуть.

Мэдди внезапно почувствовала, что эта сцена напоминает ей последние мгновения жизни ее отца.

– Вы были больны? – нерешительно спросила она.

– Нет, – сказала Адам. – Я был совершенно здоров. Это видеозапись момента перед началом сканирования. Я должен был быть полон энергии, чтобы эта процедура имела максимальный шанс на успех.

Мэдди представила себе, как врачи приближаются к спящему Адаму со скальпелем, пилой для костей и бог знает чем еще – она едва не вскрикнула, когда эта сцена милосердно сменилась изображением стерильно белой комнаты, где Адам сидел на постели. Мэдди испустила вздох облегчения.

– Вы пережили сканирование? – спросила Мэдди.

– Конечно, – сказал Адам.

Но Мэдди чувствовала, что это не совсем верно. Раньше, на видео, у Адама в уголках глаз виднелись морщинки, а лицо Адама перед ней было совершенно гладким.

– Это не вы, – сказала Мэдди. – Это не вы.

– Это я, – возразил Адам. – Единственное «я», которое имеет значение.

Мэдди закрыла глаза и мысленно вернулась к тем временам, когда Адам впервые появился на ТВ. Он говорил, что не желает покидать Шпицберген, предпочитая передавать все свои интервью по спутниковому каналу. Камера всегда стояла очень близко, показывая только лицо. Теперь, увидев все это, она понимала, что в этих интервью Адам выглядит как-то странно, немного жутковато.

– Вы умерли, – сказала Мэдди. Она открыла глаза и посмотрела на Адама, на этого Адама с гладким, идеально симметричным лицом и неправдоподобно изящными конечностями. – Вы умерли во время сканирования, потому что невозможно его выполнить, не уничтожив тело.

Адам кивнул:

– Я один из богов.

– Но зачем? – Мэдди не могла представить себе подобную вещь. Все боги были созданы в состоянии предельного отчаяния, это был способ сохранить свои сознания для достижения целей других. Ее отец ненавидел свою судьбу и боролся за то, чтобы никому больше не пришлось пройти то, через что он прошел. Сознательно стать мозгом в кувшине – для нее это было немыслимо.

– Мир умирает, Мэдди, – сказал Адам. – И вы это знаете. Даже перед войнами мы медленно убивали свою планету. Нас было слишком много, мы постоянно ссорились из-за недостаточных ресурсов, и чтобы выжить, мы были вынуждены навредить миру еще больше, загрязняя воду, воздух и почву с тем, чтобы можно было извлечь побольше. Войны лишь ускорили то, что уже и так было неизбежной тенденцией. Нас слишком много на планете, чтобы нас можно было содержать. Когда мы в следующий раз начнем войну, никто из нас уже не выживет, когда упадут ядерные боеголовки.

– Это неправда! – Но даже когда она это говорила, Мэдди уже знала, что Адам прав. Заголовки и ее собственные исследования уже давно привели ее к тому же выводу. Он прав. Она почувствовала сильную усталость. – Мы – раковая опухоль на этой планете?

– Проблема не в нас, – сказал Адам.

Мэдди пристально посмотрела на него.

– Проблема в наших телах, – сказал Адам. – Наши материальные тела существуют в царстве атомов. Наши чувства требуют материального удовлетворения. Не все из нас могут вести такой образ жизни, который, по их мнению, заслуживают. Нужда – корень всех пороков.

– А как насчет космоса, других планет и звезд?

– Для этого уже слишком поздно. Мы с трудом добрались только до Луны, а большинство ракет, которые мы после этого построили, были предназначены для доставки бомб.

Мэдди ничего не сказала. – Значит, надежды нет?

– Конечно, есть. – Адам взмахнул рукой, и белое помещение превратилось в роскошные апартаменты. Больничная койка исчезла, Адам теперь стоял посреди хорошо обставленной комнаты. За темными окнами горели огни Манхэттена.

Адам снова взмахнул рукой, и теперь они уже оказались в просторной космической капсуле. За окном виднелась массивная сфера кружащихся цветных колец, среди которых медленно дрейфовал гигантский красный овал, словно остров в бушующем море.

Адам опять взмахнул рукой, и теперь Мэдди просто не могла понять, что она видит. Внутри Адама как будто находился Адам поменьше, внутри него – Адам еще меньше, и так до бесконечности. Тем не менее ей как-то удавалось видеть всех Адамов сразу. Она переместила взгляд и почувствовала легкое головокружение – само пространство приобрело глубину, и ее взгляд везде проникал внутрь вещей.

– Мы сможем получить все, что когда-либо хотели, – сказал Адам, – если избавимся от наших тел.

«Бесплотное существование, – подумала Мэдди. – Но жизнь ли это?»

– Но это же не реальность, – сказала Мэдди. – Это всего лишь иллюзия. – Она вспомнила игры, в которые играла со своим отцом, зеленые моря травы, казавшиеся бесконечными, журчащие ручьи, фантастические создания, против которых они сражались бок о бок.

– Если следовать вашей логике, то само сознание – уже иллюзия, – сказал Адам. – Когда вы обхватываете рукой помидор, ваши чувства утверждают, что вы касаетесь чего-то твердого. Но большая часть помидора представляет собой пустое пространство между ядрами атомов, которые, если соблюдать пропорции, находятся друг от друга на таком же расстоянии, как звезды. Что такое цвет? Что такое звук? Что такое тепло или боль? Это всего лишь электрические сигналы, которые создают наше сознание, и не имеет значения, исходит ли сигнал от датчика, который касается помидора, или же это результат вычисления.

– Но разница все-таки есть, – сказал голос Мист.

Сердце Мэдди исполнилось благодарности. Сестра пришла к ней на помощь. Или же она так подумала.

– Помидор, который состоит из атомов, выращен на отдаленном поле, где он получает удобрения, привезенные с другого конца света, и инсектициды, которые распыляют машины. Потом его нужно собрать, упаковать и отправить самолетом или автомобилем, чтобы он оказался у вашей двери. Количество энергии, необходимой для приведения в действие инфраструктуры, которая поддерживает создание и доставку одного-единственного помидора, во много раз больше, чем потребовалось для строительства пирамиды Хеопса. Неужели стоит поработить всю планету, чтобы вы могли почувствовать помидор через интерфейс плоти, вместо того чтобы сгенерировать тот же самый импульс от кусочка кремния?

– Но это вовсе не обязательно, – сказала Мэдди. – Мы с бабушкой выращивали свои собственные помидоры, и нам ничего такого не требовалось.

– За счет приусадебных участков невозможно накормить миллиарды людей, – сказала Мист. – Ностальгия по никогда не существовавшим участкам – вещь опасная. Масса человечества зависит от хрупкой, энергоемкой инфраструктуры цивилизации. Думать, что без нее можно прожить, – это заблуждение.

Мэдди вспомнила слова своей матери: «Мир стал слишком хрупким, чтобы полагаться на людей».

– Мир атомов не только расточителен, он еще и ограничен, – сказал Адам. – Внутри центра обработки данных мы можем жить там, где захотим, и иметь все, что хотим, нас ограничивает только воображение. Мы можем испытывать такие вещи, которые наши матеральные датчики никогда не смогут нам предоставить: жить во многих измерениях, изобретать всевозможную пищу, обладать мирами, бесконечными, как пески Ганга.

«Мир без нужды, – думала Мэдди. – Мир без богатых и бедных, без конфликтов, вызванных обладанием. Мир без смерти, без разложения, без ограничений, навязанных неподатливой материей. Состояние, к которому всегда стремилось человечество».

– А о реальном мире вы скучать не будете? – спросила Мэдди. Она помнила о той слабости, которая существовала в сердцах всех богов.

– Изучая богов, мы обнаружили то же самое, что и вы, – сказал Адам. – Ностальгия не знает пощады. Когда в индустриальную эпоху крестьяне впервые пришли на фабрики, возможно, они тоже ностальгировали по неэффективному миру натурального хозяйства. Но мы должны быть открыты к переменам, к адаптации, к поискам нового пути в океане уязвимости. Вместо того чтобы вынужденно попасть сюда, находясь на краю гибели, как ваш отец, я выбрал это добровольно. Я не ностальгирую. Это большая разница.

– Он прав, – сказала Мист. – Наш отец это тоже понимал. Возможно, поэтому он родил меня вместе с другими богами – чтобы увидеть, является ли ностальгия такой же неизбежной, что и смерть. Они не смогли полностью адаптироваться к этому миру, но, может, их дети смогут. В определенном смысле папа родил меня потому, что в глубине души хотел, чтобы ты могла жить здесь с ним.

Замечание Мист казалось Мэдди похожим на предательство, хотя она и не могла сказать почему.

– Это следующая стадия нашей эволюции, – сказал Адам. – Этот мир не будет идеальным, но он ближе к идеальному, чем то, что мы когда-либо изобретали. Человеческая раса стремится открывать новые миры, и теперь можно исследовать их бесконечное множество. Мы будем править ими как боги.

* * *

Мэдди сняла свою гарнитуру виртуальной реальности. На фоне ярких красок цифрового мира физический мир казался унылым и тусклым.

Она представила себе центр обработки данных, кишащий миллиардами сознаний. Сблизит ли это людей, с тем, чтобы они делили одну вселенную без всяких ограничений? Или же это оттолкнет их друг от друга, так что каждый будет жить в своем собственном мире, став королем бесконечного пространства?

Она вытянула руки. На них появились морщины, это были руки женщины, а не ребенка.

После кратчайшей паузы Мист подъехала к ней и взялась за ее руки.

– Мы будем защищать друг друга, – сказала Мист. – Обязательно будем.

В темноте, держась за руки, сестры – человек и постчеловек – ждали наступления нового дня.

Мира Грант[50]

Мира Грант появилась откуда-то из пространства, располагающегося между адом и зоной наводнения, с акцентом на то, где в данный момент суше. Большую часть своего времени она посвящает изучению вещей, которые большинство людей не хочет знать. Мира – автор трилогии «Новая плоть», а также серии «Паразитизм». В свое свободное время Мира любит посещать Диснеевские парки по всему миру, что, возможно, является одним из ее самых нездоровых хобби. Также пишет под именем Шеннон Макгвайр, которая играет роль ее положительного «я», и надеется, что вы поймете: шум, который вы только что услышали, возможно, вовсе не шум ветра.

Самое счастливое место…

Всем, кто приходит в это счастливое место, добро пожаловать! Диснейленд – это ваша земля. Здесь зрелость оживляет милые воспоминания прошлого, и здесь юность может наслаждаться вызовом и обещаниями будущего. Диснейленд посвящен идеалам, мечтам и неопровержимым фактам, которые создали Америку, в надежде на то, что он станет источником радости и вдохновения для всего мира.

Уолт Дисней

Генераторы Диснейленда предназначались для того, чтобы огни парка продолжали гореть при отключениях электроэнергии и чрезвычайных ситуациях. Они никогда не предназначались для того, чтобы неделями питать весь парк, и теперь один за другим постепенно выходили из строя. Генератор № 3 в течение трех дней демонстрировал признаки перегрузки. Он бился долго и доблестно, но в конце концов энтропия победила. Генератор № 3 скончался в 6.15 утра в понедельник, наполняя воздух горячим зловонием биодизельного топлива и выхлопных газов. Другие генераторы жалобно выли, изо всех сил стараясь заполнить создавшуюся брешь, но это было бесполезно. Дежурные техники это знали, но по-прежнему держались за свои инструменты, готовые вести уже проигранную битву.

В Зале президентов освещение мигнуло и погасло. Эми, которую несмотря на ее энергичные возражения большинство называло «мэром Главной улицы», выскочила наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как окружающие Городскую площадь бронзовые уличные фонари погасли, погрузив весь район в темноту. Охваченная страхом, Эми застыла в дверях. Из соседних зданий стали появляться люди, слышались тревожные восклицания. Эми не двигалась с места. Она не сдвинулась даже тогда, когда кто-то крикнул: «Темно до самого Замка!»

Это наконец произошло. После восемнадцати месяцев борьбы, жертв и боли в Диснейленде погасли огни.

* * *

Это началось с насморка.

Сначала насморк, потом слабый кашель – вещь, которую большинство людей не считает достаточным основанием, чтобы не пойти на работу или не отправить детей в школу. Затем это переходило в серьезное затруднение дыхания и, наконец, в целую серию симптомов третьей стадии, появлявшихся без предупреждения, иногда в течение нескольких часов. Бронхит, высыпания на коже, лихорадка, сочетающиеся с внутренним кровотечением и функциональной недостаточностью нескольких органов. Из числа заболевших многие умирали в течение недели, а заболевали многие. По этой эпидемии так и не было опубликовано окончательной статистики, но если бы Эми предложили угадать, то она сказала бы, что грипп H13N 13 подхватили девять человек из десяти. А из этих девяти по меньшей мере восемь умерли, в результате чего остались живы двое из десяти – из которых слабые и болезненные составляли половину.

Не удивительно, что все сразу рухнуло. Те, кто был в отпусках, умерли в непривычных гостиничных номерах и на больничных койках, удивляясь тому, что дела пошли так плохо. Другие направляли нетвердые шаги в те места, где они когда-то жили счастливо. Эми всегда будет помнить последнего гостя, пришедшего к воротам Диснейленда. Это был невысокий мужчина, достаточно старый, чтобы посещать парк с момента его открытия, из носа у него непрерывно текло.

Она стояла на железнодорожных путях, проходящих над Городской площадью, с телескопом, украденным из квартиры Уолта, и смотрела на автостоянку, выискивая признаки движения, когда в поле зрения появился хлюпающий носом гость. К тому времени, когда он подошел, она уже была у ворот. Прошло два дня с тех пор, как Эми заступила на свою смену в Службе по работе с гостями. С тех пор она не покидала парка. Никто из членов труппы[51], способных ходить на работу, не уходил дальше автостоянки.

– Здравствуйте, мисс, – произнес гость голосом, хриплым от скопившейся слизи. – Я знаю, что это не по правилам, но сегодня утром я не смог найти свой годовой пропуск. Жена… он всегда был с ней. Нельзя ли как-то… не могли бы вы посчитать возможным пропустить меня внутрь?

– Добро пожаловать домой! – ответила она и открыла ему ворота. Шаркая ногами, он прошел мимо нее в парк, стараясь не прикоснуться, за что Эми была ему благодарна.

Его тело нашли на скамье на площади Нового Орлеана примерно через шесть часов. Член труппы, который его нашел, сказал, что у гостя был умиротворенный вид. Эми немного беспокоило лишь то, что она так и не узнала его имени.

* * *

– Не можем исправить? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что мы не можем это исправить. – Главный инженер был терпеливым человеком – иначе и быть не могло, поскольку в его рабочей группе отсутствовали квалифицированные специалисты. В принципе у него были два механика и инженер по моделированию, но большую часть своего времени Кловер занималась тем, что пыталась починить неисправную аниматронику, так что он оставался с импровизированной командой из водителей и охранников. – Разрыв поршня. Если мы хотим, чтобы номер три снова заработал, нам нужен совершенно новый двигатель, но с тем же успехом мы можем пожелать совершенно новый генератор, так как все равно его не найдем.

– Ну что-то же мы можем сделать! – Эми прижимала руки к бокам, сопротивляясь желанию умоляюще прижать их к груди. – Городская площадь осталась без электроэнергии. Половина Главной улицы работает на аварийном резервировании. А Замок…

– Мэр, я не знаю, какими еще словами нужно это сказать. Генератор не работает. Двигатель сгорел. Мы слишком многого от них требовали. Они ведь предназначены для работы при веерных отключениях, а не для питания всего комплекса. – Главный инженер покачал головой. – Возможно, если мы отключим Страну будущего, то сможем переключить часть нагрузки на те генераторы, которые у нас еще есть. Так мы сможем продержаться еще месяц. Даже два, если будем соблюдать осторожность и если отключим поездки в темноте.

Эми замерла. – Вы говорите об Особняке?

– Да. Одна система кондиционирования…

– Вы должны понимать, почему мы не можем отключить кондиционирование воздуха в Особняке. – От одной этой мысли у нее мурашки побежали по коже. Если остановится Особняк…

– Мэр, сейчас июль. Самый жаркий месяц года, а вы помещаете один аттракцион в холодильник. Я понимаю, у вас есть свои причины, но факт остается фактом – у нас нет энергии.

Эми помолчала. – Послушайте… кажется, вас зовут Энтони? Вы в последнее время бывали в Особняке?

– Мне не нравятся замкнутые пространства.

– Я примерно так и думала. – Она обернулась и посмотрела на «кулисы» – здания, которые гости не должны были замечать, все они были выкрашены в один и тот же успокаивающий оттенок зеленого цвета. Когда через несколько секунд она снова повернулась, ее глаза светились решимостью. – Я хочу, чтобы вы проехали через Особняк с привидениями. Если по окончании поездки вы согласитесь с тем, что нам больше не нужно кондиционирование воздуха – прекрасно, я с вами соглашусь. Но если вы передумаете, нам придется найти другой выход. Договорились?

Энтони нахмурился.

– Знаете, я никогда толком не понимал, как вы продвинулись по службе.

Эми коротко улыбнулась слабой и горькой улыбкой.

– Просто из всей Службы по работе с гостями я одна осталась в живых, – сказала она. – Все, чему меня учили, – сделать так, чтобы в Диснейленде все проводили чудесный день.

* * *

Когда все закончилось, когда не осталось места, куда можно уйти, все выжившие члены труппы вернулись домой. Хранители и принцессы, операторы аттракционов и танцоры из театрализованных представлений один за другим подходили к воротам. Некоторые появились еще тогда, когда парк технически все еще был открыт – до того, как сезон человечества навсегда закрылся. Они и сформировали экипаж сокращенного состава, который сохраняет вещи в рабочем состоянии до тех пор, пока не смогут прийти все остальные. Эми считала их своей семьей. Они делали вместе представления, они смотрели вместе представления, которые нельзя было не смотреть. Они делали это друг для друга. Они делали это для детей, которые, как они знали, в конце концов сюда придут, для лишенных опоры людей, которые рождались за этими воротами. И еще они делали это ради Уолта.

Может, он и не предвидел, что его парк станет одним из последних оплотов человечества. Но когда Эми шла по проходу, ведущему к Городской площади, она не могла удержаться от мысли, что он был бы доволен тем, что они делают от его имени.

Тиффани и Скайлар ждали ее у входа в Галерею. Как всегда, Тиффани была одета в форму Службы по работе с гостями, такую свежую и безупречную, что, вероятно, она проводила половину своих часов бодрствования, наглаживая складки на жакете, в то время как Скайлар носила нечто украденное из складов на Главной улице. Они пожали друг другу руки. Эми испытала короткий, но сильный приступ зависти.

«Не каждый прошел через все это бок о бок с сестрой», – подумала она – не в первый и, как она понимала, не в последний раз. Ее собственная сестра перестала отвечать на телефонные звонки через два дня после того, как впервые пожаловалась на боль в горле. Никки давно умерла, и все, что Эми могла сделать, чтобы почтить ее память, – это продолжать бороться за будущее.

– Это правда? – спросила Тиффани.

– Зависит от того, что понимать под «этим», – ответила Эми. – Употребляй точные фразы и термины, и, возможно, я смогу тебя успокоить. – Учитывая обстоятельства, это было нереально.

– Майкл сказал, что один из генераторов сломался, – сказала Скайлар. – Он сказал, что его нельзя починить.

Проблема замкнутого сообщества – в Диснейленде было менее пятисот человек, и больше половины из них жили в зданиях на Главной улице и в Мире приключений – заключалась в том, что слухи было невозможно контролировать, их можно было только предвидеть и попытаться с ними справиться. – Сегодня мы потеряли генератор, но Энтони говорит, что у нас есть варианты, – тщательно подбирая слова, сказала Эми. – Прежде чем положение станет критическим, мы сможем работать на том, что есть еще три-четыре дня. Надеюсь, к тому времени мы найдем замену.

– А мы не сможем ничего забрать у «Калифорнийских приключений»? – спросила Тиффани.

Эми покачала головой.

– У них осталось три генератора на весь парк, и у них есть свои проблемы, о которых надо заботиться, – сказала она. – Если выйдет из строя кондиционирование воздуха в «Подводных приключениях Ариэль»…

Тиффани побледнела.

– Будет плохо.

– Да, будет, – согласилась Эми.

– А в Особняке энергия еще есть? – спросила Скайлар.

– Пока есть. – Эми покачала головой. – Тиффани, свяжись с оставшимися сотрудниками Службы по работе с гостями и скажи, что сегодня вечером мы проводим собрание в Ранчо горы Грома. Явка обязательна. Скайлар, ты можешь связаться с Майклом, чтобы он сказал об этом остальным операторам аттракционов? – Эти трое – Тиффани, Скайлар и Майкл – знали по имени большинство населения Парка и знали, где кого найти.

Сестры кивнули.

– Хорошо, – сказала Тиффани, явно довольная тем, что у нее появилось какое-то задание. У Скайлар энтузиазма было поменьше. Оценивающий взгляд, которым она одарила Эми, показывал, что она понимает, что дела идут неважно, но проявляя добрую волю, пока об этом молчит. С облегчением улыбнувшись, Эми проводила их взглядом вдоль Главной улицы.

Ей очень повезло, что в пожарной части никого не было. Прежде чем заплакать, она успела пройти весь путь до квартиры, некогда принадлежавшей Уолту Диснею, в которой теперь жила.

* * *

Эми не собиралась вставать во главе тех из оставшихся в живых, которые нашли убежище в Диснейленде – это произошло случайно. Она просто оказалась самым высокопоставленным сотрудником Службы по работе с гостями, когда ворота в последний раз официально закрылись для публики, и единственным членом руководства, захотевшим испачкать себе руки. К концу первого дня (ознаменовавшегося бесконечными уборками и дезинфекцией), когда стало ясно, что уже никто из них не будет больше чистым и что они навсегда стали одной семьей, связанные работой, которую они просто не могут не делать, уже почти все называли ее мэром. И это прочно закрепилось. Люди хотели ощущать, что они все еще живут в структурированном мире, а Эми была его олицетворением.

Ну, по крайней мере пыталась. Она изо всех сил старалась оказаться на уровне собственных ожиданий, спала по четыре часа в сутки – если вообще спала – и весь день металась по Парку, улаживая конфликты, упорядочивая процессы и пытаясь, постоянно пытаясь провести линию, отделяющую магию Парка от конца света. Это была идея Кловер – запускать по одному аттракциону в день, чтобы отвлечь внимание людей от того, что происходит. Генераторы не предназначены для снабжения энергией всего Парка, но один аттракцион их не перегрузит. Эми не была уверена, что это сработает, но дала свое согласие, и результат был потрясающим. Люди выстраивались в очереди, словно ничего не изменилось, и даже одного стояния в очереди было достаточно, чтобы они, наконец, начинали смеяться и вспоминать о прежних днях. Пусть этого хватало лишь на одну поездку сквозь Космическую гору или на «Путешествие на подводной лодке», но это работало.

Магия Диснея все еще действовала. Эми нужно лишь найти баланс между старыми и новым миром, и все будет в порядке.

С припасами было туго, но городок Диснея располагал множеством магазинов, а Эми располагала достаточной рабочей силой для того, чтобы производить набеги. В первую неделю они ограбили отель «Диснейленд», забрав с собой продукты, воду в бутылках, лекарства и даже топливо для генераторов. Но именно подушки закрепили ее положение мэра Главной улицы и почетного регента Диснейленда.

– Мы не может оставаться в гостиницах, их трудно защищать, и нет смысла тратить столько энергии на электрические замки, – сказала она. – Бригады грабителей принесли в Диснейленд больше пятисот подушек, почти столько же одеял и около двухсот матрацев. Члены труппы и гости, прибывшие после того, как комфортабельные спальные места были уже разобраны, внезапно обнаружили, что теперь они могут преклонить головы на нечто мягкое. В эту ночь Эми была практически канонизирована.

Это было трудное существование. Это было странное существование, поспешно организованное на руинах того, что никогда не предназначалось для такого рода жизни. Но у них было именно это, и просто поразительно, как люди смогли приспособиться к столь необычным новым обстоятельствам. Если женщина, которую они называют мэром, непосильным трудом сводит себя в могилу, пытаясь облегчить эти обстоятельства, что ж…

Корону носить тяжело.

* * *

Барбекю Ранчо горы Грома представляло собой один из крупных ресторанов с рассадкой в стиле пикника и сценой, где ведущий для развлечения гостей некогда организовывал тщательно подготовленные «народные гуляния». Теперь он был лишен всего своего очарования в духе фальшивого Дикого Запада и стал просто местом, где жители Диснейленда могли собираться без необходимости стоять и заставлять своего измученного мэра кричать, чтобы быть услышанным.

Энтони стоял сзади с планшетом, который контролировал акустическую систему ресторана. Это было странное сочетание современной технологии и старомодной обстановки, тем более что Энтони был небрит и одет в видавший виды комбинезон. «Вот так и выглядит нынче мир, – подумала Эми, – как мужчина в грязной одежде, который держит в руках оборудование прямиком из Страны будущего».

Пришла где-то треть обитателей парка. Это было больше, чем ожидала Эми. Все они были выжившими, но никто из них никогда не претендовал на подобную честь. Это были те, которые не заболели, те, кто застрял здесь во время посещения аттракциона, ставшего бесконечным, и все это не давало им возможности уйти. По правде говоря, тот факт, что хотя бы треть обитателей пришла на такого рода собрание, говорил о том, что дух Диснея жив. Эти люди хотели помочь.

Эми сделала глубокий вдох, подавив желание покрутить свой головной микрофон, и сказала:

– Вероятно, до вас дошли слухи о нашей ситуации с энергоснабжением. Мне жаль, что именно я вам об этом говорю, но они не беспочвенны. Генератор номер три пострадал от механической поломки и без дополнительных деталей больше не вернется в строй. Мы не сможем запитывать важнейшие службы Парка, такие как холодильные установки на площади Нового Орлеана.

Та треть, что пришла на собрание, скорее всего, понимала, что это означает. Присутствовавшие обменялись испуганными взглядами, и из задних рядов кто-то выкрикнул:

– И что же вы собираетесь с этим делать, мэр?

Это спровоцировало волну возмущенного бормотания. Эми подождала, пока она стихнет. Волна ее захлестнула, но ничего не смыла, осталось только беспокойство.

– Граждане Диснейленда! – сказала она, и в голосе ее звучала новая резкая нотка, заставившая толпу сразу замолчать. Это нотку она некогда зарезервировала для членов своего штаба, напоминая им о том, что их должно больше заботить создание для гостей магических мгновений, чем то, кто кому исподтишка пишет. – Мы стоим на пороге кризиса, и мне нужно, чтобы каждый из вас взвесил, чем он может помочь. Некоторые вещи достаточно просты. Выключать освещение, сохранять энергию где только можно – в общем, делать свое дело. Другие вещи более сложные. – Она сделала паузу, позволяя слушателям оценить свои довольно незначительные требования. Они пережили конец света, они живут в Диснейленде, и она хочет, чтобы они, уходя, гасили за собой свет? Тут должна быть какая-то ловушка. Сделав глубокий вдох, она продолжала: – Примерно в шести километрах отсюда находится больничный комплекс, с генератором примерно такого размера и типа, который нам нужен. На рассвете с Городской площади отправится группа, которая пересечет город, войдет в больницу и заберет детали, необходимые для ремонта. Технический отдел заверил меня, что мы сможем доставить достаточно материла, чтобы сохранить работоспособность еще около года. – Дальше, чем на год, никто из них не смел загадывать. Через год у них кончится большая часть воды и почти вся еда. Фермеров среди них не было. Даже если они смогут превратить озелененные части Парка в сельскохозяйственные угодья, этого будет недостаточно.

Тем не менее Уолт бы не сдался. Он бы изо всех сил боролся за этот год, за шанс что-то изменить, чтобы мир волшебным образом снова ожил.

Эми смотрела на толпу усталых, помятых выживших, пытаясь угадать, сколько из них придет сюда утром. «Давай, Энтони, – подумала она. – Им нужна небольшая встряска».

И Энтони снова оказался на высоте, как это было уже не раз.

– А что насчет вас, мадам мэр? – крикнул он. – Вы будете в полной безопасности сидеть в ратуше, дожидаясь, пока вернется ваша группа доставки?

– Я поведу эту экспедицию, – сказала Эми. По толпе пробежал тихий шепот. Она отвернулась, позволив себе слегка улыбнуться. Возможно, это все-таки сработает.

На следующее утро на Городской площади ее дожидались пятнадцать человек: тринадцать граждан, Энтони и Кловер. Тиффани и Скайлар проводили их до ворот Диснейленда. Шестнадцать рейдеров вышли наружу, сестры заперли за ними ворота, и они остались одни.

* * *

Большую часть автомашин, стоявших возле Парка, давно разобрали на запчасти, но автостоянка членов труппы осталась относительно нетронутой – отчасти потому, полагала Эми, что к собственности членов труппы она относилась с большим уважением, но также и потому, что они почти с самого начала знали, что рейды, подобные сегодняшнему, рано или поздно станут необходимы. Диснейленд должен был сохранять работоспособность даже при отключении электроэнергии или других чрезвычайных ситуациях, но никогда не предполагалось, что он переживет апокалипсис.

Они разделились на три группы, каждая из которых забрала самую большую из работоспособных автомашин. Вместе с Энтони, Кловер и двумя другими Эми уселась в красный внедорожник. Пристегивая ремень безопасности, она не удержалась от мысли о том, стоит ли им выбираться на безмолвные городские улицы. Повернув ключ зажигания, Энтони взглянул на нее.

– Все будет хорошо, – сказал он.

– Угу, – сказала Эми, довольная тем, что он сделал неправильный вывод. Повернувшись на сиденье, она выглянула в окно и попыталась расправить плечи. Машина пробудилась к жизни, и Энтони повез их по пустым улицам Анахайма.

Первое, что они заметили, – это безмолвие. Он ощущалось почти физически, тяжело нависая над опустевшим городом, словно физическое препятствие, которое можно увидеть и объехать. Двигатели позаимствованных машин бесстыдно грохотали, и Эми не могла стряхнуть с себя ощущение, что своим присутствием они нарушают какие-то священные запреты.

Первое тело они встретили, отъехав от автостоянки менее квартала. Это была – когда-то была – женщина в цветастом платье. Она лежала на скамье автобусной остановки, настолько высушенная погодой, что напоминала мумию. После этого тела стали появляться все чаще, и вскоре, куда ни кинешь взгляд, виднелись мертвецы, распростертые на мостовой или на тротуаре, их пустые глазницы были обращены к небу. На проводах сидели вороны, без всякого страха глядя на пролетающие мимо автомашины.

– Землю не могли унаследовать смиренные овечки, – сказала Кловер, и в голосе ее звучало отвращение. – Все досталось стервятникам.

Эми, к которой поступали отчеты о том, как койоты неделями шастают в зарослях Круиза по джунглям, ничего не сказала, и они помчались дальше.

Горы тел начали постепенно уменьшаться, а потом исчезли. Последним был мужчина, лежащий лицом вниз в канаве возле ворот больницы. Остановившись возле автостоянки, Энтони нахмурился.

– Что такое? – спросила Эми.

– Смотри! – Он указал на автостоянку.

Она посмотрела.

Во время кризиса в больницу хлынули толпы. Не только пациенты, но и персонал, и члены семей должны были забить своими машинами все доступное пространство автостоянки. Вместо этого она была заполнена лишь наполовину, открывая прекрасный вид на остекленное здание приемного покоя. Эми прищурилась. По другую сторону стекла не наблюдалось никакого движения.

– Входим? – спросил Энтони.

– Не думаю, что у нас есть выбор. – Если в больничном комплексе живут люди, возможно, удастся с ними договориться. Детали генератора в обмен на билеты в Парк, продукты, часть постельных принадлежностей, которые они изъяли из гостиниц Диснейленда. Какова бы ни была цена, нужно попытаться, поскольку, если они потеряют еще один генератор, последствия будут очень серьезными.

Кажется, Энтони подумал примерно о том же, так как не стал возражать. Просто кивнув, он сказал: «Хорошо», – и въехал на автостоянку.

* * *

Они ждали возле своего внедорожника, пока остальные группы подъедут и подготовятся. Большинство из собравшихся на тротуаре добровольцев выглядело значительно менее самоуверенно, чем за воротами Диснейленда. Эми чувствовала, что ей следует сейчас произнести некую вдохновляющую речь, но все, что она смогла сделать, – это покрепче ухватиться за свою большую сумку с рекламным Микки-Маусом и попытаться скрыть от людей, насколько она сейчас напугана.

Автостоянка выглядела очень странно – она была чересчур свободной. Даже стоянки в Диснейленде были не такими свободными, а ведь в последние дни эпидемии Парк практически опустел.

Энтони и Кловер прошли вперед и практически встали во главе группы. Они представляли собой забавную пару – невысокий, худой мужчина и крупная женщина с веснушчатым лицом. Тем не менее это была лучшая в Диснеевском комплексе инженерная команда.

– Вы знаете, зачем мы здесь, – сказал Энтони. – Мы точно не представляем, где именно это находится в здании, но с конструктивной точки зрения следует искать где-то внизу – в подвалах, на нижних уровнях, в технических помещениях, встроенных в не несущие элементы фундамента. Если что-нибудь найдете, вызовите нас через уоки-токи. Если окажетесь слишком глубоко внизу, так что сигнал не будет проходить, перемещайтесь до тех пор, пока он не начнет проходить, и вызовите нас. Мы с Кловер пойдем как можно быстрее и постараемся выяснить, откуда следует начинать.

– Если вы увидите признаки того, что в здании живут люди или недавно здесь жили, не забирайте ничего, кроме деталей генератора, – сказала Кловер. – Внутри свет не горит, поэтому мы можем с уверенностью предположить, что либо там никого нет, либо те, кто есть, не обладают техническими навыками для того, чтобы запустить генератор и его эксплуатировать. – Он не упомянул тот простой факт, что даже если там не знают, как распорядиться имеющимися ресурсами, им могут не позволить их забрать. Но Диснейленду нужен генератор. И Диснейленд его получит.

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросила Эми. Ей действительно было нечего добавить, но она понимала, что люди должны видеть ее участие в процессе – это хорошо для поднятия боевого духа. Кроме того, разговоры немного помогают, отвлекая внимание от ничего не выражающих глаз стоящего перед ними здания, где, возможно, находится их спасение.

Вопросов ни у кого не оказалось. Все повернулись и по двое двинулись к двери. Первой к ней подошла Кловер. Она попробовала ручку, затем кивнула и, повернувшись, одними губами произнесла: «Открыто», – используя подчеркнутые движения губ, которые всегда использовались для общения среди беспокойной толпы и грохота фейерверков. Толкнув дверь, она вошла внутрь, напарник шел рядом. Через окно было видно, как они беспрепятственно проходят через вестибюль и исчезают в коридоре.

Это послужило сигналом для остальных. Эми оказалась в паре с Энтони, который ободряюще ей улыбнулся, словно услышал, как бешено стучит ее сердце, и вошел в вестибюль.

Внутри было темно и холодно, пахло старой хлоркой и пылью. Так пахло в безжизненных местах. Эми привыкла к этому запаху с тех пор, как ей пришлось принимать сложные решения о закрытии некоторых частей Диснейленда. Им требовалась энергия, и они не могли сохранить все в действии. А это здание… это здание было неживым. Эми сделала вдох, крепче сжала ремешок своей хозяйственной сумки и вошла в мертвую зону.

Шаги звучали громче, чем можно было предположить, словно отсутствие людей изменило качество воздуха. Это было все равно, что идти по служебным коридорам Космической горы. Эми попыталась сосредоточиться на этом сравнении. Больница – всего лишь еще один аттракцион, нуждающийся в обслуживании, которое позволило бы свернуть его деятельность и оставаться в законсервированном состоянии до тех пор, пока не вернутся люди. Энтони шел рядом с ней, не говоря ни слова, и слабое потрескивание голосов из уоки-токи сопровождало их, пока они спускались в глубины больницы все ниже, и ниже, и ниже.

– Мы нашли помещение обслуживания, но там пусто – только несколько инструментов и сломанный бойлер.

– Никаких признаков проживания людей в кафетерии. Нашли немного специй.

Сообщения приходили одно за другим, в то время как Кловер спокойным, бесстрастным голосом перечисляла медикаменты, которые им удалось получить из запертой кладовой – включая значительный запас «лактэйд»[52], которое уже некоторое время требовалось в Парке. Эми и Энтони продолжали по коридорам спускаться вниз, сопровождаемые эхом собственных шагов.

В конце концов Энтони остановился перед простой деревянной дверью. Эми она казалась такой же, как все, но он увидел в ней нечто особенное.

– Здесь, – сказал он и повернул рукоятку. Дверь с легкостью распахнулась, и за ней обнаружился генератор.

Эми стиснула руки, глаза ее сияли. Они смогут спасти Парк. Они смогут спасти всех.

– Кловер, мы на втором уровне подвала; спуская сюда свою группу. Мы его видим. – Энтони улыбнулся и засунул за ремень уоки-токи. – Ну-с, мадам мэр, давайте немного запачкаем руки!

* * *

Понадобилось почти полчаса, чтобы снять с генератора нужные детали плюс некоторые другие, которые Энтони и Кловер решили забрать «на всякий случай». Выходя из больницы, все были довольны и расслаблены, нагруженные тем, что набрали в здании.

Вероятно, именно поэтому внезапная атака оказалась столь эффективной.

С обеих сторон автостоянки из-за машин появились вооруженные люди и открыли огонь по ошеломленным гражданам Диснейленда, когда те находились на полпути к своим внедорожникам. В последовавшем хаосе Эми увидела, как четыре человека упали – у одного из них снесло пол-лица, другой в живот угодили четыре пули. Энтони схватил Эми за руку, она наклонила голову и побежала вперед, хотя ноги подгибались от страха.

Кловер была уже в машине. Она распахнула дверцы, и все остальные сгрудились внутри, сопровождаемые градом пуль.

– В кого-нибудь попало? Со всеми все в порядке? – спросила Эми, пока Энтони вставлял ключ зажигания и заводил машину. Она обернулась назад. За ними следовали три машины, оставив на земле шестеро мертвых или умирающих. «О боже! Пусть все это будет не напрасно. Пусть…»

– Кловер! – позвал Энтони.

– У нас есть все нужные детали – сказала Кловер.

– Ну и слава богу. – Эми закрыла глаза. Теперь, когда она уже не убегала, спасая свою жизнь, в боку стала ощущаться ноющая боль от пулевой раны. Она прижала к ней руку, пытаясь остановить кровотечение. Внедорожник с ревом мчался по тихим улицам, поглощая мили, оставшиеся до Диснейленда. – Как ты думаешь, чего они хотели, если сами не живут в больнице?

– Возможно, некоторые боятся заходить в медицинские учреждения, – сказала Кловер. – Логичным компромиссом здесь было бы дать нам войти внутрь, а затем отобрать то, что мы найдем.

– Ненавижу логику.

– Иногда я тоже ее ненавижу.

Они продолжали движение.

* * *

Налетчики не стали преследовать их до Диснейленда, возможно, удовольствовавшись телами погибших. Энтони проехал прямо через городок Диснея к центральной автостоянке.

– Охрана могла бы остановить меня, если бы захотела, – сказал он и засмеялся – горьким, безудержным смехом, единственным реальным свидетельством того, насколько взволновала его стычка.

Эми открыла глаза, когда внедорожник остановился. Тиффани и Скайлар бежали к ним через стоянку, ворота Диснейленда стояли открытыми. Улыбнувшись, она открыла дверцу и едва не упала, успев зацепиться за раму. Тиффани и Скайлар остановились, их широко раскрытые глаза были полны ужаса. Эми оглядела себя.

– А! – сказала она. – Кажется, здесь много крови.

– Что? – спросил, обернувшись к ней, Энтони, и сразу побледнел. – Боже, Эми…

– У нас не было времени. Что сделано, то сделано. – Она отстегнула ремень безопасности и стала слезать с внедорожника, но тут ноги ее подкосились, и она упала на кирпичи. Тиффани и Скайлар бросились ее поднимать. Она вцепилась в их руки, слабо извиняясь за оставленные кровавые отпечатки. – У нас есть детали, – проинформировала она. – Мы сможем починить генератор.

– Эми… – прошептала Тиффани.

– Помогите мне войти, – сказала Эми.

Поддерживаемая с одной стороны Тиффани, с другой стороны Энтони, мэр Главной улицы то ли вошла, то ли была внесена в Парк, ставший ее домом.

* * *

Именно Энтони погрузил ее в инвалидную коляску из Службы по работе с гостями и протолкал через Мир приключений до площади Нового Орлеана. Люди смотрели на них из магазинов и зон отдыха, но никто не подошел. Эми засмеялась. Даже пережив конец света, многие так и не стали более терпимыми к виду крови.

– Тебе не надо это делать, – сказал Энтони. – Мы просто очистили…

– Я потеряла слишком много крови. Я не позволю тебе зря растрачивать ресурсы. – Мир приятно кружился перед глазами. – Просто доставь меня в Особняк.

– Эми…

– Я ведь пока что мэр. – Она улыбнулась. – Делай что тебе говорят.

– Иногда ты становишься высокомерной сукой – ты знаешь об этом?

– Знаю. – Она ощутила небольшой толчок, когда Энтони развернул инвалидную коляску и начал толкать ее вверх по небольшому склону. Эми не нужно было открывать глаз, чтобы увидеть перед собой искусно созданный полуразвалившийся особняк или заросший двор.

– Мне нужно внести тебя внутрь?

– Все седоки должны через это пройти, – Эми взялась за ручки кресла и оттолкнулась от них, пытаясь встать на ноги. Когда она открыла глаза, все вокруг было серым… но внутри все еще оставались какие-то силы. – Спасибо, Энтони. Не давай огням погаснуть.

– Все, что пожелаете, мадам мэр, – сказала он. Энтони плакал. Ей хотелось остановиться и утешить его, но времени уже не было; чтобы пробраться в аттракцион, ей требовались все те небольшие силы, что еще оставались.

Улыбнувшись на прощание и беспечно махнув рукой, Эми преодолела две низкие кирпичные ступени и вошла в Особняк с привидениями, где уже ждал наготове лифт – знаменитая «растягивающаяся комната». Она вошла внутрь. Сзади раздался щелчок – это Энтони нажал на потайную кнопку, – и затем голос призрака хозяина приветствовал ее, предложив найти выход.

«Выхода нет, – подумала она. – Даже такого».

Записанная болтовня закончилась, и в стене открылась дверь, впустив струю холодного воздуха. Зная, что оставляет за собой кровавый след, Эми нетвердой походкой прошла через область очередей к движущейся дорожке, которая до сих пор двигалась; в отличие от остальных аттракционов Диснейленда Особняк с привидениями никогда не прекращал своей деятельности.

Мимо в ожидании пассажиров величественно проплывали «экипажи судьбы». Эми упала в ближайший, ухватилась за рычаг и с его помощью перетащила себя в дальний край маленькой черной кареты. Затем она закрыла глаза и позволила особняку унести ее во мрак.

Запах оказался не таким ужасным, как она ожидала. Должно быть, все дело в кондиционировании воздуха, снижавшем температуру в Особняке до параметров морозильной камеры. Оставшиеся в живых граждане Диснейленда никогда не задумывались о том, сколько народа умерло в нем или на Плазе, или на открытых пространствах городка Диснея, на променаде, соединяющем Парк с гостиницами. Все эти тела нужно было куда-то деть, иначе это создало бы угрозу здоровью.

В Особняк с привидениями нужно было постоянно подавать электроэнергию.

К тому времени, когда «экипаж судьбы» достиг сцены кладбища, Эми едва ощущала свои ноги. Ухватившись за рычаг безопасности, она толкнула его изо всех сил, в конце концов приподняв так, чтобы остановить весь аттракцион. Выскользнув из кареты, она встала на узкую тропинку между могилами и штабелями тел, которую они оставили свободной, затем снова опустила рычаг безопасности. Аттракцион возобновил движение, а Эми двинулась в темноту и двигалась до тех пор, пока не вышла на открытое пространство между телами и надгробным камнем.

Это подойдет. Усевшись, она закрыла глаза и наконец, после долгих месяцев борьбы и страха, позволила себе отключиться.

Разница между победой и поражением чаще всего заключается в умении не сдаваться.

Хью Хауи[53]

Хью Хауи. Автор известного постапокалиптического романа «Wool». Начально самоизданный в виде серии повестей, «Wool» часто становился бестселлером по многим издательским рейтингам. Другие книги: «Shift», «Dust», «Sand», «The Hurricane» и т. д. Хью живет в Джупитере (Флорида) с женой Амбер и собакой Белл. Смотрите Twitter @hughhowey.

В лесу

В кромешной тьме появилась полоска света – горизонтальная щель, пролегавшая от одного края сознания до другого. Кости Эйприл ломило от холода. Зубы ее стучали, конечности трепетали. Эйприл проснулась от холода, со всех сторон ее сдавливали металлические стены. Откуда-то из-за головы доносился механический гул. Возле нее вклинилось еще чье-то тело.

Она попыталась пошевелиться и почувствовала на одной руке какой-то шнур. Пошарив свободной рукой, она обнаружила капельницу. В вене ощущалась твердая игла. Еще один шланг, обвивавший ее бедро, устремлялся к паху. В поисках выхода она похлопала по холодным стенам, попыталась заговорить, откашляться, но, как в своих кошмарах, не смогла издать ни звука.

Последнее, что помнила Эйприл, – как она заснула на незнакомой койке в глубине горы. Она помнила, как ощутила, что оказалась в ловушке, как ей сказали, что мир перестал существовать, что она останется здесь на годы, что все, кого она знала, погибли. Она помнила, как ей сказали, что мир отравлен.

Эйприл поспорила с мужем о том, что делать – то ли бежать, то ли даже поверить тому, что им сказали. Сестра сказала, что все дело в воздухе, что этого не остановить, поэтому группа планирует уехать отсюда. Их привезли на автобусах на заброшенный государственный объект, находившийся где-то в горах Колорадо, и сказали, что пройдет какое-то время, прежде чем они смогут отсюда уйти.

Находившееся у ее ног тело пошевелилось. У ее подмышки находилась чья-то нога. Они были связаны вместе – Эйприл и эта фигура. Она попыталась высвободиться, подтянуть колени к груди, но мышцы плохо слушались, суставы не сгибались. Она чувствовала, как из нее уходит холод, чье место занимает смутное тепло – словно трубки освобождали ее от смерти и заменяли эту хрупкую пустоту теплом жизни.

Тот, другой, закашлялся, в тесном пространстве его низкий голос отдавал металлом, ударяя по ушам. Чтобы удалиться от кашляющей фигуры, Эйприл попыталась прижаться к низкому потолку, и полоска света внезапно расширилась. Пыхтя от усилий, она приподнялась еще выше, и света стало еще больше. Потолок откинулся вверх, и поток яркого света едва не ослепил Эйприл. Хотя глаза ее слезились, а в ушах гремело от шума работающего где-то вблизи насоса, Эйприл пробудилась к жизни со всем неистовством новорожденного. Прищурившись от ярких лучей, она с трудом разглядела скорчившегося у ее ног мужчину. Это был ее муж, Реми.

Эйприл зарыдала от облегчения и смятения. Трубки стесняли движения, но она сумела подобраться к нему поближе, перебирая руками по его голеням, бедрам, карабкаясь вверх по его телу до тех пор, пока ее голова не оказалась на уровне груди Реми. Он слабо обнял ее. Муж и жена дрожали от холода, зубы их стучали. Эйприл не имела понятия, где они находятся и как туда попали, главное – что они были вместе.

– Эй! – прошептал Реми. Губы у него были синие. Обнимая ее, он, не открывая глаз, одними губами произнес ее имя.

– Я здесь, – сказала она. – Я здесь.

Тепло продолжало просачиваться – частично от их прижатых друг к другу обнаженных тел, частично непосредственно через вены. Эйприл почувствовала желание помочиться, и ее тело – почти самопроизвольно, по давней привычке – просто облегчилось. Жидкость вылилась из нее через одну из трубок. Если бы ощущение от прижатого к ней тела Реми не было чересчур реальным, можно было подумать, что это сон.

– Что происходит? – спросил Реми и потер рукой глаза.

– Не знаю. – Голос Эйприл был хриплым и слабым, больше похожим на шепот. – Кто-то сделал это с нами. – Уже произнося эти слова, она поняла, что это и так очевидно, что об этом не стоило говорить, так как она совершенно не помнила, как попала в этот металлический контейнер.

– Мои глаза приспосабливаются к освещению, – сказала она Реми. – Я собираюсь еще немного приоткрыть эту штуку.

Реми слабо кивнул.

Посмотрев наверх, Эйприл увидела нависающий над ними полуцилиндр из сверкающей стали, распахнутый на одну треть. Подняв дрожащую ногу, она прижала ее к крышке и толкнула вверх. Крышка открылась до конца, впустив еще больше света. С потолка светили мигающие лампы, затерявшиеся в хитросплетении трубопроводов, проводов, воздуховодов. На этом фоне один объект казался совершенно неуместным, и Эйприл не сразу поняла, что именно видит перед собой. Над их головами свисал с потолка большой желтый ларь, напоминающий громадный сундук.

– Что бы это значило? – спросил Реми. Оба пристально смотрели на объект, смахивая ресницами холодные слезы.

Эйприл изучала отметки, сделанные черной краской на желтом фоне. Она предполагала, что это какое-то слово, но, казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз что-то читала. Значки никак не хотели соединяться вместе. Когда слово, наконец, кристаллизовалось, она увидела, что это всего лишь ее имя.

– Эйприл, – прошептала она. Больше там ничего не было.

Прежде чем спустить сундук вниз, они с Реми должны были вылезти из металлического контейнера. Почему их туда поместили? В порядке наказания? Но что они такого сделали? Капельницы и катетеры свидетельствовали о том, что они пробыли без сознания не одну ночь, а скованность в суставах и витающий в воздухе запах смерти – возможно, исходящий от их собственной плоти – намекали на то, что они провели там больше недели. Сказать точнее было невозможно.

– Осторожнее! – сказал Реми, когда Эйприл стала снимать ленту, которая охватывала ее руку и удерживала на месте трубку. Лента просто порвалась. Неужели их содержали здесь дольше, чем может выдержать клейкое вещество? Мысль об этом была мимолетной и слишком нереальной, чтобы ее обдумывать.

– Что там у тебя вокруг шеи? – спросил Реми.

Эйприл похлопала себя по груди. Взглянув на тонкую нить, обвившуюся вокруг ее шеи, она обнаружила свисающий с нее ключ. Эйприл чувствовала его и раньше, но тогда она находилась в невменяемом состоянии. Снова посмотрев на сундук, она увидела там замок из тусклого серебра, свисающий с края словно летучая мышь.

– Это послание, – сказала Эйприл, смутно понимая, что ключ, сундук и ее имя должны быть как-то связаны. – Помоги мне выбраться.

Она очень надеялась на то, что в этом сундуке есть какая-то еда. Желудок сводило судорогой от сильнейшего голода. Реми помог ей удалить капельницу и извлечь катетер, затем она помогла ему. На руку упала капля пурпурной крови, из катетера вытекла струйка жидкости. Удерживаясь за металлическую крышку, Эйприл поднялась на ноги, качаясь, немного постояла, затем подняла руку и дотронулась до большого пластмассового сундука.

Он был подвешен прямо у них над головами, где они могли увидеть его сразу после пробуждения. По спине пробежал холодок. Тот, кто поместил их сюда, знал, что они очнутся сами, что здесь не будет никого, чтобы им помочь, объяснить ситуацию, подать ключ или сказать, чтобы они заглянули в сундук. Вот откуда краска, нить, контейнер, открывающийся сам по себе. Их бросили? Их подвергли наказанию? Откуда-то она знала, что ее сестра с этим связана. Сестра, которая привела их в эту гору и заперла в еще более тесных пределах.

Реми с трудом поднялся на ноги, пыхтя от усилий, хотя он должен был всего-навсего встать. Он окинул взглядом помещение.

– Похоже на хранилище всякого барахла, – прошептал он голосом шершавым, как наждачная бумага.

– Или на мастерскую, – сказала Эйприл. «Или на лабораторию», – подумала она про себя. – Думаю, этот узел высвобождает сундук. Мы сможем его опустить.

– Ужасная жажда, – сказал Реми. – Такое ощущение, что я пробыл без сознания не один день.

«Не один месяц», – подумала Эйприл, но не стала произносить это вслух.

– Помоги мне удержать его на месте. Я думаю… У меня такое чувство, что это от Трейси.

– От твоей сестры? – Ухватившись за Эйприл, Реми протянул вверх руку, чтобы удержать качающийся сундук. – Почему ты так думаешь? Что они с нами сделали?

– Не знаю, – высвободив узел, сказала Эйприл. Она держала в руках конец веревки, переброшенной через трубу. Веревка была обмотана дважды, обеспечивая достаточно трения, чтобы даже при небольших усилиях удерживать вес контейнера. Опуская большой сундук, Эйприл думала о том, что же на этот раз сделала ее сестра. В свое время она сбежала из дома, чтобы поступить в армию, затем была связана с ЦРУ, ФБР или АНБ – Эйприл всегда их путала – и вот теперь это, в чем бы оно ни заключалось. Тысячи людей заперли внутри горы, а ее с Реми поместили в ящик.

С тяжелым стуком сундук ударился о металлический контейнер, на миг наклонившись на один угол, но затем встал ровно, когда грузовой канат был ослаблен до конца. Эйприл коснулась замка и протянула руку к ключу, висевшему у нее на шее. Петля была слишком маленькой, чтобы стянуть его через голову.

– Застежки нет, – сказал Реми, его пальцы касались ее шеи.

Эйприл обхватила ключ и потянула изо всех своих ничтожных сил.

Нить с треском разорвалась. С помощью ключа Эйприл удалось отпереть замок. Когда она открыла сундук, оттуда раздалось шипение воздуха и глубокий вздох, за которым последовал благоухающий аромат жизни – или, может быть, это с помощью вакуума так удаляли застарелый запах смерти.

Внутри находилась сложенная одежда, на которой лежали жестяные банки, помеченные этикетками с надписью «вода», к каждой из которых были прикреплены флаконы с голубым порошком. Реми взял лежавшую между флаконами записку, и Эйприл сразу узнала почерк. Это был почерк ее сестры. Записка гласила: «Выпей меня».

В сознании Эйприл всплыла фантастическая ассоциация – образ белого кролика. Она была Алисой, пробирающейся сквозь нору в нереальный и ошеломительный мир. Реми особенно не колебался. Оторвав металлический язычок, он открыл банку, сделал глоток воды, затем принялся рассматривать флакон с порошком.

– Думаешь, твоя сестра собирается нам помочь? – спросил Реми. – Или же нас убить?

– Возможно, она думает, что помогает, – сказала Эйприл. – И, возможно, это нас убьет. – Она открыла один флакон, высыпала его содержимое в банку с водой и размешала. Сестры здесь не было, спорить было не с кем, поэтому Эйприл перешла к той стадии, когда она проспорила, и сделала глоток.

Ее рот заполнил мерзкий вкус металла и мела в сочетании с приятной влагой. Она выпила все до конца, кое-что пролилось и потекло по шее, соединяясь в одну струйку между голыми грудями.

Доверившись ей, Реми последовал ее примеру. Отложив в сторону пустую банку, Эйприл заглянула под одежду. Там находились знакомые туристические рюкзаки, ее и Реми. Она вспомнила, как упаковывала их в своем доме в Мэриленде. Сестра тогда только сказала, что они отправляются в поход в Колорадо, на две недели. Вместе с рюкзаками находились упаковки сублимированного мяса, еще банки с водой, комплект первой медицинской помощи, пластмассовые цилиндры, наполненные маленькими белыми, желтыми и розовыми пилюлями, а также карманный нож ее сестры. Реми нашел пистолет и обоймы с патронами. В самом низу находился атлас – старые дорожные карты Американской автомобильной ассоциации. Атлас был открыт на одной странице, на которой чем-то красным, вероятно, губной помадой, был нарисован кружок. И наконец, там лежала запечатанная записка с именем Эйприл.

Пока Реми изучал карту, она распечатала записку. Внизу она сразу увидела подпись сестры – характерный росчерк женщины, которой, мягко говоря, не сидится на месте. Она вернулась к началу письма и стала его читать. Это было извинение. Признание. Краткая история конца света и роль Трейси в наблюдении за тем, как все это происходило.

– Мы проспали пятьсот лет, – сказала Эйприл своему мужу, когда дошла до этой части. Она читала ее, не веря своим глазам.

Реми оторвался от атласа и пристально посмотрел на нее. Его лицо выражало то, о чем она думала: «Это невозможно».

Пусть даже они подозревали, что провели без сознания несколько месяцев или больше, но пятьсот лет сна находились за пределами восприятия. Мысль о конце света было почти невозможно усвоить. Но то, что они при этом выжили, возможно, оставшись единственными на всей Земле, было уже полным безумием.

Эйприл продолжала читать. Небрежные каракули сестры повествовали о ситуации с продовольствием, о том, что они неправильно рассчитали время, которое понадобится миру для того, чтобы снова стать безопасным, чтобы воздухом снова можно было дышать. Она объясняла необходимость нормирования питания, поскольку припасов хватало на то, чтобы провести на другую сторону лишь пятнадцать человек. Когда Эйприл читала, она словно слышала голос сестры, словно видела, как она пишет эту записку – гнев нарастает, в глазах слезы, побелевшие пальцы сжимают ручку. А потом она дошла до этого момента:

«Люди, которые разрушили мир, находятся в Атланте. Я отметила на карте их местонахождение. Если ты это читаешь, значит, ты и те, кто еще остались в убежище, – единственные выжившие, кто об этом знает. Вы единственные, кто может заставить их за это заплатить. За всех нас.

Мне очень жаль. Я люблю тебя. Я никогда не думала, что так случится, и никто не может ничего вернуть – не может ничего исправить, но, возможно, существует такая вещь, как справедливость. Послание из настоящего мерзавцам, которые думали, что им это может сойти с рук. Которые думали, что мы до них не доберемся. Доберитесь до них за всех нас.

Трейси»

Эйприл вытерла со щек слезы – слезы печали и гнева. Реми разглядывал пистолет, который держал в руке. Заглянув в атлас, Эйприл увидела ничем не выделяющийся участок сельской местности возле Атланты. Она не имела представления, чего ожидала от нее сестра.

– Ты слышала? – спросил Реми.

Эйприл повернулась и посмотрела на дверь, которая вела в помещение. Ее ручка двигалась. Вот она наклонилась, затем рывком поднялась, потом снова наклонилась. Словно ребенок пытался ее открыть, и словно она была не заперта.

– Помоги мне спуститься, – сказал Реми, который начал поднимать ногу над краем контейнера.

– Подожди! – Эйприл схватила мужа за руку. В дверь заскреблись, затем послышалось нечто вроде рычания. – Пистолет! – прошипела Эйприл. – Ты умеешь им пользоваться?

* * *

В лесу хрустнула ветка – словно бревно щелкнуло в огне. Элиза остановилась и резко присела, пристально разглядывая подлесок. Она искала белые пятна. Легче всего заметить белые пятна по краям, а не темную кору укрытия. Вытащив стрелу из колчана, она установила ее на кишечную струну лука. Вот. Самец.

Между низких ветвей на нее смотрели угольно-черные глаза.

Элиза отвела стрелу назад, но направила ее в землю. Олени откуда-то знают, когда им угрожает опасность. Не раз она наблюдала, как они разбегаются, одновременно тщательно прицеливаясь, но все же делала ошибочный выстрел в дергающийся белый хвост, дразнящий охотников на кроликов и дичь.

Лук в ее руках когда-то принадлежал Джульетте. Элиза помнила, что, когда его сделали, она не могла даже натянуть лук – ее руки были слишком слабыми, слишком короткими, слишком юными. Однако с тех пор прошла целая вечность. Сейчас Элиза была почти такой же сильной, как и Джульетта. Сильной, худой и быстро передвигающейся по лесу. До Элизы никто не ловил кролика голыми руками и никто не делал этого после нее.

Она и олень пристально рассматривали друг друга. Пристально и настороженно. Олени снова учились бояться людей. Принести домой добычу раньше было легко. Очень легко. Но обе стороны учились, и приходилось искать этот баланс. Приходилось жить так, как некогда жили люди в мудрых книгах Элизы, когда добыча становилась осторожнее, а охотники мудрее.

Одним движением Элиза подняла лук и выпустила стрелу – скорее повинуясь инстинкту, чем целясь, скорее прикидывая, чем отмеряя, исходя из своей шестилетней практики и опыта. Самец взбрыкнул головой, тряхнул рогами, пошатываясь, отпрыгнул в сторону, и упал. В сердце. Так они падают, только когда стрела попадает в сердце. В позвоночник получается еще быстрее, а вот попадание в любое другое место может означать полдня погони. Элиза слишком хорошо умела обращаться с луком, чтобы сейчас торжествовать, ей не нужно было кому-то рассказывать о том, как добыла оленя. Когда вы едите мясо не из банки, все, кто видит добычу на вертеле, могут сказать, что произошло.

– Отлично, – послышались ей слова, которые говорит ее брат, когда она приносит домой оленя и отдает своим людям. – Продолжай в том же духе, и когда-нибудь ты станешь мэром.

Элиза вытащила нож – тот самый, который дал ей Соло, – и быстро прошла к своей добыче. Беспокоиться было не о чем – охота закончилась. Увы, это было ошибкой, она слишком часто забывала, что лучше не спешить. Этому ее научила Джульетта.

– Охота никогда не заканчивается, – сказала однажды Джульетта, когда они с Элизой выслеживали лань. – Стоит потерять бдительность, и через мгновение будут охотиться уже за тобой.

Элиза вспомнила об этом, услышав сбоку еще один громкий звук. Она снова присела. И снова на нее что-то смотрело. Но на сей раз это было самое опасное из всех животных.

* * *

Эйприл была готова к тому, что в эту дверь войдет что угодно – ее сестра, горный медведь, какой-нибудь чужак, собирающийся причинить им вред. Готовая к любым возможностям, она все же оказалась не готова к тому, что увидела.

Борьба со щеколдой наконец завершилась успехом, дверь распахнулась настежь, и на четвереньках в помещение проникло какое-то создание – получеловек-полузверь. Создание принюхалось, затем заметило Эйприл и Реми, забравшихся в стальной контейнер, который стоял рядом с большим пластмассовым баком.

– Стреляй! – взмолилась Эйприл.

– Но что это? – спросил Реми.

– Стреляй в него! – снова повторила она, хватая за руку мужа.

Зверь заревел.

– ПЯТ-ЦАТЬ! – прорычал он голосом, очень похожим на человеческий. – Пят-цать!

И тут он прыгнул на них – желтые зубы и белые глаза сверкают, руки протянуты вперед, шерсть дико взъерошена.

Реми направил на него пистолет, но зверь набросился на них до того, как он успел спустить спусковой крючок. Шерсть, когти, зубы и рычание. Реми ударил животное, а Эйрил попыталась его оттолкнуть, когда желтые зубы приблизились к руке Реми. Раздался громкий хруст – ее муж пронзительно закричал и отдернул руку, кровь хлестала из тех мест, где только что находились два пальца.

Сверкнула вспышка и раздался грохот. Реми отлетел назад, к Эйприл, которая ударилась головой об открытую крышку и едва не потеряла сознание. Когтистая рука разжалась, животное сползло по краю контейнера и повалилось на пол.

– Что за хрень! – крикнул Реми. Он потянулся за пистолетом, который выпал из его руки, другую руку он держал под мышкой, струйки крови текли по его голым ребрам.

– Дай руку, – сказала Эйприл. Она достала из сундука одну из чистых, аккуратно сложенных рубашек и заставила мужа вытянуть руку. Как можно туже обернув рубашку вокруг руки, она завязала концы. Ткань быстро покраснела от крови. – Оно мертво? – спросила она и осмелилась взглянуть за крышку контейнера. Животное не двигалось. Теперь, когда Эйприл могла его как следует рассмотреть, она видела, что это вовсе не полузверь. Скорее это был человек – только голый, покрытый шерстью, с жидкой бородой, жилистый и тощий.

Реми вытянул руки и направил пистолет на дверь, перевязанная рука поддерживала здоровую. Эйприл увидела, что там находится еще один зверь – тоже стоящий на четвереньках, но не такой волосатый. Женщина.

Женщина понюхала воздух, посмотрела на них, а затем уставилась на мертвое человекосущество.

– Пят-цать! – сказала она и зарычала, ощерив зубы, плечи ее опустились – она напрягла мышцы и подготовилась к прыжку. К счастью, Реми не дал ей прыгнуть. Пистолет с оглушительным грохотом выстрелил снова. Женщина упала. Эйприл и Реми, застыв на месте, наблюдали за дверью, и через двенадцать мучительных ударов пульса они увидели еще одно существо.

– Сколько у тебя пуль? – спросила она Реми, недоумевая, где он научился так стрелять – это как будто не требовало от него никаких усилий.

Он не ответил – он был слишком занят, нацеливая пистолет. Но следующее создание, еще одна женщина, осмотрела помещение, увидела двух мертвых существ и двух живых, и издала тот же самый звук, но без всякого гнева. И без рычания.

– Пят-цать, – сказала она, повернулась и исчезла. Словно была довольна увиденным. Словно все это было совершенно правильно.

* * *

– Кто идет? – спросила Элиза. Сквозь листву она видела силуэты – там вроде бы находились два человека. Вдавив стрелу в грязь, она оставила ее там, где можно было быстро ее схватить, достала из колчана еще одну и приладила ее к тетиве. Она натянула тетиву, но направила стрелу в сторону. – Риксон! Это ты?

– Эй! – сказал женский голос. – Мы выходим. Не стреляйте.

Из-за дерева выступили двое – мужчина и женщина. Элиза видела, что они держатся за руки. Свободные ладони они подняли вверх, чтобы показать, что они пусты. На обоих были рюкзаки. Оба выглядели так, словно прожили на открытом воздухе уже целую вечность, как люди, которые несколько лет назад вырвались из Бункера 37. Сердце Элизы забилось от предвкушения – неужели это вышедшие на поверхность?

– Откуда вы? – спросила она. Пара остановилась в двадцати шагах от нее. Выглядели они неважно. И их было всего двое. Элиза вспомнила, что когда она жила в Бункере 17, считалось, что нужно бояться любого чужака. Однако люди, посмевшие освободиться из своих бункеров, в конце концов оказывались хорошими людьми. Это был несомненный факт. Плохие люди оставались там, где были.

– Мы долго пробыли… под землей, – сказал мужчина.

Номер он не назвал. Впрочем, иногда они и не знают своего номера. Иногда им предлагают найти свой бункер на карте – под землей находится пятьдесят таких бункеров. Элиза преодолела искушение сразу все вытянуть из этой пары. Раньше она так бы и поступила, но теперь она научилась очень тихо вести себя на охоте и так же осторожно высказываться, как и мягко ступать.

– Вы одни? – спросила она, осматривая лес.

– К северо-западу отсюда мы встретили еще одну группу, – сказал мужчина. Должно быть, он встретил разведывательную группу Дебры, которая ушла неделю назад. – Нам сказали, что начальство живет на побережье. Мы долго его искали. Очень долго. Вы можете отвести нас в город?

Элиза убрала свою зазубренную стрелу и подобрала ту, которую оставила в грязи.

– Это деревня, – сказала она. – Всего лишь деревня. – Воспоминания о том месте, где она когда-то жила, – об одном из изолированных друг от друга пятидесяти бункеров – были очень смутными, казалось, что с тех пор прошла целая вечность. В памяти образовались провалы, которые не могли заполнить даже целенаправленные попытки вспомнить.

– Вам помочь с оленем? – спросил мужчина. – Это же масса еды.

Элиза видела, что на бедре у него висит нож, и что оба изголодались. Любопытно, что он может знать об оленях. Информацию об оленях ей пришлось искать в книгах – как на них охотиться, как разделывать, как лучше всего готовить. Возможно, у него тоже были страницы из Наследства своего бункера – большого собрания книг о старом мире. Или, может, у бункера их было целое стадо.

– Я бы не отказалась от помощи, – сказала она, убирая вторую стрелу и довольная тем, что эти люди не имеют враждебных намерений, а также тем, что всегда может убрать их с помощью своего лука или ножа, если это потребуется. – Меня зовут Элиза.

– Меня Реми, – сказал мужчина, – а это моя жена Эйприл.

Элиза подошла к ним вплотную и по очереди пожала руки – сначала женщине. Пожимая руку мужчины, она заметила нечто странное. Там не хватало двух пальцев.

* * *

Элиза и Реми вырезали отборные куски мяса и заворачивали их в снятую с оленя шкуру. Элиза перевязала пакет бечевкой из коры, которую вытащила из своего рюкзака, и повесила его на толстом суке. Пара настояла на том, чтобы нести мясо, держа сук на своих плечах. Элиза пошла впереди, показывая дорогу к лагерю.

Она подавляла желание засыпать пару вопросами об их бункере, о том, сколько человек там осталось, чем они там занимались, на каком уровне жили. Когда она была помоложе, то утомила бы их своими разговорами. Но у Джульетты был свой подход к вышедшим на поверхность. Существовали неписаные правила. Люди из подземных бункеров присоединялись к остальным тогда, когда были к этому готовы. Они рассказывали тогда, когда были к этому готовы.

– У нас у всех есть свои демоны, – любила повторять Джульетта. – Мы должны выбрать, когда о них рассказать. Когда позволить другим вступить в борьбу с ними.

Элиза часто подозревала, что Джульетта продержится очень долго. Она была их мэром в течение многих лет, и никто не собирался голосовать за кого-нибудь другого. Однако в ее внешности было что-то такое – твердый взгляд, складка на лбу, – что никогда не проходило. Благодаря Джульетте все они бежали из бункеров, благодаря Джульетте существовало то, куда могли бежать остальные. Но Элиза видела, что ее что-то гнетет. Какие-то демоны. Какие-то тайны, которые она никогда не раскроет.

Вечером наступит время для рассказов, сообщила Элиза, когда они приблизились к лагерю. Она сообщила паре о том приеме, который они встретят, и о том, что они могут рассказать столько, сколько пожелают.

– Мы по очереди будем рассказывать вам о себе, – сказала Элиза. – Я из Бункера 17 – нас всего несколько человек. Гораздо больше из Бункера 18. Например, Джульетта.

Она обернулась, чтобы убедиться, что ее слушают.

– Как я уже говорила, вы не обязаны что-либо рассказывать, если не хотите. Вы не обязаны говорить, что делали или как сюда попали. До тех пор, пока не будете готовы. Вы не обязаны говорить, сколько вас осталось…

– Пятнадцать, – сказала женщина. Пока оленя разделывали и упаковывали, она не выговорила практически ни слова. Но сейчас заговорила. – Очень долгое время нас было пятнадцать человек. Теперь только двое.

Это отрезвило Элизу. Она сама пришла из бункера, где было лишь пятеро выживших. Она не могла представить себе мир, состоящий только из двух человек.

– Сколько вас? – спросил Реми.

Элиза повернула голову, чтобы ответить.

– Мы не считали. Это не совсем правило, но фактически это так. Для многих наших людей подсчет – вещь весьма деликатная. Хотя и не для меня. Ну, не одно и то же. Я пришла из бункера, где проживало очень мало людей. Там не надо было особенно считать – можно было просто окинуть взглядом комнату и увидеть, что твоя семья все еще здесь. Теперь у нас достаточно людей, так что поговаривают о создании новой деревни к северу отсюда. Мы ищем для нее место. Некоторые хотят осмотреть место, которое когда-то называли Каролинас…

– Каролайнас, – сказал Реми, но он произнес это иначе, с «ай» вместо «и». Словно не знал, как выговорить это слово.

– Каролинас, – поправила его Элиза.

Реми не стал предпринимать вторую попытку. Жена ему что-то сказала, но Элиза не расслышала.

– В любом случае, именно за такие вещи мы сейчас голосуем. Голосуют все – если только вы умеете читать и писать. Я полностью за вторую деревню, но не хочу туда перебираться. Я знаю здешние леса как свои пять пальцев.

Они достигли первой поляны, и Элиза направила их к кладовой, где они оставили мясо. Сын мясника, Хейни, чрезвычайно оживился при виде добычи, а затем при виде чужаков. Он начал засыпать их вопросами, но Элиза его отогнала.

– Я сейчас поведу их к Джульетте, – сказала она. – Оставь их в покое.

– Джульетта здесь главная? – спросила женщина.

– Ну да, – сказала Элиза. – Она наш мэр. Она живет возле берега.

Она повела их туда, обходя стороной рынок и площадь, чтобы избежать зевак. Вместо этого она пошла отдаленными тропками, по которым ходят только бродячие собаки и непослушные дети. Реми и Эйприл следовали за ней. Обернувшись, Элиза увидела, что Эйприл сняла рюкзак со спины и повесила его на грудь – так некоторые родители носят своих детей. На ее лице были написаны страх и решимость. Элиза такое уже видела. Так выглядят люди, которые прошли долгий путь и уже близки к спасению.

– Вот здесь она живет, – указывая на два последних ряда деревьев возле берега. Это была маленькая хижина, прикрепленная к стволам кольями и веревками. Она находилась в двадцати шагах над поверхностью земли. Когда-то Джульетта жила под Землей, затем на ее поверхности, и вот теперь – высоко в воздухе. – Я пытаюсь взойти на небеса, – как-то пошутила она. – Просто не очень спешу.

Элиза подумала, что это объясняет, почему Джульетта проводит столько времени одна на берегу – ночью, глядя на звезды.

– Вот она, – сказала Элиза, указывая на кромку прибоя. – Если хотите, можете оставить здесь свои сумки.

Они предпочли забрать их с собой. Элиза видела, что они неотрывно смотрят на Джульетту, которая в одиночестве стояла возле кромки прибоя, глядя на выстроившиеся в ряд длинные удочки, за волноломами протягивалась мононить. Чуть дальше можно было видеть Соло, устанавливающего наживку на другую лесу. Здесь же была Шарлотта, забрасывающая в океан тяжелое грузило.

Элизе пришлось поспешить, чтобы догнать Реми и Эйприл. Пара явно двигалась к Джульетте, причем с какой-то определенной целью. Впрочем, Джульетта всегда притягивала к себе людей. Почувствовав чье-то присутствие, мэр повернулась и прикрыла рукой глаза от солнца, следя за приближением маленькой группы. Как показалось Элизе, Джульетта застыла на месте, внезапно поняв, что перед ней чужаки, недавно вышедшие на поверхность.

– Я добыла самца, – сказала ей Элиза. – А потом встретила их в лесу. – Она кивнула в сторону пары. – Это Эйприл и Реми. – А это наш мэр, Джульетта. Можете называть ее Джул.

Джульетта окинула взглядом гостей, отряхнула с ладоней песок и по очереди пожала им руки, затем сжала плечо Элизы. На берег обрушилась сильная волна, едва не доставшая до удочек. Начинался прилив. Пару незнакомцев нисколько не впечатлял вид океана, что Элиза находила странным – ведь она до сих пор не могла к нему привыкнуть. А вот они – они не сводили глаз с Джульетты.

– Это вы здесь всем руководите? – спросила Эйприл.

Джульетта коротко взглянула на Соло и Шарлотту.

– Если вы прибыли из того места, где существует множество правил и придают большое значение тому, кто руководит, то вы обнаружите, что у нас все не так строго. – Она уперлась руками в бедра. – Вы оба кажетесь голодными и уставшими. Элиза, пусть они поедят и приведут себя в порядок. Когда будете готовы, сможете осмотреть лагерь. И вы не обязаны рассказывать нам о себе до тех пор, пока не захотите…

– Пожалуй, мы скажем это сейчас, – заявила Эйприл. Элиза видела, что теперь она стала разговорчивой, тогда как Реми держал язык за зубами. И еще в их облике чувствовался гнев, а не облегчение. Элиза уже такое видела – когда требовалось дать выход своим чувствам. Сама не зная, почему, она отступила на шаг назад – возможно, потому, что Джульетта уже сделала то же самое.

– Вот и прекрасно… – начала Джульетта.

– Мы здесь не для того, чтобы нас спасали, – сказала Эйприл. Она по-прежнему прижимала к груди рюкзак, словно это был плот, который держал ее на поверхности. – Мы здесь не для того, чтобы жить вместе с вами. Мы умерли уже давно, когда у нас все забрали. Мертвые, мы шли не один год, чтобы попасть сюда и сказать, что вам не сошло это с рук.

– Я не понимаю… – начала Джульетта.

Эйприл бросила сумку на песок. В ее руке появился серебристый пистолет. Элиза сразу поняла, что это такое. В лагере таких было три штуки, мужчины использовали их для охоты; Элизу возмущало то, как они наводят ужас на природу.

Этот пистолет был другим… и был направлен на Джульетту. Элиза загородила собой мэра, но Джульетта оттолкнула ее в сторону.

– Подождите секунду! – сказала Джульетта.

– Нет, – сказала Эйприл, – мы и так прождали очень долго.

– Вы не понима…

Но то, что собиралась сказать Джульетта, прервал грохот. Вспышка и оглушительный звук. Джульетта упала на берег, бушующая волна едва не захлестнула ее; все это было так неожиданно и в то же время отчетливо, словно время замедлило свой бег. Элиза почувствовала, что ее тело трепещет, как у оленя, который понимает, что находится в смертельной опасности. Она ощущала все, что находится вокруг нее. Видела, как начинают бежать Соло и Шарлотта. Чувствовала жар солнца у себя на щеке, капли пота на коже черепа. Чувствовала песок под ногами и слышала крики птиц. В ее руке была стрела, она снимала с плеча лук, ствол пистолета разворачивался, мужской голос призывал кого-то остановиться – Элиза толком не понимала кого.

Она вытащила стрелу лишь наполовину, а та уже выскользнула у нее из рук. Она успела выстрелить еще до того, как можно было снова нажать на пусковой крючок. А стрела вонзилась женщине в горло.

Снова крик. Бульканье. Кровь на песке. Реми рванулся, чтобы подхватить свою жену. Быстрая как лань, Элиза вставила еще одну стрелу. Лежавшая у ее ног Джульетта не шевелилась. Мужчина потянулся за пистолетом, и Элиза воткнула стрелу ему в бок, надеясь, что не убила. Он заревел и схватился за рану, тогда как Элиза вставила еще одну стрелу и опустилась на колени рядом со своей раненой подругой. Мужчина перегруппировался и снова потянулся к пистолету, в его глазах горела жажда убийства. Во второй раза за этот день Элиза вонзила стрелу в сердце животного.

Единственными, кто сейчас находились в движении, были убегающие прочь Соло и Шарлотта. Элиза бросила лук и потянулась к Джульетте, которая лежала на боку, лицом в сторону от нее. Взяв подругу за плечи, Элиза перевернула ее на спину. На груди у Шарлотты образовалась лужица алой крови, которая все прибывала. Губы ее шевелились. Элиза велела ей держаться. Самой сильной личности из тех, кого она когда-либо знала, она предложила быть еще сильнее.

Джульетта открыла глаза и сосредоточила взгляд на Элизе. Глаза ее были полны слез, одна из них оторвалась, сползая по морщинистому уголку глаза. Элиза держала подругу за руку, словно чувствуя, что Джульетта от нее ускользает.

– Все будет хорошо, – сказала Элиза. – Помощь уже идет. Все будет хорошо.

И тут Джульетта сделала нечто такое, чего Элиза не видела уже очень давно: она улыбнулась.

– Все уже и так хорошо, – прошептала Джульетта, губы ее были покрыты капельками крови. – Все уже и так хорошо.

Ее глаза медленно закрылись. Складка на лбу мэра разгладилась, стиснутые челюсти Джул расслабились. Ею овладело спокойствие, а демоны – демоны рассеялись.

Нэнси Кресс[54]

Нэнси Кресс – автор тридцати двух романов, четырех сборников рассказов и трех книг о писательском мастерстве. Дважды лауреат премии «Хьюго», четырежды – «Небьюла» (все – за рассказы), премии Старджона и «John W. Campbell Memorial Award». Пишет фантастику, фэнтези и триллеры, часто о генной инженерии. Самая свежая ее работа – лауреат «Хьюго» и номинант «Хьюго» роман «After the Fall, Before the Fall, During the Fall» – о путешествии во времени и экологической катастрофе. Нэнси периодически преподает писательское мастерство в «Clarion и Taos Toolbox». Живет в Сиэтле с мужем, писателем Джеком Скиллингстедом, и Козеттой – самым испорченным в мире той-пуделем.

Благодеяния

Мы двигались ночью, в молчании, держась подальше друг от друга. Мы не можем знать, что именно враг может обнаружить. Его технология, разумеется, лучше нашей. Но мы уже добились многого. Мы достигнем большего. И мы не сдадимся.

– Дженна! Ты еще спишь?

Никакого ответа. Я позвал громче.

– Дженна!

Моя милая дочь выходит из спальни, волосы спутаны после сна, глаза сонные.

– Прости, папа – я проспала! Через пять минут я буду готова.

Я наливаю еще две порции кофе – одну для нее и полчашки для себя. Через четыре минуты я подаю ей керамическую кружку; она выпивает ее по дороге в лабораторию. Люди улыбаются и нас приветствуют, а Жанетта Фош – сын двадцать лет назад привез ее из Квебека, и она до сих пор не говорит по-английски – бормочет:

– Трэ бель, трэ бель[55]. Двадцатилетняя Дженна красивее своей матери в этом возрасте, красивее моей матери, гораздо красивее мой бабушки, чья поблекшая фотография висит на стене нашего бунгало. Мои дедушка с бабушкой, Софи и Люк Эймс, в первые годы Благодеяния спасли это поселение от ужасов, о которых я не смею и подумать. Их фотография раньше висела в Общем зале, но, разумеется, никто больше не смел задумываться о том, что сделали Софи и Люк, поэтому снимок остается в ящике стола.

Я не понимаю, как мой народ пережил постоянное насилие в ранние годы Благодеяния.

Дженна останавливается, чтобы поприветствовать других людей. Старый мистер Карутерс сегодня надел дыхательную маску. Уровень CO_2 составляет 1,9 % и продолжает падать. Похоже, поколение назад нам всем пришлось бы носить дыхательные маски.

Дженна опускается на колени возле его инвалидной коляски.

– Вы принимаете свои пилюли, мистер Карутерс?

Он кивает, хотя я не уверен, что он понял. Я делаю пометку о том, чтобы снова напомнить его внучке о цинке и железе. Кей Карутерс – одна из самых милых личностей в Новом Эдеме, но не из самых умных.

«В отличие от Дженны», – думаю я и тут же ругаю себя за это нелепое проявление гордыни. Интеллект и красота Дженны в такой же степени не являются результатом моей сознательной работы, как и серость Кей, а сравнения только подрывают Взаимность.

В лаборатории Дант-23 приветствует меня взмахом щупальца. Я и забыл, что он сегодня ведет исследования. Дант – который выглядит как нечто среднее между цветком и осьминогом – появляется по полусвободному графику. Пять щупальцев в тех местах, где у нас находятся руки и ноги, продолговатая голова, вверху заканчивающаяся сегментами, которые напоминают лепестки, кожа цвета выступающих человеческих вен. Однако эти существа имеют в своей основе ДНК – обычно это объясняют панспермией[56] – и могут дышать нашей атмосферой. Вот почему, собственно, они и находятся здесь.

Человечество перед ними в неоплатном долгу. Совместное использование нашей планеты даже не рассматривается. Без Благодеяния мы столкнулись бы с утечкой CO_2, вызванной антиобщественной индустриализацией. Мы не смогли бы остановить межличностное насилие и самое немыслимое из действий – войну. Мы не смогли бы быть свободными людьми, живущими в мире и Взаимности. Данты нас переделали.

Тем не менее мы не можем с ними разговаривать. Они нас понимают, но для человеческого уха их речь имеет слишком высокую тональность. Все, чему мы научились у них, мы научились с помощью демонстрации, жестов, пантомимы. Этого достаточно; этого более чем достаточно.

Дженна целует в щеку Данта-23 и говорит:

– Доброе утро! Как дети?

Дант-23 кивает и машет щупальцем. После других ритуальных приветствий мы усаживаемся за работу. Я проверяю новые образцы растений в теплице.

За одну ночь все они умерли.

* * *

Мы тщательно выбираем направления. Среди них никогда не бывает маленьких деревень, хотя большинство населения планеты теперь живет в маленьких деревнях. И, конечно, нет крупных городов, безжизненных и покинутых. Мы выбираем крупные поселения: их труднее атаковать, но цели находятся именно там.

Обычно находятся.

* * *

Дженна пристально смотрит на соевые бобы – это был ее эксперимент. Но я знаю, что она не станет плакать. В отличие от других моих учеников, Зейна и Сары, Дженна может быть нечувствительной, что иногда меня беспокоит. Однажды, когда она была маленькой, я увидел, как она ударила другого ребенка в споре из-за игрушки. Ударила! Тот немедленно застыл в приступе БЧРС, брадикардии[57], вызванной чрезвычайным рефлективным страхом, – а она нет. Даже сейчас это воспоминание заставляет меня вздрогнуть.

Гены – странная вещь. Даже при наличии тормозящих соединений, тесно вплетенных в нашу ДНК с момента Благодеяния Дантов, мы все же остаемся неповторимыми.

– Я начинаю анализ растений, – говорит Дженна.

– Я помогу, – говорит вошедший в лабораторию Зейн.

Она улыбается ему, он улыбается ей в ответ. Они договариваются о том, как разделить работу, а я возвращаюсь к своим собственным экспериментам, которые идут не намного лучше, чем у Дженны. Растения на основе пшеницы выглядят нормально, но уровни CO_2 изменили их физиологию, и теперь они содержат на тридцать процентов меньше железа и на двадцать два процента меньше цинка, чем законсервированные образцы сорокалетней давности.

По крайней мере, я так думаю. Я вечно вожусь со своим абсорбционным спектрофотометром, которому уже не один десяток лет. На Земле много сложного оборудования развалилось на части или вновь произведено такими способами, которые защищают – должны защищать – окружающую среду и живых существ в ней. Такой компромисс этого стоит. В первую очередь – не повредить. В первую очередь – Взаимность. Я не понимаю, как люди до Благодеяния вообще могли жить в своем мире. Производимые химические продукты проникали в почву и воду, люди болели и умирали из-за чужой алчности, целые ландшафты уничтожались опасными методами добычи полезных ископаемых, токсичными условиями труда…

Я сделал глубокий вдох, чтобы меня не переполнили чувства.

Тем не менее наше оборудование все же несовершенно. Я помню компьютеры; когда я был мальчиком, их было немного, и они работали с помощью деталей, снятых с других машин. Сейчас мы не можем сделать то, что пятьдесят лет назад сделал Иен Макджилл: описать генетические изменения, которые обеспечили Благодеяние. Синтезаторов генов больше не осталось. Мы также не можем сообщать друг другу результаты своей научной работы с такой легкостью, с какой это делал Макджилл. Но я видел позорную свалку возле Буффало еще до того, как весь этот район был запрещен к посещению: мертвые компьютеры, автомашины с бензиновыми двигателями, фюзеляжи самолетов, ненужная электроника – все это отнимало жизни у ни в чем не повинных людей и разрушало Землю. Нет, никогда больше!

Дженна с мрачным видом заканчивает свои тесты.

– Эта партия сои показывает более высокое содержание цинка и железа, но растения не смогут выжить при таком уровне CO_2. А партии, которые могут при нем выжить, лишают нас важнейших питательных веществ!

– Мы можем снова прибегнуть к скрещиванию, – говорит Зейн.

– Это никогда не даст ничего хорошего! – Взгляд Дженны стал еще злее. – Без достаточного количества цинка и железа…

Она не закончила фразу; этого и не требовалось. Едва ли не каждый и так страдал симптомами нехватки питательных микроэлементов: анемия, ослабленная иммунная система, снижение выработки гормонов.

Дженна сбрасывает лоток с бесполезными растениями на пол оранжереи. Зейн вздрагивает.

* * *

Мы пришли сюда все вместе после наступления темноты, чтобы все спланировать. Деревня в долине не очень велика, но все равно достаточно крупная. Здесь есть научный центр, небольшой цех по выпуску мыла, текстильная фабрика, и все это получает энергию от турбины, установленной на быстрой реке. Коттеджи, каждый из них с аккуратным садиком. Окна сияют электрическим светом, а фонари освещают луг возле реки, откуда доносится музыка.

– Танцуют, – полупрезрительно-полумечтательно говорит Карл.

Я готовлю очки ночного видения. В этих деревнях всегда что-нибудь празднуют. Идиоты.

– Их двое, – говорю я. – Наблюдают за танцами. Я пойду на разведку. А вы выходите на позицию.

* * *

Я смотрю, как Дженна танцует с Зейном, тщательно рассматривая их отцовским взглядом. В свете фонаря его лицо светится любовью. Ее – нет. Ничего, Зейн это переживет. Детское увлечение не смертельно, желание и того меньше. Хотя нельзя сказать, что тело Зейна, который танцует всего в нескольких сантиметрах от Дженны, его рука слегка касается ее талии, выражает большое желание. До Благодеяния люди рвали себя на части из-за секса, который не имеет никакого смысла. Это всего лишь легкое удовольствие вроде красивого заката или чашки хорошего кофе – и, конечно, он необходим для продолжения рода. Я не помню, когда в последний раз занимался сексом. Если научная литература права и Благодеяние также изменило выработку гормонов человека, то это еще одна причина поблагодарить Дантов. Мы избавились от изнасилований, от супружеских измен, от перенаселения и разных видов нарушения Взаимности, о которых я читал в находящихся за пределами понимания книгах, хранящихся на чердаке у моей бабушки: «Анна Каренина», «Лолита», «Ромео и Джульетта».

– Ларри, хочешь потанцевать?

Это Рейчел Ноттинг. Она хорошо танцует. Я улыбаюсь, поднимаюсь на ноги и вхожу в круг танцоров – как раз в тот момент, когда с неба падает луч голубого света и за холмом происходит взрыв.

Люди кричат. Некоторые, наиболее чувствительные, впадают в БЧРС. Кира Ханредди, наш мэр в этом цикле, кричит:

– Все в народный дом! Взаимность!

Люди направляются в народный дом, причем никто не обгоняет тех, кто движется медленнее всех. Дженна толкает инвалидную коляску мистера Карутерса. Я помогаю Рейчел с ее близнецами. Застывших мягкими уговорами возвращают к нормальному сердцебиению, и они движутся вперед. Чрезвычайно чувствительную Кэтрин Пейсер несут, как бревно, двое мужчин. Данты исчезли.

Я уже видел это раньше, в другой деревне, а Дженна нет. Когда я иду рядом с ней, с потеющими и задыхающимися от БЧРС близнецами, она потрясенно спрашивает:

– Что это?

– Защита от проникновения. Возможно, это медведи.

Успокоившись, она кивает. Дант-23 и Дант-16 и раньше предупреждали нас, когда медведи, которых Благодеяние почему-то сделало более агрессивными, появлялись поблизости. Корабль Дантов на орбите их выслеживает. Я подозреваю, что корабли на самом деле убивают животных, но мне как-то не хочется думать о поджаренных и дымящихся медведях.

В доме Совет закрывает ставни. Все какое-то время прислушиваются, но слушать, собственно, нечего. В конце концов музыканты снова начинают играть на скрипке и гитаре, и танцы возобновляются уже в помещении. Кэрин Пейсер оттаивает, смотрит на всех потрясенным взглядом, над нею хлопочут подруги. Через три песни в дверь стучат Дант-23 и Дант-16, их впускают в помещение. Их никто ни о чем не спрашивает. Впрочем, мы все равно не поняли бы их ответы.

* * *

Мерзавцы убили их всех. Нечего даже хоронить. Будь они прокляты, пусть отправляются в свой ад в боли и слезах!

Припасы и оружие находились вместе с личным составом. Группа Ханны всего в шестидесяти километрах к северо-западу, я могу к ней присоединиться. Но откуда-то я знаю, что не стану этого делать.

Укрывшись под валежником, я провел ночь, мысленно напевая прощальную песню своим мертвым.

Карлу, шестнадцати лет отроду.

Кейли, лучшему стрелку из всех, кого я видел.

Джерому, который в одиннадцать лет сбежал из своей деревни и как-то сумел выжить один до тех пор, пока мы его не нашли.

Мэтту, Рухану, Педро, Сьюзен, Терри.

Пусть гребаная земля будет вам пухом.

* * *

Я стою в оранжерее, глядя на лоток с гибридными растениями на основе пшеницы. Сквозь неровное стекло, словно зеленая вода, струится утренний свет; должно быть, в стекло попали примеси из окиси железа. Влажный воздух пахнет глиной, чувствуется, что он полон жизни.

Входит Дженна. – Ой, здесь так жарко и… папа, что это?

– Я провел тестирование фильтрата золы из этой последней партии.

– И…? – Ее симпатичное лицо покрывается забавными морщинами.

– Штамм содержит на десять процентов больше цинка, чем родительские растения.

Теперь уже Дженна пристально смотрит на растения.

– На десять процентов? Но как это может быть?

– Не знаю. Если бы у нас был синтезатор генов…

Она кривится, затем пытается меня утешить. – В любом случае пшеница никогда не подвергалась генной инженерии, только гибридизации. Неужели тебе действительно нужен синтезатор? Важно то, что увеличилось количество питательных веществ.

– Да, – улыбаясь, говорю я, – конечно. – Вот оно – важнейший недостаток Дженны как ученого. Она умна, дотошна, даже изобретательна. Но ее больше интересуют практические результаты – «как это можно использовать?». А не «почему это произошло?».

Кстати, почему это произошло? У меня есть своя теория, но я никак не смогу ее проверить.

– Папа, – говорит она, – ты не проведешь тестирование моих соевых бобов – лоток номер восемнадцать? Джули, Гэри и Мигель собираются пойти в горы. Мы вернемся к темноте, но они хотят уйти прямо сейчас, а заранее меня не предупредили.

В ее голосе не чувствуется раздражения, в нем звучит лишь радость из-за предстоящей экспедиции. Я вспоминаю о медведях, но тут же напоминаю себе, что их нападения сейчас стали реже, чем в годы моего детства, что у Дженны есть дротики с транквилизаторами и что она не слишком чувствительна.

– Конечно, я сделаю твои тесты, – говорю я. – Желаю хорошо провести время.

– Спасибо!

Но, прежде чем она успевает уйти, дверь открывается и, прихрамывая, входит какой-то незнакомец. Мы оба ему улыбаемся.

– Здравствуйте! – говорю я. – Меня зовут Ларри Тревис. Чем мы можем вам помочь?

– Джейк Мартин, – представляется он. Его улыбка кажется какой-то напряженной. Может, он болен? – Я иду в Бремервиль, чтобы повидаться с сестрой, но вот повредил ногу. Хотел бы задержаться здесь на несколько дней.

– Ну конечно! В нашем бунгало есть свободная комната. А это моя дочь, Дженна.

– А что такое с вашей ногой? – спрашивает она. – Вам нужен врач? Я могу послать за врачом в Каслтон.

– Нет, мэм. Мне просто нужно немного отлежаться.

– Дженна, отведи его в бунгало и дай что-нибудь поесть. Нет, подожди… ты же собиралась на прогулку. Джейк, вы не можете побыть здесь с полчаса, пока я закончу…

– Я его отведу, – быстро говорит Дженна.

– Но ведь ты…

– Я буду только рада его отвести. – Она снова улыбается незнакомцу, и он говорит: – Спасибо.

Они уходят – он слегка опирается на ее плечо, чтобы разгрузить левую ногу – а я смотрю им вслед. Почему Дженна так быстро передумала?

Я пожимаю плечами и начинаю процесс сухого озоления ее соевых бобов.

* * *

Врагов пока не видно. Но они здесь. Я закопал стрелковое оружие в лесу – на близком расстоянии они могут обнаружить металл. С другой стороны, эта женщина, которая приводит меня домой, приносит мне из столовой горячую пищу, позволяет мне всю дорогу на нее опираться. Мне не нужно на нее опираться, я и думаю, что она это знает. Она с отцом приняли меня не задумываясь – здесь никто не может никому навредить. Но эта женщина… Как же она может быть одной из этих лишенных человеческой сущности, подчиняющихся пришельцам, лишенных секса овец? Как?

От нее пахнет клубникой.

– Как вы повредили свою ногу?

– Такой вот я неуклюжий, – говорю я, и она смеется. Смех звучит растерянно.

Мы продолжаем разговор, хотя мне трудно сосредоточиться. Она умна и – как все они – мила. Но она не такая, как все они.

Мой хрен словно каменный.

Эта женщина…

* * *

Дант-23 приходит в лабораторию, когда я заканчиваю тесты. Он машет мне своими щупальцами, и я улыбаюсь ему в ответ. Я показываю ему свои и Зейна рукописные заметки о содержании цинка в различных штаммах пшеницы.

Интересно, он их читает? Или как-то фотографирует глазами и передает куда-то в какой-то немыслимый компьютер? Или просто делает вид, будто понимает, что они означают? Это невозможно определить.

Данты спустились со своего корабля двадцать лет назад, когда все пережившие Благодеяние уже были очень старыми, но мы до сих пор почти ничего о них не знаем. Не знаем, почему они решили помочь человечеству, изменив наши гены для БЧРС. Не знаем, почему они выбрали – подумать только! – вулкан для распространения молекул, принесших это несметное благо. Очевидно, они хотели контактировать с человечеством, не опасаясь насилия в отношении самих себя, но от их Благодеяния больше выиграли мы, а не они.

В библиотеке в Бремертоне есть книги с рисунками, очень старые, которые я видел лишь один раз и много лет назад, но они до сих пор вызывают у меня ночные кошмары. Мировые войны. Мертвые тела в траншеях. Инструменты средневековых пыток. Проткнутые штыками дети, изнасилованные женщины, коровы, которых убивают, чтобы съесть их мясо. Люди, которые поедают плоть.

Дант-23 издает какой-то звук, машет другим щупальцем и устраивается в углу лаборатории, чтобы наблюдать за происходящим.

* * *

Она тоже этого хочет, хотя когда я начал, она как будто сама испугалась своей реакции. Я готов поставить на свое ружье, что она не догадывалась, что может испытывать такое желание – откуда могла она это знать, если живет здесь? Она девственница. Тут уже я испугался – у меня никогда не было такого секса. Она не сдерживает свои чувства и ничего не скрывает. Ни тогда, когда мы это делаем, ни когда говорим. Ей, кажется, не приходит в голову, что я могу что-то скрывать. Она совсем меня не знает, но полностью мне доверяет – считает, что я не сделаю ей больно, что не обману ее, что не буду лишать ее удовольствия.

Она что, совсем ненормальная?

Я снова к ней тянусь.

* * *

Я переношу соевый фильтрат в мерный стакан и готовлю реагент. Но тут древний спектрофотометр отказывается включаться. Дисплей остается темным. Ничего не светится, ничего не работает, и я ничего не могу сделать, чтобы это починить. Эта штука окончательно сдохла.

Я и раньше терял оборудование. Но по каким-то причинам эта потеря меня сильно потрясла. Я сижу на табурете и рыдаю, как четырехлетний ребенок.

Возможно, это сказывается низкое содержание в моей крови цинка и железа. Миллионы лет люди получали железо и цинк в основном из плоти животных. Но варварство – не та цена, которую нужно платить за здоровье.

А может, дело не в том, что у меня в крови, а в том, что у меня в голове.

В конце концов, я встал с табурета и плеснул в лицо холодной воды. Я больше не могу оставаться в лаборатории. Наступили сумерки, и возле реки слышна музыка – идет второй день праздника. Там будут люди, смех, Взаимность. Я направляюсь туда, где звучит жизнерадостная музыка, надеясь, что она поможет мне избавиться от мыслей, которые, как дикие медведи, грызут мое израненное сознание.

* * *

– Сегодня вечером будут танцы, – говорит Дженна, – часть праздника Благодеяния. Я понимаю, что ты не сможешь танцевать, но там будет костер, будет музыка, игры, будет весело.

Она лежит, завернутая в мягкие, потертые, чистые простыни, ее освещают последние лучи солнца, падающие сквозь высокое окно. Голые груди мягко поднимаются и опадают. Ее волосы так же спутаны, как эти простыни, глаза сияют – серые с золотистыми блестками.

Враг может прийти на танцы.

До сих пор я пока что сходил за одного из этих… «людей».

Она проговорила весь день. Теперь я ее хорошо знаю. Как же она может быть одной из них?

Я заставил себя вспомнить Карла, шестнадцати лет от роду.

Кейли, лучшего стрелка из всех, кого я видел.

Джерома, который в одиннадцать лет сбежал из своей деревни и как-то сумел выжить один до тех пор, пока мы его не нашли.

Мэтта, Рухана, Педро, Сьюзен, Терри.

* * *

Дант-16 и Дант-23 присутствуют на танцах – стоят в тени возле костра и наблюдают. Что, если я покажу им сломанный спектрофотометр и жестами изображу, что мне очень нужен новый? Могут ли они дать мне его или его инопланетный эквивалент? Может ли их техника столь сильно отличаться, что они не смогут заменить нашу?

Или они хотят, чтобы у нас год за годом оставалось все меньше и меньше?

* * *

– Я сейчас скажу глупость, – робко говорит Дженна.

Мы направляемся к реке. Для теплых сумерек она надела только свободные брюки и безрукавку из какой-то голубой ткани. Она не обращает внимания на мою длинную и плотную куртку или, по крайней мере, не говорит об этом. Ее рука непрестанно шевелится в моей руке, словно маленькое беспокойное животное.

– И что за глупость ты собираешься сказать?

– Я думаю… что ты другой.

Я напрягаюсь. О боже, нет… что же она заметила? Неужели она меня предаст? Я не хочу, чтобы мне пришлось…

– Ты другой, потому что ты похож на меня, – говорит она. – Здесь больше таких нет. Совсем нет.

Я снова достаю свободную руку из кармана куртки.

– Я другой? В каком смысле? – осторожно говорю я.

– Не знаю. – В ее голосе звучит беспокойство. – Ну да, секс… До этого я никогда не испытывала такого желания, ничего подобного… Джейк, почему я испытывала к тебе такие чувства, каких не испытывала раньше? Кто ты на самом деле?

К своему изумлению, мне вдруг захотелось ей это сказать. Но я не могу этого сделать, и не хочу, чтобы она задумывалась о моих отличиях от ее народа. Поэтому я привлекаю ее к себе и говорю, чтобы отвлечь:

– Я тот, кто тебя любит.

Но если эти слова и вправду всего лишь должны ее отвлечь, то почему я произношу их так тихо, словно не хочу, чтобы она это слышала?

И тут я вижу их под деревьями, стоящих возле отца Дженны.

* * *

Дант-16 машет щупальцем более-менее в такт музыке. Танцоры кружатся на утоптанной траве. Что-то бормочет река, сияющая в лунном свете и отражающая пламя костра. Откуда-то доносится сладкий запах мяты.

Как же я могу думать о том, что сейчас грызет мой мозг?

Дженна и Джейк идут по дорожке, ведущей к бунгало. Она пытается подтолкнуть его к танцующим, но он, улыбаясь, только качает головой. В его улыбке что-то не так, но я не знаю что. Горящий за ними костер окружает их головы золотистым пляшущим нимбом. Поют скрипки, в траве чирикают сверчки, восходящая луна с каждым мгновением все ярче сияет на темнеющем небе.

Дженна поворачивается к Кей Карутерс с таким видом, будто собирается представить ей Джейка, но его уже нет с нею рядом. Он быстро идет ко мне, не бежит, но и не хромает. Он подходит ближе, и я вижу его странную улыбку.

– Привет, Ларри! – говорит он, достает из куртки керамический нож и вонзает его с лоб Данта-16.

Я не в силах сдвинуться с места. Мое сердце замирает, голова кружится.

Дант-23 издает крик – громкий крик, которого мне раньше не доводилось слышать. Он пытается убежать, но Джейк достает нож из Данта-16 и с быстротой молнии вонзает его в Данта-23. Оба инопланетянина падают на траву, выделяя дурно пахнущую жидкость.

Люди вскакивают, покачиваясь, замирают на месте, или падают на землю, либо пристально смотрят, широко раскрыв глаза и рты, насыщение крови кислородом и сердечный ритм резко снижаются.

У всех, кроме Дженны.

Она подбегает к Джейку и бьет – бьет! – его своими маленькими, слабыми кулачками.

– За что? За что?

Он хватает ее за руки и прижимает их к бокам. Его плечи дрожат – он тоже переживает, но не так сильно. Совсем не так сильно.

– Карл, – с трудом выговаривает он, – Кейли, Джером, Мэтт…

– За что?

У обоих нет никаких признаков БЧРС. Я не задумываюсь о причине. Я ее знаю.

– Послушай, Дженна, – говорит Джейк. Теперь он полностью овладел собой. Он прижимает ее к себе так сильно, что она не может сопротивляться. – Они враги. Они изгадили нашу биологию, сделали нас…

– Они сделали нас лучше!

– Нет. Они сделали нас стадом, пассивным и боязливым, с тем, чтобы мы не стали мешать, пока они захватывают Землю. Им нужна наша планета.

– Они принесли нам Благодеяние! Больше нет насилия, нет войн…

– …нет прогресса, нет открытий, почти нет секса! Через сколько поколений люди полностью исчезнут? И все без насилия, которому они не могут противостоять лицом к лицу, как вот эти люди.

– Но ты…

– Я что? – Он удерживает ее уже не так сильно, она меньше сопротивляется. Мое дыхание постепенно приходит в норму.

– Ты ведь смог это сделать – как?

– Потому что это был мой долг. Наш долг – послушай, есть ведь и другие. Больше, чем ты можешь себе представить. Мы хотим, чтобы Данты ушли. При достаточном уровне насилия они обязательно уйдут. Мы убедим их, что Земля никогда не будет свободна от людей. Если только эти козлы не уничтожат нас первыми.

– Данты не…

– Очень даже да, – мрачно говорит он. – Они как трусы поражают нас лазером из космоса – да они и есть трусы. Но мы все равно добьемся успеха.

Зейн и Тед выходят из БЧРС и неуверенно делают шаг навстречу Джейку. Он показывает им кулак, и оба отступают.

Я снова обретаю дар речи.

– Ты не знаешь, что такое успех.

– Я знаю, что такое отсутствие успеха! – резко говорит Джейк.

Дженна – моя Дженна, растерянная и расстроенная, но нисколько не испуганная, – говорит:

– Но я все равно не понимаю, почему…

– Дженна, у меня нет на это времени! Ты что, не понимаешь? Мне сейчас нужно уходить, пока бог знает какие следящие устройства, которые используют эти подонки, меня не обнаружили. Мне надо уходить.

Они смотрят друг на друга. Я не понимаю этого взгляда. Я никогда не был таким, как они сейчас: неистовым, бросающим вызов, страстным.

«Нет, нет, нет, нет…» – думаю я.

– Папочка, – повернувшись ко мне, говорит она, и я понимаю, что остался один. Она уже много лет не называла меня «папочкой». Дженна называла меня «папочкой», когда ей было три года, и она бежала ко мне, чтобы я поднял ее на руки. Когда ей было семь лет, и она держала меня за руку во время прогулки возле залитой солнцем реки. Когда ей было одиннадцать лет и она, опершись подбородком на руку, слушала, как я рассказываю ей о гибридизации растений. Тогда Дженна любила меня, а не какой-то образчик устаревшей, гиперсексуальной, опасной «мужественности» с ножом в руке и жизненной позицией, способной уничтожить весь мир.

Или переделать его.

Слезы душат голос Дженны.

– Папочка, я должна с ним уйти, – говорит она. И яростно добавляет: – Мне нужно знать. Если он ошибается, я вернусь.

Она верит тому, что он ее отпустит. Он верит всему. А он ничему не верит.

И тем не менее, они похожи. Я знаю это, потому что я ученый – Джейк на это не способен. Я знаю это потому, что гибридный штамм пшеницы содержит гораздо больше цинка, чем родительские растения. Потому, что атаки медведей, пусть ужасные, стали гораздо слабее, чем во времена моей прабабушки Кэрри или моей бабушки Софи или даже в мои собственные. Потому что я читал о возврате к норме, о генетических «рецидивах», которые всегда уравновешивают дарвиновскую селекцию. О вечно нарушаемом и затем снова восстанавливающемся балансе между хищником и жертвой, насилием и сотрудничеством, сексом и агрессией.

Дженна целует меня. Джейку хватает деликатности сказать:

– Мне очень жаль, Ларри. – После этого они убегают, рука об руку устремляясь под покров темного леса.

Вокруг меня шевелятся, дрожат, рыдают жители деревни – мой народ. Тела Данта-16 и Данта-23 лежат у моих ног. На горизонте появляется голубая точка, которая быстро перемещается.

Я не могу представить себе, какой мир создадут Джейк и Дженна, какой мир унаследуют их дети. Я не хочу этого представлять. Но в глубине души я уверен, что он обязательно будет.

Сноски

1

© Пер. В. Миловидова, 2017.

2

© Пер. В. Миловидова, 2017.

3

© Пер. В. Миловидова, 2017.

4

© Пер. В. Миловидова, 2017.

5

© Пер. В. Миловидова, 2017.

6

© Пер. В. Миловидова, 2017.

7

© Пер. В. Миловидова, 2017.

8

© Пер. В. Миловидова, 2017.

9

© Пер. В. Миловидова, 2017.

10

© Пер. В. Миловидова, 2017.

11

© Пер. В. Миловидова, 2017.

12

© Пер. В. Миловидова, 2017.

13

© Пер. В. Миловидова, 2017.

14

© Пер. С. Скворцова, 2017.

15

© Пер. С. Скворцова, 2017.

Дао – одно из основных понятий китайской философии – естественный путь следования всего сущего, нравственное совершенствование (здесь и далее – прим. переводчика).

16

«Чжоу И» – «Книга перемен» – древнекитайский философский текст (ок. 700 г. до н. э.), который используется для гадания.

17

Примерно соответствует званию доцента.

18

В оккультизме – написание произведения бестелесным существом, духом.

19

Т.е. машину «Книги перемен» (И Цзинь – ее второе название).

20

Вулкан высотой более 4 км в северной части Каскадных гор, на северо-западе США.

21

© Пер. С. Скворцова, 2017.

22

В оригинальном тексте это название указано на русском языке.

23

Принцип Оккама требует от исследователя ограничиваться минимумом предположений.

24

Китовый жир.

25

Концентрированный продукт из оленины или говядины.

26

Эпидемия чумы в Европе в XIV веке.

27

© Пер. С. Скворцова, 2017.

У героев рассказа говорящие имена, вернее, клички – Джинго означает «шовинист, ура-патриот», Мус – «лось».

28

На самом деле она реально существует, это живущая в Океании крупная летучая мышь с мордой, напоминающей обезьяну.

29

Средство для дезинфекции рук.

30

Имеется в виду американский футбол.

31

Всегда оптимистичный персонаж вольтеровского «Кандида».

32

Лидер секты «Храм народов», приверженцы которой совершили в 1978 г. массовое самоубийство.

33

© Пер. С. Скворцова, 2017.

34

Бандана – шейный платок.

35

Примерно переводится как «Данные об индустрии развлечений».

36

Амиши – секта американских менонитов.

37

«Аут оф таун ньюс» – исторический газетный киоск на Гарвард-сквер, главной площади города Кембридж, штат Массачусетс (крупнейший университетский центр, где находятся Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт).

38

Одна из главных автомагистралей Бостона.

39

Из японского фантастического мультфильма.

40

Разновидность хот-дога.

41

Сервер, на котором можно размещать свои видео.

42

© Пер. С. Скворцова, 2017.

43

Косой треугольный парус в передней части судна.

44

© Пер. С. Скворцова, 2017.

Джордж Эдвард Мур (1873–1958) – английский философ, родоначальник аналитической традиции в философии.

45

«Мист» по-английски означает «мгла», «дымка».

46

Язык идеограмм и смайликов, используемый в электронных сообщениях.

47

Решение Верховного Суда США (1883) о принадлежности помидора к овощам.

48

«Эверластинг» в переводе означает «вечный», «бессмертный».

49

Реально существующий поселок на Шпицбергене.

50

© Пер. С. Скворцова, 2017.

51

В Диснейленде принята театральная терминология, сотрудники называются «членами труппы».

52

Вещество, которое помогает с пищеварением молока и других молочных продуктов.

53

© Пер. С. Скворцова, 2017.

54

© Пер. С. Скворцова, 2017.

55

Красавица, красавица (фр.).

56

Панспермия – гипотеза о возникновении жизни на планетах путем переноса клеток живого вещества в космическом пространстве.

57

Брадикардия – замедленный сердечный ритм.

Content

Хаос: отступление?

Джон Джозеф Адамс

Предисловие

Кэрри Вон

Несертифицированные

Меган Аркенберг

Как все прекрасные места на свете

Один

Два

Три

Четыре

Уилл Макинтош

Танцы с незнакомцем в краю кивающих

Скотт Сиглер

Седьмой день оленьего лагеря

Сара Ланган

Прототип

Крис Авеллон

Акт творения

Шеннон Макгвайр

Сопротивляемость

Лайф Шэлкросс

Блуждающая звезда

Бен Х. Уинтерс

Небеса спускаются на Землю

Дэвид Веллингтон

Нейтрализация агента

Энни Беллет

Спокойной ночи, Земля!

Тананарив Дью

Вирусоносители

Робин Вассерман

В долине теней земли обетованной

Джейми Форд

Машина неопределенности

Элизабет Бир

Полоса выживания

Джонатан Мэйберри

Джинго и молотобоец

1

2

3

Чарли Джейн Андерс

Самое последнее кино

Джейк Керр

Серый рассвет

Кен Лю

Боги умерли не напрасно

Мира Грант

Самое счастливое место…

Хью Хауи

В лесу

Нэнси Кресс

Благодеяния

Сноски